Колум Маккэнн

Апейрогон. Мертвое море

© 2020, Colum McCann

© Рухаленко М.Ю., перевод, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Посвящается Салли

Примечание автора

Читатель, знакомый с политической ситуацией в Израиле и Палестине, поймет, что два человека, стоящих за написанием этой книги, – Бассам Арамин и Рами Элханан – реально существуют. Под этим я понимаю то, что их истории (а также истории их дочерей – Абир Арамин и Смадар Элханан) были подробно изложены в кинематографе и печатных изданиях.

В центре этой книги вы найдете свидетельства обоих мужчин, записанные в ходе нескольких интервью в Иерусалиме, Нью-Йорке, Иерихоне и Бейт-Джале, – во всей остальной книге Бассам и Рами позволили мне преобразовать их слова и миры для художественных целей.

Несмотря на творческую независимость, смею надеяться, что ничего не отнял и не прибавил к тем событиям, которые они вместе пережили. Круги нашей жизни, как предполагал Рильке, расходятся все шире и шире, доходя до края Земли.

2016

1

Холмы Иерусалима заволокло полотном тумана. Рами двигался по прямой полосе по памяти, высчитывая секунды до следующего поворота, где дорога должна пойти на подъем.

Он низко склонился над рулем мотоцикла, в стеганой куртке и туго затянутом шлеме. Байк японский, 750 м^3. Шустрый для человека шестидесяти семи лет.

Погода стояла плохая, но Рами, не щадя машину, налег на газ.

Возле садов, где туман рассеивался в черноту, он резко повернул вправо. Corpus separatum [1]. Он сбавил передачу и пронесся мимо поста военных. Свет от натриевых ламп размывался в утренней заре. Стайка пролетающих птиц на мгновение затемнила падающий оранжевый свет.

У подножия холма дорога уходила на еще один исчезающий в тумане поворот. Рами перешел на вторую передачу, отпустил сцепление, плавно повернул и переключился обратно на третью. Шоссе № 1 пролегало над руинами деревни Галуня: всеобщей свалки истории.

Он прибавил газу на пике холма, перешел на первую полосу, проехал под указателями на Старый город и Гиват-Рам. Фонари усыпали дорогу огнями, словно пулеметной очередью.

Он наклонился влево и, лавируя между машинами, перешел на полосу с движением побыстрее – она вела к туннелям, разделительному барьеру, городу Бейт-Джала. Два ответа на один поворот: Гило с одной стороны, Вифлеем – с другой.

Здесь с географией связано все.

2

ЭТА ДОРОГА ВЕДЕТ К ЗОНЕ «А», НАХОДЯЩЕЙСЯ ПОД КОНТРОЛЕМ ПАЛЕСТИНСКОЙ АВТОНОМИИ.

ПРОЕЗД ГРАЖДАНСКИМ ЛИЦАМ ИЗРАИЛЯ ЗАПРЕЩЕН, ОПАСЕН ДЛЯ ЖИЗНИ И НАРУШАЕТ ЗАКОН ГОСУДАРСТВА ИЗРАИЛЬ.

3

В небе Бейт-Джалы каждый год пролетает более пяти миллионов птиц. Они подчиняются своему древнему укладу: удоды, дрозды, мухоловки, пеночки, кукушки, скворцы, сорокопуты, турухтаны, каменки, зуйки, нектарницы, стрижи, воробьи, козодои, совы, чайки, ястребы, орлы, коршуны, журавли, канюки, бекасы, пеликаны, фламинго, аисты, чеканы, белоголовые сипы, сизоворонки, дроздовые тимелии, золотистые щурки, горлицы обыкновенные, серые славки, желтые трясогузки, черноголовые славки, краснозобые коньки, малые выпи.

Здесь находится второе по плотности миграционное шоссе перелетных птиц: по меньшей мере четыреста разных видов бороздят здешние небесные просторы, одни на одном уровне, другие на другом, одни – размашистым клином объявляют в небесах о своих планах, другие – одиноко скользят по траве.

Внизу пейзаж меняется каждый год: израильские поселения, палестинские многоквартирные дома, сады на крышах, бараки, перекрытия, объездные дороги.

Некоторые птицы мигрируют по ночам, чтобы не попасться в лапы хищникам, – их полет повторяет траекторию созвездий, они движутся по эллиптической кривой, подчиняясь дыханию ветра, поглощая собственные мышцы и внутренности. Другие передвигаются в дневное время за счет теплых потоков воздуха, которые раздувают их крылья и позволяют парить над землей.

Временами целые стаи птиц закрывают солнце, отбрасывая тени на город: поля, крутые террасы, оливковые рощи в окрестностях Бейт-Джалы.

Лягте на спину в винограднике Кремизанского монастыря и в любое время дня вы увидите над собой птиц, которые куда-то летят и о чем-то переговариваются.

Они приземляются на деревьях, телеграфных столбах, электропроводах, водонапорных башнях и даже на край Стены, где иногда становятся мишенью для юных метателей камней.

4

Для изготовления древней пращи использовался лоскут выделанной коровьей шкуры, размером не больше повязки на глаз. В нем по бокам протыкали небольшие дырочки и продевали кожаные жгуты. Пращу изобрели пастухи, чтобы отгонять хищных животных от разбредающихся стад.

Мешочек с камнем пастух держал в левой руке, концы – в правой. Чтобы добиться хорошей меткости, требовались годы тренировок. Вложив камень в центр, пращник оттягивал концы жгутов, вращал снаряд широкими кругами над головой несколько раз и в нужный момент отпускал. Мешок раскрывался – камень вылетал. Некоторые пастухи могли попасть шакалу в глаз на расстоянии двухсот шагов.

Праща быстро заняла почетное место в военном искусстве: способность закидывать снаряды на крутые склоны и крепостные стены сделала ее незаменимой при осаде городов. Легионы пращников, способных стрелять на дальние расстояния, приходили в наемники. Они носили доспехи и возили снаряды вместе с собой на колесницах. Когда становилось невозможно ездить по земле – из-за канав, котлованов, рытвин, крутых откосов, разбросанных по дорогам валунов – они останавливались и спешивались с декорированной сумкой через плечо. В самых больших помещалось до двухсот небольших камней.

Обычно при подготовке к битве хотя бы один камень окрашивали в яркий цвет. Когда пращник шел на войну, то клал этот камень на дно сумки как талисман в надежде, что никогда его не возьмет.

5

По краям боевых действий детишки восьми, девяти, десяти лет записывались добровольцами на охоту на птиц. Они выжидали возле вади [2], прятались в кустах, стреляли с оборонительных стен. Сбивали камнями горлиц, куропаток, певчих птиц.

Некоторым захваченным в плен птицам удавалось выжить. Их сажали в деревянные клетки и выкалывали глаза, чтобы им всегда казалось, будто сейчас ночь: тогда в течение нескольких дней кряду птицы только и делали, что жадно поглощали зерно.

После того как они увеличивались в размерах раза в два, их запекали в глиняных печах и подавали на стол с хлебом, оливками и специями.

6

За шесть дней до смерти, которая пришла во время баснословной гастрономической оргии, французский президент Франсуа Миттеран заказал в качестве последнего в жизни блюда садовых овсянок – певчих птичек не крупнее большого пальца с желтыми перышками на шейке. Этот деликатес символизировал для него душу Франции.

Служащие Миттерана руководили отловом диких птиц в одной из южных деревень. Местной полиции заплатили, охоту организовали. Птиц поймали на окраине леса на рассвете особыми сетями из тончайших нитей. Садовых овсянок посадили в клетки и отвезли в грузовике с затемненными окнами в загородный дом Миттерана в Латше, куда его привозили на время летних каникул. Из кухни появился помощник шеф-повара и занес клетки в дом. Две недели птичек откармливали, пока они не поправились настолько, что могли лопнуть, после чего их за лапки подняли над чаном с арманьяком, окунули вниз головой и утопили заживо.

После этого шеф-повар их ощипал, посолил, поперчил, поджарил в течение семи минут в собственном соку и положил в предварительно подогретую белую кокотницу.

Когда блюдо подали на стол, в облицованной деревом комнате, где сидела вся семья Миттерана – жена, дети, любовница, друзья, – воцарилась полная тишина. Хозяин выпрямился, скинул плед и сделал глоток из бутылки винтажного Шато О-Марбюзе.

– Вкус жизни – в самой жизни, – сказал Миттеран.

Он накрыл голову белой салфеткой, чтобы вдохнуть аромат приготовленной птицы и, как гласил обычай, спрятаться от глаз Божьих. Он взял певчих птичек и целиком засунул в рот: сочная мякоть, горькие внутренности, крылышки, сухожилия, печень, почка, теплое сердце, лапки, крошечный череп захрустели у него на зубах.

Трапеза заняла несколько минут, и все это время его лицо было спрятано под белой салфеткой. Семья слушала треск костей.

Миттеран промокнул губы салфеткой, отодвинул керамическую кастрюльку, поднял голову, улыбнулся, попрощался и пошел в кровать.

Следующие восемь с половиной дней он постился и на девятый – умер.

7

В Израиле перелетные птицы отслеживаются по всей стране – Эйлате, Иерусалиме, Латруне, – при помощи специального радара, который имеет каналы связи с военными базами и отделом управления воздушным движением в аэропорту Бен-Гурион.

Офисные помещения аэропорта Бен-Гурион оборудованы высокими технологиями и затемненными окнами. Укомплектованы компьютерами, радиоточками, телефонами. Команда экспертов, специализирующихся на авиации и математике, отслеживает параметры движения птиц: размер стаи, выбор траектории, форму полета, скорость, высоту, возможные модели поведения в различных погодных условиях, как изменится полет, если подует боковой ветер, сирокко, ураган. Операторы просчитывают алгоритмы и отправляют сигналы бедствия контролерам и коммерческим авиалиниям.

Другая линия связи поддерживает постоянное сообщение с Воздушными силами Израиля. Скворцы на высоте 300 метров к северу от бухты Сектора Газы, 31,52583 с. ш. и 34,43056 в. д. Сорок две тысячи канадских журавлей на высоте около 200 метров со стороны южного побережья Красного моря, 20,2802 с. ш. и 38,5126 в. д. Неопознанная стая к востоку от Акко, вниманию береговой охраны, надвигается буря. Предполагаемая стая, канадские казарки, к востоку от Бен-Гуриона на два часа, точные координаты БОП. Пара пустынных филинов замечена на деревьях возле вертолетной площадки «В», к югу от Хеврона, 31,3200 с. ш. и 35,0542 в. д.

Самое активное время для орнитологов – осень и весна. Именно тогда мигрирует наибольшее количество птиц: иногда экраны слежения похожи на рисунки из тестов Роршаха. Орнитологи работают в паре с натуралистами, которые изучают птиц на земле, хотя самым опытным бывает достаточно только увидеть форму клина и высоту на радаре, чтобы угадать, что это за вид.

В военном училище летчиков-истребителей обучают схемам миграции птиц, чтобы не оказаться в так называемой «зоне бедствий» и не уходить в штопор. Здесь важно все: лужа возле взлетно-посадочной полосы может привлечь стаю скворцов; разлитая нефть – склеить перья хищной птицы и дезориентировать ее; пожар в лесу – сбить с курса стаю гусей.

Во время миграционного периода пилоты стараются долго не летать на высоте ниже одного километра.

8

Лебедь так же смертелен для пилота, как и реактивная граната.

9

Осенью, во время первой палестинской интифады, в паутинной сети на западном склоне Бейт-Джалы была найдена пара птиц, мигрирующих из Европы в Северную Африку. Их лапки сплелись одной нитью, крылья лихорадочно бились о сеть. Издалека могло показаться, что этот копошащийся комок перьев – одна птица необычной формы.

В таком состоянии их нашел четырнадцатилетний паренек по имени Тарек Халил, который сперва даже не подумал, что эти птицы перелетные, до того они были маленькие – наверняка славки-черноголовки. Он наклонился ближе. Его поразило, как они верещат. Он распутал пташек, положил в два тканевых мешочка и понес на возвышенность, где располагалась орнитологическая станция, – чтобы опознать и окольцевать: размах крыльев, длина хвоста, вес, пол, процентное содержание жира.

Тарек впервые увидел таких созданий: с зеленой головкой, красивых, загадочных. Он полистал энциклопедии, поискал в базе. Отряд певчих птиц, вероятнее всего из Испании, Гибралтара или юга Франции. Он не знал, с какой стороны к ним подступиться. Прежде чем отпустить обратно на волю, он должен был плоскогубцами нацепить на лапки крохотное металлическое кольцо с номером, чтобы траектория их полета попала на миграционную карту.

Тарек приготовил кольца. Птицы так отощали, что весили не больше специй в одной столовой ложке. Металлические кольца, подумал он, могут нарушить баланс в полете.

Тарек на секунду задумался, положил их обратно в тканевые мешочки и отнес домой к своей семье в Бейт-Сахур. Он шагал в гору по крутым брусчатым улицам, укачивая птиц в мешочках. На кухне повесили клетки. На протяжении двух дней садовых овсянок откармливали и отпаивали две сестры Тарека. На третий мальчик отнес певчих птиц обратно на станцию, чтобы выпустить на волю в абрикосовом саду. Кольца надевать не стал.

Перед тем как улететь, одна из птиц задержалась на его ладони. Он пошевелил пальцами. Когти вонзились в мозоль. Тарек почувствовал, как маленькая шейка провернулась внутри его ладони. Птаха неуверенно встала на лапки и упорхнула.

Мальчик понимал, что обе птицы записаны не будут. Алюминиевые кольца с порядковыми номерами подросток забрал себе на память и повесил на шею на тонкой серебряной цепочке.

Два месяца спустя, когда Тарек спускался по улице Девы Марии вместе со старшими братьями, чтобы покидать камни, он чувствовал, как кольца подпрыгивают на груди.

10

На Западном берегу Иордана всего две орнитологических станции. Одна из них находится при школе Талифа Куми [3] и является частью природоохранного центра, где помимо нее расположены: музей естественной истории, центры по переработке отходов и очистке воды, учебный корпус и ботанический сад, цветущий жасмином, алтеем, чертополохом, крапивой и желтыми цветами гармалы.

Из центра видно Стену, извивающуюся на горизонте. Вдалеке на холмах выстроились поселения с терракотовыми крышами, окруженные по периметру токопроводящим забором.

В долине появилось так много новых дорог, мостов, туннелей, домов, что птицы стали все чаще улетать на небольшой участок земли на склоне холма, где можно отдохнуть и восстановить силы в длинной траве среди фруктовых деревьев.

Прогуливаться по четырем гектарам природоохранного центра среди тамариска, оливковых деревьев, кактуса опунция и цветущих кустарников на террасах все равно что идти по краю сокращающегося легкого.

11

Над Иерусалимом можно часто увидеть, как белый дирижабль то поднимается, то исчезает, то снова поднимается и опять исчезает. Если наблюдать за ним с холмов Бейт-Джалы – на расстоянии нескольких километров, – дирижабль, не имеющий опознавательных знаков, похож на небольшое облачко, на белый мягкий волдырь, на личинку овода.

Иногда птицы приземляются на него отдохнуть и летят километр или два автостопом, в полудреме покачивая головами, а затем продолжают путешествие: соловей, ликующий на спине у орла.

Это воздушное судно, прозванное израильским экипажем и радистами «Толстяк Два», чаще всего парит на высоте примерно трехсот метров. Дирижабль сделан из арамидного волокна и алюминия. Снизу крепится стеклянная гондола. Комната, где одновременно может находиться не больше тринадцати человек, оборудована самыми разными компьютерными устройствами и инфракрасными камерами, мощности которых достаточно, чтобы увидеть и распознать цифры и цвета на каждом номерном знаке на дорогах Израиля, даже тех, которые проносятся очень быстро.

12

Номерной знак Рами желтого цвета.

13

Он посмотрел на часы на мотоцикле, потом на руке. Секундное замешательство. Разница в один час. Переход на летнее время. Перевести часы несложно, но он знает, что время по-любому заберет свое. Каждый год одно и то же: хотя бы пару дней время в Израиле и Палестине расходится на час.

Уже ничего не поделаешь. Возвращаться домой нет смысла. Можно убить этот час, погоняв по скоростной магистрали. Или по проселочным дорогам в долине. Надо найти небольшой участок дороги, где можно хорошенько разогнать мотоцикл, придать жизни вращение.

Он переключился обратно на четвертую передачу, посмотрел на красную стрелку спидометра. Промчавшись мимо фуры, переключился снова на пятую.

14

Резиновая пуля, выпущенная из ствола винтовки М-16, вылетит со скоростью, превышающей сто шестьдесят километров в час.

Пули достаточно большие, чтобы их заметить, но слишком быстрые, чтобы увернуться.

Впервые протестированы в Северной Ирландии британскими солдатами, которые окрестили их knee-knockers [4]: предполагалось, что ими будут стрелять в землю, после чего они бы отскакивали и попадали в ноги протестующих.

15

Пуля, убившая Абир, пронеслась в воздухе пятнадцать метров и вошла в затылочную часть головы, раскрошив кости черепа, как скелет маленькой овсянки.

Абир вышла в продуктовый магазин за конфетами.

16

За два шекеля [5] Абир могла бы купить браслет с напечатанными по краю словами He Loves Me, He Loves Me Not. Вместо этого она купила две iswarit mlabase: твердые карамельки розового, желтого и голубого цветов на ниточке.

Протянув монету над прилавком, она положила ее в руку владелицы магазина, которая затем выловила пару браслетов из глубокой стеклянной банки.

Выйдя из магазина, они направились к школьным воротам, где Абир отдала второй браслет сестре Арин.

17

После убийства Абир Бассам стал каждый день приходить в мечеть за час до рассвета на необязательные предрассветные молитвы.

Сорокавосьмилетний мужчина, прихрамывая, передвигался по утренним сумеркам с сигаретой в руке. Худощавый, стройный, подтянутый. Хромота выделяла его в мире: иначе он мог просочиться сквозь него незамеченным. Но живость, напряженная бдительность все еще скрывались внутри, как будто он мог в любую секунду сорвать с себя свой дефект и оставить далеко позади.

Он бросил сигарету на крыльце мечети, затушил носком кроссовки. Окруженный пустотой, он разгладил на животе белую рубашку, поднялся по ступенькам, снял обувь, шагнул внутрь с правой ноги, стал на колени в конце просторного коридора и поклонился бесконечному Богу.

Он молился за жену, за пятерых детей, за память об Абир. Аллах, храни нас от бесчинств, как потайных, так и явных. Одна за другой бусины медленно переходили из одной руки в другую.

Лучи рассвета медленно пробирались через окна, тень укладывалась вдоль ступенек, становясь все длиннее и длиннее. Бассам подмел пол метлой из веток и раскатал на нем свернутые в цилиндры ковры, которые стояли вдоль восточной стены.

С улицы запахло углем и пенькой. Шум просыпающегося города, умиротворяющий азан [6] муэдзина [7], лай бездомных собак.

Бассам методично ходил вперед-назад по холлу, расстилая ковры, куда присаживались семенившие за ним мужчины в исламских шапках и с четками в руках, пришедшие на первую молитву нового дня.

18

Не принадлежащий полностью никому, город Аната похож на странный урбанистический архипелаг – палестинский город, на Западному берегу, под израильской оккупацией, в рамках административного управления Иерусалима. Почти полностью окружен разделительной стеной.

Несколько красивых домов примостились на верхней кромке холмов – белый камень, мраморные колонны, высокие арки, французские окна, – но под ними постепенно разворачивался настоящий хаос.

Спуск крутой и неудобный. Спутниковые тарелки росли на крышах как грибы. В клетках ворковали голуби. Развевалась одежда на бельевых веревках, протянутых между квартирами. Обнаженные до пояса мальчишки объезжали на велосипедах дорожные ямы. Они катились вниз, мимо переполненных мусорных баков и свалок с отходами.

На улицах нигде не было сигнальных светофоров. Везде горели неоновые огни. Лавки с покрышками, пекарни, киоски для починки мобильных телефонов. Мужчины стояли в тени, изображая беспечность. Над ними кружили клубы дыма от сигарет. Женщины в хиджабах спешили по своим делам. Туши барашков сиротливо свисали с металлических крюков сбоку от мясной лавки. Из громкоговорителей доносилась поп-музыка. Повсюду были разбросаны камни и развалины домов.

Город соседствует с лагерем беженцев Шуафат. Шуафат растет все выше и выше: многоэтажка за многоэтажкой. Дальше только небо.

Попасть в лагерь просто – надо лишь протиснуться сквозь вращающиеся металлические перегородки на пропускном пункте и пройти вниз по дороге, – а вот выбраться оттуда не так просто. Чтобы попасть в Иерусалим необходимо удостоверение личности или пропуск. Если нужно проехать на остальную территорию Западного берега, что, как и Бассаму, вам придется сделать, если номер вашей машины зеленого цвета, то для этого отведена одна-единственная испещренная выбоинами дорога.

19

Край сокращающегося легкого.

20

Представьте себе: вы в Анате, сидите на заднем сиденье такси, укачиваете на руках маленькую девочку. Ей в затылок попала резиновая пуля. Вы торопитесь в больницу.

Такси стоит в пробке. Дорога на Иерусалим через КПП закрыта. В лучшем случае вас просто задержат, если попытаетесь пробраться незаконно. В худшем – и вас, и водителя застрелят с раненым ребенком на руках.

Вы смотрите вниз. Ребенок еще дышит. Водитель сигналит машинам впереди. Машина сзади тоже сигналит. Машина спереди присоединяется. Шум усиливается в геометрической прогрессии. Вы смотрите в окно. Машина поравнялась с кучей хлама. Полиэтиленовые пакеты развеваются на ветру. Вы стоите на месте. Жара невыносима. Капля пота течет по лицу и падает на полиэтилен на сиденье. Водитель вновь сигналит. Небо голубое, с белой рябью облаков. Когда машина двигается, передние колеса проваливаются в очередную яму на дороге. Быстрее всего здесь передвигаются облака. Снова движение: два вертолета рассекают синеву.

Часть тебя хочет выбраться из машины и понести покалеченного ребенка самому, но ты должен держать ее голову аккуратно и попытаться замереть, но снаружи ничто никуда не движется тоже.

21

Говорят, что ветхозаветный пророк Иеремия – также известный как Плачущий пророк, избранный Богом, чтобы предупредить народ о надвигающейся катастрофе, – родился в древнем городе Аната. Микеланджело нарисовал его на потолке Сикстинской капеллы в Риме в начале шестнадцатого века.

Роспись расположена сбоку от главного алтаря на переднем своде Капеллы; Иеремия изображен в сидящей позе, с длинной бородой и в печальных размышлениях, одетый в лососевого цвета робу; он держит указательный палец над верхней губой, глаза смотрят куда-то вниз.

22

Конфетный браслет дочери мучает Бассама в кошмарах по сей день. В госпитале его встретили таксист и владелица магазина, которая ехала на заднем сидении вместе с Абир. Потерянную туфлю надели обратно на ногу Абир, а конфетный браслет исчез: его не было у нее ни в руке, ни на запястье, ни в карманах.

В операционной Бассам поцеловал дочь в лоб. Абир еще дышала. Аппараты подавали слабые сигналы. Этот госпиталь сам нуждался в госпитализации. Врачи делали все, что могли, но у них не было достаточно оборудования в рабочем состоянии.

Решили ехать в больницу Хадасса в Иерусалиме. Туда добираться на машине двадцать минут – через Стену.

Два часа спустя – все еще находясь на КПП в машине скорой помощи – Бассам сунул в ее рюкзак руку и нащупал браслет под учебником по математике.

23

Выстрел был сделан из движущегося джипа. Из металлической бойницы на задней двери, десять на десять сантиметров.

24

Согласно отчету командира пограничной службы, кто-то закидывал их камнями с ближайшего кладбища. Как он сказал, его люди находились в смертельной опасности.

25

Абир было десять лет.

26

Она выходила из продуктового магазина с железной крышей вместе с Арин и двумя подружками. Было начало девятого утра. Они собирались возвращаться в класс, чтобы писать тест по математике по таблицам умножения.

Двенадцать на восемь – девяносто шесть. Двенадцать на девять – сто восемь.

Улицу рассек пополам солнечный свет. Девочки прошли мимо бетонных блоков, заграждающих движение автомобилей, перешли дорогу и направились в сторону автобусной остановки. Их тени растянулись и упали на блоки на дороге.

Двенадцать на двенадцать – сто сорок четыре.

27 [8]

28

Когда из-за угла показался джип, девочки побежали.

29

В сердечнике пули находится металл, на кончике – особый тип вулканизированной резины. Когда пуля вошла в контакт с черепом Абир, резина немного деформировалась, но потом вновь вернула изначальную форму без каких-либо видимых повреждений.

30

Военные окрестили такие пули «пилюлями Лазаря»: при случае их можно подобрать и использовать снова.

31

Спустя год после начала отсчета нового тысячелетия, один свободный художник разместил на деревьях Бейт-Джалы резиновые пули в качестве крошечных импровизированных кормушек для птиц: вытащив сердечник и сделав в резине маленькие отверстия, он наполнил их семенами и развесил на проволоке между ветвями.

Раскачиваясь на ветру, пули привлекали внимание небольших птиц: желтых трясогузок, воробьев и краснозобых коньков.

32

Офицеру пограничной службы, сделавшему выстрел, было восемнадцать лет.

33

В восьмидесятых годах двадцатого века во время военных операций в Ливане журналисты иногда просили израильских солдат сфотографироваться для официальных отчетов вместе с другими солдатами своего взвода перед отправкой на миссию.

Когда они выстраивались для снимка, их просили встать на небольшом расстоянии друг от друга, чтобы между ними было достаточно места.

Никаких других просьб от фотографов не поступало. Солдаты могли улыбаться, хмуриться, могли смотреть прямо в камеру или отвести глаза в сторону. Неважно – главное, не тесниться, разойтись на длину ладони, не касаться друг друга плечами.

Некоторые считали это ритуалом, другие – распоряжением командования, иные – хорошим тоном и знаком смирения.

Взводы фотографировались на фоне танков, внутри палаток, рядами вдоль двухэтажных кроватей, в оружейных, на плацу, в столовой, возле алюминиевой обшивки самолетов, на фоне зеленых холмов Ливана. Они меняли порядок беретов: оливково-серый, смоляно-черный, сине-серый.

На фотографиях угадывались все театральные маски: страх, бравада, тревожность, смущение, бахвальство. И замешательство – когда слышали просьбу встать подальше друг от друга. После фотосессии солдат отправляли на миссию.

В некоторых случаях спустя несколько дней, недель или месяцев причина становилась понятна: пространство между солдатами было необходимо, если фотографию придется печатать в газете или показать по телевизору в сводке убитых, – так их будет легче идентифицировать, очертив вокруг лица свежий красный круг.

34

Кольцевание происходит путем простого стягивания кольца вокруг лапки птицы при помощи плоскогубцев.

35

Редакторы газет и продюсеры с телевидения хотели избежать визуального пересечения красных линий. Иногда на одной фотографии обводилось в кольцо по пять-шесть лиц.

36

Чтобы высвободить птицу из паутинной сетки, орнитолог должен сначала развязать тонкую нейлоновую нить между птичьими пальцами, а затем – в зависимости от степени сопротивляемости птицы и времени пребывания в подвешенном состоянии – по возможности мягко распутать лапы, колени, живот, крылья и в конце – голову, все время прижимая крылья к колотящемуся сердцу и следя за тем, чтобы птица не пыталась разодрать пальцы клювом или когтями.

Это все равно что распутывать тугой узел на серебряной цепочке: лишь немного его потянешь, и цепочка словно оживает и извивается у тебя в руках.

Часто орнитологи пытаются обезопасить себя, подсунув птице ручку или карандаш, чтобы та схватила его лапами. Для более крупных птиц они используют ветки или рукоятки от облысевших метел.

Некоторые после кольцевания улетают на волю, все еще сжимая остатки метлы когтями.

37

Прототипы резиновых пуль были разработаны в восьмидесятых годах девятнадцатого века, когда полиция Сингапура выстрелила по протестующим на улицах раздробленной на щепки рукоятью от метлы.

38

Некоторые израильские солдаты были убиты в Ливане противотанковыми ракетами «Милан» французского производства, тысячи единиц которых были проданы правительством Франсуа Миттерана сначала Сирии, а затем, на черном рынке, боевикам Хезболлы.

Других убили выстрелами из советских танков Т-55. Поначалу их посчитали чересчур громоздкими и неповоротливыми, но потом один генерал предложил зарыть эти танки и использовать как огневую точку. Из-под земли торчал лишь ствол танковой башни. Боевики называли их «гробами». Если замаскировать такие танки, то с воздуха они мало заметны, но в случае обнаружения такие окопанные цели легко разносились на мелкие кусочки.

Шестеро солдат были убиты боевиками в операции, известной под названием «Ночь дельтапланов», когда они перелетели через Ливанскую границу на самодельных дельтапланах, оснащенных двигателями от домашних газонокосилок, и атаковали израильский лагерь. Их вооружение составляли русские автоматы АК-47 и ручные гранаты, произведенные в Чешской Республике, недалеко от Терезиенштадта – немецкого концентрационного лагеря.

39

В народе говорят, что перелетные птицы по сей день облетают поля Терезиенштадта стороной.

40

Во время операции «Ночь дельтапланов» в тысяча девятьсот восемьдесят седьмом году один из израильских дозорных, Ирина Кантор, посмотрела на небо и увидела слабый блик в темноте. Кантор, эмигрировавшая из Австралии два года назад, только поступила на военную службу.

Она была уверена, что оказавшийся дельтапланом блик был слишком далеко, что это просто игра воображения, обман зрения на фоне неопрятного облака.

Впоследствии, на военном трибунале, Кантор рассказывала, что, когда начали стрелять, вид дельтаплана настолько сбил ее с толку, что она подумала, будто это гигантская птица – нечто огромное и доисторическое – вынырнула из темноты.

41

Представьте, как лебедя внезапно засасывает в двигатель истребителя. Мэйдэй, мэйдэй, мэйдэй. Молниеносный хруст костей и длинных крыльев. Машинный рев. Мэйдэй, мэйдэй, мэйдэй. Лязг металла, треск перьев, разрыв связок, скрежет костей. Из двигателя вылетают кусочки клюва. Мэйдэй, мэйдэй, мэйдэй.

42

После этого представьте, как пилот эвакуируется из самолета, все еще привязанный к сиденью, как он взлетает в воздух, словно дрейдл [9], со скоростью, весьма сравнимой со скоростью резиновой пули.

43

Слово «мэйдэй», вошедшее в употребление в Англии в тысяча девятьсот двадцать третьем году, но изначально позаимствованное от французов, происходит от фразы «venez m’aider», что значит «придите мне на помощь», и всегда повторяется три раза: мэйдэй, мэйдэй, мэйдэй. Это не просто так: если произнести слово один раз, пилота могут не понять, но, если повторить трижды подряд, ошибка исключается.

44

Винтовка М-16, из которой стреляли в Абир, была изготовлена недалеко от города Самарии, в штате Северная Каролина. Самария – часто встречающееся название для многих деревень и городов по всему миру: их восемь в Колумбии, две в Мексике, одна на Панаме, Папуа – Новая Гвинея, Соломоновых островах, в Венесуэле, Австралии, Никарагуа и Анголе.

Самария – это также древняя столица Королевства Израиль.

45

Чтобы стрелять резиновыми пулями, на дульный тормоз штурмовой винтовки М-16 фиксируется металлическая труба. В трубе помещается до восьми пуль. Они приводятся в движение холостыми патронами, выпущенными из магазина винтовки. На внутренней стенке гильзы имеются надрезы, которые помогают пуле сохранить нужную траекторию. Надрезы сделаны в виде полос, как на карамельной трости, чтобы пуля вылетала из дула со спиральным вращением.

46

Сигнал «силанс мэйдэй», или тишина на радиоканале, остается до тех пор, пока не прекратится сигнал бедствия. Чтобы окончить тишину в эфире, радист повторяет по меньшей мере один раз «силанс фини», от французского «seelonce fini».

47

Франсуа Миттеран похоронен в Жарнаке на берегу реки, где он играл, будучи ребенком, – среди волн стелющейся болотно-зеленой травы, на которую ложатся тени от свисающих ветвей винограда.

Перед смертью его веки затрепетали, и он сказал врачу: «Я выеден изнутри».

48

На Абир была школьная форма – белая блузка, темно-синий джемпер на пуговицах, голубая юбка с шортами до колен, белые носки, синие лакированные туфли, немного потертые. Помимо браслета с конфетками, в ее коричневом кожаном рюкзаке лежали две рабочие тетради, три детские книжки, все на арабском, хотя Бассам и пытался научить ее паре-тройке еврейских слов, которые он сам узнал в юности, много лет назад, в тюрьме Хеврона, где он провел семь лет.

49

Сокамерникам нравился его спокойный нрав. Семнадцатилетний подросток, прихрамывающий на одну ногу, со смуглой кожей, подтянутый, сильный, молчаливый – загадочный тип. В столовой он всегда первым выходил вперед, когда приходили тюремные охранники. Хромота давала ему преимущество. Первые два удара дубинкой падали почти нехотя. Часто он оставался последним стоящим заключенным: самые жестокие побои еще предстояло испытать.

Бассам неделями лежал в лазарете. Врачи и медсестры вели себя еще хуже, чем тюремщики. От них воняло разочарованностью. Они толкали его, щипали, брили бороду, отказывали в медицинских препаратах, отодвигали воду, чтобы было невозможно дотянуться.

Самыми жестокими были друзы-санитары: они знали, насколько чувствительно арабы относятся к наготе, как внимательно за этим следят, насколько оскорбительно могут это воспринять. Они забрали у Бассама одежду, простыни, связали руки за спиной, чтобы он не смог ими прикрыться.

Так он лежал. Смотрел на потолок, на перфорированные плиты. Соединял дырочки невидимыми линиями. Играл в карты: бубны, пики. Что-то вроде солитера. Медсестер настораживало его молчание. Они ждали криков, жалоб, проклятий, обвинений. Чем дольше длилось молчание, тем больше было увечий. Он видел, что медсестры послабее стали нервничать. Ну, хотя бы, думал он, я не вылезаю у них из головы.

Когда Бассам заговорил, медикам стало не по себе: в его голосе сквозила непонятная невозмутимость. Он обучился искусству загадочной улыбки, но мог моментально от нее избавиться, сменив на пристальный взгляд.

Он слушал, как врачи беседовали в коридоре: у него все лучше и лучше получалось разбирать их иврит. Уже тогда он принял решение, что когда-нибудь обязательно на нем заговорит.

Прошел слух, что его назначили начальником тюремного подразделения ФАТХ. Он отпустил бороду. Побои стали регулярнее.

Ему исполнилось девятнадцать, когда у него недоставало двух зубов, была сломана пара костей, а в каждой руке установлено по катетеру для капельницы. Над койкой в тюремном лазарете висела камера: он ложился спать, отвернувшись к стене, чтобы никто не видел, как по ночам он плачет до потери сознания.

Дни, как хлеб, становились черствее: и ел он их без аппетита.

50

Спустя год после заключения, Бассам сделал расписание уроков. Английский. Иврит. История арабского мира. Законодательство Израиля. Падение Османской империи. История сионистского движения. Доисламская поэзия. География Ближнего Востока. Жизнь в Палестине во времена Британского мандата.

Знай своего врага, знай самого себя.

51

В тюрьме Баэр-Шевы женатые заключенные использовали картонные духовые трубки, чтобы отправлять письма женам и детям, ждавшим их за тюремной оградой.

Чтобы сделать одно такое духовое ружье нужно скрепить клеем и скотчем двадцать втулок от туалетной бумаги: длина трубки достигала полутора метров. Заключенные писали послания на маленьких обрывках бумаги, складывали их, а затем протягивали картонные ружья как можно дальше из окон тюрьмы.

Мужчины наполняли легкие воздухом и выдували записки из окна.

Заключенные научились закруглять картон и смягчать изгибы, чтобы дотянуться до угла здания и поймать попутный ветер. Иногда для наведения духового ружья нужны были два или три человека, чтобы бумажная труба ни за что не зацепилась и не прогнулась.

Чаще всего послания оказывались раскиданными по тюремному двору или застрявшими в колючей проволоке, но бывало и так, что какая-нибудь записка ловила-таки попутный ветер и долетала до самой парковки, на которой их ждали жены. Скажи Райе не опускать руки. День нашей встречи был лучшим в моей жизни. Подари Ахмеду пазл с Меккой. Когда же я отсюда выйду, это место мне всю душу вымотало.

Бассам наблюдал за женщинами из окон своей камеры. Когда записки вырывались за стены тюрьмы, женщины торопились к бумажке, разворачивали ее и делились содержимым. Иногда он видел, как они танцуют.

52

В онлайн-библиотеке, зарегистрированной в системе Open University, Бассам нашел том «Муаллаки» на иврите. Это серия поэм шестого века нашей эры на арабском языке, переведенных в кибуце литературной группой израильтян сразу после войны Судного дня. Его удивила такая находка. Он знал поэму наизусть на арабском и мог выучить иврит, сравнивая два языка. Он лежал на своей голой койке и читал стихотворения вслух, потом сделал копии. Он принес поэму одному человеку по имени Герцль Саул – тюремщику на полставки и студенту математического факультета.

Они все еще с недоверием относились друг к другу, тюремщик и заключенный, но за последние месяцы сблизились: один раз Герцль спас Бассама во время обеденных побоев.

Бассам записал слова стихотворений на этикетках бутылок из-под воды. Герцль спрятал этикетки во внутренний карман своей куртки, забрал стихотворения домой. Заходя в дом, он прикоснулся к мезузе [10] на двери: потайные молитвы.

Позднее этим же вечером, когда жена Сара ушла спать, Герцль достал этикетки и приступил к чтению.

53

В госпитале, где умирала Абир, Герцль – который быстро стянул кипу в коридоре – вспомнил одну строчку из бывших тюремных дней: «Есть ли надежда, что за этим отчаянием придет утешение?» Он стоял возле кровати Абир, склонив голову, прислушиваясь к усердной работе ее легких. Кислородная маска запотела от дыхания. Голова замотана бинтами.

Бассам подошел и встал рядом, их плечи почти соприкасались. Оба молчали. С того момента, как Бассам покинул тюрьму, прошло много лет.

Два года назад Бассам стал сооснователем организации «Борцы за мир». Герцль пришел на одно из собраний. Он был изумлен, когда Бассам заговорил о мире, которому научился в тюрьме: о его значимости, «саламе», «шаломе», о его противоречивой природе, о его присутствии в кажущемся отсутствии.

Сейчас дочь Бассама умирала на их глазах. По бокам от кровати горели красные огоньки, больничные аппараты издавали сигналы.

Герцль протянул руку и взял друга за плечо, кивком поприветствовал остальных людей, подошедших к краю кровати, включая Рами, его жену Нурит и их старшего сына Элика.

Покидая больницу, Герцль снова надел кипу на голову и направился в Еврейский университет вести математику у первокурсников.

54

Позже Герцль записал: Разделив смерть на жизнь, мы получим круг.

55

Когда кольцо надето на птицу, его регистрационный номер заносится в глобальную базу данных. После этой процедуры птица «закрепляется» за определенной страной: Норвегией, Польшей, Исландией, Египтом, Германией, Иорданией, Чадом, Йеменом, Словакией. Как будто теперь у них появилась своя родина.

Иногда орнитологи из Израиля и Палестины состязаются друг с другом за новую редкую птицу, замеченную в небе на границе между двумя странами: бронзовую кукушку, например, или авдотку.

Иногда, чтобы заманить птицу в свою паутинную сетку для кольцевания, они используют манок.

Особое разочарование для орнитолога – это поймать птицу, на которой уже есть кольцо.

56

Когда Тарек работал в лесу, занося птиц в каталог, он чувствовал, как на груди скользят по цепочке прохладные кольца овсянок.

57

У певчих птиц необычный крик: смесь предупредительных и призывных сигналов.

58

Первые собрания «Борцов за мир» проходили в сосновом бору отеля «Эверест» в Бейт-Джале, в зоне «Б», на противоположной стороне холма от станции кольцевания.

Обе стороны встретились в ресторане на вершине. Они взволнованно пожали друг другу руки и поздоровались на английском.

В комнате стояло два больших дивана, длинный стол и восемь красных стульев. Никто не осмеливался первым присесть на диван. Они заняли места за столом с противоположных сторон. Любые слова, которыми они могли обратиться друг к другу – мусульманин, араб, христианин, еврей, солдат, террорист, борец, жертва, оккупант, оккупированный – могли обречь все на провал.

Всего собралось одиннадцать человек: четыре палестинца, семь израильтян. Израильтяне вытащили батареи из своих телефонов, положили их на стол. Так безопаснее. Никогда не знаешь, кто может подслушивать, сказали они. Палестинцы переглянулись и сделали то же самое.

Сперва зашел разговор о погоде. Потом о том, кто как переехал через посты. По каким дорогам, поворотам, круговым разворотам, красным указателям добирались. Для одних и тех же районов, через которые они ехали, использовались разные названия, одни и те же улицы произносились по-разному. Израильтяне рассказали, что удивлены, с какой легкостью у них получилось сюда приехать: всего семь километров. Палестинцы поспешили уверить, что выехать получится с той же легкостью. Прокатился напряженный смешок.

Разговор снова вернулся к погоде: влажно, жарко, необычно ясное небо.

Палестинцы пили кофе, израильтяне – газированную воду. Все палестинцы курили сигареты. У израильтян – только двое. Вынесли блюдца с оливками. Сыр. Долму. Фирменным блюдом ресторана был голубь: его никто не заказал.

Прошел час. Израильтяне положили локти на стол. Один из них стал рассказывать, что был пилотом. Другой – парашютистом. Третий большую часть службы был капитаном КПП Каландия. Они находились на военной службе, да, но начали возражать: против оккупации, унижений, убийств, пыток. Бассам сидел в ступоре. Он никогда не слышал, чтобы израильтяне использовали такие слова. Он был уверен, что они выполняют какую-то операцию. Шпионские игры, скрытые наблюдения, тайные маневры. Его смутило, что один из них, Йехуда, был похож на поселенца. Крупный такой, в очках, с длинной бородой. На его волосах даже отпечаталась кипа. Йехуда был офицером в Хевроне. Он, как он выразился, пересмотрел свои взгляды на призыв, военные операции, на все эти разговоры о моральной армии. Бассам отклонился назад и оскалился. Почему они используют такой очевидный прием? Что это за издевательство? Может, задумался он, это двойной, тройной блеф: гипнотизирующие многоходовки – конек израильтян, это их театр, беспощадный и продуманный до мелочей.

Солнце зашло за горизонт над холмами. Один израильтянин предложил заплатить за обед, но Бассам мягко положил ладонь на его локоть и взял счет.

– Палестинское гостеприимство, – сказал он.

– Что вы, прошу вас. Позвольте мне.

– Это мой дом.

Израильтянин кивнул, склонил голову, побледнел. Обе группы пожали друг другу руки на прощание. Бассам был уверен, что больше они никогда не увидятся.

В тот же вечер он забил в поисковике их имена. Вишницер. Алон. Саул. Они использовали те же слова в блогах, которые он нашел в интернете: бесчеловечно, пытка, сожаление, оккупация. Он закрыл вкладки, перезапустил поисковик на всякий случай: возможно, ему в компьютер кто-то залез. Они все могут. Он посмотрел снова. Слова снова были там. Он написал Вишницеру сообщение, что готов встретиться с ними еще раз.

Несколько дней спустя они обедали в «Эвересте». Два израильтянина заказали голубей. Кто-то предложил тост. Бассам поднял свой стакан с водой.

Постепенно до Бассама дошло, что единственной объединяющей их вещью было то, что когда-то и та, и другая стороны хотели убить людей, которых никогда не знали.

Когда он произнес это вслух, по столу прошла волна согласия: один за другим кивали, атмосфера разрядилась еще больше. Пробежала дрожь. Моя жена Сальва, моя дочь Абир, мой сын Мухаммед. Потом на противоположной стороне стола: моя дочь Рахель, мой дедушка Хаим, мой дядя Йозеф.

Настолько простая мысль, что Бассам недоумевал, почему так долго ее не замечал: у них же есть свои семьи, судьбы, тени.

Спустя два часа они протянули друг другу руки, пожали, пообещали приехать на третью встречу. Некоторые израильтяне выразили обеспокоенность по поводу обратной дороги: если они по ошибке заедут в зону «А», что будет тогда?

– Не волнуйтесь, – сказал Бассам, – езжайте сзади, я покажу вам дорогу, просто следуйте за мной.

Израильтяне нервно засмеялись.

– Я серьезно. Если будут какие-то вопросы, я со всем разберусь. Я нажму на тормоза три раза, поеду направо, вы – налево.

Они попили кофе еще полчаса, обсудили, как можно назвать организацию, если она действительно будет организована. Подобрать хорошее название очень сложно. Что-то запоминающееся, броское, но нейтральное. Что-нибудь важное для обеих сторон, но не оскорбительное для окружающих. Борцы за мир. Вроде неплохо. С долей противоречия.

Быть в борьбе. Бороться и узнать.

59

На стене ресторана висят фотографии птиц-фрегатов, рассекающих воздух над морской бездной.

60

Зона «А»: под гражданским палестинским контролем, открыта только для палестинцев, закрыта в соответствии с израильским законодательством для посещения израильскими гражданами. Зона «Б»: под гражданским палестинским контролем, совместным военным контролем с Израилем, открыта для израильтян и палестинцев. Зона «С»: зона, состоящая из израильских поселенцев, палестинцев, проживающих в основном в деревнях, под гражданским контролем Израиля, включает в себя все поселения на Западном берегу Иордана.

61

В составе израильской группы в отеле «Эверест» находился двадцатисемилетний сын Рами, Элик Элханан, офицер элитной разведывательной части армии Израиля.

На втором собрании Элик рассказывал о погибшей сестре Смадар, убитой взрывом террориста-смертника в Иерусалиме, но что тогда реально произошло, Бассам осознал только много месяцев спустя.

Бассам сам вышел из тюрьмы всего пару лет назад. Абир была еще жива. Бассам еще не встретился с Рами. Рами был членом организации «Семьи, потерявшие близких, за мир», а Бассам еще нет.

Все это было только впереди.

62

(Зона «А», состоящая из главных палестинских городов и деревень, как лоскутное одеяло, окружена и обезопашена десятками израильских контрольно-пропускных пунктов, патрулируемая Палестинской службой безопасности, но открытая в любое время для израильской армии.)

(Зона «Б», под гражданским контролем Палестинской национальной администрации, под военным контролем Израиля при сотрудничестве с полицией Палестинской национальной администрации, однако Палестинской службе безопасности разрешается действовать только с разрешения Израиля.)

(Зона «С», самая большая по территории, включающая большинство природных ресурсов Западного берега, под контролем Израиля, ПНА несет ответственность за оказание образовательных и медицинских услуг только палестинцам, Израиль отвечает исключительно за безопасность и контроль еврейских поселенцев в более чем сотне нелегальных поселений, девяносто девять процентов зоны в значительной степени ограничено или недоступно для строительства и застройки палестинскими гражданами, достать разрешение для строительства какого-либо объекта или проекта водоснабжения практически невозможно.)

(Также зоны «H1» и «H2» в Хевроне на Западном берегу, восемьдесят процентов города контролируется ПНА и двадцать процентов – Израилем, включая зоны, открытые только для израильтян и держателей заграничных паспортов, также известные как «стерильные улицы».)

(Также зона «E1», двенадцать квадратных километров спорной/оккупированной свободной от застройки земли за пределами аннексированного Восточного Иерусалима, где живут бедуинские племена, ограничена израильскими поселениями зоны «С».)

(Также шовная зона, территория между зеленой линией и разделительным барьером, на Западном берегу, также известная как закрытая зона, нейтральная территория, находящаяся полностью в зоне «С», населенная в основном израильтянами, живущими в поселениях, доступная для палестинцев только по разрешению.)

63

За исключением экстренных сигналов бедствия, нельзя точно сказать, каким образом разные виды птиц общаются друг с другом и общаются ли вообще.

64

Рами любит это ощущение, когда въезжаешь в туннель еще затемно. Даже немного уютно. Когда въезжаешь в него днем, тебя будто поглощает тьма. А ранним утром все наоборот: обволакивает ослепительный свет.

Мотоцикл ревет на скоростной полосе. Рами переключается на пятую передачу, наседает на машину, колени упираются в бензобак. В шлеме играет радио. The Hollies. The Beach Boys. The Yardbirds. The Kinks.

На улице холодное утро с изморозью позднего октября. Он дотянулся до штанов и застегнул вентиляционные карманы, стиснул пальцы в перчатках. На боковых зеркалах никого не видно, он перешел на левый ряд, не сбавляя и не увеличивая скорость.

Туннель длиной в целый километр был прорыт в горе под контролем французских инженеров. Из Нью-Йорка привезли несколько кессонных рабочих, чтобы те следили за процессом.

Туннель проходит под городом Бейт-Джала, соединяясь ласточкиным хвостом вместе с Путем патриархов – древней библейской тропой.

Рами вынырнул между бетонными взрывозащитными стенами в по-прежнему густую темноту и немного позднее проехал под большим красным указателем – на иврите, арабском, английском, – не обратив на него никакого внимания.

ВЗЪЕЗД ДЛЯ ГРАЖДАН ГОСУДАРСТВА ИЗРАИЛЬ ЗАПРЕЩЕН

Двигатель «прокашлялся», когда Рами повернул рукоятку двигателя. Он собирался сделать круг, а утром поехать обратно той же дорогой, мимо желтых ворот и далее. Без нервов, без страха. Он уже привык ездить в Бейт-Джалу минимум два раза в неделю.

Все утро Рами ездил очень быстро, но ему нравится, когда все вокруг замедляется, почти замирает, и он кожей чувствует, как зависает в пространстве, будто на фотографии, где он – один-единственный движущийся объект.

Его всегда поражала способность границ менять восприятие: произвольная линия, проведенная тут, там, стертая, нарисованная заново.

Солдатов – не видно, пограничников – нет, никого – нет.

Дорога ушла резко в гору. Он хорошо знал эту территорию: ограда из колючей проволоки, ржавые машины с грязными стеклами раскиданы на обочине, низенькие домики, фуксии свисают из горшков на балконе, садики, на крыльце звенят колокольчики на ветру, смастеренные из канистр, где раньше был слезоточивый газ, черные емкости с водой стоят на крышах многоквартирных домов.

Когда-то давным-давно по этим дорогам было намного проще путешествовать. Даже в плохие времена. Никаких объездных, никаких разрешений, никаких стен, никаких несанкционированных дорог, никаких внезапных баррикад. Пришел и ушел. Или не ушел. Сейчас это бедлам из асфальта, цемента и фонарей. Стены. Заграждения. Баррикады. Ворота. Строб-лампы. Датчики движения. Электронные замки.

Он не удивился, когда перед ним откуда ни возьмись вынырнули трое темноволосых палестинских мальчишек. Первый перепрыгнул через участок на дороге, заваленный кусками бетона, и поставил одну ногу на автомобильную шину у обочины, как будто приготовился с нее спрыгнуть. Мальчик худ и беспечен. Другие – постарше, помедленнее, повнимательнее, держатся в стороне. Пятьдесят метров, сорок, двадцать, десять, пока Рами не поравнялся с первым мальчиком. Он отпустил рычаг и прижался к краю дороги, просигналил в такт шлепанью его сандалий.

Смуглые ступни, белая подошва. Длинный шрам на задней стороне ноги. Рубашка в бело-синюю полоску. Такого же возраста, как Смадар. Даже чуть младше.

Ноги мальчика согнулись, приготовившись к прыжку. Футболка растянулась на спине. Мышцы на шее напряглись. Мальчик ухмыльнулся, обнажив белоснежные зубы. Дорога шла все выше. Как только Рами доехал до серого фонаря – таким ранним утром желтая лампочка еще горела, – мальчик громко вскрикнул, резко остановился, вскинул руки в воздух, развернулся и кинулся за цементную баррикаду.

В зеркале заднего вида два других мальчика исчезли за обломками придорожных развалин.

Рами не знал, что заставило мальчика так неожиданно остановиться: усталость от бега, желтый номерной знак или наклейка слева спереди на мотоцикле – .

65

Ничего не закончится, пока мы не поговорим.

66

Он переключился на третью передачу, чтобы заехать на гору.

Наверху находились станция кольцевания возле «Талифы Куми», крутые улочки, каменные стены, центр города, христианские церкви, тщательно подобранная иконография, железные крыши, высокие известняковые дома c видом на долину, покрытую пышной растительностью, госпиталь, монастырь, небольшие скопления света и тени, неопрятно раскиданные по винограднику, – все атомы приближающегося дня раскрывались перед ним во всей красе.

Сегодня, как и в большинство других дней, такой же обычный день: встреча с международной группой – вроде бы семь или восемь человек – в Кремизанском монастыре.

Он завернул за угол в конце Мэнгер-стрит.

67

Недалеко над Иерусалимом поднялся дирижабль.

68

Однажды, год назад, в воскресенье, он на протяжении нескольких часов ехал за дирижаблем: дирижабль изучал его, он изучал дирижабль, пытаясь разгадать алгоритм его передвижений.

Он ездил от перекрестка к перекрестку, от одного уличного указателя к другому, выехал за город, затем припарковал мотоцикл на обзорной площадке горы Скопус, присел на низкую каменную кладку, прикрыл глаза рукой и уставился вдаль, наблюдая за дирижаблем, парящим в голубом небе. Однажды друг ему рассказал, что это машина для измерения погодных условий и уровня влажности и слежения за качеством воздуха. Всегда найдется, чем прикрыть правду. А если на самом деле, сколько там датчиков? Сколько камер? Сколько глаз смотрят на нас с неба?

Рами всегда казалось, что в нем живут и борются девять или десять израильтян. Запутавшийся. Пристыженный. Очарованный. Скорбящий. Поразившийся изобретению дирижабля. Уверенный, что дирижабль за ним следит. Следивший за ним в ответ. Желающий, чтобы за ним следили. Анархист. Протестующий. Позарез утомленный слежкой.

От всех этих размышлений расщепленной личности у него закружилась голова. Что сказать сыновьям, когда они пойдут в армию? Что сказать Нурит, когда она показала ему, что пишут в учебниках? Что сказать Бассаму, когда его остановили на пропускном пункте? Что чувствовать каждый раз, когда он открывает газету? О чем думать, когда в День памяти павших они слышат сирены? Что ожидать, когда он проходит мимо человека в куфии [11]? Что чувствовать, когда его сыновья садятся в автобус? О чем думать, если таксист говорит с акцентом? О чем беспокоиться, когда включаешь новости по телевизору? Что сулила эта новая бесчеловечная жестокость? Какой расплаты ему ожидать? Что сказать Смадар? Какого это, быть мертвой, принцесса? Расскажешь мне? Мне понравится смерть?

Внизу, на склоне, какие-то мальчишки слонялись без дела верхом на арабских скакунах. На мальчиках были надеты идеально чистые белые джинсы. Под ними работали крепкие мускулы лошадей. Рами хотел приблизиться к ним, подойти, заговорить. Но они уже узнали, кто он такой по номерному знаку – или что он такое – по одной манере себя держать. Даже заговори он на арабском, они бы все равно догадались. Старик на мотоцикле. Бледная белая кожа. Открытое лицо. Скрываемый страх. Надо подойти и сказать им. Я должен подойти напрямую и посмотреть им прямо в глаза. Ее звали Смадар. Виноградная лоза. Она занималась плаванием. Танцами. Вот такого роста. Недавно остригла волосы. Зубы немного неровные. Учебный год только начался. Она покупала учебники. Я ехал в аэропорт, когда мне позвонили. Она пропала. Мы все поняли. Моя жена и я. Мы знали. Из больницы мы поехали в отделение полиции, потом снова в больницу. Вы не сможете себе представить, что это такое. Одна дверь, другая, еще одна. А потом морг. Запах антисептика. Это было чудовищно. Ее выкатили на металлическом столе. На холодном металлическом столе. На нем лежала она. Она была вашего возраста. Не старше. Не младше. Ребята, давайте по-честному. Вас бы эти новости обрадовали. Вы бы их отпраздновали. Улюлюкали. Когда-то я был таким, что и вашу смерть я бы также отпраздновал. И вашего отца. И отца вашего отца. Послушайте меня. Я все признаю. Я не отрицаю. Когда-то, давным-давно. Что вы на это скажете? Что это за мир, в котором мы живем? Посмотрите в небо. За нами наблюдают, за всеми нами. Смотрите. Смотрите. Там наверху.

Немного погодя дирижабль стал мягко давить на грудь как бы невидимой рукой, увеличивая давление все больше и больше, и Рами захотел скрыться от его глаз. Как часто его посещали такие мысли. Желание исчезнуть. Избавиться от всего одним махом, плавным и неторопливым. Стереть все начисто. Tabula rasa [12]. Это не моя война. Это не мой Израиль.

Объясните мне тогда. Убедите. Откатите камень назад. Верните Смадар. Всю Смадар. Верните мне ее обратно, зашитую и красивую, с карими глазами. Вот все, чего я прошу. Я прошу слишком много? Я больше не буду ныть, не буду плакать, не буду жаловаться. Зашить небесной нитью, вот все, чего я прошу. И верните Абир тоже, ради Бассама, ради меня, ради Сальвы, ради Арин, ради Хибы, ради Нурит, ради всех нас. И раз уж мы начали, верните Сиван, и Ахуву, и Далию, и Ямину, и Лилли, и Яэль, и Шуламит, и Халилу, и Сабах, и Дзахаву, и Ривку, и Ясмине, и Сару, и Инаам, и Аялу, и Шарон, и Талию, и Рашиду, и Рахель, и Нину, и Мариам, и Тамару, и Зухаль, и Риву, и всех остальных под этим палящим убийственным солнцем. Или я прошу слишком много? Много?

Он чувствовал, как мотоцикл ревет и скачет под ним по дороге домой. Сев в кабинете, он закрыл занавески и переставил фотографии на рабочем столе.

69

Смадар. Из «Песни песней». Виноградная лоза. Распускание цветка.

70

Абир. Из древнеарабского. Аромат. Благоухание цветка.

71

Когда он ездил на мотоцикле, его остановили лишь однажды. Ему рассказывали, что объездную дорогу закрыли со стороны Западного берега, но это был самый простой и быстрый способ добраться домой. Дождь молотил по железным покатым крышам. Он решил рискнуть. Да и что могло случиться: его остановят, допросят, развернут обратно?

Рами знал, что даже в его возрасте у него была озорная улыбка, пухлые щеки и мягкий тусклый взгляд. Он нагнулся и прибавил газу. Мотоцикл поднимал и разбрызгивал грязные капли воды.

Внезапно включился прожектор, страх прострелил его вдоль по спине. Рами сбавил скорость и выпрямился. Визор запотел от влаги и капель дождя. Свет прожектора охватил его целиком. Он затормозил в кольце света. Заднее колесо немного занесло из-за дождя.

Ночь разорвал крик. Охранник трясся, пока бежал к нему под ливнем. Свет от прожектора рассекали серебряные дротики хаотичных капель дождя. Офицер ткнул ружьем в сторону шлема Рами. Рами медленно поднял руки, открыл визор, поприветствовал его на иврите, шалом алейкум, шалом, с очень сильным акцентом, показал ему идентификационную карту израильского гражданина, сказал, что живет в Иерусалиме, возвращается домой.

– Дорога закрыта, сэр.

– Что вы от меня хотите, чтобы я вернулся туда?

С дула винтовки упала капля дождя: да, сэр, возвращайтесь, возвращайтесь сейчас же, эта дорога закрыта.

Рами одолела усталость. Он хотел сейчас быть дома с Нурит, в своем уютном кресле, закутать пледом колени, простую жизнь, обычную рутину, личную боль, а не этот несчастный дождь, эту перекрытую дорогу, этот холод, эту трясущуюся винтовку.

Он поднял визор еще выше: я потерялся, искал дорогу, вы хотите, чтобы я вернулся, вы с ума сошли? Посмотрите на мой документ. Я еврей. Я сбился с дороги. Потерялся, вы слышите? Какого лешего вы хотите, чтобы я вернулся обратно?

Оружие пограничника заметалось из стороны в сторону.

– Возвращайтесь, сэр.

– Вы одурели, черт возьми?! Думаете, мне жить надоело? Я сбился, свернул не туда, вот и все.

– Сэр. Я вам повторяю. Дорога закрыта.

– Скажите мне вот что…

– Что?

– Какой нормальный еврей вообще бы поехал на Западный берег?

Парень был озадачен. Рами сжал рукоятку, газанул.

– Ты как знаешь, хабиби [13], можешь выстрелить, но я еду домой.

Он видел, как между бровями у солдата залегла морщина, маленькое землетрясение замешательства, когда Рами закрыл визор, включил сигнальные огни и поехал мимо, всем телом прижавшись к мотоциклу, не переставая думать о винтовке, направленной в его удаляющуюся спину, готовой выстрелить в любую секунду.

72

Когда на следующий день он рассказывал эту историю про КПП Бассаму в офисе «Семей, потерявших близких, за мир», он резко прервался и вспомнил синюю лакированную туфельку, летящую в воздухе, и пулю, поразившую Абир в затылок. Желание делиться историей дальше испарилось.

73

Владелицу магазина звали Ниеша, по прозвищу Ветхая, хотя ей было всего тридцать четыре года. Она услышала хлопки. Раз, два, три, четыре. Визжание автомобильных шин. На мгновение повисла полная тишина. Ее руки замерли на длинном деревянном прилавке. Потом она услышала крики: пронзительный визг детей, в основном, девочек, что необычно: девочки обычно молчат. Ниеша достала ключи из кассового аппарата.

На улице беготня. Ребенок лежит на дороге. Голубая юбка. Белая хлопковая блузка с воротником. Отброшенная туфля. Ниеша упала на колени. Она знала, как звали ребенка. Она наклонилась к ней, чтобы потрогать пульс.

– Абир, вставай. Вставай, Абир.

Крики стали громче. Вокруг ребенка столпились люди. Она была без сознания. Мужчины и женщины набирали номер скорой помощи в телефонах. Кто-то сказал, что дорогу с другого конца заблокировали солдаты. Никого не пропускали: ни кареты, ни полицию, ни медиков.

– Вставай, вставай.

Прошли минуты. Молодая учительница, всхлипывая, перебежала через круговой перекресток. Остановилось обветшалое такси. Молодой водитель помахал рукой. Из школьных ворот выбегали дети.

Ниеша помогла поднять Абир с земли и положить на заднее сиденье машины. Она втиснулась между передним и задним сидениями, чтобы придерживать Абир. Водитель оглянулся через плечо и нажал на педаль газа. Кто-то успел закинуть потерянную туфлю на заднее сидение. Ниеша одела ее на ногу Абир. Она почувствовала тепло ее пальцев. В эту секунду она поняла, что никогда не забудет удивительную теплоту человеческого тела.

Такси помчалось прямиком через рынок. Новость уже разнеслась по Анате и Шуафату. Люди стояли в мечетях, на балконах, тротуарах и звонили. Дети выбегали из парков в сторону школы. Водитель тормозил только на лежачих полицейских. В пробку попал уже на противоположной стороне рынка. Он стал сигналить. Голоса машин со всех сторон соединились в адской какофонии.

Ниеша сидела на полу возле Абир и держала ее голову. У Абир дрожали закрытые веки. Она не издавала звуков. Пульс был медленный и неровный. Ниеша вновь прикоснулась к пальцам Абир. Они стали холоднее.

В такси опущены окна. Что-то лилось из громкоговорителей. Разворачивались флаги. Вероятно, будет восстание. Машина рванула вперед. Водитель призвал имя Аллаха. Город грохотал в ушах Ниеши.

Обшарпанное здание госпиталя находилось в низине. Бригада ждала на ступенях. Ниеша вытащила руку из-под головы Абир и открыла заднюю дверь такси. Послышались крики, требующие каталку. На первых ступенях госпиталя творился необузданный хаос.

Ниеша смотрела, как каталка исчезла в частоколе белых халатов. Это были времена маленьких саванов: на своем веку она их повидала немало.

И тут она вспомнила, что забыла запереть дверь в магазин. Она закрыла рукой глаза и зарыдала.

74

Камеры дирижабля повернулись вокруг своей оси по велению искусственного интеллекта, и солнечный свет блеснул на линзах. Вертолеты уже кружили на Анатой.

75

Внизу арабские мальчики кидали камни. Они приземлялись на крыши домов, отскакивали от фонарей, скатывались на баки для хранения воды.

76

В тот день, когда Смадар убили, репортеры приехали на место происшествия даже раньше спасателей ЗАКА [14].

Спустя годы Рами увидел отснятые материалы в документальном фильме: ресторан на открытом воздухе, полуденное солнце, перемолотая плоть, раскиданные стулья, ножки от столов, разбитые люстры, испачканные скатерти, половина туловища одного из боевиков, лежащая по центру улицы, как обломок греческой статуи.

Слушать это даже с закрытыми глазами было невозможно: беготня, паника, сирены.

После просмотра он увидел, что сжал кулаки настолько, что ногти впились в кожу до крови.

Ему хотелось, чтобы режиссеры просочились через прореху времени и отмотали его назад, переделали всю хронологию, развернули вспять, направили в совершенно другом направлении – как у Борхеса – чтобы свет стал ярче, стулья остались целы, улицы вычищены, кафе не пострадало и Смадар снова бы шла неторопливой походкой рядом, с короткой стрижкой, пирсингом в носу, держась за руки с подружками, слушая музыку из одного плеера, вдыхая резкий аромат кофе, и с детской беззаботностью не беспокоилась о том, что может произойти дальше.

77

Небо было сверкающе-синего цвета. По вымощенной улице сновали сентябрьские охотники за подарками. Из громкоговорителя, украшенного раффией, разносилась музыка по всей округе. Прозвучали взрывы, заглушившие акустическую систему. После них наступила гробовая тишина, мгновение ступора, затем улицы наполнились криками.

78

На арамейском Талифа Куми означает: «встань, девица, встань».

79

Террористы были одеты в женскую одежду, пояса со взрывчаткой закреплены вокруг живота. Они начисто выбрились и надели хиджабы, чтобы скрыть лица.

Они были родом из деревни Асира-эль-Шамалия на Западном берегу. Это был первый раз, когда они оказались в Иерусалиме.

80

Хорхе Луис Борхес, прогуливаясь по Иерусалиму в сопровождении гидов в начале семидесятых годов двадцатого века, как-то сказал, что еще никогда не видел города с таким ослепляющим светом. Он стучал деревянной тростью по брусчатке и стенам зданий, чтобы понять, сколько лет этим камням.

Эти камни, сказал он, такие же розовые, как плоть.

Он любил гулять по палестинским пригородам, арабским базарам, где к слепому рассказчику относились с благоговейным уважением. У арабов свое отношение к слепым, сложившееся за многие поколения. Имамы на рыночной площади. Абдуллах ибн Умм Мактум. Аль-Маари. Их называли «басир» – зрившие сердцем и душой. Они по-своему видели и по-своему говорили.

За Борхесом ходили толпы молодых людей со скрещенными за спинами руками, ожидающими, когда выпадет возможность пообщаться с прославленным аргентинским писателем, с рави [15]. Он носил серый пиджак, рубашку и галстук даже в жаркую погоду. По приезде ему подарили красную феску. Он носил ее без тени смущения.

Когда останавливался он, толпа останавливалась вместе с ним. Ему нравилась оживленность узких улочек, нравилось, как белье развевается над головой, как голуби хлопают крыльями, как призраки прошлого остаются на своих местах. Особенно ему нравились барахолки в Старом городе, где он подбирал безделушки с подносов и пытался за одно прикосновение прочувствовать всю их историю.

Борхес пил кофе в маленьких кафешках, среди дыма сигарет и журчащих фонтанчиков, слушал древние повести о жаворонках и слонах, об улицах, без конца куда-то сворачивающих, и столбах, впитавших каждый звук вселенной, о летающих скакунах, о сказочных базарах, где продавались только рукописные стихотворения на бесконечно длинных свитках.

81

Когда я с тобой и когда мы в разлуке – это единственный способ, которым я могу измерить время.

– БОРХЕС ~

82

Тело четырнадцатилетней Сиваны Зарка подбросило в воздух недалеко от Смадар. Ее родители были французы: когда-то она жила в Алжире. Не так давно они переехали в Иерусалим, где Сиван пошла в гимназию «Рехавия» и подружилась со Смадар. Яэль Ботвин тоже недавно исполнилось четырнадцать. Она только пошла в девятый класс «Израильской академии искусств и науки». Она совершила алию из Лос-Анджелеса вместе с родителями восемь лет назад. Рами Козашвили было двадцать лет. Он продавал спортивную одежду на шуке «Махане-Йегуда». Он эмигрировал из Грузии, когда та еще была частью Советского Союза. Эльяху Марковиц, офисному работнику, любителю книг, пацифисту, было сорок два года. Его семья переехала с побережья Черного моря со стороны Румынии.

83

Совершающий алию, буквально «восходящий».

84

Марковиц обедал на улице вместе с одиннадцатилетним сыном. Мальчика откинуло назад взрывной волной, но растущая в горшке пальма на подоконнике смягчила его падение.

85

Как часто, думал Рами, нас могу спасти самые простые вещи.

86

Когда война Судного дня закончилась, Рами, обросший, голубоглазый, измученный, вернулся с фронта и устроился работать графическим дизайнером: рисовал агитационные постеры для правых, для левых и для центристов тоже. Себя он считал отщепенцем. Ему было все равно. Хотели страх, он изображал для них страх. Хотели глянец, он давал им глянец. Скандал, национализм, пессимизм – что угодно. Сопливая история – нет проблем; он мог с легкостью и в красках изобразить любую чушь. Поднятый кулак за новый Иерусалим. Расширить границу: от Нила до Евфрата. Ребенок с распахнутыми глазами. Злой взгляд. Раненый голубь. Длинная изящная нога. Вообще что угодно. Сделайте тонко, сделайте грубо, сделайте оскорбительно, он не задумывался, в нем не было места политике. Не принадлежал ни одной партии. Не примыкал ни к кому. Иметь дом, семью, покой: жить израильской жизнью, вот все, чего он хотел. Хорошая работа, ипотека, безопасный район с парками, никаких незваных гостей, никаких звонков в середине ночи. Все, чего ему хотелось, было баснословно банально. Худшее, чего он боялся, – это длинная очередь в фалафельную, неправильная сдача в сырной лавке, ошибка почтальона. Рами делал то, что у него получалось лучше всего: рисовал, писал слоганы, провоцировал кистью и карандашом. Он основал собственную компанию. Реклама и графический дизайн. Он любил выводить людей из себя. Его любили практически все – если не любили, он отшучивался, включал юмориста, был хохмачом, человеком на грани. Он повстречал Нурит: необыкновенная красавица. Страстная. Рыжеволосая. Либералка. Ее не волновало, что думают окружающие. Чертовски умна. Из хорошей семьи, древнего рода. Дочь генерала, пионер, уникальный ум. В ее присутствии перехватывало дыхание. Он был попроще, неопытный, из рабочего класса, но ей понравились его шарм, остроумие, способность подобрать нужное слово. Он был безрассуден. Он ее смешил. Он не собирался ее упускать. У нее были мозги, у него был инстинкт. Он ухаживал за ней, писал письма, рисовал для нее картинки. Она была пацифистом. Он послал ей красные розы. Она попросила обменять их на белые. Он был очарован. Он служил в армии танковым механиком. Он починил машину ее отца. Генерал дал согласие. Они поженились в доме Нурит. Венчание проводил раввин. Они вместе разбили бокал. Все вокруг кричали «мазаль тов». Их йихуд [16] длилась восемнадцать минут, традиция, почему бы нет? Шли годы. Появились дети: один, два, три, четыре. Красивые. Мелкие хулиганы. Все немного безбашенные. Особенно Смадар. Неугомонная энергия, увеличительное стекло: она целилась и поражала. Мальчики тоже – Элик, Гай, Игаль, – у всех были глаза матери. Тигриные глаза, так он их называл, что-то из одной английской поэмы, он никак не мог вспомнить из какой. Исключительные годы. Рами был умен. Остроумен. Немного саркастичен, если нужно. Он знал политиков, художников, журналистов. Его приглашали на светские рауты. Иерусалим. Тель-Авив. Он отыгрывал шутника. Нашел новое хобби – мотоциклы. Купил кожаную куртку. Приезжал домой с цветными платьями и шарфами для Нурит. Она смеялась над его плохим вкусом и целовала. Распустила волосы. На вечеринках он слышал, как она разговаривала с учеными друзьями. Оккупация то, оккупация се. Ах, женушка моя – либералка, красавица. Она писала статьи. Она не сдерживала чувства. Она говорила то, что хотела. Он этим восторгался. Она довела его до грани. Его легкие были готовы разорваться. Стало больше войн, да, но ведь войны велись всегда, не так ли, ведь это Израиль в конце концов, здесь всегда будет новая война, это та цена, которую люди должны заплатить. Каким-то образом ему удавалось проходить мимо всего этого, одним ухом спать, другим слышать. Бдительность. Вот это что. Бдительность. Он следовал установленной практике, даже если она ему не нравилась. Остерегайся смуглых лиц в автобусе. Всегда знай, где выход. Если за тобой арабский автобус, молись, чтобы светофор был зеленым. Прислушивайся к акценту. Подмечай дешевые рубашки и спортивные костюмы. Мельком проверь, нет ли слоя пыли на ботинках. Это не предубеждения, говорил он, он просто вел себя так, как все, он был логичен, практичен, он просто хотел мира и покоя. Он читал газеты, говорил, чтобы игнорировать новости. Только так можно было выжить. Он не хотел оказаться в безвыходном положении. Хотел сохранить свободу. Он мог спорить с кем угодно, когда угодно, в любом углу. В конце концов, он был израильтянин: мог приводить аргументы против самого себя, если возникнет в этом необходимость. Все дело в аппетите. У него появился двойной подбородок, уткнулся в воротник. Рами не вывешивал флаг, но на каждый День памяти павших стоял как вкопанный. Он достаточно зарабатывал. Ни в чем не нуждался. У него были высокие ставки. Он удваивал, утраивал их. Чем выше он оценивал свою работу, тем больше ее было. Он удивлялся, когда ему присуждали какие-то призы. Серебряные декантеры. Кубки из граненого хрусталя. Трофеи. Они стояли в линеечку на полках в его доме. Половина билбордов в Иерусалиме спроектирована им. Телефон звонил не переставая. Дети подрастали. У мальчишек прыти хоть отбавляй. Смадар егоза, петарда. Носится по дому. Танцует на столе. Кувыркается в саду. Могла до крови разодрать коленки. Выбить себе зуб. Женские дела. Время шло. Выпускные. Театр. А потом начался призыв на военную службу – Нурит это не понравилось, но Элик, старший сын, все равно пошел. Наполировал ботинки и покрутил берет на указательном пальце. Отказ означал изоляцию. Изоляция означала проигрыш. Проигрыш – это не по-израильски. Это просто долг, только и всего. Рами узнал его: он тоже исполнил этот долг, и его сыновья исполнят, и, в конце концов, и дочь тоже. Рами сфотографировал Смадар в военной форме дедушки с красным беретом брата на голове, и они смеялись, глядя как она марширует по комнате.

Позже он опишет эти годы как «моя жизнь в пузыре», «мои годы в рубашке с открытым воротом», «моя роль в песне Talking Heads».

87

Скрип крутящихся колесиков металлического секционного стола. Скользящие по блестящей плитке бахилы. Мягкий «ши-и-ик», с которым закрывается дверь холодильной камеры позади. Затем тишина, в морге, когда в него зашел Рами.

88

And you may ask yourself, What is that beautiful house?

And you may ask yourself, Where does that highway go to?

And you may ask yourself, Am I right, am I wrong?

And you may say to yourself, my God, what have I done? [17]

89

Первые несколько лет после теракта, Рами беспокоило, что он постоянно сам себя повторял. Иногда ему приходилось рассказывать историю Смадар по два-три раза в день. Один раз утром в какой-то школе. Второй – днем в кабинете «Семей, потерявших близких, за мир». Потом еще раз ночью в синагоге, в культурном центре, в мечети. Пасторам. Имамам. Раввинам. Репортерам. Операторам. Школьникам. Сенаторам. Туристам из Швеции, Мексики, Азербайджана. Скорбящим из Венесуэлы, Мали, Китая, Индонезии, Руанды, которые приехали посетить святые места.

Иногда – в самом начале, до того, как его перестали волновать повторения, – он ловил себя на мысли, что делает паузы в середине предложений, пытаясь понять, не сказал ли одно и то же дважды в течение последних двух минут, не просто повторил мысль, а повторил слова, с той же интонацией, тем же выражением лица, как будто он превратил эту историю в череду механических повторений, в рутину своих будней. Он стал беспокоиться, что слушатели увидят в нем заезженную кассету, измученную однообразием своего горя.

После всех разговоров, он понимал, что упустил множество вещей, которые по-настоящему хотел сказать.

Рами испугался от того, что со стороны мог показаться мошенником, актером, отыгрывающим роль. Как будто его история была брендом, рекламным роликом, предназначенным для бесконечных повторений. Он чувствовал, как жар подступает к лицу. Потели ладони. Во время второго или третьего выступления за день он щипал себя за руку, чтобы встряхнуться, чтобы убедиться, что не идет по одному и тому же кругу. Меня зовут Рами Элханан. Я отец Смадар. Я иерусалимлянин в седьмом поколении.

Интересно, как актеры с этим справляются? Как говорят снова и снова одно и то же на каждом новом представлении? Что за дисциплина для этого нужна? Один раз в день. Два, если есть утренние спектакли. Как им удается не притворяться в череде бесконечных повторений? Выдавать «живые» реакции?

Но чем больше он выступал с речами, тем больше рассказ приобретал универсальную форму, тем больше Рами понимал, что все это неважно. Он знал, что работа любого актера когда-нибудь обязательно закончится, а у него не было конца. Не было финального выхода на поклон и оваций публики. Никакого торжественного финала. Он не выходил через задний служебный вход, в длинном пальто, с поднятым воротником. Никаких освещенных фонарями переулков. Дождя, падающего на серую брусчатку. Никаких рецензий в утренних газетах. Никакого подхалимства и лести.

Он начал понимать, что никакое это не выступление. Он был началом без конца. И в этом не было ничего постановочного и наигранного. И думать об этом он мог что пожелает. Его успокоили повторения: для него это и благословение, и проклятие.

Он разговаривал с учеными, с художниками, со школьниками, с израильтянами, с палестинцами, с немцами, с китайцами, с кем угодно, кто готов был слушать. С христианскими группами. Со шведскими исследователями. С полицейскими отрядами Южной Африки. Наша страна, как он им говорил, нарисована на крошечном холсте. Весь Израиль мог поместиться в Нью-Джерси. Западный берег – меньше, чем Делавэр. В Лондон можно впихнуть четыре Газы. Можно уместить сто Израилей в Аргентину, и все равно останется место для пампы [18]. Израиль и Палестина вместе составляли одну пятую Иллинойса. Она микроскопична, да, но в ее центре что-то бьется, что-то свободное, оригинальное, ядерное: ему нравилось это слово – ядерное. Атомы его истории тесно жались друг к другу. Ведущая сила того, что он хотел донести. Временами он ощущал себя вне своего тела, парящим, наблюдающим за происходящим, но это все не имело значения: он нашел контакт со своими словами, теперь они были его, принадлежали ему, их произносили с конкретной целью. Он хотел пробудить слушателей ото сна. Встряхнуть. Только на секундочку. Увидеть, как открывается чей-то глаз. Поднимается бровь. Этого достаточно. Пустить трещину по стене, говорил он. Складку сомнения. Что угодно.

Когда он говорил, то снова видел Смадар. Ее овальное лицо. Ее карие глаза. Как она наклоняла голову вбок, когда смеялась. В саду. В Иерусалиме. С белой ленточкой в волосах.

90

Вскоре они стали встречаться почти каждый день. Скорее это даже превратилось в работу: рассказывать про дочерей и то, что с ними произошло. Рами передал управление фирмой по графическому дизайну партнеру. Бассам сократил рабочие часы в Министерстве спорта и Палестинских архивах. Оба официально устроились в «Семьи, потерявшие близких, за мир». Им платили минимальную заработную плату. Они ездили куда только могли. Встречались с филантропами. Читали лекции в фондах. Ужинали с дипломатами. Выступали в военных академиях. Всюду они возили с собой свое прошлое.

И было неважно, что раз за разом они повторяли одни и те же слова. Они знали, что люди, с которыми они разговаривали, слышали их в первый раз: в начале своего собственного алфавита.

91

Иногда Рами удивлялся, как он мог проникнуть так глубоко и находить все новые способы сказать то же самое. Он знал, что так его Смадар всегда будет рядом. Это рассекало его грудную клетку острым огненным лезвием, еще больше расширяло зияющую рану.

Раз или два на лекциях он смотрел в сторону и встречал удивленное лицо Бассама, как будто новое слово тоже рассекало его пополам.

92

Ударная сила от взрыва на улице Бен-Йехуда подбросила ее высоко в воздух.

93

Иногда мне хочется думать, что ее подбросило ближе к раю.

94

Я до сих пор слышу скрип колесиков того холодного металлического стола.

95

Физика прервала ее полет.

96

Бассам поддерживал в сознании много разных кусочков, измерял их, переставлял, переворачивал, разбивал линейную однозначность.

Ему нравилось снимать напряжение в группе. Я провел семь лет в тюрьме и потом женился. Хотите знать про оккупацию? Попробуйте пожить с шестью детьми в двуспальной квартире. Слушайте, ну кто в здравом уме поставит на шухер хромого человека?

Сперва участники не знали, как реагировать на его насмешки. Они ерзали на стульях, смотрели в пол. Но в нем было нечто притягательное и немного погодя они снова возвращали ему свое внимание. Я единственный человек, говорил он, который побывал в Англии и остался в восторге от погоды.

У него был сильный акцент. Он перекатывал звуки во рту словно шарики. Но его речь была плавной, музыкальной. Он цитировал поэтов: Руми, Йейтса, Дарвиша. И не важно, что его история прерывалась то тут, то там: для него это была скорее песня, а не рассказ, и он хотел проникнуться ее глубинным ритмом.

97

Структура костей в нижней части гортани, сиринксе, является неотъемлемой частью голосового аппарата певчих птиц. Так как он расположен вокруг воздухоносного мешка, сиринкс отражает звуковые волны, создаваемые мембранами, вдоль которых птица проталкивает воздух. Высота звука определяется в момент, когда птица меняет напряжение на мембранах. Громкость зависит от силы выдыхания воздуха.

Птица может контролировать две стороны гортани независимо друг от друга, так что некоторые виды способны выдавать две разные ноты одновременно.

98

По ночам Рами читал Смадар детскую версию «Тысячи и одной ночи» на иврите.

Ее веки подрагивали, когда она слушала сказку. Синдбад-мореход. Джулланар-морская. Али-Баба и сорок разбойников. Алладин и волшебная лампа.

Смадар всегда слушала примерно три четверти сказки и засыпала.

99

Считается, что некоторые виды птиц могут спать в полете. Они делают это в течение короткого промежутка времени, всего секунд десять, чаще – после наступления темноты. Птица способна выключить одну половину мозга, чтобы та отдохнула, пока другая продолжает стоять на ритмической страже, чтобы не врезаться в попутчика и не попасться в когти хищнику.

100

Фрегаты могут находиться в состоянии полета на протяжении целых месяцев, не опускаясь на землю или воду.

101

Одним полуденным утром на шуке на улице Аль-Захра Борхес сказал своим слушателями, что «Тысячу и одну ночь» можно сравнить со строительством собора или красивой мечети, а, возможно, книга была их великолепнее, так как, в отличие от собора или мечети, ни один из авторов не знал, что участвует в ее создании. Сказки были собраны в разное время из несметного количества мест: Багдада, Дамаска, Египта, Балкан, Индии, Тибета и из других источников – «Джатаки» [19] и «Катхасаритсагара» [20], а потом они повторялись, улучшались, переводились – сначала на французский, а потом на английский – изменялись снова и снова и передавались дальше, становясь частью еще одного фольклора.

Сначала повести существовали сами по себе, продолжал Борхес, потом их соединили в сборнике, где они дополняли друг друга, создавая бесконечный длинный собор, расширяющуюся в окружности мечеть – случайную коллекцию собранных воедино вещей.

Это то, что Борхес называл «неверностью творчества». Одно время появлялось внутри другого времени, внутри третьего.

Книга, сказал он, была такой обширной и неисчерпаемой, что даже не нужно было ее читать, так как она уже была неотъемлемой частью подсознательной памяти человечества.

102

Спустя какое-то время они стали так близки, что Рами почувствовал, что они могут завершать истории друг друга.

Меня зовут Бассам Арамин. Меня зовут Рами Элханан. Я отец Абир. Я отец Смадар. Я иерусалимлянин в седьмом поколении. Я родился в пещере недалеко от Хеврона.

Слово за слово, пауза за паузой, вдох за вдохом.

103

Похороны Смадар были организованы немедленно. Телефонные звонки. Электронные письма. Телеграммы.

Согласно израильскому законодательству, тело должно быть похоронено как можно быстрее, вместе со всеми конечностями и органами: считается, что душа не обретет покой, пока тело не опущено в землю.

104

То же самое требует мусульманское право, но поначалу полиция не могла вернуть тела трех террористов их семьям.

На протяжении нескольких лет они хранились в голубых полиэтиленовых пакетах в закрытых холодильных камерах иерусалимского морга.

105

Небольшие участки потолка Сикстинской капеллы были намеренно оставлены пустыми, чтобы будущие поколения могли видеть красочные слои для реставрационных целей.

Уже в середине шестнадцатого века через трещины на потолке стала просачиваться селитра. Отложения нарастали и расползались: кристаллические образования, рассыпанные по фрескам мелкой галькой.

Итальянский художник Симоне Ладжи – в надежде предотвратить разрушение настенной живописи – провел большую часть жизни, снимая отложения при помощи салфеток из умягченного льна и кусочков влажного хлебного мякиша.

На нетронутых участках потолка можно увидеть, что случилось бы с капеллой, не будь за ней такого ухода.

106

В тринадцатом веке химик из Сирии по имени Хасан аль-Раммах описал процесс изготовления пороха: довести селитру до кипения и смешать с древесной золой. Полученный нитрат калия высушить и добавить во взрывчатое вещество. В арабском языке порох переводится как «китайский снег».

107

В девятом веке китайцы по чистой случайности открыли взрывчатую смесь – семьдесят пять частей селитры, пятнадцать частей угля, десять частей серы, – когда пытались изобрести эликсир бессмертия.

108

Еще семеро были убиты на улице Бен-Йехуда. На земле лежали десятки раненых людей. Полицейские сирены кружили красно-синими огнями, отбрасывая блики на белые каменные стены зданий. Ночь – как оголенный провод, голоса – с надрывом.

Медицинская бригада ЗАКА получила сигналы бедствия – мэйдэй, мэйдэй, мэйдэй – и приехала в течение нескольких минут после взрывов, на скутерах и машинах. Их длинные бороды. Их кипы. Их свисающие кисти цицит [21]. В оранжевых жилетках и латексных перчатках они приступили к работе рядом с сотрудниками из полиции и «Маген Давид Адом» [22].

Наступающая ночная темнота их торопила. Первым делом они оказывали помощь живым. У них было крупное телосложение, но передвигались они легко, поглощенные работой. Они наклонялись над фигурами жертв, шептали слова утешения еще живым, аккуратно перешагивали через разлитую кровь.

После того, как всех раненых и умирающих отвезли в госпиталь, ЗАКА приступила к работе, ради которой они в принципе приехали: собрать части тела для похорон. На мгновение они замерли. Это концентрация, рожденная от повторений. Их вид молитвы. Они кивнули друг другу, вывернули жилетки наизнанку, сменив на желтый цвет судмедэкспертов, надели новую пару латексных перчаток, натянули новые бахилы на ботинки.

Они совершали работу в тишине. В малых группах. Быстро, без лишних движений собирали разбросанный пазл человеческой плоти. Палец. Ушная раковина. Нога, все еще обутая в ботинок, приставленная, почти нахальным образом, к мусорному баку.

Они вытащили канализационные решетки, очистили крышки канализационных люков, открыли заблокированные двери. Они тщательно осматривали осколки стекла и обломки после взрыва в поисках признаков жизни или плоти. Чтобы достать оторванный большой палец в куче разбитого стекла использовали длинные щипцы. Они подбирали окровавленную шрапнель от лобового стекла машины, светили фонариками на днища столов, карабкались на стволы деревьев, чтобы соскрести с веток кожу жертв, хрящи, деформированные из-за удара об уличные знаки, сворачивали и засовывали кишки в разорванные пополам туловища, убирали любую оставшуюся на тротуаре жидкость при помощи переносных устройств.

Тени медиков ЗАКА скользили под напряженным светом прожекторов. Один шел вдоль улицы, махал одному, другому за ним. Сдавленная, аббревиатурная форма коммуникации.

Они собрали трупы на белых полиэтиленовых полотнах, свернули их в мешки и передали Израильской полиции. Педантичная четкость. Скрупулезность. Точность. Особенно внимательно следили за тем, чтобы не смешать кровь жертв и кровь террористов.

В течение пары часов их работа была завершена.

Возвращаясь к скутерам, они держали руки на небольшом расстоянии от тела, как будто перед этим работали с токсичными веществами. Один медик вычищал под водой капли крови, попавшие на цицит. Другой наклонился, чтобы снять бахилы. Аккуратно поместил их в другой пакет. Они сложили одежду в металлические контейнеры на скутере, надели шлемы и, в который раз, растворились в городе, забрав с собой свою печаль.

Они не мешкали, не молились напоказ. Никаких ритуалов. Никаких разговоров. Это их долг. Вот и все.

Для такого и было написано Священное Писание.

109

Cиланс фини.

110

Двое медиков ЗАКА на скутерах вернулись на следующее утро, чтобы подобрать забытое глазное яблоко.

Глаз приметил старик Моти Рихлер, который на закате посмотрел вниз с балкона своей квартиры на улице Бен-Йехуда и увидел кусок оторванной плоти на длинном голубом навесе кафе «Атара».

Из глазного яблока торчала длинная нить зрительного нерва.

111

Механизм работы человеческого глаза до сих пор остается таким же чрезвычайно загадочным для ученых, как и хитросплетения перелетных маршрутов.

112

При возрастной макулярной дегенерации в центре глазного яблока пациента развивается слепое пятно, и он видит предметы в основном только на периферии. В центре зрительного поля – темнота. Пациент четко видит лишь кайму реальности: все прочее превращается в размытый круг. Если посмотреть на мишень, будет виден только ее край.

Чтобы ее побороть, хирург удаляет хрусталик из глаза и помещает имплант микроскопического металлического телескопа. Хирургическая операция не исправляет макулу, но улучшает зрение пациента. Размер слепого пятна можно сократить с размеров лица человека до размеров рта или, возможно, даже до размеров маленькой монетки.

Операция, которая была впервые проведена в Нью-Йорке и усовершенствована в Тель-Авиве, занимает всего пару часов, однако после нее необходимо освоить новую технику зрения. Пациент должен научиться направлять взгляд в крошечный имплантированный телескоп и видеть центр одним глазом, а другим в это время смотреть на окружность. Первый глаз направлен прямо, выдает увеличение до трех раз, а другой исследует периферию. В мозгу оба потока визуальной информации объединяются в одну картинку.

Иногда пациенту требуется несколько месяцев, даже лет, чтобы научиться пользоваться новыми глазами.

На момент теракта Моти Рихлер находился на втором месяце восстановительного периода. Он отвернулся от окна и сказал жене Алоне, что смотрел на место вчерашнего взрыва – через свой имплантированный телескоп – и увидел на навесе нечто странное.

113

Моти показалось, что это старая фара от мотоцикла с торчащими проводами.

114

Одно из самых ранних исследований на тему глаза – его структуры, заболеваний, лечебных практик – это «Книга десяти трактатов о глазе», которая была написала в девятом веке арабским врачом Хунайн ибн Исхаком.

Он писал, что индивидуальные компоненты глаза имеют свою аутентичную природу и расположены в космологической гармонии, отражающей, в свою очередь, разум Божий.

115

Врачи подошли к Бассаму в коридоре больницы. Под белыми накрахмаленными халатами они носили галстуки. Врачи попросили его присесть. Он почувствовал, как поледенели запястья. Он ответил, что лучше постоит.

Один из врачей был еврей, другой – палестинец из Назарета. Он обратился к Бассаму на арабском: мягким, размеренным тоном. Если Абир умрет, предположил он. Если дело примет неожиданный поворот. Если случится худшее. Если мы не сможем ее реанимировать.

Другой врач прикоснулся к его плечу:

– Господин Арамин, – произнес он, – вы понимаете, что мы пытаемся вам сказать?

Бассам смотрел в пустоту над плечом врача. Дальше по коридору сидела Сальва в окружении семьи.

Бассам ответил на иврите, что да, он все понимает.

Снова заговорил первый врач. О донорстве органов. О поддержании жизни другой жизнью. Ее печень, ее почки, ее сердце. Ему вторил второй врач.

– Знаете, у нас самое известное отделение по трансплантации глаз.

– Мы о ней позаботимся.

– У нас большая нужда.

– Кто-то не хочет.

– Мы все понимаем.

– Господин Арамин?

На мгновение ему показалось, что глаза Абир витают в комнате: большие, карие, с медными пятнышками вокруг зрачков.

– Пожалуйста, не торопитесь. Поговорите со своей женой.

– Хорошо.

– Мы подойдем попозже.

На полу в детской крутили дрейдлы. Алеф. Тора. Красивый наряд на бат-мицву. Распоряжения о военной службе. Пропускной пункт за прозрачным ограждением. Разрешения и печати. Над ней развевается бело-синий флаг. Машины с желтыми номерами. Израильское телевидение, израильские книги, израильские рецепты. Она могла бы приехать домой на шаббат, испечь халу, зажечь свечи, дать свои обеты, проснуться рядом с мужем, поцеловать его глаза, воспитать детей, привести их в синагогу, разучить с ними Атикву [23], их дети могли бы иметь своих детей и свой взгляд на вещи, и да, он знал, что за пределами мусульманского права были другие взгляды – друзы, христиане и бедуины тоже, – но дело не только в этом, нет, тут все гораздо сложнее, он хотел объяснить это врачам, для него это особенно важно, это что-то фундаментальное, он должен об этом сказать, он не знает, как объяснить, он всегда хотел, чтобы Абир увидела море, он так много лет обещал ей это сделать, его обещание дочери, что здесь недалеко, он свозит ее на машине на побережье Акки, вместе с сестрами и братьями, позволит им побарахтаться в голубом Средиземном море, побегать вдоль деревянных пирсов, позволит им делать то, что в обычные дни всегда запрещалось, и он задумался, о чем, должно быть, подумали эти врачи, когда он, опустив взгляд в пол, сказал на идеальном иврите: Нет, простите меня, я не могу этого сделать, моя жена и я, простите, но мы не можем этого допустить, нет.

116

Сразу после похорон Абир – ее пронесли, накрытую флагом, по разбитым улицам Анаты – Бассам позвонил Рами по телефону и сказал, что хочет присоединиться к «Семьям, потерявшим близких, за мир».

Он сказал, что готов действовать. Он приступит так скоро, как только возможно, на следующий день, если необходимо.

Бассам положил трубку и продолжил идти по изувеченным пыльным улицам. Разбитые в крошку тротуары. Кучи обломков. Пирамиды из шин.

Он видел фотографии Анаты в национальных архивных файлах, в ее некогда нетронутой красоте. Рыночные площади. Виллы. Лица из мозаики. Мужчины в фесках. Женщины в длинных платьях. Кафешки.

Все ушло. Все под обломками. Собрано в мусорные кучи.

Он прошел мимо школьных ворот и протиснулся за заднюю часть магазина. Проходя мимо кладбища, Бассам затаил дыхание.

117

Меня зовут Бассам Арамин. Я отец Абир.

118

В тысяча девятьсот сорок восьмом году во время Арабо-израильской войны Моти Рихлер охранял примитивную тележку, которая ездила по металлическому кабелю, протянутому через всю долину Хинном в Иерусалиме. Длина кабеля составляла двести сорок метров. Его начало было в кабинете глазной клиники, а конец – в здании школы на горе Сион. Провод был натянут при помощи ручной лебедки и поддерживался самодельными жердями.

Тележка из дерева и пластин армированной стали работала только по ночам. Она перевозила раненых солдат и медицинское оборудование из одной части долины в другую: солдаты, те, которые все еще находились в сознании, чувствовали, как тележка качается из стороны в сторону, когда они двигались по воздуху.

Каждый вечер Моти ехал на мотоцикле через долину под кабелем, чтобы удостовериться, что он в целости и сохранности и никто не разместил на нем никаких взрывных устройств. Моти носил темную одежду и пачкал в ваксе лицо, шею и руки, чтобы не привлечь ненароком внимание иорданского снайпера.

Мотоцикл итальянского производства был окрашен в черный цвет, даже ручки и спицы на колесах. На двигатель поставили заглушки. Задние сигнальные фары он разбил, а переднюю вытащил совсем, чтобы лунный свет не отражался в стекле.

Головная фара с торчащими проводами пролежала на прикроватном столике Моти всю войну.

119

На утро после взрыва Моти выглянул из окна квартиры и посмотрел на навес внизу.

– Алона, иди посмотри, – подозвал он жену через плечо. – Вон, внизу. Видишь? Это то, что я думаю?

120

Годы спустя французский канатоходец Филипп Пети протянул двадцатимиллиметровую стальную проволоку по траектории, практически идентичной траектории кабеля Моти, и прошел по ней через долину, вверх по наклонной.

121

Во время поединка с Голиафом в долине Эла Давид попал в лоб гиганту при помощи пращи и одного из пяти камней, взятых из близлежащего ручья. Камни долины состоят преимущественно из сульфата бария, который превышает плотность обыкновенного камня в два раза. Среди метателей бытует мнение, что такие камни летят быстрее, дальше и точнее, чем остальные.

122

Резиновая пуля сразила Абир наповал лицом вниз.

123

Согласно легенде, Голиаф упал вперед, после чего был на месте обезглавлен Давидом, но любой пращник вам расскажет, что, получив удар камнем, человек падает навзничь, за исключением попаданий в голень.

124

Как бы назвали их британцы – knee-knockers.

125

Так что Голиаф, если он все еще находился в сознании, должен был смотреть Давиду прямо в глаза. Наверняка так же, как Иоанн Креститель смотрел в глаза своим убийцам, исполнявшим пожелание Саломеи в городе Себастия, недалеко от деревни Асира-эль-Шамалия, где выросли террористы, подорвавшие себя на улице Бен-Йехуда – среди золотых пшеничных полей, извивающихся дорог и оливковых рощ с шаткими деревянными лестницами, прислоненными к стволам деревьев.

126

Когда террорист-смертник или смертница активирует свой ремень, голова практически со стопроцентной вероятностью будет оторвана от верхней части туловища: полиция окрестила такое явление «эффектом гриба».

127

После обезглавливания есть двух-трехсекундный интервал, когда мозг все еще функционирует как обычно: изо рта могут выходить звуки, может наблюдаться слабое движение глаз: подергивание глазных яблок или открытие – или закрытие – век.

Говорят, что на лице обезглавленных людей часто можно увидеть удивление, словно в момент отделения головы от тела их сознание тоже находится в полете, последние секунды наполнены мыслями о близких в Стокгольме, в Саванне, в Сьерра-Леоне, во многих маленьких разбросанных по всему миру Самариях.

128

Подростки Бейт-Джалы могут часами сидеть и рисовать на камнях флаги, символы, свитера своих футбольных команд – «Шабаб Аль-Хадер» и «Вади Аль-Нейсс».

Братья Тарека красили камни в цвета «Бейт-Джала Ортодокси», а иногда и в бело-голубые цвета местной команды «Дхейше» из близлежащего лагеря беженцев.

Некоторые камни также почитались символикой иностранных клубов, в основном Барселоны и Реал Мадрида, хотя некоторые использовали цвета «Аль-Ахли» из Египта, «Олимпик Лиона» из Франции или «Глазго Селтик» из Шотландии.

Иногда какой-нибудь доведенный до белого каления израильский солдат, но тем не менее подчинявшийся приказу «не стрелять», кидал камни обратно бунтовщикам. Их подбирали то с одной стороны, то с другой: и солдаты, и мальчишки перекидывались ими взад-вперед почти с товарищеским задором.

129

130

Фрегаты – черные и бесшумные птицы с крючковатым клювом и глубоким разрезом на хвосте. Они принадлежат семейству морских птиц, обитают в основном в океанах тропического и субтропического климатов. Размах крыльев может достигать двухсот пятидесяти сантиметров. Они не могут нырять и даже плавать на поверхности воды, так как их крылья легко впитывают влагу, и они могут утонуть.

Их часто можно увидеть под кучевыми облаками, где восходящий теплый воздух поднимает их в сердце пара. Находясь в этом потоке, они просто раскрывают крылья, будто в небесной вакуумной трубе, громовой воздушной воронке. Иногда они спят во время восхождения. Их тянет наверх, на сотни метров в небо, как невесомых божеств, по сужающейся спирали.

Набрав высоту, они все-таки покидают поток и взмахами крыльев выбираются из облака. На мгновение их потряхивает в буферной зоне, но турбулентность заканчивается. В спокойную погоду они горизонтально планируют на протяжении почти шестидесяти километров, ни разу не взмахнув крыльями, и часто заканчивают полет убийственно резким падением.

В небе они поддерживают жизненные силы, крадя пищу у других морских птиц или высматривая рыбу или кальмара на водной глади, выхватывая добычу из воды длинными, острыми как бритва клювами.

131

В старину мореплаватели называли их men-of-war, или «военными кораблями».

132

В тысяча девяносто девятом году, разбив лагерь на горе Скопус, крестоносцы-христиане создали гигантскую пращу, при помощи которой можно было кидать крупные шары горящей смолы на большие расстояния.

133

На школьных уроках по ИЗО Абир нарисовала голубое Средиземное море, которое видела лишь с крыш многоэтажных домов. Это был карандашный рисунок, сделанный детской рукой, с желтым шаром на месте солнца, волнистыми линиями облаков, двумя черными чайками в верхнем углу, летящими над угловатым кораблем с четырьмя кружочками на корпусе.

134

Изобретая прототип дрона «Хищник», израильские аэрокосмические строители изучали форму и физику обтекания фрегатов.

Двух исследователей отправили на Галапагосские острова в конце девяностых годов, чтобы заснять этих птиц в полете. Они поймали несколько штук, нацепили датчики снизу на плюмаж, записали траекторию полета и изгиб падения.

Позже команда израильских ученых приехала в Сиэтл, где они создали ряд компьютерных моделей и сели работать над возможностью симулировать движения птиц для адаптации под модели своих дронов и снарядов, которые они собирались обрушить на двадцать первый век.

135

Дизайн компьютерной графики был разработан по лекалу популярных видеоигр на основе изощренной математической карты, наложенной на анимационные картинки так, чтобы дрон сначала вяло поднимался высоко в небо, зависал в воздухе, летал кругами, после чего поворотом ключа или нажатием кнопки на джойстике сбрасывал ракету вертикально вниз. Передвижение моделей в воздухе повторяло грацию стремительного падения фрегата.

Визуальная составляющая пейзажа была срисована с нескольких мест, но в основном художники ориентировались на компьютеризированную карту сектора Газа: улицы, аллеи, рынки, рыбацкие лачуги, участки вспаханной земли, ирригационные каналы, валуны, лагеря беженцев.

136

Во время операции «Литой свинец» в конце две тысячи восьмого года – также известной в то время как «война в Газе», или как «битва при Аль-Фуркане», или как «бойня в Газе» – охваченный паникой город был обстрелян ракетами «Спайк» при помощи спрятанных в облаках дронов.

Противоракетный комплекс «Спайк» является вооружением типа «выстрелил и забыл».

137

Даже будучи ребенком Абир демонстрировала удивительные мнемические способности. Она знала древние песни, стихотворения, несколько длинных сур из Корана, которые могла процитировать в любое время.

Сальва сидела у кровати и рассказывала истории, которые переходили из уст в уста в ее семье, и не просто традиционные сказки про Калилу и Димну, путешествия Мудрого Хасана или Справедливого Омара, но и другие, дошедшие до нас через сито многих поколений. Про льняные одежды с особой целительной силой. Древние оливковые деревья, которые бродили по ночам. Серебряные чайники, очаровывающие любого, даже самого пресыщенного жизнью человека. Шакалы, которые оборачивались в крошечных колибри.

Дочка просыпалась по утрам и спрашивала про ту часть истории, которую могла пропустить: зачастую она дословно пересказывала слова матери, которые слышала накануне.

Еще у нее были способности к математике, и на утро перед ее смертью Бассам без тени сомнения знал, что она бы сдала контрольную: таблица умножения у нее от зубов отскакивала. Она ходила по квартире, сочиняя рифмы с числами.

Когда она вприпрыжку выбежала из дверей на улицу, Бассам передал ей два шекеля и попросил продолжить сочинять стихи-примеры для старшей сестры Арин – которая уже ушла в школу – чтобы она тоже смогла сдать экзамен.

138

Она протянула эти шекели Ветхой Ниеше через прилавок.

139

Черепно-мозговая травма задней доли. Контузия в передней доле. Слабый пульс, тремор век, расстройство сознания.

Врачи обступили ее кругом. Они уже видели подобные повреждения, но довольно редко они встречаются у такого маленького ребенка. Вероятнее всего, эпидуральная гематома, кровь медленно скапливается в месте между черепом и мозговой оболочкой.

Необходимо сделать декомпрессионную трепанацию черепа, но для этого нужен компьютерный томограф. Их единственный томограф был в нерабочем состоянии последний месяц. Но, наверное, стоит сверлить в любом случае. Они уже так делали раньше в экстренных ситуациях. Разрезать черепную коробку. Снять давление. Дренировать кровь.

Крики разносились по коридору, отскакивая от стен. Нам нужно разрешение. Где родители. Вы слышите меня? Нам нужно подождать. Следите за пульсом. Мы позвонили родителям? Проверьте сердечный ритм. Нам нужно разрешение от родителей. Наблюдайте за брадикардией и коллапсом дыхательных путей.

140

Кто-то затолкал Бассама в операционную комнату. Сальва не хотела идти. Она не готова это видеть. В воздухе висело такое напряжение, будто Бассам пробирался сквозь толщу воды. Раз за разом он отталкивал ее, но она обрушивалась на него, волна за волной. Абир лежала распростертая на столе, из рук торчали трубки, изо рта – дыхательный аппарат, голова замотана бинтами, волна темных волос лежала рядом с затылком. Он пересек комнату и поцеловал ее веки. Тем утром он не разрешил ей переночевать у подруги. Он был с ней резок. Проснись, подумал Бассам. Только проснись и можешь идти, куда хочешь. Открой глаза, и я больше не скажу ни одного необдуманного слова, обещаю, только открой глаза.

Бассам повернулся ко врачу за спиной:

– Нам нужно отвезти ее в «Хадассу». У них есть все оборудование.

– Не получится, – ответил врач. – Дороги везде перекрыты.

– У меня есть друзья в Иерусалиме. Я с ними свяжусь. Они помогут. Они могут пригнать сюда скорую.

– Там все перекрыто.

Бассам уже выбежал в коридор в поисках Сальвы. Она сидела на лавочке в окружении других женщин совершенно одна. Ее темные глаза блестели. Левый уголок губы немного дрожал. Когда Бассам подошел, кольцо женщин с опущенными головами разомкнулось. Он взял жену за локоть, подвел к операционной. Дверь раскрылась настежь. Он подпер ее здоровой ногой.

Сальва стояла в ступоре, потом закрыла ладонью рот. Она видела, как у Абир поднимается и опускается грудь.

– Мы перевезем ее в «Хадассу», – заявил Бассам.

141

Израильский госпиталь. В районе Эйн-Керем. Древняя палестинская деревня. Когда-то ею была.

142

Где родилась Смадар.

143

Поначалу казалось, что им придется лишь немного задержаться. Протокол. Охрана. Солдаты на армейском грузовике должны сопровождать транспортное средство в больницу. Маршрут надо заготовить заранее. На улице волнения. Нужно успокоить народ. Скоро «скорая» поедет. Прошел час. Говорят, ситуация под контролем. Не теряйте бдительности. Они скоро поедут. Они на связи с властями. Повторяю. Это нужно для безопасности всех окружающих. Прокладывается маршрут. Сохраняйте спокойствие. Распоряжения будут чуть позже. Повторяю. Они скоро поедут. Были направлены вертолеты. Возле пропускного пункта продолжаются беспорядки. Повторяю. Скоро поедем.

Бассам сидел сзади в карете скорой помощи вместе с Абир. Она лежала на каталке в больничном халате, прицепленная к капельницам. Измерительные приборы негромко сигналили. Два фельдшера сидели на передних сидениях, еще один сзади с Бассамом. Они аккуратно перешептывались и переглянулись, когда по рации были объявлены новые распоряжения. Маршрут составлен. Мы скоро поедем.

Через один час и пятнадцать минут у Бассама села батарейка на мобильном телефоне. Из заднего окна машины он не видел никаких протестующих. Он знал, что до больницы можно было доехать и другими путями. Фельдшеры на переднем сидении кричали в рацию: мы хотим сделать круг. Им пришел ответ. Отрицательный. Оставайтесь на месте.

На полу возле каталки лежал маленький пакет. Школьные носки Абир, обувь, школьная туника. Возле пакета – кожаный школьный рюкзак. Бассам протянул руку вниз и расстегнул застежку. Внутри – школьные учебники. Математика. История религий. Рабочая тетрадь. Контейнер с едой, нетронутый.

На дне рюкзака он нашел конфетный браслет. В голове промелькнула мысль надеть браслет на ее руку. Он положил его обратно в рюкзак, поцеловал ее лоб.

Сзади на полке лежала чистая льняная простыня, он взял ее, раскрыл двери и вышел из машины. Не более чем в пяти метрах от него стоял джип. Голос из джипа, усиленный динамиком громкоговорителя, приказывал Бассаму вернуться в машину «скорой помощи», потому что эта зона находилась в оцеплении.

– Возвращайтесь, сэр. Возвращайтесь обратно.

Он не развернулся. Понес простыню к ближайшей бетонной тумбе на обочине дороги. Посмотрел на солнце, определил восток, сложил простыню прямоугольником, расстелил на земле и встал на колени. С удивлением подумал, что никто не пытается его остановить. Где-то вдалеке он услышал звук вертолетов.

К нему подошел солдат с ружьем наперевес. У него были мягкие карие глаза. Он не сказал ни слова, пока Бассам не закончил молитву.

– Теперь вам нужно вернуться в машину.

Услышав виноватый тон в голосе военного, Бассама накрыла волна негодования.

Солдат взял его за локоть. Бассам вырвал руку и пошел к машине. Дверь захлопнулась за его спиной. Он склонился над Абир. Перед его глазами еще стоял купол кислородной маски, запотевший от ее дыхания.

Машина скорой помощи ехала интервалами. Сто метров, две сотни, пятьдесят, десять, еще сотня метров. Сдать назад, остановиться, развернуться. Из рации доносятся помехи. Прошло еще полчаса.

Пришел приказ возвращаться в первый госпиталь. Хотя нет. Оставайтесь на месте. Скоро можно будет ехать. Повторяю. Скоро можно будет ехать.

Когда Бассам снова открыл дверь, он вдруг понял, что они все еще были возле КПП. Какие-то солдаты спорили за оранжевой бочкой. Возле бочки стояли три пустых стула. Где-то далеко лаяла собака. А кроме этого – тишина.

Спустя два часа и восемнадцать минут скорой дали «добро» на проезд в Западный Иерусалим.

144

Врачи «Хадассы» поддерживали в Абир жизнь следующие два с половиной дня.

145

Комната ожидания кишела активистами. С большинством из них Бассам познакомился за последние пятнадцать лет. В залах судебных заседаний. В мечетях. В синагогах. В церквях. В тюрьме. На миротворческих конференциях, собраниях, митингах.

Их мир был тесен: клики, фракции, группировки внутри фракций. Все это больше не имело значения. Они столпились в одну кучу, ждали, пили кофе, держались за руки, ждали, выходили покурить, ждали, шептали в трубку, ждали.

Когда зашел Бассам, воцарилась тишина. Он знал каждое лицо: Сулейман, Дина, Рами, Алон, Мухаммад, Роби, Чен, Элик, Ицхак, Йехуда, Авичай.

Он молча стоял с опущенной головой. Он не хотел разговаривать абсолютно ни с кем. Потолок нависал и давил на затылок. До его ушей доносилось только тиканье настенных часов.

– Ma feesh khabar baed, – сказал он на арабском, потом повторил то же самое на иврите, а потом на английском: «Новостей пока нет».

146

В новостных репортажах говорили, что после несчастного случая на Западном берегу в больнице умер десятилетний ребенок. В некоторых статьях писали, что ее отец – известный участник «Борцов за мир». Другие упоминали, что он провел семь лет в тюрьме за ведение террористической деятельности в Хевроне. Некоторые расследования упоминали и то, и то. Haaretz. Al Quds. The Jerusalem Post. Felestin. Yedioth Ahronoth. Israel– Nachrichten. Al-Hayat al-Jadida. The Palestine Telegraph. Армия Израиля выступила с официальным заявлением, отрицая какую-либо причастность к происшествию. По телевизору сказали, что слухи о внезапном нападении ложные. После вышли отчеты о прошедших протестах против строительства разделительного барьера через школьную детскую площадку. В других отчетах писали, что видели девочку возле школьных ворот с камнем в руках. Она умерла от удара в затылок камнем, брошенным местными протестующими. Она была застрелена властями Палестинской автономии. Она эпилептик, ударилась головой во время припадка. Она сама навлекла на себя подозрения, потому что убегала от джипа. Она носила в кармане камни. Она подобрала с земли ручную гранату, которая взорвалась в ладони. Она покупала конфеты. Она подняла руки в знак капитуляции. Она вызывающе куда-то шла. Она получила неадекватное лечение в палестинской больнице. Она упала с каталки по чьей-то вине и ударилась головой. Она была тут же перевезена по воздуху в «Хадассу», где ей была оказана приоритетная помощь. Родители-мусульмане отказались от помощи врача-еврея. Она не имела идентифицирующих документов. Исследования о нелегальном вмешательстве были категорически неверны. Девочки кидали камни, это засняли камеры видеонаблюдения на школьных воротах. Ее отец был влиятельным членом ФАТХ. Учитель в ее школе был известным активистом ХАМАС. В то утро пограничная полиция не проводила никаких операций. Задержка кареты «скорой помощи» никак не ускорила ее смерть и была напрямую связана с восстаниями на земле.

147

Четыре года спустя в здании суда по гражданским делам судья подвергла сомнению информацию о том, что рану на голове Абир нанесли палестинские мальчишки, кидавшие камни с кладбища. Она обратила внимание на тот факт, что ближайшее кладбище располагалось позади четырехэтажного здания, в сотне метров от того места, где должен был находится джип. Чтобы камни приземлились возле продуктового магазина с железной крышей, протестующие должны были кинуть их так, чтобы те пролетели над водонапорными башнями и упали вертикально вниз.

– Сделать это совершенно невозможно, – сказала судья, – даже обладая чрезмерно богатой фантазией.

– Не говоря уже, – добавила она, – о результатах вскрытия, проведенного за счет средств семьи Арамин, или обнаружения резиновых пуль в нескольких метрах от места падения Абир, или свидетельствах очевидцев, которые видели по крайней мере два выстрела такими пулями.

148

Газеты писали, что четырнадцатилетняя девочка была убита террористами-смертниками во время взрыва в Западном Иерусалиме. Где-то было написано, что количество жертв составило четыре человека. Где-то – пять. В каких-то статьях упоминались двое террористов, в каких-то трое. Пятьдесят восемь раненых, семьдесят семь, сто двадцать четыре. Они были одеты как ортодоксальные евреи. Это отколовшаяся группировка ХАМАС. Они пришли из Восточного Иерусалима. Они сбежали из тюрьмы на Западном берегу. Они находились в списке разыскиваемых лиц, который проигнорировала Палестинская автономия. Они прошли через КПП Каландия. Они продавали товары под прикрытием в Старом городе на протяжении многих месяцев. Они прятались в пещерах на Западном берегу. Они решили атаковать группу девочек-подростков для максимально шокирующего эффекта. Изначально атаку планировалось провести на шуке «Махане Йехуда». План «Б»: подорвать музыкальную школу. Здесь прямая отсылка ко взрывам, которые прогремели на этом же месте в тысяча девятьсот сорок восьмом году под руководством дезертиров Британской армии, которые присоединились к еврейской подпольной организации. Террористический акт был проспонсирован Исламской Республикой Иран, спланирован Ясиром Арафатом. Это была новейшая отколовшаяся группировка, аффилированная с подпольной сетью организаций радикального толка. По чьим-то словам, за пару секунд перед тем, как выдернуть чеку на поясах, террористы прокричали «Аллаху акбар». Это была прямая атака против Матти Пеледа, дедушки Смадар, бывшего генерала Израильской армии. Это была сложная операция, тщательно продуманная верхушкой ХАМАС. Другая машина со взрывчаткой, стоящая неподалеку, не взорвалась. Шрапнель была пропитана крысиным ядом, который, по слухам, увеличивал кровопотерю. Это был новый вид взрывчатки, украденный Вооруженными силами Израиля. Смертники равномерно разошлись по всей улице, чтобы максимизировать ущерб. Девочки покупали учебники. Они хотели записаться на занятия по джазовым танцам. В последний раз их видели, когда они шли рядом, передавая друг другу серебряный наушник от кассетного плеера Walkman – девочки наклонились друг к другу, чтобы поделиться одной парой наушников.

149

Разбитый Walkman был найден и включен в список улик. Позднее Ури Эстерхази, криминалист из Тель-Авива, исследовал плеер и определил, что опаленная кассета, которую они слушали, были записью альбома Шинейд О’Коннор I Do Not Want What I Haven’t Got [24].

Колесики для перемотки расплавились и защемили кассетную ленту на песне «Nothing Compares 2 U [25]».

150

Смадар танцевала под эту песню в мешковатых штанах, красной безрукавке и наручных часах своего покойного дедушки.

В гостиной она с каждым новым виражом ударялась ногой о кофейный столик из дуба, и на коленке образовалось небольшое кольцо из синяков. Эту фиолетовую татуировку все заметили, когда Смадар встала на стол танцевать.

Она слушала альбом в белых наушниках и танцевала, и Рами всякий раз пытался отгадать по ее движениям, в какой части песни она сейчас живет.

151

Бомбы были настолько оглушительны, что разбили окна в радиусе тридцати метров.

152

Когда Смадар была еще ребенком, ее фотографию использовали как лицо мирного шествия. Постер висел в коридорах профсоюзов, студенческих центрах, в кибуцах по всей стране. Его крепили кнопками в кабинетах левых организаций, школьных холлах, пекарнях, барах, палатках с фалафелем.

Рами взялся за выполнение этой работы, но для него это была просто работа.

Он сам сделал снимок и дизайн постера: его размер, шрифт, вес бумаги. Русые волосы Смадар, убранные заколкой наверх. Большие глаза. Пухлые щечки. Над верхней губой крючком изогнулся мизинец.

Ей был всего год, но уже тогда во взгляде были напряженное внимание и беспокойство. Как-будто ей было известно что-то, чего еще не знали другие.

153 [26]

154

Постер гласил: «Какой будет жизнь в Израиле, когда Смадар исполнится пятнадцать?»

155

До ее четырнадцатого дня рождения оставалось две недели.

156

Общий возраст трех террористов-смертников составлял шестьдесят восемь лет. Все, что они оставили после себя, это розовый туман.

157

Пояса террористов весили от восемнадцати до двадцати двух килограмм. В «Семтекс» добавили подшипники, болты, гвозди, стекло и осколки острого мрамора. В заключении судмедэкспертов, в отличие от исследований журналистов, было указано, что в действительности шрапнель не пропитывали крысиным ядом, чтобы ускорить кровопотерю.

158

«Семтекс» был изобретен двумя чешскими химиками. Он назван в честь компании «Експлозия» и местности в округе города Пардубице – Семтин, где они работали. Производство взрывчатого вещества было поставлено на конвейер в шестидесятых годах двадцатого века, после того как поступил заказ от правительства Северного Вьетнама и его председателя Хошимина.

Это мягкая субстанция, наподобие пластилина, которую можно прицепить куда угодно. Один кусок размером с кулак может сбить в воздухе самолет.

Многие годы представители чешского правительства раздавали «Семтекс» делегациям других государств в виде аккуратно завернутых и переплетенных лентой подарков; среди них был полковник Муаммар Каддафи, который позже приобрел семь тонн такой взрывчатки и раздал ее Организации освобождения Палестины, Организации Черного сентября, Ирландской республиканской армии и Красным бригадам.

Вещество было практически невозможно обнаружить сканерами в аэропорту, пока в тысяча девятьсот девяносто первом году в него не стали добавлять определенный маркер, заметный на сканере.

Даже самым опытным химикам было непросто отделить маркер от массы «Семтекса», так как любой химический процесс делал взрывчатку непригодной.

159

При производстве резиновой пули резиновое покрытие наносили вокруг закругленного стального сердечника. В качестве смазывающего вещества использовали карнаубский воск, добываемый из листьев пальмы, а дисульфид молибдена, также известный как «моли», помогал резине «приклеиться» к металлу при соприкосновении.

160

Мало-помалу Бассам и Рами пришли к осознанию, что готовы использовать силу своего горя как оружие.

161

Семьсот пятьдесят лет назад сирийский химик аль-Раммах начертил в книге «Военная кавалерия и гениальные военные средства» первый проект торпеды, приводимой в движение ракетным двигателем.

Этот написанный от руки трактат считался утерянным многие годы, пока его случайно не обнаружили в потрепанном дорожном сундуке, обитом кожей, на рынке небольшой османской деревушки.

Манускрипт переходил из рук в руки несколько раз, пока не очутился в библиотеке дворца Томкапы в Стамбуле, которая известна как одна из самых красивых библиотек в мире благодаря куполообразному потолку и изникской керамике.

162

Дроны Perdix берут название от мифологической куропатки. Летательные аппараты настолько малы, что могут уместиться на ладони. Их сбрасывают одновременно целой кучей с подвесок на крыльях реактивных истребителей – они разлетаются по небесной глади как стая скворцов.

Их прочность позволяет сброс на скорости 0,6 маха, то есть почти восемьсот километров в час.

После того как оператор удаленно вносит в программу приказы, дроны обретают способность действовать самостоятельно.

Их выпускают стаями по двадцать или более аппаратов, которые пересылают друг другу сигналы и ориентируются на местности, исходя из коллективного понимания ситуации. Их интеллект является апогеем цифровой коммуникации, детищем математики и вычислительной интуиции, способным отдавать себе приказы, что сделать и когда. Повернуть налево, повернуть направо, пересчитать координаты, ударить по движущейся машине, сейчас открыть огонь, ракета пошла! ракета пошла! ракета пошла! убрать оружие, рекогносцировка, прекратить выполнение задачи, отступление, отступление, отступление.

Они могут принять решение доставить взрывчатое вещество прямиком в окна вашего дома.

163

Их полет настолько стремителен, что подпади пращник камнем в одну из них, это бы стало настоящим чудом.

164

Когда Рами узнал, что можно построить дрон удаленно на 3D-принтере, снизу вверх, слой за слоем, укладывая микрочипы в пластиковый корпус, остужая по мере постройки, и что любой человек в любом месте, имея при себе нужные чипы, может создать армию дронов, он встал из-за стола в своем кабинете и вышел в гостиную рассказать Нурит.

Она писала за кухонным столом. Луч света падал на ее волосы. Она была окутана какой-то неземной аурой. За окном пролетела ласточка.

Нурит оторвалась от компьютера, развела руками и сказала: «А нам сказки кажутся страшными».

165

Рами однажды рассказали, что ходе Второй мировой войны были разработаны бомбы с живыми летучими мышами внутри, которые по плану должны были сжечь Японию. Каждая бомба, разработкой которых сперва занимались военные силы США, имела тысячи маленьких отделений, что превращало всю конструкцию в огромный металлический улей.

Каждое отделение являлось домом для одной летучей мыши – бразильского складчатогуба – и маленькой зажигательной бомбы, прикрепленной к ее телу. Управляемые детонаторы устанавливались сначала в лабораториях, а потом в ангарах летательных аппаратов.

Бомбы должны были сбрасываться высоколетными бомбардировщиками на рассвете на высоте полутора тысяч километров. Планировалось, что где-то над Осакой крышки отделений откроются и летучие мыши вылетят оттуда роем, как роковая флотилия. Они проснутся от спячки, разлетятся по обширной территории города и на рассвете спрячутся в тени карнизов, заберутся под деревянные перекладины, залезут внутрь бумажных фонариков или даже залетят в открытые окна, чтобы укрыться под занавесками до тех пор, пока не выйдет время, установленное на их детонаторах.

Затем бомбы – а вместе с ними и летучие мыши – взрывались.

Дома в Японии в то время строились в основном из дерева, бумаги и бамбука, и от летучих мышей ожидалась масштабная огненная буря.

В штате Юта был построен макет японской деревни согласно данным, полученным от американцев японского происхождения, которые находились в заключении в лагере для интернированных. Иссей, нисей и сансей [27]. Они подсказали, как выглядят дома в деревнях и храмы, рассказали про комнаты с татами. Их высота, их форма, их положение. Форма карнизов. Изгиб черепицы. Высота стен.

Деревню построили посреди пустыни, как будто ее кто-то забросил туда издалека, она была очень похожа на киношные декорации. Солдаты назвали ее «Нип-таун [28]». Каждый день поджигались разные кварталы деревни.

Создатели проекта были уверены, что это проходная идея, но к концу тысяча девятьсот сорок третьего года – уже потратив на нее миллионы долларов – правительство посчитало динамику развития недостаточно быстрой и вместо бомб из летучих мышей переключило внимание на более перспективную секретную операцию под названием «Проект Манхэттен» в Лос-Аламос.

166

Никто во время тестирования бомб с летучими мышами не осмелился признать, что в большинстве случаев бразильские складчатогубы не просыпались от спячки, когда их выпускали в открытый воздух. Мыши просто выпадали из бомбы и падали вниз.

К концу эксперимента ученые понимали, что с тем же успехом можно было обрушить на город шквал камней.

167

Нурит и Рами были уверены, что Смадар станет врачом: она всегда носилась по дому, ухаживая за младшим братом, Игалем: успокаивала его, делала примочки на колено, поддерживала голову, когда у него текла кровь из носа, прикладывала лед к руке после укуса осы.

168

Девятого августа, три дня спустя после того, как на Хиросиму была сброшена атомная бомба, вторая бомба должна была направиться на город Кокура на острове Кюсю. Основная цель – завод Nippon Steel, ядро военной промышленности Японии. Военная отрасль в городе играла центральную роль, но процент гражданского населения тоже был значительный. Завод располагался на берегу моря в устье реки Онга, к которой примыкала горная гряда.

Самолет Bockscar взлетел на острове Тиниан в архипелаге Марианские острова и полетел в сторону острова Кюсю в сопровождении второго Боинга Б-29 по имени The Great Artiste. На носу атомной бомбы «Толстяк» бригада нарисовала аббревиатуру JANCFU: Joint Army – Navy – Civilian FuckUp [29].

Самолеты вылетели в ясную погоду, но, прилетев на Кюсю, оказались в стянутом облаками небе. От завода под ними поднимались тонкие струи дыма.

Командира операции, майор Чарльз Суини, известили, что он должен увидеть цель невооруженным взглядом перед пуском бомбы, несмотря на наличие на борту усовершенствованного радара.

Суини выглянул из кабины и посмотрел на бело-серый пейзаж. Он прикинул, что у них еще достаточно топлива на десяток-другой кругов. Самолет набирал высоту и снова опускался в поисках чистого клочка неба, наматывая круги над городом. Облако рассеялось, и Суини увидел очертания литейных цехов, пляж, береговую линию, но от завода все еще шел дым и мешал обзору.

Вот снова показались шпили завода, еле заметные. Лес. Пирс. Еще больше дыма. Колонна грузовиков. Танкер на воде. Еще полотно облаков. Белые ленты сахарной ваты за стеклом. Уровень топлива падал.

Суини приказал самолетам продолжать кружить над городом. Он поразился, разглядев в бинокль ромб бейсбольной площадки, которая тут же скрылась за облачной пеленой. Стоявшие рядком рыбацкие хибары появились вдоль береговой линии и исчезли в сером дыме.

Майор набросал вычисления на желтом разлинованном блокноте: чем дольше он летал с бомбой, тем быстрее сгорало топливо. Bockscar уже выполнил десять полных кругов, диаметр которых расходился все шире и шире.

У него было три варианта: первое, сбросить бомбу на город Кокура, не имея ясной цели; второе, переключиться на другой город; третье, сбросить «Толстяка» в море.

Суини снова запросил инструкции у командования и зашел на одиннадцатый круг. По его ощущениям, облако начало рассеиваться. Он был уверен, что совсем скоро сможет различать объекты на земле. Отметка о топливе опустилась еще ниже. Он выглянул из окна и уставился на белую пелену тумана, появившуюся ниоткуда.

По радио прошел сигнал, координаты поменяли.

Над Нагасаки, как сказали Суини, небо безоблачное.

169

Сердечник бомбы, сброшенной на Нагасаки, состоял из плутония размером с метательный камень.

170

А нам сказки кажутся страшными.

171

Рами часто думал об этом: одно случайное завихрение – небольшой дефект атмосферного поведения – и семьдесят пять тысяч жизней были потеряны в одном месте и сохранены в другом.

172

Один поворот до книжного магазина. Один автобус, приехавший раньше расписания. Одно хаотичное движение на улице Бен-Йехуда. Одна поездка в аэропорт Бен-Гурион за бабушкой. Одна ночевка у подружки. Одно нарушение домашней дисциплины. Одна не сделанная домашняя работа. Одно столпотворение пешеходов на углу улицы Гилель. Один хромающий мужчина, которого ей пришлось обежать.

173

С географией связано все.

174

Одна досрочная перемена в школе Анаты. Одна таблица умножения. Одна длинная очередь у прилавка магазина. Одна конфета за два шекеля. Одна задержка в магазине. Одни открытые ворота. Один поворот руля армированного джипа. Один вой сирены. Одно бетонное заграждение, из-за которого ей пришлось выбежать на проезжую часть. Один слух о мальчишках, кидающих камни возле кладбища.

175

Когда Абир было восемь, она хотела стать инженером. Ее старший брат Арааб носил с собой пластиковую линейку-рейсшину и серебряный кронциркуль. Она любила рисовать круги на обратной стороне рабочих тетрадей и пересекать их прямыми линиями.

На десятый день рождения она попросила книжку про Галилея.

176

Временами, когда Рами на байке, он ощущает себя в потоке, что он в настоящем, все чувства сконцентрированы в одной точке, напряжены до предела, полностью осознаны. Он нашел участок дороги без рытвин, мусора, ограждений, липкой дорожной краски, камешков, веток, перевалов, отметин от шин, трещин – просто прямая дорога с крутым поворотом в конце. Ничего позади, ничего впереди, ничего не сможет его отвлечь. Он перешел через щекотливый перевал страха, нажал ладонью на правую рукоятку, чтобы развернуть колесо влево, выпрямил руль, поправил, сжал пальцами, газанул. В ушах – рев, в груди – рывок. Мотоцикл исчез, стал невесомым: ни резины, ни стали, ни силы, ни тяжести. Ландшафт расплылся перед глазами, и на мгновение все смешалось, пока дорога снова не привела его в чувство.

177

Белый квартирный комплекс в Бейт-Джале. Черные резервуары с водой. Спутниковые тарелки, проросшие на здании, как грибы. На балконах висело, развевалось на ветру белье. Дома отделаны бледным Вифлеемским камнем. Иногда отверстиями от пуль. Запыленные окна. Мальчишки на улице играют в «стекляшки» на крышках канализационных люков.

Дальше он проехал мимо величественных палестинских вилл с видом на долину; многие из них пустовали, были бедно обставлены, хозяева давно уехали, иммигрировали, двери заперты, окна запечатаны досками.

Дома-портреты. Другая эпоха. Больше одиночества, меньше гнева.

178

Этот город не переставал его удивлять: он частенько видел, как на стенах ресторанов вывешивали тонкие розовые пакеты с едой как дань местному обычаю не выкидывать никакую еда на помойку.

Сначала хлеб раздается нуждающимся или бедным, поэтому пакеты аккуратно завязывают на узел и кладут сверху какого-либо забора или стены.

Чаще всего они остаются нетронутыми. Тогда еду отдают животным, и эта традиция более пожилого поколения Бейт-Джалы – как христианского, так и мусульманского – ходить по городу ранним утром вверх и вниз по улицам и заботливо развязывать пакет за пакетом, маленькие розовые сумочки.

В Бейт-Джале часто можно увидеть, как птица опускается на стену, чтобы взять кусочек хлеба, а бывает и так, что весь розовый пакет поднимается в воздух над городом.

179

В молодости Рами был вечным приколистом, школьным клоуном. Ухмылка дополняла его робкую натуру. Он носился по коридорам на переменах, быстро, громко, дыхание сбивалось, и он не знал, как с этим бороться. Он поставил консервную банку с грязной водой сверху на дверь классной комнаты, чтобы учитель вошел, а она упала и обрызгала его.

Когда его исключили, Рами подпрыгнул перед школьными воротами, цокнул каблуками, как Чарли Чаплин, и ушел, ни разу не обернувшись.

Внутри его трясло от страха: ему тринадцать, и он понятия не имеет, чем теперь заниматься.

180

Единственное, к чему он проявил интерес в технологическом колледже, – дизайн печатных материалов. Его привлекали разные цвета и формы.

181

Апейрогон: геометрическая форма со счетно-бесконечным количеством сторон.

182

Счетное множество можно назвать по-простому – «бесконечность». Она начинается с нуля, отсчитывается при помощи натуральных чисел, и даже если делать это целую вечность, все равно можно добраться до любой точки Вселенной в течение заданного периода времени.

183

Рами всегда казалось, что пыли больше всего на Западном берегу. Пыль на машинах. Пыль на подоконниках. Пыль на руле мотоцикла. Пыль в шлеме. Пыль на ресницах.

За поворотом он плавно нажал на педаль тормоза и остановился за вставшими в очередь машинами. Мальчик пятился назад и тянул металлическую тележку с чаем, собираясь загрузить ее в багажник фургона. Колонна машин ждала, пока он справится, водители, высунувшие локти наружу, барабанили пальцами по внешней стороне двери, дым от их сигарет поднимался из опущенных окон.

Если бы это произошло в Иерусалиме, он бы просигналил и объехал тележку как обычно, а сейчас он терпеливо ждал, двигатель спокойно урчал, спидометр не дергался, включился вентилятор, день был монотонный, немного прохладный, над крышами домов поднялась большая стая стрижей.

184

Однажды Бассам показал ему архивные фотографии: древние палестинские деревни на окраине долины. Это были одни из самых красивых домов, которые Рами когда-либо видел. Быт Османской империи. Быт после раздела Османской империи. Быт под мандатом Трансиордании.

На одной из них был изображен мальчик лет восьми-девяти, он шагал вдоль филигранного кованого железного забора, одетый в накрахмаленную белую рубашку и темные штаны. Волосы аккуратно убраны назад, в руке небольшой кожаный саквояж. В другой он держал хворостину и тарабанил ею по центру металлических прутьев.

На другой фотографии – очень красивая женщина в больших черных солнечных очках, она сидела на веранде в тени абрикосового дерева, в длинном белом платье, с оголенными изящными плечами, приложив большой стакан воды со льдом к щеке, несколько листиков мяты плавали в стакане. Она улыбалась на камеру так, будто в ее стакане можно было найти всю прохладу мира.

На его любимой фотографии был изображен араб в белых шароварах и колышущейся на ветру рубашке, он стоял на черепице одного из домов и держал, по какой-то непонятной причине, ракетку для бадминтона. Он выглядел так, будто моментом ранее вернул улетевший волан команде внизу, и может быть даже, подумал Рами, девушке, обнимающей стакан со льдом, или мальчику с саквояжем, игравшему музыку на заборе.

185

В ясное утро с самых высоких точек обзора Бейт-Джалы можно увидеть Средиземное море с одной стороны и Мертвое море с другой.

Глаза разбегаются. Внизу, в долине, есть фруктовый сад, смотровая башня, террасированное поле, крыша синагоги, минарет, ворота казармы, вереница паутинных сетей, навешанных на оставшиеся деревья.

Задержитесь здесь подольше, присмотритесь к долине, и вы начнете замечать вырастающие по одной и той же схеме поселения вокруг Иерусалима: красная черепица, красная черепица, красная черепица.

Дома сжимаются, формируя идеально ровный круг: край сокращающегося легкого.

186

В течение первых двух лет на каждой лекции Бассам опускал руку в карман пиджака и доставал браслет Абир.

Он боялся надевать его, ведь нить могла оборваться, вместо этого только сжимал его в ладони, поднимал в воздух, показывал аудитории: красные бусины, розовые бусины, оранжевые бусины, желтые бусины.

– Это, – говорил он, – самые дорогие конфеты в мире.

187

Когда Бассам ехал домой один после лекции, передвижной КПП приказал ему выйти из машины. Был жаркий день. Рамадан. Солнце все еще стояло высоко в зените. Он сделал шаг вперед, тень упала под косым углом на асфальт.

– Покажите мне свои руки, покажите руки!

Солдат была из старшего поколения, седина уже коснулась ее волос. Ему послышался русский акцент. На бедре висела винтовка, которую она внезапно вскинула и направила на Бассама.

– Что это? Что это за хрень?

Бассам развернул к себе поднятую руку, уставился на нее несколько секунд. Чем бы это ни было, оно ему не принадлежало. Ладонь была измазана чем-то розовым. Он понятия не имел почему. Он поднес руку к носу. Пахло чем-то сладким.

– На колени! Сука, на колени!

Бассам встал на колени на пыльной обочине дороги. Повернулся лицом на восток, на тот случай, если его долго продержат в таком положении: так он сможет молиться.

К нему подбежали другие солдаты. Бассам снова уставился на свою руку. Ему на секунду захотелось лизнуть розовую глазурь, но он вовремя вспомнил про пост.

– Подними рубашку! Подними рубашку, я сказала!

На мгновение стыд пропал, даже стыд оголять свое тело перед женщиной. Волна негодования. Бунт. Он задрал рубашку по грудь. Солдаты сделали другой шаг вперед.

Приклад винтовки врезался ему в спину. Его толкали лицом вниз. На лицо легла пыль. Черные ботинки. Женщина надела на руки пластиковые стяжки. Его дернули за волосы и потащили на заднее сидение джипа.

188

Позже в отделении, после пятичасового допроса, в сумерках, она смягчилась и сказала Бассаму: Простите, конечно, но и «Семтекс» оставляет розово-оранжевые следы на руках.

189

После этого случая Бассам никогда не показывал конфетный браслет на лекциях.

190

Во время Рамадана передвижных КПП больше обычного: патрульные группы на машинах останавливают кого хотят, военные джипы перекрывают дороги, солдаты сидят на корточках, вокруг расставлены оранжевые конусы, на проезжающие машины смотрят винтовки.

На закате, когда период поста подходит к концу, КПП встречались особенно часто: на этом этапе мусульмане ходили раздраженные, усталые, голодные и жаждущие сигареты. Требования остановиться вызывали у них агрессию. Бассаму казалось, что солдаты находили в этом удовольствие. Они хотели конфронтации. Она оправдывала их, подумал он.

Бассам не знал, где и когда может натолкнуться на армированный грузовик, или баррикаду, или просто булыжник, выкатанный посреди дороги. Достаточно одного поворота, и весь его день мог встать на паузу.

Он знал, что, опустив окно автомобиля перед сотрудником полиции, нужно аккуратно подбирать слова. Никакой конфронтации, никакой озлобленности, но и пресмыкаться он тоже не хотел. Он кивнул, подождал, пока они заговорят. Большинство использовало английский. Некоторые знали арабский. Он редко демонстрировал, что знает иврит, бегло при них точно не разговаривал: для них это в первую очередь знак того, что он был в тюрьме. Бассам отвечал медленно и четко.

Он всегда держал руки на виду. Знал, что нельзя делать резких движений. Он отъехал очень медленно, смотря в зеркало заднего вида.

191

Он узнал, что лучшее лекарство от судьбы – это терпение.

192

Птичьи миграционные маршруты начинаются в Северной Европе, идут вдоль Восточно-Африканской рифтовой долины, от Сирии до центрального Мозамбика, над местом столкновения литосферных плит, к верхушке Африки.

Птица может пролететь весь путь от места гнездования в Дании до Танзании, или из России в Эфиопию, или из Польши в Уганду, или из Шотландии в Иордан в течение нескольких недель или даже дней.

Путешествуя целыми стаями, достигающими порой трех сотен тысяч особей, они иногда застилают собой все небо до горизонта.

До места зимовки долетают шесть из десяти птиц: из-за линий электропередач, опор для линий электропередач, заводских труб, прожекторов, небоскребов, буровых вышек, маслосборников, яда, пестицидов, болезней, засухи, неурожая, самозарядных ружей, ловушек с приманкой, браконьеров, хищных птиц, внезапных песчаных бурь и похолоданий, наводнений, аномально высоких температур, гроз, строительных площадок, окон, лопастей вертолетов, истребителей, утечек нефти, высоких волн, прорыва канализационных труб, мусорных пятен, засоров водосточных труб, пустых кормушек, зловонной воды, ржавых гвоздей, осколков стекла, охотников, собирателей, охотничьих собак, мальчишек с рогатками, пластиковых колец от упаковок с пивом.

193

Маршрут, пролегающий над Палестиной и Израилем, на протяжении многих лет является одним из самых кровавых миграционных маршрутов в мире.

194

На южных территориях африканского континента птичьи кости используются как музыкальные инструменты, так как согласно преданию, выдувая воздух из полой кости, мы обретаем воспоминания предков.

195

В тюрьме сокамерники Бассама мастерили музыкальные инструменты из любого предмета, который только могли найти: из деревянных дощечек и металлических колец от душевых занавесок – рики [30], из натянутого брезента и выгнутых металлических пластин – дафы [31], из куриных сухожилий, скрученных, растянутых и после покрытых лаком, – струны примитивной лиры.

Если заключенному попадалась в руки леска для ловки рыбы или зубная нить, они немедленно шли в дело. Нейлоновая струна считалась сокровищем.

Если ничего больше найти было нельзя, музыку исполняли на столовых подносах или ритмично настукивали по бокам пустых консервных банок из-под супа.

196

В тюрьме есть особая вонь. В столовой, в душевых, в телефонных кабинках, даже в маленькой тюремной мечети. По углам падали замертво мыши. Тараканы. Ящерицы. Это место было пропитано разложением.

Дни тянулись мучительно долго. Арестанты изучали анатомию скуки. Время наполнилось бесконечной пустотой. Они перекатывали сообщения друг другу по полу, играли в шатрандж [32], выстукивая код на трубах. Заворачивали в самокрутки рассыпанный табак. Они лепили из нута коней, слонов, ладьи и пешки, чтобы были шахматные фигуры.

Им не разрешалось носить традиционную одежду. Они мастерили куфии из любых подручных материалов: кухонных тряпок, полотенец для посуды, резинок из-под трусов. Требовались недели на то, чтобы сшить все вместе, и мгновение, чтобы конфисковать.

Ночью можно было услышать сутры из Корана. Они не войдут в Рай, пока верблюд не пройдет сквозь игольное ушко. Неужели ты не веруешь в Того, Кто сотворил тебя из земли? Были организованы занятия по поэзии и гимнам, которые выкрикивались от камеры к камере. Антар, Абу Зайд Аль-Хилали, Саиф ибн Дхи-Язан, и Маркс с Лениным.

Стихотворения Махмуда Дарвиша читали с постоянством молитвы: Тюремная камера с холодным окном. Море за нас, море против нас. Я работал с товарищами в каменоломне. Сбрызните меня благоуханной водой с базиликом.

Бассам терпел побои. В основном они происходили в столовой. Охранники приходили в полном комплекте защитной экипировки для усмирения протестов. Выстраивали заключенных в одну линию. Приказывали снять одежду. Они стояли нагишом. Бассам защищался пластиковым подносом для разноса еды, как щитом. Он треснул ровно посередине, прямо у него над головой.

Хромая, он шел в душевую полностью одетый, чтобы смыть кровь, потом вывешивал одежду из окна своей камеры и завязывал на прутьях. Он вставал на колени и молился в мокрую рубашку.

Большую часть времени, проведенного в тюрьме, он находился в одиночной камере. По требованиям ритуала, он должен был молиться на чистом ковре, отведенном специально для этих целей. Бассам использовал кусок голубой ткани, на котором нарисовал михраб [33]. Тюремный охранник Герцль дал ему эту ткань на свой страх и риск. Бассам с величайшей аккуратностью свернул ее и убрал подальше от глаз.

Они с Герцлем поначалу не ладили. Герцль высокий и жилистый, с резкими худыми чертами лица и большим кадыком. Родители воспитали его в традициях ортодоксального иудаизма, студентом он изучал математику в Тель-Авиве. Его привлек тюремный номер Бассама – 220–284. Он сказал, что это дружественные числа, или как-то так.

Бассам пытался вспомнить урок из школы про аль-Хорезми и Дом мудрости. Он не мог воспроизвести его полностью по памяти, но сказал Герцлю, что вся хорошая математика пришла от арабов, и это всем известно. Завязался разговор. Тихий и настойчивый, у двери его камеры.

– Эй, Герцль, мы уже тысячу лет занимаемся вашей математикой, ну и скажи мне, кто теперь здесь поселенец?

Он выучил иврит, потому что хотел знать своего врага. Ivrit hee sfat ha’oyev. Держи его близко. Знай, как его хоронить. Читай Тору. Знай его паскудное идолопоклонство. Сломай его тюрьму. Загони в клетку, которую он создал сам.

Почти все, что окружало Бассама, было настроено к нему враждебно. Еда, которую он потреблял. Окна из оргстекла, на которых он царапал. Воздух, которым он дышал. То, как он наполнял его легкие и расширял грудную клетку. Даже кто-то вроде Герцля мог оказаться предателем.

Только на четвертый год семилетнего срока – после просмотра документального фильма в тюремном кинотеатре – равновесие Бассама полетело к чертям.

197

– Почему ты оставил свою лошадь одну?

– Чтобы дом не скучал, сын мой.

– МАХМУД ДАРВИШ ~

198

Тюремщик приехал с двумя бутылками кока-колы в бумажном пакете, спрятал их в сливном бачке в кабинете начальника тюрьмы – чтобы не нагрелись. Он принес их Бассаму во тьме ночи, спрятав под курткой. Торжественно презентовал стеклянный стакан.

На следующий день Бассам предложил каждому заключенному в своем блоке один глоток колы. Он разрезал пустые бутылки на множество маленьких кусочков, смял их и смыл в унитаз.

Стеклянный стакан еще несколько дней пах сладким сиропом: заключенные приходили к Бассаму в камеру просто понюхать его.

199

Никто из лидеров тюремного блока никогда не упоминал, что одной из возлюбленных Дарвиша была еврейская танцовщица Тамар Бен Ами. Он посвятил ей стихотворение «Рита и винтовка». Позднее Бассам представлял, как палестинский поэт с большими карими глазами стягивал простыню с ее длинного белоснежного тела, а через плечо у нее все еще висела винтовка М-16 или, может быть, М-4 на ремне.

Она сопровождала Дарвиша, когда тот однажды пришел в тюрьму на допрос, поцеловала его у ворот и вернулась обратно в израильскую армию: она была солдатом, призванным на службу ВМС Израиля.

Она писала письма Дарвишу с палуб эсминцев, артиллерийских катеров и судов-носителей – на одной фотографии она сидела на леерном ограждении охотника за подводными лодками.

«Без тебя, – писала она на иврите, – во мне нет глубины, я здесь на поверхности и жду».

200

Бассаму было шесть, когда он заметил вертолет, рассекавший небо лопастями над холмами на окраине Хеврона. Он никогда не видел ничего подобного. Солдаты, выпрыгнувшие из вертолета, были похожи на маленьких зеленых насекомых, скрюченных и бегущих на верхушку холма, обезумев от страха.

Мать выбежала из пещеры, где они жили, схватила его за рукав и погнала в дом по крутой каменистой дорожке. Ему был знаком под ногами каждый камешек. Дернув занавеску на входе в пещеру, она зашторила окно, задула свечу, покачивавшуюся в стеклянном фонаре под каменным потолком.

Свет на секунду задержался на рукодельных коврах на стене, и потом все погрузилось во мрак.

201

Пещеры за пределами Хеврона были одним из самых желанных мест жительства для фермеров: летом там прохладно, зимой – тепло, дом наполнялся ароматом оливок из красивых глиняных ваз на деревянных полках, аккуратно вытесанных и приделанных к стене.

Бассам был одним из пятнадцати детей. Летом он спал на соломенном матрасе под брезентом, рядом с отцом – место статуса и почета, которое жаждал занять каждый из братьев.

Он знал, отец так поступал из-за чувства вины: из всех детей Бассам был единственным, кому не сделали вакцину от полиомиелита.

202

В одной узкой пещере Бассам нашел тайник с гранатами, который они с друзьями использовали для нападения. Исследовав пещеру поглубже, они нашли и винтовку.

Гранаты были размером с небольшой булыжник. С винтовки, когда мальчики взвели курок, посыпалась пыль.

203

Армированный джип летел напролом через кактус, кустарники и забор. Двигатель ревел. Кто-то закричал. Какая-то птица (он не знал ее названия) пролетела над ухом. Он тянул за собой хромую ногу. Он почувствовал удар в голову с правой стороны. Скрючившись, продолжал бежать.

Земля была сухая и жесткая. В нос ударил столб пыли. Ящерица песочного цвета прошмыгнула перед глазами.

Он попытался встать. На шею наступила чья-то нога. Солдаты носили черные ботинки с квадратными носами. Из-за этого казалось, что у них с ногами что-то не в порядке: как будто походы на длинные дистанции обязательно закончатся хромотой.

Руки завели за спину. Удар в шею под затылком, и он потерял сознание.

204

Его привязали к стулу, надели капюшон и били. Капюшон из грубой ткани, коричневой, грязной, с запахом горелой соломы, не мягкой и черной, которую надели потом в Беэр-Шеве. Он шептал молитвы в капюшон. Я взываю к совершенным словам Аллаха, от которых не может убежать ни хороший человек, ни плохой.

Его подняли со стула за затянутую вокруг шеи петлю. Перекинули свободный конец через паровую трубу и подняли в воздух, пока он не смог встать на стул. Качали стул то вперед, то назад. Били по почкам, в живот, в пах.

Он снова призвал имя Бога. Ему врезали еще пару раз в голову, и он потерял сознание.

Он проснулся в камере размером метр на два. Его мошонка увеличилась до таких размеров, что любое движение ногами приносило чудовищную боль, и он едва смог слезть с кровати.

205

Ему было семнадцать лет.

206

Когда ему было тринадцать, он поднял флаг на территории школьной игровой площадки: зелено-красно-черно-белый. Просто чтобы побесить солдат. Чтобы можно было покидать в них камни, когда они придут его снимать. Чтобы посмотреть, как сухожилия натягиваются на их шеях. Чтобы они в ярости выехали из-за угла и остановились рывком.

Больше всего ему понравилось, как заскрипели шины у джипа, когда он залетел в школьные ворота. Не солдаты, не машина, не винтовки, только визжание крутящихся шин: в них слышался голод.

Звуки его отрочества.

207

А потом, после этого, тишина, во время прогулки по запыленным холмам.

208

Еще одна пещера на юге Хеврона имела небольшой колодец в небо. В детстве Бассам любил лежать под звездами, наблюдая, как маленькие точки кружат над его головой.

Иногда над отверстием пролетали стайки ночных птиц, сбивая его с толку.

В тюрьме он старался воссоздать это чувство по памяти. Поэмы и истории перетекали от камеры к камере таких же заключенных, как и он сам: история о механическом стервятнике, пастухе гигантских страусов, полете кентавра, плачущем льве, жертвоприношении девственниц на берегах Нила.

209

Воспоминания постоянно навещали и Рами. Закрывающаяся дверь. Звуковые сигналы мотоцикла. Срезаемая лезвием щетина на подбородке. Крик принести носилки. Звук колесиков металлической тележки по плитке морга.

210

На первой из своих трех войн Рами был водителем армированного грузовика техническо-медицинской бригады. Он привозил амуницию и увозил трупы погибших израильских солдат из пустыни Синай.

Однажды ночью на заброшенном складе в городе Эль-Ариш, на северном побережье Египта, командир подразделения Рами сел на корточки среди кучи зерна. Они уже потеряли восемь из одиннадцати танков. Командир отсчитывал пальцами зернышки, бросая одно за другим на землю. Три, четыре, пять. Уронил девятое по ошибке. Рами это походило на жестокую театральную постановку.

Он вышел на улицу в ночную темноту. Полосы света рассекали небо – aurora borealis [34].

После этого война представлялась ему как ужасный арт-объект: носилки заносили белыми, а выносили красными. Кровати обливали водой из шланга и клали обратно в грузовик, и он снова отправлялся в путь в сердце пустыни, чтобы подобрать людей, чьи лица будут скоро обведены красным кружком в газете.

211

Когда он вернулся домой со службы, то сказал Нурит, что боится, что вернулся домой не весь.

212

С больших дистанций прилетают стрижи,

Трепыхаясь, к этим болотам смерти: они прилетают всегда.

– ЭЛИША ПОРАТ ~

213

В конце девятнадцатого века на рынках Вифлеема можно было найти соколов редких пород.

Соколов отлавливали в пустыне мальчишки из бедуинских племен; они выкапывали ночью глубокие ямы, покрывали их крест-накрест ветками и листвой и прятались внутри. В качестве приманки привязывали голубей за лапу и до смерти перепуганные птицы бились на конце кожаного ремешка, наматывая в воздухе такие же обороты, как праща.

Мальчики сидели в засаде, выглядывали из-под маскировки. Они знали, что лучше всего ловить птиц на рассвете, тогда они спокойнее и свет падает под нужным углом – ловушки не так заметны.

Мальчики держали в руках длинные ремешки. До локтя у них была повязана верблюжья шкура. Время от времени они дергали за ремешки, чтобы всполошить птиц и заставить их хлопать крыльями.

Заметив суету на земле, хищные птицы кружили по восходящим потокам теплого воздуха и опускались все ниже и ниже неторопливыми кругами.

Чем ближе к земле находились соколы, тем сильнее мальчики подтягивали к себе кричащих голубей.

Когда соколы приближались на достаточное расстояние – готовясь к нападению на привязанного голубя, – мальчики выпрыгивали из ямы, хватали их за обе лапы, затаскивали внутрь, быстро складывали крылья, связывали клювы, надевали капюшоны, подчиняли своей воле.

Голубю тут же ломали шею и скармливали захваченному соколу, чтобы тот успокоился.

Мальчики сажали соколов в клетки, привязывали к верблюдам и караваном шли через поросшие редким кустарником холмы, остерегаясь засады. Они поторапливали верблюдов, шлепая их по пятнистым бокам, и кормили зерном с рук.

На птицах можно было прилично заработать, особенно торгуя с британскими аристократами, которые привязывали им на лапы колокольчики и тренировали для соколиной охоты в окраинах Иерусалима.

214

Ричард Фрэнсис Бертон, британский путешественник девятнадцатого века, сильно увлекался соколиной охотой. Он родился в Торквее, обучился профессии в Оксфорде в сороковых годах, где изучал арабский – один из двадцати девяти языков, на которых мог говорить к концу жизни. Он был высокого роста и худощавого телосложения, известен своими темно-карими глазами, так похожими на глаза его любимой птицы. Когда он находился в Индии, отбывая воинскую повинность, местные дали ему кличку «белый ниггер». Ходили слухи, что он якобы почти полностью румынской или цыганской крови. Бертон мог запросто выдать себя за купца, дипломата, дервиша или пилигрима.

Он был известный дебошир, и даже сослуживцы прозвали его «бешеный Дик». Мог остановиться в середине драки, чтобы подкрутить концы толстых темных усов, и затем продолжал потасовку как ни в чем не бывало. Ему нравилось называть себя «варвар-любитель».

Бертон путешествовал по миру в поиске «гносиса»: источника всего смысла и существования. Он совершил хадж в Мекку в тысяча восемьсот пятьдесят третьем году. Он прекрасно знал, что всем немусульманам вход в город запрещен под страхом смерти. Он выучился – как он потом сам это называл – «арабской походке». Бертон описывал ее как «походку окруженного человека»: когда идешь налегке, вразвалочку, пренебрежительно, беззаботно, но на самом деле четко фиксируешь все, что происходило вокруг. Он считал себя практикующим тарикат, или «мистический путь», который должен был привести на небеса. Он изучал исламское право и научился играть на ребабе [35]. Он работал над акцентом, отрастил волосы, окрасил кожу в более темный оттенок кипяченой травой, наносил на веки сурьму, носил свободные рубашки из муслина, часами сидел на корточках на земле. Он устроился подмастерьем в кузнице, чтобы научиться ковать лошадей: рассчитывал, что сможет когда-нибудь найти работу в торговле арабскими скакунами.

Бертон считал обязательным молиться пять раз в день. По ночам, путешествуя в караване из двух сотен верующих, он был имамом, руководящим общей молитвой. Он ехал на верблюде во главе процессии, прячась от безжалостного солнца под гигантским желтым зонтом.

По дороге в Мекку он смог отбить несколько атак кочующих бандитов.

Его хорошо знали такие же путешественники, как и он сам, за способность находить места в пустыне, где может быть вода: это было не просто чутье на птиц пустыни, но также наблюдательность, позволяющая увидеть мельчайшие детали ландшафта: наклон дюны, рывок ящерицы, зернистость песка.

215

Один из нескольких арабских батальонов Армии обороны Израиля состоит полностью из бедуинов-следопытов: сами себя они называют батальон «Хамсин». В него входят только добровольцы; считается, что они могут выследить врага даже в эпицентре неистовой песчаной бури.

216

«Хамсин» берет свое название от арабского слова «пятьдесят». Жаркий и насыщенный песком и пылью суховей, который дует с юга на северо-запад пятьдесят дней.

217

Представьте себе ужас привязанного голубя во время снижения сокола. Облако пыли, когда его тянут ближе к яме. Натяжение ремня вокруг лапы. Хруст маскирующих веток. Внезапный свист воздуха. Исчезновение под землей. Темнота. Молчание мальчиков. Рука, тянущаяся вверх. Пронзительные вопли сокола, связывание крыльев за спиной. Взрыв перьев под землей.

218

Самое лучшее время для выслеживания в пустыне – раннее утро или вечер, когда косые лучи солнца создают тени, затемняющие следы от обуви или шин.

Когда оно в зените, бедуины используют переносные бумажные козырьки различного веса и толщины, чтобы накрывать ими землю и находить на ней полутона.

Следопыты также гордятся тем, что могут ориентироваться на местности по запаху или ощущениям от ветра.

219

После терактов на улице Бен-Йехуда, батальон бедуинов был отправлен на Западный берег, чтобы отыскать пещеру, в которой смертники прожили почти год. Задание носило кодовое название «Операция «Икарус». Одно из убежищ было отслежено к деревне Вади аль-Хамам, или Долине голубей.

220

Дружественные числа – это два различных числа, для которых сумма всех собственных делителей – без исходного числа – равна друг другу.

Эти числа – глубоко почитаемые математиками – считаются дружественными, потому что собственные делители двухсот двадцати – это один, два, четыре, пять, десять, одиннадцать, двадцать, двадцать два, сорок четыре, пятьдесят пять и сто десять, сумма которых равна двумстам восьмидесяти четырем. А собственные делители двухсот восьмидесяти четырех – это один, два, четыре, семьдесят один, сто сорок два, сумма которых равна двумстам двадцати.

Это единственная пара дружественных чисел до тысячи.

221

Как будто их составные части могут каким-то образом признать друг друга.

222

В день, когда Бассам вышел из тюрьмы, он вырезал номер на груди своей тюремной униформы. Он отослал этот тканевый нагрудный знак тюремному охраннику Герцлю.

Тот сделал для него рамочку – 220–284 – и повесил на стену в своем кабинете на кафедре математики Еврейского университета, где приступил к работе над теорией гармонических рядов.

223

Сэр Ричард Фрэнсис Бертон перевел «Арабские ночи», также известную как «Книга тысяча и одной ночи», также известную как «Тысяча и одна ночь».

224

Одной из самых любимых сказок Смадар была «Сказка о горбуне», которого несколько раз подряд посчитали мертвым, что привело к серии признаний от его якобы убийц, но в конце концов, со слов цирюльника, оказалось, что горбун совершенно живой.

225

Несколько дней спустя после терактов, Рами зашел в комнату Смадар. Все лежало ровно так, как она оставила перед уходом: открытая рабочая тетрадь на столе, серьги, расправленные на подоконнике, фотография Шинейд О’Коннор в углу зеркала.

Он взял с полки том «Тысячи и одной ночи» и начал читать рассказ про горбуна.

«Ну вот видите, – прокричал цирюльник, – он совершенно жив».

226

Бертон боялся, что его посчитают шпионом или магом: во время паломничества в Мекку он не хотел, чтобы люди видели, как он делает какие-либо записи, даже на арабском. На кожаном ремне, свисавшем с плеча, он носил небольшую книжицу, которая напоминала маленький Коран. Книга имела три отделения: одно для часов и компаса, второе – для денег, третье – для карандашей и пронумерованных полосок бумаги, которые он мог спрятать в ладони. В кармане он держал небольшой револьвер и пачку опиума, которую раскуривал в одиночестве.

Если бы в дороге выяснилось, что Бертон – неверующий, его бы избили палками, забили камнями, вспороли живот и оставили живым умирать в яме под невыносимым пеклом, бросив на поедание шакалами и стервятниками до тех пор, пока от тела не останется ничего.

227

Однажды, во время фетвы [36] Салмана Рушди, индийский писатель получил по почте один-единственный камень в белом конверте без какой-либо записки. Камень пролежал на его рабочем столе в Нью-Йорке многие годы, пока уборщица по ошибке не выкинула его в мусорное ведро.

228

Бертон – который также перевел «Кама-Сутру» на английский язык – был отъявленным лжецом.

Кто-то рассказывал, как он убил маленького мальчика-бедуина, когда тот увидел, как он поднимал края робы, чтобы справить нужду в европейском стиле, а не согласно местной практике. По легенде, он зарезал мальчика ножом, чтобы спасти себя от неминуемой гибели.

Бертон утверждал, что это все сказки, предвзятые и необоснованные сплетни, но годы спустя, напившись в стельку в борделе Рио-де-Жанейро, он разболтал друзьям, что однажды убил ребенка и груз этого греха сведет его в могилу.

229

Ну вот видите, – прокричал цирюльник, – он совершенно жив.

230

Больше всего Бассаму не нравилось в тюремных побоях то, что людей раздевали догола, забирали одежду и оставляли наедине с чувством стыда от тотальной наготы.

Охранники запирали их в столовой. Вскоре он понял, что не первый удар дубинкой самый болезненный, а второй или третий, когда понимаешь, что он на этом не остановится. На седьмой или восьмой – уже почти привыкаешь. Бассам группировался, прикрывал руками голову, гадая, куда будет следующий удар.

Он просыпался в тюремном лазарете под тонкой простыней.

Только Герцль не принимал участия в побоях. Один раз он прикрыл собой Бассама, чтобы предотвратить удар дубинкой. Другой охранник прижал его к стене, ударил головой и спросил, не нравятся ли ему верблюды. Герцль ответил, что да, ему очень нравятся животные, которые могут без страха плюнуть в лицо своему хозяину.

231

В время Крестовых походов двенадцатого века христианские воины привязывали голых пленных – евреев, мусульман, турок – на горные скалы и выпускали специально обученных орлов с заточенными когтями.

Орлы расправлялись сначала с печенью, потом с почками и сердцем, заклевывая пленника до смерти.

Приглашались художники, чтобы запечатлеть эту прометейскую сцену углем, бронзой, акварелью.

232

Годфрид Бульонский, ставший Защитником Гроба Господня, наградил орлов крестами из чистого серебра, которые надели им на шеи. Они взлетели с его одетой в доспех руки – жилистой и царской – и направились к пленнику.

233

Представьте, как подлетает орел и под ним раскачивается крест.

234

235

Путь патриархов.

236

В начале девяностых в Израиль привезли восемь нью-йоркских кессонщиков на участок Шоссе № 60, также известного как «Туннельное шоссе». Все были матерые, бывалые мужики, хладнокровные, лучшие строители туннелей в мире. Двое из них – американцы, двое других – ирландец и поляк, один итальянец, один канадец и последний – хорват.

Они завершили работу по строительству гидроканалов в Поукипси в штате Нью-Йорк, и все вместе переехали в Иерусалим в захудалый отель в восточной части города.

Восемь месяцев длилась беспробудная попойка для всех кессонщиков, кроме хорвата, Марко Ковачевича, абстинента. Высокий, хмурый, широкоплечий, сосредоточенный. Он вел себя тихо, жил на другом этаже от остальных.

Каждое утро Ковачевич вез всех на работу на белом грузовике. Они работали с динамитом, обжимали капсюли-детонаторы, взрывали горные породы, следили за утилизацией камней из траншеи.

Лучше всего Ковачевич мог подбирать точный размер взрывчатки в непростых ситуациях: напарники прозвали его Крот.

Вечером он вез кессонщиков домой, окутанный сигаретным дымом, а потом пропадал, чтобы погулять по священному городу в одиночестве. По пятницам и субботам Ковачевича никогда не было дома. Он отрастил волосы и отпустил бороду. Он закручивал пряди в пейсы. На момент сдачи проекта он совсем перестал появляться на людях. Кессонщики заявили о его пропаже в полицию Израиля, но Ковачевича найти так и не смогли. Преступный умысел не рассматривался: самоубийство выглядело как единственно возможный вариант. Кессонщики связались с женой, которая ждала его дома в Бронксе, но она тоже не получала от него никаких вестей, и денег на ее банковский счет не приходило на протяжении трех месяцев.

На Ковачевича было составлено извещение о пропаже без вести, но хорвата так и не нашли.

Когда строительство туннеля было завершено, кессонщики собрались вместе, чтобы провести ритуал, который совершали множество раз, в Нью-Йорке, Пенсильвании, Флориде. Они выключили электричество, зажгли свечи, и прошли туннель пешком в темноте из одного конца в другой – вдоль Пути патриархов, под Бейт-Джалой, – их тени дрожали на стенах, поминая исчезнувшего коллегу.

237

В семисотом году до нашей эры царь Езекия приказал своим подданным прорыть туннель в Иерусалиме, чтобы провести воду от источника Гихона до Силоамского пруда. Ширина туннеля составила один метр, длина – полкилометра.

Работы велись с противоположных сторон горы при помощи долот, молотов, топоров. Тоннели должны были встретиться посередине, но каменотесы не знали, как или где это должно произойти. В определенное время каждый день одна группа бросала инструменты и прикладывала уши и руки к камням, чтобы услышать другую.

Когда они в конце концов смогли различить слабые вибрации от ударов молотов и долот по известняку, тоннели развернули навстречу друг другу. Каменотесы продолжали высекать камень, звуки становились все громче и громче по мере приближения. До встречи оставался один S-образный поворот.

Когда последняя стена обрушилась, вода потекла сверху вниз по наклонной между прудом и источником.

238

Пройдя туннель Гило наполовину, кессонщики спрятали гипсовую статуэтку Святой Варвары, покровительницы всех проходчиков, в расселину под потолком.

Они не удивились, узнав, что палестинские тоннельщики имели собственные ритуалы: каждые тридцать метров на полотне были вытесаны стрелочки, указывающие в сторону Мекки, крошечный отрезок нити, спрятанный под плитами для защиты.

239

Зимой две тысячи десятого года двое палестинских орнитологов пошли в поход через пустоши на полпути между Гило и Бейт-Джалой. Они изучали поведение сорокопута, маленькой птицы, которая ловила насекомое на лету и насаживала его на иглы колючей проволоки. Орнитологи – Тарек Халиль и Саид Хоурани – специально оделись так, чтобы костюмы не были похожи на традиционные, а неоновые жилетки можно было легко заметить.

Поздним утром над их головами просвистело несколько пуль. В них и раньше пускали предупреждающие выстрелы, чаще всего поселенцы и жители домов со стороны Бейт-Джалы.

Лежа на пыльной земле, мужчины подняли в воздух белую рубашку Тарека на палке. Телефоны не ловили связь. Они стали карабкаться обратно между кустов, жестких камней и низких оливковых деревьев. Эта территория, большая часть которой стала ничьей, была массивно обрамлена колючей проволокой, где сорокопуты хранили своих насекомых. Когда мужчины были достаточно уверены, что отползли на безопасное расстояние, под небольшой глиняный обрыв, то снова подняли рубашку в воздух. Последовало еще шесть выстрелов.

Мужчины лежали вместе на земле. Ночью их спасли общими усилиями израильского и палестинского подразделений.

Велись многочисленные споры о том, откуда могли стрелять, и через шесть месяцев спустя по доносу был арестован высокий худой поселенец Марк Ковак. В ходе обыска его дома было обнаружено несколько снайперских винтовок. Дальнейшие поиски обнаружили, что Ковак прорыл несколько тоннелей из поселения на нейтральную территорию, где он мог стрелять по непрошеным гостям с любого угла обзора.

Ковак, которого соседи знали как тихого затворника, утверждал, что родился в Иерусалиме, но его выдал восточноевропейский акцент. Быстрая проверка данных показала один из его предыдущих проектов: он работал кессонщиком в Бронксе.

240

Насаживание насекомых на иглы колючей проволоки считается одним из элементов ухаживания у сорокопутов.

241

Говорили, что Ковак купил дом в Ариэле – еврейском поселении на Западном берегу. Он был владельцем компании по проектированию и установке бассейнов. Многие годы на Шоссе № 1 стоял билборд, где висела фотография сияющего бассейна возле виллы с красной черепицей, рядом были написаны номер телефона и одна-единственная фраза: «Твой оазис ждет тебя».

242

Во время операции две тысячи четвертого года в Наблусе израильские солдаты зашли в центр города.

Вместо того чтобы передвигаться по узким улицам и кучным аллеям, они двигались сквозь стены и потолки, прорезая дыры и взрывая препятствия над головой, от дома к дому, от магазина к магазину, бесшумно прокладывая дорогу перед собой, рисуя флуоресцентные стрелки на стенах, показывая солдатам за собой, куда идти.

Наткнувшись на препятствие, они надевали тепловизоры, чтобы определить, что находится с другой стороны. Мужчины и женщины, обнявшие друг друга в постели. Спящие дети. Молодые люди с повязанной поверх рта куфией-кляпом.

Прокладывание таких тоннелей солдаты называли «хождением сквозь стены».

243

Посреди ночи раздался телефонный звонок. Четырнадцать лет после взрыва. Рами испугался. Продюсер документального фильма. Она общалась с семьями в деревне Ассира аль-Шамалия. Матери и отцы двух из трех смертников хотели с ним встретиться. В сердце Западного берега, сказала она. Такого еще не бывало. Они согласились, чтобы их сняла съемочная группа с Запада. В их деревне. В их домах. В их гостиных.

Она готова обеспечить транспорт и безопасность. Ему не нужно ни о чем беспокоиться. Она обо всем позаботится. Его незаметно окольными путями провезут на Западный берег, но он-то знал, что с этой задачей проблем не возникнет.

Они будут ждать его, родители детей, которые убили его дочь.

244

Рами представлял, как сидит в доме с высокой аркой на диванчике с узорчатыми подушками, перед ним стоит поднос с кофе с кардамоном и сладостями, цветы, керамические горшки, Купол Скалы в миниатюре белого перламутрового цвета рядом с аккуратно расставленными фотографиями на высокой деревянной полке.

245

Летом тысяча девятьсот тридцать второго года во время переписки с несколькими известными интеллектуалами Альберт Эйнштейн написал письмо Зигмунду Фрейду.

Эйнштейн хвалил Австрию за усилия, направленные на борьбу за внутреннее и внешнее освобождение человека от тягот войны. Оно было главной надеждой всех лидеров духовного и нравственного возрождения, от Христа до Гете и Канта, всемирно признанных лидеров, которые превзошли свое время и чье влияние распространилось за пределами собственных стран. И все же, спрашивал Эйнштейн, разве не знаменательно, что даже эти исключительные по своей природе личности не смогли, в сущности, изменить ход истории человечества? Что на протяжении стольких лет они не смогли остановить варварство? Что жестокость и ее модели поведения нельзя было смягчить даже пред лицом самых содержательных молитв?

Главный вопрос, который он хотел задать Фрейду, касался его мнения относительно возможности направить психологическое развитие человечества таким образом, чтобы оно приобрело устойчивость к психозам ненависти и разрушения и освободилось от нависшей над ним угрозы войны.

246

Рами согласился, но он был убежден, что встреча скорее всего никогда не состоится.

247

Той ночью он съездил к Бассаму в Анату. На мотоцикле. Перед тем как проехать через КПП, он остановился и сорвал наклейку с мотоцикла. Ничего не закончится, пока мы не поговорим.

Они разговаривали на диване в гостиной несколько часов. Сперва Бассама ошарашило это предложение, весьма вероятно, что оно принесет больше страданий, чем поможет разрешить существующие проблемы. Деревенские жители – простой народ. Они выращивают оливки. Вяжут снопы из срезанной серпом пшеницы. Понятия не имеют, как себя вести перед камерами и микрофонами. Они совсем растеряются. Что-то может пойти не так. Они могут не понять его, его прямолинейность, его откровенность. В конце концов, он израильтянин, у него громкий голос, напористая манера разговаривать, а что, если он перегнет палку, потеряет контроль над гневом. Может, они предложили это сделать на эмоциях. Напряжение слишком велико. Люди в деревне могут навлечь на себя ненужные проблемы. Их высказывания могут идти вразрез с текущим политическим курсом. Последствия. Резонанс. Их могут назвать коллаборационистами, обвинить в призывах к нормализации отношений. Откуда мы знаем, что произойдет. Это минное поле. И кто-то пострадает.

Они вышли из квартиры, спустились вниз по лестнице, вышли в ночь. На горизонте что-то горело рядом с лагерем Шуафат. Еще один протест. За ним, за Стеной, над кустарниками скучали звезды. Двое мужчин какое-то время стояли на наклонной мостовой в полной тишине.

– Друг, не делай этого, – сказал Бассам.

248

Одной из нескольких вещей, которые капрал Пол Хартингтон оставил в подмандатной Палестине, когда в тысяча девятьсот сорок восьмом году Британская армия поспешно ретировалась на родину, были призовые соколы.

Хартингтон, ранее служивший в Северной Африке во время Второй мировой войны, где получил несколько наград, купил и обучил в период пребывания в Палестине двух соколов-сапсанов, которых очень любил. Поддерживавший израильтян Хартингтон оставил записку местному лидеру повстанческого движения с просьбой позаботиться о птицах, которых он оставил на балконе большого известнякового дома в Иерусалиме. Призовым сапсанам оставили достаточно еды в серебряных клетках, чтобы они продержались несколько дней. Он оставил также заключения ветеринара, инструкции по уходу за птицами и даже немного денег, чтобы удостовериться, что за ними будет должный уход.

Пару дней спустя возле его дома произошла ожесточенная перестрелка. Арабские силы отбили нападение израильских солдат, и птицы попали в руки местного жителя Йафера Хассана, который стал ухаживать за ними и кормить их до тех пор, пока тоже несколько дней спустя не был вынужден уйти в отступление, унося с собой только птиц и ключи от запертого дома.

В конце концов Хассан, его семья и соколы оказались на грязных улицах Наблуса. Их дом оставлял желать лучшего. Тонкий ковролин на голом цементе. Стены из пенополистирола. Электричество воровали от свисающей проводки. Из сломанной канализационной трубы, булькая, выливалась на дорогу вода. Хассан писал заявления, чтобы вернуться в старый известняковый дом в Иерусалиме, но все запросы были отклонены. Обычно ключи делают так, чтобы они подходили к замкам, он же поступил наоборот. На клетки с сапсанами были надеты замки. За месяцем шел второй, за годом – следующий.

Хассан держал птиц на крыше [37]. Это единственное место, где можно было построить лагерь для этих беженцев. Дом становился все выше и выше, семья становилась все больше и больше, прибавляя за этажом этаж. Какое-то время Хассану нравилась такая тенденция: как будто соколы парили и поднимались на неких восходящих ветрах поколений. Под ними дети рожали детей.

Дом рос, шаткий, обшитый листами, обставленный подпорками, клетки рискованно стояли наверху.

В шестидесятых и семидесятых годах Хассан зарабатывал на жизнь разведением таких птиц, но несколько раз ему пришлось заплатить штрафы за клетки на крыше дома. У него не было на них разрешения. Но каждый раз, когда он подавал заявление на получение такого разрешения, ему отказывали. Штрафы все росли и росли, пока, наконец, ему не пришлось продать соколов на аукционе. С последним птенцом Хассан расстался в восьмидесятых годах, когда был уже стариком и понимал, что вернуться в свой дом в Иерусалиме ему не суждено. Замки и ключи он оставил у себя.

Он использовал вырученные деньги для покупки большого каменного дома в деревне Асира-эль-Шамалия возле верблюжатника, но вскоре после переезда скончался.

Птиц отправили на экспорт в Абу-Даби, где за их птенцов был назначен увесистый ценник, достигавший под час сотен тысяч долларов: не только за красоту, но и за уникальность их истории. Птенцов с больной осторожностью скрещивали с другими призерами. Клобучки [38] для них были сделаны из спрессованного золота и драгоценных камней.

249

Шейх из Абу-Даби, который владеет самыми известными птенцами соколов-сапсанов, называет их «птицами скорби». Их сфотографировали в две тысячи двенадцатом году для обложки каталога современного Соколиного госпиталя Абу-Даби на улице Свейхан.

250

Одна из наиболее сложных операций в Соколином госпитале – починка сломанных перьев. На первом этаже рядом с операционной находится кондиционируемая комната со стеллажами соколиных перьев любых форм и окраса.

Перья аккуратно сшиваются и приклеиваются к телу раненой птицы.

После операции их новая траектория полета фиксируется на камеру и переносится в компьютерную программу. Затем в новые перья вносятся дополнительные изменения, чтобы придать птице идеальную обтекаемость для полета.

251

Один из наиболее востребованных клобучечных мастеров в мире – Мона Аккилах Саккаф – работает в пыльной кладовке на окраине Лос-Анджелеса. Она использует кожу бизона на травяном откорме и нитку с иголкой, никакого клея. Орнамент клобучка в основе своей персидский, но, помимо этого, она включает и художественные элементы коренных американцев, особенно что касается работы над стяжками и подбора цветовой гаммы, – в основном рисунки команчей. Кроме клобучков в амуницию входят должики, опутенки, манжеты и перчатки.

Ей часто привозят соколов на частных самолетах из Ближнего Востока. На изготовление одного клобучка Саккаф может понадобиться до двух недель, в зависимости от того, какие драгоценные камни она собирается использовать и какую отделку: сусальное золото или серебряные нити.

В доме в Санта-Монике, где она проживает с мужем-чилийцем и сыном Камилем, Мона построила огромный ярко-синий открытый бассейн в форме арабского клобучка: его часто фотографируют для журналов по архитектуре.

В две тысячи четвертом году ее бизнес пошел на спад после того, как она снялась в бикини на фоне этого бассейна для одного модного журнала. Несколько известных шейхов отменили заказы, пока агент Саккаф не убедил их, что сами клобучки изготовляются в полном соответствии с традиционными обычаями.

В сеть была выложена фотография, как Саккаф, сидя на рабочем месте, в одеянии скромной ближневосточной женщины наносит последний слой лака.

252

Соколу надевается на голову клобучок по той же причине, по которой его не надевает сам охотник: зрение птицы очень острое, и подчас ее может отвлечь другая добыча, даже если та находится очень далеко.

Поэтому сокольничий закрывает птице глаза и ждет. Он хочет, чтобы сокол видел только то, что видит он сам.

253

В плавательном бассейне Саккаф в Лос-Анджелесе помещается сто двадцать тысяч литров воды.

254

В сентябре тысяча девятьсот тридцать второго года Эйнштейн получил письмо от Зигмунда Фрейда с извинениями психоаналитика за то, что он замешкался с ответом.

Искренний ответ на каверзный вопрос о том, как предотвратить войну, он даст в скором времени, но Фрейд должен был признаться, что испытал беспомощность от мысли о собственной некомпетентности. Его ответ скорее всего прозвучит не очень ободряюще. Он уже постарел, писал он, и всю жизнь рассказывал людям правду, которую трудно принять.

Неделю спустя Эйнштейн снова написал Фрейду со словами, что с нетерпением ждет, когда сможет увидеть содержание ответа.

В своем последнем письме, которое пришло через несколько недель после первоначального запроса, Фрейд написал, что польщен тем, что ему задали такой вопрос, и, по его мнению, вероятность того, что человек сможет подавлять самые агрессивные реакции довольно мала. В мире не так много людей, чья жизнь протекает тихо и мирно. Человечество легко заразить боевой лихорадкой, в каждом живет возбуждаемый инстинкт к ненависти и разрушению. И все же, считал Фрейд, надежда на то, что война когда-нибудь закончится, не напрасна. Для этого необходимо единогласно учредить центральный исполнительный орган, имеющий решающее слово в любом конфликте интересов.

Помимо этого, все, что создает эмоциональные связи между людьми, неизбежно приводит к войне. На самом деле нужно искать «чувство общности» и «мифологию инстинктов».

255

Когда переписка между Эйнштейном и Фрейдом была опубликована в тысяча девятьсот тридцать третьем году, Адольф Гитлер уже пришел к власти. Оригинальные версии писем на английском и немецком языках под заголовком «Неизбежна ли война?» вышли ограниченным тиражом в две тысячи копий.

Оба покинули родину и жили в изгнании – Фрейд в Англии, Эйнштейн в Америке, – избежав участи, которую еще ни они, ни кто-либо другой не могли представить.

256

Меня зовут Рами Элханан. Я отец Смадар. Я иерусалимлянин в седьмом поколении. А также тот, кого вы могли бы назвать «ветеран Холокоста».

257

Сразу же после освобождения из концентрационного лагеря в Освенциме, Ицхак Элханан Голд получил билет на пароход до Тель-Авива вместе с дюжиной венгров, несколькими румынами и двумя шведами. Ни у кого не было официальных бумаг.

По прибытии Ицхака встретили подпольные силы Израиля. Его замаскировали под британского солдата и посадили на автобус до Иерусалима. Ему нашли работу сотрудником полицейского участка в Древнем городе. Ицхаку дали кличку Чет Чет Гимель по номерам на его груди: сотрудник полиции Британского мандата № 883.

Ицхак был ранен в войне тысяча девятьсот сорок восьмого года и усыновлен в госпитале семьей, которая жила в городе на протяжении шести поколений. Он вскоре выучил язык и нашел свое место в обществе, но на протяжении десятилетий никогда не говорил о прошлом и о Холокосте со своими детьми, пока его не попросила это сделать Смадар для школьного проекта по реконструкции семейного древа.

258

В возрасте восемнадцати лет Ицхака направили работать курьером при раввине в Дьёре – провозить на рынок золото контрабандой. Деньги раввин тратил на еду и медикаменты.

Ицхак был проворен и схватывал на лету. Он не носил никаких знаков отличия на пиджаке. Никаких пилоток с кантами военной расцветки. Он знал назубок все закоулки и крыши домов. Знал, как добраться из одного конца города в другой незамеченным, иногда перепрыгивая с трубы на трубу или спускаясь по ним с крыши на мостовую.

Он бежал по району красных фонарей, чтобы добраться до рыночной площади. Все женщины были напомажены и выглядели вызывающе. Зимой они носили короткие курточки. Он пронесся мимо них на рыночную площадь. Вечерами слонялся возле кинотеатра, продавая билеты чуть дороже номинала.

Однажды вечером, когда в кармане остался один-единственный билет, он решил оставить его себе и посмотреть фильм с Царой Леандер.

Как только он сел на свое место и раздвинулся занавес перед началом «Великой любви», как рядом с ним сел офицер гестапо и закрыл путь к отступлению.

259

Одной из самых популярных немецких песен на тот момент была «Davon geht die Welt nicht unter» – «Это не конец света», которая была написана специально для этого фильма.

260

Двадцать третьего июня тысяча девятьсот сорок четвертого года нацисты дали разрешение Красному Кресту на посещение Терезиенштадта представителями международного комитета, чтобы опровергнуть слухи о лагерях смерти. Немецкие солдаты уверяли, что их не существует.

Среди посетителей лагеря в Чехии были главный врач Министерства здравоохранения Дании и высшие представители Министерства иностранных дел. Экскурсию проводили первый лейтенант Карл Рам и его заместители.

За несколько недель до экскурсии немцы отправили чешских и еврейских заключенных чистить улицы. Они принесли цветы, починили крыши, поставили парковые скамейки. Первые этажи общежитий были отремонтированы. Они нарисовали фальшивые витрины магазинов. Дали улицам названия. Повесили указатели, показывающие дорогу к несуществующим почтовым отделениям, плавательным бассейнам, ресторанам. Они открыли доступ к центральной пощади, сделали новую лужайку, посадили кустовые розы. Они вырезали вывески для ресторанов, пекарен и люксовых спа-отелей. Они напечатали праздничные постеры и повесили их на ветви лаймовых деревьев. Выдали пряжки для ремней, щетки для одежды, гребни для волос. Раздали новые желтые повязки для рук. Провели репетиции детской оперы, написанной Гансом Краса, заключенным лагеря. Организовали несколько мероприятий под руководством главного музыкального критика лагеря Виктора Ульмана.

После того как город был приведен в порядок, они депортировали тысячи евреев, в основном больных и пожилых, в Освенцим, чтобы освободить улицы от скопления людей.

В день экскурсии немцы велели оставшимся жителям лагеря игнорировать любые вопросы, которые им могут задать проходившие мимо гости из Дании. Обязательные приветствия были отменены, жители могли заговорить только если к ним напрямую обращались фиктивный мэр, или его подчиненные, или офицер в военной униформе. Артисты, актеры, поэты, профессоры, психологи, дети и несколько стариков подчинились приказу.

Делегация Красного Креста прошла по городу по специальной нарисованной на карте красной линии.

После того как делегация уехала из города, убедившись, что это действующий лагерь для интернированных, работающий в соответствии с принципами международного права, нацисты решили сделать про него агитационный ролик. Его снимал Курт Геррон, еврейский заключенный, который до этого работал в Германии актером в полнометражных фильмах и кабаре: его можно было увидеть в фильме «Мэк по прозвищу Нож» и эпизодической роли в одном фильме с Марлен Дитрих.

Под руководством немецких начальников Геррон снял фильм в течение одиннадцати дней. В его съемочной бригаде было двенадцать человек. Он использовал 16-миллиметровую лейку. Немецкие офицеры рассказали ему, что конкретно хотели видеть. Постановку «Брундибара». Снять музыкантов, настраивавших скрипки. Детей, играющих в классики рядом с качелями. Учителя в школе, пишущего что-то мелом на доске. Старика, расслабленно играющего в шахматы. Солнце, поднимающееся за крышами зданий.

Когда Геррон завершил работу, его, жену и всю съемочную бригаду посадили на поезд и привезли в Освенцим, где посадили в газовую камеру и отравили.

261

Нацисты назвали эту операцию «Украшение».

262

Большая часть двадцатитрехминутного фильма позднее была уничтожена.

263

Первым названием было «Der Führer schenkt den Juden eine Stadt» – «Фюрер дарит евреям город».

264

Специальное бюро, известное под названием «Институт расовой гигиены», несло ответственность за доставку гранул «Циклона Б» солдатам СС в Освенциме. Они подвозили канистры к газовым камерам на каретах «скорой помощи».

Гранулы, срок годности которых составлял три месяца, сбрасывались через вентиляционные шахты в потолке.

265

Край сокращающегося легкого.

266

Больше всего Смадар удивилась, когда дедушка рассказал про хорошо одетого мужчину, который протянул Ицхаку кекс на вокзале Дьёра. Кекс был завернут в лист газеты.

В поезде он развернул ее и в уголке нашел объявление о показе «Великой любви».

Ицхак съел кекс в один присест – потом он часто рассказывал Смадар, что пожалел об этом, лучше бы растянул удовольствие, – а уголок газеты сохранил аккуратно сложенным в кармане и пронес через все дни пребывания в лагере.

267

В тюремной камере Бассама стоял черно-белый телевизор. Он показывал только «Первый канал» на иврите вперемешку с редкими программами на арабском языке. Бассам поставил его на деревянный столик у изголовья кровати, чтобы тот фоном работал, пока он засыпал.

Чтобы сигнал был лучше, приходилось одной рукой придерживать антенну. Было непривычно и странно слушать ежедневные новости на еврейском языке. Больше всего он хотел узнать прогноз погоды: так Бассам мог представить, как идут дела в Саире.

Накануне дня памяти жертв Холокоста он попал на документальный фильм. Ничего удивительного. Бассам часто смотрел пропагандистские передачи. Чем бы они ни заканчивались – все равно смотрел.

Он желал смерти евреям. Хотел видеть, как они умирают один за одним. Как падают. Издыхают от голода. Теряют сознание в канавах. Как газ проникает в комнату через отверстие в потолке. Это кара. Он хотел чувствовать, как их уничтожают.

Бассаму было двадцать, он лежал на кровати и ждал, когда можно будет зааплодировать.

268

На финальной стадии гипотермии человек, испытывающий воздействие экстремально низких температур, получает внезапный прилив крови в конечностях, когда сосуды периферического кровотока доходят до крайней степени истощения.

Жертвы могут даже снять с себя одежду – настолько жар становится невыносимым.

269

В обеденное время на следующий день Бассам шел по металлическим коридорам в столовую. Он едва мог смотреть вниз через железную решетку: равновесие Бассама полетело к чертям.

270

Тяжелая откидная кровать опустилась на пол. Он лег на нее. Заложил руки за голову. В коридорах раздавались крики. Камерная музыка. Колебания одной-единственной струны. Голоса из радио где-то далеко. Ему казалось, он нашел еще одну залежь пустоты под собой. Он подложил под голову зловонную подушку и взял в руку тонкую металлическую антенну. Сперва он хотел порадоваться падающим трупам. Смотреть, как их выкидывают вперед снова и снова, как они замирают в неестественных, чудовищных позах. Знай своего врага, держи его близко. Лучше всего под ногами. В могиле. Он повернулся к стене, натянул тонкое одеяло. Облегчить печаль опечаленного. Он повторял молитвы. Маленький таракан выполз из трещины в штукатурке. Подавал усиками какие-то сигналы. Бассам раздавил его ботинком. Он снова укутался в одеяло, снова потянулся к антенне. Их бездействие в ответ на атаки его удивляло. Одно за другим. Снова и снова туловища сваливали в яму. Голыми. На противоположной стороне камеры стояли туалет и металлическая раковина. Раздавались глухие удары по трубам. Звуки усиливались. Он чувствовал, как что-то взяло контроль над шестеренками в его голове, крутило механический привод бесконечного конвейера трупов.

271

Высшая форма джихада – это победа над самим собой.

272

По громкоговорителю объявили приказ о переписи населения лагеря. Ноябрь: утренний мороз настолько суров, что трещали ветки деревьев.

Тысячи заключенных стекались на тюремную площадь. Кого-то выдернули из кроватей еще в пижамах. На других были надеты куртки, тюремные штаны, униформа, любые перчатки и шапки, смастеренные в бараках. Они выстроились в ровные ряды. Мужчины, женщины, дети. Им приказали бросить одеяла на снег. Кровь немедленно отхлынула от пальцев рук и ног. Энергия от каждой капли тепла тратилась на дрожь.

Комендант лагеря Антон Бергер прошелся вдоль длинных рядов в высоких черных сапогах и куртке с меховым воротником, сложив руки за спиной. Из-за пояса свисала красивая серебряная цепочка с часами на конце. Он щелчком открыл часы и снова закрыл. Прошло пять минут, восемь, десять.

Кто-то свалился в снег полностью одетый, его утащили; но вскоре – как и предсказывал Бергер – слетела шляпа. Чуть погодя сбросили куртку. Еще одну. И еще. Каждый заключенный, который наклонялся, чтобы подобрать выброшенную куртку или помочь другому заключенному, был убит. Одна женщина начала перебирать в руках пуговицы на пальто. Пожилой мужчина разделся до майки. Еще две минуты. Три. Четыре. Бергер снова посмотрел на часы. Заключенные стали падать по двое. Земля была устлана одеждой. Всего двадцать семь минут. Бергер махнул рукой: он продолжит эксперимент в следующий раз, когда погодные условия будут еще суровее. Заключенным приказали вернуться в бараки.

На земле лежали десятки трупов. Бергер приказал немедленно собрать и сжечь сброшенную одежду.

273

Назовите Ваше имя. Бассам Арамин. Место рождения. Хеврон. Возраст? Сорок два. С кем вы путешествуете? С женой и детьми. Куда направляетесь? Англия. Куда в Англии? Бредфорд. Никогда не слышал. Там университет. С какой целью? Ходить в университет. Вы мне дерзите? Нет. Кто вам выдал это разрешение? Я это уже объяснял другим сотрудникам. Я похож на других сотрудников? В отделении Иерусалима. С какой целью вы хотите ходить в университет? Учиться. Вы профессор? Нет. Сколько вам лет? Сорок два, я же говорил. И вы собираетесь учиться? Да. Где вы ходили в школу? В деревне в Саире. И где это? Возле Хеврона. Вы ее закончили? Мою учебу прервали. Что значит «прервали»? Нет, я не закончил школу. Почему вы улыбаетесь? Я всегда улыбаюсь, часто так делаю, люблю улыбаться. Бассам, вы хотите опоздать на еще один самолет? Нет. Тогда сотрите ухмылку с лица и скажите: где вы научились говорить на иврите? После школы. Надо же, после школы. Да. У меня ваше досье, я знаю, кто вы. Тогда зачем спрашиваете? Не умничайте, отвечайте на вопрос. После школы, я выучил его, затем работал на Автономию, сперва в спорте, потом в архивах, потом меня приняли на обучение в Бредфорд, у меня есть специальное разрешение, и я имею право поехать учиться. Отвечайте на вопрос: почему вы едите в университет сейчас? Мне предложили. Вы только посмотрите, вам действительно нравится улыбаться. Не особенно. Назовите еще раз ваше имя. Зачем? Я сказал, назовите ваше имя еще раз, вы меня не расслышали, вы вообще слушали? Бассам Арамин. Двадцать пять лет вас не было за партой, и тут неожиданно, Бас-сам А-ра-мин, вы стали стипендиатом? Я этого не говорил, я еду туда получать знания. На какой срок вы едете? На год. Разрешение на два года. Да. И что вы собираетесь изучать? Шоа. Что вы сказали? Холокост. Я вас услышал, вы изучаете Шоа, вы араб, мусульманин, террорист, отсидели семь лет в тюрьме, вы нас атаковали, вы кидали в нас гранаты, вы нас терроризировали и теперь изучаете Шоа и говорите, что стипендиат, это какая-то шутка, Бас-сам, вы что, думаете, что я тупой, так? Я совсем не думаю, что вы тупой. Вы что, пытаетесь мне сказать, что едете в Англию, чтобы всем рассказывать, что Шоа никогда не было? Нет. Что значит «нет»? Одному я научился в жизни: никто не хочет быть вычеркнутым из истории. Что за хрень вы мелете? Я не заинтересован в том, чтобы отвергать правду. Да что вы говорите? Я не верю в применение насилия по какой бы то ни было причине. И с каких это пор? С очень давних. Правда? Да. И сколько собраний с террористами вы собираетесь провести в Бредфорде, Бас-сам? Я не знаю, кто такой «террорист», можете пояснить? Это вы меня спрашиваете? Меня ждет жена, меня ждут дети, мы наверняка пропустим еще один самолет, должен сказать, что я сейчас немного напуган, да. Не улыбайтесь. Я не улыбаюсь, я не смеюсь, я ничего не делаю, я просто сижу здесь, отвечаю на вопросы, жду своего самолета. Назовите свое имя. Я вам его уже назвал больше десяти раз. Имя! Бассам Арамин. Это ваш ребенок плачет? Я не вижу сквозь стены. Почему она плачет, Бассам? Я не знаю, наверное, потому что она устала, мы уже давно ждем. Ваша жена не может заставить ее замолчать? Моя жена тоже устала, мы находимся здесь уже восьмой час, я не знаю, сколько самолетов мы пропустили. Сколько у вас детей, Бассам? Пятеро. Когда-то было шестеро.

274

На одной из библиотечных фотокарточек, которые он нашел в тюрьме, был изображен лагерь в Терезиенштадте. Молодой человек в смокинге и белой бабочке стоит перед музыкальным ансамблем, натирает канифолью смычок для скрипки, смотрит прямо в объектив, готовится играть.

275

Позже он повстречает англичан, которые при слове «Бредфорд» демонстративно закатывают глаза, он видел почти нескрываемое разочарование, что это не Оксфорд, не Кембридж, не Эдинбург, не Манчестер, но им с Сальвой город очень понравился, его пространство, открытость, зеленый парк, чистая ухоженная дорожка вдоль реки, ряды низеньких домиков из красного кирпича, дымоходы, магазинчики с яркими жестяными крышами, музыка в лифтах, Манор Роу, Мирор Пул, Норт Парейд, Тамблин Хилл, Роусон, неоновые вывески, кафешки, магазины, запах уксуса, палатка с фалафелем, красные двухэтажные автобусы, мужчины в котелках, женщины в парандже, пожарные машины, мусоровозы, перезвоны церковных колоколов, призыв муэдзина, почтальон, коп-индиец в дредах на Чипсайде, канатоходец рядом с Музеем мира, дорога домой по Пембертон-драйв, улица тихая, вдоль бордюра газон, ворота перекошены, плетистая желтая роза ползет вверх по стене, синяя дверь, белый колокольчик, серебристый почтовый ящик, вешалка для шляп, скрипящие ступеньки, пять спален, вид из их комнаты на небольшой садик, стрекот радиаторов, то, что можно отпускать детей на улицу после обеда, не опасаясь за их безопасность, наблюдать, как они бегают вдоль реки, отрывать мякиш и кормить уток – удивительно простые вещи, даже под грузным серым небом Альбиона – прогулки под дождем, да и сам дождь, косые улицы, лучи солнца, ночная морось, стук капель по крыше, бушующие штормы, нескончаемые шутки про зонтики, некоторые из них Сальва, которая лишь недавно познакомилась с языком, находит довольно смешными.

276

Сальва, когда дождь падает на землю, что поднимается наверх?

277

В библиотеке он читал Примо Леви. Адорно. Сьюзен Зонтаг. Эдварда Вади Саида. Он посмотрел «Список Шиндлера», искал другие фильмы, документальные картины, прочесал кучу нового отснятого материала. Раскопал фотографии лагерей. Нашел все, что мог, про Терезиенштадт. Еще он читал про последствия травмы и ее взаимосвязь с памятью; Адлер, Жане, Фрейд. Приобретение страха. Разрушение памяти в потоке времени. Задача языка.

Подчас ему казалось, что голова готова воспламениться. Он приходил ночью домой к Сальве, измученный, возбужденный, засыпал на диване с открытыми книгами на груди и задранными на журнальный столик ногами.

Он начал работу над магистерской диссертацией: «Холокост: использование истории и памяти и их злоупотребление». Он писал рукопись от руки. Думал на арабском, писал на английском. Он знал, что этими идеями никого не удивишь, но для него они были новы. Он чувствовал себя первооткрывателем на неисследованной территории. Очутился в открытом море. Чаще всего он терпел крушение, и его останки выбрасывало на берег, но иногда появлялась надежда, что скоро завиднеется суша. Он продолжал искать точку опоры, но суша исчезала перед глазами. Это вызывало неподдельный ужас. Во что бы то ни стало он не должен струсить. Он хотел говорить об использовании прошлого для оправдания настоящего. О спирали истории, о связи одного момента с последующим. О том месте, где прошлое переходит в будущее.

Он был самым взрослым слушателем в потоке. Исследования мира. Он сидел на предпоследнем ряду в аудитории, тихо как мышка. Редко говорил громче шепота. Редко вызывался отвечать, но, если решался, его голос звучал медленно, мягко, взвешенно. Он покидал занятие с опущенной головой. Курил в одиночестве, подальше от зданий. Прятал ковер для молитв от людских глаз.

И все равно кто-то узнал: он палестинец, активист, потерял дочь десяти лет от роду, изучает Холокост.

Он знал уборщиков, охранников, поварих по именам. Приветственно кивал им, когда проходил мимо. Они были открытыми и веселыми. Хотели знать, за какую футбольную команду он болеет. Спорт его не интересовал, но он начал носить бело-голубой шарф Бредфорда. Им нравилось, как он произносит название их города, нравился его сильный арабский акцент. Брр-ад-ф-форт. За хромоту его прозвали Кайзер Созе. Ему сказали, что он чем-то похож на Кевина Спейси, только арабского пошива. Он понятия не имел, о ком шла речь, поэтому взял в прокате фильм и посмотрел его с Сальвой. Они посмеялись над тем, что он был одним из «Обыкновенных подозреваемых». Жизнь палестинца. Маленькие иронии.

Его приглашали на вечеринки, на обеды, на симпозиумы. Он принимал приглашения: одно в Глазго, другое в Копенгагене, третье в Белфасте. Это было его проклятие: он терпеть не мог разочаровывать людей и не умел говорить нет.

На все вопросы, которые так или иначе находили к нему дорогу, где бы он ни был, у него был заготовлен один и тот же ответ. Невозможно провести параллель между теми, кто сидит в тюрьме, и теми, кто их туда посадил. Уничтожьте тюрьму. Оккупация основана на ошибочном представлении о безопасности. Она должна закончиться. Пока этого не произойдет, ничего сделать будет нельзя.

Его слушателей накрывала какая-то пелена. Он знал, что его ответ их разочарует. Они ищут что-то другое – одно государство, два государства, три государства, восемь. Они хотели, чтобы он разнес Ословские соглашения, говорил о праве вернуться на оккупированные территории, аргументировал конец сионизма, новые поселения, колониализм, империализм, худну [39], Организацию Объединенных Наций. Они хотели знать, что он думает о вооруженных восстаниях. О самих поселенцах. Они так много слышали, говорили они, и все же так мало знали. А это правда про атаки в магазинах, украденные земли, фанатиков? Он колебался. Для него ответы на все вопросы все равно сводились к оккупации. Она была общим врагом. Разрушала обе стороны. Он не ненавидел евреев, говорил он, не ненавидел Израиль. Больше всего он ненавидел быть оккупированным, это унижение, удушье, ежедневную деградацию, подчинение. Пока все это не закончится, нельзя будет получить конкретные результаты. Попробуйте в течение хотя бы одного дня походить через КПП. Постройте стену посередине школьного двора. Понаблюдайте, как ваши оливковые деревья выкорчевывает бульдозер. Чтобы ваша еда тухла в грузовике на КПП. Попробуйте оккупировать собственное воображение. Давайте. Попробуйте.

Слушатели кивали, но он не был уверен, что они поняли его до конца. Оккупация навсегда лишала тебя права выбора. Она забирала способность делать выбор. Избавьтесь от нее, и выбор снова вернется.

Но слушатели продолжали на него давить. Как ему кажется, может ли жестокость быть оправдана? Разве его взгляды не устарели? На какого рода уступки он готов пойти, чтобы получить право вернуться на оккупированные территории? Обмен какими территориями он готов совершить? Что случится с городом Ариэль? Что произойдет с бедуинами? Непризнанными деревнями? Почему он хочет изучать Холокост, а не Накбу?

Эти вопросы его утомляли. Тогда он менялся в лице, менялся и тон его голоса. Он наклонялся. Переходил на шепот. Эти вопросы важны, и он бы на них ответил, говорил он, но мне нужно время, мне нужно время, единственный шанс приблизиться к ним – это использовать свое горе, понимаете? Он больше не хотел бороться. Самый лучший джихад – иметь возможность говорить. И это то, чем он сейчас занимается. Язык – самое острое оружие. Очень сильное. Он хотел бы владеть таким оружием. Ему нужно быть осторожным. Меня зовут Бассам Арамин. Я отец Абир. Это – главное, все остальное – из этого.

Как часто он ощущал себя снова в тюрьме: когда увидел тот документальный фильм, где оголенные тела кидали в канавы, номера на запястьях, леденящий холод, лопающий ветки на воздухе. Как он вышел из тюрьмы, не совсем миротворцем – от самого слова «мир» тогда становилось тошно, – но человеком, который хотел противопоставить себя неведению, непониманию, что такое жестокость, включая его собственную. Затем судьба преподнесла ему иронию следующих лет: свадьбу, детей, квартиру в Анате, работу миротворцем. А потом резиновая пуля посвистела в воздухе, в обыкновенный январский день, из ниоткуда, и его дочь приземлилась лбом на мостовую.

Иногда он уходил с симпозиумов еще до конца обсуждений. Он хотел домой. В тишину. В покой. Его удивляло тогда, что, открыв дверь заднего хода, он видел, как Сальва дергает сорняки в саду, и ее шарф лежит рядом возле куста рододендронов.

278

Чувство общности. Мифология инстинктов.

279

Глубокими вечерами он гулял по улицам Бредфорда с книгой в руках. По глухим переулкам, узким аллеям, круговым перекресткам. Он начал носить с собой блокнот. Останавливался под сферами тусклого фонарного света и что-то царапал в нем, шел дальше и дальше, с плоской английской шляпой на голове. Он не любил центр города: подстегнутый алкоголем гомон царил в этом месте. Иногда он бесцельно бродил по парку кругами. Когда он приходил домой, иероглифы в блокноте было трудно расшифровать. Иногда страницы пропитывались туманом. Он отклеивал одну от другой и переписывал. Память. Травма. Ритм истории и притеснения. Смены поколений. Жизни, отравленные узостью взглядов. Что значит понимать историю другого.

Он сразу понял, что люди боятся врага, потому что в ужасе от того, что их собственные жизни могут раствориться в пустоте, что они могут потерять себя, если погрузятся в запутанный клубок познания друг друга.

Идеи были горячими, думал он, обжигающими. Спустя какое-то время он хотел прекратить писанину и только читать. На каж-дой перевернутой странице – что-то новое, какое-то открытие. Теперь ему нравилась такая перспектива: терять равновесие.

Он поселился в библиотеке. Самым последним покидал здание. Сидел в тишине. Мигали лампочки. Он собирал книги и раскидывал бумаги. Его рюкзак едва закрывался. Он развернулся в сторону дома. Тело казалось невесомым, хромота почти не чувствовалась. Он видел, что изменения коснулись и Сальвы. Она стала спокойнее, счастливее. Наняла учителя, молодую француженку, для уроков по английскому. Он слышал, как они занимались на кухне, хихикали над своим произношением. Um – ber – ella. Он брал детей и шел гулять в парк.

Бассам знал, что это не навсегда, что все временно и ему придется вернуться обратно, как только закончится стипендия. Однажды он обнаружил, что идет по улице ночью в длинном белом домашнем халате и сандалиях. Это не Аната, не Восточный Иерусалим, не Западный берег: это Англия. И она ему не принадлежит. Он знал, что в этом временном счастье, он обрел готовность вернуться назад.

Над столом в кабинете он повесил строчку из Руми, которую знал наизусть: «Вчера я был умным, хотел изменить мир. Сегодня я мудрый, и потому меняю себя».

280

Даже будучи начинающим режиссером в Голливуде, Стивен Спилберг знал, что история находится в постоянном ускорении и рано или поздно сталкивается с силой, любой силой, которая превращает ее в кривую; и вот эта кривая и есть тот самый рассказ, который нужно обязательно передать.

281

Разделив смерть на жизнь, мы получим круг.

282

Рами сидел в машине, когда он узнал. Ехал в Тель-Авив, чтобы подобрать свекровь в Бен-Гурионе. На дороге было мало машин. Почти полдень. Он слушал радио. The Beatles. Внезапно музыка прервалась. Мужской голос. Срочные новости. Полчаса назад. Улица Бен-Йехуда. Кафе. Количество жертв неизвестно. Полиция прибыла на место катастрофы.

Дальше все происходит одинаково: спазм в животе, пересохшее горло, темнота сгущается в глазах. Он быстро вычислил в голове, кто где находится: Нурит в университете, Смадар сидит дома с Игалем, Элик на службе, Гай на тренировке в бассейне. Все в безопасности, все хорошо. Дыши.

Водители впереди резко затормозили, как будто тоже услышали новости, загорелись красные лампочки. С другой стороны шоссе уже слышались сирены: полиция и кареты «скорой помощи» направлялись на место катастрофы.

Он снова посчитал. Четверг. Нурит – в университете, да. Смадар – сидит с братом, да. Сыновья в безопасности, да.

Все хорошо. Дыши. Просто дыши.

Впереди – беспорядочное скопление машин двигалось к выходу. Он посигналил фарами и выехал обратно на полосу, снова посигналил. Машина плыла. Казалось, она едет сама по себе, без его участия. Было что-то еще, он до конца не понимал, что это, зудящая заноза сомнения, еле уловимое рычание внизу живота. В Израиле всегда кто-то знал кого-то. Не было никого, кто бы не потерял близкого или знакомого в теракте.

У него разрядился телефон. Надо найти телефонную будку, подумал он, позвонить Нурит, это недолго. Снова посигналил и наполовину выехал на тротуар, наполовину остался на полосе.

За ним раздалась канонада автомобильных сигналов.

Рами потянулся к переключателю, проверил другие станции. Взрыв в Иерусалиме. Взрыв в Иерусалиме. Взрыв в Иерусалиме.

Дыши. Сохраняй спокойствие.

Он остановился на волне 95.0 FM. Этот голос женский. Они ожидали репортажа с места событий. Теперь сообщалось, что бомбы две. Действия полиции. Город находится в состоянии готовности на случай новых взрывов. На дороге хаос. Оставайтесь на нашей волне. Десятки раненых. Возможны жертвы.

Сигнал сзади. Он удивился, увидев столько пространства перед машиной. Отпустил ногу с педали, и она дернулась вперед, полностью съехав с трассы. Что это за съезд? Он не помнил. Они все выглядели одинаково. Он посмотрел вдаль, надеясь увидеть заправку или ларек с фастфудом. Что угодно, лишь бы там был телефон. Просто проверить. Чтобы рассказать, что у него все в порядке, не беспокойтесь, не паникуйте, он был по дороге в аэропорт, на три четверти пути. Стоял на обычном КПП. Привет, любимая, все хорошо.

Две бомбы подтвердились, снова сказало радио. Возможно, три. Количество жертв. Улица была битком набита людьми, пришедшими в магазин за подарками. Дети возвращались в школу. Зона полностью огорожена. Неподтвержденные отчеты об одной смерти, возможно, нескольких.

283

Дети возвращались в школу.

284

285

Три в ряд телефона висели со стороны станции Паз. Он остановился у обочины, заблокировал дверь, зарылся рукой глубоко в карман джинсов в поисках кошелька и телекарты. Две кабинки были заняты. Третья свободна. Из-под телефонного аппарата беспорядочно торчали визитки: стриптиз-клуб в Тель-Авиве, починка компьютеров, обслуживание газонокосилок, выгул собак. Он снял трубку. Нет сигнала. Второй раз, третий. Приходите развлекаться с нашими куколками. Ландшафт и озеленение в Ариэле. Починка мобильных телефонов ₪ 50. Вы у нас на поводке. Киска, киска, где ты пропадала?

Он яростно повесил трубку. Телефон выскочил из ячейки, повис на проводе. Он сошел с тротуара.

В средней кабинке была девочка, не старше Смадар. Она откинула назад волосы и засмеялась. Рами нервно шагал из стороны в сторону за ее спиной. Пожалуйста, положи трубку, хотел он сказать, мне нужно позвонить жене, мне просто надо проверить, не можешь быстрее?

Посетитель другой кабинки тоже был молод. Двадцать четыре – двадцать шесть лет, загорелая кожа, ветровка, солнечные очки задернуты на лоб. Почти прислонился головой к кабинке, рукой прикрыл трубку и шептал в кулак. Рами приостановился. Он говорил на арабском? Рами прошелся вдоль тротуара, наклонился, прислушался. Нет, говорили на еврейском, совершенно без акцента.

Резко подъехали еще две машины. В одной мужчина, в другой женщина. Женщина – высокого роста, худая, с кудрявыми волосами – первой оказалась у телефонов. Подняла болтающуюся в воздухе трубку.

– Он не работает, – проговорил Рами.

Ее голубые глаза отливали оттенком тревоги. Она положила трубку на место, вышла на тротуар, принялась ходить взад-вперед.

– Вы уже слышали?

– Да.

Женщина как будто убегала от преследователя: зрачки ее глаз как будто полностью исчезли. Тут подошел мужчина – низенький, поджарый, наэлектризованный – и прямиком направился к телефонной будке.

– Он сломан, – сказала женщина.

Низкий мужчина просунул телекарту в разъем.

– Ему капут, – сказал Рами.

Мужчина пожал плечами, все равно дернул крючок аппарата, опускал его то вверх, то вниз.

Одна из визиток вырвалась из железных тисков и улетела на землю. Ландшафт и озеленение Ариэля: позвоните, и мы сровняем вашу землю. Низкий мужчина пинком откинул визитку и снова приложился ухом к трубке.

– Мы уже пробовали, – сказала женщина, – тоже ждем, стоим в очереди.

Мужчина прошел мимо человека в спортивном костюме, потом уставился на девочку, которая хихикала и отбрасывала волосы.

Рами наклонился, мягко взял ее за оголенное плечо и сказал: Мы тебя ждем, дорогая, разве ты не видишь, что мы тебя ждем?

286

Бомба в Иерусалиме. Бомба в Иерусалиме. Бомба в Иерусалиме.

287

Первым звонком Рами позвонил в кабинет Нурит. Трубку никто не брал, звонок переключился на автоответчик. Немного подождал, вдруг поднимет. Привет, милая, это я, ты здесь? Он услышал, что абонент недоступен. Бросил трубку, принялся снова шарить по карманам рубашки в поисках карты для таксофона. Во второй раз он позвонил Смадар домой. Трубку сняли тут же. Алло? На секунду голос его испугал. Говорила Нурит. Я пыталась до тебя дозвониться. Села батарейка. Где ты? Ехал в аэропорт. Звонил тебе на работу. Я уже вернулась домой. Что такое? Я разрешила Смадар поехать в центр, отпустила ее погулять с друзьями, ей нужно было купить какие-то книги, она говорила что-то про занятия в джаз-клубе. Где? В центре. Ты до нее дозвонилась? Пока нет. Так, так, от ее друзей что-нибудь слышно? Ничего. С кем она пошла? Я не знаю, Шиван, Даниэлла, еще кто-то, она поехала на автобусе. В автобусе что-нибудь произошло? Ничего, нет, нет, я не знаю, от нее никаких сообщений, обычно она сразу звонит. Она не взяла с собой телефон, да? Она может позвонить по городскому. Может быть, на линии сейчас много людей. Я тебя еле слышу, говори громче. Рами. С ней все будет в порядке, дорогой, все будет хорошо, где мальчики? Они звонили, они целы. Куда, ты сказала, она поехала? По магазинам. Мне возвращаться? Да, наверное. Лучше вернуться. По радио передали жуткие пробки. Я оставлю маме сообщение, чтобы она взяла такси из аэропорта, на автобусе добираться будет сущий ад, я поеду в центр, телефон при тебе? Я сказал, мой телефон сел. Сколько тебе домой добираться? Не знаю, полчаса, может, сорок пять минут? Хорошо. Игаля нужно оставить с няней, на всякий случай. Рами. Да? Приезжай поскорее.

288

Семьдесят километров в час, восемьдесят, восемьдесят пять. Казалось, «зеленые улицы» открываются специально для него. Даже на аварийной полосе. Ему казалось, что он вообще не в машине сидит, а на мотоцикле, впереди раздвижные двери, которые раскрываются, как только он к ним приближается, шмыгнул здесь, проехал там, никто не садится на хвост, никто не сигналит, не возмущается, даже когда поток машин стал ощутимо плотнее ближе к центру города и он пристроился за полицейской машиной, которая, как пророк, вела его за собой, разделив море. Позднее он этому удивлялся. Путешествие превосходило все ожидания. Один полицейский даже прижался к обочине и махнул ему рукой вдоль дороги по какой-то непонятной причине, которую он никак не мог разгадать. Съезд с трассы без затора. Каждый светофор, к которому он приближался, – желтый.

289

Мы сровняем вашу землю.

290

Пробка спереди. Пробка сзади. Ничего поделать было нельзя. Он знал улицы Анаты как свои пять пальцев. Никаких срезов тут нет. Он не имеет права повернуть налево, не имеет права повернуть направо. Никак не объехать по асфальту. Нет места, куда можно втиснуться. Бассам протянул руку и прикоснулся к ладони Сальвы. Она разблокировала телефон. Никаких новостей, сказала она. Пару секунд спустя снова разблокировала телефон. Они нас ждут, сказала она, с ней все будет хорошо. Он сопротивлялся желанию посигналить. Открыл окно. Сверху шумели вертолеты. Что-то где-то происходило. Он посмотрел на небо, чтобы увидеть, не поднимается ли откуда дым. Надеюсь, сказал он, ей не придется накладывать швы.

291

Перед входами в магазины творился кромешный хаос. Подростки носились между машин. Кто-то уже прикладывал шарфы к разным частям лица. Бассам сделал шаг вперед и выступил на трассу. Поднял руку вверх. Они бежали мимо него. В кого-то попали. Где? Возле школы. Дети потоком мчались против него. Он поднимал руки, пытался их остановить или хотя бы замедлить, но они обходили его на больших скоростях как препятствие. Остановитесь, умолял он. Кто-нибудь. Резким движением выбросил руку вперед и попал в высокого молодого человека. От неожиданности тот замер. В какой школе? Для девочек. Ты уверен? Да, думаю, да.

292

Они бросили машину за пятьсот метров до больницы. Он оставил ключи в замке зажигания. Они бежали вместе. На ней были длинное зеленое платье и хиджаб. Он был в темной рубашке и штанах. Когда он торопился, хромота становилась сильнее, но даже в спешке Бассам двигался бесшумно.

Когда они зашли во входные двери, внутри воцарилась тишина. Толпа в коридоре расступилась перед ними. Они знали, что случилось. И поспешили в сторону операционных. Врач отвел Бассама в сторону. Они были знакомы, так как ходили в одну мечеть и из-за миротворческой активности Бассама.

Он положил руку на его грудь: состояние критическое, Бассам. Готовьтесь.

– Я готов.

Бассам подумал, что помогать другим сохранять спокойствие всегда было его ответственностью: еще со времен тюремного заключения, там его всегда выбирали тем, кто сообщал дурные новости.

Он вернулся к Сальве. Она стояла под дрожащей флуоресцентной лампой. Он сжал ее руку. Она резко повернулась и зарыдала ему в плечо.

– Нам нужно готовиться, – сказала он.

293

Когда он вышел на улицу, его машина ждала, припаркованная на больничной стоянке, с запиской на арабском о том, что они молились об Абир и что ключи лежат на столе регистрации. Под запиской был прикреплен тюльпан со стикером: «Поправляйся скорее».

294

Позднее Бассам размышлял, как бы Спилберг изобразил на экране полет резиновой пули в воздухе? Где бы он поставил камеры? Как бы разместил в кадре резкий поворот джипа на улице? Как бы захватил скрежет колес? Как бы изобразил маленькую металлическую заслонку на задней двери? Пучок света, направленный в лицо пограничника? Внутреннюю отделку джипа, разбросанные газеты, униформы, ящики с боеприпасами? Как М-16 появляется в заднем окне? Как палец загибается на прицеле? Как на гильзе появляются выемки в форме спирали, как на карамельной трости? Как винтовка ударит пограничника в плечо после отдачи? Вращение пули на фоне голубого неба? Удар пули в затылок Абир? Как подпрыгнул в воздухе ее кожаный школьный рюкзак? Форма ботинка, когда тот слетел с ее ноги? Как он крутился в воздухе? Как на затылке крошатся крошечные кости? Как «скорая помощь» не торопится приезжать? Скопление народа в больнице? Прямую линию на мониторе?

295

Обе смерти произошли с разницей в десять лет: Смадар в тысяча девятьсот девяносто седьмом году, Абир в две тысячи седьмом году. На лекции в Стокгольме Бассам встал, чтобы сказать, что иногда ему кажется, будто эта резиновая пуля летела целое десятилетие.

296

Одно из основных достижений «Списка Шиндлера» Спилбергу удалось продемонстрировать на первых кадрах фильма, когда были зажжены свечи перед шаббатом. Это один из первых пяти случаев использования цвета в фильме: робкое трепыхание желтого огонька.

297

Каждый год в Храме Гроба Господня в Иерусалиме – где Христос был распят, похоронен и воскрес из мертвых (согласно верованиям христиан) – внезапно появляется Благодатный огонь и зажигает свечи, которые потом одна за другой разносят это пламя по всему миру.

На Страстную субботу перед Пасхой патриарх Греческой православной церкви в Иерусалиме входит в густую темноту гробницы Иисуса, где погашены все до единого источники света. Двери запечатываются воском, и гробницу обыскивают на предмет любых вещей, с помощью которых можно добыть огонь: пламя, кремень, зажигалка, увеличительное стекло.

Внутри и снаружи церкви стоят толпы людей и ждут новостей об огне: шумные, свирепые, напряженные, наэлектризованные, стоящие плечом к плечу.

Перед входом патриарха и его робу тщательно обыскивают, чтобы у него не было никаких предметов, которые могут самовоспламениться. Затем его торжественно проводят в запечатанную комнату. Он становится на колени у подножия камня, где обычно опускается голубой огонек.

Сначала огонь кажется холодным на ощупь. Формируется колонна света, от которой патриарх зажигает две свечи.

Как только свечи загораются, их проносят через небольшие отверстия с обеих сторон гробницы. Православный патриарх сперва передает пламя армянскому патриарху, а затем коптскому. Священники торопятся принести пламя к Трону патриарха.

Церковь оживает под ярким светом огней и звоном колоколов. Слышатся крики. Бой древних барабанов. Кто-то с кем-то спорит. Смеется. Пламя передают в обратном направлении через толпу, от одной свечи к другой.

После этого огонь проносят по узким улочкам Старого города, в дома христиан, а в некоторых случаях – в дома мусульман и евреев. Впоследствии он распространится по всем православным церквям на Святой земле.

Когда-то, много веков назад, огонь вывозили из города на ослах и верблюдах, провозили через пустыню или помещали в стеклянные контейнеры на пароходы, которые отвозили их по всему миру. В середине двадцатого века пламя стали вывозить на полицейской машине в аэропорт Бен-Гурион, где – точь-в-точь как Олимпийский огонь – его клали в специально сконструированную вакуумную камеру и отправляли самолетом в Грецию, Россию, Аргентину, Мексику и за их пределы.

298

В две тысячи пятнадцатом году представитель Греческой православной церкви начал переговоры с представителями Илона Маска, чтобы отправить пламя в открытый космос при помощи ракетостроительной компании Маска – SpaceX. Переговоры закончились безрезультатно.

299

На задней крышке серебряного компаса сэра Ричарда Фрэнсиса Бертона была выгравирована строчка из Корана: «Походите по земле и посмотрите, каков был конец считающих истину ложью».

300

В ходе операции «Украшение» заключенным запретили разговаривать с делегацией Красного Креста, когда те шли по городу: любое ненароком оброненное слово привело бы к верной смерти.

301

Представьте теперь датских министров, которые любезно прогуливаются по наряженным улицам, слушая, кивая, держа руки сплетенными за спиной, будто в молитвенной позе проницательного любопытства.

302

Есть много теорий о том, как огонь может появляться из ниоткуда в храме Гроба Господня: свечи посыпают белым фосфором для самовоспламенения, кусочек кремня прячут в укромное место в полу гробницы, банка с керосином припрятана внутри, патриарх тайком проносит зажигалку внутрь, спрятав ее в бороде или спутанных прядях волос.

Эти спекуляции вызывают только усмешки у легионов верующих людей, которые утверждают, что пламя возгорается исключительно по воле Святого Духа.

303

Когда Шинейд О’Коннор исполняла древнюю ирландскую балладу «I Am Stretched on Your Grave [40]» из того самого альбома, под который Смадар любила танцевать, она вдохновлялась каббалой – мистическим прочтением Священного Писания.

304

Каббалисты, в попытке изучить природу божественного, известны своей интерпретацией Бога, как имеющего два свойства. Первое, известное как «Эйн Соф», олицетворяет беспредельность, непостижимость, обезличенность, бесконечность и безграничность. Второе свойство доступно человеческому восприятию, оно открывает двери той божественной сущности в материальном мире, которую может познать человек в течение своей конечной жизни.

Не допуская никаких взаимоисключений, оба свойства божественного – одно видимое, другое бесконечное – в совершенстве дополняют друг друга, формируя сокровенную истину, которую можно найти в очевидных противоположностях.

305

Борхес тоже восторгался каббалой. Он предположил, что весь мир является лишь системой символов и что вселенная, включая звезды, была проявлением секретного почерка Бога.

306

Борхес писал, что для создания лабиринта нужно всего лишь два повернутых друг к другу зеркала.

307

В детстве Бассам нашел фотографию Мухаммада Али в журнальной статье о Вьетнаме: он принес журнал домой, вырезал фотографию, приклеил скотчем на стену пещеры рядом с висящей керосиновой лампой.

На фотографии Али стоит над Сонни Листоном, руки в боевой готовности, глаза горят триумфом и злобой. Листон лежит обмякший под ним, пальцы сплетены за затылком в позе ошеломленной покорности судьбе.

В задней части пещеры Бассам встал напротив зеркала в позу Али, с его же ухмылкой, сжатыми кулаками, с телом мертвого солдата у ног.

308

Мухаммад Али также известен в мусульманском мире как «даи», то есть тот, кто старается передать послание Аллаха этому миру. Одним из самых драгоценных сокровищ Мухаммада были часы Timex с поиском киблы, который всегда указывает в сторону Мекки.

309

Форма потолка делала пещеру похожей на храм. Вентиляционные отверстия пробурили при помощи узкого самодельного бура. Мягкая порода позволила вытесать полости в стенах. Уступы использовались как полочки: на них же наступали как на ступеньки, когда нужно было добраться до верхних участков пещеры. Глубоко в стенах были выбиты ниши.

Братья Бассама назвали ее «Сезам» по имени пещеры из Kitab Alf Layla wa Layla [41].

Перед главным входом лежали плоские каменные плиты. Внутри пещеры лежали ковры. Кухню и гостиную обработали гипсом и покрасили в яркие цвета. Кухонная утварь и глиняные горшки с оливками стояли выстроенные по высоте на деревянных полках над табунной печью.

Стопки книг и ряды фотографий украшали южную стену. Северная была голой, за исключением ковра, который по семейной легенде передавался из поколения в поколения от начала образования Османской империи, пока его не унаследовал дядя Бассама.

Воду приносили из колодца за пятьсот метров от пещеры. Семьи в соседних пещерах крали электричество из общественной сети, но отец Бассама предпочел жить без электричества совсем.

В потолке передней части пещеры было проделано отверстие, через которое внутрь проникал свет: когда Бассам был ребенком, он мог с точностью до нескольких минут определить, сколько сейчас времени.

310

Он водил осла вверх-вниз по каменистому спуску, неся ковры, доски для полок, матрасы, стулья, утварь для приготовления пищи. Путь до деревни занимал сорок пять минут, ослик тяжело ступал под весом груза и жаром палящего солнца.

Каждый раз, когда Бассам возвращался домой в пещеру, он делал холодные припарки на копыта осла и снова отправлялся в путь. Осел с точностью опускал каждое копыто, немного прогибаясь в спине, резко вопил по-ослиному и продолжал идти.

Вдоль склона холма, в тени, стояли израильские солдаты. Большинство из них, он заметил, даже не повернулись, чтобы посмотреть, как он перевозит пожитки с холма.

Солдаты – его Сонни Листоны – как будто овладели мастерством спать стоя.

311

Пещеры были уничтожены в тот же вечер после выселения – их разнесли без остатка палками динамита.

Через месяц, когда Бассам играл на развалинах, он нашел камень, на котором была выцарапала стрела, указывающая на Мекку.

312

Годы спустя в Бостоне Бассам вспомнил про выселение из пещеры, когда сидел на вращающемся стуле в кабинете сенатора Джона Керри.

Ранее в разговоре с сенатором он привлек его внимание, наклонившись вперед и сказав: «Мне жаль Вам это говорить, сенатор, но вы убили мою дочь».

313

У него была необычная манера говорить: негромко, но уверенно, всегда ставя ударение на последний слог, так что все выходило их его уст нараспев, как трель певчей птицы.

314

В конце встречи – которая продлилась на полтора часа больше запланированного – сенатор Керри поклонился и провел всех в кабинет на молитву. Он пообещал, что никогда не забудет историю Абир.

315

Слезоточивый газ, который использовался Армией обороны Израиля, был когда-то сделан в Зальцбурге, штат Пенсильвания, но в тысяча девятьсот восемьдесят восьмом году – после федерального расследования, выявившего случаи злоупотребления – продажи приостановились. Были созваны лоббисты. Совещания Конгресса. Собрания местной власти. Печатные издания говорили, что люди Пенсильвании имели много общего с народом Израиля. На кону стояли рабочие места. Слезоточивый газ, говорили они, все равно будут производить, просто где-то в другом месте. Пришло время высказать свою позицию.

Спустя восемнадцать месяцев производство снова запустили и потом, в тысяча девятьсот девяносто пятом году, перенесли под руководство одной компании в Джеймстауне, Пенсильвания, за сто шестьдесят километров от первоначального места.

316

Чтобы бросить обратно канистру со слезоточивым газом, протестующий, уже окутанный клубами этого газа, должен действовать и соображать очень быстро. Ее надо подобрать перчаткой. Немедленно рассчитать направление ветра. Поместить канистру в пращу таким образом, чтобы хотя бы на мгновение газ не выходил из отверстия.

Если протестующий не имел противогаза, то надевал плавательные очки или маску сварщика и закрывал рот шарфом, смоченным разведенной содой. Канистрой размахивали над головой и выпускали как можно быстрее, особенно если это была канистра типа Triple Chaser, разработанная израильскими учеными, которая разлеталась на три части при соприкосновении с поверхностью.

Такую контратаку протестующие с горькой усмешкой называют «правом на возвращение».

317

Каждый год в январе или феврале на Западную стену Старого города в Иерусалиме прилетают стаи стрижей из Южной Африки. Для них начинается период гнездования, и они строят дома в углублениях древних строительных блоков.

Иногда можно заметить, как стрижи с ходу залетают в небольшие трещины, являя собой чудо скорости и маневренности. Другие добираются до гнезда, сделав резкий девяностоградусный поворот в воздухе, когда одно крыло повернуто вниз, а другое – под косым углом в сторону неба.

Они делят кладку с голубями, галками и воробьями. Враждебные голуби иногда блокируют выход, и стрижам приходится делать несколько кругов, прежде чем они смогут вернуться в гнездо, в пятнадцати метрах над землей.

Такие вечерние полеты известны как «ночные слеты». На закате птицы рассекают пространство над головами верующих, многие из которых просовывают в стену молитвы на тоненьких полосках бумаги, склонив и оперев головы о прохладные камни.

Временами сильный ветер треплет записки с просьбами, те выпадают из трещин и, подхваченные ветром, падают на землю.

Сделай меня Своим сосудом, Господь. Прости мне мои грехи. Сделай так, чтобы Дана меня полюбила. Излечи меня от стрептококка. Б-г, защити меня. Бейтар Джерусалем в Лигу Чемпионов! Дай надежду Иеремии. Даруй истинный покой на крыльях Шехины.

Стрижи летают так низко и быстро, что мужчины и женщины внизу вынуждены время от времени нагибаться и прикрывать головы руками. Если посмотреть на них с высоты дирижабля, то они станут похожи на волну из шляп и шарфов: наклон – подъем, наклон – подъем, наклон – и снова подъем.

318

Дважды в год санитары вытаскивают все записки, просунутые в щели Западной стены.

Их собирают в пакеты и сжигают на кладбище Елеонской горы. Большой экскаватор выгребает яму, молитвы сбрасывают внутрь и засыпают землей.

Местный гробовщик ухаживает за местом захоронения и исправно в каждом сезоне высаживает на нем новую траву.

319

Гигантский стальной ключ возвышается над аркой в форме замочной скважины у входа в лагерь беженцев Аида в Вифлееме, в качестве напоминания о том, что в тысяча девятьсот сорок восьмом году у палестинцев конфисковали их родные дома. Ключ девять метров в высоту и весит почти тонну. На нем сделаны надписи на разных языках мира. Местными жителями он прозван «ключ возвращения». У основания высечена табличка «продаже не подлежит», рядом с несколькими следами от пуль и канистр со слезоточивым газом.

320

В Кремизанском монастыре в Бейт-Джале вечерние молельщики издают оповестительный клич, когда солнце полностью исчезает за окружающими город холмами.

В течение прошедших десятилетий сотни или более монахов собирались в озаренной солнечным светом часовне, чтобы почитать молитвы, их пение окутывало пределы здания, выливаясь из высоких окон и растекаясь по каменным плитам.

После молитв монахи выходили из арочного прохода, шли вниз по гравийной дорожке по направлению к винограднику в сгущающейся вокруг них темноте. Он несли помятые серебряные ведра и канистры для полива. Распределялись по всему винограднику и поливали растения возле основания небольшими кругами воды. Самое лучшее время для полива виноградной лозы – ночь: так меньше жидкости испаряется в атмосферу.

Многие монахи были палестинцами. Еще были итальянцы, французы и португальцы. Ради священной возможности делать вино так близко к Вифлеему и Иерусалиму приезжали многие желающие.

Они отправляли бутылки с вином в поместные церкви в Тоскании, Сицилии, Юре, Лангедока, Умбрии, Экс-ан-Прованс, Порту, Фару.

При перевозках на них клеили опознавательные знаки «священное вино», Кровь Христа, обращаться с осторожностью.

321

Миттеран сказал, что его собственная тайная вечеря – из овсянок – объединит божественный вкус, страдания Христа и вечное кровопролитие человечества в одной трапезе.

322

Во время сбора урожая монахини из женского монастыря, расположенного в четырехстах метрах от виноградника, приходят помочь монахам.

Женщины в длинных одеждах, освещаемые звездным небом, опускались на колени вокруг кустов и собирали спелые ягоды. В самые темные ночи они ходили по участку со свечами в белых мантиях, напоминая призраков, разгуливающих между лозами.

На рассвете местные дети, направляющиеся в приходскую школу на первый урок, нередко видели, как монахини стройной линией возвращались по дороге в монастырь с маленькими фиолетовыми кругами от виноградного сока на коленках.

323

324

Проведя десять лет в монастыре Алеппо, аскет пятого века Симеон Столпник заявил, что Господь желает получить доказательство его веры, для чего ему придется полностью обездвижить себя: совершать как можно меньше телодвижений, сохранять статичность, посвятить себя разуму, а не телу.

Он забрался на вершину заброшенного столба в сирийском городе Талада, построил небольшую платформу и дал обет не совершать никаких лишних движений. Он приковал тело к столбу при помощи листьев пальмы, чтобы стоять даже во сне. В самую изнуряющую жару и ужасные песчаные бури – он оставался стоять.

Воду собирал в кувшины. Еду поднимали в ведре при помощи веревки. Иногда местные мальчишки из близлежащих деревень забирались на столб, чтобы подать немного хлеба и козьего молока.

Осаждаемый другими аскетами и почитателями со всего мира, Симеон решил передвинуть платформу еще выше – по свидетельствам, первый столб был всего три метра от земли, а последний – целых пятнадцать. На даже тогда он не смог добиться уединения: все равно к нему толпами приезжали поклонники.

Старейшины монастыря Симеона были озадачены его поведением и задались вопросом: является ли его стремление к одиночеству актом подлинной веры. Они приказали ему спуститься со столба, думая, что, если он подчинится, то это священный подвиг, а если останется непреклонен – признак греховной гордыни.

Симеон объявил, что сойдет по собственной воле, и тогда старейшины оставили его в покое.

Он умер спустя тридцать семь лет, так и не сойдя на землю.

325

Процесс изготовления вина в монастырях – получение сока из винограда, розлив по бутылкам, маркировка – был полностью автоматизирован в семидесятых годах двадцатого века: его отняли у монахов и передали покупателям из местных палестинских бизнесменов.

Количество монахов, живущих в монастыре, начало сокращаться. Приезжавшие постояльцы были в основном пенсионерами. Носители ауры утомленных святых. Они проходили по огороженной территории, по саду, вниз по винограднику со скрещенными за спиной руками.

Рами слышал, что когда-то можно было увидеть до сотни монахов в этом месте, теперь же оставалось не больше пяти или шести.

326

Каждую субботу в Бредфорде Бассам надевал белую майку и старые беговые штаны. Газонокосилка стояла в сарае с углем справа от дома. Он поднимал металлический болт на двери и выкатывал ржавую машину.

Газонокосилка была чудом техники. Поначалу она просто рвала траву, но он наточил лезвия напильником. Смазал и затянул болты на колесах. Покатал косилку несколько раз взад и вперед, убедился, что она исправно работает, и потом приступил к делу: он любил звук вращающихся лопастей.

Сад был небольшой, поэтому он решил покосить кромку тротуара. С его примитивной газонокосилкой это заняло всего несколько часов: вперед-назад, вперед-назад.

Во время Курбан-байрама в том году Сальва купила ему пару садовых перчаток. Он тут же надел их и пошел рвать сорняки в саду.

327

Бомбардировки Газы и рейды на Западный берег часто упоминаются израильскими солдатами как «стрижка газона».

328

Еще будучи подростком Бассам привык носить с собой в кармане лук на тот случай, если придется пробираться через едкий дым слезоточивого газа.

329

Когда Бассам вернулся из Англии на Западный берег – в квартиру на склоне Анаты – первым встретившим его человеком был Рами. Он приехал на такси, чтобы не приставали на КПП.

Рами постучался в дверь, они обнялись, по два поцелуя в каждую щеку. Накрыли стол: казан маклубы с курицей и йогуртовым соусом к ней.

Позже они спускались с горы к школьному двору, где в память об Абир построили детскую площадку: турник, горка, песочница, качели.

Мужчины вместе подстригли небольшой участок газона возле входа. У них не было секаторов, только ножницы с пластиковыми ручками, которые они одолжили у школьного учителя, который сидел у окна и наблюдал, как они разговаривают.

330

Мотоцикл ревел, рассекая по Бейт-Джале.

331

332

Ничто не закончится, пока мы не поговорим.

333

Он знал дорогу через старую секцию города: сначала крутой подъем, потом плавный поворот в зону «Б» – обзор хороший, он мог разогнаться.

Он повернул мотоцикл в конце улицы Мангер, на полпути к Вифлеему.

Он переключил песню на телефоне, прижал уши по бокам шлема, чтобы вставить наушники как надо, повернул ручку газа и поехал наверх, вдоль стены, по направлению к отелю «Эверест».

Ну, выпью чашку кофе. Или что-нибудь поем. Надо где-нибудь посидеть и немного отдохнуть.

334

Горный гусь может летать на высоте почти девять тысяч метров, что позволяет ему совершать миграционные перелеты над Гималаями перед тем, как направиться на юг. Несколько пар таких гусей было замечено над горой Макалу, пятой по высоте горе на Земле.

В некоторых деревнях этих птиц отлавливают и темными чернилами пишут на брюшке имена умерших людей.

По легенде, гуси передают новости умерших в рай.

335

Он знает, что сейчас у отеля русские собственники. До того как возвели Стену, это место было куда оживленнее – свадьбы, крещения, молитвы, вечеринки, званые обеды, – но в последние годы его забросили и он потерял былой лоск.

На вершине холма он проехал через узорчатые ворота, повернул направо, припарковал мотоцикл поодаль от двух больших автобусов. Отстегнул телефон и снял шлем.

Момент облегчения. Как выйти из кессона. Он открыл крышку ящика в задней части мотоцикла и положил туда шлем, направился ко входной двери отеля.

Дурная затея – зайти в любое здание на Западном берегу в шлеме, даже в возрасте шестидесяти семи лет.

336

Каждый раз он удивляется, когда видит голубя в меню.

337

Их дружба была маловероятна и совсем не очевидна: один – израильтянин, другой – палестинец.

Они впервые встретились в отеле «Эверест». В четверг. Это было такое время, когда под вечер Бейт-Джала сдавалась под натиском жары: земля дышала, солнце клонилось к горизонту, вылетали птицы, зелень на холмах внезапно озарялась темно-изумрудным цветом.

Они сидели на улице за столиками для пикника, двенадцать человек – восемь израильтян, три палестинца, один репортер из Швеции. Рами пригласил сын Элик. Рами заинтересовался «Борцами за мир». Организация начала привлекать к себе внимание. Он гордился тем, что удалось сделать его сыну.

В группе начались обсуждения того, кто может являться борцом, а кто нет: было необходимо определить критерии отбора членов организации. Да и вообще, кто такой борец? Это тот, кто воевал? Или тот, кто прошел военную службу? Включать ли тех, кто служил за пределами территорий? Разве офицеры, которые отсиживаются в тылу, не борцы? Почему это так важно? Ведь борцом может быть любой человек, который ведет какую-либо войну? Может быть, все люди борцы? А что насчет женщин и детей? Если израильтянки – борцы, потому что служат в армии, значит и палестинских женщин тоже можно включить? А если они будут из Иордана, Америки, Ливана или Египта? Кто будет основателем? Кто спонсором? Сможет ли организация удержаться на плаву, если закинет слишком широкую сеть? Что произойдет, если определение будет слишком узким? Может быть, это стоит включить в уставные документы?

Рами и Бассам сидели рядом. Рами потягивал лимонад. Бассам пил кофе и курил одну сигарету за другой. Разговор ходил по кругу. Рами видел, как удлиняются тени деревьев.

Спустя какое-то время, он понял, что начал говорить. Он не знал, каким образом это случилось. Пришел понаблюдать, пообщаться, посмотреть на работу сына. Он не планировал высказываться, но разговор зашел о его собственной организации «Семьи, потерявшие близких, за мир» и о том, какой они прошли путь. Чтобы стать членом этой организации, нужно было потерять одного ребенка, одного из близких: израильтянин может это назвать mispachat hashkhol, а палестинец может это назвать thaklaan или mathkool. У них было уже несколько сотен членов: редко так бывает, когда многочисленность организации вызывает недовольство у ее членов. Здесь были не только родители, но и братья, сестры, тети и дяди, двоюродные братья и двоюродные сестры. Но опять-таки, возможно, любой, кто когда-либо сражался за что-то, потерял кого-нибудь и скорбел, и, возможно, слово «родитель» тоже нужно было обсудить – а что, если ребенок был усыновлен, а что, если сами родители были убиты? А что делать другим членам семьи? Можно без конца копаться в языке в поисках подходящего понятия или фразы, а, может, стоит просто собрать все организации под одним большим зонтом.

Позже – Рами потерялся в мыслях и не ощутил, сколько до этого прошло времени – он посмотрел вниз и с удивлением обнаружил, что курит. Рядом стояла пепельница, в которую он стряхивал пепел с навыком заядлого курильщика. Последний раз он брал в руки сигарету много лет назад. Он даже не мог вспомнить, как зажег ее. И совершенно не мог вспомнить, как попросил кого-то закурить. Рами незаметно для себя потянулся в палестинский портсигар и взял сигарету. Он курил с незнакомцем, мало того – они оба курили из одной пачки; Бассам молчал, молчал с закрытым глазами и внимательно слушал. В этом было что-то фундаментально простое. Это чувство пришло неожиданно и так же быстро испарилось. Рами прекратил говорить, все слова исчезли из головы, сигарета во рту стала отвратительной. Разговор снова вернулся к названию, но он все еще сидел на месте, рядом с Бассамом, в отеле «Эверест», среди невольных товарищей по несчастью.

Кажется, это заметил только Элик. Он тихо кивнул: да, он тоже здесь курил.

338

Во второй и в последний раз он курил с Бассамом два года спустя: перед входом в госпиталь, через несколько минут после того, как сердечный ритм Абир на мониторе древнего компьютера стал показывать прямую тонкую линию: они сидели молча на скамейках под деревьями с темно-зеленой листвой, передавая друг другу сигарету, которая пульсировала горячей оранжевой точкой.

339

Во время молитвы Бассам слегка прикасался головой к поверхности земли, но никогда не делал это настолько сильно, чтобы образовался синяк.

340

Храни нас от бесчинств, как потайных, так и явных.

341

По прибытии в отель «Ритц» в городе Вашингтон, где осенью тысяча девятьсот девяносто третьего года расположилась делегация Ясера Арафата, занимая полностью весь верхний этаж, сотрудник отеля принес в номер к Арафату приветственную корзинку.

В соломенной корзине – вместе с расписанием повестки, ручки с фонариком, двумя бутылками минеральной воды, мешочком пеканов в медовой глазури и термосом с эмблемой Белого дома – лежал бережно упакованный пряник в виде голубя. Сверху блестела белая глазурь, вместо глаз смотрели две маленькие голубые точки.

Спускаясь на лифте на первый этаж, Арафат – в плохо сидящем на нем костюме и традиционной куфии – повернулся к своим охранникам, погладил кучерявую бороду и спросил с невозмутимым видом: «И что мне с ним сделать, съесть?»

342

В мае тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года французский атлет Филипп Пети решил, что белая голубка станет частью его канатоходного шествия через долину Хинном.

Пети представлял свою опору оливковой ветвью: он собирался достать голубку на середине каната, выпустить в воздух и посмотреть ей вслед.

Накануне акробатического номера Пети прогуливался по улицам Старого города – от рынка к рынку, от аллеи к аллее, между палатками со сладостями, травами, фруктами, овощами, одеждой, сувенирами, крестами, мезузами [42], безделушками. Он разговаривал с продавцами, консьержами в отелях, мясниками и даже заглядывал в магазинчики, где продавали дорогие еврейские деликатесы, обращаясь ко всем с одним и тем же вопросом: где можно купить маленькую голубку, чтобы выпустить в воздух на канате? Попугаи, куропатки, большие голуби, – было все, кроме маленьких голубок.

Пети в чем-то забавляла такая ирония: «нет голубей мира в Иерусалиме», но он не бросил эту затею и продолжил искать птичку в темных закоулках, от рынка к рынку, объясняя людям на улице, что пытается найти.

Однажды утром, во время прогулки по улицам Старого города, его поманил рукой один дедушка с курчавой бородой и в темном плаще. Незнакомец говорил на ломаном английском языке. Взяв Пети за руку, он провел его через лабиринт мощеных улочек и поворотов.

На углу мастерской закройщика, между рулонами разноцветной ткани, сидели две птицы в древних колоколообразных клетках. Дедушка стал открывать клетки и доставать птиц, сначала одну, потом вторую. Но Пети сразу приметил, что они ему не подходят: слишком большие, слишком темные, слишком неудобные для переноски.

– Это голубь, – сказал Пети. – Мне голубка нужна. Белая. Маленькая. Вот такая примерно. Это не то.

Пети уже повернулся к выходу, но продавец схватил его за рукав и, ухмыльнувшись, выудил из клетки самого маленького голубя самого светлого серого окраса, который на свету казался грязно-белым.

Старик поклонился. Махнув рукой, что уходит, Пети почувствовал, как птицу кладут ему в руку.

– Бери, – сказал дедушка. – Бесплатно.

Пети нежно погладил птицу по грудке. Большая, все-таки, и слишком серая, хотя, если смотреть издалека, может сойти.

– Бесплатно, – повторил дедушка, – для тебя.

Пери пожал руку владельцу магазинчика, заплатил пятьдесят шекелей и пошел обратно с запертой в клетке птицей через весь Старый город. Он знал, что ничего и никогда не бывает бесплатным.

В номере отеля «Гора Сион» на улице Хеврон Пети тренировался выпускать эту крупную птицу из особого кармана своих шаровар, приделанного специально для этого номера.

Она неуклюже захлопала крыльями, сделала пару пируэтов по комнате и приземлилась на кровать Пети.

343

Приблизившись к старческому возрасту, испанский художник Хосе Руис Бласко потерял часть навыков мелкой моторики. Кровь больше не доходила до кончиков пальцев. Сжимать кисточку стало сложно. Он не мог вырисовать лапки сизых голубей, благодаря которым обрел популярность.

В Малаге его прозвали Эль Палермо, «голубятник», за страсть держать множество голубей у себя дома, каких-то в клетках, каких-то свободно летающими по комнатам на первом этаже.

Потеря способностей опечалила Хосе, и он стал просить о помощи своего маленького сына Пабло, чтобы тот рисовал миниатюрные лапки вместо него. Мальчик уже проявил талант: он часто бывал на площади Мерсед и концом сикаморовой палки делал в песке наброски птиц, пальцем ноги вычерчивал в придорожной пыли контуры.

Когда Хосе Руис увидел работу своего мальчика – миниатюрную красоту голубиных пальчиков – он подарил сыну любимую палитру и кисти.

После чего сказал: а теперь иди рисовать.

344

В тысяча девятьсот сорок девятом году на Всемирном конгрессе сторонников мира Пабло Пикассо впервые показал рисунок голубки с оливковой ветвью в клюве. Набросок, вдохновленный библейской историей про Ноя и его ковчег – там голубь возвратился, неся в клюве ветку с листьями как знак того, что сошли воды потопа, – моментально стал общепризнанным символом мира.

345

В тысяча девятьсот семьдесят четвертом году Махмуд Дарвиш написал речь Ясера Арафата для выступления на Генеральной Ассамблее ООН: «Сегодня я пришел к вам, держа в одной руке оливковую ветвь, а в другой – оружие борца за свободу. Не дайте моей руке выронить оливковую ветвь».

346

Я повторяю: не дайте моей руке выронить оливковую ветвь.

347

348

На стене в своей комнате, прямо над фотографией Шинейд О’Коннор, Смадар повесила изображение голубки Пикассо. Оно было повернуто таким образом, чтобы птица смотрела наверх, а не летела быстро вбок. Клюв нарисован покрупнее, чтобы было заметно, что он держит оливковую ветвь.

Под ним висел еще один голубь: на сей раз мертвенно-бледный, оставивший кроваво-красный след через всю страницу. На этом изображении клюв был немного острее.

Набросок висел на ее стене на протяжении многих лет, пока внуки Рами не сняли его и не положили вместе с другими вещами в прозрачный ящик с крышкой у изножья кровати.

349

Долина Хинном также известная как Геенна и в библейские времена была муравейником из пещер и алтарей, где проводились ритуальные жертвоприношения в честь бога огня Молоха. Младенцев клали на костер из древесины оливкового дерева, привязывали к колам или навесным платформам, которые медленно разворачивались в сторону огня и сжигали детей заживо. Священники громко били в барабаны, чтобы заглушить их крики, пока те горели. Запах тлеющих тел развевался по всей долине.

Именно здесь Иуда купил «землю крови» на те самые тридцать сребреников. Впоследствии Иуда повесился на дереве и свалился на это поле, где его тело разорвалось и из него выпали все внутренности.

Считалось, что в этой долине можно найти врата в ад, что часто служило объектом художественной фантазии на многих картинах мира.

В Коране эту долину называли местом наказания грешников и тех, кто отказался верить истине.

350

Пети рассказывал, когда он переходил долину, что слышал, как под ним сменяются эпохи.

351

Он надел свободный белый костюм королевского шута. Правая нога была окрашена в голубые цвета, символ Израиля, а левая – в переплетающиеся цвета палестинского флага.

Он сошел с крыши здания Испанской колонии всего в нескольких метрах от отеля «Гора Сион».

Трос был натянут на высоте трехсот метров над долиной. Он назвал представление «Прогулка по Арфе: Мост мира». Увиденный со стороны маршрут показался Пети похожим на арфу: сама долина, созданная природой в форме чаши, и края, соединенные одним основным тросом и одиннадцатью натяжными.

Расстояние «прогулки» составляло три сотни метров под наклоном в двадцать метров. Ширина троса составляла два сантиметра. Посмотреть представление пришли люди со всех концов города, кто-то присел на стены Иерусалима, кто-то расположился возле Синематеки, кто-то остался стоять на земле и таращиться в небо.

Пети внезапно озарило, что из-за наклона он будет подниматься в небо.

Под ним раскинулась долина Хинном с пучками зелени, погребальными нишами, древними пещерами и такими же древними историями, наполненными адской печалью.

Снизу подул порыв сильного летнего ветра. Долина озарилась красотой раннего вечернего солнца. Далеко на крышах блестели в лучах телевизионные антенны. Парил дирижабль. Пети сошел с крыши здания Испанской колонны под оглушительные крики и аплодисменты.

Его костюм развевался на ветру. В плену своего красного шарфа он держал белую голубку, спрятанную в кармане штанов.

352

Еще в детстве Пикассо любил рисовать при свете лучины. Уже тогда интуиция ему подсказала, что двигающиеся тени придадут рисункам колышущееся настроение.

353

Пети остановился на тросе и оглянулся на Старый город. Краем глаза он заметил несколько маленьких колоритных фигур, которые прыгали от здания к зданию, пытаясь скопировать направление его пути.

Он слышал, что быстрейший способ добраться куда бы то ни было в Старом городе Иерусалима – перепрыгивать с крыши на крышу.

354

В тысяча восемьсот восемьдесят втором году Орден святого Иоанна Иерусалимского, учрежденный Английской короной, основал глазную клинику с видом на эту долину, которая принимала на лечение мусульман, евреев и христиан. Ими считалось вдвойне целительным, если пациент, которому снимают бинты, первым увидит Святой город, расположенный над тем местом, которое называют вратами в ад.

На краю долины можно увидеть бассейн Шилоам, где археологи нашли развалины бассейна времен Второго храма, в котором Иисус повелел слепому человеку омыться, чтобы прозреть.

355

Позже Пети вспоминал, что по неизвестной причине он положил голубя в карман на израильской штанине. Рукава его наряда были поменяны цветами, так что, когда он полез в карман, получалось так, будто одна территория проникала в другую.

356

Даже с плохим зрением – а это случилось задолго до операции по лечению макулярной дегенерации – Моти Рихлер вышел прогуляться по долине и посмотрел наверх, чтобы проверить, сможет ли он оттуда увидеть Филиппа Пети.

Трос был длиннее, чем тот, который он видел во время Второй мировой войны, и протянули его немного в другом направлении, но едва ли это имело для него какое-то значение: Моти был счастлив, что у хождения по тросу еще были свои фанаты.

Он стоял в толпе людей в самом начале маршрута. Он почти слышал гортанный рев своего мотоцикла, мчащегося вдоль троса через долину.

357

Считалось, что представление Пети собралось посмотреть около сорока тысяч человек со всей территории, которая когда-то называлась нейтральной полосой.

358

Рами тоже: с трехлетней Смадар на плечах.

359

Бассам был в тюрьме.

360

Каждый четверг во время захода солнца на Манхеттене двое хасидов объезжают город по периметру, чтобы проверить, не повредилась ли где рыболовная леска, протянутая высоко-высоко от Гарлема к Хьюстон-стрит и от Ист-Ривер к проливу Хадсон.

Тонкая леска – на высоте примерно семи с половиной метров – очерчивает территорию эрув, ритуального ограждения, которое позволяет православным верующим проносить определенные предметы во время шаббата, которые в противном случае были бы запрещены.

Хасиды смотрели наверх, машина ехала медленно – мимо здания ООН, вдоль реки, через город, на север в сторону Западного побережья, – следуя за леской от здания к зданию, за кольцами от светофора к столбу, как змея, извиваясь и заворачивая за угол каждой следующей улицы.

Эрув превращает общественное место в частное и позволяет верующим проносить молитвословы и ключи или тележки, не нарушая религиозного права.

По всему городу есть и другие провода, протянутые на сотни километров, разграничивая разные зоны эрув. Где-то разглядеть ее почти невозможно, а по периметру провода толще, иногда веревка достигает ширины шести миллиметров.

Порвать провода может сильный ветер. Стая птиц. Платформа на колесах для парадов. Зацепившийся пакет, яростно требующий его отпустить. Если раввины найдут какой-либо пробел в проводах по периметру, они зовут специальную бригаду, которая должна починить брешь как можно быстрее, чтобы успеть на шаббат до захода солнца.

В Гарлеме нити часто рвутся из-за детей, которые подкидывают кроссовки, чтобы те за них зацепились и повисли в воздухе. Эрув для них особенно привлекательная цель, так как леска почти всегда не видна на расстоянии и кажется, будто кроссовки парят в невесомости над землей.

361

Они стояли в толпе возле Синематеки в восьмом или девятом ряду. С такого расстояния сложно увидеть, что происходит в долине. Рами гимнаст был похож на человечка, сошедшего с наскальных рисунков.

Смадар вытянулась, сидя на плечах, и вцепилась Рами в шею. Она стучала маленькими ножками по его груди. Он держал ее руками за спину, чтобы она не упала.

Когда гимнаст остановился на половине пути, Рами почувствовал, как напряглось ее тело. Смадар свесилась вперед, дыхание стало неровным, маленькое сердце билось возле его уха.

362

Рами уже тогда понимал, что частично роль наблюдателя заключается в том, чтобы прийти посмотреть, как гимнаст упадет: тем самым уравновешивая его нужду добраться до противоположного края.

Толпа зааплодировала, когда гимнаст остановился на середине. Рами почувствовал, как дочка всем весом села ему на шею.

363

С той точки, где они стояли, все представление казалось идеально отрепетированным: Пети дошел до середины, на мгновение остановился и завис над долиной. Он мастерски поправил балансировочный шест и взял его одной рукой. Освобожденную руку засунул в правый карман – украшенный цветами Израиля – и нащупал там птицу. Перед этим он сложил ей крылья и завернул в красный шелковый платок вниз головой.

Ее сердечко бешено колотилось у него между пальцами. Он вытащил сверток из кармана. Подождал, пока шелковый лоскут не начнет самостоятельно разворачиваться и падать. Было важно сохранять бдительность. Он почувствовал, как крылья птицы почти высвободились из тканевого плена. Спокойно, без спешки. Чем больше он разжимал кисть, тем активнее барахталась птица. Теперь он чувствовал силу ее крыльев. Ни звука. Никакого щебета. Он поднял завернутую птицу в воздух, а затем отпустил.

Голубка на секунду задержалась у него над головой под удивленный вздох толпы. Красный шелковый платок упал в низину.

Пети подождал, пока не услышал хлопот крыльев. Он вернул себе устойчивое положение и вдруг почувствовал острую боль на макушке. Режущую боль. Кто-то царапал его по голове.

На мгновение француз был полностью сбит с толку. От толпы доносились восторженные возгласы. По долине прокатилось эхо аплодисментов.

Птичка села ему на макушку. Когти впивались в скальп.

Он вцепился в шест и слегка мотнул головой, подождал, пока птица улетит. Подул ветер. Голубь не шелохнулся. Он поднял руку вверх – а здесь любое движение могло оказаться фатальным – и смахнул птицу пальцами. Пети услышал неистовое хлопанье крыльев вокруг головы – Давай, лети, – задержал дыхание и сконцентрировался. Крики становились все громче и громче. Он слышал, как неистово хлопают крылья. Толпа снова аплодировала.

Пети ощутил, как с одной стороны шест немного накренился, и когда он посмотрел в направлении долины, то увидел, что на конец алюминиевого шеста присела птица.

Еще один порыв ветра. Птица оставалась на шесте. Теперь она не просто отвлекающий фактор: если птица сделает резкое движение, может нарушиться баланс. Он покрутил шест пальцами. Птица перебирала по нему лапками, хватаясь когтями. Пети слегка дернул шест, но она все равно не шелохнулась. Он покрутил шест то в одну сторону, то резко в другую – но голубь держался.

Пети встал коленями на трос, изогнул корпус в поклоне и вытянул руку дугой. Снова рев толпы. Они были уверены, что все заранее отрепетировано: поклон, игра на публику, птичьи причуды.

Он закончил торжественное приветствие, сильно ударил по балансировочному шесту, чтобы спугнуть голубя. Она яростно захлопала и немного поднялась в воздух. Он отвернулся. Еще один рев толпы. Голубь улетел.

Пети медленно поднялся, снова начал идти, аккуратно переставляя одну ступню за другой, не сводя глаз с горы Сион.

Он снова пошел наверх. Ритмичные хлопки в ладоши раздавались по Святому городу.

После нескольких шагов он услышал рев. Оглянувшись назад, Пети увидел, что птица присела на трос. Она шла обратно в направлении Старого города, слегка попрыгивая на тросе. Пети казалось, что развернувшаяся к нему задом птица издевается над ним: дескать, зачем ее вообще сюда притащили.

Пети сделал еще один шаг вперед. Полная концентрация, фокусировка на цели впереди. С каждым новым шагом он продолжал представление, вторил хлопкам, под идеально отбиваемый ритм.

Когда он обернулся, птицы уже не было.

364

Один раз в неделю перед наступлением шаббата Моти приводил раввина своей бригады, чтобы благословить проложенный по нейтральной территории кабель. Моти уже проехал вдоль всего провода, чтобы убедиться в отсутствии дефектов, что к нему не прикреплены никакие бомбы, не установлены никакие ловушки.

Как и Моти, раввин был одет во все черное, руки, шея и лицо были измазаны гуталином. Он сидел на мотоцикле сзади водителя, держась пальцами за сидушку и бормоча под нос ритуальные молитвы, пока они мчались по кочкам на узкой тропинке через всю долину.

365

Пети повернулся вокруг своей оси и посмотрел вниз на долину. Трос, деревья, несколько белых облаков. Он поклонился. Он прошел три сотни метров – все в горку. Толпа аплодировала со всех сторон, мысленно он сделал реверанс.

В небе над ним появился вертолет с пилотом, который когда-то вел за собой отряд бойцов спецназа. Для Пети спустили лебедку, он прицепил к ней карабины. Последний взмах рукой. Солдат репетировал подъем с братом Пети в пустыне возле Аль-Рашида за несколько дней до события. Вертолет планировал безупречно.

Канатоходец и пилот обменялись сигналами. Пети постучал по лебедке и дал последний сигнал.

Гимнаст почувствовал, как трос дернул его за живот и поднял в воздух, он раскинул руки в стороны и полетел от горы Сион к холмам Бейт-Джалы.

366

Напоминая кому-то из наблюдателей о ночном полете Мухаммеда из Иерусалима над горой Сион и далее.

367

В Израиле вертолеты иногда использовали, чтобы отлавливать диких беркутов для кольцевания и исследования. Пилоты выслеживали их в воздухе до тех пор, пока птица не садилась на землю и не нагибала голову. Затем вертолет приземлялся рядом, сбрасывал биолога и возвращался парить над ними, подчиняя беркута своей воле давлением воздуха.

После чего птицу хватали за шею со спины голыми руками. Биолог знал, как так сложить крылья, чтобы не пораниться о когти и клюв. Иногда он использовал сетемет, но, считается, что для птицы ручной захват безопаснее.

368

Чтобы кольцевать беркута, нужны широкие кольца. Их лапы могут достигать двух сантиметров в диаметре. Если кольцо слишком тугое, оно перекроет кровоснабжение к нижней конечности птицы.

369

Прогулка Пети по тросу была заснята и показана на израильском телевидении. Племя бедуинов на краю леса Аль-Расари на расстоянии двенадцати километров от Иерусалима смотрело телевизор, сидя в своих брезентовых шатрах.

Когда Пети поднялся на вертолете, они вышли из-под навеса, отошли подальше от телевизоров и стали наблюдать, как француз летит по небу с распростертыми руками в своем шутовском наряде: одна нога – палестинская, другая – израильская.

370

Толпа начала расходиться. Смадар наклонилась вперед. Рами поднял ее на руках, продвигаясь через толпу по направлению к кафе «Какао».

Теперь она отклонилась назад и тянула его за шею, переплетя пальцы на кадыке.

371

Через семь месяцев после «Прогулки мира» Филиппа Пети началась Первая палестинская интифада.

372

Первая палестинская интифада началась вот так: с Ночи дельтапланов в тысяча девятьсот восемьдесят седьмом году. Дельтапланы были сделаны из алюминиевых труб и парусины. В движение приводились при помощи двигателей от газонокосилок. Они поднялись в небо из тьмы Южного Ливана. Один из летчиков был ослеплен поисковыми огнями кибуца Майан Барух, а второй – и здесь его можно назвать как угодно: террористом, жертвой, убийцей, повстанцем или борцом за свободу – перелетел через всю пустыню и попал в лагерь Гибор возле города Кирьят-Шмона.

Дельтаплан не попал в радиус обзора из-за того, что летел на уровне деревьев. В безлунную ночь. Он был отличным летчиком, ловким и достаточно опытным, чтобы пилотировать аппарат одной рукой, его тело выгибалось вниз, ноги лежали на перекладине дельтаплана. Он был одет в черный спортивный костюм, черные ботинки, черные перчатки, балаклаву. Часть лица, оставшаяся непокрытой, была измазана сажей. Аппарат парил. Ветер крепчал. Внизу он увидел два пучка света, похожих на стилусы. С расправленными крыльями он чем-то напоминал летучую мышь.

Он ровно вел дельтаплан, ближе к дороге, открыл огонь из автомата Калашникова по проезжающему грузовику, залповая стрельба, убил водителя и ранил пассажира. Пролетел еще две сотни метров, поддерживаемый единственной оставшейся в строю крыльчаткой. Перелетел через забор лагеря и сбросил несколько гранат на караульного. Караульный запаниковал и убежал. Летящий человек сбросил еще одну серию гранат в сторону брезентовых палаток и усеял землю пулями из своего АК-47, оставив на ней пятерых убитых и семерых раненых. Один из семи – местный повар – поймал пулю в ногу, но успел отправить в дельтаплан два выстрела из служебного револьвера и сбить его.

Аппарат свалился на землю. Двигатель от газонокосилки прокашлялся пару раз и заглох. Зажглось пламя. А потом – тишина.

Ливан, Сектор Газа и Западный берег ликовали, когда услышали новости об атаке. Жертвам пели посмертные песни в кафе. Мальчишки пускали бумажные дельтапланы с крыш.

Израиль охватила крайняя обеспокоенность о состоянии своей системы обороны и почему ее удалось так просто прорвать: двигателями от газонокосилок и парусиной, винтовками российского производства, чешскими гранатами.

373

А возможно, израильский фургон нечаянно столкнулся с гражданским грузовиком в Газе, в лагере палестинских беженцев Джабалия, в два часа дня, переехав напролом, не предпринимая никаких попыток остановиться, четырех палестинцев и ранив еще семерых.

374

А возможно, израильский торговец был нечаянно убит на том же месте в Джабалии двумя днями ранее, когда его ударили ножом в спину ровно между лопатками.

375

А возможно, это еврейские активисты нечаянно захотели захватить Харам аль-Шариф, или Храмовую гору, в Восточном Иерусалиме.

376

А возможно, всему этому суждено было случиться, что бы мы не делали.

377

Полет разноцветных камней в воздухе.

378

Он ждал, пока толпа продвинется вперед. Из-за ноги он медленнее передвигался. Люди обходили его справа, слева. На языке привкус сигареты, в горле, в груди. В ушах стоял глухой песчанистый гул. Он взял в руки луковицу, завернул в куфию, поднес ко рту, вдохнул и пошел дальше. За поясом он носил новую рогатку: чешскую, с черной эластичной резинкой и утолщенным кожаным мешком. В кармане бряцало несколько камешков. Человеческий поток нес его вперед. Над головой развевались флаги. Сигаретный дым клубился под балконами. Мужчины постарше ходили в куфиях, их лица освещал горящий бычок. Мальчишки его возраста и старше рвались вперед. Девочки тоже. Полы длинных рукавов развевались на ветру. Воздух наполнялся свистом и потрясением. Прилив крови от десятка вскриков. Тело нагревалось. Он прошагал мимо разграбленной машины, уныло присевшей на поперечной балке. Воздух разорвал голос из громкоговорителя. Раздалось несколько громких хлопков. Толпа расступилась. Шли четверо мужчин, их руки переплетены в виде стула, они несли мальчика навстречу толпе.

Мальчик смотрел прямо перед собой, а потом на секунду поймал на себе взгляд Бассама.

На пахе у мальчика расцветал кроваво-красный цветок.

379

Чтобы приготовит правильный коктейль Молотова, важно потрясти бутылку, чтобы бензин или любое горючее вещество пропитало кусок ткани, прежде чем кидать ее в воздух.

Опытные митингующие носят с собой черную изоленту, чтобы крепить кончик ткани к горловине бутылки, – если запечатать ее резким круговым движением, пламя не отделится в полете.

380

В ходе советско-финской войны тысяча девятьсот тридцать девятого года Советский Союз сбросил на Финляндию сотни бомб с зажигательной смесью. Бомбы, представлявшие собой ряд заряженных устройств внутри одного гигантского ящика, были смертельным оружием, но Вячеслав Молотов, советский министр иностранных дел, объявил, что это вовсе не бомбы, а просто еда для умирающих от голода финнов.

Бомбы стали в шутку называться «хлебными корзинами Молотова».

В ответ финны заявили, что они были бы не прочь какой-то выпивки, на что русские изобрели коктейль Молотова, чтобы те смогли запить отправленный русский хлеб.

381

На протяжении первой палестинской интифады мэр Иерусалима, Тедди Колек, хранил у себя на рабочем столе фотографию Филиппа Пети и голубки мира, парящей над головой канатоходца.

382

383

Четыре года спустя Пети вновь ломал себе голову, почему же голубь никак не хотел улетать.

Птица, завернутая в красный шелковый платок и опущенная головой вниз в карман, оставалась вверх-ногами в течение всего этапа подготовки и во время шествия по канату.

Возможно, она находилась там слишком долго. А возможно, у птицы случилась дезориентация крови, ума и тела. Да и вообще, крылья могли быть подрезаны самим владельцем магазина – так часто поступали, если птиц собирались содержать как питомцев.

А может быть, подумал он, птица просто не умела летать.

Возможно что угодно, правду он не узнает никогда.

384

Согласно мусульманской традиции, когда настанет Судный день, между самой верхней точкой стены Харам эль-Шариф на западе и пиком Елеонской горы на востоке будет протянут канат из толстой проволоки, где будут восседать Христос и Мухаммад – судьи всех народов.

Праведные под охраной ангелов быстро перейдут на другую сторону, а грешники стремглав канут в долину.

385

Разделительная стена. Также известная как Разделительный барьер. Также известная как Разделительный забор. Также известная как Стена безопасности, Барьер безопасности, Забор безопасности. Также известная как Стена апартеида, Стена мира, Стена изоляции, Стена стыда, Стена Западного берега, Стена израильской администрации, Стена аннексированной территории, Стена нейтральной территории, Стена защиты от террористов, Стена против злоумышленников, Стена против саботажников, Защитное заграждение, Стена сегрегации, Стена огороженной территории, Стена колонизированной территории, Стена объединения, Расистская стена, Стена, внутри которой запрещено вести боевые действия, Стена в виде висельной петли, Проклятая стена, Стена примирения, Стена страха. Она также известна под именами Манеж, Курятник, Капкан, Петля, Защитница и Клетка.

386

На большинстве участков семисотметровая стена вовсе не бетонная. Скорее можно сказать, что это совокупность канав, насыпей, патрульных дорог, песочных насыпей, охранных зон, датчиков движения и витков колючей проволоки.

387

Когда рисовали линию прекращения огня в тысяча девятьсот сорок девятом году – Зеленую линию, в тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году превратившуюся в демаркационную линию между государствами, – командиры Абдулла эль-Телль и Моше Даян использовали цветные карандаши с толстым притупленным концом, они стояли, склонившись над картой, растирая линии, временами понятия не имея, что нарисованная от руки граница пересекала какую-то деревню, разделяя пополам улицы, дома, сады.

Могло так случиться, что женщина предавалась любовной близости с мужчиной в Палестине до полуночи, а после переворачивалась на другую половину кровати и оказывалась в Израиле до конца своих дней.

В некоторых деревеньках, отделенных друг от друга ущельем, ручьем или шеренгой солдат, торговцы организовали голубиную почту для пересылки бумаг: договоров, земельных контрактов, свидетельств о рождении, судебных разбирательств и, чаще чем люди готовы были признать, любовных писем.

Маленькие серые снаряды сновали взад и вперед над головами иорданских солдат, которые патрулировали линию и иногда сбивали птиц с неба.

388

В начале романа про Холокост под названием «Раскрашенная птица» Ежи Косинский рассказывает об одном развлечении охотников: ловить и раскрашивать птиц. После покраски охотники высвобождали захваченных птиц в воздух вместе со всей стаей, которая – не в состоянии узнать собрата – начинала атаковать и наносить увечья этому якобы чужаку со всех сторон.

Книга нашла благосклонную оценку у критиков и была переведена на десятки языков. Сперва Косинский заявлял, что она основана на личном опыте, полученном, когда он был еще маленьким мальчиком, в Польше, но, едва книга была напечатана, он отказался от своих слов и позднее был обвинен в плагиате.

В Польше книга находилась под запретом до тысяча девятьсот восемьдесят девятого года – до момента падения Берлинской стены. Спустя некоторое время после этого события один художник в Варшаве сложил несколько бумажных птиц из страниц этой книги и выпустил их в разных формах и цветах с крыши Дворца культуры и науки, где засняли, как они летят в воздухе.

389

ТЕПЕРЬ, КОГДА АД ЗАМЕРЗ, МОЖЕТ СЛУЧИТЬСЯ ВСЕ, ЧТО УГОДНО. CONTROL + ALT + DELETE [43]. ХАНДАЛА ЖИВ [44]. ХЛОПАТЬ ОДНОЙ РУКОЙ [45]. Здесь нет никакой зеленой линии. К ЧЕРТУ БИБИ (нет, спасибо). ИИСУС УМЕР ЗА ЕЕ ГРЕХИ. ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО ЗА НИЦШЕ. [46] АРРИГОНИ ЖИВ! [47] ALL ALONG THE WATCHTOWER [48]. ИИСУС КАТАЛСЯ НА ВОДНЫХ ЛЫЖАХ. К тому времени, как вы это прочтете, меня уж не будет. ЕДИНСТВО. НАМ НУЖЕН МИР СЕЙЧАС ЖЕ! АРАФАТ. ДЖЕЙМС МИЛЛЕР RIP [49]. КАК ЖЕ ТЫ ПОХОЖ НА НАСТОЯЩЕГО ЧЕЛОВЕКА. ПОМНИТЕ 48-Й [50]. БЕРЛИН ЕДВА ЛИ БЫЛ ТАКОГО РОСТА. Оборонительные укрепления – это памятники человеческой глупости: генерал Джордж С. Паттон. ДЕЛАЙТЕ ХУМУС, А НЕ СТЕНЫ [51]. Patriae quis exsul se quoque fugit? [52] ВРЕМЯ – БОЛЬ, БРАТ МОЙ. БОГ БЫЛ ИЗРАИЛЬТЯНИНОМ – НИЦШЕ. [53] Стене плевать. Новая JANCFU. Я ЕСТЬ БЕРЛИНЕЦ. РЕЗОЛЮЦИЯ 194 [54]. ИСКОРЕНИТЕ ЦЕНЗУРУ! CHE SERA, SERA [55]. ЯРОСТЬ ПРОТИВ МАШИН. И>Р>А [56]. Мы будем помнить тебя вечно, Джимми Сэндс! АВАРИЙНЫЙ ВЫХОД. Мудрее, чем насилие! ДАЖЕ МОИМ ВЫСКАЗЫВАНИЯМ НЕТ МЕСТА НА РОДИНЕ. Говори правду, Сестра. ПЕРЕСТАНЬ РАЗБРЫЗГИВАТЬ ДЕРЬМО – ВОНЮЧИЙ СКУНС. Здесь проходил Рэд Зайтер. РЭЙЧЕЛ КОРРИ RIP [57]. Это могила Рэйчел. БОЙКОТИРУЙТЕ ОТЧУЖДЕНИЕ АКТИВОВ (и/или) САНКЦИИ. (Конечно, нет.) Искусство выбьет все дерьмо из этого народа! КУПАНИЕ В ОБНАЖЕННОМ ВИДЕ ЗАПРЕЩЕНО: ПАЛЕСТИНЦЫ ДОСТАТОЧНО НАСТРАДАЛИСЬ. THE ANK [58] ЖИВ! ЧТО СМЕШНОГО В ПОНЯТИЯХ «МИР», «ЛЮБОВЬ» И «ВЗАИМОПОНИМАНИЕ»? [59] RIP Трейвон [60].

ПЕРЕПРЫГНИ ЭТУ СУКУ.  [61] Визуальный мусор. СКАЗАЛ ШУТНИК ВОРУ [62]. Из-за Тебя я стал Убунту [63]. What Rough Beast [64]. Вагах, Вагах, Вагах [65]. ЭЛВИС ПРЕСЛИ RIP.  [66] ЗАБЕЙ НА СТРАХ. Тогда стена города рухнет до своего основания [67]. Абу Аммар [68] жив. ПОМНИТЕ О «ГЛАЙДЕРАХ», 6:1. Самех забьет семь голов. Марааба [69] забивает! Начинайте Рамадан (Собхи) [70]. Вы больше не в Диснейленде. Существовать значит сопротивляться. Плуг работает медленно, но Земля терпелива. ОСТАНОВИТЕСЬ И ДАЙТЕ НАМ ОПЛАКАТЬ ЛЮБИМЫХ И УТЕРЯННЫЙ ДОМ. Поцелуй меня в Диаспору. ЕСТЬ ЛИ ЖИЗНЬ ПЕРЕД СМЕРТЬЮ? Будь реалистом – требуй невозможного. ЛЕЙЛА ХАЛЕД [71], МЫ ЛЮБИМ ТЕБЯ. ОСВОБОДИТЕ МАРВАНА БАРГУТИ [72]! (с каждой упаковкой кукурузных хлопьев). WE (in)SHALL(ah) BI(BI) RELEASED [73]. ЕСЛИ БЫ БЭТМЕН УЗНАЛ ОБ ЭТОМ, У ТЕБЯ БЫЛИ БЫ БОЛЬШИЕ НЕПРИЯТНОСТИ.

390

Рами больше всего нравится: END THE PREOCCUPATION [74].

391

Однажды Рами ехал днем через Вифлеем вместе с валлийским репортером из Daily Mail, и ему показалось, что он увидел лицо Абир, нарисованное на Стене с палестинской стороны. Внутренности пронзило ледяной шрапнелью. У девочки на картинке был туго натянутый хиджаб, но лицо – точь-в-точь Абир. Как будто кто-то взял фотографию дочки Бассама и перерисовал ее вплоть до мельчайших деталей: глаза, круглые щеки, губы-бантиком. Сердце Рами глухо стучало в тишине, не нарушаемой больше ни одним звуком.

Он обернулся с пассажирского кресла, чтобы еще раз посмотреть на портрет, но дорога круто свернула в сторону, и они поехали вдоль Стены, мимо Гробницы Рахили возле контрольного пункта 300, где валлиец хотел посмотреть на граффити Бэнкси.

Рами никому ничего не сказал в ту ночь, даже когда лежал рядом с Нурит. Он чувствовал себя так, словно у него была крыша над головой, но под ногами не было опоры. Если бы он выбрался из кровати, то просто провалился бы сквозь землю. Он учился жить на краю молчания: в этом был какой-то смысл, но он пока не знал какой. Если бы Абир не умерла, ее не нужно было бы вспоминать. Ее отсутствие легко сменялось бы ее присутствием.

Он не спал, не мог заснуть. Во рту солоноватый привкус печали. Внезапно он вспомнил, как Смадар спала у него на груди, когда была совсем крохотной, и он почувствовал вес ее запястья на своем теле.

Затем в эти предрассветные часы раздался какой-то звук. Он поднялся. Взял с собой фонарик и вышел на деревянное крыльцо на заднем дворе. Он посветил фонариком на деревья. Увидел, как что-то блеснуло, возможно, даже чей-то случайный взгляд в ночи. Он моментально исчез. Был это человек или животное – Рами не знал.

Он прекрасно понимал, что время от времени за ним могут вести наблюдение. Телефон скорее всего прослушивают. Но теперь ему было все равно. Он потерял гораздо больше чем то, за чем они могли бы следить.

392

На следующий день он поехал на мотоцикле через Иерусалим. Граффити все еще было там, высоко на Стене, на своем месте. Теперь он увидел, что это было изображение другой палестинской девочки, ей тоже около десяти лет, и она во многом была похожа на Абир, но нет, присмотревшись, он понял, что это не она: глаза немного больше, скулы немного выше, ямочка на подбородке немного глубже.

393

По одну сторону Стены Cinnyris osea была на протяжении долгого времени известна как палестинская нектарница, национальная птица Палестины. По другую сторону – с недавних пор – она стала называться Израильской нектарницей.

394

В своем трактате «De Architectura», написанном в первом веке до нашей эры, Витрувий Поллион сказал, что все стены, для которых необходимо рыть глубокое основание, – начиная с барьеров и заканчивая большими деревянными защитными башнями, – должны быть соединены обугленными стяжками из оливковых ветвей.

Дерево оливы не подвергается распаду, даже если его закопать в землю или поместить глубоко под водой.

395

В две тысячи шестом году Израильским правительством был издан приказ закончить строительство Стены через сердце Кремизанского виноградника и отделить таким образом мужской монастырь от женского.

Женский монастырь должен был остаться на палестинской стороне Стены, мужской – на израильской. Чтобы встретиться с монахами, монахиням нужно было получать разрешение.

Четыре года спустя, когда приказ был переиздан, сестра Лукреция, монахиня из Бразилии, дала интервью репортеру за пределами монастыря: «Бог даровал нам много вещей, – сказала она. – Но, к сожалению, среди них не было абордажных крюков».

На следующий день в монастырь пришла большая посылка FedEx, адресованная ей лично.

Сестра Лукреция не стала ее открывать. Она нацарапала сверху записку: «Использовать если/когда понадобится» – и отнесла на Контрольный пункт 300, положив у подножия Стены.

396

Наблюдательные вышки Контрольного пункта 300 оборудованы кондиционерами. Солдаты сидят наверху винтовых лестниц на вращающихся стульях – с пневматическим стержнем и мягкой сидушкой – с обзором в триста шестьдесят градусов и панорамой на Вифлеем, Шовную зону, до самого Иерусалима. Из бойниц торчат дула их ружей.

Потолок защищен дополнительной броней на тот случай, если солдатам нужно эвакуироваться на вертолете. Внутри у них есть складная лестница, по которой можно забраться на крышу башни.

Солдаты имеют право вести обстрел боевыми патронами и резиновыми пулями или давать указания наземным отрядам, водометам и грузовикам «Скунс» [75] для разгона протестующих, направляя их по особым люкам, встроенным в Стену.

397

Гуманитарная линия на КПП Каландия – для женщин, детей, стариков и больных – это модельный домик с ванной комнатой и водяным теплообменником.

С одной стороны дома стоит раскладной деревянный столик, на котором можно пеленать ребенка, на обратной стороне есть надпись на английском, еврейском и арабском: «Надежда всех нас». На противоположной стене висит фотография Иерусалима, кромка стен припорошена снегом.

Ворота открыты в течение сорока пяти минут в день.

398

Многие знакомые Рами никогда не бывали на Западном берегу. Они отказались даже заходить на территорию Зоны «В», потому что боялись, что их могут украсть, посадить в тюрьму, избить.

Но Стену, как он теперь знал, пересечь легче. Почти любой израильтянин мог проникнуть в Вифлеем. Нужно лишь проехать к Зоне «В», припарковаться у отеля «Гора Эверест» и взять такси до Вифлеемского рынка. Оденьтесь благоразумно. Сойдите за туриста. Держите рот на замке. Или говорите по-английски. Скажите, что вы датчанин. Прогуляйтесь. Сходите в церковь. Вдохните тамошний воздух полной грудью. Разоружите свой страх.

Им даже можно заезжать на собственных машинах: в Вифлееме встречалось достаточно автомобилей с желтыми номерами.

Возвращение домой тоже не доставляет никаких проблем. Просто приезжаете в поселение, открываете окно, протягиваете паспорт, щебечете что-нибудь на иврите и проезжаете дальше по пустынной дороге.

Все дело в ярлыках, убеждал их Рами. Все покоилось на страхе. Он это называл Операция «Безопасность». Операция «По чайной ложечке». Операция «Обманщик».

399

Бассам видел, как они просто перелезали через Стену в тех местах, где она была пониже, подтягиваясь руками и ногами. Другие использовали лестницы из дерева, стали и конопли. Кто-то прорывал секретные лазы и тоннели или выдалбливал куски Стены там, где отдавались передачки. Ему рассказывали, как какие-то мальчишки использовали оборудование для скалолазания, а одна молодая акробатка из Вифлеема, известная за то, что могла ходить на высоких ходулях, перелезла через Стену, потом подняла деревянные ходули при помощи веревки, спрятала их на ближайшем складе и пошла на работу в палатку по продаже фалафеля на улице Хеврон.

400

401

Поднимайся, малышка, поднимайся.

402

Лицо Абир было мягким, нежным и смуглым. Скулы – высокими. Глаза – распахнутыми, цвета плодов терновника. Она делала пробор посередине и иногда собирала волосы в хвостик. В ее улыбке всегда сквозил вечный вопрос, почти готовый сорваться с губ.

403

Смадар заполняла пространство кадра любой камеры, направленной в ее сторону. Она вела себя как девочка, имеющая контроль над всем, что видит, карие глаза шныряли туда-сюда, заряженные ходатайственным электричеством.

404

В ночь перед тем, как застрелили Абир, к Стене доставили несколько готовых секций на седельных тягачах с фабрики Акерстайн в пустыне Негев. Армированные модули привезли к заднему двору школы. Гигантские бетонные блоки поднимали при помощи кранов, переносили по воздуху и складывали друг на друга на земле.

Траектория Стены была изначально спланирована так, чтобы отрезать школу полностью: в качестве компромисса решили провести линию по центру двора.

Работа должна была начаться этой же ночью под светом прожекторов: согласно указу работа по возведению стены не должна беспокоить школьников.

Бассам так и не узнал, видела ли Абир, как были доставлены эти модули, или нет, но пограничник, застреливший его дочь, говорил под присягой, что в то утро у него был приказ защищать людей, доставлявших блоки для строительства Стены в школьном дворе.

405

Имя этого пограничника было изъято из всех судебных документов, но Бассам узнал его инициалы – Й. А.

406

Строили Стену в основном палестинцы. Они управляли отбойными молотками. Водили бульдозеры. Натягивали кабели. Разворачивали рулетки. Отмеряли мелом секции. Три или четыре раза в день разворачивали подстилки для молитвы перед Стеной там, где находили чистое место.

407

На протяжении пяти лет этот строительный проект оплачивался лучше всего: работники называли ее Стена шекелей.

408

Полиэтиленовый магазинный пакет взвился в воздух над стенами: его резко поднял ветер, раздался хлопок, в котором тут же узнавался выстрел из винтовки. Никто и глазом не моргнул.

Стены мира все еще стояли в Белфасте даже годы спустя подписания Соглашения Страстной пятницы. Увенчанные колючей лентой, они простирались высоко в серость города.

Бассам остановился у портрета Арафата с Мартином Лютером Кингом. Рядом изображение террористов Черного сентября. Уничтожьте сионизм. Ирландцы солидарны с палестинским народом. Арафат, 1993 год. Нет мира без справедливости.

На противоположном конце улицы на фронтонной стенке нарисованы фрески другой стороны: портрет Черчилля внутри карты Великого Израиля, портрет Голды Меир. Если идти дальше: Голда, мы любим тебя. Баль – четыре, Палестина – Ноль. Правь Британия: мы поддерживаем народ Иерусалима. Хаим Герцог, президент Израиля, родился в г. Белфаст, в 1918 году.

Еще дальше – одна из голубок Пикассо с армалитом, не оливковой ветвью, в клюве.

409

В моем случае картина – это совокупность разрушений. Я рисую картину – потом разрушаю ее. В конце концов, ничего не теряется: краснота, которую я стер в одно месте, проявляется в другом.

– ПИКАССО ~

410

Дома угнетали серостью. Дождь стучал будто из упрямства. Белфаст стал для него городом больших сюрпризов. Ему провели экскурсию. Корона. Музей Титаника. Ботанические сады. Кладбище Миллтаун. Шанкилл-роуд. Фолс-роуд.

Однажды ночью он гулял по району, который местными называется Святой землей. Внимание Бассама привлекли названия улиц: Палестинская, Каирская, Иерусалимская, Дамаскская. Он изучил карту. Дельфы-авеню. Балаклава-стрит. Апартаменты «Юнити». Кашемир-роуд.

Он приехал из Бредфорда на трехдневную конференцию, посвященную проблемам мира. Укутавшись поглубже в голубую куртку с капюшоном, которую взял взаймы, он смолил одну сигарету за другой, продолжая прогулку далеко за полночь.

На Палестинской улице стоял ряд домов из красного кирпича, черных ворот, с маленькими садиками. Иерусалимская улица заканчивалась тупиком. Как он слышал, здесь прошло много перестрелок. Короткие улицы, длинные воспоминания.

Он восхищался флагами, которые развеваются на крышах. В каких-то частях города изображены звезды Давида. Обели наши грехи, очерни наш битвы, озелени наши поля, окрась наши мечи. На фонарных столбах, мостах, витринах магазинов.

И все же город дышал какой-то жизнерадостностью, легкой шалостью и надеждой. В таком месте Бассам мог бы провести детство, они были в чем-то схожи. Он хотел прошептать ему об этом, объявить о своем признании. Это город, который помнил времена комендантского часа, на котором еще лежала густая пелена призраков прошлого.

Он дошел до конца судостроительной верфи, поймал первые лучи солнца, поднимающегося над «Харленд энд Вулф». Присев на причальный столб, он слушал рев туманного горна. Вдоль береговой линии Бассам шел один.

В отеле другие слушатели конференции заканчивали завтрак. Он протиснулся между ними. Бассам умел испаряться в толпе. Он превращался в тень.

Его презентация была запланирована на двенадцать дня. Он ждал за кулисами, попивая чай. Сколько бы он ни рассказывал свою историю, нервы оголялись каждый раз. Еще до начала презентации он выкуривал полпачки Silk Cut. Он выходил на сцену, немного прокашливался в микрофон, делал шаг назад, прикладывал ладонь ко лбу, чтобы защитить глаза от прожекторов, делал паузу. Меня зовут Бассам Арамин, я из Палестины. И волна расходилась по кинотеатру.

В конце большинство слушателей аплодировали стоя. Кто не вставал, демонстративно скрестил руки на груди. Он уже видел, как они в фойе собираются в группы.

В холле кто-то хлопнул его по плечу. Ирландский акцент понять еще сложнее, чем английский. Он просто наклонял голову и кивал. Больше всего он боялся кого-нибудь оскорбить. Он не хотел просить их повторять, что они сказали. Он бы очень хотел поговорить с теми, кто сидели со скрещенными руками, но они не подошли.

Конференция оживилась. Его имя занесли в экспертную панель. Теория и практика. Анализ конфликта. Исследование урегулирования разногласий. Милосердие диалога. Бассам признал, что, как палестинцу, ему было легко здесь находиться. К нему прислушивались. Он не притворялся. Он прошел через страдания. Возможно, даже легче, подумал он, быть палестинцем за границей, чем у себя дома. Эта мысль его зацепила. Что будет, если он решит никуда не возвращаться? Что случится, если он останется работать за границей? Будет ли ему что сказать? Ведь это ровным счетом то, чего все так упорно добивались: одним арабом меньше. Но он также знал и то, что, останься он здесь на три года, у него заберут право вернуться домой. Бассам захотел сесть на самолет в тот же день, в Иордан, затем в автомобиль до Западного берега, просто чтобы перестраховаться.

Вечером участники собрались в группы в баре отеля и фойе. Они пили и пели песни. И здесь были свои фракции. Бассама подозвали к группе норвежских исследователей. Они слышали, что в тюрьме он был запевалой. Он сел между ними и спел песню Абу Араба. Кто-то дал ему пинту Гиннесса.

– Нет-нет, – сказал он. – Я не пью.

Минуту спустя перед ним оказался виски. Он откинулся на стуле, засмеялся и передал виски сидящим дальше за столом.

Он не мог спать, но находил успокоение в прогулке. Ему нравилось ходить под моросящим дождем. Дождь помогал привести в порядок мысли. Он уже написал четверть диссертации. Он считал себя человеком, который путешествует в разных направлениях.

Иногда он останавливался, чтобы записать несколько фраз в блокнот. Мир без перемирия. Простить, но не освобождать от ответственности. Колонизировать разум.

411

Он определил, где восток, попятился в узкий сквер, где бесшумно развернул ковер и приступил к молитве.

412

В начале девяностых не меньше двух раз в месяц сенатор Джордж Митчелл прощался со своей женой Хитер и своим сыном Эндрю, который был еще совсем малышом, в Нью-Йорке.

На следующий день он приземлится в аэропорте Ольдергров на окраине Белфаста для председательства на переговорах по мирному урегулированию конфликта в Северной Ирландии. Чаще всего он путешествовал один, с саквояжем и небольшой сумкой. В аэропорту его почти никто не узнавал.

Там его ждала машина, чтобы отвезти в город. На заднем сидении он обычно спал, это один из редких моментов, когда он был окружен тишиной.

Митчелла ласково называли Железные штаны за его невероятную способность долго сидеть на одном месте и выслушивать оппозиционно-настроенные группировки. Он слушал их не перебивая, учил себя быть терпеливым. Подчас эти истории казались бесконечными. Он задавался вопросом, сможет ли он вообще найти нужные слова, чтобы описать сложившуюся ситуацию.

А этой истории уже восемь веков. Тридцать пять лет гнета. Соглашение тут, резня там, осада еще где-то. Что случилось в шестьдесят восьмом. Какой супермаркет был подожжен в семьдесят четвертом. Что произошло на Шанкил-роуд на прошлой неделе. Взрывы в Бирмингеме. Стрельба в Гибралтаре. Связи с Ливией. Битва на реке Бойн. Шествие Кромвеля. Вырубка леса. Выдергивание ногтей у арфисток, чтобы они не могли играть на жильных струнах.

Каждое утро водитель сенатора при помощи зеркальца осматривал днище машины и проверял, нет ли под ней бомб. Они ехали по улицам на заседания, где он снова садился и слушал. Собрание за собранием. Обед за обедом. Ужин за ужином. Один телефонный звонок за другим. Он часто боролся со сном. Иногда даже вдавливал в палец острие шариковой ручки: частенько под конец дня указательный палец был окрашен синими чернилами.

Лоялисты, республиканцы, Шинн Фейн, центристы, социалисты, Женская коалиция и целый каскад аббревиатур: DUP, UVF, IRA, UFF, RIHA, ABD, RSF, UDA, INLA.

413

В восьмидесятых годах случилась самая большая продажа израильских флагов за пределами Израиля – в Северной Ирландии, где лоялисты вывешивали их наперекор ирландским республиканцам, которые присвоили себе палестинский флаг: все жилые дома были разукрашены либо в бело-синий, либо в черно-красно-бело-зеленый.

414

Указ № 101 Армии обороны Израиля «О запрете действий, направленных на подстрекательство и враждебную пропаганду» вступил в силу в тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году. Он запрещал палестинцам использовать слово Палестина в официальных документах, изображать, поднимать или вывешивать свой флаг и создавать какие-либо предметы искусства, которые сочетают в себе цвета традиционного флага.

415

Каждую пятницу в полдень Бассам и его друзья вывешивали флаг на школьных воротах и ждали, когда приедут солдаты и станут его срывать. Потом они закидывали их камнями.

В отместку солдаты кидали канистры со слезоточивым газом и стреляли резиновыми пулями, которые отскакивали от обитой металлом бытовки на заднем дворе школы. Иногда солдаты не прекращали стрелять, даже когда мальчишки уже убежали.

На большом расстоянии от них, спрятавшись на тихой улице, он слушал, как картечь звонко падает на ржавую металлическую крышу, один дзинь, другой, совсем как капли дождя.

416

Когда в две тысячи девятом году Митчелла назначили специальным посланником на Ближний Восток, ему внезапно показалось, что он окажется посреди очередного перемешанного пазла – PLO, JDL, LEHI, PFLP, ALA, PIJ, CPT, IWPS, ICAHD, AIC, AATW, EIJ, JTJ, ISM, AEI, NIF, ACRI, RHR, BDS, PACBI, BNC, – только в этот раз будет гораздо сложнее найти прямой ровный край, с которого можно было бы начать.

417

Счетно-бесконечное количество сторон.

418

Рами закончил пить кофе, поблагодарил официанта на арабском, покинул отель «Эверест», в запасе было еще пятнадцать минут. Снаружи он пристегнул шлем, снял мотоцикл с подножки, откатил назад с парковочного места. Кофеин привел его в чувство. Захотелось «дать газу» и немного погонять.

419

На дороге много выбоин, типичных для Западного берега. Чтобы повернуть налево, он мягко толкал вперед правую рукоятку. Чтобы дать вправо, давил на левую.

420

Он летел по улицам в западной части Бейт-Джалы, ветер трепал постиранное белье, которое послушно исполняло акробатические трюки на третьем и четвертом этажах жилого комплекса, одна белая футболка капитулировала перед бризом, подняв вверх рукава.

Далее он пролетел по наклонным виражам улицы Салаам – крыши домов и балюстрады, обложенные мешками с песком балконы на верхних этажах. В некоторых квартирах тонированные оконные стекла.

Небольшая группа мужчин стояла за гаражом под непокидающими их клубами сигаретного дыма. Еще дальше – низенький домик в ряду квартир, красивое витражное стекло на окнах второго этажа.

Он сделал поворот и замедлился мимо одинокого оливкового дерева посреди улицы, мимо старых вилл.

Он чувствовал древность архитектуры этих домов: сводчатые потолки, белизна, мозаичная плитка, узкие свечки внутри высоких арок.

421

Над Наблусом – на вершине горы Гаризим, «горы благословения» – растянулся особняк Муниба аль-Масри, самого богатого человека Палестины.

Он построил дом на вожделенной вершине в стиле венецианской Виллы Ротонда, спроектированной Палладио. Черепичный купол, напоминающий крышу мечети Аль-Акса, сияет на солнце и виден за многие километры.

Ворота открывают вход во французский особняк семнадцатого века. Под ногами хрустит гравий. Вдоль дорожек прудики с золотыми рыбками. Гранитные ступеньки отдраены до блеска. Мраморная статуя Геркулеса стоит в фойе под большим сводом. В крестовидном центральном холле четыре одинаковые двери, каждая из которых смотрит в одну из сторон света. Дом битком набит изысканными объектами искусства и антикварными товарами, включая картины Пикассо и Модильяни, фламандские шпалеры, портреты библейских героев, версальские окна, манускрипты древних иранских математиков, а также несколько свитков шестого века на арабском языке, которые обычно висели на рыночных площадях.

Каменные ступени ведут в застекленный зимний сад, который когда-то принадлежал любовнице Наполеона III. Рядом с ним расположился римский амфитеатр. Две триумфальные арки – одна из города Пуатье, вторая, выполненная по заказу в честь друга аль-Масри – Ясера Арафата, охраняет рощу кипарисовых деревьев. Аккуратно постриженный лабиринт с трехметровыми стенами завершает сад.

Аль-Масри, страдающий хронической бессонницей, построил особняк как загадку, как мозаику, метафору своей страны: он назвал его Бейт-Фаластин, или Палестинский дом. Он хотел построить ковчег, корабль разных прекрасностей для мародеров, коллекцию провокационного излишества. Она ошеломляла всех посетителей.

Аль-Масри, сделавший свое состояние на продаже нефти и воды, вложил десятки миллионов долларов в этот дом.

Во время экскаваторных работ его строители нашли бревна дерева оливы, обугленные шпалы, насечки от стамески, крошечный кусочек мрамора, подножку и камень в форме алтаря. Мозаичный пол. Разноцветные камни. Голубые римские стаканы. Он прервал строительство, пригласил археологов со всего мира, которые тщательно проверили руины. Они нашли столпы, отрыли каменный алтарь, разобрали керамические черепки.

Они составили карту монастыря, который стоял здесь тысяча шестьсот лет назад, спроектировали его, а потом аль-Масри сделал точную копию этого здания на вершине горы, подняв над землей на шесть метров, чтобы фундамент был полностью сохранен и доступен для посещения гостями.

422

Вторая гора, которую можно увидеть из Бейт-Фаластина, называется Гевал, или «гора проклятия».

423

В две тысячи одиннадцатом году внук аль-Масри по имени Муниб был застрелен во время марша по Ливанской границе в память о Накбе тысяча девятьсот сорок восьмого года. На него напали со спины, когда он шел по направлению к автобусу. Высокоскоростная пуля прошла через почку и селезенку, остановилась возле хребта и парализовала его.

Его отвезли в госпиталь при Бейруте, где он умолял врачей позволить ему умереть, но в конце концов его перевезли по воздуху в Соединенные Штаты, где врачи Сан-Диего провели его через годы сурового лечения и реабилитации.

424

Муниб иногда навещает особняк деда, приезжая из своего дома в Грузии. Он разъезжает по территории на коляске, проводит посетителей в подвальное помещение, где находится гигантская фреска и где помимо исторических зарисовок кровавых расправ изображено несколько голубок мира.

425

Накба. Или катастрофа. Или Хеджира. Также известная, как Исход, Изнасилование, Катаклизм, Потрясение, Ночь, когда мы очернили наши лица и ушли.

426

Раскиданные вдоль обочин в тысяча девятьсот сорок восьмом году: упаковки от сигарет, письма, волосы, шелковые кружева, фески, тряпичные куклы, фотографии, бобины с пленкой, трости, теннисные ракетки, хрустальные декантры, головные шарфы, молитвенные покрывала, трубки медуах, лирные монеты, мячи для крикета, медные кофейники, обувь, носки.

Большинство из семисот тысяч палестинцев, которые были вынуждены покинуть свои дома, специально не брали ничего тяжелого, потому что были уверены, что вернутся в течение следующих нескольких дней: из уст в уста передавались шутки о том, что кто-то даже оставил суп на плите и не стал ее выключать.

427

Одной из самых любимых историй, услышанных Борхесом в иерусалимском кафе, была история про глиняный горшок с супом, который на протяжении веков кипел, не выкипал и не менял вкус, суп, который стал для некоторых людей эликсиром жизни, но они, отведав его, утверждали, что тот горький и кислый, и часто слегали с мучительной болезнью.

428

Помести меня, если я когда-нибудь вернусь, в свою печь как топливо, чтобы я помогал тебе готовить.

– ДАРВИШ ~

429

В две тысячи втором году в особняк аль-Масри привезли из Парижа статую Геркулеса в гигантском деревянном ящике. Экспонат был вырезан из литого куска белого итальянского мрамора.

Чтобы поднять ящик на ступеньки перед входом в дом понадобился грузоподъемный кран. Водитель не рассчитал и сбросил груз за тридцать сантиметров до земли. Ящик пошатнулся, потом перевернулся на ступеньках, крышка откинулась у ног аль-Масри. Тело Геркулеса – левая рука сжимала палицу, правая поддерживала камни – вывалилось наружу. Голова ударилась о верхнюю ступеньку и отделилась от тела, потом покатилась вниз с холма. Это было время сезонных ливней, и работникам аль-Масри потребовалось два часа на то, чтобы найти голову в грязи и камнях.

Аль-Масри пригласил экспертов, чтобы грамотно присоединить голову обратно. Он поставил высокую статую в центре под гигантским сводом с широким световым нимбом вокруг нее.

И только при ближайшем рассмотрении гости могли понять, что голова была присоединена позднее.

430

Аль-Масри неприятно удивлялся лицам людей, которые сначала видели его в безупречных костюмах, а потом узнавали, что он палестинец и изумлялись. Идеально отутюженные стрелки. Запонки. Нагрудные платки. Рубашки с монограммой. Они ожидали увидеть неопрятного и неряшливого палестинца, в куфии, с кобурой, в боевой одежде, синтетическом капюшоне.

Они смотрели на него так, будто в нем была какая-то ошибка.

431

Входной двери в особняк Муниба аль-Масри было четыреста лет, она была сделана из дуба и таким образом, чтобы выдерживать силу массивного тарана.

432

Его дом был полностью окружен зоной «С», но построен в зоне «А» на пересечении двух дорог с видом на плоские крыши и минареты Наблуса.

С его высоты аль-Масри открывался панорамный вид на лагерь беженцев Балата. Вдалеке лежала деревня Ассира аль-Шамалия.

433 [76]

434

Прогуляйтесь по полям и посмотрите, как женщины несут снопы пшеницы на спинах. Посмотрите, как мальчишки вымолачивают пшеницу под знойным ярким солнцем. Все вокруг желто-белое.

Женщины возвращаются в деревню, мимо древней стены, по брусчатой дороге, под стенами, увенчанными колючей проволокой, а потом рассеиваются в тень крутых каменных лестниц.

Вы можете проследить их путь по мякине, которая падает с платьев.

435

Через неделю после взрывов на улице Бен-Йехуда в деревню пришли мародеры. Улицы перекрыли. То и дело летали вертолеты. Семьи под прицелом автоматов выводили из домов. Мужчин арестовывали и стягивали наручниками. Женщин и детей ставили на колени на землю, лицом к своим домам.

Первый отряд заходил внутрь, чтобы выбросить предметы собственности: фотографии, книги, матрацы, всякую мелочь, кальянные трубки, мебель, старинные часы, печи, холодильники, сотейники, документы, одежду. Вторая группа загружала разбитые предметы в армейский бак для мусора и уничтожала их на глазах у хозяев.

Когда дома были раздеты догола, женщин и детей отводили в сторону и другая группа солдат – отряд строителей – заходила внутрь.

Двери были заколочены, окна перекрыты арматурой, балконы спереди и сзади нашпигованы металлическими шипами. Гигантские шипы вбивались пневматически. На пол выливалось несколько бочек бетона, чтобы никто и никогда не смог там жить.

Новые стальные двери наглухо приваривались и укреплялись металлическими прутьями, чтобы было невозможно сломать их даже тараном.

Солдаты рисовали пульверизаторами звезды Давида на стенах, но сразу же после того, как операция была завершена, племянник Юсефа Шули, Сабри, восьмилетний гимнаст, пробрался через окна и первым делом соскреб краску.

436

Позже дети стали писать имена мужчин, которые здесь жили: Башар Савалха, 1973–1997, Юсеф Шули 1974–1997, Тавфик Ясине, 1974–1997. Потом они катались на бочках из-под бетона почти под полотком и играли в военные игры: «Убей еврея», «Укради ребенка», «Бомбы в Багдаде».

437

Десять лет спустя в Алжире Сабри Шули представлял Палестинскую сборную по гимнастике на Панарабских играх: занял пятое место на брусьях.

438

Средневековое таранное орудие состояло из тяжелого бревна, длина которого зачастую превышала шесть метров, им толкали стену города или тоннеля или ворота. Некоторые тараны делали с заостренным металлическим наконечником, который мог застрять между камнями и им, как рычагом, можно было двигать вправо-влево, чтобы расшатать камни. В другом случае на балку надевался плоский наконечник, которым можно было снова и снова пробивать брешь.

К усовершенствованным таранам прикреплялись колеса, их тащили на платформах, управляемых людьми или быками – под охраной пращников и стрелков – к месту атаки.

Часто было нужно перейти через ров или осушить его, прежде чем таран мог приступить к работе. Во время финальной атаки под таран выкладывалась импровизированная «дорога» из деревянных досок, чтобы его было проще толкать. Под колеса платформы подкладывались камни, чтобы блокировать откат орудия по крутому обрыву.

Передняя часть фургона была открыта и позволяла раскачивать бревно. Таран подвешивался к потолку фургона при помощи толстой веревки, чтобы им можно было пользоваться как маяком. Раскачиваясь взад и вперед, он набирал суммарный импульс, его отпускали, и он врезался в стену, круша кирпичи и корежа петли ворот.

Атакующих поджигали, поливали кипящим маслом, закидывали стрелами, камнями, змеями и даже разлагающимися трупами.

439

В качестве договора о возвращении тела израильского солдата, тела трех террористов, ответственных за взрывы на улице Бен-Йехуда, были в конце концов возвращены семьям. Весь процесс занял семь лет. Представители ЦАХАЛ доставили голубые контейнеры на ступени их домов.

Это была секретная операция: четыре джипа неслышно ехали в темноте по крутым улицам. Внутри не горел ни один датчик. На улицах не было ни одного патруля.

Они быстро проехали мимо Мемориала жертвам террора, мимо небольшой площади, вдоль Школьной улицы.

Прожектор подсветил шаги. Из автомобилей вытащили голубые холодильные камеры, каждую несло два солдата. Тела положили возле забаррикадированных дверей.

В городе зажглись фонари. Залаяли собаки. Раздался звук захлопывающихся дверей. Кто-то закричал, но джипы уже уехали.

440

Солдаты назвали ее операция «Пазл».

441

Глазное яблоко, которое оказалось в Арате на навесе кафе, принадлежало Юсефу Шули.

442

Когда выдергивается чека на поясе смертника, верхняя часть туловища террориста принимает на себя основную часть взрывной силы и превращается в кровавый туман. Голова и ноги отрываются, но по ним еще можно угадать, что это конечности человека.

Из-за того, что глаз Шули был обнаружен отдельно от оставшейся головы, судмедэксперты пришли к выводу, что он скорее всего посмотрел вниз, на грудь, в тот момент, когда дернул чеку, чтобы убедиться, что все сработало, или, может быть, он в страхе присел, увидев, как перед ним только что взорвался его коллега-террорист, а, возможно, затем, чтобы помолиться.

443

Некоторые специалисты предпочитают называть их «поясами убийц».

444

По слухам, новые дома для семей смертников, построенные на окраине деревни, являются подарком Иранского правительства.

Платежи удалось отследить по сложному лабиринту, который заканчивался местными политическими конторами в Наблусе, но, по слухам, они пришли через Рамаллу, из Дамаска, из Женевы, из банковского счета в Швейцарии, а туда – из самого Тегерана.

Деньги отложили непосредственно на строительство как прямой военный ответ на действия ЦАХАЛ, которая ломала и запечатывала старые дома. Все было заснято на камеру и выложено в интернет на сайте радикальной исламской группировки: То, что вы разрушаете, мы построим заново.

445

Рами заглянул в новые дома на сырой пленке документального фильма. Во время интервью родители сидели на диванах на фоне всякой домашней утвари: чайничков, цветов, маленьких животных из стекла, медальона, Корана, сувениров из Мекки.

Мать Башара Савалха держала на коленях фотографию сына в рамочке. Ревела в белый платок. Она поднялась с дивана, прервавшись на середине слова, и, обессилев, рухнула обратно.

Отец Юсефа Шули смотрел прямо в глаз камеры. Его жена тихо сидела рядом. Его сын узрел лик Божий, сказал он, да помилует Аллах его душу. Когда он потянулся за стаканом воды, его рука дрожала. Он сказал, что не может найти покой во сне уже много лет. Он не мог этого понять. Их сыновья научились радикальному течению в тюрьме, Аллах защитит их, но в тюрьму они попали за то, что кидали камни.

– Только за это, – сказал он в камеру. – За то, что кидали камни. Что такое этот мир, как не одни камни?

Он поднялся и подошел к стене сзади, а потом ушел прочь от камеры и отказался вернуться.

Снаружи – под непривычно голубым небом – был показан деревенский минарет, черепичные крыши на горизонте, стая ласточек над кладбищем.

Местные были проинтервьюированы в кафе с неоновыми вывесками. Они хвалились великими мучениками девяносто седьмого года, которые, как они сказали, отдали жизни во имя джихада. Двоюродный брат Юсефа Шули сказал, что был бы рад оказаться на месте своего кровного родственника. Он бы с радостью очутился на той улице Бен-Йехуда и снова и снова взрывал бы себя, лишь бы брат вернулся к ним хоть на один день.

Рами смотрел запись без перевода, но его арабский был достаточно хорош, чтобы он мог понять почти все.

Больше всего его удивило то, хотя он и не понимал почему, что сам Юсеф – боевик, который вероятнее всего подорвал Смадар, – в университете изучал графическое искусство.

446

В Вифлеемском университете Юсеф Шули начал арт-проект с использованием найденных военных трофеев – резиновых пуль, газовых канистр, патронных гильз – в изготовлении клеток для птиц, дверных колокольчиков, кормушек. Он рассказал профессору, что хочет сделать Вифлеемскую звезду из канистр из-под слезоточивого газа.

Проучившись два года, Шули был арестован рядом с отелем «Джасир Палас», куда отправился вместе с другими студентами искать повстанческую атрибутику для своих работ. Военный суд счел его виновным в подстрекательстве к протестам и бросанию камней.

Он отказался принять решение суда, заявив, что в жизни не кидал ни единого камня, но теперь будет это делать в будущем в любом месте и в любое время.

Шули приговорили к четырем годам лишения свободы.

447

Смадар остригла волосы под «ежик» и проколола нос. Тринадцать лет, фаза протеста только началась. Она хотела выглядеть как Шинейд О’Коннор, танцуя дома, среди клумб с цветами, распевая «Nothing Compares 2 U».

448

После Рами говорил, что против пирсинга ничего не имел, но вот от стрижки опешил.

449

Многие пожилые евреи подписали контракты «Heimeinkaufsvertrag» [77] и заплатили восемьдесят тысяч рейхсмарок за право проживания в Терезиенштадте. Им рассказывали, что это приятный богемный курорт с садами, фонтанами, виллами, променадами. Идеальная старость после выхода на пенсию. В чемоданах они везли всевозможные памятные для них вещи, такие как ценные зеркальца, расчески, заколки и щетки.

450

Сбритые волосы использовались на подкладках ботинок экипажа немецких подводных лодок. А также для изготовления грубой рабочей одежды. А еще говорят, что их использовали при создании длинных грив деревянных лошадей-качалок, их модели все еще можно найти на черных рынках Кракова.

451

Когда они выкатили Смадар на секционном столе, Рами заметил на ее руке дедушкины часы: они все еще шли.

452

После рождения Смадар, ее дедушка Матти Пелед сидел с ней в саду и учил ее английскому и арабскому одновременно. Генералу нравилась роль дедушки. Она делала его мягче. Он приводил ее на собрания общественных советов, активистов, группировок по защите прав человека.

Он носил ее на плечах до тех пор, пока ей не исполнилось восемь.

453

На стене в офисе Пелед повесил постер Рами: «Какой будет жизнь в Израиле, когда Смадар исполнится пятнадцать?»

454

Они вместе чинили машины, Рами и его тесть. Пелед был статным, молчаливым, седовласым. Он становился более разговорчивым, когда склонялся над моторным отсеком: казалось, ему проще взаимодействовать с чем-то, что подчиняется логике и порядку.

Он любил ковыряться под капотом. У него были толстые неловкие пальцы. Он чертыхался, когда откручивал карбюратор.

Пелед сказал Рами, что он не их тех людей, которые с радостью выносят присутствие дураков, даже если этот дурак – он сам.

Он был архитектором Шестидневной войны. Молниеносных атак. Бомбардировочного налета. Захвата врасплох. Он стал генералом, уважаемым человеком по всей стране – одним из родоначальников еврейского идеализма: социалист, сионист, демократ, но его практически моментально насторожила оккупация после шестьдесят восьмого года. Он говорил, что она лишала морального веса главную идею. Ставила под угрозу чувство, что Израиль был путеводной звездой этого мира. Он ходил на собрания в кнессет [78], приколов к груди брошку в виде звезды Давида рядом с палестинским флагом. На его голубых рубашках образовывались большие овальные пятна от пота вокруг подмышек. У него были взрывной темперамент и закалка прямодушного человека. Его голос выходил прямо из солнечного сплетения. Он говорил от лица сдержанности, толерантности, инклюзивности, деликатности. Он не был какой-то lamed vavnik [79] н не хотел нести на себе печали родины. Он боролся за Израиль, как он говорил, начиная с тысяча девятьсот сорок восьмого года, и борется по сей день, и он достаточно хорошо разбирался в военном господстве. Он был знаком с Даяном, Герцогом, Рабином, Голдой Меир и другими. Отказ вернуть территории – ошибка, противоречащая постулату о безопасности еврейской демократии. Нужно отвести войска. Полностью покинуть территорию.

Рами нравились его обличительные тирады: в них было что-то от вольнодумства. Он сидел на бампере и слушал, пока Пелед ковырялся в двигателе.

Этот генерал воевал в Палестине, был свидетелем Накбы, наблюдал за разломом того, что называл «арабским клеем». Он базировался в Газе и изучал арабский, когда был солдатом. После войны он снова засел за учебу. Написал диссертацию о Нагибе Махфузе, египетском писателе. Переключился на пьесы Гасана Канафани. Одолел работу по Фадве Тукан. Перевел Салима Бараката. Изучил строчки Халиля аль-Сакакини. Ходил на симпозиумы о языке и политике. Втайне поехал в Каир, чтобы встретиться с Махфузом. Писал пылкие статьи в газеты. Разговаривал с Нурит и ее братьями о верховенстве мира.

Он говорил, что знал, насколько глубоко ранит унижение. Мы все – семиты, все мы, и израильтяне, и палестинцы. Ваше поколение находится в опасности, говорил он Рами. Когда-то было время для войны, я это признаю, сказал он, но оно прошло. Он сам пронес эту ношу. Во многом он сам ее и создал. Оккупация, утверждал он, принесет раскол. И поставки вооружения от Соединенных Штатов обернутся проклятием. Свобода, говорил он, начинается между ушей [80].

Пелед устроился на работу на кафедру арабского языка в Тель-Авивском университете, преподавателем палестинской поэзии. На его лекции, как и на лекции Нурит, народу набивалось битком. Он ездил в кнессет. Несколько раз приходил встретиться с Арафатом. Двое мужчин попытались договориться. Иногда переговоры продолжались несколько дней подряд. Арафат обнимал его, целовал его в обе щеки, прощался с ним. В Израиле росло раздражение. Правое крыло, консерваторы, поселенцы. Звонил домашний телефон. Угрозы расправы. Он был пророком-обманщиком, поедателем свинины, приспешником ООП, любителем арабов. Он стыдил собеседников, говорил, что готов встретиться с ними где угодно и спокойно поговорить, ему все равно, он хотел просто поговорить. Они кидали трубки. Он носил в синагогу брошку с двумя флагами на лацкане. Он путешествовал по Европе, Азии, Соединенным Штатам. Его тоже привели в ярость палестинские бомбардировки, захват заложников, похищение людей, моральное малодушие, риторика, которая исходила от большинства радикальных элементов, но никто не должен становиться ногой на чью-либо шею, говорил он. Мир – это моральная неизбежность. Ни одна сторона не должна его друг друга лишать.

Прошел полдень.

Пелед оторвался от двигателя машины. Распрямился и ударился головой о поднятый капот.

– Давай, – велел Пелед Рами, – заводи мотор.

455

Матти Пелед умер по естественным причинам за восемнадцать месяцев до смерти внучки. Это была единственная вещь в обеих смертях, за которую Рами и Нурит были благодарны.

456

Ясер Арафат отправил личного представителя на похороны Смадар. Лидер ООП иногда называл дедушку Смадар Абу Салаам – отец мира.

Сам Арафат поехать не смог: Армия Израиля запретила ему въезд на территорию Иерусалима.

С верхнего этажа своего комплекса в Рамалле Арафат мог выглянуть из окна и посмотреть на развалины, на дирижабль «Толстяк Два», парящий над городом.

457

Путешествуя по Америке с лекциями о мире и его возможностях, выступая в еврейских организациях и синагогах, Матти Пелед всегда носил в кармане куртки резиновую пулю.

Стоя на сцене под прожекторами, он поднимал пулю высоко над собой и отгибал резину на гильзе, чтобы показать блеск холодной стали под ней.

458

Такая же пуля ударила Абир в затылочную кость, упала на мостовую и приобрела первоначальную форму.

459

Пилюли Лазаря: при случае их можно подобрать и использовать снова.

460

По преданию, узнав о смерти Лазаря в Вифании, Иисус из Назарета приказал откатить могильный камень погребальной пещеры. Лазарь был мертв уже четыре дня.

Когда камень откатили, Иисус приблизился к пещере и встал перед входом рядом с Марфой и Марией. Он прокричал громким голосом: «Лазарь, выходи».

Лазарь вышел, все еще обвитый пеленами мертвецов. Иисус приказал развязать его и отпустить.

Говорят, воскрешенный мужчина прожил еще тридцать лет, намного пережив смерть Иисуса. Окружающие спрашивали, что он увидел в подземном мире, но говорят, что он ходил по улицам Вифании молча, больше не улыбался и никогда не упоминал ничего, связанного с увиденным во время четырех дней смерти.

461

На семидесятый день рождения Пеледа – в зеленом Иерусалимском саду – Смадар сняли на камеру в легком платьице с фиолетовыми цветами и белой повязке на голове, читающей тост своему дедушке.

– L’chaim, l’chaim [81], – говорила она на иврите, убирая назад прядь волос с шеи.

Потом на арабском сказала Ahlan wa sahlan [82], поглядывая на камеру с озорной улыбкой. Ее передние зубы выдавались вперед, светлые глаза пронизывали насквозь.

– Дедуля, – говорила она, – меня ты воспитывал девять лет, четырнадцать лет – Гая, шестнадцать лет – Элика и десять месяцев – Игаля. Ты воспитывал в нас теплоту и любовь, и мы выросли с теплотой и любовью.

Потом она снова улыбнулась.

– Ты всех нас научил играть в шахматы, всех кроме Игаля! Благодаря тебе мы знаем больше о политике, об Израиле и обо всех войнах, в которых ты участвовал. Я горжусь тем, что ты сражался за мир, – говорила она, – и тем, что ты настоящий лидер, по-моему.

Здесь все слушающие, включая Пеледа, захохотали. «По-моему» повисло в воздухе, пока Смадар на экране играла с волосами и улыбалась.

– Я горжусь, что ты пишешь в газетах. Ты всегда симпатичный. Не говори, что нет, я видела фотографии!

Она снова заложила волосы за уши перед тем, как Пелед наклонился к ней и поцеловал в щеку на последнем кадре.

– Пусть тебе исполнится сто двадцать. От Гая, меня, Игаля и Элика.

462

Смадар и дедушка были похоронены бок о бок под рощей переплетенных рожковых деревьев. Дальняя стена кладбища сделана из известняка и укреплена стальными арматурными стержнями, некоторые были полыми. Плавно скользя по стене, ветер дул и играл на металлических трубах.

463

Последнюю статью, которую написал Пелед в тысяча девятьсот девяносто четвертом году, он посвятил своим мыслям об обесцененной природе соглашений, озаглавленную «Реквием по Осло».

464

Чешский композитор и пианист Рафаэль Шехтер сидел в концентрационном лагере в Терезиенштадте, куда смог тайком пронести пианино без ножек. Сначала его хранили в подвале.

Шехтер руководил хором еврейских музыкантов в шестнадцати представлениях «Реквиема» Джузеппе Верди. Музыканты выучили наизусть сложнейшую музыку, написанную на единственной вокальной партитуре. Шехтер хотел поддерживать моральный дух в лагере.

Представления посещали старшие по званию нацисты и охранники, которые в конце аплодировали стоя.

Последнее представление состоялось во время Операции «Украшение», когда отрывки из «Реквиема» исполнялись для представителей Датского правительства и Красного Креста, после которого Шехтера загнали в вагон для перевозки скота и отправили в Освенцим, где он, так же, как и режиссер Курт Геррон, услышал стук гранул, падающих через вентиляционные шахты в потолке.

465

Доминантной частью «Реквиема» Верди является переход от уничтожающей потери к неописуемому ужасу, разделенный на несколько разных направлений, фанфары труб и соло флейт, которая, тем не менее, всегда возвращается к басовому барабану и оркестру в едином интенсивном потоке.

466

Реквием был исполнен в Милане в тысяча восемьсот семьдесят четвертом году в католической церкви, где не разрешалось хлопать в ладоши.

467

Говорят, после последнего представления Шехтера Эйхман сказал: эти евреи сумасшедшие, они поют реквием самим себе.

468

Директор авангардного театра Питер Брук однажды предположил, что если публика аплодирует стоя, то, несомненно, она аплодирует самой себе.

469

В декабре тысяча девятьсот семьдесят второго года Брук руководил актерской труппой и командой перевозчиков, которая путешествовала из Парижа в Алжир и затем в пустыню Сахара.

Колонна из пяти «Ленд Роверов» и одного грузовика везла две сотни галлонов воды и семьсот галлонов топлива. А еще палатки, плиты, фильтры для воды, медикаменты, ведра, ломы, топоры, бамбуковые палки, чайники, раскладные столики и алюминиевые стулья. Барабаны, гонги, тамбурины, ксилофоны, свистки, флейты, гармоники, гамеланы, тарелки, ковбеллы и морские раковины. А еще тысячи консервных банок с едой и открывашек к ним, дощечек для резки и столовых приборов. А еще сухую лапшу, тарелки, чашки, соусницы и почти восемь тысяч чайных пакетиков.

Труппа путешествовала по пустыне, останавливаясь на ночевку в самых маленьких и изолированных деревнях, которые только можно было найти. Они разворачивали большой ковер и расставляли гофрированные коробки, пока актеры ходили и зазывали зрителей барабанами. Как только образовывалась публика, труппа начинала представление c инсценировки «Конференции птиц», основанной на аллегорической поэме Фарида ад-Дин Аттара, с использованием наручных кукол, которые изображали, как птицы всего мира собрались в одном месте избрать короля.

В пьесе каждая птица олицетворяет людской порок, который не дает человеку достичь просветления. Самая мудрая птица из них, удод, предлагает всем вместе найти легендарного персидского Симугра, который придет и принесет им просветление.

В сценарии, адаптированном Бруком и Жан-Клодом Каррьером, использовались различные звуки и телодвижения. Во время спектакля актеры, среди них Хелен Миррен и Ёси Оида, подражали крикам экзотических птиц и выпрыгивали из пустых картонных коробок, разбросанных по ковру: танец пыли.

Деревенские толпы по-разному реагировали на происходящее: кто-то улюлюкал, кто-то смеялся, кто-то не произносил ни слова.

Брук чувствовал, что театр рождается в пустотах. Он находился в поиске так называемого универсального театра, пытался найти самую широкую человеческую эмоцию, которая только возможна у тех, кого еще не затормозило собрание – новый способ коммуникации без использования языка.

Вечером труппа раскидывалась на ковре, разворачивала тенты в открытой пустыне, и на утро они снова ехали через Сахару под шляпками звезд, приколотых к небосводу.

470

«Конференция птиц» была написана на персидском в конце двенадцатого века.

Когда последние из птиц – тридцать разных видов – в полном истощении достигли места обитания Симурга, они посмотрели в озеро и, вместо того чтобы встретить там загадочное существо, увидели лишь собственные отражения.

471

На шестидесятую годовщину основания Израиля удода – разговорчивую пеструю птицу с длинным клювом и прилизанным хохолком – выбрали национальной птицей.

Во время голосования Шимон Перес, президент Израиля, сказал, что ему очень жаль и он просит прощения за то, что самая сионистская птица – голубка – не попала в шорт-лист.

Как сказала Нурит, это одна из самых извращенных фраз, которые она когда-либо слышала, и добавила, что «Peres» на иврите означает «стервятник» и что ему очень это подходит.

472

В тот день, когда Армия Израиля покинула Дженин в тысяча девятьсот девяносто шестом году после заключения соглашений в Осло, Бассам стоял на центральной площади среди развивающихся флагов, песен, громкоговорителей, танцующей толпы и праздничных выкриков. Он смотрел, как молодые палестинцы дарили израильским солдатам оливковые ветви.

Этот день поразил его. Нет камней. Нет рогаток. Незнакомцы обнимались на улицах. Джипы исчезали за углами. Дирижабль исчез.

Бассам вернулся на площадь в тот же вечер и помог подмести мусор после праздника, он позаимствовал метлу в местной мечети: банки из-под кока-колы, пластиковые бутылки, транспаранты, конфетти, оливковые ветви, оставленные на земле.

473

Бассам вышел из тюрьмы два года назад и через год у него родится Абир.

474

Я повторяю: не дайте моей руке выронить оливковую ветвь.

475

В июле тысяча девятьсот сорок четвертого года молодой израильский солдат Алик Франкенталь, студент кафедры теологии и поэзии, вытянул большой палец, чтобы поймать попутку возле военной части в Рамалле. Его собирались подвезли трое мужчин с кипами на головах. Он поприветствовал их на иврите и уселся на заднее сидение, где его тут же скрутили.

Когда Алик был подростком, его интересовало движение сторонников за мир, и согласно его понимаю «халача», или иудейского права, израильтяне должны были искать пути взаимопонимания с палестинцами.

Изувеченное тело Алика было позднее найдено в Рамалле. У него обнаружили огнестрельные и колотые раны.

476

Три месяца спустя Ясеру Арафату, Ицхаку Рабину и Шимону Пересу присудили Нобелевскую премию мира.

477

Отец Арика, Ицхак Франкенталь, почти каждый божий день ездил в общественную библиотеку Тель-Авива. Он исследовал архивные выпуски газет – так много обведенных в круг лиц, – чтобы найти имена любимых и родных, которые пропали без вести во время атак, как израильтян, так и палестинцев, начиная с тысяча девятьсот сорок восьмого года.

Франкенталь записывал их имена в большой блокнот на спиралях и искал в открытых источниках телефонные номера и адреса родственников.

Франкенталь продал все свое имущество, чтобы не отрываться от поиска. В конце концов он нашел сорок четыре семьи, которые были не против встретиться и поговорить. Он собирал их в малые группы в библиотеках, кафе, а иногда и приглашал к себе домой.

Многих родственников сначала настораживали кипа на голове Франкенталя, его хмурый взгляд, ортодоксальные обряды, но они принимали приглашение. Он организовал конференции в Яффе, Хевроне, Бейт-Джале. Он звонил репортерам, распространял флаеры, ходил на заседания в кнессет. Он приходил на телепередачи, чтобы рассказать, что убийц его сына нужно рассматривать как людей, порожденных угнетающей оккупацией. Он не собирался отпускать им грехи и признавал, что, родись он сам в таких условиях, без тени сомнения стал бы повстанцем, а возможно, даже таким человеком, который убил его сына.

Франкенталь был, по его словам, патриотом своей страны. Он цитировал тексты из Торы, и Корана тоже. Как он любил повторять: «В этике нет черного и белого, есть только белое».

Автоответчик зачитывал бесконечные угрозы расправы, но время от времени он получал сообщения от кого-то, кто потерял ребенка.

478

Бассаму было двадцать четыре года, когда его выпустили из тюрьмы после семилетнего заключения.

479

От тюремных ворот он сел в автобус. Его высадили в Восточном Иерусалиме среди серых дымовых паров. В кафе на улице Аль-Захра он рассказал другу Ибрагиму, что пришло время найти себе жену.

480

Он никогда еще даже не держал девушку за руку.

481

Ее мать была здесь, ее тети, двоюродные сестры, братья. Ее отец стоял в задней комнате. На переносном проигрывателе играла кассета Абу Араба. Ему подали стакан с «Фантой». Он сел на диван. Сначала задавали стандартные вопросы, потом вышел отец, поздоровался за руку и пригласил к столу. Долма, что-то с курицей, рис, цуккини, кунжутные лепешки, маклюбе. Бассам набрал себе тарелку. Он сказал, что это была самая вкусная маклюба в его жизни. Ее мать засмеялась и театрально отмахнулась. Сальва налила еще один стакан «Фанты». Вскоре комната опустела. Он не понял, как это произошло: в одну секунду она была полная, в другую – пустая. Сальва сидела в кресле напротив него. Один зуб немного кривой. Правая бровь высоко изгибалась. На шее ямочка. Он заметил одинокую белую ниточку на ее рукаве. Хотел ее убрать. Продолжал сидеть сложа руки. Она поднялась, пошла на кухню и принесла поднос с тимьяновым печеньем. Очень вкусно, сказал он. Мне мама помогала, ответила она. Он улыбнулся и взял еще одно печенье. Не хочет ли он еще что-нибудь выпить? Нет, ответил он, уже сыт, больше не лезет, он может лопнуть, она не против, если он закурит? Нет, конечно, она сама курила, но в доме – никогда, отцу это не нравилось. Бассам потушил сигарету. Нет, нет, сказала она, пожалуйста, кури, мне это нравится, меня это не беспокоит, все мои братья курят. Он зажег вторую сигарету. Они сидели в тишине. На улице вечерело. Он потушил сигарету в пепельницу, привязанную ремешками к подлокотнику дивана. Где ты выросла? Здесь. Тебе тут нравится? Да, конечно. Я вырос рядом с аль-Халилом. О, сказала она, я знаю. Откуда ты знаешь? Ибрагим рассказал моей матери. Болтун этот Ибрагим, засмеялся он. Как тебе было в пещерах? Они были идеальны, ответил он, беспокоиться не о чем, жизнь простая, но нас выселили, когда мне исполнилось двенадцать. Что случилось? Они подложили уведомление под камень, когда мы его нашли было уже слишком поздно, хотя дело бы это не поменяло. Почему? Они по-любому хотят от нас избавиться, потому и выселяют из пещер, записки кладут под камни так, чтобы ты не нашел, дают двадцать дней на ответ, но все специально подстраивают, ты не находишь записку, это твоя вина, бац, и ты выселен. Она встала, чтобы налить еще «Фанты», хотя стакан был еще почти полон. Они взорвали пещеру, сказал он. Она замерла на мгновение, потом присела на дальний конец дивана. Она сидела в полуметре от него, не больше. А в тюрьме как? Он пожал плечами. Я слышала, что ты был командиром. Чертов болтун Ибрагим, да, я был командиром, но только в тюрьме. Он еще рассказал, что ты поешь, что тебе нравится Абу Араб. Абу Араб, да, я обожаю Абу Араба, могу слушать его целый день. Ибрагим сказал, что тебе дали кличку Абу Араб в тюрьме. Я не достоин даже шнурки завязать Абу Арабу, но я пел, да, пел, мне нужно было как-то занять время, я сидел в камере и о многом размышлял. О чем? О разном, мире и оружии, кока-коле, об Аллахе, конечно. Я слышала, что ты участвовал в голодовке. Он кивнул, затушил бычок. Ты мог спать? На пятый день голод прошел, на двенадцатый вернулся, ужасная боль вот здесь, после пятнадцатого снова ушел. Чего тебе больше всего не хватало? Не хватало маклюбы твоей матери. Ты даже не был знаком с моей мамой. Она засмеялась снова, прижала маленькую подушку к животу. Я думала, ты будешь выше, сказала она. Он встал с дивана и поднялся на носочки. Я и есть высокий, ответил он. Она снова засмеялась, прикрываясь широким рукавом, потом посмотрела в сторону. Ее глаза блестели. Она предложила ему снова выпить. Нет, спасибо. Повисла тишина. Она переворачивала в руках подушку, прижимала ее ближе к себе. Он постучал по дну упаковки от сигарет, распаковал ее, скрутил в трубочку целлофан. Сколько тебе лет? Двадцать два. Ты выглядишь младше. А ты умеешь делать комплементы. Да нет, я застенчивый, всегда был застенчивым, даже ребенком. Я тоже, сказала она. Он сильно затянулся и тихо промолвил: я очень долго ждал этого дня. Сальва зарделась и поднялась, убрала тарелки со стола. Когда вернулась, он спросил, преданная ли она. Достаточно, ответила Сальва. Они снова замолчали. Это плохой ответ? Не бывает плохих ответов. Это хорошо, ответила она. Он протянул руку, чтобы убрать нить с ее рукава. Она отступила назад. Ох, сказала она и поднялась, замешкалась, прошла мимо. Она взяла пепельницу с подлокотника. Она пошла на кухню и выбросила пепел в ведро. Когда вернулась, снова села на диван. Он заметил, что она убрала нить с рукава сама.

482

Они поженились через тридцать четыре дня. Бассам проговорил с ней в общей сложности два часа.

483

Через десять месяцев после свадьбы у них родился первый ребенок, Арааб, названный в честь Ибрагима Мухаммада Салеха, который выступал на сцене под псевдонимом Абу Араб.

Сам Бассам стал Абу Араабом, в том смысле, что abu означает «отец» кого-то.

Он положил ребенка на руку между локтем и ладонью. «Ну что я могу тебе сказать?» – спросил он вслух у спящего мальчика.

484

Раздался звонок от директора школы. Арааб выбежал из ворот вместе с другими мальчишками. Они ушли кидать камни. Его видели в этой местности. «Бассам, – сказал директор, – тебе нужно поторопиться и найти сына».

Он нашел Арааба за складом рядом со школой. Мальчики построили себе баррикады из автомобильных шин. Внутри шин они складывали камни.

У Арааба была при себе примитивная рогатка, сделанная из ветки в форме игрека, черная повязка на глаз и резинка.

– Иди в машину.

– Нет.

– Иди в машину, говорю. Сейчас же. Тебе двенадцать лет [83].

– Нет.

– Делай, что я тебе велю. Сейчас же!

Бассам поднял стеклоподъемники, заблокировал двери, поехал по колдобинам Анаты. Арааб дергал ручку двери. На крутом пригорке Бассам поднял ручник, опустил окно, уперся лбом в руль.

– Не двигайся.

Он чувствовал, как в мальчишке кипит ярость, как сжалось его сердце, как он смотрел вдаль, в никуда.

– Послушай меня.

Бассам никогда раньше не рассказывал сыну всю свою историю: сначала флаги, потом камни, потом гранаты, потом убежище на вершине холма, потом арест, потом тюрьма, потом побои и снова побои.

– Ты слышишь меня? Они поднимают тебя с пола и снова бьют. А потом ты выходишь на свободу и бросаешь еще один камень. И они бьют тебя опять. А ты продолжаешь бросать камни.

Арааб пожал плечами.

– Ты видишь, чем это заканчивается?

Арааб уставился в окно.

– Это означает, что они победили.

Он снова пожал плечами.

– Ты хочешь, чтобы они победили?

– Нет.

Бассам опустил рычаг и медленно тронулся. Он видел, что у мальчика дергается коленка.

– Выйди из машины, – сказал Бассам. – Сейчас.

Он потянулся через пассажирское кресло и открыл дверь. Арааб отстегнул ремень, вышел на обочину. Бассам обошел автомобиль спереди и подобрал камень рядом с колесом. Он положил камень в руку Арааба, сложил его пальцы поверх.

– Я сейчас встану вон туда, – сказал Бассам. – А потом закрою глаза. И я хочу, чтобы ты кинул этот камень. В меня. Как можно сильнее. И я хочу, чтобы ты попал.

– Нет.

– Если ты этого не сделаешь, я вернусь к твоей баррикаде. Буду там стоять и ждать джипа. Когда он приедет, я кину камень вместо тебя. Ты меня понял?

– Да.

– Если не ударишь меня камнем, я уйду и кину его сам. И тебе прекрасно известно, что тогда со мной случится. Ты меня понял?

Бассам отошел на десять шагов, крепко сжал глаза. «Кидай, – сказал он, – кидай сейчас».

Он услышал, как камень просвистел мимо.

– Ты должен в меня попасть, сынок.

Он услышал всхлипы мальчика.

– Кидай еще раз, – сказал Бассам.

– Нет.

– Мы отсюда не уедем, пока ты в меня не попадешь.

485

Как бы назвали это британцы – knee-knockers.

486

Больше всего он боялся, что Арааб окажется в тюрьме. Когда они оба вернулись домой в тот день, Бассам заставил сына положить руку на Коран и поклясться, что он никогда больше не будет участвовать в таком восстании.

487

Слово «восстание» происходил от древнефранцузского слова rioter, что значит спорить, ссориться, участвовать в обсуждении. Riote: шум, дебаты, беспорядок, резкие движения. А еще, возможно, от латинского слова rugire – реветь, кричать.

488

В начале девяностых годов палестинская повстанческая символика стала популярна среди небольшой группы японских подростков. Они коллекционировали резиновые пули, газовые канистры, полицейские дубинки, наколенники, раковины для защиты паха, щитки на голень, тактические очки, маски и особенно раскрашенные камни, которые кидали молодые арабы во время Первой палестинской интифады.

Камень, разукрашенный в палестинские цвета, если имел необходимые документы и номерной знак, мог получить ценник в одну сотню долларов. Щиты из оргстекла с эмблемой ЦАХАЛ могли принести сто пятьдесят долларов, если его подписал и верифицировал солдат.

Стихийный магазин «Трофеи войны» появился в районе Синдзюку, маленький магазин с измученной задвижкой и покосившимися полками, но быстро обанкротился, когда началась Вторая палестинская интифада и защитная экипировка вышла из моды.

489

Когда они впервые заговорили на собрании «Родительского круга», Рами с трудом понимал акцент Бассама. Бассам говорил по-английски без остановки, все ударения ставя на арабский манер. Он начал говорить о своих друзьях, бросивших две ручные гранаты в джип, но с его хевронским акцентом это прозвучало как – две сотни гранат.

Это превратилось в одну из их шуток: эй, брат, забрось им двести гранат.

490

В письме к Рами Бассам писал, что важнейшее качество боли состоит в том, что сначала ее надо победить, а уже потом понять.

491

Рами на мгновение задержался на вершине дороги, которая ведет к монастырю. Он открыл визор, снял очки и шлем, тряхнул головой, вытер линзы краем шарфа.

Налево – монастырь. Направо – дорога вниз в центр города. Он глянул на часы.

Солнце в зените над Вифлеемом. Стайки птиц прятались в куполообразных потолочных арках.

492

В полете птицы выстраиваются таким образом, чтобы воспользоваться восходящим потоком воздуха от птицы спереди. Ведущая птица проталкивает воздух вниз. Он проходит вдоль внешних краев крыльев и на концах завихряется, направляя поток наверх.

Следующая за ней птица «садится на хвост» и парит за счет восходящего потока, сохраняя энергию. Птицы аккуратно рассчитывают время взмаха крыльями, в результате чего вся стая летит в форме V– или J-образного клина, или в их перевернутом варианте.

Во время шторма или бокового ветра птицы адаптируются и создают новые фигуры, кривые мощности, в форме S и даже фигурных восьмерок.

493

В условленный час он увидел черную «Киа», ползущую вверх по холму. Сначала он не был уверен, Бассам это или нет, из-за резкого и яркого отблеска на лобовом стекле.

Затем раздался короткий звуковой сигнал, и он увидел ладонь, машущую ему с переднего сидения.

Бассам поравнялся с Рами, встал на ручник, опустил тонированное стекло на переднем сидении.

– Брат.

– Привет.

– Давно меня ждал?

– Мой косяк. Я забыл про летнее время.

– Что ты имеешь в виду?

– Мы с тобой живем в разном летнем [84] времени, брат.

Бассам покачал головой и скривил рот в полуухмылке: ах да, израильское время. Он сделал длинную затяжку, стряхнул пепел в окно, и струя дыма растворилась в воздухе.

– Я покатался немного, – сказал Рами, – выпил кофе в «Эвересте».

– Сколько сегодня?

– Семь-восемь.

– Отовсюду?

– Вроде как да.

– Почему монастырь?

– Понятия не имею. Арендовали, наверное.

– Сколько ехать туда?

– Полкилометра или что-то вроде того.

– Ты когда-нибудь там бывал?

– Внутри – никогда.

– Ему сто пятьдесят лет.

– Ага. Езжай.

– Ты первый.

– Эй, разве мы не достаточно настрадались?

Рами улыбнулся их шутке, посигналил и пристроился за «Киа». Он проехал изгородь из рододендронов. Несколько кустов дикой розы. Ряд абрикосовых деревьев.

С одной стороны дороги тянулось ограждение из проволочной сетки, и на короткий миг он различил дорогу в самый центр долины, крыши домов, террасы, быстро сменяющие друг друга, Иерусалим вдалеке.

494

Приблизившись к закрытым деревянным воротам монастыря, Рами затормозил. Трудно себе представить, что когда-нибудь Стена может дойти и сюда и встать между этим местом и монастырем. Смотровая башня здесь. Фермерская калитка там. Край колючей проволоки неподалеку.

495

End the Preoccupation.

496

Им не важно, где говорить. Чаще всего это происходит в конференц-залах и отелях. Или в школьных аудиториях. Или в кладовке дома культуры. Или иногда в больших кинотеатрах. Каждый раз одна и та же история, каждый раз услышанная по-своему. Ограниченные слова на неограниченной плоскости. Это дает им стимул жить, и они это знают.

497

Ворота распахнулись, и машина Бассама медленно въехала внутрь. Рами нажал на газ и поравнялся с ним, припарковался, снял шлем. В тени монастыря двое мужчин подошли друг к другу и обнялись.

498

У птиц Константина Бранкузи, – которых многие считают одними из самых замечательных скульптур двадцатого века, – отсутствуют крылья и перья, туловище удлинено, и голова имеет гладкую овальную поверхность.

Румынский художник сделал шестнадцать слепков «Птицы в пространстве», девять из бронзы и семь из мрамора.

В тысяча девятьсот двадцать шестом году бронзовые скульптуры остановили таможенники США, которые отказались верить, что металлические объекты являются произведениями искусства. Скульптуры, как и другие девятнадцать экспонатов Бранкузи, отправили на выставку арт-галерей Нью-Йорка и Чикаго. Вместо этого сотрудники таможенной службы оштрафовали привезенные экспонаты. Было инициировано судебное разбирательство. Сперва Таможня США согласилась переформулировать имеющуюся номенклатуру и отпустила скульптуры под залог в классе объектов: «Кухонные принадлежности и больничные материалы».

Мир искусства ликовал, но недолго: таможенный оценщик пошел на попятную и вернул старую номенклатуру. Оценщик по имени Ф. Дж. Х. Крэк, ключевая фигура Республиканской партии города Бруклин, заявил, что отправил фотографии и описания скульптур нескольким известным людям в мире искусства.

Полученные ответы заставили его посчитать, что скульптуры Бранкузи – это не более чем простые точки и тире, которые пришли во сне обычному каменщику. То есть, заявил Крэк, они оставляли слишком много места для фантазии.

499

В вестибюле их поприветствовал пожилой монах. Сказал, что рад встрече. Он много слышал об их работе.

Монах слегка поклонился и повел их по коридору к часовне. Потолки куполообразные. Резьба по дереву изысканная. Полы каменные.

Он говорил на арабском с примесью южноамериканского акцента. Он из семьи, которая когда-то жила в Хайфе. Они уехали, говорил он, как и многие другие, в сорок восьмом. Были изгнаны.

Рами казалось, что здесь дышится совсем по-другому. Воздух прохладный. Свет просачивался сквозь витражные окна и падал на покосившиеся ряды церковных скамеек.

Монах встал на колени возле алтаря, после проводил их в комнату в конце часовни. На деревянном столе стояла банка с водой и ломтиками лимона и два пустых стакана.

– Зеленая комната, – сказал монах, улыбнувшись уголками рта.

На стене висела картина святого в резной деревянной раме. Рядом с ней – несколько фотографий монастыря в разные моменты его многолетней истории.

Монах повернулся на каблуках. Мантия прошелестела. Они последовали за ним вниз по коридору с высокими потолками, в пустоте пульсировало эхо. Стены, рассказывал он им, толщиной в несколько метров. Местная порода, известная также как королевский камень. Известняк настолько мягкий, говорил он, что его можно отрезать в каменоломне при помощи обычного ножа. Он твердеет только при контакте с воздухом. Как и многие другие вещи, намекнул он через плечо.

– Многие поколения, – продолжал он, – натирали этот пол. Если бы он мог петь, он бы пел.

Рами казалось, будто они идут сквозь водянистое пламя свечи. Они прошли несколько небольших комнат. Двери из дуба с темными железными кронштейнами. Окошки в дверях в виде часовенок, отделенные друг от друга штапиками из белого дерева. В каждой комнате стояло по одному столу и стулу.

Они дошли до конца коридора, где потолок снова становится куполообразным. И здесь воздух был прохладнее. Монах медленно повернулся и посмотрел в даль другого коридора.

– Пройдемте, – сказал монах, – группа вас ожидает, мы подготовили стол для десятерых гостей.

500

Меня зовут Рами Элханан. Я отец Смадар. Мне шестьдесят семь лет, я графический дизайнер, израильтянин, иудей, иерусалимлянин в седьмом поколении. А также тот, кого вы могли бы назвать «ветеран Холокоста». Моя мать родилась в Старом городе Иерусалима, в семье ультра-ортодоксальных евреев. Мой отец приехал сюда в тысяча девятьсот сорок шестом году. Он редко говорил о том, что видел в лагерях, разве что делился этим со Смадар, когда ей было десять или одиннадцать лет. Я ребенок из простой семьи – мы были не богатые и не бедные. В школе я попал в нехорошую компанию, но ничего серьезного, оказался в технологическом колледже, потом изучал искусство, более-менее обыкновенная жизнь.

История, которую я хочу вам рассказать, началась и закончилась в одну особенную дату в иудейском календаре – Йом-Кипур [85]. Иудеи в этот день просят прощения за свои грехи, это самый священный праздник в календаре. В этот день в тысяча девятьсот семьдесят третьем году я был молодым солдатом, воевавшим в Войне Судного дня на Синае, ужасной войне, всем это известно, не буду открывать Америку. Начали мы с кампании в одиннадцать танков, а закончили с тремя. Моя работа заключалась в том, чтобы привозить амуницию на поле боя и увозить с него мертвых и раненых. Я потерял нескольких очень близких друзей, вынес их оттуда на носилках. Из войны я вышел озлобленным, разочарованным, с одной только мыслью – отрешиться от вовлечения куда бы то ни было, от любых обязательств, от всего официального. Я был своего рода анархистом, хотя даже не анархистом, у меня не было никаких политических предпочтений, я просто не испытывал к этому интереса, Западный берег, Газа, Синай, Томбукту, без разницы, я о них не думал, я просто хотел нормальной жизни.

Я покончил с армией и вернулся к учебе в академии искусств и дизайна Bezalel. Женился на Нурит, у нас появилось четверо детей. Одной из четырех была моя дочка Смадар. Она родилась в канун Йом-Кипура, в сентябре тысяча девятьсот восемьдесят третьего года, в иерусалимской больнице. Ее имя мы взяли из Библии, из книги «Песня песней», оно означает «виноградная лоза». Она была яркая, живая, радостная, просто очень красивая. Отличница, пловчиха, танцовщица, она играла на пианино и любила джаз. Мы называли ее «принцессой», банально, знаю, но это именно то, чем она была для меня – принцессой, каждый отец знает это чувство, такие вещи не кажутся банальными, когда ты проживаешь их сам.

В то время три моих мальчика и эта маленькая принцесса жили в нашем безопасном доме в районе Рехавия и наслаждалась идеальной, как нам казалось, жизнью, не обремененной заботами. Нурит преподавала в Еврейском университете. Он была радикалкой левого толка, сногсшибательной, умной. Закончила самые лучшие школы. Была дочерью генерала. Частью израильской интеллигенции. В каком-то смысле можно сказать, что мы жили в пузыре, полностью абстрагированные от внешнего мира. Нашу маленькую страну, меньше Нью-Джерси, можно было проехать от одного конца до другого за один день. Конечно, у нас были свои проблемы, но у кого их нет? Я работал графическим дизайнером – делал постеры и рекламные материалы – для правых, для левых, для любого, кто платил. Хорошая жизнь. Мы были счастливы, довольны. Если честно, мне нравилась такая жизнь.

Время все шло и шло, месяц за месяцем, год за годом, до четвертого сентября тысяча девятьсот девяносто седьмого года, когда всего за несколько дней до Йом-Кипура наш невероятный пузырь разбился на миллион осколков. Это было началом длинной, холодной, темной ночи, которая до сих пор все так же длинна, холодна и темна, и навсегда останется такой же длинной, холодной и темной, до самого финала, который также будет холодным и темным.

Я так часто рассказываю эту историю, но каждый раз появляется что-то новое. Воспоминания посещают тебя все время. Будь то раскрытая книга. Или закрытая дверь, пикающий сигнал, открытое окно. Все что угодно. Бабочка.

В тот день, в тысяча девятьсот девяносто седьмом году, три террориста-смертника подорвали себя посреди улицы Бен-Йехуда в центре Иерусалима, три бомбы – одна за другой. Они убили восьмерых – себя и еще пятерых человек, включая трех маленьких девочек. Одной их этих девочек была наша Смадари. Это был четверг, три часа дня. Она ушла из дома купить школьные книги, а после собиралась пойти записаться на уроки джазовых танцев. Приятный, спокойный день. Она шла вниз по улице с друзьями и слушала музыку.

Я направлялся в аэропорт Бен-Гурион и услышал о взрывах по радио. Когда ты получаешь новости о взрыве, о любом взрыве, где угодно, то сначала надеешься, что в этот раз палец судьбы не укажет на тебя. Каждый израильтянин знает это чувство. Ты привыкаешь о них слышать, но это не спасает от страха. Ты просто ждешь, и слушаешь, и надеешься, что это не ты. А потом не слышишь ничего. А потом твое сердце начинает тяжело стучать. И ты делаешь несколько телефонных звонков. А потом еще несколько. Ты спрашиваешь, спрашиваешь и спрашиваешь о своей дочке. Звонишь еще раз, звонишь еще раз. Но никто ничего не слышал. Никто ее не видел. А потом слышишь что-то новое. Что в последний раз ее видели рядом с улицей Бен-Йехуда, в центре города. И теперь ты слышишь, как сердце стучит у тебя в ушах. И ты, и твоя жена, вы вместе едете в город. Ты быстро ведешь машину, думаешь, нет, это невозможно, нет, нет, нет. Ты бросаешь машину, выбегаешь на улицу, сначала в один магазин, потом в другой, кафе, палатку с мороженым, пытаешься найти свою дочь, своего ребенка, свою принцессу – но она испарилась. Ты выкрикиваешь ее имя. Ты бежишь обратно к машине. Ты едешь еще быстрее. От одной больницы к другой, от одного отделения полиции к другому. Ты свешиваешься через стол регистрации. Умоляешь. Снова и снова называешь ее имя. И ты знаешь, знаешь глубоко внутри по тому, как медсестры смотрят на тебя, как полицейские качают головами, по их нерешительности, молчаливости, ты все знаешь, но не хочешь признавать. Ты поступаешь так на протяжении многих часов, пока в конце концов, очень поздно ночью, ты и твоя жена не оказываетесь в морге.

Палец судьбы указал на тебя. Прямо между глаз. Сотрудники морга куда-то тебя ведут. Они приводят тебя в помещение. Ты слышишь, как откатывается секционный стол. Скрежет металлической тележки, скрип резиновых колесиков. И ты видишь картину, которую не сможешь забыть до конца своей жизни. Свою дочь. На стальном столе. И больше ты никогда не будешь прежним.

Похороны прошли в кибуце Нахшон на зеленом холме по пути к Иерусалиму. Смадар была похоронена рядом с дедушкой, генералом Матти Пеледом, настоящим борцом за мир, профессором, членом кнессета. Его очень любили по обе стороны баррикад, и люди пришли с каждого уголка нашей мозаичной страны: иудеи, мусульмане и христиане, представители поселенцев, представители парламента, представители Арафата, из-за границы, отовсюду. И потом рядом с ним похоронили ее.

Ты возвращаешься домой, он наполнен сотнями и сотнями людей, которые пришли почтить память и выразить соболезнования. Это семь дней шивы. Ты окружен этими сотнями людей, тысячами на самом деле, – они выстроились на тротуаре, пришлось поставить оранжевые конусы, чтобы перекрыть улицу. Полицейские-регулировщики для твоей дочери. Но на восьмой день все возвращаются к нормальной жизни, нормальному ходу вещей, и ты остаешься в одиночестве. Без дочери.

Ты бродишь по дому. Ты произносишь ее имя, шепотом, а когда в одиночестве, выкрикиваешь его. Смадар. Смадари. Ты прикасаешься к вещам. Книгам на ее полке. Ее музыкальным кассетам. Ты пытаешься ее услышать. Но она не здесь.

Время тебя не ждет. Ты хочешь его затормозить, заморозить, парализовать, отмотать назад, но ничего этого не происходит. Тебе нужно проснуться, встать и посмотреть правде в глаза. Она ушла. Ее стул у стола пуст. Ее комната пуста. Ее куртка висит на дверной ручке. Тебе нужно принять решение. Что тебе придется делать теперь, с этой новой невыносимой ношей на плечах? Что ты собираешься сделать с этой невыразимой яростью, которая снедает изнутри? Что ты будешь делать с этим новым собой, с этим отцом без дочери, с этим человеком, о котором бы никогда не подумал, что он может существовать?

Выбор номер один прост: месть. Когда кто-то убивает твою дочь, ты хочешь ответить тем же. Ты хочешь выйти на улицу и убить араба, любого араба, всех арабов, а потом хочешь убить его семью и любого человека из его окружения, это естественно, это ожидаемо. Каждого араба, которого видишь, ты хочешь увидеть мертвым. Конечно, ты не делаешь это сам, но делаешь это, прося других людей убить арабов вместо себя, своих политиков, своих так называемых лидеров. Ты просишь швырнуть ракету в его дом, отравить его, забрать его землю, украсть его воду, арестовать его сына, избить его на КПП. Если ты убил одного из моих, я убью десять твоих. А у мертвого, естественно, есть дядя, или брат, или двоюродный брат, или жена, которые захотят убить тебя в отместку, а потом ты хочешь убить снова, в десять раз больше. Месть. Это самый простой выбор. А вместе с местью ты получаешь надгробные плиты, палатки плакальщиц, песни, плакаты на стенах, еще одно восстание, еще одно КПП, еще один участок украденной земли. Камень ведет к пуле. Следующий террорист-смертник приведет к следующему воздушному налету. И все идет по кругу. Снова и снова.

Видите ли, у меня тяжелый характер. Я это знаю. Я могу взорваться. Давным-давно я убивал людей на войне. Отстраненно, как в видеоигре. Я держал ружье в руках. Я водил танки. Я воевал в трех войнах. Я выжил. И по правде говоря, по жуткой правде, арабы для меня были просто вещью, отдаленной, абстрактной и бессмысленной. Я не видел в них что-то живое и осязаемое. Они вовсе были невидимы. Я не думал про них, они не были частью моей жизни, хорошей или плохой. Палестинцы в Иерусалиме, ну, они стригли газоны, забирали мусор, строили дома, убирали тарелки со стола. Как и все израильтяне, я знал, что они есть, я притворялся, что знаю их, даже притворялся, что кто-то из них мне нравится – но только безопасные, мы их так классифицировали: опасные или безопасные, – и я бы никогда не признался в этом даже самому себе, но они с таким же успехом могли бы быть газонокосилками, посудомоечными машинами, такси, грузовиками. Они приходили, чтобы починить холодильники в субботу. Это старый анекдот: в каждом городе должен быть хотя бы один хороший араб, иначе как еще ты починишь холодильник в субботу? А если они и были когда-то чем-нибудь, а не просто вещью, то лишь вещью, которую стоит бояться, потому что, если ты их не боялся, они могли стать реальными людьми. А мы не хотели, чтобы они были реальными людьми, мы бы с этим не справились. Реальный палестинец был человеком с обратной стороны Луны. Это мой позор. И я принимаю это как собственный позор. Теперь я это понимаю. Тогда – не понимал. Я не оправдываю себя. Поймите, я совершенно себя не оправдываю.

По глупости я сначала думал, что смогу спокойно жить дальше, притворяясь, что ничего не случилось. Я вставал с постели, чистил зубы, пытался жить нормальной жизнью, вернулся в студию рисовать, делать постеры, придумывать слоганы, забывать. Но ничего не помогло. Больше ничего не было нормальным. Я не был тем же человеком. Я не знал, как мне вставать по утрам.

Затем, спустя какое-то время, начинаешь задавать себе вопросы, ну, знаете, мы же не животные, у нас есть мозг, мы можем использовать воображение, мы должны найти способ вставать по утрам с постели. И ты задаешь себе вопрос, вернет ли убийство кого бы то ни было мою дочь? Вернет ли убийство вообще всех арабов мою дочь? Если я причиню боль кому-то другому, сделает ли оно мою собственную боль менее невыносимой? Ответы приходят посередине длинной, темной ночи, и ты думаешь, прах – к праху, пепел – к пеплу, и все. Она не вернется, твоя Смадари. И тебе нужно привыкнуть к этой новой реальности. Так, очень постепенно и поэтапно, ты переходишь на другую сторону: ты начинаешь спрашивать, что с ней случилось и почему? Это сложно, это тебя пугает, это вымучивает. Как такое только могло произойти? Что могло сделать человека таким злым, таким разъяренным, таким отчаянным, таким безнадежным, таким тупым, таким жалким, что он решил себя подорвать вместе с девочкой, которой еще не исполнилось и четырнадцати лет? Как вообще возможно понять такой инстинкт? Разорвать собственное тело? Выйти на оживленную улицу и дернуть шнурок на жилете, который разорвет его на части? Как он может так думать? Что его заставило? Где только он был создан? Как он в такое превратился? Откуда он пришел? Кто его этому научил? Это я его этому научил? Его правительство этому его научило? Мое правительство?

Затем где-то спустя год после того, как убили Смадар, я встретил человека, который изменил мою жизнь. Его звали Ицхак Франкенталь, он практикующий иудей, ортодоксальный, с кипой на голове. Вы знаете, как мы любим помещать людей в разные ящички, стигматизировать их? У нас есть тенденция судить людей по тому, как они одеваются, и я был уверен, что этот мужчина – правого толка, фашист, что он ест арабов на завтрак. Мы разговорились, и он рассказал мне о своем сыне Арике, солдате, который был похищен и убит ХАМАС в тысяча девятьсот девяносто четвертом году. А потом он рассказал мне об организации «Родительский круг», которую сам основал, объединяющую людей, которые потеряли любимых и близких, палестинцев и израильтян, но все еще хотели мира. И я вспомнил, что Ицхак был одним из тех тысяч людей, которые пришли к моему дому год назад, во время семи дней шивы по Смадар, и я был так на него зол тогда, я не понимал, я спросил его, как вы можете так поступить? Серьезно, как человек может войти в дом кого-то, кто только что потерял дорогого человека, и говорить о мире? Как вы смеете? Вы пришли ко мне домой после того, как убили Смадар? Вы посчитали, что я буду такого же мнения, что и вы, просто потому, что я зять Матти Пеледа и муж Нурит Пелед, вы подумали, что можете обесценивать мое горе? Вы так подумали?

И он, человек великого сострадания, не оскорбился. Он понял мою ярость. Он пригласил меня на собрание в Иерусалим, в сретение этих сумасшедших людей, где каждый кого-то лишился, и мне стало любопытно. Я сказал: ладно, я попробую, будь что будет, я уже столько потерял, но они сумасшедшие, они должны быть сумасшедшими. Я сел на мотоцикл и поехал смотреть. Я стоял снаружи, мимо меня в открытые двери люди заходили на собрание, очень отрешенные, очень циничные. Я смотрел, как они приходят. Первая группа для меня, израильтянина, состояла сплошь из живых легенд. Людей, которых я уважал, чтил. Я читал о них в газетах, видел их по телевизору. Яков Гутерман, переживший Холокост, он потерял сына Раза в гражданской войне в Ливане. И Рони Хиршенсон, он потерял обоих сыновей, Амира и Элада.

Быть скорбящим в Израиле означает быть частью традиции, чего-то по-настоящему страшного и в то же время святого. И я никогда не смог бы подумать, что стану одним из них.

А они все приходили и приходили, очень много людей. Потом я увидел кое-что еще, нечто совершенно непривычное для меня, для моих глаз, моего сознания, моего сердца, моего мозга. Я там стоял и видел, как в автобусе приехало несколько палестинцев. Послушайте меня, я опешил. Я представлял, что это может произойти, но мне нужно было присмотреться. Арабы? Серьезно? На том же собрании, что и все эти израильтяне? Как это возможно? Думающий, чувствующий, дышащий палестинец? И я запомнил одну даму: вся в черном, традиционное палестинское платье, с хиджабом – ну вы знаете, такая женщина, которая могла быть матерью одного из смертников, которые забрали у меня дочь. Она неторопливо и элегантно вышла из автобуса и продолжила идти в моем направлении. Тогда я увидел, что она держит в руках фотографию дочери, прижимая ее к груди. Она прошла мимо меня. А я не мог пошевелиться. Меня всего затрясло, как при землетрясении: эта женщина потеряла своего ребенка. Возможно, вам это покажется примитивным, но для меня это было не так. Я жил в своего рода гробу. Тут открылась крышка, и я увидел. Мое горе и ее горе – это одно и то же горе.

Я зашел внутрь, чтобы встретиться с этими людьми. И вот они жали мне руки, обнимали меня, плакали со мной. Я был так глубоко тронут, так глубоко растроган. Меня как молотом по голове ударило. Организация людей, потерявших близких. Израильтяне и палестинцы, иудеи, христиане, мусульмане, атеисты, кто угодно. Вместе. В одной комнате. Делились печалью друг с другом. Не использовали ее, не праздновали ее, но делились ею, говоря, что наша вера не велит нам вечно жить с мечом в руках. Я не могу передать, насколько безумным мне это тогда казалось. Я был расщеплен пополам. Произошла какая-то ядерная реакция. Честно, все казалось совершенно безумным.

Видите ли, мне было сорок семь, сорок восемь лет к тому времени, и мне пришлось признать, что впервые в жизни на тот момент – я могу сейчас так сказать, а тогда не мог даже подумать об этом – что впервые в жизни я встретил палестинцев как человеческих существ. Это были не просто рабочие на улицах, не просто карикатуры в газетах, не просто невидимки, террористы, вещи, но – как бы это сказать? – как человеческих существ, я не могу поверить, что это говорю, но это было откровением – да, человеческие существа, которые несут ту же ношу, что и я, люди, которые страдают так же, как и я. Равенство в боли. И как говорит Бассам, мы бежим от нашей боли к нашей боли. Я не религиозный человек, это совершенно не так – я не могу объяснить, что случилось со мной тогда. Если бы вы несколько лет назад сообщили мне, что я такое сказал, я бы подумал, что вы спятили.

Некоторые люди заинтересованы в том, чтобы хранить молчание. Другие в том, чтобы сеять ненависть, основанную на страхе. Страх делает деньги, он составляет законы, он забирает землю, он строит поселения, и страх любит затыкать всем рты. И, давайте признаем, мы в Израиле знаем толк в страхе, он нас оккупировал. Наши политики любят нас пугать. Мы любим пугать друг друга. Мы используем слово «безопасность», чтобы заставить других людей молчать. Но дело не в этом, а в оккупации чей-то жизни, чьей-то земли, чьего-то сознания. Дело в контроле. Который является силой. Когда я понял это, меня как обухом ударило, смысл в том, что нужно использовать правду против силы. Силе уже известна правда. Она пытается ее скрыть. Поэтому против силы нужно использовать голос. И я начал тогда осознавать нашу обязанность быть в курсе того, что происходит. Как только ты поймешь, что происходит, то начнешь думать: что же теперь с этим делать? Мы не могли больше отрицать возможность жить бок о бок. Я не говорю, что все должны стать друзьями или что-то еще более сентиментальное или несбыточное, я прошу, чтобы у них была возможность ладить друг с другом. И, как только я начал думать об этом, я начал понимать, что натолкнулся на самый важный вопрос из всех: что лично я могу сделать, чтобы предотвратить возникновение этой невыносимой боли у других людей? Все, что могу сказать, это то, что с того самого момента и до сегодняшнего дня я посвятил все свое время, свою жизнь, посещая любые площадки, разговаривая с кем угодно, с любыми людьми, которые захотят меня услышать – даже с теми, которые слышать не хотят, – чтобы передать это незамысловатое, простое послание: мы не обречены, но мы должны попытаться уничтожить силы, которые заинтересованы в том, чтобы заставить нас молчать.

Может показаться странным, но мы в Израиле не совсем понимаем, что такое оккупация. Мы сидим в кофейнях, у нас все хорошо, мы с этим не сталкиваемся. Мы понятия не имеем, что значит проходить через КПП каждый день. Или смотреть, как у нас отнимают дом, в котором живет целая семья. Или просыпаться и видеть оружейное дуло, наставленное в лицо. У нас два вида законов, два вида дорог, два набора ценностей. Для большинства израильтян это покажется невозможным, странным искажением реальности, но это не так. Потому что мы просто не знаем. Мы хорошо живем. У нас вкусный капучино. Открытые пляжи. Аэропорт под боком. У нас нет каналов связи, которые бы сообщали, как живут люди на Западном берегу или в Газе. Никто не говорит об этом. В Вифлеем нельзя, если ты, конечно, не солдат. Мы ездим по дорогам только для израильтян. Мы объезжаем арабские деревни. Мы строим дороги над ними и под ними, и все для того, чтобы сделать их безликими. Может быть, мы были на Западном берегу когда-то, когда служили, или, может быть, видели передачу по телевизору, и наши сердца истекали кровью тридцать минут, но мы на самом деле не понимаем, что по-настоящему происходит. До тех пор, пока не случается худшее. И тогда мир переворачивается с ног на голову.

По правде говоря, гуманная оккупация невозможна. Она не существует. Этого не может быть. Это вопрос контроля. Возможно, нам нужно подождать, пока цена мира не возрастет настолько, что люди начнут это осознавать. Быть может, это не закончится, пока цена не начнет перевешивать преимущества. Экономическая цена. Нехватка рабочих мест. Бессонные ночи. Стыд. Может, даже смерти. Цена, которую уплатил я. Это не призыв к жестокости. Жестокость – это слабость. Ненависть – это слабость. Но сегодня мы имеем одну сторону, палестинцев, которая полностью выброшена на обочину. У них нет никакой силы. Все, что они творят, совершается от несдерживаемой ярости, разочарования и унижения. У них забрали их землю. Они хотят ее вернуть. И это приводит к разного рода вопросам, среди них: что тогда делать с поселенцами? Репатриировать? Обменять земли? Щедро компенсировать палестинцам, у которых была украдена их территория? А может быть, и то, и другое? А потом эти поселенцы, которые захотели бы остаться, остались бы и стали гражданами Палестины под управлением Палестинского суверенитета, как арабы в Израиле. Равные права. Равные права до последней запятой. Затем, проведя какое-то время в попытках заставить эту схему работать, мы создадим Европу из Ближнего Востока, Соединенные Штаты. Обе стороны идут на жертвы. Нужно пересмотреть приоритеты того, за что мы убиваем и умираем. Сейчас мы убиваем и умираем из-за пустяков. Почему бы не умирать за что-нибудь более ценное? Одна сторона не может иметь больше прав, чем другая – больше политической власти, больше земли, больше воды, больше всего. Равенство. Почему нет? Неужели это так же безумно, как воровство? Как убийство?

Никто не может услышать меня и остаться прежним. Может быть, вы рассердитесь, или оскорбитесь, или даже будете унижены, но по крайней мере вы не останетесь прежними. И в конце концов отчаяние – это не план действий. Это сизифов труд – создавать какую-либо надежду. И это заставляет меня жить. Я рассказываю эту историю снова и снова. Мы должны прекратить оккупацию и потом все сесть за одним столом и все обсудить. Одно государство, два государства, на данном этапе это не важно – просто прекратите оккупацию, и тогда начнется процесс восстановления возможности для всех нас вернуть себе чувство достоинства. Для меня это ясно как день. Конечно, иногда хочется, чтобы я ошибался. Тогда все было бы намного проще. Если бы я нашел другой способ, я бы им воспользовался – не знаю, месть, цинизм, ненависть, убийство. Но я иудей. Я очень люблю свою культуру и свой народ, и я знаю, что управлять, притеснять, оккупировать – не по-иудейски. Быть иудеем означает с уважением относиться к справедливости и честности. Один народ не может управлять другим народом и получить в обмен безопасность и мир. Оккупация несправедлива и нежизнеспособна. А противостояние оккупации ни в коем случае не является формой антисемитизма.

Другие это тоже понимают, они просто не хотят об этом слышать. Иногда их это злит, иногда огорчает, иногда они полностью меняют мировосприятие. Это правда. Это не бог весть какая храбрость, это просто, это естественно, это то, что я должен сделать.

Меня называли разными вещами: насекомым, любителем арабов и евреем-самоненавистником. Иногда я приходил в такие места, которые были больше похожи на извергающийся вулкан. Они говорили, я наивен, лицемерен, использую собственное горе для своей выгоды. Я использую свое горе? Да, использую. Они правы. Да, но я это делаю для того, чтобы купировать боль. Вам смешно? Ладно, даже если это смешно, это не значит, что это неправда.

Кто-то однажды, такой же израильтянин, как и я, сказал, что лучше бы я подорвался вместе с дочерью на улице Бен-Йехуда. Я долго об этом думал – может быть, и правда мне стоило подорваться? И спустя какое-то время ответ был ясен: да, правда. Да. Потому что я и так подорвался. Это уже произошло. И с тех пор это произошло еще со многими людьми. И мы все еще подрываемся, в Газе, на Западном берегу, в Иерусалиме, в Тель-Авиве. И мы все еще смотрим по сторонам, под ноги и собираем обломки. Каждый день мой мозг вымаливает вопрос: почему?

Ты никогда не перестанешь испытывать боль, не позволяй никому говорить, что ты когда-нибудь полностью исцелишься – это живые хоронят мертвых. Я плачу свою цену, иногда у меня опускаются руки, но что еще остается на самом дне, кроме надежды? Что еще нам делать? Уходить, убивать себя, убивать друг друга? Это мы уже делали, и мы ничего не добились. Я знаю, что ничто не закончится, пока мы не поговорим – это фраза наклеена у меня на мотоцикле. Объединившись с другими, я спас свою жизнь. Мы не можем представить себе тот вред, который наносим, игнорируя друг друга, и это касается всех уровней. Он неизмерим. Мы построили стену, но эта стена в наших головах, и каждый день я пытаюсь сделать в ней трещину. Я знаю, что чем глубже эта история, тем глубже ты сам в нее погружаешься, и тем больше разочарование от того, что ничего не происходит, никаких изменений не происходит. И так я ухожу еще глубже. И так я становлюсь еще разочарованней. Может быть, это моя судьба – быть разочарованным. И что? Я встречу свою судьбу и обниму ее так крепко, что задушу. Меня зовут Рами Элханан. Я отец Смадар. Я повторяю эту фразу каждый день, и каждый день она становится чем-то новым, потому что ее слышат новые люди. И я буду говорить ее до самого дня своей смерти, и она никогда не изменится, но каждый раз будет пробивать небольшую трещину в стене, пока я не умру.

Кто знает, где все это закончится? Жизнь идет свои чередом. Такова наша природа. Вы знаете, что я имею в виду? Я сам точно не знаю, что имею в виду. У нас есть слова, но иногда их недостаточно.

1001

Однажды, не так давно это было и не так далеко отсюда, Рами Элханан, израильтянин, иудей, графический художник, муж Нурит, отец Этика, Гая, Игаля и покойной Смадар, приехал на мотоцикле из окраины Иерусалима в Кремизанский монастырь, расположенный в главном христианском городе Бейт-Джалы, возле Вифлеема, в Иудейских горах, чтобы встретиться с Бассамом Арамином, палестинцем, мусульманином, бывшим заключенным, активистом, уроженцем Хеврона, мужем Сальвы, отцом Арааба, Арин, Мухаммада, Ахмеда, Хибы и покойной Абир десяти лет, застреленной неизвестным израильским пограничником в Восточном Иерусалиме, спустя практически десять лет после того, как дочь Рами, Смадар, которой оставалось всего две недели до четырнадцати лет, была убита в западной части города тремя палестинскими смертниками, Башаром Савальха, Юсефом Шули и Тавфиком Ясине, из деревни Ассира аль-Шамалия неподалеку от города Наблус на Западном берегу, загадочное место для группы слушателей, приехавших сюда, в этот кирпичный монастырь на холме, высоко в Иерусалимских горах, возле террасированного виноградника, в тени Стены, из разных концов Земли, Белфаста и Кюсю, Парижа и Северной Каролины, Сантьяго и Бруклина, Копенгагена и Терезина, в обыкновенный день в конце октября, туманный, пронизанный холодом, чтобы послушать истории Бассама и Рами и найти внутри них другую историю, песню песней, и открыть себя – и вас, и меня – в покрытой белым камнем часовне, где мы просидели долгие часы, заинтригованные, опустошенные, вдохновленные, озадаченные, циничные, сочувствующие, притихшие, напрягающие память, наши синапсы вспыхивали, как фейерверк в сгущающейся темноте, пока мы слушали и запоминали все эти истории, которые должны будем рассказать.

500

Меня зовут Бассам Арамин, я отец Абир. Я палестинец, мусульманин, араб. Мне сорок восемь лет. Я жил во многих местах – в пещере возле Хеврона, семь лет в тюрьме, потом в квартире в Анате, а сейчас в доме с садом в Иерихоне рядом с Мертвым морем. Мой отец держал коз и других животных в горах, мать следила за пятнадцатью братьями и сестрами. Они оба родились возле Саира, деревни рядом с Хевроном, их родители тоже, как и их родители. Я жил в пещере, но не в такой, о которой вы могли бы подумать – у нас были полки, заставленные книгами, ковры на стенах, летом там было прохладно, а зимой тепло, она была оживлена голосами и запахами вкусной еды, и мы были там счастливы, у нас было все, чего мы хотели.

Когда я был маленьким мальчиком, мы с друзьями подняли палестинский флаг на детской площадке в школьном дворе. Мы так сделали, потому что это наш флаг, потому что поднимать его противозаконно и потому что знали, что израильские солдаты придут в бешенство, когда его там увидят. Мы видели, как они приехали, и забросали их камнями. Они ответили слезоточивым газом, резиновыми пулями, боевыми патронами. Затем они сорвали флаг, мы побросали еще камней и снова повесили его. За поднятие флага могли влепить один год тюремного заключения. Мы всегда пригибались, убегали, прыгали по стенам. Мы были детьми и не особо понимали, что происходит. Люди приезжали в вашу деревню, люди, чьих лиц вы не знаете, люди, разговаривающие на языках, которые вы не знаете; кто они такие? Как инопланетяне. Они приезжают на джипах и БТР, они патрулируют улицы, они говорят, покажи мне свои документы, встать к стене, заткнись, повернись, ложись на землю. Они вламываются без спросу к вам домой, они закрывают вход в дом, они ломают дом. Они прячут записки о выселении под камнями. Засовывают их поглубже, чтобы вы не нашли. Они арестовывают вашего отца, ваших братьев, ваших дядь. Они останавливают вас по дороге в школу. Они арестовывают вашего учителя за школьными воротами. И вскоре они арестовывают вас самих. Заставляют жариться под солнцем на КПП во время Рамадана, но они эксперты в поиске шезлонгов для себя, для кого-то все это – песочный пляж, у их ног стоят холодильные камеры с содовой, они щелчком открывают бутылки, они спят, сложив руки за головой, в то время как ваш мозг варится в собственном соку на жаре, пока вы ждете разрешения.

Я болел полиомиелитом, но все равно бежал в школу, скрываясь от джипов. Для нас это было как олимпийский вид спорта. Я знал детей, которых избивали и убивали. Мы жили в таких условиях, я не преувеличиваю, каждый из нас знал по крайней мере одного ребенка, который был убит, а большинство из нас знало нескольких. К этому привыкаешь, иногда это даже кажется нормальным. В возрасте двенадцати лет я присоединился к демонстрации, и это случилось перед моими глазами. Я был в конце толпы. Мальчик вскинул руки в воздух, сделал последний вздох, и его застрелили в пах, он согнулся пополам в нескольких метрах от меня, взрослые взяли его на руки и унесли. С того момента у меня появилась отчаянная жажда мести, для меня она была справедливостью, очень долго эти понятия, ненависть и справедливость, означали одно и то же для меня.

Сначала мы кидали камни и пустые бутылки, но однажды мы с друзьями наткнулись на спрятанные кем-то ручные гранаты в пещере и решили бросить их в израильские джипы. Две из них взорвались, не взорвались даже, а просто заискрили. К счастью, никто не пострадал, потому что мы не знали, как ими правильно пользоваться. Они погнались за нами в горы, поймали, арестовали, и в тысяча девятьсот восемьдесят пятом году в возрасте семнадцати лет перед моими глазами закрылась задвижка на двери тюремной камеры, началась длинная история, долгие семь лет.

У нас в тюрьме была миссия, и у израильтян тоже была миссия. Наша миссия состояла в том, чтобы не потерять человеческую сущность. Их же в том, чтобы нас этой человеческой сущности лишить. У нас часто включали внезапные сирены, когда мы ждали своей очереди в столовую. Тогда выходили солдаты и приказывали нам раздеться догола. Это был ЦАХАЛ, а не тюремные охранники. Это были такие тренировки. Конечно, сейчас они будут все отрицать, но тогда все так и было. Очень неловкое чувство для группы подростков – когда у них все отнимают, сначала одежду, потом голоса, а потом все остальное, даже достоинство. Они были вооружены пистолетами, дубинками, шлемами. Они избивали нас до тех пор, пока мы не могли больше стоять. В конце концов понимаешь, что сохранение человечности, твоя первостепенная задача – это право на смех и слезы, – чтобы спасти самого себя. Поэтому я начал на них кричать: «Убийцы! Нацисты! Агрессоры!» Они продолжали нас бить, но что меня поразило больше всего, так это то, что это были молодые солдаты, большинство не старше меня, они делали эти вещи без ненависти, даже без эмоций, потому что для них это была просто тренировка. Урок 1: ударьте предмет. Урок 2: пните предмет. Урок 3: протащите предмет по полу за волосы. Я не думаю, что они понимали, что делали: просто были счастливы видеть свою эффективность, делали такую хорошую работу. Иронии им не занимать, давайте признаем, они называют себя Армией обороны, но клянусь вам, те, кто носят оружие, становятся его же пленниками. Они бы никогда не избивали таким образом своих собак. Как лидера – в конце концов я стал командиром – меня всегда избивали до самого конца. Я просыпался под лампами лазарета, а потом меня избивали снова.

К счастью для меня, говорят, что человек рождается «твердолобым», если он появился на свет рядом с аль-Халилом или Хевроном. Однажды вечером я увидел в тюрьме документальную телепередачу о Холокосте. В то время я был счастлив знать о судьбе семи миллионов евреев. Да чтоб вы все сдохли, давайте, пожалуйста, пусть вас будет больше, пусть будет семь миллионов, восемь, о, девять миллионов, пожалуйста! Когда мы росли, для нас Шоа была чистой ложью, а выслушивать сфабрикованную историю мне было неинтересно. Мой враг был для меня только врагом. У него не могло быть боли, он не мог иметь чувств. Только не после того, что он сделал со мной и моей семьей. Пусть снова произойдет то, что случилось. И снова. И снова. Пусть будет десять миллионов. Но спустя несколько минут я почувствовал что-то вдоль спины, какую-то дрожь. Я попытался ее стряхнуть, убедить себя, что это обман чувств, мне показалось, что это просто фильм, в нем нет никакой правды – нет никаких человеческих существ, которые могли бы сделать такое по отношению к другим человеческим существам. Это невозможно, кто только может такое сотворить? Где в этом человеческое хотя бы частично? И чем дольше оно продолжалось, тем более варварским становилось. Я не мог этого понять. Вот они, загнаны в газовые камеры, как скот, не оказывают никакого сопротивления. Если они знают, что скоро умрут, то почему не кричат, не расталкивают друг друга локтями, пытаясь вырваться наружу, не дерутся, не пытаются убежать? Я был вывернут наизнанку. Я не знал, что думать. Я сидел в своей камере. Поверьте мне, я не мягкий человек, но в ту ночь я повернулся лицом к стене, натянул одеяло на голову и стал биться в конвульсиях. Я пытался скрыть это от сокамерников, но что-то во мне изменилось – или, может быть, не изменилось, но что-то точно ко мне приближалось с новой стороны, а возможно, я просто нашел что-то, что было там всегда.

Ребенком я думал, что быть палестинцем, мусульманином и арабом – это наказание от Господа. Я носил на себе это проклятие, как большое тяжелое ярмо. Когда ты ребенок, то часто задаешь вопросы почему, но, вырастая, забываешь их задавать. Ты просто принимаешь происходящее. Они разрушают дома. Принято. Они заставляют вас толпиться на КПП. Принято. Они заявляют, что вы должны получать разрешения на вещи, которые другие получают бесплатно. Принято. Но в тюрьме я начал думать о наших жизнях, нашей личности, арабской идентичности, и это привело меня к тому, что я стал задавать те же вопросы про евреев. И теперь знал, что этот Холокост реален – все было на самом деле. И я начал думать, сначала нехотя, что большая часть израильского самосознания уходит корнями именно в это, и тогда я решил попытаться понять, что это за люди на самом деле, как они страдали и почему в тысяча девятьсот сорок восьмом году они направили свою тиранию на нас, почему снова и снова крали наши дома, забирали наши земли, сделали нам нашу Накбу, нашу катастрофу. Мы, палестинцы, стали жертвами жертв. Я хотел лучше разобраться. Откуда это все идет? В тюрьме я начал запоминать новые слова на иврите и даже на идише. И вскоре смог заговорить с охранником. Он спросил меня, «как может кто-то вроде тебя стать террористом?» Тогда он попытался убедить меня, что я являюсь поселенцем на его земле, а не он был поселенцем на моей. Он правда думал, что мы, палестинцы, были поселенцами, что мы заняли их землю. Я сказал ему, «если ты сможешь меня убедить, что это мы являемся поселенцами, то я встану перед всеми заключенными и заявлю им об этом». Он сказал, что никогда не встречал такого человека, как я. Это было началом диалога и дружбы. С тех пор он относился ко мне с уважением. Он разрешил мне пить чай из стакана и принес ковер для молитвы. Это было запрещено, но он все равно это сделал.

В тюрьме мы делали пряжки из банок из-под кофе. Другой охранник, Меир, был простой человек. Ему приказали ни с кем не разговаривать, особенно со мной, которого прозвали Калекой. Меня считали опасным и всегда селили в одиночные камеры. Но Меир хотел пряжку для своей возлюбленной, на которой было бы написано «Меир любит Майю» на иврите. Я приказал своим людям сделать красивую пряжку – они были ошарашены тем, что делают пряжку для израильтянина, к тому же на иврите, но сделали это, потому что доверяли мне и я был их командиром. Меиру пряжка очень понравилась, он сказал: «Проси взамен все, что хочешь». Я ответил: «Ничего мне не надо, только маленький пистолет, пожалуйста». Он засмеялся и сказал: «Нет, серьезно, что тебе принести?» – «Просто маленький пистолет», ответил я. «А, и много-много пуль». Он снова засмеялся. Я пошел к своим заключенным и спросил, что бы им хотелось. Они все были очень молоды и сказали, что очень бы хотели кока-колы, представляете? Бутылку кока-колы. Больше ничего. Я рассказал Меиру, он принес две большущие бутылки и спрятал их в баке для воды. Я распределил ее так, чтобы попробовали все. В тот день сто двадцать заключенных выпили по малюсенькому глотку кока-колы. Они никогда его не забыли, это был один из лучших дней за весь срок. Мы все использовали одну и ту же чашку. Вкуснее пить из стекла, поэтому Герцль, другой охранник, дал нам стеклянный стакан. Каждый заключенный получил по чуть-чуть, чтобы никто не донес.

Я также получил несколько кассет Ибрагима Мухаммада Салеха – Абу Араба – исполнителя маввалов о возвращении беженцев, о свободе политических заключенных. Когда я слушал его стихи, в моей голове происходило что-то вроде революции. Я пел их в тюремной камере, меня было трудно заставить заткнуться, еще я пел несколько старых крестьянских рабочих песен и свадебных баллад. Самая лучшая музыка забывает, что ее исполняют. Это происходит естественно. Спустя какое-то время Абу Араб стало моей кличкой в тюрьме.

В тюрьме на нашей стороне был коллаборационист, помогавший израильтянам. Я был лидером, поэтому меня попросили с ним разобраться. Мне было сложно сдержаться и не пнуть его. Что я и сделал. Я пинал его, пока он лежал на земле. Пинал, пинал и пинал. А когда пинал, спрашивал у себя: «Почему, почему, почему я пинаю этого человека? Я робот, что ли? Неужели я просто хочу повторить все, что израильтяне причинили мне?»

И в тюрьме я стал читать и читать много. Слушать тоже. Я ходил на занятия, расширял кругозор. Ганди. Мирза Гулам Ахмад, он мне не очень понравился. Мартин Лютер Кинг, вот он понравился. В оружии нет мудрости. Настанет тот день. У меня есть мечта. Мубарак Авад. Так много людей. И так я начал думать, что, может быть, они были правы и единственный способ достичь мира, это отказ от насилия и сопротивление.

Меня выпустили в октябре тысяча девятьсот девяносто второго года. Я сразу женился. Из уз тюрьмы в узы брака, кто бы мог подумать. Но если серьезно, это было самое счастливое время в моей жизни. В тысяча девятьсот девяносто четвертом году у нас родился первый ребенок, мы назвали его Арааб. Теперь я стал отцом, на мне лежала ответственность задумываться обо всем по-другому. Не потому, что я стал трусом, а потому, что иногда нужно принести себя в жертву другим способом. Это было время соглашений в Осло, и в воздухе ощущалась надежда на принятие двухгосударственного решения. Когда я видел, как израильские джипы покидали Дженин и дети бросали в них оливковые ветви, я спросил самого себя: «Почему я провел семь лет в тюрьме, когда вот этого можно было достичь иным способом?» Но потом наступил разлад. Политики сказали, что они не в состоянии выполнить условия – создавалось такое впечатление, что они только и умеют, что набивать карманы, арабы они или евреи, они все одинаковые, неважно, по какую сторону баррикад они находятся, и там, и там есть жулики, израильтяне, палестинцы, иорданцы, они знали, что делают. Я был безутешен. Еще один шанс упущен. А потом пошли взрывы – это были главнейшие политические, стратегические и моральные ошибки, которые были когда-либо сделаны во время второй палестинской интифады. Я начал активнее говорить о том, что нам нужно исправляться. Я читал все больше и больше об отказе от насилия и участии в политической жизни. Я начал понимать, что жестокость – это как раз то, что оппоненты вынуждают нас использовать. Они предпочитают жестокость, потому что знают, что с ней делать. Они имеют богатейший опыт взаимодействия с жестокостью. С отказом от насилия сложнее, неважно, от кого исходит инициатива, от израильтян, от палестинцев или от обоих. Они в растерянности.

Не поймите меня неправильно, я не предал свои идеалы. У меня все та же цель, которую я преследовал всегда и всегда буду преследовать до самого того дня, пока не достигну – окончание оккупации Израилем. Понимаете, оккупация затрагивает все стороны твоей жизни, вызывает бессилие и горечь, которые никто за пределами оккупированных территорий понять не сможет. Она лишает тебя завтрашнего дня. Она мешает тебе ходить на рынок, в больницу, на пляж, на море. Я не могу гулять, не могу водить машину, не могу сорвать оливку со своего собственного дерева, которое растет по другую сторону колючей проволоки. Я даже не могу посмотреть на небо. У них там свои собственные самолеты. Им принадлежит воздух над тобой и земля под тобой. Тебе нужно разрешение, чтобы вспахивать свою собственную почву. Тебе выбивают дверь ногой, берут твой дом под свой контроль, кладут ноги на твои стулья. Они поднимают твоего семилетнего ребенка и уносят на допрос. Это невозможно вообразить. Семилетнего. Представьте себя отцом на секунду и то, как вашего семилетнего ребенка поднимают в воздух у вас на глазах. Надевают повязку на глаза. Затягивают стяжки на запястьях. Отводят на военный суд в Офере. Большинство израильтян даже не в курсе, что это происходит. Но не может быть, что они действительно слепы. Они просто не знают, что совершается от их имени. Им не разрешается смотреть. Их газеты, телевизоры просто не рассказывают о таких вещах. Они не могут приехать на Западный берег. Они не знают, как мы живем. Но это происходит каждый день. Каждый божий день. Мы никогда это не признаем. Даже спустя тысячу лет мы это не признаем. В Коране написано: «Посмотри вокруг, разве ты не замечаешь знаки?» Оккупация ставит нас на колени, и мы встаем с колен. Мы непоколебимы. Мы не сдадимся. Даже если меня повесят на собственных венах. Видите ли, наша единственная надежда на безопасность для всех сторон, израильтян, палестинцев, христиан, евреев, мусульман, друзов, бедуинов, неважно, – это закончить оккупацию. Она подтачивает всех изнутри. Но как же нам это осуществить? Я знал еще тогда – и убедился в этом сейчас, – что нужно делать дела по-другому. Я попытался сделать все возможное со своей стороны, чтобы мой сын никогда не попал в израильскую тюрьму, чтобы он никогда не кинул ни один камень в своей жизни. Послушайте, я могу понять камни, камни – не пули, но израильтяне взяли наши камни и превратили в свои, сделали их вообще чем-то иным. Я хотел им сказать: просто уходите отсюда, и нам не придется кидать в вас камни. Но они здесь. Незваные гости. Оставят ли они камень на камне от руин, которые нам достались? Нам пришлось научиться использовать силу человечности. Быть насильственно ненасильственными. Склонять головы перед словами, которые нужно сказать друг другу. Это не мягкотелость, это не слабость, напротив, это человечность.

Трагедия заключается в том, что нам нужно постоянно доказывать, что мы – человеческие существа. Не только израильтянам, но и другим арабам, нашим братьям и сестрам, американцам, китайцам, европейцам. А почему? Разве я не похож на человека? Разве во мне не течет человеческая кровь? Мы не особенные люди. Мы обыкновенный народ, такой же, как и любой другой.

Только в две тысячи пятом году некоторые из нас стали в тайне собираться вместе с бывшими израильскими солдатами. Я был одним из первых четырех палестинцев. Если бы вы только видели первое собрание. В отеле «Эверест». Для нас они были преступниками, убийцами, врагами, головорезами. И для них мы были тем же самым. Одним из них был сын Рами, Элик. Так и встретились две семьи. Мы повстречались как враги, которые хотели провести переговоры. Эти молодые израильтяне отказывались воевать на Западном берегу и в Газе, не ради палестинского народа, но ради своего собственного. И мы сотрудничали не для того, чтобы спасти израильские жизни, а чтобы предостеречь палестинцев от страданий. Мы были эгоистами, обе стороны, и это естественно, почему бы нам не быть эгоистами? Сначала мне вообще было на них плевать. Окей, они другие, ну и что? Только позднее мы начали чувствовать взаимную ответственность одного народа за другой. Это заняло больше года. Мы основали организацию «Семьи, потерявшие близких, за мир». Там, в отеле «Эверест», на холме, возле поселения, у Стены, в двух минутах ходьбы.

Поэт-суфист Руми сказал такую фразу, которую я никогда не забуду: «За пределами представлений о правильном и неправильном есть поле. Я встречусь с вами там». Мы были правы, и мы были не правы, и мы встретились на поле. Мы поняли, что научились убивать друг друга, чтобы достигнуть одной и той же цели – мира и безопасности. Подумать только, какая ирония, это безумие. Мы сидели в отеле «Эверест» и разговаривали о том, что нужно закончить оккупацию. Израильтян начинает потряхивать от самого слова «оккупация». Конечно, каждый из нас имел свою точку зрения – они оккупанты, а мы находимся в оккупации, так что для них она выглядит по-другому. Но в конечном итоге люди умирали по обе стороны баррикад, мы убивали друг друга, снова, и снова, и снова. Нам нужно было узнать друг друга поближе. Это центр притяжения, здесь все сходится. Справедливость будет для всех, когда всем обеспечат безопасность. Как я всегда говорил, если вы поймете человечность и своего врага, его достоинства, это будет вашей погибелью, потому что тогда он просто не сможет оставаться вашим врагом, просто не сможет.

Я бы хотел сказать, что история на этом закончилась. Я бы хотел, чтобы она закончилась. Я бы хотел сказать, что могу выйти из этой комнаты, вернуться в Иерихон, в свой сад, и больше не рассказывать вам ничего, история закончена, спокойной ночи, надеюсь, завтра утром я проснусь в мирное время.

Но шестнадцатого января две тысячи седьмого года – два года спустя после того, как была основана организация «Семьи, потерявшие близких, за мир», – моя десятилетняя дочь Абир вышла из школы ранним утром. Это был тихий день, мой черный вторник, не намечалось никаких важных дел. Она только подошла к школьным воротам, как была застрелена членом израильской пограничной службы. Резиновой пулей. Резиновой пулей американского производства. Из винтовки М-16 американского производства. Из джипа американского производства. Не было никаких беспорядков, не было никакой интифады. Она была застрелена. В затылочную кость. Она просто вышла в магазин. Она просто пошла в магазин купить себе конфет.

Как много было лжи, каждый хотел выкрутиться и рассказать свою правду, командир сказал, что их не было в этом районе вовсе, он заявил, что вообще не было никакой операции, потом они поклялись, что она была убита камнем, кинутым с палестинской стороны, хотя резиновую пулю нашли рядом с ее телом, потом они попытались так вывернуть факты, чтобы оказалось, что она сама бросала камни. Но правда была одна и очень простая: десятилетняя девочка была застрелена в затылок с расстояния не больше нескольких метров восемнадцатилетним пограничником, который высунул винтовку из окна джипа и выстрелил ей в упор. Она так и не пришла в сознание. «Скорая помощь» задержалась на несколько часов, потому что по городу распространились слухи о восстании. Вскоре весь мир пришел в ужас от того, что произошло, не в последнюю очередь из-за того, что Абир зашла в магазин всего лишь купить конфет. Некоторые детали разбивают сердце своей простотой, иногда я понимаю, что у нее даже не было времени съесть эти конфеты. Я часто просыпаюсь с мыслями об этом, о самых дорогих конфетах в мире.

И вот я, человек, у которого убили дочь, и те люди, с которыми он пытался найти взаимопонимание. В арабском языке есть выражение «Ассаламу алейкум», что значит «мир вам». Мы постоянно его говорим. Что ж, мира мы никогда не видели, он не обитает среди нас. Не было никакого расследования. Когда умирает один из нас, его никогда не проводят. Они никогда не говорят «убит» резиновой пулей. Они пишут, резиновая пуля «стала причиной смерти». Это их язык, но не все на нем говорят. Чаще всего никто вообще ничего не говорит, когда умирает ребенок палестинца, но многие сотни моих израильских и иудейских братьев по всему миру поддержали меня в том, чтобы привести солдата на суд. Удивительно. Однако Верховный суд постановил, что для обвинения нет доказательств, и они закрыли дело в четвертый раз. У нас было четырнадцать свидетелей, но они все равно заявили, что доказательств нет, как так может быть, что двадцать восемь глаз ничего не увидели? Моя дочь не была боевиком. Она не была членом ФАТХ или ХАМАС. Она была солнечным светом. Она была ясной погодой. Как-то раз она сказала, что хочет стать инженером. Можете себе представить, какие мосты она могла бы построить?

Я не жаждал оружия. Я не хотел гранату. Я прошел точку невозврата на тропе отказа от насилия. Я не мог туда вернуться даже на секунду. На похоронах я сказал, что не буду искать мести, хотя даже некоторые знакомые израильтяне – вот именно, израильтяне – сказали, что будут добиваться ее ради меня, они были так разгневаны за меня. Меня это не интересовало. Я знал, что решение о том, что будет происходит дальше, за мной. Мне нужно было что-то предпринять. Люди хотели знать, что происходит. Поэтому я присоединился к «Родительскому кругу» спустя несколько дней после того, как Абир умерла. Моя жизнь стала посланием. Я окунулся в это дело и посвятил ему жизнь. Для меня это было самое логичное решение. Я начал путешествовать с Рами везде, по Иерусалиму, Тель-Авиву, Бейт-Джале, и говорить, говорить, говорить. У нас была миссия. Сила нашего горя. Мы не хотели использовать воспоминания для мести. Раньше я говорил: «В том году Смадар была убита, и родилась Абир». И это правда. Но тогда я не знал, что после ее убийства, и она, и Смадар могут продолжить жить. И мы не позволим другим людям украсть их будущее. Только попробуйте нас заткнуть, у вас ничего не выйдет. Говорите, что душе угодно. Называйте меня предателем, коллаборационистом, трусом, кем угодно, мне все равно, я знаю, кто я есть. Встаньте у школьных ворот, прокричите «смерть арабам», меня это не заденет. С коллаборационизмом это не имеет ничего общего, ничего общего с нормализацией, это чистая горечь, во всей ее силе, и, как говорит Рами, она обладает атомной энергией. Если ты живешь в памяти других людей, значит, ты не умираешь.

В конце концов горечь заставила меня закончить магистерскую программу по Холокосту в Англии. Мне нужно было думать по-другому. Мне нужно было использовать свой ум в новых местах. Все-таки только один израильский солдат застрелил мою дочь, а сотня бывших израильских солдат приехали в Анату, чтобы построить детскую площадку в память о ней. Вы должны понимать, как опасно для них было приезжать в Анату. Я должен быть убедиться, что они будут в безопасности. Они построили площадку в школе, где Абир была убита, назвали ее именем. Они сами копали землю. Сами повесили табличку. Поставили горки, песочницу. Это заняло пару выходных.

Обвинение в убийстве Абир не предъявили никому, но я решил бороться за нее в гражданских судах. Это можно называть безумием, этим оно и было, и у меня заняло больше четырех лет, чтобы доказать в гражданском суде, что Абир была убита при помощи резиновой пули. Четыре года. У палестинцев терпение Иова. Весь Израиль был шокирован, когда я выиграл суд. Когда я получил компенсацию, один израильтянин спросил у меня: «Ну, и сколько ты получил?» И я ответил, что это не имеет значение, слово «компенсация» ничего для меня не значит, никаких денег не будет достаточно. Но он спросил снова, настаивал на ответе, поэтому я сказал ему правду. Четыреста тысяч долларов. Какое у него было выражение лица. «Ну, все, тебе заплатили» – сказал он, и я ответил: «Что ты имеешь в виду?», и он сказал: «Просто забудь про это», я переспросил, и он снова сказал: «Забудь об этом». Все опоры моего сердца содрогнулись. И тогда я спросил на иврите, есть ли у него ребенок. Он уставился на меня и сказал: «Да, у меня есть сын». И я сказал ему, что отдам ему эти четыреста тысяч долларов, а все, что нужно будет сделать ему – это отдать мне своего сына. «Почему?» – спросил он. И я сказал: «Чтобы я смог убить его и забыть об этом». Вы бы видели его лицо. «Нет, – ответил он. – Ты не понимаешь; твой ребенок был убит по ошибке израильским правительством, мы все платим свою цену, это была ошибка, мы признали ее, есть разница, двигайся дальше, забудь об этом». Я ответил: «Хорошо, я дам тебе четыреста тысяч, и еще четыреста тысяч, и еще четыреста тысяч сверху, и еще четыреста тысяч просто как благословение, и попрошу правительство убить вашего сына – и попрошу сделать это по абсолютной ошибке». Его лицо смертельно побледнело. Он задумался. Он ушел, потом повернулся, посмотрел на меня из-за угла комнаты. Я думаю, в этот момент он тоже изменился. Он очень часто заморгал. В итоге он махнул на меня рукой и ушел.

Я тоже пытаюсь это понять. Это так сложно объяснить. Я все еще сижу в той «скорой помощи» каждый день. Я все еще жду, когда она сдвинется с места. Каждый день ее убивают снова и снова, и каждый день я сижу в «скорой помощи» и хочу сдвинуть ее с места, ну, пожалуйста, езжай, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, просто езжай, почему ты здесь стоишь, давай просто поедем. Рами был в больнице, ждал нас. Он положил руки на мои плечи. Мы понятия не имели, что нас ожидает.

Когда все закончилось, я сел в свою машину и зарыдал, прислонившись лбом к рулю. Ты запоминаешь все, каждую мелкую деталь. Абир любила рисовать. Она любила медведей, любила море. Она любила подносить карандаш к уголку рта. Во сне я привожу ее к морю, и она бежит по пирсу. Покажите мне отца, который не хочет отвезти своего ребенка на море. Я это сделать не смог, я не смог достать разрешение.

Но я отказываюсь быть жертвой. Я давно это решил. Есть только одна живая жертва, и это человек, который убил мою дочь. Когда он в нее выстрелил, ему не было и двадцати. Он понятия не имел, почему ее убил. Он никакой не герой, не победитель. Кто стреляет девочке в спину? Я видел его на суде. Я сказал ему: «Ты жертва, а не я. Ты понятия не имеешь, почему ее убил, ты следовал приказам, ты сделал это без зазрения совести. Я хочу пожелать тебе длинной жизни и надеюсь, что когда-нибудь твоя совесть тебя разбудит».

Дело в том, что мы, палестинцы, для многих людей не существуем как люди. Я официально не имею гражданства. В вашем аэропорте. В вашем посольстве. Где я существую? Абсурдный вопрос. Наверное, есть только одно такое место – я существую в вашей тюрьме. Или, может быть, в вашей фантазии я существую как террорист, но больше нигде. У меня есть документ для путешествия за границу, «разрешение на въезд», да, но его могут забрать в любой момент. Я был во многих городах. Был в Германии, Южной Африке, Ирландии, во всех ваших странах, я ездил в Белый дом, я разговаривал с сенатором Келли, я обвинил его в убийстве, и он прекрасно понял, что я имею в виду, он понял и поставил фотографию Абир в своем офисе.

Мы продолжаем жить. Мы должны. Рами и я, наши сыновья, Арааб и Игаль, все вместе мы пытаемся с этим справиться. И теперь готовим наших внуков, Ишая и Джудех. Мы не хотим этого для них. Мы бы выбрали для них мирную и комфортную жизнь. Когда-то я думал, что нам не суждено разрешить этот конфликт, мы будем ненавидеть друг друга целую вечность, но нигде не написано, что нам нужно продолжать убивать. Герой превращает врага в друга. В этом мой долг. Не благодарите меня за это. Все, что у меня осталось, – этот долг. Когда они убили мою дочь, они убили и мой страх. У меня нет страха. Я могу делать что угодно. Джудех будет когда-нибудь жить в мире, это должно произойти. Иногда нам кажется, что мы пытаемся вычерпать океан по чайной ложке. Но мир – это факт. И это дело времени. Посмотрите на Южную Африку, Северную Ирландию, Германию, Францию, Японию, даже Египет. Кто бы мог поверить, что это возможно? Это палестинцы убили шесть миллионов израильтян? Это израильтяне убили шесть миллионов палестинцев? Это немцы убили шесть миллионов евреев, и посмотрите, сейчас у нас есть израильский дипломат в Берлине и германский посол в Тель-Авиве. Вот видите, ничего невозможного не бывает. Если я не оккупирован, если у меня есть права, если вы разрешаете мне передвигаться, голосовать, быть человеком, тогда все возможно.

Теперь у меня нет времени на ненависть. Нам нужно научиться использовать нашу боль. Инвестировать в мир, не в кровь, вот как мы говорим. Рами приехал в Германию со мной несколько лет назад, но это длинная история, мне пришлось уговаривать его поехать, он ненавидел немцев. Он никогда бы не смог даже подумать, что окажется в Германии. Но он поехал. И увидел иное место, не то, которое себе представлял.

В Палестине мы говорим, что невежество – отвратительное знакомство. Мы не разговариваем с израильтянами. Нам нельзя с ними говорить – палестинцы этого не хотят, и израильтяне этого не хотят. Мы понятия не имеем, что собой представляет другой народ. Вот где скрывается настоящее безумие. Постройте стену, поставьте КПП, вычеркните Накбу из книжек по истории, делайте, что хотите. Но вот что – мы не безголосые, каким бы молчанием нас ни окружали. Нам нужно научиться делить эту землю, иначе нам останется это делать только в могилах. Мы знаем, что невозможно хлопать одной рукой. Но когда-нибудь мы обязательно добьемся звука, поверьте, он должен раздаться. Дарвиш говорил: «Пришло время тебе уйти».

Вы можете меня ненавидеть сколько хотите, ничего страшного. Можете построить какие угодно стены, ничего страшного. Если думаете, что стена даст вам безопасность, валяйте, но стройте ее в своем саду, а не в моем.

Я садовник, я люблю воду. В Англии я был единственным, кому нравилась местная погода. Уборщики смеялись, когда я рассказывал, как люблю дождь. Я просто стоял на улице и ловил лицом его капли. Я вернулся в Палестину. Это все, что я мог сделать. Сегодня я остановлю машину и постою немного под звездами. Вы когда-нибудь видели Иерихон ночью? Если увидите, поймете, что больше такого вы нигде не увидите во всем свете.

499

Двигатель завелся не сразу. К вечеру похолодало и потемнело. Лобовое стекло запотело от дыхания.

Бассам включил печку, оглянулся на Рами, который стоял в темноте рядом со своим мотоциклом и застегивал боковую вентиляцию на мотоштанах. Огни монастыря отбрасывали длинную тень Рами через всю парковку.

Он поднес к лицу зажигалку, ожидая, когда появится дымовая спираль. Иногда предвкушение сигареты еще слаще первой затяжки. Он курил уже сорок лет, и это предвкушение всегда оставалось неизменным. Он похлопал пачкой по нижнему холму на ладони, чтобы утрамбовать табак, откинул крышку, достал сигарету. Когда-то – очень давно – у него было так много тюремных ритуалов, связанных с папиросами: как аккуратно свернуть самокрутку, как спасти каждый листочек, вставить фильтр, заклеить бумагу. Иногда он часами зависал над незажженным косяком. Потом закрывал глаза и задерживал дым в легких. Для него это было почти как надеть чистый тауб [86]. Всегда две затяжки: вторая нужна, чтобы снять напряжение от первой. Он чувствовал, как дым повторно наполнял легкие и оседал в них.

Иногда ему хочется изолировать вдох. Он начинается в гортани, поднимается под купол полости рта, а потом снова опускается вниз в легкие, где на секунду словно зависает и распространяется по всему телу. Три года назад он дал себе зарок бросить; ну и ладно, он так и не бросил. Никакого алкоголя, ничего еще хуже. Избегай вещей, из-за которых придется извиняться.

Воздух из печки начал прогреваться. Он приоткрыл окно, выпустил дым на улицу. Рами уже надел шлем и перекинул ногу через мотоцикл.

Они обменялись кивками. Сигаретный дым, поднимаясь, растворялся в темноте.

На бампере включился видеорегистратор. Маленький экран показывал красные и желтые линии. Бассам нажал на педали, и красный кирпич монастырской стены осветился задними сигнальными фарами. Он сделал еще одну затяжку и пропустил вперед мотоцикл Рами.

Несколько косых случайных капель подсветились фонарем над пустой караульной будкой охранника возле ворот. Это просто моросящий дождь, но он задержит их по дороге домой: Рами в Иерусалим, Бассама в Иерихон.

Он увидел, как друг поднял руку в воздух, и они вместе выехали в ночную тьму.

498

Многие путешественники удивляются тому, что река Иордан во многих местах не шире тонкого ручейка.

497

Бассейны, каверны, трещины, родники, ручьи, коллекторы, речушки, вади, протоки, русла, каналы, стоки, ключи, потоки, лужи, колодцы, желоба, источники, шлюзы, пруды, озера, дамбы, трубы, канавы, резервуары, лагуны, болота, буруны, прибои, живые моря, мертвые моря, сам дождь: здесь с водой связано все.

496

В некоторых частях пустыни Атакама в Чили никогда не было зарегистрировано каких-либо атмосферных осадков. Это одна из самых засушливых точек на планете, но местные фермеры научились добывать воду из воздуха при помощи больших навесных сетей, которые ловили облака, надвигающиеся с побережья Тихого океана.

Когда туман оседает на высоких сетях, он преобразуется в капли влаги. Вода скатывается по пластиковым нитям и попадает в маленькие водостоки, которые собирают ее под сетью, в единую трубу, ведущую в цистерну.

Везде, куда ни глянь, стоят высокие металлические сваи, удерживающие темные сети под белесым небом. Туман ловится рано утром, до того, как солнечное тепло испарит облака.

Хоть что-нибудь из ничего.

495

Фермеры называют эти сети «ловцами тумана».

494

Из-за ирригационных систем и дамб, построенных вдоль Иордана, река наполняется только на десять процентов от своей природной мощности. Большая часть потока образуется водой из канализации. А в летнее время, если бы в нее не сбрасывались сточные и минерализованные воды, никакой реки не было бы вообще.

Этот ручеек едва достигает Мертвого моря, приводя к тому, что его уровень падает на один метр каждый год.

493

Таким образом, с воздуха – скажем, с высоты полета пилота или птицы – сухая потрескавшаяся земля вдоль берега выглядит как разбитое лобовое стекло.

492

Однажды, возвращаясь из поездки в Финляндию, самолет Рами задержался в зоне ожидания над аэропортом Бен-Гурион. В красивый безоблачный день. Он выглянул из своего иллюминатора и посмотрел на пейзаж внизу. Западный берег был сплошь усеян постройками, наполовину достроенными квартирными домами, группами складских помещений измученного серого цвета, дорогами, которые, казалось, сворачивают в никуда.

Самолет накренился. Тень легла на ландшафт внизу, укоротилась и исчезла из виду, когда он зашел на широкую петлю.

Рами мог с точностью сказать, где начинался и заканчивался Израиль: в нем было больше порядка и контроля, логики, автомагистралей, миграционных маршрутов и объездных дорог.

Когда самолет сделал петлю в направлении Иерусалима, он мог легко идентифицировать поселения: красные крыши, мерцающие солнечные панели, лазурные плавательные бассейны, идеальные прямоугольники подстриженных газонов.

491

Среднестатистический плавательный бассейн вмещает приблизительно двадцать тысяч галлонов воды.

490

В разгар лета тысяча восемьсот тридцать пятого года мальтийский моряк – скиталец, временами подрабатывающий прислугой, – наткнулся на молодого англоговорящего путешественника на рынке города Акка на побережье Средиземного моря. Моряк, жаждавший подзаработать, только сошел с корабля, везущего приправы из Бейрута.

Из того, что мальтийцу удалось разобрать, путешественник хотел добраться на лодке от Галилейского моря к Соленому морю, откуда он, помимо всего прочего, тронется искать утерянные библейские города.

На вид путешественнику было что-то около тридцати. Высокий рост, худая конституция, очки в тонкой металлической оправе. Жидкие русые волосы. На шее висел христианский крест. Он держал себя как набожный человек, с очень мягким голосом.

Его планы привели моряка в изумление. Иностранцы редко исследовали Иордан по всей его длине. Предание гласило, что любой, кто отваживался пересечь на корабле Соленое море – некоторым известное как Мертвое, – живым не возвращался. Это был конец июля, почти август, самое жаркое время в году. Уровень воды в реке низкий, а течение быстрое и бурное, в некоторых местах совсем неподходящее для судов. Лодка должна обладать маневренностью каноэ и прочностью парусного судна. Если лавировать между озерами, то все путешествие, по его расчетам, составит не менее ста километров: и путешественнику не только придется отбиваться от деревенских жителей и бродячих воров, но и спасаться от шакалов, орлов, скорпионов, змей и разного рода насекомых.

Мальтиец провел в море тридцать лет, дошел до Африки и Китая. Вся эта затея показалась ему сущим сумасбродством, но путешественник сказал, что щедро отблагодарит и выплатит вперед весь гонорар опытному проводнику, а также – существенное вознаграждение, когда путешествие подойдет к концу. Также, добавил он, его будет ожидать великая награда на небесах.

Мальтиец вышел вперед, согласившись присоединиться к путешествию, и они скрепили сделку рукопожатием.

Оба заночевали в гостевом доме возле пирса в Акке. Путешественник настоял, чтобы мальтиец спал на единственной свободной кровати, в то время как сам лег на пол. Утром они вместе помолились у окна, пока лучи яркого, желтого рассвета озаряли Средиземное море.

Они набили битком чемодан путешественника и кожаные сумки моряка, потом спустились в гавань, где за выгодную цену купили прочное судно с медными бортами и высокой мачтой. На рынке взяли провиант с запасом на пару недель.

Мачту пока сняли, а корпус лодки привязали к верблюду. Два бедуина сопровождали мужчин во время путешествия по суше. В их обязанности входили уход за верблюдом, который тащил лодку, и защита странников от воров. Весь багаж – воду, еду, карты, провизию и книги – привезли к Галилейскому морю по суше из Акки.

Вечером, когда мальтиец и путешественник разбили лагерь, к ним пришли деревенские дети посидеть в деревянной лодке: она загребали веслами песок и хихикали, пока их не прогнали бедуины.

Мальтиец приготовил завтрак до восхода солнца, и, привязав лодку к верблюду, они вместе продолжили свое путешествие.

На вечер третьего дня перед ними предстало Галилейское море. Сильный ветер причесывал гладь озера, рисуя длинные белые письмена под парящими стаями цапель. Растущие вдоль воды деревья были в полном цвету: апельсины, абрикосы, пальмы. Свет озарял западный горизонт алым пламенем. Для христианского путешественника это была картина поистине эдемской красоты: он опустился на колени и начал молиться.

Утром темнота великодушно рассеялась. Небо будто начиналось у их ног. Путешественник рассчитался с бедуином, подтащил лодку к воде и шагнул внутрь. Он хотел отправиться до наступления жары. Хотел, сказал он мальтийцу, встать за штурвал на время первой части путешествия. Он неумело обращался с уключиной, и та упала на мелководье. Достав ее из воды, он как будто не знал, как теперь закрепить ее обратно.

Мальтиец неприятно удивился тому, что путешественник никогда не управлял маленькой лодкой с веслами.

489

Это была пятая лодка, на которой путешественник когда-либо плавал. Первая привезла его из Кингстауна в Ирландии в Саутгемптон в Англии; вторая в Порт-Саид в Египте; третья из Египта в Бейрут; четвертая из Бейрута в город Акка на Средиземном море.

488

Известный израильтянам как город Акко. Известный палестинцам по старому названию Акка. За пределами Израиля и Палестины – как Акра: город-мозаика с низкой линией горизонта из мечетей, плоских крыш и синагог, город колоколов, громкоговорителей и муэдзинов, где тепловодный ветер кусает тебя за язык и запихивает в гортань сразу несколько звуков: Акра, Акко, Акка.

487

Кристоферу Костигину было двадцать пять лет. Он вырос на улице Томас-стрит в Дублине. Его отец, Сильвестр, был мастером перегонки спирта, а мать, Кэтрин, счетоводом. Он изучал теологию в Мейнут-колледже в надежде когда-нибудь стать священником.

Костигин узнал о восточных странах Средиземноморья в средней школе. Он захотел собственными глазами увидеть ту реку, которую видел Моисей с вершины горы Нево, где Иисус был крещен Иоанном, где израильтяне ступили на землю обетованную. Особенный интерес у него вызвали библейские истории, которые произошли вокруг Мертвого моря, не в последнюю очередь история о Содоме и Гоморре, приходивших ангелах и жене Лота, обернувшейся солевым столбом.

Будучи также географом-любителем, он хотел нарисовать карты и измерить глубину озера в нескольких местах. Костигин надеялся раздобыть хоть какие-то доказательства: свитки, камни, манускрипты, картины, истории.

Он был уверен, что на дне Мертвого моря можно найти Божественный источник.

486

Мертвое море, дно которого – самая нижняя точка земли на планете, полно соляными льдинами, некоторые из которых беспорядочно выбрасываются приливными волнами на берег, кристаллизованные и окаменелые, твердые белые сюрпризы.

485

Костигин вошел в книги по истории под именем Костиган. Ошибка была обнаружена, когда в тысяча восемьсот сороковых годах в его честь назвали исток Мертвого моря.

484

Имя мальтийца так и осталось неизвестным.

483

Мальтиец с легкостью вел лодку по Галилейскому морю, в то время как Костигин делал заметки в журнале с кожаным переплетом. Стояла знойная жара, но, помимо традиционных мантий и куфий, они предусмотрительно взяли с собой два белых зонта. С берега дул легкий бриз. Лодка плавно скользила через озеро, следуя изгибам Иордана. Оба были в приподнятом настроении. Костигин бросил за борт веревку с грузом и сделал несколько замеров, затем взял несколько образцов воды в стеклянных баночках.

Когда они приехали на противоположный берег – где Иордан снова стал диктовать свое направление – разбили лагерь. Опустились сумерки. Они слушали вой гиен и отдаленные перекаты речных порогов.

На следующий день на реке начала подниматься жара. Они двинулись через каньон из белого камня. Держались той стороны, которая отбрасывала тень, и преодолели первый речной порог. Уровень реки был ниже, чем ожидал мальтиец. Камни лежали очень высоко. На быстрых участках течения им пришлось толкать деревянное судно. Медная лента, которой была обита лодка по бокам, покрылась вмятинами и трещинами.

Костигина, казалось, только подстегивало это преждевременное препятствие. Он был ему рад. Он хотел остановиться и исследовать пещеры, но мальтиец велел ему привязать провизию и не нарушать баланс в лодке, дальше по реке будет предостаточно руин.

Оглянувшись после первого речного порога, они заметили, что потеряли один белый зонт: он изящно крутился в водовороте.

Течение становилось быстрым, неравномерным. К полудню следующего дня им пришлось волочь лодку на нескольких каменистых участках обмелевшей реки. Они разгружали ее и загружали снова, и так несколько раз. Мальтиец умолял возвратиться в Галилею, но Костигин не хотел ничего про это слышать. У них достаточно пресной воды и еды, сказал он. Река поменяется. Они должны довериться Богу: они доплывут до Мертвого моря, и вода даст им освобождение.

Мужчины снова остановились, чтобы протащить лодку по мелководью. Они потеряли свою единственную подзорную трубу и термометр. Измученные, они причалили к берегу и разбили лагерь, но здесь же хорошо поели и пополнили запасы пресной воды.

Они вновь пустились в путь на рассвете. Над рекой – за кустами и высокой травой – увидели отряд арабских наездников, те то появлялись, то исчезали за дюнами. Костигин хотел вскарабкаться по отвесной скале и поговорить с ними, но мальтиец уговорил его остаться на воде. Всадники снова появились над утесом, но так и не вышли на контакт.

В нескольких ситуациях мальтийцу пришлось запретить Костигину выбираться из лодки, чтобы исследовать местность. На лодке Костигин начать читать наизусть библейские тексты, периодически раскачиваясь взад и вперед с прижатой к груди Библией.

Река становился все уже, пороги – выше. Костигин потерял за бортом свои журналы. Медная обшивка совсем разболталась. Сверху нещадно палило солнце. Мужчины полоскали головные платки в речной воде, чтобы остудить перегревшиеся головы. Они сидели спина к спине под тряпичным парусом, который развесили над судном. Лодка села на мель. Они использовали канаты, чтобы снять ее с мели. Руки Костигина были все в крови.

Мальтиец заявил, что им нужно уходить с реки как можно скорее. Костигин сказал, что им нужно продолжать, несмотря ни на что. Такова Божья воля. Им даруют спасение. Это священная река. Все, что нужно, это «рывок веры».

На берегу они больше не видели никаких животных или людей: даже насекомые появлялись ближе к вечеру – на них набрасывались комары и мухи. Огромные летающие тучи мелкой мошкары. В глазах, в ушах, во рту.

Мальтиец видел, как Костигин высморкал целый рукав мерт-вых мошек.

На четвертый день, за несколько минут до спуска на воду, им пришлось снова волочь лодку по камням. Они вытащили ее из реки и потащили по берегу через густой речной камыш и пальмовые деревья, приступив к наземной части своего путешествия к Мертвому морю.

482

Выбрав единственный безопасный маршрут, который они знали. На север, к Наблусу. На запад, к Иерусалиму. Потом на юг, к Иерихону. Лодка была снова привязана к верблюду.

481

В течение четырех недель террористы-смертники ночевали в палатках и пещерах под Наблусом. Дети привозили им провизию верхом на лошадях: консервы, очистители воды, одежду, газеты, спички, керосин, приправы. Если им нужно было воспользоваться спутниковым телефоном, то сделать это они могли только пройдя по меньшей мере полтора километра от лагеря, притворившись пастухами.

В течение дня они не выходили из своих пещер. Они знали, что здесь по всей территории размещены посты перехвата информации, а днем по небу проносятся самолеты и делают фотографии с воздуха.

480

Во время ночных вылазок из пещер, чтобы воспользоваться телефоном, главный подрывник, Юсеф Шули, сделал прокладки под одежду из листов алюминиевой фольги и серебряного теплоизоляционного материала, чтобы обмануть датчики с тепловым наведением, которые могли быть установлены на вершинах холмов.

Шули возвращался со спутниковых переговоров насквозь промокший, запеченный под слоем серебряной фольги.

479

Только представьте: непокрытые руки и лицо Шули, прыгающие вверх-вниз на экране датчика, пока тот продирается сквозь черноту ночи.

478

Мост Алленби, также известный как мост аль-Карама, также известный как мост короля Хусейна, пересекает Иордан рядом с городом Иерихон. С обеих берегов реки на сотни метров простираются колючая проволока, камеры видеонаблюдения и сирены.

На протяжении многих лет, когда зона вокруг моста была еще не так сильно застроена, путешественники, пересекающие его, по традиции бросали в воду монетки с берега на удачу.

Иордан был достаточно глубокой рекой в то время, так что местные дети ныряли на дно за монетками.

477

Когда Смадар было девять лет, она сделала школьный доклад о самых загрязненных реках мира: Хуанхэ, Ганге, Сарно, Миссисипи, Иордане.

В разделе про Иордан она вставила фотографию, на которой каталась на волнах на курорте Эйн-Бокек в Мертвом море. Под ней была подпись: «Место, где кончается Иордан».

На фотографии Смадар четыре года, на ней голубой купальник и белая шапочка с искусственным цветком на лбу. Она наклонилась вперед, с удивлением разглядывая пальцы на ногах.

476

Смадар шла по бортику бассейна на соревнованиях по плаванию в Иерусалиме. Ее тело было словно нашпиговано пружинами, постоянно дергалось, двигалось. Прежде чем стать на тумбу, она клала палец сзади на плавательную шапочку и звонким шлепком натягивала латекс пониже на шею. Это стало ее фирменным жестом: громкий хлопок, раздававшийся по всему бассейну.

Лучше всего она плавала баттерфляем. Рами смотрел, как она гребет по дорожке: руки симметрично пролетали над водой, ноги поднимались и опускались, как ножницы.

По окончании заплыва Смадар срывала шапочку и трясла волосами. Она где-то услышала, что хлорка может придать им зеленый оттенок.

Дома она заливала голову уксусом: прозвала это «Иорданским лечением».

475

После смерти Матти Пеледа Смадар стала каждый вечер перед сном заводить его часы. Боялась, что они могут остановиться, пока она спит, чтобы это не значило, что другой дедушка, Ицхак, тоже умер ночью.

474

Однажды она прыгнула в бассейн, забыв снять часы с запястья. Вторая стрелка остановилась. Она умоляла Рами отвезти их к ювелиру и починить. Он посадил ее в машину и привез к часовщице, пожилой армянке, которая жила в районе Меа-Шеарим.

Рами услышал о ней от коллеги по рекламному бизнесу.

Пока часовщица чистила механизмы, Смадар гуляла по дому среди сотен тикающих часов.

Перед тем как уйти, она уткнулась в бок Рами и дернула его за рукав. Почему, спросила она, все часы в задней комнате дома отстают ровно на один час?

Рами это тоже озадачило, пока он не вспомнил, что время между Израилем и Арменией отличается на час. А быть может, часы просто напоминали ей о родине. А быть может, – подумал он позднее, – часовщица просто не желала оставаться в том времени, и в задней комнате дома она всегда находилась на час в будущем, как будто вещи, которые произошли там, здесь еще не наступили.

473

Пелед проносил часы Pelex через всю войну сорок восьмого года, через все заседания в кнессете, через шестидневную войну, через войну Судного дня, соглашение с Садатом, отвод войск из Синайского полуострова, вторжение Ливана и первую палестинскую интифаду. Часы были своего рода талисманом. В своем личном дневнике, летом тысяча девятьсот девяносто четвертого года, он записал, что единственный раз, когда не хотел их надевать и смотреть на них, был на заключении Ословских соглашений.

Эти переговоры, записал он, были произведением камерной музыки, замаскированным под симфонию, временная целительная мазь для палестинского уха, но написанным, увы, только для израильской скрипки.

472

После того как он вышел из морга, Рами нужно было поехать к дому отца: чтобы рассказать ему, что случилось со Смадар. Отец сидел в маленькой гостиной, смотрел новости. Ицхак еще ничего не знал: по телевизору имен пока не объявили.

Рами выключил его, пододвинул стул. Отец, почти восьмидесятилетний старик – с натянутым на колени пледом, – смотрел в одну точку перед собой куда-то над плечом Рами. Он пошевелил губам, но не издал ни звука. Как будто пытался распробовать новый вкус.

Ицхак положил руку на переносицу, потом медленно поднялся и сказал: я сильно устал, сынок, мне надо поспать.

471

Как будто вещи, которые произошли там, здесь еще не наступили.

470

Возвращаясь из монастыря, Рами ехал на мотоцикле впереди, указывая дорогу тормозными фарами, лавируя между дорожными ямами.

Слева от Бассама ландшафт уже озарялся первыми лучами. Автострада – только для граждан Израиля – идет через всю долину, блестя с одной стороны желтым, с другой красным цветом, некоторые вели к Хеврону, некоторые к Иерусалиму, некоторые к Мертвому морю.

469

Бассам приоткрыл окно машины, чтобы выпустить дым.

В тюрьме одну сигарету могли делить две-три тюремные камеры. Ночью он видел, как вдоль длинных коридоров пульсирует красный пепел, переходя от одной камеры к другой. Заключенные высовывали руки из отверстий в дверях тюремных камер, чтобы поймать перекинутую от соседа контрабанду. Сигареты были привязаны на длинных обрывках зубной нити и в темноте похожи на маленькие мерцающие планеты.

468

Берег вокруг Мертвого моря испещрен кастровыми воронками. Когда падает уровень соленой воды, начинает подниматься горизонт пресной. Вода обволакивает булыжники из соли под землей за пять-шесть метров от поверхности.

Соль медленно растворяется, и они исчезают, оставляя после себя гигантскую каверну. Каверны со временем выходят на поверхность, как пузыри с воздухом, пока земля без предупреждения не завалится внутрь.

За последние годы на берегу Мертвого моря образовались тысячи кастровых воронок: огромные зияющие кратеры, возникшие словно ниоткуда.

Здания целиком проваливались в каверны. Заборы. Рощи финиковых деревьев. Лошади. Машины. Куски асфальта. Козлы бедуинов.

467

В одну секунду они здесь, в другую – исчезли. Зависли в воздухе и пропали.

466

Вода может растворить больше материй, чем любая другая жидкость, даже кислота.

465

Она разрушает силы притяжения, которые не дают молекулам разорваться.

464

Во многих домах на Западном берегу ты наливаешь воду в тазики, выстраиваешь ведра и наполняешь бутылки возле кухонной раковины. Ты чистишь зубы с выключенным краном. Ты быстро выходишь из душа. Ты затыкаешь водосток в ванной комнате пластмассовой пробкой. Ты мочишь губки в стоячей воде. Ты устанавливаешь аэраторы на краны, чтобы уменьшить давление в трубе. Ты метешь полы метлой, никаких тряпок. Ты вытираешь машину сухой тряпкой. Ты протираешь окна дома от пыли. Ты знаешь, что воду могут выключить на несколько недель, и тогда придется покупать ее в долине за цену, в четыре раза превышающую номинал. Ты карабкаешься по лестнице на плоскую цементную крышу и проверяешь, нет ли течи в черных канистрах. Ты поднимаешь крышку, чтобы проверить уровень воды. Ты молишься о дожде, даже если канистра полная.

463

Израильские солдаты любят играть в игру «пробей канистру»: чем ниже пуля попадет в обшивку, чем лучше стрелок.

462

Иногда мстительный солдат ПНА тоже целится в канистру.

461

В конце Второй мировой войны молодой бедуинский пастух из племени та-амире пошел искать потерявшегося козла в крутых песчаных склонах Мертвого моря.

Карабкаясь вверх по скалам, Мухаммад аль-Дхиб наткнулся на пещеру в форме цистерны с отверстием. Пропавший козел мог упасть туда, – подумал он, – и даже пойти искать пропитание в темноте.

Мухаммад покидал несколько камешков в отверстие и подумал, что звук от падения слишком странный.

Спустившись в пещеру, Мухаммад взял из кармана длинную сальную свечу и зажег. Перед ним на земле стоял ряд древних керамических кувшинов. Он сделал шаг вперед и разбил один деревянным посохом. Кувшин разлетелся на кусочки. Разбил еще один и еще один. Все пустые.

Десятый был запечатан красной глиной. Внутри он нашел несколько полос свернутой кожи. Письмена были незнакомы Мухаммаду, но он подумал, что такую кожу можно использовать для сандалий.

Мухаммад завернул пергамент в свой плащ и отнес обратно в лагерь. Кожа оказалась слишком хрупкой для сандалий, и он убрал ее в мешок из козлиной шкуры в самом углу своей хижины.

Позже он рассказывал, что мешок провисел на том кедровом столбу по меньшей мере год.

460

В тысяча девятьсот сорок седьмом году дядя Мухаммада заметил висящие в хижине кожаные свертки. Они его заинтриговали, он отнес их на рынок в Вифлеем. Первый купец, подумав, что они украдены из еврейской синагоги, ответил, что они не представляют ценности. Затем их отнесли на близлежащий рынок, где их исследовал местный шейх и владелец магазина, который позвал на подмогу сапожника и по совместительству торговца антиквариатом.

Вместе они вернулись с дядей Мухаммада в пещеры, где были найдены свитки. Обыскав разбитые кувшины, они нашли еще больше таких же обрывков.

В конце концов была заключена сделка: они купили три свитка за семь иорданских фунтов.

459

Весной тысяча девятьсот сорок восьмого года библейский теолог и археолог Джон С. Тревер услышал о свитках и отправил фотографии своему коллеге Вильяму Ф. Албрайту, который заявил, что они являются величайшим открытием современности.

458

Семь иорданских фунтов: по тем временам – двадцать восемь долларов [87].

457

Иудейская традиция запрещает выбрасывать любые письмена, призывающие имя Бога. Молитвословы. Свитки. Энциклопедии. Предметы одежды. Ремешки тфилин. Даже брошюры и книги с картинками. Их тексты не сжигают, а складывают в генизы, погребальные вместилища для письменного слова.

456

Свитки Мертвого моря были первоначально спрятаны в глиняных горшках и помещены в пещеры для защиты. Если бы их никогда не нашли, то письмена бы выцвели естественным образом. В запечатанных кувшинах – куда не проникали ни свет, ни дождь – свитки медленно истлевали.

455

Современные генизы часто находятся на чердаках или в подвалах синагог, даже в специальных мусорных баках на улице.

454

Однажды ночью по дороге через поселение за пределами Иерусалима Рами увидел группу ортодоксальных мужчин и мальчишек, которые собрались вокруг генизы рядом с синагогой. Они разговаривали и смеялись, толкая друг друга локтями. У двоих через плечо были перекинуты пулеметы.

К ним подъехал пожилой мужчина, выбросил содержимое багажника в голубой контейнер. Машина двинулась дальше. Молодые ребята открыли крышку генизы. Рами увидел, как один из мальчиков поменьше снял шляпу. Его подняли в воздух, как гимнаста. Другие взяли за лодыжки и стали трясли над контейнером. Контейнер, казалось, его полностью заглотил.

Рами удивился: они лазали по помойкам.

Спустя мгновение они вытащили одетого в костюм мальчика с целой стопкой книг. Он сделал еще несколько заплывов, потом вся группа села в круг и распределила добычу, разглядывая содержимое.

Рами открыл дверь и пошел по обочине дороги. Он кивнул молодым людям, но они никак не ответили. Их ружья стояли на земле рядом с ними.

За углом он развернулся и снова прошелся мимо них.

Это заинтриговало Рами. Наследство. Принадлежность. Вещи, которые передавались следующим поколениям. Их черные шляпы. Их костюмы. Их белые вороты. Их пейсы. Их оружия. Должно быть, он для них выглядит таким же иностранцем, как и они для него. Люди из другой страны. Не то чтобы они пугали его, нет, скорее выглядели так, будто прилетели с другой планеты.

Позднее он выяснил, что они трясли друга над контейнером не просто так – никакой человек не имеет права наступать ногами на имя Б-га.

453

В шаббат нельзя: сеять, пахать, жать, вязать снопы, обмолачивать колосья, веять, отбирать, молоть, просеивать зерна, замешивать тесто, выпекать, стричь шерсть, мыть шерсть, выколачивать шерсть, красить шерсть, прясть, ткать, делать две петельки, сплетать две ниточки, расплетать две ниточки, связывать, развязывать, шить два стежка, разрывать стежки, отлавливать, закалывать, освежевывать, засаливать дичь, обрабатывать шкуры, выделывать шкуры, обрезывать шкуры, писать две буквы, стирать две буквы, строить здание, разрушать построенное здание, тушить огонь, зажигать огонь, бить молотком, проносить предметы частной собственности на территорию общественных владений или провозить личные вещи в общественные владения.

452

Обычай писать слово Бог как Б-г происходит от древней еврейской традиции в иудейском праве: относиться с почтением и благоговением к еврейскому имени Бога. Имя, которым чаще всего называется Бог еврейской Библии, – Тетраграмматон YHWH – считается слишком святым, чтобы произносить его вслух, и чаще всего вместо него употребляется Яхве или Иегова. Другие имена Бога, которые, если написаны однажды, не могут быть никогда стерты – это Эль, Элоах, Элохим, Элохай, Эль-Шаддай и Саваоф.

В молитвах Его имя произносится как Адонай, а в обыкновенном разговоре используется ХаШем, что и значит «имя».

451

В исламе существует девяносто девять имен Бога – ’asmā’ и llāhi l-husnā, то есть «Прекрасные имена Аллаха».

450

В тысяча девятьсот девяносто пятом году пастух Мухаммад, который с тысяча девятьсот сорок седьмого года зарабатывал на жизнь тем, что искал свитки в Кумранских пещерах, дал интервью антикварному магазину в Старом городе Иерусалима.

Некоторые свитки, которые он оставил висеть в хижине, по его словам, нашли дети, сделали из этого пергамента воздушных змеев и играли с ними, пока они не истончились и их молекулы не унес ветер.

449

Четыре свитка Мертвого моря были отвезены в отель «Вальдорф Астория» в Нью-Йорке в тысяча девятьсот пятьдесят четвертом году, где их продали на аукционе за четверть миллиона долларов.

448

Мухаммад сказал, что он, уже седой старик, сожалеет о нескольких вещах – одна из них заключается в том, что он так и не смог найти тело потерянного козла.

447

А нам сказки кажутся страшными.

446

Абир иногда вырисовывала свое имя в засохшей пыли на машине отца. У нее был плотный и сдержанный почерк. Она писала на насхе и только начала изучать рук’a [88]. Она рисовала дугу с красивый завитушкой, плавно переходящую в линию снизу. Соединяла точки над третьей дугой. Работа получалась утонченная и изобразительная. Она использовала за раз одну поверхность: пассажирскую дверь, багажник, передний бампер.

Ей нравилась мысль, что ее имя съезжает с горки со скоростью пятьдесят километров в час.

445

После стрельбы Бассам прошелся вокруг машины, пытаясь найти участок, где осталась ее надпись. Он нашел едва заметный след на заднем стекле.

444

Иногда Рами заходит в комнату Смадари и думает, что это тоже своего рода гениза.

443

Костигин и мальтиец вытащили деревянную лодку на утес при помощи каната. Они потратили несколько часов, продираясь сквозь скалы и камни в поисках дороги, ведущей прочь от реки, чтобы выйти на главную дорогу.

Тела были настолько измучены пустынным терновником, что им пришлось придумывать какие-то покрытия для рук и ног из оставшейся белой ткани, которую они припасли для починки паруса. Они приспособили ее при помощи бечевки, а потом тащили лодку за собой, пытаясь не повредить корпус.

Костигин сказал мальтийцу, что уверен в том, что с ними ничего не случится. Ведь они, в сущности, шли по стопам праотцов.

Когда солнце было на пике, они остановились и пристроились в прохладной тени одинокой пещеры. Сняв покрытия, они обработали раны. Луна прокралась через вход в пещеру. Царила подавляющая тишина.

Рано утром на следующий день – еще в темноте, после перевязки ран – они наткнулись на небольшую группу бедуинов. Их поразил внешний вид путников, завернутых в парусину и тащивших за собой лодку.

Они посадили Костигина и моряка на лошадь и привезли в лагерь, где наложили специальную припарку из мякоти кактуса. Когда путешественники пришли в себя, Костигин снова нанял верблюдов, чтобы тащить лодку и оставшуюся провизию.

442

Когда Бассам поехал читать лекции в Соединенных Штатах в две тысячи четырнадцатом году, его пригласили несколько церквей, где пели гимны об Иордане – Лейся, Иордан, лейся, я хочу попасть в рай, когда умру; О, поток Иордана никогда не пересохнет, никогда не пересохнет, никогда не пересохнет. Я встречу тебя утром, когда ты достигнешь обетованной земли, на другой стороне Иордана буду ждать тебя я.

Он сидел на скамейке и слушал. Позже он рассказал пригласившим его людям, что музыка напомнила ему о доме.

441

Оба приехали в Иерихон у Мертвого моря в лохмотьях. Они передохнули пару дней, чтобы перегруппироваться в гостином доме. Костигин принимал долгие ванны, чтобы понизить температуру тела. Термометр показывал тридцать восемь градусов в тени. На рынке Костигин пополнил запасы воды, кофе, еды, одежды, потом купил термометр у владельца гостиного дома.

Они отправились на финальную часть путешествия в августе тысяча восемьсот тридцать пятого года. Когда они добрались до берега озера, Костигин отметил на термометре сорокаградусную жару. Он встал на колени на песке, положил руку на край лодки и помолился. Он обмакнул палец в озеро и провел солью по губам. Позднее, когда солнце село, он съел на ужин цесарку, качаясь на волнах на спине.

Они кинулись в Мертвое море возле устья Иордана. Небо было голубее голубого. Ветер заряжен жаром. Больше ничего не двигалось. Никаких рыб, никаких птиц.

Озеро было окаймлено высокой горной грядой по обеим сторонам. Горы казались фиолетовыми на такой жаре. Костигин удивился высоте волн: он изучал соленое озеро в книжках, но никак не мог представить его истинных размеров. Лодка, заметил он, сидела на глади на целую ладонь выше, чем в какой-либо еще соленой воде. Он встал на колени на деревянные перекладины и стал измерять глубину, используя канат, который опустился на сто семьдесят пять саженей.

Они два дня пересекали озеро. Костигин попытался выйти на сушу на глиняный берег, чтобы посмотреть, не сможет ли он найти забытые руины или останки городов. Он вернулся на лодку в исступленном восторге, прогуляв по берегу несколько часов.

Возможно, сказал он мальтийцу, он нашел серные источники, в которых когда-то купался Ирод.

Они причалили лодку и разбили палатку. Дул сильный северный ветер. Термометр показывал тридцать градусов. Они подняли паруса и вернулись на озеро до захода солнца. В течение нескольких минут жара снова поднялась до тридцати пяти. Мальтиец больше не мог плыть дальше, но Костигин был убежден, что они найдут руины Содома и Гоморры.

Руины, думал он, должны появиться где-то возле Эйн-Болека. Они должны бороться с пеклом и идти к цели.

На четвертый день головы начали нестерпимо гореть. Костигин окунал куфию в озеро снова и снова. Казалось, вода на поверхности булькает и кипит. На его лице появились волдыри и ожоги. Он снова намочил одежду. Солнце высушило ее. Он понял, что делает катастрофическую ошибку: солнце сжигало соль на коже. Глаза как будто увеличились в размере и воспалились. Из волдырей стал сочиться гной. Он прополоскал платок в небольшом резервуаре с пресной водой, собрал стекшие с него остатки.

Они снова ринулись в озеро. Термометр пробил отметку в сорок градусов.

На пятый день мальтиец не произнес ни слова. Он смотрел прямо и греб. Он больше не присоединялся к Костигину в молитвах. Термометр исчез. У них все еще была еда, но запас пресной воды быстро подходил к концу. В дневное время они попытались накрыть крышкой ведро, чтобы она не испарялась из-за высокой температуры. Костигин не мог спать. Его лицо и тело были усеяны ранами. Он начал повторяться, зачитывая библейские стихи снова и снова. Он обвинил мальтийца в том, что тот выпил всю воду и выбросил термометр за борт.

Моряк сказал, что если они не прекратят путь сейчас же, то обязательно умрут.

На седьмой день пути пресная вода закончилась окончательно, но еще оставалось небольшое количество кофе. Костигин считал, что кофе – целебный напиток. Он давал ему энергию идти дальше, давал силы и уверенность, что скоро они найдут источник с пресной водой.

Он окунул кастрюлю в море и вскипятил остатки кофе в соленой воде. А после этого несколько часов корчился в агонии.

440

В день свадьбы Сальва – согласно обычаям семьи – взяла несколько горстей кофейного жмыха и рассеяла их на крыльце нового дома.

Она запустила пальцы в землю, запачкала голые ступни, а потом обошла дом, оставив следы с кофейной крошкой.

Ритуал передавался в ее семье из поколения в поколение: он означал, что она вернется сюда с Бассамом счастливой после свадьбы.

439

Костигина на лошади привезла из Вифлеема в Иерусалим группа спасателей. К шее животного привязали большую подушку, чтобы Костигин мог лежать в течение всей поездки.

Спасателей послал преподобный Джон Николэйсон из англиканской миссии, который прознал о его отчаянном положении. Они путешествовали ночью, чтобы не попасть в мучительную жару, и приехали в Иерусалим вместе с рассветом нового дня.

Пятого сентября тысяча восемьсот тридцать пятого года Николэйсон нашел Костигина в кровати францисканского госпиталя «Каса Нуова».

Костигину диагностировали тяжелую степень перегрева организма. Врач дал ему рвотное лекарство и смочил губы лимонадом из свежих фруктов больничного сада.

Молодой послушник то приходил в себя, то снова терял сознание. Он лежал в кровати под тонкой простыней. От его лихорадки подушка промокла насквозь. Он хотел, чтобы его вывезли на коляске в сад в последний раз, но снаружи было слишком жарко, ему пришлось подождать ночи.

Он сказал врачу, что пожалел о недостаточной подготовке к путешествию по Мертвому морю, но теперь был готов встретиться со своим Богом.

438

Утром в понедельник седьмого сентября тысяча восемьсот тридцать пятого года Кристофер Костигин был похоронен на кладбище в тени горы Сион с видом на Кедронскую долину и дорогу к Мертвому морю, где он путешествовал.

Преподобный Николэйсон провел церемонию прощания. Он написал в своем дневнике, что как только гроб Костигина коснулся земли, появилось одно-единственное облачко, на мгновение заслонившее их от жары.

437

Мыс Костигина получил свое название в тысяча восемьсот сорок восьмом году, когда другая экспедиция – под руководством исследователя Уильяма Линча, серьезно профинансированного и снаряженного ВМФ США, – создала первую полную карту современного Мертвого моря.

Линч назвал северный край полуострова Эль-Лисан в честь молодого теолога. Американцы дали трехзалповый салют в память о Костигине.

436

Бомбы на улице Бен-Йехуда взорвались с интервалом в три секунды.

435

Позднее на камерах скрытого наблюдения было замечено, что смертники приближались к улице Бен-Йехуда с двух направлений: Башар Савальха с улицы Мешилат Йешарим, Юсеф Шули с улицы Мордекай Алиаш.

Они были одеты в женскую одежду. В руках несли пакеты из магазинов, хотя что в них было, так и осталось неизвестным: взрывчатку они закрепили на талии.

Третий смертник, Тавфик Ясине, не попал на камеры, хотя следователи предположили, что он подошел из зоны аллеи ХаМатмида, мимо дома, в котором располагалось Израильское министерство иммиграции и натурализации.

434

Женскую одежду им выдали неделей ранее, но никто из мужчин не надевал ее до самого начала операции.

На утро перед терактом, перед съемкой видео палестинской группировкой «Бригада мучеников аль-Аксы», они были одеты в правильную мужскую одежду – куфию и икаль – и говорили свою речь, смотря прямо перед собой, на камеру.

После чего они сбрили бороды и надели наряды.

433

Узор на одежде смертников был простой, бедный и черный. Спусковые кнопки вшили в карманы.

432

Очевидцы рассказывали, что смертники переглянулись из-под хиджабов, достигнув района улицы Гилель.

431

Квартиры выше. Навесы над входами в магазины ниже. Прилавки с фруктами, точки по продаже свежевыжатого сока, магазинчики с предметами моды. Кассовые аппараты. Громкоговорители. Гул города. Сентябрьский бит. Щелчок зажигалки. Открытая застежка на кошельке. Девочки, идущие вниз по улице, держась за руки. Смех, доносящийся из кафе. Свист пневматической двери. Закрывающаяся дверь машины. Неслышная поступь террористов в обуви на мягкой подошве. Шелест их платьев. Трение широких рукавов.

430

Бомба Юсефа Шули взорвалась последней. Он проник дальше всех в человеческий поток.

429

На двери их квартиры Нурит прикрепила наклейку: «Прекратите оккупацию». Рами вставил ключ в дверь. Она стояла в коридоре и ждала. Он почувствовал, как ее бросило в дрожь. Он поцеловал ее волосы.

– Скорей, – сказала она.

Рами забегал по дому. В кабинете он взял запасную батарею для телефона. На телефонном аппарате мигала красная кнопка автоответчика. Он нажал. Сообщения еще вчерашнего дня. Голоса звучали как будто издалека. Он запихнул батарею в карман, снова ощупал себя в поисках ключей от машины и кошелька.

На кухне няня-соседка играла с Игалем. На полу паровозики выстроены в одну цепочку. Сцепленные друг с другом звенья. Рами прошагал через комнату и взял пятилетнего ребенка на руки, поцеловал его, потом поспешил к выходу.

Нурит положила маленький полароидный снимок Смадар в сумку. Рами не стал спрашивать зачем.

428

Фотография была сделана на уроке джаза, на ней были белые наушники.

427

К тому времени, как они приехали на улицу Бен-Йехуда, в зоне теракта образовалась жуткая тишина. Сирены больше не сигналили. Не было криков, не было возгласов. Перед глазами мелькали все виды униформ: полиция, армия, фельдшеры, ЗАКА.

Рами и Нурит остановились у красной заградительной ленты. Поодаль они заметили прожекторы. Тела передвигались в темноте, отбрасывали тени. Они подошли к краю ленты, наклонились.

– Прошу прощения, сюда никому нельзя. У нас строгие указания.

Нурит показала караульному фотографию.

– Простите, но нет, – ответил он.

Она не убирала фотографию. Он снова разглядел снимок, снова покачал головой.

На улице люди стояли группами: родители, дети, солдаты. В темноте гудели разговоры. Рами и Нурит разделились на разные группы. Они двигались от одного кластера к другому, снова встретились на улице Шамай.

– Говорят, двое…

– Мужчин или женщин?

– Ранено сорок или пятьдесят.

– Ты звонила домой?

– Да.

– Мальчики?

– Они еще ничего не слышали.

– Давай позвоним в больницу.

Они поспешили мимо магазинов с выбитыми витринами. Рами хотел выкрикнуть имя Смадар на улице, позвать ее к себе. Возможно, подумал он, они все еще могут найти ее здесь, дрожащую в кафе, а быть может, она в шоке и уехала домой к подруге, а возможно, она вообще не была в этой зоне, возможно, она ничего не слышала про взрывы, может быть, она беззаботно сидела в чьей-то спальне, где они с четырьмя другими девочками, на кровати со множеством подушек, красили друг друга блеском для губ и хихикали над глупыми тестами в журналах.

Он издалека нажал на кнопку сигнализации и услышал, как машина посигналила и подсветила препятствия.

Они припарковались рядом с Музеем музыки. Когда он повернул ключ в замке зажигания, включилось радио. Ток-шоу. Он его выключил. Свернул на улицу Шамай.

Нурит забивала новые номера в телефонную книжку. Он слышал каждый вдох.

– О, – сказала она в телефонную трубку. – Да. Ладно. Хорошо.

Он ускорился. Город купался в огнях уличных фонарей. Сентябрьский воздух казался пожелтевшим.

– Ее видели в центре города, – сказала Нурит.

– Где?

– С Даниэллой и другими девочками.

– Во сколько?

– Не знаю. На улице Гилель.

– Кто это сказал?

– Элик слышал от родителей Даниэллы.

– Они ее ищут. Шиван тоже.

Несколько машин припаркованы вкривь и вкось возле больницы. Они притормозили у тротуара. Вместе подбежали к круговому проезду. Рядом с зоной экстренной помощь стояли волонтеры. Они носили на скорую руку сделанные бэйджики и держали папки с бумагой. Они рассказали, что заходить в пункт первой помощи разрешено только тяжело раненым. Попросили всех сохранять спокойствие, сказали, что они здесь, чтобы ответить на все вопросы. Человек с папкой в руках сказал: «Подскажите, как ее зовут?»

426

Из белых дверей появилась девушка с белым бинтом на голове: ростом как Смадар, весом как Смадар, волосы как у Смадар. Не Смадар. Вдоль коридора везли каталку с обмякшим телом живой девочки под простыней. Не Смадар. Дошли слухи, что в операционной лежит какой-то подросток. Они умоляли медсестру сказать им имя ребенка. Они звонили в другие больницы. Есть такая Смадар, да, у нее небольшое ранение, уже выпустили – ей двадцать, блондинка, ушла с женихом. Они позвонили в отделение полиции. Не Смадар. Не Элханан. Подождите немного, подождите. Есть Сэм… Простите, Смадар… Смадар нет. Они увидели родителей Даниэллы в вестибюле. Обнялись. Даниэлла была ранена, серьезно, лежала в операционной. Про Смадар они не слышали, нет, им очень жаль, но если Даниэлла жива, то Смадар тоже должна быть в порядке. Они снова позвонили в регистратуру. Палец медсестры прошелся вдоль по списку. Саманта, Сорель, Симона.

– Мне жаль, но такой у нас нет, – сказала она. – Смадар нет.

425

Из «Песни песней». Виноградная лоза. Распускание цветка.

424

Под тенью рожковых деревьев, где стояла толпа, Рами читал молитву из Кадиша, а потом из «Песни песней».

423

«Песнь песней» считается одной из самых загадочных и красивых книг Библии.

422

Блик фонаря. Офицер перешел из одного темного угла в другой. Он подошел к стеклу и выглянул наружу, потом развернулся и ушел обратно во влажную от тумана темноту.

Они ждали. Теперь их было несколько десятков: родители, друзья, подруги, дочери, взрослые сыновья.

– Пожалуйста, – сказала девушка с регистратуры, – мы делаем все возможное.

Вышел офицер полиции. Высокий, русый. Он наклонился и прошептал что-то девушке на ухо. Она оглянулась на него и записала что-то на бумаге. Он снова наклонился. Она кивнула и записала что-то второй раз. Офицер дважды ударил пальцем по стойке регистратуры. Между ними происходил какой-то обмен секретными сообщениями.

Они позвали кого-то еще по имени. Женщина сбоку подпрыгнула. Створка наполовину открылась, и ее отвели за стекло.

Нурит сжала руку Рами.

В отделении были и другие лица. Мальчик с уличной перепалки. Женщина, которая забыла ключи в квартире. Мужчина, который принес потерянную кошку, белую с черной полоской. Он оставил ее на полу отделения и сразу вышел. Кошка шипела под самой дальней лавочкой. Было странно думать, что где-то там был другой, обычный, функционирующий мир.

Выкрикнули еще одно имя. Потом еще одно. Еще.

Одна пара вышла из кабинета, руки переплетены за спинами друг у друга, они смеялись. Нашли своего дядю, сказали они. Он валялся пьяный в ресторане. Его просто-напросто забрали в вытрезвитель, разве это не чудесно?

Потом они замерли посреди отделения. «Мне очень жаль», – сказала женщина.

Пара ушла, опустив головы.

– Позвони еще раз мальчикам, – сказала Нурит.

– На моем телефоне садится батарейка.

– Можно сходить в полицейский участок. Улица Йаффа.

Кошка выбежала из-под скамейки и подошла к молодому человеку с дальней стороны комнаты. Она встала на цыпочки, выгнула спину и потерлась о ноги мальчика.

421

Она бы пришла домой веселая, с горящими глазами и звенящая побрякушками. Она бы встала на кухне и, вздыхая своим фирменным вздохом, сказала: «Ну что ты завелся, пап? Мы были за сто километров оттуда, мне уже четырнадцать в конце-то концов». Она бы намазала хлеб шоколадной пастой, а потом ушла к себе в комнату, включила плеер и начала танцевать.

420

Или она бы приехала поздно ночью в такси со словами: «Простите, простите, простите, Даниэлла была так близко ко взрыву, нам нужно было пойти и проверить ее барабанные перепонки, я не могла ее оставить, знаю-знаю, я должна была позвонить, в следующий раз позвоню, обещаю».

419

Или у нее на ноге была бы перевязка из-за того, что она упала, когда убегала, и она бы пришла домой, села за кухонный стол, и они бы утешали ее, говоря, что все наладится, а Рами бы сказал, что пришло время всем идти спать, это был длинный день, а принцессам нужно много спать.

418

В отделении было еще битком народу, когда назвали их имя. Их отвели за стеклянную панель. Когда они сели за стол офицера полиции было по-странному светло. Офицер еще раз проверил имя Смадар, произнес по буквам.

Он покачал головой и стукнул карандашом по журналу.

Новости не плохие и не хорошие, сказал он. Мы не можем ее нигде найти. Ему очень жаль, но он больше не может ничего сказать или сделать. Для этого нет никаких предпосылок, но, возможно, просто на всякий случай, он не хочет этого говорить, но надо исключить все варианты, они должны понять, он ничего точно не утверждает, ему очень жаль, но, может быть, чтобы отбросить сомнения, им стоит позвонить в морг.

417

Морг: название здания в Париже начала девятнадцатого века, где на наклонном помосте для всеобщего обозрения выкладывались тела найденных в Сене утопленников, иногда за плату.

416

«Вкус жизни – в самой жизни», – сказал Миттеран.

415

Когда Бассам объявил голодовку, он сидел на соляных таблетках и воде. Дозировка таблеток была сто миллиграмм. Он ломал их пополам и принимал по половинке каждый час. Чем дольше длился протест, тем сложнее было их проглатывать. Головокружение. Дезориентация. Усталость. На семнадцатый день у него начало ухудшаться зрение.

414

Двенадцатого марта тысяча девятьсот тридцатого года Махатма Ганди вышел из своего ашрама рядом с индийским городом Ахмадабадом и направился к Арабскому морю, чтобы выразить протест из-за британских акцизов на соль.

Несколько десятков последователей присоединились к его походу. Они проходили по двенадцать километров в день по извилистым песчаным дорогам, делая остановки для передышки и общения.

Один раз, возле колодца неприкасаемых – тех, кого считали нечистыми согласно индийской кастовой системе, – он привел в изумление наблюдателей тем, что помылся вместе с ними.

К тому времени, как он добрался до прибрежного города Данди – пройдя триста восемьдесят семь километров, – десятки тысяч людей присоединились к солевой сатьяграха.

Ганди планировал работать на мокрых солончаках на пляже по время прилива, но местная полиция разрушила залежи и смешала их с грязью. И все же ему удалось воспротивиться британскому закону, когда он наклонился и подобрал небольшой кусок природной соли из ила на отмели.

– Этим, – сказал он, – я сотрясу основы Британской империи.

413

Сатьяграха: откровение истины и противостояние несправедливости через ненасильственные средства.

412

Лекции проходили в конце столовой. Заключенные собрались в полукруг. Искрились флуоресцентные лампы. Бассам представил выступающего. Студент философии в Бейруте. Он был молод, гладко выбрит, высокого роста. Ему дали шесть месяцев за то, что он приковал себя к воротам кнессета. Он выражался короткими резкими предложениями. Путь вперед, говорил он, лежит через использование ненасильственных средств, шаблона для действий и противодействий.

Идею Ганди о гражданском неповиновении нужно разбить на несколько базовых элементов. Для этого требуется большая дисциплина. Чтобы понять, ее нужно сначала разложить на составляющие, проанализировать и потом снова собрать.

Гражданский элемент, говорил он, так же важен, как и само неповиновение. Нужно сначала разобрать их по отдельности, а потом снова собрать воедино. Что значит быть негражданским. Что значит быть послушным. Что значит быть справедливым. Как добиться благосклонности другой стороны. Противоречия нужно разбирать и собирать вместе как пазл. Язык агрессора нужно тоже разобрать на составляющие. Гражданственность неповиновения была частью его силы.

Охранники развели их обратно по камерам. Весь обед Бассам пытался реконструировать разговор у себя в голове. Он делал заметки на листочках, складывал их еще и еще до маленьких квадратиков, прятал в карманы униформы, в отвороты штанов, под язычок ботинок, на всякий случай, если его снова отправят в одиночную камеру.

411

Раздался звонок от директора школы. Бассам прекрасно ее знал: всегда спокойная, уравновешенная. Что-то случилось с Абир, сказала она. Она упала. Ее отвезли в местную больницу. Он едет на работу, ответил он, перезвонит Сальве и попросит ее забрать Абир. Нет, сказала директор, будет лучше, если он сам сейчас же заедет за дочкой. С Абир все будет хорошо? Ох, да, иншааллах [89], да.

410

Позади раздался первый сигнальный гудок машины за тот день.

409

Он был уверен, что она свалилась со школьной стены. Даже когда Абир была совсем маленькой, она любила гулять по ней. Десять лет. Он боялся, что может остаться шрам.

408

Квартира была на четвертом этаже. Лифта нет. Бассам перешагивал через две ступеньки. Под полотком лестничного пролета свисали оголенные провода. Он добежал до нужного этажа. Немного подождал, положив руки на коленки, отдышался.

Дальше по коридору двое маленьких детей толкали пластиковый мусоровоз.

Они посмотрели на него и вернулись к игре с грузовиком. Он шел по коридору.

Дверь была закрыта на засов. Он знал, как его снять при помощи ручки: он снял цепь и открыл дверь.

Внутри работал телевизор. Испанская мыльная опера. Сальва стояла рядом, болтала по телефону с матерью.

407

Черепно-мозговая травма задней доли. Контузия в передней доле. Слабый пульс, тремор век, расстройство сознания. Наблюдайте за брадикардией и коллапсом дыхательных путей.

406

Это был такой госпиталь, которому нужен был еще один госпиталь.

405

Мы перевезем ее в «Хадассу» – заявил Бассам.

404

Сперва она была уверена, что медсестры допустили ошибку. Нет, сказала она, нет. Моя дочь приехала на «скорой помощи» из другого госпиталя, она уже здесь. Они посмотрели на нее. Они говорили с ней на арабском. Пока ее нет, сказали они. Я приехала сюда на такси, сказала она, я знаю, что она здесь, она должна быть, они давно к вам выехали. Она позвонила Бассаму. Нет ответа. Медсестры проверили по базе в компьютере, сделали пару телефонных звонков, спустились по коридору в операционные, проконсультировались с врачами. Нет, сказали они, у нас нет ребенка с таким именем или описанием. Вы не могли бы посмотреть еще раз? Они пролистали журнал снова. Может быть, сказала Сальва, они привезли ее в другой госпиталь, больше нет никакой «Хадассы» на горе Скопус? Есть, сказала медсестра, но вашу дочку туда не повезут. Вы не могли бы узнать? Мы уже узнали. Они дали ей маленькую упаковку носовых платков, потом вышли из-за стола и отвели за локоть в комнату ожидания. Они принесли ей горячий чай, положили в него сахар. По телефону велись какие-то переговоры. Сальва напрягла слух. Она попыталась снова позвонить Бассаму. Нет ответа. Подошел уборщик протереть полы. Жестом попросил ее подвинуть ноги. Она почувствовала, как край швабры врезался в пальцы ног. Простите, сказал он. Пришла медсестра. Вместе они вернулись к регистратуре. Здесь, должно быть, какая-то ошибка. Поверьте, сказали медсестры, мы делаем все, что в наших силах. Брат Бассама завернул за угол. Он не слышал ничего от Бассама, нет. Он был в деловом костюме, с развязанным галстуком. Он тоже подошел к регистратуре. Доверьтесь нам, сказали медсестры. Образовывалась толпа. Ее тетя. Двоюродные сестры. Друзья Бассама по миротворческой работе. Однозначно здесь какая-то ошибка. Может быть, Абир проснулась. Может быть, они отвезли ее обратно в клинику. Все должно быть хорошо. Пришел врач, палестинец из Назарета. Он сел между ней и ее сестрой. Он сделал срочный звонок, сказал он. «Скорая помощь» едет. Прошло почти два часа, сказала она. Это проблемы технического характера, сказал он, но пусть она не беспокоится. Сальва пошла в отдельную комнату и встала на молитву. Рядом с ней встала сестра. Они вернулись в коридор. Каждый раз, когда открывались ворота госпиталя, ее сердце выскакивало из груди. Принесли еще чашку чая. Она обняла ее руками. Пришло еще больше людей. В коридоре стоял гул. Израильские друзья Бассама о чем-то спорили в регистратуре. Один из них кричал. Он стоял рядом с женщиной с яркими красными волосами и молодым человеком с бородой. Взрослый мужчина жестикулировал. Кто это? спросила Сальва. Ее брат оглянулся через плечо. Это Рами, сказал он. Рами? Она слышала о нем, но еще не успела познакомиться лично. Она развернулась, чтобы поприветствовать его, пожать ему руку, и тут зазвонил телефон. Номер не определился. Где ты, спросила она, я столько раз тебе звонила. Мы едем, сказал Бассам, у меня села батарея, я говорю по телефону одного из фельдшеров, не волнуйся. С Абир все хорошо? Мы будем через пять минут. Скажи мне, муж, с Абир все хорошо? Не волнуйся, сказал он снова, мы едем.

403

Это была пятая годовщина организации «Семьи, потерявшие близких, за мир».

402

Десятая годовщина гибели Смадар.

401

Восьмая годовщина присоединения Рами к «Родительскому кругу».

400

Древние греки использовали солнечные часы, чтобы определять время в течение дня, и клепсидры, или водяные часы, чтобы определять время ночью.

На дне каменных чаш делали специальные отверстия так, чтобы вода стекала по ним в сосуд внутри. Капля за каплей сосуд наполнялся, отмечая таким образом количество прошедшего времени.

Чтобы гарантировать отсутствие каких-либо протечек или испарений, необходимо было постоянно поддерживать соответствующий напор воды и должным образом ухаживать за прибором.

399

Рами и его сын Элик выбежали в сектор неотложной помощи. Красно-синяя сирена все еще крутилась. Они слышали голоса по радио. Фельдшеры торопились вытащить носилки из «скорой помощи».

– Уйдите с дороги, – попросил один из медиков.

Они сделали шаг назад и пропустили носилки.

Рами видел, как Бассам сошел с кареты «скорой помощи». Сперва правая нога. Он был бледен и отстранен. Рами дотронулся до его локтя и помог ему сойти.

– Где Сальва? – спросил он.

398

Рами навсегда запомнил, как Бассам ступил сначала правой ногой: будто это часть ритуала, вхождение в святое место.

397

Рами привели в ступор три женщины-пограничницы, которые шли по коридору больницы, мимо палаты, где без сознания лежала Абир. Не было никакой очевидной причины, по которой там могли оказаться пограничники, но они шагали – в полной униформе и с перекинутыми через плечи винтовками. Они были того же возраста, в котором могла быть Смадар, если бы осталась жива, среднего роста, с узкими плечами и хвостами на головах.

396

Абир несли по улицам Анаты, распростертую на носилках. Наполовину застеленную флагом. У изголовья положили венок из розовых гвоздик. Ее несли на уровне плеч, передавая от мужчины к мужчине, от мужчины к юноше, от юноши к юноше. На балконах развевались черные флаги. Сигналили машины. Бассам шел бок о бок со своими братьями, своими сыновьями, своими коллегами. Улицы стали уже. Плакальщицы стояли на коленях, поднимались и опускались, касаясь головами асфальта. Мальчики вскарабкались на фонарные столбы. Вой стал громче. Толпа вела его вперед. В кармане куртки Бассам нащупал браслет с конфетами, твердые круглые бусины, насаженные на нить.

395

Когда мусульмане несут гроб, то даже посреди густой толпы пытаются держать голову в сторону Мекки.

394

В автобусе было шумно. Бассам ехал один. Он опер голову об окно. Он запомнил географию Мекки еще совсем мальчишкой, парящие минареты, геометрические улицы, отдаленные холмы. Сальва настояла, чтобы он все равно поехал. Хотя бы в один. Слишком дорого было брать всю семью. Она сказала, что когда-нибудь вернется туда вместе с ним.

Над шоссе перед входом в Мекку стояли гигантские зеленые знаки, указывающие водителям, какая дорога для мусульман, а какая нет.

Он вошел в Масджид-аль-Харам, сделал семь кругов вокруг Кабаа, освещенной бледным светом. Вот я и здесь, подумал он. Его ирам был сделан из двух белых неокантованных кусков плотной полотенечной ткани. Он бросил камешки на каменные столбы, сходил в пещеру Хира, посмотрел издалека на гору Ухуд.

Он тихо сидел в самом конце автобуса. Сошел первый, когда подъехали к остановке: ему хотелось курить.

393

Дальше по маршруту он заметил ряды контрольно-пропускных пунктов.

392

Над дорогой висит огромный указатель. Он гласит: проезд только для мусульман. Справа виднеется второй указатель: объезд для немусульман.

391

Для конференции в Глазго фотографию Абир увеличили до размера полтора метра на метр и повесили над сценой. Когда Бассам закончил выступление, он не смог ее там оставить, поэтому попросил организаторов снять постер. У них не было достаточно большого картонного тубуса, поэтому они скрутили и перевязали его шнурками с обеих сторон.

Бассам привез изображение дочери на поезде в Бредфорд.

На станции он поймал такси. Закрученный постер был такой большой, что ему пришлось открыть окно и опереть другой конец о сидение.

390

Водяные часы использовались во время судебных заседаний, чтобы измерять длину выступлений адвокатов и речей свидетелей. Тембр капели изменялся с течением времени до тех пор, пока вода не заканчивалась.

389

В партитуре экспериментальной работы Джона Кейджа «4’33’’», музыкантам было велено оставаться tacet – в тишине – на протяжении четырех минут и тридцати трех секунд.

388

Tacet: то есть не играть на инструментах вообще.

387

Кейдж задумал эту композиции в тысяча девятьсот сорок восьмом году. Он тогда побывал в акустической безэховой камере, спроектированной таким образом, чтобы изолировать человека от любых звуков и оставить в полной тишине, где изучал несколько новых картин своего друга Роберта Раушенберга: огромные белые полотна – только белые – отличающиеся друг от друга отражением света.

Для Кейджа все смешалось – пустота, камера, его мысли о природе звука, – пока он стоял в лифте в Олбани и слушал отрывок из записанной на грампластинку музыки, которая лилась из громкоговорителей.

Его первоначальным намерением было повторить среднюю длину одной композиции на грампластинке и назвать ее «Немая молитва».

386

Во время любых поездок на машине у Смадар была игра: завидев кладбище, задерживать дыхание и держать как можно дольше, пока машина полностью его не минует. Она отстегивала ремень и наклонялась вперед, хлопала Рами по плечу, зажимала нос и рот большим и указательным пальцами, крутила рукой в воздухе, показывая, чтобы они ехали быстрее, быстрее, быстрее, ее лицо становилось все краснее и краснее, пока она полностью не выдыхалась.

385

Годы спустя Бассам рассказал Рами, что Абир играла в точно такую же игру.

384

Разделив смерть на жизнь, мы получим круг.

383

Произведение Кейджа затрагивало не столько природу самой тишины, сколько природу вообще всех звуков, которые можно было бы услышать: шарканье ноги, вздох, кашель, перебирание мышиных лапок под сценой, капли дождя, бьющие по крыше, хлопающая дверь, сигнал машины, шум самолета за стенами концертного зала.

Кейджа интересовала идея алеаторики, в которой задается общее направление ходу музыки, но отдельные элементы связаны с ассоциациями, возникающими у исполнителя или аудитории, или даже у самих звуков.

Эти случайные элементы потом превращаются в сердцевину всего процесса, где каждая нота, каждая отдельно стоящая частица, или даже не-нота, придает и передает характер мистерии.

382

В «скорой» хором раздались сразу несколько голосов. Потом один-единственный сказал: вас понял, мы все еще ждем.

Рации шипели и искрились помехами.

– Есть разрешение ехать дальше?

381

В ночь перед премьерным выступлением с композицией «4’33’’», в переоборудованном хлеву на границе Вудстока в штате Нью-Йорк, толпа собралась и замерла в предвкушении, когда дирижер Дэвид Тюдор сыграет первую ноту на рояле.

Композиция состояла из трех действий – первая: тридцать три секунды, следующая: две минуты сорок секунд, а третья: минуту двадцать.

Тюдор обозначал начало и конец каждого действия, открывая и закрывая крышку рояля.

В конце четырех с половиной минут – так и не прикоснувшись к клавишам – Тюдор встал со стула и поклонился.

Раздался смех, сперва немного нервозный. Спустя мгновение хлопки начали раздаваться то в одном месте, то в другом, аплодисменты набирали обороты и заполнили собой весь сарай.

380

Кейдж сказал после выступления, что хотел сделать открывающую часть длиной в тридцать секунд такой же соблазнительной, как форма и благоухание цветка.

379

Абир. Из древнеарабского. Благоухание цветка.

378

Во время первого судебного заседания командир отряда пограничников заявил под присягой, что причина задержки кареты «скорой помощи», которая везла Абир, должна быть очевидна любому, кто имеет хоть толику опыта участия во второй палестинской интифаде. Все знали, что машины скорой помощи используются террористическими группировками не только, чтобы причинять убийства и разрушения по всей границе с Израилем, сказал он, но также для торговли оружием, они часто слышали, как под носилками контрабандой перевозились автоматы, в аварийных холодильниках для трансплантатов прятали гранаты, между слоями полотенец засовывали боеприпасы, между мешками с плазмой и прочими медицинскими вещами прятали взрывчатку. Помимо этого, достоверно известно, что в то время – и здесь командир воспользовался еврейским словом matzav, что значит «ситуация», – машины «скорой помощи» постоянно задерживались повстанцами, которые не стеснялись подвергать своих людей, и да, даже десятилетних детей, суровой опасности. Жизни спасателей должны были быть защищены любой ценой. Он хотел подчеркнуть, что вся эта трагедия его глубоко огорчает, но для него было очевидно, что девочка не должна была оказаться на улице в принципе и, возможно, школьным властям стоит взять вину за случившееся на себя. По его информации, состояние субъекта никак не менялось на протяжении всей задержки и что в течение всего времени ей оказывалась посильная медицинская помощь. Шли восстания: в этом сомнения быть не может. Факт в том, что в тот день он сам слышал пугающий гул и грохот от падающих на его джип камней, это как находиться внутри барабана, только представьте, если бы под осадой оказалась «скорая помощь». Можно даже так сказать: эта якобы задержка на самом деле защитила ребенка и ее отца от осады в «скорой помощи». Такие вот ужасные условия войны.

377

Судья ударил молотком несколько раз, чтобы успокоить всех присутствующих в зале заседания.

376

В ответ адвокаты Бассама заявили об отсутствии доказательств того, что вблизи школы были организованы какие-либо восстания в утро стрельбы. Строительство Стены проходило в конце здания средней школы в паре сотне метров ниже по улице, и даже если пограничники правда иногда подвергались эпизодическим атакам камнями, то это чаще всего происходило ближе к вечеру, после уроков, а смерть Абир наступила почти сразу после того, как пробило девять утра. В то время Абир находилась снаружи школьных ворот, так как в школе была большая перемена, и ученикам разрешалось ходить в соседний магазин через дорогу. Достаточно подробные показания дежурного регулировщика на перекрестке также подтверждают, что в радиусе школы не было замечено никаких беспорядков, за исключением того самого армейского джипа. А после смерти Абир действительно были случаи подстрекательства, но они были зарегистрированы на значительном расстоянии от госпиталя и на множественных остановках, где произошли задержки кареты «скорой помощи». Что касается утверждения, что ими регулярно пользовались для провоза боеприпасов, то такие случаи были заявлены, но так и не доказаны, во время второй ливанской войны, и предполагались в нескольких других инцидентах в Газе и на Западном берегу, но утверждения, что «скорые» использовались для контрабанды оружия или перевозки боевиков из Восточного в Западный Иерусалим, просто абсурдны, так как в таком случае их должна была ожидать бригада в больнице «Хадасса», чтобы принять и спрятать контрабанду. Идея о том, что гранаты могли храниться в аварийных холодильниках настолько фантастична и в самом деле невообразима, что, возможно, командир – которого, к слову сказать, повысили в звании спустя всего полгода после инцидента – должен бросить карьеру военного и попробовать себя в фантастике, хоть ему и придется тогда уделять побольше времени своим метафорам. Не было сомнений, что командир действительно мог находиться в джипе, который подвергся нападению, заметили также, что он сравнил это, довольно вульгарно, с нахождением внутри барабана, но стоит отметить, что внутри барабана было, очевидно, безопаснее, чем снаружи, по крайней мере для Абир Арамин, которая оказалась не столько субъектом, как заметил господин командир, а скорее объектом в его глазах.

375

Каждый день после заседаний Рами встречался с Бассамом, чтобы пройтись по событиям дня. Они пили кофе, тщательно вчитываясь в документы и петиции. Они пытались вычислить угол обзора джипа, когда тот повернул. Сопоставляли результаты вскрытия и рентгеновские снимки, составляли поминутную картину произошедшего, внимательно изучали фотографии и карты.

Информация приходила к ним по капле. На следующее утро они встречались с адвокатами и раздавали листы каждому за столом.

Джип был здесь, говорили они. Он выехал из-за угла, вот тут. Он проехал мимо кладбища вон там. До девяти оставалось несколько минут, скорее всего. А вот здесь, смотрите, вход в школу. Примерно две минуты нужно, чтобы добраться от классной комнаты до школьных ворот. Она могла идти или могла бежать, кто знает. Но мы точно знаем, что она была в магазине Ниеши. Регулировщик тоже ее видел. И Арин конечно же. Абир вышла из магазина спустя минуту или две, и это четко совпадает по времени с тем моментом, когда джип проехал кладбище и повернул вот здесь. Тут нет камер, не за что зацепиться относительно времени, но другие девочки, которые стояли снаружи, помнят. Джип повернул за угол вот здесь, он помечен звездочкой. Вот тут проходит четкая линия прицеливания в сторону магазина. Угол вхождения пули и расстояние совпадают с результатами вскрытия. Если посмотреть на фотографию вот здесь, знаком Х отмечено точное место ее падения.

374

Поднимайся, малышка, поднимайся.

373

Годы спустя – после завершения судебного разбирательства – Бассам и Рами выступали с лекцией в отеле «Джерусалем Гейт». Комната была набита битком. Двенадцать шведов из гостящей в Иерусалиме правозащитной организации приехали, чтобы их послушать. Гид, израильтянин, стоял позади, за рядами стульев. Он шагал вперед и назад во время речи Рами, а потом застыл, когда говорить начал Бассам, и издал низкий гортанный звук.

Нередко бывало, что один или несколько слушателей начинали плакать, даже откровенно рыдать, во время историй, но Бассам был удивлен, когда гид откашлялся и покинул аудиторию.

Когда секция вопросов и ответов подошла к концу, Бассам вышел в фойе и пожал ему руку. В нем было что-то знакомое: компактное, точно очерченное, черноглазое.

– Простите, – сказал гид и ушел.

372

Пару дней спустя пришел чек на тысячу шекелей в офис «Родительского круга» с припиской: «Михаэль Шария (бывший водитель «скорой помощи»).

371

На пике дороги, ведущей в монастырь, Бассам видел мерцание единственной тормозной фары.

370

Он смотрел, как Рами паркует мотоцикл на грунтовом участке у обочины. Струйка дождевых капель подсвечивались на красной фаре. Он слез с мотоцикла, поставил его на выдвижную подножку и пошел назад к его машине. Бассам нажал на кнопку стеклоподъемника и опустил окно.

– У тебя фара потухла, – сказал Рами.

Бассам приложил руку к уху.

– У тебя фара сломана, брат.

Бассам двигался сквозь темноту с горящей сигаретой. Он присел перед передней решеткой и постучал костяшками по фаре, по боковой стенке капота, как будто это поможет ее реанимировать. Он снова обошел автомобиль, бросил сигарету на землю и затоптал ногой. В воздухе чувствовался влажный холодок. Он залез рукой в открытое окно и переключил ручку на дальний свет.

– Наверное, лампочка, – сказал Рами.

Бассам протянул руку через руль, провернул ключ в замке зажигания, потом сел на сидение, поставил ногу на тормоз и снова завел двигатель в призрачной надежде, что фара каким-то образом оживет.

– Можно ее здесь оставить, – сказал Рами. – Поехали со мной. Можем забрать завтра утром. У меня есть еще один шлем.

Бассам цыкнул и выдавил полуулыбку. Знакомый жест бессилия: они могут путешествовать вместе по миру где угодно, но только не эти несколько километров.

– Мне нужно домой.

Они обернулись на погасшую фару.

– Ну, по крайней мере, – сказал Рами, – она с пассажирской стороны.

369

Мужчины расстались на пике монастырской дороги, Рами три раза кратко наступил на педаль тормоза, воспользовавшись собственной азбукой Морзе.

368

В темноте маленьким и преданным огоньком горела фара Бассама.

367

А потом начинается ночной маршрут домой: из монастыря через Бейт-Джалу, через Вифлеем, с горы в Бейт-Сахур, из города по дороге к Вади-аль-Нар, долине огня, к контрольному-пропускному пункту «Контейнер». Въезд разрешен только держателям палестинских идентификационных карт, сидящим в машинах с палестинскими номерами. Нырок в долину с восьмисот метров над уровнем моря до четырехсот метров ниже уровня моря.

Падение больше чем на километр, ниже, ниже, ниже, над потрясающим пейзажем.

Спуск подобен жадному глотку воздуха.

366

Шины неслышно отмеряют метры дороги, когда он проезжает по серпантиновым поворотам Вифлеема: Университетская улица, Новая улица, улица Махмуда Аббаса. Он запомнил все лежачие полицейские. Даже в темноте, с одной фарой, он знает, где и когда нажимать на тормоза.

365

Я еду, пишет он Сальве, когда замедляется и объезжает большую выбоину на дороге. Надеюсь, буду где-то через час. Хороший день. х Б.

364

Свежеприготовленный фалафель и морская соль, оливковое масло первого отжима, хумус, салат ромэн, помидоры, огурцы, чеснок, йогурт, гранат, петрушка, мята, мафтул, а также бобы, веточки розмарина и несколько видов сыра, стаканы с водой и кусочками лимона – все было выложено на деревянном столе.

363

Согласно израильской и арабской традициям – hachnasset orchim на еврейском, marhabaan fi alhharib на арабском – принято подавать свежеиспеченный хлеб и морскую соль новоприбывшим гостям.

362

Вот это, – подумал Бассам, – настоящая Палестина.

361

Пока нет никаких новостей, сказал южноамериканский монах о строительстве Стены через долину. Планы есть, но они пока не выполнены. На это было пару причин, сказал он: во-первых, оптика, во-вторых, политика, в-третьих, военные конечно же, но давайте пока не будем об этом, сказал он, пройдемте, давайте разломим хлеб, пока у нас есть время.

360

End the Preoccupation.

359

Монахи делали вино в кедровых бочках. Дубовые клепки вырезались из брусьев по направлению волокон. Бруски шлифовали, а потом разрезали под углом, на середине – широкий брус, на концах – узкий. Монахи использовали больше клепок, чем простые бондари: всего тридцать три, по одной на каждый год жизни Иисуса. Они помещали клепки внутрь замкнутого металлического кольца в форме цветка – la mise en rose. Кольцо сжималось, клепки смазывались водой и потом сгибались под воздействием жара от огня.

Они стягивались клещами, потом монахи коптили бочку при помощи зажженной соломы и листьев и слегка обжигали изнутри.

Чтобы сделать ее водостойкой, между клепками вставлялись тонкие соломинки. Монахи шлифовали бочку, сверлили в центре отверстие и делали крышки и донья. Сверху выжигался Кремизанский вензель.

Когда вино было разлито по бочкам и запечатано, происходило благословение. Выдерживали монахи вино до пяти лет. Потом бочки грузились на телеги, запряженные ослом, и увозились в Вифлеем. Продавались они в основном святым местам, включая базилику Рождества Христова, где, согласно преданию, родился Иисус.

358

Современные исследователи считают, что крест, который нес Иисус через Иерусалим был, вероятно, не полного размера. Скорее всего, он нес только перекладину. Один лишь брус длиной полтора метра весил бы тридцать – тридцать пять килограммов. Иисус, которого к этому моменту уже избили и короновали терновником, должен быть протащить этот вес в сторону основания горы, на Голгофу, то есть «лобное место», с помощью Симона Киринеянина. На Голгофе римляне уже воздвигли несколько столбов на месте казни. Иисуса должны были раздеть и заставить лечь на землю на перекладину. Его распахнутые руки должны были привязать к ней пенькой. Палач должен был достать два гвоздя по пятнадцать сантиметров, шириной девять с половиной миллиметров. Потом он бы взял большой молот, чтобы вбить гвозди в запястья Иисуса, рядом с лучевой костью через срединный нерв. Сначала на левой руке, потом на правой. Гвозди бы прошли сквозь его запястья и врезались глубоко в перекладину. Пеньку бы сняли, когда Иисус еще лежал на земле с распростертыми руками, прибитыми к перекладине. Римские солдаты подняли бы его с земли. Скорее всего, они бы использовали блоки, канаты и деревянную лестницу. Когда его подняли бы в вертикальное положение, весь вес Иисуса пришелся на гвозди. Толстый деревянный столб уже должен был быть возведен и установлен в отверстие в земле, перекладину бы подняли и поставили сверху на столб, чтобы он мог висеть, поддерживаемый гвоздями, с распростертыми руками. Его свисающие ноги бы подхватил один из солдат, свел их вместе и зафиксировал деревянной дугой, прибитой к вертикальному столбу. Щиколотки бы специально сложили набок, и колени согнули, чтобы обе ступни были на одном уровне. Палач мог взять еще один длинный гвоздь и вогнать его в обе ступни, через плоть и кость, в дерево. Чтобы вдохнуть, Иисусу пришлось бы приподнимать вес своего тела каждые несколько секунд, пока у него больше не осталось бы сил, чтобы это сделать, и к тому моменту, спустя всего несколько минут после трех часов дня – Элои, элои, лама савахтани, – он бы уронил голову на грудь и задохнулся.

357

Затем его легкие бы сократились.

356

Терновый венец был, вероятнее всего, сделан из держидерева, переплетенного с другими растениями. Римские солдаты должны были согнуть стебли в круг и сплести их вместе таким образом, чтобы они проткнули кожу головы, когда он нес свой крест по виа Долороза – Пути скорби.

355

В девятнадцатом веке христианки Вифлеема носили шляпы с подкладкой и вшивали в них тяжелые монеты. Чем больше монет, тем богаче семья. Их длинные платья строчились золотой и серебряной нитями, чтобы создать фантастические цветовые орнаменты, в то время как женщины победнее украшали только нагрудники и рукава.

Владельцы магазинов на рынке могли узнать историю женщины, пока она только подходила к магазину. Всю жизнь можно было рассмотреть за несколько метров: была ли женщина замужем, где жила, какая династия у ее мужа, сколько детей, сколько братьев и сестер.

Цветовое сочетание вышивки крестиком и техник декоративного стежка указывало на незамужнюю девушку. Голубая нить на нижней окантовке платья означала вдову. Если женщина желала вновь выйти замуж, она продевала тонкую красную полоску по голубому канту. Платья были бы неполными без треугольных амулетов от сглаза.

354

Во время первой палестинской интифады женщины на Западном берегу вплетали другие символы в платья, изготавливаемые собственными руками: карты, винтовки, политические слоганы. Бусы, которые они носили от сглаза, были зеленого цвета с черной оправой и белой точкой в центре.

353

В первом веке самая экстремистская секта еврейских зелотов – сикарии – использовали тактики тайного убийства против римлян и иродов. Сикарии носили длинные темные тоги и прятали острые кинжалы в краях развевающейся одежды. На публичных собраниях в Иерусалиме они смешивались с толпой.

Продвигаясь в ней, они выбирали жертв: римского солдата или чиновника, даже женщину или ребенка.

Шея была их излюбленной целью, потом шло сердце, потом пах и, в конце концов, живот. Они вонзали кинжалы, резко проворачивали запястье с клинком, прятали оружие в складках тоги и растворялись в толпе, уносимые вперед разбегающимся потоком.

352

Слово sicario было заимствовано южноамериканскими наркокартелями, которые так называли киллеров в тысяча девятьсот восьмидесятых и девяностых годах. Один из самых известных убийц Пабло Эскобара, Джон Хайро Ариас Таскон, знаменитый под псевдонимом Пинина, который был обвинен в исполнении и организации сотен убийств в Колумбии, искусно набил латинское слово sicarius, или «кинжальщик», при помощи тюремных чернил по всей длине спины.

351

Тога была не просто декоративным элементом: мастера меча учили своих учеников ловко использовать ткань в битве, чтобы помешать противнику воспользоваться оружием.

350

Весной две тысячи четырнадцатого года Сигалит Ландау, художница из Иерусалима, поместила длинное черное платье в воды Мертвого моря, прицепив наряд к деревянной клети на глубине четырех с половиной метров.

Ландау и ее муж погрузили платье в воду на два месяца. В интервалах они фотографировали все происходящее под водой.

Спустя неделю иссиня-черная ткань начала притягивать солевые кристаллы; спустя две недели кристаллы начали нарастать и накапливаться; спустя три ткань обрела в воде серебряно-серый оттенок; спустя четыре пуговицы и воротник обернулись сверкающим белым цветом.

Платье – копия наряда из театральной постановки тысяча девятьсот двадцатых годов о хасидке, одержимой духом убитого любимого, – оставалось в подвешенном состоянии еще четыре недели, пока не превратилось в кристально-белый свадебный наряд.

Когда команда художницы пошла, чтобы достать наряд из воды, платье стало таким тяжелым, что у них не получилось поднять его полностью на поверхность: куски ткани разошлись по швам и уплыли на дно моря.

349

Небольшая версия платья – художница назвала его платьем принцессы – была сшита для музея как экспонат, так что, когда примерно в годовщину смерти Смадар Рами увидел его фотографию в журнале «Безалель Академи», ему стало так не по себе, что он пошел в комнату дочери и сидел там в полной тишине.

348

Ей бы было тридцать лет, всего несколько дней до тридцати одного.

347

Однажды днем, у окна на втором этаже своей квартиры в Анате, Бассам увидел, как Абир катила автомобильную шину по уличной дороге. Обычные детские игры. С подружками такого же возраста.

Они с упоением перекатывали черную шину из одного конца улицы до цементной баррикады на другом конце. Перед этим был дождь, и во внутреннем резиновом желобе собралась вода. На Абир было новое платье, голубое с белым кружевом. Шина была небольшой, но неподъемной для девочек их возраста. Ее шатало из стороны в сторону так, что вода на дне плескалась туда и сюда, когда ее катили.

Каждые несколько секунд Абир и подружки отпрыгивали от шины и от брызг. Когда одна из девочек испачкалась, она исчезла на пару минут, а потом вернулась снова.

С одного конца улицы на другой. Снова и снова. Каждые несколько минут Бассам слышал, как открывается дверь в квартиру. Он слышал, как Абир подошла к раковине на кухне.

Постепенно до Бассама дошло, что она снова и снова возвращалась домой, чтобы оттереть грязные капли с платья. Проходило несколько секунд, она выходила наружу и присоединялась к игре, смеясь, перекатывая шину в конец улицы.

Чем дольше продолжалась игра, тем меньше дождевой воды оставалось в желобе, тем храбрее становились девочки, наклоняясь все ниже и ниже, толкая его вперед и назад, подзадоривая друг друга, чтобы посмотреть, кто увильнет от брызг.

Грязная дождевая вода, наконец, закончилась, они снова заполнили дно, но в этот раз вода была чище, и задор пропал.

Бассам смотрел, как она сидела на баррикаде, в своем бледно-голубом платье, размахивая ногами вперед и назад.

346

Они приезжали группами по четыре или пять машин. Бассам встретил конвой на КПП за пределами Анаты. Вместе они двинулись через город, большой грузовик замыкал колонну. Стояло воскресное утро, улицы были пусты.

Большинство из них не были в Анате никогда, а если и были, то только когда служили в армии. Они объехали кладбище с обратной стороны и подъехали к школе, вылезли из машин. Бассам всех пересчитал, тридцать три человека – мужчины и женщины. По толпе прошлась волна нервного гула. Они оделись консервативно – рубашки с длинными рукавами, джинсы, шляпы. Никаких оголенных рук, оголенных ног. Никаких кип конечно же. Они собирались небольшими группами. Они избегали говорить на иврите, говорили на английском. Они были на расстоянии одного вздоха до Стены. Они отмерили территорию мелом и вбили колышки в землю. Мужчины работали молотками. Женщины – лопатами. Ведра с грязью выносились и заполнялись снова. Они возвели забор из металлической сетки. Проложили ирригационную трубу. Делились бутылками с водой под палящим солнцем. Они поднимали головы на крик муэдзина. Приехало еще больше машин. Кирпичи складывались. Цементный раствор перемешивался. Ямы для столбов выкапывались.

К середине дня солнце опустилось за Стену, и конвой вывезли обратно из Анаты. На КПП дежурные солдаты смотрели вслед, когда они проехали мимо.

На следующие выходные они вернулись. Цемент затвердел, кирпичи стали стеной. Из грузовика появились листы настила из мягкой резины. Их развернули, аккуратно вырезали нужные элементы, разложили на земле. Приехал мусоровоз с песком. Когда яма была засыпала, восторженные порадовались. Их число разрослось теперь до одной сотни: осталось так мало работы, что большинству приходилось только наблюдать. Установили баскетбольное кольцо. Привинтили небольшую красную горку. Проверили вращающуюся металлическую карусель. Небольшой садик, площадью один квадратный метр, вспахали для того, чтобы посадить дерево в конце здания школы. Из рук в руки передавались ведра с краской. Присверлили табличку: Сад Абир. Еще одно радостное восклицание. Они клали друг другу руки на плечи. Делали фотографии. Вернулись в третий раз для посвящения.

Все время над ними парил небольшой метеозонд на высоте примерно трехсот метров.

345

344

Это была единственная детская площадка во всем городе Аната.

343

После того, как Бассам перестал использовать браслет с конфетами на лекциях, он положил его на прикроватный столик рядом с небольшим кожаным Кораном и голубым карандашом, которым Абир рисовала.

Когда годы спустя он купил дом в Иерихоне, то заметил, что книга и карандаш все еще были с ним, а вот браслет куда-то пропал. Он перекопал все коробки для переезда, одежду, бумаги, офисные материалы, но спустя какое-то время бросил его искать.

Он так и не нашел браслет: бывало, думал, что его смахнули в мусор, или, может быть, кто-то другой из детей съел его по ошибке.

342

В мечети рядом с их домом в Иерихоне, куда он чаще всего приходил на молитву, Бассам вызвался чистить ступени при входе. Его метла была сделана из веток держидерева. Простая и ритмичная работа, плетеные прутья скребут по жестким каменным ступеням.

Когда он метет, видит, как по сухой земле перекатываются ветряные вихры.

341

Ростки держидерева на участке иногда воспринимаются как знак, что земля не возделывается и не используется должным образом.

В израильских судах, в соответствии с интерпретацией Земельного кодекса Оттоманской империи тысяча восемьсот пятьдесят восьмого года, наличие чертополоха на сельских территориях часто используется как аргумент того, что земля не возделывается и, следовательно, ее можно объявить государственной собственностью и вернуть поселенцам.

340

Твой оазис ждет тебя.

339

Улица Долины огня. Дорога Вади аль-Нар. Дорога Кедронской долины. Дорога горящих тормозов. Дорога кипящего радиатора. Адская дорога. Смоляная дорога. Сумеречная дорога.

338

После Накбы тысяча девятьсот сорок восьмого года сотни палестинских беженцев, многие из них из Бейт-Джалы, сели на пароходы до Южной Америки. Они вышли на берег в Буэнос-Айресе, перешли горы на мулах и ослах, перевозя весь свой скарб через границу в Чили.

Многие семьи остались жить в Сантьяго и Вальпараисо, нашли работу в медных рудниках и доках, а некоторые продолжили путешествие в отдаленные территории пустыни.

Через горы, глубокие ущелья, вдоль высохших русел рек. Длинное напряженное путешествие, в котором они потеряли многих. Тела часто хоронили в неглубоких могилах, складывая над ними камни. Десятки лет спустя – после того, как режим генерала Аугусто Пиночета устроил массовые зачистки, оставив тысячи трупов по всей стране, – матери исчезнувших людей искали в пустыне сыновей и дочерей и натыкались на случайные горы костей.

Иногда женщины с удивлением обнаруживали ключ – с нацарапанными арабскими буквами, – все еще висящий на шее или запястье скелета.

337

Ключ от двери дома там, где сейчас расположен Израиль.

336

Высеченная надпись на арабском языке на камне за окраиной города-призрака Санта-Лаура в Чили: «Осталось 8 276 миль [90]».

335

После второго века иврит стали считать святым языком, и он перестал использоваться как разговорный до тех пор, пока Элиэзер Бен-Йехуда и его сторонники не начали делать это в тысяча восемьсот восьмидесятых годах в беседе с членами семей и друзьями. Пиджин иврита использовался на рынках в Иерусалиме, но среди еврейского круга в Палестине наиболее распространенным языком был арабский, вместе с сефардским языком, французским, идишем и немного английским.

334

333

Бен-Йехуда, как и Эйнштейн, говорил, что евреи и арабы были mishpacha, «семьей», что они должны поделить землю и жить вместе. Многие из новых еврейских слов, которые он изобрел, имели арабские корни. Оба языка были братскими, говорил он, и, как и люди, могли жить и сосуществовать.

332

Бомбы взорвались рядом с перекрестком улиц Бен-Йехуда и Бен-Гилель, также известной как улица Гиллель, названной в честь Гиллеля Старшего, автора времен первого века до Рождества Христова, развивавшего идею этического принципа взаимной выгоды: не делай другому то, что сам находишь ненавистным.

331

Однажды, под воздействием лихорадки, Рами приснилось, что он установил в землю микрофон и мог слышать все ответы на вопросы, которые так и не успел задать Смадар.

330

Смадар любила играть в Саймон, электронную игрушку, на которой было четыре разноцветных сектора, которые попеременно зажигались в определенной последовательности. Зеленый, красный, желтый, голубой. Цвета загорались, сопровождаясь громким пикающим сигналом. Она занималась с этим диском в комнате в полной темноте – зеленый, зеленый, красный, зеленый, желтый, красный, красный, голубой, зеленый, – иногда последовательность доходила до двадцати и больше огоньков, так что со стороны улицы, если кто-то шел мимо дома Рами и Нурит, казалось, что там пульсирует небольшая дискотека.

Смадар была настолько ловкая, что могла играть в эту игру на двух разных аппаратах одновременно.

Из ее комнаты доносилась какофония звуковых сигналов.

329

На Рождество две тысячи девятого года студенты музыкального отделения в университете Вифлеема выкатили рояль на центральную площадь, где сотни людей собрались у Храма Рождества Христова, чтобы спеть рождественские гимны.

Рояль был сделан из гильз, канистр слезоточивого газа и свето-шумовых гранат, стратегически помещенных между струнами, чтобы заменить выдаваемый звук. На молоточки надели металлические колпачки из тонкого листа, чтобы те выдавали громкий дребезжащий звук.

Студенты заучили все традиционные гимны. Придите, верные. Тихая ночь. Я видел три корабля. Ангелы, к нам весть дошла. Большинство из них исполнялись на арабском, иногда на английском.

Когда пение закончилось, они спустили рояль с горы до КПП рядом со стеной, где снова остановились и пели, пока их не разогнали водяной пушкой с желтым вонючим сканком.

Рояль, старый польский Irmler, остался на ночь один. На утро студенты пришли его забрать. Они заткнули ноздри ватой и покатили Irmler обратно на улицу Хеврон.

Звук перекатываемого рояля был записан на диктофон высокой двадцатишестилетней палестинской студенткой Далией эль-Фахум, которая надеялась использовать его в своей докторской диссертации.

328

Сканк получил среди протестующих прозвище Дерьмо. Запах Дерьма остается на теле по меньшей мере три дня. На одежде задерживается до нескольких недель, даже месяцев.

Один из способов избавиться от запаха – напоминающего коктейль из соков протухшего мяса, неочищенных сточных вод и разложения последней стадии – это немедленно принять душ, а потом искупаться в томатном соке, чтобы замаскировать его.

Некоторые демонстраторы сбривали волосы, бороду, брови. Другие покупали водоотталкивающую одежду и носили черные пакеты поверх рубашек, джинсов и обуви. Они мазали под носами мазью с эвкалиптом.

327

В две тысячи двенадцатом году в деревне Наалин семь молодых канадок – волонтеров близлежащего проекта по созданию колодцев – собрались, чтобы опротестовать использование сканка. Женщины надели раскрашенные в разные цвета резиновые сапоги и разворачивали белые зонтики с черными буквами. Если расставить их по порядку, то можно было прочитать FUCK YOU.

Когда они видели приближающиеся водяные пушки, вставали в нужную позицию, каждая на одно колено, прикрывали лица шарфами и держали зонтики над головами, над губами блестели полоски эвкалиптовой мази.

На фотографиях, которые были сделаны во время протеста, видно, как канадки убегают вдаль, промокшие, все еще под зонтиками, буквы перемешались и теперь читались как YUCKOFU, а через пару секунд COKFUYU.

Фотографии гуляли по интернету на протяжении нескольких дней.

326

В течение следующих недель перед консульством Израиля на Блур-стрит в Торонто собрались несколько молодых демонстрантов – как израильтян, так и палестинцев – в розовых рубашках с различными вариантами надписей на груди: YOFUCKU, FUCUKOY. Самая популярная надпись, которая некоторыми посчиталась антисемитской, гласила: OY U FUCK.

325

Кураторы музея при отеле «Волд Оф» попытались купить оригинальные зонтики, чтобы выставить их вместе с другими предметами на экспозиции, посвященной оккупации.

Отель связался с канадками и узнал, что зонтики были конфискованы в аэропорте Бен-Гурион, где девушек допрашивали в течение трех часов, прежде чем отпустить в Иерусалим.

Канадки не планировали возвращаться на Западный берег – проект по открытию колодцев, над которым они работали, закрыли из-за отсутствия необходимых разрешений.

Помимо этого, из их багажа были конфискованы одна куфия, путеводитель, четыре бутылки оливкового масла из Кремизанского монастыря, кольцо для ключей с брелоком в виде Палестины, пустая канистра из-под слезоточивого газа, арабский разговорник и несколько скоропортящихся продуктов, включая завернутый в пленку поднос с кнафе [91].

324

Отель с предметами искусства «Волд Оф», расположенный на расстоянии рогаточного выстрела от контрольного пункта 300, был открыт художником граффити Бэнкси в две тысячи семнадцатом году. Он стоит в нескольких метрах от высокого цементного барьера.

Даже самые дорогие комнаты зимой получают всего несколько минут прямого солнечного света в день: тень от Стены отбрасывается внутрь комнат и пересекает ковер.

Горничные могут назвать время лишь по тому, какая часть ковра находится в тени.

323

Иногда Бассам проезжал мимо поселений и был готов поклясться, что они выросли в размере всего за ночь. Он представлял их себе в быстрой перемотке: они становились краснее и шире каждый раз, крыши и панельные дома распространялись все дальше, отхватывая кусок за куском на холмах, разравнивая и подчиняя пустыню своим правилам. Они расплывались подобно рыбам.

По ночам их огни выглядели так уникально ярко, что создавалось впечатление, будто города растут вверх. Он старался смотреть в сторону или блокировать их своим визором, но там, на дальней стороне дороги, тоже были поселения, поменьше, питающиеся, подумал он, планктоном каждого мелкого камешка.

322

Кураторы музея «Волд Оф» как-то рассматривали идею включить в экспозицию обонятельный артефакт: посетители могли бы приподнять занавеску с предупреждением и вдохнуть запах сканка. Управляющие запустили проект в тестовом режиме, но довольно скоро выяснилось, что у большинства посетителей музея он тут же вызывал рвоту.

321

В рекламных материалах мануфактурной компании «Одор-тек» говорится, что сканк – это самый инновационный, эффективный и не смертельный материал для пресечения беспорядков, разработанный при участии Вооруженных сил Израиля и полиции. Он изготовлен, рассказывали они, из местных источников воды и пищевых материалов и является на сто процентов экологически чистым – безвреден как для природы, так и для людей.

320

В две тысячи пятнадцатом году на большой оружейной выставке в городе Тульса, штат Оклахома, Ирина Кантор, топ-менеджер «Одортека», стояла на сцене и, прикрыв нос ватой, продемонстрировала безвредные свойства сканка, выпив стопку.

Она подняла стакан, сказала тост и вылила в себя содержимое, даже не поморщившись.

– L’chaim, – сказала она, а потом вышла за кулисы, чтобы убрать вату из носа и вырвать.

319

Безвреден как для природы, так и для людей.

318

Дверь в отель «Волд Оф» распахнулась, внутрь зашел мужчина в красном галстуке. Бассам на миг застыл в изумлении, увидев пластиковую мартышку, которая тащит за собой чемодан. Что это такое, подумал он. Какая-то уловка? Какая-то колониальная шутка?

Он нагнулся и вошел в густую темноту. Глазам потребовалось какое-то время, чтобы привыкнуть к ней. Акцент у работников ресепшена палестинский. Он кивнул в их сторону. Они тоже его поприветствовали. Они носили красные жилетки и накрахмаленные воротники. Некоторые официанты были женщинами, заметил он. Он услышал смех откуда-то. Через фойе отеля везли напитки на тележке. Из пианино раздавалась музыка, но не было пианиста. Бассам мог едва пошевелиться. Казалось, подошвы приклеили к полу смолой.

Его все раздражало. Камеры на стенах, рогатки, картины, длинный диван с изображением змеиной головы. Он не знал, в какую сторону развернуться. Он был больше похож на бейрутский отель, чем на вифлеемский. Он поискал телефон. Нет сообщений. Он оглядел фойе. Белые заварные чайники на столах. Фарфоровые чашки. Лед в высоких стаканах. Небольшие группы по трое-четверо. Мужчины в шортах, девушки в платьях с глубокими вырезами. Солнечные очки. Кто-то говорил по-английски, кто-то по-немецки, итальянцев не было: он должен был встретиться с командой из Неаполя, они планировали эту встречу несколько недель.

В такие моменты на него находило оцепенение: он всегда предпочитал оставаться на периферии. Его этому научили многие годы, проведенные в тюрьме.

Бассам поискал у себя сигареты, похлопал по рубашке, вытащил пачку из нагрудного кармана.

Он чувствовал запах сигаретного дыма, залетавший с улицы. По крайней мере, у него оставалось это: он мог закурить. Он прошел через холл. Может быть, ошибся со временем? Он снова посмотрел на мобильный телефон. Три часа дня. Как надо.

Официант спросил на английском, не нужно ли ему что-нибудь. Он ответил на арабском, что все хорошо.

Лобби казалось какой-то смехотворной декорацией для съемок фильма. С потолка свисали купидоны с надетыми противогазами. Он постоял под одним, разглядывая его. Уголком глаза заметил небольшую красную точку, скорее всего, камера. Он постучал пальцем по дну сигаретной пачки. Ветер всколыхнул занавеску. На улице стояли столики. Два из них были заняты, третий – всего в нескольких метрах от Стены – пуст.

Бассам подвинул стул, сел в тени Стены. Он зажег сигарету, подождал, снова посмотрел в телефон, заметил еще одну красную точку, которая двигалась внутри фойе. Он попытался вспомнить, что здесь стояло раньше. Он часто проезжал мимо этого места. Булочная, возможно. А может, и гончарная мастерская. Он не знал, какие эмоции испытывать по поводу отеля – с одной стороны, он был просто смешон, с другой – необходим. В центре всего этого читалась необходимость привлечь внимание. Ходили слухи, что поселенцы пытаются въехать в близлежащие дома и здания.

Подошел официант и заговорил с Бассамом, в этот раз на арабском. Его удивила новообретенная вежливость, улыбка.

– Вы видели съемочную бригаду? – спросил он.

– Нет.

– Итальянцы. Они должны были приехать в три.

– Они все итальянцы, – заметил официант.

– Простите?

– Они все итальянцы. Особенно те, что говорят по-английски.

Бассам засмеялся, откинулся на стуле и зажег новую сигарету.

– Шведы тоже, – сказал официант.

Бассам наполовину выпил свою «Фанту», когда на стол упала копна женских волос. Это оказалась высокая девушка, брюнетка, с чистыми глазами. На зубах отпечаталась губная помада. Она указала на балкон на первом этаже отеля. Еще один красный огонек появился в темноте. А, догадался он, значит, они снимали его с самого начала. Не важно. Чего еще можно было ожидать? Он уже привык к этому, к постоянным сменам поз, ракурсов, к махинациям. Теперь он был игрушкой в объективе камеры, нравилось ему это или нет.

Они уже подготовили комнату наверху. Высоченный портрет на стене изображал битву подушками: израильтянин и палестинец ударяли друг друга в кутерьме летающих перьев. Он видел эту работу раньше: она вызывала у него отвращение. Но он понимал, что как раз это отвращение и заставляло картину работать. Простота, абсурд, удивление от наглости. Соединение таких несоединимых вещей.

– Вам нужно будет сесть под картиной, – предложила она.

Бассам покачал головой, подошел к окну, открыл его и сел на подоконник. Он знал, что им подойдет такой угол: палестинец, сидящий у окна отеля с видом на Стену.

Интервью продлилось двадцать пять минут: он был уверен, что его обрежут до нескольких секунд. Пусть будет так. Его это не волновало. Он хотел просто рассказать свою историю. Меня зовут Бассам Арамин. Я отец Абир. После этого они вышли на улицу, все впятером, пройтись вдоль Стены. Съемочная бригада очень хотела, чтобы Бассам прошелся мимо портрета итальянского активиста Витторио Арригони. Так часто бывало, они хотели поместить Бассама в коробочку со своими идеями. Но он все равно согласился с ними встретиться. Он приехал вовремя. Его история была его долгом и его проклятием.

И все равно все, чего он сейчас хотел, это испариться, не попасть в объектив, вернуться к машине, пойти домой, закрыть окна, побыть в тишине рядом с Сальвой.

Он пожал руку репортеру, поблагодарил бригаду. Он знал, что они снимают, как он уходит. Засунул руки глубоко в карманы, поднял голову, надеясь, что они не будут делать акцент на его хромоте.

Он прошелся мимо портрета маленькой девочки, которую Рами однажды перепутал с Абир, и искоса посмотрел на нее. Она была удивительно на нее похожа.

Он не стал останавливаться.

317 [92]

316

Он увидел ее однажды утром, идущую домой со школы. Они играла в детскую игру, пытаясь выпрыгнуть из собственной тени. В обычный день он бы ее подвез, но тогда в ней было что-то особенное, взмах ноги, изгиб шеи, что заставило его задержаться в тени и просто смотреть. Машина стояла на первой передаче возле тротуара. Ее портфель раскачивался взад-вперед.

Она пробежала последний участок холма по разбитой лестнице по направлению к квартирному дому, пока он не увидел, как ее униформа исчезла за серой стеной.

315

Школа для девочек города Анаты, г. Аната.

ОТЧЕТ ЗА ТРЕТЬЮ ЧЕТВЕРТЬ, 2006 г.

Абир Арамин.

Возраст: 9. Класс: 4.

Арабский язык: отлично.

Письмо: хорошо с плюсом.

Математика: отлично.

Музыка: отлично.

Физкультура: хорошо с плюсом.

Религия: отлично.

Английский язык: отлично с плюсом.

Общие замечания: Абир великолепно справляется со всей программой. Она образцовая ученица на всех занятиях.

Вовлеченность: отлично.

Внешний вид: чистая, опрятная, аккуратно одевается, ногти подстрижены.

Внимание к деталям, отлично.

Опоздания: 1 (справка).

Пропуски: 0.

314

После того как все произошло, ни он, ни Сальва не могли никак вспомнить это опоздание: Абир скорее придет раньше, чем задержится. Они гадали: не наткнулась ли она на армейский патруль по дороге в школу и ее задержали, но, будь так, они бы наверняка узнали об этом от Арин – почти всегда они ходили в школу вместе.

Арин тоже не могла вспомнить, в какое утро ее сестру могли задержать. В дневнике Арин не было зафиксировано никаких опозданий. Возможно, это просто ошибка?

Нужно спросить ее классного учителя, сказала Сальва. Но было в этом вопросе что-то, что заставляло Бассама не торопиться, небольшая загадка, к которой он мог возвращаться снова и снова, часть ее образа в возрасте девяти лет, она стоит за пределами школьных ворот, возможно, чтобы помочь другому студенту, или погладить бродячего пса, или засмотреться на облака, или задуматься над каким-то вопросом, который заставил ее замешкаться по дороге.

313

Когда наконец вся семья переехала в новый дом в Иерихоне, они битком забили машину, отнесли вещи вниз по лестнице и заполнили трейлер одеждой и мебелью. По дороге они избегали улицы, где застрелили Абир.

312

В голове Бассама навсегда поселилась мысль о почти-промахе: пуля могла пролететь на полметра выше, и Абир бы пробежала дальше по улице, тряся в воздухе пакетом с конфетным браслетом, снаряд бы отскочил от земли позади нее, повторяющей в голове таблицу умножения.

311

Маленький бассейн позади дома Бассама в Иерихоне вмещает тысячу двести галлонов воды. Он заполняет его дважды в году: один раз в начале школьных каникул, второй раз – в середине лета.

310

На лекциях Рами сказал аудитории, что в его жизни не было ни минуты – ни единой минуты, – когда бы он не думал о Смадар. Он понимал, что его слушатели скорее всего посчитают, что он преувеличивает – девятнадцать лет, каждая минута дня, – но иногда к нему подходили чей-то отец, или мать, или брат, или тетя, и он смотрел им в глаза и узнавал там горькую утрату, которую они носили внутри, как часы.

309 [93]

308

Казалось, она на несколько часов забывала о своем теле. После танцевальных классов лежала в гостиной и читала книгу на полу, ее голова свисала с края дивана, отдаваясь силе притяжения. Как будто она размышляла над какой-то абстрактной проблемой.

Чем дольше она читала, тем меньше тела оставалось на диване, пока она окончательно не сползала, оказываясь практически вверх тормашками, перпендикулярно мебели.

Рами сфотографировал ее однажды днем, когда ей было двенадцать лет, она еще не обрезала волосы, они лежали веером на полу, затемняя книгу впереди. Она положила голову на локти, задрала ноги вверх. Только бедра и голени лежали на диване.

Когда Рами нажал на затвор, она лукаво изогнула шею, и волосы – которые в скором времени будут подстрижены – перевернулись, как дельфин-акробат, движение, которое потом снова и снова возникало у Рами в голове.

307

Однажды днем, вернувшись домой после урока плавания, Рами попытался высушить волосы Смадар полотенцем, но она сказала ему: я не какой-то маленький ребенок, знаешь ли, мне одиннадцать.

306

В тринадцать ей стали нравиться мальчики. Рами заметил это в бассейне. Он видел, как она стоит позади, возле трамплинов для прыжков. Держалась ближе к стене, консультируясь со шлепками. Необычно робкая, ушедшая в себя.

Она блеснула глазами на другую сторону бассейна, где растягивались мальчики.

По ночам он и Нурит читали вместе в кровати, болтали. Нурит заметила сердечко, нарисованное внутри одной из рабочих тетрадок Смадар. Снизу сердечка Смадар написала стихотворение или песню на иврите, которую она не узнала.

– Как она начинается?

– Не помню.

– Никудышный ты шпион, – пошутил он.

Он выбрался из кровати, засунул ноги в тапочки, встал. Вернувшись через минуту с тетрадкой в руке, встал у изножья кровати и помахал ею.

Он пролистал тетрадь: обычная домашняя работа. У нее крупный паутинообразный почерк. Внутри на обороте обложки он нашел небольшое сердечко, нарисованное красным маркером. Внутри сердца было написано: Смадар и Зев.

– Кто такой Зев?

– Он в школьном джаз-клубе.

– Какой он?

– Думаю, хороший мальчик.

Внизу сердечка, где две линии сходились в одной точке, Смадар написала: Все цветы в саду завяли, когда ты ушел навсегда.

– Как мило, – сказала Нурит.

– Мило?

– А что не так?

– Где мой дробовик?

– Ой, да ладно тебе, – засмеялась она.

Рами кинул тетрадь на кровать, пнул в сторону тапочки.

– Положи тетрадь на место, в рюкзак, – сказала Нурит, – и иди сюда.

305

Принц записал первую версию «Nothing Compares 2 U» во Flying Cloud Drive Warehouse, самодельном месте для репетиций на двухполосной дороге в городе Иден-Прэри, штат Миннесота. Студия была маленькая, отделанная деревянными панелями, с плохой звукоизоляцией. Внутри был слышен звук проезжающих по улице машин.

304

Принц вкрапил в разные треки своего пятнадцатого альбома Come строки из «Песни песней». Строки, первоначально написанные для песни «Poem», заимствовали различные кусочки оригинала, изменяя их, преобразуя в таких песнях, как «Pheromone», где он поет о том, что левая рука лежит под головой возлюбленной, в то время как правая обнимает время.

303

В то утро на улице Бен-Йехуда на ней была пара черных джинсов, футболка Blondie, кроссовки Doc Martens и простая золотая цепочка.

302

Английский: 89, хорошо/очень хорошо. Радостное настроение, приятно заниматься с ней в классе. Нужно работать над пунктуальностью. Все еще пытается понять условные предложения, но демонстрирует уверенное владение другими временами. Может поучаствовать в Литературном семинаре в следующем семестре.

Религия: 59, плохо/неплохо. Часто отвлекается в классе. Нужно поощрение от семьи, особенно в изучении Торы.

Обществознание: 80, хорошо. Отличный доклад про загрязнение рек (нужно объяснить, как оформлять ссылки). Любопытна, имеет аналитический склад ума. Веселая. Нужно лучше сосредотачиваться на предмете. Возможно, стоит рассадить с друзьями в классе. Иногда не сдает домашнюю работу вовремя. Смадар не боится высказывать свое мнение в классе.

Математика: 58, неплохо. Хорошо схватывает суть сложных понятий, но сильно отстает в применении принципов организации и дисциплины (часто балуется с плеером).

География: 82, очень хорошо. Необычное ощущение истории придает географическим эскападам Смадар изюминку, особенно в связи с Великим Израилем. Ее доклад про естественные географические черты был самым лучшим в классе.

Иврит: 96, отлично. Легко включается в процесс. Большие амбиции. Выдающийся доклад об Элише Порат.

Физкультура: 95, отлично. Легко отвлекается, но превосходно танцует, особенно джаз и фристайл. (Также учитывается ее участие в команде по плаванию.)

301

Лицо Смадар не затронуло никак. Шрапнель задела нижнюю часть тела, в основном спину, плечи и ноги. Заключение судмедэкспертов гласило, что она находилась относительно близко к боевику, когда произошел взрыв. Вероятнее всего, сказали исследователи, она была повернута спиной к нападавшему и не могла видеть его лица, хотя возможно, что она в то время уже убегала, нагнув голову.

300

Побеги бамбука, окруженные порохом, известные как «грозовые бомбы», были разработаны в одиннадцатом веке при китайской династии Сун. Горячий воздух взрывался внутри бамбука и производил грозовые раскаты.

Двести лет спустя китайцы стали заряжать бомбы мельчайшими кусочками разбитого фарфора и металлолома, крючками и шипами якорцев, которые разлетались во всех направлениях: тогда они стали известны как «громоподобные бомбы».

Техника был заново открыта в тысяча семьсот восемьдесят четвертом году Генри Шрэпнелом, лейтенантом Британской Королевской артиллерии, который для максимизации ущерба заполнил полое пушечное ядро стальными шариками.

Шрапнельные снаряды использовались на протяжении многих лет с осколками стекла, бритвами, мраморными шариками, наконечниками стрел, гвоздями, болтами, цепными звеньями, скобами, штырями, заклепками, шарикоподшипниками и прочими расходными материалами.

Во время второй палестинской интифады некоторые заявляли, что палестинские боевики обмакивали свою шрапнель в крысиный яд или варфарин, чтобы жертвы быстрее истекали кровью, хотя эти заявления подвергались насмешкам и были позже забыты, во-первых, потому что потребовалось бы колоссальное количество яда; во-вторых, его действие не было бы таким моментальным; и в-третьих, он бы почти никак не подействовал из-за большой температуры взрыва.

299

После бомбежки Рами часто и долго принимал душ, чтобы Нурит не слышала его рыданий.

298

Он был уверен, что Смадар станет членом организации Machsom Watch, группы израильских женщин, которые следили за поведением солдат на контрольных пунктах. Она бы ходила туда каждую пятницу. В Каландию. Или контрольный пункт 300. Или Атару. Он мог себе представить, как она ходит с короткой стрижкой, в черной блузке, черных джинсах, черных ботинках с темно-красными шнурками.

297

«Женщины в черном», израильская организация по борьбе за права человека, была основана в Иерусалиме в тысяча девятьсот восемьдесят восьмом году – за девять лет до того, как была убита Смадар, – вскоре после начала первой палестинской интифады. Девушки стояли на перекрестках, светофорах и центральных площадях, одетые полностью в черное, держа черные таблички с белыми буквами: «Остановите оккупацию».

296

Хроместезия – это перцептивный феномен, при котором звуки автоматически сопровождаются цветовыми образами. Те, у кого есть такая болезнь, музыку не только слышат, но и видят. Чем выше звук, тем ярче свет. Чем ниже звук, тем темнее цвет.

Первый случай хроместезии был зарегистрирован английским философом Джоном Локком, который в своем эссе «Опыт о человеческом разумении» написал о слепом человеке. Когда его спросили, какого цвета красный, он ответил, что тот похож на звук трубы.

295

Абир попыталась научиться играть на уде, когда ей было восемь лет. Она нашла инструмент рядом со школой в Анате, тот подпирал собой мусорное ведро. Она принесла его домой, а потом прямо в свою комнату. В грифе уда была трещина, и он выдавала низкий стон, но Бассам починил его как мог при помощи клея и порозаполнителя.

Он установил в ее комнате свой старый граммофон и дал послушать виниловую пластинку Фарида аль-Атраша. Когда она услышала первые звуки, то задрала нос и сказала ему: папа, такую музыку слушают только старперы.

294

«О, цветок моей фантазии, я оберегал ее в своем сердце».

293

Организация «Женщины в белом», Las Damas de Blanco, была сформирована в две тысячи третьем году, чтобы опротестовать заключение в тюрьму кубинских адвокатов, студентов, журналистов и интеллигенции. Женщины встречались каждое воскресенье в церкви «Санта Рита де Касиа» в Гаване, с фотографиями любимых, заключенных в тюрьме, приколотыми к груди. Они говорили, что вдохновились примером матерей, исчезнувших в Чили, и движением «Матери площади Мая» в Аргентине.

В две тысячи пятом году Европейский парламент наградил группу Las Damas de Blanco премией «За свободу мысли» имени Андрея Сахарова, но их правительство запретило им посещать церемонию награждения.

292

Смадар поехала вместе с Нурит на Парижскую площадь в Иерусалим, чтобы присоединиться к протестующим женщинам. Ей было девять лет, у нее не было нормальных черных туфель, так что вместо них она надела пару балетных чешек, которые измазала ваксой. Она стояла на перекрестке, рядом с Джуди Бланк, активисткой постарше. Вместе они держали знак: «Прекратите оккупацию». Они не повели и бровью, когда к ним подъехала машина с группой поселенцев в темных шляпах, и кто-то бросил под ноги упаковку попкорна.

291

Нурит наградили премией Сахарова в две тысячи первом году. Она и Рами приехали в Страсбург, чтобы получить премию за писательскую работу. На ней было пурпурное сатиновое платье, а в сумочке лежала фотография Смадар.

Ей вручили награду вместе с Иззат Газзави, палестинским писателем и учителем. Сын Газзави – тоже по имени Рами – был застрелен во дворе своей школы израильскими снайперами в возрасте шестнадцати лет.

290

На восьмую годовщину смерти сына Газзави написал в дневнике: «Только безумие могло заставить нас отпраздновать твой 24-й день рождения. Торт был такого же роста, как и человек, который не придет на этот праздник. Никто его не ел. Как будто это был подарок тишине».

289

Когда Нурит вышла на подиум, она попросила не аплодировать.

288

После того, как он получил премию Сахарова, Газзави вернулся к преподаванию в Бирзейтском университете, но был несколько раз арестован за политически мотивированное подстрекательство.

По утрам несколько раз в неделю его останавливали на КПП Атара, где проводили досмотр с раздеванием прямо перед студентами.

Два года спустя после вручения награды Нурит услышала, что он умер от сломленного духа.

287

«Прости нам нашу тоску, – писал Газзави, – если она станет невыносимой».

286

Когда впервые в тысяча девятьсот девяносто четвертом году был построен контрольный пункт 300, это была обыкновенная деревянная хижина с парой оранжевых бочек, поставленных посередине дороги. Бочки были заполнены камнями. Играло радио. Развевался флаг. На посту стояло несколько солдат.

Бассам вспомнил, что было такое время, когда стая птиц могла запросто затмить всю эту зону.

Спустя год бочки заменили на цементные блоки. Затем был добавлен шлагбаум, потом забор, потом колючая проволока, потом барачная постройка, а потом большая башня из стали.

В две тысячи пятом году эта зона была включена в разделительный барьер, и этот КПП стал одним из самых больших на Западном берегу, увенчанный по всей длине колючей проволокой со скобами и стеклом.

285

Зимой две тысячи восьмого года Далия эль-Фахум начала ездить на велосипеде от Вифлеема в разные стороны Кедронской долины, собирая звуки естественной среды для своей диссертации.

Такую девушку, как Далия, редко можно увидеть в Вифлееме – рост сто восемьдесят восемь сантиметров, темные волосы заплетены сзади в тугой шиньон, над бровью седая прядь, как у барсука.

Она путешествовала в шарфе и скромной западной одежде, выезжала за окраину города в засушливые горы, за пределы долины, проезжала порой тридцать или даже более километров за один день.

Далию иногда останавливал патруль. Общаясь с полицейскими, она немного сгибала ноги в коленях и горбилась, чтобы не смотреть на них свысока и не устрашать своим ростом. Она рассказывала, что записывала звуки в горах для музыкального проекта. Солдаты просили ее проиграть записи. Поток ручья, лай дикой собаки, звук ветра в терновнике, аплодисменты птиц, летящих над головой.

Дважды полицейские разбирали ее диктофон, а однажды забрал насовсем один офицер, который позже приехал в деревенский дом ее отца и, сконфуженный, вернул, но без батарейки.

284

283

Проект Далии затрагивал работу композитора Оливье Мессиана, парижского органиста и друга Джона Кейджа, который вставлял во многие свои композиции звуки певчих птиц. В частности, Далия хотела взять за основу «Каталог птиц» Мессиана для фортепиано и инкорпорировать в него собственные звуки с Западного берега, слепив вместе электронную версию того, что она позже расширила бы до восьмичасового акта, который собиралась назвать «Миграция».

Однажды утром, уже написав проект наполовину в деревне за тринадцать километров до Вифлеема, Далия услышала бульдозеры, нарушавшие предрассветную тишину. Она и раньше замечала эти машины и видела поблескивающие маячки рядом с главной дорогой, но никогда так близко.

Через заросли кустарника она разглядела армейских людей, которые перекапывали рощу оливковых деревьев. Ветки переливались на солнце серебряным цветом. Они сверкали, когда их выдергивали из земли.

Далия подползла на животе, подвинулась ближе к источнику звука, с дистанции пятидесяти метров протянула вперед микрофон своего диктофона «Сони» и начала запись.

282

С использованием лазерных микрофонов ученые в Германии пришли к выводу, что растения и деревья выделяют в атмосферу определенные газы, когда ощущают опасность нападения. Эти газы, в свою очередь, производят звуковые волны, которые не регистрируются какими-либо аппаратами, если они не оборудованы самыми чувствительными датчиками.

Учетные из Института прикладной физики Боннского университета предположили, что цветы «издавали» стон, когда им срезали листья, и что деревья могут предупреждать друг друга о приближающемся рое насекомых, и что запах свежескошенной травы получается в результате секреции травинок.

Исследовательская группа делала выводы на основе предыдущих научных заключений о том, что в растениях содержатся нейротрансмиттеры, такие как дофамин и серотонин, однако не обнаружила никаких доказательств наличия нейронов и синапсов внутри их сенсорных систем.

281

На жаргоне радистов Израильской армии «цветок» – это человек, который был серьезно ранен в битве.

280

В эссе тысяча девятьсот сорокового года Годфри Харолд Харди написал: «Закономерности математика, так же как и закономерности художника или поэта, должны быть красивы; идеи, как и цвета или слова, должны гармонично сочетаться друг с другом. Красота – первое испытание: в мире нет места уродливой математике».

279

На конференции в Греции Бассам рассказал аудитории об оливковом дереве и огромной роли, которое оно занимает в сознании палестинца. Выкорчевывать с корнем древнее дерево, сказал он, равносильно уничтожению бесценного музейного экспоната. Возьмите картину Сезанна и проткните ее кулаком. Понаблюдайте, как скульптуры Бранкузи будут плавиться на сильном огне. Поднимите греческую урну и наделайте в ней отверстий.

278

Его отец работал за масленичным прессом в сарае на окраине деревни Саир, рядом с пещерой, где Бассам вырос. Внутри по кругу при свете масляной лампы ходила белая лошадь. Лошадь – которой надели шоры, чтобы не кружилась голова, – проворачивала деревянную балку и, перемалывая оливки между жерновами, выжимала из них масло.

Когда Бассам был маленький, он никак не мог понять, как лошадь может так долго ходить кругами и не падать замертво от истощения. И только когда ему исполнилось шесть, он узнал, что там были три белые лошади, которые сменяли друг друга.

Два года спустя установили электрический пресс, и лошадей вывели на каменистое поле, где те провели остаток дней, двигаясь по бесконечному кругу.

277

Одна из его любимых тюремных песен: «Передайте привет оливе и семье, которые меня воспитали».

276

Когда Далия слушала свои записи, одна в звукозаписывающей студии в университете, их звук показался ей мягче, чем запомнился. Животное урчание, пробирающееся вверх по склону, ничего механического.

Она разочаровалась его нейтральности, надеялась, что в нем будут какие-то брутальные оттенки, скрежет земли, разрыв корней, хлюпанье грязи: ей хотелось услышать призрачный стон самих деревьев.

Она гуляла вперед и назад по дорожкам на микшере, пытаясь найти самые грубые места, где двигатели рычали гортаннее всего. Она попыталась выделить крик солдата, вой сирены, предупреждающие сигналы бульдозеров, но по отдельности эти звуки давали еще более необычный, даже комичный, призвук. При их объединении музыка получалась жалкой.

Она вернулась к сырым аудиозаписям. Добавила к ним голос кукушки. Шелест листвы под мышиными лапками. Звук собственного движения в траве.

Ей показалось, здесь есть какая-то музыкальность. Возможно, она могла бы использовать эти звуки, акцентировать на них внимание с помощью какой-нибудь более ранней записи птичьего пения, но чем дольше она об этом думала, тем сильнее убеждалась, что ей стоит оставить звук в покое, что здесь дело не в бульдозерах, не в оливковых деревьях, не в сигналах маячков, на которые нужно обратить внимание, но в самой тишине.

275

Ее также привлек звук капель дождя, падающих на листья оливковых деревьев.

274

Одна из вещей, о которой Элик, сын Рами, узнал в самом начале обучения на воздушного десантника, это необходимость иметь особую дисциплину для переноса воды. Во время длинных марш-бросков по пустыне не разрешалось производить ни малейшего шума. Фляга наполнялась водой до самого края, накрывалась небольшим кусочком пленки и только потом завинчивалась крышка. Если фляга была хотя бы частично неполная, вода бултыхалась и могла привлечь внимание врага поблизости.

Когда флягу открывали, вода выпивалась до дна, чтобы предотвратить какие-либо звуки. Чтобы избежать обезвоживания, нужно было выбрать точное наиболее подходящее время, чтобы попить. Элик знал, что самый ранний сигнал обезвоживания – это небольшая нечеткость зрения.

Солдаты работали в тандеме, но иногда их высылали на тренировочные занятия по одиночке с одной-единственной флягой воды на тридцатикилометровый марш-бросок.

Капитан Элика также настаивал на том, чтобы вместе с водой солдаты употребляли пищу, чтобы жидкость не бултыхалась даже внутри стенок желудка.

273

Во времена засухи древние водоносы обычно путешествовали на дальние расстояния, заполняя большие контейнеры, сделанные из бизоньих шкур. Они переносили ресурсы из оазисов на телеге на воловьей тяге.

Посещая деревню или город, она сначала заходили в богатые резиденции, наполняли бочки в их подземельях и дворах. После чего подходили более бедные жители и вставали в очередь, чтобы заполнить свои глиняные сосуды.

Бизнес процветал, и довольно скоро водоносы стали богатыми людьми.

272

Греческое слово «клепсидра», которым называли античные водяные часы, происходит от слияния греческих слов «вода» и «красть».

271

Национальная израильская компания «Мекорот» подписала соглашение, в рамках которого должна была установить для поселенцев на Западном берегу минимальную цену на воду.

Палестинцы платили в четыре раза больше. Между собой управленцы по воде называли эту сделку «бассейновой оговоркой».

270

Однажды днем, направляясь к издателям в Тель-Авиве, Нурит попала в небольшую аварию на светофоре на улице Короля Джорджа, рядом с Меир Гарден.

Она потянулась на пассажирское сиденье, чтобы поправить портфель с бумагами. Она нечаянно нажала на сцепление. Машина дернулась вперед и оставила вмятину на бампере «Мерседеса» цвета голубой металлик впереди.

Высокий мужчина среднего роста невозмутимо вышел из машины. На нем были белоснежная рубашка с открытым воротом и приталенный синий костюм. Кудрявые волосы необычно спадали на глаза.

Она удивилась, когда он ей улыбнулся. «Не беспокойтесь об этом, – сказал он, – я все улажу».

– Что Вы, это моя вина.

– Я могу ее починить, – сказал он, – не волнуйтесь, серьезно, вот моя визитка.

– Нет, нет, это…

– Не стоит вашего беспокойства, я за все заплачу.

Он немного поклонился. Нурит перевернула визитку в руке. Она сразу узнала логотип – голубой круг, белый фон, водяная вышка: это был вице-президент «Мекорот».

Она смотрела ему в спину, когда он залезал обратно в машину. Он поправил зеркало заднего вида и быстро перестроился в соседний поток машин. Нурит на мгновение застыла в оцепенении, из которого ее вывели сигналы автомобилей позади.

На следующее утро она выписала чек на шестьсот шекелей за причиненный ущерб, завернула копию своей книги в обычную бумагу и отправила курьером в его офис.

269

Нурит Пелед-Элханан (I. B. Tauris & Co. Ltd., г. Лондон, г. Нью-Йорк, 2012) «Палестина в школьных учебниках Израиля: идеология и пропаганда в системе образования». Введение: Еврейская этнократия на Ближнем Востоке. Часть 1: Представление палестинского народа в школьных учебниках Израиля. Часть 2: География враждебности и инклюзии: мультимодальный анализ. Часть 3: Планировка как носитель смысла: эксплицитные и имплицитные послания, сообщаемые посредством планировки. Часть 4: Приемы легитимизации массовых убийств в отчетах. ISBN: 978 1 78076 505 1. Повторное издание в 2013, 2015.

268

«Мекорот» на иврите означает «источники».

267

Две недели спустя Рами нашел ее сидящей за кухонным столом, подперев подбородок кулаком, с выпиской из банковского счета. «Ты не поверишь, сказала она, но подлец действительно обналичил чек».

266

Нурит получала письма с угрозами из университета. Некоторые приходили в виде записок внутри крохотных филактериев [94]. Другие оставляли сообщения на автоответчик. Самые оскорбительные слова: арабоеврейка, предатель, шлюха, мать отказников. Она складывала почту в шаткую стопочку на полке за столом в своем кабинете. И читала ее один раз, только один раз.

265

Ей хотелось написать в ответ, что ее дедушка подписал Декларацию независимости Израиля, что ее отец воевал в Шестидневной войне, что ее муж воевал в трех войнах Израиля, что ее сыновья сами приняли решение о военной службе, что дочь тоже могла бы служить в армии, если бы ей дали на то шанс, но ей его не дали, хотя и не по ее вине, а возможно, если посмотреть правде в глаза, это была вина лидеров Израильского правительства, которые и есть настоящие убийцы, и в то время как все эти вещи не давали повода для гордости – ей казалось, что дочь могла бы отказаться от военной службы или, по крайней мере, присоединилась бы к медицинскому подразделению, – они все произошли в ходе событий национальной истории, будущего, на которое она больше не возлагала каких-то надежд, хотя в молодости мечтала стать частью большой мозаики, еврейской, христианской, мусульманской, атеистической, буддийской, прочей, называйте как угодно, страной, которая будет сложна, неоднозначна, демократична, мудра, местом, где сама идея писем с угрозами, которые клали ей на стол, была бы анафемой в самосознании патриота, идея патриотизма, применимая не только к стране или нации, но к состоянию бытия, которое можно было бы справедливо назвать человеческим, хотя она была готова признать, что, учитывая в принципе характер, свойственный всей истории, и особенно – характер истории современного Израиля, само это желание стало нелепым, и все же единственный способ бороться с глупостью – это высказываться против нее в тщетной надежде быть услышанным, особенно в учебных заведениях, где юные умы податливы и яд не проник, возможно, только пока, в их сознание.

264

Ее классы в Еврейском университете были самыми популярными, места заканчивались через секунды после открытия регистрации. Они были также самыми оскорбляемыми, особенно среди тех, кто не утруждал себя их посещением.

263

Небольшая компания в Рамалле планировала выпустить альбом Далии эль-Фахум «Миграции» в две тысячи девятом году. Он состоял исключительно из естественных звуков. В дневнике она записала, что решила не включать туда звуки перекатываемого рояля, или бульдозеров в оливковой роще, или любой другой звук, который мог навести на мысль о чем-то, связанном с городом или машинами.

Она признала иронию использования машины, чтобы захватить звуки, но сказала, что хотела найти такое место среди них, где ее бы никто не смог отыскать.

262

Ее последнее известное местоположение – кабинет в университете. Камеры наблюдения проследили за ней, одетой в головной платок и джинсы, до ступеней Центра научных исследований, где она припарковала свой велосипед, старый Raleigh эпохи мандата.

Она выехала за границу кадра, за плечами был легкий рюкзак. Стоял ранний вечер, но она использовала и передние, и задние динамо-фары на велосипеде. Было непонятно, куда она направилась после этого, но предположили, что, раз она не вернулась домой, то скорее всего пошла на прогулку за пределы города, чтобы записать новую серию ночных звуков.

Далия записала в дневнике, что в ее альбоме не хватало ночных элементов. Особенно ей хотелось захватить голоса гиен или диких собак: для нее они представляли ту ноту, которую ей пока не удалось поймать. Она могла захватить эти звуки в течение дня, но в ночном исполнении было что-то такое, что заставляло ее трепетать.

Ее отец заявил о пропаже в тот же вечер, но палестинская полиция приступила к поиску только по истечении трех дней, и к тому времени уже начали циркулировать слухи: ее арестовал и забрал ЦАХАЛ, она убежала и вышла замуж за израильского музыкального инженера, она была частью подпольной террористической группировки, ее видели на автобусе, идущем в Рамаллу.

История обрастала слухами как снежный ком, особенно популярной стала идея о том, как ее подобрали военные и допрашивали на секретной локации в пустыне Негев. Ведь в конце концов, говорили другие студенты, она записала звуки разрушения оливковой рощи, возможно, кто-то на нее донес.

Две недели спустя двоюродный брат Далии ушел исследовать пустыню и пришел домой с разбитым динамо от старого велосипеда. Он нашел его, сказал он, в изолированном участке суши около вади. По форме и размеру он догадался, что динамо принадлежит старому велосипеду Raleigh.

Выслали несколько поисковых групп, чтобы отыскать другие запчасти от велосипеда, наконец, в восьмистах метрах в глубине пустыни была найдена рама, одно колесо застряло в прибрежном иле. Рядом лежала туфля.

Поиски усилились. У полиции ПНА не было вертолетов, поэтому они объединились с израильской армией в попытке найти тело пропавшей девушки, которую, как они предполагали, унесло внезапным паводком.

Искатели использовали беспилотные летательные средства и инфракрасное оборудование, даже выслали бригаду элитных бедуинов-следопытов. Исследовались пещеры и выкапывались свежие иловые массы. Почти через полтора километра по направлению к Кедронской долине нашли вторую туфлю. Было невозможно угадать, что случилось с ее телом в бурном потоке.

261

Концерт провели на берегу вади, где собрались в круг все друзья Далии из университета, играя на различных инструментах, включая уд.

260

Альбом Далии «Миграции» никогда не был закончен и выпущен. Несколько студентов из Вифлеемского университета, вместе с двумя музыкальными продюсерами, сказали, что были бы счастливы закончить проект, но мать Далии – уверенная, что дочь еще может вернуться домой, что она где-то гуляет по пустыне, потерянная и контуженная, – не подпускала кого-либо к комнате дочери. Как и отец, который отказался предоставить доступ к файлам на ее компьютере.

Они были убеждены, что Далия скоро войдет через входную дверь, с рюкзаком на плечах, волосами в тугом шиньоне и велосипедным насосом в руке.

259

Тело Далии так и не было найдено.

258

Однажды днем Рами проследил за автоцистерной для воды вместе с нидерландской съемочной бригадой. Он вызвался им помочь. Они сели на хвост грузовику в Бейт-Сахуре, который ездил от дома к дому и развозил воду. Они держались поодаль от машины, когда она карабкалась в горку между домами, разворачивая длинный черный шланг на каждой остановке.

Через двадцать минут они услышали скрежет шин позади себя на крутом проезде. Два джипа. Власти Палестинской автономии. Четыре полицейских в голубых рубашках вышли на улицу.

Сердце Рами остановилось. Возможно, на этот раз он допустил ошибку. Он был в зоне «А». Без Бассама. У него с собой израильский паспорт. Они найдут, если станут искать. Они передадут его израильской армии. Они могли устроить из него показательное задержание. Даже посадить в тюрьму, если захотят.

В машине сидело трое других людей: продюсер, звукорежиссер, оператор. Рами на заднем сидении замер.

К переднему окну вальяжно и пренебрежительно подошел очень низкий полицейский. Он наклонился, и стал выглядеть еще более угрожающе из-за маленького роста. Он заговорил на идеальном английском. Кто они? Что им нужно? У них есть разрешение на съемку?

– Выходите из машины, – сказал полицейский.

Рами дернул за ручку, вышел на брусчатку.

Некоторые дети собрались, чтобы посмотреть. Рами часто замечал такое на Западном берегу. Большинство мужчин держались подальше или следили за происходящим на расстоянии. Молодые девушки тоже. А вот дети подходили вплотную.

Он старался держать руки на самом видном месте. Научился этому от Бассама. Сначала они подошли к продюсеру, допросили его, лениво пролистали паспорт. Оператор. Звукорежиссер.

В желудке Рами что-то лежало на дне и дрожало.

Было ли в нем что-то, по чему можно было догадаться, что он израильтянин? В то утро он даже не подумал об этом. И вот он – сидит в длинных штанах и рубашке с открытым горлом. Нужно было надеть шорты, как оператор. Только иностранцы носили шорты на Западном берегу. Это могла быть маскировка. Он слишком расслабился. Его самомнение. Нужда быть увиденным. Нужда поспорить. Возможно, он мог скопировать голландский акцент, подумал он. Что-нибудь резкое, гортанное.

– Паспорт, пожалуйста.

– Я голландец, – сказал он на арабском, – приехал из Амстердама.

Он уже несколько лет учил язык, иногда слушал его в наушниках по время езды на мотоцикле.

Полицейский развернулся к своим напарникам: «Этот самородок считает, что знает арабский».

Они собрались в небольшой темно-синий круг. Рами слышал смех.

Они двадцать минут оставались на улице до тех пор, пока полицейский не махнул рукой и не сказал, что они вольны ехать, куда душа пожелает. Только больше не снимать автоцистерну: они же и сами должны это понимать. Езжайте. Если что-то нужно знать о воде, сказал он, спросите небеса.

257

Единственная реплика Рами, которая попала в документальный фильм, была о том, что Смадар, как и все из нас, на шестьдесят процентов сделана из воды: случайно пришедшая в голову фраза во время езды по улицам Вифлеема.

256

Бассам старается всегда ездить на чистой машине, упрощая работу патрульным на КПП, если его вдруг остановят: куртка аккуратно сложена на переднем сидении, в грузовом отсеке нет крупных мешков, пластиковых контейнеров, все разложено так, чтобы солдат мог один раз посмотреть и отправить его дальше по своим делам.

255

Сразу за круговой развязкой в темноте светит вереница красных огоньков.

254

КПП «Контейнер» – названный так из-за магазинчика, который расположился в грузовом контейнере на обочине дороги – является внутренним контрольным пунктом, отделяющим одну зону Западного берега от другой, то есть, если его закрыть, Западный берег окажется разделенным на две половины.

253

Он переключал передачи. Впереди осталось семь или восемь машин. Он сразу выключил ближний свет. Оставил только габаритные огни. Обе руки лежали сверху на руле автомобиля. Хоть бы они не заметили перегоревшую лампочку. Он наверняка выглядит, подумал он, как приближающийся мотоцикл. Он оставил достаточно расстояния между собой и машиной спереди. Хорошо, никогда нельзя слишком приближаться.

Он опустил окно, нажав локтем на кнопку, и показательно потянулся за сигаретами на панели, положил коробку на край руля. Все это часть продуманного танца. Он откинул крышку большим пальцем так, чтобы обе руки были видны. Достал губами сигарету из упаковки. Небольшая вспышка пламени может их насторожить, но он где-то слышал, что курящий человек редко бывает виновным.

Вокруг дозорной башни взад и вперед растягивались тени солдат.

Он выдувал дым в бок из окна, ждал, когда закончится медленная и мучительная игра этого театра. Передняя машина тронулась, вторая за ней. Иногда он думал, что способен определить возраст водителя по тому, как тот подъезжает к КПП. Он видел их всех: раздражительные прыгают вперед, мягкие плавно подкатываются, уничиженные делают паузу, Фреды Флинтстоуны двигаются на подъем, высунув одну ногу в открытую дверь. В держателе на приборной панели «ожил» телефон. Сообщение от Рами: Дома, брат. Увидимся завтра.

Ответа от Сальвы еще нет.

Шесть машин. Пять. Четыре. Лица солдат приобретают четкие очертания, пока он медленно, но верно продвигается вперед. Он ведет машину по полосе с шипами к пункту досмотра. Они всегда удивительно юные: семнадцать, восемнадцать, девятнадцать лет.

Он бросил сигарету четко в открытую пепельницу на двери, коленкой закрыл крышку. Лучше не выкидывать сигарету из окна. Они могут принять это за провокацию.

Три охранника кружили вокруг первой машины: два мальчика, одна девочка, хвостик подпрыгивал у нее за спиной.

Открылся капот машины спереди. Стволом пистолета молодая девушка показала водителю выйти.

Ему было двадцать четыре – двадцать пять лет, он был худ, в белой футболке, с золотой цепочкой, волосы блестели. Двое юношей распластали его, прислонив к машине. Ноги расставлены широко, руки прижаты к окну. Стволами оружий они прошлись по штанам с внутренней стороны бедра и слегка ударили по промежности. Водитель поморщился, развернул плечо, согнулся в животе. Солдат резко толкнул водителя между лопаток и придавил к окну машины, расставив ноги мужчины еще шире.

Это затянется, подумал Бассам. Он захотел было взять еще одну сигарету, но передумал.

Уже поздно, Сальва наверняка готовится идти спать. Надо написать ей еще сообщение. Все хорошо. Иди спать. Я скоро приеду.

Водитель перевел взгляд с одного солдата на другого, дождался от них кивка, потом потянулся рукой к штанам. Теперь все три ствола смотрели на него. Водитель достал большую пластиковую бутылку. Ошибка номер один: у него вообще что-то лежало в штанах. Ошибка номер два: наклейка на арабском. Водитель медленно раскручивал крышку, потом передал бутылку самому высокому солдату, как будто для того, чтобы тот проверил содержимое на запах.

Теперь могло случиться все что угодно: они могли выбить бутылку из его рук, они могли вылить содержимое между его ног, они могли отвести его на допрос, закрыть КПП, заморозить все движение на следующие несколько часов. Или они могли подтвердить, что это запах дезинфицирующего средства, закрутить крышку, отпустить его.

Водитель глянул на длинную очередь машин за собой: на секунду он стал похож на разозленного моряка, который смотрит на открытое море.

Солдаты склонились над паспортом водителя, а потом из-за легкого кивка девушки его день полетел к чертям. Плечи повисли. Протестовать нет смысла. Он закрутил крышку бутылки, прошаркал вперед, залез в машину.

Ворота открылись на боковую полосу от пункта досмотра, и водителя – с двумя направленными в его сторону стволами – проводили в карман для дальнейшего обыска.

252

А белье теперь, хабиби, мы не постираем.

251

В две тысячи четвертом году на КПП Западного берега были установлены вращающиеся турникеты для пешеходов, чтобы через них могли проходить несколько очередей одновременно.

Солдаты – сидящие в кабинетах с затемненным стеклом – регулировали скорость прохода при помощи электронных приборов управления. Каждые несколько секунд турникеты останавливались, и пешеходы оказывались запертыми между длинными металлическими трубами и решеткой сверху, как долго – на усмотрение солдат.

Технологии, используемые на КПП, такие совершенные, что могут захватить даже слабый шепот. Камеры настроены по всей длине труб.

После установки турникетов, подрядчики выяснили опытным путем, что, если изменить металлические ручки со стандартной длины в семьдесят пять – девяносто сантиметров до пятидесяти пяти сантиметров, турникеты будут упираться в тело пешеходов, избавляя от необходимости проверять, спрятано что-либо под одеждой или нет.

Через узкие проходы особенно тяжело проходить беременным женщинам, которые хотят перейти на другую сторону.

250

Зимой две тысячи двенадцатого года молодая израильтянка из подразделения 8200, которое отвечало за взлом компьютеров, скачала разговоры за целый день работы контрольного пункта 300.

Она не совсем понимала, что будет делать со всеми этими записями, но скинула их на флешку и отдала своему парню – начинающему рэперу из Тель-Авива.

Ее парень принес эти записи в студию и сделал сэмплы, чтобы использовать их в протестной песни «Lift Your Fucking Shirt Asshole» [95], закольцевав разные сэмплы с голосами и малым барабаном, но в конце концов девушка осознала, что, если выпустить в народ эту песню, ее могут посадить за кражу правительственных материалов.

Она уничтожила дорожку, но спустя год, когда они расстались, он отправил дубликат этих записей палестинскому диджею на студенческую радиоточку в Бирзейтском университете.

249

Что вам надо? Вернитесь в очередь, пожалуйста. Это не мое решение. Чья это свадьба? У нее температура тридцать девять с половиной. Я тут проходил час назад. Обещаю, что не буду этого делать. Громче, я не слышу. Поднимите. Майку тоже, урод. Сколько вы уже здесь работаете? Выйдите из очереди. Нет, без разрешения нельзя. У меня занятия начинаются в девять. Назад, отойдите дальше. Снимите хиджаб. Ваша дверь налево. Следующий. У него вышел срок действия, мне жаль. Следующий. [Неразборчиво] арбуз. Следующий, давай резче. Проверните ручку. Боже, сохрани нас. Пройдите вот в ту дверь. Вы пытаетесь мне сказать, что тут работаете? Я вам что, осел? Похороны в десять. Я что тут, должен ваши проблемы решать? Я стою здесь три часа. Что значит, вы не знаете? Скажите по буквам. Он сел в джип через дорогу. Умоляю вас именем Бога, пропустите мальчика. Ноги за линию. Каждый узелок можно развязать. Ему шестьдесят семь, какой вред он может причинить? Это не от меня зависит, спросите моего начальника. Я не кричу, это вы кричите. Расстегните ширинку. Я нечаянно положил его в сушилку. Как ты сказал его имя? Леопард не меняет свои пятна. Если нужно разрешение, значит нужно разрешение. Я никогда не видел ее в жизни. Уверяю вас, они – близнецы. Мне плевать, что она живет во Внешней Монголии. В следующем мире тоже. Я не стану повторять, выньте его из пакета, пожалуйста. Я просто делаю свою работу. Кто упаковал ваш чемодан? Я не стану повторять вопрос. Мне нужен оригинал. Это не [неразборчиво] половая тряпка. Я порезался, когда брился. Здесь работает мой зять. Пошлите бездельника обязательно. В смысле, комендантский час? Вот здесь все написано. Мой отец взял ее по ошибке.

248

Песню поставили в ротацию пару раз на студенческой радиоточке, пока не стали поступать звонки от слушателей с рассказами, что они узнали голоса родных в повторяющихся словах.

247

Большинству хакеров из подразделения 8200 было меньше двадцати трех лет. Они прослушивали телефонные разговоры, просматривали электронные письма, спутниковые сообщения и фильтровали массу мусорных данных, выискивая подозрительные закономерности. Они используют спутники, чтобы выслеживать машины и грузовики. Информацию от реактивных самолетов и метеозондов. Они перехватывают переписку из университетов и госпиталей. Они используют программное обеспечение распознавания лиц. Математически вычисляют очаги террористической опасности в данных. Шарятся в каждом доступном электронном углу, создают алгоритмы, чтобы собрать новую информацию в кучу. Повторное слово, код, серия цифр, телефонные звонки в то же время в том же месте каждый день. Даже необычное нарушение закономерности может навести их на мысль о назревающей операции, или шествии, или протесте. Больше всего ценится материал сексуального содержания – измена, встреча гомосексуалов, откровенные фотографии, намек на внебрачные сексуальные отношения, – чтобы шантажом подкупить взломанного человека, чтобы тот стал коллаборационистом.

246

Собирают сигналы, как влагу, из воздуха.

245

Бассам мягко привел машину в движение. Остался только один солдат, но вскоре к нему присоединился еще один, высокий молодой человек в очках, возможно, из Эфиопии, возможно, из Сомали. Она оба посмотрели на номерной знак Бассама и помахали «езжай», даже не посмотрев на паспорт.

244

КПП одной сигареты. Крошечный осколок удачи. Всегда предмет особого внутреннего ликования, маленькой победы – продолжать путь, выключая светильник на потолке машины.

243

Он видел их и раньше, передвижные контрольные пункты, один дополнительный джип, поджидающий в восьмистах метрах. Это игра с цифрами. Может быть, каждая четвертая машина сегодня. Или каждая голубая машина. Или каждая машина с девушкой внутри.

Потухшая фара делает его вероятным кандидатом для задержания, но в темноте прохладной ночи он чувствует себя спокойно.

Через полтора километра после КПП он нажал еще сильнее на педаль ускорения. В зеркале заднего вида никого нет. Никого нет и впереди. Даже моросящий дождь перестал.

242

Разрешение продолжить свою жизнь.

241

Теперь через Вифанию, по кругу, оставляя позади Иерусалим и на другой стороне – Маале-Адумим. Поворачивая на современное шоссе, где он, впервые после Бейт-Джалы, позволил себе сопроводить машины с израильскими номерами на въезде и выезде из поселений.

На оборотной стороне уличного указателя написано жирным красным маркером «Бай-бай, шоссе Апартеида».

240

Откосы долины вызывают головокружение. Пещеры на утесе многие века служили идеальным укрытием для лучников, дозорных, пушкарей, бомбардиров, снайперов.

239

Впоследствии боевой лук стали делать из нескольких материалов – дерева, рогов животных, сухожилий, связок и клея, – превратив его тем самым в мощный композитный лук. Его скелет делался не из одного деревянного блока, а из многих пород деревьев с разной пластичностью, чтобы максимизировать длину и силу натяжения тетивы.

Спина лука покрывалась сухожилиями. Живот укреплялся кусочками рогов.

Композитные луки могли успешно стрелять на расстояние трехсот пятидесяти метров. Впервые в истории стало возможным застать врага врасплох и атаковать за пределами радиуса ответного удара.

238

Стрела состояла из трех частей. Наконечник изготавливался из самого прочного материала – металла, кости или кремня. Тонкое тело – из дерева или тростника. Оперение для удержания стрелы в прямом положении собиралось из перьев орлов, стервятников, коршунов или морских птиц.

237

Перья были известны как посланники смерти.

236

Война Судного дня нагрянула для Рами неожиданно. Ему было двадцать три года. Казалось, что его толкнули к обрыву. Там он пошатнулся. В блокноте он нарисовал портрет солдата, который тащит за собой танк на веревочке.

235

Он поехал на войну в гражданской одежде. Не хватило военной униформы для всех призывников. Футболка цвета зеленого хаки, пара старых штанов и поношенные ботинки. Ему выдали длинноствольную винтовку FN Herstal. На дуле отслаивалась ржавчина. Ударник не смазан маслом. Это было единственное оружие в округе. Другие в резервной части не получили ничего, кроме старых пистолетов.

Он был определен в танкоремонтное подразделение. Вокруг не было никаких транспортеров. Никаких запасных частей. Склады в Иерусалиме были пусты.

Они поехали в пустыню Негев. На крыше танка установили легкий пулемет пятидесятого калибра. Темнота сгущалась. Пункт их назначения лежал аж в Суэце. Он знал, что гусеничную ленту разнесет на болтики на асфальте, но поделать ничего не мог: приказ есть приказ. Они ехали в ночи. У него дрожала челюсть. У него дрожала черепная коробка. У него дрожала ключица. Они сверяли курс по карте. Оставалось еще минимум восемьдесят километров. В середине ночи гусеничная лента на левой стороне танка таки лопнула. Они свернули с проезжей части и вышли в темноту. Лента лежала в грязи. Звездочки развалились на части. Они попытались починить ее на скорую руку, но все было напрасно. Танк не мог сдвинуться с места. Все запасные ленты уже уехали дальше. Он почти рассмеялся. Война велась изнутри: танкоремонтный отряд не мог починить собственный танк.

Трассирующие пулеметные выстрелы пересекли небо. Другие танки проезжали мимо них, джипы, военные машины. Рами кричал у обочины, спрашивая нужные им запчасти. Их не было. На радио были помехи. Им придется ждать до утра. Он заполз под танк и разложил спальный мешок. Судный день. Последние десять дней раскаяния. Он не мог спать. Он отошел прогуляться. Сел на корточки над твердой землей. Двадцать три года. Он только встретил Нурит. Звезды сверкали над ним шрапнелью.

Утром поднялось красное солнце, размером с круглую таблетку аспирина. Приходили новости с фронта. Внезапная атака. Они несли тяжелые потери. Арабы добились огромных успехов. Линия Бар-Лева была прорвана. Израиль находился под угрозой вторжения. Он слышал взрывы впереди. Дорогу заполонили армейские автомобили. Снабженческий автомобиль приехал после сумерек. Опустошенные, выщербленные, отстраненные лица водителей. Они немедленно приступили к работе. Танк починили в течение часа. Приехала машина. Они погрузили его. Рами сел у башни танка. Машины «скорой помощи» ехали в другом направлении, со включенными сиренами. Рядом с границей стали появляться дымящиеся машины. Разбитые джипы. Танки. Маслозаправщики. Палатки мобильных госпиталей. Медсестры бегали взад и вперед. Солдаты ходили, хаотично замотанные белыми бинтами.

Он сразу понял, что, если бы не ночная поломка, он был бы уже мертв: лопнувшая лента спасла ему жизнь.

Они остановились в деревне, чтобы привести себя в порядок. Ему выдали униформу, но не выдали винтовку. Оставили его старый FN Herstal. Молоденькая медсестра протянула ему холодный лимонад в пластиковом стаканчике. Он приложил опустошенный стакан ко лбу. Раздался крик командира. Время двигаться дальше. Он снова залез на танк, свесил ноги с края, положил винтовку на колени. Солнце сверлило ему макушку. Они продирались дальше. Он зарисовал небо в блокноте, парочку пташек, порхающих в пустоте.

Отдали приказы. Потеряли уже больше дюжины танков. Их работа – держать линию обороны. От этого зависит будущее всего Израиля. Господь их защитит.

Поздно днем они доехали до фронта. Смрад войны: кордита и плоти. Он знал эти запахи с шестьдесят седьмого года. Они встали в тыл фронтовой линии. В его обязанности входило выбегать на поле боя и чинить танки, проносить амуницию и уносить раненых и мертвых. Он прикинул вес носилок. Мальчишки моложе, чем он сам, хватали его за руку. Из их ртов текла кровь. Он их подбирал.

Война продолжалась. Он слышал о ней в отчетах. Израильские самолеты рассекали небо. По радио играла ХаТиква. Ходили слухи, что скоро они пересекут канал. Отряд Рами двигался вперед и назад, вперед и назад. Ночи перетекали в дни кровавым потоком. Дни перетекали в ночи. Подъезжали снабженческие машины. Ботинки, футболки, американские сухпайки. Новую винтовку снова не дали.

Они кучились и разворачивали карты в хвосте танка. Будут атаковать здесь, здесь и здесь. Подкрепление придет отсюда, отсюда и отсюда. Будет подмога с воздуха. Он измазал лицо сажей из сковородки. Написал Нурит письмо. Не смог закончить. Оно было глупое и жалкое. Попытался нарисовать рисунок, но тот тоже был ни о чем. Он завернул письмо в нагрудный карман. Затянул новую униформу, открыл танковый люк и залез внутрь. Бригада заняла место в тылу линии, за другими танками. Вскоре они подъехали к каналу. Был час ночи. В этих краях не существовало темноты. С противоположной стороны канала берег был затянут дымом. Снаружи танка все задребезжало. Рами был в башне. Перед ними взорвался снаряд. Водитель поддался панике, танк повернул, ударился о контррельс. Танк завис над обрывом. Раздался крик. Выходим, выходим, выходим. Прыжком он выбрался из башни и оказался на мосту, сгруппировался за танком. Нацелил винтовку на другую сторону. Спаси меня. Где радио, хватай радио. Прием, прием. Над головой пролетела трассирующая пуля. Они запросили инженеров, чтобы вытащить танк с обрыва. Мимо них ехали другие джипы и танки. Ночь утихла. Израиль пересекал Суэцкий канал. Они заняли мост. Темнота наполнилась дымом от разрыва снарядов. На мгновение ему захотелось просто пойти домой через эти туман, войну, грязь и вонь. Инженеры подъехали. Быстро, без лишних движений, без потери времени. Они прицепили цепь к хвосту танка. Еще больше пуль. Не снимайте шлем. Следите за самолетами. Они вытянули танк с утеса. Рами снова вернулся на свое место, внутри танка, над Суэцем, вражеской территорией, и продирался на передовую.

Они переехали через витки колючей проволоки, доехали до гигантского уступа. Больше ехать некуда. Они повернули танк боком. Рами снова открыл люк, выпрыгнул на песок, согнулся пополам, побежал, нашел укрытие. Винтовка прыгала и ударялась о грудь. Он лежал на земле. Вот же хреновая винтовка. Мой смертный приговор.

Он увидел движение вдалеке. Огни. Вспышки. Он выстрелил вхолостую. По радио передали еще один приказ о наступлении. Рами последовал за координатами, бежал согнувшись. Они двигались вперед бок о бок, их были десятки. А пули все летели.

К ботинку подкатился булыжник. Он посмотрел вниз. Это был не камень, а шлем. Еще дальше он нашел окровавленные лохмотья.

А потом тела. Он видел их на земле, сначала по одному, а потом кучами, мозаика из людей, их конечностей, согнутых и оторванных, разделенных пополам туловищ. Он наклонился, чтобы подобрать оставленный автомат Калашникова. Тот был ледяной. Его не использовали уже несколько часов. Амуницию тоже. Рами подобрал обоймы, запихнул их в карманы штанов.

Он выкинул FN Herstal и двинулся дальше. Ему он был больше не нужен.

234

Дальше Рами прошел всю войну с вражеской винтовкой.

233

По ощущениям, рассказывал он годы спустя, это было все равно, что попасть в компьютерную игру. Он шел вперед с калашниковым. Обжегся о раскаленный ствол. Слышал крики и вопли где-то впереди. А потом, в какое-то мгновение, один крик прозвучал особенно отчетливо. Он развернулся на звук, нажал на курок, не отпускал его. Он видел, как фигура впереди рассыпалась: скривилась, сломалась и упала.

232

Он так и не рассказал Смадар, что когда-то убил одного человека, а возможно, больше, возможно, несколько. Мальчикам он рассказал, каждому по отдельности, в разное время: но они и сами уже обо всем догадались, как он понял. У него всегда было это доводящее до мути чувство, когда он думал, а знакомы ли и они с той пустотой, которая возникает между выстрелом и падением.

231

В науке «сложная проблема осознания» – это вопрос о том, как физические процессы в мозге превращаются в субъективный опыт сознания и мира.

С чисто объективной точки зрения, мы для ученых – роботы, управляемые природными триггерами в синапсах мозга. Наш разум запоминает опыт. Нейроны отдают импульсы. Мозг получает что-то вроде документального кино, с крутящейся бобиной.

На войне, например, мы можем стрелять пулями, двигаясь вперед по дюнам в темноте ночи. Мы идем. Мы сгибаемся. Мы целимся. Мы снова стреляем.

С субъективной точки зрения, однако, на первое место становится то, что мы чувствуем. Мы видим цвета, видим очертания туловищ в воздухе, видим мертвецов с их нечеловеческой пластикой, когда идем вперед с винтовкой в руках.

В такие моменты мы переходим в тот пласт сознания, где действительность воспринимается через зрение, звуки, прикосновения, вкусы, запахи, мысли, чтобы воссоздать образ себя, который мы запомним в любом виде, будь то покрытый славой, или униженный страхом и смирением, или сделавший все ради выживания.

230

На смертном одре Михаил Тимофеевич Калашников спросил патриарха Русской православной церкви, повинен ли он в смерти всех людей, которые были застрелены в результате изобретения АК-47.

Калашникова беспокоило его наследство: он хотел, чтобы его запомнили поэтом, а не создателем оружия.

Патриарх написал ему в ответ, что позиция Церкви всем известна и, если оружие использовалось, чтобы защитить Отечество, она будет поддерживать его создателей и тех, кто его использует.

229

Когда британцы взяли под управление подмандатную Палестину, они использовали Русское подворье в Иерусалиме как тюрьму для членов подпольного движения сопротивления.

Еврейские заключенные были членами военизированной группировки, которые использовали взрывы, убийства и молниеносные облавы, чтобы бороться с британцами и местными арабами. Целью организаций Иргун и Лехи было изгнать британцев из Палестины и основать Государство Израиль. В Британии они были известны как террористы.

Камеры не отапливались, условия были спартанские. Пол застелили старыми тряпками. В одиночных камерах проводились карательные побои. В комнате исполнения приговора висела одна петля на деревянной платформе.

В тысяча девятьсот сорок седьмом году в тюрьме должны были казнить двух еврейских боевиков по имени Моше Баразани и Меир Файнштейн. Баразани был осужден за сговор в совершении убийства. Файнштейна арестовали за подброшенные портфели со взрывчаткой на железнодорожной станции Иерусалима.

Оба отказались признать власть британского суда. За несколько часов до приведения приговора в исполнение в тюрьму была доставлена корзинка с апельсинами. Вместо мякоти внутри фруктов лежали составные части гранаты.

Файнштейн и Баразани попросили уединения, чтобы помолиться без раввина или военных.

Вдвоем они собрали гранату, встали друг перед другом, держа ее обеими руками перед собой, зажгли фитиль, положили головы друг другу на плечи, обнялись, помолились и стали ждать.

228

При ударе резиновой пулей кинетическая энергия переходит в энергию упругости, в то время как взрыв создает неупругий удар: импульс сохраняется, а вот кинетическая энергия пропадает.

227

Перед смертью Файнштейн написал письмо: «Иногда жизнь может быть хуже смерти, и иногда смерть может быть лучше жизни».

226

Однажды утром после теракта позвонил Нетаньяху. Визгливый сигнал телефона показался громче, чем другие. Трубку сняла Нурит. Она была знакома с Нетаньяху еще по школе. В университете они дружили. Журналист в доме услышал их разговор. Нет, сказала Нурит, в ее доме мы не сможем его принять. Она повесила трубку, а потом сняла совсем. Через неделю у нее снова состоялось интервью. В убийстве не повинны боевики, сказала она. Боевики – это такие же жертвы. Виноват Израиль. Кровь на его руках. На руках Нетаньяху. На ее тоже, сказала она. У нее не было иммунитета, все – соучастники. Притеснение. Тирания. Мегаломания. Ее показывали на государственном телевидении. Комментаторы говорили, что у нее шок. Но это совершенно не шок, отвечала она. Шок может быть только от того, что палестинцы не устраивали взрывы еще чаще. Израиль стоит на площади и зазывает собственных детей на бойню, говорила она. Почему бы не начать класть «Семтекс» в школьные портфели? У Израиля никогда не будет мира, пока он это не признает. В консервативных газетах рисовали карикатуры: Нурит в университетской аудитории в военной униформе генерала, вокруг лица закручена куфия. На либеральных радиостанциях рассказывали, что она не совсем нормальная еврейка, что ей промыли мозги, отец же у нее пацифист, он предал Израиль, он был другом Арафата. Она повернула колесико на радио. Сердце дрогнуло и разбилось, когда она услышала Шинейд О’Коннор.

Шли дни, недели, месяцы. Их засыпали телефонными звонками. Репортеры со всего мира. В основном европейцы, французы, эстонцы, шведы. Они хотели, чтобы она поучаствовала в их документальных фильмах. Ее беспокоило то, насколько им пришлась по душе ее позиция: она боялась превратиться в выразителя общественного мнения, в пешку. Она больше не хотела это обсуждать. Никакого телевидения, никаких газет, никакого ковыряния в старых ранах.

Она взяла академический отпуск и ухала в Лондон на одиннадцать месяцев. Хотела оказаться так далеко от Израиля, как это только возможно, очиститься от шума, галдежа, жалости. Приглашения приходили со всего мира, но она больше не хотела публично говорить о Смадар, ни за что, пока что она могла говорить о расизме, апартеиде, предрассудках, да, но не о том, что случилось с ее дочкой. Ей просто очень больно. Она взяла Игаля с собой. Двое старших мальчиков остались с Рами. Раздавались шепотки, конечно, но их с Рами они не волновали: ей нужно было это сделать. Открытое небо Лондона поддерживало ее на плаву. В этом городе был порядок, естественный ход вещей. Они с Игалем жили в семье в Хемпстеде – первый уровень трехэтажного дома в тюдоровском стиле, желтые розы на заднем дворе, ветки деревьев мягко постукивали по окнам. Она читала книги, писала статьи, долго гуляла. Перевела Мемми и Дюрас на иврит. В субботнее утро с лужаек соседних садов веяло свежескошенной травой. Игалю было пять. Он пинал перед собой футбольный мяч. Нурит шагала рядом, беспокоясь, что мяч может выкатиться на середину улицы. Она боялась сводить с него глаз. Он был самый маленький. Она его баловала. Они набирали Рами из телефонной кабинки в деревне. От красной телефонной будки исходило какое-то спокойствие: старая, со стеклянными вставными окошками, золотой короной над входом. У них был дома стационарный телефон, но прогулка к кабинке стала их воскресным ритуалом. Она поднимала Игаля, чтобы тот крутил цифры на диске маленькими пальчиками. Привет, папа, это я. Спустя какое-то время она забирала у Игаля трубку, наклонялась и обвивала рукой за талию, пока разговаривала. Ее не интересовали новости о Иерусалиме, или Израиле, или о чем-нибудь еще, она просто хотела услышать, что с мальчиками все хорошо. Зайдет ли Элик домой на следующей неделе? Получил ли Гай книгу, которую я ему отправила? Ты полил петунии? Видел, что Мико написала? Приехали документы из университета?

Иногда она украдкой выходила ночью из дома одна и звонила Рами снова, в темноте, в дождь. Она пыталась не говорить о Смадар: один звук ее имени скручивал пополам. Она скармливала аппарату целый карман пятидесятипенсовых монеток. Они падали вниз между минутами. Она желала ему спокойной ночи и снова шла домой в темноте. Утром будила Игаля, садилась за парту и писала академические трактаты. Она осуждала оккупацию, военную службу, расизм, близорукость. Она хотела протаранить стену своей злости, обратить ее в словесную оболочку. Переводы давались легче. Она всегда чувствовала в иврите что-то освободительное. Он возвращал ее к себе. Но временами она сомневалась в том, что даже иврит может ее спасти: она стала задумываться, пытаясь вспомнить нужное слово. Было странным гулять по Лондону и не видеть иероглифов, алефа, тава. Нет дома без языка. Она любила работу, мужа, детей, даже Израиль, или то, что от него осталось, изначальную идею, тлеющие руины, сердечный приступ отца. Иногда она думала, что вообще не станет возвращаться, но понимала несбыточность такого желания, ей придется вернуться, где еще можно жить, где еще она могла выжить, что еще она могла знать?

225

ИЗРАИЛЬСКОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО УБИЛО МОЮ ДОЧЬ, Haaretz, 8 сентября 1997 года. Дочь генерала обвиняет Израиль в убийстве, Yedioth Ahronoth, 9 сентября 1997 года. Семья убитой девочки считает, что Израиль плодит террористов, Associated Press Newswire, 9 сентября 1997 года. Мать жертвы теракта в Израиле обвиняет лидеров страны, Chicago Tribune, 10 сентября 1997 года. Скорбящая мать разносит правительство в клочья, Jerusalem Post, 11 сентября 1997 года. МАТЬ ОБВИНЯЕТ ИЗРАИЛЬСКУЮ ПОЛИЦИЮ В СМЕРТИ РЕБЕНКА, L. A. Times, 11 сентября 1997 года. Лишенная дочери мать обвиняет Израиль, Courier Mail, г. Квинсленд, 11 сентября 1997 года. БИБИ УБИЛ МОЮ ДОЧЬ, The Sun, 11 сентября 1997 года. Притеснение вынуждает арабов прибегать к жестокости, заявляет скорбящая мать, Moscow News, 12 сентября 1997 года. Мать обвиняет Израиль в ужасной смерти дочери, People’s Daily, Китай, 13 сентября 1997 года. Непростая ситуация в Израиле, The New York Times, 14 сентября 1997 года. В СМЕРТИ МОЕГО РЕБЕНКА ВИНОВАТА ОККУПАЦИЯ, Paris Match, 14–21 сентября 1997 года. «Вон из Ливана!»: крик матерей разбудил израильтян, Tel Aviv Journal, 19 сентября 1997 года. «БИБИ, ЧТО ТЫ НАТВОРИЛ?», Le Monde Diplomatique, 1 октября 1997 года.

224

У сестры Абир, Арин, была привычка вырезать статьи из газет. Чаще всего газеты использовали одну и ту же фотографию: ее сестра в возрасте девяти лет. Она складывала вырезки в коробку из-под обуви под кроватью, даже когда они поехали в Бредфорд. Иногда ночью, когда она не могла заснуть, Арин тянулась под кровать к коробке и просыпалась наутро с сестрой, раскиданной вокруг.

223

Абир подбросило в воздух с такой силой, что туфелька перекувырнулась и остановилась, упав пустотой вниз.

222

Бассам часами пропадал в сарае с углем. Через щели в двери свистел ветер. По углам на потолке висели гигантские паутины. Он перебирал вещи, которые предыдущий квартирант оставил на полках: мешки с углем, сломанные косилки, перчатки, куртка Garden News, секаторы, мухобойки, удобрение, пила-ножовка, банки из-под варенья, наполненные старыми гвоздями, пластиковая бутылка, окрасившаяся из-за бензина в красный цвет. Его удивило, что все ингредиенты, необходимые для изготовления бомбы, можно найти здесь, в сельском английском доме.

Когда он поднял старые банки с краской, странная вселенная из насекомых появилась в сырости: уховертки, слизни, комары-долгоножки. Он прибрался в сарае, но оставил паутинки на потолке.

Он вышел оттуда с маленькими вилами под рукой и начал перфорировать лужайку, переворачивать верхний слой почвы у подножья стены, распахивать рядок для саженцев.

– Английский сад, – сказал он Сальве.

Он распланировал, что собирается сажать: кабачки, огурцы, зеленый лук, ревень, салат-латук, петрушку. Подумывал сделать фонтанчик, но передумал. На барахолке нашел статую с херувимом, покрасил ее в белый цвет.

С краю сарая посадил две розы, одна называлась Салли Мак, другая – Красный дьявол.

По утрам в субботу он особенно любил возиться в саду: у соседей по радио шел футбол. Он мог сразу сказать, как обстояли дела у местной команды, стоя посередине сада и слушая крики отцов и сыновей со своих участков.

221

Салли Мак: флорибунда абрикосово-розового цвета, желтая у основания, с нежным запахом. Красный дьявол: алая чайно-гибридная, с высоким центром, темная у основания, с богатой ароматической палитрой.

Когда они цвели, он срезал их для Сальвы и ставил в вазу на подоконнике.

220

Повторяю: дружественные числа – это два различных числа, для которых сумма всех собственных делителей – без исходного числа – равна друг другу.

Эти числа – глубоко почитаемые математиками – считаются дружественными, потому что собственные делители двухсот двадцати – это один, два, четыре, пять, десять, одиннадцать, двадцать, двадцать два, сорок четыре, пятьдесят пять и сто десять, сумма которых равна двухсот восьмидесяти четырем. А собственные делители двухсот восьмидесяти четырех – это один, два, четыре, семьдесят один, сто сорок два, сумма которых равна двумстам двадцати.

Это единственная пара дружественных чисел до тысячи.

219

Не дайте моей руке выронить оливковую ветвь.

218

Сальва не открывала газет. Уходила, когда включался телевизор. Она не спросила, куда Бассам пошел в тот день, или что он увидел, или с кем разговаривал. Это не изоляция, не истощение, не злоба, хотя она понимала, что, возможно, здесь имеет место быть всего по чуть-чуть, и все это завернуто в желание не развалиться на части. Она не ходила на собрания «Родительского круга». Она не посещала женские встречи. Не то чтобы она была с ними не согласна, просто знала, что говорило ее молчание. Это было частью ее дуа [96]. Сальву не просили рассказать ее историю. Вместо этого она жила в ревностном служении. Дорога к осознанию прокладывалась через молитву. Это не то, что интервьюеры могли понять. Почти все они были родом с Запада, большинство европейцы. Они хотели рассказать историю, написать отчеты. Это были добрые люди, они ей нравились, она приглашала их в свой дом, готовила для них еду, наливала чай, выбрасывала пепел из пепельниц, но категорически не соглашалась на интервью. Она знала, что они хотят сфотографировать ее в хиджабе. Она понимала почему, но также понимала, что это неправильно интерпретируют. Однажды кто-то заснял, как она несла младшую дочку Хибу по квартире. Она остановилась, чтобы посмотреть на фотографию Абир, и оператор уловил ее слезы. Если бы они только могли понять ее гнев, если бы только могли заснять его без всякого драматизма, она бы с ними поговорила, но Сальва знала, просто знала: она мусульманка, палестинка, это преступление ее географии. Она поддерживала Бассама, Рами, Нурит, но хотела только одного: погрузиться в будни. В них она находила благословение. Поздним утром, после молитв, когда Бассам и дети уходили по своим делам, она спускалась на рынок. Она носила длинные узорчатые платья и вуаль. Иногда надевала солнечные очки, сверху на волосы. Ее звали по имени между рядами. Она смеялась и махала рукой. Живее, живее, живее. Она отвечала на вопросы о детях, о школе, о скаутах, о благотворительном сборе продуктов в детском садике, но чаще всего ничего не говорила про Абир. Даже спустя годы после ее смерти, продавцы на рынке все еще клали какой-нибудь подарок в пакет с покупками: грушу, чуть больше специй, немного фиников. Она уходила с рынка с переполненными сумками. Она быстро водила машину, подхватила эту привычку от Бассама. Это не было какой-то халатностью, просто адреналин. Она любила узкие улочки Анаты, но широкие бульвары Иерихона были еще лучше. Она промчалась мимо пальмовых деревьев и заброшенного казино с открытым окном, теплый ветер играл в складках хиджаба. Она затормозила рядом с мечетью. После полуденной молитвы она встречалась с другими женщинами. Они любили посплетничать: кто хочет развестись, кто заболел, кто покинул страну, чьего сына подняли посреди ночи. Они спрашивали ее о Бредфорде. Она рассказывала им про дом с пятью спальнями, садик на заднем дворе, прогулки по парку, уроки английского языка, мечеть в Хортон-парке. Казалось, она вспоминает жизнь другого человека: у нее не было уверенности в том, что все это происходит именно с ней. Контрольных пунктов нет. Обысков одежды нет. Но она скучала по дому. По семье, друзьям. В свете Палестины было что-то такое, чего ей не хватало, его резкий желтый оттенок, его манера очерчивать фигуры. И воздух. И даже пыль. Она была рада вернуться. Она так хорошо научилась упаковывать чемоданы, что в неделю переезда наточила ногти на больших пальцах, чтобы было легче вспарывать скотч. Когда она возвращалась домой, в аэропорту ее снова раздели и обыскали. Двое младших сыновей стояли с ней в той же комнате, когда она снимала одежду. Она попросила их отвернуться. Она слышала, как они хлюпают носами, когда она вышагнула из платья на полу. Она сохраняла непоколебимость. Потом они раздели и детей. Прямо перед ней. Она встала на колени рядом с ними, шептала им на ухо, снимая одежду. До самого нижнего белья. Потом одела их медленно, пуговица за пуговицей. Сказала, чтобы они никогда не сдавались. Будьте твердыми. Доверьтесь Аллаху. Все изменится. Это должно случиться. Было так много вещей, которые должны измениться, – гнев Арааба, вина Арин, смятение Хибы, – но она со всем справится, она должна, это был ее крест. У многих матерей ситуация была еще хуже. Она присматривала за своими, всегда спрашивала, как они добрались домой: теперь значение имело только это. Дома она их пересчитывала – одна, две, три, четыре, пять пар обуви у двери. Только тогда она могла вздохнуть. Вечером, когда дети отправлялись спать, она ждала, пока Бассам вернется. Она разжигала угли и устанавливала кальян на крыльце рядом с маленьким карточным столом. Она раскладывала карты и следила за двумя точками горящих фар, которые должны были вот-вот появиться из-за горизонта.

217

Дом в Иерихоне был экстраординарный. Он лежал на отшибе города, в конце грунтовой дороги, по обе стороны росли апельсиновые и абрикосовые деревья и пальмы, открывался панорамный вид на пустыню.

Четыре спальни. Высокие потолки. Толстые стены. Изгибающиеся арки. Решетчатые окна. Изящная керамика на кухне. Сосновый пол.

Надежная система утилизации отходов. Трубы обогрева комнат. Электричество тоже. Был даже небольшой бассейн, залитый цементом.

Когда Сальва впервые увидела дом, она стала ходить по лестнице вверх и вниз, прикасаясь к поверхностям, тактильно изучая их пальцами. Она включала и выключала лампочки. На кухне встала под потоком воздуха из вытяжки, на секунду задержалась у плиты, вытерла увлажнившиеся щеки.

Бассам поднялся по лестнице и выглянул из окна на втором этаже. Дома соседей тоже отличались опрятностью: беленые стены, домофон с экраном, спутниковые тарелки, электронные ворота.

Вокруг было три дунама земли: достаточно, чтобы построить небольшой фруктовый сад.

216

У хорошо оборудованных домов в Иерихоне такая архитектура, что они считаются интровертами – многие комнаты смотрят во внутренний двор, а не на улицу: они замкнуты в самих себе.

На некоторых домах красуется корона в виде малькафа, или ветролова: это такие вытянутые башни, которые ловят, с одной или нескольких сторон, господствующий ветер. Ветролов захватывал плотный холодный воздух и выводил его вниз в живот дома, где он действовал как кондиционер. Иногда внутрь шахты ставили емкости с водой или развешивали внизу влажные полотенца, напротив вентиляционных патрубков, чтобы усилить поступающую в дом прохладу.

В каких-то домах можно было почувствовать, как к тебе прикоснулась прохлада, пробившаяся сквозь занавес жары.

215

В девятнадцатом веке импортированный лед – плотно упакованный в древесные опилки и перевозимый в деревянных ящиках с востока и севера – не таял в подземных подвалах.

Гигантские кубы льда перевозили на быках с замерзших озер Турции, Ирана, Ирака, сначала на поезде, а потом, после железнодорожной станции, его перекладывали на верблюдов. После чего коробки опускали под землю на канатах и блоках.

Верхом палестинской роскоши было попить чашечку чая со льдом и веточкой мяты.

214

Неделю спустя, на ее день рождения, Бассам передал ей кипу бумаг, свернутых трубочкой и перевязанных лентой: сделка на дом.

Снаружи маленький зацементированный бассейн. Бассам вышел на задний двор, размотал шланг и начал заполнять его водой из ближайшего краника. Он уже дал бассейну имя Прудик.

Один за другим дети забирались в воду и брызгались.

213

Конечно, все, кроме Абир.

212

Вечером того же дня он проснулся оттого, что услышал, как Сальва убирается в гостиной. Он сел на верхнюю ступеньку и смотрел на нее вниз через деревянные перекладины.

Она его не заметила. Она быстро передвигалась, подбирала полотенца, футболки, маленький пляжный мяч, который сидел сдувшийся в углу. Она наклонилась к кофейному столику, принесла тарелку и стакан на кухню.

Когда Сальва выключила воду в кране, он услышал, как она дышит. Она выключила свет на кухне и остановилась еще раз в гостиной.

Зажженной осталась одна лампа. Сальва дотянулась до нее и выключила. Она заметила, что в складках дивана что-то спряталось. Подняла подушку. Под ней лежал оранжевый нарукавник для плавания, мятый и сдутый.

Она подняла подушки рядом, разыскивая второй нарукавник в складках дивана, но ничего не нашла.

Он смотрел, как она пошла к книжной полке и встала рядом с фотографией Абир. Она вытащила маленький пластиковый клапан на нарукавнике, обхватила его губами и дунула. Потом закрыла клапан и заперла воздух, надела нарукавник на запястье.

Так она стояла какое-то мгновение, потом пошла к шкафу с посудой, спустив по дороге нарукавник.

211

Рами не нравилось, как мальчики неуважительно сбрасывают униформу, приходя домой на выходных. Зеленая куртка висела на напольной вешалке для верхней одежды. Коричневые ботинки смотрели носками в разные стороны у двери. Он практически мог предугадать, в какой части страны они были, по их подошвам. Пыль из пустыни Негев. Соляные следы от Мертвого моря. Изношенные каблуки от Хеврона.

210

Элик служил с тысяча девятьсот девяносто пятого по тысяча девятьсот девяносто восьмой год: первый сержант подразделения Маглан. Гай служил с тысяча девятьсот девяносто седьмого по двухтысячный год: лейтенант в танковом полку. Игаль пошел в небоевую учебную часть и прослужил с две тысячи десятого по две тысячи тринадцатый год.

209

Сальва оставила одежду Абир, чтобы ее доносила Хиба. Она выдавала ее по частям в течение нескольких лет: тут нужна футболка, здесь шарф. Не использовала только школьную униформу и лакированные туфли. Она не могла вынесли мысли о том, чтобы самый младший ребенок шел в школу зеркальным отражением Абир.

208

Когда Нурит вернулась домой из Лондона, она стирала все, кроме военной униформы.

207

Через неделю после шивы Элик вернулся к своему подразделению. Командир нашел его в пункте управления военной части. Офицер видел кадры с похорон Смадар по телевизору. Он положил руку на плечо Элика. Теперь все, остается только действовать, сказал офицер. Это психология. Нужно что-то делать. Элику нужно снова вернуться в строй. В Ливане через пару дней будет миссия. Они собираются повзрывать боевиков «Хезболлы». Элику нужно подготовиться. Кто-то заплатит за смерть его сестры. Ему станет легче. Поверь мне, сказал офицер. Постреляешь. Поубиваешь хезиков.

Элик сидел молча. Командир еще не видел комментариев, которые оставила его мать в газетах.

Два дня спустя он сказал, что планы поменялись. Элика перевели в разведывательное подразделение, где ему будет запрещено участвовать в боевых операциях.

Элик понимал, что такое решение приняли, чтобы избежать публичного скандала.

206

Сальва ехала по английским дорогам: это был единственный способ укачать Хибу, когда приходило время дневного сна. Она клала ее в детское кресло и ездила кругами по району. Спустя пару недель она отважилась заехать дальше. На границу города и за нее.

Никаких военных барьеров. Никаких контрольных пунктов. Куда угодно через Шипли, Бингли, Кейгли. Ей не мешало то, что она едет с другой стороны дороги.

Через сельские районы Йоркшира она пробиралась по узким проселочным дорогам. Каменные стены и изгибы. Мельницы и пики церквей. Машины, мелькающие под зелеными деревьями. Солнечный свет, проникающий через нависшие ветви. Скрежет асфальта под колесами. Ни единой выбоины на дороге.

Выехав из Кейгли, она нашла лошадиную ферму с арабскими скакунами с лоснящейся шерстью и мощными мышцами на фоне зеленой лужайки. Она прислонилась к двери машины.

Когда проснулась Хиба, она посадила ребенка на забор, поддерживая за спину, и вместе они смотрели, как лошади высоко гарцуют в поле.

205

У арабской лошади короткая прямая спина, скорее всего, из-за того, что у них часто не хватает одного позвонка, в отличие от других лошадей. Она почитается за изящную породную стать и известна за плавную рысь, сочетание красоты и симметрии, когда все жилы работают в согласии друг с другом.

204

Мертвое море пугает лошадей – если они наступят в бурлящую воду, то земля как бы уходит у них из-под ног, они переворачиваются на бок и иногда тонут.

203

В девятнадцатом веке бедуинские племена использовали арабских лошадей для грабительских набегов. Успешность набега – кража овец, верблюдов или козлов – зависела от внезапности и скорости атаки. Кобылы, в отличие от коней, не издавали никаких звуков, когда приближались к врагу. Их почитали за тишину.

Среди бедуинов не было более дорогого для чужака подарка, чем арабская кобыла.

202

Согласно обряду военной гостеприимности, мы оставили на память мертвецов.

– АРХИЛОХ ~

201

Посылки приводили Рами и Нурит в ярость. Они приходили из Министерства на каждый День памяти павших. Аккуратно упакованные в голубую бумагу с белыми лентами, скрепленные серебряной Звездой Давида. Их доставляли на порог дома с запиской от Министра обороны: «Дорогой семье Элханан».

Каждый год что-то новое: чаша из граненого хрусталя с именами павших, выгравированными по верхнему краю, оловянная ваза со стихами из Библии, фарфоровый флаг, пара серебряных менор.

Однажды на День памяти Рами распечатал новый подарок и нашел там книгу «Тропы: влюбитесь в Израиль снова». Каждый день в году книга рассказывала про новую тропу: пятьдесят из них располагались на Западном берегу. Книга советовала брать с собой оружие на прогулку по горам рядом с арабской деревней.

Записка – особое послание для потерявших близких – была вопиющая. «В этот знаменательный День памяти павших мы желаем почтить память о Смадар и о той значительной жертве, которую Вам и Вашей семье пришлось принести для вечного Государства Израиль».

Нурит была в бешенстве: дело даже не в вульгарности подарков или слащаво-приторных письмах, а в том, что они присвоили себе Смадар, как будто ее ребенок был выражением их воли, как будто она самозабвенно ступила на улицу Бен-Йехуда и отдалась в объятья бомбы.

Она и Рами взяли молоток и клин и разбили стеклянную чашу на мелкие крупицы, в посмертную крошку воспоминаний.

Они собрали все обратно в коробку, перевязали той же лентой и отправили Нетаньяху со своей собственной запиской: «Дорогой Биби, что-то разбилось».

200

Иногда они видела Нетаньяху в плавательном бассейне в Еврейском университете, худосочный мужчина в бледно-голубой шапочке и с неожиданными белыми жировыми складками, трясущимися над плавками.

Они кивали друг другу и шли на разные дорожки.

199

Он ждал доставку. У порога. На лужайке дома. Среди распустившихся цветов. За несколько минут до полудня молодой солдат в униформе подкатил на армейском автомобиле: белом, с черными номерами. У него были открытое лицо и веселое настроение. Коробка снова оказалась голубой, белая лента аккуратно завязана.

Рами прошел по садовой дорожке, молча забрал посылку. Солдат пожелал ему всего хорошего, развернулся и пошел к своей машине под палящим солнцем.

На пороге Рами развернул бумагу. Металлический глобус с выпуклой картой Великого Израиля. Полированная бронза, полый, легкий.

Он бросил коробку на пол и позвал солдата, который открыл уже дверь машины.

– Вы это видите?

Молодой человек испуганно повернулся.

Рами почувствовал, как запылало его лицо. Глобус выскальзывал из рук.

– Вы думаете, нам это нужно?

– Сэр?

– Подарок?

– Что с ним, сэр?

– Вы правда думаете, что он нам нужен?

Глобус пролетел по воздуху, прямо через капот машины, отскочил от асфальта и закружился посреди проезжей части.

Солдат таращился на Рами полминуты, потом обошел машину спереди, нагнулся и подобрал глобус, очистил его от грязи, сел на переднее сидение, закрыл дверь и медленно отъехал.

На следующий год, и все последующие, подарки больше не привозили.

198

И все же, когда по всему городу звучали сирены в память о погибших, он и Нурит всегда стояли по стойке «смирно».

197

Сирены звучат каждый год в память о павших израильских солдатах и жертвах террора. Останавливается работа. Останавливается движение машин на дорогах. Останавливаются пальцы на клавиатурах. Останавливаются лифты. Люди выходят из машин и встают посередине шоссе. Телевидение и радиостанции замолкают в тишине. Все театры, кинотеатры, ночные клубы и бары закрываются. На стройках перестают шуметь. Приспускаются флаги.

Сирены кричат одну минуту во время заката и две минуты на следующий день.

196

После службы Элик выкинул свой берет и поехал на главную дорогу, ведущую от Иерусалима к Мертвому морю, где провел ночь в заброшенном аквапарке рядом с Эйн-Геди. Он выпил пятую часть бутылки водки, выкурил полсигареты, шатался от одной заброшенной вышки спасателей к другой и между пыльными зонтиками, потом один поднимался вверх и вниз по водным горкам почти весь вечер.

Утром он проснулся на цементном полу пустого бассейна.

195 [97]

194

Рами закидывал его аргументами каждый день. Тезисы и антитезисы. Положительные – конструктивные. Негативные – опровергающие. Решение. Опровержение. Сколько раз он проходил это с двумя другими мальчиками? Теперь перед ним сидел Игаль. Рами проснулся от полуночных ворочаний. Итак, сын, что ты скажешь, когда встанешь посреди дороги, рядом подъедет черная «Киа», ты помашешь ей остановиться, а внутри будет Бассам? Я его отпущу. А что насчет твоих товарищей? Они могут принять собственное решение. А если твой командир скажет: «Арестуйте его»? Я откажусь. А что, если они арестуют тебя за отказ? Тогда они меня арестуют. И ты отправишься за это в тюрьму? Да. Так почему бы не сделать это сейчас и отказаться служить в принципе? Это мой долг, моя обязанность. Скажи мне вот что, если ты отпустишь Бассама, то пропустишь ли следующего за ним водителя? Как получится. А что насчет Арааба, или Арин, или Хибы, или Мухаммада, или Ахмеда, их ты станешь шмонать? Я сделаю то, что должен. А что если тебя попросят сделать то, чего ты не хочешь делать? Например? Например, захватить чужой дом, выстрелить в резервуар с водой, сломать кому-то кость. Я не стану этого делать. Все так говорят. Я сделаю свой выбор, когда придет время. А что, если это будет неправильный выбор? Тогда я заплачу за него тем, чем потребуется. Ты бесповоротно принял решение? Я не знаю. Рано или поздно, но ты должен будешь сделать выбор, сын. Если я не буду служить, у меня не будет голоса. Твой голос будет громче, если ты не пойдешь. Я не боюсь попасть в тюрьму, если ты об этом думаешь. Я знаю, сын. Ты служил, ты пошел на войну, тебе нужно было это сделать. Это было другое время. Все так говорят. Но так и есть. Зачем мне гнить в тюрьме, если я могу изменить что-то сегодня? Потому что изменить ты ничего не сможешь. Это ты так говоришь. Ты не можешь игнорировать мир перед собой, сын. Нам тоже нужна защита, я хочу защищать свою страну, нам здесь нужны хорошие люди. Да, нужны. Так что мне делать, эмигрировать? Конечно нет. Я не стыжусь собственного флага, нам нужна демократичная армия. Когда-нибудь ты поймешь, что такой вещи не может быть. Любое место должно себя защищать. Я знаю. Есть и другие люди. Да, есть. Они взорвали мою сестру.

193

Рами знал, что есть такие вопросы, на которые у него нет ответов даже для самого себя.

192

Вечера ожидания проходили словно в геологическое время. Каждую воздушную тревогу, каждый звуковой сигнал телефона Рами, каждое сообщение в новостях по телевизору. Еще один день неведения. Он не мог сбросить оковы страха со своих мыслей. Ждал четко-размеренный стук в дверь. Длинные медленные шаги из гостиной в фойе. Я подойду, дорогая. Отодвинуть занавески в сторону. Выглянуть в окно. Край плеча. Форма шляпы. Испытать облегчение, увидев почтальона, или агитатора, или соседа. Как и любой отец, он уже представил свой ответ и не мог расстаться с этой картиной у себя в голове: он будет стоять неподвижно какое-то время, потом откажет посланцу войти, тот вцепится в его глаза своими глазами, он кивнет, возможно, даже улыбнется, протянет руку, чтобы взять письмо, положит его в карман рубашки, ближе в коже. Он поднимет руку, используя только язык тела, потом тряхнет головой, закроет дверь, подождет, пока звуки шагов проследуют за владельцем до машины, дверь мягко закроется, и посланец уедет. И что тогда делать со светом? Что делать со звуком? Что делать со всеми цветами в комнате? Он будет спокоен и рассудителен. Он не потеряет самообладание. Он развернется в фойе и вернется обратно на кухню, залезет в шкаф, откроет кран и нальет ей стакан воды, принесет его к столу, потому что она, конечно, уже обо всем догадалась. А она может наклониться к нему, достать письмо, мягко развернуть и прочитать, положить обратно в конверт, подвинуть в центр стола.

И хотя этот стук в дверь так никогда и не раздался, им казалось, что никакой стук больше не был обыкновенным.

191

Четыре года спустя, закончив военную службу, Игаль стоял на сцене в Тель-Авиве перед семьюстами зрителями, рядом с Араабом Арамином, на альтернативной службе в честь дня погибших, проводимой как для израильтян, так и для палестинцев, вместе они призывали прекратить оккупацию, сегрегацию и выселение.

190

Меня зовут Игаль Элханан. Мне было пять лет, когда в тысяча девятьсот девяносто седьмом году я потерял свою сестру Смадар.

189

Меня зовут Арааб Арамин. Мне было пятнадцать лет, когда моя сестра Абир была убита выстрелом в затылок.

188

Мальчиков слушало семьсот человек. Рами и Бассам смотрели на них из-за кулис. Бассам сложил руки за спиной в замок. Рами держался за край занавеса. Он сказал, что услышанное тогда было равносильно разорвавшейся ядерной бомбе.

Оформитель сцены сидела за пультом управления. Она застыла. Мальчики стояли бок о бок на высоком подиуме, одетые в рубашки с открытым воротом. После они обнялись прямо на сцене. Потом с левой стороны туда вышли их отцы.

Рами пошел к Араабу. Бассам подошел к Игалю.

187

Тяжелая вода – или оксид дейтерия – используется, чтобы поддерживать цепную реакцию. Такая вода помогает замедлить темп распада урана.

186

Солдат, который убил мою сестру, был жертвой индустрии страха. Наши лидеры говорят с ужасным самодовольством: они просят смерти и мести. Громкоговорители висят на вагонах амнезии и отрицания действительности. Но мы просим вас отвести оружие от наших надежд. С нас довольно, говорю я, довольно, довольно. Наши имена превратили в проклятие. Единственная месть – это достижение мира. Наши семьи объединились под мерзким знаменем скорбящих. У оружия не было выбора, но у стрелка был. Мы не говорим о мире, мы делаем мир. Произносить их имена вместе, Смадар и Абир, – это наша простая, неподдельная истина.

185

Араабу было двадцать три года, Игалю – двадцать четыре.

184

Мордекай Вануну – физик-ядерщик, который производил литий-6 в Ядерном исследовательском центре в Димоне близ пустыни Негев, – был приговорен к восемнадцати годам лишения свободы за разглашение данных о ядреной программе Израиля. Вануну протащил 35-миллиметровую камеру в Махон 2 и сделал пятьдесят девять фотографий, несмотря на то, что перед этим подписал соглашение о неразглашении. Сначала он рассказал данные церковной общине в Австралии, куда бежал. Позднее, в Лондоне, куда он приехал, чтобы опубликовать их, его соблазнил и приманил агент «Моссада». Он снова встретился с женщиной-агентом в Риме, где его скрутили, накачали наркотиками, похитили, привязали к носилкам, привезли на моторной лодке к шпионскому кораблю, затолкали в каюту. Его допросили агенты «Моссада», быстро спровадили в секретную израильскую тюрьму, подконтрольную организации Шин-Бет. Почти двенадцать лет в тюрьме он провел в одиночной камере.

183

Шерил Ханин Бентов – тот самый агент «Моссада», приманка, на которую попался Вануну, и которая привела к его заключению – стала агентом по недвижимости в городе Алакуа, штат Флорида, специализируясь на закрытых резиденциях и частной собственности с видом на водоем.

182

Рами увидел Вануну сидящим на заднем дворе отеля «Американская колония» в Восточном Иерусалиме. Высокий, худой, элегантный мужчина. Две копны седых волос по бокам подчеркивали его смуглую кожу. Что-то было в нем неотъемлемо израильское: манера одеваться, дорогая голубая рубашка, расстегнутая на две верхние пуговицы, почти невидимая стрелка на джинсах, лоферы без носков. И только тонкая золотая цепочка на шее смотрелась слегка вульгарно.

Вануну был окружен шестью слушателями: четырьмя мужчинами и двумя женщинами. В центре стола стояли графин с водой и бутылка белого вина в серебряном ведерке.

Столики скрывались в тени высоких шелковиц. Плющ на известняковых стенах. Легкий ветерок нежно трепал лепестки цветов: гортензии, рододендроны, цветущая мята.

Проходя мимо, Рами услышал за столом быстрый обмен фразами на иврите. Затем, с удивлением, он услышал английскую речь: он знал, что одним из условий освобождения Вануну был запрет на разговор с иностранцами.

Рами выбрал столик подальше, чтобы не привлекать внимание, но достаточно близко, чтобы суметь поймать что-нибудь из их разговора. Смех и короткая передышка. Насколько он знал, Вануну был все еще под домашним арестом и жил в кафедральном соборе на этой же улице.

Рами посмотрел на наручные часы. Он пришел на совещание на десять минут раньше. Он заказал пиво у официанта, открыл телефон, напряженно вслушивался в разговор за столиком Вануну.

Только тогда Рами заметил фонтан, тонкую шумовую завесу. Все слова словно сливались со звуком падающих капель. Он увидел фонтан, когда зашел в лобби, но не особо прислушался к нему. Казалось, вода в нем специально была настроена так, чтобы заглушить звуки с соседних столиков, падала непрестанно, непрестанно падала.

На мгновение ему захотелось подойти к его столику, протянуть руку, представиться, пожать ладонь Вануну, посмотреть в глаза. Все-таки в таких ситуациях у Рами еще сохранилась некая аритмия: он не совсем знал, что сказать. Вануну тоже называли любителем арабов, отказником, предателем. Его фотографии тоже подвергались символическому сжиганию на улицах. Он прошел через большее количество унижений, чем Рами мог себе представить. У него забрали паспорт. Ему разрешали разговаривать с репортерами, но только если его слова сначала просматривались военными цензорами. Жил он в малюсенькой комнате на огороженной территории. Его арестовывали, отпускали и арестовывали снова – один раз за разговор с туристами в книжном магазине, другой – за отказ выполнять исправительные работы в Западном Иерусалиме, за требования выполнить эти работы в восточной, арабской, части города.

За столиком Вануну держал руку у рта, прикрывая губы. Четверо мужчин и две женщины, наклонившись, внимательно слушали. Что за секреты он им рассказывает? Какие обыденные вещи? Какие сильные желания?

Когда Рами встал, чтобы уйти по своим делам, Вануну посмотрел на него, и между мужчинами пролетела небольшая искра признания.

181

Предатель: тот, кто предает страну, друга, принцип.

180

Коллаборационист: тот, кто предательски сотрудничает с врагом.

179

Миротворец: тот, кого со временем стало тошнить от войны.

Миротворец: тот, кого тошнило от войны.

Миротворец: тот, кого тошнит от войны.

178

Согласно законам Фонда экономической помощи и Программы оказания финансовой военной помощи зарубежным государствам, которые были разработаны для стабилизации политической и экономической обстановки в ключевых сферах интересов Соединенных Штатов, одно из основных условий получения помощи от Соединенных Штатов заключалось в том, что Израилю запрещено теперь и в любое другое время производить оружие массового поражения.

177

Мне очень жаль Вам это говорить, сенатор, но вы убили мою дочь.

176

Работа Бассама как командира заключалась в том, чтобы наказывать коллаборационистов в тюрьме. Тех, кто оказывал содействие, тех, кто вступал в сговор, тех, кто доносил, тех, кто кололся. Подсадные утки. Крысы. Стукачи.

Сеть ФАТХ не впускала никого в свою структуру, но израильтяне всегда умудрялись внедрить туда своих агентов. Всегда был заключенный, готовый предать принципы за небольшую подачку: укороченный срок, новую камеру, поставку сигарет. Большинство заключенных ломались, пытаясь защитить свои семьи, оставшиеся на свободе. Чей-то брат был арестован. Или чей-то сын попал в беду. К таким подходили тюремщики – в лазарет или одиночную камеру – и науськивали стандартный договор. Сперва это был сущий пустяк. Найди того, кто перевернул корзину с порошком в постирочной. Узнай имя заключенного, который крал соль из кухни. Укажи на того, что стучал сообщения по трубам.

Чтобы поймать всех, достаточно одного стукача. Они бы провели все свое время в словесных наручниках.

Проще всего было вычислить тех, кто уже приехал стукачом. Их вербовали рано. Бассам определял их по манере себя держать: они изображали страх, и это притворство их выдавало. Они всегда выжидали неделю или две, прежде чем начать доносить. Тюремщики били их руками и ногами в камерах, а потом уносили. Бассам знал, то это наигранные побои, предлог, чтобы увести заключенного из корпуса. Крики были слишком громкими, охранники слишком воинственными. Как актеры на представлении. Он наблюдал за ними, когда их клали на носилки. Они редко возвращались, а если и возвращались, то, казалось, к их ярости примешивалась какая-то округлость боков: видно, что под стражей о них успели позаботится.

Бассам решил, что таких полезно держать при себе для снабжения ложной информацией. Держи врага близко. Никогда не выпускай его из виду.

Сложнее всего было понять, кто сломался уже в тюрьме. Они были настоящие, они были честные, это тюрьма сделала свое поганое дело. Часто это случалось под конец срока. Было невозможно сказать, изменила их тюрьма или возможность скорого освобождения, но их как будто выпотрошили напрочь. Вот о них надо было беспокоиться. Они знали расположение камер в тюремном блоке. Знали имена боевиков. Знали о проводимых операциях.

Они также знали, как управлять своим телом в тюрьме: не кричать слишком громко, не выдавать себя.

Бассам старался поддерживать дух заключенных песнями, уроками, делился сигаретами, но иногда человек просто ломался, и не было никакого способа его остановить. На самом нижнем уровне его просто бойкотировали все остальные заключенные.

Иногда доносили на самих стукачей и оставляли их на милость охранников.

На самом высоком уровне Бассам должен был раздавать наказания: изолировать стукача, или пригрозить расправой его семье, или избить и заставить подчиниться.

В самое худшее время – когда коллаборационист занимал высокое положение – именно Бассаму приходилось приводить в исполнение наказание.

Побои с самого начала казались чем-то неправильным. Он не хотел превращаться в надсмотрщика. Зачем делать сокамернику то же, что тюремщик делает тебе? Побои шли в разрез с истинным джихадом. Человек, который ищет мести, должен вырыть две могилы.

Бассам не знал, как сломать систему. Он не мог заснуть, размышляя об этом. Он не хотел воспользоваться болезнью и хромотой как предлогом, чтобы не участвовать в избиениях. Было важно прекратить жестокость, но не показаться слабаком. Ему нравились идеи доктора Кинга: найти способ отказаться от мести, агрессии, возмездия. Прошлое служит нашим пророком. Войнами не вытесать ничего путного. Молния не издает ни звука, пока не ударит в землю.

Он уткнулся лицом в подушку. Попытался заснуть. Не смог.

175

Стукачи: те, кто стучит в дверь камеры для передачи секретного сообщения.

174

Его любимым инструментом в тюрьме был ней, длинная флейта, на которой играли под углом к туловищу: в дальнем конце коридора в его тюремном блоке сидел египтянин, который великолепно умел на нем играть. Ней делали из ножек стульев или столов, аккуратно вычистив внутренности и вырезав отверстия.

173

У Смадар была пара наушников с разными амбушюрами для контроля громкости музыки. Она любила прикладывать ладони к ушам и широко расставлять пальцы, танцуя по гостиной комнате, огибая горшки с цветами и стулья. Она могла контролировать громкость с помощью ладоней, увеличивая ее до максимальной, притворяясь, что ничего не слышит, и забавляясь с братьями: «Я не слышу, не слышу, не слышу».

172

Пронзительный крик «загарит» исполняется на свадьбах и других праздниках, чтобы почтить живущих и умерших.

Чтобы произвести нужный звук, надо высунуть язык и быстро двигать им из стороны в сторону, выдавая при этом волнообразный гортанный звук – ел-ел-ел-ел-ел-ел. Женщины прикрывают рот рукой и закрывают глаза, чтобы поймать нужную тональность.

Загарит длится примерно одно дыхание, хотя серию улюлюканий можно объединить в одну длинную песнь или плач.

171

Самый известный загарит изображен Дэвидом Лином в кинокартине «Лоуренс Аравийский», где скрытая вуалью женщина в черном стоит на краю обрыва и обращается с криком к мужчинам в долине, когда те отправляются на битву.

170

169

В тысяча триста шестьдесят первом – за шестьсот тридцать девять лет до наступления третьего тысячелетия – в городе Хальберштадте (Германия) в церкви Святого Бурхарда был установлен первый постоянный духовой орган. Местные ремесленники провели годы за улучшением конструкции органа Blockwerk. Опытных плотников привлекли, чтобы вырезать древесину. Самые искусные кузнецы выковали идеально симметричные трубы. Священники собрались, чтобы обсудить цель и местоположение нового инструмента.

Додекафонический орган стал местной достопримечательностью, гордостью города. Среди местных жителей он получил имя – «Голос Бога». Музыканты со всей Европы приезжали, чтобы послушать его и поиграть на нем.

Семь веков спустя в соборе должны были исполнить композицию Джона Кейджа. Партитура на восьми страницах была озаглавлена As Slow As Possible [98]. Замысел этой композиции состоял в том, чтобы растянуть звучание нот на следующие шестьсот тридцать девять лет.

Проект был задуман теологами и музыкантами как дань почившему Кейджу, а также как философское исследование спиралей музыки и времени.

Начало представления немного задержалось, но состоялось в полной тишине в две тысячи первом году. Сперва единственный звук, который раздался, был свист от наполнения воздухом мехов.

Первый полноценный аккорд завибрировал в воздухе кафедрального собора в две тысячи третьем году. Семнадцать месяцев спустя добавилась новая нота и изменилась тональность. Эта тональность потом осталась неизменной: монотонное гудение.

Вокруг органа построили специальную клеть из органического стекла, чтобы уменьшить громкость звука. Служащие внимательно следили, чтобы в мехи постоянно подавался воздух. Второй аккорд раздался в две тысячи шестом году и звучал до две тысячи восьмого. На сцене изменили вес, нажимающий на педали органа, и был сыгран шестой аккорд.

168

Каждое действие As Slow As Possible длится примерно семьдесят один год. Музыка будет звучать до пятого сентября две тысячи шестьсот сорокового года, чтобы любой, услышавший какую-то ее часть, никогда не услышал всего произведения целиком.

167

Средняя продолжительность жизни палестинца составляет семьдесят две целых и шестьдесят пять сотых лет. Среднестатистический израильтянин живет на десять лет дольше.

166

Она лежала перед ним в голубой сорочке и наручных часах, отсутствовавшие части тела осторожно прикрыли. Лицо было абсолютно в порядке. Никаких порезов, синяков. За это Рами был благодарен. Дверь закрылась с вакуумным свистом. Потом – тишина. Даже тогда он понимал, что все последующие звуки будут брать начало именно в ней.

165

На десятый день рождения Абир свозили в ресторан «Амиго Пита» на главной улице Анаты. Это было залитое светом кафе мексиканской кухни, где с флуоресцентных ламп свисали пластиковые халапеньо, а на стенах висели сомбреро. Из колонок доносилась музыка мариачи.

В середине праздника владельцы кафе вынесли пиньяту в форме ослика.

Сперва Абир не хотела бить ослика, но потом услышала, что внутри есть конфеты, надела повязку на глаза, взяла палку и замахнулась на игрушку, раскрашенную в яркие цвета.

Конфеты рассыпались и отскакивали от пола.

164

Светошумовая граната – также известная как светозвуковая граната, или фотоосветительная бомба, или дальнодействующее акустическое устройство – считается еще одним средством борьбы с беспорядками: когда ее кидают в толпу, маленькая канистра дает большой взрыв.

Израильская армия также использует светошумовые гранаты, чтобы вывести из строя колодцы, которые на Западном берегу считаются нелегальными: они кидают гранату на дно, шумовые волны оказывается такими мощными, что снизу доверху на колодезных кольцах образуются трещины.

163

Больше всего светошумовая граната оказывает ударный эффект на воображение.

162

Только представьте, как к вашим ногам подкатывается одна такая бомба.

161

Так медленно, как только возможно.

160

Современные резиденты территорий, примыкающих к церкви Святого Бурхарда в городе Хальберштадт, жалуются на то, что из-за исполнения As Slow As Possible сейчас издается – и будет издаваться ближайшие шестьсот лет – бесконечное монотонное гудение, похожее на приближающийся поезд.

159

Французский писатель Антонен Арто сказал, что ему хотелось растопить границы звука.

158

В повести Борхеса «Алеф» рассказывается о рукописи сэра Ричарда Фрэнсиса Бэкона, которая была впервые найдена в библиотеке. История содержит описание каменного cтолпа в Каире, в котором отражается и слышится весь мир звуков. Любой, кто приложит ухо к камню, сможет услышать непрекращающееся гудение, сочетающее в себе все звуки вселенной.

157

Операция «Опера». Операция «Инферно». Операция «Подарок». Операция «Деревянная нога». Операция «Соломон». Операция «Сад». Операция «Ноев ковчег». Операция «Радуга». Операция «Жаркая Зима». Операция «Заслуженное вознаграждение».

Рами знал, что условные обозначения работают. Это то, чем он занимался всю жизнь как графический дизайнер: ловил момент, создавал из него воспоминание, обосновывал, делал чистым. Он давал людям чувство собственности, как название у песни или стихотворения, мелодия пойманного момента.

Операция «Дни покаяния». Операция «Острый и гладкий». Операция «Летние дожди». Операция «Осенние облака». Операция «Морской бриз». Операция «Вернувшееся эхо».

156

В Париже в тысяча девятьсот тридцать третьем году Арто пригласили обсудить его эссе «Театр и чума» в полный зал Университета Сорбонны. Сначала он говорил тихо, потом набрал обороты. Начал потеть и трястись. У него закатились глаза.

Его ведущий, психоаналитик по профессии, сидел парализованный, наблюдая, как Арто корчится от боли. К концу лекции Арто упал со стула и начал биться в конвульсиях на полу. Толпа в амфитеатре нервно слушала, как он стонет все громче и громче. Его глаза были полны ужаса, лицо осунулось до состояния мертвеца.

Несколько слушателей – думая, что это представление – засмеялись. Вскоре стали раздаваться крики недовольства. На сцену швырялись программки. Монетка упала к ногам Арто. В театре раздались жидкие аплодисменты. Некоторые начали покидать аудиторию.

Ведущий не мог ничего поделать: Арто находился во власти горячки.

Арто остался лежать на полу, пока театр не покинули все, кроме нескольких любопытных, включая писательницу Анаис Нин. Арто молча рухнул на пол, потом встал, спустился на первый ряд и поцеловал руку кубино-американской писательницы. Уголки его губ потемнели, скорее всего, опиум, подумала она.

Арто вывел ее на улицу через театр в туманный Париж по направлению к Купою, где они вместе присели и выпили.

155

В дневнике Анаис Нин написала, что Арто был шокирован тем, что аудитория не поняла его портрета смерти. Он хотел дать зрителям возможность пережить настоящий опыт – схожий в чем-то с чумой, – чтобы они очнулись от бездумной рутины и ужаснулись.

154

Рами давно научился принимать, что он ничего не понимает. Хаос – топливо Израиля. Страна, построенная на двигающихся тектонических плитах. Предметы находились в непрестанном столкновении. Все приводило к крайности, к следующему моменту после разрыва, но жизнь становится наиболее яркой в секунды опасности. Именно по этой причине люди так быстро водят машину и ездят так близко к краю. Именно поэтому они не любят стоять в очередях в аэропорту. Именно поэтому по утрам жизнь бьет ключом в кафешках. Поэтому на рынках так шумно и первобытно. Люди объединяются в хаосе. В панике – становятся частицами. Но это работало. Даже полные противоположности притягивались друг к другу. От случая к случаю они даже сталкивались, отправляя шоковые волны по земле. Левые и правые, ортодоксальные иудеи и светские люди, арабы и евреи, геи и натуралы, хайтек и хиппи, богатые и невыносимо бедные. Израиль – это всегда сгусток. Малюсенькая, разрывающаяся по швам страна, но они вместе. Каждые мечта и невроз под солнцем. Психозы. Инертность. Требования. Гордыня. Пронизывающее все электричество. И страх. Каждый носил громкий доспех. Всегда искал споры о том, кто они, что они и где они находятся. Рами слышал об этом по радио. По телевидению. В кабинетах. В супермаркетах. Два еврея в одной комнате, как говорится в одном бородатом анекдоте, и три мнения. Он впитал в себя шум. Это было видно по движениям: нервная походка, резкие жесты. Он заходил сразу в центр комнаты. Он редко оставался позади. И все же было в нем какое-то спокойствие, он мог удерживать эти противоречия, у него это всегда хорошо получалось. Это была средиземноморская часть души, та часть Израиля, которая желала покоя и сна. На шаббат вся семья собиралась вместе, приезжали внуки, все заходили в дом, раскладывали столы, откладывали на какой-то момент споры. Для него в этом не было ничего религиозного, но дорогой сердцу ритуал. Он не мог объяснить подобное иностранцу. В этом был какой-то патриотизм, от которого он, при всем своем желании, избавиться не мог. Он израильтянин. Постыдная и сильная вещь. Он щетинился, когда иностранцы отзывались об Израиле с пренебрежением, и он щетинился, когда земляки начинали им хвастаться. Их мобильные телефоны. Их медицина. Пафосные проекты, типа «Пусть пустыня зацветет». Чудо Waze. И в то же время он должен был признать, что по спине пробегала дрожь от гордости за свой народ. Он знал, что жил в двух Израилях: в маленьком, который им восхищался, и в другом, побольше, которого распирало от презрения. Это была страна Нетаньяху и страна Вануну. Страна Беннета и страна Хенин, Шаффира, Паппе. Они не убивали и не похищали своих жертв неудобства, по крайней мере пока. Так много людей считало Рами предателем, марионеткой, перебежчиком, но в конце концов ему было плевать: он знал, что делает, он знал, что раздражает их, что сдирает с них верхний слой кожи, открывая больные места. Это был неравный бой, да, но когда-нибудь где-нибудь и для них наступит переломный момент. Это неизбежно. Ему нужно продолжать рассказывать свою историю. Повторять ее снова, и снова, и снова.

153

Рами подчеркнул абзац в коллекции эссе Эдварда Саида «Культура и империализм», где палестинский критик написал: «В действительности, выживание заключается в выстраивании связей между предметами».

Это была одна из самых любимых книг Нурит, она стояла на полке рядом с фотографией отца Матти Пеледа. На ней он обнимал Саида одной рукой за плечи.

152

Бассам знал, что такое коррупция. Капитуляция. Изоляция. Переговоры трусов. Провалы. Жалость к себе. Поражения. Покорность. Отказ признать проигрыш. Ложная сила. Лжецы, мошенники, подделки. Удар в спину. Стыд. Борьба с беспорядками и надеждой. Его собственные лидеры подают заявки на получение разрешений, просто чтобы зайти в другую комнату. Палестинская полиция стреляет в толпу своих граждан. Дороги перекрываются для комендантского часа. Урбанисты разрушают древние дома в Рамалле, Иерихоне, Дженине. Клерки требуют откаты. Усиливающееся унижение со всех сторон. Это медленное удушье, бесчисленная череда поражений. Каждый знал, насколько прогнила система. Он сам был неотъемлемой ее частью. Запертый внутри головоломки. Он ненавидел бесконечные коробки-матрешки, в которые запихивается его народ, да они сами запихивают себя в них, но они не смогут свести к одной-единственной идее его, к сцене распада. Он палестинец. Умение ждать – удел сильных духом. В отказе признать себя побежденным – стойкость и терпение. Уже прожив свою полосу убийств, он, как и его народ, выжил. Он, как и они, был приговорен к жизни. Он призывал к миру задолго до того, как убили дочь. Он решил сопротивляться. У него не было иммунитета к критике, но он отсидел свой срок. Его было сложно расчленить: те, кто критиковали его, не имели другого выхода, как критиковать самих себя. Некоторым на первый взгляд он казался слабаком. Он входил в помещение, волоча за собой ногу, голова была опущена вниз, от него немного пахло сигаретами. Он оставался в таком положении минуту или две, а потом сбивал их с толку. Его движения управлялись отчаянием. Он не давал им возможности оправдаться. Он ходил в израильские школы. Говорил с израильскими генералами. Даже с АИКОС, произраильской общественной организацией. Он был готов говорить где угодно. Это, по его словам, сила его горя. Оружие, которое ему выдали. Он мог стоять на сцене и принимать удар. Мог им улыбаться и в то же время представлять, как нож проходит у них между лопатками. У него была привычка широко раскрывать объятия, когда он выступал с речью. Обнимите меня. Делайте что хотите. Самое худшее уже сделано. Оскорбляйте меня. Я слышал кое-что и похуже. Никто не знал, что он на самом деле думал о том или ином вопросе. Он говорил загадками. Это было частью его таланта. Он цитировал стихотворения. Казалось, он в них что-то прятал. Рифма, покрывшая рану. «Пессимист интеллекта, оптимист воли. Что ближе моему сердцу, солдат из моей страны или один из поэтов моего врага?» Так много людей подходили к нему после лекций и говорили, что хотели бы быть похожими на него. Что вы имеете в виду, спрашивал он. Они тут же понимали смысл своих слов и опускали головы. Как будто он не видел таких же людей, как и он, каждый день, на каждом углу. Как будто он был единственным видом палестинцев, который они могли переварить.

151

Саид, родившийся в подмандатной Палестине в тысяча девятьсот тридцать пятом году, любил идею Т. С. Элиота о том, что реальность не могла лишиться других эхо, которые населяют сад.

150

На плоскогорье Гималаев инженер Сонам Вангчук из региона Ладакх придумал, как бороться с острой нехваткой воды в сезоны засухи. Он предложил собирать огромные потоки талых ледниковых вод, направлять их в другое русло и замораживать воду в простые конические формы, которые напоминали местные религиозные объекты. Искусственные ступы изо льда – высотой в два и три этажа – вели себя как маленькие ледники. Они медленно таяли, выдавая миллионы литров воды во время сезона посадок.

149

Шел четвертый день голодовки. Дело было не только в боли в нижней части живота – рези, вспыхивавшей в почках, – но и в наружном шуме. Он мог слышать крики еще дальше по коридору, хлопанье дверей, стук полицейских дубинок о металлические перила лестницы, стук перфораторного молотка во дворе, раздающиеся где-то сирены. Казалось, в его черепную коробку установили маленький громкоговоритель.

Ему увеличили срок без предупреждения, на два месяца. Он тут же объявил забастовку.

Не в еде была проблема. Есть ему пока не хотелось. Он поднялся на кровати. Дошел до зоны туалета. Ему сказали, что лучше всего продолжать двигаться. Не переборщить, но быть более подвижным, сохранять мобильность. Он заготовил себе слова из Корана. Мы непременно испытаем вас незначительным страхом и голодом. Он снова лег. Накрыл голову подушкой. Вошел охранник и содрал подушку с лица. Он уставился в камеру. Кто за ним наблюдал? Что они записывали? Ему говорили, что неплохо читать – скоротает время. Он снова открыл Коран. Терпеливые получат свою награду. Он не мог сфокусироваться, глаза словно скатывались со страницы. Звуки отдавались в голове эхом снова и снова.

Он ходил в тюремную столовую три дня подряд. Каждый раз брал стакан воды и пустой поднос, садился в углу. Засовывал половинку соляной таблетки в рот.

На пятый день его вывели из камеры. Поместили на нейтральной территории: не на одиночной койке, не на лазаретной койке, просто в изолированную камеру. Ему запрещалось посещать столовую и разрешался один час прогулки в день, в одиночестве, во дворе.

Новая камера была больше, чем та, в которой он провел все годы заключения. Под потолком висели две камеры. Он попытался определить их углы обзора, чтобы найти слепое пятно. Здесь не было телевизора. Не было возможности послушать музыку. Он ходил.

Они сказали, что добавили два месяца в целях безопасности. Для Бассама дополнительный срок – сущий пустяк. Он уже просидел в этой дыре семь лет, треть своей жизни. Шестьдесят дней ничего не меняли. Это было делом принципа. Он знал, как они научены отвечать на голодную забастовку. Через это приходили другие заключенные. Тело начнет разрушаться спустя три недели. После пяти состояние становится критическим. После шести ущерб может быть непоправимым. Ему надо сфокусироваться. Сконцентрироваться. Сгореть.

Они стали увеличивать его порции. Хлеб, рис, мафтул. Оставляли еду в камере на несколько часов. Он накрывал ее полотенцем и клал под постель, чтобы не видеть. Еда была ароматнее обычного: он был уверен, что они добавили специи.

Он присел на корточках над туалетом. Его тело исторгало все из себя. Прошло семь дней. Он встал на колени помолиться.

Появлялось еще больше еды. Охранники были тише, вежливее обычного. Они ставили тарелку на стол, разворачивались и уходили. Он наполнил стакан водой и проглотил половину солевой таблетки, сел на кровать, вырисовывал глазами узоры на кирпичной стене напротив.

Он стал медленно и аккуратно сворачивать сигареты. Очень тщательно вставлял фильтр и заклеивал табак. Интересно, если слизать клей с бумаги, это будет считаться нарушением голодовки? Он внимательно завернул края, медленно склеил. Дым наполнил легкие, создав маленькую серую вселенную. Он почувствовал их расширение. Выдохнул. Дым притуплял боль. Он обернулся посмотреть на часы. Даже когда он был ребенком, время не текло так медленно. Он перечитывал наизусть слова песен в голове снова, и снова, и снова. «Конечно, мы вернемся домой, каким бы длинным ни был наш путь». «Передайте привет оливе и семье, которые меня воспитали». Он глотнул еще воды. Во рту был привкус железа, земляной. Яркий вкус. Он снова маленький мальчик, стоит у колодца. Он крутит рычаг, чтобы натянуть веревку. Ведро поднимается. Он несет его наверх в пещеру. Мама берет ведро за ручку и забирает из его рук. Ковш опускается в воду. Вода струится обратно в ведро.

На девятый день звуки снаружи становятся тише, и голод стал терзать по-настоящему. Он этого ожидал. Ритмичные, накатывающие приступы: море двигается по нему волнами. Он вспомнил город Акка и береговую линию. Он съездит туда, когда выйдет отсюда. Прогуляется по набережной. Будет смотреть, как волны поднимаются и падают на берег – белогривые лошадки на оливковом прессе моря.

Голод утомляет. Он больше не гулял по камере. Старался не думать. Мозг, как он слышал, может использовать столько же энергии, сколько и тело. Пролей мне на голову наказание кипящей воды.

Он понял, что стал больше спать. Охранники приходили и трясли его. Гуляш из ягнятины. Апельсиновая содовая, через стенки граненого стакана было видно, как на поверхность поднимаются пузырьки. Кусочек пахлавы блестит, смазанный медом.

Бассам кинул полотенце на поднос. Один из охранников остался у дверей камеры, смотрел на него.

Он попросил еще одно одеяло: у него появился озноб. Пришел врач, померил пульс, кровяное давление, уровень кислорода. Он посветил фонариком Бассаму в глаза и рот. Посмотрите направо, посмотрите налево, посмотрите наверх. Бассам закатал рукав, отвернулся, когда врач нагнулся, чтобы взять анализ крови. На выходе сказал на иврите: «Мазаль тов». Он не понял, что врач имел в виду. «Мазаль тов» – у вас все в порядке. Или «мазаль тов» – продолжайте голодовку. Или «мазаль тов» – вы террорист, вы умираете, и в этом ваша судьба.

Он почуял едкий запах от лосьона после бритья, которым пахло от врача.

На двенадцатый день он снова пошел в туалет. Он не мог этому поверить. Он не думал, что у него внутри еще что-то осталось. Оно выходило из него отвратительным потоком.

Запах стоял удушающий. Он резко поднялся. Закружилась голова. Он схватился за стену, чтобы не упасть. Остатки водянистого поноса полились по ноге и испачкали униформу.

148

Годы спустя это Сальва, не он, расстраивалась, когда дети оставляли еду на тарелках.

147

На первых этапах голодания человеческое тело – как и тело птицы в полете – начинает использовать мышечный белок, чтобы производить глюкозу. Падает уровень калия. Тело теряет запасы жира и мышечную массу. Снижается сердечный ритм. Кровяное давление то падает, то повышается. Наступает дезориентация. Снижается координация, появляется медлительность, чувство покачивания на волнах. Спустя две недели голодания низкий уровень витамина В1 и других веществ наносит такой урон заключенному, который иногда приводит к серьезным неврологическим проблемам: когнитивному диссонансу, потере зрения и снижения моторики.

146

Находясь в тюрьме, Вануну-предатель провел в голодовке тридцать три дня.

145

Охранник пришел ранним утром на следующий день. Одевайся, сказал он Бассаму. На нем уже была вся его одежда. Другой охранник стоял у двери со сложенным стулом. Бассам наотмашь отказался от него. С ним все в порядке, сказал он, сам пойдет, может даже пробежаться, если нужно, в действительности он может выбежать прямиком за ворота, если они подержат для него двери.

Он остановился у входа в камеру, ухмыльнулся, повернулся и забрал Коран. Пока его не будет, камеру точно обыщут, он знал. Он не хотел, чтобы они прикасались к священной книге.

Он слышал, как другие свистят и стучат по стенам коридора. В галдеже он уловил, как произносят его имя. Он шел дальше. Веки были тяжелые. Он остановился на мгновение, чтобы сбалансировать вес тела. Он не делал никаких жестов, не издавал никаких звуков. Металлическая лестница плыла перед глазами.

Он не был уверен, сможет ли вообще спуститься, но вместо этого Бассама повели к лифту. Огоньки на кнопках пульсировали. Его провели в комнату ожидания. Женщина принесла стакан воды. Она была одета в гражданскую одежду. Когда она развернулась, он услышал шелест ее волос. В воздухе задержался аромат миндаля.

Он положил Коран на колени.

Бассам боролся со сном, но его разбудила большая рука, которая трясла за плечо. Он не знал, как долго его заставили ждать. Его провели в кабинет. У стула было глубокое сиденье. Он чувствовал, что потерял много веса.

На полках стояли книги, на стенах висели карты, на столе стояли фотографии. Стакан с торчащим из него маленьким израильским флагом. Миска с завернутыми в обертку конфетами сбоку на столе. Красно-белые карамельки. Завернутые в прозрачные фантики.

Он знал коменданта Добника. Они много раз тренировались вместе. Это был худощавый, седой мужчина с голубыми глазами. Бассам прекрасно знал, как будет разворачиваться разговор. Добник скажет, что он надеется, с Бассамом хорошо обращаются в тюрьме. Бассам ответит, что он желает лишь, чтобы с ним обращались справедливо, вот и все. Добник скажет, что поделать ничего нельзя до тех пор, пока он не прекратит голодовку. Бассам ответит, что может прекратить голодовку только, если что-нибудь будет сделано. Добник посоветует ему проконсультироваться с адвокатом. Бассам усмехнется и скажет, что доступ к адвокату был заблокирован. Добник скажет, что с радостью расследует это. Бассам ответит, что обрадуется, если будет расследование. Добник еще раз скажет, что ничего нельзя сделать, пока он не прекратит голодовку. И Бассам снова повторит, что не прекратит голодовку, пока что-нибудь не будет сделано. Добник вздохнет и скажет, уж что-нибудь точно можно сделать, если бы Бассам чуть-чуть им помог, мир же полон компромиссов. Бассам ответит, что он уже семь лет заключал компромиссы и два месяца его не сломают.

Спустя пятнадцать минут Добник наклонился вперед на стуле и взял один леденец из миски. Он толкнул всю миску в сторону Бассама. Одна из завернутых карамелек упала на стол.

Добник откинулся на сиденье и медленно развернул фантик красно-белой конфеты. Он устроил целое представление, медленно раскрывая обертку и громко перекатывая леденец во рту. Он откатил стул еще дальше, прикидываясь, что разглядывает карты на стене. Он стукнул конфетой по зубам и затем, демонстративно ее посасывая, поднялся и покинул комнату.

Бассам положил Коран на стол. Он хотел повернуться и помахать камерам в верхнем углу комнаты, но сидел смирно и просто смотрел вперед.

Добник вернулся через пять минут, присел за стол и коротко сказал: «Мы известим тебя о нашем решении через пару дней».

Бассам кивнул, протянул руку за Кораном и взял книгу со стола. Он замер на мгновение, склонив голову. Карта на стене была датирована тысяча девятьсот тридцатым годом. Палестина Британского мандата. Он понятия не имел, зачем Добнику понадобилось ее туда вешать. Некоторые вещи в мире, подумал он, просто не имели объяснения.

144

Последние слова Абир.

143

По дороге обратно в камеру он почувствовал между пальцами маленькую карамельку в обертке. Закрученную с двух сторон. Он подобрал ее, когда вставал. Добник не видел, что он ее взял.

Сперва он даже не думал ее брать. Она просто лежала на столе. Это просто расплавленный сахар, ничего больше. Он не думал заранее ее взять. Съев ее, он бы нарушил голодовку. Но, с другой стороны, они не узнали бы, что он нарушил голодовку. А если они не узнают, то, возможно, так он смог бы продлить забастовку? И все же все его усилия были бы напрасны. Ему-то придется с этим жить. К тому моменту прошло тринадцать дней.

Он остановился у двери своей камеры. Ужин уже его ждал. Курица в сметанном соусе. Рядом кока-кола в пластиковом стаканчике.

Он накрыл поднос полотенцем. Когда он лег на кровать, то спрятал конфету под матрас. Они ее найдут, подумал он, если проведут еще один обыск. Они ее используют, чтобы оболгать его. Он встал на молитву. Снова положил карамельку в карман. Может быть, он сможет использовать ее как талисман? Или, может, стоит ее кинуть, раздробить и смыть в унитаз?

Он ходил по комнате. Встал в слепое место, куда не доставали камеры. Приложил руку к носу. К брови. К губам. Он запустил пальцы в бороду и расчесал. Размотал один конец обертки, закрутил снова.

Снова походил.

Положил конфету в рот.

Вкус был тревожно-мятный.

142

Спустя четыре дня Бассаму сказали, что приказ отменен. Ему не нужно сидеть в тюрьме два лишних месяца. Но только на том условии, что он объявит об окончании голодовки и обязуется провести целую неделю в лазарете – когда он это выполнит, администрация тюрьмы сделает объявление. Он ответил, что выполнит то, о чем просят, только если оба объявления выйдут одновременно, и добавил, что не станет проводить неделю в лазарете, он согласен максимум на три дня. Они сказали, что могут предоставить ему четыре дня, но категорически не согласны выпустить объявления одновременно. Он сказал, что, может быть, если заключенным расскажут поздно вечером, тогда он позволит, чтобы их заявление вышло рано утром, и тогда сделает официальное заявление для людей за пределами тюрьмы в полдень, но это если и только если заключенные в тюрьме узнают об этом первыми. Они сказали, что с пониманием относятся к таким условиям, но, в дополнение к этому, согласны на три с половиной дня в лазарете для восстановления сил. Он сказал, что ему нужна гарантия в письменном виде. Они ответили, что не могут предоставить такую бумагу, но могут дать слово, что заявление будет издано в оперативном порядке. Он сказал, что их слово не дороже воздуха, на котором написано это обещание. Сказал, что восстановление будет длиться не дольше трех дней и точка. Они сказали, ладно, хорошо, мы согласны. Он ответил, я сделаю объявление заключенным сегодня.

141

Чтобы достичь согласия между израильтянами и палестинцами, сказал сенатор Джордж Митчелл, предложения будущего мироустройства, предназначенного для решения проблем настоящего, не могут быть справедливо оценены без досконального исследования прошлого двух стран. И все же он понимает, что прошлое всегда можно интерпретировать разными способами. Следовательно, и настоящее тоже. Но, сказал Митчелл, это не означает автоматически, что будущее окажется испорченным. Мир наступит, сказал он. В этом у него нет сомнений. На первом этапе самым важным является то, что все, без исключения, жаждут его. И хотя многим подобное может показаться очевидным, это не всегда так. Многое сводится к исторической подоплеке, но его всегда беспокоила протяженность того настоящего, подстегнутого эхом прошлого, которое необходимо для поиска открытой дороги в будущее.

140

Бассам никогда не рассказывал про конфету никому, даже сыновьям. Он провел семнадцать дней в голодной забастовке.

139

На утро запланированного выхода из тюрьмы его провели на самый нижний этаж. Гудели флуоресцентные лампы. Охранники сняли наручники и оковы. Ему выдали старую одежду. Джинсы слишком короткие, рубашка слишком большая. Увеличился размер ноги: ему пришлось запихивать стопы в ботинки, в которых его арестовали.

Казалось, что его невольно запихнули обратно в семнадцатилетний возраст. Он затянул ремень на четвертом отверстии.

Ему выдали конверт с тремястами шекелями. Он запихнул купюры в карман. Его достояние включало в себя перламутровое кольцо для ключей, пару разбитых солнечных очков и полпачки «Мальборо».

Никто не ждал его за воротами. Небо было серым. Деревья – безжизненными. Несколько женщин в хиджабах патрулировали тюремную стену.

Сигареты были такими старыми, что сломались при первом прикосновении. Он купил свежую пачку в киоске через дорогу от тюрьмы. Он закрыл глаза и вдохнул дым, потом быстро пошел на рынок. Он купил пару кроссовок с зеленой платформой, сторговался за спортивный костюм, черный с белыми полосами на рукавах. Простая белая рубашка. Носки. Нижнее белье.

Он зашел в кафе, чтобы переодеться.

В телефонной кабинке на заправке набрал двоюродного брата Ибрагима. Пошли гудки.

138

Когда Бассам побрился, то удивился, что лицо не выглядит еще более худым.

137

Старую одежду он оставил на крючке в туалете кафе. Он завязал шнурки на запасной обуви и подбросил ее в воздух, она зацепились за телефонные провода и осталась висеть.

Бассам оглянулся на тюрьму и увидел несколько картонных духовых труб, торчащих из верхних окон. Несколько записок, как капли брызжущей слюны, вылетели из окна и проплыли по воздуху к ожидающим внизу женщинам.

136

Рами притягивали узоры. Он постоянно их зарисовывал. В маленьких красных блокнотах он заполнял страницы пересекающимися линиями. Это были не просто штрихи, нет. Для него, предполагал он, это была своего рода медитация, способ разобраться в мыслях. Поднеси ручку на край страницы. Опусти ее на лист.

Его скетчи перешагивали через конец листа и простирались дальше в пустоту. Он редко использовал какие-то из них в рекламных материалах. Когда нужно было делать рекламу, от него ожидали более радикальных рисунков. Но иногда он пролистывал блокноты, искал вдохновение для новых идей и увлекался миром линий и узоров, их обрывистой целью, их формами, растущими от необходимости.

135

В среде исследователей ислама математические числа являются не только количественными, но и качественными.

134

Одна из самых красивых работ исламского искусства, когда-либо произведенных на свет, это возвышающаяся деревянная лестница и кафедра, которые на протяжении восьми сотен лет находились в мечети Аль-Акса в Иерусалиме.

Кафедра, также известная как минбар Саладина, была изначально построена в Алеппо в двенадцатом веке в празднование поражения крестоносцев. Ее перевезли под охраной в мечеть Святого города, где она стала одной из самых почитаемых реликвий мусульманского мира.

Минбар является венцом священной геометрии, деревянного зодчества, мозаики и каллиграфии. Шесть метров в высоту и четыре в длину. Над кафедрой работали сотни ремесленников, которые считались гениями своего времени.

Шестнадцать тысяч идеально вырезанных блоков были сцеплены друг с другом замковым соединением. Внутренность кафедры была полой. Вся конструкция, казалось, висит на самой себе. Решетчатые дверцы открывали доступ к лестнице, которая, в свою очередь, вела к кафедре наверху. Панели скрепили штифтами из слоновой кости и черного дерева. Узоры были выполнены в виде простого шестигранника, но конечные геометрические формы – спиральные розетки, соты, круги, квадраты, треугольники, арабески – были непостижимо сложными. Каскадная каллиграфия цитировала длинные аяты из Корана.

На протяжении веков каждую пятницу имам всходил по лестнице и читал проповеди верной пастве внизу.

133

Бассаму было шесть лет, когда отец привел его и братьев в Иерусалим. Они прошлись по территории мечети, где отец присаживался закурить и рассказывал истории про ночной полет Мухаммада, сказание о Саладине, про то, как расплавилось золото на Куполе Скалы. Он сказал, что раньше в мечети стояла очень красивая кафедра, но ее сожгли.

132

Немецкий писатель Гете сказал, что настроение размышлений, навеянное архитектурой, схоже по характеру с тем эффектом, который на нас оказывает музыка – то есть видеть вещь, это то же самое, что слышать ее. Музыка – это жидкая архитектура, писал он, архитектура – это застывшая музыка.

131

Минбар простоял восемьсот лет без единого гвоздя, болта или клея, которые бы скрепляли эту конструкцию воедино.

130

Ранним утром двадцать первого августа тысяча девятьсот шестьдесят девятого года австралийский турист Денис Майкл Рохан миновал утреннюю стражу в мечети Аль-Акса с камерой в рюкзаке. Охранники знали молодого человека: он приходил каждый день больше месяца. Он уже дал им щедрое вознаграждение. Он поздоровался с ними на арабском и спросил, можно ли ему проскочить пораньше, чтобы сделать несколько фотографий. Ему разрешили войти.

Внутри мечети Рохан расстегнул рюкзак, положил на ступени шарф, обрызгал его керосином, забрался на лестницу, вылил на нее бензин и поджег. Затем спокойно вышел из мечети, остановился поболтать с охраной и, когда люди заметили пламя, сбежал.

Загорелась крыша мечети. К полудню от минбара осталась только пара обугленных угольков.

Когда новость о пожаре достигла исламского мира, было объявлено чрезвычайное положение. Король Иордании Хусейн ибн Талал созвал военный совет. Саудовская Аравия немедленно привела войска в боевую готовность. В Пакистане была объявлена всеобщая забастовка. Ирак объявил о казни пятнадцати иностранных шпионов. В Индии прошли восстания, повлекшие человеческие жертвы.

Рохан был арестован полицией Израиля два дня спустя. Он поступил, сказал он, по слову, изреченному Господом. Огонь поторопит пришествие Мессии. Самого себя он считал прямым потомком Авраама – его фамилия наоборот читалась как «Нахор», а у Авраама точно так же звали дедушку.

На суде австралиец заявил, что пожар является самым важным событием в мире со дня суда Иисуса Христа. Он сослался на собственную невменяемость и был приговорен к пожизненному заключению в психиатрической больнице в Иерусалиме, но в тысяча девятьсот семьдесят четвертом году был выпущен из гуманистических соображений. Он умер через двадцать один год в психиатрической больнице Каллан-парка в Сиднее.

129

Во время следствия Рохан признался израильским психиатрам, что учительница в первом классе в Австралии заставляла его садиться в соломенную корзину, когда он плохо слушался. Одноклассники бегали мимо и дразнили его, обзывая Моисеем.

128

Во второй половине двадцатого века психиатры сообщили, что все возрастающее количество туристов, прибывающих в Иерусалим, страдало от острого психотического расстройства: наваждений и других эпизодов в результате близости к святым местам Иерусалима.

Из-за высокой частотности таких случаев – по меньшей мере по сотне в год – их стали централизованно отправлять в одно заведение – психиатрический центр Кфаль Шауль.

Пациентов, страдающих от этого синдрома – некоторые верят, что являются Иисусом, некоторые Марией, некоторые Моисеем, некоторые Павлом, – можно найти на улицах Старого города в одежде, смастеренной из полотенец и отельных простыней, с коронами в виде плетеного терновника на головах.

Часто симптомы пропадают, как только они покидают город.

127

Психиатрический центр Кфаль Шауль находится в деревне Деир-Ясине. Деревня – комбинация из арок и проездов, узких каменных улиц из местного известняка, с высаженными по бокам пальмовыми деревьями – лежала на отшибе Иерусалима.

В начале тысяча девятьсот сорок восьмого года жители деревни подписали договор о ненападении с близлежащей еврейской деревенькой Гиват Шауль, но в апреле ренегаты из незаконных вооруженных формирований нарушили мирное соглашение, и более сотни палестинских мужчин, женщин и детей были убиты.

Так началась Накба. Страхи о начале еще одной резни привели к тому, что сотни тысяч палестинцев бежали из домов, чтобы уже никогда не вернуться.

На стене деревни висит высказывание на датском языке, накарябанное гвоздем по камню: «Настоящая кладка скрепляется не раствором, а временем».

126

После резни в Деир-Ясине Альберт Эйнштейн написал организации «Американские друзья борцов за свободу Израиля» – также известной как группировка Штерна, – что он больше не будет оказывать им поддержку или искать финансирование для их деятельности.

125

На протяжении многих лет кафедру Саладина фотографировали, срисовывали и снимали в кино, но никогда не пытались составить по ней чертежи. Никаких чертежей. Никаких рабочих материалов. И ремесленников таких не было, которые смогли бы разгадать все ее секреты.

Королевская семья хашимитов в Саудовской Аравии выступила с призывом к архитекторам, математикам, компьютерным экспертам, каллиграфам, дизайнерам роботов и даже теологам, но никто, даже при помощи современных компьютеров, не смог разгадать загадку деревянной кафедры.

Ремесленнические таланты тоже были растеряны за прошедшие века. Большинство ремесленников за последние годы стали использовать гвозди, болты или клей, и столярные навыки были почти утрачены.

После трех этапов глобального поиска и привлечения команды наилучших специалистов работа по созданию нового минбара была отдана в руки человека, о котором никто и никогда не слышал – инженеру-строителю из бедуинского племени Минвер аль-Мехейду.

Он раскрыл, что секрет конструкции был не в том, что тысячи составных частей висели на каркасе, а в том, что они были гармонично переплетены друг с другом.

124

Понадобилось много лет, чтобы найти нужную древесину – идеальная роща деревьев грецкого ореха была, в конце концов, найдена турецким столяром, который привел группу дизайнеров в отдаленный лес на границе Ирана и Ирака. Деревья срубили в середине зимы, но дровосекам пришлось подождать четыре месяца, чтобы с дорог сошел снег и можно было вывезти бревна.

Дерево было твердым, износоустойчивым, красивым, тонкослойным, светлого оттенка. Деревья были достаточно высокие, чтобы доски из них не растрескались.

На складе в Аммане собрались все мастера – индонезийцы, турки, египтяне, иорданцы и палестинцы.

Следуя чертежам аль-Мехейда, она начали вырезать и складывать шестнадцать тысяч деревянных деталей. Первая сторона заняла два с половиной месяца. На оставшуюся часть ушло несколько лет.

Когда они закончили, искусствоведы из Лондона, Аммана, Нью-Йорка, Парижа, Багдада – все сказали, что каким-то неведомым образом они дали новую жизнь тому, что, казалось бы, исчезло навсегда.

В общей сложности реконструкция минбара Саладина заняла тридцать семь лет.

123

Экспериментальная опера Филипа Гласса «Эйнштейн на пляже» была задумана без традиционного сценария. В либретто указаны короткие отрывки поэзии, песен, ритмов, слоговые ноты сольфеджио, примеры числовых повторений. Четыре акта представления занимают четыре или больше часов.

Произведение – которое при кажущемся отсутствии сюжета должно было вытянуть на поверхность, что называл Гласс, «открытого» Эйнштейна, возможно, даже больше похожего на себя самого, благодаря бессюжетности, – держалось вместе благодаря небольшим «пьесам на коленях», или интермеццо, которые протягивались между актами.

Коленные пьесы сочетают в себе монотонное хоровое пение с пульсирующим человеческим нарративом. Достигаемая безмятежность окружена чувством непрекращающегося беспокойства.

122

С возраста одиннадцати лет Рами знал разницу между Пантерой и Тигром. Мог назвать различия между оберштурмбанфюрером и рейхсфюрером СС. Заучил спецификацию Мессершмитта Bf 109. Знал размеры бензобаков всех юнкерсов. К нему подкрадывались Эйхман, Геббельс, Кох, Гиммлер. В нем закипала ярость.

Он делал все, что мог, чтобы культивировать в себе гнев. Он изучил все книги о Холокосте, какие только мог достать, прочесывал их поздно ночью. Рауль Хильберг. Исраэль Гутман. Чил Раджчман. Он знал наизусть названия всех лагерей. Бухенвальд. Флоссенбюрг. Белжец. Герцогенбуш. Маутхаузен. Треблинка. Он мог оттарабанить точные размеры лагерей в Освенциме.

Каждый факт, каждая цифра преследовали его. Восстание в Собиборе. Кристаллнахт. Лидице. Он читал этикетки на обороте, чтобы убедиться, что товар не немецкий. Ему снились кошмары, в которых его превращали в мыло. Он испытывал ненависть даже к акценту и заметил, что приписывает его учителям, которые ему не нравятся.

Даже сама мысль, что он однажды может поехать в Германию, окатывала его ледяной водой по спине.

121 [99]

120

Поезда, грохоча, проезжали сквозь них. Берлин. Кельн. Мюнхен. Ганновер. Франкфурт. Лейпциг. Собрание за собранием. Выступления в зданиях городского совета. Встречи с филантропами. В последнем месте их зазывали сразу в следующее. К концу всех дней они были измотаны. Рами не мог поверить, что сюда приехал. Он попытался объяснить журналистам: он дитя Холокоста и поклялся никогда сюда не приезжать. Он был уверен, что внутри у него что-то порвется. Мысль о том, что он будет проезжать рядом с лагерями смерти, сердила и злила. Железнодорожная станция. Объявление по громкоговорителю. Человек в униформе. Пальто с пряжкой посередине. Товарные вагоны. Рука в руке, сложенные за спиной. Женщина, бегущая по улице. Что угодно. По прибытии их встречала небольшая группа профессоров и активистов. Рами почувствовал, как страх бьется в горле. Ладони холодные и потные. Он не мог пожать никому руку. Поднялся багажник «Мерседеса». Серебряный значок поймал флуоресцентный свет. Какой ироничный символ мира. Он присел на заднее сиденье. По дороге в город он сидел, не произнося ни звука, позволил Бассаму говорить. За окном – высокие здания из стекла, чистые архитектурные линии. Отель полностью соответствовал его ожиданиям – высокие колонны, кирпичные стены, фонтан, большой вход, – но сотрудники были веселы, свет – ярок. Честно говоря, он ожидал, что Германия окажется темнее, ниже, вероломнее. Он доехал на лифте до своей комнаты, закрыл дверь на ключ, позвонил Нурит по телефону. Она его отчитала. Она много раз бывала в Германии: ни о чем не беспокойся. Расслабься. Наслаждайся поездкой. Звони мне каждый день. Он встал под душ. Даже это, даже здесь: душ. Он остановился и посмотрел на себя в зеркале. Его светящаяся, белая кожа, подстриженные накануне волосы. Он аккуратно выбрился, надел свежую рубашку, позвонил в комнату к Бассаму. Они спустились вместе вниз. Ресторан был зеркальным домом из хрустальных канделябров. Столик на десятерых, по меньшей мере двое из них евреи, подумал он. Он знал, что Бассам скорее всего занимался сейчас той же математикой, пытаясь уловить мусульманские имена, выглядывая арабские лица. Хозяева обозначили ход разговора: о чем они будут говорить, собрания, встречи. Среди немцев было немало интересующихся, сказали они. Израильтянин и палестинец путешествуют вместе. Более того. Израильтянин, высказывающийся против оккупации. Палестинец, изучающий Холокост. Как свести эти вещи воедино. Как пробудить публику ото сна. Тишина нужна для того, чтобы ее нарушать. Они были уверены, что люди готовы слушать. Поверьте нам, говорили они. Ресторан наполнялся слушателями. Открывалось вино. Бассам вышел на улицу покурить. Рами рассказал про венгерского отца. Он чтил память павших каждый День памяти, но с проходящими годами стал все больше замечать манипуляцию этим временем, ностальгию, образовывающуюся индустрию. Скорбь. Страх. То, как прошлое сегодня сформировало настоящее. Каково испытывать бессилие перед этим. Рами налил еще один бокал вина. Темы менялись, противоречили друг другу, возвращались. Полеты над Освенцимом. Делегации в Берген-Бельзене. В чем разница между «помнить» о чем-то и «никогда не забывать». Ресторан кружился, как калейдоскоп: пересекалось так много граней. Он удивился, когда на следующее утро понял, что хорошо выспался. Он вышел на улицу и пошел за дворником, который посвистывал так, будто впервые вышел на работу. Утренний свет саднил и слепил желтизной. Он прошелся по Майну. Его поразила высота линии горизонта. Это была страна, подумал он, которая выталкивала себя наверх. Позднее тем же утром они провели первую встречу с адвокатской конторой в Инненштадте. Когда закончили говорить, в комнате воцарилась полная тишина. В ресторане на Гетештрассе их ждала журналистка. Ее глаза жадно и нежно блестели. Она разложила вопросы по полочкам, копала под острыми углами. Она хотела знать, что Бассам думал об арабском ответе во времена Второй мировой войны? Что Рами считает о второй палестинской интифаде? Не кажется ли им, что они нормализуют конфликт? Рами наклонился. «Каким образом горе нормализует конфликт?» – спросил он. Он чувствовал, как раскрывается: непостижимая свобода. Интервью наслаивались одно на другое. К вечеру вокруг них собралась толпа из двухсот человек. Рами мог услышать любой шорох в аудитории. По первому ряду украдкой передавали коробку с носовыми платками. Он чувствовал, как тело освобождается от напряжения. Они продолжали путешествовать на поездах по всей стране. Станции горели неоновыми огнями. Музыка раздавалась на платформах. Не развевалось никаких флагов. Вагоны были удобные. Они дремали друг у друга на плечах. По вечерам залы были заполнены до отказа. Рами рассказал, что он выходец из Освенцима. Слушатели присели на краешки стульев. Он видел, что в их глазах что-то промелькнуло. Возможно, он был для них головной болью, плохим напоминанием, он знал это, но потом они подошли к нему, чтобы поговорить, пожать руку, благодарили за потраченные усилия. Он все еще пытался найти трещину в этом фасаде: отстраненное отрицание, ненароком упущенное слово. Ничего. Они сели на самолет до Берлина, пошли к оставшейся части Стены. Прекратите преоккупацию, прошептал он Бассаму. Они бесшумно засмеялись. В центре «Шалом-Рольберг» Рами сказал аудитории, что все стены когда-нибудь рухнут, по-другому быть не может. Однако он не настолько наивен, чтобы не понимать, что будут построены новые. Это был мир стен. И все же его долг – пробить трещину в той, которая была самой заметной для него. Они поехали на юг в Лейпциг и прошли под аркой Бухенвальда. Рами он напоминал древние руины. Надпись на железном каркасе можно было прочитать только изнутри. Jedem das Seine. Они вышли вместе. Каждому свое. На собраниях они уступали друг другу слово. Иногда это было похоже на комедийное шоу. Ты первый. Нет, ты первый. Они были Асси и Гури, Эбботт и Костелло. Однажды, под занавес встречи, Бассам дотронулся до локтя Рами, улыбнулся и сказал: разве евреи недостаточно настрадались? Их личная шутка. Журналист ничего не понял. Рами включил на телефоне ролик с израильского телевидения и показал ей отрывок из комедийного шоу «Хахамишиа Хакамерит». Рами и Бассам долгое время использовали этот клип, чтобы выпустить пар. Многие слова они знали наизусть. На старт. Внимание! Все дело в бамбино на шестой дорожке. Давай, заканчивай свою работу. Сперва журналистка смотрела на это все с каменным лицом, а потом в конце позволила себе небольшой смешок смущения. Рами посмотрел его снова в поезде до Ганновера. Вольфганг, засмеялся он, убери голову с моего плеча, я достаточно настрадался.

119

Бассам получил записку от профессора теологии из Мюнхенского университета имени Людвига и Максимилиана: «По вашему образу я бы хотел прожить остаток отведенных мне дней».

118

МИЗАНСЦЕНА: Беговая дорожка в Штутгарте, Германия. Чемпионат мира 1995 года. Немецкий ОРГАНИЗАТОР ИГР вот-вот спустит курок стартового пистолета на стометровом беге с барьерами.

ОРГАНИЗАТОР ИГР

На старт. Внимание!

Рядом со стартовыми колодками выстроились несколько высоких, хорошо сложенных бегунов со всего мира, рядом с коротким худым ИЗРАИЛЬСКИМ АТЛЕТОМ. Забег вот-вот должен начаться, и к дорожкам подходят два АППАРАТЧИКА, раздвигая препятствия, чтобы добраться до ОРГАНИЗАТОРА ИГР.

АППАРАТЧИК ОДИН/ДВА

Простите, простите, минутку внимания! Добрый день и добрый вечер. Мы от израильской делегации, и мы хотели бы попросить вас об услуге. Смотрите, буду с вами честен, все дело в бамбино на шестой дорожке. Самый маленький. Он, как бы это сказать, не очень быстрый. Даже медленный. Очень. Но очень талантливый. Очень. И мы хотели попросить вас об услуге. Ничего серьезного. Просто дайте ему пять или шесть метров форы.

Организатор игр в смятении поворачивается за помощью и зовет своего друга Вольфганга, но никто не отвечает.

АППАРАТЧИК ОДИН

Ну, что скажете? Только шесть метров! Он все равно последним придет! Мы просто хотим, чтобы было не так стыдно! У него мама на трибуне сидит, знаете ли.

Израильский атлет на стартовой линии приставляет палец к губам, прося их замолчать.

АППАРАТЧИК ОДИН

Посмотрите вон туда, вон его мать. Очень храбрая женщина.

Немецкий организатор игр осторожно машет стартовым пистолетом в ту сторону, куда указывал аппаратчик. Мать атлета нигде не видно.

АППАРАТЧИК ОДИН

После всего, что ей досталось пережить – она вернулась сюда, чтобы увидеть, как будет бежать ее сын! Это разбивает нам сердце!!!

ОРГАНИЗАТОР ИГР

Вольфганг?

АППАРАТЧИК ОДИН/ДВА

Вы только посмотрите на них, они же все на стероидах. Только он на куриных ножках, как на палочках от мороженого. А что нам всего-то нужно? Просто чуть-чуть помочь, чтобы… чтобы… облегчить историческую несправедливость. Что говоришь? Восемь метров?

Организатор игр снова зовет Вольфганга, но ответа нет.

АППАРАТЧИК ДВА

У вас, язычников, каменное сердце. Вам нравится нас унижать.

АППАРАТЧИК ОДИН

Успокойся, Фельдермаус.

АППАРАТЧИК ДВА

Это мне-то успокаиваться? Собака должна успокоиться. И как тебе не стыдно? Тебе должно быть стыдно. Ты разве не смотрел «Список Шиндлера»? Все телеэкраны мира направлены на нас. Тебе плевать! Разве еврейский народ недостаточно настрадался? Разве еврейский народ недостаточно настрадался?!!!

АППАРАТЧИК ОДИН

Успокойся, Фельдермаус, не трать на них времени.

АППАРАТЧИК ДВА

Мы что, у вас медаль попросили? Победы? Мы всего-то девять метров попросили. Почему ему так нравится нас унижать?

Он схватил стартовый пистолет организатора игр и приставил его к своей шее.

АППАРАТЧИК ДВА

Давай, закончи свое грязное дело, я тоже еврей, покончи с этим, ну давай, ну же!

АППАРАТЧИК ОДИН

Стой, Фельдермаус, остановись!

АППАРАТЧИК ДВА

Ты, технократ. Эйхман!

Организатор игр сделал большой вдох и мотнул головой, разрешая израильскому атлету пройти вперед. Израильский атлет на шестой дорожке смущенно поднимает с земли стартовую колодку.

АТЛЕТ

(Другим бегунам.) Простите, ребята.

Наблюдая за тем, как Атлет перемещается вперед, Аппаратчики жмут руку организатору игр.

АППАРАТЧИК ДВА

Еврейский народ благодарен, Вы – великий человек.

АППАРАТЧИК ОДИН

(Атлету.) Больше, больше, сделай еще шаг. Стой! Не так много!

(Организатору игр.) Он хороший мальчик. Вы великий человек, спасибо большое, спасибо пребольшое.

АППАРАТЧИК ДВА

Желаем Вам кошерной Пасхи. Спасибо.

АППАРАТЧИК ОДИН

После того, как все это закончится, мы возьмем Ваши данные и построим большое дерево в Вашу часть на Хасидском бульваре, университете, в Иерусалиме.

ОРГАНИЗАТОР ИГР

(Впервые говорит.) Да! Спасибо вам. Спасибо!

АППАРАТЧИК ОДИН

Ах да, еще один пустячок. Сущая ерунда. Прежде чем Вы… (о стартовом пистолете) «Пиф-паф»… подмигните ему краем глаза. Чтобы он мог приготовиться.

ОРГАНИЗАТОР ИГР

Краем глаза?

АППАРАТЧИК ОДИН

Он хороший мальчик.

АППАРАТЧИК ДВА

Подсказка.

ОРГАНИЗАТОР ИГР

Подсказка! Да. Хорошо.

АППАРАТЧИК ОДИН

Он хороший мальчик.

ОРГАНИЗАТОР ИГР

Хорошо, хорошо… Шалом!

АППАРАТЧИК ОДИН/ДВА

Шалом, шалом… На старт! Внимание! (Поднимает стартовый пистолет и стреляет.) Марш!

117

Их самым любимым моментом во всем скетче был финал, где израильский атлет, которому дали фору семь-восемь метров, подбегает к первому барьеру, кладет руку на планку и пытается, очень забавно, перешагнуть через нее.

116

После того, как шоу вышло на Канале 2 в девяностых, автор сценария Этгар Керет был заклеймен как еврей-самоненавистник и антисемит широко известным в Израиле философом в области этики Ассой Кашером.

За много лет до этого Кашер поучаствовал в разработке этического кодекса ЦАХАЛ, закрепив идею о самой моральной армии в мире.

115

На Стене рядом с КПП Каландия: САМАЯ МОРАЛЬНАЯ АРМИЯ В МИРЕ.

114

За шесть недель до смерти Абир Бассам отметил карандашом ее рост на двери их квартиры в Анате: он сделал одну лишь черточку посередине – между дверной ручкой и замочной скважиной.

В день переезда ни Бассам, ни Сальва не замазали черту. Все их дети переросли ее.

Каждый год на день рождения Абир Бассам проводил карандашом поверх нее еще одну черту, чтобы она не бледнела.

113

Арааб был на три года старше Абир; Арин – на два года старше; Мухаммад – на один год младше; Ахмед – на два года младше. Хиба, самая младшая, – на три года, и была больше всех похожа на Абир.

112

Даже сейчас, проходя мимо непомеченных дверных проемов в доме в Иерихоне, Бассам чувствует, что несуществующая черта как бы мягко прикасается к его груди.

111

Он ходил вперед-назад по коридору. Сотрудники больницы отказались проводить вскрытие. В этом нет необходимости, сказали они. Это явно травма от удара, раздробление тыльной стороны черепа, кость вошла в мозг. У них есть снимки, они могут их отдать. Официальные заключения врачей. Анализы крови. Кардиограммы. Результаты можно заверить у нотариуса, если им нужно. Они обращались к нему с официозом. Даже немного кланялись. Они понимали его боль, говорили они. Хотели хоть как-нибудь облегчить его ношу. Но со вскрытием могут возникнуть проблемы. Им нужно официальное разрешение. Нужно было принять во внимание много деталей. На принятие таких решений нужно время. Придется идти по официальным каналам.

Бассам снова настоял на вскрытии. Сотрудники согласились сделать несколько телефонных звонков. Стрелки на часах поворачивались. Они вернулись, галстуки были еще туже затянуты под подбородками. Не мог бы он объяснить еще раз, зачем конкретно ему нужно вскрытие? Бассам чувствовал, как кровь приливает к лицу. Он думал об этом предыдущие два дня, сказал он, и решил, что собирается возбудить уголовное дело. «Против кого?» – спросили они. «Против Государства», – ответил он. Они замерли, одернули края белых халатов. Теперь их вежливость стала строже, и все равно в них было что-то, что ему импонировало. Да, сказали они, что-то пошло не так, вероятнее всего, нужно кого-то обвинить, но уголовное дело, господин Арамин, вы правда этого хотите? Да, хочу, сказал он. Мы совсем не уверены, что это правильное решение. Это не решение, это факт. Мы просим прощения, сказали они, но у нас нет власти утверждать вскрытие. Как родитель, сказал он, у меня есть право его потребовать. Мы сделали несколько звонков нашим начальникам, сказали они, и наши запросы отклонили, но вы все равно можете воспользоваться результатами анализов, вся информация, которая может вам понадобиться, находится там. Нет, сказал он, мне нужно официальное вскрытие. Они поерзали. Мы просим прощения, мы попытались везде, где только могли, но у нас такой приказ.

По тому, как бегали их глаза, он понял, что дело не только в этом: ЦАХАЛ уже выступил с заявлением, что патруль не стрелял, что в этом районе были мятежи, что Абир, скорее всего, была убита камнем, брошенным палестинскими повстанцами.

Сотрудники прекрасно все понимали, уверяли они, но, если он все равно хочет провести вскрытие, ему придется заплатить за него самому. Оно не может быть выполнено по заказу государства. Это будет стоить много тысяч шекелей. Ему будет лучше воспользоваться результатами анализов.

– Хорошо, – ответил Бассам, – я заплачу.

110

Вскрытие стоило шесть тысяч восемьсот шекелей. Сумма была уплачена немедленно, когда скинулись все, кто ждал за дверьми: Рами, Алон, Сулейман, Дина, Мухаммад, Роби, Йехуда, Ави и Ицхак.

109

После завершения вскрытия ему вернули ее вещи в заклеенном пакете. Сорочка была аккуратно сложена. Школьная одежда тоже. На самом дне пакета лежали две лакированные туфельки, одна из них немного ободранная в том месте, где зацепилась за асфальт.

108

Уголовное дело было закрыто практически моментально: отсутствие достаточных доказательств. Его это не удивило. Он знал, что так произойдет. Небольшая группа журналистов вышла к нему за зданием суда в солнечное утро четверга. Бассам был в костюме и галстуке.

– Теперь я обращусь в гражданский суд, – сказал он.

107

Шесть тысяч восемьсот шекелей в две тысячи седьмом году: одна тысяча пятьсот семьдесят долларов [100].

106

В середине разбирательства судья захотела воссоздать все события по порядку. Захотела, чтобы все имеющие отношение к делу поехали в Анату и проверили, что могло произойти и как.

По залу суда прошел гул. Сторона защиты тут же выступила с возражением: нужно соблюсти меры безопасности, процедуры, судебную юрисдикцию, но судья отмахнулась от их аргументов.

– Значит, мы соберемся в Анате, – ответила она.

Конвой выехал из Западного Иерусалима в четверг утром. Улицы перекрыли. Несколько джипов стояли без дела на обочине. Над головами шумел вертолет, похожий на гигантскую стрекозу.

День был пасмурный. Весь город накрыло теплым одеялом. Ветер был пронизан шрапнелями пыли.

Бассам приехал рано. Он смотрел, как судья вылезает из своей машины. На ней было скоромное платье, которое закрывало руки и колени. Она потянулась в сумку за накидкой для головы, ловко завязала узел под подбородком. Она прикрыла глаза рукой и осмотрелась. Скорее всего, она в первый раз здесь, в Анате: здания прикорнули высоко на холмах, внизу раскинулись полуразрушенные квартирные дома, гаражи, брошенные на произвол судьбы шины, двухполосные дороги, круговое движение, заколоченные досками магазины, раскореженные цементные заборы, погнутые указатели, дети, прыгающие вприпрыжку в школу, пересекающий дорогу патрульный в хиджабе.

Судья отвернулась от потока ветра, пошарила в сумке и достала пару солнечных очков, надела, прошлась к тому месту, где упала Абир. Она посмотрела на землю и кивнула, приказала сделать фотографию, отошла в угол. Она попросила секретаря суда посчитать шаги, а потом подозвала командира подразделения пограничной охраны.

– Где кладбище?

– Простите?

– С какой стороны вы приближались.

– Прошу прощения?

– Ваши показания.

– Вон там, госпожа судья.

– За углом?

В ответ командир не дал никакого ответа. Судья посмотрела на квартирный дом между кладбищем и местом смерти. Она что-то начертила карандашом в красном блокноте.

– Покажите мне кладбище.

– Мне кажется, это не очень хорошая идея, госпожа судья.

– Это мое дело, командир.

Его лицо покраснело. Он вызвал солдат. Они взяли судью в кольцо и прошли с ней до угла. Она остановила группу под высокой стеной кладбища.

– Они кидали камни отсюда?

– Да.

– Вот это навыки у этих арабов.

– Что, простите? – спросил командир.

– Просто невероятно. Кидать камни за угол.

– При всем уважении, Ваша честь, они могли кидать с нескольких углов.

– Понимаю.

– Учтите, Ваша честь, что это военные условия. Наши жизни постоянно находятся под угрозой. Камни могут лететь с любых сторон. Даже с крыши здания. У нас должны быть глаза на затылке.

– Ей было десять лет, командир.

Она развернулась на каблуках и пошла обратно за угол. Солдаты последовали за ней. Она снова подошла к той точке, где была убита Абир: «Здесь?»

– Да. Я полагаю, – сказал командир, – где-то здесь. Может быть.

– Мне нужно увидеть джип.

– Ваша честь?

– Я хочу заглянуть внутрь джипа.

– Да, Ваша часть.

Отдали распоряжения по радио, и с круговой развязки подъехал джип. Его сопровождали два других джипа. Судья подошла к тому, что был посередине, подобрала платье, залезла внутрь.

– Заверните за угол, – попросила она водителя.

Резкий порыв ветра обдал машину мелкими камнями сбоку. Бассам был уверен, что слышал, как ударилась каждая песчинка. Автомобиль завернул за угол, потом вернулся и проехал снова. Сзади открылся люк, потом снова закрылся.

Среди толпы наблюдателей вырвался сдавленный «ох», когда из небольшого квадратного отверстия выглянул ствол винтовки.

Дверь закрылась и снова открылась. Бассаму казалось, что все должно повториться.

Когда судья вышла из джипа, платье слегка задралось. Она приспустила его ниже колен и снова подошла к тому месту, где упала Абир.

Она задумалась на мгновение, подняла солнечные очки и посмотрела вниз.

– Хорошо, мы возвращаемся в Иерусалим.

105

Й. А. пришел рано. Ему было двадцать три года, но волосы уже начали редеть, образуя рассеянный островок на макушке. На нем были серая куртка, мятая голубая рубашка и желтый галстук, который казался слишком ярким. У него были резвые глаза, но он держал их прикованными к полу. Над ним тенью склонился адвокат, который обнимал руками портфель, как будто пытаясь защитить себя от удара. Й. А. ссутулился и прислонился к стене. Он выглядел как человек, который отдаст что угодно, лишь бы просочиться сквозь стену, на которую он опирался, и испариться. Он публично объявил несколькими месяцами ранее, что придет на суд. Он не собирался отсиживаться. С него снимут все обвинения, сказал он. Рядом сел его адвокат, положил сбоку портфель. К ним присоединились две женщины, которые сели непосредственно за ними. Казалось, как в какой-нибудь шахматной партии, Й. А. стал угловой ладьей: он так и останется на том месте, его никогда не обменяют в рокировке. Он сложил руки на коленях, уставившись перед собой, пока места заполнялись прессой.

Шесть репортеров раскрыли блокноты. На задних скамейках сидели студенты права. Остальные места заполнили товарищи Бассама: большинство из них были израильтянами. Некоторые держали фотографии Абир перед собой. Когда вошла судья, все встали. Она переплела пальцы, поставила руки пирамидой. Посмотрела на Бассама, на мгновение перехватив его взгляд. Он этого не ожидал. Она наклонилась вперед, говорила медленно.

Суд пришел к решению. Мы пришли к решению. Взвесили все показания. Абир Арамин была резидентом муниципального округа Иерусалима. Мы приняли решение. Ответственность лежит на Государстве Израиль. Таково наше решение.

Из секции журналистов донеслись шокированные вздохи. Адвокаты защиты остались сидеть. Товарищи Бассама разразились аплодисментами. Он повернулся и поклонился, умолял их сохранять тишину. Посмотрел на Й. А. Солдат смотрел перед собой. Возможно, он уставился в маленькое десятисантиметровое выпадающее окошко на задней двери джипа. Ра-та-тат. Он все еще подросток. В видеоигре.

Бассам заметил, что после объявления приговора Й. А. кивнул. Как будто он знал. Как будто этого ожидал. Как будто его об этом предупредили.

Размер компенсации еще предстоит установить. И все же государству придется оплатить утрату лет, халатность, похоронные расходы. Сняли щеколду с двери кабины подсудимого. Й. А. быстро провели через зал суда, все еще под тенью своего адвоката. Он задержался у двери, а потом монетка его молодецкой храбрости канула во тьму. Крики и поздравления раздавались в зале заседания. Пристав призвал к порядку. Бассаму жали руку, стучали по плечу, улыбались. Он едва мог стоять. Ему нужно было перевести дух. Путь к выходу был перекрыт. Все вокруг держали в руках фотографию его дочки. Она снова была перед ним, Абир, ее множественные воплощения, и все-таки одни и те же, его покинувшая этот мир дочь. Кто-то взял его за локоть. Поздравляю, брат. Переломный момент. Ты можешь поверить? Он повесил голову. Казалось, что все произошло не с ним, а с кем-то другим, с кем-то парящим в другом мире. Он не почувствовал себя победителем. Никому не предъявили никаких обвинений, никто официально не взял на себя вину. Он протолкнулся к выходу. За углом завернул за следующий, углы, углы, всегда углы. За очередным углом он увидел, как из мужского туалета выходят люди. Он замедлил ход. Он не удивился, заметив Й. А., смотрящего на себя в зеркало, все еще с адвокатом рядом. Й. А. поднял на него взгляд. В глазах стояли раскаяние и страх. Адвокат попытался отодвинуть его, но Й. А. остался стоять на месте. Бассам столько репетировал эту фразу в голове, на иврите, сотни раз.

– Ты здесь жертва. Не я.

104

Спустя десять лет после теракта семья Яэль Ботвин, четырнадцатилетней девочки, которая подорвалась рядом со Смадар, подала иск в районный суд города Вашингтон, округ Колумбия.

Семья требовала возмещения ущерба от Исламской Республики Иран, Министерства информации и безопасности Ирана, Корпуса стражей исламской революции, которые, по их словам, несли коллективную ответственность за атаки ХАМАС. Иск утверждал, что подрывы смертников являются одобренной боевой тактикой на самых высоких уровнях Иранского правительства, и они считали, что Яэль, как гражданка США, могла добиться, чтобы ее дело рассматривали в рамках права Соединенных Штатов Америки.

В своем показании мать Яэль, Джули, сказала, что самым сложным было видеть, как друзья Яэль продолжают жить, жениться и заводить детей.

103

В две тысячи двенадцатом году семье Ботвин присудили один миллион семьсот тысяч долларов.

102

Исламская Республика Иран до сих пор не оплатила долг.

101

Каждый день, за пределами здания суда, Рами собирался с Бассамом и его товарищами. Каждый раз, когда в ворота заезжал автомобиль, они поднимали вверх гигантские фотографии Абир.

100

Некоторые статьи в газетах были написаны и в Израиле, и в Соединенных Штатах с критикой решения судьи о последствиях дела Арамина. Никакие гражданские дела не могут быть рассмотрены в случае военной ситуации, говорили они. Уголовные суды уже заявили, что доказательств недостаточно для вынесения решения. Почему государство должно брать на себя эту ответственность? Как было замечено на суде, ребенка могли убить мятежники, бросив камень, да даже если ее убила шальная резиновая пуля, что маловероятно, командир дал показания о непрекращающемся огне. Такой юридический прецедент может в будущем подвергнуть опасности жизни израильских солдат, вынужденных принимать сиюминутные решения в интересах общественной безопасности. Если они начнут сомневаться, то это подвергнет опасности не только их собственные жизни, но также жизни их боевых товарищей и, в конечном счете, гражданского населения. Более того, и это самое страшное, Бассам Арамин является осужденным террористом. Он провел семь лет в тюрьме за серию нападений ручными гранатами. Он принадлежал ФАТХ, которую продолжает поддерживать. Миллион шекелей, без сомнения, попадут окольными путями в какую-то новую террористическую организацию, и кто знает, что он может планировать сегодня.

99

Гранаты подкатывались к корпусу джипа. Одна, две. С большого расстояния они выглядели как маленькие круглые камни. Одна граната остановилась у заднего колеса. Она закрутилась волчком и подняла шлейф из пыли.

98

Другие газеты писали, что дело Арамина стало переломным моментом. Несмотря на отсутствие судимости, в отношении ответчика была осуществлена надлежащая правовая процедура в гражданском суде, и решение судьи станет важным шагом в укреплении демократичности государства. Оно отвечало целостности судебной системы и одновременно ставило под сомнение природу того, что часто называется самой моральной армией в мире. Если армия в действительности является моральной – какой она и была создана отцами-основателями изначально, десятилетия назад, – ей нужно принять систему сдержек и противовесов. Действия одного-единственного солдата или командира-ренегата могут не быть частью политики целой армии, поэтому важно, ряди сохранения целостности военных сил, признать характер и масштабы совершенных ошибок. Вердикт веером раскрыл новые возможности для израильтян и палестинцев и отныне позволит оспаривать действия должностных лиц, призванных их защищать. В ходе всего делопроизводства нужно не забывать, что жизнь Абир Арамин была потеряна в возрасте девяти лет, и ничто, теперь уже ничто, не сможет ее вернуть.

97

Из-под колеса донесся второй негромкий хлопок. Ему показалось, он увидел отлетевший кусок шины. Он подождал, пока рванет вторая. Ничего не случилось. Джип газанул вперед, и двери открылись. Наружу вытекли две, три, четыре фигуры.

96

Другие газеты писали, что случай Абир Арамин был единственным исключением, который подтверждал наличие жестокой системы. Это была победа, но пиррова. Сам факт, что это дело привлекло к себе столько внимания, подчеркивает ужасающую несбалансированность израильской юридической системы и системы военных судов, где ни одно уголовное дело, включая дело Арамина, не было успешно завершено в отношении израильского солдата, убившего гражданское лицо, даже ребенка. Заведи они уголовное дело, им бы пришлось вывести на первый план обсуждения об истинной природе конфликта, от чего они отказались – не раздумывая и с самого начала. Действия судьи по гражданским делам можно посчитать похвальными в рамках отдельно взятого случая, но на фоне всеобщей политической обстановки они незначительны. Дело Арамина ушло по течению гражданского права. Вердикт подкармливал иллюзию того, что палестинцам был предоставлен набор прав на самоопределение в рамках более широкой системы. А в сущности, это недемократическая система, в которой детей, когда не стреляют по ним резиновыми пулями, можно привести на военный суд, и где их, с вероятностью в девяносто девять целых и семьдесят четыре сотых процента, признали бы виновными. Абир Арамин испытала на себе ту же судьбу: она была виновна в том, что она – десятилетняя палестинка, которая вышла за школьные ворота, чтобы купить себе сладостей на два шекеля.

95

Апейрогон: геометрическая форма со счетно-бесконечным количеством сторон.

94

Происходит от греческого apeiron – быть бездонным, бесконечным. Вместе с индоевропейским корнем «per» – пытаться, рисковать.

93

В целом, по форме апейрогон приближается к кругу, но если увеличить небольшой его отрезок, то он окажется прямой линией. Можно прийти в любую точку внутри целого. Добраться куда угодно. Все возможно, даже то, что кажется невозможным.

В то же время можно прийти в любую точку в апейрогоне, и вся форма будет целиком причастна к путешествию, даже та, что еще не была представлена.

92

Позднее – после того, как был определен размер компенсации, – Бассам снова повстречался с Й. А. В этот раз Й. А. был в кипе. Он принял решение стать кающимся, «хозер би-тшува», что значит «быть заново рожденным», «вернуться к корням».

91

Еврейский философ двадцатого века Маймонид писал, что процесс покаяния включает в себя три этапа: признание, сожаление и клятву никогда не повторять преступление.

90

В Коране Бог носит различные имена: аль-Гафур, аль-Афув, аль-Тавваб, аль-Халим, ар-Рахман, ар-Рахим – Милующий, Прощающий, Принимающий, Кроткий, Сострадающий, Милосердный.

89

Временами Бассам представлял, что Й. А. живет совсем не жизнью «хозер би-тшувы», что это все уловка и хитрость, что солдат повернулся спиной к самой идее покаяния, ушел из армии, нашел работу, связанную с высокими технологиями, конечно же в самом низу карьерной лестницы, но все равно высокооплачиваемую, и это удивило бы даже его, неожиданная удача обыкновенного пограничника, совсем не кающегося человека, нет, возможно, он даже жил сейчас в светлой тель-авивской квартире на берегу моря, чем любил прихвастнуть, маленькая, но впечатляющая комната, полная зеркал, чтобы ему не приходилось оборачиваться назад.

На стенах художественные шедевры. Паркет из бразильской твердой древесины. Ковры ручного плетения. Много разной кухонной утвари белого цвета. Модемы и экраны телевизоров, провода, аккуратно спрятанные за стены. Из встроенных колонок доносятся негромкие аккорды рока.

Й. А. будет ходить босиком по такой квартире, диву даваться своей новой жизни. Его белые льняные штаны закатаны до щиколоток. Рубашка с короткими рукавами вызывающе расстегнута. На запястье несколько нитевых браслетов. Он будет нести стакан с водой и кубиками льда идеальной формы, ловить себя в отражении зеркального окна, сделает паузу, повернется, посмотрит сзади, наклонит голову вбок, допьет воду, выкинет лед в раковину, проведет рукой по высокому серебряному крану, поставит стакан на сушильный стеллаж, проверит мобильный телефон и пойдет к двери.

В коридоре Й. А. наденет пару белых лоферов, наклонится подобрать пакет с пляжными принадлежностями, снова окинет себя взглядом в зеркале, закроет дверь, дернет ручку на всякий случай.

Он выйдет на лестничную площадку, залитую мягким флуоресцентным светом, и пойдет к лифтам. Лифт приедет быстро, не заставит его ждать. Он кивнет соседке – какой-нибудь статной, элегантной, вероятно, умной, – которая несет пуделя за пазухой. Й. А. остановится на первом этаже, пропустит даму вперед, потом опередит ее скользящей походкой и откроет перед ней первые тяжелые стеклянные двери из двух.

На улице женщина мягко поставит пуделя на лапы, собака натянет поводок. Й. А. присядет на корточки и потреплет ее за ухо, говоря «до свидания», потом той же скользящей походкой отправится вниз по улице, будто к ногам его привязаны подушки. Он услышит громкие сигналы сдающего назад грузовика. Жестяные звуки кофейного магазина. Выхлопное урчание двигателя крана. Щелчок блокиратора дверей автомобиля. Треньканье велосипедного звонка по дороге на пляж Фришман.

Он пойдет мимо оранжевых заслонок, загораживающих строительные объекты, остановится на секунду на светофоре, похлопает пляжной сумкой по ноге. Мимо будут нестись автомобили: такси, грузовики, простая белая полицейская машина.

Он пересечет дорогу и выйдет на набережную, остановится у велосипедной дорожки, понаблюдает за бегунами, которые проносятся мимо него с голыми торсами, молодыми девушками в беговых топиках, стариками, шаркающими по берегу моря. Й. А. сбросит туфли и понесет их в руке, потом расстегнет рубашку еще больше и пойдет дальше.

На пляже будут раздаваться глухие удары игроков в маткот, их крики, смех, шлепки деревянных ракеток об оголенную кожу бедер. Зонтики, холодильники, полотенца, намазанные маслом тела, даже сейчас, когда на дворе еще раннее утро. Младенцев прижимают к груди. Мужчины в возрасте с газетами Haaretz, термосами для кофе, телефонами-раскладушками. Одиноко выброшенное стилетто. Музыка на радио: ритмы мизрахим, рэпа, джазовых рифов Дегибри. Продавцы-иммигранты в забегаловках. Футболки английских футбольных клубов. Футболки французских футбольных клубов. Футболки испанских футбольных клубов. Й. А. захочет найти себе участок песчаного пляжа, развернуть полотенце из пляжной сумки, положить телефон в закрывающийся полиэтиленовый пакет, открыть бутылку воды и стоять там, смотреть на проплывающих мимо ярких каякеров и трехцветных виндсерферов, на голубизну Средиземного моря и линии купальщиков, барахтающихся у берега, и на солнце, карабкающееся в пронзительно голубое небо. Он разведет руки по сторонам как можно шире и замрет в таком положении, потом закрутит крышку на бутылке с водой, положит ее обратно в пляжный мешок, снимет льняные штаны, чтобы продемонстрировать обтягивающие голубые плавки, а потом пойдет к линии берега, обходя зигзагом оставшихся игроков в маткот, перейдет на трусцу, беззаботно двигаясь вдоль береговой линии – человек, знающий и любящий море.

88

В такие моменты Бассам попытается представить помимо этого, как одна резиновая пуля летит вдоль пляжа, над волнами, загорающими, шезлонгами, зонтиками, на мгновение замирает посередине пляжа, как будто задумавшись, куда же лететь дальше, закрутится в воздухе вокруг своей оси, неподвластная времени, а потом без предупреждения врежется в затылок Й. А.

87

Раздробив ему четко затылочную кость.

86

Ты здесь жертва, а не я.

85

Рами, в свою очередь, представлял Й. А. в квартире с низкими потолками. В каком-нибудь городе в Негеве. В квартирном доме. Немного ветхом. Обшарпанном по краям. На третьем этаже, может быть, на четвертом. В конце коридора. Несколько замков на двери. Над звонком наклеен стикер партии «Ликуд». Дверь приоткрыта. Скрепит на петлях. Внутри затхлая темнота. Запах сигаретного дыма. Мать Й. А. стоит у раковины, безмятежно распевает песенки, намывая грязные тарелки после ужина. У нее дорогое платье с цветочным принтом. Волосы убраны в сетку. На заднем фоне играет радио, «Решет Гимель», 97,8 FM. Кухонные полотенца висят на перекладинах. Столешница из жаростойкого пластика. Банка «Нестле». Нет ни одной одинаковой чашки и тарелки. Блюдо для оливок сколото. Армянские керамические часы тикают рядом с печкой. Линолеум отклеился и закатывается наверх под ковром с бахромой. Блюда для седера на деревянном кофейном столике. Цветочный мотив. Стеклодувная миска из хрусталя рядом, заполненная всякой всячиной. На полках одна к одной стоят фотографии: Й. А. на Мертвом море, Й. А. с матерью до того, как ушел в лагерь, Й. А. на бар-мицве, Й. А. на ледовом катке, Й. А., дующий в бараний рог, Й. А., закончивший профессиональную школу, Й. А. в униформе пограничника, Й. А. под капотом своей первой машины, Й. А. на дискотеке с какой-то незнакомой девушкой и – в самом конце полки, в маленький серебряной раме – отец Й. А., тоже молодой, стоит на берегу Лены, неподалеку от Якутска в Сибири, с парой самодельных коньков на плече, сделанная за год до того, как он иммигрировал в Израиль, чтобы работать на заводе боеприпасов в Нетании.

84

Й. А. лежит в своей комнате, растянувшись на кровати, держа в одной руке сигарету, другой закрывая опухшие глаза.

83

Очень далеко от «хозер би-тшувы».

82

Рами хотелось взять Й. А. и вывести в большое поле, без камней, без заборов, толкнуть его, сперва несильно, один толчок в плечо, пусть он отшатнется немного назад, задаст логичное «почему», снова толкнуть в плечо, сначала в правое, потом в левое, Й. А. быстро развернется и побежит в поле – теперь море темной травы, залитое лунным светом, – он поднимет руки вверх в жесте неполной капитуляции, станет кричать, что это ошибка, просто ошибка, подожди, подожди, это не моя вина, оставь меня в покое, не моя вина, брат, и тут Рами станет толкать Й. А. еще сильнее, говоря, не называй меня братом, Й. А. споткнется и упадет на траву, поднимет руки вверх, растопырив пальцы, эй, это не моя вина, старик, ты должен мне поверить, я просто выполнял приказ, командир сказал нам стрелять, ты хоть представляешь, какого там, это джунгли, я был просто ребенок, он сказал нам стрелять, мы не хотели никого ранить, честно, старик, мы даже не видели, куда стреляем, это была ошибка, я понятия не имел, что мы находимся возле школы, нас забрасывали камнями, ты сам знаешь, что это такое, перестань, старик, ты же тоже служил, ну же, брат, камни отскакивали от крыши, это был приказ, это ужасно, старик, признаю, и как я вообще должен был знать, что это девочка, вот скажи, и тут Рами ударит его кулаком в первый раз, сильно, в самый центр солнечного сплетения, чтобы Й. А. согнуло пополам, он хватал ртом воздух, руки держал еще ближе к лицу, чтобы защитить себя, эй, оставь меня в покое, ты не знаешь, что делаешь, теперь он немного скалился, убирайся от меня, я не сделал ничего плохого, не вини меня, я просто делал свою работу, я видел ее, говорю тебе, она кидала камни, старик, у нее был камень в руке, все они кучка лжецов, рожденные, чтобы лгать, чертовы арабы, все они, и она там была, как другие, и здесь Рами начнет наносить шквал ударов, правой, левой, правой, левой, чтобы Й. А. упал назад, прикрываясь руками, да пошел ты на хер, урод, пошел на хер, ты ничего не понимаешь, оставь меня в покое, у нее был камень в руке, я видел, как она там стояла, ее вообще не резиновой пулей ранило, ей камень в голову прилетел, вот что случилось, я тут ни при чем, мне насрать, я не стрелял, в нее попал один из ее же людей, и теперь Рами обрушится на него с яростными ударами, станет колотить солдата по голове, шее, ушам, и это будет продолжаться до тех пор, пока тот не обмякнет под ним в темной траве, и Рами не встанет над ним, и тут солдат начнет хныкать и говорить, что ему жаль и он не хотел, он правда не знал, что происходит, просто послушай меня, пожалуйста, все произошло за секунду, металлическая створка упала, оставалось только высунуть оружие, если честно, старик, мне было страшно, мне было просто страшно, я не знал, какого черта я делаю, ты бы сделал то же самое, признайся, старик, признайся, что ты бы сделал то же самое.

81

Восемнадцать лет: иногда другого выхода просто нет.

80

В тюрьме Бассам иногда размышлял о том, что гранаты могли быть подброшены в пещеру специально. Две взрывчатки на подушке из хрупкой соломы. Сперва они подумали, что нашли ящик с гранатами от гранатового дерева.

Гранаты были очень старые, скорее всего, остались после войны тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года. Весьма вероятно, что их уже кто-то нашел раньше – порох был ссыпан, чеки обезврежены.

79

На еврейском языке для граната как плода гранатового дерева и гранаты как оружия используется одно и то же слово rimon. Согласно некоторым библейским исследователям, он был запретным плодом Эдемского сада. Говорят, что в каждом плоде можно найти ровно шестьсот тринадцать зерен, по числу заповедей Торы.

78

Заповедь 598: Те, кто участвуют в военных действиях, не должны испытывать страх перед своим врагом и поддаваться панике во время битвы.

77

На утро третьего собрания «Родительского круга» – двенадцать дней после смерти Абир – Бассама остановили на контрольном пункте в долине Валаджа. Его отвели в заранее приготовленную каморку и велели раздеваться.

Комнатушка была маленькая и тесная. На стене висел постер «Бейтар Джерусалем». Он заметил камеру под потолком в углу: она крутилась на металлическом локте.

Он снял одежду, все до нижнего белья и носков. Поставил туфли на землю, сложил рубашку, куртку и штаны на стол. Пришел солдат и сложил его одежду в белый пакет.

– Часы тоже.

– Почему?

– Для проверки.

– На что?

Солдат ничего не ответил.

В открытую дверь со свистом залетел январский ветер. Бассам передал ему часы.

– Мне нужен плед, – сказал Бассам.

Он удивился, когда солдат принес ему небольшой красный плед. На нем остались кусочки собачей шерсти. Его запах немного напоминал запах маленького ребенка.

– Сколько мне здесь находиться?

– Сколько понадобится.

Бассам натянул плед на плечи. Так и работала оккупация: ты просто ждешь. И ждешь. И потом ждешь, чтобы предыдущее ожидание не прошло напрасно. Лучше всего, он знал, притворяться, что тебя ничего не задевает. Ты ждешь стоя, ты ждешь сидя, ты ждешь, растягивая мышцы у стены. Ты ждешь, пока в комнату не войдет еще один солдат. Ты ждешь, пока он уйдет. Ожидание превращается в искусство.

Дверь открылась. Солдат спросил, не хочет ли он сделать перекур. Получалось так, подумал Бассам, что он как будто тоже здесь работает. Да, ответил он, он бы не отказался от сигареты.

Солдат зажег сигарету, поставил пустую банку с содовой на стол, чтобы Бассам использовал ее как пепельницу, потом снова вышел.

Бассам глубоко вдохнул, делал самые длинные затяжки. Он посмотрел на запястье, чтобы узнать время на снятых часах.

Он почти разочаровался, когда в комнату зашли двое новых солдат, неся в руках его одежду.

– Вот еще что, – сказали они.

Они велели ему снять оставшееся белье, встать над зеркалом и присесть.

76

В своей книге «Мысли», собрании размышлений на тему теологии и философии, французский философ семнадцатого века Блез Паскаль предположил, что все проблемы человечества происходят от неспособности человека находиться одному в комнате.

75

Что Сальва ненавидела больше всего, так это когда в аэропорте они натягивали перчатки и рылись у нее в волосах. Как будто кожа ее черепа содержала что-то, что очень скоро может взорваться.

74

В Индексе паспортов паспорт Палестинской Национальной Автономии, то есть пропуск на территорию, на протяжении многих лет считается одним из самых бесполезных.

73

Подними свою сраную рубашку, урод.

72

Страны, в которые Рами не смог поехать, благодаря израильскому гражданству: Малайзия, Бангладеш, Пакистан, Оман, Саудовская Аравия, Судан, Ливия, Ливан, Кувейт, Ирак, Иран, Бруней, Сирия, Объединенные Арабские Эмираты и конечно же, приказом его собственного правительства, любая точка на Западном берегу и в Газе.

71

Он вез их в аэропорт: Смадар и своего отца, Ицхака. Ей было десять. Она только закончила генеалогический проект. Теперь они вдвоем решили отправиться в Венгрию.

Ицхак впервые отправлялся в Европу после войны. Вопросы Смадар пробудили что-то внутри него.

Они сидели вместе на заднем сиденье, как будто это такси, а Рами был их водителем.

– Простите, сэр.

– Да, мадам?

– Вы не могли бы ехать помедленнее?

– Как пожелаете, мадам.

Он приподнял край шляпы и увеличил скорость.

– Медленнее, – засмеялась она, – медленнее!

В аэропорте он донес их сумки до самой стойки регистрации, слегка поклонился, пожелал замечательного путешествия и сказал, что шофер будет счастлив встретить их по возвращении.

– Смею надеяться, что вы приедете без опозданий, – ответила Смадар.

– Безусловно, мадам.

– Никаких проволочек.

– Как скажете.

– И, пожалуйста, наденьте другую кепку в следующий раз, – сказала она.

– Хорошо.

Он смотрел, как они вместе уходят, его отец, его дочь, в сторону зоны отправлений. Объявления о рейсах прозвучали по громкоговорителю. Аэропорт кипел энергией. Они растворились в толпе.

В глубине души он ждал, что Смадар выйдет из роли, повернется и прыгнет ему в руки.

Она этого не сделала.

70

Когда она вернулась из Венгрии, то попросила Рами сходить в прокат и взять фильм «Великая любовь» с Царой Леандер.

Он никак не мог его найти, пока не оказался в Берлинском магазине видеокассет и не откопал ее в коллекции старой мировой классики.

69

Большую часть своей жизни отец Рами не хотел возвращаться в Дьер. Он работал курьером. Его забрали в возрасте четырнадцати лет и поместили в лагерь. Он видел ужасающие вещи и приехал в Израиль, чтобы начать жизнь заново. Он не чувствовал влечения жить на останках прошлого. Он построил семью. Этого было достаточно. Не было никакой причины говорить что бы то ни было, пока Смадар не попросила его помочь ей с генеалогическим древом для школьного доклада. Он провел ее в кабинет, сел на вращающийся стул и сказал: ну что, зайка, задавай свои вопросы.

68

Какой будет жизнь в Израиле, когда Смадар исполнится пятнадцать?

67

Рами приехал домой из аэропорта измученным. Он медленно подошел к холодильнику, взял пакет с молоком, открыл картонную коробку и стал пить.

Он закрыл холодильник и вышел обратно из комнаты. Нурит сидела в своем кабинете и печатала. Он слышал, как она стучит по клавиатуре.

Было странным думать, что Смадар там наверху, в воздухе, пролетала над морем на пути в Европу, своего рода йерида [101], спуск.

Он прошел в собственный офис, сел, открыл электронную почту и стал писать письмо: «Принцесса, – написал он, – не забывай присылать фотографии».

66

Когда он пролистывал паспорт, то задержался на штампе Венгрии. Он никогда не думал о себе, как о человеке, у которого есть корни в какой-либо другой стране, кроме Израиля. На лекциях Рами говорил, что происходит из семьи, которая жила в Иерусалиме семь поколений, а также, что он был выпускником Холокоста. Это странное слово – «выпускник». Он знал, что оно смущало людей, но так оно, наверное, и должно быть, потому что страх все еще жив, и он там останется навсегда, но к этому чувству добавлялось желание двигаться дальше, повзрослеть, что ли, сбросить шкуру старого опыта. Европа – это отдаленный корень, далекий от ветвей. Он не принадлежал ему в полном смысле этого слова.

Он сохранил фотографии, которые поймал на камеру. Загрузил их на жесткий диск и временами заходил в кабинет и просматривал на компьютере.

65

64

Бассаму довелось встретиться только с одним из родственников – дедушкой Абу Абдулла, со стороны отца. Он тоже жил в деревне Саир. Он был бухгалтером у одной богатой семьи, которая жила на окраине Хеврона и зарабатывала себе на жизнь, производя сахар из винограда.

Абу Абдулла заполнял книги изысканным почерком, начиная с дней в Оттоманской империи, пройдя через весь период Британского мандата, через все дни египетского и иорданского владения, пока записи резко не прекратились в тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году.

В конце журнала стояла чернильная клякса. Годы спустя Бассам поймет, что клякса была не столько результатом Шестидневной войны, сколько серьезным заболеванием штамба виноградной лозы, когда листья и рукава усыхают, а урожай уничтожается черной гнилью. Владельцы виноградников продали долю другой палестинской семье, а сами переехали в Швецию, где основали бизнес по импорту хевронского стекла и оливкового масла.

Земля была утеряна и в конце концов приобретена на законных основаниях в девяностых годах семьей поселенцев-либералов из Миннеаполиса, которые построили на участке ряд домиков с красными крышами.

63

Декстроза – один из основных сахаров, встречающихся в винных сортах винограда. Слово происходит от латинского dexter, что значит «правый». В водном растворе декстрозы поляризованный световой луч отклоняется вправо.

62

Франкенталь рассказал ему, где будет проводиться собрание «Родительского круга»: в сельской школе на севере Иерусалима.

Рами специально приехал пораньше, припарковал мотоцикл в соседнем квартале. Он все еще носил шлем под мышкой. Он оперся спиной о стену с показной беспечностью. Стоял в тени, где его нельзя было заметить. Заказал эспрессо в кафе неподалеку. У него не было под рукой газеты или телефона, в которые можно было бы уставиться. Он медленно перемешивал ложкой кофе, потягивал мелкими глотками. Кофе был горький и насыщенный.

Звучит так банально, так пошло. Весь этот разговор о справедливости, о родстве, о примирении. Почему всем казалось, что он обязательно захочет прийти? Потому что он зять Матти Пеледа? Потому что женат на Нурит? Как это безнадежно наивно. Он скорее присягнет на верность цинизму.

Все внушало подозрения. Франкенталь пришел на шиву. Рами узнал его из газет. На нем был немного помятый пиджак. Они пожали руки. У Франкенталя тихий, вкрадчивый голос, он внимательно подбирал слова, когда выражал соболезнования. Он сказал, что слышал, какой Смадар была красавицей. Он скорбит о ее потере. У того, что случилось, нет адекватной причины. Мы будем рады, если Рами с Нурит захотят прийти на собрание, сказал он.

Рами сразу почувствовал яростное отторжение. Что-то дико навязчивое осталось лежать внизу живота. Он ничего не сказал. Попрощался с Франкенталем у двери.

Он снова с ним повстречался месяцы спустя в книжном магазине на улице Беери. У Рами челюсть свело. Какая наглость. С какой легкостью. Как вы могли так поступить, сказал Рами. Как посмели зайти в мой дом спустя всего пару дней с тех пор, как она умерла? С чего вы взяли, что имеете хоть какое-то право предполагать что-то обо мне?

Он был удивлен, когда Франкенталь кивнул и не отвел от него глаз. У него, подумал Рами, интересный взгляд. Радужка оживленно-небесного оттенка.

– Когда-нибудь все-таки приходите, – сказал Франкенталь. – Мы встречаемся каждую неделю. Можете сзади постоять. Просто понаблюдайте. Вот и все.

Рами пожал плечами, развернулся, но не смог забыть его слова, даже после того, как вышел из книжного магазина. Он не мог отмахнуться от них. Может быть, дело в гневе. Он не знал, как будет чувствовать себя, если придет. Может быть, он появится и выльет на них всю свою желчь. Вот вам, вот все, что у меня есть. Она – ушла. Вы – бесполезны. Ваш круг ничего для меня не значит.

Он расплескал кофе на землю. Тонкая струйка потекла к ногам, а потом пролилась на мостовую.

Приехало несколько машин. Они промчались мимо школьных ворот. Он услышал смех на парковке. Это его взбесило. Они приезжали группами. Некоторых из них он знал. Гутерман. Хиршенсон. Он читал про них в газетах, замечал по телевизору. Странно было видеть их так близко. Знать, что их объединило такое событие. Было в этом нечто сентиментальное, он хотел разрушить его, этот клуб самодовольной жалости. Но он уже проделал большой путь. Он придет на собрание, послушает, выйдет оттуда, и дело в шляпе, он больше не вернется туда, никогда.

Он сплющил бумажный стаканчик ногой, побрел в сторону школьных ворот.

Через узкие ворота заезжал автобус. Водитель не рассчитал расстояние, пришлось сдавать назад. Раздался громкий сигнал, когда автобус отъехал, а потом плавно двинулся вперед.

Рами стоял на мостовой, смотрел на ряды лиц в окнах. Мужчины были моложе, чем он себе представлял. Женщины тоже. Одна из них носила хиджаб. Она ходила вперед и назад.

Потом он задумался, как, должно быть, выглядел для них со стороны: мужчина средних лет, серебряный шлем в одной руке, раздавленный стаканчик в другой, одной ногой опершийся о стену. Он вообще к ним ничего не чувствовал: ни ненависти, ни разочарования, ничего. Просто хотел, чтобы автобус уехал, а он смог войти внутрь и покончить с этим.

61

Она сошла с автобуса, держа в руках фотографию дочери и прижимая ее к груди.

60

Тяжелая вода, или D_2O, бесцветная, прозрачная и нерадиоактивная.

59

Ничто и никогда не будет прежним.

58

Временами Рами и Бассам видели демонстрантов, которые ждали их за пределами школьных ворот или дверей дома культуры.

В основном это были мужчины средних лет. Рами они напоминали штопоры: с пружинистой походкой, седой головой, худющие. Мэр города, представитель городской администрации, член совета. Он прекрасно понимал, что им нужно внимание. В начале он пытался найти с ними общий язык. Вытащить руки из карманов, понизить голос, идти на контакт: без шлема в руках, без кожаной куртки. Он подошел к ним, протянул ладонь. Они редко ее пожимали. Чаще отмахивались от него. Он видел, как злость постепенно проступает на их лицах: блестели вены на лбах. Как будто кто-то поднял им температуру.

Он знал о собственной склонности быстро кипятиться, взрываться на месте. Ему требовалось усилие, чтобы подавить гнев силой воли, чтобы он не вырвался наружу. Рами широко раскрывал руки, как бы говоря, что он безоружен: посмотрите на меня, мне шестьдесят семь, во мне нет желания воевать.

Он стал смотреть на их обувь. Он мог сделать так много выводов из лака, потертостей, шнурков, застежки. У любого человека в новой паре ботинок есть более важные дела, чем вот это. Другие, с изношенными ботинками, чаще толкались и доказывали свое, у них внутри уже что-то порвалось.

Он ненастоящий израильтянин, говорили они. Он наплевательски относится к истории. Он переспал с врагом. Он был заражен. «Яфех нефеш [102]». Он приводил с собой террористов, отравлял умы молодежи. Разве он не понимает, что это предательство? Как он мог выступать на одной сцене с террористом? У него остались хоть какие-то моральные принципы?

Он останавливался на время, делал паузу, ждал, когда появится тишина. Чем яростнее становились атаки, тем больше он старался открыться и сохранять спокойствие. Он знал, что ему нужна энергичность фанатика. Он научился дышать: задерживать дыхание глубоко в груди. Он репетировал улыбку. Он раскрывал фотографию Смадар, поднимая ее на уровень груди.

Рами всегда смотрел на их лица, когда они боялись смотреть на его дочь. Он знал, какие аргументы они собираются приводить по тому, какой ногой делают шаг и куда, как топчутся на месте. Он знал, что повинна в их неистовости изоляция. Они купались в величии собственного возмущения. Но, заглянув под их маски, можно было увидеть, что они испещрены сомнением. Он чувствовал, что позади зажатых в тиски челюстях прячется страх. Он знал, что ему собираются сказать, почти наизусть. Бывших террористов не бывает. Мы не просили их взрывать наших детей. Они отрицают само наше существование. Они хотят стереть нас с лица земли. Мы дали им свободу, они дали нам ракеты. Они хотят спихнуть нас в море. Безопасность. Вечная память.

Все это время Бассам сидел в машине и ждал. Когда подходило время, Рами ему кивал.

Бассам уверенно проходил через ворота, пытаясь не привлекать внимания к хромой ноге.

57

Иногда их освистывали перед тем, как предоставить им слово.

56

Когда у него или Нурит брали интервью для газеты, он приезжал домой, видел мигающую лапочку на автоответчике и гадал, сколько же друзей потерял сегодня.

55

Она вышла из магазина. Арин ждала на улице. Двенадцатью девять. Сто восемь. Зазвонил маленький колокольчик на двери. По улице клубами кружила пыль. Под металлический навес заглядывали солнечные лучи. Она убрала один браслет в карман, передала Арин другой. Двенадцать на одиннадцать. Их тени перепрыгнули на проезжую часть. Сто тридцать два. Глухой удар колеса о бордюр на кольце. Двенадцатью двенадцать. Рюкзак болтался за спиной, когда она побежала.

54

Однажды днем в лагере палестинских беженцев Дхейше к югу от Вифлеема Бассам смотрел, как четверо мальчишек в белых штанах и футболках тащат матрас вдоль низеньких домиков. Они неслышно передвигались по узким улочкам, положив его на плечи. Сверху лежали четыре красных гвоздики, аккуратно сложенные в ряд.

Ему понадобилось какое-то время, чтобы догадаться, что мальчики тренируются нести гроб.

53

Вкус жизни – в самой жизни.

52

Он съехал с шоссе возле Иерихона. Сегодня нет патрулей. Нет нужды останавливаться. Светофор светил высоко в небе зеленым светом. Он проехал несколько билбордов и длинный ряд пальмовых деревьев. Единственная фара поймала один из красных указателей на обочине дороги:

ОПАСЕН ДЛЯ ЖИЗНИ И НАРУШАЕТ ЗАКОН ГОСУДАРСТВА ИЗРАИЛЬ

Он тут же почувствовал вибрацию руля, когда поменялась текстура асфальта.

51

Иерихон: самый старый город в мире, обнесенный стеной.

50

На короткий промежуток времени, на рубеже двадцатого века, отель-казино «Оазис» в курортном городе Иерихон был одним из самых богатых игровых домов в мире.

Построенное Палестинской автономией, казино было расположено на съезде шоссе № 1. В нем было больше сотни игральных столов и три сотни игровых автоматов. Казино приветствовало как израильтян, так и иорданцев, а также держателей иностранных паспортов. Для палестинцев вход был воспрещен, если только они там не работали. Было несколько кулуарных помещений, где велись карточные игры с серьезными ставками. Были особые системы фильтрации воздуха, чтобы проветривать помещения от клубного дыма.

Бизнес процветал среди соответствующих слоев населения: в него захаживали местные поселенцы, которые приносили большие пачки наличных, привязанные к животу, худые иорданские бизнесмены, за которыми семенили помощники в темных костюмах, офисные работники из Тель-Авива, которые в амбициозной манере расстегивали рубашки чуть ли не до пупка, темнокожие африканские женщины в обтягивающих серебряных юбках.

Казино долго не простояло. Во время второй палестинской интифады местные повстанцы использовали его как базу для обстрела израильских солдат, и ЦАХАЛ проделал брешь на лицевом фасаде, но в течение того короткого периода времени, пока оно было открыто, считалось, что казино дает самый высокий процент маржи в минуту относительно любого другого на планете.

49

Твой оазис ждет тебя.

48

Фальшивые звезды на потолке казино были сложены в точные созвездия и выполняли роль камер. Никаких окон. Никаких часов. Нейтральная музыка, в основном американская попса, хотя разрешали и кое-какие еврейские мелодии, но никаких арабских напевов. Напитки были приторно-сладкие. Алкоголь, имевшийся, надо сказать, в избытке, потребляли под скрытым надзором, да и то только гостями из-за границы. «Пиммс № 1» считался излюбленным напитком картежников с большими ставками, а за лучшими столиками всегда стояли в ведерках со льдом бутылки «Вдовы Клико».

47

В тысяча девятьсот тридцатых годах Британская армия открыла три гольф-клуба в подмандатной Палестине: Гольф-клуб Иерусалима, Ассоциацию гольфистов полиции Палестины, Объединение любителей гольфа Содома и Гоморры. Длина поля для гольфа в Содоме и Гоморре составляла девять лунок и регулярно поливалась водой из местных колодцев.

Каждое лето на банковских каникулах британская полиция соревновалась между собой за мраморную статуэтку под названием «Жена Лота». Статую представляли в здании клуба ранее тем же вечером после того, как всем мужчинам разносили охлажденный «Пиммс № 1».

Позже вечером специальный шуточный приз выдавался гольфисту, который отправлял мяч в лунку одним ударом.

46

Когда британцы покинули клуб в начале тысяча девятьсот сорок восьмого года, холодильники и кладовки были разграблены, сам клуб – разрушен, осталось нетронутым только меню с напитками на грифельной доске: среди них были такие, как «Святой Моисей» (одна часть джина, одна часть арака, абрикосовый сок, сок лайма и оливки), «Дева Мария» (томатный сок, сельдерей, огурец, бахарат), «Слеза Христа» (коктейль на основе красного вина), «Фома Неверующий» (водка, цитрусовый сок, куркума, перец фрике) и «Адам и Ева» (секретный рецепт, подается с долькой свежего зеленого яблока).

45

Каждые пятьдесят метров перед «Оазисом» на дороге установлены лежачие полицейские.

44

Бассам похлопал по рулю и направил машину в сторону, ближе к тротуару, где полицейский не такой высокий. Его плавно подбросило вверх, а потом он снова направил машину в центр дороги, где асфальт лежит ровно.

43

Было такое время, сразу после выхода из тюрьмы, когда он полюбил ездить в Хевронскую долину. Просто чтобы проветрить мозги. Он избегал возвращаться в родной дом в Саире, проезжал мимо него, пока пейзаж не простирался во все стороны. Звезды выглядели как пулевые отверстия в небе. Он выбирал проселочные дороги, неровные и бугристые. Видел маленькую красную точку от фонарей на военной башне. Он свернул с грунтовой дороги и припарковался, так как дальше ехать было невозможно. Он выключил фары и вышел из машины. Казалось, ей нужно было пару минут, чтобы прийти в себя и понять, где она находится. Двигатель мягко щелкнул. Он остановился, чтобы полюбоваться луной, случайными облаками. Временами он слышал, как шакалы в лесу скулят о чем-то своем. Он обошел машину спереди, запрыгнул на бампер и лег на капот. Палестина. Всегда нужно какое-то время, чтобы глаза привыкли к темноте нового порядка. Он чувствовал жар двигателя, просачивающийся через рубашку.

42

Самую восточную точку Большого ковша зовут Бенетнаш, и на арабском это означает «Плакальщицы».

41

Бассам пришел в ступор, когда ему на руки передали внука. Он тут же вспомнил: тот же запах, тот же разрез глаз, та же жиденькая шевелюра. Даже грубая больничная простыня была того же цвета: грязновато-белая, с голубой и розовой полосками по краям.

Он понес Джудеха по коридору и надел крошечный белый ботиночек на его ногу.

40

Взяв на руки самую младшую дочь Гая, Анну, Рами тут же подумал, как же она похожа на Смадар.

39

В девятом веке персидский математик Мухаммад ибн Муса аль-Хорезми написал «Краткую книгу о восполнении и противопоставлении».

Это первая книга, в которой для европейских ученых была изложена концепция алгебры. Аль-Хорезми разработал обобщающую теорию, которая позволила использовать рациональные и иррациональные числа как алгебраические объекты.

Она сосредотачивалась на переносе чисел из одной стороны уравнений в другую, чтобы сохранить правильный баланс.

38

Слово алгебра происходит от арабского al-jabr, которое также используется, когда говорят о «соединении поломанных костей».

37

Традиционные костоправы доверяют своим прикосновениям. Чаще всего они могут узнать, сломана кость или только треснута, в течение нескольких секунд.

Сложнее всего определить перелом большой берцовой кости – самой прочной в теле, находящейся глубоко в бедре.

Если резиновая пуля попадет в бедро спереди, то скорее всего не сломает его, чего нельзя сказать о попадании сзади. Газовая канистра, брошенная по нисходящей траектории – с крыши дома или, например, с вертолета, – скорее всего даст трещину, а бросок под малым углом, близко к земле, может сломать ее пополам.

36

Пуля нашла Абир, пробив затылочную кость и раздробив черепную коробку так, что осколок от кости вонзился внутрь и попал в мозг.

35

Шрапнель полностью уничтожила спину футболки Blondie, в которую была одета Смадар.

34

Когда Бассам поехал на конференцию АИКОС в Вашингтоне, округ Колумбия, его спросили, как можно быть архивариусом в стране, которая не существует на карте.

33

Меня зовут Бассам Арамин, и я из Палестины.

32

В октябре тысяча девятьсот семьдесят второго года поэта и переводчика Ваиля Зуайтера застрелили агенты израильского «Моссада». Он направлялся домой в свою квартиру на площади Аннибальяно на севере Рима, неся с собой копию «Тысячи и одной ночи» на арабском языке.

Еще будучи ребенком, он влюбился в эту книгу и начал переводить ее с родного языка на итальянский, с тех пор как приехал в Рим из Наблуса в тысяча девятьсот шестьдесят втором году. Больше всего на свете он хотел передать оригинальные рифмы. Мало кто в Италии был знаком с красотой этих историй, думал он, их переводы были сделаны с английских или французских копий, но никогда с арабских. Текущая версия была буржуазной настойкой, в которой размылись цвет, мудрость и красота текстов и на передний план вышли манеры и значения мифов. Истинная текстура и нюансы языка и юмора потерялись, что приводило, как он говорил, к инфантилизации арабской картины мира, и от этого стало еще проще обесценивать и оккупировать его народ.

Зуайтеру было тридцать восемь лет, он родился в богатой семье, но на протяжении многих лет едва сводил концы с концами, зарабатывая поэзией, журналистикой, пением, актерской игрой и живописью. Он мог цитировать длинные отрывки из Вольтера, Монтескье и Руссо и демонстрировал ярый интерес к работам Кальвино и Борхеса. Он был завсегдатаем Арабского бара на улице дель Вантаджио, где часто декламировал стихи. Он любил организовывать поэтические чтения по всему городу. Люди часто замечали его на улицах, напевающим себе под нос итальянскую партизанскую балладу «Белла Чао».

В начале семидесятых он присоединился к ФАТХ и сделал небольшую библиотеку, заполнив ее полки революционной литературой.

В ночь убийства Зуайтер проехал на двух автобусах через весь Рим, от дома своей подружки, австралийской художницы Джанет Венн-Браун, до своего. Он устал и был голоден. Он укутался поглубже в ветровку и завязал куфию вокруг шеи. Была прохладная ночь. При нем были блокнот, несколько карандашей, два рулета, восковые свечи и второй том «Тысяча и одной ночи». Дома отрубили телефон и электричество: неуплаченные счета. Он готовился к тому, что это будет длинная ночь. В блокноте записал: «Найти живой костный мозг в древних костях. Раскрыть. Сделать реальным. Чувство без действия иссушает сердце».

Когда он прошел по вестибюлю на свою лестничную клетку, из темноты вышла фигура и подняла на него пистолет двадцать второго калибра с глушителем. Зуайтер поднял руки в воздух, в него выстрелили тринадцать раз.

Двенадцать пуль попали в голову и грудь. Тринадцатая – в книгу в кармане, прошла сквозь сказки и остановилась, пробив позвоночник.

31

30

Пуля прошла через заголовок «Сказки о горбуне» – любимой сказки Смадар.

29

Зуайтер был первым в серии убийств, организованных «Моссад» в качестве расплаты за убийства одиннадцати израильских атлетов на Олимпийских играх в Мюнхене, которые произошли месяц назад.

Он, заявляли они, является членом группы «Черного сентября», которая взяла на себя ответственность за эти убийства, но на пресс-конференции в Бейруте друзья Зуайтера заявили под присягой, что он был пацифистом, его способность к жестокости равнялась нулю, он не был заинтересован в мести и, скорее всего, знал больше о «Волшебной флейте», нежели о кодексе Организации освобождения Палестины.

28

Убийства – прозванные операция «Гнев Божий» – произошли в городах по всему миру, и позже Спилберг снял о них фильм «Мюнхен». Спилберга поразил литературный мотив многих убийств, до и после тех Олимпийских игр: убийства писателей, угрозы журналистам, поэты, чьи пишущие руки были изрешечены пулями, бомбы закладывались внутри мемуаров Че Гевары, так что при открытии книги они взрывались прямо в лицо.

27

В две тысячи шестом году Эмили Джасир, палестинская художница, пошла на стрельбище в городе Сидней, Австралия, чтобы научиться стрелять из маузера двадцать второго калибра. Когда она достаточно привыкла к оружию – точной копии того самого, из которого «Моссад» убил Зуайтера, включая глушитель и все остальное – она собрала одну тысячу пустых белых книг, выстроила их в ряд, одну за другой, в тире. Она выпустила по пуле в каждую из них с дистанции пятьдесят метров. Пустые книги, сказала она, представляли собой нерассказанные истории палестинцев по всему миру.

Она расставила простреленные книги на выставке Сиднейского биеннале, рядом с фотографиями из копии «Тысяча и одной ночи» Зуайтера, представляя зрителям, как пролетела пуля перед тем, как врезалась в его позвоночник и остановилась.

Джасир выпустила так много путь, что заработала твердую мозоль на безымянном пальце правой руки.

26

По сей день не существует никакого итальянского перевода «Тысяча и одной ночи» напрямую с арабского языка.

25

Тысяча и одна ночь: уловка жизни перед ликом смерти.

24

На конференции в АИКОС он посмотрел на ошеломленные лица. Они были такие белые и такие круглые. Мужчины ходили в рубашках с расстегнутыми верхними пуговицами. Женщины сидели прямо. Они были опрятны, в идеально выглаженной одежде и с идеально причесанными волосами. Он наклонился ближе к аудитории. Услышал, как прошелся шепоток, когда он представился. Он насчитал четырех, кто покинул помещение сразу же. Ничего страшного. Он сконцентрировался. Он тщательно оделся. Отполировал ботинки. Прогладил стрелки на брюках. Надел рубашку с открытым воротом, голубую. Темный пиджак. Волосы коротко подстрижены. Борода идеально выбрита перед выходом. На палестинце они ожидали увидеть бороду, по крайней мере, хоть какой-то намек. Он задел себя бритвой на шее и наклеил маленький розовый пластырь на горло. Он уже забыл о ране, но сейчас, когда говорил, чувствовал, как она саднит. Может быть, лучше его совсем убрать, просто провести рукой или сойти с кафедры и содрать так. На сцене каждое действие приобретало значение. Он хотел вернуться к речи. За пройденные годы он научился чувствовать время, когда остановиться и когда продолжить, какой ритм у паузы, у тишины, у модуляции. Он мягко произнес это слово: Палестина. Он знал, что они захотят услышать перед ним какое-то качественное прилагательное, но он не хотел им его давать. Когда ты в петле, подумал он, то смотришь на горизонт. А не себе под ноги.

Он поднял руку, чтобы прикрыть глаза, потом коснулся большим пальцем пластыря и нажал.

Он был ребенком. В пещерах. В школе. Он поднял флаг во дворе. Его удивляло их молчание. Никакого ерзанья на стульях. Никакого кашля. Лекционный зал был полон на три четверти. Сто двадцать человек. Может, больше. Его ошеломило приглашение. Какой риск. Говорить в темноту. Конгресс консерваторов. Его заинтриговала сложность такого задания. Изменить точку зрения хотя бы одного человека. Этого всегда недостаточно, но все равно стоит того, чтобы пытаться. Ему было семнадцать лет. В горах. Обзорная точка. Тюрьма. Когда он дошел до той части, где его избивают, он был готов поклясться, что один или двое начали ерзать, нервничали, но никто так и не вышел, никто не кинулся кричать проклятия. Наверное, это американская вежливость. Ему показалось, он услышал сигнал телефона. Его тут же выключили. Упоминание о Шоа засоcало в себя все остальные звуки. Он знал, что так и произойдет. Никаких передвижений. Он остановился, закрыл глаза на мгновение. Бывали времена, когда ему не нравился этот театр одного актера, он уставал от самого себя, но не сегодня. Даже от тех вещей, которые повторял снова, и снова, и снова. Жертвы жертв. Самые тихие – самые опасные. Ничего мне не надо, только маленький пистолет, пожалуйста.

Он слышал, как люди начали общаться, голоса становились громче, по углам на задних партах поднимался шум, мужчина и женщина, она была в ярости, он ее успокаивал, головы поворачивались, раздавался шепот, просьбы помолчать. Но он выступал и в гораздо более шумных местах. В Тель-Авиве, Хайфе, Иерусалиме. Подожди, пока они выдохнутся. Смотри вперед. Молчи, пока они сами не замолкнут. Это часть представления. Он продолжил говорить. Потом раздался смех. Тюремный ремень. Меир любит Майю.

Он наклонился еще ближе. Микрофон пискнул. Ошибка. Он отпрянул назад. Пиджак нагрелся. Он не хотел его снимать. Бледная голубая рубашка. Наверняка под подмышками образовались овалы от пота. Он схватился за край кафедры. Перед ним были разложены подсказки, но он ни разу в них не заглянул.

Их пробила оккупация. Одно это слово. Он не понимал, что в нем так могло их задеть, но задело – оно всегда имело такой эффект: всегда именно слова вонзают нам маленькие кинжалы между ребер. Теперь был слышен и кашель, люди в третьем ряду начали вставать, он пытался не смотреть, два человека ушли. Ставят нас на колени, мы встаем с колен. Еще одно движение сзади. Луч света из открытой двери. Несколько одетых в темную одежду фигур ходили по залу. Возможно, они просто зашли послушать? Но как они могли прийти в середине речи? Наверное, охранники. Может быть, пришли его арестовать. Две ручных гранаты.

Тут он вспомнил про рану на шее. Он дотянулся до пластыря, но тот исчез, порез был сухой, все под контролем, у него все получится, ему неважно, что люди приходят и уходят, или и то, и то. Сейчас микрофон был перед ним. За пределами представлений о правильном и неправильном, есть поле, приходите к нам туда.

Когда он заговорил об Абир, на него нашло любопытное спокойствие. Он сделал вдох, который прошел все тело насквозь, до самых икр. Ее убили выстрелом в затылок. Она вышла купить себе конфет. Самые дорогие конфеты в мире.

Замигал красный огонек у основания сцены. Он не собирался их отпускать. Инвестируйте в наш мир, не в кровопролитие. Потратьте на что-то другое десять процентов своих денег, пять процентов, да хотя бы один процент. Это ваши облагаемые налогом доходы. Попробуйте. Полпроцента. Почему нет? Эта сила принадлежит вам. По залу пробежался еще один шепоток. Он остановился и слегка поклонился. Он не хотел, чтобы они посчитали его мягкотелым простаком, легкой мишенью, которой они могли позже воспользоваться, когда будут притворяться, будто действительно знают, что значит жить в Палестине. Он пришел сюда, как всегда, чтобы сбить им прицел. Не поймите меня неправильно, сказал он. Мы никогда не сдадимся. Наша цель не заканчивается уходом со сцены. Он удивился, когда увидел, что некоторые встали на ноги, он не знал, что они собираются делать: то ли аплодировать, то ли уходить. Он хотел вывести их из равновесия. Он хотел, чтобы они знали, какого это. Он не закончил. Капля пота упала на рубашку. Прожекторы так жарко светили. Теперь красный огонек горел постоянно. Он опустил руки по краям кафедры. Сегодня, сказал он и привлек их внимание кашлем. Сегодня я пройду мимо супермаркета «Вашингтон-Мол» и Мемориала Линкольну и посмотрю на звезды, как обычно делаю, когда иду домой в Иерихоне.

23

Мне жаль Вам это говорить, сенатор, но вы убили мою дочь.

22

Его окружили на ресепшене Dupont Circle. Рукопожатия. Визитки. Потом он не мог вспомнить ничего из того, что произошло в тот вечер, хотя одну женщину не забудет никогда, блондинку низенького роста в обтягивающем платье, которая стояла самая первая в ряду этих людей, улыбалась, у нее были очень белые зубы, она наклонилась к нему, он увидел нагое тело по краям ее платья, плечи, ногти, накрашенные зеленым лаком, она протягивала руку, он не мог пожать ее, нет, ее рука приблизилась к его груди, рядом с плечом, все замерло, протянутая рука, такие соломенные волосы, так много веснушек, она собиралась прикоснуться к его щеке или к шее, он отстранился, смущенный, но она все еще улыбалась, эта американка, и кто-то смеялся, комната была наполнена подносами, подносами с напитками, подносами с едой, подносами, чтобы защитить себя, треснутыми подносами, дубинками, одиночными камерами, люди смеялись, а ее пальцы все еще протягивались к нему, «стойте», сказала она, «позвольте мне», и прикоснулась к вороту его рубашки, он почувствовал как ногти царапнули его за шею, у артерии, которая пульсировала, как сумасшедшая, она что-то быстро оторвала и сложила, возможно, нитку с ворота или волос, она все еще улыбалась, он знал это, она подняла это голыми пальцами, пластырь упал на ворот рубашки во время речи, приклеился туда, он почувствовал, как лицо полыхнуло жаром, что ему теперь оставалось делать?

21

На следующий день он сидел в кресле в кабинете сенатора. Он снова начисто выбрился, но в этот раз аккуратнее, чтобы не порезаться. Надел костюм и галстук, заново натер лаком ботинки. Ему было отведено всего десять минут, но и он хотел сказать всего одну вещь – и когда он ее сказал, протянул фотографию Абир по столу, большую и глянцевую, двадцать на тридцать, «Вы убили мою дочь», сенатор даже не дрогнул, он взял фотографию, кивнул и поставил ее аккуратно на лист стекла на столе. Он прекрасно понимал, о чем говорит Бассам, сказал он. Американская винтовка. Американский джип. Американское обучение. Американский слезоточивый газ. Американский доллар. Он знал об аргументах на обеих сторонах баррикад, сказал он, но времена меняются, заключаются соглашения, все хотят одного и того же, мы подходим к этому с миллиона разных сторон, я понимаю вашу боль, господин Арамин, я не говорю это, пытаясь принизить ее значение, поверьте мне, я чувствую ее, я тоже отец и учусь каждый день, расскажите мне побольше об Абир.

Дверь открылась, и зашла помощница. Сенатор взмахом руки попросил ее уйти. Он снова взял фотографию.

Это могло оказаться, подумал Бассам, политической игрой, но здесь не было камер, не было репортеров, не было диктофонов. Сенатор смотрел на фотографию: «А вы, господин Арамин? Где вы выросли?»

– В пещере.

– Я имею в виду, – сказал сенатор, улыбнувшись, – где на самом деле?

20

Смадар родилась в больнице «Хадасса». Где умерла Абир.

19

Одна история стала другой.

18

До самого сегодняшнего дня сенатор Джон Керри хранит фотографию Абир на стене своего кабинета.

17

Заборы вдоль дороги окрашены в белый цвет. Подъездные дороги к домам украшены с обеих сторон розовыми кустами, рододендронами, колокольчиками. Там стоят серебряные и черные машины, которые блестят на солнце. Детские игрушки раскиданы повсюду. Под окнами домов развеваются флаги: голубые, белые и красные.

Его пронзил ужас. Непроизвольный. Временами такое случалось: его наполняла пустота, он думал, что это вообще все значит, эти путешествия, конференции, бесконечные просторы, обреченность всего этого. Раздевания догола. Бесконечные объяснения.

Он не мог отделаться от мысли о той женщине, которая сняла пластырь с его ворота.

Она подняла его, сложила пальцами пополам, маленькая кровяная точка.

16

Звук – наиболее предпочтительная форма коммуникации среди птиц, так как производимые звуки – пение, призывы, гоготание, свист, курлыканье, карканье, щелчки, трели – распространяются на бÓльшее расстояние, чем способно окинуть птичье зрение.

15

Он был с Нурит в отпуске в Тоскании, когда увидел указатель. Он остолбенел. Центр Ваиля Зуайтера. Стрелка указывала идти вдоль по бульвару в городе Масса. Это была узкая и мощеная улица. На верхних окнах зданий сушилось и развевалось белье. Дети возили друг друга в расплющенных картонных коробках.

Это была витрина старого магазина. Дверь заперта. Они прикрыли глаза рукой и заглянули внутрь через стекло. Несколько столов со стеклянными коробками. Несколько полок с книгами. Какие-то постеры на стенах. Они постучали в окно, но никто не ответил.

Уже на полпути обратно на главную дорогу Рами услышал, как сзади кто-то кричит. Им махала какая-то женщина. У нее были седые, но длинные волосы, заплетенные лентами. На ней было надето элегантное платье на пару размеров больше нормы. На ногах – домашние тапочки. Она заговорила по-английски. Она увидела из своей квартиры, сказала она, как они заглянули в окно. Директор центра улетел в Сидней и оставил ей ключи. Сейчас не так много туристов, но, если они хотят, то могут зайти, ей очень жаль, но самой ей нужно сходить в магазин за продуктами для сына, не могли бы они взять ключ и закрыть за собой, когда все посмотрят?

Такое возможно только в Италии, подумал Рами.

Она протянула ключ, а потом замешкалась на секунду и спросила: «А вы откуда?»

Вопрос его насторожил. Может быть, она узнала его акцент? Может быть, станет спрашивать, что он здесь делал? Она его неправильно поняла?

– Из Венгрии, – сказал он, замешкавшись.

– Венгрии?

– Первоначально.

Она улыбнулась и положила ключ ему на ладонь.

14

Удивительно, как мало вреда причинила пуля самим страницам. Вхождение было чистым, книгу разорвало только с одной стороны. Она вошла под углом справа и вышла в центре рядом с позвоночником.

13

Рами прикоснулся к пуле. Она казалась маленькой и теплой, как что-то, что полно решимости достигнуть своего назначения.

12

В Терезиенштадте в тысяча девятьсот сорок третьем году Виктор Ульман сочинил одноактную оперу «Император Атлантиды» по либретто, написанному другим заключенным, художником Питером Кином.

В либретто император Атлантиды – которого также называют королем Иерусалима – объявляет всеобщую войну. «Тотальная полномасштабная Священная война! Один против другого! Пленных не брать!»

В прологе Ульман написал, что это как бы опера. Она начиналась с германского гимна в минорном ключе. Императора играл баритон. Смерть должен был играть бас.

Император пытается завербовать Смерть в свою кампанию. Но Смерть, которая рисуется старым солдатом в отставке, посетовала на то, как автоматизация в индустрии убийств и современные способы умирания лишили ее работы. Смерть объявляет забастовку, и с тех пор никто не может умереть.

По приказу Смерти даже естественную смерть объявили изжившей себя.

Сперва Император обрадовался, считая, что это приведет к освобождению людей от гнета Смерти – «Свободу от Смерти! Свободу душе!», – но вскоре невозможность умереть от бомб, пуль или чего-либо еще привела к панике, восстаниям и парализующей скукоте среди императорского народа.

Император поспешил укрепить свою власть, но – так как он не может никого убить – его власть начала потихоньку угасать. Поэтому он стал умолять Смерть снова взять на себя традиционные обязанности. Смерть соглашается вновь начать убивать, но только при одном условии: если ее первой жертвой будет сам Император.

В тысяча девятьсот сорок четвертом году нацисты увидели репетицию этого спектакля в костюмах, которая проходила в бараках лагеря. Понимая возможную аллегорию – на попытку убийства Гитлера тем летом, вместе с призывом Гиммлера к полномасштабной войне – они ее тихо прикрыли.

Позже в тот год Ульмана поставили в строй и вывели из лагеря к поездам, направляющимся в Освенцим, но он смог – перед тем, как его посадили в вагон – передать партитуру своему другу Эмилю Утицу, директору лагерной библиотеки.

11

Ульман когда-то написал, что секрет каждого произведения искусства в том, чтобы уничтожить содержание посредством формы.

10

Борхес говорил, что его отчаяние как писателя состоит в том, что он не может передать безграничную природу буквы алеф: эту точку в пространстве, которая заключала в себе все остальные. Пока кто-то вернулся к птицам, сферам или ангелам, он был бессилен найти метафору для этого вневременного хранилища всего сущего. Язык был такой же: он не мог, по своей природе, застыть в одном месте и поэтому не мог поймать простую одновременность всех вещей.

Тем не менее, говорил Борхес, он попытался вспомнить все, что мог.

9

Малые выпи, краснозобые коньки, черноголовые славки, желтые трясогузки, серые славки, горлицы обыкновенные, золотистые щурки, дроздовые тимелии, сизоворонки, белоголовые сипы, чеканы, аисты, фламинго, пеликаны, бекасы, канюки, журавли, коршуны, орлы, ястребы, чайки, совы, козодои, воробьи, стрижи, нектарницы, зуйки, каменки, турухтаны, сорокопуты, скворцы, кукушки, пеночки, мухоловки, дрозды, удоды.

8

Операция «Вернувшееся эхо».

7

Еще лебеди и овсянки.

6

Он аккуратно вел машину вдоль высокого забора вокруг сада. Плоская крыша его дома выглядывала поверх высокой кирпичной стены. Дорога вся в колдобинах, но он знал здесь каждую яму. Он заехал по большому радиусу, подтянул ручник, открыл дверь, шагнул к высоким металлическим воротам. Дверь наглухо закрыта. Мотор сломался: придется открывать руками.

Хромая нога не сгибалась. Боль пронзила ее до таза. Он просунул ржавый рычаг между створками, и ворота со скрипом поддались. Он раскрыл их обеими руками вдоль белой высокой стены. Металлические бегунки скрипели и повизгивали.

Бассам пошел к машине в свете единственной фары. Еще одна вещь, которую нужно будет починить.

Он оперся о дверь, снова уселся в водительское кресло, поднимая за собой неработающую ногу. Он поднял телефон, разблокировал и написал Рами: «Я дома, брат». Их простой ритуал, а сколько тысяч раз они уже через него проходили? Он кинул телефон на пассажирское сиденье, заехал в ворота, поднял ручник, вылез еще раз, чтобы закрыть ворота.

К тому моменту, как клацнул замок на воротах, Рами успел ответить простым смайликом большого пальца вверх и под ним фразой «Увидимся завтра».

Бассам припарковался под синим тканевым навесом. Он чуть посидел на месте водителя, наклонился вперед. Еще один длинный день. И такой же будет завтра. А потом снова и снова.

Он похлопал карманы, чтобы убедиться, что сигареты, зажигалка и телефон с ним. Все на месте. Он дернул ручку, открыл дверь, вышел.

Ночь прохладная и насыщенная. Сегодня не было дождя. Он это знал по запаху сада.

5

Четыре лимона, два фиговых дерева, два клементина, два китайских апельсина, одно миндальное дерево, одна хурма, один гранат, один съедобный кактус, грядка с цуккини, баклажанами, тыквой и люффой под стеной, ведущей к соседскому дому: в летнее время можно уловить аромат за целую улицу.

4

Сальва сидела на заднем крыльце дома, ждала его, завернутая в тонкий шерстяной плед. Над ней вилась маленькая вселенная из дыма. Она поправила шланг, положила мундштук, наклонилась к нему через карточный стол.

– Ты опоздал, – сказала она.

Он поцеловал ее, один раз в лоб, один раз в губы. Сладкий привкус табака. Ее ежевечерний ритуал, чтобы успокоить нервы. Она добавила в шишу [103] фрукты из сада. Поправила чашу шампуром. Проткнула фольгу. Зажгла угли.

– Ресторан уже закрыт, – улыбнулась она, – но вы сможете чем-нибудь поживиться на кухне.

Он подтянул раскладной стул, сел рядом с ней. Выложил сигареты и положил зажигалку на них сверху. Откинул голову назад. Сделал глубокий вдох.

– Все дома? – спросил он.

– Нет, конечно.

– Джудех?

– Уже спит.

Скоропалительный обмен вопросами и ответами, пульс этого дня, телефонные звонки, посещения, драмы. Она ходила на рынок. Он поехал в Бейт-Джалу. Она оплатила счета за телефон Мухаммада. Рами приехал слишком рано, он забыл про разницу во времени, кружил по городу целый час, поехал в отель «Эверест», заказал себе кофе. Она купила подарок на годовщину сестры, новый парфюм из Омана, он пришел в упаковке, перевязанной ленточкой, немного дорогой, но стоит того, она нашла его в небольшом магазинчике на рынке. Монах показал им монастырь, ты бы видела, какие там толстые стены, картины, потом их провели в подвал, чтобы показать, где давным-давно делали вино, он привез ей немного оливкового масла, подарок, он забыл его в машине, принесет завтра. Ее попросили на женском собрании составить расписание найма новых сотрудников в детском садике, будет два новых сотрудника, оба выпустились из Бирзейта, они просто чудесные, смогут многое поменять. Он обедал под куполом, еда была такой свежей, вкусной, фалафель почти такой же вкусный, как у нее, может, даже такой же вкусный, как у ее мамы, шучу-шучу. Она час поговорила с Арин в Иерусалиме, та же история с разрешениями, это когда-нибудь прекратится? Там было восемь человек, они задавали ей разные вопросы, естественно, ни к чему не пришли, но мы попытались, после обеда попили чай. Арааб зашел в три часа, взял машину, ему надо заехать за древесиной, чтобы починить крышу своего дома. В часовне очень красивый звук, акустика, даже для такой малой группы, их голоса отражались от стен, потом они прошли в столовую, поговорили еще. Она уверена, что скоро будет свадьба. У Арааба такой взгляд, она надеется, что он накопит достаточно денег, ему нужна машина, чтобы перебираться по городу, но он беспокоится о страховке. Когда они уехали, он видел все огни, ведущие в долину, невероятная по масштабам стройка, каждый день их становилось все больше и больше, он ненавидит вид кранов на фоне неба. Хиба останется на ночь у Мариам, она забыла зубную щетку, может, ты ей ее завезешь утром? По пути домой не было никаких проблем, КПП прошел за одну сигарету, а, и фара перегорела на машине, он почти забыл, но никто не заметил, они бегло осмотрели его на «Контейнере» и отпустили. Забавно, что в эту секунду перестал вращаться круг в микроволновке, а потом снова пошел, вообще без причины. Он подъедет завтра к сыну Ибрагима, спросит, можно ли ее починить, эта штука просто съедает деньги. В двенадцать ей надо быть на ярмарке еды, она отвечает за столик с английской кухней, им всем кажется, что ей так хорошо известна Англия, завтра утром она попытается сделать сконы, она помнит только этот рецепт. Все, что поднимается наверх, должно когда-нибудь опуститься вниз. Матери Мариам должны делать операцию на днях, если здесь она закончится неудачно, то ее повезут в Америку, у нее что-то не так с глазами. Ему нужно быть, он не знает точно где, на Западном берегу, наверное, к двум тридцати, на этот раз в школе. Не забудь про разницу во времени тогда уж. У кого-нибудь было время заглянуть в сад? Нет, не думаю. Давай признаемся, если я не буду находиться в этом доме, весь мир остановится. Не мог бы он замолчать, положить еще уголек в чашу, перемешать их и перетасовать карты? Какая она все-таки смешная, неужели думала, что действительно может выиграть на этот раз?

3

Солитер. Известный как пасьянс в Великобритании, успех во Франции, кабал в Норвегии, серенити в Палестине.

Со всевозможными вариациями, такими как Орлиное крыло, Лабиринт, Параллели, Улицы и аллеи, Одиннадцать вверх, Альгамбра, Змеиный покер, Черная вдова, Ковер, Три слепых мыши, Султан, Ханойская башня, Девяносто один, Красное и черное, Клевер, Мышь в углу, Зодиак, Воображаемая чертова дюжина, Кадриль, Мельница, Картина, Вечный двигатель, Старинные часы, Осмос, Хитрый лис, Воры Египта, Интрига, Император и Простота.

2

Он вышел из комнаты на площадку в ночном халате. Болело бедро. Длинная белая хлопковая ткань гладила его по икрам. Он шел в тапочках по ступенькам наверх и держался за стальные перила, пробираясь сквозь темноту. Перила на ощупь ледяные.

У задней двери он снял сандалии и надел пару черных кроссовок. Он наклонился завязать шнурки. Острая боль пронзила поясницу. Он раздвинул занавеску, закрывающую проход, нажал на ручку вниз. Дотянулся до сигареты за ухом, передумал.

На улице тихо. Нет машин, нет собак, нет стрекота насекомых.

Желтый шланг свернут кольцами под кухонным окном. Он проверил, плотно ли закрыт штуцер, наполовину открыл клапан с водой. Под клапаном, там, где он соединяется со шлангом, закапала тонкая струйка воды. Он перетянул шланг, сделал шаг назад, подождал. Хорошо. Течи нет.

Он прошаркал вдоль заднего крыльца дома, мимо пустого плавательного бассейна. Появились звезды, их глубина еще больше, чем темнота, в которой они находятся. Он поставил три пустых ведра на крыльце, обмотал их шлангом.

С крыльца в сад построили четыре ступеньки. Он медленно опустился, пытаясь не опережать хромую ногу. Внизу хрустела твердая земля. Она лежала комками в том месте, где он поднял ее лопатой. Он мог запросто закрыть глаза и пройти по всей длине сада без ошибки, мимо машины, под сенью деревьев, мимо ржавого холодильника, где держит удобрения.

Каждые несколько метров он дергал за собой шланг.

Бассам оглянулся, чтобы посмотреть, не упало ли с крыльца перевернутое ведро. Неважно. Утром он соберет фрукты: в Иерихоне деревья цветут даже зимой.

Он начал с цитрусовых в дальней стороне сада. Они кучно нависали над садовой стеной. У подножья дерева он наклонился над кругом, который выкопал вокруг ствола. Он открыл штуцер, позволив воде течь, отрегулировал давление, обходя дерево по кругу. Земля потемнела и утолила жажду.

Он дотянулся до сигареты за ухом, взял зажигалку из кармана тауба, чиркнул огнивом. Он сделал длинную затяжку, прокашлялся. Пришло время бросать, снова пришло это время, опять это время. Каким-то образом, надо признаться, они помогали ему избавиться от боли в спине и ногах.

За ним поднимался в воздух дымовой шлейф.

Овощи. Плоды люффы. Неплохо, подумал он. Сегодня ничего сложного нет. Сад одной сигареты.

Он двигался вдоль стены ко второму дереву, снова наполнил ямку у ствола и закрутил штуцер, остановил поток воды, подошел к клементинам и китайскому апельсину, которые уже начали покрываться первым румянцем.

1

Холмы Иерихона – озеро темноты.

Благодарности

Это гибридный роман, построенный на моей изобретательности, работа, которая рассказывает истории, которые, как и все истории, переплетают в себе элементы допущений, воспоминаний, фактов и воображения. Она также вобрала в себя моих друзей и приятелей со всего мира, которые помогли мне бесчисленным множеством способов. Эти люди и их жесты щедрости помогли мне написать эту книгу. Они открыли для меня свои дома, предоставили доступ к архивам, помогали вести расследование, дали вдохновение, читали черновики, гонялись за источниками и разрешениями, предоставляли кров, необычные идеи и критику.

Список людей, которые мне помогли, настолько пространен, что иногда у меня создается такое впечатление, что лучше бы вообще за эту идею не браться, из страха, что могу не включить в него кого-нибудь по ошибке, и я заранее прошу простить меня, если кого-то забыл, но буду непростительно виноват, если не выделю из этой группы людей нескольких человек, без которых этот роман не был бы возможен в принципе.

Сперва я поехал в Израиль и Палестину с двумя некоммерческими организациями «Нарратив 4» и «Телос», которыми руководят Лиза Консильо и Грег Халил соответственно. На каждом повороте они дарили помощь, совет, мысли, вдохновение и милосердие. Они открыли для меня новый мир. Они проводили меня туда, куда, как мне казалось, было невозможно попасть. Они вдохновляли меня. Без их помощи и их шефства ничего бы просто не вышло. Просто ничего. И на каждом возможном пути меня поддерживала семья, моя жена Элисон, мои дети: Изабелла, Кристиан и Джон Майкл. Благодарю вас бесконечно. Моего агента, Сару Чалфант, которая поверила в книгу с самого начала. Также моим редакторам по всему миру, которые сыграли огромную роль в моей мотивации, особенно Дженнифер Хершли, которая подбадривала меня и поддерживала на каждом этапе. Александра Прингл помогла «увидеть» книгу. Джейко Грут присылал газетные вырезки буквально каждую неделю. Кэролайн Аст и Томас Уберхоф воодушевляли меня. В процессе написания мне также посчастливилось иметь нескольких хороших читателей. Им досталось одно из самых сложных заданий: смотреть мою работу, когда она была еще сырая, неоформленная и беспорядочная. Джон Майкл взял на себя роль моего покойного отца Шона и читал мне мою книгу перед сном по вечерам: его советы были верным балластом, особенно когда меня сильно штормило. Ассаф Гаврон, Дара МакКион, Рэй Долфин и Эмили Джасир потратили бесконечные часы, и им все же удалось указать мне нужный путь, не сбив с курса – потрясающий дар щедрости и дружбы. Потом к нам подключился Мартин Куинн, который, с присущей ему гениальностью, пришел и связал все воедино. Другие люди предоставили мне точную вычитку, исследовательские данные и вдохновение: Гедеон Штейн, Марк Бриз, Микки Мэдден, Раджа Шехадех, Натан Ингландер, Майкл Ондатже, Дан Берри, Тайлер Кабот, Исмаэль Беа, Пенни Джонстон, Дани Гаврон, Элик Элханан, Эд Сизар, Габриэль Бирн, Том Келли, Фил Метрес, Натали Хандаль, Лит Элкаям, Ли Килок, Келси Робертс, Джо Леннон, Давид Шария, Джек Саба, Дана Чапник, Стивен Хейвард, Заха Хассан, Тамер Нафар, Мариам Базид, Барри Лопез, Брэд Фокс, Сюзи Лопез, Кристофер Бут, Даниэль Сокатч, Микаль Бримм, Хитер Митчелл, Лоретта Бреннан Глюксман, Билл Велан, Тим и Кэти Кипп, Джон Греали и Найл Берджес. Стингу, Джо Генри, Грегори Алану Исакову и Колму Макконьомеру, go raibh maith agaibh go léir, эта книга была написана под вашу музыку, хотя на самом деле она и стала вашей музыкой. И как обычно, Джим Марион и Ронан Маккэнн. Мои помощники с исследованиями, черновиками и фотографиями – это Элизабет Игл, Лилли Хури, Талия Нэтэнсон, Синди Ву, Эллис Максвел, Филип Пети, Кэти О’Доннел, Ноа Пассавой, Гэри Маккендри, Хал Гроссман и все библиотекари Хантерского колледжа и Нью-Йоркской публичной библиотеки.

Что, естественно, подводит меня к бесчисленному множеству книг, статей, фотографий, фильмов и веб-сайтов, которые мне пришлось просмотреть в течение написания книги. Я хочу выразить искреннюю благодарность многим исследователям, ученым, историкам и математикам, чьи работы я цитировал или использовал, но так и не смог указать это в каждом отдельном случае. Часто я использовал несколько источников. Я умолял, занимал и копировал, потом снова умолял, занимал и копировал. Всем известно, что у правды может быть много версий. В некоторых случаях источники прямо противоречили друг другу, и даже эксперты не могли прийти к единому заключению. В конечном счете, все ошибки, которые вы здесь найдете, были сделаны мной и моей изобретательностью.

В издательстве Random House невероятную помощь оказали Эрин Кейн, Стив Мессина, Симона Салливан и Холли Веббер. Благодарю Этгара Керета за разрешение воспользоваться сценарием «Хахамишиа Хакамерит». Благодарю Давида Бирна, Брайана Эно, Пат Вудс, Кевина Вонг и Лори Фабиано за доступ к словам песен. Мои коллеги по Хантерскому колледжу (особенно Питер Кэри, Теа Обрехт и Том Слей) заслуживают особенных благодарностей, в том числе и Дженнифер Рааб, как и всегда. Спасибо всем в Ирландской дипломатической миссии в Тель-Авиве и Иерусалиме/Рамалле, особенно Диэдре Бурк, Тиму Райли и Джонатану Конлону. Спасибо всем, кто связан с Палестинским фестивалем литературы и Иерусалимской книжной ярмаркой. Мы получаем голоса от других: и да, это было «чувством общности». Я путешествовал по всему миру, и так много дверей открывалось передо мной. Мои глубочайшие благодарности Джошу Сапану и Анне Фолей за коттедж в Милфорде, штат Пенсильвания – что за чудесное место для работы, с воспоминаниями величайшего Фрэнка Маккорта на каждом углу. Благодарю Микелу Чартулари за чудесный дом в Греции. Валери и Гаэлю Пату за дом во Франции. Йехуду Шауля и его друзей за гостеприимство в Израиле. Спасибо клану Маккэннов, особенно моей матери Салли. Также Шону и Фреде, Роджеру и Роуз Мари Хоук, Иссе Джириес Халил, Санди Кутер, Мэри Энн Штейн, Биллу Шипси, Карен и Байард Холлинс, добрым людям из Стимбоут Спрингс, Санта Фе, Бад Гастайн и всех тех мест, где мне позволили остаться подольше: я выглядывал из огромного количества окон во время написания этой книги.

И конечно же самые большие благодарности отправляются Рами и Бассаму и их семьям.

В конце концов, тех из вас, кто хочет (не стесняйтесь) сделать свой вклад в развитие упомянутых здесь некоммерческих организаций, отправляйте свою помощь на семейный форум «Родительского круга» (theparentscircle.org): они правда заслуживают любой помощи, которую вы сможете предоставить. Другие благотворительные организации, на которые вы можете обратить внимание, это «Семьи, потерявшие близких, за мир» (cfpeace.org), «Телос» (telosgroup.org) и последняя по очереди, но не по значению «Нарратив 4» (narraive4.com).

Список иллюстраций

Стр. 69: https://commons.wikimedia.org/wiki/File: Frigate_Bird_-_Honduras.jpg

Стр. 111: https://commons.wikimedia.org/wiki/File: Atlas_Typhoeus_Prometheus.png

Стр. 154: AFP Contributor (Getty Images: https://www.gettyimages.co.uk/purchase/cart#?currentPage=1&sortBy=DateAddedToCart).

Стр. 157: Photo by Colum McCann.

Стр. 165: Provided to Colum by his friend.

Стр. 178: AP Photo/Max Nash (AP: http://www.apimages.com/metadata/Index/Watchf-AP-I–ISR-APHS377275-Philippe-Petit/c02e89a316934fc29a901180c562971c/36/1).

Стр. 189: Photo by Bruce Krasting (flickr.com/ photos/ bruce_krasting/ 6857656826)/ CC BY2.0/cropped from original.

Стр. 202: Photo by Colum McCann.

Стр. 316: Photo by Colum McCann.

Стр. 319: Elizabeth Brown Eagle.

Стр. 390: Creation by Colum McCann.

Стр. 445: Zoltan Balogh.

Стр. 458: Material for a film (detail) (Wael Zuaiter’s 1001 Nights). Multimedia installation, 3 sound pieces, 1 video, texts, photos, archival material. © Emily Jacir 2004

Примечания

1

Corpus separatum (лат.) – термин, которым обозначают регион с особым правовым или политическим статусом, но не являющийся при этом суверенным.

2

Пересохшие русла рек (араб.).

3

Талифа куми – библейское выражение на арамейском языке, означающее «Встань, девица!»

4

Knee-knockers (англ.) – стучащие по коленям.

5

В 2007 году, когда была убита Абир, приблизительно 13 рублей.

6

Азан (араб.) – громкое уведомление верующих о наступлении времени для намаза.

7

М у э д з и н – человек, призывающий верующих к молитве.

8

Использовано неоригинальное изображение, источник: shutterstock.

9

Четырехгранный волчок, с которым дети играют во время еврейского праздника Ханука.

10

Свиток пергамента с молитвой, который евреи прикрепляют к дверям своих домов.

11

Традиционный мужской головной платок, который носят в арабских странах.

12

Tabula rasa (лат.) – философское крылатое выражение, обозначающее «чистый лист», то есть изначальное чистое состояние сознания человека, еще не заполненное информацией.

13

Хабиби (араб.) – мой любимый, мой дорогой.

14

ЗАКА – израильская общественная организация спасательных групп из добровольцев.

15

Сказитель.

16

Традиционное уединение жениха и невесты в завершение брачной церемонии.

17

Песня Talking Heads:

И вы можете себя спросить: «Что это за прекрасный дом?»

И вы можете себя спросить: «Куда ведет эта дорога?»

И вы можете себя спросить: «Прав я или ошибаюсь?»

И вы можете себе ответить: «Господи Боже, что я натворил?»

18

Южноамериканская степь между Андами и Атлантическим океаном.

19

Произведение буддийской литературы, рассказывающее о прошлых жизнях Будды.

20

Также известный как «Океан сказаний», стихотворный сборник индийских легенд, новелл и сказок.

21

Еврейский головной убор в виде сплетенных в пучок нитей.

22

«Красный щит Давида» (иврит) – медицинская служба Израиля, которая оказывает неотложную помощь в чрезвычайных ситуациях с большим количеством пострадавших.

23

Государственный гимн Израиля.

24

Я хочу то, чего у меня нет (англ.).

25

Ничто не сравнится с тобой (англ.).

26

Использовано неоригинальное изображение, источник: shutterstock.

27

Названия поколений мигрировавших японцев. Иссей – первое, нисей – второе, сансей – третье.

28

Nip (англ.) – оскорбительное прозвище, употребляемое в отношении этнических японцев и лиц японского происхождения.

29

Bockscar: каламбур от слов boxcar (англ.) – товарный вагон и фамилии командира экипажа – Бок (Bock); The Great Artiste: Великий художник; JANCFU: Двойной сухопутно-морской удар по гражданским.

30

Восточный барабан.

31

Традиционный персидский музыкальный инструмент, разновидность бубна.

32

Настольная игра, предшественник современных шахмат.

33

Ниша в стене мечети, указывающая на Мекку. В ней располагается руководитель молитвы – имам.

34

Северное сияние (лат.).

35

Смычковый инструмент арабского происхождения с одной или двумя струнами.

36

Решение по какому-либо вопросу, выносимое муфтием или факихом и основываемое на принципах ислама и на прецедентах мусульманской юридической практики.

37

На Востоке дома преимущественно с плоской каменной крышей.

38

Колпачок, который надевают на голову ловчим птицам.

39

Х у д н а (араб.) – термин, обозначающий временное перемирие.

40

Я лежу, распростертая, на твоей могиле (англ.).

41

Тысяча и одна ночь (араб.).

42

М е з у з а – прикрепляемый к косяку двери в еврейском доме помещенный в специальный футляр свиток пергамента, содержащий часть текста молитвы.

43

Сочетание клавиш, которое вызывает присотановку всех процессов на компьютере.

44

Национальный символ Палестины; десятилетнего мальчика придумал и нарисовал художник-мультипликатор Наджи Аль-Али.

45

One Hand Clapping (англ.) – понятие, заимствованное из буддистского коана; означает бессмысленное обсуждение важного вопроса, полностью упускающее суть.

46

Бэнкси, прекрати украшать ее! (с англ.)

47

Витторио Арригони (1975–2011) – итальянский журналист и активист, известен своей работой с палестинским Международным движением солидарности и книгой о войне в секторе Газа (2008–2009).

48

Вдоль сторожевой башни (с англ.) – песня Боба Дилана, вышедшая в декабре 1967 года. В ней отчётливо прослеживаются отсылки к Книге пророка Исайи, главе 21-й. Трактовок текста существует великое множество: как беседа дьявола и Бога, как описание жизни в мире капитализма и пр.

49

Джеймс Миллер (1968–2003) – оператор, продюсер и режиссер, лауреат многочисленных наград. Он был убит огнем израильских сил обороны во время съемок документального фильма в секторе Газа.

50

Речь идет о Палестинской войне 1948-го года (1947–1949), в результате которой было образовано государство Израиль.

51

«Make Hummus Not Walls» пародирует широко известную фразу «Make Love Not War», что в переводе на русский означает «Занимайтесь любовью, а не войной».

52

Кто, покинув родину, убежал от самого себя? (с лат.)

53

Слышишь меня, Бэнкси? (с англ.)

54

Резолюция, принятая в конце войны в Палестине 1947–1949 годов. Она определяет принципы достижения окончательного урегулирования и возвращения палестинских беженцев в свои дома.

55

Испанская песня, ее название в перевод означает «Будь, что будет».

56

Ирландская республиканская армия (ИРА) – военизированная группировка, с политическим движением антиимпериализма и ирландского республиканизма, целью которой является достижение полной самостоятельности Северной Ирландии от Соединённого Королевства. Часто деятельность организации оценивается как террористическая.

57

Рэйчел Корри (1979–2003) – американская активистка, выступавшая против израильского присутствия на западном берегу реки Иордан и войны в Ираке. Погибла под колесами бульдозера при попытке защитить от разрушения дом доктора.

58

African National Congress (ANC) – национально-освободительное движение; создано в 1912 году, чтобы объединить народы Африки и возглавить борьбу за фундаментальные политические, социальные и экономические перемены.

59

И н т и ф а д а – арабское освободительное движение или восстание против того или иного правления. В настоящее время под словом «интифада» чаще всего понимается вооружённая борьба против Израиля палестинских арабов.

60

17-летний афроамериканский подросток из Майами Гарденс, был смертельно ранен Джорджем Циммерманом. Циммерман был оправдан, что вызвало огромный общественный резонанс.

61

Оставь стену в покое, Бэнкси (с англ.).

62

Строчка из песни «All Along the Watchtower», упомянутой выше.

63

Ubuntu (зулу) – южноафриканское направление этики и гуманистической философии; приблизительное толкование слова – человечность по отношению к другим; вера во вселенские узы общности, связывающие все человечество.

64

«Страшный зверь…» – строчка из стихотворения У. Б. Йейтса «Второе пришествие».

65

Единственный населенный пункт, через который можно пересечь границу между Пакистаном и Индией.

66

Прыгуны с шестом, объединяйтесь! (с англ.)

67

Иисус Навин 6:4.

68

Абу Амар, или Ясир Арафат (1929–2004) – председатель Организации освобождения Палестины, один из известнейших радикальных политических деятелей второй половины XX века.

69

Самех Марааба – палестинский футболист.

70

Рамадан Собхи – египетский футболист, играющий на позиции полузащитника. В настоящее время выступает за египетский клуб «Пирамидз» и национальную сборную Египта.

71

Лейла Халед – член Народного фронта освобождения Палестины.

72

Марван Баргути – палестинский политик и террорист, один из лидеров и полевых командиров движения «ФАТХ», руководитель террористической организации «Танзим». Осужден на пять пожизненных сроков.

73

Игра слов: можно перевести как «Мы будем свободны» и как «По воле Аллаха Биби будет свободен».

74

Прекратите преоккупацию (с англ.).

75

С к у н с (англ.) – разновидность нелетального оружия для пресечения массовых беспорядков невыносимо зловонного запаха.

76

Надпись на иврите, арабском и английском: «Эта дорога ведет в палестинскую деревню. Вход для израильских граждан представляет опасность».

77

Договор на покупку дома (нем.).

78

К н е с с е т – парламент Израиля, законодательный орган страны.

79

В еврейской мистической традиции – тайный праведник, один из тридцати шести, присутствующих на Земле.

80

«Свобода начинается между ушей» – Эдвард Эбби.

81

L’chaim (иврит) – традиционный еврейский тост, означающий «За жизнь!»

82

Ahlan wa sahlan (араб.) – приветствие, «Добро пожаловать».

83

В Израиле уголовная ответственность наступает с двенадцати лет.

84

В Израиле переход на зимнее и летнее время происходит на несколько недель раньше, чем в других странах.

85

«Судный день», «День искупления» (иврит).

86

Халат длиной до щиколоток, обычно с длинными рукавами.

87

Полторы тысячи рублей.

88

Два из шести традиционных арабских почерков. Насх – самый распространенный.

89

Ритуальное молитвенное восклицание, междометное выражение, используемое в арабских и других мусульманских странах как знак смирения мусульманина перед волей Аллаха.

90

13 318 метров.

91

Сладкое блюдо арабской кухни.

92

Использовано неоригинальное изображение, источник: shutterstock.

93

Использовано неоригинальное изображение, источник: shutterstock.

94

Кожаная коробочка, которую иудеи подвязывают во время утренней молитвы ко лбу и к левой руке, содержит пергаментные листки с текстом молитв и изречений из Торы.

95

Подними свою сраную рубашку, урод (англ.).

96

В исламе – личная мольба мусульманина на родном языке, обращение к Аллаху.

97

Использовано неоригинальное изображение, источник: shutterstock.

98

Так медленно, как только возможно (англ.).

99

Использовано неоригинальное изображение, источник: shutterstock.

100

Сорок три тысячи восемьсот пять рублей.

101

Процесс эмиграции евреев из Израиля.

102

Буквально «добродушный» (иврит). Так называют чувствительных людей с изысканными манерами и утонченным вкусом, с претензией на то, что они перекладывают всю грязную работу на плечи других людей.

103

Ш и ш а – чаша для кальяна.

Content

Колум Маккэнн
Апейрогон. Мертвое море

Примечание автора

2016

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

134

135

136

137

138

139

140

141

142

143

144

145

146

147

148

149

150

151

152

153

154

155

156

157

158

159

160

161

162

163

164

165

166

167

168

169

170

171

172

173

174

175

176

177

178

179

180

181

182

183

184

185

186

187

188

189

190

191

192

193

194

195

196

197

198

199

200

201

202

203

204

205

206

207

208

209

210

211

212

213

214

215

216

217

218

219

220

221

222

223

224

225

226

227

228

229

230

231

232

233

234

235

236

237

238

239

240

241

242

243

244

245

246

247

248

249

250

251

252

253

254

255

256

257

258

259

260

261

262

263

264

265

266

267

268

269

270

271

272

273

274

275

276

277

278

279

280

281

282

283

284 285

286

287

288

289

290

291

292

293

294

295

296

297

298

299

300

301

302

303

304

305

306

307

308

309

310

311

312

313

314

315

316

317

318

319

320

321

322

323

324

325

326

327

328

329

330

331

332

333

334

335

336

337

338

339

340

341

342

343

344

345

346

347

348

349

350

351

352

353

354

355

356

357

358

359

360

361

362

363

364

365

366

367

368

369

370

371

372

373

374

375

376

377

378

379

380

381

382

383

384

385

386

387

388

389

390

391

392

393

394

395

396

397

398

399

400

401

402

403

404

405

406

407

408

409

410

411

412

413

414

415

416

417

418

419

420

421

422

423

424

425

426

427

428

429

430

431

432

433

434

435

436

437

438

439

440

441

442

443

444

445

446

447

448

449

450

451

452

453

454

455

456

457

458

459

460

461

462

463

464

465

466

467

468

469

470

471

472

473

474

475

476

477

478

479

480

481

482

483

484

485

486

487

488

489

490

491

492

493

494

495

496

497

498

499

500

1001

500

499

498

497

496

495

494

493

492

491

490

489

488

487

486

485

484

483

482

481

480

479

478

477

476

475

474

473

472

471

470

469

468

467

466

465

464

463

462

461

460

459

458

457

456

455

454

453

452

451

450

449

448

447

446

445

444

443

442

441

440

439

438

437

436

435

434

433

432

431

430

429

428

427

426

425

424

423

422

421

420

419

418

417

416

415

414

413

412

411

410

409

408

407

406

405

404

403

402

401

400

399

398

397

396

395

394

393

392

391

390

389

388

387

386

385

384

383

382

381

380

379

378

377

376

375

374

373

372

371

370

369

368

367

366

365

364

363

362

361

360

359

358

357

356

355

354

353

352

351

350

349

348

347

346

345

344

343

342

341

340

339

338

337

336

335

334

333

332

331

330

329

328

327

326

325

324

323

322

321

320

319

318

317

316

315

314

313

312

311

310

309

308

307

306

305

304

303

302

301

300

299

298

297

296

295

294

293

292

291

290

289

288

287

286

285

284

283

282

281

280

279

278

277

276

275

274

273

272

271

270

269

268

267

266

265

264

263

262

261

260

259

258

257

256

255

254

253

252

251

250

249

248

247

246

245

244

243

242

241

240

239

238

237

236

235

234

233

232

231

230

229

228

227

226

225

224

223

222

221

220

219

218

217

216

215

214

213

212

211

210

209

208

207

206

205

204

203

202

201

200

199

198

197

196

195

194

193

192

191

190

189

188

187

186

185

184

183

182

181

180

179

178

177

176

175

174

173

172

171

170

169

168

167

166

165

164

163

162

161

160

159

158

157

156

155

154

153

152

151

150

149

148

147

146

145

144

143

142

141

140

139

138

137

136

135

134

133

132

131

130

129

128

127

126

125

124

123

122

121

120

119

118

117

116

115

114

113

112

111

110

109

108

107

106

105

104

103

102

101

100

99

98

97

96

95

94

93

92

91

90

89

88

87

86

85

84

83

82

81

80

79

78

77

76

75

74

73

72

71

70

69

68

67

66

65

64

63

62

61

60

59

58

57

56

55

54

53

52

51

50

49

48

47

46

45

44

43

42

41

40

39

38

37

36

35

34

33

32

31

30

29

28

27

26

25

24

23

22

21

20

19

18

17

16

15

14

13

12

11

10

9

8

7

6

5

4

3

2

1

Благодарности

Список иллюстраций

Примечания