Лорен Маккензи

Три пары

Брендану, Алексу и Сэму с любовью

The Couples

Lauren Mackenzie

Copyright © John Murray Publishers Ltd

Перевод с английского Ксении Новиковой

Литературный редактор Иванова Людмила

© Новикова К., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформлениеООО «Издательство «Эксмо», 2024

Глава 1

Мы как дети

Любовь не начинается и не заканчивается так, как мы полагаем. Любовь – это битва, любовь – это война. Любовь – это взросление.

Джеймс Болдуин. Мое имя никому не известно: Записки сына Америки

Ева свернулась калачиком на подоконнике раздвижного чердачного окна, задернула шторы и плотно прижала колени к груди. Снаружи висел густой утренний туман. Она была как астронавт в космической капсуле, парящий в невесомости. Она дрожала.

Ее замутило. Ева опустила верхнюю створку окна и высунулась в мягкий, влажный воздух. Вчера ей было видно на многие мили во всех направлениях: леса и горы, нетронутые поля и ветряную электростанцию. Сегодня утром ориентиров, по которым можно было понять свое местоположение, не осталось. Залаяла собака. На лужайке под ее окном лежал босой мужчина в черном костюме, свернувшийся в позе эмбриона.

Фрэнк.

Она задумалась, не следует ли спуститься вниз и проверить его: вдруг он мертв? Но тут он перевернулся на спину и широко раскинул руки, словно на распятии. Это ее рассмешило. Даже в свои худшие моменты Фрэнк ее забавлял. А вчера вечером он был очень забавным.

Они потратили не одну неделю, убеждая Фрэнка, что необходимо отпраздновать его сорок восьмой день рождения и что поездка куда-нибудь на выходные будет лучшим способом это сделать. После финансового краха[1] не было ничего, кроме плохих новостей. Восстановление казалось невозможным, полный коллапс общества был неизбежен, и никто, даже правительство, казалось, не знало, что делать: кроме того, что вина лежит на них, на людях. Ева не понимала, как ей удалось справиться с этим хаосом, учитывая, что большую часть последних семи лет – с момента рождения близнецов – она провела, загружая и разгружая стиральную машину.

Когда Фрэнк сдался с условием, что они не возьмут с собой детей – против этого никто не возражал, – поиски няни для трех комплектов детей на выходные чуть не уничтожили их. Потом начались поиски места, достаточно далекого от Дублина, чтобы почувствовать, что они и правда уехали, но достаточно близкого, чтобы не потратить драгоценное время на длинную дорогу. Выбор пал на Харвуд-хаус, георгианское загородное поместье в графстве Лиишь. Дом был слегка запущен: согласно отзывам, в нем гуляли сквозняки и шумела сантехника, – что обеспечило его доступность.

В ту сентябрьскую субботу они приехали сразу после трех: три пары на двух машинах. Харвуд-хаус был великолепен: трехэтажный, возвышающийся над густой бархатной лужайкой, желтовато-зеленой в золотистом дневном свете, с гранитными ступенями, спускающимися от обшитой панелями входной двери, словно шлейф вечернего платья. Ева вылезла из своего крохотного «Фиата», вытянула ноги, расправила плечи и глубоко вдохнула. Ее удивил запах гнилых апельсинов.

– Чем это пахнет?

Ее муж стоял у багажника машины, выгружая вещи. Зазвенели бутылки. Шэй остановился, принюхался и пожал плечами:

– Деревней?

Ева потеряла Конора и Беатрис из виду на автостраде вскоре после того, как они выехали, но сейчас их серебристый «БМВ» был припаркован на обочине гравийной дороги: передние сиденья были пусты, двери нараспашку. Они стояли возле дома, указывая друг другу на какие-то его элементы, как будто обдумывали его покупку. В толстых шерстяных свитерах и зеленых резиновых сапогах «Хантер» они выглядели так, словно уже его купили.

Обе задние двери «БМВ» распахнулись. Фрэнк и Лиззи медленно вылезли каждый из своей, их одежда была замята и топорщилась, а глаза они прикрывали от неяркого света. Они остановились бок о бок и заморгали.

– Господи, ого… – сказала Лиззи.

– И тут будем только мы, да? – спросил Фрэнк.

– Больше никого, – подтвердила Ева. – С днем рождения.

– Юх-ху-у… – сказал Фрэнк.

Покрытая слоями черной краски входная дверь открылась, подрагивая и грохоча. Хозяйке дома Давине Фицсаймонс было около семидесяти, но она носила длинные седые волосы распущенными. Она вытянула одну руку в знак приветствия, в другой торчала зажженная сигарета. Рядом с ней стоял черный лабрадор и осматривал их. Они все встали немного ровнее.

– Добро пожаловать! Mi casa es su casa![2] – сказала Давина.

Так оно и оказалось: сначала напитки перед ужином в обшитой панелями библиотеке, где все вели себя наилучшим образом, потом сам ужин: бефстроганов и шоколадный мусс – их подавала сама Давина, которая все время курила и рассказывала им очаровательные эпизоды времен былой славы этого дома. Она родилась в Харвуде, в Харвуде и умрет. Последняя фраза сопровождалась подмигиванием и отрывистым кашлем.

При свете свечей потрескавшаяся штукатурка и рваные шторы утонули в тенях, и былое величие дома выступило на поверхность. В свою очередь, мужские голоса замедлились и стали ниже, а женский смех обрел мелодичность. К тому времени, когда все шестеро отправились в деревенский паб на поиски местного колорита и пинты пива после ужина, они уже вовсю нежничали друг с другом.

Экстази купил Фрэнк: полдюжины таблеток у парня, что болтался возле автомата по продаже сигарет. Фрэнк пил без перерыва с тех пор, как они приехали, и от этого становился еще больше самим собой, чем когда-либо, – неистовым, общительным и громким. Ева напрягалась всякий раз, когда он подходил слишком близко: с одинаковой вероятностью он мог начать и тыкать ее, и обниматься. Их усадили в уютном уголке с красными велюровыми диванчиками и стенкой из янтарного бутылочного стекла, закрывавшей стол от остальных посетителей.

– Ты ненормальный? – спросил Конор.

Все обернулись посмотреть на паренька. Молодой, в футболке «Манчестер Сити».

– У меня есть вопросы к его выбору футбольной команды, но он вроде нормальный, – сказал Фрэнк. Он запил таблетку пивом, а затем вытянул ладонь с оставшимися, предлагая их другим. – У меня же день рождения. – Это было одновременно и констатацией факта, и мольбой.

– Конечно, а на случай бэд трипа у нас есть дежурный врач, – сказал Шэй, взяв одну.

– Даже не думайте, – Конор сделал большой глоток пива. – И не надейтесь на меня.

Несмотря на то что они с Шэем достигли совершеннолетия в девяностых, на пять лет позже всех остальных, Ева не могла вспомнить, когда они в последний раз что-нибудь принимали, – и даже тогда ни за что не купили бы наркотики у незнакомца.

– Давай, Ева. Я знаю, ты этого хочешь, – Фрэнк иногда смотрел на нее так, что ей хотелось извиниться перед Лиззи.

– Я приму, если ты примешь, – сказала Лиззи.

Шэй зашептал Еве на ухо:

– Без тебя будет не так весело.

Ева не хотела, чтобы вечеринка распалась так рано. Все или ничего – и варианта «ничего» уже не осталось. Она взяла таблетку, разломила ее ногтем пополам и передала половинку Лиззи.

– Умница, – сказала Лиззи.

Ева запила свою половинку глотком мерло и почувствовала, как сводит желудок. Лиззи выдохнула.

– Хочу, чтобы вы все знали, что я вас люблю, на случай, если что-нибудь пойдет… через жопу. – Кажется, у нее заблестели глаза. Лиззи была актрисой и умела плакать по требованию. С ней надо было оставаться начеку. Фрэнк наклонил голову, рассматривая ее с таким холодным скептицизмом, что все рассмеялись. Ева заметила, как Беатрис и Конор обменялись одними из тех косых взглядов, движений бровей и наклонов головы, которыми умеют обмениваться только пары. Беатрис постучала по ладони Фрэнка, и он передал ей таблетку. Диван вздохнул, когда Конор откинулся на него.

– Было так весело, – сказала Беатрис. – До детей. Тогда мы ничего не боялись.

– Это потому, что нам тогда нечего было терять, – сказал Конор. Он издал высокий, слишком нарочитый смешок.

– А нам до сих пор нечего, – сказал Шэй со смехом.

Фрэнк повернулся к Конору и предложил ему таблетку:

– Ты же не хочешь отрываться от компании.

– Да ну? – Конор бросил таблетку в карман рубашки. – Коронеру она понадобится как улика.

– Конор! – взвизгнула Лиззи и мягко шлепнула его. Они флиртовали как подростки, притворяющиеся, что ненавидят друг друга.

Фрэнк опустошил свой бокал.

– Туше.

Когда они вышли из паба, дул ветер, дорога к дому светилась в лунном свете. Беатрис шла впереди, ее волосы засеребрились, а широкий подол синего платья развевался во все стороны. Лиззи повисла на руке Шэя, утверждая, что ей страшно. А еще она была пьяна, а ее длинное бархатное платье и босоножки на платформе представляли собой опасную для ходьбы комбинацию. Ева, Конор и Фрэнк замыкали шествие, двигаясь гуськом и погрузившись в себя.

Ева услышала шорох и обернулась, заметив, как Фрэнк исчезает на тропинке, ведущей в лес у поместья. Приложив палец к губам, Конор схватил ее за руку и потянул вслед за ним. Они нашли Фрэнка в куче листвы, его выдали сияющие глаза. Он затащил Еву и Конора в свое укрытие.

Где-то на дороге запела Беатрис.

Ноздри Евы наполнились острым запахом перегноя от влажной земли и солодовым жаром от мужчин спереди и сзади. Ее щека касалась колючего подбородка Фрэнка. Рука Конора, горячая и влажная, крепко сжимала ее ладонь. Ей было снова двадцать, она танцевала в толпе тел, касалась их, а они касались ее. Это было почти невыносимо, и она почувствовала облегчение, когда их обнаружили остальные.

Со своего чердака Ева смотрела, как восходящее солнце ползет по лужайке, и чувствовала ужас. Целый день без сна продержаться не удастся, но лечь и не двигаться она не могла. Дом под ней затрясся, когда захлопнулась тяжелая входная дверь. Через лужайку трусцой пробежала Беатрис, вернулась к Фрэнку, ненадолго остановившись, вероятно, чтобы проверить, дышит ли он, потом побежала дальше, ее гладкий светлый хвост подпрыгивал при каждом шаге. Невероятная выносливость.

Беатрис была почти ровесницей Фрэнка, но выглядела на двадцать лет моложе. Ева видела, как люди врезались в столбы, сворачивая шеи, чтобы еще разок взглянуть на нее. Никто никогда не оспаривал ее красоту: никто никогда и мысли не допускал, что ее глаза расположены слишком близко или что ее бедра немного широковаты. Однажды за столом Беатрис заявила, что это трудно: выглядеть так, как она выглядит, – внимание не всегда бывает желанным и добрым. Ева покраснела от смущения. Она часто ловила себя на том, что пялится на Беатрис, вместо того чтобы слушать ее. Когда ее познакомили с Конором и Беатрис на вечеринке у Лиззи и Фрэнка, Ева не могла поверить, что эти двое – пара. Конор был ничем не примечателен: среднего роста, светло-зеленые глаза, каштановые волосы – ни урод, ни красавец. Сначала она решила, что Беатрис вышла за него ради его медицинского диплома. Она не осуждала: иногда и ей хотелось бы вступить в брак с такой же практичной предусмотрительностью.

Спустя семь лет знакомства Ева считала, что знает Конора достаточно хорошо, но вчера вечером наедине с ним она обнаружила, что он похож на игру «Угадай, что внутри», где форма упаковки не дает ни малейшего намека на спрятанный в ней подарок. Она пыталась вспомнить, о чем они говорили, но из клубка мыслей всплывали только самые случайные воспоминания: оба любили лазанью с картошкой фри, но стеснялись есть это сочетание на публике; срезали этикетки со всей своей одежды, потому что те невыносимо раздражали кожу. Конор пошел в медицину, потому что в ней можно сделать многое из того, что меняет к лучшему жизнь отдельного человека, – по той же причине Ева стала учительницей начальных классов. А еще у него была привычка втягивать в себя воздух и широко раскрывать глаза, когда она высказывала что-то, что приходилось ему по душе, и, кажется, вчера вечером ему пришлось по душе все, что она говорила. Вряд ли она была такой уж остроумной – они оба слишком плохо соображали, но разошлись, только когда свет начал пробиваться сквозь щели ставен.

Поднявшись по лестнице в свою комнату на чердаке, Ева обнаружила приоткрытую дверь и мужчину в своей постели. Сперва она решила, что это какой-то чужак, но это оказался всего лишь Шэй: он крепко спал именно там, где и должен был.

Конор тоже обнаружил свою жену в постели, именно там, где она должна была спать: лицо умыто, вчерашнее платье висит в шкафу. Он улегся рядом с ней и заснул, растворившись в ее тепле. Когда он проснулся, то ощутил холод и одиночество. Казалось, ее присутствие рядом всего несколько часов назад ему приснилось. Но ее пижама сложена. Беговых кроссовок нет. Она вернется.

Он почистил зубы, принял душ, побрился, оделся, зашнуровал ботинки и причесался, полностью игнорируя то, насколько плохо себя чувствует. Последствия ущерба, который он нанес сам себе. Он разместил два чемодана на кровати, сложил все их вещи и соединил попарно грязные носки, прежде чем их упаковать. Когда он начал складывать синее платье Беатрис, то заметил сзади пятно, похожее на старый синяк, возможно, от травы и грязи. Она что, упала? Если так, он этого не помнил.

Он все еще держал в руках платье, когда Беатрис вернулась с пробежки. Ее кожа пошла пятнами от холодного утреннего воздуха, а на лбу выступил легкий пот. Она, казалось, была так же удивлена, как и он, увидев пятно.

– Ой. В химчистке отстирают. – Она забрала у него платье, смяла его в комок и засунула в угол чемодана. – В коридоре воняет. Блевотиной. – Она села на кровать и расшнуровала кроссовки.

– Действительно? Где?

– Я не стала проверять, потому что тогда мне пришлось бы ее убирать.

– Нам придется ее убрать.

– Не буду тебя останавливать, – она издала звук: медленное урчание из недр живота. Конор ухмыльнулся, но, когда ее охватил смех, он забеспокоился, что все-таки не понял шутку.

– Что? Что такое?

Она заикалась, задыхаясь.

– Мы. Как. Дети. – Она принялась скатывать легинсы и стягивать с каждой ноги по очереди. – Но мы уже не дети.

– Ну да. – Он привык к небольшому расхождению между немецким английским Беатрис и его собственным, как к воздушному карману в окне, благодаря которому тепло удерживается внутри или снаружи, но сегодня это его нервировало.

– Это не смешно?

– Думаю, зависит от того, как на это смотреть, – сказал Конор. Она снова засмеялась, чмокнула его в щеку и кинулась в ванную. Он собрал разбросанную по пути одежду из влажной лайкры и упаковал ее. Сквозь шум душа он крикнул: «Ты не падала?» – но она, казалось, его не услышала.

Фрэнк оставался бы в отключке еще какое-то время, если бы не мокрый собачий нос, ткнувшийся ему в ухо. Он оттолкнул пса и заставил себя встать. Газон был усеян опавшими листьями, большими и маленькими ветками. Должно быть, прошлой ночью налетел сильный ветер, но он понятия не имел, когда именно. Он подтянул брюки и обнаружил, что его вялый пенис свисает из ширинки. Фрэнк засунул его на место и принялся искать ботинки. Единственное, что удалось обнаружить при беглом обыске, – пустая бутылка из-под водки.

Он двинулся вокруг дома – острый гравий колол босые ноги – и подошел к окнам эркера. Высокие стены комнаты за окном были заставлены книжными полками, но на столиках громоздилось множество пустых стаканов и бутылок из-под спиртного. Персидский ковер был свернут и отодвинут в сторону. Диваны и кресла поставлены кругом у черного мраморного камина. На паркетном полу валялись туфли, носки и зеленая бархатная куртка.

Все это напоминало место преступления. Фрэнк ничего не узнавал и совершенно не мог вспомнить свою роль в этом. Кто знает, может быть, в ковер завернут труп. Его сердце забилось немного быстрее.

Настойчивое желание его друзей отметить именно этот день рождения, не привязанный к какой-либо знаменательной дате, было своего рода жестоким комментарием к тому факту, что к сорока восьми годам он ничего знаменательного так и не достиг. Его кинокарьера, когда-то столь многообещающая, что ему даже звонили из Голливуда, свелась к истории о посещении церемонии вручения премии «Оскар» с короткометражкой. Которая была его вторым снятым фильмом. Почти двадцать лет спустя эта история вывернулась наизнанку и стала самым печальным событием, что когда-либо с ним случалось. С тех пор в нем поселился тихий гул гнева. У него был гардероб, состоявший из мятых костюмов из секонд-хенда «Оксфам», и четверо детей, которых он не мог себе позволить. Его бывшая требовала пятнадцать тысяч евро алиментов, которых у него не было. Единственная причина, по которой он согласился на эти выходные, заключалась в том, что его друзья предложили все оплатить. Как подарок ему на день рождения. Отсутствие торта за ужином подтвердило, что это был просто повод уйти в отрыв, и Фрэнка это устраивало, потому что он чувствовал то же самое. И целенаправленно пошел в отрыв, как только они прибыли. Текила. Соль. Глоток. Лимон. Он позаботился о том, чтобы никто не избежал этой участи. Можно было только догадываться, что последовало дальше. Он надеялся, что все остальные чувствуют себя такими же разбитыми, как он.

Когда Фрэнк попробовал открыть заднюю дверь, дерево, разбухшее от многовековых дождей, не поддалось. Он врезался в нее плечом, пока она с грохотом не распахнулась, и потащился наверх по лестнице. Еще несколько шагов до комнаты – он был почти уверен, что это его комната. Заглянув внутрь, он увидел Лиззи, сидящую в пижаме на огромной кровати с балдахином: светлые локоны взъерошены, черты лица смазаны от вчерашнего макияжа.

– Где ты был? Я тебе писала! Почему ты мне не отвечал?

Фрэнк понятия не имел, о чем она говорит. Все, о чем он мог думать, – это как добраться до кровати.

– Фрэнк!

Откуда ни возьмись прилетела подушка и ударила его по лицу. Возможно, она была набита перьями, но обрушилась на него как кирпич. Он рухнул лицом вниз рядом с Лиззи.

– Где ты был? – Она ударила его в бок, под ребра. Но не считая тихого свиста воздуха, ответом была тишина.

Ева парила на пороге сна и яви, когда вверх по ее бедру медленно поползла рука. Она вздохнула, понимая, что она и не бодрствует, и не спит и рука может быть ненастоящей. Рука скользнула между ее ног. Ева была мокрая и не оказала ни малейшего сопротивления. К ней прижалось теплое обнаженное тело. Она продолжила притворяться спящей, чувствуя себя воровкой, когда представляла, как кто-то другой проскальзывает в нее.

Шэй быстро кончил, оставив постскриптум из поцелуев на ее спине.

Ева застонала:

– Не понимаю, мне хочется есть или меня тошнит.

– Оставайся здесь. – Шэй вскочил с кровати и подошел к своей сумке, голый и грациозный. Благодаря его работе ландшафтным дизайнером в нем было больше энергии и энтузиазма, чем в пятилетках, которых она учила. Он вывалил на кровать свое добро: «Ренни» от изжоги, обезболивающее «Солпадеин» и витамины «Берокка» – и отсчитал по две штуки каждого.

– Как думаешь, Конор смог бы лучше о тебе позаботиться? Сомневаюсь.

Ева почувствовала, как воздух между ними сжался. Она заставила себя дышать.

– Думаю, ты позаботился о нас как следует.

Шэй наполнил два стакана водой из раковины в ванной.

– Мне он нравится, но, боже, он бывает таким… – Он протянул ей стакан. – Серьезным.

– Серьезным?

– Скучным.

Она не стала говорить Шэю, что пришла к противоположному выводу.

– Куда ты делся? Сперва все были в библиотеке, а потом?

– Когда я пошел отлить, то увидел, что Лиззи ищет Фрэнка и плачет. Я отвел ее обратно в ее комнату, сказал, что поищу его. Она была совершенно не в себе.

– И где он был?

– Понятия не имею.

– Ты не попытался его найти?

– Не думаю, что он хотел, чтобы его нашли. – Шэй, казалось, был веселее, чем требовали обстоятельства. Он изучал ее, чего-то ожидая. – А ты хорошо провела ночь с Конором?

– Конечно.

– Конечно?

– Мы разговаривали.

– Разговаривали? Или разговаривали? – Он был слишком оживлен: как будто знал что-то, чего не знала она.

– А почему ты не вернулся в библиотеку?

– Решил, что мне там не будут рады. Пошел спать. – Шэй лег на нее и прижал к кровати. – Ну. Так о чем вы разговаривали?

Ева снова почувствовала руки Конора на своей коже, как его указательный палец водит по ее соску.

– Да знаешь. Пьяные разговоры. Разговоры о всякой фигне. О лазанье.

Шэй снова рассмеялся:

– Надо было вернуться и спасти тебя.

Ева удержалась от второй лжи. Все было бы иначе, если бы Шэй вернулся. Она выкатилась из-под него.

– Уже почти одиннадцать. Нам пора.

Ей хотелось снова оказаться в собственном доме, хотелось, чтобы рядом были ее вещи, хотелось подержать на руках дочерей.

Шэй шлепнул ее по голой заднице, когда она проходила мимо. Кожу ожгло. Ева не смогла понять, хотел он причинить ей боль или нет. Он ухмыльнулся. Она любила его, но сегодня он был ей невыносим.

Ева отправилась на кухню оплатить счет. Конор уже был там, за длинным сосновым столом с Давиной, сидящей в облаке сигаретного дыма. Он улыбнулся Еве. Она почувствовала, как ее лицо исказилось в гримасе, и обнаружила, что разучилась улыбаться. Он выдвинул для нее стул, и она села, решив, что лучше на него вообще не смотреть. Давина методично перечисляла, сколько им стоила эта ночь. Три двухместных номера, шесть ужинов и ошеломительная сумма за напитки из мини-бара в библиотеке. Все это стоило бы обсудить, но любая идея поторговаться угасала перед Давиной и холодными непреложными уликами в виде пустых бутылок из-под спиртного, выстроенных в ряд на столешнице. Текила. Водка. Ликер «Бейлис». И больше бутылок вина, чем она могла сосчитать.

– Прошу прощения, если вчера вечером мы слишком увлеклись. Хорошо, что у вас нет соседей. – Конор сказал последнее в шутку, но Давина, такая очаровательная вчера вечером, оставила ее без ответа.

Ева подхватила:

– Кроме вас? Надеюсь, мы вас не побеспокоили?

Давина бросила взгляд поверх очков для чтения.

– Когда сюда приезжают гости, я сплю в коттедже садовника. Я ничего не слышу, ничего не вижу. Так лучше для всех. Наличными или картой?

Пристыженные, они оба протянули свои кредитные карты.

– Разделите пополам, спасибо, – сказал Конор. Ева молилась, чтобы платеж не отклонили. Согласие разделить счет было ошибкой. Они с Шэем были разорены так же, как Фрэнк и Лиззи, но некая странная потребность поддерживать видимость не позволяла им признать это. Она почувствовала, что Конор смотрит на нее, и совершила ошибку, встретившись с ним взглядом. Он тихо втянул в себя воздух и широко раскрыл зеленые глаза, и Ева чуть не задохнулась.

Умытые, одетые и почти трезвые, они вшестером бочком выбрались на конюшенный двор за домом – туда Давина велела переставить машины. Они шли парами – Фрэнк и Лиззи, Конор и Беатрис, Шэй и Ева, – правильный порядок восстановлен, и как раз вовремя.

Лиззи замедлила шаг, потянув за собой Еву, изображая интерес к каштановой кобыле, пасущейся в поле на некотором расстоянии от них. Ева сжала руку Лиззи.

– Что такое?

– Ты не знаешь, куда Фрэнк делся вчера вечером? – Лиззи наблюдала, как Ева пытается придумать ответ, который бы ее удовлетворил.

– Ну, сегодня утром я видела, как он отключился на лужайке перед домом. – Они взглянули на Фрэнка, который как раз в этот момент следил за тем, как Беатрис загружает чемодан в багажник «БМВ». – Он мог провести там всю ночь, – предположила Ева.

Беатрис обернулась и улыбнулась приближающимся женщинам. Она выглядела так, будто проспала полные восемь часов и позавтракала фруктами. Лиззи повернулась к Еве:

– Можно мы поедем с вами? – Ева позволила бы ей ехать на крыше, если бы Лиззи так захотелось. Беатрис бесшумно закрыла багажник.

– Что? – спросил Фрэнк так растерянно, словно Лиззи попросила лошадь и карету.

– Только не ругай машину всю дорогу, – сказал Шэй. Он подпрыгивал на цыпочках. Он всегда выглядел так, будто готов взлететь.

– Не скажу ни слова. – Лиззи попыталась запихнуть свою сумку рядом с вещами Шэя и Евы в багажник «Фиата».

– Нам следовало приехать на собственной машине, – сказала Лиззи.

– Нам бы пришлось толкать ее от самого Нейса, – сказал Фрэнк. Лиззи отказалась от попыток втиснуть сумку и попыталась положить ее поверх остальных вещей, но та все выпадала и выпадала.

– Ладно, мы вас не везем, но мы можем отвезти ваш багаж? – Беатрис потянулась к сумке. Лиззи оттолкнула ее руку. Беатрис дернулась назад, издав тихий звук удивления, нечто среднее между смехом и криком боли.

– Вот. Не глупи, просто положи ее в багажник, и поехали. – Фрэнк схватился за сумку. Лиззи уставилась на него и вцепилась еще крепче. Фрэнк выругался и отпустил. Половина содержимого вывалилась на землю: грязные трусы, бритва, потрепанная автобиография Грейс Келли и забрызганный рвотой пиджак Фрэнка. До поездки Лиззи представляла, что ее большая сумка-шоппер на их загородном отдыхе будет выглядеть как славное ретро: теперь она осознала, что вся их жизнь оказалась у всех на виду.

Вчера вечером она была полна любви к Фрэнку, к друзьям. Она была очарована красотой каждого из них в свете камина, грацией их расслабленных конечностей, тембром их голосов в огромных комнатах. Она чувствовала радость. Она сама была радостью. А потом наступило полтретьего утра, и она спотыкалась во дворе, свирепый ветер над головой бешено хлестал древние деревья, а она все звала и звала Фрэнка. Он не слышал ее или не хотел слышать. Он снова поступил так, как ему хотелось, умаслил ее, настоял на своем праве именинника, показал свою ранимость – и все это до того, как она успела осознать свои истинные чувства насчет его игр на вечеринках.

Слезы потекли по ее лицу. Она почувствовала руку Фрэнка на своей спине: похлопывание или поглаживание – она не определила. В этом жесте не было ни малейшего признания вины, и от этого стало еще хуже. Шэй подобрал их вещи с земли и сложил обратно в сумку. Фрэнк откинул голову назад и уставился в небо, прося божественного вмешательства.

Ева предложила Лиззи салфетки.

– Нам всем не помешало бы вздремнуть.

– И попить, – сказал Конор.

И тут Беатрис рванулась вперед и заключила Лиззи в объятия, в которых та явно нуждалась.

– Все нормально. Все в порядке, – сказала она.

Объятия были такими искренними, что Лиззи вспомнила все остальные случаи, когда они обнимали друг друга, говоря той, кто в этом нуждался, что все будет хорошо. Она оттолкнула ее. На мгновение Беатрис сморщилась, как обиженный ребенок. Лиззи не могла позволить себе переживать об этом.

Вшестером они стояли посреди гравия и грязи двора, окруженные ржавыми металлическими приспособлениями и останками несуществующей фермы, и ждали, пока кто-нибудь другой что-нибудь сделает.

– Хочу домой. Сейчас же, – завопил Фрэнк. – Кто-нибудь отвезет меня домой? Мне насрать, кто именно.

Фрэнк действительно выглядел неважно. Его бледность приобрела зеленоватый оттенок, и он пошатывался.

– Лиззи, а чего хочешь ты? – казалось бы, безобидный вопрос Конора грозил снова вывести ее из равновесия. Они были друзьями почти столько же, сколько она знала Фрэнка. Он всегда был рядом, когда Фрэнк ее подводил, и всегда задавал один и тот же вопрос, с одинаковым акцентом на «ты»: чего хочешь ты. И как бы она ни отвечала, он ей помогал.

– Я хочу домой.

Конор мягко положил руку на спину Лиззи, подтолкнул ее вперед, другой открыл пассажирскую дверь своей машины и помог ей сесть. Фрэнк упал на сиденье рядом.

– Мы будем дома суперскоро, – сказала Беатрис.

На их пути домой деревья образовывали пышные зеленые туннели. Фрэнк спал рядом с Лиззи, откинув голову назад и открыв рот. Его окружал едкий химический запах. Она отодвинулась к окну, опустила подлокотник между ними и снова откинулась на коже кофейного цвета. Она видела плавную линию тонкой загорелой руки Беатрис между сиденьями, хлопок ее платья, скользящий вверх по ногам, ее изящные заостренные колени. Лиззи поправила свое платье. Вот бы она успела его погладить. Ее черные колготки и кроссовки выглядели детскими и непродуманными. В этот момент она почувствовала, что все в ней непродумано, вся ее жизнь непродумана. Поля кончились, и они двигались по шоссе, окруженному промышленными зданиями и сетчатыми заборами.

– Не против музыки? – спросила Беатрис. Она не дождалась ответа: из динамиков полился нестройный джаз.

Фрэнк воскрес из мертвых:

– Пожалуйста. Нет.

Беатрис рассмеялась и сделала музыку громче. На мгновение Лиззи возненавидела ее почти так же сильно, как ненавидела джаз.

Фрэнк вытащил из заднего кармана брюк подставку для пивных кружек. Ее квадратные края стали закругленными, ощипанные беспокойными пальцами, но название все еще можно было различить – «Бар Макэлхенни».

– Понимаю, что напрашиваюсь на взбучку, но я не могу вспомнить ничего из вчерашнего вечера.

– Ты охренеть какой рисковый, Фрэнк Дюркан, – сказала Лиззи.

Он поднял подставку.

– Рискну предположить, что мы выпили несколько пинт пива в прекрасном заведении Макэлхенни?

– Невероятно, – сказала Лиззи.

Машина покачнулась, когда Конор захохотал, Беатрис вторила ему лишь на один вздох позже. И тут Лиззи сломалась. Слезы потекли снова. Никто не мог понять, смеется ли она от слез или плачет от смеха. Вскоре все затихли и молчали всю оставшуюся дорогу.

Глава 2

Мой милый мальчик

Высадив Лиззи и Фрэнка у их дома, Конор опустил все окна машины и наслаждался потоком свежего воздуха. У него было такое чувство, будто он сбросил с себя рюкзак, полный камней, после похода, длившегося целый день.

– Бедная Лиззи, – сказал Конор.

– Она всегда плачет. Гормоны. – Возможно, Беатрис не ошибалась, но она была резка. – Она рассказала мне, что у нее пременопауза. Это совершенно нормально.

– Да, конечно, но Фрэнк бывает эгоистичным придурком, – сказал Конор.

– Фрэнк – это Фрэнк. Он всегда честный[3]. – Она хихикнула над собственной шуткой.

Конор не знал, какого ответа ожидал, но точно не смеха.

Конор вырос в Крамлине, в тупике, окруженном двухэтажными муниципальными домами, облицованными штукатуркой под песчаник. Он был единственным ребенком, но это не имело значения: большую часть времени он проводил у соседей, с шестью детьми Фаррелли. Когда он подъехал к дому своих родителей и увидел, как миссис Фаррелли отчаянно машет рукой из окна гостиной, он понял, что это не к добру. Он сказал Беатрис идти дальше без него.

Миссис Фаррелли топталась на крыльце:

– Конор. Как дела?

У Конора раскалывалась голова, и он чувствовал себя настолько обезвоженным, что щипало глаза.

– Отлично, спасибо. Все в порядке?

– Молли тут потерялась. Ты знал? – Она понизила голос.

Отец несколько раз шутил о том, что семидесятичетырехлетняя мать Конора быстрее, чем можно подумать. Конор не обращал на это внимания.

– На прошлой неделе она бродила по парку, искала тебя, чтобы ты зашел на чай, и так расстроилась, потому что не смогла тебя найти…

– Ага. Понятно. Не волнуйтесь, миссис Эф. – Он извинился и перепрыгнул через низкую кирпичную стену между домами. Молли стояла на пороге, пряча за спиной шестилетнего Фиа и не давая Беатрис войти.

– Фиа пора ехать с нами домой, – говорила Беатрис. – Спасибо, что присмотрели за ним, Молли.

Молли крикнула через плечо:

– Дермот! Тут кто-то пришел. – Она не отпускала Фиа.

– Это же мы, – воскликнула Беатрис.

– Привет, мам, – сказал Конор. Молли бросила на него беглый взгляд: ее глаза были прикованы к Беатрис.

Отец Конора спешил по коридору.

– Наш мальчик уже вырос, Молл, – Дермот сжал плечо Конора, как бы демонстрируя, что он настоящий и состоит из мышц и костей. Конор постарался не поморщиться. Хватка Дермота всегда была крепкой: он считал, что хватка мужчины отражает его моральный облик. – Глянь-ка еще раз, родная.

Молли внимательно осмотрела Конора снизу доверху, прежде чем остановить взгляд на его лице. Он попытался улыбнуться своей самой обычной улыбкой. Она взяла себя в руки и погладила Конора по щеке.

– Вы заходите или как? Я поставлю чайник.

Она зашаркала по коридору. Фиа выскочил и встал на ступеньку позади Конора. Дермот передал рюкзак Фиа и кивком разрешил им ехать домой.

Как только они втроем вернулись в машину и пристегнулись, Беатрис повернулась к Конору:

– Больше никаких ночевок, это слишком для Дермота. – Она взглянула на Фиа, устроившегося в своем детском кресле, как маленький принц. – Могло случиться все что угодно.

– Не хочу больше оставаться у бабули, – сказал Фиа.

Конор чувствовал взгляд Беатрис, но не сводил глаз с дороги. Шторм сорвал последние листья с деревьев на Клогер-роуд. Улица лишилась всех цветов и останется такой до весны. Он почувствовал, как нарастает страх, как он преследует его. Они переехали по мосту через канал и оказались на улице из красного кирпича. Почти дома.

Глава 3

Я выбираю тебя

После Харвуд-хауса дом 44 на Оскар-сквер казался фигуркой из «Монополии». Крыша, четыре окна, дверь посередине. Лиззи называла их дом «Тардис»[4], но он был скорее как место экономкласса в самолете во время длинного перелета: как бы ты ни сжимался, тебе все равно не хватало места. Когда они впервые переехали в этот район, в нем было полно студентов и стариков, чьи дети выросли и уехали, оставив их торчать у калиток в отчаянном желании завязать с кем-нибудь беседу. А потом старики начали умирать один за другим, и какое-то время на улице было больше контейнеров для вывоза старой мебели, чем машин. Двери были перекрашены в неяркие цвета: иссиня-черный, зелено-серый, а крошечные бетонные дворики перед домом были облицованы фиолетовым сланцем и закрыты бамбуковыми ширмами. Вскоре после этого улицы заполнились людьми с высокотехнологичными детскими колясками таких же приглушенных цветов.

После вчерашнего ночного шторма ливневую канализацию забили листья. У их калитки плескалось небольшое озеро. Такое случалось каждый год, и каждый год Фрэнк клялся, что свяжется с муниципалитетом, чтобы им прочистили слив, пока не стало слишком поздно. У них не оставалось другого выбора, кроме как идти через лужу: влага просочилась в обувь. Фрэнк думал о славной чашке горячего чая, диване и футболе, когда в трех шагах от входной двери на него напали два маленьких тела – Джорджия и Джимми, девяти и шести лет, – требующие сладостей, которые им обещали и о которых благополучно сразу забыли.

Третья девочка, пятнадцатилетняя Майя, стояла в конце коридора и хмурилась:

– Если вы когда-нибудь снова оставите меня с ними одну, я отведу их в горы и потеряю навсегда.

Джимми застыл.

– Она не серьезно, дорогой, – сказала ему Лиззи.

– Еще как серьезно, – сказала Майя. Фрэнк знал, что она не шутит. У Майи не бывало полумер. Она была его падчерицей, его судьей и присяжным. Он ее обожал.

Майя осмотрела Фрэнка:

– Ну у тебя и вид.

Хотелось бы Фрэнку знать, как быть человеком, который не разочарует Майю.

– Пола звонила: говорит, ты ее игнорируешь, – сказала Майя.

– Ага, – сказал Фрэнк. Лиззи взглянула на него. – Завтра я зайду к ней.

Джимми встал на ноги. Они зашаркали и затопали по коридору на кухню. Фрэнк обшарил шкафы в поисках обезболивающего и налил стакан воды. Вместе они смотрели, как вспененная вода становится прозрачной. Телефон Фрэнка запищал. Сообщение было от Беатрис: «Как твое сердце? Бс.».

Фрэнк уставился на сообщение так, словно из пробелов между словами должно было всплыть объяснение. Вошла Лиззи и поставила чайник. Быстрое движение – и сообщение удалено.

– Я голодный, – сказал Джимми.

– Сходим за картошкой? – Фрэнку было нужно что-то соленое.

Джимми взвизгнул от удовольствия. Фрэнк ждал намека на одобрение со стороны Лиззи, но та не обернулась. По ее напряженной спине он понял, что она настроена против него. Ему требовалось больше информации, прежде чем он сможет исправить то, что натворил.

Пока Фрэнк ждал заказанную картошку фри, он позвонил Шэю. Через стеклянное окно он видел свой дерьмовый «Ниссан», припаркованный на двойной желтой линии. Джимми был пристегнут к детскому креслу-бустеру на заднем сиденье, смотрел прямо перед собой, крепко скрестив руки, и был в ярости из-за того, что ему не разрешили зайти внутрь.

Шэй наконец ответил:

– Да, Фрэнк?

– Что, черт возьми, произошло прошлой ночью?

– Ты меня спрашиваешь? – спросил Шэй.

– Я не знаю, поэтому и спрашиваю.

Шэй хмыкнул, как будто допуская, что это шутка и он на нее не поведется.

– До паба все было нормально? – Попытки вспомнить не шли на пользу головной боли Фрэнка. – Мы были в библиотеке или это было перед ужином?

– И перед, и после.

– Что-то произошло с Беа? – спросил Фрэнк.

– Ох, чувак, – сказал Шэй. Он звучал так, словно задыхался.

Джимми смотрел на Фрэнка через окно закусочной, между его бровей залегла сердитая морщинка. Фрэнк скорчил смешную рожицу. Джимми и глазом не моргнул. Времени было мало. Он слышал, как Шэй в трубке старается успокоиться. Ему очень нравился Шэй. Они играли в одной футбольной команде в течение нескольких лет, пока Фрэнка не подвело колено. Шэй, безусловно, был лучшим игроком, но он всегда прислушивался к советам Фрэнка. Фрэнк устал и проголодался. Ему нужно было, чтобы Шэй перестал смеяться и помог ему.

Несмотря на то что Шэй шаг за шагом пересказывал ночные события, Фрэнк все еще не мог вспомнить ничего после того, как они вышли из паба. И, как бы ему ни хотелось, чтобы это была тщательно продуманная шутка Шэя, он знал, что все произошедшее возможно. Он знал, что вполне на это способен, и, весьма вероятно, ему удалось заставить остальных играть в игры для вечеринок. И каким-то образом, по словам Шэя, игра «Правда или действие» привела к предложению поменяться партнерами на остаток ночи, без обязательств и ожиданий.

Все, что нужно было сделать женщинам, – это написать любому из мужчин по своему выбору. Шэй признался, что сначала решил, что это шутка. Все смеялись, придумывая правила: только на одну ночь, никаких засосов, никаких секретов и никакой влюбленности – но, когда он вернулся из туалета, Фрэнк, Беатрис и Лиззи исчезли. Фрэнк пролистал назад свои сообщения в телефоне и увидел сообщение от Беатрис в 2:36 утра: «Иду в конюшню прокатиться».

И сообщение от Лиззи, минутой позже: «Я выбираю тебя. Целую».

Глава 4

Неожиданный финал воскресного дня

Ева вздрогнула. Она подслушивала разговор Шэя с Фрэнком, пока присматривала, не присматривая, за дочерьми-близняшками в ванне. Вода доходила им до шеи и переливалась через бортик, но кран все еще работал. «Боже мой. Это… почему ты не сказал?»

Элла с Кейт пошептались, а затем подняли глаза и улыбнулись, как ангелы. Вполне возможно, что она выключила кран, а они снова открыли его, пока она не смотрела. Она закатала рукав и потянулась за пробкой. Вода полилась через бортики, заливая пол.

– Надеюсь, вы оставили мне немного горячей воды. – В дверях появился Шэй.

– Так, все. Время вышло. – Ева уговорила Кейт и Эллу вылезти и укутаться в полотенца. Шэй разделся и залез в ванну.

– Папа! – Девочки устроили грандиозный концерт, прикрывая глаза.

– Мама ушла. Велела с тобой попрощаться, – сказала Ева Шэю. – Она хотела успеть до пробок. – Ее мать приезжала на выходные, чтобы присмотреть за близнецами. Шэй выглядел искренне разочарованным. Он любил Юнис. Однажды Юнис взяла еду с тарелки Евы и отдала ее Шэю, когда он попросил добавки. Он погрузил лицо в воду. Когда он поднял голову, то потряс ею, как собака.

– Надеюсь, никто сюда не напрудил, – сказал он.

Наступила тишина.

– Это полезно для кожи, – сказала Ева.

Ева сидела между Кейт и Эллой и читала им сказку, как делала каждый вечер с тех пор, как им исполнилось два года. Комната девочек была прибрана, ящики полны выстиранной и сложенной одежды, игрушки выстроены на подоконнике, книги снова на полках. Это все – работа Юнис. Пьянящее сочетание золотого света ночника и мыльного, теплого запаха девочек заставило Еву забеспокоиться, что она испускает химические испарения. Ей нужно выбраться отсюда, прежде чем она отравит своих детей.

Когда она закрыла дверь в комнату девочек, в доме царила полная темнота. Она позвала Шэя, включая свет на своем пути и вытянув руки вперед, чтобы не врезаться в их вечно разбросанные вещи. Они никогда ничего не выкидывали. Шэй сидел на кухне в спортивных штанах и доедал макароны, оставшиеся после ужина девочек. Она встала позади него, прислонившись к столешнице, и наблюдала за их отражениями в стеклянных дверях, выходивших во двор.

– Итак, что Фрэнк сказал в свою защиту? Он рассказал тебе, что случилось у них с Беа?

– Она с ним перепихнулась.

Ева подумала о подростковых походных кострах, где одно прикосновение к плечу вело к пожиранию друг друга в поцелуях. После литра сидра уже не имело значения – кого и с кем. Такой момент был и в библиотеке Харвуд-хауса, когда все они сидели близко друг к другу, положив ноги на ноги, головы на колени, пока им массировали ступни и гладили волосы. Она снова почувствовала себя молодой: это чувство бесконечных возможностей, множества своих личностей, которые только предстоит исследовать.

– Я думала, ты сказал, что он ничего не может вспомнить? – спросила она Шэя.

– Да, и я ему верю, но она написала ему.

– Она написала? – Сообщение было доказательством. – Это безумие. Честно говоря, я думала, что мы просто шутили, – сказала Ева. – Я не знала, что кто-то будет всерьез играть.

– Что? Но ты же выбрала Конора? – Шэй обернулся, чтобы посмотреть на нее. Он улыбался, но она видела, как в его спине нарастало напряжение.

– Я никого не выбирала.

Шэй засмеялся. Замолчал, снова засмеялся.

– Проверь мой телефон. – Она протянула ему телефон, но он его не взял. Не торопясь доел макароны, вытер пальцем тарелку и облизал палец.

– Интересно, почему мне никто не написал.

Ева выдохнула. Но тут до нее дошел вопрос: почему ее друзья не захотели провести время с ее мужем? В любом случае она не хотела знать. Она шагнула в зазеркалье, и все изменилось.

– О боже, – сказала Ева. – У нас на всех шестеро детей. Это было так безрассудно.

– Все равно хорошо покутили. – Он открыл холодильник и скрылся за дверцей. – Есть что-нибудь вкусненькое?

Еве начало казаться, что Шэй понял что-то, чего не понимала она. Обычно было наоборот.

– А что бы ты сделал? Если бы тебе написала Беа или Лиззи?

– М-м? – Шэй закрыл дверцу холодильника и пожал плечами, медленно и нарочито: – Кто именно из них?

Она толкнула его, но он был готов. Он обнял ее и поцеловал так сильно, что она почувствовала привкус крови. Слившись воедино, они шаркающими шагами направились в спальню, расстегивая одежду, безуспешно пытаясь сохранять тишину. Вешалка в коридоре упала, и они замерли, но девочки не издали ни звука, и они смогли беспрепятственно продолжить пожирать друг друга. Это был непривычный для них конец воскресного вечера, но выходные оставили между ними пространство, которое нужно было заполнить.

Ева лежала на спине и бодрствовала. Шэй спал на боку, его согнутые колени впивались ей в бедра. Голубая щель возле жалюзи возвестила, что утро уже не за горами. В тишине, прежде чем уснуть, Шэй сказал ей: ничего страшного, если бы она написала Конору. Он верит ей, она ничего не сделала бы. Она рассмеялась.

Через несколько часов ей нужно будет собрать девочек в школу, подумать об украшении класса к Хэллоуину, решить, что делать с пятилетней Элизой Бурк, которая отказывается сидеть во время урока, решить, сможет ли она найти время, чтобы сходить в супермаркет. У нее нет времени думать о Коноре. Она не будет думать о Коноре.

Глава 5

Я не сержусь

Ранним утром в понедельник, когда уличные фонари светились золотом на фоне сиреневого неба, Конор выгуливал Джаро вдоль канала. Джаро был приютским псом, вероятно, джек-рассел-терьером, никто точно не знал. На этот раз Джаро, проигнорировав спящих лебедей, помчался по дороге и залаял на женщину, которая, казалось, выгуливала под уздцы маленькую лошадь. Она выглядела знакомой. Конор почувствовал, как у него забилось сердце, но, подойдя поближе, понял, что не знает ее, а ее лошадь оказалась немецким догом, и они оба вежливо проигнорировали тявканье Джаро.

Конор подхватил Джаро на руки. Женщина улыбнулась и пошла дальше. Он поставил собаку на землю и оглянулся на женщину. Она была похожа на Еву: прямые длинные темные волосы с пробором посередине, очень светлая кожа и ровная тонкая шея танцовщицы. Ее бледно-голубое пальто светилось. Когда они были в библиотеке, Ева рассказала ему о том, как над ней издевались в школе. Ее форму и одежду для физкультуры украли из раздевалки после тренировки по баскетболу, и ей пришлось идти домой в пальто, под которым не было ничего, кроме нижнего белья. Она быстро забыла всю жестокость и наслаждалась своей тайной. Когда Ева рассказывала истории, никогда нельзя было знать наверняка, чем они закончатся. Он снова улыбнулся, представляя, как она идет домой в пальто. Провести эти ранние часы с Евой было все равно что встретить кого-то в пабе и решить проводить его домой: не важно, как далеко, – просто чтобы не заканчивать разговор. Они не сделали ничего, что он мог бы назвать предательством, но он знал, что не хочет рассказывать Беатрис подробности. Беатрис не задавала вопросов о выходных, и он чувствовал облегчение. Вчера вечером она была занята Фиа, пытаясь объяснить ему, что болезнь Альцгеймера делала с его бабулей. Еще один разговор, в котором Конор не хотел участвовать.

Дом Конора и Беатрис на Грантем-стрит представлял собой георгианский двухэтажный дом рядовой застройки с цоколем: его ремонт обошелся почти в ту же сумму, что сама покупка, и ежемесячные выплаты по-прежнему лежали на них тяжелой ношей. Теперь дом стоил лишь половину того, что они на него потратили. Беатрис называла его инвестицией в их долгосрочное будущее: иронично, учитывая, как три этажа будут мучить артритные колени и стареющее тазовое дно. С улицы в дом можно было попасть по гранитным ступеням через парадную дверь или же спуститься и войти через цокольный этаж. Большую часть жизни они проводили на кухне внизу. Если они что-то забывали в спальнях на верхнем этаже, он взял за правило подниматься по лестницам, перешагивая через ступеньку. Это был совет какого-то кардиолога с тех времен, когда Конор работал интерном по ротации: пробежки вверх и вниз по лестнице были единственным упражнением для сердца, которое ему удавалось выполнять.

Он отпустил Джаро на кухне. Собака пробежала по деревянному полу и прыгнула на Фиа.

– Фу, Джаро! Плохая собака!

Фиа оттолкнул Джаро и забрался на барный стул у кухонного острова вне его досягаемости. Конор надеялся, что собака придаст Фиа уверенности, позволит ему забыться в какой-нибудь бурной игре, но Джаро его сыну нравился, только когда спал на его кровати и мальчик мог к нему прижаться. Конор тоже рос нервным ребенком, и он хотел, чтобы Фиа нашел способ с этим жить.

– Он не плохая собака, Фи, он так здоровается. Так делают все собаки.

– Тогда мне не нравится то, что делают собаки.

Конор насыпал корм в миску Джаро. Джаро мгновенно выпрямился, ожидая сигнала.

– Можно, – сказал Конор, и Джаро накинулся на миску. – Хороший мальчик. – Конор любил Джаро.

Беатрис передала ему свежевыжатый апельсиновый сок.

– Он это перерастет, – сказала она, взглянув на Конора. Он знал, что она имеет в виду и мальчика, и пса. Она была в своем спортивном костюме из лайкры, с высоко забранным хвостом – ждала его, прежде чем отправиться на пробежку.

– Доброе утро. – Она поцеловала его в щеку, проходя мимо. Он последовал за ней по кухне.

– Думаю, что, возможно, пришло время поискать для Молли дом престарелых.

Беатрис без промедления сказала:

– Я составила список заведений.

Ее слова прозвучали так, словно это была известная уже какое-то время истина и она терпеливо ждала, пока он ее осознает. Ему пришло в голову, что именно так оно и было.

Дом вздохнул, когда дверь за ней закрылась. Конор почувствовал раздражение. Иногда Беатрис, казалось, забывала, что в такого рода вещах речь шла о живых людях. И их чувствах. Но, как она часто говорила, их пара дополняла друг друга: она была деятелем, а он – мыслителем. Так было всегда.

Они встретились на вечеринке после чьей-то свадьбы. Или после вечеринки после свадьбы, как они привыкли говорить, когда их спрашивали. Конор был в том возрасте, когда в год игралось по пять-шесть свадеб, и у него не осталось ни сил, ни желания общаться с незнакомками. Он ушел незадолго до полуночи. Когда он добрался до очереди из ожидающих такси на Дам-стрит, та оказалась удручающе длинной. Он раздумывал, подождать или отправиться пешком, когда Беатрис встала позади него. Он ее узнал. Она выделялась на танцполе: в отличие от других женщин без пары, которые танцевали кружочком, она казалась счастливой, танцуя в одиночестве. Когда через полчаса они достигли начала очереди, он узнал, что она работает в гостиничном бизнесе, а свадьба была так хорошо организована, что она кое-что записала для себя: и засмеялась, признаваясь в этом. Она жила на юге и обычно шла домой пешком, но сегодня вечером на ней новые туфли и они ее убивают. Она предпочитала, чтобы ее звали Беа, и не могла привыкнуть к тому, как ирландцы коверкают ее имя. Подъехало такси, и он открыл ей дверь. «Может быть, если хочешь, мы могли бы попить кофе на этой неделе или когда-нибудь еще? Или выпить?» Она пробормотала что-то – он не расслышал что – и забралась на заднее сиденье, не сказав ни слова благодарности за то, что он пропустил ее вперед себя. Она была не в его лиге, и он чувствовал себя дураком, надеясь на что-то иное. Расстроенный, он собирался закрыть дверь, когда она высунула голову.

– Ты что, не едешь? – спросила она.

– Но у нас же разные направления? – Она одарила его взглядом, который пронзил его насквозь. И все.

Когда он пил кофе в спальне Беатрис в два часа ночи после того, как они поцеловались, но до того, как переспали, то был удивлен, узнав, насколько она одинока спустя два года жизни в Дублине. Она переехала из Гамбурга к одному ирландцу, но они расстались после того, как она сказала, что хочет детей, но не хочет иметь ничего общего с католической церковью. Они сидели на ее кровати в углу, прислонившись спинами к стене, ее ноги лежали у него на коленях. Он понял, что влюбился в нее, когда его первой мыслью стало то, как он скажет родителям, что не покрестит своих воображаемых детей. Она хотела остаться в Ирландии. «Но это сложно, я стараюсь заводить друзей, все дружелюбные, говорят, пойдем выпьем пива или в кино, а потом забывают мне перезвонить. Я думаю, ирландцы считают, что мне никто не нужен». Ему нечего было возразить, потому что он подумал то же самое и, возможно, думал так до сих пор.

– Папа, – сказал Фиа, – Эшлинг говорит, что нам нужно быть добрыми к пчелам, потому что они опыляют фрукты, а если у нас не будет пчел, то не будет и фруктов. Но как нам быть к ним добрыми, если они могут нас ужалить? – Только в конце этого вопроса Конор вспомнил, что Эшлинг была учительницей его сына. Он до сих пор не мог смириться с тем фактом, что учителя его сына выглядели так, будто сами еще учились в школе. А школьная политика обращения к учителям по именам лишь усугубляла ситуацию.

– Они не ужалят, если ты не будешь их трогать.

– Но мы же должны заботиться о них.

– Думаю, Эшлинг имеет в виду: оставить их в покое, чтобы они делали то, что хотят?

Конор налил себе кофе и положил кашу, которую оставила им Беатрис.

– Почему ты сердишься? – Фиа уставился на него.

– Что? Я не сержусь.

– Ты глаза прищурил.

Конор глубоко вдохнул, выдохнул и изменил выражение лица, глядя на сына:

– Я не сержусь, Фи, но нам надо перестать болтать и поесть, скоро пора бежать…

– Чтоб как жаба поскакать! – успокоенный Фиа вернулся к своей каше.

– И помни, Фи, пчелы не хотят тебя жалить, потому что, если они тебя ужалят, они умрут. – Фиа обдумал эту новую информацию, и каждая крошечная крупица усвоенного отображалась на его лице, пока он не кивнул.

Конор выкинул несъеденную кашу в мусорное ведро. Он купит себе пончик по дороге на работу.

Глава 6

Лучшая ночь в ее жизни

Фрэнк нащупал стакан воды на тумбочке. Из радиобудильника доносился тихий гул новостей. Достаточно громкий, чтобы разбудить, но не настолько, чтобы испортить им день. Они были единственными среди своих знакомых, кого не беспокоил массовый набег на банки. Денег у них не было. Он перевернулся, чтобы еще немного подремать, но получил ногой в пах: посреди их кровати морской звездой раскинулся Джимми. Он откатил Джимми в сторону и обнаружил, что другая сторона кровати пуста. Лиззи не было, будильник показывал восемь двадцать пять, и они вот-вот опоздают в школу.

– Лиззи!

Вчера вечером Лиззи была в пассивно-агрессивном настроении: изображала из себя суперэффективную мать, а ему доставалось много «пожалуйста», «спасибо» и односложных ответов. Она проскользнула в постель, ничего ему не сказав. Когда он пришел, свет был погашен, и она, казалось, спала. Он обнял ее, поцеловал в затылок. «Я сплю», – сказала она. Спустя некоторое время он услышал, как она шмыгает носом. Она плакала. Он раздумывал, не рассказать ли ей все, – по сути, это «все» было ничем: он не мог вспомнить, как уходил с Беатрис, не говоря уже о том, как вообще что-то предлагал. Что хуже: иметь возможность вступить в сексуальные отношения с женщиной, похожей на Джессику Лэнг времен фильма «Почтальон»[5], и не воспользоваться ею или вступить в сексуальные отношения и забыть об этом? Первое было глупостью, второе – трагедией. Его пенис разбух от усилий вспомнить. Где-то в процессе принятия решения, не стоит ли ему проигнорировать протесты Лиззи и обнять ее, он заснул.

Лиззи вошла в спальню, неся одежду для Джимми.

– Я не хочу идти в школу.

Джимми говорил это каждый день, и каждый день его игнорировали. Лиззи силой стянула с него пижаму и принялась натягивать одежду, а он упрямо выкручивался. Она бросила его на Фрэнка:

– Сегодня ты его отвозишь.

– Ну Лизбет, пожалуйста? – Фрэнк знал, что совершенно не способен смотреть Беатрис или Конору в глаза. Пока не узнает больше подробностей. – У меня все еще лютое похмелье.

– А у меня дела. И позвони Поле, она сводит меня с ума.

– Я же говорил тебе не отвечать ей.

– Сегодня, Фрэнк. Сегодня.

Лиззи была полностью одета. Она вытянулась так высоко, насколько позволяли ее пять футов три дюйма.

– Куда ты собралась?

– Иду встретиться со своим агентом. Хочу вернуться к работе.

Ее голос звучал отрепетированно. Фрэнку нужно было многое наверстать.

– О чем это ты?

– Мне нужно снова играть. Без этого я не я.

– Что тебя на это натолкнуло?

– Ты имеешь в виду, почему это заняло у меня так много времени? Ты серьезно спрашиваешь?

Он улыбнулся, но не осмелился ответить. Все, о чем он мог думать, – это о работе, которая у него будет на следующей неделе: реклама безлактозного спреда. Еще был шанс на съемки шоу в Белфасте в следующем месяце. Кто будет присматривать за детьми, если она пойдет по кастингам? Ему нужно быть осторожным.

Джимми забрался к нему на колени, схватился за лицо:

– Папа, папочка, мы можем остаться дома. Мне все равно.

Фрэнк его скинул:

– Обувайся, Джимбо. Сейчас же.

Джимми выскользнул из комнаты. Фрэнк провел пальцами по волосам и встал лицом к лицу с Лиззи:

– Да. Да! Тебе нужно работать. С твоим-то талантом.

Лиззи выдохнула. Ее глаза опухли от вчерашних слез.

Он подошел к ней, широко раскинув руки, но она обошла его стороной.

– Не сердись на меня, пожалуйста, – взмолился Фрэнк. – Ничего не было, ясно? Я был не в себе. Я люблю тебя. Я схожу от тебя с ума.

– Откуда ты знаешь, что ничего не было, если не можешь вспомнить?

– Если бы я изменил тебе, я бы вспомнил.

– Ты схватил Еву за лицо и засунул язык ей в рот. Ей пришлось тебя оттолкнуть. А потом ты поцеловал Шэя.

Для Фрэнка это стало новостью.

– Шэя?

– Ты опозорил меня перед нашими друзьями. – Она была готова снова заплакать.

– Кажется, еще больше я опозорил себя самого, – сказал Фрэнк. – Не знаю, что ты со мной делаешь. Я несчастен, Лизбет. Я добивался полной отключки. Чего угодно, лишь бы заставить демонов замолчать. Ты знаешь, как это бывает.

– Кажется, твои демоны только и хотят, что тебя развлекать.

Снизу доносились крики Джорджии и Джимми: они ссорились, их голоса сливались в визгливый хор. Вот-вот дойдет до шлепков и щипков. Лиззи навострила уши, пытаясь определить, сколько у них осталось времени.

– Эй, ну перестань. Это несправедливо. А сама-то ты, Лиз?

Фрэнк почувствовал, как скрипнул зубами, пытаясь улыбнуться.

– Что?

– Ты вовсю клеилась к Конору с Шэем, проворачивала эти тактильные актерские штучки, которые ты делаешь, когда пьяная. Не говорю, что они жаловались. Такая уж это была ночь. Мы отрывались вовсю. Все мы. Уж это я помню.

Лиззи была младшей из пяти детей, и это было заметно: она верила, что все ее обожают.

Лиззи явно пыталась придумать возражение:

– И что Шэй делал в нашей комнате? – Ее глаза расширились: он почти мог слышать ее внутреннюю панику. – Шэй тебе рассказал?

– Он сказал, что ты была расстроена, и я нашел в кровати длинный каштановый волос.

Лиззи на мгновение сгорбилась, но затем выпрямилась:

– Когда я не смогла тебя найти, то написала ему. Мы оттянулись. Одна из лучших ночей в моей жизни. – Она прищурилась и тихо вздохнула. – Ты знаешь, у него на коже нет ни одной отметины, даже веснушки…

– Это потому, что он ребенок.

Лиззи хихикнула.

Он снова потянулся к ней, но она отвернулась.

– Вы опаздываете в школу, и не забудь про Полу. Я обещала, что ты сегодня к ней зайдешь.

Он слушал ее удаляющиеся шаги.

Начальная школа на Вашингтон-стрит была как домашняя поделка: россыпь викторианских зданий из красного кирпича, модульных вагончиков и деревянных сараев, в которых хранились всякие мелочи, вроде ангельских крыльев для рождественского спектакля, которые не использовались с тех пор, как их многоконфессиональная школа стала более уважительной к различным культурам. Добраться до Саут Серкулар Роуд с детьми занимало десять минут пешком, но времени на это не оставалось. Он закинул их на свой велосипед: Джимми в детское кресло сзади, а Джорджию на раму. Они приехали, когда в класс пробиралась последняя стайка детей. Джорджия дала деру, не попрощавшись: она ненавидела опаздывать. Фрэнк снял Джимми с велосипеда, но когда попытался поставить его на ноги, тот осел на землю безвольной кучей.

Фрэнк думал, что переждет этот выкрутас, пока краем глаза не увидел знакомый серебристый «БМВ». Он не был уверен, с кем из семьи Туми сейчас предпочтет встретиться.

– Не сегодня, парень, – он потянул Джимми вверх. Тот ожил, извиваясь и вопя, как дикий кот. Фрэнк отнес его в класс под мышкой и передал учительнице: Джимми все еще пинался. Фрэнк не знал, кого жалеет больше: Джимми или Эшлинг. Она поторопила его, чтобы он ушел: лучше не затягивать это дело. Вернувшись в холл, он столкнулся лицом к лицу с Конором, провожавшим Фиа. Фрэнк был готов к «извини, не могу поболтать, мне надо по важному делу», когда Конор заговорил:

– Ты собой доволен? Надеюсь, что да, потому что, господи, не могу передать тебе, насколько я вчера был разбит. И до сих пор. – Конор поморщился. – Как Лиззи? С ней все в порядке?

Фрэнк ощетинился. Когда он впервые встретил Конора, то подумал, что он скучный, но со временем понял, что за мягкими манерами скрываются острый ум и память судмедэксперта. Его наблюдательность давала ему некое преимущество, которое заставляло Фрэнка быть настороже, но оказывалась очень забавной, когда была направлена на кого-то другого. Доволен ли он собой? Чтобы ответить, Фрэнку нужно было убедиться, что он понимает, о чем Конор спрашивает. Они услышали, как Джимми в классе издал последний отчаянный рев.

– Он все устраивает концерты? – спросил Конор.

Фрэнк кивнул:

– Изо всех сил.

Они много говорили о своих мальчиках и о том, что одному нужно быть более покладистым, а другому – менее.

Фиа потянул Конора:

– Па-а-а-па!

Конор позволил себя утащить.

– Вернусь через секунду. – Они исчезли в классе.

Во дворе Фрэнк перекинул ногу через велосипед и уехал. С Лиззи все в порядке? Фрэнку было слишком знакомо чувство вины, которое он ощущал, когда думал о Лиззи. Он называл это виной, но все было сложнее – маленький камешек в сердце: твердый, гладкий, иногда болезненный, но такая же часть его, как металл, что скреплял его когда-то сломанное запястье. Он ни на минуту не верил, что время с Шэем было одной из лучших ночей в ее жизни. Он был почти уверен, что между ними не произошло ничего значимого, но также знал, что у каждого есть потенциал на мгновение выйти за пределы своих возможностей. Особенно у Лиззи. Он просил этого от актеров каждый день. Это было источником постоянного недовольства в его работе: примечания к сценарию, утверждающие, что персонаж никогда не скажет или не сделает чего-либо. Именно такие пограничные пространства интересовали его больше всего. Он ранил Лиззи, но совершенно ненамеренно. В прошлом их пара рисковала, насмехалась над правилами и тяготела к темноте. А теперь они люди средних лет, моногамные и с ипотекой. Единственное, чего они избежали, – это брака, но тут они сглупили, отказав себе в свадебной вечеринке и подарках.

Он проехал полпути, прежде чем к нему, как пощечина, пришло озарение: если Шэй рассказал ему все важные подробности субботнего вечера, тогда ему не о чем беспокоиться, потому что, по словам Шэя, они все дали свое согласие.

Глава 7

Плод ее воображения

День Евы всегда начинался с того, что она выпутывала своих малышей из пальто и рюкзаков и помогала им все развесить: один из тех жизненных навыков, которые взрослые считали само собой разумеющимися, но пятилетки находили физически и эмоционально утомительными. Через окно модуля, где располагался ее класс, она стала свидетельницей позднего приезда Конора. Она помахала рукой, но, хотя казалось, что он смотрит прямо на нее, Конор не помахал в ответ. Она почувствовала себя ограбленной.

Когда ей было пятнадцать, она жила в Литриме с сестрой и родителями и большую часть года провела в убеждении, что только она реальна, а все остальные – плод ее воображения. Ее взаимодействие с людьми, друзьями, учителями, семьей – все это озвучивал голос в ее голове. «Не будь идиоткой. Скучно. Она позади тебя! Ты опоздала. Его нет». Когда Конор посмотрел на нее, но не увидел, она усомнилась в реальности того, что промелькнуло между ними.

За обедом все спрашивали, как она провела выходные за городом. Она сказала, что это стало глотком воздуха, что окруженный вековым лесом с разноцветной листвой дом прекрасен, что они сидели у камина в библиотеке, заставленной книгами. В общем, в описании Евы эти выходные предстали чинными и расслабленными. И, только когда Маргарет, директор школы, стала расспрашивать о подробностях, поскольку сама нуждалась в таком отдыхе, Ева почувствовала, что краснеет. Кто знает, что видела и слышала Давина? Кто знает, что она могла бы рассказать Маргарет за ирландским завтраком? Она солгала: сантехника всю ночь громко шумела, и завтрак был плохим – яйца как пена для матраса. Разочарование Маргарет было скрашено лавиной ценных советов относительно посещения других загородных домов. Ева отступила и наблюдала за остальными, как будто смотрела на экран.

Глава 8

Если Джек в порядке, то и я в порядке

До того как у них с Лиззи появились собственные дети, пока они только встречались, она была восходящей звездой. При поддержке своего агента она полетела в Лос-Анджелес на кастинг пилота одного сериала. Фрэнк не смог поехать с ней, ему нужно было снимать клип. В последний день съемок, перебрав всего подряд, он переспал с актрисой Полой Глисон. У него не было оснований полагать, что кто-то узнает о Поле, и не было желания видеть ее снова, но потом они обнаружили, что она беременна. После нескольких тайных встреч в укромных уголках паба – после слез и уговоров – Пола решила, что пройдет через беременность в одиночестве, и пообещала не упоминать его имя. Взамен Фрэнк обещал помогать по возможности, но он не был готов к отцовству. Пару месяцев спустя он сидел в приемной у стоматолога, листая заштатный таблоид, и прочитал, что Пола объявила о своей беременности, назвав отцом его, кинорежиссера, номинированного на «Оскар». Она была одета в серый атлас, блеск которого подчеркивал ее скромный животик. РОЛЬ ЕЕ ЖИЗНИ!

Медсестра решила, что состояние паники у Фрэнка вызвано страхом зубных врачей. Она проигнорировала его протесты и повела прямо к креслу. Игла вонзилась ему в десны, прежде чем он полностью осознал, что уже слишком поздно и он ничего не сможет сделать, чтобы смягчить ущерб, нанесенный Лиззи. Когда его телефон начал звонить, с одной стороны рта у него капала слюна из-за анестезии, и он не мог произнести ни слова. Он все пытался связаться с Лиззи, но ее друзья этого не позволяли, и ему так и не удалось сказать ничего, кроме «Я люблю тебя» и «Мне очень жаль». Лиззи отомстила ему с Максом Гэнноном, другом Конора. Через шесть месяцев после рождения сына Фрэнка и Полы Лиззи родила Майю и оказалась одна. На какое-то время ее жизнь стала хаосом, а многообещающая карьера была заброшена и загублена.

Джек жил совершенно другой жизнью в Ратгаре с Полой и Томми, своим отчимом. Он учился в школе-интернате, и Фрэнк видел его всего три или четыре раза в год. Фрэнку казалось, что единственной целью этих визитов было дать мальчику возможность посмеяться над ним. Единственные темы, которые интересовали Джека, – какая пицца будет на ужин и во сколько Фрэнк отвезет его домой.

Фрэнк никогда не понимал моды на комнатные растения в форме леденцов. Он рассматривал лавандовые леденцы Полы, когда она открыла дверь. Ее длинные каштановые волосы спадали гладкими волнами, как будто она только что вышла из салона, но карие глаза налились кровью. Она расцеловала его в обе щеки. Об этой ее манере он никогда не мог вовремя вспомнить, и они, как обычно, столкнулись носами.

– Твоя лаванда погибла, – сказал Фрэнк.

– Дожидаясь тебя.

Поле не было интересно слушать его вялые оправдания о том, насколько он был занят.

– Джека сегодня выгоняют: ты должен их остановить. – Она проводила его в гостиную. Его озадачил беспорядок: грязные тарелки и стаканы на мраморном журнальном столике, пятно на светлом ковре. Пола поймала его на том, как он осматривает комнату. – Мне пришлось рассчитать уборщицу. Томми немного… он банкрот. Мы банкроты.

– О Пола. Мне очень жаль.

Она вздохнула. Улыбка повисла и исчезла.

– Все будет хорошо. Он уехал в Индию. Нужно ликвидировать кое-какие инвестиции. Должно хватить, чтобы начать все сначала.

– В Индии?

– Там дела обстоят немного спокойнее. В любом случае, я тебе ничего не говорила. – Она задернула шторы, погрузив комнату в полумрак. – В темноте не так уж и плохо. Если ты не можешь оплатить обучение в школе, а ты по-прежнему не можешь, верно? – Он покачал головой, и она продолжила: – Тогда тебе придется убедить их оставить его, пока Томми не закончит со своими делами. Уверена, они дают поблажки бывшим ученикам.

Фрэнк не имел никакого отношения к этой школе с тех пор, как в последний день закидал туалетной бумагой дерево во дворе.

– Я не могу держать его здесь, Фрэнк. Не могу позволить себе его кормить. – Она сказала это так буднично, что он понял: дела обстоят хуже, чем она говорит. – Не смотри на меня так. Я продержусь. И если с Джеком все будет в порядке, то и со мной все будет в полнейшем порядке.

В последнем письме из школы были изложены планы отправить Джека домой сегодня вечером. Фрэнк пытался убедить ее поехать с ним: лучше выступить единым фронтом, к тому же он был на велосипеде, и ему придется отправиться домой за машиной. Она уже несколько раз бывала в школе и сожгла там все мосты. Вручив ему ключи, она предложила ему поехать на ее машине ради более представительной картинки. Это был кремовый кабриолет «Ауди». Фрэнк не смог отказаться.

Пола помахала ему на прощание из тени входной двери. Он откинулся на спинку кремовой кожи «Ауди» и настроил водительское сиденье. Фрэнк обожал Полу. Возможно, она была единственным человеком в мире, который так доверял ему. «Фрэнк, – сказала она однажды, – ты гений, ты можешь заставить человека сделать почти все что угодно». И он подумал: да, так оно и есть.

Когда он выезжал с подъездной дорожки по красивой дуге, из-под пассажирского сиденья выкатились две пустые винные бутылки и звякнули друг о друга.

Глава 9

Просто в шутку

Беатрис приложила ухо к входной двери Молли и Дермота. Она услышала слабый звонок. У нее был ключ, но она не любила входить без предупреждения, если Молли и Дермот были дома. Когда она открыла дверь и позвала, ответа не последовало – только гул холодильника и стук ставни об открытое окно. Телефон Дермота лежал на кухонной стойке. Она медленно прошла по дому, зовя их по именам, и с облегчением обнаружила, что он пуст. Она уже представила себе Молли и Дермота мертвыми в постели, отравленными угарным газом или, что еще хуже, заключившими какое-то мрачное соглашение. Если бы случилось что-то ужасное, она бы честно выложила это Конору. Он слишком медленно действовал, был слишком пассивным. Всегда ждал кого-то еще. Эта самая пассивность заставила его промолчать в Харвуде. Последовать за толпой. Даже не попытаться остановить ее. Она ощущала жадные руки Фрэнка: всю их банальность и неожиданность собственного желания. Это не то, что ей нужно было знать. Но еще хуже, как она обнаружила, было полное отсутствие у Конора интереса к тому, что произошло между ней и Фрэнком, – и поэтому она не могла ничего спросить о том, что он сам делал той ночью.

Когда она была совсем маленькой, за ней присматривала бабушка, пока родители работали посменно, мать – медсестрой, а отец – в порту. После смерти бабули было много дней, когда она приходила домой после школы, ела, делала уроки и ложилась спать, не поговорив ни с одной живой душой.

Однажды зимой, когда ей было десять лет, она шла домой из школы, ее ботинки скрипели на свежем снегу. Был вечер, и свет уличных фонарей отражался от снега, заставляя весь мир светиться. Она стояла у входной двери, вытаскивая ключ из кармана, когда услышала, как сзади к ней подошел мужчина. Обыкновенный мужчина с усами. Он улыбнулся и сказал, что у нее красивые ноги. Она помнила, как взглянула на свои толстые зеленые шерстяные колготки, на затяжку, идущую через правое колено, и не смогла понять, что он имеет в виду. Он обхватил себя руками, задрожал и спросил, можно ли ему зайти внутрь. Она улыбнулась: даже сейчас она чувствовала отпечаток этой усмешки на своем лице. Какой застывшей была эта усмешка. Как лихорадочно она раздумывала над тем, что следует сказать и сделать. Мимо спешила соседка: шарф на подбородке, голова опущена, чтобы защититься от ветра. Они оба увидели, как женщина остановилась и уставилась на них. Мужчина еще раз взглянул на Беатрис, слегка поклонился ей на прощание и удалился. Когда она больше не могла видеть и слышать его, когда улица вернулась к своей мягкой, сияющей тишине, она вошла внутрь, заперла за собой дверь и включила телевизор. Она никогда никому не рассказывала об этом человеке: тогда у нее не было для этого слов. Ситуация с Фрэнком была такой же: молчание Конора настолько смущало ее, что она не могла придумать, как выразить это словами.

Беатрис включила весь свет и телевизор, чтобы он составлял ей компанию, пока она убирается. В какой-то момент они наняли уборщицу, чтобы облегчить жизнь Дермоту, но тот положил этому конец. Молли никак не могла запомнить приходящих женщин и принимала их то за грабительниц, то за любовниц Дермота, то, что самое странное, за собственную мать. Дермот сказал, что предпочтет мыть полы зубной щеткой, чем успокаивать Молли. Беатрис не возражала против уборки и приготовления обеда для них. Это занимало всего несколько часов в неделю, а время у нее было. У нее было слишком много времени. Она не работала с тех пор, как узнала, что беременна Фиа. После трех выкидышей на позднем сроке и двух попыток ЭКО она не собиралась рисковать. Но к тому времени, когда Фиа пошел в школу, гостиничная индустрия рухнула, она никого не знала и не могла попасть на собеседование. Поездки с Фиа в школу и из школы, а также работа в родительском комитете – это придавало ее дням приятную структуру, наполненную друзьями и соседями, с которыми можно поговорить. В такие дни, как этот, когда Конор отвозил Фиа в школу сам, ее утро было немного омрачено.

Она заправляла постель наверху, когда услышала в холле голоса. Нет. Нет. Нет. Она вышла на лестничную площадку как раз вовремя, чтобы увидеть, как Дермот пытается снять с Молли пальто. А Молли ему сопротивлялась. Он сильно дергал за пальто, пока обе ее руки не оказались у нее за спиной и он не смог его стащить. Освободившись, Молли развернулась и ударила его. Он поднял сжатый кулак и потряс им перед ее лицом.

– Дермот.

Он обернулся с яростью на лице и увидел, как она смотрит на них сверху. Его плечи поникли, а взгляд упал на пол.

– Она хотела на улицу. Не давала покоя. Потом не хотела идти назад. – Он закричал: – Что за богомерзкий шум?

Беатрис поспешила вниз и проскользнула мимо него, чтобы выключить телевизор. Она вернулась, чтобы поцеловать его: его щеки были ледяными. Должно быть, они долго гуляли.

– Как твои дела, милая? – спросил Дермот.

– Почти закончила. Осталось только пропылесосить…

– Ты очень любезна, но это я могу сделать сам. Садись, дай мне чайник поставить.

– Я сварила вам суп. С пастернаком и яблоком.

– Пастернак и яблоко. Хм, – похоже, он не был впечатлен.

Беатрис выпила чай, но есть не стала. Молли сидела рядом с ними, прихлебывая суп.

– Что это, повтори-ка? – спросила она несколько раз. – Очень вкусно.

Дермот говорил о Фиа и выходных: он золотце, не на что жаловаться, и она не поверила ни единому его слову. Они поговорили о том, как лучше всего есть палочки-печенья «Микадо». О ценах на молоко. В их беседах звучали успокаивающие повторы, как в колыбельных. Она часто замечала, что говорит: «ясное дело», и «это по мне», и «я тут давеча». Это было непреднамеренное подражание, которое могло длиться еще несколько часов, после того как она проводила время с Дермотом, и очень забавляло Конора. Дермот никогда не комментировал ее акцент или построение фраз: то, как он мирился с ее инаковостью, заставило ее любить его еще больше. Когда она сопровождала их на прогулке, он всегда включал ее в беседы со своими друзьями и соседями.

– Пришло время Молли отправиться в заведение, – сказала Беатрис. Она задержала дыхание. Ей снова стало страшно. – Пожалуйста, не сердись на меня.

– Я никуда не поеду, – сказала Молли. – Скажи ей, Дермот.

– Ей по сердцу там, где она сейчас. – Дермот встал и убрал со стола, вылив остатки чая в раковину. Даже Молли почувствовала перемену в воздухе. Она прошла в дальний конец комнаты и занялась расстановкой своей коллекции фарфоровых статуэток на каминной полке.

– Вам же, наверное, очень тяжело.

Он обернулся и посмотрел на Беатрис, его лицо сморщилось от недоверия.

– То, что ты видела, – это я просто в шутку. Правда, Молл?

Молли обернулась на свое имя и улыбнулась Дермоту.

– А что говорит Конор? – спросил Дермот. – Он думает, что я не смогу за ней присматривать?

– Он думает, что вы устали, и беспокоится за вас. И я тоже.

– Скажи ему, что со мной все в порядке. Спасибо за уборку. Это очень помогает. – Он посмотрел на часы: – Почти четверть второго. Не стоит заставлять Фиа ждать.

Было всего пять минут второго.

– Простите, Дермот, не сердитесь. Я говорю это лишь ради вас.

– Ты сказала то, что думаешь, милая, не извиняйся. Но ты неправа.

Беатрис взяла сумку и пальто и вышла из дома. Она корила себя за то, что сперва не продумала стратегию. Раньше она умела предугадывать потребности гостей и вести их в направлении, приносящем взаимную выгоду. Уезжая от Дермота, она была благодарна, что есть школа, что ей есть куда поехать.

Глава 10

Узнаваемость

Ее агент считала, что Лиззи одновременно слишком молодая и слишком старая. У нее уже истек срок годности для чего-то романтического, но она была недостаточно пожилой для роли бабушки или надоедливой соседки. Не такая стройная, чтобы готовить сэндвичи для всей семьи в рекламе хлеба, но и не настолько полная, чтобы быть забавной в рекламе пива. Агент не произнесла ничего из этого вслух: наоборот, Кара была очень взволнованна и рада, что в списке ее клиентов снова появилась такая талантливая актриса, как Лиззи. Они вместе просмотрели открытые предложения в поисках чего-нибудь подходящего, и именно из-за этого унизительного упражнения Лиззи поняла, в какую глубокую пропасть неприкаянности она упала. Те ее бывшие коллеги, что могли бы протянуть руку помощи, либо переехали работать в Лондон, либо ушли из профессии, либо завели детей. Кара утверждала, что в независимом театре или студенческом кино таятся большие возможности, которые дадут ей столь необходимую узнаваемость у публики. Неоплачиваемые возможности, разумеется. Лиззи вышла из офиса агента на суровый ветер, который таскал мусор по набережной и швырял ее волосы назад и вперед. Она кинулась в кафе и чуть не расплакалась от облегчения, когда дверь за ней захлопнулась. Там играла музыка, и каждый стол украшали ярко-желтые хризантемы в стеклянных банках. Она заказала латте и кусочек морковного пирога, даже не проверив, достаточно ли у нее денег. Но, сколько бы раз она ни пересчитывала монетки, затерявшиеся на дне сумки, их не хватало и на пирог, и на автобусный билет домой, а если бы она пошла пешком, то не успела бы забрать Джимми из школы.

Кассирша, девушка со стрижкой пикси, идеальной кожей и колечком в носу, облокотилась на стойку, подперла голову руками и зевнула.

Лиззи нуждалась в деньгах: без дохода у нее не было вариантов. Ей требовалось, чтобы Фрэнк поверил, что она может уйти, иначе он продолжит вытирать об нее ноги. Она не сомневалась в его любви, но и женщин вроде Беатрис, красивых и непредсказуемых, было немало. Убийственная комбинация. Она не знала, как оказалась в таком положении, но понимала, что недостаточно думала о таких вещах, как карьера и доход, растя детей. До того как появилась Майя, она испытывала гордость мученицы, живя артистической жизнью, питаясь тостами, упиваясь похвалами, отказываясь от мыльных опер и рекламы. Она думала, что достигнет чего-то великого. Но детей похвалами не накормишь. Если завтра Фрэнка собьет автобус, не дай бог, ей с детьми придется как-то выживать. Придется быть решительной и самоотверженной. Придется работать днем и ночью, чтобы прокормить их и дать им образование. Искусство станет не важным. С другой стороны, не останется места для размышлений, правильно ли она поступает, и не будет времени ненавидеть Фрэнка. Настоящая проблема, как всегда, заключалась в том, что она его любила.

– Мне не хватает пятнадцати центов, – сказала Лиззи. Девушка за прилавком пожала плечами, ее шея в них утонула.

Лиззи взглянула на банку с чаевыми, раздумывая, не забрать ли обратно что-нибудь из того, что она оставила там за прошедшие годы, но затем у нее сжалось горло, навернулись слезы, и девушка уставилась на нее. Лиззи все бросила и, торопясь уйти, опрокинула стол. Ее охватил порыв поставить стол на место и многословно извиниться, но она его поборола и продолжила идти. Затем услышала невнятное проклятие. Продолжай идти, Лиз, продолжай идти, но ее тело уже повернуло назад. Сучка с пикси стояла на коленях и вытаскивала осколки стекла из лужи с хризантемами. Она села на корточки и с презрением посмотрела на Лиззи.

Лиззи опрокинула еще одну вазу с цветами и выбежала за дверь.

Глава 11

Божья коровка, улетай на небо

Беатрис подъехала к школе на пять минут раньше. Через дорогу у ворот собралась кучка родителей, среди них была Лиззи. Беатрис позвала ее и помахала рукой. Лиззи повернулась к ней, но выражение ее лица было непроницаемо. Беатрис не удержалась и оглянулась – вдруг Лиззи смотрит на кого-то другого, но нет, нахмуренный вид предназначался именно для Беатрис. Когда светофор загорелся зеленым, она приблизилась с солнечной улыбкой. Наклонилась к каждой щеке Лиззи и расцеловала ее.

– Как дела?

– Отлично, – сказала Лиззи. Лицо Лиззи было необычайно подвижным и реактивным: порой было трудно понять, она правда рада тебя видеть или просто отражает тебя, как зеркало. Сегодня от нее не исходило ни единой эмоции. Беатрис почувствовала, как земля под ногами дрогнула.

– Ты на меня злишься? – вырвался у нее вопрос с явной отчаянной ноткой.

Лиззи моргнула.

Черные железные ворота распахнулись и ударились о противоположную стену. Очередь из родителей хлынула в проход, вынося Беатрис и Лиззи на игровую площадку. Дети высыпали из классов. Учителя хватали их за руки, плечи, иногда за края джемперов, пытаясь предотвратить хаос. Найти Джимми и Фиа было несложно: они единственные стояли позади Эшлинг, прижавшись головами друг к другу и рассматривая что-то в сложенных ладонях Джимми.

– Это божья коровка, – объявил Фиа. – Вы знали, что божьих коровок-мальчиков все равно называют божьими коровками?

– Интересно, – сказала Беатрис. – Я этого не знала.

– Эшлинг сказала, что божьих быков не существует. Это глупо, – сказал Джимми.

– Во всяком случае, это были бы не божьи быки, а божьи бычки.

Фиа с Джимми рассмеялись. Когда они повернули головы обратно, божьей коровки уже не было. Они вздохнули.

– Пойдем, Джимми, – сказала Лиззи, хватая его за руку.

– Божьякоровкаулетинанеботамтвоидеткикушаютконфеткивсемпооднойатебениодной, – пропел Фиа, не переводя дыхания. – А можно Джимми пойдет с нами домой?

– Да! – сказал Джимми. – Пожалуйста.

Лиззи не медлила с ответом:

– Извини, нет, у нас сегодня много дел.

– Хочу к Фиа. Прямо сейчас. – Джимми готовился устроить сцену. – Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста.

– Пожалуйста, – попросила Беатрис. – Мы сможем поговорить.

Беатрис не стала ждать очередного возражения. Она вышла со двора, двое мальчиков побежали за ней следом. Лиззи ничего не оставалось, как последовать за ними.

Беатрис накормила мальчиков дольками апельсина с водой и заварила фруктовый чай для себя и Лиззи. Она указала гостье на диван, но та предпочла остаться на табурете у кухонного островка.

– Не могу остаться надолго, – снова сказала Лиззи. Они поговорили о чае, домашнем задании для мальчиков, о собаке – Джаро был очарователен, – но о выходных не было сказано ни слова. Беатрис решила позволить Лиззи начать этот разговор: все, что она могла сделать, – это создать для него возможность. Но ровно через полчаса Лиззи спрыгнула с табурета и заявила, что ей нужно забрать Джорджию с футбольной тренировки.

Через несколько минут Беатрис уже была на ступеньках и смотрела, как они идут по улице. Она почувствовала приступ головокружения.

– Лиззи!

Лиззи остановилась.

– Ты придешь в субботу? – Беатрис видела, что Лиззи пытается придумать очередное оправдание, но не собиралась ей этого позволять. Они устраивали вечера с пиццей раз в месяц с тех пор, как младшие дети были младенцами, когда больше никуда не удавалось выйти. Сейчас причиной для отказа могла стать только серьезная болезнь – в противном случае стоило предположить наличие непримиримых разногласий.

– В шесть часов. Ладно, пока. – Беатрис шагнула обратно в дом и захлопнула дверь. Усилие сдержаться и ничего не сказать ее истощило.

Она подпрыгнула, когда раздался звонок в дверь. Лиззи вернулась.

– Что именно произошло у вас с Фрэнком? Не ври мне, я пойму, – сказала Лиззи жестко, но ее глаза уже наполнялись слезами. Она так сильно сжимала перила, что рука побелела. – Предупреждаю, у меня был дерьмовый день.

Беатрис хотела сказать, что ничего не произошло, что им следует оставить все в прошлом, но поняла, что это не сработает.

– Мы поцеловались.

Лиззи кивнула:

– По-настоящему? С языком?

– Да. И все.

– Он тебя трогал?

– Да.

– Тогда это еще не все. Я же сказала, я хочу знать все.

Хотя Беатрис была выше Лиззи, она почувствовала себя маленькой, и это заставило ее занять оборонительную позицию.

– А это так важно?

– Конечно же, это важно! Где он тебя трогал?

Беатрис почувствовала его руку между ног, тепло этой руки. Она провела руками по груди и бокам. Увидела Джимми, который наблюдал за ними с улицы, щурясь от любопытства. Уронила руки вдоль тела.

– Вот и все, Лиззи. Через одежду. Ничего не было. Как у подростков.

– Никакого секса? – спросила Лиззи.

– Он был такой пьяный.

– Это все, что тебя остановило?

Крошечные иголки слюны Лиззи брызнули ей на лицо.

– Я думала, ты была согласна.

Лицо Лиззи сморщилось, потекли слезы.

– Я сразу же написала ему. «Я выбираю тебя».

Беатрис не собиралась возражать, что она написала Фрэнку и тот без колебаний пришел к ней.

– Я этого не знала.

– Зачем? Когда у тебя есть Конор. У тебя есть все! Все, – Лиззи указала на дом Беатрис, на обсаженную деревьями улицу и даже на голубое небо, как будто у нее были какие-то права на солнце.

– Мне очень жаль, Лиззи, правда. Я не подумала. Я не собиралась причинять тебе боль. Я бы никогда не захотела причинить тебе боль. Если бы я знала…

– Не приближайся к нему больше, что бы он ни говорил. Ладно? Обещай мне. Я тебя уничтожу.

Эта угроза была смешной и грустной.

– Хорошо. Да, – сказала Беатрис. – Конечно. – Она в это верила.

Лиззи взяла Джимми за руку и поспешила прочь. Джимми обернулся на Беатрис. Она помахала ему рукой. Он помахал в ответ.

Глава 12

А он играет в футбол?

Несмотря на длинную и широкую подъездную аллею с гигантскими буками, школа-интернат Джека представляла собой бесконечно унылый бетонный блок семидесятых годов посреди мшистого асфальтового болота. Из-за больших окон в классах летом было жарко, как в сауне, а зимой – холодно, как в морозильной камере. Отсутствие комфорта было краеугольным камнем образовательной политики школы Килбрадден. Отец Фрэнка, его честь судья Роберт Дюркан, считал, что трудности в детстве сделали его тем, кем он сейчас является. С ним было не поспорить.

Тишина в вестибюле школы нервировала, пока он не понял, что сейчас время занятий и ему лучше найти укрытие, пока не прозвенит звонок и коридор не наводнят мальчишки. На скамейке возле кабинета директора сидел одинокий мальчик, рядом с ним стоял большой чемодан. Он весь состоял из костлявых прямых углов, как богомол. Это был Джек, и он снова подрос. Он вскочил, в два прыжка достиг Фрэнка и навис над ним.

– Что ты здесь делаешь? Мама в порядке? Она не отвечает на телефонные звонки. – Несмотря на свой рост, Джек был совсем мальчишкой, и ему было страшно. – Они хотят отправить меня домой. Заставили меня собрать все вещи.

– С ней все в порядке. Возникла проблема с банком насчет платежей. Я узнаю, что можно сделать.

– Ты?

– Да.

– Срань.

Фрэнк сделал вид, что ничего не услышал. Он постучался один раз и открыл дверь в кабинет директора. Секретаря не волновало, кто он такой. Ему все равно придется подождать. Фрэнк побрел по коридору к школьным витринам, заставленным трофеями в виде бегущих и прыгающих медных мальчиков. Он осматривал полки, пока не нашел кусок искусно обугленного дерева с выгравированной табличкой сбоку. «Битва музыкальных групп», 1979 год. За трофеем была фотография Фрэнка, поедающего микрофон, потные волосы полосками расчерчивают лицо, худые черные ноги согнуты. Маленький импульс радости удивил его самого.

– Смотри-ка, Джек. Это твой старик.

Джек, который снова сел на скамейку, обхватив голову руками, не удосужился поднять глаза.

– Я тебе уже показывал?

– Каждый раз.

Фрэнк хотел напомнить ему, что он находится здесь, чтобы помочь справиться с неудачей отчима Джека.

– А где твой трофей? Ни одного нету? Я так и думал. – Фрэнк улыбнулся, как будто шутя.

Джек очень медленно покачал головой вперед и назад.

Их позвал секретарь:

– Мистер Дюркан? – Фрэнк вытянулся по стойке «смирно».

По дороге домой под грохот музыки и с опущенным верхом, благодаря инсайдерским знаниям Джека об «Ауди», Фрэнк разразился горькой тирадой. Он не мог сказать ничего хорошего об этой школе – никогда не мог сказать ничего хорошего об этой школе, – и ему хотелось вмешаться много лет назад, когда Пола сообщила, что они отправят туда Джека. Он извинился перед Джеком за то, что подвел его. Джек ничего не ответил, его глаза были устремлены на коричневые скошенные поля, что проносились мимо.

– Теперь ты сможешь ходить в школу со своими друзьями из Дублина.

Фрэнк вслушался в тишину, ожидая какого-нибудь пренебрежительного комментария, но, когда Джек наконец повернулся к нему, его глаза блестели от непролитых слез.

– Можно мне переехать жить к вам с Лиззи?

Джек уничижительно отзывался о том, как жили Фрэнк и Лиззи. Фрэнк изо всех сил постарался сдержать панику:

– Эх, Джек, да, но, эм, сейчас не самое подходящее время.

– Что ты имеешь в виду? – Голос Джека дрогнул. – Вы ведь не расстаетесь?

Фрэнк поспешно заверил его, что все как обычно: работа, деньги, а Джимми по-прежнему заноза.

– Работа на полный рабочий день, – сказал Фрэнк.

Джек вздохнул:

– Я не могу поехать домой. Не могу. Пожалуйста, пап?

Когда Пола открыла дверь Фрэнку и Джеку, ее взгляд скользнул с Джека на его чемодан, а затем на Фрэнка:

– Добро пожаловать домой, дорогой.

Джек вежливо выдержал ее объятия, а затем помчался вверх по лестнице с чемоданом, перепрыгивая через ступеньку.

– Стоило попробовать, – сказала Пола. Она очень осторожно вернулась к дивану, с которого встала. Фрэнк заподозрил, что она уже успела пропустить пару бокальчиков. Он неловко уселся на подлокотнике.

– У меня есть хорошая и плохая новость.

– Обожаю эту игру, – сказала Пола.

– Я позвонил в Сент-Пэт, школу Майи. Она не хуже любой другой, бесплатная, и у них есть для него место.

– Ну это тоже помощь. – Она поднялась и глубоко вздохнула – Теперь мне придется собраться с силами, да? Заняться всякими материнскими делами. Готовить ему обед. Водить его на футбол. – Она нахмурилась: – Он все еще играет в футбол?

Фрэнк пытался припомнить, когда вниз по лестнице пронесся яростный бум-бум. Джек показался в дверном проеме: он был в зимней куртке, с рюкзаком и чемоданом.

– Куда он собрался? – спросила Пола.

– А это плохая новость.

– Джек. Иди сюда. Сейчас же, – сказала Пола. Джек появился в дверях, не решаясь переступить порог. – Куда ты собрался? – спросила она.

Джек посмотрел на Фрэнка: на помощь!

– Ты его забираешь? – спросила Пола.

– Нет. Нет. Я его не забираю.

Пола обернулась к Джеку:

– Вот как? Ты уезжаешь к Фрэнку?

Наконец Джек кивнул.

– Чья это была идея?

Джек снова обратился к Фрэнку за помощью. Фрэнк вернул ему взгляд, умоляя высказаться. Но Джек уставился в пол так, будто мог пробурить в нем дыру и сбежать через подвал.

– Моя, – сказал Фрэнк. С удивительной скоростью Пола сильно ударила его по лицу. Фрэнк начал было защищаться, но остановился, когда увидел, что она вот-вот заплачет.

– Отлично. Если он этого хочет. Твоя очередь уже давно прошла, – сказала Пола.

– Мне очень жаль, мама, – прошептал Джек и выкатил чемодан из дома.

Фрэнк наклонился поближе к Поле, его голос был веселым, как будто речь шла о ночевке.

– Посмотрим, как пойдет, – сказал он. – Не похоже, что нам есть что ему предложить, и Джимми сводит его с ума. Вот увидишь, он скоро вернется.

– Давай ключи от моей машины и скройся с моих глаз, – сказала Пола.

У Фрэнка не было денег на такси, поэтому домой они двинулись пешком с велосипедом и багажом. Каждая неровность на тротуаре приводила к тому, что Джек и его неуклюжий чемодан врезались в стены или Фрэнку в ноги. Не считая редких «уф-ф-ф», никто из них не произнес ни слова. Фрэнк чувствовал себя ужасно. Он боялся, что усугубил страдания Полы и, возможно, лишил ее единственного стимула взять себя в руки, но Джек должен быть на первом месте.

Когда через час они вернулись домой, Лиззи встретила их в коридоре. Багаж ее удивил, но она ничего не сказала и крепко обняла Джека. Джек ответил на объятия тем же: он любил Лиззи.

– Ну что, как дела, Джек – Бобовый Стебель? – спросила Лиззи у нависшего над ней мальчика. Джек снова обратился за помощью к Фрэнку. Фрэнк был так утомлен дорогой до дома, что забыл придумать, что сказать Лиззи.

Фрэнк и Лиззи устроили для Джорджии временную постель на полу в комнате Майи и поселили Джека с Джимми. Майя ретировалась в дальний угол своей кровати и яростно что-то писала в блокноте.

– Кому ты пишешь? Защите детей? – спросил Фрэнк. Майя одарила Фрэнка испепеляющим взглядом.

– Правила для Джорджии, – Фрэнк мельком увидел некоторые: среди них было «не разговаривать». У Джорджии не было шансов. Джимми, единственный, кто пришел в восторг от нового порядка, взял Джека за руку:

– Можешь занять верхний ярус на кровати. Он лучше. Или нижний? Какой хочешь?

Джек пожал плечами, опустив голову, прячась за длинной черной челкой.

– Я хочу спать в своей комнате с мальчиками, – сказала Джорджия.

– Там нет места, – сказал Фрэнк.

– Есть, такое же, как тут, на полу.

– Теперь это комната мальчиков, – сказал Джимми.

Джорджия его стукнула.

Лиззи потащила Фрэнка в его кабинет, он же сарай в глубине заднего двора, единственное место, где бы их не подслушали. Ночь была холодной. Трава хрустела от мороза.

– Как ты мог так поступить со мной? – спросила Лиззи. Фрэнк был ошеломлен ее яростью.

– Это была чрезвычайная ситуация. И ты любишь Джека.

– Конечно, люблю, но мы трещим по швам. Мы и так не справляемся.

– Джек – взрослый парень, он нам очень поможет, – просиял Фрэнк, довольный своей находчивостью. – И ему нужна мать.

– Она у него есть, – сказала Лиззи. – И два отца. Избыток родителей.

– У Полы сейчас полная катастрофа, а Томми в Индии. Джек несчастен. И напуган. – Фрэнк обнял Лиззи. – Ты действительно хорошо ладишь с детьми. Ты ему нужна.

– Тебе следовало сначала спросить меня.

– Ты бы сказала «нет»?

– Ты принимаешь меня как должное. – Ее глаза заблестели в темноте. В последнее время было трудно понять, на какие из ее слез следовало обратить внимание. – Я видела Беа.

– А-а-а-га? – голос Фрэнка стал немного выше обычного. – Она тебе рассказала, что… произошло? – Лиззи стояла неподвижно, оценивая его. Временами он побаивался ее, особенно когда не мог предвидеть, что она скажет или сделает.

– Это было унизительно.

– Могу себе представить. Подожди. Унизительно для тебя? Или для меня?

Лиззи одарила его взглядом, от которого он почувствовал себя грязью.

– Для нас обоих. Хорошо, я понял. Слушай. Я сделаю все, что хочешь, чтобы это исправить. Скажи, что мне сделать?

Казалось, она обдумала это, но затем, как ему представилось, поняла, что ничего нельзя сделать, чтобы все исправить.

– Я тебя люблю. Я схожу от тебя с ума. Ты лучшее, что когда-либо случалось со мной. – Он говорил серьезно.

– Ой, заткнись, Фрэнк.

Он обнял ее за талию. Она вздрогнула и удержала его на расстоянии вытянутой руки:

– У тебя руки ледяные.

Глава 13

Вегас

Ева и Лиззи сидели на лучшей скамейке на детской площадке, с которой было хорошо видно их четверых малышей, но достаточно удаленной, чтобы о них можно было забыть. Листья на деревьях поменяли цвет, и на золотом фоне дети представали в ностальгическом свете, крайне далеком от истины: трое младших были голодны и капризничали, Джорджия дулась на скамейке, турники заржавели, а на качелях не хватало сидений.

– Так вот что произошло, по словам Фрэнка? – спросила Ева.

– Он утверждает, что до сих пор не помнит.

А Фрэнк сообразительный.

– А что насчет тебя и Конора? – спросила Лиззи. Ева почувствовала, как замирает.

– А что насчет нас?

– Вы до чего-то дошли?

– Лиззи. Что происходит в Вегасе, остается в Вегасе.

Лиззи повернулась к ней:

– Нет. Просто нет.

Ева не могла рисковать и лгать Лиззи. Та всегда ее ловила. Когда она была на четвертом месяце беременности девочками, Лиззи оказалась единственной, кто проигнорировал ее радостные заверения, что она очень рада близнецам, и спросила, как она на самом деле себя чувствует. В то время Лиззи была просто очередной мамой ученика. «Не хочу показаться грубой, – сказала она, – но, честно говоря, дорогая, вы выглядите так, будто вот-вот разрыдаетесь». На этом Ева растаяла и призналась, что она никогда в жизни не была так напугана. Все это совершенно нелепо. Два ребенка одновременно? Как она должна сохранить им обоим жизнь? Ева не помнила, что ответила Лиззи, чтобы ее успокоить, но Ева полностью ей поверила. Джорджия у Лиззи была дикой счастливой малышкой, восьмилетняя Майя – разговорчивой прелестью, и Лиззи наслаждалась ими. Она пообещала помочь Еве сохранить жизнь ее детям. Вскоре после этого Лиззи забеременела Джимми, и изжога с геморроем скрепили их дружбу. К тому времени, когда шесть месяцев спустя Беатрис забеременела Фиа, у них уже была своя группа для мам и малышей.

Ева взглянула на детей. Джимми пытался стащить Эллу и Кейт с турников.

– Это добром не кончится.

Лиззи встала и рыкнула на Джимми. Он замер. Она села и повернулась к Еве:

– Итак, Конор? – Ева обняла Лиззи и прижалась плечом к ее плечу.

– Не знаю, почему я тебе не написала, – сказала Ева. – Ты сексуальная штучка. – Однажды она услышала теорию заговора, которая была сосредоточена на конструкте полной-счастливой-семьи, где тайное правительство привлекало ваше внимание к тому, какие цельнозерновые продукты ест ваша семья, к тому, какими словами вы говорите со своими детьми, на качество секса с супругом – чтобы вы не заметили, каких прав они вас лишают, какие деньги перекачивают из вашей зарплаты в свою: вы будете слишком охвачены тревогой и неуверенностью, чтобы выйти из дома и протестовать.

– Думаешь, я не понимаю, что ты делаешь? – Лиззи засмеялась, затем замолчала и стала наблюдать за детьми. – Ты счастливица. Тебе не нужно беспокоиться насчет Шэя. Он никуда не денется. Он сказал мне, что не знал, что такое любовь, пока не встретил тебя.

Ева закатила глаза:

– Нельзя верить всему, что говорит Шэй.

Впервые Ева увидела Шэя во время рейва на экоферме в Литриме, где он работал. Ему было двадцать два, она – на год старше. С наркотиками или без них, он скакал как Тигра, улыбчивый и всегда счастливый. У него были каштановые вьющиеся волосы, которые выгорали в блонд на солнце, и, когда он танцевал, его иногда принимали за австралийского певца Майкла Хатченса. На фотографиях того периода было ясно видно, насколько они без ума друг от друга. Они всегда касались друг друга, держались за руки, прижимались бедрами, их плечи и головы наклонялись друг к другу. Какое-то время они даже одевались одинаково, отчасти потому, что менялись одеждой, подбирая ее с пола общей спальни. Они жили, связанные невидимыми электрическими щупальцами. Шэй умел добираться до ее кожи под одеждой: пара пальцев под свитером касалась костлявого бедра. Большой палец в рукаве, чтобы потереть внутреннюю часть запястья. Прикосновение Конора было таким же электрическим, каким когда-то было прикосновение Шэя. Она даже не осознавала, сколько всего она забыла.

Ева повернулась к Лиззи, внезапно отчаянно желая узнать, что произошло между ней и Шэем.

– А как насчет тебя и Шэя?

– О боже, – сказала Лиззи. – Мы ничего не делали, даже не целовались. Он выслушал мою брань и погладил по спине. Это меня успокоило, и я смогла заснуть.

Почему Шэй не мог ей этого рассказать?

– Он великолепен, – сказала Лиззи. – И он умеет слушать. Это бесценно. Но, клянусь тебе, я бы ничего не сделала. – Она взяла руки Евы в свои. – Только вот что. Я вроде как сказала Фрэнку, что мы кое-что сделали. – Ее руки дрожали от напряжения. – Но это было полное вранье. Я хотела сделать ему больно. – Лиззи выглядела такой серьезной, что Ева не могла этого вынести. Она не позволила себе рассмеяться: все казалось слишком хрупким.

– Все нормально. Я понимаю, – сказала Ева. – Это сработало?

Лиззи не смотрела на нее.

– Ты бы сказала, если бы мне стоило беспокоиться насчет Беа, да?

Ева не увидела никаких намеков на то, что Фрэнк влюблен в Беатрис, а та – в него. Так она сказала Лиззи, и, казалось, Лиззи это убедило.

Глава 14

Семейный человек

Джимми как будто подменили. Он проспал целую ночь в своей постели, впервые с тех пор, как научился выбираться из нее. Когда Фрэнк пошел будить его в школу, он был полуодет и сидел на Джеке, пытаясь его разбудить. Фрэнк предложил Джеку пойти с ними, чтобы отвести Джимми в школу, а затем они могли бы сразу отправиться осматривать школу Майи. Джимми не дал Джеку возможности отказаться.

Завтрак был невыносим. Джимми постоянно что-то лепетал, требуя внимания Джека. Джорджия и Майя завязли в пререканиях, которые Фрэнку не удавалось разрешить, как бы он ни старался. Лиззи игнорировала его жалкие призывы спуститься и помочь. Фрэнк прикрикнул. В кого-то полетела каша. Когда они неслись в школу, снова опаздывая, Джек сказал, что это было похоже на ситком. «Типа когда на одинокого человека свалилась толпа сирот и никто не понимает, что делает». Фрэнк засмеялся, но затем почувствовал укол обиды. Джимми помахал рукой на прощание и по своей воле отправился в класс. Фрэнк возвестил это чудо, отметив положительное влияние Джека. Джек замялся и ухмыльнулся, стараясь не показать, насколько ему приятно.

Беатрис стояла у ворот школы и болтала с другими матерями. Увидев их, она улыбнулась. Фрэнк почувствовал охватившее его облегчение. Он боялся, что произошедшее в Харвуде было настолько травмирующим, что разум решил его защитить и стер все воспоминания об этом. На ней были широкие брюки и длинное расстегнутое пальто, и, когда она двинулась к ним, казалось, что она скользит на колесиках. Когда она наклонилась, чтобы поцеловать Фрэнка, ее блузка провисла, открыв блестящую зеленую бретельку бюстгальтера на золотистой коже. Он не смог отвести взгляд. Беатрис легонько положила руку ему на плечо и отодвинула, чтобы как следует рассмотреть Джека.

– Джек? – спросила она.

– Да. – Джек протянул руку, как чрезмерно нетерпеливый бойскаут, затем, осознав свою ошибку, попытался отступить, но Беатрис не дала ему шанса. Она пожала ему руку и похвалила его внешность.

– Конфирмация Майи? Тогда я видела тебя в последний раз? Когда ты был еще мальчиком? – спросила Беатрис.

Джек покраснел. Она взглянула на Фрэнка, но тот был так же парализован, как и Джек.

– Хорошо. Давайте в следующий раз не будем ждать так долго, – сказала Беатрис. Фрэнк и Джек смотрели, как она скользит прочь.

– Кто это был?

– Беатрис.

– Она горяча, а ты серьезно позоришься.

– Это я-то? – Фрэнк засмеялся, вытянул руку, передразнивая рукопожатие Джека-бойскаута.

– Кто она вообще такая? – спросил Джек.

– Она замужем за Конором, – Джек бросил на него странный взгляд. – Знаешь Конора, крестного отца Майи?

– С конфирмации?

– Да. А еще она подруга Лиззи, – сказал Фрэнк. – То есть она и моя подруга, конечно. Мы все друзья. Ее сын учится с Джимми в одном классе. Они тоже друзья. – Фрэнк уже много лет не чувствовал себя таким косноязычным. К счастью, Джек больше его не слушал.

Школа Святого Пэта была маленькой, и в нее стали принимать девочек только десять лет назад. Асфальтовый двор был усеян играющими в мини-футбол мальчиками-подростками в серой форме: белые рубашки навыпуск, рваные брюки. Когда они шли через двор, мальчики остановились и проводили их взглядом. Девушки, по своей воле или по приказу, сбились вдоль стен зданий небольшими группами, склонив головы над телефонами, словно готовили революцию. Джек поискал среди них Майю, но девушки обернулись, как сурикаты, и уничижительно уставились на него.

Фрэнк был в восторге от местных удобств. Посмотри-ка на это: сарай для велосипедов; баскетбольное кольцо. Когда они вошли в школу, он отметил, как в ней тепло и приятно пахнет. Лимоном?

– Полиролью для пола, – сказал Джек. – Неужели я никак не могу вернуться в Килбрадден? У меня там все друзья.

– У тебя появятся новые.

Джек грустно покачал головой и повернул обратно.

– Куда ты идешь?

– Куда угодно, лишь бы отсюда.

– У тебя нет выбора, Джек. – Мальчик дошел до выхода. Фрэнк переборол каждый из порывов позволить ему уйти. – Обещаю, что буду кормить тебя и давать тебе крышу над головой, это моя работа как твоего отца. Взамен ты ходишь в школу. Если хочешь рискнуть и действовать сам по себе, это твое дело. Ты идешь встречаться с директором или нет? – Фрэнк сразу же пожалел о своем тоне – у мальчика не было выбора, менять школу или нет, – но, к его удивлению, Джек повернул назад.

Джек стоял на табуретке в кухне, пока Фрэнк подкалывал края его новых школьных брюк. Майя пришла домой и заварила себе чашку чая. Фрэнк проворчал «привет», но прошло некоторое время, прежде чем Майя заговорила:

– Джек?

Он взглянул сквозь челку. Улыбнулся.

– Не разговаривай со мной в школе. Хорошо?

Прежде чем Фрэнк успел ее отругать, Джек выплюнул:

– Ты такая сучка.

Майя пожала плечами:

– И, пожалуйста, никому не говори, что мы родственники.

– Достаточно, Майя. – Фрэнк с таким же успехом мог бы быть невидимкой, пока эти двое сражались друг с другом.

– Или что? Мы и так не родственники…

– Слава богу. – Майя понесла чай наверх.

Фрэнк закончил прикалывать булавки и попытался придумать, что сказать Джеку, чтобы его подбодрить, но на ум ничего не пришло. Прозвенел дверной звонок.

На дорожке стоял Макс, отец Майи, в синем костюме, белой рубашке, без галстука, явно прямо с работы. Он никогда не заходил в дом.

– Не знал, что ты придешь сегодня вечером.

– Ты многого не знаешь, Фрэнк, – сказал Макс, ухмыляясь.

Фрэнк мог бы обменяться с Максом шутками, но сегодня он был измотан. Он крикнул в сторону лестницы, призывая Майю.

– С днем рождения, – сказал Макс.

– Спасибо. Извини, что нам пришлось рано уйти с твоей вечеринки. Дети, сам понимаешь.

– Дети, – повторил Макс. Как будто он имел хоть какое-то представление о том, каково это на самом деле.

Несколько недель назад Максу исполнилось пятьдесят. Фрэнк с Лиззи нарядились во все самое лучшее, встретились с Конором и Беатрис, выпили несколько коктейлей, чтобы разогреться, по-модному опоздали и обнаружили, что совершенно не синхронизированы с собравшимися, большинство из которых все еще потягивало шампанское и жевало канапе. Они сидели на табуретах у бесплатного бара, развлекая друг друга впечатлениями от друзей Макса – врачей-консультантов, в основном мужчин, которые, казалось, были одержимы винными погребами и велосипедами; мужчин, которые понятия не имели, насколько скучными они стали, потому что никто никогда не осмеливался бросить им вызов. После часа, проведенного там из вежливости, когда стало ясно, что танцев не будет, они все ускользнули, не попрощавшись. По дороге домой на Лиззи напала слезливость. Макс когда-то был самым диким из них. Она заставила их всех пообещать сопротивляться угасанию внутреннего света. Фрэнк понял, что именно в тот момент родилась идея выходных в Харвуд-хаусе.

– Жаль, – сказал Макс. – Это и правда была великолепная вечеринка. Но все. Теперь для нас все кончено.

– Не совсем. – Фрэнк не собирался отказываться от последних двух лет своей молодости.

– В списке дел не осталось ничего, о чем можно мечтать, – сказал Макс.

Легко сказать, когда ты лучший в своей области и собираешься стать главой Национального родильного дома. И все же Фрэнк знал, к чему клонит Макс: возможно, возраст уравнивал их больше, чем он себе представлял. Однако Фрэнк еще не устал мечтать. Он мечтал о Беатрис: она весь день проскальзывала в его мыслях. Она больше не писала.

– У нас всегда будет гольф, – сказал Фрэнк. Макс нахмурился:

– Конечно. – Он не уловил сарказма Фрэнка. – Лиззи здесь?

– Нет. – Фрэнк не видел и не слышал от нее ничего, с тех пор как этим утром принес ей чашку чая. Он молился, чтобы она не сбежала.

– Скажи ей, что я забыл взять с собой чек на поездку в Барселону, но я переведу деньги вместе с алиментами в конце месяца.

Фрэнк собирался спросить Макса, о чем речь, когда к двери подошла Майя в спортивных штанах, уггах и с внушительным слоем макияжа под занавеской длинных прямых волос. Она спустилась по ступенькам и села в машину. Фрэнк почувствовал мгновенное облегчение: Майя, может, и не остановилась, чтобы попрощаться с ним, но и не поздоровалась со своим отцом. Обмен закончился, и мужчины разошлись.

В четверть пятого Фрэнк наконец добрался до своего кабинета-сарая, впервые за день. У него был список коммерческих продюсеров и руководителей с телевидения, которым следовало отправить письмо с предложением выпить кофе. Если появится какая-нибудь работа, он хотел быть уверен, что его имя придет им на ум. За дверью раздался шум. Громким шепотом Джимми позвал: «Папа?» Задребезжала дверная ручка. Он услышал, как Джорджия сказала: «Нет-нет-нет».

– Не входи, если не истекаешь кровью.

Шум прекратился, и после нескольких лихорадочных перешептываний он услышал топот маленьких ног. Отсутствие Лиззи беспокоило его, но потом он вспомнил, что сегодня среда. Лиззи вела детский театральный класс в общественном центре по средам и четвергам: ради карманных денег и душевного здоровья, по ее словам. Он составил электронное письмо, стараясь, чтобы оно излучало энтузиазм, оптимизм и готовность к работе.

Как только Фрэнк вошел в дом через заднюю дверь, к нему подступилась Джорджия:

– Джимми плачет.

Он обнаружил Джимми в ванной: тот держал охапку окровавленной туалетной бумаги у колена, на лице следы засохших слез.

– Джек столкнул его с верхнего яруса, – сказала Джорджия.

– Ему не следовало этого делать.

– Потом он велел мне заткнуться на х…, – сказал Джимми.

– Тебе следовало прийти ко мне, – сказал Фрэнк.

– Я так и сделал! – Джимми снова начал икать. Его нижняя губа задрожала.

– Мне жаль, Джимми. Все еще болит?

Джимми кивнул.

– Если больно, можно поплакать. – Фрэнк посадил его к себе на колени.

– Я слишком взрослый, чтобы плакать.

– Нельзя быть слишком взрослым для плача. Мне самому иногда хочется сильно расплакаться. – Фрэнк злился на себя за то, что прогнал Джимми, когда ему было больно, злился на Джека за то, что тот стал причиной падения, злился на Майю за то, что она была стервой, и беспокоился насчет Лиззи. Он сожалел обо всем.

– Я голоден и хочу к маме.

– Я тоже, – сказал Фрэнк, – пойдем за картошкой.

– Опять! – Джимми вскочил с колен. – Скажу Джеку.

Фрэнк надеялся, что Джек сможет оценить способности Джимми к прощению.

Когда Лиззи наконец вернулась домой, спустя долгое время после того, как картошка была съедена, а обертки выброшены в мусорное ведро, она была очень тихой. Она навестила Полу после занятий. Пола была так пьяна, что уснула на полуслове.

– Там настоящая свалка. Я сделала все, что могла, чтобы навести порядок.

– Ты хорошая женщина.

– Джек не может вернуться в такое.

Фрэнк почувствовал огромное облегчение.

– Честно говоря, – сказал он, – мне нравится, когда весь мой выводок находится под одной крышей.

Лиззи издала некий звук. Она не впечатлилась.

– Ты готовил?

Фрэнк поставил перед ней тарелку с остатками картошки фри.

– Приберегли для тебя, – солгал он. – Мне ее погреть?

Лиззи поискала ломтики, которые еще хрустели, и съела их.

– Нам нужна двухъярусная кровать в комнату Майи. Есть на «ДанДил»[6]. Пятьдесят евро, но в Мите. Можем привязать ее к крыше машины.

С ними все будет в порядке. Лиззи все уладила. Он обнял ее, и на этот раз она не сопротивлялась.

– Все будет хорошо, – сказал Фрэнк.

Глава 15

Всего один раз

Беатрис пришла в кафе на пять минут раньше. Она стояла посреди помещения, ожидая, пока освободится столик, который она приметила: он находился в углу, откуда был хорошо виден вход. Его занимали две девушки, их кофе уже давно закончился. Она заказала эспрессо и была вынуждена довольствоваться вторым из выбранных столиков: в углу, но наискосок, так что ей пришлось поворачивать голову, чтобы следить за дверью. Она не увидела его, пока он не оказался рядом, покрасневший и блестящий от пота. Одна штанина на брюках завернулась, обнажив рождественский носок. Он наклонился, чтобы расцеловать ее в обе щеки. Его потная щека скользнула по ее щеке, и ей стало противно, но затем она почувствовала трепет губ на коже под мочкой и тревожный толчок внизу живота. Она отстранилась. Нет. Нет. Нет. Она не для этого позвала его на кофе. Все, что ей нужно, – это обсудить произошедшее, чтобы убедиться, что их версии сходятся и они двигаются дальше. Фрэнк все еще улыбался. Она велела ему сесть, а она возьмет ему кофе. Когда она вернулась, он проигнорировал ее столик и расположился в ближайшем кресле. Румянец на его лице стал слабее, и он, казалось, был невероятно доволен тем, что она подает ему кофе. Ей это не понравилось.

– Мы разговаривали с Лиззи. – Ее слова привлекли его внимание. – Хочешь знать, о чем мы говорили? – спросила Беатрис.

– О пицце в субботу?

– Ладно, да, и об этом тоже. – Он слишком пристально смотрел на нее, все еще улыбаясь. Беатрис поймала себя на том, что ерзает на месте. – Она хотела знать, чем именно мы занимались.

Фрэнк замер:

– Ты ей рассказала?

– Да. – Она наблюдала, как он раздумывает. Казалось, он решил, что это не важно.

– Ну. Хорошо.

Он выглядел таким самодовольным.

– Часто такое бывает? – спросила она.

– Раз в год. День рождения – хороший повод для минета.

– Ты ничего не принимаешь всерьез?

– А это серьезный вопрос?

– Да, – сказала Беатрис.

– Все серьезно, и ничего не серьезно. Кроме смерти, а смерть – данность. Так что и ее не стоит воспринимать всерьез. – Он улыбался, провоцируя Беатрис на реакцию.

Ей захотелось дать ему пощечину.

– Я подумала, у тебя сердечный приступ. Ты тоже так подумал. Ты посинел, Фрэнк. Мне было страшно.

Впервые стали видны его истинные чувства. Казалось, он в шоке. Похоже, он не помнил момента, когда они оба испугались, что он сейчас умрет.

– Я кричала, чтобы кто-нибудь нам помог, но ветер был очень сильный. Я хотела побежать за помощью, но ты не отпускал мою руку.

– Господи! – Она его напугала.

– Но потом ты встал и засмеялся.

Фрэнк слегка всхрапнул.

– Это было не смешно, – сказала Беатрис. Она наблюдала, как он осматривает помещение, прежде чем вернуться взглядом к ней.

– Мне очень жаль, Беа. Честно говоря, я ничего не помню. – Он положил руку ей на колено. – Я не хотел тебя напугать. Мы могли бы попробовать еще раз, посмотреть, что получится, может, это освежит мою память? – он подмигнул.

Ей захотелось рассмеяться, но если бы она это сделала, то, возможно, никогда бы не остановилась.

– Фрэнк, ты такой ужасный. У тебя был шанс. Всего один.

Фрэнк долго и медленно вздохнул, как будто она сообщила ему о смерти его щенка.

– Я обещала Лиззи, – сказала Беатрис.

– Жаль, – он допил кофе и встал. – Спасибо за кофе.

Она поборола искушение повернуть голову и посмотреть ему вслед. А он на нее смотрел. Она видела его отражение в окнах кафе, он обернулся.

Глава 16

Вход для коммивояжеров

У Конора с Беатрис эта суббота выдалась идеальной: сухая и светлая, с хрустящими кучами осенних листьев, по которым Фиа топтался по пути на рынок. Они неспешно вернулись домой с сумкой, полной завернутых в бумагу сокровищ: оливок, сыра, острого миндаля, шоколада и клубники – на сегодняшний вечер.

Одеваясь, Беатрис беспокоилась о том, где им есть: на кухне или в столовой наверху. Совет Конора был быстро и пренебрежительно отклонен, и он задался вопросом, зачем она его вообще спрашивала. Его все еще смущали прошлые выходные: если бы она его спросила, он, возможно, отказался бы от вечера с пиццей – не время для этого. Но поступить так означало бы, что он допустил какую-то ошибку, что что-то не в порядке. Он растянулся на кровати, ожидая, пока Беатрис закончит свои дела в ванной, и теперь ему не хотелось вставать. Она бродила по их спальне, выбирая по одному предмету одежды и надевая его. Ему нравилось, как выгибалась ее спина и округлялся живот, когда она застегивала лифчик, и как она поднимала и укладывала грудь в чашках. Прежде чем сесть за макияж, она надела узкие джинсы и струящийся вишнево-розовый топ.

Между двумя раздвижными окнами, выходящими на улицу, стоял небольшой стеклянный столик с ящиком и тонкими медными ножками. Они нашли его в антикварном магазине в Порту: доставка обошлась дороже, чем сам столик. По обе стороны трехстворчатого зеркала стояло несколько флаконов с кремами, духами и маслами. Беатрис не планировала стареть. Он не осмеливался произнести это вслух, но Беатрис так гналась за совершенством тела и сознания, что его достижение становилось невозможным. Она спрашивала, любил бы он ее по-прежнему, даже если бы она была толстой, морщинистой и с мешками под глазами. Он говорил: «Да, всегда». И она обвиняла его во лжи. Она говорила, что знает его лучше, чем он знает ее. Это было возможно – он часто думал, что совсем ее не знает.

– Перестань за мной следить, – сказала она зеркалу. Он увидел свою уменьшенную копию в перспективе, бледную и серую на бледно-сером белье.

– Повтори еще раз, почему все собираются у нас? – спросил он.

– Потому что сейчас наша очередь, – она улыбнулась ему, прежде чем снова повернуться к зеркалу.

– А мы будем обсуждать выходные? – спросил Конор.

– А ты хочешь? Подожди, ты имеешь в виду всех или только нас? – она нахмурилась, осознавая важность его вопроса.

– И то и другое?

– Со всеми? Нет. Ни в коем случае. Ты знаешь, что они скажут. Что напились и обезумели.

– А ты нет?

Беатрис пожала плечами:

– Возможно, немного обезумела. Но ту таблетку я выплюнула, пока никто не видел. Никто же не знал, что в ней, и это безумнее всего.

Неудивительно, что в воскресенье она была такая нормальная.

– Мне дороже мой сон, – она подошла к нему босиком. – Что ты хочешь знать?

Он притянул ее на кровать и уложил на себя. Она оперлась на руки – ее волосы рассыпались по его шее – и поцеловала его.

– У нас осталось не так много времени, – сказала она. Он снял с нее топ. Расстегнул лифчик. Помог вылезти из джинсов и трусиков. Оглядел ее, словно желая убедиться, что под одеждой была его Беатрис. Она приняла его в себя, отвечая ему так же, как и всегда. Он подождал, пока она кончит, прежде чем кончить самому. – Я люблю тебя.

Она прошептала ему на ухо: «Du bist mein Ein und Alles[7]», и он ей поверил.

Беатрис снова умылась, поправила макияж, привела в порядок волосы.

– Ты поговорил со своим отцом?

Он не хотел ей верить, когда она рассказала, что Дермот грубо обращается с его мамой, но знал, что было бы еще более удивительно, если бы Дермот никогда не выходил из себя. Он сделал несколько звонков, но его мать находилась в самом конце очереди на получение недостаточно финансируемых и пользующихся избыточным спросом услуг сиделок.

– Это твоя мать, Конор. Ты должен поступить так, как для нее будет лучше. И для твоего отца.

– Скажи, а когда у меня был шанс с ним поговорить?

Он посвятил своей семье субботу, свой единственный выходной на этой неделе, так как завтра ему предстояло писать отчеты и направления.

– Ой, Конор! Шансы нужно создавать самому.

Конор поднялся с кровати и направился в ванную. Воздух в ней был липким от пара и лимонного мыла.

– Не уходи, – сказала Беатрис.

Он прокрутил в голове несколько резких реплик, но отбросил их как оправдания или откровенную ложь. У раковины он приготовился побриться: протер зеркало и намылил щеки пеной. Но она была права, как обычно.

– Съезжу к ним завтра. Если удастся найти кого-нибудь присмотреть за Фи, ты поедешь со мной?

Ответа не последовало. Он высунул голову из-за двери и обнаружил, что остался в одиночестве.

Ева выбрала простое темно-синее шифоновое платье. Черные замшевые ботильоны. Она раздумывала насчет колготок, сможет ли обойтись без них – не слишком ли бледные у нее ноги, не слишком ли холодно, – когда вошел Шэй с девочками, одетыми в пальто и готовыми идти. Слишком поздно.

– Вино взял? – спросила она.

– А смысл? Они все равно никогда не открывают вино, которое мы приносим.

Это была правда.

– Не важно, мы не можем приехать с пустыми руками. Возьми две бутылки.

Он вернулся на кухню. Близнецы подошли к ней и погладили платье.

– Хорошо выглядишь, мамочка. – Элла потерлась щекой о ткань.

– Ты такая красивая, – добавила Кейт. Два маленьких лица улыбались ей.

– Вы обе такие красивые – мне кажется, я сейчас ослепну. – Ева закрыла глаза и погладила их по лицам, ущипнув за носики и подбородки. – Ах, какой нос! Какие очаровательные подбородки! – Они увернулись от ее щекочущих пальцев, визжа от восторга.

Шэй вернулся с двумя позвякивающими бутылками в пластиковом пакете и позвал их на выход. Девчонки бесстрашно унеслись вперед, в темную и морозную ночь. Ева взяла Шэя за руку. Рука у него была большая и сухая, мозолистая от работы. Рука Конора оказалась на удивление мягкой.

– Как думаешь, Фрэнк будет вести себя прилично сегодня вечером? – спросил Шэй.

– Если не будет, нам следует придумать сигнал, чтобы можно было быстро сбежать. – Ева шутила лишь отчасти.

Шэй вздохнул:

– Это был бы зрелый поступок…

– Тебе лучше вести себя прилично, – сказала Ева.

– Тебе не о чем беспокоиться. Я никому не нужен, даже собственной жене. Но я буду присматривать за тобой.

Ева почувствовала, как ее сердце подпрыгнуло. Он ухмылялся, как обычно. Она пробормотала слова утешения. Он сжал ее руку.

Лиззи и Фрэнк прибыли к дому Конора и Беатрис вместе с Джорджией и Джимми. Майе это было неинтересно, а у Джека имелись другие планы: по крайней мере, он так сказал. Фрэнк был рад оставить его в покое, но Лиззи утверждала, что Джек должен подчиняться тем же правилам дома, что и Майя. Ответа «по делам» на вопрос «куда ты идешь» было недостаточно. Лишь вопрос времени, когда Майя потребует таких же свобод, и что им тогда делать? Фрэнку не хотелось ругаться с парнем, у него и так происходило много всякого дерьма. «Джеку нужна свобода», – сказал он. Лиззи заявила, что он сексист. У дома Конора и Беатрис Фрэнк пошел по ступенькам вверх к парадной двери, а Лиззи спустилась к цокольной.

– Фрэнк! – позвала она. – Они будут на кухне.

Фрэнк нажал кнопку звонка у входной двери.

– Это вход для коммивояжеров.

– Ты смешон, – сказала Лиззи. Джимми и Джорджия проскользнули мимо нее и постучали в цокольную дверь.

– Отлично, – сказала Лиззи, – теперь они не будут знать, какую дверь открывать.

Беатрис подошла к парадной двери, ведущей в холл. Лиззи заметила, что она ошеломлена, обнаружив Фрэнка на ступеньках в одиночестве. Беатрис поприветствовала его как обычно – расцеловала в каждую щеку, – прежде чем заметила Лиззи, наблюдающую за ними снизу вверх. Облегчение Беатрис прорвалось наружу.

– Вот и они все! Не хотите подняться или мне спуститься? – спросила она.

Дверь подвала со скрипом распахнулась. Прорвавшись внутрь, дети навалились на Фиа, как щенки. Лиззи двинулась за ними, но боялась оставлять Беатрис с Фрэнком наедине. Глядя на них, стоящих рядом у входной двери, она поняла, что они такая же невероятная пара, как Марлен Дитрих и Чарли Чаплин. Синий костюм Фрэнка из секонд-хенда был помят, сидел мешковато. Он не брился по несколько дней и слишком редко причесывался, Господь ему судья. На своих каблуках Беатрис возвышалась над ним, сдержанная и неприступная, как политик на встрече с избирателями.

Фрэнк вошел в парадный холл. Беатрис закрыла за ним входную дверь и спустилась по ступенькам в подвал, чтобы обнять Лиззи. Она пахла лимоном. Наверное, духами «Джо Малон».

– У нас все в порядке? – спросила Беатрис.

– Почти, – сказала Лиззи, передавая ей пластиковый пакет с чипсами, мороженым и газировкой. Беатрис взглянула на пакет, но не поблагодарила.

– Не нужно было ничего приносить. У меня есть еда для детей.

Лиззи уже много раз наблюдала, как исчезали ее подношения: вероятно, в мусорном ведре. Раньше она делала вид, что ей все равно, но это было грубо. Беатрис это больше не сойдет с рук.

– Дети сами это выбрали. Они будут ждать мороженого. Если хочешь, можем сделать так, чтобы Фиа не досталось. – Лиззи улыбнулась, зная, что никто, даже Беатрис, не стал бы так мучить ребенка.

– Конечно, – сказала Беатрис. – Проходи. – Она повела Лиззи в подвал, мимо гостевой спальни, ванной и игровой комнаты, описывая программу вечера. Сначала дети поедят, потом в игровой комнате посмотрят фильм «Астерикс на Олимпийских играх», последний фаворит Фиа, – пока взрослые будут есть. Она объявила, что никто не хочет засиживаться до поздней ночи. Лиззи задалась вопросом, что это за «никто», поскольку ее мнения не спрашивали.

Каждый раз, когда Лиззи выходила из темного коридора в пристройку открытой планировки в задней части дома, служившую кухней-гостиной, она чувствовала зависть. Комнаты наверху, с их высокими потолками, большими подъемными окнами, панелями медового цвета и толстыми персидскими коврами, были светлыми, но и тут, внизу, подвал с крупной белой плиткой и стеной из черных складывающихся стеклянных дверей, ведущих в сад, был светлым и современным. Дополнительной высоты потолка удалось достичь, углубив пол. Огромные размеры этого пространства всегда заставляли Лиззи чувствовать себя ребенком. «Это холодный дом», – говорила она себе. Дети могут поскользнуться и пораниться о плитку: все, что ударялось об этот пол, разбивалось на миллион кусочков.

Они совершили ошибку, прибыв первыми. Лиззи наблюдала, как Беатрис исчезла в кладовой с пакетом угощений. Фрэнк за кухонным островком читал Конору лекцию о вине, которое они принесли с собой, и о том, что оставить его подышать – хорошая идея, а декантировать – еще лучше. Лиззи не знала, сколько он за него заплатил, но подозревала, что намного больше, чем за вино из супермаркета «Лидл» по восемь евро, которое они пили обычно. Всегда вежливый Конор улыбался и кивал, но, увидев Лиззи, сразу же развернулся, чтобы поприветствовать ее, оставив Фрэнка, запнувшегося на полуслове. Специально для нее он открыл бутылку пино гриджио, которое ей так понравилось, когда она была здесь в прошлый раз.

Раздался звонок в цокольную дверь. В отличие от Фрэнка, у Шэя и Евы не было никаких предрассудков о коммивояжерах. Во время взаимных приветствий все было как обычно: объятия и поцелуи, краткие новости прошедшей недели, постепенное негласное разделение мужчин и женщин. Раньше Лиззи считала, что оно происходило оттого, что они все очень счастливы со своими партнерами и не заинтересованы во флирте с противоположным полом, но сегодня вечером казалось, что это ширма для прикрытия. Она выпила еще немного. Вскоре терпкое холодное вино и милое участие Конора усмирили ее напряжение и дали надежду, что, возможно, все вернулось на круги своя.

Конор еле успевал подливать вино. Едва он вытаскивал пробку из одной бутылки, как они уже требовали следующую. Посреди стола остался один кусок пиццы – со шпинатом и козьим сыром. Конор хотел подождать еще минуту и, если бы никто больше его не взял, съесть его. Он сообщил, что вынужден их покинуть, чтобы принести еще вина из гаража в глубине сада. Оглянувшись на свой дом, Конор был поражен тем, насколько незнакомо тот выглядел – как кукольный домик с освещенными окнами. Ему были видны они все, сидящие за кухонным столом в лучах света от подвесной лампы. Привычное чувство гордости за свой дом, своих друзей, свою жену принесло неуютное ощущение. Как будто ты расплакался, посмотрев рождественскую рекламу универмага, при этом зная, что рекламное агентство приложило немало усилий, чтобы заставить тебя сделать именно это.

Когда он вернулся в дом, на него обрушилась стена шума – все тот же спор о рынке жилья, о падающей стоимости недвижимости, всегда всплывала какая-то новая информация, из-за которой можно было возмутиться. Он был рад, что пропустил его. Он остро осознавал, как ему повезло, как повезло им всем, в то время как некоторые семьи ждало выселение. Какая разница, сколько стоят их дома, если им не нужно их продавать? Только если ситуация не ухудшится. И, конечно, тогда они все разорятся.

– Здесь одна девушка может умереть от жажды. – Ева с пустым бокалом присоединилась к нему у кухонного островка.

– Не в мою смену, – он наполнил ее бокал. – Как дела у Элизы?

Ева подождала дополнительной информации.

– Та девочка, которая не может спокойно сидеть на месте? – Ева не помнила, как рассказывала ему про Элизу Бурк. Она была готова поделиться новостями, но не знала, с чего начать.

– Прости, я не помню, как рассказывала тебе о ней.

Он поднял бровь. Она поднесла бокал к губам и сделала слишком большой глоток. Вино пролилось ей на грудь.

– Вот черт! – Темные капли испачкали платье. Конор оторвал бумажное полотенце и протянул ей. Он наблюдал, как она бегло проводит полотенцем по груди. Ее охватило воспоминание о том, как она лежала в его объятиях. Ева оглянулась через плечо, чтобы проверить, чем занят Шэй. Тот был полностью сосредоточен на том, что говорил Фрэнк. Она повернулась к Конору и сказала: – Я очень мало помню. – Она не поняла, поверил ли он ей, но он, похоже, принял то, что Ева не собиралась об этом говорить.

– Вы хоть представляете, сколько едят мальчики-подростки? Просто подождите. Я бы на твоем месте уже начала запасать банки с фасолью, Беа. – Лиззи смеялась, но Конор чувствовал ее напряжение. – Мы начинаем с завтрака в стиле «шведский стол» – полкоробки хлопьев с пинтой молока, яйцо с сосисками и беконом, затем ланч из двух сэндвичей и все фрукты из миски, обед после школы, который очень похож на ужин, а потом еще ужин, когда мы едим все вместе. А где-то в промежутках он перекусывает тем, что нашлось в холодильнике. – Лиззи говорила о Джеке с тех пор, как села за стол.

– Только кажется, что это много, ведь Майя питается йогуртом и крекерами, – сказал Фрэнк.

– У него есть лишний вес? – спросила Беатрис.

Лиззи покачала головой:

– Высокий и худой. Тощие ноги. Я просила Фрэнка компенсировать разницу и есть меньше, чтобы сэкономить нам немного денег, но он свинья.

– Верно, – Фрэнк взял последний кусок пиццы со шпинатом и козьим сыром. Каждый его укус приводил Конора в возмущение.

– Где вы его разместили, где он спит? – спросила Ева.

– С Джимми, – сказала Лиззи. – Мы переселили Джорджию в комнату Майи. Та ведет себя как стерва. Никто не заслуживает жить с несчастной девочкой-подростком.

– А разве девочки-подростки бывают какими-то другими? – спросила Ева.

– Полегче. Ты ругаешь мою крестницу, – сказал Конор.

Ева повернулась к Лиззи:

– Я неправа? – Лиззи покачала головой.

– Джимми нравится, что рядом Джек, – сказал Фрэнк. – Когда Джек отводит его в школу, Джимми сам заходит в класс.

– Это прогресс, – сказал Конор.

– Как думаете, Пола возьмет себя в руки? – спросила Беатрис.

Тут Фрэнк и Лиззи, похоже, были согласны. Если она и возьмет себя в руки, то это произойдет не в ближайшее время.

– Вот дерьмо, – сказал Шэй.

– Мы можем помочь? – спросила Беатрис. Конор понятия не имел, как она это себе представляла.

– Если у вас есть лишние пятнадцать тысяч, мы могли бы отправить его обратно в школу, – ляпнула Лиззи, не раздумывая, и была ошеломлена, когда Фрэнк сказал:

– Да, честно говоря, это бы очень помогло.

Конор побледнел. Беатрис повернулась к нему:

– Думаю, мы могли бы придумать какую-нибудь договоренность, не так ли?

Конор осознал, что кивает, при этом думая «ни за что». Они никогда больше не увидят этих денег.

Какое-то мгновение Лиззи выглядела воодушевленной.

Фрэнк положил обе руки на стол перед собой. Он заговорил медленно, проявился акцент Южного Дублина, растянутые гласные:

– Вы что, думаете, я не могу прокормить собственных детей?

Беатрис забормотала извинения. Она клялась, что знает, что такое бедность: в одном месте зашил – в другом порвалось, и что нет нужды смущаться перед ними. Для чего еще нужны друзья? Конору очень хотелось, чтобы Беатрис остановилась: ему надоело, что все пытаются умилостивить Фрэнка, когда он в дурном настроении.

– Правильно «в одном месте зашил – в другом прохудилось», – поправил он Беатрис.

Она остановилась:

– Это ведь одно и то же.

– Серьезно, это была шутка, но спасибо за беспокойство, – сказал Фрэнк, – с нами все будет в порядке, мы лучше избавимся от Майи. – Лиззи вскрикнула. – Кстати, это тоже шутка, – сказал Фрэнк. Он улыбнулся всем по очереди, желая, чтобы они рассмеялись. Когда Фрэнк дошел до Конора, двое мужчин задержали взгляды друг на друге на лишнюю секунду, и Конор не улыбнулся.

– Как вообще получилось, что у вас есть дети от других людей одного и того же возраста? – спросил Шэй. Ева захлебнулась от смеха, благодарная Шэю за безупречно своевременный отвлекающий маневр. Он умел сразу переходить к делу.

– Это было так давно, – сказал Фрэнк, – я не могу…

– Пятнадцать лет и девять месяцев, – сказала Лиззи.

– …вспомнить.

– Только не это, опять? Может, нам проверить тебя на болезнь Альцгеймера? – сказала Лиззи. Она оглядела стол, широко улыбаясь, но никто не поднял на нее глаза. Она остановилась на Шэе. – Я была в Лос-Анджелесе. Фрэнк был здесь. Он спал со всеми подряд и обрюхатил Полу…

– Одна ночь, – сказал Фрэнк. – Одна женщина. Одна ночь.

Лиззи проигнорировала его.

– Мы расстались, и я стала спать со всеми подряд. Макс, отец Майи, это друг Конора. Майя на шесть месяцев младше Джека. – Лиззи подняла свой бокал: – Можно еще этого восхитительного белого? – Конор щедро подлил вина в ее бокал. – Да ладно, люди, тогда все было по-другому. – Лиззи обратилась за поддержкой к Беатрис: – Мы все спали со всеми подряд, не так ли?

– Чуть-чуть, – сказала Беатрис с улыбкой, которая подразумевала нечто большее, чем чуть-чуть.

– Я – нет, – сказала Ева. – Шэй был первым, с кем я переспала. С кем у меня был половой акт, если выражаться техническими терминами.

– Ага, – усмехнулся Шэй и кивнул. – Я научил ее всему, что она знает.

– Иди на хер, – сказала Ева, ткнув его в бок.

– Серьезно? – спросил Фрэнк, наклоняясь вперед. Взгляд Лиззи заметался вокруг стола: казалось, она сожалела о таком повороте разговора.

– Сперва я перецеловала множество собак, – сказала Ева. – В субботние вечера в Драмшанбо больше нечего было делать.

Она улыбалась без малейшего смущения. Конор никогда бы не посчитал Еву пуританкой, и, насколько он знал, она не была набожной католичкой. Досадное чувство: он, как и Фрэнк, был заинтригован.

– Большинство парней из тех, кого я знала, были слишком зациклены друг на друге, чтобы представлять интерес для кого-либо еще, и к тому же слишком много ели, – Ева обращалась к Конору. – У меня не было никакого желания бороться за их внимание.

И только тогда Конор заметил, что Шэй наблюдает за ним.

Беатрис была наверху: писала в ванной рядом со своей спальней. Слишком много было вечеров, когда Фрэнк или Шэй забрызгивали сиденье унитаза на нижнем этаже – то ли из лени, то ли из неспособности попасть, куда целились. Она подтерлась, затем проверила свой макияж в зеркале. Зубы были испачканы вином. Она еще раз их почистила и решила, что на сегодня хватит.

Возвращаясь на кухню, она заглянула к детям в игровую. Джорджия и мальчики смотрели по телевизору «Черепашек-ниндзя», а близнецы играли в углу с лего. Поднос с клубникой был растерзан, несколько ягод лежали раздавленные на ковре. Ее это не расстроило. Этот ковер был специально выбран для игровой комнаты и предназначался для подобных вещей. Она отправилась на кухню за влажной тряпкой. Разговор за столом ушел от секса. Шэй говорил о своем дне рождения в следующем месяце и спрашивал, куда им пойти праздновать. Она затаила дыхание, прислушиваясь. Наступившая тишина заставила ее рассмеяться.

Вернувшись в игровую, она столкнулась с Фрэнком, который зашел проверить детей, – по крайней мере, так он сказал. Беатрис подозревала, что он искал ее. Она протиснулась мимо него, чтобы вытереть клубничную мякоть, надеясь, что он уйдет, но, когда оглянулась, он маячил в дверном проеме и смотрел на нее. Ее копчика коснулся ветерок. Блузка задралась, джинсы сползли, и она поняла, что над их поясом торчит ягодичная складка. Она быстро встала, одновременно подтягивая джинсы вверх. Слишком быстро. Кровь отхлынула от головы, и она покачнулась. Фрэнк протянул руку, чтобы поддержать ее.

– Все нормально? – Он стоял очень близко, его рука на ее предплечье была горячей.

– Голова закружилась. Но сейчас все хорошо. – Она стряхнула его руку.

– Мама, можно нам мороженое, пожалуйста? – спросил Фиа.

– У нас нет мороженого.

– Так моя мама принесла, – сказала Джорджия. – С шоколадной крошкой и малиновым сиропом.

Фиа и близнецы эхом повторили за Джорджией:

– С шоколадной крошкой и малиновым сиропом!

– Я посмотрю. – Беатрис вздохнула: она надеялась, что дети забудут про мороженое.

– И чипсы! – сказал Джимми.

Фрэнк последовал за ней по коридору. Она повернулась, чтобы встретиться с ним лицом к лицу, и заметила его взгляд, устремленный на ее задницу. Их глаза встретились. Ему не было стыдно.

– Это нелепо, не так ли? – сказал Фрэнк.

– Что?

– Это притворство.

– Я не притворяюсь. – Они говорили тихо, понимая, что позади дети, а впереди – супруги. Он, казалось, изучал ее. Она старалась сохранить нейтральное выражение лица.

– Я разве говорил, что ты притворяешься?

Беатрис заволновалась:

– Нет…

Он прислонился к стене, скрестив ноги в лодыжках, как какой-нибудь музыкант из восьмидесятых во время фотосессии в переулке.

– Конор считает, что это была паническая атака, – сказала Беатрис.

– Что?

– Что это было не сердце. – По выражению лица Фрэнка Беатрис поняла, что попала в яблочко.

К Фрэнку вернулось воспоминание: Беатрис, привалившаяся к каменной стене. Его телефон на земле, звонит. Лицо Лиззи, улыбающееся ему с экрана. Грубые движения Беатрис. На ее лице – выражение тревоги при виде его вялого пениса. И боль в груди.

– Что ты ему рассказала? – спросил он.

– Все. Мы все друг другу рассказываем. – Еще одна ложь. Но она не собиралась позволить этому человеку думать, что он взял верх над ее Конором.

– Мороженое, – сказала Беатрис и ушла.

– Тебе нужно носить ремень с этими джинсами, у тебя слишком маленькая задница, чтобы их удержать, – сказал Фрэнк. – Отличная задница, но сама понимаешь. Скажи Конору: я думаю, он счастливчик.

Беатрис убедилась, что он услышал ее смех, прежде чем открыть дверь и выйти на кухню. Она чувствовала на себе взгляд Конора, когда доставала мороженое из морозильной камеры в кладовой и выстраивала в ряд пять маленьких мисочек и ложечек. Лиззи присоединилась к ней у островка:

– Я помогу.

Они услышали шум слива в туалете, а затем из коридора вышел Фрэнк.

– Надеюсь, ты поднял сиденье, Фрэнк, – сказала Беатрис. Лиззи хихикнула.

– Ты бы тогда жаловалась, что мы не опустили его обратно, – сказал Фрэнк.

Она протянула две миски Лиззи:

– Не могла бы ты отнести это детям?

Их вечера обычно заканчивались, как только Джимми решал, что хочет домой. Он залезал на колени, под стол, кидался драться, скулил и плакал до тех пор, пока никто не мог этого выносить. Однако сегодня вечером, как только он вошел и заявил о своем желании, Лиззи встала и принялась благодарить и прощаться. Ева чувствовала, что им тоже пора: она не хотела, чтобы сложилось ощущение, что она занимает чью-то сторону, хотя никто и словом не обмолвился о присутствии того, по поводу чего можно было бы занимать стороны.

В холле наверху они обнялись на прощание, и благодаря вину оно вышло гораздо теплее, чем прибытие. Фрэнку удалось обнять и хлопнуть Конора по спине. Конор хлопнул его в ответ. Ева наблюдала, как Шэй особенно крепко прижал к себе Лиззи, и слышала, как он тихо спросил, в порядке ли она. Лиззи зашептала ему на ухо. Ева заметила, что Фрэнк наблюдает за тем, как она наблюдает за ними. Он наклонил голову, словно спрашивая, в порядке ли она? Она улыбнулась в ответ. Он затрясся от беззвучного смеха.

Беатрис распахнула тяжелую старую дверь. В дом ворвалась ночь: острая, морозная.

– Спасибо, что пришли. – Беатрис смотрела на Лиззи, когда говорила это. – Друзья мои, я люблю вас за то, что вы пришли.

Раздался хор: с чего бы нам не приходить?

Ева в последний раз пожелала всем спокойной ночи и спустилась по ступенькам вслед за близнецами. Джорджия промчалась мимо нее, чтобы присоединиться к девочкам.

– Подождите нас, – закричала Ева, зная, что никто ее не послушает. Фрэнк перекинул Джимми через плечо, чтобы донести его до дома. Лиззи и Шэй замыкали шествие. Ева остановилась на углу Хейтсбери-стрит. Конор с Беатрис стояли бок о бок на крыльце, обняв друг друга за талию, и махали. На фоне георгианской арки они пугающим образом напоминали рождественскую открытку американской семьи – счастливой, процветающей, сплоченной. Беатрис вернулась в дом, но Конор остался на ступеньке, не сводя глаз с Евы. Тут остальные догнали ее и свернули за угол, уводя с собой.

Когда Лиззи с Фрэнком вернулись, Джека не было дома, и он не отвечал на звонки. Лиззи заставила Фрэнка дождаться его прихода. Было уже два часа ночи, когда Фрэнк услышал скрежет ключей Джека в двери. Он открыл ее, и Джек ввалился внутрь. Фрэнк, который и сам был пьян (он откупорил бутылку виски, когда вернулся), поразился. Джек изо всех сил старался казаться трезвым, говорил четко и ясно. На мальчике была куртка, которую Фрэнк не узнавал. Когда Фрэнк похвалил ее, Джек, казалось, удивился так же, как и он. Они предположили, что он, должно быть, по ошибке взял чужую.

– Да. Так и есть, – сказал Джек, поднимаясь по лестнице и хватаясь за перила. – Да, должно быть, так и есть, – повторял он всю дорогу до комнаты Джимми.

Глава 17

Котел полетел, и страховка истекает

Шэй нес бензопилу, садовые ножницы и грабли по боковому проходу вдоль стены коттеджа миссис Дейли в сад за домом. Было тесно: ему приходилось двигаться боком, как крабу, и при каждом шаге грабли врезались ему в голени. Он чувствовал, что миссис Дейли у него прямо за спиной.

– Ты уверен, что я не могу тебе помочь, Шэй?

– Вы только нарушите равновесие. В моем безумии таится искусство.

– Как по мне, ты расплачиваешься за свою лень.

Несмотря на девяностолетний возраст, у нее был звонкий смех молодой девушки. Сад миссис Дейли – квадратный газон спереди и позади дома, окаймленный узкими цветочными клумбами, – не требовал от него особых усилий, но это была регулярная работа, и миссис Дейли покупала для него батончики «Пингвин» к чаю. Он взял отгул на утро на своем крупном заказе – стройке жилого комплекса в Дандруме, чтобы убрать упавшее дерево.

– Стало так пусто, – сказала миссис Дейли, после того как он закончил. Древняя яблоня, может, и была такой же искривленной, как руки миссис Дейли, но весной ее цветение окрашивало сад в восхитительный розовый. – Забавно, как мы не замечаем какие-то вещи, пока они не пропадают.

Было уже почти время ланча, когда Шэй прибыл на стройку и обнаружил, что там пусто, а ворота заперты. Он осмотрел улицу, но не обнаружил никаких признаков фургонов других подрядчиков. У него возникло странное ощущение, что день идет не так, как надо. Он надеялся, что не произошло никакого несчастного случая, вынудившего их закрыть стройку. Он позвонил застройщику Макдоне, но трубку никто не взял. Затем позвонил Марку – рабочему, с которым он обедал.

Когда Марк ответил, его голос звучал заторможенно. Он не спал допоздна, заливая печаль.

– Макдона пошел ко дну. Сюда вчера вечером заявились, выгнали нас со стройплощадки. Заперли чертовы ворота. Донал оставил там свою дрель, и ублюдки не позволили ему вернуться за ней. Макдона совсем с катушек слетел, выгнал свой экскаватор – надо было его видеть! – поехал прямо на них, но, к сожалению, они отскочили в сторону.

Срань.

– Нам следовало знать, – сказал Марк.

Откуда они могли знать? Макдона работал в этом бизнесе много лет, у него всегда была очередь на заказы: у одного из немногих, кто продолжал работать после Краха. Шэй предполагал, что это означает, что он порядочный человек.

Жилой комплекс из желтого кирпича со стеклянными балконами и грифельно-серыми окнами предназначался для молодых специалистов. Это была самая крупная работа, за которую Шэй когда-либо брался, и он ожидал, что она приведет к чему-то большему, верил, что все вернулось на круги своя. Когда договор был согласован, они с Евой потратились на няню и направились прямиком в паб. Макдона убедил Шэя, что тот сможет избежать уплаты кое-каких налогов, если контракт будет с фиксированной оплатой, включающей в себя материалы. Ева была недовольна этой договоренностью, но Шэй доверял Макдоне.

Его руки дрожали, когда он позвонил в питомник, чтобы отменить заказ, и узнал, что тот был доставлен вчера в полном объеме. А что, с ним что-то не так? Шэй глянул сквозь сетчатый забор и заметил несколько растений, сложенных за зданием. Участок окружало высокое деревянное ограждение. На воротах висела табличка, предупреждающая о том, что охранное предприятие «АПОКА» патрулирует территорию и что незаконное вторжение повлечет за собой арест. Он снова попробовал дозвониться до Макдоны. Сразу включился автоответчик.

Он осмотрел улицу, затем вскарабкался на ворота и спрыгнул по другую сторону. Растения были свалены в кучу, как будто их просто сбросили с грузовика доставки. Следы экскаватора проделали в куче борозды, уничтожив большую часть растений и поломав деревья. За ночь дождь превратил почву в грязь. Все, что можно было спасти, – это парочка овсяниц и декоративное деревце кизила. Стоя у ворот, он пытался придумать, как перетащить растения через верх, когда увидел прохожего с ребенком на самокате, который наблюдал за ним. Это лишь вопрос времени, когда кто-нибудь решит, что он не только незаконно проник сюда, но и что-то украл. Шэй перебросил растения через забор, глядя, как они ударились о тротуар и скатились в сточную канаву, раскидывая по пути грязный компост. Он спрыгнул вслед за ними.

Шэй мчался по автостраде на своем грузовике, в голове теснились многочисленные вариации речи «чтобы ты сдох, Макдона». Он навис над рулем, прижимался к легковым и грузовым автомобилям, вилял, обгонял и снова возвращался в свою полосу. Он не мог позволить себе оставаться на трассе в таком состоянии, он бы убил кого-нибудь, возможно, себя самого. Шэй прижался спиной к сиденью и нажал на педаль газа. Резкое изменение скорости и сопутствующая инерция вызвали у него тошноту.

Он зашел к миссис Дейли и предложил ей кизил. Высота деревца теперь составляла всего лишь фут, ствол раскололся, осталась одна тонкая ветка. Он рассказал ей все. Она была в ярости.

Он выливал ведро воды вокруг свежепосаженного деревца, когда она вышла к нему с чашкой чая.

– У тебя небольшой шок, не правда ли, дорогой? – Она взяла его за руку, завела в дом и усадила за маленький кухонный столик. Шэй внезапно почувствовал себя совершенно измотанным. Миссис Дейли положила перед ним сэндвич. Джем и масло. Разрезан наискосок. Его мать, умершая от рака более двадцати пяти лет назад, делала сэндвичи так же. Боль от тоски по ней была так же сильна, как и прежде. Миссис Дейли порылась в шкафах, достала бутылку рождественского бренди и плеснула ему в чай. От шока. Он возразил, что ему еще придется ехать домой, но она не принимала отказа. Он услышал собственный смех и попросил еще один сэндвич с джемом, не торопясь встретиться с Евой.

Когда он пришел домой, Ева была на кухне, помогая девочкам со сложением.

– Ты рано? – сказала она, наклонившись над плечом Кейт. Тройка была написана не в ту сторону. – Ты точно в этом уверена, цыпленок? – Кейт украдкой глянула в домашнее задание Эллы, а затем принялась так усердно царапать цифру «3», что чуть не порвала лист. Ева поставила чайник. Сначала она просто взглянула на него, когда расставляла чашки, но его молчание заставило ее обернуться и всмотреться внимательнее. – И ты очень чистый?

Он вытер влажные ладони о джинсы и вздохнул:

– Макдона обанкротился. Всех выгнали со стройки.

Ева выругалась. Девочки повернулись на стульях, не веря своим ушам. Ева постучала по столу, чтобы заставить их вернуться к домашней работе.

– А как же все то, что он тебе должен?

Шэй сказал, что очень маловероятно, что он получит какую-то компенсацию за уже выполненную работу за четыре недели или за растения и материалы. Ева реагировала как всегда: открывала и закрывала рот, намек на слова скользил по ее губам, но она не издавала ни звука. Учительский прием: обдумай свой ответ, прежде чем реагировать. Он его ненавидел.

– Ну. В следующий раз.

– Что в следующий раз?

– Ты сделаешь все иначе.

– Готово! – Элла захлопнула тетрадь и соскользнула со стула. Ева предостерегающе протянула руку.

– Это было быстро. Может, нам еще раз глянуть – проверить, все ли мы запомнили?

– Я уже глянула, и я все помню, – сказала Элла.

– Ты ничего не сможешь изменить, если допустишь ошибку. Спроси папу.

– Я не допускал ошибку, – сказал Шэй, его гнев возрастал.

– Готово. – Кейт поднялась со стула и вышла, Элла помчалась за ней, раздраженная тем, что ее обставили.

Ева закрыла дверь на кухню и повернулась к Шэю:

– Я же просила тебя не пользоваться нашей кредиткой.

Она убрала домашнюю работу девочек, сложив ее обратно в их школьные сумки, ее движения были резкими и быстрыми.

– Тогда я бы потерял этот заказ.

– И это ни о чем тебе не говорит? – Она улыбнулась, наклонив голову и широко раскрыв глаза, насмехаясь над ним. – Не стоило рисковать.

– Стройка почти закончилась. Половина квартир продана!

– И все же вот как все обернулось.

Ее улыбка казалась нарисованной, как у клоуна. Если бы только она расплакалась, он смог бы утешить ее и заверить, что все исправит.

– Ты же должна быть на моей стороне.

– Мы и так на твоей стороне, к лучшему или к худшему. Ты когда-нибудь думал об этом?

Он хотел сказать ей это каждый день с тех пор, как заметил то, как Конор смотрит на нее через стол:

– Ты несправедлива.

– Шэй. До Рождества осталось два месяца. Котел полетел, а страховка истекает в январе.

– Я знаю. Я все исправлю.

Она закрыла глаза и медленно покачала головой.

– Ну что? Скажи это. Давай. Ты не веришь, что я смогу?

– Нет.

– Тогда попроси у Конора взаймы, – сказал Шэй. – Уверен, он будет рад тебе помочь.

– О чем ты говоришь?

– Ни о чем. – Он чувствовал себя маленьким и разъяренным, как ребенок, которого отругали, а он не понял, что он сделал не так.

– Ты просто смешон. – Она закрыла за собой дверь и ушла.

– Иди на хер, – ответил он закрытой двери.

Ева закричала:

– Мы это слышали.

Глава 18

Пусть разгорится свет

Фрэнку приходила в голову съемка на 16-миллиметровой пленке, когда он смотрел, как она движется по пустым комнатам: ее золотистая кожа на темном зернистом фоне – эту сцену освещает лишь свет из окон, яркий, белый и размывающий все детали вокруг. Она казалась ненастоящей даже на ощупь: шелковистой и твердой – ее ягодицы и бедра, твердые от бега, были похожи на дорогую силиконовую бутафорию. Когда они лежали боком на полу, покрытом грубым ковром, между ее грудями образовалась складка стареющей кожи. Он обожал эти крошечные складки, их совершенное несовершенство.

Вначале в доме была мебель, кровать, покрывало, но с тех пор, как его выставили на продажу, все вещи вывезли. Они лежали на ковре ровно столько, сколько требовалось, чтобы восстановить дыхание, затем умывались, одевались и возвращались к своей настоящей жизни.

Глава 19

Беатрис Туми

Спустя всего неделю или две после вечера с пиццей Фрэнк остановил Беатрис у ворот школы. Она отвела Фиа и шла домой. Было холодно, земля покрылась скользкими гниющими листьями, небо тяжелело от дождя. Тем утром Конор уехал очень рано, чтобы посетить конференцию в Корке. Ей не удалось выйти на пробежку, и только об этом она и думала. Фрэнк направлялся в город, чтобы встретиться с продюсером новой телевизионной драмы для RTE[8]. Они были недалеко от поворота на ее улицу, когда небо разверзлось и хлынул дождь. Они кинулись к ней домой, взлетели по ступенькам и спрятались в неглубоком портике, пока она искала ключи. Они стояли спиной к двери, и ливень не попадал на их лица и тела, но обрушивался на их обувь с такой силой, словно капли были крошечными взрывами. Они видели, как какой-то мужчина перебегает дорогу, прижимая к груди бумажные пакеты с продуктами.

– За меня не переживай, – сказал Фрэнк, – я подожду здесь, пока дождь не утихнет, и пойду по делам. Заходи, обсохни.

Беатрис не хотелось приглашать его в пустой дом. Она отругала себя за грубость, широко раскрыла дверь и вошла внутрь. Ее свитер промок насквозь: она высвободила руки и потянула его через голову. Когда она открыла глаза, Фрэнк был в коридоре и стоял очень близко к ней.

– Тебе холодно? – спросил он.

Она дрожала: волоски на руках встали дыбом. По лицу стекала вода. Зеленая юбка прилипла к бедрам.

Когда он коснулся ее губами, они были поразительно теплыми. Как же она лгала самой себе. Как же долго она ждала его горячую неподвижную руку между своих ног. Она споткнулась о ступеньку лестницы и была вынуждена сесть. Он схватил ее за бедра, за ягодицы, задрал мокрую юбку до талии и уткнулся лицом между ее ног. Она отшатнулась от его голода в страхе, что он безвозвратно поглотит ее. Обхватив его голову руками, она удерживала его на расстоянии, чувствуя каждую деталь: колючее, небритое лицо, вязкие губы, его язык, скользящий по ней, как мышца, – одновременно и часть его, и при этом нечто отдельное. Она приняла его внутрь и прижала к себе, тяжелого и горячего, двигаясь ему навстречу снова и снова. Холл наполнился звуками шлепков кожи о кожу и их грубыми отрывистыми вскриками. На какое-то время она лишилась имени: Беатриче Козловски и Беатрис Туми остались где-то в другом месте, дожидаясь ее.

Когда Фрэнк слез с нее, она обнаружила, что лежит всего в двух ступенях от вершины лестницы. Громовой дождь утих. Из сточных канав капало. Фрэнк лежал, изогнувшись, на полпути вверх по лестнице, тяжело дыша, его голый зад выглядывал из-под рубашки, как у полуодетого ребенка. Сквозь фрамугу над входной дверью она наблюдала, как ее соседка выуживает апельсины из речки, бегущей по тротуару.

– Беа? – позвал Фрэнк.

Она улыбнулась.

Он ушел и даже успел на свою встречу.

Беатрис приняла душ и оделась. Ей показалось, что день только начинается, а их секс был мимолетен, как сон наяву. Им нужно будет это повторить.

Глава 20

Никакой любви

В частном доме престарелых в Ратмайнсе, в десяти минутах езды, появилось свободное место. Конор знал, что это хорошее учреждение, он сам направлял туда пациентов. Они с Беатрис обсуждали, как подступиться к Дермоту, но, когда они предложили поговорить после воскресного ужина, он уже знал, что за этим последует. Именно Дермот попросил миссис Фаррелли сходить с Молли на прогулку, чтобы им не мешали.

– Ясное дело, я знаю, – сказал Дермот, когда посуда была вымыта и они снова присели. – Твоя мать заслуживает самого лучшего. Лучше, чем я могу… – Голос Дермота дрогнул. – Пришло время взять быка за рога. Что тут поделаешь. – Он сосредоточился на Коноре, не в силах смотреть в глаза Беатрис. Несколько раз сглотнул, как будто собирался снова заговорить. Конор делал вдохи, как будто тоже собирался что-то сказать. Но ничего не произнес.

Беатрис взяла Дермота за руку, и это сломило его.

– Я люблю ее. Я так старался, – сказал Дермот.

– Ясное дело, мы знаем, – отозвалась она, бессознательно ему подражая. Дермот взглянул на нее.

– Правда знаешь?

– Ясное дело, знаю.

Конор засмеялся. Дермот вытер глаза и улыбнулся.

В первый день в доме Святой Агаты Молли умоляла каждого, кто попадал в зону досягаемости: «Я хочу домой, пожалуйста, отвезите меня домой». Она хваталась за руки, рукава, юбки: «Пожалуйста, я хочу домой. Домо-о-ой». Медсестра дала Молли куклу, она положила ее на сгиб локтя, и это ее успокоило. На второй неделе Молли перестала разговаривать. Беатрис попыталась утешить Конора, но тот резко ее оборвал. Он ожидал, что сбой в рутине приведет к значительному ухудшению состояния Молли, он лишь переживал, что недостаточно хорошо подготовил к этому Дермота. Дермот мало что сказал, кроме «что тут поделаешь». Когда кто-нибудь из них проявлял хоть малейший намек на сожаление, Беатрис повторяла, что Молли нужен круглосуточный присмотр и смерть одного из них – либо Дермота от истощения, либо Молли от несчастного случая – была лишь вопросом времени. Ни Конору, ни Дермоту не нравилось, что она произносила это вслух, но она поклялась, что будет повторять это снова и снова, пока они ее не услышат.

Дермот навещал Молли в доме престарелых каждый день, утром и вечером. Через месяц она перестала проситься домой. Можно сказать, Молли была счастлива: она забыла то, что было раньше, и стала жить настоящим.

Они собирались продать дом Молли и Дермота, чтобы высвободить деньги для оплаты дома престарелых и купить Дермоту небольшую квартирку. Как бы Конор ни хотел оплачивать уход за матерью самостоятельно, они не могли справиться с заоблачными ежемесячными расходами на дом и собственной ипотекой. Дермот утверждал, что все равно бы не позволил этого Конору. Он переживал о рынке жилья и о том, будет ли вообще продан его дом, переживал о том, в каком районе удастся купить квартиру, переживал, что окажется слишком далеко от старых друзей и соседей. И что им делать, когда деньги закончатся? Что они тогда будут делать?

Именно Беатрис предложила Дермоту переехать в их гостевую комнату в подвале. Это было правильное решение по многим причинам, не в последнюю очередь из-за неподдельного восторга Дермота, когда ему озвучили предложение. В глубине души Конор не был так уверен, каково это будет – жить с отцом, но Беатрис имела меньше сомнений насчет совместной жизни нескольких поколений. Она спала на одной кровати со своей бабулей, пока ей не исполнилось пять лет. В течение нескольких месяцев после ее смерти Беатрис говорила с ней, когда ложилась спать, не в силах поверить, что та ушла так далеко, что не могла ее услышать.

Было много веских причин, чтобы пригласить Дермота жить с ними, но Беатрис также убедила себя, что присутствие Дермота станет буфером для любых вторжений Фрэнка в будущем. Она недооценила свое собственное желание.

Фрэнк был иным, не таким, как Конор. Он знал, чего хотел, и не оставлял ее в покое. Беатрис также не смогла предвидеть, что после переезда Дермота дом в Крамлине останется пустым, пока его не продадут. Когда она встретилась там с Фрэнком, то сказала себе, что уже перешла черту, какая теперь разница.

Дома Беатрис стала еще внимательнее к Конору. Она тянулась к нему, когда он проходил мимо, или опиралась на его плечо, когда они смотрели телевизор. Они занимались любовью больше, чем когда-либо: казалось, она была постоянно возбуждена. Конору пришлось бы очень внимательно присмотреться, чтобы заметить что-то неладное. Нехарактерные опоздания и забытые договоренности объяснялись изменениями, последовавшими за переездом его отца, и усилиями, которые она прикладывала, чтобы продать дом. Фиа был в восторге от того, что дедушка рядом, и уговаривал Беатрис позволить Дермоту провожать его в школу и обратно. Конор замечал, как она счастлива.

Она не лгала, когда говорила Конору, что и правда счастлива. Фрэнк пугал и воодушевлял ее. Подготовка дома к продаже и роман на стороне увлекали и занимали ее. У Беатрис не было времени задаваться вопросом, что она делает: она думала только о том, когда сможет сделать это снова. У них с Фрэнком было только одно правило. Никакой любви.

Глава 21

Никто не уйдет живым

Воскресенье – мягкий день, как говорила ее мать. Ева лежала без сна с 4 утра, ожидая, пока проснется семья. Шэй храпел рядом на спине, издеваясь над ней, занимая слишком много места на кровати, широко раскинув руки и ноги. Она оказалась в ловушке момента, когда ей стоило бы еще поспать, хотя она знала, что не получится, и при этом недостаточно проснулась, чтобы встать и заняться чем-нибудь полезным в эти дополнительные часы бодрствования. Вместо этого она стала думать. Думать в 4 часа утра – опасное занятие.

Как только открылись магазины, она оставила Шэя с девочками обниматься в постели и отправилась в пекарню купить что-нибудь вкусненькое на завтрак. Платаны вдоль Саут Серкулар Роуд лишились листьев и выглядели четкими и черными на фоне белого неба: было холоднее, чем она ожидала. Купив венский хлеб и четыре круассана, она оказалась на углу улицы Конора и Беатрис. Ей пришлось остановиться и подумать о том, что сказать. «Просто шла мимо» – эта ложь легко вскроется: она оказалась не менее чем в трех кварталах от своего маршрута. Хотя они с Лиззи часто заглядывали друг к другу (объяснения «я просто шла мимо» вполне хватало), ни одна из них не заявлялась без причины к Беатрис.

Дверь открыл Дермот. Ева про него забыла. Она протянула руку. Все показалось неприятной формальностью и очень плохой идеей.

– Здравствуйте, я Ева Бреннан, подруга Беа. Вы, должно быть, отец Конора?

– Дермот. Рад познакомиться. – Его рука была большой и теплой, а хватка болезненно крепкой, когда он втянул ее внутрь.

Беатрис готовила кофе. Она была потная и розовая после пробежки. Увидев Еву, она вздрогнула.

– Ева? – Она быстро поправила волосы и одежду, чтобы привести себя в порядок. – Я что… мы должны были… Я про что-то забыла?

– Расслабься, – сказала Ева, – я просто была рядом и хотела с тобой кое-что обсудить. Школьные дела.

Беатрис была рада поделиться своим мнением по любому поводу, но настаивала, что сначала ей нужно принять душ. Прежде чем уйти, она приготовила Еве кофе: эспрессо без сахара. Ее белая кухня была безупречна: не считая тарелки апельсинов, на поверхностях царила пустота. Единственным украшением были разноцветные настенные часы в форме солнца. Ева подумала, что сошла бы с ума, если бы ей пришлось тут жить. Она взглянула на Дермота, который сидел на диване с газетами и чаем.

– Как ваша жена обживается в доме престарелых? – спросила она.

Это был правильный вопрос. Ева сидела за кухонным островком уже с четверть часа, прежде чем всплыло имя Конора. Он был на вызове. Его пожилой пациент потерял сознание. Она отметила, что Конор очень добросердечен, раз отправился работать в воскресенье.

– Дети сапожника часто ходят босиком, – сказал Дермот.

Ева не знала, рассмеяться или утешить его, но тут Дермот сделал вдох и широко раскрыл глаза. Яблочко от яблони.

Шэй прислал жалобное сообщение: «Мы голодные!»

– Я лучше пойду, семья ждет завтрака. – Она помахала пакетом с хлебом, как будто тут требовались доказательства. – Пожалуйста, скажите Беа, что я встречусь с ней на неделе.

Ева двинулась обратно по лестнице из подвала, размышляя о том, какой Дермот очаровательный, и наткнулась на Конора наверху. Он споткнулся, потерял равновесие и чуть не упал. Ему пришлось сказать, чтобы она прекратила извиняться, он никогда не отличался грацией. И нет, она не станет первой, кто засмеялся над ним.

– Извини за смех.

– Будет только хуже, – сказал он. – Готовься.

– Мы подарим тебе ходунки. – За спиной Конора из-за облаков вышло низкое зимнее солнце. Она прикрыла глаза рукой, но не смогла увидеть выражения его лица.

– Надеюсь, не скоро. – Похоже, он не торопился заходить домой.

– Тебе не кажется, что средний возраст чем-то похож на камеру предварительного заключения? После того как ты разобрался с карьерой, партнером, домом, детьми – что потом? Тебя ждет старость. И, конечно, никто не уйдет от нее живым. – Ева пожалела об этой откровенности, несмотря на правду в своих словах. Или как раз из-за нее. Она чувствовала растерянность. Она правда в это верила?

Конор наклонил голову и ждал, пока она объяснится.

– Понятное дело, это очень конвенциональный взгляд на вещи, – добавила она. – То есть никто не приставлял пистолет к моей голове, но все же. – Она хотела подчеркнуть, как сильно любит свою семью, но боялась, что уже произнесенные слова прозвучали настолько мрачно, что любые признания в любви покажутся фальшивыми.

– Ты рассматривала возможность покупки спортивной машины? – спросил Конор. Между его бровями залегла морщинка.

Она расхохоталась. Конор рассмеялся в ответ на ее хохот. Запищал телефон, и она уронила его. Снова Шэй: «Где ты?»

– Мне пора идти, скажи Беа, что я сожалею, что не могу еще подождать. – Она отступила, но Конор протянул руку и нежно взял ее за плечо.

– Все пройдет.

Все замерло. Ей показалось, что он проник в ее мысли, как будто увидел ее детскую влюбленность.

– А если нет, то от этого есть таблетки.

Еве потребовалось некоторое время, чтобы поймать потерянную нить их разговора. Спортивная машина. Возраст. Она снова рассмеялась, смущенная.

– Не обращай на меня внимания. Я не часто бываю такой сентиментальной. Стараюсь придерживать это до середины ночи.

– Ты плохо спишь?

– И да, и нет.

– Ты можешь звонить мне в любое время. – Его голос изменился, замедлился. Он перешел в режим доктора, и это было не то, чего она от него хотела.

– Спасибо, но еще немного серьезности, и я взорвусь. Повсюду будут внутренности. Брызги крови. Тебе лучше не знать.

– Значит, тогда остается спортивная машина.

Она пошла прочь вприпрыжку, стараясь сдержать булькающий внутри смех. На углу, когда она украдкой оглянулась, он все еще стоял у ворот и махал ей рукой. Ее телефон снова пискнул. Она подумала, что это Шэй, но это оказалась Беатрис: «Прости! Надеюсь, это было не срочно. Позвони мне. Целую, Б».

Ева уже не могла вспомнить, какой она выдумала повод для разговора.

Глава 22

«Джелли Тотс»

Каждый день Конор обещал себе, что успеет закончить утренний прием к обеденному перерыву в 13:00, и, за исключением редких снежных дней, когда пациенты отменяли свои визиты, он всегда терпел неудачу. Каждый прием длился пятнадцать минут. Он должен был отводить десять минут на осмотр, оставляя пять минут на то, чтобы сделать записи, привести в порядок операционную и справить нужду, если понадобится. Но самые страшные тайны часто раскрывались в последние минуты, порой когда пациент уже был на полпути к двери. Его не отпускала мысль об одном пациенте, который утопился, оставив жену и троих детей. Все, включая его самого, задавались вопросом: как же никто этого не предвидел? В более широком смысле это означало, что любой из его несчастных пациентов мог сделать то же самое. Секретарь звонила, чтобы поторопить его, а он ее игнорировал.

Разговор с Евой занимал его еще несколько дней. Он беспокоился за нее: не мог решить, была это депрессия или логичная реакция на мир, в котором они жили. Плюс еще бремя чувства, что нельзя жаловаться, когда у многих дела обстоят намного хуже. Вечеринка окончена, говорили все. Они усвоили, что, если не быть внимательными и прятать голову в песок, кто-нибудь явится и заберет все, что им важно. А порой этот кто-то являлся, даже когда они были внимательны. Никто не уйдет живым. Он засмеялся, хотя это было не смешно.

Позвонил Дермот и попросил Конора зайти к матери по дороге с работы домой. День был долгим, и Конор ужасно устал, но отец настаивал. Произошел несчастный случай, и Молли обожглась. Он осмотрит ее?

По вечерам дом престарелых выглядел как большой комфортабельный семейный дом: двухэтажный блок из отдельных комнат, скромно тянувшихся до задней двери. Конор позвонил, и его впустила молодая медсестра-полька. Он поприветствовал ее на польском: «Dobry wieczór», и спросил, как ее зовут. Ему всегда нравились удивленные взгляды в ответ. Ее звали Лена. Когда он произнес имя Молли, она попросила подождать в холле.

Мимо него двинулся парад инвалидных колясок, ходунков и шаркающих тапочек. Сотрудники убирались после чая и укладывали жильцов спать: плохое время для посещения. Он им мешал. Он мял пачку драже «Джелли Тотс» в кармане. В первые смутные дни после прибытия Молли в дом престарелых Дермот давал ей сладости одну за другой, чтобы привлекать ее внимание и удерживать на месте. Конор остановился по дороге, чтобы что-нибудь купить, опасаясь, что не сможет ничем удержать мать рядом.

Джеральдин, управляющая, поприветствовала его. Старше пятидесяти, дружелюбная и расторопная, она была одета в пластиковый фартук. «С Молли все в порядке, беспокоиться не о чем», – сказала она ему. Конор ощетинился: он не любил, когда ему говорили, что чувствовать. Ранее днем, как она объяснила, Молли опрокинула чашку чая себе на колени и обожгла бедра. Они обработали место ожога и дали ей обезболивающее. Кажется, ей не больно. Все, что транслировала Джеральдин, было разумным. Он предполагал, что какой-нибудь несчастный случай неизбежен, и лечение было правильным. Молли в своей комнате. Джеральдин сопроводит его, если он захочет ее осмотреть. Он не мог поверить, что она посчитала нужным об этом спросить.

– Да, – сказал он, – хочу.

Его мать лежала на кровати, одетая в ночную рубашку и тапочки, и смотрела телевизор. Шли новости. Ее руки складывали и расправляли подол ночной рубашки.

– Конор здесь, Молли. Ваш сын, Конор, – объявила Джеральдин.

Всегда был момент неуверенности, прежде чем она узнавала его и улыбалась. Он поцеловал ее в щеку и почувствовал, как его кольнули усики. Она пахла иначе. Стиральным порошком или мылом, или и тем и другим. Это сбивало с толку. Прошел почти месяц, с тех пор как он в последний раз ее навещал. Всегда находилось оправдание, но он знал, что избегает ее. Это было иррационально, но он не мог избавиться от тревоги каждый раз, когда она поворачивала к нему пустое лицо. Однажды наступит день, когда он станет для нее никем.

– Как ты, мам? Я слышал, с тобой произошел несчастный случай?

– Нет? Я так не думаю. Со мной?

– Могу взглянуть?

– На что? – Она отстранилась.

– Я хочу осмотреть твою ногу, ты пролила на себя чашку чая. – Она выглядела такой растерянной, что он задался вопросом, точно ли ему сказали правду. Но затем она осторожно похлопала себя по бедру.

– Ужасно болит.

Конор приподнял подол ее ночной рубашки. Она оттолкнула его руки:

– А ну-ка не лезь сюда.

– Просто взгляну, мам.

– Нет. – Молли уставилась на него, натягивая рубашку пониже. Джеральдин обошла Конора, наклонилась к Молли и заговорила с ней. Пока Молли смотрела на нее, Джеральдин потянулась и осторожно подняла ночную рубашку. На правом бедре большая повязка, по краям – никаких следов обожженной кожи. Его поразило, какими молодыми выглядели бледные стройные ноги его матери, почти как у ребенка: настолько мало осталось мускулов.

– Я уверен, все отлично заживет. – Он отошел от кровати.

Джеральдин поправила Молли рубашку, набросила на ноги накидку. Молли улыбнулась ей, как Фиа, когда его укладывали спать.

– Оставлю вас поболтать. – Она выскользнула за дверь прежде, чем он успел сказать ей, что не задержится.

Конор сел в кресло рядом с Молли: он проведет с ней несколько минут за просмотром новостей – она смотрела их каждый вечер, сколько он себя помнил. Он комментировал бесполезность министра здравоохранения и спортсменов, которые, по его мнению, злоупотребляют стероидами. Время от времени Молли издавала дружелюбные звуки, и у него возникало ощущение, что они с матерью смотрят новости вместе. Через десять минут Конор объявил, что ему пора домой ужинать. Когда он наклонился, чтобы поцеловать ее на прощание, она схватила его руку, поднесла к губам и поцеловала.

– Люблю тебя.

Его пронзила дрожь. Ее взгляд снова вернулся к телевизору. Он поцеловал ее в лоб.

– Я тоже тебя люблю, мам.

Конор ехал домой, свет фар впереди дробился, и он снова подумал: надо проверить зрение. Дома он поцеловал жену и ребенка, заверил отца, что с Молли все будет в порядке, съел разогретое жаркое и пошел спать, все время вспоминая нежность поцелуя матери. «Тебе нужно чем-то заниматься, – сказал он себе, – иначе твое сердце разобьется». Когда он разделся, то обнаружил в кармане брюк конфеты «Джелли Тотс». Он положил их на комод до следующего раза.

Глава 23

Когда парашют не раскрылся

День рождения Шэя пришелся на учебный день. Вручение подарка и ужин в ресторане – это все, что они обычно устраивали. Но как бы просто это ни звучало, Ева не могла решить, что купить Шэю и где поесть. Каждый подарок, который приходил на ум, она ему уже дарила. Часы, книги, флисовую кофту. Он был человеком скромных привычек и никогда ни о чем не просил. Не помогало и то, что в этом году они оказались на мели. Она могла бы немного сэкономить, пригласив друзей домой, вместо того чтобы отправиться поесть в ресторан, но не могла вынести этого снова – смотреть, но не смотреть на Конора, чувствовать на себе его взгляд. Не могла поступить так снова с Шэем, не в его день рождения.

Она решила купить ему теплую шапку и шарф, но шли дни, а она так и не съездила в город. Найти время не составляло труда. С момента рождения девочек вся ее жизнь была посвящена поиску времени там, где его не было. Как раз сейчас стали появляться небольшие окошки: девочек могла занять на час какая-нибудь игра или они могли пойти на чей-нибудь праздник по случаю дня рождения в субботу днем. Тогда она садилась за кухонный стол с кофе и смотрела на сад. Их одноэтажный коттедж имел L-образную форму, и вся их жизнь проходила на изломе этой буквы L. Шэй называл свой сад сиротским приютом. Некоторые люди заставляли его переделывать их сады так же часто, как они переделывали гостиные. Выкидывали травы, сажали бамбук. Он приносил домой отверженных всех форм и размеров и рассаживал их по грядкам. Она смотрела, как свет играет на покачивающейся траве, кивающих цветах. На жирных пчел за работой. Затем проверяла время и обнаруживала, что девочек уже пора забирать.

Поначалу эти перерывы, какими бы незапланированными они ни были, очевидно, оказались необходимы: компенсирующее отсутствие, как когда заболеваешь в отпуске. Однажды она призналась Лиззи, что ее немного беспокоит то, как легко она может раствориться в себе: там, где, казалось, ничего особенного не происходит. Лиззи заверила ее, что это очень похоже на медитацию, которая ей никогда не удавалась. Ева осталась не полностью убежденной. Когда-то в прошлом она была умной девушкой из трудолюбивой семьи. Такие моменты казались ей святотатством. Тем не менее Лиззи была права: в них присутствовал элемент возвращения к себе, избавления от безумной загруженности времен детства близнецов, невыполнимых списков дел, шума, внешнего и внутреннего, – возвращения к простому существованию. Здесь. Сейчас. Осознанно. Кажется, время у нее было, но не было желания.

Шэй, обычно такой благодарный, радостный оттого, что про него вспоминают каждый год, погрузился в странное молчание, когда открыл поздравительную открытку. Вчера, оказавшись с совершенно пустыми руками, Ева зашла в интернет и спустила деньги на прыжок с парашютом в тандеме. Она не успевала дождаться красивого подарочного сертификата по почте, поэтому ограничилась распечаткой подтверждения заказа. К сожалению, это также означало, что цена осталась на виду.

– Вернуть нельзя, – сказала она ему. – Тебе придется это сделать.

– Черт возьми, да. Всегда хотел прыгнуть с парашютом, – сказал он. – Только я думал, что мы на мели?

– Настолько на мели, что это уже не важно.

– Папа, ты собираешься прыгнуть с неба? – спросила Элла. – Обе девочки нарисовали на своих поздравительных открытках падающую с неба фигуру в очень больших ботинках.

– Я выпрыгну из самолета.

– Не хочу, чтобы ты прыгал, – сказала Кейт. Шэй притянул ее к себе.

– Я тоже, – сказала Элла. Она перелезла через Еву, чтобы оказаться по другую сторону от него.

– Это совершенно безопасно, многие люди делают это постоянно, – сказала Ева. – Говорят, ты чувствуешь не падение, а полет. – Дочки, похоже, не были убеждены, что Шэй подходящим образом экипирован для полетов.

С этого момента утро пошло под откос.

Ева помогла классу вырезать снежинки из бумаги и приклеить их на окна скотчем. На улице пошел снег, и дети, как загипнотизированные, собрались у окон. Все, кроме Элизы Бурк, которая петляла вокруг парт.

Ева убиралась в классе, когда с порывом холодного воздуха туда ворвались Лиззи, Джимми и близнецы. Снег идти перестал, но подтаял и снова замерз, так что детская площадка превратилась в каток.

– Почему ты не напомнила, что у Шэя день рождения? Мы куда-нибудь идем?

– Мне не удалось ничего организовать, – сказала Ева. – Я купила ему прыжок с парашютом в интернете.

– Типа когда прыгаешь из самолета? – Лиззи поморщилась.

– В связке с человеком, привязанным к парашюту. – Ева почувствовала осуждение, как будто она не заботилась о своем муже.

– Слышала про мужика, который купил своей жене на годовщину в подарок прыжок с парашютом, а затем перерезал веревки? – Лиззи обожала тру-крайм истории[9]. Утверждала, что ею движет здравый смысл – она хотела знать, на что способны люди.

– Нет! Ничего себе смерть.

– А она выжила. Каждая кость переломана, и все такое. Его осудили за покушение на убийство.

Ева задумалась, знает ли она сама, на что способна. Если Шэй умрет, страховая закроет ее ипотеку и выплатит ей сто тысяч. В этой мысли таилось странное, извращенное утешение.

Маргарет написала, не может ли Ева зайти к ней в кабинет поболтать.

– Не присмотришь за девочками несколько минут, пока я узнаю, чего хочет Маргарет?

Лиззи огляделась: нужно будет сперва их найти.

Маргарет спросила Еву, как она себя чувствует, как поживают девочки, как поживает Шэй? Ева, сидевшая на сломанном офисном стуле напротив, оказалась на фут ниже Маргарет. Шторы были раздвинуты, и полуденное солнце светило Еве в глаза. Маргарет ни разу не обмолвилась о сломанном стуле и не проявила никакого желания задернуть шторы. Ребенок, сидящий в кресле, должно быть, видел в Маргарет великаншу с золотым нимбом на троне.

Ева начала отвечать на ее вопросы, но стало ясно, что Маргарет хотела поговорить совсем о другом. Орла, заместитель директора, к Рождеству уходит в декретный отпуск, и Маргарет сомневалась, что она вернется. Третий ребенок – это конец жизни. Покупка новой машины, потому что в седан не помещаются три автокресла, – это только начало. В другой компании Ева могла бы пошутить о том, что зато у Орлы есть запасные дети на случай, если она кого-то из них сломает. Маргарет хотела, чтобы Ева замещала Орлу во время ее декретного отпуска. Она будет обучать Еву, чтобы та официально подала заявку на постоянную должность, когда та откроется. Предусматривалась доплата за дополнительные часы по замещению декретной ставки и повышение зарплаты в случае успеха. Маргарет убеждала ее рассмотреть это предложение: ей нужны разум и спокойствие Евы рядом.

Ева шла домой в вечерних сумерках, неся рюкзаки девочек, по одному на каждом плече, а они разгонялись и скользили по ледяным дорожкам на тротуаре. Она была в восторге от этой новости. Она это заслужила. Следующий шаг – директор. Именно ради этого она потратила два года выходных на подготовку к аспирантуре по педагогической психологии. Тогда, еще до рождения близнецов, она считала, что этот диплом позволит ей стать лучшим учителем, каким только можно стать. Но теперь их кормила ее зарплата, и этой зарплаты было недостаточно. Дополнительная работа была подарком, и она хотела отпраздновать это событие.

Придя домой, они обнаружили, что в доме холоднее, чем снаружи. Шэй, должно быть, отсутствовал какое-то время, иначе он бы что-то сделал. Котел все еще нуждался в замене, но сперва нужно было ее оплатить. Она велела девочкам не снимать пальто и пошла регулировать давление. Через секунду или две она услышала щелканье и свист вновь включившегося отопления. Когда позвонил Шэй, она разогревала суп.

– Заберешь меня? Я на Уолкинстаун-роуд, рядом с магазином «СуперВэлью». В грузовике.

Он говорил невнятно. Она догадалась, что он напился в честь дня рождения. Шэй часто встречался с каким-нибудь приятелем после работы, чтобы выпить несколько пинт пива, но обычно сперва он отгонял грузовик домой.

– Я грею девочкам суп. Можешь подождать? – Долгое молчание. – В доме холодно: котел снова отключился. Шэй?

– Давай быстрее. – Он повесил трубку.

Проехав всю Уолкинстаун-роуд, она его не заметила. Они развернулись на круговой развязке и поехали обратно. Девочки взвизгнули, когда заметили грузовик в переулке, на тротуаре для пешеходов. Она подъехала к нему сзади, несколько раз посигналила, но в салоне никто не шевельнулся. Необходимость выходить из машины на мучительный холод только усилила ее злость. К тому времени, как она подошла к грузовику, большая часть гневной речи уже пронеслась у нее в голове. Ее не волнует, что сегодня его день рождения. Он не имеет права позволять себе напиваться до потери сознания. Жизнь теперь не крутится лишь вокруг него.

Шэй сидел на водительском сиденье, завалившись на бок, и спал. Дверь была заперта. Она сильно постучала в окно. Он медленно поднял голову, как будто она была наполнена свинцом. Она ошиблась. Несмотря на знакомую вмятину на боку грузовика, она не узнавала этого человека. Половина его лица была фиолетово-черной, волосы слиплись, склеенные запекшейся кровью. Левый глаз выпирал, как лопнувшая слива, щека была разодрана и опухла, а раздвоенная нижняя губа набухла в чудовищном пузыре. В руке он держал гаечный ключ. Из ее горла вырвался какой-то звук. Она обежала грузовик, поскользнулась на льду и упала на четвереньки. Поднялась и распахнула водительскую дверь.

– Шэй, о боже мой, что случилось? – Он уронил гаечный ключ и схватил ее за руку. Это была рука мертвеца, такая холодная. Его футболка была испачкана в крови и разорвана, обнажая грудь. Ни толстовки, ни куртки в кабине она не увидела, поэтому сняла пальто и накрыла его. – Что мне делать, скажи мне, что делать? Мне вызвать «Скорую»?

– Нет! Я в порядке. – Его рот изо всех сил пытался произносить слова.

– Что случилось? Кто это сделал?

Шэй покачал головой и издал гортанный звук, который мог быть смехом.

– Профто отвеви меня домой. Повалуйфта.

– Девочки в машине. Нельзя позволять им видеть тебя в таком состоянии.

Он посмотрел на свое отражение в зеркале заднего вида. Затем протянул руку и достал из бардачка пачку влажных салфеток. Руки его, казалось, были целы и невредимы, и это наводило на мысль, что драка была односторонней. Чтобы стереть кровь с его лица, потребовалась почти вся упаковка. Он отвернулся от зеркала, чтобы посмотреть на нее.

– Тебе нужно в неотложку.

– Никаких кофов. – Он выпрямился, словно пытаясь ее убедить.

– Никаких копов? Почему?

Он открыл дверь и вывалился на улицу, держась лишь за счет опоры на дверную ручку.

– Я хчудмой.

– Подожди. – Ева побежала к девочкам и сказала, что папа поранился, но им не о чем волноваться, все выглядит гораздо хуже, чем есть на самом деле. Когда Шэй сел на переднее сиденье «Фиата», они потрясенно уставились на него и замолчали. Он обернулся и зарычал. Они закричали и схватились друг за друга.

– Не глупите, – сказала Ева. – Пристегнитесь.

Девочки сделали как им было велено. Ева наклонилась над Шэем и застегнула его ремень. Все его тело тряслось. По дороге домой, тщательно избегая неровностей и выбоин, Ева размышляла, не стоит ли ей развернуться и отвезти его в Госпиталь Таллы: она опасалась сотрясения мозга или переломов. Она не могла представить, чтобы Шэй был замешан в чем-то, что оправдывало бы риск для его здоровья. Печка работала на максимум, но он все еще был настолько холодным, что она чувствовала этот холод, исходящий от него. В зеркале она увидела, что девочки держатся за руки. Они не издавали ни звука.

Она включила поворотник:

– Отвезу тебя в Сент-Джеймс.

Их остановил светофор у канала в трех кварталах от дома: поворот налево приведет их в больницу.

Шэй схватился за руль, чтобы не дать ей повернуть:

– Позвони Конору.

Светофор поменялся на зеленый. Ева поехала прямо.

Она набрала для Шэя горячую ванну, помогла ему раздеться и влезть в нее. Его тело было покрыто синяками от ботинка, кулака, захвата. Прошло десять минут, прежде чем он перестал дрожать. Она плеснула ему в лицо водой, чтобы смыть остатки крови. Вода в ванне стала розовой. Девочки принесли ему тапочки. Ева дала ему обезболивающее, теплый сладкий чай и уложила спать.

Конор пришел прямо с работы и принес с собой правильный баланс серьезной профессиональной заботы и дружеской поддержки. Он полностью осмотрел Шэя. Проверил его ребра, зрение, челюсть. Наложил полоски из пластыря на разбитую губу. Посоветовал сделать рентген глазницы и черепа, но признал, что не верит, что они сломаны. Несколько раз он спрашивал Шэя, все ли тот помнит, не мог ли он потерять сознание? Шэй заверил, что чувствовал каждый удар.

– Кто это сделал? Расскажи нам, Шэй, пожалуйста? – спросила Ева. – Ты меня пугаешь.

– И меня, – сказал Конор.

– Пфарни Макдоны.

– Макдона? Господи, что ты сделал? – сказала Ева.

Шэй взглянул сквозь щели опухших век.

– То есть что случилось?

– Они рефыли, фто я рафкачиваю лофку.

Ева увидела, как девочки заглянули в дверь спальни.

– Идите в свою комнату. СЕЙЧАС ЖЕ! – Девочки бросились вон. Ева услышала, как за ними закрылась дверь спальни.

– Да что ты, черт возьми, делал?

Конор вывел Еву из комнаты на кухню и заставил ее сесть.

– У тебя шок. Сделай несколько глубоких вдохов.

Он увидел на столешнице открытую бутылку красного вина и налил ей большой бокал. Ева сделала глоток:

– Я думала, от шока ты должен предлагать сладкий чай.

– Если бы ты была ограбленной старушкой, то возможно, – он погладил ее по спине. – Останься здесь, выпей, дай мне поговорить с ним. – Он ушел, закрыв перед ней дверь. Обеденный стол был завален рюкзаками девочек и домашними заданиями, к которым у них не было возможности приступить. Посуда для завтрака все еще стояла в раковине, на столешнице – тарелки с супом. Поздравительные открытки Шэю были прикреплены к холодильнику магнитами: падающий мужчина в сапогах. Могла ли она накликать катастрофу?

В саду тихо падал снег. Свет из кухни омывал растения, тяжелые от снега, отбрасывал тени на заднюю стену двора. Все казалось незнакомым. На столе звякнул телефон Шэя. Сообщение от Макдоны. «Если будешь напрашиваться – получишь еще, иди на хер».

Она уставилась на сообщение, все еще с трудом веря, что Шэй, ее нежный Шэй, пытался противостоять Макдоне. Он ничего не говорил со дня закрытия стройки. А она не спрашивала. Иногда казалось, что их общение свелось к инструкциям: нам нужно молоко; запусти стирку; кто заберет девочек? Еще вчера у них не было секретов. Ева выбежала на улицу, и ее вырвало.

Конор застал Еву за вторым бокалом вина.

– Ну. Почему он не хочет идти в полицию?

– Он вломился во двор Макдоны в Талле, где тот хранит инструменты и оборудование, хотел компенсации – если не деньгами, то инструментами или материалами.

Ева испустила долгий, безнадежный вздох:

– Так глупо.

Конор поднял бровь и рассмеялся. Ева почувствовала, как на нее нахлынула волна хорошего самочувствия, за которой последовала такая глубокая усталость, что она решила, что не сможет встать, даже если попытается.

– Не думаю, что ему нужно в больницу, – сказал Конор, – он только просидит всю ночь в отделении неотложной помощи. Но я подожду еще немного, чтобы присмотреть за ним. Ты не против?

– Конечно нет.

Конор взял ее бокал и сделал глоток.

– Я такая невежливая, давай я тебе налью, – сказала Ева. Бутылка была пуста. Она уже встала и принялась открывать шкафы в поисках еще одной.

– Я бы выпил, но нужно быть трезвым. На всякий случай.

Она опять села с новой бутылкой, только для себя, но, когда попыталась провернуть штопор, острая боль в запястье заставила ее вскрикнуть.

– Я упала на лед.

Он взял ее за руку и ощупал кости, слегка надавливая на ладонь. Боли не было, только когда она поворачивала запястье.

– Думаю, это растяжение.

Она расплакалась. Конор удержал ее руку в своей.

Когда они заглянули к Шэю, тот больше не мог говорить: отек лишил его возможности произносить слова. Они уложили его на подушки, дали еще обезболивающих и пакетик замороженной кукурузы для лица. Он схватил Еву за рубашку, издавая какие-то звуки. Возможно он говорил: «Мне очень жаль. Я люблю тебя».

– Ты идиот, – сказала Ева. – А я все еще в ярости.

Ей потребовалось много времени, чтобы успокоить девочек. Они были в постели Кейт, в объятиях друг друга, слезы текли по их щекам. Нужно было удерживаться на тонкой грани между объяснением, как она расстроена из-за того, что их отцу причинили боль, и заверением, что с ним все в порядке, что вообще все в порядке. Она оставалась рядом, поглаживая их волосы, пока они обе не уснули. Когда она вышла, Шэй тоже спал, его лицо стало еще менее узнаваемым, ушибы росли, их цвета менялись и темнели. Она забрала размороженную кукурузу, взяла его холодную руку и спрятала ее под одеяло.

На кухне Конор сварил себе кофе и разговаривал по телефону, желая Фиа спокойной ночи.

– Шэй спит, – сказала Ева, садясь.

– Я разбужу его через час, и если он будет по-прежнему в норме, то пойду.

– Знаешь, когда он рассказал мне о контракте, который ему предложил Макдона, я подумала, что это очевидно: его обманывают. Но он был так уверен и так радовался, что я почувствовала себя злодейкой, потому что сомневаюсь в нем.

– Он хотел все исправить, вернуть немного денег ради вас.

– Ради нас? Это чушь. Я бы никогда не попросила его сделать такое. Он знал это. Он сделал это только ради себя, из-за того, что уязвили его гордость. – Ева почувствовала, как по ней пробежала волна холода. Конор, как всегда, казался невозмутимым. – Теперь ни одна фирма не возьмет его на работу. Макдона позаботится о том, чтобы его имя облили грязью.

– Какое-то время он и так не сможет ничего делать.

– Да уж, – Ева прибавила стоимость его отпуска к долгу по кредитной карте. – Ты когда-нибудь чувствовал, что брак иногда похож на малый бизнес: бухгалтерия, управление персоналом, обучение, поддержание красоты на витрине?

Конор засмеялся.

– За исключением того, что нельзя уволить персонал за растрату.

– Можно. Это называется развод.

Он приподнял бровь.

Она запаниковала.

– То есть не буквально, не здесь и не сейчас. Я люблю Шэя. Когда я нашла его, то подумала, что он мертв. – Ее голос стал тонким, воздух вышел из нее. Она вернулась в тот холод, снова смотрела на его окровавленное лицо. Конор выдохнул сквозь губы, как будто был рядом с ней, видел то же, что и она. Она обнаружила, что подражает ему. Медленный вдох и выдох. – Я ужасная стерва. Ему больно, а я тут жалуюсь.

– Ты испугалась.

Она еще раз медленно вдохнула и выдохнула.

– Да. Но у нас все будет хорошо. Все будет хорошо.

– Если это тебя утешит, – сказал Конор, – Беа тоже бросается в драки очертя голову.

– Беа? – Она вытащила третий стул и положила на него ноги.

– Ага, знаю. Конечно, не с нами, но если кто-то переступает дорогу ей или тому, кого она любит, она бросается в бой. Торговцы-жулики, плохие водители, грубияны. Не думаю, что она правда учитывает то, что первым побьют именно меня.

– Так и будет. Это правда. – Ева считала, что они с Шэем в этом похожи: они оба сбегут при первых признаках беды. Наверное, Шэй так испугался.

– Очевидно, я предпочту, чтобы ударили меня, а не ее, но лучше, если бы мы смогли избежать этого.

Ева засмеялась. Он искоса взглянул на нее, внезапно чувствуя себя уязвимым. Она села прямо, поставила ноги на пол.

– Тебе холодно? Думаю, котел снова отключился. Он что-то шалит.

– Нет, я в порядке. А ты не ненавидишь зиму, – сказал Конор. – Темноту? Ледяной холод. Я человек лета.

– Да! Не считая мошек.

– Для чего вообще нужны мошки?

– Ненавижу людей, которые носят носки с сандалиями.

Конор поморщился:

– Запомню: никаких больше носков с сандалиями.

Ева засмеялась, надеясь, что он шутит.

– А мне не о чем говорить с людьми, которые ненавидят запах картошки карри и не позволяют есть ее в машине или дома, – сказал Конор.

Ева хихикнула. Конор улыбнулся:

– Я тут подумал, что мог бы купить ее по дороге домой, но тогда придется есть на улице.

Ева в растерянности встала. Было уже больше десяти, и никто из них не ел, даже девочки.

– Есть немного супа…

– Эй. Прием. Ты не слушала? Я обожаю картошки карри. Я должен быть благодарен тебе за возможность ее поесть.

Ева снова хихикнула, опасаясь, что смешок прозвучал немного истерично. Ей нужно поесть или поспать, и она не знала, что должно идти первым.

Они разбудили Шэя. Он пробормотал что-то почти связное. Конор был рад оставить его спать дальше. В коридоре, натягивая пальто, он взял с нее обещание позвонить, если ночью что-нибудь изменится: он держит телефон возле кровати.

– Пожелай ему счастливого дня рождения от меня и Беа. Мы отметим где-нибудь, когда ему станет лучше.

Они вместе подошли к двери. Она обняла его на прощание.

– Спасибо.

– Ты уверена, что не хочешь картошку? – спросил Конор, приближая свое лицо к ней и все еще обнимая. Она не могла пошевелиться от этой неопределенности.

– Мне пора спать.

Он отстранился. Ева встала спиной к стене, чтобы дать ему возможность открыть дверь и закрыть ее за собой. Стена была холодной, но ее грудь, живот и бедра все еще ощущали тепло его объятий. А теперь – потерю этого тепла. Она умирала от голода, и у нее не было возможности рассказать ему хорошие новости. Все крепко спят. Никто не узнает, что она куда-то уходила. Она схватила пальто и распахнула дверь. Холодный воздух заставил ее ахнуть. В дальнем конце улицы она увидела два горящих красных задних фонаря, поворачивающих налево. Конечно же, он приехал на машине. Ева постояла какое-то время, потерянная, прежде чем войти внутрь и снова повесить пальто. Когда она повернулась, то была поражена, обнаружив позади себя покачивающегося Шэя.

– Конор ушел? – спросил он.

– Ага, – сердце колотилось, как будто ее застали врасплох.

– Мне нужно отлить, – сказал он. Ева повела его в туалет. Пока он справлял нужду, она заглянула к девочкам. Они спали, их дыхание было легким и ровным. Ева помогла Шэю вернуться в постель. Она опасалась спать рядом с ним, боялась нечаянно причинить ему боль, но он не отпускал ее. Слегка прижавшись к знакомой тяжести его спины, она почувствовала, как он заснул. Он стонал и дергался. Она не могла вообразить, чтобы его не было здесь, в этой постели, рядом с ней. Сжав пальцами край его футболки, она крепко держалась за него.

Глава 24

Монстры, нарисованные синей ручкой

Единственной комнатой в доме Дермота и Молли, в которой Беатрис и Фрэнк не трахались, была детская спальня Конора. Именно там Беатрис и нашла Фрэнка в 10:45 утра в четверг. Она опаздывала. Фиа все утро жаловался на боль в животе. Ей потребовалось много времени, чтобы убедить его, что с ним все в порядке и он будет жалеть о том, что пропустил школу.

Фрэнк сидел, скрестив ноги, на полу пустой комнаты посреди моря синего клетчатого ковра, укутавшись в пуховое одеяло, похожий на какого-то горного монаха. Он разговаривал по телефону, его лицо светилось под одеялом. Беатрис стояла на пороге, наблюдая за ним, удивленная, что он не услышал ее прихода. Она проследила за линией, проведенной на внутренней части дверного косяка: «Конор. Август 1965 года. Пять с половиной лет». Одна из многочисленных засечек, протянувшихся вверх по косяку.

– Что ты здесь делаешь? – спросила Беатрис. Фрэнк сбросил одеяло с плеч и встал. Он был обнажен, его пенис грубо направлен прямо на нее. Он широко раскрыл руки, призывая ее к себе.

– Не здесь. – Она отвернулась, но он за два широких шага оказался позади нее, обхватил ее руками за талию и развернул лицом к себе. Она рассмеялась. – Мне не нравится эта комната.

– Это просто комната.

Она открыла рот, чтобы объяснить, но он закрыл его поцелуем. Она не смогла бы отстраниться, даже если бы захотела. Как раз из-за этой его решительной хватки она и приходила сюда. Отсутствие колебаний, отсутствие манер – вот что в нем ее привлекало. В нем было только желание, а в ней – только забвение. Она была кожей и теплом, а все остальное не имело значения.

Они слепо цеплялись друг за друга, как детеныши млекопитающих, отстранившись, только когда устали, но так и не насытившись. Она лежала на спине, задыхаясь, отдельно от него на пуховом одеяле, и все еще чувствовала себя неловко в этой комнате, неловко от его настойчивого желания быть именно здесь.

На стене позади нее, под окном, прятались крошечные потайные рисунки синей ручкой.

– Это не имеет никакого отношения к Конору, правда? – спросила она.

– То, что я тебя трахаю? Нет. Он мне нравится.

Она не была уверена, что это правда.

– Тебе нравится его побеждать.

– Да, – сказал Фрэнк.

Он понизил голос, как злодей из фильма категории Б, и слова загрохотали у него в горле:

– Трахать тебя – это трахать тебя. Короче говоря, дело во мне.

– Ой, Фрэнк. – Ее это позабавило, но она не хотела, чтобы он это понял.

Он перевернулся на бок, чтобы видеть ее.

– А ты сама?

– То же самое.

Он засмеялся. У них не в первый раз случался этот разговор. Что это? Что мы делаем? На этот вопрос, похоже, тоже не было ответа.

После того дождливого утра, когда Фрэнк укрылся в холле Беатрис, он отправился на свою встречу с высоко поднятой головой и самодовольным видом. Огромная тяжесть упала с его плеч. Те несколько недель после Харвуда его преследовали мысли о том, что могло произойти, а могло и не произойти, что было начато и не закончено, какие радости он, возможно, упустил в своем одурманенном состоянии. На встрече по поводу телесериала он взял слово, намекнул на Тарковского и Эфрона, Бигелоу и Медоуза. Бросался именами, не упоминая никаких имен. Очаровывал и забавлял, но не позволял им увидеть, как отчаянно ему нужна эта работа. Он достиг нижней границы кредитного овердрафта, который был очень велик, а приближалось Рождество.

Звонок с сообщением, что работа его, раздался тем же вечером, когда он собирался поужинать с семьей. Он осмотрел своих четверых детей: полностью освоившийся Джек сидит за столом между Джорджией и Майей, заставляя их смеяться, его дорогая Лиззи пытается убедить Джимми перестать ныть – и на мгновение ему захотелось ударить себя в грудь. Его мир восстановлен, и как раз вовремя. Лиззи озадачивала его радость, учитывая, что ранее он сбросил эту работу со счетов как дешевку. Детективный сериал? Снятый как вестерн на холмах Уиклоу? Его раздражали ее вопросы. За сериал платили деньги, хорошие деньги, и съемки могли бы привести к регулярным заказам, если сериал продлят. Разве не этого она хотела, разве она не может перестать придираться к нему? Работа – это просто работа: сильнее всего он чувствовал облегчение. Причиной его радости было то, что он держал в объятиях Беатрис и абсолютно точно знал, что она его хочет.

Лиззи осаждала Фрэнка просьбами дать ей пройти прослушивание. В сериале была остроумная Мадам – хозяйка борделя, роль, которая, возможно, написана для нее: женщина в полном расцвете, одновременно жестокая и любящая. Ему как режиссеру было легко организовать для Лиззи прослушивание, но сложности, связанные с ее присутствием рядом целыми днями, были непредсказуемы. Он не мог так рисковать. Он предложил продюсерам изменить возраст Мадам на гораздо более молодую женщину, почти ровесницу девушек в борделе, чтобы увеличить конфликтный потенциал и сделать моральный выбор более неоднозначным. Продюсеры назвали Фрэнка гением. Когда Фрэнк рассказывал об этом Лиззи, то изобразил возмущение. Он обвинил сценаристов в погоне за рейтингами. Сценаристы, супружеская пара средних лет, обвинили Фрэнка в том, что он не дает роли женщинам постарше.

На роль Мадам Фрэнк выбрал талантливую Марли Томас. Двадцать восемь лет, длинные конечности и сухой разум. Его удивило, что он может оценить Марли и ее волосы медового цвета, но не желать ее по-настоящему. Он предположил, что это произошло потому, что он был полон мыслей о Беатрис. Во время натурных или ночных съемок он не мог увидеться с ней и был потрясен тем, насколько его это расстраивало. Снятые им эпизоды поступали в пост-продакшен на следующей неделе, новые эпизоды на следующий год не подтвердили. Эта неопределенность тревожила, но помогало осознание, что скоро у него будет больше времени, чтобы видеться с Беатрис.

После завершения съемок в пятницу вечером, забившись в угол в местном пабе, он рассказал Марли о своем почти «Оскаре», о посещении церемонии вручения премии Академии в смокинге, о том, как с ним подписало контракт Агентство Креативных Артистов, о встречах в «Мирамакс», «Фокс Серчлайт» и «Парамаунт», о том, как все хотели с ним работать. Он не рассказал, что ничего ценного из этого не вышло и что агент отказался от него через шесть месяцев. Фрэнку и его коллегам было больно вспоминать те ранние успехи, когда весь мир еще принадлежал им: они достигли пика, не зная, что это был их пик, не насладились им, потому что были слишком заняты, глядя на следующую вершину. Такого рода разговор часто случался по утрам, вызванный выпивкой и, к счастью, в выпивке похороненный.

Молодежь – актеры и съемочная группа – ничего не знала о его номинации. Для них он был еще одним телевизионным режиссером средних лет, ищущим подработки, которого нужно терпеть, как их отцов. Благодаря амбициозности Марли и ее умению сплетничать вскоре каждый человек моложе тридцати пяти лет знал, что Фрэнк Дюркан однажды написал и снял короткометражку, которая почти получила «Оскар», но был слишком скромен, чтобы кому-либо об этом рассказывать. Актеры охотнее улыбались, когда он приходил на съемочную площадку, съемочная группа внимательнее слушала его указания. Он надеялся, что его повышенный престиж дойдет до продюсеров. На этой работе он почувствовал признание и ощутил себя полным неудачником из-за того, что нуждался в этом признании.

Он совершил ошибку, спросив Беатрис, что бы она о нем подумала, если бы никогда раньше его не видела.

– Если бы я пришел на вечеринку и ты увидела бы меня в комнате, полной людей, а?

Она лежала у него на груди, все еще сидя на нем верхом, его пенис свернулся у нее внутри. Их грудные клетки были скользкими от пота.

– А что?

– Просто скажи.

– Я бы ничего не подумала. – Ее дыхание было медленным и легким, поднималось и опускалось вместе с ним. Ее волосы пахли цитрусами.

– Хорошо, – сказал Фрэнк. – Я первый. Я бы подумал: она не ирландка – твой рост, твои скулы. Подумал бы: она красива, как и любая другая красивая женщина.

На этих словах Беатрис подняла голову и посмотрела на него, пытаясь уловить скрытый смысл его фразы.

– Но есть то, как ты смотришь на людей. Прямо и бесстыдно. Это меня интригует. Я думаю, тебе надоело, что люди смотрят на тебя, и ты пытаешься отвлечь их внимание, пристально глядя на них, пока они не оставят тебя в покое. – Она снова села, все еще глядя на него, прямо и бесстыдно. Она могла бы быть девушкой Бонда. – Я понятия не имею, что сейчас происходит у тебя в голове, – сказал он. – Не знаю, убьешь ты меня сейчас или поцелуешь.

Она улыбнулась:

– Я думаю, ты забавный.

Фрэнк знал, что «забавный» – это все, что остается у мужчин, которые движутся к закату.

– Что значит «забавный»? Забавный как?..

Он ждал, но она не отвечала. С Беатрис такое случалось постоянно. Дело не в том, что она не понимала намеков, она часто даже не знала, что этот намек вообще был.

– Хорошо. Я бы увидела мужчину средних лет. Я бы поняла, что ты ирландец, потому что ирландские мужчины плохо за собой следят. – Она прижала руку к мягкому холмику его живота с нежностью, которая его удивила. – Ты волосатый, как крестьянин, но темноволосый, так что, возможно, ты какой-нибудь испанский моряк. – Фрэнк был уязвлен. Да, он был темноволос и волосат, но ему говорили, что у него есть и другие, более привлекательные качества. Красивые глаза, например.

– Это очень по-немецки с твоей стороны.

– Ты думаешь, что то, откуда я родом, меня определяет.

– А что, нет?

– Я родилась в Германии, но мои родители поляки. Дома мы говорили по-польски, наши соседи были поляками, но, когда мы поехали в Польшу в гости, там мы были немцами. А теперь у меня еще есть паспорт, в котором написано, что я ирландка.

Фрэнк смутился. Он знал о ней так мало и ничего – о ее детстве.

– А ты такой же ирландец, как ирландец из Корка или Донегола?

Он засмеялся. Она была права.

– Расскажи мне о себе все. Я хочу знать, – сказал он.

Она улыбнулась ему, как ребенок, который думает, что его обманывают.

– Я думаю, ты говоришь это только из вежливости.

Фрэнка осенило: Беатрис, должно быть, одиноко. И вторая, более сложная мысль: она здесь не из-за его волосатого живота.

– Нет. Я хочу знать.

– Я расскажу тебе, почему не хочу секса в этой комнате. – Она слезла с него и подобрала одежду.

– Потому что это комната Конора?

– Да, но посмотри сюда, – она указала на засечки на дверном косяке. – Это Конор, когда ему было семь, одиннадцать, четырнадцать. – Она наклонилась к другой линии, примерно в трех футах от пола. – Это Фиа, когда ему было четыре года, и затем в июне прошлого года, в свой шестой день рождения. Вон там, под окном, на стене рисунки, которые Фиа нарисовал, когда тут ночевал.

Фрэнк подполз и увидел монстров, нарисованных синей ручкой на желтой краске. У них были круглые животы, короткие ноги-палки и огромные многопалые руки.

– Ты можешь притворяться, что я незнакомка, иностранка, которая вошла в комнату и запала на тебя, но это неправда. Ты ел за моим столом с моим мужем и моим ребенком.

Фрэнк сел на пол и завернулся в одеяло.

– Ты выбрал эту комнату, – сказала Беатрис.

– Это просто комната. А ты вспомнила про мужа и ребенка.

– Но разве ты не понимаешь, об этом я и говорю. Они уже были здесь.

– Ой, да ладно. Думаешь, у меня тоже нет багажа?

– Багажа?

– Семьи, обязанностей.

– Я знаю, что такое багаж. Но ты не носишь свой багаж с собой. Ты беспечен и беззаботен, как свободный человек.

Фрэнк встал, уронив пуховое одеяло на пол, и схватил свою одежду. Это была чушь. Его семья занимала каждую минуту его гребаного дня.

– Единственная разница между тобой и мной, Беа, в том, что ты думаешь, что подводишь себя, хотя на самом деле тебе нужно быть здесь. Ты одинока. И это нормально.

Она выглядела уязвленной.

– Все в порядке, Беа. И я хочу знать больше. Я хотел бы знать о тебе все.

Она на мгновение остановилась, рассматривая его. Он потянулся, чтобы прижать ее к себе, но вместо этого она схватила одеяло, встряхнула его и вышла из комнаты, чтобы аккуратно сложить его в шкаф под лестницей.

Беатрис торопилась уйти. Она знала, что могла бы настоять на другой комнате, но боялась открыть Фрэнку слишком многое. Несмотря на это, он видел ее насквозь. Ей хотелось снова сжаться в его объятиях и рассказать ему все. Он не стал бы ее осуждать: скорее всего, ему бы понравились подробности ее проступков. В отличие от Конора, Фрэнк не имел амбиций быть хорошим.

Когда она прибыла в школу, Дермот стоял у ворот и ждал, чтобы забрать Фиа. В последнее время Дермот казался маленьким и неряшливым, воротнички его рубашек стали свободными, а брюки висели. Его дряхлость подчеркивалась окружающим грязным снегом и льдом. Ноябрь оказался самым холодным за всю историю наблюдений. Падений на льду произошло так много, что в некоторых больницах кончился ортопедический металл. Было ощущение, что в стране никогда больше не потеплеет.

– Думал, ты встречаешься с риелторами. Я мог бы поберечь ноги, – сказал Дермот. Они оба знали, что он шутит: встреча Фиа из школы была самым ярким событием его дня. Он подставил щеку для ее поцелуя. Это было странно, но она, как ребенок, повиновалась.

– Они отменили. Я отправила вам сообщение.

– Нет, не отправила. – Дермот проверил свой телефон. – Да, отправила. Я купил тебе подарок. – Он поднял небольшой коричневый бумажный пакет. – Это крючок для моего халата.

– В ванной же есть крючок.

– Да, там я вешаю его, когда принимаю душ, но потом надеваю, чтобы вернуться в спальню.

Она собралась напомнить ему, что в подвале никто не смог бы увидеть, как он идет из ванной в спальню в полотенце, но потом поняла, что дело в холоде. Он вытащил крючок из пакета, словно хвастаясь. Крючок из латуни, в викторианском стиле.

– С ним что-то не так? – спросил он.

– Нет-нет.

Прозвенел звонок. Дермот рванул с места, чтобы добраться до Фиа раньше нее. Беатрис увидела, как по улице идет Лиззи и машет ей рукой. Улыбается.

– Привет, дорогая, как дела? – спросила Лиззи, целуя ее в обе щеки. – Нам нужно обсудить Рождество, мы собираемся куда-нибудь пойти, вы отмечаете Новый год? Говорят, это будет снежное Рождество. – Лиззи подпрыгивала вверх-вниз, хлопала руками, ее щеки покраснели, как у ребенка на старой рождественской открытке. Неведенье Лиззи заставило Беатрис заскрипеть зубами. Приведи свой дом в порядок. Она хотела, чтобы Лиззи взяла на себя ответственность и потребовала немедленного прекращения этого романа, потому что ни Фрэнк, ни она сама, кажется, были не в состоянии что-либо сделать, чтобы положить этому конец в ближайшее время. Хотя она никогда не представляла себе, что у нее будет роман с кем-либо, и уж тем более с Фрэнком, теперь она не понимала, как раньше жила без этого.

– Не знаю. Поправится ли Шэй?

– О, какой кошмар. Бедный Шэй. Он выглядит так, словно его сбил грузовик. – Показалось, что Лиззи вот-вот заплачет. – Нам нужно что-нибудь устроить в честь его дня рождения.

– Мы послали корзину, – сказала Беатрис.

– О, мы могли бы скинуться на нее все вместе?

Беатрис представила, что если бы они это сделали, то до сих пор бы ждали от Лиззи и Фрэнка их долю.

– Прости-прости. Мне нужно торопиться, я обещала Фи, что мы сегодня кое-куда сходим.

– Кое-куда? – спросила Лиззи, догадавшись, что ее отшили.

– Да, на фильм. В Ратмайнсе. – Беатрис посмотрела на часы, затем поспешила к Фиа и засуетилась, надевая на него пальто и натягивая капюшон. Фиа рассказывал дедушке о своем дне и не оценил ее вмешательство. Он взял Дермота за руку, оставив Беатрис позади. Она чувствовала на себе взгляд Лиззи, но не осмеливалась оглянуться.

Прежде чем она успела его остановить, Дермот просверлил дыры в дубовой двери и повесил крюк. «Никуда не денется», – объявил он. Он потянул за крючок, держа в руках свой потертый серый халат, чтобы продемонстрировать это. Беатрис сказала «хорошо», пошла на кухню и громко загремела посудой, пока готовила еду на троих. Тихая упертость Дермота на том, чтобы повесить этот крюк, раздражала ее. Этот единственный медный крючок в ее доме, полном хрома, ее раздражал. Она знала, что Конор будет ждать, пока его отец умрет, прежде чем позволит ей заменить крючок. Он не хотел раздражать отца. И это раздражало ее. Ее зубы были сжаты. Она остановилась и заставила себя сделать глубокий вдох. Она поймала себя на том, что, входя в комнаты, ищет выход, чего не делала уже много лет. Детокс на соке, йога и медитация ее успокоят. Фрэнк задевал ее за живое, но она не знала, как устроить детокс от Фрэнка.

Глава 25

Золотые мальчики

Каждый год Лиззи молилась о настоящем снежном Рождестве с сугробами и кострами, горячим виски и снеговиками. В этом году снег был настолько сильным, что школы пришлось закрыть на неделю раньше. По всему району сформировались банды для снежных побоищ. Каждые двадцать минут в дом вбегал ребенок, оставляя за собой открытую дверь и лужу тающего льда, чтобы ему поцеловали шишку или дали сухую пару носков. Лиззи не жаловалась: это было волшебно, и дети были безумно счастливы.

И каждый год Лиззи клялась себе, что в следующем году все сделает иначе. Упакует подарки перед сочельником и скажет себе, что нет ничего плохого в замороженных овощах и рождественском пудинге из супермаркета. Тем не менее каждый год она не спала до трех часов ночи, рубя, фаршируя, заворачивая, развешивая носки, собирая морковь, оставленную для оленей, а затем падала в постель в изнеможении только для того, чтобы через минуту ее разбудили маленькие перевозбужденные люди, и проводила еще один день полубезумная от недостатка сна и вынужденная ставить индейку в гриль, а не в духовку. Это Рождество ничем не отличалось от других, если бы не одно прекрасное изменение – Джек и Майя. Они взяли на себя смену в 6 утра, переодели Джимми и Джорджию в куртки, построили иглу, а затем почистили картошку.

«Это настоящее рождественское чудо», – подумала Лиззи, садясь на кровати с чашкой чая. Она понятия не имела, кто на кого повлиял, и ей было все равно: это был лучший подарок на свете. Она им так и сказала.

Санта принес Джимми два игрушечных пистолета размером с него самого: один ему, а второй противнику. Джорджия попросила набор ученого и веревочную лестницу. Они не знали, что она намеревалась использовать лестницу, чтобы сбежать из окна своей спальни на втором этаже. «От чего?» – спросили ее. Джорджия взглянула на Майю, но больше ничего не сказала. Фрэнк привязал лестницу к качелям – компромисс, вызвавший единственную истерику за день. «Это лестница в никуда!» – кричала Джорджия.

Поскольку у Фрэнка была работа, Лиззи купила полдюжины бутылок просекко, рождественский пудинг из Маркс энд Спенсер с маслом бренди и бельгийский шоколад. Выпив несколько бокалов, она стала вспоминать все, с чем ей повезло. Индейка подрумянивалась. Фрэнк прекрасно справлялся со своей задачей: подбирал музыку для рождественской готовки и флиртовал с ней. Джорджия и Джимми сидели в гостиной, смотрели фильм и жадно ели шоколад. А Фрэнк, дорогой Фрэнк, подарил ей кремовый кашемировый шарф. Она никогда не владела такой роскошной вещью, не говоря уже о том, чтобы ее носить. Несколько недель назад она восхитилась бледно-голубым шарфом Беатрис. Рождество в четырехзвездочном отеле по-прежнему было ее идеалом, но это Рождество заняло второе место.

Джек вернулся от матери раньше, чем ожидалось. Его отчим остался в Индии, что-то случилось с визами. Он умирал от голода. На рождественский завтрак Пола купила круассаны, всего по одной штуке на каждого, поскольку собиралась на обед с друзьями. Джек заверил Лиззи, что с Полой все в порядке, она в хорошей форме и трезва. Он позвал всех на кухню, чтобы вручить подарки. Джорджия и Джимми выстроились по обе стороны от него.

– Можно мне тоже. Пожалуйста, – Джек указал на просекко Лиззи. Лиззи еще не приходилось думать о том, когда они разрешат детям пить вместе с ними.

– Почему бы и нет? – сказала она, наливая Джеку бокал. – Это единственный день в году, когда можно все, не считая драк и кражи чужих игрушек.

Она посмотрела на Джорджию.

– Я ее просто заняла!

– То есть взяла взаймы, дуреха, – сказала Майя. – Я бы тоже хотела попробовать просекко.

– Впервые? – поддразнил Фрэнк.

– Да, – сказала Майя.

Джек кашлянул. Майя, сидевшая рядом с ним, ткнула его под ребра.

– За что? – спросил Джек совершенно невинно.

– Я никогда не пробовала просекко, – сказала Майя.

– Я и не говорил, что пробовала, – сказал Джек.

Лиззи была поражена уверенностью Джека в себе: тем, насколько обаятельным он мог быть. Это южная часть Дублина, частные школы и большие дома придавали им развязности. Майе тоже доставались кое-какие привилегии: родной отец водил ее в модные рестораны и на обеды в яхт-клубе – но, живя там, где они жили, она сохранила свой неуклюжий городской скептицизм. Фрэнк был королем пижонства, несмотря на относительную бедность во взрослой жизни. Лиззи выросла на ферме с четырьмя братьями, и все они понимали: пока не собран урожай, ни в чем нельзя быть уверенным – и даже после этого может сломаться трактор, вода может затопить поля. Однако часто, когда все против тебя, кое-что может обернуться и к лучшему. Фрэнк был счастлив жить так, словно изобилие будет всегда, но на практике это означало, что они просто расходовали свои запасы раньше, чем ожидалось. Лиззи изо всех сил старалась сохранять оптимизм.

Джимми скорчил Джеку лицо Оливера Твиста, сложив руки под подбородком: «Подарок, пожалуйста. Красивый, пожалуйста».

Лиззи понятия не имела, где Джимми научился так клянчить, и надеялась, что это скоро пройдет. Джек раздал подарки. Каждому по одному. Упакованы они были отвратительно. Никаких загнутых уголков, вместо бечевки намотан скотч «Силлотейп». Сначала они смеялись, затем попытки отклеить скотч заставили Джимми расплакаться. Достали ножницы. Фрэнк получил шикарные наушники. Лиззи – золотой браслет, усыпанный изысканными подвесками. Майя – четвертый айфон. И по айпаду для Джорджии и Джимми, которые запрыгали, обняли Джека и криками возвестили свою удачу.

Лиззи, Фрэнк и Майя переглянулись, пытаясь понять, как на это реагировать. Казалось, никто не дышал. Лиззи наклонилась вперед и положила ладонь на руку Джека. Подвинула браслет через стол.

– Оно великолепен, дорогой, но я не могу его принять, это слишком.

– О, это не настоящее золото, – сказал Джек. – Если бы, – он вернул ей браслет.

Лиззи еще раз осмотрела браслет. Это было лучшее поддельное золото, которое она когда-либо видела.

– С маркетплейса «иБэй», – сказал Джек. – Подержанный. Но не волнуйтесь, я проверил, все работает, айпады и айфон разблокированы, – добавил он без колебаний.

– Но даже подержанная четверка стоит больше двухсот евро, – сказала Майя. Она вертела телефон снова и снова, словно ища компрометирующие царапины. Их не было.

– Я отлично торгуюсь. В любом случае мама говорит, что спрашивать стоимость подарка невежливо. Счастливого вам Рождества от меня. – Это было произнесено без улыбки.

– О Джек. Тебе не нужно было ничего нам покупать. Ты наша семья. – Лиззи попыталась обнять его, но он нырнул в рюкзак и вытащил бутылку шампанского. «Моэт»[10].

– Это все. Обещаю.

Фрэнк подошел и приобнял Джека, похлопывая его по спине.

– Спасибо. – Джек обнял его в ответ, затем поманил Лиззи и Майю, ожидая того же. Майя отвернулась.

– Это слишком, – сказала Лиззи.

Позже Фрэнк признался Лиззи, что, по его мнению, не стоит драматизировать ситуацию, отнимая айпады у детей, но он попытался убедить Джека забрать наушники обратно. Джек снова отказался со словами, что ощущает себя в долгу перед ними. Лиззи чувствовала себя ужасно – у мальчика и так была их любовь: ему не нужно за нее платить.

После обеда Майя удалилась в свою комнату. Она заняла нижний этаж недавно купленной подержанной двухъярусной кровати и большую часть времени проводила, спрятавшись за самодельными занавесками. Лиззи не собиралась этого терпеть. Не сегодня. Пришло время смотреть «Эта замечательная жизнь»[11].

– Это семейная традиция. Ты не можешь отказаться. Что это?

Она достала айфон из мусорной корзины Майи.

– Я его не хочу.

– Ты не можешь его выбросить.

– Я не могу его вернуть.

– Он мог бы продать его и получить часть денег обратно.

– Мама. Серьезно?

Лиззи плюхнулась на кровать рядом с Майей.

– Расскажи мне, что происходит.

В комнату забрела Джорджия и полезла на кровать.

– Не сейчас, Джорджия, я разговариваю с Майей.

– Я ничего не расскажу. Я просто посижу здесь, – сказала Джорджия.

– В шкафу под раковиной есть еще чипсы, – сказала Лиззи. Джорджия исчезла.

– Ты такая плохая мать, – сказала Майя.

– Извини, ты-то у меня идеальная – а значит, у меня не все так уж плохо получается. – Майя постаралась не усмехнуться. – Колись, – попросила Лиззи.

– У Джека нет денег. Пола опустошила его сберегательный счет несколько месяцев назад.

Лиззи не знала, что сказать. То, что Пола могла поступить так с собственным сыном, повергало в шок, но еще больше беспокоило состояние, в котором Пола должна была находиться.

– Мне пришлось одолжить ему десятку на прошлой неделе.

– А Пола могла купить подарки?

– Тогда зачем ей было забирать деньги с его счета?

– Откуда тогда взялись эти деньги?

Майя посмотрела на нее с выражением: «Ты знаешь ответ, пожалуйста, не заставляй меня говорить это вслух».

– Серьезно, мам? Они У-К-Р-А-дены? Это все ворованное.

Лиззи обмерла.

Лиззи не могла застать Фрэнка одного, пока они не пошли спать.

– Может, у него где-то был другой счет? – спросил он. – Может, Пола уже поступала так раньше и он поумнел? – Фрэнк хватался за соломинку. Он, как и Лиззи, не хотел верить, что подарки были украдены.

– Майя думает, что все это может стоить под тысячу евро.

Фрэнк не выглядел удивленным.

– Я поговорю с ним.

– Когда?

– Пусть отметит Рождество. Сегодняшнее утро ему тяжело далось. Пола была пьяна, когда он пришел. Она отключилась во время просмотра «Эльфа». Вот почему он пришел домой так рано.

Лиззи почувствовала, как ее глаза наполняются слезами.

– Бедный ребенок.

– Я звонил ей сегодня вечером. Она оправдалась, что антигистаминные препараты вызывают у нее сонливость. Я разберусь с Джеком завтра, когда вернемся от родителей.

Фрэнк забрался в кровать и откинул перед ней одеяло:

– Давай залезай, я совершенно убит.

– Мне нравятся твои грязные словечки. – Она скользнула на кровать рядом с ним, и он притянул ее к себе.

– А мне нравится, когда ты в фартуке, – сказал он.

– Разберись с этим. – Лиззи почувствовала, как погружается в сон в его объятиях. Она тоже была измотана. – Где или у кого он мог их украсть?

Фрэнк издал звук. Это могло быть «я не знаю» или «не сейчас»: в любом случае у Лиззи не было сил переспрашивать.

Традиция требовала, чтобы Лиззи с Фрэнком проводили День святого Стефана[12] у родителей Фрэнка. Розмари и Судья, также известный как Роберт, никогда не проявляли интереса к тому, чтобы проводить Рождество с перевозбужденными внуками. Те два брата Лиззи, которые не эмигрировали, уступили семьям своих жен и никогда не встречали Рождество вместе. Ее родители, дряхлые бедолаги, проводили каждое Рождество у кого-то из них. В следующем году снова придет очередь Лиззи.

Лиззи нравилось посещать родителей Фрэнка гораздо больше, чем ему самому. Розмари и Роберт были очаровательными собеседниками и щедрыми хозяевами. В их доме ей помогали повесить пальто, а ее стакан никогда не бывал пуст. Они жили на викторианской площади в Дун-Лэаре, в трехэтажном доме с большими раздвижными окнами и садом вокруг. Дом знавал лучшие времена – в подвале воняло сыростью, а белое дерево пожелтело. Когда Фрэнк вошел в парадную дверь, он превратился в кого-то похожего на себя пятнадцатилетнего, которого он когда-то описывал ей. Угрюмый, сгорбленный, с прекрасными саркастическими комментариями для всего происходящего – когда можно было расшифровать его бормотание.

На десерт им подали груши, варенные в вине. Детям, в том числе Майе и Джеку, предложили желе и мороженое.

– Мне нравится вилка для фруктов. Нам нужны вилки для фруктов? – Фрэнк помахал Лиззи своим крохотным серебряным инструментом.

Розмари, маленькая худая женщина, постоянно находившаяся в движении, проигнорировала сына. На нее периодически нападала глухота. Так она сохраняла свой рассудок, призналась она однажды Лиззи. Фрэнк разбрасывал свои комментарии, как конфетти, в надежде, что какой-нибудь из них упадет на подходящую почву. Лиззи отругала его: стальной выдержки Розмари, возможно, и хватит, чтобы противостоять его ребяческим насмешкам, но Лиззи была уверена, что кровожадная решимость Фрэнка добиться реакции сама по себе губительна. Фрэнк считал, что его мать вообще не испытывает к нему никаких чувств. Он много раз слышал, как она расхваливала преимущества школы-интерната перед всеми, кто готов был слушать. Фрэнк, единственный ребенок в семье, нуждался в компании других детей. Она предполагала, что его самоощущение, к сожалению, было слишком бескомпромиссным. Насколько Лиззи могла судить, Фрэнк был похож на своего отца, Судью Роберта Дюркана: требовательный, властный и ни за что не готовый делиться этой властью. У отца и сына были одинаковые темные глаза, дарившие им их силу убеждения.

Дети вытерпели очередной розыгрыш подарков. У Роберта и Розмари он всегда был лотереей. В списке желаний Джорджии в этом году не было мини-платья в стиле семидесятых, но Майе понравились жемчужные серьги. Джимми пришлись по душе доставшиеся ему книги, когда она прочла их ему. Джек никогда не наденет пиджак, который ему купили, – если только кто-нибудь не умрет прежде, чем он из него вырастет. За последние годы он присутствовал на обеде в честь Дня святого Стефана всего несколько раз. В этом году новоприобретенный рост Джека и его свежее кокетливое обаяние превратили его в звезду дня. Роберт хохотал. Розмари хихикала. Фрэнк грелся в отраженном свете Джека, как будто Джек был выражением его истинного «я», того «я», которое они не смогли оценить в первый раз. Майя, с другой стороны, похоже, взяла на себя роль Фрэнка, угрюмого пятнадцатилетнего подростка: для нее это было несложно. Но сегодня все было по-другому – вместо того чтобы направить гнев на мир и все, что в нем было, она направила его на Джека. Все, что он делал, было встречено с насмешкой.

Невзирая на шторм, проливной дождь или сильный холод, как сегодня, после обеда в День Стефана семья шла по пирсу Дун-Лэара длиной в милю до самого его конца и обратно. Роберт и Розмари остались прибраться. Им не нравилась толпа на пирсе. Лиззи знала, что под толпой имелась в виду ее семья. Обычно всю прогулку Лиззи кричала, ее сердце постоянно колотилось, когда дети подбегали к краям пирса, где темно-зеленое море только и ждало, чтобы поглотить их. «Отойдите от воды. Слишком близко. Слишком БЛИЗКО!» Сегодня было еще хуже: брусчатка стала скользкой от вкраплений льда. Джек взял на себя эту задачу: держался между Джорджией, Джимми и морем, умело отгоняя их, как пастух. Майя еле плелась, хмурясь под капюшоном толстовки.

На обратном пути, рука об руку с Фрэнком, Лиззи спросила, когда он собирается поговорить с Джеком.

– Слишком поздно что-либо говорить.

– Но ты сказал…

– Если хочешь, спроси его. Но что он скажет? Да, я все это украл, обшарил чьи-то сумки? Украл в магазине? Он пойдет в отказ, и что ты будешь тогда делать? Пытать его водой? – Фрэнк был прав. – К тому же ты весь день носила этот браслет.

Лиззи не хотела отдавать браслет. Он висел теплой тяжестью на ее запястье. Он был роскошным. Она хотела бы носить его без чувства вины. И уже смогла оценить, насколько полезны айпады в том, чтобы заткнуть младших. Она надеялась, что Майя ошиблась. Но если Майя права, то ничего не сделать – гораздо хуже. Но разве это ее проблема? На самом-то деле? Могла ли она вообще считаться мачехой Джека, если провела с ним так мало времени? За Джека отвечал Фрэнк. Не ей было вмешиваться.

Джек бегал вокруг них кругами, отгоняя детей от моря. Это превратилось в игру, в которой они подходили все ближе и ближе к краю, побуждая Джека гоняться за ними. Даже Майя начала улыбаться.

Глава 26

Дерево

За две недели до Рождества Беатрис обнаружила в холле грязное старое пуховое одеяло. Она ни за что не спутала бы его со своим – оно было из полиэстера и свалялось. Она взяла одеяло, намереваясь выкинуть его на задний двор, пока не выяснит, кому оно принадлежит. От него попахивало: затхлостью и чем-то еще. Беатрис снова потянула носом, и ее колени подогнулись. Если бы ей не удалось ухватиться за перила, она могла бы упасть с лестницы. Это был запах ее собственного лимонного мыла. Силой воли заставив сердце утихомириться, она внимательно прислушалась к болтовне Фиа и Дермота на кухне. Казалось, ничто не предвещало беды.

– Привет. Я дома. – От попыток сохранить ровный голос слова звучали нелепо. Фиа взлетел вверх по лестнице и обнял ее ноги.

– Мама! – Она притянула к себе его маленькую круглую головку и прижала ее к животу. – Мы наряжаем елку. Я установил звезду на верхушку. Дедушка меня поднял. Папа сделал ее, когда был маленьким. Пошли, посмотришь.

Он взял ее за руку и повел вниз по лестнице.

Дермот стоял на стремянке и украшал елку полосками цветной мишуры. Он коротко обернулся и поприветствовал ее:

– Привет, милая.

Он ничего не знал.

Дерево доставили сегодня утром. Дермот поехал на автобусе в свой старый дом, чтобы забрать рождественские украшения, хранившиеся на чердаке и забытые при переезде. Он искал в чулане штуку с крюком, которой они пользовались, чтобы спускать чердачную лестницу, и нашел там пуховое одеяло.

– Единственное, что осталось на полках, – сказал он ей. Ненужная вещь, которую никто не стал брать. Он не знал, что делать с одеялом, поэтому повез его домой в автобусе вместе с елочными украшениями.

Ее облегчение было так велико, что она не возражала, что он нарядил елку без нее. Не возражала против выцветших картонных украшений из детства Конора. Против лоскутной мишуры. Против звезды из желтого картона. Конору будет приятно их увидеть. Дермот приберег любимые украшения Молли для небольшого искусственного деревца, которое купил для ее комнаты.

– Наверное, она ни одно из них не узнает. – Глаза Дермота наполнились слезами: это часто случалось, когда он говорил о Молли, но она никогда не видела, чтобы он плакал.

– Я уверена, ей понравится. – Они собирались привезти Молли домой на Рождество. Каждое утро Дермот приходил на кухню с идеями, как сделать так, чтобы все прошло как можно более гладко, чтобы она была спокойна и счастлива. Поэтому он и хотел, чтобы елка выглядела так же, как раньше, у них дома. Беатрис признавала, что счастье Молли и, следовательно, счастье Дермота важнее любых традиций, которые она установила. Кто она такая, чтобы требовать что-то от этой семьи, если обращается с ней так безответственно?

Она отступила назад, опасаясь, что Дермот учует ее позор.

Елка стояла криво: звезда на вершине наклонилась влево, весь эффект уравновешивался избытком украшений в нижнем квадранте правой стороны – там, куда мог дотянуться Фиа.

Она захлопала в ладоши:

– Это лучшее рождественское дерево из тех, что я видела.

Фрэнк написал ей в День святого Стефана. У него будет пара часов ранним вечером, сможет ли она уйти? Она не ответила. Ее все еще мучили волны тошнотворного стыда, которые она ощутила в коридоре, держа в руках затхлое одеяло. Фиа жаловался на ее чрезмерную нежность. «Слишком много за меня хватаешься», – говорил он. Она наблюдала, как Конор общается с отцом, как он сидит со своей потерянной матерью, как играет с сыном, наблюдала за его нежностью и заботой. От его глупых шуток – ей пришлось заверить его, что она улыбается про себя, – ей хотелось плакать. Дело не в том, что она вдруг проснулась и обнаружила, как сильно любит его, она любила его так же, как и прежде. Конор и Фиа, ее дом, Дермот, их утренняя каша стали для нее важнее, чем когда-либо был дом ее родителей. Они были сутью ее жизни. Она боялась это потерять.

Глава 27

Снеговик

Это произошло в затишье между Рождеством и Новым годом, в те темные дни, когда ничего не происходило: Конор поцеловал Еву.

Это было тихое, напряженное Рождество. Они сделали все, чтобы Молли было комфортно и радостно, но в день праздника казалось, будто на обед пригласили незнакомца. Дермот назвал это успехом, но День святого Стефана он по большей части провел один в своей комнате. Он чувствует себя великолепно, сказал он Конору, ему просто надо отдохнуть.

Последние несколько лет Конор и Беатрис устраивали новогодние вечеринки с кейтерингом, диджеем и фейерверками. Опыт Беатрис в гостиничном бизнесе позволял ей хорошо справляться с вечеринками, их организацией и подготовкой. В этом году она не спешила начинать, а затем ее свободное время заняли переезд Дермота и продажа дома. Они получили несколько приглашений на новогодние вечеринки, но Дермоту не хотелось туда идти, а они не собирались оставлять его одного. Она впервые предоставила решение Конору. Он все отменил. Конор никогда не любил канун Нового года. В нем было слишком много ожиданий: как будто всех посыпят волшебной пыльцой, сотрут грехи прошлого года, исправят недостатки, чтобы наступающий год все изменил. В клинике наблюдался рост числа приемов пациентов, которые желали оценить свое здоровье, прежде чем приступить к новому режиму тренировок. Больше всего ему импонировали женщины средних лет, которые приходили в поисках таблеток для похудения. Они были честны и знали себя, чего недоставало новоиспеченным посетителям спортзалов.

Конор выгуливал Джаро, который обнюхивал каждое дерево, мусорное ведро, угол, когда они шли мимо небольшого ресторанчика на Монтегю-лейн. Группа гуляк рассыпалась по тротуару и курила. Женщины сверкали расшитыми блестками нарядами, облако дыма и тумана придавало им сладостную нереальность. Они совершенно не замечали никого вокруг, смеялись и жестикулировали. Он поднял Джаро на руки, опасаясь, что его проткнет чей-нибудь каблук-стилет, и вышел на дорогу, чтобы оказаться подальше от их.

– Конор! – из группы выпорхнула Ева. Когда она обняла его, он заметил щелчок ее пальца, и недокуренная сигарета упала на землю. Веки ее были сонными, тушь размазалась.

– Не знал, что ты куришь.

– Только по средам. – Покачнувшись, она наклонилась к Джаро и погладила его маленькую голову. – Кто такой хороший ма-а-а-а-альчик? А? А? – Джаро извивался в руках Конора: он всегда нервничал рядом с пьяными. А она, кажется, была очень пьяна.

– Провожаем Орлу. В декретный отпуск. Ее последний день в школе должен был стать последним днем четверти, но тут начались снегопады, а остальное сам знаешь. Заходи, выпей. Возможно, ты нам понадобишься. Клянусь, она выглядит так, будто вот-вот лопнет. Не думаю, что я готова принимать роды.

– Горячая вода и полотенца.

Она хихикнула.

– Заходи, присоединяйся к нам. Эшлинг здесь. И Мартин. Из пятого класса? Ты знаешь большинство из них.

Он указал на Джаро, зная, что с псом его не впустят, и благодарный, что у него есть оправдание. Угнаться за группой пьяных учительниц было невозможно.

– Я спрячу его в свою сумку. Она большая. Поместится все. Оставайся тут, я схожу за ней. – Она повернулась, чтобы отправиться внутрь. Он взял ее за руку:

– Ева, нет. Это не место для Джаро.

Она встала перед ним, внезапно опустошенная.

– Да, ты прав. Думаю, мне пора домой.

– Я пройдусь с тобой?

Она вернулась с сумкой и пальто и позволила ему подержать сумку, пока надевала пальто. Он застегнул его доверху и поднял ей воротник. Она наблюдала за ним. Ее сияющие глаза были единственным, что он мог рассмотреть в глубине шерсти и волос.

– Как Шэй?

– С ним все в порядке. Ты ничего не можешь с собой поделать, не так ли?

Он замер, не понимая, что она имеет в виду.

– Ты заботишься обо всех.

Он рефлекторно извинился, а затем почувствовал себя неловко. Это была правда, даже очевидность. В клинике его наклонности были вполне уместны, но вне клиники все было иначе. Его подлавливали и раньше. Не все хотели или нуждались в том, чтобы им подавали руку в автобусе.

Она схватила его ладонь:

– Все нормально. Мне нравится.

До дома Евы было двадцать минут ходьбы. Она держала его под руку, греясь от его тепла, пока их не потревожил ужасный грохот, и тогда они придвинулись еще ближе. Сильный мороз кончился, и мир вокруг них начал таять. Отовсюду капало. Глыбы льда соскальзывали с крыш, увлекая за собой водостоки. На середине улицы Евы Джаро облюбовал какой-то паркомат. Они оба остановились, наблюдая за ним – как он внимательно принюхивается, как ловко балансирует на трех лапах, как брызжет моча и как трясется его маленькая попка. Конор повернулся к Еве, намереваясь попрощаться, и обнаружил, что ее лицо оказалось очень близко к нему. А потом – ее губы. Теплые, сухие. Ее язык скользнул по его рту. Он почувствовал вкус алкоголя и сигарет. Это было так странно: ему не нравился вкус сигарет, но он не мог оторваться от ощущения ее губ на своих губах, их языков, перекатывающихся друг по другу. Она шагнула вперед и всем своим весом прижалась к нему, он чувствовал ее грудь сквозь тяжелую шерсть. Они целовались так, словно это могло продолжаться вечность. Конор почувствовал, как Ева скользит вниз, и подхватил ее, прежде чем она оказалась на земле.

– Ноги стали как желе. – Ева отступила от него, глядя на свои ноги, как будто они могли выглядеть так, как ощущались. – Извини, – сказала она, – я не целовалась ни с кем, кроме Шэя, уже двадцать лет.

– А из-за меня никто раньше не валился с ног.

Она улыбнулась и отвернулась. Он следил, как она идет мимо следующих трех домов, поворачивает к своему, тщательно запирает за собой черную железную калитку. У двери, с ключом в замке, она с серьезным выражением лица коротко оглянулась, прежде чем войти внутрь. Конор не шевелился. Он не был уверен, что произошло и что ему нужно было сделать. Когда Фиа в детстве впервые попробовал мороженое, то уткнулся в него лицом, как будто мог его вдохнуть. У Конора возникло такое же чувство от поцелуя Евы. Джинсы стали тесны в паху. Конор поправил их, а затем, слегка потянув Джаро за поводок, повернул обратно домой.

В доме было тихо: Фиа и Дермот давно легли спать. Беатрис сидела в гостиной перед камином, смотрела фильм и пила вино. Свет был приглушен, шторы задернуты. Она сидела на диване, поджав колени и обнимая подушку. Он взял бокал из ее рук. Ему нужно было избавиться от вкуса сигареты Евы.

– Хочешь, принесу тебе вина? – спросила Беатрис.

– Нет, я просто выпью твое.

Из-за спинки дивана он видел ее не стесненную бюстгальтером грудь под льняной футболкой. Он поставил бокал на стол и наклонился над ней, его губы слегка коснулись ее шеи. Она вздохнула и повернула голову, чтобы поцеловать его.

Было 2:27 ночи, а Конор все еще не спал. В комнате было настолько темно, насколько это возможно, окна занавешивали тяжелые бархатные шторы. Спящая рядом Беатрис не издавала ни звука. Он говорил себе, что поцелуй с Евой – это всего лишь поцелуй. Такое случается. Она была пьяна. Он счастливо женат. Он никого не искал. Он не чувствовал нужды в ком-то другом.

То, что запомнилось Конору в Харвуде, – это легкость, которая охватила его, когда они остались с Евой наедине. Большую часть того вечера, несмотря на выпитое, его синдром самозванца оставлял чувство, что все, что выходит из его рта, – в некотором роде ложь. Его угнетали написанные маслом портреты джентри, смотревшие со стен, полки с книгами в кожаных переплетах и жесткая неуклюжая мебель. Воздух, загустевший от застарелых клеток человеческой кожи. Однако остальные выглядели совершенно как дома. Они иначе двигались, иначе сидели, наслаждаясь окружающей обстановкой. Фрэнк, именинник и центр всеобщего внимания, тот вообще заполнял это пространство так, словно сошел с одной из картин на стене. Но когда Конор оказался в библиотеке с Евой, он забыл, где находится.

Его желание не было удовлетворено сексом с женой, оно лишь еще больше разгорелось: все время, пока он ласкал жену, он ощущал вкус Евы у себя во рту.

На следующее утро Конор отвез Беатрис с Фиа в бассейн и отправился в дом престарелых с Дермотом. Дермот поприветствовал сотрудников по имени, а многие жильцы поприветствовали его. Они нашли Молли в комнате-солярии: она сидела в кресле перед маленьким столиком и раскрашивала распечатанную картинку фермы формата А4. Пробор ей сделали на другую сторону, а кудряшки расчесали. Она выглядела исхудавшей – впалые щеки, костлявые руки, – но это могла быть иллюзия, поскольку на ней был большой кардиган, который Конор не узнавал. Она подставила лицо Дермоту для поцелуя. Вытерпела поцелуй от Конора. Все время вела легкую болтовню. Он не сомневался, что она осознает, кто он такой. Они пододвинули стулья и сели по обе стороны от нее. Она раскрашивала с таким же вниманием, с каким раньше разгадывала кроссворды. Пока что она раскрасила животных – корову в фиолетовый, собаку в красный, утку в зеленый.

Дермот заговорил о погоде, мягкой, пасмурной, о том, как они с Фиа строили замок из лего – подарок от Санты, – о готовке Беатрис: ее яблочный пирог был хорош, но не так хорош, как у Молли.

– Все дело в масле, – сказала Молли. Дермот подмигнул Конору. Конор не был уверен, что означало подмигивание: что это утешительная ложь или предупреждение не передавать его мнение Беа. Дермот попытался вовлечь Конора в разговор, рассказывая обо всем, чем они собирались вместе заняться. Конор улыбался и кивал, но они уже некоторое время обсуждали список этих дел и так ничего и не сделали: не сходили на игру на стадионе «Крокер», не поели фиш-энд-чипс на Бычьей стене, не прогулялись до Клуба адского пламени[13]. Конор принялся извиняться. Он был измотан: усталость конца года и все такое.

– Иисусе, да я не жалуюсь. Не беспокойся об этом.

Дермот вытащил «Джелли Тотс». Молли отвлеклась от своих дел, и он разорвал пакетик зубами. Он скармливал ей мармеладки по одной. Молли называла цвет каждой, когда она появлялась из пакета. Красный. Желтый. Зеленый. Дермот протянул пакет Конору. Конор считал, что его матери совершенно все равно, кто именно дает ей драже, но он взял пакетик и вытащил конфетку. Молли широко раскрыла рот. Передние зубы отсутствовали. Конор так удивился, что уронил конфету. Он подобрал ее с пола и положил на стол, собираясь выбросить. Молли взяла ее и съела.

– Оранжевый, – сказала Молли.

– Где твои зубы, мам?

Молли ухмыльнулась, открыв рот и просунув язык в щель:

– Не знаю.

– Она все время теряла мост. Он хранится у нее в ящике для особых случаев, но лучше его убрать, чтобы она его не проглотила.

Два месяца в доме престарелых – и его мать превратилась в карикатурную старуху, на одну бородавку не дотягивающую до карги из сказки. Конор резко встал и объявил, что ему надо в туалет. Пока он мыл руки, то говорил себе, что она и не вспомнит, приходил он к ней или нет. Он нашел медсестру, чтобы та его выпустила: в доме престарелых на каждом входе были кодовые замки для предотвращения побегов. Он сел на скамейку в саду и стал готовить ложь для своего отца.

Крошечные коричневые птички носились по гравию, клевали что-то невидимое. Двигаясь осторожно, чтобы их не спугнуть, Конор проверил свой телефон. Пришло электронное письмо от «Харвуд-хаус», в котором рекламировалось специальное предложение: ужин и ночевка с завтраком – почти вдвое дешевле, чем они заплатили в сентябре. Бизнес, должно быть, шел с трудом. Конору стало холодно, поэтому он встал, топая ногами и отгоняя птиц в косматое серое небо.

Через двадцать минут к двери подошел Дермот и весело простился с медсестрой, которая его выпустила. После того как дверь за ним закрылась, Дермот посмотрел на небо и перекрестился. Конор подарил ему улыбку, очень широкую и очень фальшивую.

– Пришлось ответить на звонок, пациент. Извини.

– Так и подумал. Пойдем. Это место вызывает у меня зуд.

Конор ехал по автостраде, когда позвонила Беатрис и попросила купить молоко по дороге домой. Он спросил, не нужно ли что-нибудь Дермоту. Проехал еще немного, прежде чем заметил, что Дермот ничего не ответил.

– Па?

Его отец плакал.

– Она же счастлива? Разве тебе она не кажется счастливой? – спросил он.

– Она кажется очень спокойной.

– Во всяком случае не просит, чтобы ее забрали.

Дермот остался в машине, пока Конор бегал в «СуперВэлью» за молоком. Когда он снова сел в машину, то увидел у Дермота в руках что-то белое.

– Что это?

– Не узнаешь?

Это был кусок белой картонки в форме восьмерки с наклеенными ватными шариками. Вокруг сужения завязанная ленточка. Кажется, остался только один глаз. Снеговик.

– Ты его сделал.

Конор изучил снеговика. Он помнил его: возможно, не то, как его делал, но он видел его на их рождественской елке.

– Я пошел к ней в комнату, чтобы собрать вещи в стирку. Нашел его в мусорной корзине вместе со всеми остальными елочными украшениями. Это единственное, что осталось целым. Говорят, она сделала это в рождественскую ночь. Ободрала елку, разорвала все украшения на куски.

Днем, во время приезда к ним домой, Молли вела себя так тихо и послушно, что Конор заподозрил, что ее накачали седативными препаратами.

– Если спросишь меня, ее это не одурачило, – сказал Дермот. – Ни капли.

– Это чушь.

– Мы выкинули ее сюда и умыли руки.

– Па, она недостаточно помнит, чтобы осознать, чего ей не хватает.

– Чушь собачья. Она выбрала этого снеговика, когда я показал ей украшения. Она сказала твое имя. У меня разрывается сердце, когда я вижу, что ты с ней не разговариваешь. Редко навещаешь. Она тебя обожала.

Дермот повернулся лицом к Конору, его лицо напряглось от гнева.

– Но я… – Конор попытался придумать правильный ответ, который не расстроил бы отца еще больше. – Ты прав. Я мог бы постараться.

Дермот вытер лицо платком и снова уставился на дорогу впереди.

Когда они приехали домой, Фиа сидел на полу, в двух футах от телевизора.

– Я голоден, – сказал он им. – Даже ланч еще не ел.

Конор нашел Беатрис на кровати, она отправляла кому-то сообщение. Она подпрыгнула, когда услышала его, и быстро положила телефон на покрывало экраном вниз.

– Как Молли?

– Хорошо. Уже больше трех, а Фиа говорит, что еще не ел?

Беатрис, похоже, искренне удивилась, что уже так поздно. Она взяла телефон и спустилась вниз.

– Кому ты писала? – спросил Конор.

Она нахмурилась:

– Никому.

Беатрис мазала маслом тост для Фиа, который сидел у кухонного островка, болтая ногами. Конор наклонился над Фиа и обнял его. Мальчик проигнорировал его.

– Я ТАК голоден, – прорычал он.

– Куда ушел папа? – спросил Конор.

– В свою комнату, прилечь, – сказала Беатрис. – Я принесу ему чашку чая, когда накормлю Фи.

– Он считает, что я игнорирую маму.

Беатрис разрезала тост Фиа на треугольники и пододвинула к нему тарелку, а затем поставила чайник для чая.

– А ты как думаешь? – спросил Конор. Его раздражало, что пришлось просить ее реакции.

– Ты не навещаешь ее.

– Навещаю. Ей все равно, я для нее как еще один стул в комнате.

Беатрис бросила предупреждающий взгляд в сторону Фиа.

– Не ради нее, а ради Дермота. Она его жена. После стольких лет вместе они как одно целое. Ты пренебрегаешь ею – ты пренебрегаешь им. – Она размешала чай для Дермота – молоко и два куска сахара – и пошла к нему.

Конор сделал несколько глубоких вдохов и заставил себя сосредоточиться на Фиа, который уминал тост и пинал ногами кухонный островок.

– Сейчас лучше? – Он взъерошил сыну волосы. Фиа наградил его улыбкой, полной непрожеванного тоста.

Глава 28

Хорошенько посмеяться

В то время как все остальные радовались возвращению детей в школу, в первый школьный день Ева проснулась с тревогой. Во время короткой перемены, когда Еву спросили, как прошло ее Рождество, она ответила, что тихо: они были в Литриме, как и каждый год, проводили драгоценное время с ее родителями. Дом ее детства представлял собой аккуратное бунгало семидесятых годов с каменным камином в гостиной и рядами школьных фотографий ее самой и ее младшей сестры Грейс в коридоре. Двадцать лет назад Грейс уехала в Сан-Франциско сразу после окончания школы и, оставшись там без грин-карты, теперь отказывалась рисковать потерей дома ради приезда на праздники, что их родители стоически переносили. Юнис и Шон были мягкими и нежными людьми, а Грейс родилась с энергией, которая превратила их бунгало в клетку, где она билась о стены. Ева, хорошая дочь, очень хотела, чтобы Грейс исчезла, чтобы оставила в покое их вечно шокированных родителей, но потом, когда это произошло, Ева не могла поверить, что оказалась настолько слепа. Грейс была источником смеха, зачинщицей приключений, голосом правды. Ева встала на сторону родителей и проиграла.

В это Рождество ее драгоценные маленькие девочки и ее милый, веселый муж чувствовали себя в этом доме настолько неуютно, что ей хотелось сбежать за Грейс, держа по ребенку в каждой руке, и никогда не оглядываться назад. Она хотела уберечь своих девочек от этой серости, сочащейся из стен, от полуулыбок и медленных кивков родителей, от их славной безвкусной еды. Она постоянно натыкалась на своих родителей, следивших в окно за птицами у кормушек в саду, коротая время, когда этого самого времени у них оставалось так мало. Ева собрала свою семью, и они уехали утром в День святого Стефана, заявив, что им нужно время и дневной свет для возвращения по обледенелым дорогам.

Спустя несколько дней Ева спросила себя, не поэтому ли она поцеловала Конора. Даже дома стены вокруг были слишком тесными, и ей казалось, что она отскакивает от одной неподатливой поверхности к другой. Что-то должно было произойти.

В свой первый день в качестве заместителя директора Ева вместе с Маргарет просмотрела список вакансий на год. Он был не только утомительно длинным: он был невозможным с финансовой точки зрения. Декабрьский счет за отопление истощил их скудные средства. Если бы наступило новое похолодание, им пришлось бы отправить всех домой. Школа изо всех сил старалась поддерживать базовые стандарты. Речь уже не шла об учебных принадлежностях, спортивном инвентаре и новом актовом зале: речь шла о протекающих крышах и туалетной бумаге. Родители устраивали благотворительные праздники на Рождество и весной – эта огромная работа приносила едва ли пару тысяч евро. Все школы были в одной лодке. С болезненной ясностью Ева поняла, что ее работа в качестве заместителя директора будет заключаться в том, чтобы научиться говорить «нет» даже таким мелочам, как цветные карандаши или пластилин «Блю-Тэк». Сюзанна, учительница шестого класса, тайком протянула ей косяк, оставшийся после вечеринки. Ей показалось, что Ева выглядит напряженной.

После школы Ева загнала Лиззи в угол и предложила сходить с детьми в парк. Лиззи курить не рвалась. Джорджия уже однажды застукала их с Фрэнком и спросила, что это за странный запах. Лиззи думала, что подобное не сойдет ей с рук снова.

Они увидели, как Дермот встречает Фиа на другой стороне двора.

– Думаешь, там все в порядке? – спросила Ева. Она не разговаривала с Беатрис с момента звонка на Рождество.

– Я думаю, она меня избегает, – сказала Лиззи. – Она тебе что-нибудь говорила?

– Нет.

– Мне все равно не хватало их вечеринки.

Они обе понимали причину: слишком много неудобств для Дермота, – и изо всех сил старались проявить сочувствие, но новогодние вечеринки Конора и Беатрис были великолепны. Ева с Шэем и Фрэнк с Лиззи заставили их продлить мероприятие, оставаясь вплоть до рассвета, когда они расправлялись с изысканными канапе, карпаччо и сырами. Никому не разрешалось уходить, пока солнце не взойдет полностью.

– Ведь ей не нужно было делать что-то особенное: несколько телефонных звонков, заказать кейтеринг, диджея. Сделать себе прическу. Я имею в виду, что мы бы сделали все это ради нее. – Лиззи ухмыльнулась.

Ева рассмеялась:

– Вот же ты стерва. Ну давай. Пойдем в парк. Пожалуйста. Мне нужно хорошенько посмеяться.

Лиззи умилостивила ее приглашением на ужин на следующих выходных и посоветовала отнести косяк домой и поделиться им с Шэем.

– Ему бы тоже не помешало хорошенько посмеяться, – сказала она.

Ева пришла домой и увидела на столе грязные тарелки, оставшиеся после завтрака, и кастрюли со вчерашнего ужина, которые все еще ждали, чтобы их вымыли. Шэя не было дома: он написал, что он у миссис Дейли. Она не понимала, почему нельзя было помыть посуду перед уходом. Работой его совсем не заваливали. Он все еще был слаб после Макдоны, и она хотела быть добрее, но это изматывало. Ева оставила девочек за кухонным столом делать домашнее задание, предупредив, чтобы они оставались на месте, пока оно не будет выполнено. Когда они заныли, она прикрикнула на них, а затем извинилась, как делала часто: «Мама в плохом настроении. Лучше оставьте меня в покое ненадолго».

Ева вышла в переулок за домом и раскурила косяк. Стоило надеть пальто: но если взять его сейчас, девочки заметят. Наступила ночь, и она не могла вспомнить, видела ли днем солнце. Зима, что тут скажешь. Иногда даже ее мысли казались замороженными.

Много лет назад, еще до детей, они с Шэем взяли рюкзаки и отправились в путешествие по греческим островам. Солнечное тепло их замедляло, и они пребывали в постоянном состоянии удовлетворения, расслабленные, как засыпающие младенцы. От косяка к ней подкрадывалось такое же ощущение добродушного благополучия и согревало ее изнутри. Когда она вернулась, девочки уже закончили домашнее задание, но ждали за столом, запуганные и послушные. Она хихикнула:

– Какие вы хорошие девочки.

– Можно мы теперь посмотрим телевизор, пожалуйста?

– Да! Идите.

Если они и были удивлены переменами в ней, то не показали этого. Надо было приготовить ужин, но вместо этого она испекла печенье. Она сидела с девочками, пока печенье было в духовке, и хихикала на протяжении всей серии «Губки Боба». Время от времени она ловила на себе взгляды девочек.

– Это не так уж и смешно.

– А мне смешно.

Она набрала девочкам ванну. Когда они отправятся в нее, она приготовит что-нибудь приличное на ужин, потом уложит девочек спать, выскажет все Шэю и ляжет спать сама. Какая бездарная трата косяка. Она закрыла краны, заперла дверь, разделась и опустилась в ванну. Поскользнулась и ушла под воду. Когда она всплыла, волна перехлестнула за бортик. Ева рассмеялась. Дверь задрожала, когда девочки попытались ее открыть.

– Мама? Почему ты смеешься?

Ева изо всех сил старалась казаться трезвой:

– Вспомнила о том, что сказала сегодня Лиззи.

Воспоминание о Лиззи заставило ее снова рассмеяться. Она нырнула под воду, чтобы скрыть смех. Пузыри вырывались на поверхность.

– Мама, ты в ванне?

– Ты в нашей ванне?

– Я была очень грязной девочкой, – сказала она. – Пять минут, и она ваша. Сходите возьмите печенье.

Они убежали. Она легла на спину и позволила конечностям повиснуть в воде. Она написала Конору. «С Новым Годом. Не хватало вашей вечеринки. Вместо этого пялилась в стену».

Его ответ был почти мгновенным.

«Мы поднимались на Лугнакиллу[14]».

«Окей, ты выиграл».

Девочки завизжали от звука открывающейся входной двери. Домой пришел Шэй. В любую минуту он мог оказаться у двери ванной, желая знать, что будет на ужин. Тогда он увидит, что она накурилась, и начнет жаловаться, что она его не дождалась и не разделила с ним косяк или ванну. Или и то и другое. Она вылезла, вытерлась и обернулась полотенцем. Когда-то в прошлом она бы открыла дверь и втянула его внутрь. Он постучался:

– Привет. Хочешь, я приготовлю ужин?

– Помой посуду. Я буду через минуту.

Она слышала, как он ушел. Ее телефон запищал.

«Это была не моя идея. Меня затащили. Я бы все отдал, чтобы пялиться в стену вместе с тобой».

Ева обомлела. Она не была готова к тому, что он имел в виду, если он вообще что-то имел в виду. Она не могла позволить себе не ответить, потому что это тоже был бы ответ. Он был слишком быстр.

«С тобой и Шэем, ты понимаешь о ечм я».

Она отправила смеющийся смайлик, а затем удалила все сообщения.

Когда она зашла на кухню, Шэй стоял у раковины, начав мыть посуду. Она встала сзади и обняла его, положив голову ему на спину.

– Привет.

– Привет.

Он обернулся и понюхал воздух вокруг нее. Потом посмотрел ей в глаза:

– Ты накурилась.

Вместо возмущения или даже фальшивого возмущения он был рад за нее. Считал, что ей нужно немного выпустить пар. Если она захочет вернуться в ванну, он приготовит ужин.

– Что ты такое говоришь?

– Ничего.

– Чушь собачья.

– Расслабься.

– Я уже! Я же накурилась, помнишь?

– И я рад за тебя, помнишь?

– Пошел ты.

Глава 29

Что значит не можешь?

В начале января Фрэнка попросили снять еще один блок эпизодов. С понедельника, за тот же гонорар. Через час, после того как он сказал «да», ему позвонил другой режиссер. Барри Фаулер торговался, чтобы получить больше денег: он умолял Фрэнка присоединиться к битве и держаться вместе с ним. Барри подписал первый контракт только потому, что надеялся на обещание продюсеров, что во втором сезоне заплатят больше. Фрэнк понимал, что был вторым претендентом у продюсеров, и подозревал, что, если присоединится к борьбе, те просто перейдут к третьему варианту. Когда-то гордость заставила бы его поддержать Барри, но они уже потратили все, что он заработал за первый заказ. Фрэнк согласился на условия. Как он сказал Барри, ему очень жаль, но времена сейчас трудные.

В первый день репетиций у всех кружилась голова или было похмелье. Накануне объявляли номинации на премию ирландского телевидения, и некоторые отправились праздновать. Фрэнк поймал себя на мысли, что его сериал, допущенный к конкурсу в следующем году, может иметь шанс на номинацию. Тогда он вернется к портному, который шил ему смокинг на «Оскар». Ему понравилось, как этот жест завершит цикл.

Пола писала ему сообщения несколько дней, но он не отвечал. Сегодня она позвонила, и он переадресовал ее прямо на автоответчик. Он не хотел портить себе хорошее настроение. Вскоре после этого раздался звонок от Лиззи. Пола позвонила ей и попросила ее попросить его позвонить ей.

– Она казалась расстроенной, Фрэнк, и не сказала мне, что происходит. Ты ходил к ней после Рождества?

Он не ходил.

– Ничего не могу поделать, я на работе.

– Это всего лишь репетиция. Позвони ей. – Она повесила трубку.

Он не стал. Через час позвонили с неизвестного номера. Гарда[15]. Пола арестована за опасное вождение, превышение скоростного лимита и причинение ущерба. Заберет ли он ее и возьмет ли на себя ответственность за нее? В противном случае ее будут держать в камере, пока она не протрезвеет. Фрэнк поблагодарил их, извинился перед продюсерами и поехал на станцию Сантри-Гарда. Он поймал себя на том, что превышает скорость по автостраде, и заставил себя замедлиться: худшее уже произошло.

Сантри-Гарда представляла собой функциональное нагромождение бетонных блоков, асфальта и рядов припаркованных автомобилей. Внутри было еще хуже: флуоресцентные лампы и стены, исцарапанные инициалами сопротивления. Он боялся за Полу. Коп за стойкой регистрации, молодой и веселый, поинтересовался, в каких отношениях он состоит с преступницей. Он не знал, что ответить. Она его бывшая, но это было так давно, и, вспоминая прошлое, он чувствовал, что все, что между ними произошло, было грубым преувеличением.

– Друзья? – предположил охранник. Фрэнк кивнул. Но слово «друг» только заставило его почувствовать себя полным уродом. Будь он для нее настоящим другом, он бы не оставил ее звонки без ответа. Но тут заключался парадокс: если бы он ничего к ней не чувствовал, то был бы более невосприимчив к ее отчаянному положению.

Он услышал ее голос прежде, чем увидел ее. Голос звучал оптимистично, кокетливо и что-то бормотал о сексуальной униформе, но когда он увидел ее, то не смог скрыть своего ужаса. Глаза у нее почернели от туши и слез, нос распух, посинел, волосы спутались. Передняя часть футболки была залита кровью, на ней были спортивная куртка и штаны. Он узнал школьный герб Килбраддена – школы Джека.

– У меня тут произошла неприятность. – Ее лицо исказилось, когда она попыталась скрыть рыдания. Он прижал ее к груди под взглядом охранника.

– Ее машину конфисковали в аэропорту. После того как она снесла несколько парковочных столбов. – Фрэнк поморщился при мысли о повреждениях на «Ауди». Она икнула у него на груди.

– Мисс Глисон придется оплатить расходы, прежде чем она сможет забрать машину.

Фрэнк обнимал ее, пока они возвращались к машине. Он чувствовал ее кости под мешковатой одеждой. Пахло давно высохшей мочой.

– Куда ты собиралась?

– В Мумбаи. За Томми. Он спутался со своей переводчицей и собирается остаться в Индии. Нашел то, о чем всегда мечтал, – женщину, которая ловит каждое его слово.

– Мне очень жаль, Пола. – Фрэнк задался вопросом, нравился ли ему вообще Томми по-настоящему: даже если когда-то да, сейчас он ненавидел его.

– Не надо. Я собираюсь его задушить. А потом бросить ее в погребальный костер.

Он помог Поле сесть в машину, пристегнул ее ремень безопасности и велел подождать, ему нужно позвонить. Сел на багажник машины и позвонил Лиззи. Она была потрясена и твердо убеждена, что они не могут оставить Полу одну. Он должен привезти ее домой и остаться с ней. А Фрэнк хотел привезти ее и передать на руки Лиззи.

– Тебе так хорошо все такое удается.

– Забота о пьяницах? – спросила Лиззи.

– И несчастных женщинах.

– А дети, Фрэнк?

Фрэнк решил, что заберет Джека и они отвезут Полу к ней домой. Джек хорошо знает дом и Полу. Когда Фрэнк приехал домой, то оставил Полу в машине и пошел за Джеком. Тот, ничего не подозревая, спустился по лестнице. Лиззи ничего ему не сказала.

– Твоя мама попала в аварию – она в порядке, немного расстроена.

У Джека на лице отразилась паника:

– Где она?

– В машине.

Джек протиснулся мимо него и выбежал за дверь. Пола увидела, что он приближается, и вышла из машины, широко раскинув руки. Он замедлился и остановился. Пола покачивалась перед ним. Фрэнк знал, что видит Джек: кровь, пятно мочи, тушь. Руки Полы упали вдоль тела.

– Джекджек?

Джек развернулся и пошел обратно в дом. Фрэнк попал впросак. Он совершил огромную ошибку, обратившись к Джеку и рассказав ему о состоянии матери. Он хотел пойти за ним, но тут Пола заплакала. Фрэнк усадил ее в машину, бормоча слова утешения, и вернулся за руль. «Не обращай на него внимания, он придет в себя, завтра все будет лучше».

Звякнуло сообщение. От Лиззи: «Джек со мной. Отвези ее домой. Я тебе позвоню».

– Мне нужно выпить, черт возьми, – сказала Пола.

Он купил ей бутылку белого вина: поощрение трезвости было задачей для другого дня. Она усмехнулась, прочитав этикетку.

– В тебе никогда не было стиля, Фрэнк Дюркан.

Он предложил ей принять ванну и лечь спать. Она открыла вино и пила, пока не легла на диван и не вырубилась. Вокруг дивана было устроено гнездо птички-шалашницы со всем необходимым: крем для рук, крекеры, банка со свечкой, по совместительству – пепельница, несколько пачек сигарет, в которых осталось по одной или две штуки, пустые бутылки из-под вина – не более изысканного, чем то, которое купил он, несколько монеток, четки, помада, френч-пресс, «Солпадеин» и «Ренни». В доме стоял холод как в морге: отопление, должно быть, было отключено уже несколько дней. Он поднял с пола одеяло. Вырвавшийся запах мочи ошеломлял. Фрэнк выбросил одеяло через заднюю дверь. Нашел чистое наверху и принес, чтобы укрыть ее. Когда-то он насмехался над газовыми каминами, но, когда щелкнул выключателем и появилось пламя, это показалось ему чудом.

Его телефон зазвонил. Менеджер съемок спрашивал, успеет ли он вернуться вовремя к кастингу.

Он ответил «нет», ему очень жаль, но сегодня он не вернется. Семейный кризис.

Он не смог найти мешки для мусора, поэтому ограничился несколькими коробками для папок из подвала, высыпав сами папки на пол. На хер Томми. Фрэнк прошелся по гостиной и кухне, скидывая все грязное, испачканное или сломанное в коробки, пока поверхности не были очищены. Он оставил коробки у задней двери рядом с внушительной кучей пустых бутылок. Пола все это время храпела.

Он написал Лиззи: «Пола спит. Я убрался. Думаешь, мне можно вернуться домой?»

«Нет».

«Умираю с голоду».

«Закажи доставку. Когда она протрезвеет, поговори с ней. Ей нужна помощь. Сделай это ради Джека».

«ОК»

«Целую»

Фрэнк заказал пиццу. Пока ждал ее, написал Беатрис. Они не виделись больше месяца: с тех пор как она испугалась из-за одеяла, а потом было невозможно из-за самого Рождества. Он внимательно изучил Полу и решил, что она, скорее всего, будет в отключке еще несколько часов. Он обдумывал, что можно сделать, чтобы выманить Беатрис. Написал ей: «Встретимся, выпьем? Мне нужно увидеть тебя». На экране телефона Беатрис отобразится сообщение от Эми Уолш, матери из школьного родительского комитета. В его телефоне она была Дэйвом, старым приятелем с футбола. Он сказал Лиззи, что Дэйв навязывается ему в друзья, чтобы улучшить свою физическую форму. Лиззи раздражающе воодушевилась от мысли, что Фрэнк хочет потренироваться. Не ради внешности, а ради здоровья. Он ей не поверил. Фрэнку пришлось купить спортивный костюм и кроссовки, чтобы оправдать свою ложь. Иногда, когда они встречались по утрам, Беатрис тоже была в спортивной одежде. За несколько мгновений до того, как они раздевались догола в доме Дермота и Молли, Фрэнка охватывало сюрреалистичное чувство, как будто он попал в альтернативную, степфордскую версию своей жизни.

Его телефон запищал. Беатрис.

«Я не могу больше с тобой работать. Прости, Дэйв!»

Фрэнку потребовалось время, чтобы прийти в себя, прежде чем он смог ответить, как Эми:

«Что значит не можешь?»

Она не ответила, и он не мог больше ждать.

«Типа никогда?»

Он смотрел на телефон, затаив дыхание, ожидая продолжения.

«Да. Извини».

Он позвонил ей, зная, что она может решить проигнорировать его.

Она ответила:

– Привет, Эми, подожди, я найду тихое место. – Он слышал, как она поднимается по лестнице, открывает и закрывает дверь.

– Пожалуйста, не звони мне больше. – Она не могла сказать ничего более прозаичного.

– Что-то случилось?

– Лиззи пригласила нас на ужин.

Фрэнк не знал о приглашении, а если бы знал, то поставил бы на нем крест. Он чувствовал слишком много странных эмоций рядом с Конором, но не был уверен, что это не голос его собственной вины.

– Не обращай внимания на Лиззи, она ничего не знает.

– Мы должны остановиться, Фрэнк.

– Ты не можешь. Кажется, я влюб…

Она повесила трубку. Фрэнк плюхнулся в кресло. В кресле было мокро. Он вскочил. Твою мать… Он почувствовал себя больным: не мог понять, было ли это связано с новостями от Беатрис или зловонным воздухом. С трудом открыл окно. Возможно, дело и в том, и в другом.

– Ты дурак, Фрэнк. – Пола проснулась и наблюдала за ним.

– Это не то, что ты думаешь, – сказал Фрэнк. Она так сильно расхохоталась от этого клише, что Фрэнк засмеялся вместе с ней. Поле херни не навешаешь. – Сердцу не прикажешь.

– А я хочу еще выпить, но, думаю, ты скажешь, что это вредно и что мне следует бросить.

– Я собирался предложить тебе пожить с кем-нибудь, – сказал Фрэнк.

– Никого нет. У меня никого не осталось, – сказала Пола. – Посмотри на меня. – Она выпрямилась. Окровавленная футболка соскользнула с плеча, ключицы торчали, бюстгальтер обвис, а увеличенная грудь выглядела как два пудинга на блюде. – Я этого с собой не делала.

Фрэнк не понимал, к чему она клонит.

– Нет?

– Думаешь, я понятия не имела, что Томми мне изменяет? Я говорила себе, что проблема во мне. Говорила себе, что у меня паранойя. У него не было времени мне позвонить, или ему надо было остаться еще на несколько дней. Однажды так прошел месяц. Они поехали на Бали, Фрэнк. На Бали. Это мне хотелось туда поехать. Они жили в отеле, который я выбрала! Если ты любишь кого-то, а он причиняет тебе боль, то поверь мне, Фрэнк, это больно. Если человек, которого ты любишь, может поступить так с тобой, это либо твоя вина, либо он никогда тебя не любил. Она была его переводчицей последние пять поездок. – Она нашла бутылку вина и допила последний бокал. Выругалась. – Тебе надо пойти домой прямо сейчас и избить Лиззи, поставить ей синяк под глазом, сломать ребро. Это почти то же самое, но, по крайней мере, она будет знать, как это назвать, и, бог в помощь, у нее хватит ума выгнать тебя.

Фрэнк, уже расстроенный отказом Беатрис, с трудом сдерживал свой гнев: то, чем он занимается с Беатрис, никому не причиняет вреда, потому что никто об этом не узнает. Пьянство Полы – вот в чем проблема. Его было более чем достаточно, чтобы отвратить Томми.

– Не то чтобы это случилось в первый раз, не так ли? – сказала Пола.

– Почему бы тебе не сходить в душ, протрезветь. От тебя воняет.

– Почему бы тебе не сходить к черту? – Пола снова надела куртку. Она нашла одну туфлю, надела ее и заковыляла в поисках другой.

– Что ты делаешь?

– Иду в магазин, – сказала Пола.

– Я еду домой, подброшу тебя по дороге.

– Серьезно?

– Нет. Иди на хер.

Выходя из дома, Фрэнк услышал ее хихиканье за спиной. По дороге он проехал мимо доставщика пиццы. Бессмысленная трата денег. Уличные фонари преломлялись под дождем, и все выглядело не так, как должно.

Фрэнк сказал Лиззи, что Пола протрезвела после сна и выглядела нормально и что она велела ему идти домой. Завтра он снова позвонит ей. Лиззи отправила его к Джеку. «Бедный ребенок в отчаянии», – сказала она. Фрэнк нашел Джимми в коридоре, он сидел и играл на айпаде. Свисты и звяки напоминали дартс. Фрэнк наклонился и отключил звук.

– Что ты здесь делаешь, Джимбо?

– Джек сказал, что ему нужно пространство.

– Он в комнате?

Джимми кивнул, ни на секунду не останавливая игру.

Джек лежал на животе на верхнем ярусе в наушниках, лицом к стене.

– Хочешь поговорить? – Джек не пошевелился. Фрэнк похлопал себя по ноге, чтобы привлечь его внимание. Джек вынул один наушник, но не обернулся.

– С Полой все в порядке. Она выспалась. Я подумал, тебе будет интересно это узнать.

Джек хмыкнул.

– Она была расстроена, потому что получила новости от Томми.

Фрэнк ждал. Все тело Джека, лежащее перед ним на уровне глаз, было напряжено. Он, казалось, не дышал.

– Ты знал, что он завел подружку?

По-прежнему ничего.

– Вот почему твоя мама была так потрясена. – Когда Фрэнк говорил это, его на мгновение охватила паника: что, если Пола расскажет Джеку про Беатрис? Он не мог предсказать, как Джек поступит с этой информацией. – С тобой все в порядке?

– Я в порядке, – сказал Джек.

– У тебя всегда будет здесь дом. Обещаю.

Джек слегка кивнул ему, затем натянул наушники.

Джек и Майя провели большую часть вечера в гостиной, лежа на полу у камина и разговаривая. Фрэнк был благодарен, что Джеку есть с кем поговорить.

К тому времени, как Фрэнк упал в кровать и каждый дюйм его тела ломило от усталости, он решил согласиться с решением Беатрис. Он ни о чем не сожалел. Никакого ущерба нанесено не было. Возможно, в будущем им удастся организовать случайную встречу. Он обнял Лиззи. Она прижалась задом к его коленям и вздохнула во сне.

Чем дольше он лежал в постели, тем меньше хотел спать. Пола вонзила в него когти. Ее ситуация и его не шли ни в какое сравнение, как прошлое и настоящее. Когда он изменил Лиззи с Полой, это было еще до появления детей, когда они еще пытались понять, хотят ли быть вместе. Это было не взаправду. Он упорно трудился, чтобы загладить свою вину перед Лиззи. Ему потребовались месяцы, чтобы убедить ее поговорить с ним, и даже тогда он подозревал, что это произошло лишь потому, что она была подавлена оттого, что стала матерью-одиночкой. Майю мучил непрекращающийся кашель. Всю зиму, первую и вторую, Лиззи не спала по ночам, держа Майю в вертикальном положении, пока ее маленькое тело не переставало трястись в конвульсиях и она не засыпала на плече у Лиззи. Педиатр думал, что это может быть астма, но советовал подождать: в три года дети ее часто перерастали. Лиззи и сама угасала. Фрэнк думал, что она не продержится еще два года. В перерывах между работой он оставался у нее и ухаживал за ней – так она могла заботиться о Майе. Фрэнк готовил чай, тосты, яйца и стирал ползунки. Остальное время он снимал рекламу, флиртовал с девушками из команды визажистов и стилистов, отправлялся домой с одной или двумя из них после вечера в пабе. Лиззи знала некоторых из них и поощряла либо отговаривала его в зависимости от того, нравились они ей или нет. Джемма была слишком кроткой – он будет вытирать об нее ноги, Лора – слишком властная, Анна – он может добиться большего. А Лиззи была его Златовлаской, такой как надо. Он очень старался казаться чувствительным, терпеливым и уравновешенным, пока однажды не заявился к ней пьяным и уязвимым. На площадке его отчитали перед всей съемочной группой и половиной актерского состава за допущенную ошибку. Он хотел уйти. Лиззи его отговорила: помогло то, что она знала, как все работает на съемках. Она сказала, что это случается с каждым: завтра у него будет больше друзей, потому что он оказался человеком. Потом она поцеловала его. На следующее утро на работе выяснилось, что она оказалась права.

Лиззи и Майя переехали в его квартиру с одной спальней на Саут Серкулар Роуд. Спальня с высокими створчатыми окнами находилась в передней части дома. Двойные двери вели в гостиную, а еще одно высокое окно выходило в сад за домом. За углом располагалась кухня и заплесневелая ванная. Майя плакала каждую ночь. Они пытались перенести ее кроватку в гостиную, но она плакала, пока Лиззи не стала укладывать ее с ними в постель.

Любовь Фрэнка к Майе смущала и часто переполняла его. Она могла кричать всю ночь, но потом, когда он засыпал глубоким сном, она буквально ходила по нему – их матрас лежал на полу, – ее маленькие ручки гладили его по лицу, и он прощал ей все. Больше года он пытался ввести Джека в свою с Лиззи жизнь, забирая его по выходным, но двое малышей в квартире были более чем утомительны. Майя обижалась на незваного гостя, а Джек плакал без матери. Фрэнк чувствовал себя нянькой. Он сдался, полагая, что уже слишком поздно для того, чтобы они могли сблизиться.

Было почти три часа ночи, когда сердце Фрэнка заколотилось в груди. Если Пола расскажет Джеку о Беатрис, намеренно или случайно, у Джека нет абсолютно никаких причин скрывать его тайну.

Глава 30

Вторжение

Ева и Шэй вышли из дома, не разговаривая друг с другом. Она жаловалась, что он не удосужился переодеться. Он был в джинсах, футболке и флисовой куртке. Она сказала, что единственная разница между одеждой, в которой он работал, и одеждой, которую он надел сейчас, заключалась в том, что эта была чистой. «Это же Фрэнк и Лиззи, – сказал он. – Им плевать, что я ношу. В чем проблема?» И раз уж они об этом заговорили, для чего или кого вырядилась она? На ней тоже были джинсы, но еще атласный бомбер в цветочек, который она купила много лет назад и никогда не надевала, массивные золотые браслеты, ботильоны на высоком каблуке и полный макияж. «Мне захотелось постараться», – сказала она, и было бы хорошо, если бы он иногда делал ради нее то же самое. Кажется, его это ранило, и она не могла собраться с силами, чтобы исправить это. В эти дни он спрашивал ее мнение обо всем: от того, стоит ли затевать стирку (не думает ли она, что пойдет дождь), до того, что ему приготовить на ужин. Она видела, что он старается, но не так, чтобы это значительно облегчило ее жизнь. Если она что-то говорила, то только ухудшала ситуацию. Было безопаснее сохранять между ними некоторую дистанцию.

Девочки чувствовали, как пространство вокруг них расширяется, и, соответственно, заполняли его. В эти дни они меньше уединялись вдвоем и разговаривали на своем особом языке. Вместо этого они подстрекали друг друга на все большие и большие бесчинства. Этим утром, в субботу, Ева работала за кухонным столом, а Шэя не было дома. Ей надо было написать предложение о программе взаимодействия родителей и школы, а на самом деле – о поиске бесплатных помощников в класс, но вместо этого рисовала сад, который видела перед собой. Это ее полностью поглотило: она использовала каждый цветной карандаш девочек. Когда она остановилась и прислушалась, прошло некоторое время, а девочки слишком притихли.

Они были в ее спальне и играли в переодевания. Дверцы шкафа были распахнуты, как и ящики. Все поверхности в комнате были завалены предметами одежды, принадлежавшими Еве. Ее косметика была разбросана по полу, помада измазала ковер, тушь спиралью поднималась по стене. Голая Кейт стояла в любимом чайном платье Евы с цветочным узором, ее соски виднелись сквозь зияющие рукава. Элла выдвинула бедра вперед, стараясь балансировать на каблуках. Их губы были красными. Их волосы, длинные и темные, как у нее, спутались, как будто они пришли в себя после энергичного соития. Ева увидела себя в наряде своих дочерей: кошмарно преувеличенно-женственную, легкомысленную, в цветах и ярких красках, но в то же время колеблющуюся, уязвимую и обнаженную. Девочки восприняли ее первоначальное потрясенное молчание как оценку их усилий. Они заковыляли к ней, широко улыбаясь, покачивая бедрами влево-вправо. Она заорала, и они побежали, спотыкаясь о туфли и раздеваясь на ходу.

На внутренней стороне дверцы шкафа висело зеркало. Она редко смотрела на себя: только проверяла, не вывернута ли одежда наизнанку и не перепутана ли. Почти все, что она носила, было темно-синего цвета, все сочеталось друг с другом, и ей никогда не приходилось тратить время на размышления о нарядах. Сейчас она смотрела на себя, ничего не втягивая и не приподнимая. Она сутулилась. Живот был круглый. Джинсы без ремня провисли под ягодицами. Лицо ничего не выражало, но губы сжались, что означало дурное настроение. Перед ней стояла женщина средних лет, которую вряд ли узнала бы ее двадцатилетняя личность. Женщина, которую она двадцатилетняя проигнорировала бы.

Складывая одежду и наводя порядок, Ева обнаружила вещи, которые не видела уже много лет. Она примерила джинсы, которые когда-то были малы, и обнаружила, что они впору. Куртка-бомбер лежала на полу шкафа с прикрепленным к ней ценником. Должно быть, она валялась там долгое время: Ева не могла вспомнить, как покупала ее. Она была из черного атласа с яркими цветами, напоминающими восточные ткани в музее Честера Битти. Она примерила красные ботильоны на высоком каблуке, которые в последний раз надевала беременной и забросила, когда живот с близнецами вырос так, что мог перевернуть ее вверх тормашками. Женщина в зеркале напомнила ей ту, с кем она была знакома много лет назад. Ту, что точно знала, как выглядит в узких джинсах, знала, что случиться может что угодно, и была готова к этому.

Это была ошибка. Старые друзья не обязательно приветствовали перемены: перемены заставляли всех нервничать и провоцировали на поиск их причин. Их дружба, казалось, зависела от того, чтобы все оставались такими же, какими были при первой встрече. Лиззи и Фрэнк настолько поразились ее внешним видом, что издавали странные звуки, открыто оглядывая ее от макушки до пяток. От объятий Фрэнка у нее перехватило дыхание. Не успела она пройти и двух футов по коридору, как Лиззи шлепнула ее по заднице. Внимания было гораздо больше, чем Ева находила комфортным.

Когда они дошли до кухни, она мельком увидела Конора, стоящего в углу, но побоялась смотреть на него слишком прямо. Они не виделись с тех пор, как она поцеловала его. Фрэнк протянул ей напиток, и она сделала глоток, не зная, что в нем. Что-то холодное, наверное, джин. Когда она снова подняла глаза, Конор смотрел на нее, улыбаясь. Решил, что она нарядилась для него?

Маленькая кухня была выкрашена в подсолнечно-желтый цвет, а большую часть пространства занимал сосновый стол с шестью стульями. Старая духовка с вентилятором гремела, нагревая комнату, как сауну. Казалось, всем остальным было чем заняться: они раскладывали приборы, перекладывали овощи из духовки в миску на столе – и все же Конор был горячим неподвижным центром, притягивающим ее с другого конца комнаты. Рубашка цвета хаки, коротко подстриженные волосы и четырех– или пятидневная щетина делали его похожим на какого-то архитектора из голливудского фильма. Чтобы поприветствовать его объятиями, как она приветствовала всех остальных, потребовалось бы передвинуть мебель. Она осторожно помахала ему одними пальцами. Он сделал то же самое. Все замедлилось.

– Извини. – Лиззи отодвинула Еву в сторону, чтобы поставить на стол марокканский таджин. – Надеюсь, ты любишь нут. Там должна быть баранина, но мне пришлось бы продать фамильное серебро. А у нас его и так не было. – Хотя Лиззи всегда извинялась за размер своей кухни, за свой дом, за свою еду, Ева любила есть за ее столом. Они сидели так близко, что могли участвовать в едином разговоре. Конечности и ступни под столом ударялись друг о друга. Извини. Извини. Это был ты? После нескольких бокалов вина они позволяли своим конечностям спокойно быть там, где им хотелось. До Харвуда Ева была убеждена, что в этом была расслабленность и нежность, как у братьев и сестер, но теперь казалось, что каждое прикосновение к ее лодыжке и бедрам было намеренным и, что еще более сбивало с толку, эротичным. И это мог быть любой из них.

Лиззи попыталась разделить пары, рассаживая их за столом. Конор, следуя инструкциям, сел напротив Евы. Шэй сел бы напротив Беатрис, но тогда Лиззи и Фрэнк остались бы вместе. Когда Фрэнк нетерпеливо уселся напротив Беатрис, Лиззи подчинилась собственному решению, сев напротив Шэя. Женщины оказались по одну сторону стола лицом к мужчинам по другую. Лиззи сдалась.

Беатрис повернулась на стуле.

– Ты должна чаще носить цветное, – сказала она Еве. – Выглядишь великолепно. Гораздо моложе. Как другой человек.

– А как я выглядела раньше? – спросила Ева.

– Ты понимаешь, о чем я. Как мама. Как учительница в школе.

– Так. Так. Окей. Упс.

Беатрис рассмеялась сильнее, чем заслуживала шутка. И все время, пока она говорила, она смеялась. Смеялась, расставляя акценты в своих историях, независимо от того, были они смешными (про Фиа) или трагическими (про Молли). Ева видела, как Фрэнк внимательно слушает Беатрис через стол. Время от времени он вмешивался, но Беатрис почти не замечала его: все ее тело было обращено к Еве. Фрэнк переключил внимание на сидевшего рядом с ним Конора, но Конор был вовлечен в разговор Шэя с Лиззи.

Беатрис что-то рассказывала Еве о доме тестя и о том, сколько денег они потеряли, пытаясь удержать цену получше.

– Ну вот, – сказала Беатрис. Она ждала реакции от Евы, но внимание той было приковано к Шэю. Шэй рассказывал Лиззи, как Ева на него злится из-за банкротства Макдоны. Ева пробормотала извинения перед Беатрис и вклинилась:

– Ты ничего не мог поделать с банкротством Макдоны, но ты мог защитить себя, нас, от последствий.

– Как? Увидел бы в хрустальном шаре? – спросил Шэй.

Ева рассказала всему столу о ландшафтном контракте Шэя с Макдоной, или, если быть точной, о том, как Макдона злоупотреблял наивностью Шэя и их кредитной картой. Фрэнк, сам познавший необходимость надежных контрактов, отнесся к этому со злой насмешкой:

– Никому нельзя доверять. Мир – это яма со змеями.

Беатрис отреагировала крошечным инстинктивным кивком.

– Нужно доверять людям, – сказала Лиззи. – Что это был бы за мир, если бы не доверие?

– Я бы себе не доверял, – сказал Фрэнк. – Если я голоден, скучаю, зол, то могу в любой момент изменить свое мнение о любом из вас.

– Это правда, – сказала Лиззи.

Ева захохотала. Выражение лица Шэя оставалось неподвижным в полуулыбке, как будто он не хотел, чтобы его видели злым, но гнев все равно исходил от него. Она нарушила правила: на супругов жаловались в тихих уголках и шепотом. Ради кого они все притворялись, что у них все в порядке? Половина браков распадалась, и никто не знал, что в них что-то разладилось. Ева едва могла дышать от желания все взорвать.

– Я с Лиззи. – Конор сделал эффектную паузу. – Кажется, – он сделал вид, что смеется, но его голос звучал испуганно. – Большинству людей можно доверять.

– Контракты исключают возможность предать чье-либо доверие, – сказал Фрэнк.

– У меня как раз был контракт, – сказал Шэй.

Ева не могла оставить это без комментария:

– Он нам дорого обошелся, Шэй, вот о чем речь. Твой характер в буквальном смысле стоил нам денег, и теперь я вынуждена быть основным добытчиком и заниматься всем остальным. Это невозможно.

У Шэя отвис подбородок.

– Говоришь так, будто я ничего не делаю. – Он попытался сделать вид, что возмущен не всерьез, но все понимали, что возмущение настоящее.

– Никто еще не умирал от грязи в доме, – сказала Лиззи. Беатрис и Конор обменялись тревожными взглядами, взглядами «не пора ли уходить». Шэй наклонился через Беатрис так близко к Еве, что она почувствовала запах его чесночного дыхания, когда он завел свою речь. Он стал жертвой Макдоны, и она совершенно неправа, обвиняя его. И он пытался все исправить.

– Когда попробовал обокрасть его и тебя избили? – Ева повернулась к остальным, прижав ладонь ковшиком к глазнице. – Его глаз был вот таким. Девочкам снились кошмары. Когда я впервые увидела тебя, то подумала, что ты мертв.

– Прости, но на меня напали трое мужчин, – сказал Шэй.

– Ты незаконно проник внутрь. Ты нарушил закон.

Беатрис положила руку Еве на плечо:

– Наверное, это было очень страшно.

– Да, – сказала Ева. – И теперь мы не можем присоединиться к иску о компенсации, иначе Макдона заявит на него за взлом и проникновение.

Они все как один посмотрели на Шэя. Тот водил пальцем по ямке размером с монету на столе.

Пустой бокал Конора зазвенел, когда он поставил его на место.

Фрэнк встал – его стул с грохотом откинулся назад – и проревел:

– Вина, непростительная вина, лежит на мне.

Наступила растерянная тишина.

– У нас кончилось вино, – сказал Фрэнк. – Достаточно напились, чтобы ругаться, но недостаточно напились, чтобы любить. Это катастрофа.

– Гребаная катастрофа! – сказала Лиззи, улыбаясь Фрэнку, испытывая облегчение от его вмешательства. – Непростительно!

Шэй утомленно откинулся на спинку стула. Ева глубоко и медленно вздохнула. Беатрис снова похлопала ее по руке. Ну-ну. Лиззи сжала ладонь Шэя. «Да, утешь его, пожалуйста, – подумала Ева, – это выше моих сил».

– Я собираюсь загладить свою вину перед вами, милые мои. – Фрэнк забрался на стул и достал с кухонного гриля пыльную бутылку «Егермейстера» – эту настойку они пили в 2 часа ночи в девяностых, когда никто из них не знал, что такое настоящее похмелье. Раздался общий стон – «Егермейстер» был на вкус как сироп от кашля, – но когда Фрэнк раздал рюмки, никто не отказался.

Все как один, они пили спиртное до тех пор, пока их полностью не развезло. Грязные тарелки из-под ужина и десерта были сложены высокими стопками на столешницах вокруг. Пустые бутылки заполнили все пространство между стопками. Воздух был насыщен их криками и жестами. Лиззи танцевала. Шэй наблюдал за Евой. Она встала и отправилась в туалет, чтобы избежать его взгляда, но сделала неверный шаг вокруг стола, подвернула лодыжку и упала. Попыталась встать, но сразу же снова упала. Она была пьяна, бесполезна и так много смеялась, что боялась обмочиться. Кто-то поднял ее на ноги. Это был Конор, его руки лежали на ее локтях, его твердая грудь прижималась к ее спине. Он вернул Еву обратно на стул.

– Пора идти, – сказал Шэй.

– Нет-нет, – сказала Ева, – мы еще не прикончили «Егермейстер», хозяин.

– Прикончили, – сказал Фрэнк. Конор спросил, не больно ли ей. Она хотела сказать, что да, ей больно: ей хочется, чтобы он снял с нее ботинок, спустил носок и взял ее лодыжку в руки.

– Она в порядке. Я приведу девочек, – сказал Шэй.

Все ждали ответа Евы.

– Я в порядке, – сказала она.

Близнецы спали с Джорджией и Джимми на огромной кровати из подушек, возведенной на полу в гостиной. Они не проснулись, когда Шэй надел на них обувь и пальто. Конор и Беатрис шли первыми, их силуэты выделялись в свете уличных фонарей и Саут Серкулар Роуд, блестящей после небольшого дождя. Шэй шел рядом с Евой, неся Эллу и держа за руку лунатично шагающую Кейт.

– Прости, – сказала она. Она нежно толкнула его плечом. – Я такая пьяная.

– Если хочешь, чтобы я больше делал по дому, то так и скажи мне. Я не умею читать твои мысли. – Он не смотрел на нее.

– Справедливо. – Она ожидала большего, но, похоже, это была единственная жалоба, которую он собирался предъявить. Он переложил Эллу с одного плеча на другое и продолжил идти. Впереди Беатрис и Конор смеялись над чем-то, чем не хотели делиться. Обычно Конор и Беатрис останавливались на углу улицы Евы и Шэя, чтобы попрощаться, прежде чем свернуть, но сегодня вечером они продолжили идти. Шэй повернул за угол, но Ева остановилась. Беатрис оглянулась через плечо и, не сбиваясь ни на шаг, просунула левую руку в сгиб локтя Конора и помахала на прощание тыльной стороной другой руки.

Глава 31

Вы можете просто поверить мне?

Фрэнк ждал возле офиса Тамары уже больше десяти минут. Коридоры были пусты: все обедали в столовой. Они отставали от графика на три сцены после неудачной утренней съемки с Марли, в результате которой она расплакалась. У нее были сложности уже несколько недель. Фрэнк пришел к выводу, что ей не хватает сексуального опыта, чтобы понять сюжетную линию, не говоря уже о том, чтобы сыграть ее, и обдумывал, как побудить ее провести исследование на практике. Предполагая, что он сейчас получит нагоняй от линейного продюсера, Фрэнк заготовил речь о том, что хорошо осведомлен о проблемах, что они не виноваты в отставании от графика и что, если ему позволят продолжить, он уверен, что сможет наверстать незаконченные сцены сегодня днем. Когда его вызвали и он увидел двух исполнительных продюсеров, Маера и Глисона, теснившихся в кабинете линейного продюсера, то встревожился. Это было вмешательство сверху.

– Привет, Тамара, джентльмены, – сказал Фрэнк. – Я думал о том, как справиться с проблемами, которые возникли сегодня утром. Замечательно, что вы здесь, я буду признателен за ваше мнение. – Он улыбнулся. Тамара этого не сделала. Она взглянула на двух руководителей.

Маер заговорил первым:

– Тамара ввела нас в курс дела, когда мы приехали, но, если говорить честно, Фрэнк[16], – тут он ухмыльнулся. Он не в первый раз отпускал эту шутку, но Фрэнк все равно улыбнулся. – Ситуация этим утром только усугубила и без того трудное решение.

– Я бы сказал, – вмешался Глисон, – что она облегчила трудное решение.

– Боюсь, ребята, вам придется выражаться более прямо… – Фрэнк понятия не имел, что происходит, только видел, что все идет не очень хорошо.

Тамара наклонилась вперед. Он с тревогой осознал, что в ней не было совершенно никаких следов той теплоты, которая обычно сопровождала их беседы. У Тамары было отличное чувство юмора и похабный хохоток, и Фрэнк любил ее смешить.

– На тебя подана жалоба за сексуальное домогательство.

– Что? – Фрэнк не подкатывал ни к кому из съемочной группы и был уверен, что никого не касался неподобающим образом, который мог быть неверно истолкован. Он осознал, что молчание слишком затянулось, и обнаружил, что заполняет его, раздумывая на ходу.

– Я, э… Честно говоря, это неожиданно. Это ужасно. Для того человека. Но не могу вообразить, то есть я искренне извиняюсь, если нечаянно поставил кого-то в неловкое положение. – Фрэнк смотрел в глаза каждому из них, но никто не отпускал его с крючка.

– Если? – спросила Тамара.

– Скажите мне, кто это, и я заглажу вину перед этим человеком. – Фрэнк наклонился вперед. Он говорил искренне.

– Жалобы поступили от нескольких человек, – сказала Тамара.

– Это недоразумение.

– Возможно, если бы жалоба была только одна, но тут очень похоже на согласованные действия.

В груди у Фрэнка что-то сжалось. Он чувствовал нарастающую ярость, которая, как он подозревал, ему не поможет, но от нее было никуда не деться.

– Это херня собачья. Я ничего не делал.

Двое мужчин отвели взгляды. Тамара закатила глаза к потолку.

– Эй, вот вам радикальное предложение, – сказал Фрэнк. – Вы можете просто поверить мне?

Теперь все трое отвели взгляды.

Представитель профсоюза пригрозил забастовкой актеров, если Фрэнк не уйдет немедленно. Фрэнк был охвачен внутренней борьбой. Вставай, сражайся, ты не сделал ничего плохого. Если никто ему не говорит, кто это и что случилось, как он может защитить себя? Он подумывал о том, чтобы поговорить с гримерами, они все знали. Брюс, единственный другой режиссер, готовившийся к съемкам, заявил, что поражен этой новостью, но не захотел высказываться в его защиту. Фрэнк постепенно пришел к выводу, что чем громче он ругается, тем больше растет пятно на его репутации. На съемочной площадке его слово будет против слова жалобщиков, а он проработал недостаточно долго, чтобы заработать хоть какую-то поддержку. Он стал легкой мишенью. У Тамары уже был режиссер, который доснимет оставшуюся часть эпизодов Фрэнка. Барри Фаулер. Лучший вариант, как утверждали Маер и Глисон, – это уйти тихо. Им жаль, они ценили его работу, его талант, и, когда все успокоится, они ему позвонят. Они обещают.

Маер ждал у дверей, чтобы проводить его из здания. К счастью, многие актеры и съемочная группа еще обедали, так что зрелище вышло не таким публичным, как Маеру хотелось бы. Фрэнк видел Маера на многих вечеринках, посвященных завершению съемок: тот загонял в угол какого-нибудь свежего и красивого многообещающего актера-подростка. Парня, девушку – не важно. Поначалу им нравилось, что они привлекли его внимание, но потом они обнаруживали, что не могут избавиться от этого внимания, не нажив себе врага. Это была демонстрация силы, которой славился Маер, а Фрэнк никогда не позволял себе ничего подобного.

На выходе Фрэнк остановился:

– Истории, которые я слышал о тебе, могут попасть на первую полосу. Тебе следует быть осторожнее.

Маер побледнел.

Фрэнк утешился несколькими порциями виски в пабе, пока пытался решить, что делать. Когда он пришел домой пьяный, то попытался солгать, но Лиззи знала, что он никогда не пьет во время съемок. Она выгнала детей из кухни и закрыла дверь.

– У нас в лучшем случае пять минут, Фрэнк, колись, ты меня пугаешь.

– Меня уволили.

– Что? Ублюдки!

Фрэнк почувствовал, как его переполняет любовь. Он мог рассчитывать, что Лиззи без вопросов встанет на его сторону.

– Кто-то обвинил меня в сексуальных домогательствах.

Лиззи застыла. Он не мог догадаться, о чем она думает.

– Кто? – спросила она, но он понятия не имел. – Они ведь должны сказать тебе – кто. Как же тебе иначе защищаться?

– Но я ничего не делал.

– Ты уверен? Ты можешь немного распускать руки, и твой взгляд…

– Распускать руки? Какой взгляд? – в панике спросил Фрэнк.

– Как будто ты кого-то раздеваешь.

Фрэнк понял, о каком взгляде она говорила.

– Ну это не так, и я этого не делал.

Джимми высунул голову из-за двери:

– Мама?

– Вон.

Джимми понял, что с таким тоном спорить нельзя, и закрыл за собой дверь. Находясь в безопасности за дверью, он крикнул:

– Мы голодные.

– Я знаю, что ты ничего не делал намеренно, – сказала Лиззи. – Вот почему тебе нужно выяснить, кто подал жалобу, чтобы ты мог поговорить с ней. Это мог быть кто-то из съемочной группы, но, скорее всего, это актриса.

– Я не путаюсь с актерами. Как ты можешь такое говорить?

– Нет, но, как любой хороший режиссер, ты с ними сближаешься и влезаешь им в головы. Так это работает. Это неправильно, но это интимно. Так же ты и меня увлек. Все вы, режиссеры, делаете это. Режиссеры-мужчины. Смешно, да? Вам нужно побыстрее завоевать доверие, и первый путь, который вы выбираете, – сексуальный. Это как короткий роман на шесть недель. А потом все кончается.

– Ты не помогаешь. – Фрэнк понимал, о чем она говорила, но также знал, что этот подход был очень далек от того, как он работал над сериалом. Если они укладывались в график, это был хороший день. Теперь ему приходилось стараться намного усерднее, чтобы завоевать расположение людей: почти никто не флиртовал в ответ.

– Черт, – сказал Фрэнк. – Я говорю как подлец.

– Ты звонил в гильдию режиссеров? – спросила Лиззи.

– Ага. Они этим занимаются. Но, честно говоря, они были недовольны тем, что я подрезал Барри Фаулера.

– А он может иметь к этому какое-то отношение?

– Каким образом?

– Ну, знаешь, подогревать недовольство, призывать людей высказаться, поднять против тебя оружие.

Фрэнку вдруг все стало ясно. Он сам предоставил растопку. А Барри зажег огонь и поджарил зефир. Лиззи села Фрэнку на колени, обняла его и не отпускала, пока дети не постучались снова. Когда ужин был съеден и они начали уборку, Фрэнк впал в мягкую покорность. Это пройдет: нужно терпение. Он обнял Лиззи за плечо, когда она стояла над раковиной, и наклонился, намереваясь прошептать ей на ухо благодарность. Он видел ее блузку, ее полную грудь, усеянную крошечными веснушками. Были и другие груди, на которые он украдкой смотрел. Актрис он обнимал точно так же, чтобы обсудить сцену, похвалить или подбодрить. О боже, вот оно. В то утро он облапал Марли, пытаясь привести ее в чувство, пытаясь не допустить истерики. Он обнимал ее, хвалил. Но чем больше он старался, тем сильнее она отстранялась. Он тогда решил, что она дуется. Он возблагодарил Бога, что не успел предложить ей посмотреть порно, чтобы расширить кругозор.

Фрэнк объездил множество рекламных агентов, полагая, что их пути вряд ли пересекутся с телевизионной публикой. Некоторые были рады встрече с ним, заверяли, что включили его в свои списки, но потом он ничего от них не слышал. Только одна из них, Жозефина Макиллвейн, подруга еще со времен колледжа, удосужилась перезвонить ему и спросить об «этой истории с домогательствами, о которых она слышала». Ирландия – маленькая страна. Но даже Жозефина не была готова закрыть собой амбразуру и нанять его. По крайней мере, не в ближайшие шесть месяцев.

Лиззи вежливо подождала две недели, прежде чем прийти к нему со счетами. Помимо повседневных расходов (ипотека, электричество, еда), на которые должна была уйти его последняя зарплата, оставалась финальная выплата в тысячу евро за школьную поездку Джека и Майи в Барселону в переходный год[17]. Они потеряют ту тысячу, которую уже заплатили, если не внесут последний платеж.

– Пятьсот – это лучше, чем ничего. Майя должна поехать.

– Мы не можем заплатить за одного, не заплатив за другого, – сказал Фрэнк. – Подожди, почему бы нам не попросить Макса заплатить за Майю?

Лиззи посмотрела на него как на идиота:

– Потому что он уже полностью оплатил поездку Майи. Мы использовали его деньги, чтобы внести залог за обоих.

Фрэнк выругался.

– А как насчет преподавания? – спросила Лиззи.

Фрэнку поплохело от этой идеи.

– Фрэнк. Повзрослей уже. Все преподают.

– А что насчет тебя, ты можешь найти работу? – спросил Фрэнк.

– Я пытаюсь. – Лиззи поссорилась со своим агентом, после того как достала ее своими звонками.

– Я не про роли. Или уроки актерского мастерства. Я про настоящую работу.

Лиззи одарила его своим самым испепеляющим взглядом:

– Если бы ты пригласил меня на прослушивание для своего сериала. На любую роль. Я бы справилась с чем угодно.

Фрэнк не стал углубляться в это:

– Не смотри на меня так, будто это моя вина.

Она продолжала смотреть на него так, будто это его вина.

– Раньше ты называла себя феминисткой.

– Я до сих пор феминистка. Я воспитываю детей, а это работа на полный рабочий день.

В итоге они оказались там же, где и всегда, во время споров о деньгах: она хотела, чтобы он пошел к отцу и попросил взаймы. «Какой смысл в страховочной сетке, если ты ею никогда не пользуешься?» Фрэнк даже не удостоил ее вопрос ответом.

После аварии Пола продала «Ауди». Не было никаких причин оставлять машину, поскольку ей на два года запретили водить. Фрэнк пытался убедить ее использовать деньги на реабилитацию, но она клялась, что держит употребление алкоголя под контролем. Она пила только по выходным и если что-то происходило на неделе. Все бы ничего, но выходные Полы начинались в четверг и заканчивались в утренние часы понедельника.

– Разве ты не гордишься мной? – спросила она.

Он увильнул, надеясь, что это шутка. Была пятница, пять минут шестого, и она открыла первую бутылку вина.

– Как Джек? Он не отвечает на мои сообщения, – спросила Пола. Джек не связывался с ней с Рождества. Фрэнк видел его с Майей, их головы склонялись над его телефоном: они высмеивали сообщения Полы. Когда Пола не получала от него ответа, она часто посылала длинную череду плачущих смайликов.

– Как раз о Джеке я и хотел поговорить. – Пола выслушала его, но не слишком оценила просьбу разделить расходы на воспитание. Она занималась этим пятнадцать лет и не просила у Фрэнка ни цента. Настала его очередь.

– У меня их нет. Если бы были, я бы не просил, – сказал Фрэнк.

– Ну что ж. Если Джеку понадобятся деньги на поездку в Испанию, он может прийти и попросить их сам.

– Детей нельзя подкупать, они не скажут тебе за это спасибо, – сказал Фрэнк. Пола посмотрела на него таким презрительным взглядом, что он обжигал.

– Такие у меня условия.

Фрэнк сказал себе: хорошо, что Пола вернулась к своему упрямому и воинственному настроению. Пола расцеловала его в обе щеки и отправила прочь.

Когда Фрэнк зашел к Беатрис однажды после школы, почти через шесть недель после ужина у Лиззи, она, похоже, не была рада его видеть. В руках он держал маленький зеленый джемпер.

– Фиа оставил это у нас дома, а я тут проходил мимо.

Она взглянула на джемпер:

– Это не его.

– Ты уверена?

– Да, уверена. – Она продолжала держать дверь едва приоткрытой, как будто он был каким-то продавцом: когда стараешься быть вежливым, но не собираешься ничего покупать. Он мог слышать звон колокольчиков и свист мультфильмов снизу.

– Фиа здесь?

Она кивнула.

– Дермот?

Она покачала головой:

– Он с Молли.

– Впусти меня.

– Мне нечего сказать, Фрэнк.

– Пожалуйста, мне нужно у тебя кое-что спросить. – Он толкнул дверь. Она вцепилась в нее. – Это действительно важно. – Она отступила в сторону, чтобы впустить его, и он закрыл дверь за собой.

– Фрэнк, – упрекнула она, – ты слишком много себе позволяешь. – На ней были розовые брюки-дудочки цвета жевательной резинки. Она где-то скинула каблуки и стояла перед ним босиком.

– Прости.

Беатрис нахмурилась. Ее голос был мягким.

– Что-то не так?

Фрэнк почувствовал облегчение от ее внимания: ему не нравилось ощущение, что ей не терпится избавиться от него. Он чувствовал то же самое, когда она пришла к ним на ужин. Холод.

– Я потерял работу. Кто-то обвинил меня в сексуальных домогательствах.

Она глубоко вздохнула:

– Это нехорошо. Полицию привлекут?

– Нет. Похоже, мне все сошло с рук. – Он увидел, как у Беатрис меняется взгляд. – Шутка. Я пошутил. Я ничего не сделал.

– Ладно. Мне тебя жаль. – Тонкая золотая цепочка у нее на шее свернулась над ключицей.

– Я скучаю по тебе, – сказал Фрэнк. – Все пошло наперекосяк с тех пор, как ты меня бросила.

– Нет. Все вернулось на место.

– Ты скучаешь по мне?

Он воспринял ее колебание как доказательство, что она скучает, и приблизился еще на шаг. Старый дом заскрипел под ними. Из подвала донесся смех Фиа. Он склонился над Беатрис. Она изогнулась, чтобы встретить его, открыла рот. Они прижались к стене, не прерывая поцелуя. Он поднял ее руки, сжав их в своих, уткнулся лицом в ее шею и стал целовать ее, спустился к груди. Осознал, какой шум она издает. Глубокие, рокочущие вздохи. Он засунул руку ей в брюки и обнаружил, что она мокрая. Все вокруг него исчезло: обвинения, презрение Тамары, долги, пол, на котором они стояли. А потом она оторвала его с себя, отступила назад и распахнула входную дверь. Он начал было спрашивать, смогут ли они встретиться еще раз, но она вытолкала его за дверь. В два прыжка Фрэнк спустился по ступенькам и двинулся по улице. Возрожденный. Его встречи с Беатрис приносили только хорошее. Ему необходимо вернуть ее в свою жизнь.

Беатрис осмотрела себя в зеркале холла. В нем не отражалось никаких признаков сумятицы, которую она чувствовала в душе. Зеленый джемпер лежал на столе в прихожей. Подняв его, она услышала тихий голос:

– Мама, зачем тебе джемпер Джимми?

На полпути вверх по лестнице стоял Фиа. Его правая нога на следующей ступеньке, рука замерла на перилах. Звуки мультфильмов были больше не слышны. Она понятия не имела, как долго он там стоял.

Джек и Майя пошли в обход Фрэнка и попросили деньги у дедушки. Судья оплатил остаток и добавил немного на расходы. Если бы кто-то сначала подумал обсудить это с Фрэнком – а у Лиззи была такая возможность, – он наложил бы вето на этот шаг, и именно поэтому они так не сделали. Когда-то он, возможно, восхитился бы их маневром, но в этот раз было сложно увидеть тут что-то иное, кроме полного подрыва его отцовского авторитета. Майя не позволила ему возмутиться. Она могла бы пойти к Максу, могла бы сказать ему, что Фрэнк и Лиззи украли у нее деньги на поездку. Она заявила, что он должен быть рад, что они едут в Барселону.

Всю неделю он проводил большую часть дня в своем сарае, отправляя сообщения Беатрис и не получая ответа. Он был в одном касании от того, чтобы отправить ей плачущий смайлик. Лиззи обвиняла Фрэнка в том, что он дуется из-за детей. Велела ему повзрослеть. У него не было сил противостоять ее обвинениям. Он чувствовал себя бессильным. Его карьера умерла – или очень скоро умрет, если он покинет индустрию на шесть месяцев или дольше. Его дети достаточно повзрослели, чтобы презирать его. Беатрис смогла ему противостоять. Даже Лиззи начала от него уставать.

Глава 32

Поцелуй

Ева стояла на каменистом пляже Брей, обдуваемая ледяным ветром, и смотрела, как Элла и Кейт бросают камешки в волны. Они медленно приближались к воде, а затем позволяли волнам гнать их обратно. Шэй отправился на поиски картошки фри. Небо было голубым, по нему плыли редкие белые облака. Над головой дугой носились чайки. Она ощутила совершенство этой сцены, как если бы это была картина, но слишком растиражированная – такую можно найти в столовой приморского отеля типа «ночлег и завтрак». Она увидела себя на переднем плане: в черном пальто, плечи ежатся на свежем морском воздухе, руки скрещены на груди, растрепанные волосы развеваются.

В ней росла какая-то гниль, расползавшаяся от пальцев ног, и Ева едва ее сдерживала. Нервы било током, словно конечность, пытающуюся вернуться к жизни. Ее мысли занимал Конор, оставляя ее в постоянном противоречии. Она чувствовала себя виноватой оттого, что думает о нем, – ведь это была очевидная фантазия, причем грустная, – и одновременно испытывала неприязнь к любому, кто вставал между ней и ее фантазией.

Шэй снова работал: она добавила ему квоту от прошлого тендера на техническое обслуживание школы, которая принесла ему победу. Маргарет, которая была рада сэкономить немного денег, отметила это совпадение. Ева никогда раньше не мошенничала и несколько дней боролась с желанием признаться. Шэй по-прежнему мало зарабатывал, но напряжение ослабло, и они, казалось, оставили эпопею с Макдоной позади. Девочки их радовали, а когда не радовали, то просто вели себя как положено детям. На деревьях появились новые бутоны салатово-зеленых листьев, землю покрыли цветы, а от ласкового солнца все засияло. И все же по ночам ей не спалось.

Ева сама построила для себя эту жизнь – добивалась, работала на износ, торговалась, шла к компромиссу – и держалась за нее. Это была жизнь, о которой, как она воображала, ее молодая личность была бы рада узнать. Но вот Ева оказалась здесь, на самом ее пике, и не знала, что делать дальше. Коллеги-женщины постарше вступали в книжные клубы и занимались рукоделием или плаванием в открытой воде. Они говорили о том, что заработали время себя порадовать теперь, когда их дети учатся в колледже, и были непреклонны в том, что никому не позволено посягать на это время. Мартин, единственный мужчина в учительской, никогда не участвовал в этих разговорах. Его дети были еще маленькими, и тем не менее он часами катался на велосипеде по горам и, похоже, не испытывал никаких противоречий по этому поводу.

Ева смотрела, как волны поднимаются и превращаются в пену. Девочки. Где они? Она услышала позади крик и повернулась, чтобы увидеть, как они бегут к Шэю, к его пакетам с горячей картошкой фри. Они двинулись по узкой тропинке вокруг Брей-Хед. На ней было полно людей и собак, вышедших на воскресную прогулку. Волны, постоянные и беспощадные, бились о камни в сотнях метров внизу. Каждый раз, когда Еве нужно было приблизиться к краю скалы, чтобы кого-то пропустить, она чувствовала необъятность пространства между собой и морем. Каково это – упасть с такой высоты, успеть пережить падение, забыть предстоящее приземление и просто все отпустить?

Той ночью, после того как Ева с Шэем уложили спать двух уставших девочек, они объявили день удачным, пообещали делать это почаще и сами легли спать пораньше.

– Ты счастлив?

Шэй притянул ее к себе:

– Очень.

– И тебе больше ничего не нужно? – спросила Ева.

– Типа чего?

– Типа в жизни?

– Нет. Думаю, нет. Ты и девочки. Это все, что мне нужно. И хорошая вечеринка. Я бы не отказался от вечеринки. А почему ты спрашиваешь? Ты не счастлива?

– Счастлива… и нет. Я хочу большего. – Она не ожидала, что скажет это вслух, но мысль крутилась у нее в голове весь день. Я хочу большего. Я хочу большего.

– Чего?

– Просто большего.

– Денег?

– Это помогло бы, но нет.

– Секса? Могу помочь с этим.

Она засмеялась:

– Думаю, наоборот. Чего-то типа веры. Ни в Бога, ни в буддизм, ничего такого. Но веры. Цели. Когда твоя работа имеет смысл.

– Преподавание имеет смысл.

– Да ну? Я преподаю по программе, разработанной государством. Я учу их быть вежливыми и убирать за собой. Я учу их мыть руки после того, как они пописают.

– Это очень важно.

Она замолчала. Кажется, нет особого смысла пытаться объяснять дальше.

– Когда ты поймешь, чего хочешь, дай мне знать, и я сделаю все, что смогу. – Он перевернулся и заснул, и через несколько секунд она услышала, как он храпит.

Ей хотелось за что-то ухватиться, за что можно было бы держаться обеими руками. Если бы девочек смыло в море, она бы пошла прямо за ними. Ее любовь к девочкам была настолько примитивной, что ей часто хотелось их съесть: пережевать пальцы ног, один за другим, укусить их за животики. Но если бы было наоборот, если бы она упала с тропы на утесе и исчезла из их жизни, сильно бы все изменилось для них? Будут ли они вообще помнить все те дни, которые она провела, кормя, стирая, выгуливая, ругая, хваля и обнимая их? Она не сомневалась, что кто-нибудь другой мог бы делать для них то же самое. Эта двойственность была невыносима: она не чувствовала связи со своей жизнью, но другой у нее не было.

Во вторник утром Ева подготовила свой класс к пятничной поездке в зоопарк. На прошлой неделе они делали маски животных из бумажных тарелок. Явными фаворитами были львы, слоны шли вторыми. Она показывала на проекторе слайды с животными, которых они смогут увидеть в пятницу, и спрашивала, что дети о них знают.

– У слонов хорошая память, – сказал Блессинг.

– И бивни. Люди их отпиливали. Хрч-хрч-хрч. – Майкл стал пилить ладонью руку Рут, лежавшую на столе рядом с ним. Кажется, ей это понравилось.

– Тигры разрывают на куски зубами и когтями. – Ойсин клацнул зубами в воздухе.

– И потом их пристреливают, – сказал Майкл. Он вытянул руку, поднял большой палец и выстрелил в Элизу Бурк. – Бам. – Элиза, которая слегка подпрыгивала между столами, вздрогнула. Бам. Бам.

– Никаких пистолетов, Майкл. – Руби нравились правила, и нравилось, чтобы их соблюдали.

– Это всего лишь моя рука. Идиотка, – сказал Майкл.

– Майкл. – Еве нужно было вернуть их к теме. – О каких еще животных мы можем вспомнить?

Элиза заухала и почесала подмышки, как обезьяна. Кто-то крикнул: «Горилла». Дети захихикали. Ойсин зарычал. Майкл выстрелил в него. Бам. Бам. Навин запищал. Закудахтала курица. Захрюкал поросенок. Комната наполнилась визжащими, ревущими, чирикающими животными, вырвавшимися на свободу. Ева захлопала в ладоши.

– Ребята. Ребята. Тихо, пожалуйста. Давайте сядем на места и приготовимся внимательно слушать. – Она снова захлопала, так сильно, что ладони стали гореть.

Дети вернулись на свои места, все, кроме Элизы, которая оставалась счастливой бормочущей обезьянкой.

– Элиза. И ты тоже. – Элиза завизжала и залепетала в ответ. – Элиза. Пожалуйста, сядь, чтобы мы могли продолжить. – Элиза принялась крутиться из стороны в сторону между столами, низко размахивая руками. Майкл поднял руку: указательный палец выпрямлен, большой палец согнут.

Ева рявкнула:

– Майкл!

Мальчик вздрогнул и опустил руку. Элиза взвизгнула и кинулась прочь.

– Элиза. Сядь. СЯДЬ! Элиза Бурк, ты мешаешь всем нам. Я сейчас сяду, и ты тоже. – Ева села за свой стол. Элиза по-прежнему бродила между столами. Вращала плечами. Размахивала руками. Чесалась и ухала. Дети наблюдали за Элизой, желая знать, что она будет делать, и украдкой поглядывали на Еву. Руби безуспешно дернула Элизу, когда та проходила мимо, пытаясь заставить ее сесть.

– Сядь, садись, – прошептала она. Элиза снова обошла комнату и остановилась перед Евой. Ева указала на ее место.

– Хорошая девочка.

Элиза подняла правую руку, словно собираясь схватиться за ветку, сжала левую под мышкой и почесалась.

– Садись, – Элиза раздула ноздри и открыла рот.

– Разве ты не…

Элиза завизжала Еве в лицо. Ева отпрянула назад, ударившись головой о край доски позади. Упала спиной на пол. В голове зазвенело от удара.

Класс захихикал.

Ева почувствовала, как ее глаза наполняются слезами. Элиза стояла над ней, пораженная собственной силой. Ева села, вытерла слезы, но они капали все чаще и чаще. Она поискала в сумке салфетку, но ее там не оказалось.

– Сядь, Элиза.

Элиза села.

Ева пошла в туалет и оторвала охапку туалетной бумаги, чтобы вытереть лицо, высморкаться. Но слезы не прекращались. Она написала сообщение с просьбой о помощи. Ложь далась легко: позвонили из Гарды, с ее матерью произошел несчастный случай, и нужно немедленно ехать к ней. Сюзанна из шестого класса ответила на ее сообщение и предложила объединить свой урок с Евиным: шестой класс любил присматривать за малышами. Она предупредила Еву, чтобы та вела машину осторожно, и выразила надежду, что с ее матерью все в порядке. Суеверный страх, что она, возможно, навлекла на свою мать несчастье, солгав о таких вещах, снова довел Еву до слез. Теперь ей нужно будет увидеться с матерью, чтобы убедиться, что с ней и правда все в порядке.

Только заведя машину, она подумала об Элле и Кейт. Она написала Лиззи, чтобы та забрала их после школы, и упомянула о чрезвычайной ситуации. Потом уехала из школы.

Ева оказалась на автостраде и мчалась в сторону Литрима, словно все еще подыгрывая своей гротескной лжи, а «Фиат» дребезжал от натуги. Дождь лил так сильно, что дворники не справлялись с ним. Ее «Фиат» трясся от волн, идущих от обгоняющих машин, но Ева боялась слишком резко тормозить, чтобы в нее не врезались сзади. Она остановится в Маллингаре, на полпути между Дублином и Драмшанбо. Ей нужен сэндвич и чашка чая. Стопы покалывало. Она оторвала руку от руля и увидела, что та дрожит. Слева появился большой отель. Ева резко свернула. Ей засигналили. Она проигнорировала гудки, как игнорировала звонки своего телефона.

Практически пустой ресторан отеля был заставлен столами, накрытыми белыми скатертями. Бородатый мужчина в алом жилете помахал перед ней меню. Она удалилась в темноту бара и разместилась на шикарном кожаном диванчике сливового цвета. На столе лежало меню, и там была французская версия тоста с ветчиной и сыром, соусом релиш и салатом. За десять евро. Лучше им подавать его с бесплатной картошкой фри. Пока она делала заказ бармену, телефон зазвонил опять. Бармен вежливо указал ей на этот факт, но она продолжила его игнорировать. Это был Шэй. Пока она не разберется, что ему сказать, она не поднимет трубку.

Когда принесли сэндвич, она обнаружила, что больше не голодна. Она выпила чай, а затем, поскольку еще не решила, куда пойдет и что будет делать, заказала бокал каберне совиньон. Она пила до тех пор, пока сердцебиение не замедлилось, а тело не расслабилось на сиденье.

Ей не нужно ничего делать. Она может сделать вид, что ничего не знает. Может забыть.

Вчера было необычайно тепло для марта. После школы Ева уговорила Лиззи и Беатрис привести детей к ней, а самим посидеть в саду на солнышке и выпить вина. Она сказала, что хочет максимально насладиться солнцем. После выходных она была беспокойна и не хотела оставаться одна. Шэй выполнял какую-то работу для своего приятеля и должен был вернуться не раньше позднего вечера. Дети ушли, и сад остался в их распоряжении. Женщины вытянули бледные ноги на солнце и лениво обсуждали, улучшит ли глобальное потепление на градус-другой их лето или же увеличит количество дождей. Ева верила Шэю, когда он утверждал, что любое изменение в любом случае станет катастрофой для естественного порядка вещей. Нужно быть осторожным в своих желаниях.

Ева собиралась принести вторую бутылку вина, когда услышала резкий вскрик из глубины дома. Прибежала Элла, она держалась за шею и плакала. Бросилась к Еве, уткнувшись лицом ей в колени.

– Фиа меня укусил!

Ева осторожно убрала руку Эллы. Под ухом виднелся красный круг из следов крошечных зубов. Беатрис уже заходила в дом, крича на Фиа. В отличие от других матерей, Беатрис никогда не устраивала разборок с выяснением деталей или обстоятельств. Виноват – значит виноват. Еве это в ней нравилось. Она гладила спину Эллы и что-то тихо бормотала, пока та не перестала плакать.

– Он что, был голодный? – спросила Лиззи.

Ева постаралась не рассмеяться в присутствии Эллы. Они были немного пьяны.

– Я серьезно. Уже почти семь, а мы их не кормили.

– Перестань.

Беатрис вывела Фиа и поставила его перед Эллой. Хотя он выглядел так, будто и сам вот-вот расплачется, он стоял прямо. Маленький храбрый солдатик. Временами Фиа мог быть слишком хорош.

– Прости. Я не хотел сделать тебе больно, – сказал Фиа Элле.

Элла выглянула из-под волос:

– Но ты меня укусил! Очень сильно.

Джимми и Кейт наблюдали за происходящим из дверного проема кухни.

– Правда укусил. Мы видели, – сказала Кейт.

– Укусил зубами, – сказал Джимми.

Фиа опустил голову.

Это заняло некоторое время, но, как только Элла приняла извинения, Беатрис объявила, что они едут домой. Лиззи решила, что им с Джимми тоже пора отправиться перекусить. Уставшие и голодные девочки расплакались. Ева накормила их и прибралась.

Когда она готовила девочек ко сну, то спросила, как вышло, что Фиа укусил Эллу. Они дрались? Девочки не хотели об этом говорить. Ева обратилась к Кейт: та была безнадежна в деле хранения секретов.

– Это была игра, – призналась Кейт. – Как делают мамочки с папочками. Секси-игра.

– Когда целуются? – спросила Ева.

– Вроде того, – сказала Кейт.

Элла объявила, что покажет. Она подбежала к Кейт и прижала ее к стене своим телом, подняла ее руки вверх, чтобы та не могла пошевелиться, а затем уткнулась лицом в шею Кейт, как будто ела ее. Ева узнала движение.

– Хорошо, хорошо. Да, мамочки и папочки иногда делают забавные вещи, когда играют, но они не причиняют друг другу вреда. Не кусаются. Кусаться нельзя нигде и никогда.

– А это были не мамочка с папочкой.

Элла шикнула на Кейт. Но было слишком поздно.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Ева.

В бар заходило все больше людей. Семья из четырех человек, почти одинаковые: темные волосы, желтоватая кожа – ела гамбургеры. «Американцы», – решила она. Их спортивные костюмы, возможно, были повседневной одеждой, но выглядели совершенно новыми, как и их белые зубы и блестящие волосы. Они словно сошли со страниц каталога.

Мимо нее протиснулся мужчина в сером деловом костюме, бросил портфель на стойку и сел на барный стул. Она смотрела, как он заказывает виски и бокал белого. Он достал телефон и быстро пролистал сообщения. Когда телефон зазвонил, он вздрогнул и уронил его. На заставке входящего контакта было лицо мальчика лет тринадцати в футболке Мит Гэльской спортивной ассоциации. Мужчина тихо заговорил с ним. Ева решила, что он, должно быть, хороший отец, внимательный и нежный. Ее внимание привлекла женщина у двери, прижимающая к груди крошечную сумочку. Она была на каблуках и в фиолетовом брючном костюме. Великолепна, если бы не ломкие светлые волосы – ее прическа была похожа на велосипедный шлем. Она медленно двинулась к бизнесмену и подошла к нему прежде, чем он успел заметить ее появление. Он тут же прервал звонок и положил телефон в карман. Ева не услышала никакого прощания. Блондинка села на табурет рядом с ним и взяла предложенное им белое вино.

Ева выпила уже столько бокалов, что бородатый официант пошутил, не стоило ли ей взять сразу бутылку. И она заказала бутылку. Когда он спросил, является ли она гостьей отеля, она ответила, что да, и он отстал. Она откусила кусок сэндвича. Он был холодным. Картошка тоже остыла, но Еве нужно было наполнить желудок, иначе вечеринка закончится слишком рано. Ей написала мать: спросила, что происходит и с чего Шэй решил, что с ней произошел несчастный случай? Где Ева? Она едет в Литрим? Мать беспокоилась о ней.

Ева встала. Ей срочно понадобилось в туалет. Подняться с дивана было сложно, это было бы сложно кому угодно, но американцы, наблюдавшие за ней, похоже, решили, что она специально устраивает какое-то представление. Она пошла в том направлении, куда указал бородатый официант. Туалет был пуст. Усаживаясь, Ева ударялась о стенки кабинки. К счастью, большая часть мочи попала в унитаз. Колготки немного намокли, но они высохнут.

Вернувшись, она обнаружила за своим столом какого-то молодого человека. В самом деле, ее бутылка и бокал были пусты. Тарелку убрали.

– Извините, вы здесь сидели? – спросил он.

– Да.

– Бутылка была пустая. Я подумал, что тот, кто тут сидел, уже закончил и ушел. – Он встал, готовый уйти. Ева почувствовала, что ее покачивает.

– С вами все в порядке? – спросил он.

Она плюхнулась на край дивана.

– Мне надо поспать.

Он осматривал ее, не говоря ни слова. Она не могла оторвать взгляд от его глаз. Цвета морской волны. Черные ресницы. Казалось, он искренне беспокоится за нее.

– Я могу вам помочь?

– Посижу тут немного.

– Пожалуйста. Сидите.

Бизнесмен и блондинка все еще находились у бара, склонив головы друг к другу и разговаривая. Он сидел, широко расставив ноги, прижав бедро к ее бедру.

– Они занимаются сексом, а не должны.

– Откуда вы знаете? – спросил молодой человек. – То есть я полностью согласен, они выглядят так, будто уже делали это раньше, но откуда вы знаете, что им нельзя?

Ева сказала помимо своей воли:

– У него есть семья. Сын.

– Может, они с женой расстались, или развелись, или он вдовец? Может, ему было одиноко, а теперь он снова влюбляется?

– Я знаю, потому что он лжет и этой женщине, и сыну.

Ева заставила себя встать. Поискала сумочку. Нашла ее у себя на плече. Осмотрелась в поисках выхода. Выбрала одну из дверей и пошла прочь. И оказалась в пивном садике. Когда она развернулась, чтобы идти обратно, мистер Зеленоглазый оказался прямо за ней.

– Я уверен, здесь лучше, когда светит солнце, – сказал он. – Но нищим выбирать не приходится, не так ли?

Она правильно его расслышала? Ничего не отвечать.

– Мне надо на ресепшен. Я думал, вы знаете дорогу.

– О, – сказала она. – Давайте попробуем еще раз.

Она последовала за ним к стойке ресепшена, как он, вероятно, от нее и ожидал, а затем повторила все, что делал он. Один номер, одна ночь, завтрак – да. Он направился к лифту с сумкой. Спортивная сумка фирмы «О’Нил». Классная. Когда она подошла к лифту, он уже стоял внутри, придерживая для нее двери.

– Спасибо. – Она вошла и повернулась лицом к двери. Она подумала, что получит его, если захочет.

Их номера оказались на одном этаже, но мистер Зеленоглазый пошел налево, а она направо. Ева остановилась. Она не могла вспомнить номер комнаты, а маленькая белая карточка, которую она держала в руках, была пуста.

– Номер 212. Это здесь. Я, кстати, за вами не следил, просто не мог не услышать. – Мистер Зеленоглазый вернулся.

– Спасибо. Думаю, теперь я справлюсь.

Ева нашла номер 212, но замок не сработал. Когда она приложила карточку, красный огонек остался красным. Она постукивала по замку, когда увидела сбоку щель. Вот оно что. Но тут карточка выскользнула из ее рук и упала на ковер цвета «королевский синий». Путь вниз был долгим, а подняться, не упав, оказалось невозможно. Она почти справилась, когда чья-то рука протянулась и подняла ее.

– Эти двери коварные.

Мистер Зеленоглазый провел ее карточкой сквозь щель и открыл дверь. Ева почувствовала под локтем руку, нежно втягивающую ее внутрь.

– Спасибо.

В центре комнаты стояла двуспальная кровать. Она позволила себе упасть в белое облако. Мистер Зеленоглазый что-то делал с ее туфлями, затем положил руки ей на ноги.

– Что вы делаете?

– Я вас укрою, а потом оставлю спать.

Он поднял ее ноги на кровать и натянул покрывало до плеч, наклонившись вперед. Эти зеленые глаза просто нечто.

– Я могу позволить вам остаться ненадолго, если хотите. Кажется, вы знаете, что делаете.

Она услышала его смех:

– Моя мать пила.

Ева не поняла, что он имел в виду: она похожа на его мать, потому что пьяна? Или потому что она того же возраста? Она услышала, как за его спиной щелкнула дверь, когда он вышел.

Потолок был белым.

В комнате было тепло.

Кровать была мягкой.

Девочкам понравилась бы эта кровать. На ней здорово прыгать.

«Не только мамочки с папочками, – сказала Кейт. – Мамочки и их друзья тоже. Как мама Фиа и папа Джимми».

Ева сделала бы что угодно, чтобы не слышать этого.

Бум. Бум. Бум. Взрывы кассетных бомб рикошетили по ее черепу. Рот как будто вывернулся наизнанку. По телу проносились волны тошноты. Бум. Бум. Ковер был усеян крошечными бутылочками из мини-бара. Стук кулака.

– Ева! Открой. Это я.

Она сползла на край кровати и с трудом встала. Медленно подошла и открыла дверь. Шэй.

Он осмотрел ее: вчерашняя одежда, размазанная тушь, глаза кроваво-оранжевого цвета.

– Господи, Ева. Что происходит, с тобой все в порядке?

Она попыталась ответить, но вместо этого упала в его объятия.

– Я так волновался. Лиззи позвонила, хотела узнать, как твоя мама. Я позвонил твоей маме, а она не в курсе, в чем дело. Потом позвонила Маргарет и сказала, что ты уехала после обеда. Сказала, что ты расплакалась. Хотела узнать, чем она может помочь. Подумала, что твоя мать, должно быть, в очень плохом состоянии. А потом ты не отвечала на звонки.

Он открыл окно. Прохладный воздух был благословением.

– Ты меня напугала.

– Как ты меня нашел? – спросила Ева.

– Конор.

– Конор? – На кратчайший миг Ева решила, что между ней и Конором возникла какая-то телепатия. Ее это не удивило.

– Ты написала ему сообщение. Он сказал, что ты расстроена и мне надо приехать за тобой.

Ее живот снова скрутило. Она побежала в ванную, и ее вырвало во второй и третий раз. Умылась и попыталась убрать круги туши под глазами.

– Где девочки?

– В школе. Лиззи оставила их у себя. Что случилось?

– Ничего. Дети распустились. Вышли из-под контроля. Я сорвалась из-за Элизы, она закричала мне в лицо, потом я заплакала и не смогла остановиться. Я так устала, Шэй. Так устала.

Шэй надел на нее туфли. Расчесал волосы. Взял ее разряженный телефон и положил в сумку. Десять минут спустя они были на автостраде.

– Почему ты написала Конору? – спросил Шэй.

– Не знаю. Может, не смогла до тебя дозвониться?

– Ты мне не звонила. Ни разу.

Ева не могла вспомнить достаточно, чтобы даже попытаться солгать.

Шэй позвонил в школу и сказал Маргарет, что матери Евы повезло, но она вся в синяках и потрясена. Ей понадобится помощь Евы до конца недели. Ева поставила телефон на зарядку и легла спать. Она лежала дрожа, пока не уснула глубоким сном. На периферии ее зрения танцевали девочки, целовали ее в щеки. Гладили ее. Она снова заснула.

Ева проснулась ночью, когда семья спала. Она на цыпочках пробралась на кухню и обнаружила, что телефон все еще подключен к зарядке. Она решила: раз Шэй ничего не упомянул о том, что Конор был расстроен, значит, она не могла ничего ему рассказать про Беатрис и Фрэнка. Ее сердце подпрыгнуло, когда телефон ожил.

Ева увидела, что Конор позвонил ей в 3:59 ночи и звонок длился тридцать пять минут.

В саду лунный свет был как стекло.

Одна из девочек забормотала во сне.

Когда в дверь постучали, она знала, что это будет кто-то из них. Она боялась, но ни о чем не жалела.

Глава 33

Домой

В среду утром Конор отвозил Фиа в школу. Дермот так давно взял на себя обязанности водить внука в школу, что Фиа счел поездку с папой за особую награду и впал в эйфорию от радости. В коконе его детского кресла на заднем сиденье было нечто такое, что заставляло Фиа безостановочно болтать, плавно переходя от рассказа, как он получил ссадину на колене, до монстров под кроватью.

– Что ты будешь делать, если увидишь то, что тебя пугает?

– Встану прямо и скажу, чтобы оно ушло.

Конор увидел в зеркале, как его сын сидит прямо на своем троне, его маленький кулачок трясется, а лицо искажается в гримасе, когда он кричит в пустоту: «Уходи. Оставь меня в покое!»

– Ну меня ты уже напугал.

Фиа издал трель, как счастливая маленькая птичка.

– А что ты будешь делать, если увидишь то, чего не понимаешь?

– Спрошу.

Толпы детей и родителей теснились у светофоров на переходе и у ворот перед школой. Он замедлил ход, но продолжил движение.

– Папа! Ты проехал школу! – Фиа завертелся на своем месте, как будто если ему удастся удержать школу в поле зрения, то она останется рядом.

– Хочу поговорить с тобой еще немного.

Конор проехал мимо мечети и свернул налево, к мосту Салли. Вверх по мосту, затем вниз. Теперь домой – в Крамлин.

– Мы опоздаем.

– Нет, не опоздаем. Обещаю.

– Не хочу пропускать новости, пап.

Прошлой ночью, когда пришло первое сообщение от Евы, Конор мгновенно проснулся. Он вышел из спальни, не желая беспокоить Беатрис. В сообщении не было ничего странного, кроме времени его отправки – 03:57.

«Привет»

Конор подождал: вдруг это ошибка? Потом появилось следующее сообщение.

«Нас Овбели вкруг пальца».

«Ты в порядке?»

«Прваила придумали для дурков».

«Что случилось?»

«Я папилась».

«Где ты?»

«В Маллингаре. ха».

«Шэй с тобой?»

Он спустился на кухню, пользуясь фонариком телефона. Налил стакан воды, не отрывая взгляда от экрана.

«Я сбеажал».

«сбежала»

Он набрал ей. Телефон звонил дольше, чем должен. Затем он услышал ее голос. Плач.

– Где ты? – спросил он.

– В отеле. В Маллингаре. Они так и не прекратили.

– Ты в безопасности?

– Прости, Конор. – Она снова плакала. – Мне очень жаль. Я не знала…

– Ева. Что происходит? О чем тебе жаль?

– Я скажу тебе кое-что, и это все изменит. Ладно?

Конор почувствовал, как по телу пробежала дрожь. Он сел на диван. Босые ноги заледенели, и он не чувствовал под собой мягкий ковер. Этот звонок, это время, ее состояние – ничего хорошего из этого не выйдет. Не разумнее ли оставить это до завтра, когда она протрезвеет и передумает, смириться с тем, что он не узнает, что она собиралась сказать? Или выслушать ее сейчас будет взрослым поступком? Услышать, как она ему все выскажет. То, что ей нужно сказать. Все те вещи, которые нарушают покой, которые истощают.

– Я люблю тебя, помни это, – сказала Ева.

Конор вздохнул. Это он уже знал, и это его не пугало. Любовь Евы была полна потенциала. Тем, к чему он мог устремиться, как, например, к мечте всей его жизни – волонтерству в странах третьего мира или к тому, чтобы научиться ходить под парусом. Совершенно непрактично, но игнорировать неразумно.

– Все в порядке, мы можем поговорить об этом утром. Думаю, тебе стоит попить воды и пойти спать. Я хочу, чтобы ты позаботилась о себе. Хорошо?

Запела птица, предвещая появление солнца, которое еще не показалось на бледном небе.

– Фиа видел, как они целовались.

Рука Конора опустилась, телефон упал на диван. Он знал, что это правда.

Конор объезжал островок зелени перед домом своего детства. Вывеска «Продается» исчезла. Лужайка перед домом заросла одуванчиками. На подъездной дорожке были сложены куски белой фанеры разных размеров. Кухонные шкафчики его матери. Ее пластиковая столешница, которую столько раз оттирали дочиста, лежала на траве и ждала, чтобы ее выбросили.

Конор однажды стоял у этой столешницы и спрашивал мать, почему она плачет, а она отвечала, что не плачет: он чувствовал себя таким беспомощным – он знал, что что-то не так, но ему отказали в объяснении. Он не мог спросить у Фиа о том, что тот увидел между Фрэнком и Беатрис. Не мог дать ему понять, что что-то не так, потому что не мог объяснить это. Он отвезет Фиа в школу и поедет на работу. Сделает все возможное, чтобы придерживаться графика приема. На обед съест ролл с беконом, выпьет американо и займется созданием веб-сайта для клиники. Так он и продержится.

Конор выезжал задним ходом со школьной парковки, когда в зеркале заднего вида появился Фрэнк, несущийся на велосипеде. Без шлема. Длинное черное пальто развевается. Конор развернул машину и последовал за ним на главную дорогу. Фрэнк встал на педалях, чтобы набрать скорость. Конор ускорился. Фрэнк оглянулся через плечо и увидел его.

Фрэнк кубарем взлетает в воздух.

Фрэнк лежит на столе морга с пробитым черепом, с освежеванными конечностями.

В двух дюймах от заднего колеса Фрэнка Конор резко свернул вправо и обогнал его: порыв воздуха заставил Фрэнка потерять равновесие. В зеркало заднего вида Конор наблюдал, как велосипед бесконтрольно завилял, прежде чем сбросить Фрэнка в канаву. Он остановился и подождал, пока Фрэнк, шатаясь, не выпрямился. Затем он уехал.

Конор диагностировал восьмилетнему ребенку тонзиллит, выслушал кашель сорокатрехлетнего курильщика, взял у него кровь, подписал больничный лист для работника колл-центра, не задавая вопросов, взял биопсию родинки, пересмотрел антидепрессанты, назначенные пациентке. Заполнял формы, делал записи, выписывал рецепты, давал направления. Посочувствовал медсестре клиники по поводу ее больного раком кота. Конор ненавидел кошек, но не собирался говорить ей об этом. Во время ланча его не заинтересовал ролл с беконом, он мог только следить за временем. Он не мог объяснить никому, и даже самому себе, что с ним происходит. Это смятение также означало, что он не мог представить, что скажет или сделает, когда вернется домой к жене, ребенку, отцу. Он затаил дыхание. На внутренней стороне локтя появилась зудящая сыпь, бугристая и красная. Конор безрассудно расчесывал ее, наслаждаясь облегчением от зуда и последующим жжением. Он диагностировал себе стрессовые высыпания.

Было 6:10 вечера, и он собирался домой, когда пришел мальчик с матерью. Росс оказался не на той стороне во время столкновения на тренировке по регби после школы. Рыжеволосый, пятнадцатилетний, с кистозными прыщами. Мать попыталась дать мальчику возможность говорить за себя, но Конор не мог вынести молчания. Росс крепко прижимал руку к груди. Конор осторожно распрямил ее, и мать вздрогнула.

Если не считать одного резкого вздоха, мальчик не издал ни звука во время осмотра. Если перелом и был, то незначительный. Несколько недель в гипсе, и он сможет вернуться к игре. Мать очень переживала, что ее сын не сможет принять участие в специальном матче Кубка через два месяца. Конор как раз пытался предостеречь их, что не сможет ни в чем быть уверен, пока не увидит рентгеновский снимок, когда Росс объявил, что покончил с регби. Он его ненавидит. Он хорош, но недостаточно хорош. Мать, которая, казалось, уже купила ему билет, футболку, будущее, попыталась его заткнуть. Его взяли в команду Юниорского Кубка только для того, чтобы он сидел на скамейке. Чтобы он был запасным.

Конор видел себя в этом мальчике. Достаточно хорош, чтобы попасть в школьную команду по херлингу[18], но недостаточно, чтобы играть на поле. Личное унижение – как верный командный игрок, он всегда с энтузиазмом подбадривал своих товарищей со скамейки запасных – закончилось, только когда он сдал финальные экзамены с лучшими оценками в школе.

И вот он снова тут. На скамейке запасных.

В машине, пробираясь сквозь пробку, Конор повторял эти слова вслух снова и снова. Помнишь Фиа? Помнишь нашего маленького мальчика, который не знал ничего, кроме любви? Как ты могла так поступить с ним? Как ты могла на это пойти? Все кончено. Мальчик остается со мной.

СУКА.

Рядом остановился другой водитель и открыто уставился на него. Конор кричал на лобовое стекло, на красный свет, который отказывался переключаться, на ожидающих велосипедистов, теснившихся вокруг машины.

Череп Фрэнка разбивается о бетонный бордюр. Возомнивший о себе мерзавец. Конор знал таких, как он, слишком хорошо. В медицине полно подобных ему эгоистичных, аморальных отморозков, которые считают, что мир принадлежит им.

ГРЕБАНАЯ МРАЗЬ.

Он не мог отправиться домой, не мог позволить Фиа увидеть его в таком состоянии. Не мог волновать отца, когда сожмет шею Беатрис и перекроет ей кислород. Раздавит ее подъязычную мышцу. Он проехал по Саут Серкулар Роуд, развернулся у района Долфинс-Барн и поехал обратно, к дому престарелых.

Молли сидела в очереди из инвалидных колясок, ожидающих, чтобы их куда-то повезли. Когда он выкатил ее из очереди в коридор, она заворчала от удивления, но при взгляде на нее он увидел, что она улыбается. Он завез ее в комнату. Кровать была разобрана и ожидала ее.

– Еще слишком рано спать, да, мам? Проверить, что показывают по телевизору?

Он включил телевизор, переключился с передачи про кулинарию, с футбола и нашел новости. Поставив стул рядом с ней, он сел и стал смотреть, как эксперт в сером костюме говорит в микрофон. Избрано новое правительство, есть некоторые ожидания, что ситуация изменится. Он в это не верил.

– Кто это? – спросила Молли.

– Не знаю.

– Я бы ему не доверяла ни на грош. Считает себя божьим даром. Посмотри-ка в его глаза. Взгляд такой, будто он готов тебя в постель уложить. – Она повернулась, чтобы посмотреть, согласен ли он. – Ой, – сказала она.

Конор плакал.

– О боже. О боже. Скажи, кто тебя расстроил, и я клянусь, я им как дам вот этим. – Она сжала кулак. Это был ответ его матери на любое пренебрежение к нему, большое или незначительное, и он всегда заставлял Конора рассмеяться. Его телефон запищал. Беатрис: «Ты работаешь допоздна, нам ждать тебя к ужину?»

– У Беа был роман, – сглотнув рыдание, сказал он.

– Грязная шлендра. – Молли взяла его руку в свою и похлопала по ней. Конор не был уверен, понимает ли она, о ком он говорит. Возможно, это всегда был ее ответ на любую неверность.

– Скатертью дорожка.

Из него вылетел весь воздух, как будто мать ударила его в живот. Вот почему он не мог никому рассказать. Он не хотел, чтобы ему говорили, что он должен уйти, или чтобы ему говорили, что он должен остаться и все наладить. В любом случае он проиграет.

Уходя, он наклонился, чтобы поцеловать ее. Она оттолкнула его.

Конор ждал в машине возле своего дома, пока внутри не погас свет и все не легли спать. Ему не нужна публика. Его телефон запищал. Беатрис:

«Что-то не так? Почему ты не хочешь войти?»

Она стояла у окна их спальни и смотрела на него сверху вниз.

Беатрис получила сообщение от Фрэнка в 9:32 утром того дня.

«Твой муж чуть не сбил меня. Все в порядке?»

Она ответила, не раздумывая:

«Он волновался за пациента. Ты в порядке?»

Вот что Конор сказал ей сегодня утром. Посреди ночи его разбудил пациент их возраста: возможно, сердечный приступ. Он разговаривал с ним по телефону до прибытия медиков. Она сообщила Фрэнку, что Конор не выспался и был рассеян.

Под светом весеннего солнца она отправилась на встречу с юристом, чувствуя, что что-то забыла: но она проверила телефон, бумажник, ключи. Дермот подтвердил, что она не оставила включенным ничего, что не должно было остаться включенным. Это ощущение чего-то неладного было ей знакомо, но оно не повторялось с тех пор, как она перестала видеться с Фрэнком в январе.

Днем, когда Беатрис приехала в школу, чтобы забрать Фиа, Лиззи сказала ей, что мама Евы вчера попала в аварию и Ева помчалась домой в Литрим. Беатрис надеялась, что это несерьезно. Лиззи добавила, что Шэй передал, что с мамой Евы все в порядке, но Ева все равно не отвечала ни на одно из ее сообщений. У ворот, когда они расцеловались в щеки, Лиззи упомянула, что им пора встретиться за ужином. Пришла очередь Шэя и Евы, но, возможно, сейчас неподходящее время предлагать это.

– Да. Думаю, не стоит.

– Я бы устроила ужин у себя, но у старших экзамены. Это не значит, что они учатся, но я не хочу давать им никаких оправданий, понимаешь? – Лиззи ждала предложения от Беатрис.

Беатрис знала, как пройдет вечер, потому что он будет такой же, как и все другие. Она не хотела видеть Фрэнка. Она ненавидела его и все же была не способна ему противостоять. Она любила Лиззи, но не могла отделаться от мысли, что Лиззи дура, раз согласилась на Фрэнка, человека, который с такой готовностью ей изменял. Ей нравилась Ева, но ее нерешительность раздражала. Она хотела новую работу. Она не хотела новую работу. А Шэй, ну, он милый, но бесполезный. Она устала от них всех, и, что более важно, ей больше не нравилось находиться с ними рядом. Она прелюбодейка, она предала их дружбу и лгала. Ей хотелось начать все сначала где-нибудь в другом месте. Она делала это раньше, она могла бы сделать это снова.

Она пообещала Лиззи, что поговорит с Конором про ужин и позвонит.

Беатрис видела, как погасли фары, но Конор не вышел. Тот его пациент, должно быть, умер. Возможно, он сидит там и винит себя. Когда она будет уверена, что Фиа спит, то спустится к нему.

Глава 34

Ребенок

Прошло много времени, с тех пор как Дермот лежал в кровати с малышом. Дети – горячие маленькие зверьки, ворочаются и крутятся, а значит, он не спал. Но не по вине Фиа. Всю ночь он слушал, как Конор ходит по дому, по лестнице, по кухне, мечется по гостиной наверху, слушал каждый скрипящий шаг.

Именно тяжелые шаги Дермот услышал из своей маленькой пещеры в подвале: они лихорадочно перемещались из комнаты в комнату. Дермот испугался, что что-то не так: возможно, мальчик заболел. Он ждал, предполагая, что не сможет особо помочь, но затем услышал странные крики шепотом, полные ярости, но беззвучные, и прерывистые мольбы Беатрис. Он быстро сел и поднялся по лестнице в пижаме. Не было времени надевать халат или тапочки. Беатрис повторяла: «Пожалуйста, не надо, пожалуйста, не надо». Сердце Дермота забилось от беспокойства: он боялся, что с мальчиком что-то не так. Поднявшись по лестнице, он увидел, что двери открыты, Конор держит спортивную сумку, из нее вываливается одежда, а Беатрис хватается за него. Сначала Дермот подумал, что Беатрис пытается помешать Конору уйти. К двери спальни подошел моргающий Фиа в желтой пижаме с ракетами. Дермот перевел дыхание.

– Ребенок. – Они оба повернулись к Дермоту, затем увидели Фиа. Мальчик покачивался, не понимая, спит он или бодрствует.

– Мамочка? – Беатрис тут же повернулась к Фиа, но Конор так сильно схватил ее за запястье, что она опять повернулась к нему, морщась от боли. Конор встал между ней и Фиа.

– Конор! – сказал Дермот.

Конор взял Беатрис за плечи и указал ей на лестницу. – Пошла.

– Ма-а-а-а-ам? – Беатрис натолкнулась на Конора, ее глаза метались между Дермотом и Фиа, ей хотелось, чтобы Дермот помог, хотелось обнять Фиа, ее лицо вытянулось от страдания. Фиа завыл:

– Мампапхватитругатьсяхватит. – Дермот обошел их и поднял Фиа на руки.

– Возьмите себя в руки, ради Христа.

Конор отпустил Беатрис и сделал шаг назад, скорее по привычке, нежели осознанно. Он повиновался отцу, но не сдался. Беатрис вдохнула и выдохнула. Попыталась улыбнуться Фиа, но Фиа на нее не смотрел.

– Все в порядке, – сказала Беатрис, – будет лучше, если я пока уйду. – Она погладила Фиа спину, макушку. – Мне жаль, что мы тебя разбудили. Увидимся утром. Мамочка любит тебя. Она повернулась к Конору: – И папочку.

Они услышали, как она тихо закрыла за собой входную дверь. Конор все еще держал в руке ее спортивную сумку. Положил ее.

– Сможет забрать ее завтра.

Он пошел в спальню и закрыл дверь.

Фиа дрожал в объятиях Дермота.

– Хочешь поспать в моей постели?

Он почувствовал легкий кивок на своем плече, и они осторожно спустились вниз.

Глава 35

У нас есть целый день

От каждого шага, каждого маленького толчка у Конора болело в груди: болело, когда он принимал душ, чистил зубы, одевался. Боль мешала дышать. Его руки дрожали. Зрение было размытым. Он не спал уже двадцать девять часов: опоздал на работу и не смог найти ключи от машины. Он носился, переворачивая все подряд, когда увидел ключи у Дермота.

– Я никуда тебя не отпущу, сынок. С тобой сейчас никому не безопасно.

– Со мной все в порядке, па. Отдай мне ключи.

Дермот протянул ему чашку чая:

– Возьми это и заткнись. Я уже позвонил в клинику и сказал, что тебя всю ночь рвало.

– Какого хера!

Ложь Дермота нельзя было опровергнуть, не выдав себя перед коллегами. Он сел и выпил чай. Фиа, тихо сидевший на табурете у кухонного островка, внимательно наблюдал за ним. Конор попытался улыбнуться:

– Доброе утро.

– Где мама?

– Она осталось у подруги с ночевкой, – сказал Конор.

– Почему ты был таким злым? Ты заставил ее заплакать.

Конор должен был догадаться, что Фиа сразу же приступит к расспросам. Таким они его воспитали. Конор обратился к Дермоту. Пожалуйста, помоги мне.

– Это взрослые дела, – сказал Дермот. – Я уверен, он извинится, когда увидится с твоей мамой.

В детстве Конор был сбит с толку ссорами своих родителей: он никогда не видел, чтобы они извинялись, как заставляли делать его. И как же это смущало, когда однажды, как по волшебству, они снова начинали разговаривать.

– Пора идти, – сказал Дермот. – Возьми свой рюкзак, Фи.

Конор раскрыл объятия, и Фиа побежал к нему.

– Давай, молодой человек, возьми свой рюкзак.

Фиа поспешил прочь.

– Я скоро вернусь, – сказал Дермот Конору. – Не делай ничего опрометчивого. Вообще ничего не делай. Ты в плохом состоянии.

– Ты знал про Фрэнка?

– Фрэнка? Вашего друга? Самого громкого? Так вот в чем дело?

Дермот отвернулся от него. О чем бы он ни думал, он не хотел, чтобы Конор догадался. Когда он обернулся, его глаза были как стекло.

– Поверь мне, сынок, я ничего не знал. Я вижу, что ты злишься, любой бы рассердился, но то, что произошло прошлой ночью, не должно повториться. Ты опозорился.

Конор пошатнулся:

– Роман у Беа, а опозорился – я?

Дермот помедлил.

– Она не должна была так поступать. Но ты ее вышвырнул. Прямо перед ребенком.

Конор больше не мог сопротивляться. Стыд пронзил его, как нож.

Фиа вернулся с рюкзаком, его внимание переключалось с одного на другого. Дермот взял его за руку и вывел за дверь.

Конор остался в доме один, один, как никогда раньше. Дом как будто принадлежал кому-то другому. Было тихо, не считая его телефона, который все утро вибрировал от звонков и сообщений, но все они оставались без ответа. Все от Беа, за исключением одного от Евы вчера вечером и одного от Шэя сегодня утром. Шэй оставил эмоциональное голосовое сообщение. Беа с ними, говорил он, она ничего не рассказала, но очень расстроена. Он предложил выслушать, без осуждения, не занимая ничью сторону. Из их друзей Шэй, вероятно, был единственным, кто, по мнению Конора, мог предложить это искренне, но Конор не был готов никому ничего рассказывать. Беатрис была единственной, с кем он хотел поговорить. Беатрис из прошлого, которая любила его и знала, когда он реагирует слишком или недостаточно остро. Беатрис, которая бы знала, что делать. Беатрис, которой он доверял, ушла навсегда. С тем же успехом она могла быть мертва.

Беатрис позвонила в дверь через девять минут после того, как он написал ей сообщение. Он собрал для нее целый чемодан, но еще не решил, пригласит ли войти или отправит восвояси. Он лишь знал, что надеется, что она страдает так же, как и он.

Она стояла перед ним во вчерашней одежде. Волосы обвисли, лицо бледное. Конор поставил ее чемодан у двери. Она проигнорировала его.

– Пожалуйста, можно мне войти? – Он двинулся по коридору, позволив ей следовать за собой.

– У нас в распоряжении целый день. – сказал он ей. – На разговоры и все такое. Папа не вернется, пока я не напишу. Хочешь… – Он удержался от того, чтобы предложить ей напиток.

– Да, кофе. – Она уже была на полпути к кухне, чтобы сварить его самой, как делала тысячи раз раньше, но затем остановилась, и он увидел, что она сомневается, стоит ли. Это он решил, что правила изменились, или она? В любом случае он наслаждался ее неуверенностью.

– Я не собираюсь делать его за тебя, – сказал он.

Она взяла чашку и включила их дорогую итальянскую кофемашину, все время оглядываясь на него. Каждый день она варила кофе в одном и том же порядке. Поставить маленькую фарфоровую чашку на блюдце, дважды нажать на кнопку одинарного эспрессо вместо двойного. Она настаивала, что так кофе выходит крепче. Затем она всегда вставала у кухонного островка, клала на него левую руку и выпивала кофе двумя глотками. Закончив, ставила чашку и блюдце в посудомоечную машину. Сегодняшний день ничем не отличался, за исключением того, что посуда для завтрака все еще ждала отправки в посудомоечную машину. Она сполоснула миску.

– Не надо. Оставь.

Она отступила.

– Как Фи?

Конор пожал плечами:

– Он был в порядке. Он в школе. Нам нужно договориться о том, что ему сказать.

– Про что?

– Про то, что ты трахалась с Фрэнком.

Она приняла удар и снова взяла себя в руки.

– Ты хочешь рассказать ему? Ты правда этого хочешь?

– Я ничего не хочу ему рассказывать. Но он заметит, что его мать здесь больше не живет.

– Ты это не всерьез? – Она осталась у островка, глядя на него сверху вниз. Провела пальцем по серебристой полосе, идущей через мраморную столешницу.

– А что, Фрэнк не собирается бросать Лиззи и жить с тобой?

– Нет.

– Значит, это не история любви?

– Я люблю тебя.

– Чушь собачья.

– Я никогда не переставала любить тебя.

Конору не нравилось, что она смотрит на него сверху вниз. Он поднялся с дивана и начал ходить.

– Фрэнк. Фрэнк гребаный Дюркан. Вот чего я не понимаю. Он придурок, который думает, что он лучше всех остальных. Он что, оказался потрясающим в постели? Объясни мне? Я хочу понять.

– Конор…

Он невольно приблизился к ней. Заставил себя рассмеяться.

– Потому что со стороны непохоже на это.

Беатрис держалась за холодную мраморную столешницу, как будто это плот, удерживающий ее на плаву.

– Я скажу тебе. Ты этого хочешь?

Он хотел, потому что если бы узнал причину, то они могли бы снова найти способ быть вместе. Но если выяснение, почему это произошло, означало, что он узнает и как это произошло, примирение стало бы невозможным. Это же Беа, она использует его же оружие против него. Он не сомневался, что она расскажет ему все, если он спросит.

– Конечно же, не хочу.

Она скользнула вниз за островок и села на пол. Он опустился на диван и слушал, как она плачет. Ему были видны ее ноги и руки, вытянутые вперед, как у сломанной марионетки.

– Как ты узнал?

Конор не обдумывал этот вопрос.

– Не можешь догадаться?

– Не Дермот же?

– Господи, нет. – Конор почувствовал, как все его тело сжалось. Сказал бы ему отец, если бы что-нибудь заподозрил? Возможно, и нет.

– Кто знает, Беа?

– Я думала, никто. Мы это закончили. Все было кончено. Закончено. Это Ева тебе рассказала?

Конор рассмеялся:

– Я мог бы никогда не узнать. Как не повезло.

Из сада пришел Джаро и подошел к Беатрис. Она протянула руку и посадила его к себе на колени.

– Сколько? Когда это началось?

– С Харвуда.

Его охватило облегчение. Его разум носился сквозь годы, задаваясь вопросом, был ли он слеп к их взаимному притяжению.

Из-за кухонного островка, вне поля его зрения, она сказала:

– Тебе следовало отказаться.

– Что?

– В Харвуд-хаусе. Если бы ты сказал «нет», я бы не пошла с ним.

Конору потребовалась минута, чтобы понять, о чем она говорит. Он не мог вспомнить вопрос.

– Я бы никогда не пошла с ним, – повторила Беатрис.

– Если бы я сказал «нет»? О чем ты говоришь? Ты меня ни о чем не спрашивала?

– На игре Фрэнка.

– Правда или действие? – Ему стало трудно дышать. – Ты написала ему сообщение?

Она промолчала. Ему захотелось что-нибудь разбить. Перевернуть столы, пробить кулаком стену. Все, что оказалось под рукой, – это диванная подушка. Она отскочила от книжных полок, опрокинув на плитку вазу. Осколки разлетелись по полу во все углы. Беатрис вскочила, оставляя островок между ними.

– Так это моя вина? – крикнул Конор. – Ты это говоришь? Боже мой. Это был пьяный вызов. Игра. Только ты была достаточно глупа, чтобы довести дело до конца. Только ты. Думаю, Фрэнк не мог поверить в свою удачу. Ты не можешь винить меня. Я любил тебя.

Когда он произнес слово «любил», ему захотелось обнять ее, прижать к себе и прошептать: «Я люблю тебя». Он не переживет этой двойственности.

Когда она наконец заговорила, ее голос звучал как у ребенка:

– Но Ева же выбрала тебя?

– Ева никого не выбирала.

– Но вы с ней были вместе?

– Я остался в библиотеке. Она осталась в библиотеке. Я думал, ты пошла спать.

– О… Я… – Руки Беатрис порхали вокруг ее лица, пальцы ковыряли кожу. – Я так стараюсь. Стараюсь поступать правильно. Я не знала. Не знала. Почему ты ничего не сказал?

Конор засмеялся.

– Ты сделала то, что хотела. Ты всегда так делаешь.

Ее взгляд сосредоточился на нем. В глазах была та жесткость, которую он видел, когда она набрасывалась на незнакомцев.

– Я тебя вообще не вижу! – закричала она. – И даже когда ты здесь, твой разум где-то в другом месте. С кем-то другим. Ты вечно переживаешь о других.

– Это же моя гребаная работа.

– А я твоя жена.

Он был готов снова выйти из себя.

– Я не могу. Просто не могу… Тебе пора.

Он попытался провести ее к двери, не дотрагиваясь до нее.

– А как же Фиа?

– Он останется здесь, в своем доме, со мной.

Конор почти навалился на нее, заставляя отступать все дальше.

– А когда тебя здесь нет? Когда ты на работе? – Она споткнулась.

– Папа за ним присмотрит.

– Пожалуйста, Конор, пожалуйста. Он ребенок. Не наказывай его.

– Я наказываю? – Все, чего хотел Конор, – это чтобы Фиа получил то, что имел вчера. Двух родителей. Счастливый дом. В голове мелькнула мысль, что этот дом мог быть не таким уж счастливым, раз у Беа случился роман.

– Я его мать. Он нуждается во мне. Пожалуйста.

Она положила руку ему на грудь. Рука его обожгла. Он оттолкнул ее.

– Это ты отвернулась от него, когда… Господи Иисусе! Фрэнк?

Беатрис отпрянула:

– Это не ты, Конор. Ты не жестокий. Ты хороший и добрый.

Если это когда-то и было правдой, то лишь ради бесполезного тщеславия.

– Мы можем поговорить о Фиа завтра, когда угодно, но он никуда не поедет.

Когда она уходила, то была вся в соплях и слезах, и ему было все равно.

Глава 36

Все в порядке

Беатрис написала Фрэнку, как только ушла от Конора.

«Позвони мне».

Фрэнк почувствовал прилив радости, когда прочитал сообщение. Ему нужна была Беатрис. Она его суперсила.

«Увидимся у школы?»

«Нет. Позвони сейчас».

Он позвонил ей из безопасности своего сарая.

– Он знает, – сказала она. Фрэнк был не из тревожных и не тратил время на подготовку к этому моменту. Его никогда раньше не ловили – если не считать крупного инцидента, связанного с беременностью Полы, – поэтому у него не оказалось готового ответа. Он ждал, пока она скажет, чего от него хочет. Но все, что было слышно, – это ее дыхание, поверхностное и быстрое.

– Что будешь делать? – спросил он.

Беатрис взвыла: так громко, что Фрэнк испугался, что Лиззи услышит ее из дома. Дело было не только в децибелах, а в масштабе ее страдания, вырывающегося из телефона. Ему потребовались все силы, чтобы не положить трубку, не закрыть за собой дверь сарая и не вернуться к сборам в школу. Ему было больно за нее, и он никогда бы не пожелал ей этого, но нужно ставить свою семью на первое место. Он сыграл свою роль в беде Беатрис, но в его сознании они оставались взрослыми людьми: ответственными и независимыми. Он считал, что хаос можно изолировать как вирус. Разрушение не должно добраться до его семьи.

В четверг, забирая детей из школы, Лиззи увидела Беатрис и Дермота, стоящих возле класса. Они вели какой-то эмоциональный разговор, склонив головы, шепотом. Фиа вышел вместе с Джимми, но, когда заметил мать, вскрикнул и побежал к ней. Она высоко его подняла и дала повиснуть на себе. Дермот отвел их в тихий угол. Фиа не отлипал от Беатрис. Лиззи наблюдала, как Беатрис опустилась на корточки, взяла лицо Фиа в свои руки, поцеловала его на прощание и поспешила прочь. Что-то было очень сильно не в порядке. Лиззи побежала за ней.

– Беа! – позвала она. – БЕА!

Беатрис продолжала идти, опустив голову, как будто ничего не слышала. Она двигалась быстро: у Лиззи не было шансов ее догнать. К тому времени, как Лиззи достигла ворот школы, Беатрис исчезла. Лиззи смотрела на пустую улицу, как будто Беа могла вернуться. Дермот и Фиа подошли к ней сзади. Фиа с трудом сдерживал слезы.

– Фиа, дорогой, что случилось? – Она взглянула на Дермота: – Все в порядке?

Дермот не останавливался.

– У нас все отлично, спасибо, пока, пока, пока.

Лиззи услышала далекий детский крик: «МА-МА!» Он звал ее. Джимми вместе с учителем прыгал у двери класса, ожидая, когда его передадут матери. Ей пришлось повернуть назад.

По дороге домой, плетясь позади Джимми и Джорджии, Лиззи позвонила Еве и подробно описала произошедшее.

– Она выглядела такой расстроенной. Уничтоженной, – сказала Лиззи.

– Она ночевала у нас прошлой ночью, – сказала Ева. – Они поссорились.

Лиззи допросила Еву, но та сказала, что не знает причины ссоры. Только то, что она серьезная. Несмотря на их долгую историю взаимных откровений с вином или без него, Лиззи не верила, что Ева расскажет ей что-нибудь еще. И единственная причина ее скрытности, по опыту Лиззи, заключалась в том, что это каким-то образом касалось Евы или ее самой.

– Стой, то есть ты не в Литриме?

Тут Ева пустилась в длинные оправдания про должность замдиректора, про то, что она устала и нуждалась в предлоге, чтобы остаться дома. Нет, ее мать не попала в аварию, и да, все в порядке. Все было явно не в порядке.

Лиззи написала Беатрис:

«Ты в порядке? если я могу что-то сделать, дай мне знать. Целую много раз».

Она написала Конору, скопировав и вставив сообщение, отправленное Беатрис:

«Ты в порядке? если я могу что-то сделать, дай мне знать. Целую много раз».

Конор ответил практически сразу:

«Нет. Все в порядке. Целую».

Лиззи кормила Джорджию и Джимми крекерами с молоком, бесстыдно допрашивая Джимми о Фиа. Тот рассказывал что-нибудь про маму и папу? Или о том, что произошло прошлой ночью? Джимми рассказал, что морская свинка в классе спала весь день. И что новая прическа Хлои Гриффин напоминает щетку. Он не помнил, был ли Фиа в классе: возможно, его там и не было.

– Да, был, – подсказала Джорджия, – я видела его на детской площадке. Он был совсем один.

Лиззи принесла в сарай две чашки чая. Ей подумалось, что Фрэнк мог знать больше о том, что происходит. У двери она заколебалась. Если он что-то и знал, то, возможно, ей будет трудно смириться с последствиями. Она отложила эту мысль в сторону. Так как руки были заняты, она пнула порог, чтобы дать ему понять, что она здесь. Грохот прозвучал более агрессивно, чем она была настроена. Он не спешил подходить к двери, а когда подошел, то взял чай, поблагодарил и собрался закрыть перед ней дверь.

– Подожди! – закричала она. В руке у нее была собственная чашка чая.

– Ты хотела зайти?

– Я хотела поговорить с тобой.

Сарай размером три на три метра был завален велосипедами, футбольными мячами, игрушечными пистолетами и последствиями обещаний, данных себе на новый год, такими как мяч для пилатеса и мини-батут. Полки грозили опрокинуться в любой момент. Единственным аккуратным местом был письменный стол, расположенный под окном, где лежали его телефон, ноутбук и ручка. Подозрительно аккуратно для человека, который должен был писать сценарий, но Лиззи решила отложить это на другой день.

– Ну… – Лиззи для эффекта сделала паузу. – Что-то произошло между Беа и Конором. Она провела ночь у Бреннанов. Видел бы ты ее в школе, она была так расстроена, что не могла со мной говорить. – Она наблюдала за ним, ожидая его реакции – вздоха с закатыванием глаз, резкого выпада «ой, только не начинай», нарочитого терпения, – пока он будет пытаться убедить ее, что у нее паранойя.

Фрэнк снова сел за стол и сделал большой глоток чая.

– Как раз то, что мне нужно, – сказал он.

– Ты не удивлен?

– Насчет Беа и Конора? А чему тут удивляться? Что они поругались? Или что Беа расстроилась? – Ее беспокоило отсутствие любопытства.

– Разве тебе не любопытно?

– Мне их жаль, – сказал Фрэнк.

– Это да, само собой, – сказала Лиззи.

– Что говорит Ева?

– Сказала, что ничего не знает. Я ей не верю. Мне казалось, что у них вроде все хорошо, что они ладят, а тебе? – Среди них всех Беатрис и Конор всегда казались самыми довольными и слаженными, даже после Харвуда.

Фрэнк посадил Лиззи к себе на колени и посмотрел в окно.

– У многих все хорошо на поверхности. Конор и Беа особенно преуспели в этом.

Лиззи чувствовала его окутывающее тепло, чувствовала его нежность. Она попыталась разглядеть то, на что он смотрел через окно, но оно было затянуто паутиной и увито плющом.

– Нужно его расчистить, – сказала она. – Это сильно изменило бы тут освещенность.

– Но тогда сюда смогут заглянуть снаружи. – Фрэнк дважды похлопал ее по заднице, побуждая встать. – Так. Мне нужно закончить сцену, прежде чем прерваться на сегодня. Я ищу финансирование, и дедлайн – на следующей неделе.

Закрывая за собой дверь, она снова просунула голову внутрь:

– Ты сказал, что приготовишь ужин сегодня вечером.

Фрэнк поднял глаза: в руке у него был телефон. Он положил его на колени, словно надеясь, что она этого не заметила. Он улыбнулся.

Это была осторожная улыбка. Не вполне широкая и ускользающая.

– Что? Ужин, да, конечно.

– Ты хороший человек, Фрэнк Дюркан.

– Я стараюсь.

– Именно поэтому я все еще здесь. – Фрэнк медленно кивнул.

Она закрыла дверь и пошла обратно по садовой дорожке. Она жила с ним достаточно долго, чтобы понять, что некоторые вещи лучше не произносить вслух. Некоторые вещи лучше не рассматривать слишком внимательно. Со временем все наладится само собой. Она почувствовала себя больной, поэтому, входя в дом, она перевоплотилась. В кого-то, кто принялся охотиться на тигров вместе с детьми.

Глава 37

Грейт Саут Уолл

Беатрис быстро прошла мимо Гранд-Канал-Док, свернула на мост и продолжила путь через Рингсенд и Айриштаун. Она ничего и никого не видела. В голове теснились голоса, ее собственные и чужие, осуждающие и пугающие. Что она наделала? Что ей теперь делать? Она не могла жить без Фиа. Им придется продать дом и купить две квартиры. Ипотека была невозможна: их дом потерял в цене, а это означает, что, даже если бы им удалось купить два дома или две квартиры, у них бы ничего не осталось. Она-то сможет смириться с вновь пришедшей бедностью, но она не хотела этого для Фиа. Беатрис продолжала идти мимо кайтсерферов на Сэндимаунт-Стрэнд, мимо водоочистной станции, мимо маленького заваленного мусором пляжа и дальше по набережной, к Грейт Саут Уолл, волнорезу между Ирландским морем и Дублинской гаванью. Она пошла дальше по неровным гранитным глыбам: с одной стороны волны бились в мол, а с другой – были спокойными и темно-синими. Ее пронизывал восточный ветер. Добравшись до приземистого красного маяка в конце дамбы, она промерзла до костей.

Беатрис проверила свой телефон. Одно сообщение. Она знала, какого сообщения хотела – от Конора, с разрешением вернуться домой. Но это Фрэнк спрашивал, стоит ли ему поговорить с Конором. Очевидно, ему не хотелось, но он сделал бы это, если она считает, что это может помочь. Она позвонила ему:

– И что бы ты сказал?

– Что?

Она повернулась спиной к ветру, но он все равно трепал ее волосы вокруг лица.

– Что бы ты сказал Конору?

– Где ты? Тебя плохо слышно.

Она закричала в трубку:

– Что бы ты сказал Конору?

– Не знаю. Что ты хочешь, чтобы я сказал?

– Я думала, у тебя есть какая-то идея?

– Что? Я тебя не слышу.

– Забудь.

Он продолжал говорить. Ей показалось, он упомянул о семейной терапии. Ветер на мгновение утих, и она ясно его услышала.

– Конор тебя выгнал или это ты ушла от него?

– Он был так зол. В таком бешенстве. Я ушла. Он напугал меня и Фиа, он…

Она зарыдала. Опять наступила тишина, она услышала: «Что?» – и отключилась: это было невозможно… Через несколько мгновений пришло сообщение от Фрэнка:

«Он ударил тебя?»

«Нет!»

«Что ты хочешь, чтобы я сделал?»

Беатрис убрала телефон. Она надеялась, что у него есть решение, хотя и знала, что решения нет: такого решения, которое подразумевало бы помощь от Фрэнка. Магическое мышление. На школьном дворе Дермот пообещал сделать все возможное, чтобы убедить Конора пустить ее домой, но он не желал знать никаких подробностей. Она не сомневалась, что как только Дермот узнает, что она сделала, то восстанет против нее. Ее внутренности снова скрутило, накатила тошнота.

Ей придется самостоятельно искать дорогу домой.

Вокруг нее в воздухе носились чайки, клекотали и ныряли в море за волнорезом, истребляя косяк рыб. Прошлым летом на Майорке Фиа боялся чаек. Они были повсюду: на пляже, в порту, на площадях и в его снах. Беатрис с Конором успокаивали его как могли, но тут налетевшая чайка вырвала чуррос[19] прямо из его рук. Он был безутешен и сказал им, что они вруны. Потом забрался к ним в постель посреди ночи, разрушив их сон своим горячим, потным беспокойством.

Они тогда остановились в старой каменной вилле на холме с видом на порт. На окнах были темно-зеленые ставни, а на потолках – вентиляторы. Ночью они спали с открытыми окнами и закрытыми ставнями. Ветерок всю ночь носился над ними, как нежное касание.

В их последнее утро она почувствовала дуновение воздуха на лице и повернулась в его направлении, желая еще. Осколки света проникли в комнату, отражались от белых стен и белых простыней, оставляли жгучую полоску на ее икре. Она осторожно открыла глаза. Фиа стоял на четвереньках и дул им в лица, пытаясь разбудить. Он переключился с нее на Конора, но, похоже, это никак на него не действовало. Она снова закрыла глаза, притворяясь спящей, и вскоре он вернулся к ней.

– Ма-ма-ма-ма-ма-ма? – прошептал он. Она продолжала притворяться спящей. Он лизнул ее щеку. Горячая липкая шершавость его языка заставила ее взвизгнуть от неожиданности. Фиа, разразившись смехом, упал на Конора, разбудив и его. Конор застонал и отвернулся, словно хотел еще немного поспать. Фиа наклонился и тоже лизнул его. Конор перевернулся и набросился на него, защекотав Фиа так сильно, что тот стал от беспомощности хватать воздух ртом, пока совсем не задохнулся. Они упали обратно на кровать бок о бок. Фиа натянул им на головы белую простыню. Он надувал щеки и пыхтел, заставляя простыню подлетать вверх.

– Мы в облаках, – сказал Фиа.

– Летаем, – сказала Беатрис.

– Кажется, я сейчас пукну, – сказал Конор.

– Папа, нет! – Фиа стянул простыню. Под ней было слишком жарко. – Лизните меня, – попросил он.

– Фу, – сказал Конор. Беатрис лизнула его в левую щеку.

– М-м-м, солененько.

Фиа скорчил гримасу, не понимая, нравится ему или нет.

– Папа?

– Не возражаешь, если я сначала положу немного варенья?

– Хорошо. – Фиа был открыт ко всему, но Беатрис обеспокоилась, к чему это приведет.

– Нет! Нельзя. Только не в кровати, пожалуйста.

Конор наклонился и лизнул Фиа в лицо от подбородка до линии волос. Тот зафыркал.

– Сделай так же, мам. Давай. И ты, папа, одновременно.

Конор поднял бровь и вопросительно посмотрел на Беатрис. Как бы спрашивая, это нормально, не странно? Она сосчитала: раз, два, три и – высунула язык.

Они лизали щеки Фиа, пока тот не смог больше терпеть.

Конор приготовил кофе и принес его на подносе с хлебом и медом. Беатрис объявила, что, поскольку это их последний день, крошки в постели больше не важны. Фиа катал свои маленькие поезда по холмам и долинам их тел, пока она читала роман, а Конор решал судоку на айпаде.

Стоя на Грейт Саут Уолл, Беатрис видела их троих на кровати, парящих в лучах солнца, каждого наедине со своими мыслями и радостями, но счастливых вместе. Когда они вернулись в Дублин, прямиком в серую дождливую рабочую неделю, это утро затерялось среди всех других ленивых отпускных утр. Теперь, когда она знала, что это утро на Майорке, возможно, было последним в своем роде, она воскрешала в памяти его каждую совершенную деталь. Это было счастье, обильное и прекрасное, как цветущий пион.

Она вернулась в Портобелло и вошла в их дом. Дермот и Фиа играли с зоопарком на полу в гостиной. Фиа ринулся к ней:

– Мама! Ты теперь останешься дома?

Она не станет ему врать.

– Где папа? – Дермот указал наверх.

– Я собираюсь поговорить с папой. Никуда не уходи.

– Куда мне идти, глупышка? – спросил Фиа, снова усаживаясь среди своих животных.

– Не знаю, на луну?

– Ты глупышка.

– Нет, это ты тут глупыш, – сказала Беатрис.

Она поднялась по лестнице, повторяя это всю дорогу. Надеясь, что Конор услышит ее и будет к ней готов.

«Нет, это ты глупыш».

Шэй открыл Беатрис дверь. Не говоря ни слова, он заключил ее в долгие, крепкие объятия. Она могла слышать Еву в ванной с девочками.

– Ты поговорила с ним? – спросил Шэй.

– Он так зол. Не разрешает мне поговорить с Фиа.

Шэй медленно выдохнул:

– Это неправильно. Не похоже на Конора.

Ева вышла в коридор с девочками, закутанными в полотенца. Когда она увидела Беатрис, то подтолкнула их вон: «Давайте, надевайте пижамы». Их взгляды перемещались с одного взрослого на другого, и они чувствовали, что будет разумно сделать то, что велено.

– Ты зайдешь? – спросила Ева.

Беатрис осталась на крыльце:

– Зачем ты ему рассказала?

Ева избегала ее взгляда. Было слышно биение ее испуганного сердца.

– Что? – Шэй заметался взад и вперед между двумя женщинами. – Ева?

Они проигнорировали его.

– Зайди, пожалуйста, – попросила Ева. Беатрис посмотрела на порог и поняла, что никогда больше не ступит в дом Евы.

– Нет.

Ева протиснулась мимо Шэя и вышла на ступеньки к Беатрис.

– Фиа увидел, как Фрэнк целовал тебя в холле, и рассказал об этом девочкам, а они рассказали мне. – Ева взглянула на Шэя. – Это было в понедельник, после того как Фиа укусил Эллу.

– Боже мой, – сказала Беатрис. Ей пришлось отвернуться от них. Это оказалось хуже, чем все, что она делала с Фрэнком. Фиа увидел их и понял, что произошло что-то настолько неладное, что не смог никому рассказать. Какая тяжелая ноша… – Ты должна была сначала сказать мне. Мне. Мне нужно было поговорить с Фиа. И с Конором. Это должна была сделать я. Сделать для своей семьи. Ты должна была мне сказать.

Они стояли слишком близко друг к другу. Ева отступила внутрь дома.

– Извини, но я не соображала, я была пьяна, я знаю, что это не оправдание, но я тоже расстроилась. Пьяная и расстроенная. Знаешь, как это бывает.

– Вечное оправдание. Я была пьяная. Это все алкоголь виноват.

– Ну, бывают вещи и похуже, – сказала Ева.

Беатрис бросилась вперед, подняв руку. Рука Шэя рванулась, чтобы защитить Еву, но Беатрис уже отступила. Она повернулась и быстро пошла по улице.

Беатрис заселилась в отель на берегу канала, в единственном доступном номере с видом на пивной садик. Она лежала на одеяле, слишком уставшая, чтобы раздеться, и слушала, как другие люди хорошо проводят время.

Глава 38

Энн-Мари. Вторник, 4:30

По вторникам в 4:30 они приходили к Энн-Мари. После трех месяцев терапии раз в неделю Конор выработал распорядок дня. Ему нужно было закончить операции в три тридцать. Пять минут на то, чтобы сходить в туалет, умыться, надеть куртку, найти ключи. Пятнадцать-двадцать минут езды до Клонтарфа[20] – Энн-Мари очень рекомендовали, – пять минут, чтобы найти и оплатить парковку, тридцать минут оставалось на кофе и булочку, чтобы собраться с духом. С корицей. Разогретую. Глазурь из сливочного крема тает по бокам. Но уйти с операции вовремя зачастую было невозможно. Энн-Мари требовала оплату независимо от того, являлись они или нет. Иногда на сеанс оставалось всего пять минут. Пять минут на то, чтобы он объяснил, почему опоздал, почему это не отражается на его готовности к терапии и что это никоим образом не означает, что он не заинтересован в поиске выхода из этого кошмара. Не его вина, что люди продолжают болеть. Потом, в машине, когда ему требовалось еще семнадцать минут, чтобы успокоиться, он постоянно задавался вопросом, почему, если ему никогда не удавалось приехать куда-либо вовремя, когда он возвращался с работы, Беа вечно ожидала, что он будет вовремя теперь. Когда у него на руках Фиа, пожилой отец и собака, за которыми нужно присматривать, дом, который нужно убирать, холодильник, который нужно наполнять, и желудки, которые нужно кормить. Он предполагал, что до этой темы для обсуждения оставалось еще несколько недель. Это был прогресс в сорокапятиминутных сеансах его гневного плача.

Вечером по вторникам по дороге домой он покупал фиш-энд-чипс для себя, Дермота и Фиа. Фиа называл вторник лучшим вечером недели. Конор считал, что он худший. Ему не хватало Беа, к которой он мог вернуться. Особенно по вторникам, когда он хотел утешения после битвы с новой Беа и ее союзницей Энн-Мари. Конор предпочитал среду, когда Фиа уезжал к Беа в Крайстчерч. Они платили целое состояние за помесячную аренду квартиры с двумя спальнями. Найти что-нибудь более подходящее заняло бы больше времени, чем она могла провести без Фиа, и она была не готова ждать. По средам Конор мог остановиться и выдохнуть, и только потому, что Фиа был там, где ему нужно быть. Выходные с пятницы по воскресенье, которые Фиа проводил с Беа, были одинокими. Дермот целыми днями пропадал у Молли, хотя она редко его узнавала. Даже Джаро перестал проситься поиграть.

Дермот регулярно жаловался на ужасную тишину или неприятный запах в доме. Он проверял холодильник, чтобы убедиться, что ничего не испортилось, опустошал мусорные баки, но не мог понять, в чем дело. Конор подозревал, что Дермот имел в виду более сложный запах: все то, что Беатрис вносила в букет дома, исчезло, как цвет с истершегося коврика. По вечерам, когда тишину и запах (или его отсутствие) невозможно было прогнать, они шли в паб на углу выпить пинту пива. Иногда две. Дермоту нравилось сидеть в баре. «Здесь можно увидеть все, что приходит и уходит».

Раньше, когда они представляли все то, чем займутся, когда Дермот переедет, совместная еженедельная пинта пива казалась чем-то сокровенным и ценным. Теперь они вдвоем сидели в баре, глядя на бутылки на стене, и никто не ждал их домой, и это оказалось так грустно, что Конору не терпелось допить пиво и уйти. Если они брали вторую пинту, то осмелевший Дермот заполнял паузу разговором о Беатрис.

– Это не таинство и не волшебство, Конор, – говорил Дермот. – Это обещание, которое ты даешь, когда она идет к алтарю. Ты должен спросить себя – ты мужчина, который держит свои обещания?

– А как насчет обещания Беа, данного мне? – спросил Конор. Его челюсть ныла от напряжения.

– Она старается, сынок.

– Ты когда-нибудь спрашивал себя, хотела ли мама, чтобы ты сдерживал данное ей обещание?

Дермот нахмурился, размышляя.

– В те времена у нее было бы меньше вариантов, если бы она бросила тебя, а не ты бросил ее, – продолжил Конор. – Ей, как матери-одиночке, было бы гораздо труднее. Ее бы осуждали.

Дермот напрягся, но сохранил спокойствие:

– Правда в том, что, если она когда-то и хотела уйти – а такие моменты, я уверен, бывали, – все, что я могу сказать: я рад, что она этого не сделала. – Он кивнул кому-то у двери.

– Кто это?

– Понятия не имею. – Дермот взялся за свое пиво. Его рука дрожала.

– Это лучшее, что я могу сейчас сделать, – сказал Конор.

– Это все, что ты можешь сделать.

Первым побуждением Конора было перевести Фиа в другую школу, но Ева убедила его подождать до сентября. Фиа, вероятно, не смог бы справиться с новой школой. С тех пор как Беатрис ушла, он вел себя деструктивно, агрессивно и плаксиво. Стало полегче, как только он начал проводить больше времени с матерью. Дермот сводил Конора с ума своим «я же тебе говорил». Но Конор не удивлялся, что стресс Фиа снизился: он знал, что это необходимый компромисс. Что его удивляло и тревожило, так это то, как долго он сам сопротивлялся этому. Когда Конор согласился на ночевки Фиа у Беатрис, Ева посчитала, что он поступил как герой, и усомнилась, что так же быстро пришла бы к подобному компромиссу. Постоянное заверение в том, что у него все хорошо и что он поступает правильно, помогло вернуть ему человека, которым он себя считал. Хорошего человека. Сострадательного человека.

Субботним утром в конце мая Ева зашла к нему по дороге домой с рынка и принесла свежие бейглы. Он только встал, надел спортивные штаны и футболку, чтобы открыть дверь. Он не знал, где Дермот, знал только, что его нет дома, иначе он открыл бы дверь. Они спустились на кухню приготовить кофе. На кухонном островке были сложены вчерашние пластиковые контейнеры из-под еды на вынос. Единственным днем, когда дом выглядел так, как раньше, был четверг, в первые несколько часов после визита уборщицы.

Конор распахнул двери во двор и обнаружил, что воздух мягкий и теплый. Они сидели на солнышке с кофе, бейглами и джемом и говорили о маленьких простых вещах: цветущих оранжевых люпинах, воркующих на трубе голубях, пухлых белых облаках, совершенных, словно прилетевших прямиком из детской книжки. Они говорили о предстоящих долгих летних каникулах и о том, чем займутся с детьми. Они договорились о спортивном лагере и художественном лагере, распределили, кто будет отвозить, а кто привозить. Сидя в своем саду в преддверии лета и рядом с Евой, он ненадолго почувствовал себя одурманенным от незнакомого счастья. Она призналась, как близка к увольнению с работы, как часто в воображении показывает средний палец коллегам, которые внезапно оказались неспособны делать что-либо, кроме как жаловаться и, что еще хуже, ожидать от нее каких-то действий. Она предложила взять Фиа к ее родителям в Литрим вместе с девочками, чтобы они недельку побегали по полям и полазали по деревьям. Конор сразу же сказал «да», мечтая о таком же лете для себя. Надо было обсудить это с Беа, но она, вероятно, не согласилась бы, потому что он уже сказал «нет» на то, чтобы она взяла Фиа на каникулы в Германию. Или в Испанию – это было ее второе предложение. Он не позволил бы ей вывезти Фиа из страны, на случай, если она не вернет его обратно. Страх перед надвигающейся катастрофой – необратимой и безнадежной – всегда был где-то неподалеку. Ева обняла его и прижала к себе. Она утешала его во время приступов плача. Настолько многочисленных, что он перестал смущаться. «Ну вот, опять», – говорил он, сдаваясь. На этот раз все было по-другому. Он мог слышать ее сердцебиение. Ощущал, насколько теплой стала ее кожа от солнца. Чувствовал запах яблок в ее шампуне. Сосредоточившись на ней, на ее тепле, он почувствовал солнце на своей спине. Задержал дыхание и посмотрел на нее: заметил складку между бровей, ее неуверенность. Ее рот зашевелился, как будто она собиралась что-то сказать, но потом одумалась, собиралась улыбнуться, а потом решила, что это неуместно. Он ждал, пока она отстранится, и, когда она этого не сделала, все изменилось.

– Думаю, я влюбляюсь в тебя, – сказал он.

– Я знаю, что влюбляешься, – сказала она. Они все еще были так близко, что он чувствовал ее дыхание на своем лице.

– Это небольшая проблема.

– Правда?

Он засмеялся. Она этого не сделала.

– Ты знаешь, что делаешь? – спросил он. – Я не думаю, что на меня можно положиться.

Ева наклонила голову, раздумывая. Она всегда серьезно относилась к его вопросам. Затем поцеловала его.

– Подожди, ты уверена?

Ева притянула его еще ближе и целовала до тех пор, пока он не перестал понимать, где он и кто он. Когда они остановились, чтобы перевести дух, то посмотрели друг другу в глаза и рассмеялись. И опять рассмеялись. Он взял ее за руку и повел наверх. Наверху лестницы Конор остановился: он не мог идти дальше. Там было всего три двери: в их спальню с Беа, спальню Фиа и семейную ванную.

Ева снова поцеловала его, нежно подтолкнув еще на несколько шагов в сторону спальни. Он остановился перед незаправленной кроватью и беспомощно повернулся к ней. В комнате не осталось ничего от Беатрис, ни фотографий, ни одежды, но тем не менее она была там. Ева опустилась на толстый марокканский ковер кремового цвета возле кровати. Конор упал перед ней на колени и провел руками по ее ногам, прижимая большие пальцы к внутренней стороне бедер. Она приложила его руки к своей груди, их взгляды были прикованы друг к другу. Прошло несколько дней с тех пор, как она брила ноги: она была уверена, что Беа гладкая, как щечка младенца. Наверное, после лазера. И Беатрис никогда не носила у себя в животе двенадцатифунтовых близнецов. А потом Ева оказалась на спине, и все, что она чувствовала, – это выпуклость его эрекции на бедре, его пальцы, скользящие у нее внутри, его рот на своей шее. Его тяжелое дыхание. Что-то острое впилось ей в ягодицу. Он просунул под нее руки, и она попыталась соскользнуть с этой штуки, но та перекатилась дальше, к спине, и Ева вздрогнула, когда снова натолкнулась на нее. Она подняла бедро, потянулась и нашла кубик лего. Бросила его под кровать. Конор поднялся на руки.

– Все нормально?

– Нормально, да, хорошо, то есть великолепно. – Она хихикнула.

– Что это? – он указал на крошечную татуировку на ее бедре.

– Ласточка.

– Почему ласточка?

– Они ищут солнце. В то время я была в Греции. – Она рассмеялась. – А еще они символизируют новое начало, новую жизнь. Я тогда только выпустилась. – Она остановилась. Новая жизнь, которую она тогда отмечала, была жизнью, которую она построила с Шэем.

– Она прекрасна. И ты прекрасна.

Это было то, что она хотела услышать, но теперь она не могла смотреть на него.

– Я ужасный человек.

– Ева, нет. Не надо.

Однажды после школы, когда им обоим некуда было спрятаться, Фрэнк спросил, почему она рассказала Конору об их романе, стало ли ей от этого хорошо? Почувствовала ли она себя праведницей? Она сказала ему, что не знает, почему это сделала, но он ей не поверил. «Если бы я был на твоем месте, – сказал он, – я бы спросил себя: что я получил за то, что рассказал?» И он стоял и ждал, пока она осознавала его слова. А потом засмеялся над ней.

Конор взял ее лицо в ладони и повернул его к себе обратно:

– Ты хороший человек в трудной ситуации.

– А у тебя есть татуировки?

– Нет. Я слишком много их видел на старой коже. – Он засмеялся. – Извини. Я идиот. Я уверен, что с твоей все будет в порядке. Она маленькая и четкая. – Он упал на ковер рядом с ней. Он смотрел, но не смотрел на нее, как будто ушел куда-то еще.

– Конор? – спросила она. – Что такое?

– Ничего. Ничего.

Он лгал. Она лгала. Все было не так. Лего. Ее колючие ноги. Волоски на животе. В светильнике наверху была паутина. Нижняя часть туалетного столика позади нее изъедена термитными ходами. И выключение света ничего бы ни на йоту не изменило.

Одна сандалия была в коридоре, другую она нашла на полпути вниз по лестнице.

– Кофе? – одетый Конор стоял на лестничной площадке.

Когда она подошла ко второй сандалии, уже была видна входная дверь.

– Мне пора идти, – сказала она, делая последние несколько шагов к двери. Он остался на лестничной площадке, глядя на нее сверху вниз. Сказал что-то вроде того, что дело не в ней, а в нем.

На улице она встретила Дермота, идущего домой с Джаро. Она заставила себя улыбнуться, обменялась с ним несколькими словами и пошла дальше. День был еще теплым, но облака закрывали солнце. Ветра не было. Деревья поникли. Чем быстрее она шла, тем больше злилась на Конора, на себя, за то, что чего-то ждала. Это жизнь во всей ее запутанной неразберихе. Это не означает, что им нельзя быть вместе, несмотря ни на что. Ни на что из того, что она не смела сформулировать.

Пришло сообщение от Конора: «Ты дашь мне второй шанс? Мне бы очень хотелось получить второй шанс. Целую». Ева ответила: «Да».

Раздетый человек – это другой вид человека. Нужно знакомиться с ним заново.

Глава 39

Бирюза

Бывали дни, когда Шэй любил косить газон, двигаясь туда-сюда, пока лужайка не покрывалась ярко-зелеными полосами скошенной травы. Он пересек холмы и долины лужайки миссис Дейли и аккуратно обошел вокруг кривобокого, но цветущего кизила. Двигаясь в одну сторону, он ощущал спиной уютное прикосновение теплого света, двигаясь в другую – жжение солнца в глазах.

Миссис Дейли наблюдала сквозь кухонное окошко. Каждый раз, когда Шэй оборачивался, он замечал ее, кивал и продолжал. Это было смешно, но он не хотел ее игнорировать. Было кое-что, что он хотел бы ей рассказать за чашкой чая с сэндвичем: он не был уверен, что стоит, но ему больше не с кем было поделиться. Когда он рассердился на Еву по поводу Конора и Беа, Ева ответила, что Конору и Беа следует разобраться с тем, с чем следует разобраться, самостоятельно. И, хотя он не хотел никого осуждать, он возлагал всю вину за этот бардак на Фрэнка: тот всегда заходил слишком далеко. Как и Конор, впрочем. Сразу после произошедшего Шэй попытался высказаться в защиту Беа, но его не впустили дальше дверного порога. Конор не хотел разговаривать, не хотел выпить пива, не хотел и не нуждался ни в чем от Шэя. Не хотел знать мнения Шэя о том, что ему следует делать. Шэй вышел из себя, сказал ему, что в семейном кризисе всегда виноваты двое и сейчас Конор сильно неправ и тянет за собой Фиа. А Беа, ну, Шэй хотел бы, чтобы она боролась активнее и привлекла на свою сторону адвоката, но она по-прежнему была убеждена, что терпение – это все, что нужно. Шэй жалел ее.

Лиззи поймала его на школьном дворе, когда он стоял на приставной лестнице и чистил желоба. Они согласились, что расставание Конора и Беа коснулось всех: их круг разорвался. И Фиа. Бедный Фиа. Девочки Шэя отчитывались: бедный Фиа снова плакал за обедом. Бедный Фиа намочил штаны. Лиззи жаловалась, что Ева отмалчивается, и выпытывала у него, что еще Ева могла рассказать. Ей нужно было понять. Шэй, дрожа, замер: он ступил на опасную территорию и был недостаточно умен, чтобы обойти мины.

– Прости, Лиззи, тебе придется отступиться. Если инспекция по безопасности на рабочем месте застанет меня за разговором на стремянке, у меня будут серьезные проблемы.

Это был вечер пятницы, близнецы спали, а они с Евой, как обычно, сидели на диване рядом, пили вино и смотрели «Очень позднее шоу с Джеймсом Корденом»[21].

– Разве ты не чувствуешь своей ответственности? Я – да, – сказал Шэй.

– Ты? А что ты сделал?

– День рождения Фрэнка. Там все и началось, да? Ты потом сказала, что мы тупые… нет, неосторожные. Ты была права. Мы воспринимали все как должное.

Непохоже, чтобы Ева это помнила.

– Так ты чувствуешь себя виноватой? – спросил Шэй. – В том, что выпустила кошку из мешка?

Она снова села прямо и сделала еще глоток вина.

– Я сожалею о том, каким образом я это сделала, но я могла бы сделать то же самое трезвой. Но по-доброму. Не эсэмэской. А что бы ты сделал?

Шэй чувствовал, как Ева напряглась.

– Не знаю, – сказал он. – Может быть, ничего.

– Даже если предали твоего друга, твоего лучшего друга?

– Но ты ведь не сказала Лиззи?

Ева нахмурилась, как будто она не знала, какое отношение ко всему этому имеет Лиззи.

– Подожди. Ты хочешь сказать, что твой лучший друг Конор? – Шэй не смог скрыть удивления в голосе.

– Ты понимаешь, о чем я.

– Нет, – сказал Шэй.

Ева отстранилась от него и встала.

– Но зачем говорить Конору, а не Лиззи?

– Все кончилось, не так ли? Интрижка прекратилась. Лиззи лучше не знать. – Она направилась на кухню с пустым бокалом, обращаясь к нему через плечо: – Ты всегда так буквально все воспринимаешь. Я говорила гипотетически.

– Хочу, чтобы все вернулось на круги своя, – сказал Шэй. Он пожалел, что произнес это вслух, это прозвучало как слова маленького мальчика. Он надеялся, что она его не услышала. Она снова появилась в дверях с полным бокалом вина.

– На какой именно из кругов ты хочешь вернуться? – спросила Ева.

– Ну…

– Господи боже, Шэй, ты не можешь вернуться. Теперь все вот так. – Она торопливо села, пролив вино на диван. – Дерьмо. Дерьмо. Черт. – Она побежала на кухню.

– Принеси соль, – крикнул ей вслед Шэй.

Ева вернулась с влажной тряпкой, некоторое время оттирала пятно, а затем отнесла тряпку обратно на кухню.

– Все в порядке.

Пятно выросло.

– Нет, – сказал Шэй.

– Тут повсюду пятна. Это как карта мира. Какая разница? Их будет только больше. Может, нам залить вином весь диван и объединить пятна.

Шэй принес из кухни соль. Он чувствовал, что она наблюдает за ним.

– Давай, – сказала она и вышла из комнаты. Он слышал, как она надевает пальто в коридоре.

– Куда ты?

Она собралась в магазин за молоком, или за хлебом, или за чем-то еще – он не успел уловить за чем, прежде чем дверь за ней закрылась. За последние недели такое случалось несколько раз, независимо от того, нужно им было молоко или нет, и часто она возвращалась с пустыми руками. Шэй предполагал, что ей нужно прогуляться, но не мог понять, почему ей требовалось лгать об этом. Все, что Ева предлагала в качестве объяснения: что магазины закрыты или она забыла, за чем пошла. Когда он спрашивал, как такое возможно, она обвиняла его в том, что он ее допрашивает. И это вело лишь к ссоре.

Однажды он взял ее телефон: хотел проверить сообщения и звонки, но не смог этого сделать. Ему хотелось связать ее невидимой нитью: позволить ей зайти так далеко, как ей нужно, но не настолько, что нельзя будет найти дорогу назад.

Когда он зашел к миссис Дейли за чашкой чая с сэндвичем, то рассказал ей о девочках, о словах, которые они учились читать, о картинках, которые они нарисовали, о том, как усердно Ева работает заместителем директора, как он гордится ею, и о том, как он надеется перекрасить стены школьной игровой площадки, когда у него появится такая возможность. Он считает, что цвет бирюзы ей подойдет. Миссис Дейли улыбнулась и сказала: «Боже мой, да. Замечательно». А потом Шэй собрал свои инструменты, взял деньги и пошел домой.

Глава 40

Барселона

Фрэнк спал, положив рядом с собой телефон на зарядке. Как он утверждал – на случай, если возникнут какие-нибудь ночные идеи, но на самом деле это был легкий способ отвлечься, когда он не мог заснуть. В 5:13 утра он так глубоко спал, что поначалу был благодарен, когда Лиззи перелезла через него, чтобы ответить на звонок. Его полностью разбудила возможность того, что это может звонить расстроенная Беатрис. Он отодвинул Лиззи, встал с кровати и вышел в коридор с телефоном в руке, прежде чем осмелился поздороваться. Это был неизвестный номер.

– Алло. Алло?

Мужчина был разгневан и говорил отрывистыми фразами. Рон Дойл. Из школы. Биология. Поездка за границу. Джека и Майю отправляют домой. Нарушили комендантский час. Пили. Прежде чем он успел спросить, что пошло не так, учитель сообщил детали их рейса. Аэр Лингус. Прибытие в Терминал 2 в 12:55 сегодня днем. Расходы за изменение рейса за их счет. Фрэнку не дали возможности ответить, поскольку Рон Дойл объявил, что ночь оказалась очень длинной и он собирается поспать.

Лиззи и Фрэнк теперь полностью проснулись и были полны адреналина. Они направили свой дискомфорт и ярость на школу за то, что она так наказала Майю и Джека, что пристыдила их детей, что это стоило им лишних денег, за ненужный и мучительный звонок посреди ночи, хотя очевидно, что это все просчет школы. Подростки использовали любой шанс, который мог им предоставиться. Проблема не в их детях, а в отсутствии присмотра со стороны некоторых учителей.

– Они не получат от нас ни цента, – объявил Фрэнк. Он будет требовать возмещение стоимости всей поездки.

– Они, вероятно, захотят сделать вид, что ничего не произошло. По крайней мере, дети.

– Ни в коем случае, они станут легендами.

– Фрэнк, ты безнадежен.

Когда Джек и Майя появились в зале прилета, на легенд они не были похожи. Они были бледны и напуганы. Фрэнк выпятил грудь, прищурил глаза, словно готовясь снести их своей яростью.

– Что вы думаете…

Майя перестала дышать, а потом разрыдалась. Лиззи обняла ее и начала утешать.

– Не волнуйся, он просто пошутил, ничего страшного, такое случается. Не обращайте на него внимания.

Но слезы продолжали литься, их было так много, что плечо Лиззи стало влажным. Джек держался на расстоянии, опустив голову и прижимая рюкзак к груди, как будто тот мог его защитить.

– Давайте пойдем, – сказал Фрэнк и повел их к парковке. В лифте на него никто не смотрел. Он хотел сказать, чтобы они перестали быть такими драматичными. Это будет отличная история на многие годы вперед, и, бог ведает, мало у кого на самом деле есть истории, которые хочется услышать. Но Лиззи послала ему неодобрительный взгляд: держи рот на замке, не говори ничего.

Как только Фрэнк открыл входную дверь, Джек промчался мимо и поднялся по лестнице в свою спальню. Фрэнк был против: им следует поговорить о том, что произошло, – но не смог осилить полноценную гневную речь. Ему требовалось больше информации.

Майя мало что добавила к тому, что они уже знали. После комендантского часа их группа сбежала по пожарной лестнице хостела. Они посетили несколько баров, прежде чем им отказали в обслуживании, потому что они были слишком пьяны. Испанские порции были большими и дешевыми, и напиться не потребовалось много времени. На обратном пути в хостел Джек и Майя заблудились.

– Эти копы, – сказала Майя. – Они подъехали, начали говорить с нами по-испански. Мы ничего не могли понять, они нас не понимали, поэтому нас отвезли в участок. У них были ружья и униформа. Как у спецназовцев. Мистер Дойл приехал и забрал нас.

– И все? – спросила Лиззи.

– Дойл предупредил нас перед отъездом, что любой проступок приведет к отправке домой. Простите, – сказала Майя, – я очень устала. Можно мне пойти спать?

– Давай я принесу тебе воды и уложу. – Фрэнк подмигнул. Майя странно посмотрела на него, прежде чем выйти.

– Ты ей веришь? – спросила Лиззи.

– Зачем ей врать? Ее уже наказали.

– Зачем везти их в участок? Если они просто потерялись? – спросила Лиззи.

– Спроси ее, когда вы будете вдвоем.

– Я спрошу ее, да, а ты спросишь Джека?

Фрэнк поежился:

– Не обещаю, что вытащу от него что-нибудь.

– Ты можешь стать еще более бесполезным, Дюркан?

– Я всегда могу попробовать.

Школы заставляли Лиззи нервничать. Ничего хорошего в них не происходило. Ее нога скользила на линолеуме, настолько истертом, что она с трудом могла бы назвать его цвет. Фрэнк опаздывал на сорок минут. Его телефон был выключен – разряжена батарея, предположила она. Типичный Фрэнк. Она не верила, что он забыл. Они подготовили целую речь о том, насколько травмировала детей немилосердная реакция школы. И что если бы они поговорили с детьми, то обнаружили бы, что комендантский час нарушила большая часть группы, а Майе и Джеку не повезло, что они отделились от нее. Что школе следует поговорить с подростками о том, как важно заботиться друг о друге и оставаться вместе. Что за детьми не следили должным образом. Что они с Фрэнком едины, когда дело касается благополучия их приемных детей.

В жопу Фрэнка.

Когда директор школы, очень милая женщина средних лет по имени Шивон, вышла за Лиззи в холл и сказала, что либо они поговорят сейчас, либо никогда и она предпочла бы, чтобы они поговорили сейчас, Лиззи последовала за ней в кабинет, вся воодушевленная от праведной ярости.

Фрэнк сидел с Беатрис в своем желтом «Ниссане», припаркованном на обочине возле Саут Грейт Уолл. Беатрис хотела пройтись, но дул жестокий ветер и хлестал дождь. Они сидели в машине и смотрели пантомиму пластиковых пакетов, танцующих на маленьком пляже внизу. Это был унылый пляж, неиспользуемый, расположенный слишком близко к городу, канализационным сооружениям и заводу по переработке отходов. Машина время от времени сотрясалась, когда Беатрис плакала.

Он больше часа слушал о том, что стал самой большой ошибкой в ее жизни, о том, что их интрижка была одновременно бессмысленной и полной смысла. Извращенным экспериментом, призванным проверить ее брак и наказать Конора за его невозмутимость. Что Конор святой. Что Фиа травмирован. Иногда Фрэнку казалось, что он провел в этой машине больше времени слушая, а она – плача, чем они провели, занимаясь сексом. В первые дни после того, как все вскрылось, Фрэнк оставался настороже рядом с ней, внимательно прислушиваясь к любым признакам того, что она может решить попросить прощения у Лиззи или что Конор сочтет, что Лиззи заслуживает знать. Он больше не боялся разжигаемой яростью атаки со стороны Конора. Сбить Фрэнка с велосипеда было его пределом и само по себе оказалось достаточно плохо. Плечо Фрэнка болело уже несколько недель. Были моменты, когда он надеялся, что Беа обратится к нему за утешением и они смогут возобновить отношения. Без нее его жизнь превратилась в ад. В течение тех нескольких месяцев он чувствовал себя живым и бессмертным: электрический кайф юности, когда весь мир в твоих руках. В более спокойные моменты он задавался вопросом, не стало ли то, что он привел на работу эту свою необузданную витальную личность, эту наглость, причиной того, что он так по-королевски облажался на съемочной площадке. Фрэнк был слишком стар, чтобы ему могли что-либо простить.

Он продолжал слушать Беа хотя бы для того, чтобы не дать ей уйти топиться в море. Такую Беа он не ожидал. Не мог представить, что она попытается переиначить все так, как сейчас. Со временем его гнев утих от масштаба ее страданий. Он признавал, что она способна на измену, но то, что их раскрыли, вывернуло ее наизнанку и заставило задаться вопросом: кто она такая? Как она могла причинить вред людям, которых любила? В конце концов, почему он сам до сих пор здесь: он тоже хотел бы это знать?

– Господи! – сказал Фрэнк.

Беатрис оторвалась от своего монолога.

– Я должен быть в другом месте. Мне нужно быть в другом месте.

Фрэнк снова посмотрел на часы. Он не просто опоздал.

Фрэнк открыл входную дверь, перекинул пальто через перила, остановился и прислушался. В доме было тихо. Обувь разбросана по коридору. В воздухе остался аромат вчерашнего карри. Ничего угрожающего.

– Привет? – Он услышал звук из кухни. Кто-то был дома: тот факт, что этот кто-то не отзывался, беспокоил его.

– Лиззи? – Он остановился в дверном проеме кухни. Пол был завален разбитыми тарелками и кружками, кастрюлями и сковородками, вчерашней немытой посудой. Лиззи сидела за кухонным столом. Стол был пуст, руки аккуратно лежали перед ней, но лицо было удивительно похоже на давешнее лицо Беа: опухшие, налитые кровью глаза, следы слез сквозь макияж, красный нос.

– Лизбет, что случилось?

– Где ты был?

– Машина сломалась…

– Ты должен был быть со мной!

– Машина…

– Вызвал бы такси!

– Я-я не смог. Ни одного не было.

– Шивон сказала, что уже говорила с тобой по телефону, хотела, чтобы ты пришел, у нее были опасения…

– Что за Шивон?

– Директор школы твоих детей. Она звонила тебе пять раз. Она показала мне. Сейчас они все записывают. Не хотят, чтобы на них подали в суд. Потому что некоторые люди – другие люди – в наши дни нормально занимаются своими детьми. Им не все равно, понимаешь? Некоторые люди хотят, чтобы их дети были счастливы, здоровы и в своем уме. Некоторые ради своих детей готовы пойти на край света.

Лиззи сидела неподвижно, но говорила очень быстро: у него было ощущение, что он слышит то, что долго крутилось в ее голове, и у нее было достаточно времени, чтобы отрепетировать. Он отчаянно пытался вспомнить звонки от директора. Пару месяцев назад был один звонок насчет Джека, вопросы насчет его поведения в школе. Проблемы с адаптацией. Какие-то выходки на физкультуре с Майей. Фрэнк мог лишь вспомнить, что особо об этом не задумался. Школы по своей природе склонны слишком остро реагировать. Он не помнил, чтобы отвечал на другие звонки. У него много всего произошло.

– Мы могли это остановить. Социальный работник спросит, где мы были, – сказала Лиззи.

– Социальный работник? – В голове Фрэнка стало совершенно пусто. – Пожалуйста. Скажи мне, что я должен был сделать или не сделать. Потом скажи, что мне делать сейчас.

Он взял ее руки в свои: ему нужно было вернуть ее к себе. Она оттолкнула его с такой яростью, что он отпрянул назад, – вероятно, с той же яростью она смахнула тарелки со стола.

– Они занимались сексом.

Фрэнк почему-то подумал о Коноре и Еве. Аллилуйя, они квиты. Но Лиззи, сидящая посреди своей разгромленной кухни, должно быть, говорила о детях.

– Кто?

– Майя и Джек. Друг с другом.

Фрэнк опустился на стул напротив, ноги не смогли его удержать.

– О господи. Господи!

– Это продолжается уже несколько месяцев. В Барселоне у них был первый, они впервые полностью… – Лиззи не могла произнести ни слова. – Отсутствие возможностей – это единственное, что их останавливало.

– Где они?

– Майя наверху. Джека нет.

– Ладно. Ладно. Это запутанно, но, по крайней мере, это не инцест.

Лиззи уставилась на него:

– Ты идиот. Это хуже. Она говорит, что они влюблены и не наше дело, чем они занимаются.

– Это смешно, – сказал Фрэнк. – Они же еще дети.

– Где ты был? – закричала Лиззи. – Где ты был?

Потрясенная Лиззи заползла в кровать. Фрэнк сильно шумел внизу: он либо убирал осколки, либо крушил все, что осталось. Майя плакала в соседней комнате. Лиззи накрыла голову подушкой. Она даст себе десять минут, чтобы успокоиться, а затем что-нибудь сделает. Это неправильно – она осознавала это всем своим существом. Несмотря на заявления Майи, любовь не имеет значения.

– Я думала, ты поймешь, ты же всегда говоришь, что любовь – это единственное, что важно, – воскликнула Майя.

Лиззи не знала, где место любви Майи и Джека, но она стала отвратительным искажением образа семьи, над созданием которого Лиззи так усердно трудилась. Было вовлечено слишком много людей. А что потом, когда они расстанутся и разобьют друг другу сердца или, не дай бог, забеременеют? Что тогда?

Джеку никогда не было тут места. Она старалась не думать, что его мать спивалась до смерти в единственном доме, который у него остался. Она хотела, чтобы он ушел, и ей нужно было вернуть Майю.

Пола, похоже, не осознавала серьезность ситуации. Насколько Фрэнк мог судить, она была трезва. Фрэнк надеялся, что Джек сможет вернуться к Поле на следующие несколько месяцев, до конца лета. Пусть все утихнет. Но Джек категорически отверг эту идею. По его словам, он предпочел бы спать на улице.

– Мне нужно, чтобы ты его убедила, – сказал Фрэнк.

Пола примет Джека, но не станет его умолять. Когда Фрэнк предположил, что Джека нужно убедить, Пола призналась, что она не ангел, но и Джек тоже. Он воровал у нее, когда ее не было дома. Ее украшения, деньги. Когда Пола попросила его вернуть вещи и пообещала больше ничего не говорить, он проигнорировал ее. Даже не стал отрицать.

– Он украл обручальное кольцо моей матери. Заложил где-то.

Фрэнк изо всех сил пытался придумать ответ.

– Ему плевать на меня, Фрэнк. В такой атмосфере тяжело находиться.

– Я поговорю с ним.

– Это не принесет никакой пользы. Он винит меня в том, что Томми ушел. Говорит, что дело в моем пьянстве. Возможно, он прав. Но я стараюсь, Фрэнк, я не пью уже три недели. Ни капли. И это благодаря тебе. Ты был так добр ко мне.

Только сейчас Фрэнк увидел, что гостиная, хоть потрепанная и в пятнах, была опрятной. Он пробормотал что-то ободряющее.

– Он не способствует моему выздоровлению. Как теперь говорят? Сначала наденьте кислородную маску на себя.

Фрэнк согласился. Ему пришлось сделать все возможное, чтобы не наорать на нее: мы сначала надеваем маски на себя, чтобы потом спасти наших детей.

Джек остановился дома у друга. Кого-то по имени Гарри. Фрэнк договорился с Джеком о встрече в одиннадцать пасмурным утром в Марлей-парке у киоска. Издалека Джек казался намного старше: молодой человек с тенью усиков. Еще было заметно, насколько Джеку неспокойно: его плечи были подняты до ушей, и он, казалось, понятия не имел, что делать со своими руками. Он скрещивал их, размахивал, проводил пальцами по сальным волосам. Фрэнк купил Джеку горячий шоколад и кофе для себя. Они попытались прогуляться и поговорить на ходу, но тут пошел дождь. Они забились под дерево, вокруг падали крупные капли воды. Джек порылся в пластиковом пакете с одеждой, который принес ему Фрэнк:

– Я не вижу носков.

Фрэнк сделал вид, что исследует содержимое пакета, зная, что не клал носки:

– Я захватил твой зарядник.

Джек усмехнулся.

– Не смей.

Фрэнк почувствовал, как Джек вздрогнул. Он не хотел быть резким, но чувствовал давление.

– Лиззи расстроена. Майя расстроена. Мы все расстроены, – сказал Фрэнк.

– Лиззи действительно злится?

Фрэнк подумывал о том, чтобы соврать, но какой в этом смысл.

– Да.

– Когда я смогу вернуться домой?

Джек закусил нижнюю губу. Фрэнк сказал ему, что у Полы все отлично, но она злится из-за того, что он у нее воровал. Ему придется загладить свою вину перед ней, прежде чем она пустит его обратно. Что он сделал с ее вещами? Джек расплакался. Он все продал. Но это было не для себя, сказал он, он делился деньгами. Он упомянул других мальчиков, походы в разные места и вещи – что он старался от них не отставать. Лиззи была права: Джек пытался купить любовь. Фрэнк обнял его. Мальчик был исчезающе худым, как птичка. От него пахло алкоголем.

– Ты пил?

– Возможно. Я хочу вернуться домой, – сказал Джек.

– Родители Гарри знают, что ты пьешь?

– Им все равно.

Фрэнк подумал, что, вероятно, им и правда все равно. Похоже, он единственный, кого волновало, что будет с Джеком.

– Расскажи Поле, что ты рассказал мне, и я уверен, она тебя простит.

– Я имею в виду не к маме. Пожалуйста!

Фрэнк запнулся, пытаясь подыскать ответ на этот вопрос.

– Лиззи успокоится, и мы сможем спросить ее еще раз, но только если вы с Майей, если вы пообещаете прекратить это… – Фрэнк понятия не имел, как назвать то, чем занимались Майя и Джек, – …это занятие. Мы можем сделать вид, что ничего не произошло.

– Почему? – взмолился Джек.

Фрэнк хотел быть деликатным, но не понимал, как парень мог не осознавать, насколько невозможна вся эта ситуация.

– Лиззи ни за что не позволит тебе вернуться, если ты не пообещаешь.

– Но я не могу этого сделать. Она. Когда я с ней. Я. Все по-другому. Все возможно. – Джек искал слова, чтобы объясниться. Фрэнк понимал, о чем он. Он чувствовал то же самое по отношению к Беатрис.

– Я знаю, тебе кажется, будто больше никого не будет, но ты снова влюбишься. Будет кто-то новый. Это пройдет.

– Я не хочу. Зачем мне это?

Фрэнк потянулся, чтобы обнять его, но Джек помчался через парк.

Фрэнк обратился к Лиззи. Джек нуждается в них. Он совершил ошибку, рассказав Лиззи об украшениях Полы. Лиззи, которая носила золотой браслет каждый день с Рождества, тут же сняла его.

– Ты же не думаешь, что он принадлежал Поле, не так ли?

– Я спрошу ее. Но это было бы очень глупо с его стороны.

– И это бы тебя удивило?

– Не будь стервой, – сказал Фрэнк. Лиззи не моргнула. Она приняла решение, и он не знал, как заставить ее его поменять. – Он всего лишь мальчик. Проблемный мальчик. Я беспокоюсь за него. – Фрэнк не осознавал, насколько волнуется, пока не сказал это вслух. Он не привык защищать своего сына. Это должно измениться.

– Я говорила тебе: что-то не так. Я просила тебя поговорить с ним. Если он не сможет вернуться домой к матери, единственный выход – вернуть его в школу-интернат. Они позаботятся о нем лучше, чем ты. Не смотри на меня так. Я не говорю, что мне все равно: я просто не хочу, чтобы он был рядом с Майей. Проблемные мальчики опасны.

– И как, черт возьми, мы должны за него платить? – спросил Фрэнк. Лиззи знала, что у них нет выбора, как знал и он.

– Попроси отца. Он не откажется, если ты расскажешь, что происходит. Он захочет, чтобы это прекратилось так же сильно, как и мы.

– Ты чокнулась? Я ему ничего не скажу. – Фрэнк знал, какой будет реакция его отца. Подобные вещи происходят в домах других людей, людей, лишенных тех многочисленных привилегий, с которыми вырос Фрэнк. Чтобы не усугублять разочарование отца, Фрэнк много лгал. Он подозревал, что Роберт только и ждал, чтобы Фрэнк признался, что он неудачник, каким отец его всегда считал, что его образование потрачено впустую, что ему не следовало заводить больше детей, чем он может себе позволить. И теперь ему придется признать, что он не смог помешать этим детям заняться сексом друг с другом. Фрэнк сжался внутри.

Лиззи внимательно наблюдала за ним и предложила единственный вариант – попросить Конора и Беатрис. Как крестный отец Майи, Конор захочет помочь, но она предположила, что время для этого неподходящее. Возможно, в данный момент им это покажется несколько навязчивым. В голове Фрэнка гудел белый шум, пока он искал подсказку в выражении ее лица. Навязчивость. Имела ли она в виду финансовое или эмоциональное навязывание? Лицо Лиззи было нейтральным. Он не мог ее прочитать. Она держала сцену, контролируя дыхание, ожидая своей реплики.

– Я попрошу у отца.

– Прямо сейчас, – сказала она ему. – Поезжай сейчас. Или я поеду сама. И, раз уж ты будешь там, привези немного денег, чтобы хватило на жизнь остальных твоих детей.

Отец Фрэнка был в саду, строил высокие клумбы для Розмари, чтобы она не напрягала спину. Роберт был въедливым человеком. Все было рассчитано, все было точно. Фрэнк принес ему чашку чая и печенье. Лицо Роберта покраснело от усилий; пот стекал по вискам. Он сказал, что должен закончить с грядками и у него нет времени присесть: ему нравилось притворяться, что он вечно на побегушках у Розмари. Он выпил чай за два длинных горячих глотка. Фрэнк попытался сделать то же самое и обжег себе рот.

– Как дети? – спросил Роберт, привинчивая очередную доску.

– Хорошо.

– Работа?

– Сейчас пишу.

– Не снимаешь?

– Пишу, чтобы снимать. Полный метр.

– Тебе поступил заказ? – Роберт отвернулся, чтобы найти еще один шуруп.

– Сад выглядит хорошо, – сказал Фрэнк. Газон был девственно безупречен. Кусты цвели, земля вокруг них была тщательно прополота.

– Ухоженный сад – это признак человека, у которого слишком много свободного времени. Подумываю о топиарии. Розмари хотела бы живую изгородь в форме слона.

Фрэнк видел их фотографии в Фейсбуке[22].

– А что, есть схемы для такой стрижки? Их вообще выстригают? Или внутри какая-то форма? Мне всегда было интересно.

Роберт покосился на него.

– Я это не всерьез.

Фрэнк чувствовал, как нарастает раздражение отца. Это была не шутка. Это была ловушка.

– Думаю, мне бы понравилась живая изгородь в форме слона.

– Если у тебя есть столько свободного времени. Действуй. Почему бы и нет?

– Я не всерьез, – сказал Фрэнк. Он попытался засмеяться. И напомнил отцу, что пишет с понедельника по пятницу, с девяти до пяти, и будет искать финансирование, когда сценарий будет готов, и, по сути, получит оплату постфактум.

– Значит, заказов у тебя нет? – спросил Роберт.

– Нет, – Фрэнку нужно было сменить тактику. Защитная болтовня, которую он изливал годами – об искусстве, голосе и правде, – не шла ему на пользу. – Но да, ты прав, у меня недостаточно работы. В этом сезоне сериал пробует новых режиссеров. Они дешевле. – Фрэнк усмехнулся, желая продемонстрировать безобидную прагматичность, которой в себе не ощущал. – Правда в том, что мы разорены, пап. Я никогда раньше не просил, но мне нужно занять немного денег, чтобы справиться с этим.

Фрэнк затаил дыхание.

– Конечно. Сколько?

– Сорок тысяч.

Роберт вздрогнул.

– Джеку нужно вернуться в Килбрадден. Но для этого нам требуется погасить задолженность и заплатить за год вперед.

– С какой стати вы хотите отправить его туда, если явно не можете себе этого позволить?

– Наш дом слишком мал. Есть напряжение. Это невозможно, – сказал Фрэнк. Он чувствовал, как по спине стекает пот. Он старался не ерзать.

– Не сомневаюсь, что да. Но двое старших со дня на день пойдут учиться в колледж или еще куда. – Роберт казался тревожно равнодушным.

– Им пятнадцать, и при сложившихся обстоятельствах они будут жить дома, когда пойдут в колледж. Если пойдут. Возможно, они никогда не смогут позволить себе покинуть дом.

Роберт обдумал это.

– Думаю, нам повезло, что арендная плата была низкой, когда ты окончил школу. Нам не терпелось избавиться от тебя. – Подросток во Фрэнке съежился. Роберт засмеялся. – Мне тебя жаль.

Фрэнк поверил ему.

– Я думаю о них. О детях, о том, что для них лучше…

– Уверен, что да. Мы потеряли много денег, – сказал Роберт. – Наши сбережения уничтожены. Как и вам, как и всем остальным, нам пришлось затянуть пояса.

– У вас еще есть твоя пенсия? – спросил Фрэнк.

– Мы на нее живем.

Фрэнк вздохнул. Пенсия превышала восемьдесят тысяч: его отец был при деньгах. Роберт пошел готовить еще одну доску для грядки. Он измерил и обрезал ее. Его пилорама была блестящей и новой, инструменты – первоклассными: игрушки богатого человека. Фрэнк ждал, пока отец скажет что-нибудь, хоть что-то, сделает какое-то предложение, но Роберт принялся насвистывать несколько тактов «Лета» Гершвина. Фрэнк знал, что это для него: «Лето, и жизнь легка». Роберт хотел, чтобы он ушел.

– Послушай, есть проблема с Майей и Джеком. Мы должны их разделить. Лиззи не пускает Джека обратно в дом. – Роберт уделил ему все свое внимание.

– Что за проблема?

– Они слишком увлечены друг другом. Они думают, что влюблены.

Роберт слишком долго смотрел на него. Фрэнк сопротивлялся порыву защитить себя или детей. Он только проиграет.

– Почему он не может вернуться к матери? – спросил Роберт.

– Она еще слаба. Лечится, – сказал Фрэнк.

– Она никогда не отличалась стабильностью, верно? – сказал Роберт.

– Если ты хочешь сказать, что мне следовало знать, что мы окажемся в этом положении, то не надо.

– Я не говорил ничего подобного, Фрэнк.

– Я облажался, я понимаю. Ты одолжишь мне денег или нет?

– Не будь таким чувствительным. Я не сужу тебя. Я каждый день вижу неудачников, которые думают, что контролируют свою жизнь.

– Неудачников? – Фрэнк постарался не принимать это на свой счет.

– Я не обязательно говорю про тебя… Если, конечно, ты не считаешь, что это слово тебе подходит?

Роберт сложил свои инструменты – каждый в отдельное отделение ящика – и отнес их в гараж. Поднятые грядки были готовы. Фрэнк запаниковал: он не предполагал, что отец откажет. Он обнаружил, что бежит по тропинке, и наткнулся на отца, возвращающегося из гаража.

– Отец, пожалуйста.

– Мне придется поговорить с бухгалтером. Нелегко высвободить такие деньги.

– Ага. Сколько это может…

– Не могу сказать. – Роберт двинулся впереди него обратно в дом. – Ты останешься на ужин? Это обрадует твою мать.

– Мне нужно… ах, позволь мне сначала позвонить Лиззи.

– Не оставайся из вежливости. Вы нам ничего не должны.

– Дорогой вышел бы ужин, – сказал Фрэнк.

Роберт не засмеялся.

– Нам нужно будет составить план погашения долга.

Фрэнк издал успокаивающие звуки, зная, что шансов когда-либо вернуть деньги отцу практически нет. Для этого ему было бы нужно, чтобы Роберт сначала умер и оставил ему свое состояние. Он не сомневался, что отец тоже это знал. Его в очередной раз удивило, что спустя сорок восемь лет его отец все еще мог найти новую возможность для «жизненного урока». Вернувшись в прохладный холл, Фрэнк сказал матери, что ему нужно на кинопоказ, поцеловал ее на прощание и ушел.

Фрэнк пришел домой с ощущением, будто застрелил медведя, содрал с него шкуру и теперь несет добычу домой. Джек вернется в школу. Жизнь вернется в нормальное русло.

Он услышал крики с улицы. Во дворе стояла соседка с совком в руке и слушала. Их входная дверь была широко открыта. Макс прошел в коридор всего на два шага. Он кричал и жестикулировал, заполняя пространство так полно, что Лиззи сжалась в клубок и сидела внизу лестницы, подперев голову руками, беспомощно бормоча: «Я знаю. Я знаю».

Макс был на конференции и вернулся ко всем ужасающим подробностям из школы. Не получив ни одной весточки от Лиззи. Она не додумалась ему позвонить? Майя, стоявшая наверху лестницы, выглядывала из-за угла, удерживая двоих младших.

– Привет, Макс. – Фрэнк понизил голос и заговорил со смесью властности и теплоты: так он говорил, когда на съемочной площадке возникала напряженность. Макс повернулся к нему и улыбнулся. Это была не дружеская улыбка, а улыбка бойца, наконец встретившего достойного противника.

– Ты в порядке, Лиззи? – спросил Фрэнк. Лиззи на мгновение подняла голову. Вся борьба ушла из нее. Фрэнк попытался увести Макса в гостиную, отчаянно стараясь оградить от разговора детей. – Давай на минутку успокоимся? – попросил Фрэнк. Он придержал дверь гостиной открытой, но Макс не пошевелился.

– Мы понятия не имели, что происходит, поверь нам, но я уверен, что как семья мы сможем найти путь, который всех устроит, – сказал Фрэнк. – Кофе?

– Нет, – сказал Макс.

– Для начала мы отправим Джека обратно в школу-интернат, – объявил Фрэнк.

– Слава богу, – сказала Лиззи.

– А потом? – спросил Макс. Фрэнк не был уверен, к чему он ведет.

– Мы можем вернуться к тому, что было раньше.

– Как будто ничего не произошло?

Фрэнк запутался:

– Ну, я думаю, нет, но…

– Это недостаточно хорошо, – сказал Макс. Он повернулся спиной к Фрэнку и крикнул вверх по лестнице: – Майя, собирай чемоданы, ты поедешь со мной.

Майя наотрез отказалась куда-либо ехать. Лиззи бросилась вверх по лестнице и встала между Максом и Майей. Фрэнк снова попытался увести всех в гостиную. Макс напомнил им, что, несмотря на семейные обстоятельства, как ни странно, Майе всего пятнадцать, и по закону это изнасилование. Тут все вышло далеко за рамки спокойного семейного обсуждения. У Майи случилась истерика. «Они же не могут предъявить ему обвинение, да?» – Лиззи обнимала Майю, пытаясь ее успокоить. Фрэнк пытался разоблачить блеф Макса: никто не собирался выдвигать обвинения, но Макс не поддавался. Единственный вариант, при котором Макс мог быть уверен, что Майя в безопасности, – это если она будет с ним.

Майе хватило десяти минут, чтобы собрать чемодан.

Лиззи рыдала.

– Ты гребаный засранец, – сказал Фрэнк Максу.

Слова отскочили обратно.

Фрэнк отвел Джорджию и Джимми к соседям, чтобы за ними присматривали, пока все не успокоится. На обратном пути он позвонил Джеку и сказал, что тот может вернуться домой. Час спустя, когда Джек вошел, Лиззи все еще сидела на лестнице и плакала. Когда она увидела в дверном проеме силуэт Джека, несущего пластиковый пакет с одеждой и вещами, она набросилась на него:

– Что ты здесь делаешь? После того, что ты натворил?

Он возвышался над ней: даже жалко ссутулив плечи, он был выше более чем на полтора фута.

– Папа сказал…

– Фрэнк! – закричала она.

– Я пришел извиниться, – сказал Джек.

– Извиниться? Вот что ты хочешь сказать? Я дала тебе постель. Я тебя кормила. Я заботилась о тебе. И ты все принимал. А потом ты забираешь мою дочь? Мою дочь!

– Нет, я… Майя и я… – Джека смутила ярость Лиззи.

– Что дальше, чего еще ты хочешь?

– Я ничего у вас не брал, – Джек заломил руки.

Фрэнк сбежал вниз по лестнице и встал между ними.

– Прекрати, Лиззи. Она не всерьез, она расстроена, – сказал он Джеку.

– Расстроена? Я в ярости, – сказала Лиззи. – Ты не можешь здесь оставаться.

Джек попятился. Он оставил дверь за собой открытой, как будто знал, что ему, возможно, придется бежать.

– Это произошло само собой, – взмолился Джек. – Я бы никогда не причинил Майе вреда.

– Ты уже это сделал, – сказала Лиззи.

– Лиззи, не надо, – сказал Фрэнк. – Мы можем это решить. Все будет хорошо.

– Как ты себе это представляешь? Я потеряла свою драгоценную девочку из-за твоего сына, и теперь ты ожидаешь, что я все равно буду присматривать за ним. Что у нас все будет хорошо. Если у меня не будет моей девочки, хорошо мне не будет. А тебе не удастся оставить у себя сына.

Она рычала на Фрэнка, но тот мог видеть лишь плачущего на пороге Джека.

– Мне очень жаль, – повторял Джек снова и снова. – Я пойду к маме. Мне очень жаль.

– Никуда ты не пойдешь. – Фрэнк схватил его за руку и потащил обратно внутрь.

– Не смей, – сказала Лиззи. Она попятилась и встала на нижнюю ступеньку, схватилась за перила одной рукой, а другую прижала к стене, приготовившись к бою. Фрэнк обнимал Джека.

– Это его дом. Он живет здесь.

Лиззи поняла, что Фрэнк снова предпочел ей кого-то другого. Все компромиссы, все жертвы, которые она принесла ради него, не имели никакой ценности. Все оправдания, все обиды, которые она похоронила, чтобы сохранить безопасность их семьи, были просто тратой времени. Она ничего не должна Фрэнку.

– Думаешь, он присматривает за тобой? – сказала она Джеку. – Он всегда заботился только о себе. – Она повернулась обратно к Фрэнку: – Какой отец, такой и сын, пожиратели и насильники. Можете отправляться в ад, оба.

Джек всхлипнул.

– Ты слишком далеко зашла.

– Да? Думаешь, я далеко зашла? – сказала Лиззи. – Думаешь, я не знаю, кто ты? Чем ты занимался? Где ты был?

Она заметила его сомнения.

– Ох, Лиззи, что я натворил на этот раз? – спросил он. Он выдохнул, словно утомленный ею. Этот ублюдок блефовал.

– Ты тоже можешь валить.

– Что? – Фрэнк зашаркал на месте, оглядываясь по сторонам, как старик, потерявший ориентацию. Она стала выше, когда внутри сформировалась холодная решимость. – Я серьезно. С меня хватит. Вали.

Она поднялась по лестнице и села на койку Майи, задернув вокруг себя шторы.

Фрэнк и Джек ходили по дому, вверх и вниз по лестнице, перешептываясь, собирая свои вещи. Она услышала, как за ними закрылась входная дверь. Тишина опустилась вокруг, как туман. Единственным звуком, который остался, был стук ее сердца: то, что оно все еще бьется, удивило ее.

Когда Фрэнк и Джек появились на пороге Полы, она увидела у каждого по сумке и открыла дверь. Фрэнк боялся, что она повторит свой отказ перед Джеком, но вместо этого она заключила его в объятия. Фрэнк видел, как Джек смягчился, когда наклонился, чтобы обнять ее. Через его плечо она посмотрела на Фрэнка и сказала: «Что тебе суждено, то будет твоим».

Эта фраза вернулась к нему несколько дней спустя. Он не совсем понимал, что она имела в виду и о ком шла речь: о ней, о нем или о Джеке? Материнская любовь. Возвращение сына домой или выселение Фрэнка из дома. Что бы она ни имела в виду, он был благодарен за то, что она их приняла.

– Вы семья, – вот все, что она сказала.

Глава 41

Беатриче Козловски

В понедельник, во время обеденного перерыва, Беатрис получила по рецепту свою первую пару очков. Она гуляла по Нассау-стрит, восхищаясь тем, как сверкает мир, и обнаруживая, что в одних цветах заключено множество других цветов. Она могла видеть черты людей, читать выражения их лиц: настороженные, отсутствующие или раздраженные тем, что она разгуливает как туристка. Когда ей адресовали редкую улыбку, она охотно ответила на нее. Она чувствовала себя частью мира так, как не чувствовала, когда не могла нормально видеть. Оптик заподозрил, что она уже давно близорука.

Какой-то мужчина шел немного впереди. Она не обращала на него внимания, пока он не сошел с тротуара, чтобы перейти дорогу, и посмотрел направо. Беатрис услышала шум автобуса, почувствовала, как он проносится мимо. Водитель не успел затормозить. Если бы она не носила очки, выражение лица мужчины было бы размытым. Она могла бы предположить, что на нем было удивление или ужас, а рот широко открылся в крике. Но то, что она увидела на его лице, прежде чем его сбил автобус, было улыбкой. Легкая, нежная улыбка типа «О, вот и ты», как будто он встретил того, кого ожидал.

Прошли дни, а она все не могла забыть об этой улыбке. Что она означала?

Мужчине было пятьдесят семь лет, он был родом из Лукана, женат на женщине по имени Аманда. У них было трое взрослых детей: Луиза, Эмма, Адам. Автобус его сбил, совершил наезд или убил – в зависимости от того, какую газету вы читали. Костюм у него был синий, носки в полоску, туфли черные. Он нес сэндвич с беконом и яйцом в треугольной коробке из «Маркс энд Спенсер», пока та не взлетела в воздух и не приземлилась у ног Беатрис. Помятая.

Беатрис работала в дорогом ювелирном магазине «Уир и сыновья» на Графтон-стрит продавцом-консультантом в отделе фарфора и стекла. Патриша, вечно занятая маленькая женщина, работала здесь с тех пор, как сорок лет назад окончила школу. Она взяла на себя задачу научить Беатрис всему, что знала. Беатрис вежливо кивала, но Патриша вскоре обнаружила, что, хотя Беатрис ничего не смыслила в инвентаризации, она компенсировала это в обслуживании клиентов: она знала, что именно ищут клиенты, даже если они сами еще этого не осознавали, и у нее был отличный вкус. Патрише было любопытно, почему кому-то с подобным прошлым и очевидным достатком понадобилось работать в «Уирс». Но ее вопросы никогда не были прямыми. «У тебя божественные туфли, где можно такие купить?» Беатрис не носила обручальное кольцо на работе, но за пятнадцать лет оно оставило вмятину на ее пальце. Когда Патриша спрашивала о чем-нибудь, связанном со свадьбами, мужьями, детьми, Беатрис уклонялась от ответа. Патриша предполагала, что ее муж умер, и поглаживала ее всякий раз, когда кто-нибудь заговаривал о свадьбах, что было обычным явлением в отделе фарфора и стекла. Беатрис не стала опровергать ее умозаключение.

Магазин «Уир и сыновья» был временным решением. Беатрис имела фиксированный график, и ей не приходилось работать по выходным, когда у нее жил Фиа. Она все еще искала работу в гостиничной сфере, но после ее отказа работать по выходным собеседования резко заканчивались. В подвальном помещении, где размещался отдел фарфора и стекла, было тихо: когда появлялся клиент, можно было не торопиться, сохранять личный подход. Фрэнк думал, что она ошиблась работой: слишком много времени на размышления – ей нужно что-то более насыщенное, по крайней мере, более веселое. Но «Уирс» был всем, на что она сейчас оказалась способна. Ей требовалась рутина. В те дни, когда с ней не было Фиа, она страдала от пронзительного звона в ушах, который пропадал, как только она оказывалась рядом с ним.

Фрэнк стал ее единственным другом: ей больше не с кем было поговорить. Ей не хотелось слишком много думать об этой ситуации, а Фрэнка она совершенно не беспокоила. «Почему бы мне не поговорить с тобой, если тебе нужно поговорить со мной? Черт, да и мне нужно поговорить с тобой». Детали он не раскрывал, но какие-то разногласия между Джеком и Лиззи привели к тому, что они на какое-то время остановились у Полы. Она задавалась вопросом, стали бы они с Фрэнком когда-нибудь такими друзьями, такими нужными и важными друг для друга людьми, если бы между ними не случился неудачный роман.

«Ничто не вечно», – вздыхала Патриша, когда приходили клиенты, желающие заменить разбитые тарелки в свадебном фарфоровом сервизе. «Но нет ничего плохого в том, чтобы начать все сначала», – добавляла она и указывала им на новые модные обеденные сервизы с мисками для пасты или кружками для кофе с молоком: сервизы для нашей современной жизни.

Однажды в пятницу в «Уирс» не вышли два сотрудника: разразился ужасный грипп. Патриша спросила, сможет ли Беатрис остаться до семи.

Беатрис не хотелось говорить «нет». От «нет» Патриша морщилась.

– Я не могу, не по пятницам. Мне очень жаль.

Патриша поморщилась.

– Если я не заберу сына, во сколько обещала, мой муж оставит у себя его на выходные.

– Твой муж?

Беатрис сдержала слезы.

– Мы с мужем не живем вместе.

Патриша тихо простонала:

– Ох, милая, мне так жаль.

– Мне нужна эта работа.

– Иди с богом, дорогая. Мы позаботимся о тебе. Мы здесь семья.

Патриша кинулась искать ей замену. Беатрис надеялась, что она не расскажет всем остальным. Она могла вынести роль объекта для любопытства: неразговорчивая иностранка в дорогой одежде, – но не объекта для жалости.

Днем в пятницу, если не было дождя, она приводила Фиа в парк Стивенс-Грин поздороваться с утками. Он назвал пятерых уток в честь Черепашек-ниндзя: Фиа звал, и они к нему подходили – его, похоже, не заботило, реагируют ли они на свои имена или на хлеб в его руках. Вслед за утками они мчались вокруг фонтанов на детскую площадку, где Фиа бегал от одного снаряда к другому, подпрыгивая, как щенок. На качелях он исполнял трель: «Выше-выше-выше-выше», – и она старалась изо всех сил.

В эти первые несколько часов их воссоединения Беатрис чувствовала, как разрастается, как будто возвращаясь в себя. Даже смех шел откуда-то из глубины. День кончался в «Макдоналдсе»: Хэппи-Мил для него и черный кофе для нее. Она ненавидела «Макдоналдс», но в последнее время редко отказывала Фиа. На подоконнике его спальни в ее квартире выстроилась шеренга пластиковых героев из мультфильмов. Безвкусный отчет о том, сколько недель она жила вот так. Они насмехались над ней своими огромными ухмылками.

Она думала о загадочной улыбке мужчины в синем костюме и о том, что могла бы улыбнуться как он, если бы кто-то сказал ей: вот и все, теперь можешь расслабиться. Все кончено.

Когда Беатрис приехала за Фиа, у ворот школы образовалась пестрая очередь. Она посмотрела на часы: вовремя. Это в школе опаздывали. Последние несколько дней были изнурительными: люди ходили в шортах и платьях, с полосками сгоревшей на солнце кожи на плечах. На ком-то были шляпы. Они выглядели как очередь на круиз «пляж и барбекю» до Магалуфа. От такой погоды все стали легкомысленными и разговорчивыми. Беатрис попятилась.

Учитель подошел к воротам и стал ковыряться в них. Через несколько минут он сдался и попросил родителей пройти в школу через колледж по соседству. Беатрис быстро пошла через территорию колледжа и вскоре опередила остальных. Но тут она услышала шаги позади. Это была Лиззи.

– Привет, – сказала Лиззи.

– Привет.

– Обычно не вижу тебя…

– Что-то случилось с воротами.

– Хорошо выглядишь, – сказала Лиззи. – Ева сказала, что ты работаешь.

Беатрис знала, что выглядит неважно: волосы немыты, на блузке следы пота, под глазами – мешки.

– Да. Как дела?

– От-лично, – сказала Лиззи. Она выделила букву «т». Ее глаза были широко распахнуты, широкой была и улыбка, но отлично она тоже не выглядела. На ней было выцветшее неглаженое платье без пояса, коричневые сандалии, лицо не накрашено.

– Как дела?

– От-лично, – сказала Беатрис. Лиззи рассмеялась. Беатрис почувствовала, что улыбается. Как ей не хватало этого простого понимания.

– Не виделись целую вечность.

Беатрис старалась приходить вовремя, когда забирала Фиа из школы, зная, что Лиззи частенько опаздывает. А если она ее видела, то отходила и ждала, пока Лиззи уйдет. Вплоть до сегодняшнего дня это работало.

– Ты должна знать, что мы с Фрэнком… – Лиззи остановилась, удерживая себя в руках.

– О нет, – сказала Беатрис. – Что-то случилось?

– Ты с ним разговаривала?

– Нет. Я ничего не знаю.

Лиззи уставилась на нее:

– Господи, ты ужасно врешь. Просто не надо. Хорошо? Я знаю, что ты с ним общаешься.

Беатрис подумала, что, возможно, Фрэнк рассказывал Лиззи, что они общаются, но, скорее всего, Лиззи сама догадалась. Она боролась с желанием сбежать, но также ей нужно было знать.

– Честно говоря, я не знаю, что произошло. Расскажешь?

Лиззи вытянула ее из движущейся очереди. Они встали в тени, у холодных гранитных стен колледжа. Она прошептала:

– У нас с Фрэнком все кончено. Все. – Лиззи поперхнулась от своих слов. – Вы, наверное, предвидели, что это произойдет. Я думаю, все это видели.

– О Лиззи. Мне очень жаль. – Беатрис остро осознавала, что когда-то в прошлом она бы обняла Лиззи, но сегодня не могла пошевелиться. Лиззи высоко подняла голову.

– Сейчас я сосредоточена на детях. Мы движемся дальше, шаг за шагом. Иногда жизнь требует от тебя большего, чем ты когда-либо могла себе представить, и нужно принять это. – Беатрис предположила, что это ежедневная мантра Лиззи. Она протянула руку, чтобы успокоить ее, но Лиззи отпрянула.

– Это не про тебя, если ты так подумала, – прошептала Лиззи.

У Фрэнка была еще одна женщина. Беатрис презирала его.

– Джек вышел из-под контроля, – расплакалась Лиззи. Слова вырывались из нее. – А теперь я потеряла свою девочку. Мою прекрасную малышку. Макс решил, что ей будет лучше с ним, чем дома с нами.

Беатрис притянула к себе Лиззи. Лиззи положила голову ей на плечо и затряслась от рыданий. Люди переглядывались, некоторые с любопытством, некоторые вопросительно: могут ли они помочь? Беатрис слегка качала им головой.

– Я знаю, что значит скучать по своему ребенку, – сказала Беатрис.

– Это вина Фрэнка, – сказала Лиззи. – Его голова была занята чем-то другим. И я думаю, ты знаешь чем.

Ее голос, хотя и приглушенный, изменился. Беатрис отпрянула: ей нужно было увидеть лицо Лиззи. Голубые глаза Лиззи остановились на Беатрис. Холодные.

– Ты же мне обещала.

Беатрис попятилась и огляделась. Ворота теперь были открыты, и, не считая пары слоняющихся детей и болтающих родителей, они остались наедине.

Лиззи коротко и резко вздохнула и уставилась на нее.

– Мне очень жаль.

– Тебе жаль? Серьезно? Жаль меня или себя? Тебя не поймешь, ты же вся такая прямолинейная. Все это… – Лиззи указала на Беатрис и фыркнула. – Но я-то тебя раскусила. Ты жадная воровка. И эгоистка. Такая эгоистка.

Беатрис потребовалось какое-то время, чтобы позволить боли от этих слов ослабнуть.

– Если бы я могла что-то изменить – ты должна мне поверить, – я бы это сделала.

Лиззи изучала ее:

– Да ну? Конечно, что было, то прошло, да?

Беатрис почувствовала, как что-то в ней ломается. Несмотря на то что ее привлекал Фрэнк, его стремление, его вожделение, она никогда не воображала, что имеет на него какие-то права. Фрэнк был слишком голодным. Он был искателем и никогда не удовлетворялся, никем и ничем.

– Иногда у прошлого есть чему поучиться, – сказала Беатрис, – чтобы не совершать одних и тех же ошибок.

– А-а? Ну давай, вперед. Флаг тебе в руки. – Лиззи ушла, вытирая лицо рукавом. Беатрис прислонилась спиной к холодной гранитной стене и подождала, пока сердце не утихнет.

Фиа был последним ребенком, оставшимся у двери класса. Он подлетел к Беатрис, согнувшись пополам под тяжестью второго рюкзака, собранного на выходные. Обняв его, она увидела Лиззи у двери класса Евы. Ева кивнула Беатрис. Лиззи оглянулась через плечо, чтобы увидеть, на кого смотрит Ева. Какое-то мгновение Ева с Лиззи смотрели на нее. По привычке Беатрис подняла руку, чтобы помахать. Некоторое время рука бесплодно парила в воздухе, прежде чем Беатрис уронила ее вдоль тела. Все закончилось, и она чувствовала лишь облегчение.

Фиа потянул ее за собой.

– Быстрее, мам, нас утки ждут.

На детской площадке Сент-Стивенс-Грин были две девочки: они выглядели как сестры и были примерно одного возраста с Фиа. Они вцепились в него, желая, чтобы Фиа присоединился к ним в догонялки. Беатрис сидела на скамейке и смотрела, как они бегают кругами. Через мгновение она закрыла глаза и откинула голову, чтобы погреться под палящим жаром полуденного солнца. Пот катился между ее грудей. Она чувствовала себя больной. Лиззи. Лиззи. Лиззи. Жизнь Лиззи перевернулась. И жизнь детей. Дети. Она осуждала ее, а ведь единственное, что сделала Лиззи, – это полюбила Фрэнка. Беатрис слишком хорошо знала острые углы их с Лиззи ситуаций. Душевная боль часто проявлялась в ее теле: искрящийся нерв, кинжал в висках. Она не могла больше так жить. Если Лиззи права и у нее с Фрэнком действительно все кончено, то она в лучшем положении, чем Беатрис. Она свободна начать все сначала.

Ветер откинул волосы ей на лицо. Заправив волосы за ухо, она заметила сидящего рядом мужчину. Он откинулся на спинку, длинные ноги были свободно и широко расставлены. Между ними осталось много места: она не чувствовала, что он вторгается в ее пространство. Он тоже повернулся лицом к солнцу и закрыл глаза. Его борода была коротко подстрижена, как и остатки волос. Он заговорил, не поворачивая головы:

– Прекрасный день.

– Да.

Детский визг резко прекратился. Одна из девочек упала и растянулась на земле, двое других детей склонились над ней. Но тут девочка выбросила руку и осалила Фиа. Он протестующе заревел, но девчонки уже убегали, хихикая. Беатрис осознала, что мужчина рядом с ней сел так же прямо, как и она. Он не носил обручального кольца.

– Это ваши дочери?

– Ага.

– Сообразительные.

Его смех был отрывистым.

– Это утомительно. Их любимая игра – в хорошего и плохого полицейского.

Она засмеялась.

– Нужно быть аккуратным с детьми. Они безжалостны и могут заставить тебя сделать практически что угодно.

– Верно, – ухмыльнулся он. – У вас акцент, немецкий?

– Да, но теперь я ирландка. А вы?

Он удивленно поднял голову:

– Португалия. Давным-давно. Я тоже ирландец. – Он протянул ей руку: – Я Алекс Сантос. Видел вас здесь раньше.

Беатрис наблюдала, как Фиа обмакивает каждый из наггетсов в соус и слизывает его, прежде чем отправить в рот.

– Мама! – Фиа потянул ее за руку. – Я задал тебе вопрос.

– И ты хочешь получить ответ?

– Да! Может папа пойти с нами в следующий раз?

– Но он не любит «Макдоналдс». – Беатрис знала, что в просьбе Фиа крылось нечто большее, чем простой вопрос.

– Нет, вообще-то любит. Он сам сказал. – Фиа закивал головой вверх и вниз для усиления эффекта.

– Он попросил тебя спросить меня?

Фиа задумчиво склонил голову набок:

– Может быть.

– Конечно, – сказала Беатрис. – Он может прийти в любое время.

Счастливый визг Фиа разбил ей сердце. У нее не было никаких ожиданий. Она не могла полагаться на то, что передал Фиа, на то, что говорилось в сообщениях Конора, на то, что в них не говорилось, на то, что было произнесено, а что – забыто, а о чем вообще умолчали. Это было как изучение иностранного языка. Опять иностранка в чужой стране.

На детской площадке, когда Алекс спросил ее имя, она услышала свой голос:

– Я Беа… Беатриче Козловски.

– Бии-а-три-ч Ко-слоуски! – Алекс наслаждался каждым слогом, тем, как они перекатываются на языке. Беатрис рассмеялась.

– Можете повторить еще раз, пожалуйста? – спросил Алекс. – Помогите мне произнести правильно.

Она повторила имя несколько раз, медленно и быстро, пока у него не получилось.

Прошло очень много времени с тех пор, как она слышала свое имя, данное при рождении, произнесенным вслух. В этот летний день, с солнцем на лице, громкой болтовней детей и мужчиной рядом, она снова почувствовала землю под ногами.

Я Беатриче Козловски.

Глава 42

Аукцион: дом и содержимое

Ева отправилась в путь, как только отдала родителям последних учеников из своего класса. Была осень, желтела листва, и на полях замерла дымка. Она включила радио. Леди Гага. Она запела, танцуя на сиденье, машина завиляла по дороге. Прозвучал гудок. Она подняла обе руки вверх, насмехаясь над водителем позади. Он нажал на клаксон и издал один протяжный гудок ярости. Треск выпуклой разметки слева заставил ее снова положить руки на руль и выпрямиться. Водитель с ускорением обогнал ее. Она нажала на газ. Машина вибрировала, пережевывая дорогу и выплевывая ее позади себя.

Близнецы после школы отправились на урок плавания с Шэем. Ева не рассказала ему, что собирается делать: она сама не была уверена, что делает, пока не сделала это. Бессонница преследовала ее уже несколько недель, но прошлой ночью Ева уснула, как только закрыла глаза. Проснувшись около двух часов ночи, она почувствовала себя совершенно отдохнувшей. Она пошла на кухню и заварила себе ромашковый чай. На столе стояла корзина с чистым бельем, ожидающим, чтобы его сложили и рассортировали. Легинсы в горошек. Непарные носки. Рабочая одежда Шэя, объемная и тяжелая: ее руки ощутили грубую ткань. Ева отложила его вещи в сторону и сложила аккуратную стопку из своих. В сарае она нашла сумку для ручной клади: после зимы та пахла затхлостью, но, когда стопка сложенной одежды идеально поместилась, Ева поняла, что так и должно быть. Она застегнула сумку и положила ее обратно в сарай. Ночь была холодной, а дорожка мокрой, когда она на цыпочках вернулась внутрь. Существует ли слово, обозначающее знание о том, что в доме есть люди, независимо от того, видно и слышно их или нет? Она ощущала, что ее дети спят за закрытыми дверями, чувствовала гул от храпа Шэя. Она скользнула под одеяло так осторожно, как только могла, но Шэй все равно повернулся к ней. Он всегда поворачивался к ней. Она молилась, чтобы он не проснулся: что бы она сказала, как бы объяснила свой холод и мокрые ноги?

Теперь сумка находилась в багажнике «Фиата», направлявшегося по автостраде в сторону Харвуд-хауса. Прошел почти год со дня рождения Фрэнка. На прошлой неделе Ева наткнулась в газете на объявление во всю полосу. Харвуд-хаус и его содержимое выставлены на аукцион. Она просмотрела некрологи и обнаружила, что Давина Фицсаймонс умерла в прошлое Рождество, и, несмотря на ее истории, в некрологе не было списка членов семьи и друзей, которые любили ее и скучали по ней. Сегодня утром Ева забронировала номер в единственном в деревне отеле с завтраком. Она планировала купить что-нибудь на аукционе, чтобы отметить начало оставшейся ей жизни.

Она уходила от Шэя.

Не зная точно, когда все началось, она отстранилась от всех мелочей, которые когда-то любила в своей жизни: распорядок дня, семейные шутки, фиш-энд-чипс по пятницам, шум, похожий на крики в птичнике, когда они переговаривались за столом. Даже их коллективный беспорядок, который ей когда-то нравился. Она любила каждого из них, но больше не любила их вместе. Их брак. Их семью.

Она уходила от Шэя.

Эта мысль заставляла ее учащенно дышать. Она ходила по краю, ошалело мечась между отчаянием и восторгом. У них были хорошие времена, и это было прекрасно, но теперь они закончились. Она ни о чем не сожалела. Если бы она не была с Шэем, у нее не родились бы близнецы, она бы не встретила Лиззи и не познакомилась бы с Конором. Она любила Фрэнка и его игры для вечеринок. Любила Беатрис за ее страсть. Любила Лиззи за ее смелость, за то, что та показала ей, что легче перенести печальные и странные последствия отсутствия Фрэнка, чем жить в страхе, что он ее бросит.

Она любила Конора. И он уезжал вместе с ней.

Эта любовь казалась чем-то божественным. Она не отнеслась к этому слову легкомысленно. Любовь все время росла, наполняла своим теплом: золото сверкало вокруг этой любви, как солнечные зайчики. Когда Ева была с Конором, ее тело и разум сливались воедино. Ее цинизм исчезал. Прошлое, будущее исчезало. Она жила в моменте. Шэй заслуживал такую любовь: лучше, чем то кислое молоко, которое Ева ему предлагала. И она хотела, чтобы ее девочки знали, что такое настоящая любовь, чтобы они распознали ее, когда она встретится на их пути, и знали, как ее поймать. Только тогда они поймут, что она сейчас собирается сделать: и тогда они смогут простить ее.

В затылке у нее грохотал гром. Назревала головная боль. Порой она звучала как тихий голос, далекий крик, но Ева не могла разобрать слова. Она включила радио.

Конор проводил дни, осаждаемый случайными мыслями о Еве, где угодно и когда угодно – что она сказала или что сделала, – и желание увидеть ее было огромным. Если она могла уйти, то присоединялась к нему на ночной прогулке с Джаро. Они теряли понятие времени и места, пока шли и разговаривали. В плохую погоду они встречались на парковке позади гипермаркета «Теско» и целовались в его машине, слушая Лирик-ФМ. Он мог связаться с ней в любое время, и она отвечала в течение нескольких секунд, если могла. Она как будто находилась с ним в одной комнате, они как будто не расставались. Когда происходил длительный перерыв между их контактами во время работы или учебы, у нее был способ возобновить разговор с интересного факта.

«Знаешь, что дельфины спят с одним открытым глазом».

«Сахарную вату изобрел дантист».

«Если бы это было возможно, ты доехал бы на машине до космоса за час».

Она создавала вокруг них небольшой пузырек сладкого воздуха, очаровательное место, в котором он мог уединиться после ссоры с Беа или отцом или борьбы с горем Фиа по поводу перемен в его жизни. С Евой он чувствовал, что его достаточно, более чем достаточно – именно такого, какой он есть.

Конор с нетерпением ждал этих выходных – так, как не ждал уже некоторое время: пройтись с ней по улице, не опасаясь быть увиденным, заняться сексом, не опасаясь быть услышанным, избежать разочарованного взгляда отца, оставить все позади, даже если всего на день. Он будет полностью принадлежать ей, сказал он Еве, когда она позвонила, чтобы позвать его с собой. Он услышал мягкий шлепок, когда она открывала и закрывала рот, и понял: она сдерживается.

– Просто скажи это, Ева.

Она повесила трубку.

Он знал, о чем она думает. Несколько недель назад, когда они пошли прогуляться, Ева оставила его ждать на улице, а сама зашла в газетный киоск, чтобы купить поздравительную открытку – предлог, который она изобрела, чтобы выйти на улицу. Через витрину Конор увидел, как Ева остановилась и стала болтать с женщиной, которая выглядела знакомой. Когда женщина вышла, он развернулся и пошел прочь, как будто не увидел ее. За углом он нашел книжный магазин, где можно было спрятаться в проходах. Прошло десять минут, прежде чем Ева нашла его. Он смеялся над собственной глупостью, высмеивал свою трусость. Но Еве не было весело. Она раскачивалась взад и вперед в проходе, почти ударяясь о книжные полки.

– Ненавижу это. Ненавижу ложь. Я не могу смотреть на Шэя. Не могу находиться с ним в одной комнате. И это не его вина. Ни в чем нет его вины.

– Ты хочешь сказать ему?

Ее тело скрючилось, словно от боли.

– Мы можем позволить случиться всему что угодно?

– Что? Ты с ума сошла?

– Как бы мы ни поступили, это причинит боль. Мы все окажемся в одной и той же точке?

Конор не знал, как будет выглядеть эта точка, не смел ее представить. Он наклонился, чтобы поцеловать Еву, но не смог удержаться от предварительного взгляда влево-вправо. Она застонала и отпрянула. Он смотрел, как она обходит витрины и скрывается из виду.

– Ева! – крикнул он. Это был жалкий жест. Она не собиралась возвращаться. Когда он вышел из магазина, шел дождь, а ее не было видно. Он свернул на главную дорогу и увидел, как на некотором расстоянии покачивается зонтик Евы. Он побежал, зигзагами огибая незнакомцев, чтобы добраться до нее, притянул ее к себе и поцеловал. Дождь стекал по их лицам. Отстранившись, чтобы перевести дух, они вытирали воду с глаз, а затем почти одновременно взглянули через плечо, чтобы понять, не видят ли их. Но на улице было мало людей, а те, кто был, опустили глаза и подняли воротники, пытаясь спрятаться от дождя. Не обращали на них внимания.

За час до того, как Конор собирался отправиться в путь, Беа позвонила ему в клинику. Его единственной мыслью было: она узнала – их видели. Держа телефон в руке и не отвечая, он сказал себе: все в порядке, это к лучшему. Она не стала тратить время на любезности. У Фиа поднялась температура. С ним все в порядке, но она подумала, что он захочет быть в курсе. Конор пообещал зайти после клиники. Он не беспокоился о Фиа. Ему не нужно было «заходить». Он размышлял, заслуживает ли Беа того, чтобы ей рассказали о выходных с Евой, или же это детский порыв, окольный способ причинить ей боль. Он старался не думать о Шэе. Они как будто играли в какую-то странную сексуальную эстафету. Станет ли Шэй следующим, обратится ли он к Лиззи за утешением? Ей грустно и одиноко без Фрэнка. Конор не мог представить, чтобы она отказалась, и активно пожелал бы им счастья. Смогут ли тогда они вшестером, по прошествии подходящего периода, снова поменяться, как в кадрили – он с Лиззи, Ева с Фрэнком, Беатрис с Шэем? Это рассмешило Конора. Это был не добрый смех, а сухой, пыхтящий смех, который сопровождал его вот уже несколько месяцев. Его вызывало почти все. У них закончился кофе. Ха. Ха. Ха. Молли была в ярости. Ха. Ха. Ха. Туалет забился. Ха. Ха. Ха. Эта опухоль, возможно, и не выглядела раковой, но биопсия рак подтвердила. Ха. Ха. Ха. Мне жаль. Ха. Ха. Ха. Дермот, убеждающий его дать Беатрис еще один шанс. Ха. Ха. Ха. Ему нужно было исправить это.

Вид из квартиры Беатрис на собор Святого Патрика и ярко-зеленые деревья был освежающим, но сама квартира была настолько бесцветной, что пылающие розовые щеки Фиа казались единственным цветным пятном в комнате. Он сидел посреди серого дивана и смотрел телевизор, не в силах сдержать улыбку. Он утверждал, что его не тошнит, но чувствовал головокружение и жар.

Беатрис возилась на просторной кухне и через некоторое время принесла Фиа тарелку бабулиного куриного супа с перогами[23]. Она готовила его, когда кто-то из них болел или уставал, и была убеждена, что он обладает магическими целебными свойствами. Фиа взглянул на суп и покачал головой. Конор вдохнул полную грудь сладко-соленого аромата бульона, не осознавая этого, пока Беатрис не заговорила.

– Хочешь? – спросила она. Конор посмотрел на часы. Он еще не опаздывал к Еве.

– А вам хватит?

Беатрис наблюдала, как он опустошил миску Фиа, а затем протянула ему вторую порцию. Фиа свернулся калачиком на диване и захныкал:

– У меня болит живот.

Его температура поднялась выше тридцати восьми градусов. Ему дали еще одну дозу жаропонижающего. Конор решил подождать, пока оно сработает. Беатрис, похоже, не волновало, что он делает.

Когда температура у Фиа не спала, его раздели и положили в ванну. Игрушки для ванны печально плавали вокруг него. Беатрис плескала ему на спину теплой водой из кувшина. Время от времени Фиа стонал. Конор дал ему дополнительную половинку порции жаропонижающего. Теперь ему придется остаться и присмотреть за ним. Беатрис вытерла Фиа, одела его в пижаму и уложила в постель, вялого, словно новорожденного. Конор узнал пододеяльник: такой же, как дома у Фиа на кровати. Оранжевые лисы на синем фоне. Он не мог понять, как Беатрис могла взять с собой одеяло.

– Я купила его. Хотела, чтобы он чувствовал себя как дома, – сказала она.

– Да. Хорошая идея, – сказал Конор. Они оба стояли над кроватью Фиа и следили за тем, как он спит. Они посмотрели друг на друга и улыбнулись, по-видимому, думая об одном и том же: сидеть над Фиа, пока он спит, будет слишком мелодраматично. Беатрис предложила Конору бокал вина, но он отказался, потому что был за рулем. Она предложила оставить машину и пойти домой пешком. У Конора выдался шанс сказать ей, что он уже должен быть в пути, по дороге к Еве, но он им не воспользовался. Он посоветовал ей самой выпить бокал. Она достала из холодильника початую бутылку, заткнутую пробкой. Она позволяла себе один бокал за вечер. Но только один. Пыталась ли она признаться в зарождающемся алкоголизме? Ему было знакомо это чувство: иногда он пил по ночам один, и единственное, что его останавливало, – это необходимость работать утром. А если работы не было, то что ж. Она спросила, как он поживает, и он ответил: «Великолепно». Он спросил, как она. Она не ответила, и ему пришлось настоять.

– Сам знаешь. Мне не нужно ничего говорить. – Он заметил, что она тоже стала серо-бежевой. Раньше в это время года Беатрис превращалась в розовое золото от загара: даже ее волосы светлели. Она не могла продолжать ежедневные пробежки: беспокоило колено. Она похудела: возможно, за счет мышц. Если, как он говорил себе, он не несет за это ответственности, то почему всегда чувствует себя виноватым рядом с ней? Конор проверил время. Если бы он направлялся домой, то уже бы ушел. Если понадобится, он был бы всего в паре минут ходьбы. Он объявил, что останется до тех пор, пока у Фиа не спадет температура, а затем отправится в путь. Отсутствие ее реакции его разочаровало.

– Как работа? – спросил он.

– Прекрасно. – Она, казалось, взвешивала, хватит ли у нее сил на рискованный разговор.

– Извини, у тебя были другие планы на сегодняшний вечер? – спросил Конор. – Я мог бы присмотреть за ним, если ты собираешься куда-то или кого-то ждешь? Я не хочу мешать.

Беатрис странно посмотрела на него:

– Я уже отменила встречу.

– Ты собиралась куда-то? – Он хотел спросить с кем, но знал, что нельзя. – Это было свидание?

Она выпрямила спину и пожала плечами. Ему показалось, что она улыбнулась.

Фиа вскрикнул. Конор подошел к нему, благодарный за вмешательство. У Фиа болела голова, и он не понимал, почему Конор не может это прекратить. Температура вообще не снизилась. Беатрис усадила Фиа на колени и стала укачивать. Конор солгал, что у него в машине может быть отоскоп, чтобы проверить уши. Ему нужно было позвонить Еве и сказать ей, что он опаздывает. Он спустился на лифте на парковку, понимая, что это излишне. Беатрис не узнает, где он: этажом ниже или на улице. На парковке было холодно. Ленточное освещение и блестящий бетонный пол усиливали его тревогу.

Когда Конор позвонил, Ева ожидала, что он скажет, что почти приехал, но нет, он еще не выехал. Ему жаль, но Фиа заболел: нужна еще пара часов. В ресторан он не пойдет, но они могут взять что-нибудь в пабе, и завтра у них будет весь день, а может быть, они останутся еще на одну ночь. Она пробормотала успокаивающие слова, надеясь, что Фиа быстро поправится, и посоветовала ему вести машину осторожно.

На окраине деревни она заехала на станцию техобслуживания. Несколько сообщений от Маргарет. Первое вопрошало, где она, второе – на сколько она опаздывает, третье – придет ли она вообще на собрание? Ева постаралась, но не смогла вспомнить ни о каком собрании. Еще было голосовое сообщение. Еву оно не удивило. Маргарет долго сдерживала свое разочарование и сегодня выплеснула его наружу: Ева невнимательна, ей не хватает предвидения, предусмотрительности, организаторских способностей, навыков пунктуальности. Маргарет не поддержит ее заявку на постоянную должность. Это была худшая оценка, которую Ева когда-либо получала. Она стояла на площадке возле бензоколонки и смеялась. Поначалу она работала как могла усердно, металась от одного кризиса к другому. Но с началом нового учебного года она успокоилась и выполняла самый минимум. Ничего не изменилось. Крыша не рухнула. И ей все равно продолжали платить.

Ева купила две бутылки южноафриканского вина, красного, с завинчивающимися крышками, арахис и плитку темного шоколада. После шума и движения на шоссе, после Маргарет флуоресцентные огни и музыка в магазине при автомастерской заставили ее почувствовать себя так, будто она телепортировалась в параллельную вселенную. Она неуклюже двинулась, чуть не уронила вино и смущенно захихикала. Кассирша не сводила с нее глаз. Выйдя на улицу, она позвонила Шэю и сказала, что ее родители наконец-то занялись доверенностью и что она поедет к ним на ночь. Шэй отметил внезапность ее отъезда. Ева солгала, что некоторое время обсуждала с матерью необходимость планирования будущего и теперь, когда Юнис взялась за дело, Ева хотела быть абсолютно уверенной, что они доведут его до конца. В ходе разъяснений она поняла, что это надуманная, слишком сложная ложь, но ничего не имело значения: ей не требуется, чтобы это продлилось долго. Она сказала Шэю поцеловать девочек за нее. Он заверил ее, что они счастливы, как хрюшки в какашках, пересматривают «Холодное сердце» и едят фиш-энд-чипс. Он начал было прощаться, а потом спросил:

– Все в порядке?

– Да, а что?

– У нас все в порядке? Потому что кажется, что нет.

Небо было белым, висело низко: в такие вечера темнота наступает внезапно.

– Ева?

– Поговорим, когда я вернусь.

Она повесила трубку. Он немедленно перезвонил. Она поставила телефон на беззвучный режим.

В номере отеля цветы были на покрывале, обоях, шторах и ковровом покрытии. Ева подумывала попросить другую комнату, но, пройдя по коридору, оклеенному обоями в цветочек, она заподозрила, что остальные комнаты будут такими же. Единственное окно выходило на забетонированный двор. Сорняки захватили землю везде, где только могли. Древний трактор, техника и автозапчасти валялись, словно брошенные в спешке. Она задернула шторы, а затем, испытывая клаустрофобию, раздвинула их снова. Ее телефон продолжал светиться сообщениями от Шэя. Он обнаружил, что ее нет у матери и ее там не ждут. Она написала: «Я хочу большего». Подумала о том, чтобы объясниться подробнее, но сказать больше было нечего. Добавила: «Прости, я люблю тебя». Потом удалила все и засунула телефон под подушку.

Ева открыла вино, включила музыку и начала танцевать. Она уже допила половину бутылки, когда ей в голову пришла мысль. А Фиа действительно болен? Знала ли Беатрис об их планах? Она попыталась помешать Конору приехать к ней? Беатрис показала себя эгоистичной разрушительницей. Она сделает все, чтобы помешать Конору двигаться дальше. Ева написала Конору: «Знает ли Беа о нас?» И только после того, как отправила сообщение, она подумала о том, что Беатрис может увидеть текст на экране Конора. Беатрис все еще надеялась на примирение, была в отчаянии и полна решимости в этом вопросе. По школьному двору она ходила согнувшись, как будто с крестом на спине, и говорила осторожно, тихо, как будто зарекшись от любого веселья.

Дешевые обои вызывали тошноту; алые розы с лимонно-зелеными листьями, безвкусные кисточки глициний среди клочков чего-то травянистого повторялись снова и снова в бледно-желтом море. Она предполагала, что покрывало и шторы одинаковые, но, присмотревшись, увидела, что алые цветы на покрывале – это георгины, а на занавесках – пучки крошечных розовых вьющихся роз. Комната напоминала цветочный магазин: это были не только стены, это было в воздухе. Ева открыла окно. Она изучала трактор во дворе, красный, ржавый и покосившийся: одна шина полностью сдулась. В темном дверном проеме сарая стоял мужчина. Его белые волосы сияли, а синий комбинезон напомнил Еве статую Марии перед ее монастырской школой в Драмшанбо. Этот мужчина стоял посреди темного входа в сарай и смотрел на нее. Его руки раскинулись в стороны, его объятия были открыты для нее, как будто приглашая ее подойти. Она помахала. Он не ответил.

Конор и Беатрис услышали странный вскрик из спальни. Фиа сидел на краю кровати с широко открытыми глазами. Он открыл рот и изверг поток водянистой рвоты. Она покрыла его грудь, колени и растеклась по полу под ним.

– Armes Schätzchen, – воскликнула Беатрис. Она подняла Фиа, взяла его под руки и понесла в ванную. Это движение, казалось, выдавило из него еще один поток, испачкавший Беатрис. Она поставила его и побежала в ванную. Фиа стоял в луже рвоты, по щекам текли слезы, и он все еще сотрясался от позывов. Конор встал у него за спиной и понес его в ванную, держа на вытянутых руках. Он поставил Фиа в пустую ванну, куда тот продолжил испускать все меньше и меньше вязкой желчи, слез и соплей. Позади них Беатрис присела над унитазом, ее рвало. Конор раздел Фиа и вымыл его, а затем завернул в полотенце. Беатрис, стоя на корточках, прислонилась головой к стене. Она была бескомпромиссного оттенка зеленого.

– И ты туда же? – спросил Конор.

Ее голова упала, и ее снова стошнило.

– Я положу Фиа в твою постель. Потом вернусь и приберу ванную, чтобы ты смогла помыться. Уберу постель Фиа. И гостиную. – Он отнес Фиа в комнату Беатрис и засунул его под одеяло. В отличие от комнаты Фиа, которая, несомненно, принадлежала мальчику, заставленная игрушками и увешанная его рисунками на стенах, в этой комнате не было ничего примечательного. Одеяло и простыни были белыми, кровать аккуратно заправлена. На стуле висела одежда. Ее косметика лежала в сумке для туалетных принадлежностей на комоде. Невозможно было понять, что Беатрис здесь жила. Казалось, она просто гостила проездом.

Он открыл окно в комнате Фиа и снял белье, но понятия не имел, где можно взять новое или средство для чистки ковра. Он использовал простыни, чтобы вытереть как можно больше рвоты. Потом завернул их в пододеяльник и бросил в угол. Обернулся и увидел Беатрис в халате с тазом мыльной воды и тряпкой. Она умылась: с волос все еще капало. Он увидел, как она покачнулась, и схватил ее и таз, прежде чем они оба упали. Она тоже горела от лихорадки.

Ева все шла. Ночь была теплая и светлая. Полная луна. Безветренно. Она держала телефон в руке, желая удостовериться, что будет на связи на случай, если Конор позвонит снова. Она не была уверена, что правильно помнит дорогу, но заулюлюкала, наткнувшись на ворота Харвуд-хауса. Вывеска с рекламой завтрашнего аукциона: «Дом и содержимое». Вся земля была продана много лет назад. Сорняки высотой по колено разделили длинную подъездную дорогу на две отдельные колеи. С одной стороны она видела одинаковые крыши недостроенного жилого комплекса впритык к высокой каменной стене поместья. С другой стороны был лес, где ничего не было видно за первыми двумя рядами деревьев.

Когда в прошлом году они возвращались из паба, тоже стояло полнолуние. Они пробирались сквозь лес, пугливые и слепые: визжали и спотыкались в колеях, хватались друг за друга, чтобы не упасть, а потом уже не отпускали. Ее шелковое платье ощущалось на коже как вода.

Харвуд-хаус выделялся четко и ясно на фоне ночного неба, его окна были темными и закрыты ставнями. Гравий под ногами потрескивал и хрустел. Как будто кто-то шел рядом. В задней части дома было не закрытое ставнями окно кладовой, слишком маленькое, чтобы в него мог пролезть кто-либо, кроме ребенка. Ева перетащила садовую скамейку и встала на нее, чтобы заглянуть внутрь при свете фонарика на телефоне. Пустые полки стояли вдоль стен. На столе посреди комнаты были сложены различные предметы с картонными бирками или наклейками. Числа. Три утюга: два из тяжелого металла под номерами 127 и 128 и один розово-белый паровой утюг «Кенвуд» со шнуром, спиралью спускающимся к полу, под номером 126. Кувшины, керамика и эмалированная посуда со сколами. Серебряный молочник, номер 115. Коллекция деревянных ложек, связанных веревкой, для продажи вместе.

Она отошла от дома и сделала фотографию, но связь была на одну полоску, и фото не отправлялось. «Угадай где я?»

Ее телефон зазвонил, напугав ее. Конор. Его слова то появлялись, то исчезали. Он постоянно извинялся. Беатрис слишком больна. «Что?» – сказала она. Он же говорил, что это Фиа болен. Он ей лгал? Он не приедет сегодня ночью. Она села на скамейку и обдумала все, что он сказал. Она написала: «Приезжай завтра пораньше. Аукцион в 10. Еще не поздно?»

В полночь Конор проверил Фиа и Беатрис. Они оба спали в ее постели, борясь с лихорадкой, вытянувшись по краям, ноги и руки высунуты из-под одеяла. Он сел на пол, прислонившись спиной к кровати. Приходили сообщения от Евы. Беззвучные вспышки света на экране.

– Это твой отец? – спросила Беатрис. Она лежала на боку и наблюдала за ним, ее лицо освещалось светом его телефона.

– Нет. – Он думал, что она не видит, кто ему пишет.

– Ты с кем-то встречаешься? – прошептала она. – Только влюбленные звонят так поздно.

Он выключил телефон и позволил темноте сгуститься вокруг них. Вот и черта, которую нужно пересечь. Единственный способ избежать этого – солгать.

– Я должен был встретиться кое с кем сегодня вечером. – Он не был уверен, что принял решение, а не капитулировал.

– Это Ева?

Он молчал несколько минут, обдумывая, как ответить. Кровать затряслась. Он думал, что она плачет, но нет, она смеялась. Он был полностью дезориентирован.

– Беатрис? Что? Что такое?

– Надеюсь, ты знаешь, чего она хочет, потому что она сама не знает.

Конор беспокойно спал на диване Беатрис, пока вскоре, после 5 утра, Фиа не разбудил его, пожаловавшись, что хочет пить. Лихорадка прошла, и он запрыгал, как раньше. Они вместе смотрели мультфильмы: маленькое тельце мальчика свернулось у него под мышкой. Он просмотрел сообщения от Евы. Ночью они становились все более неистовыми, злыми и умоляющими. Что происходит? Почему он с ней не разговаривает? Он ее игнорирует? Единственное, что он действительно знал о том, чего хочет Ева, – это что она хочет быть с ним.

Его позвала Беатрис, и он вошел к ней, Фиа топтался позади. Она сидела на кровати. Розовое сияние рассвета наполнило комнату. Фиа нырнул в кровать рядом с ней.

– Тебе лучше? – спросила она Фиа. Его голова закивала вверх и вниз, прижимаясь к ее груди. Беатрис сказала Конору, что он может идти. Она тоже чувствовала себя лучше. Тщательно подбирая слова в присутствии Фиа, она сказала, что надеется, что ему еще не поздно присоединиться к подруге и его выходные не будут испорчены. Он наклонился, поцеловал Фиа, затем поцеловал Беатрис, прежде чем вспомнил, что они больше так не делают. Она поблагодарила его и выразила надежду, что он хорошо проведет выходные. Должно быть, его взгляд был полон скепсиса, потому что она добавила:

– Я серьезно. Я хочу, чтобы ты был счастлив.

Дверь квартиры медленно закрылась за ним. Слушая, как скрипит движущийся к нему лифт, все, чего он хотел, – это забраться в постель к Беатрис и Фиа и долго-долго спать. Но Ева ждала его, и он тоже жаждал ее увидеть. С Евой он вновь чувствовал себя собой, немного ранимым и неуверенным, но более устойчивым. С Евой он не повторил бы тех же ошибок. В отношении Беатрис он сомневался, что им осталось что спасать. Какую бы вину он ни возлагал на Беатрис, какую бы ярость он ни чувствовал, тот факт, что он стоит в холле этого многоквартирного дома со стенами цвета магнолии и синей ковровой плиткой, а его жена и сын – за закрытой дверью квартиры номер восемь, означал, что он полностью и окончательно потерпел неудачу.

Лифт приехал и уехал.

Аукцион по продаже содержимого Харвуд-хауса начался сразу после 10 утра. В библиотеке все сидели рядами на жестких металлических складных стульях. Диваны и кресла, все с бирками, были отодвинуты в сторону. Ева оставила рядом с собой одно свободное место на случай, если появится Конор. Аукционистом оказался пухлый мужчина в черном костюме, одновременно утомленный и чрезмерно возбудимый. Лот № 46 был представлен так, как если бы это был редкий голубой бриллиант, а не потрепанная деревянная чернильница. Книги из библиотеки, лот № 21, продавались все вместе. Вероятно, там были какие-то сокровища, какие-то редкие книги, первые издания. Семейная коллекция, плод трудов нескольких поколений. На полках она увидела «Марию Эджворт», автобиографию Генри Форда и первое издание «Радостей секса». Когда они перешли к картинам, Ева узнала, что ряд семейных портретов был написан выдающимися художниками своего времени, но не узнала имена ни одного из них. На одном из портретов была изображена шестнадцатилетняя Давина Фицсаймонс в 1952 году, раскинувшаяся поперек зеленого мягкого кресла, ее длинные ноги свисали через подлокотники, под углом к прямым линиям книжных полок и девятистворчатому окну позади. Ее голова была наклонена к струившемуся свету: она выглядела так, будто ей хотелось оказаться в другом месте. Портреты ее родственников-мужчин, несмотря на то что между ними прошло много десятилетий, были одинаковыми: мужчина в центре предметов, отражающих его интересы или достижения, – книги, крикетная бита, лошадь. Мужчины смотрели прямо, выражения их лиц были нейтральными, как будто говоря: вот это я, это мой мир – словно в этом не было никакой искусственности. Портрет Давины был самым новым и последним. На ней все закончилось. Казалось, некому было вспомнить о ней, некому присмотреть за ее могилой. Все вещи, которые она выбирала, которыми пользовалась, которые любила и проклинала, сейчас распродадут. И даже они не проживут вечно.

Ева все оборачивалась к двери, где стояли опоздавшие, в поисках Конора, чувствуя рядом пустое место. Казалось, все смотрят сквозь нее.

Лот № 205 представлял собой антикварную лошадку-качалку фирмы «Эйрес» со стеклянными глазами и конским волосом. Ева представила, как ее девочки скачут на ней и ликуют, покачиваясь. Она вскинула руку вверх, но поднимать ставку стало невозможно, и она быстро сдалась. Ужасное горе пронзило ее, оставив ее живот таким же пустым, как и в дни после их рождения: то же самое острое ощущение, что она перешла из одного мира в другой, а за ней пылающий мост. Не существовало никакого земного способа совместить ее счастье со счастьем ее девочек. Ее грудь тяжело вздымалась, но в комнате не было воздуха. Паркет под ее ногами вспучился и закружился. Вскоре она оказалась на земле, прижатая тонкими черными металлическими ножками стула. Кто-то поднял ее и поставил на ноги. Она отбросила все руки помощи и побежала прочь.

Ева припарковалась у дома Конора. Она заехала на парковочное место слишком быстро и заскочила задним колесом на бордюр, поцарапав диск. Его сообщение пришло час назад, когда она покидала графство Лиишь.

«Не приеду. Извини. Не спал всю ночь. Разбит. Поговорим, когда вернешься».

Его машина стояла на улице, аккуратно припаркованная перед ее машиной. Он спит, проснулся? Она написала. Подождала. Дом не раскрывал своих секретов. Она не могла вернуться домой. Как только Шэй увидит ее, он поймет, что она уходит, уже ушла от его. Он будет страдать. Ему будет трудно понять. Ей будет сложно объяснить. Он спросит: а как же девочки? Горе, охватившее ее в Харвуде, поселилось внутри. Пути назад не было.

Дверь подвала Конора открылась и закрылась. Она узнала этот звук. Чтобы дверь издала такой звук, нужно было открывать ее плечом. Светлая голова Фиа качнулась вверх, когда он поднялся по лестнице на улицу. У ворот он нетерпеливо заплясал. По лестнице поднялся Дермот, впереди него шел Джаро. Дермот взял Фиа за руку, и они пошли по улице.

Она не заметила в ребенке ничего болезненного. Зачем Конору было лгать?

Мимо окна наверху прошла фигура. Она захлопнула за собой дверь машины и взбежала по ступенькам. Дверной молоток в виде медного льва приятно звякнул. Она постучала еще дважды, прежде чем услышала шаги на лестнице. Где-то на улице залаял пес. Кто-то закричал.

Конор распахнул дверь. Показалось, что он растерялся, когда понял, что это она. Она потянулась к нему, и он обнял ее, но не пригласил войти. Он был в джинсах и босиком.

– Мне жаль, что я не смог приехать, – сказал он. – Ты ходила на аукцион?

Она не могла говорить о Харвуде.

– Купила что-нибудь?

– Я только что видела, как Фиа уходил с Дермотом?

Конор рассказал свою историю о лихорадке Фиа и рвоте Беатрис, покачиваясь на цыпочках и смеясь, подчеркивая каждую грубую деталь. Он говорил быстро, она не могла поспеть за ним. Пока длился его рассказ, он прикрывал глаза от полуденного солнца. Его рубашка была измята и не заправлена, как будто он в ней спал. Из-под джинсов без ремня виднелась полоска обнаженной кожи. Мягкая и округлая. Ей хотелось прикоснуться к ней.

– Ева?

– Это правда? – спросила она. Она посмотрела на небо: солнце было желтым, но тепла от него не исходило. Деревья изменили цвет под лучами солнца: они потусторонне светились, словно прилипли к двумерному миру.

– Что? – Он знал, о чем она спрашивает. Она знала, когда он напускает туману.

– Впустишь меня?

– Я спал.

– Прости. Но, видишь ли, я не могу пойти домой, не поговорив с тобой.

Наверху в туалете спустили воду. Ева наблюдала, как его лицо омрачилось. Он повозился с дверной ручкой, прежде чем опустить руки вдоль тела и посмотреть на нее.

– Это Беа, – сказал он. – Она еще нездорова, я привез ее домой, чтобы позаботиться о ней. И о Фиа. Здесь это гораздо проще. Мне очень жаль.

Не было причин извиняться за доброту. Ева услышала шаги на лестничной площадке наверху.

– Я ухожу от Шэя. Я собираюсь сказать ему сегодня. – Она услышала свой смех: облегчение, когда это было сказано вслух кому-то другому.

– О Ева, – вздохнул Конор. – Ты уверена? Ты действительно этого хочешь?

Она зашла в коридор и остановилась рядом с ним. От него пахло чем-то несвежим, потом, кофе и чуть-чуть рвотой. Конор обнял ее за плечи и вздохнул. Он нежно поцеловал ее, прежде чем отстраниться, его руки крепко лежали на ее плечах, сохраняя между ними расстояние.

– Я не могу сейчас с тобой поговорить, – сказал он. – Обещаю, что найду время завтра. – Его руки слегка давили, и она не могла понять, было ли это давление намеренным, выталкивал ли он ее обратно наружу. Она услышала шаги наверху. Шаги остановились. Кто-то стоял у перил наверху, босые пальцы ног выглядывали сквозь стойки. Беатрис.

– Я люблю тебя, – Ева повысила голос. – Я тебя люблю. Я люблю тебя.

Беатрис скрылась из виду. Он еще раз извинился, сказал ей, что расставание окажется гораздо тяжелее, чем она может себе представить. Просил ее подумать еще раз. Не торопиться. И девочки, надо подумать о них.

– Как ты смеешь, – сказала Ева.

Пес был в исступлении: лаял на что-то, на кошку или на птицу. Кто-то крикнул ему: «Бэйли! Заткнись на хер». Бэйли залаял в ответ.

Конор дотронулся до ее щеки, словно укладывая ее в ладонь.

– Мы с Беа, мы снова разговариваем. Мы хотим разобраться с этим. Ради Фиа. Ты можешь это понять?

Ева отпрянула:

– Вы снова вместе?

– Не знаю. Надеюсь, что да, – сказал Конор.

Пес взвизгнул.

Ева закричала:

– Нет! Нет! Нет!

Шэй обнаружил плачущую Еву, припаркованную возле их дома: передняя часть ее рубашки была мокрой, как у малыша, у которого режутся зубки. Она не могла, не хотела с ним разговаривать. Он ввел ее внутрь, положил на кровать и обнял.

Глава 43

Когда тебе идут обои

Когда стало ясно, что Ева не собирается ни вставать на ноги, ни брать себя в руки, Шэй переместил ее в комнату девочек, а девочек поселил у себя. Их лечащий врач перебирал антидепрессанты и успокоительные. Ева то бодрствовала всю ночь, то спала весь день. Иногда Шэй кричал на нее, чтобы она вставала, ела, двигалась. В большинстве случаев она принимала душ только тогда, когда ее заставляли. Большую часть их дня составляли попытки заставить ее поесть или попить. Он мыл ей голову. Он отмерял ее таблетки, а остальные прятал, как велел их врач.

Много лет назад они смотрели документальный фильм о серфере, который упал с доски на камни и остался в вегетативном состоянии. Его великолепная длинноволосая подруга осталась ему предана. Они тогда поспорили. Ева считала, что девушке надо уйти. Он думал, что ей следует остаться: она явно все еще любит его. Ева согласилась, что девушка его любит, но заявила, что именно поэтому ей следует уйти. Она любит того, кто никогда не сможет ответить на эту любовь. Это ее уничтожит. А для серфера ее уход не стал бы трагедией: он совершенно не осознавал, что потерял. «Но что, если он проснется, – спросил Шэй, – а ее не будет?»

Доброго доктора Конора было не видать.

В первые дни Шэй просил его о помощи, но Конор непреклонно настаивал, что он неподходящий для этого человек. Шэй настолько сосредоточился на Еве, что не смог услышать, что именно Конор пытался ему сказать. Лиззи делала что могла: заходила с едой, приводила девочек из школы и сидела долгие часы с Евой за закрытыми дверями, но никогда не рассказывала Шэю, о чем они разговаривали. Она говорила, что это дело Евы. Иногда по вечерам она приводила с собой Джимми и Джорджию, и они заказывали пиццу.

Аукционист прислал упаковку деревянных ложек, завернутых в коричневую бумагу. На чеке было указано «Харвуд-хаус». И только тогда Шэй вернулся к Конору. Конор рассказал ему, что летом у них с Евой были отношения, но теперь он вернулся к Беатрис. Возможно, именно это и привело к тому, что Ева теряла рассудок.

– Да ты что? – спросил Шэй. Он ходил кругами по гостиной Конора. – Ты так думаешь?

– Мне очень жаль, – сказал Конор. – Я знаю, что ты чувствуешь.

– Да, думаю, знаешь. Так зачем же ты так со мной поступил? С моими маленькими девочками? – Шэй заплакал. – Мы были друзьями. Я думал, мы друзья. И Ева… Ева. Что ты сделал с Евой?

Конор начал объяснять, что сам был в плохом состоянии, не понимал, что делает, когда правый кулак Шэя врезался в левую сторону его челюсти. Ошеломленный Конор скользнул на пол. Он подвигал челюстью из стороны в сторону, проверяя, не сломана ли она. Шэй проверял то же самое, расправляя и сжимая пальцы правой руки.

– Ты в порядке? – спросил Шэй.

Конор вскарабкался на диван.

– Да. А ты?

– Нет, – сказал Шэй и вышел.

Через пару месяцев хороших дней стало больше, чем плохих. Он слышал смех, когда девочки были в комнате с Евой. Двусторонние разговоры. Утренний душ. Вопросы, обращенные к нему. Хочет ли он, чтобы она приготовила ему сэндвич? Ева вышла из своей депрессии, дрожащая и робкая, как промокший мотылек.

Глава 44

Майя выходит замуж

Двенадцать лет спустя

Майе нравилась ее крошечная квартирка в берлинском районе Фридрихсхайн-Кройцберг. Нравились грубые деревянные доски под босыми ногами. Нравился утренний свет, который проникал в комнату и будил ее. Нравилась липа во дворе, где она сидела и выкуривала сигарету после ночной смены. Нравилась древняя газета, валявшаяся на полках шкафа, где она хранила свои свитера. Нравился шум детей, играющих в парке через две улицы. Она любила старушку, жившую на первом этаже, которая каждый день приветствовала ее с таким безудержным энтузиазмом, что Майя не могла за ней угнаться. Лишь спустя шесть месяцев уроков немецкого Майя поняла все, что та ей говорила. Майе нравился скрип ее кровати и то, как он смешил их с девушкой, когда они занимались любовью[24]. Когда Майя находила то, что ей нравилось, она старалась это удержать.

Квартиру выставили на продажу, и им грозило выселение. Майя спросила, хочет ли Нина купить это место вместе с ней: Нина согласилась, потому что любила ее. Майя знала, что люди могут расстаться, что бы ни держало их вместе. Брак немного усложнял расставание, и, учитывая как финансовые, так и эмоциональные вложения, казался разумным шагом. Поэтому Майя предложила Нине пожениться. Нина рассмеялась. Либо Майя очень ирландская католичка, либо очень буржуазная, а в свои двадцать восемь – еще и очень молодая. Майя спросила, имеет ли это значение. Нина сказала: нет. Майя спросила еще раз, и на этот раз Нина сказала ja. Vielmals, ja[25].

Отец Майи предложил оплатить свадьбу, и она с радостью позволила ему это сделать. Все, чего ей хотелось, – это танцевать всю ночь под гирляндами в поле. Макс убедил их провести празднование на территории загородного отеля, чтобы таким старикам, как он, было где переночевать, если они перестанут поспевать за молодыми. Лиззи хотела того же, чего хотела Майя. А Майя хотела, чтобы Фрэнк присутствовал на свадьбе. Лиззи сказала: конечно.

Майя вела себя осторожно со своими тремя родителями. Она прожила с Фрэнком гораздо дольше, чем с Максом. Фрэнк был комфортным, как старый джемпер: Макс имел с ней общую ДНК. Она, как и Макс, пошла в педиатрию, но предпочла медицине работу акушеркой: она не хотела, чтобы ее жизнь была связана только с работой, она хотела собственных детей и хотела сидеть с ними за одним столом и ужинать, как это бывало на Оскар-сквер. Продолжательницей ее дела стала Джорджия: четыре года назад она получила медицинское образование и регулярно обращалась за советом к Максу, а тот был рад его дать. Когда Майя видела, как они склоняются над каким-то сообщением в телефоне, они выглядели как отец и дочь. Это было справедливо. Макс был в долгу перед Фрэнком.

У Джорджии особо не оставалось времени на Фрэнка: она не простила ему переезд в Голуэй по работе на ирландском телевидении. У него не было выбора, говорил он им: в Дублине для него работы нет. После нескольких бокалов вина Лиззи как-то рассказала Майе, что Фрэнка обвинили в сексуальных домогательствах, и поэтому он не мог устроиться на работу в Дублине. Майя отбрила уже достаточно мужчин среднего возраста, чтобы понять, что во Фрэнке не было ничего необычного, он просто сраный динозавр – так она ему и сказала. Еще Джорджия винила Фрэнка в своей личной жизни, оказавшейся небогатой, но Майя подозревала, что провал Джорджии в этой области был больше связан с ее исключительным вниманием к учебе. Джимми тоже все еще жил дома с Лиззи, играл на бас-гитаре в группе, записывал музыку в своей комнате и постоянно кричал Лиззи и Джорджии, чтобы они замолчали.

Лиззи спросила, собирается ли Майя пригласить Джека? «Конечно, – сказала Майя, – он член семьи». Джек жил между Лиллем, где поселилась Пола со своим новым мужем, и Голуэем, где жил Фрэнк.

Он все понимал про Фрэнка: регулярно мягко подтрунивал над ним, а в перерывах смеялся как сумасшедший над их общими шутками. Обаяние все еще вело его по жизни. Майя тревожилась, что Джек до сих пор не нашел то, что любит: ни человека, ни занятия.

Хотя прошло более двенадцати лет, Майя все еще помнила, как сильно она любила Джека. Как ей казалось невозможным, чтобы эти чувства когда-либо изменились. Она рассказала правду о том, что произошло в Барселоне, только одной своей девушке. Они курили и целовались на вечеринке по случаю чьего-то семнадцатого дня рождения. Выражение лица той девушки. Гримаса отвращения: «Со своим братом?» – «Сводным братом», – сказала Майя. «Сыном твоего отца?» – «Моего отчима». – «Но он жил в твоем доме, и ты занималась с ним сексом по-настоящему?» – «Я любила его. Мы понимали друг друга». Жизнь с Максом оказалась именно тем, что было нужно Майе, чтобы забыть произошедшее и начать все сначала. Она бы вернулась к Лиззи, после того как все утихло, но Лиззи и Фрэнк в течение пары лет то сходились, то расставались, и Майя находила это слишком запутанным, чтобы оставаться в эпицентре событий. Лиззи ожидала, что она примет чью-либо сторону. «Скажи мне, на какой ты стороне, когда решишь», – говорила она. Жизнь в другой стране имела свои трудности, но в ней было меньше драмы.

Майя также сказала Лиззи и Фрэнку, что пригласит своего крестного отца Конора Туми и его жену, и предупредила, что, если начнутся какие-то сцены, они с Ниной не приедут на Рождество. Они рассмеялись: одна в Дублине, другой в Голуэе. Майя добавила, что не шутит.

Глава 45

Руль вправо

День был жаркий и ясный, идеально подходящий для сентябрьской свадьбы. Какое-то время они ехали по шоссе 72: маленькой дороге с претензией. С ограничением скорости в восемьдесят километров в час и полосой посередине, хотя эта национальная дорога больше походила на проселочную, с ежевикой и коровьей петрушкой, клонящейся на обочину. Им регулярно сигналили, поскольку они ехали слишком медленно, по меркам местных гонщиков, и Конор испытал благодарность, когда за поворотом они уперлись в медленно ползущий трактор, который было никак не обогнать. Таким образом они проехали некоторое расстояние, прежде чем Конор забеспокоился, что они опаздывают. Впереди не было никаких признаков съезда. Только поле за полем, неубранные и коричневые. Беатрис призывала к терпению.

– Может, нам удастся объехать. Посмотри, есть ли объезд, – проинструктировал Конор. Беатрис раскрыла карту, но лабиринт дорог, отходящих от шоссе, был настолько хаотичным, что ей казалось, что трактор доберется до дома раньше, чем они построят маршрут. Слева появился съезд на проселочную дорогу. Конор нырнул в него.

– Нам следует остановиться и проверить, правильный ли это поворот, – сказала Беатрис, ожидая, пока GPS уловит изменение направления.

Конор не притормозил: за рулем он по-прежнему был склонен предпочитать инстинкт технологиям. Дорога ухудшилась: выбоин стало больше, чем асфальта. Беатрис предвкушала удовольствие от того, что очень скоро окажется права. Они бывали здесь раньше – не физически, но эмоционально: «надо так», «нет – вот так». Кончалось тем, что кто-то оказывался прав, а кто-то ошибался. Негласное правило заключалось в том, что ошибившемуся никогда не следовало напоминать о провале – они просто двигались дальше, как если бы всегда были согласны друг с другом.

– Это приключение, – сказал он.

Когда Конор открыл приглашение на свадьбу Майи, Беатрис увидела, как он тронут тем, что о нем вспомнили. Дистанция между Конором и его крестницей была ее виной: до ее романа он был образцовым крестным отцом. Конор расстарался и потратил больше, чем следовало, на свадебный подарок – кофемашину. Он утверждал, что кофемашина должна возместить пропущенные дни рождения и Рождества за двенадцать лет. Они все не могли решить, пойдут ли на свадьбу, но позвонил Макс и умолял их приехать. Ему нужно было их присутствие, чтобы сбалансировать список гостей, иначе его бы задавил театральный народ Лиззи, а вы знаете, какие они. Беатрис и Конор знали. Если у человека не было таланта к публичным выступлениям, друзья Лиззи и Фрэнка могли заставить его почувствовать себя предметом мебели. Беатрис знала, что Конор с нетерпением ждет встречи с Майей и Лиззи. И они так долго никуда не выходили. Во время пандемии их жизнь сосредоточилась лишь на самом необходимом, и произошла бережная отбраковка тех, о ком они не скучали.

Конор свернул на гравийную дорожку, чтобы проверить телефон. Они находились в маленькой деревушке недалеко от Т-образного перекрестка. Дорожные знаки были погнуты, их сбил автобус или грузовик. Невозможно понять, где дорога к деревням Нокнагиха или Нокгаррон. Он выбрал новый маршрут. Беатрис не беспокоило опоздание. Они не останутся ночевать: ни в отеле, ни в переоборудованных конюшнях, и местные гостиницы с завтраком остались без ее внимания. Они решили, что она повезет их домой, потому что Конор подумал, что ему, возможно, понадобится выпить бокал-другой. Он был напряжен, но оптимистичен, как будто человек, нервничающий перед выступлением. Она надеялась, что он ничего не задумал, когда они снова увидятся с Фрэнком.

Свадьбу праздновали в георгианском загородном доме на реке Блэкуотер; все формальности уладили в загсе Дублина. Мальчик-подросток в слишком тесном костюме стоял у больших каменных ворот и указывал тем, кто не остановился в отеле, на небольшую парковку, невидную из дома.

Конор нес подарок, завернутый в коричневую бумагу с синей бархатной лентой, а Беатрис осторожно двигалась на каблуках по обсаженной деревьями гравийной дороге, прежде чем сбросила туфли и пошла босиком по полоске травы между колеями. До них донесся звук струнного квартета. Гости свадьбы высыпали из дома на гранитные ступени и разбрелись по двору. Белые огоньки над входом складывались в слова «Майя и Нина». Фуксия и плющ обвивали гранитные колонны. Среди них сновали официанты в черном, разнося серебряные подносы с шампанским и клубникой. Прошло много времени с тех пор, как она была на такой пышной свадьбе. Дело было не только в цветах и золотом полуденном солнце, а в толпе и их бурных приветствиях, объятиях и поцелуях: очевидном удовольствии, которое все получили от того, что снова оказались вместе. Беатрис была полна благодарности за то, что они приехали. Официант взмахнул перед ними подносом с шампанским. Конор опрокинул свой бокал, словно тот был наполнен водой, так быстро, что успел поставить его обратно на поднос официанта и взять следующий. Он украдкой покосился на Беатрис и подмигнул. Она коснулась своим бокалом его.

Наверху лестницы спиной друг к другу стояли Майя и Нина и разговаривали с разными людьми: их руки вытянулись назад, пальцы были сцеплены. На Майе было платье цвета слоновой кости косого кроя с простым венком из темно-зеленых листьев и белых цветов. Ее новоиспеченная жена была одета в темно-синие брюки, белую рубашку с открытым воротом и такой же венок. Конор вручил подарок проходящему мимо официанту и попросил оставить его там, где складывают подарки. Свободной рукой он обвил талию Беатрис и оставил ее там.

Беатрис услышала ее прежде, чем увидела. Волна кораллового атласа и вьющиеся белокурые волосы разделили их с Конором. Лиззи поцеловала и сжала Конора в объятиях, оставив след от красной помады на его щеке. Будь то нервы или выпивка, Лиззи была на взводе. Не возникло ли у них проблем с поиском этого места? Где они остановились? Где Фиа? Они видели Шэя? И, только когда Конор сказал, что она выглядит прекрасно, она притормозила и улыбнулась.

Лиззи оглядела Беатрис с ног до головы, восхищаясь ее зеленой льняной рубашкой.

– Так просто. Это так…

Беатрис ждала.

– Мне нравится, – сказала Лиззи и улыбнулась. – Элегантно. Это все, что я имела в виду. Ты не изменилась. Совершенно. Как тебе удается?

Беатрис решила, что лучше не пытаться отвечать.

– Спасибо.

Наконец она увидела Фрэнка. Он стоял, прислонившись к колонне, скрестив ноги в лодыжках и держа в руке бокал с шампанским. Его костюм был темно-синим, как и его остроконечные туфли. Он похудел или дело в покрое костюма? Его волосы были зачесаны назад: отпущенная длина на шее, седые волны на висках, оттеняемые серебристой бородой. О смерти его отца писали даже в «Айриш Таймс»: она предположила, что он заполучил свое наследство. Впервые за много лет Беатрис простила себя за то, что выбрала его. Сама того не желая, она обнаружила, что улыбается ему. Восприняв ее улыбку как приглашение, Фрэнк в два прыжка спустился по лестнице и подошел. Конор крепко уперся ногами в землю, но Фрэнк остановился на безопасном расстоянии. Беатрис обнаружила, что задерживает дыхание.

– Рад видеть вас обоих, – сказал Фрэнк. Он звучал искренне.

– Счастливы быть здесь, – сказал Конор. – Майя выглядит прекрасно.

– Она красавица.

– Вся в мать, – сказала Лиззи.

Майя была совсем не похожа на Лиззи, независимо от красоты или чего-то еще, и воцарилось неловкое молчание, пока все пытались разобраться, на какой части шутки им остановиться.

– Господи, – сказала Лиззи. – Ну вы даете. – Она махнула рукой официанту с подносом. – Пейте! – приказала она.

– Ты всегда была великолепна, внутри и снаружи, Лиззи, – сказал Конор.

– А ты всегда знал, что сказать, – сказала Лиззи.

Фрэнк взглянул на Беатрис, позволив промелькнуть улыбке, прежде чем снова повернуться к Конору.

– Вы оба хорошо выглядите.

– У нас все хорошо, – сказал Конор. – Она теперь заставляет меня кататься на велосипеде.

Фрэнк подавил смех:

– В лайкре с ног до головы?

Конор напрягся:

– Чтобы нигде не натерло.

Фрэнк засмеялся:

– Я тоже. Может, осилю почти весь марафон Коннемары[26].

Беатрис выдохнула, позволив себе ощутить действие шампанского.

– Мы счастливы, – сказала она. Это было простое заявление, сказанное без экивоков, но оно передало все. Фрэнк слегка кивнул в знак понимания.

– Как Фиа? Колледж? – спросила Лиззи у Конора.

– Отлично. Изучает математику и хочет стать актуарием[27], – сказал Конор. Это был идеальный выбор для Фиа: несмотря на все их усилия, он остался робким и осторожным человеком.

– Молодец, – сказала Лиззи. Конор сомневался, что она знает, кто такой актуарий.

– А Джорджия и Джимми?

– Медицина и музыка.

– Вы, должно быть, очень гордитесь ими.

– Не смотрите на меня, – сказал Фрэнк. – В основном это заслуга Лиззи. Лиззи с благодарностью прижалась к нему. Беатрис не могла понять: они снова вместе или нет. Лиззи повернулась и осмотрела толпу:

– Шэй где-то здесь.

Фрэнк, Конор и Беатрис принялись жонглировать светскими фразами, надеясь, что кто-нибудь подхватит и продолжит разговор.

– Сегодня прекрасный день для свадьбы.

– Дом палладианский или георгианский? Или это одно и то же?

– Эти деревья. Великолепно.

Конор оторвался от их группы первым. Сквозь толпу двигалась Майя. У него был шанс поймать ее.

– Майя! – Она повернулась на его голос, подошла и обняла его. Через его плечо она посмотрела на Фрэнка, Беатрис и Лиззи. Прошептала:

– Гляньте-ка на вас, опять друзья.

Конор издал невнятный звук: он понятия не имел, что знает Майя.

– Знаешь, я не была уверена, как у вас, сложных людей, пойдут дела.

– Это мы сложные?

Она очень уверенно кивнула:

– Мама пригласила Шэя Бреннана в качестве своей пары, а он заявился с Жюстин. Боже мой. Испанский стыд. Лучшее выступление в ее жизни.

– Кто такая Жюстин?

– Новая подруга.

К Майе подошла Нина и прижалась к ней. С их длинными волосами и цветочными венками девушки словно сошли с полотен Боттичелли.

– Это Нина, моя жена. Конор, мой крестный отец.

– Поздравляю, Нина. И тебя, Майя.

Нина кивнула в знак благодарности. Она работала юристом: умная и красивая, как Майя, – но было невозможно разобрать, что между ними, что их связывает. Но его мнение не имело значения, никогда не имело значения: как говорила Ева, браки других людей – тайна, и лучше оставить ее таковой.

– Моя жена выросла в Гамбурге, но она польская немка, – сказал Конор, заполняя тишину. Нина не могла выглядеть менее заинтересованной. – Как же вы познакомились?

Нина оживилась:

– Мы отдыхали в Мадриде.

– Не вместе, – сказала Майя. – Я путешествовала на поездах по Европе. Сама по себе.

– Она потеряла свой телефон, и я дала ей свой позвонить.

– Итак, мы нашли его, а у меня остался ее номер.

– Она приехала в Берлин и нашла меня, – сказала Нина.

– Просто проезжала мимо, – сказала Майя.

– Конечно, – сказала Нина. – Потом пришла пандемия, и она не смогла уехать. Она стала моей заложницей.

Майя хихикнула.

– Рад слышать, что из пандемии вышло что-то хорошее, – сказал Конор.

Это вызвало полуулыбку у Нины.

– Итак, Конор, – сказала Майя. – Расскажи нам, что нужно для долгого и счастливого брака.

– О боже, нет. Не спрашивайте меня.

– Я серьезно, – сказала Майя. – Вы с Беатрис – единственная известная нам крепкая супружеская пара.

У Майи был тот же прямой взгляд, что и всегда. Он чувствовал важность ее вопроса и хотел предложить что-то значимое, но чем дольше он тянул с ответом, тем серьезнее становились их лица. Он огляделся в поисках Беатрис. Она все еще разговаривала с Лиззи и Фрэнком.

– Не уходить – сказал Конор.

Женщины вздрогнули.

Он издал извиняющийся смешок, как будто шутил, но только он не шутил.

– Ага. Вот и все. Вот и все. – Это была правда, которую его отец маскировал под шутку, когда люди спрашивали, как они с Молли оставались в браке так долго: пятьдесят пять лет и сто шестьдесят три дня в общей сложности – прежде чем Молли умерла от пневмонии. Вскоре Дермот последовал за ней, умерев от болезни разбитого сердца – кардиомиопатии такоцубо. Конор вспомнил цитату Рэймонда Карвера: единственное, чего он хотел от этой жизни, – это называть себя любимым, чувствовать себя любимым. Конора возмущал односторонний, эгоцентричный характер этой цитаты. Он не мог понять, почему Карвер ничего не говорил об удовольствии и важности того, чтобы любить кого-то другого. Когда Молли умерла, Дермот остался брошенным без помощи на произвол судьбы. Конор ожидал, что Дермот будет лучше к этому подготовлен, учитывая, что Молли так долго болела. И затем, по иронии судьбы, Конор никоим образом не был готов к тому, что Дермот уйдет так скоро. Как людям удавалось пережить столько потерь, не имея рядом любящего человека?

Нина явно смотрела мимо него, готовая двигаться дальше. Он ее не винил: он старик. Он уже не важен. Майя вертелась между ними в легкой панике, как будто дала обещание, которое он не выполнил.

– Если взглянуть на это по-другому, – сказал Конор, – то ты выбираешь остаться, даже когда это бывает тяжело. Выбираешь любить человека, которому ты обещал любовь.

Он надеялся, что искупил свою вину.

– В этом есть большой смысл, – сказала Майя. Она улыбнулась и поцеловала его в щеку. – Спасибо.

Нина внезапно ожила.

– Вон Джек! – Майя позволила утащить себя.

Джек развалился в тени на кованой скамейке. Он был в зеленом костюме, расстегнутой на груди белой рубашке, с цветком в петлице. Женщины сели по обе стороны от него, и все трое слились, как сиамские близнецы. Конор знал историю Майи и Джека: Лиззи позвонила ему на следующий день, после того как выгнала Фрэнка. Они обсудили свои разбитые сердца, но ни разу не упомянули о совпадении их кризисов в браке. Конор предполагал, что она все знает, но не был готов проверять свое предположение. Оглядываясь назад, он понял, что они никогда не обсуждали детали, потому что оба все еще лелеяли идею примирения. Как только история любви Джека и Майи распалась под давлением, Лиззи, оставшись одна с Джорджией и Джимми, стала спрашивать себя, не слишком ли бурно отреагировала. Конор заверил ее, что реальной альтернативы все равно нет: Макс никогда не позволит Майе остаться, если Джек будет жить в доме, а Фрэнк не останется, если Джек не останется. Теперь семьи представляли собой постоянно увеличивающиеся диаграммы Венна из связей и пересечений, сжимающиеся и расширяющиеся, как живое существо. Джек, Майя и Нина, похоже, образовали новый круг.

– А вот и добрый доктор! – Шэй появился из ниоткуда, широко раскинув руки, чтобы обнять Конора, но затем в последний момент отказался и ограничился несколькими энергичными похлопываниями по спине. Конор улыбался, но чувствовал панику внутри. Они не разговаривали с тех пор, как Шэй врезал ему по лицу. – Не смотри так нервно. Все хорошо, чувак, – сказал Шэй. – Много воды утекло. – Он подозвал ожидающую позади него брюнетку. – Это Жюстин. – Она была удивительно похожа на Еву: длинные прямые волосы заправлены за правое ухо. Конор подозвал Беатрис, чтобы та поздоровалась.

Шэй преподавал в колледже садоводства. Жюстин была его коллегой. Конор подтолкнул Беатрис. Она знала, что ему хотелось узнать.

– Как близнецы? Как Ева? – спросила Беатрис.

Ева великолепно, живет в Литриме, не смогла приехать на свадьбу из-за работы. Жюстин заговорила о близнецах, называла их своими девочками, описывала, какие они замечательные. Как хорошо они все ладят. Шэй поддерживал каждое заявление Жюстин. О Еве больше не упоминалось.

Свадебный ужин представлял собой веганский шведский стол, который побудил Конора с теплотой вспомнить свадьбы, предлагавшие на выбор говядину или лосося. «По крайней мере, там ты знал, что ешь», – даже самому себе он показался старым. Когда все вышли на улицу танцевать под звездами, Конор и Беатрис ускользнули.

Мягкая ночь пригнала туман с побережья. Огоньки на деревьях вдоль тропы плыли, словно вереница крошечных полных лун. Где-то на соседнем поле фыркнула и зашаркала лошадь. Беатрис, снова неся каблуки в руках, пожаловалась, что ее ноги замерзли и промокли от росы. Конор поднял ее на закорки. Она была нетяжелой, а он – в лучшей форме, чем за многие годы ранее, но он недооценил эффект выпитого. Конор пошатнулся, и Беатрис засмеялась, требуя, чтобы он поставил ее – он же вот-вот упадет, – и заклиная, что это будет не ее вина, если он надорвет спину. Когда Конор подошел к машине и поставил ее на ноги, он задыхался, но глупо гордился собой.

– Ты идиот, – сказала она ему.

Как только Конору стало больше не нужно указывать Беатрис путь до шоссе, он заснул, прислонившись головой к окну: его освещали встречные фары, а правая рука легко лежала на бедре Беатрис. Они находились на длинном прямом участке проселочной дороги, исчерченной светоотражающей разметкой: слева каменная стена, справа лес. Кое-где еще висели клочки тумана. Беатрис увидела приближающийся грузовик с горящими фарами, и слегка подала влево.

Затем, словно в мираже, две фары разделились на четыре, когда какая-то машина попыталась обогнать грузовик. Беатрис убрала ногу с акселератора, но было слишком поздно. Она ничего не могла сделать, ничего не могла изменить. Времени для ужаса не осталось, времени не осталось вообще: только этот момент, когда Конор рядом с ней спал глубоким сном, а Фиа проводил где-то время с друзьями по колледжу, а внутри нее была любовь. Мир стал белым, и ничего не осталось.

В последующие несколько недель единственное, что Конор помнил об аварии, – это тепло ее бедра под его рукой.

Глава 46

Бар и лаунж Макдэйд

Это было за пару недель до Рождества, в час, когда магазины закрывались, но еще до прихода ночных гуляк. Лил дождь, оставляя тротуар блестящим и скользким. Огни витрин магазинов расчерчивали Графтон-стрит, словно лазеры. Зима была темной и влажной, как бесконечные сумерки, и шумная суета Рождества стала приятным развлечением.

Ева злилась на себя за то, что купила слишком много, больше, чем могла унести с комфортом. Она приехала из деревни, чтобы увидеться с девочками. Элла училась на последнем курсе экономического в Тринити колледже, а Кейт – в Национальном колледже дизайна и искусств, получая степень магистра в области дизайна одежды. В Литриме Ева работала неполный рабочий день учительницей на замену в трех местных начальных школах. У нее были куры, собака и мольберт. Она рисовала все, что видела перед собой: вид из окна, камыши вокруг озера Лох-Аллен, деревянный стул. У нее не было амбиций, она не считала себя художницей, ее не волновало, что будет с ее произведением. Удовольствие заключалось в самом действии: ее единственной целью было доставить удовольствие самой себе.

В своем коттедже у озера Ева была счастливее, чем когда-либо. В последние годы замужества ее несчастье стало настолько привычным, что она не могла понять, что это такое. Она называла его усталостью, скукой, беспокойством, как будто все, что ей нужно было для счастья, – это хороший ночной сон, отпуск или поменьше стресса.

Она пришла достаточно рано, чтобы занять угловой столик в «Макдэйде», воспользовавшись сумками с покупками, чтобы отметить занятое место. Подошел бармен, и она попросила горячий виски. Было приятно тихо, пока толпа мужчин в костюмах цвета грязной грозы не ворвалась в зал, крича что-то одновременно, запрокидывая головы и скаля зубы, выкрикивая заказы бармену. Она достала телефон, чтобы написать девочкам, думая, что им следует встретиться в другом месте, когда узнала одного из мужчин.

Конор.

Он стоял к ней спиной, склонив голову к другому мужчине и слушая. Его волосы были седыми, но все еще густыми. В остальном он все так же покачивался вперед и назад и кивал, когда слушал. Она хотела, чтобы он так и стоял к ней спиной. Она не сможет выйти из паба, если он не отойдет в сторону. Перед ней появился виски, и она сделала поспешный глоток. Обжигающая жидкость высосала из нее воздух, и она бесконтрольно закашлялась. Когда она пришла в себя, Конор смотрел прямо на нее. Одна бровь приподнята, взгляд «вы в порядке?». Ева принялась рыться в сумке, и, когда украдкой взглянула обратно, он снова оказался к ней спиной. Он не узнал ее. Она провела быструю инвентаризацию своей внешности, словно ища ему оправдания. Ее волосы стали серебристыми. Она подстриглась коротко и была в очках. Сердце ее все еще тревожно билось в груди: тело было готово бежать. Но бежать не было нужды: она стала для него чужой. «И так и должно быть», – сказала она себе.

Элла и Кейт замерли в дверях, пока не увидели ее: их яркие улыбающиеся лица вернули Еве панику. Как бы маловероятно это ни было, она не хотела, чтобы они узнали Конора, а он – их. Они нырнули в толпу мужчин, пронеслись мимо Конора и вырвались с другой стороны, полностью сосредоточившись на ней. Они были такими же быстрыми и ловкими, как Шэй, с длинными сильными конечностями, которые, казалось, вытягивались во все стороны. Они переговаривались друг с другом, взволнованные и легкомысленные. Кейт нужно было больше денег на материалы. Она вытянула из Шэя все, что могла. Ева смогла выдать ей только полтинник, но это было больше, чем Кейт ожидала. Элла следила за новостями и обо всем имела собственное мнение: от инцелов[28] до спасения белых медведей.

Ее девочки были великолепны, и она постоянно им это говорила. Их достаточно, таких как есть. Им не нужно чего-то достигать, пробивать потолки, одерживать первенство, выходить замуж за кого-то, строить дом, рожать ребенка. Она призывала их радовать самих себя.

– Мама. Земля вызывает маму.

– Ты снова это делаешь.

Они вытащили ее обратно в душный воздух паба, в гул пьяных голосов, на потрескавшееся виниловое сиденье.

– Вы обе такие красивые, что я не могу здраво мыслить.

Девочки застонали.

– Расскажи нам, – сказала Кейт, – ты снова встречалась с тем джентльменом?

Какой-то английский бизнесмен купил ферму поблизости, чтобы выйти на пенсию. Ева встретила его год назад: он был одет в вощеную куртку и выгуливал ирландского волкодава. Совершенно слился с туземцами. Ева пошутила про него при девочках, но они зацепились за мысль, что богатый и красивый мужчина – это именно то, что ей нужно. Мысль эта не имела ничего общего с романтикой, а была связана только с тем, что девушки хотели, чтобы о Еве позаботились, но не хотели делать это сами.

Они хранили странные воспоминания о ее срыве. Они называли их грустными днями у мамы, вспоминали, как играли на полу возле ее кровати, пока она спала, а спала она месяцами. У Евы осталось мало воспоминаний о том времени, если не считать страха, который она испытывала, когда просыпалась и видела солнце, пробивающееся сквозь шторы, или слышала ссору детей. Шэй спросил ее про Конора лишь раз. Они переселили девочек обратно в их комнату, и это была их первая ночь в одной постели. У них случился медленный, неуверенный секс, как будто они были чужими друг другу. После этого Шэй обнял ее и заплакал.

Она не видела пользы в том, чтобы сообщать Шэю, что собиралась его бросить. Сейчас она была здесь, и все, что она чувствовала к нему, – это нежность. Ее было достаточно, чтобы начать заново. Конор вернулся к Беатрис, и весь эпизод напоминал дурной сон. Вскоре жизнь предъявила требования, которых Ева не могла избежать. Ее отец умер: мать нуждалась в ней. Она все больше и больше времени проводила, утешая мать в ее горе, а потом, когда девочки учились в средней школе, оставалась на выходные в Литриме, гуляя в одиночестве. Когда перед ней простирались поля, а облака разбегались над серебристыми озерами, ей не хотелось ничего иного.

Это Шэй отпустил ее. Он всегда будет любить ее, но он хотел от партнерши большего, и она не могла с этим поспорить. В какой-то момент ни одному из них не удалось отметить, когда именно их брак исчерпал сам себя. Они стали друзьями, которые оказались женаты. Они спорили о том, что лучше для девочек. Если она останется в Литриме, а он в Дублине, они не смогут поделить неделю между собой. В Литриме у Шэя было бы недостаточно работы, и он отказывался быть воскресным папой. В ярости он однажды предложил разделить близнецов: какого ребенка она хочет себе? Эллу или Кейт? Это единственный способ поступить по справедливости.

В конце концов они спросили близнецов, чего они сами хотят. Они выбрали Дублин с Шэем, своей школой и друзьями и проводили выходные и школьные каникулы с Евой. Она разговаривала с девочками и Шэем почти каждый вечер. Они оставались семьей, живя под разными крышами. Ева ходила по полям, пока ее горе не стало чем-то, что она могла вынести.

Нет, сказала Ева своим девочкам, она больше не видела этого джентльмена, и нет, она не собирается придумывать предлог, чтобы к нему зайти. Она одна, но не одинока, и они должны уважать это. Они успели выпить по три напитка и съесть четыре тоста с сыром, прежде чем Ева собралась уходить, чтобы успеть на последний автобус. Когда она встала, то была благодарна за сумки в каждой руке: они оправдывали ее пьяненькое покачивание. Они снова увидятся на Рождество. Мужчины ушли: она не знала когда.

Она шла по Графтон-стрит, как деревенская жительница. Прямо и быстро, приветствуя холодный отрезвляющий воздух. Приближаясь к Тринити, она услышала, как кто-то окликнул ее по имени. Это был Конор. Он подбежал к ней, запыхавшись и улыбаясь.

– Я так и знал. Я пошел с ребятами перекусить и все думал, не ты ли была в «Макдэйде». Я тогда не понял, что это ты, иначе бы поздоровался. Ты подстриглась.

– Думаю, вы ошибаетесь. Я не знаю, кто вы. – Ева не была уверена, откуда это взялось и почему она так сказала, но позволила словам повиснуть в воздухе.

Лицо Конора исказилось от множества крошечных выражений: растерянности и смятения, смущения и раздражения. Ей казалось, что она наблюдает, как вращаются шестеренки и щелкают переключатели. Он поднял брови. Она не смогла не рассмеяться. Тогда засмеялся и он.

– Подловила, – сказал Конор.

– Как дела?

– Отлично. А ты узнала меня? В «Макдэйде»?

– Я тебя не видела.

– Конечно, да. Сколько времени прошло? Двенадцать лет? – спросил Конор.

– Четырнадцать.

Почему они оба чувствовали необходимость лгать? Конор, похоже, подумал о том же.

– Боже, я идиот. Ты не хотела здороваться, и это нормально, все понятно, а я тебе навязался, я идиот. Не обращай на меня внимания. Я оставлю тебя в покое. – Он отвернулся.

Она схватила его за руку:

– Нет. Не надо.

Он улыбнулся и ждал, пока она заговорит.

– Как ты? Я правда хотела бы знать, – сказала Ева.

– Это может занять некоторое время.

– Я слышала про Беа. Мне очень жаль.

– Ага. Да.

Некоторое время они стояли молча, пока Конор, казалось, обдумывал, что сказать, и старался не заплакать. Он издал звук, похожий на смех.

– Ну вот, опять. Я клянусь, все в порядке. Со мной все в порядке. – Он нашел в кармане старую салфетку и вытер слезы с глаз.

– Я хотела связаться с тобой, когда узнала. Это такой шок. Но засомневалась, подумала, что это может быть неуместно, а потом обнаружила, что у меня все равно нет твоего номера. Я удалила его.

Конор поднял брови:

– Справедливо. Хочешь выпить и поговорить о том, что ты тогда собиралась мне сказать?

– Просто что мне не хватало ее в жизни, – сказала Ева. – И что я любила ее.

– И я, – он снова улыбнулся.

Она почувствовала, что отражает выражение его лица: любовь, сожаление, боль. Еще оставалось время поймать такси до автовокзала, сесть на автобус до Кавана и вызвать такси до дома. Если она останется, то может позвонить девочкам, переночевать на диване, утром сесть на автобус и вернуться к обеду. Она могла бы позвонить соседке и попросить покормить собаку и цыплят. Это не невозможно, но, кажется, потребует слишком много забот ради выпивки и обмена информацией, которую она не возражала бы получить из вторых рук. В конце вечера, несомненно, будут дружеские объятия и обещание обмениваться сообщениями или электронными письмами, и каждый будет ждать, когда другой вступит в контакт, а когда этого не произойдет, они забудут.

Чего она хотела, так это ответа на вопрос, который задавала себе, день за днем лежа без сна в спальне близнецов с задернутыми шторами, снова и снова вдыхая один и тот же воздух. Была ли это любовь? Была ли это та драгоценная жемчужина, которая оправдала бы все разрушения? Или никакого выбора никогда не было, потому что она все придумала? Скорее всего, они не будут обсуждать ничего подобного, и еще более вероятно, что на этот вопрос не найдется ответа. На него нельзя ответить. Возможно, они поболтают и обнаружат, что им все еще нравится разговаривать, и он поднимет брови, и они оба согласятся встретиться снова, чтобы поболтать еще немного.

Она собиралась сказать «нет», сказать, что ей пора бежать на автобус, когда он взял ее за локоть, и она обнаружила, что идет с ним в ногу.

Благодарности

Эта книга, моя первая, двигалась короткими рывками в течение многих лет, как машина с неисправным двигателем. Каждый раз для запуска требовался толчок: чем больше помощи, тем лучше, плечом к плечу, пока двигатель не заводился и я снова не принималась за работу.

Деклану Хьюзу, моему научному руководителю в Университетском колледже Дублина, чей ответ на мое постоянное беспокойство о том, где я ошибаюсь, всегда был: просто напиши это. Спасибо. Моим выдающимся друзьям, Дирбле Риган и Ниасе Хардиман, которые прочитали первые черновые 30 тысяч слов и угрожали расправой, если я не продолжу.

Доналу Райану, моему наставнику в Зимней школе Университета Лимерик в Дулине, который подтолкнул меня к окончанию первого черновика, посоветовав написать последнюю главу, а затем заполнить пробел. Саре Мур Фицджеральд, которая создала в Дулине волшебство, которое позволило этому случиться.

Книжной ярмарке Центра ирландских писателей и судье Рику О’Ши, который выбрал мою книгу и наделил ее крыльями.

Гройне Фокс, моему чудесному агенту из «Флэтчер и Ко», которая перечитывала книгу снова и снова, помогая мне написать последнюю, невероятно умную версию. Той, кто всегда рядом. Подруге. И Келли Карчевски за мудрые заметки и полезные письма. Спасибо.

Джокасте Гамильтон, моему проницательному, забавному и отзывчивому редактору, – каким же удовольствием было работать с вами. И Кэтрин Моррис и команде «Джон Мюррей Пресс», всем вам, творцам мечты.

Робу Крайтту из «Казаротто Рамзи», давнему союзнику и чемпиону. Спасибо.

Моим приятелям-писателям, которые были такими мудрыми, добрыми, веселыми и стали необходимыми для моего выживания – первым читателям, любителям джина и советчикам по книгам: Оливии, Фоне, Энн, моей группе с семинара «Жалящая муха» 2019 года, дулиганам, Энни и Эстель. Моим смелым читателям первого черновика и их важным, проницательным и воодушевляющим комментариям – Кэт Хоган и Вики Маккензи.

Моим подругам из «Дабл Ю Джи Ди», чья мудрость, истории и смех поддерживали меня более двадцати лет. Или это было вино?

Трудолюбивым ирландским литературным журналам за поддержку и одобрение, которые я чувствовала после каждой опубликованной статьи, – они были подарком.

Спасибо всем учителям английского языка, и особенно Вирджинии Райан.

Спасибо Варуне, Национальному дому писателей в Австралии, где за месяц проживания было написано несколько глав.

И Центру Тайрона Гатри в Аннахмакерриге, месту красоты и уединения, где работа имеет значение, но никогда не бывает так важна, как общее благополучие, – и это благодаря директорам и персоналу, которые меня кормили, обнимали и смешили.

Совету по делам искусств Ирландии огромная благодарность: без стипендии у меня не было бы времени писать.

И моей матери, ненасытной читательнице, распространительнице книг и художнице, которая заложила фундамент. Моему отцу, который показал мне, что нет ничего недосягаемого. Моим трем братьям: люблю вас, но все скопировано.

Моим трем мужчинам – Брендану, Алексу и Сэму: знайте, что без вас я бы не справилась.

И, наконец, эта книга посвящена всем женщинам, у которых затянулся старт из-за множества дел и из-за того, что никто не подталкивал их машину.

Примечания

1

Финансовый кризис в Ирландии, последовавший за мировым кризисом 2008 года, который привел к резкому росту безработицы и ипотечному кризису. (Здесь и далее прим. пер., если не указано иное.)

2

«Мой дом – ваш дом!» (Исп.)

3

Игра слов: англ. frank – честный, искренний.

4

Телефонная будка из сериала «Доктор Кто», которая переносила героев в любое время или пространство.

5

«Почтальон всегда звонит дважды», 1981 г.

6

Онлайн-платформа для покупки и продажи новых и б/у вещей, популярная в Ирландии.

7

«Ты мое все». (нем.)

8

Radio Telefís Éireann – национальное теле– и радиовещание Ирландии.

9

Книги, сериалы и подкасты документального жанра, где авторы исследуют и порой раскрывают реальные преступления.

10

Известный бренд шампанских вин Moet & Chandon.

11

Рождественский фильм 40-х годов.

12

26 декабря.

13

Монпелье-Хилл – 383-метровый холм в графстве Дублин, Ирландия. Его венчает клуб «Адский огонь» – популярное название, данное разрушенному зданию.

14

Гора на юго-востоке Ирландии.

15

Ирландская полиция.

16

Англ. frank – честный, искренний.

17

Принятый во многих школах Ирландии год после окончания средней школы, когда основной упор в обучении направлен на освоение полезных для жизни навыков и путешествий.

18

Командный вид спорта кельтского происхождения, относящийся к гэльским играм. В херлинг играют деревянными клюшками и мячом. Распространен преимущественно в Ирландии.

19

Сдоба, популярная в Испании.

20

Район на севере Дублина – а все герои живут в южной части центра.

21

Комедийное ток-шоу.

22

Социальная сеть, принадлежащая Meta, которая признана в РФ экстремистской организацией.

23

Польский аналог вареников.

24

Международное общественное движение ЛГБТ признано экстремистской организацией и запрещено в России (прим. ред.).

25

Множество раз «да» (нем.)

26

Ультрамарафон в 100 километров.

27

Эксперт по статистике в страховой компании.

28

Радикальное мужское движение, сформировавшееся вокруг идеи невольного сексуального воздержания по вине женщин. Инцелы поддерживают идеи мизогинии, изнасилования женщин и иногда расизма.

Content

Лорен Маккензи
Три пары

Глава 1 Мы как дети

Глава 2 Мой милый мальчик

Глава 3 Я выбираю тебя

Глава 4 Неожиданный финал воскресного дня

Глава 5 Я не сержусь

Глава 6 Лучшая ночь в ее жизни

Глава 7 Плод ее воображения

Глава 8 Если Джек в порядке, то и я в порядке

Глава 9 Просто в шутку

Глава 10 Узнаваемость

Глава 11 Божья коровка, улетай на небо

Глава 12 А он играет в футбол?

Глава 13 Вегас

Глава 14 Семейный человек

Глава 15 Всего один раз

Глава 16 Вход для коммивояжеров

Глава 17 Котел полетел, и страховка истекает

Глава 18 Пусть разгорится свет

Глава 19 Беатрис Туми

Глава 20 Никакой любви

Глава 21 Никто не уйдет живым

Глава 22 «Джелли Тотс»

Глава 23 Когда парашют не раскрылся

Глава 24 Монстры, нарисованные синей ручкой

Глава 25 Золотые мальчики

Глава 26 Дерево

Глава 27 Снеговик

Глава 28 Хорошенько посмеяться

Глава 29 Что значит не можешь?

Глава 30 Вторжение

Глава 31 Вы можете просто поверить мне?

Глава 32 Поцелуй

Глава 33 Домой

Глава 34 Ребенок

Глава 35 У нас есть целый день

Глава 36 Все в порядке

Глава 37 Грейт Саут Уолл

Глава 38 Энн-Мари. Вторник, 4:30

Глава 39 Бирюза

Глава 40 Барселона

Глава 41 Беатриче Козловски

Глава 42 Аукцион: дом и содержимое

Глава 43 Когда тебе идут обои

Глава 44 Майя выходит замуж

Глава 45 Руль вправо

Глава 46 Бар и лаунж Макдэйд

Благодарности

Примечания