Мария Омар

Мёд и немного полыни

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Руководитель проекта: А. Туровская

Дизайн: Т. Саркисян

Корректоры: Н. Ерохина, Н. Казакова

Компьютерная верстка: Б. Руссо

© Омар М., 2023

© Zerde Publishing, 2023

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Вступительное слово

Роман Марии Омар – очень личная книга. Не потому, что Мария рассказывает об истории нескольких поколений своей семьи, а потому, что, читая её, невольно погружаешься в своё прошлое. Как при чтении книг Ханса Фаллады или Джеральда Даррелла, в героях романа начинают вдруг узнаваться друзья и родственники, рассказанные истории пробуждают детские полузабытые воспоминания и над забавными происшествиями из книги смеёшься так, будто они услышаны за столом в кругу твоей собственной семьи.

Мария повествует о людях – об их отношениях, о радостях и горестях, об испытаниях, выпавших на их долю. Эти люди рождаются, влюбляются, ссорятся, работают, умирают. А за судьбами этих людей мы видим, как меняется время, как одна эпоха сменяет другую. И удивительным образом в какой-то момент приходит понимание, что смена эпох, политических режимов, валюты и прочие глобальные, казалось бы, изменения – это мелочи. Для человека куда важнее и значимее потеря коровы, письмо от ушедшего в армию сына, свадьба дочери, рождение внучки…

Такие книги, на мой взгляд, позволяют вспомнить (а кому-то и увидеть), что вокруг нас такие же люди, как и мы сами. Люди, за которыми стоит их долгий, уходящий в бесконечность род. И очень возможно, что там, в прошлом, наши прадедушки и прабабушки, дедушки и бабушки, отцы и матери вместе работали, воевали, помогали друг другу выживать в тяжёлые времена, плакали и смеялись по одним и тем же поводам. А значит, и мы не чужие друг другу.

Замечательная семейная сага, которую стоит прочитать.

Илья Одегов, писатель, создатель литературной школы «Литпрактикум», лауреат нескольких литературных премий

Часть I

Акбалжан

Глава 1

Одна

В конце лета 1914 года, когда степь выгорела и стала колкой, в ауле Кос-Истек[1] в семье Ишинияза-агая и Акжанай-апай родилась дочь. Назвали её Акбалжан, что в переводе с казахского означает «душа светлая, как мёд».

Её братья и сёстры не доживали до сорока дней, когда младенцам состригают первые волосы и поливают водой из серебряной посуды. В семьях, где дети часто умирали, что только не придумывали, чтобы удержать их на этом свете, – отдавали на воспитание родственникам, нарекали русскими или странными именами, обрубали пуповину топором. Мать, нося ребёнка под сердцем, пообещала себе: если сможет его сохранить, будет молиться с утра до ночи.

Эта женщина бледнела, шепча защитные слова всякий раз, когда кто-то восхищался красотой её дочери. Вплетала в косы Акбалжан монеты, чтобы звоном отпугивать коварных джиннов и уберечь от дурного глаза. Умывала солёной водой и жгла сухой адыраспан[2]. Давала вдыхать убаюкивающий аромат священной травы. Растирала обгоревшие ветки в ладонях и пальцем дотрагивалась до лба и щёк дочери, оставляя едва заметные следы сажи.

Когда Акбалжан исполнилось семь, умер её отец, немолодой мужчина в белой чалме. Что с ним случилось, Акбалжан не знала. Мать плакала беззвучно, родственники молча склоняли головы и выходили. С потерей хозяина дом покинули не только громкие звуки и смех. Больше никто не угощал Акбалжан сладким куртом[3], не улыбался, не просил спеть песню. Только мать по-прежнему гладила её по волосам и рассказывала на ночь сказки.

Акбалжан было шестнадцать, когда мать заболела. Она тряслась в ознобе, не переставая молиться, чтобы не угас их род. В один из холодных февральских вечеров матери стало легче. Она попросила Акбалжан причесать её, умыть. Прошептала слова благословения. Под утро застонала, схватила дочь за руку, протяжно выдохнула и предстала перед Всевышним.

Сидя у остывающего тела, Акбалжан прижимала к груди материнский платок. Пришла пожилая соседка. Помогла подняться, отвела подальше. Нагрела воду на печи и приступила к омовению.

В доме собирались люди. Акбалжан открывала рот, но не могла произнести ни слова из поминальной песни жоқтау. Всё вокруг колыхалось в белой дымке. Дымка окутывала и убаюкивала. Как обрывки снов, мелькали картинки. Вот уводят молодого соседа, и женщина рыдает вслед, опустившись на землю, её платок спадает с чёрных волос. Мать неслышно молится. Серый от пыли мальчишка обгладывает кости, лежащие на дороге. Мать обрывает листья полыни, заливает кипятком, и они с Акбалжан пьют горький настой.

Картинки царапали душу, но тут же прятались, стоило Акбалжан всмотреться в них. Сосало под ложечкой и хотелось подержать во рту кусочек хлеба, смакуя до сладости.

Почувствовав резкий запах гвоздики и услышав потрескивание – семена прокаливали на огне для прощального обряда, – Акбалжан будто очнулась. Увидела, как мать оборачивают в белый саван. Захотелось ещё раз взять её за тонкую руку, но тело уже укрыли под складками ткани.

После скорых похорон родня решила отдать красавицу-сироту замуж за сына Омирбая-агая из соседнего аула. С ним ей хотя бы не грозил голод.

Глава 2

Чужаки

Семья, в которую попала Акбалжан, жила в саманном домике на краю аула. Омирбай, сухой, высокий старик, двигался быстро для своего возраста. Когда он шёл навстречу, люди невольно сторонились, уступая дорогу. Жена Омирбая, Газиза, юркая и словоохотливая, наперёд догадывалась, когда подать что-то мужу или отойти. Их младшая дочь Айша была белокожей и шустрой – в мать. Сын Жангир – крупный, скуластый, неловкий в движениях и разговорах.

Семейная жизнь для него началась по воле родителей. Пусть сноха – сирота, зато шустрая, работящая, рассудили они. С такой не пропадёшь, может, отучит сына от дурных привычек.

Акбалжан ещё не отошла от голода, как забеременела. Первенец родился слабым, прожил неделю и умер. У неё и молоко не успело прийти. И глаза остались сухими. Только стала добавлять имя ребёнка в молитвы, когда поминала отца и мать.

Следующую беременность ждала долго. Старики не попрекали – кругом каждый день умирали от голода и болезней. Дочери-подростку Омирбай запретил выходить из дома одной. Круглощёкая Айша выделялась среди истощённых детей. Вон у родственников девочка пошла за водой и пропала.

Зато в семье соседа Сергазы достатка не скрывали. В годы, когда аул стонал и проклинал новую власть, в их сарае становилось всё теснее.

– Добрые мы люди, вот к нам добро и идёт, – приговаривал Сергазы, приглаживая бороду. – Скот плодится, три овцы по двойне принесли.

Омирбай вглядывался ему в глаза. Сын Сергазы, Аман, стал коммунистом и каким-то начальником. Приезжал из райцентра с красноармейцами проверять баев. Смешно сказать – баев! От былого богатства после бесконечных погромов у людей ничего не осталось. Сергазы подсказывал Омирбаю, когда нагрянут с проверкой. Тот прятал скот и отплачивал соседу баранами.

В этот день Сергазы предупредил его поздно.

– Жангир! – закричал Омирбай сыну. – Отгони скот в овраг. Да быстрее! Одного барана оставь. Если совсем нечего будет взять, обозлятся, бейшаралар[4].

Он забежал в дом, огляделся. Бóльшая часть украшений жены и монеты давно закопаны в степи.

– Где девочки? – крикнул Газизе.

– Пошли собирать вишню на холме, – ахнула она и осеклась, зажав рот ладонью.

– Я же сказал, из дома не выходить! – Омирбай хлестнул плёткой по сапогу.

Он торопливо залез на крышу и увидел Акбалжан и Айшу, подбегающих к дому. Жангир успел скрыться в балке. С другой стороны пылили кони – приближались красные.

Прижавшись к крыше, Омирбай смотрел, как пришлые обходят дворы и сгоняют скот в середину аула. Блеяли бараны, кричали женщины, плакали дети.

Трое вооружённых мужчин в форме повернули к его дому. Омирбай слез с крыши и сел у порога, сжимая камчу. Выглянула жена, зашептала горячо:

– Я девочек золой намазала, скажи, что болеют. В соседнем ауле дочку муллы, красавицу, забрали. Спрячь камчу, не надо их злить!

Омирбай сверкнул глазами, Газиза скрылась. Он бросил камчу за юрту.

Первым шёл сын Сергазы, кудрявый Аман. За ним – двое русоволосых солдат. Аман едва заметно кивнул Омирбаю и указал солдатам на сарай. Сам повернул к дому. Хозяин преградил ему путь. Аман угрожающе глянул на него и положил ладонь на ружье.

– Дочки болеют. Не заходи, – хрипло проговорил Омирбай.

Аман отодвинул его и вошёл. Омирбай шагнул следом.

Газиза начала всхлипывать.

– Что с ними? – Аман кивнул на закутанных в лохмотья девушек, лежащих на полу у печки.

– Язвы на коже. Плохая болезнь, заразная!

Аман приоткрыл ткань с лица Айши и встретился с отчаянным взглядом тёмных глаз.

– Не похоже, что больна, – усмехнулся он.

Газиза упала ему в ноги.

– Сынок, ты же сосед наш.

– Ладно, апай, встаньте, – поморщился он и вышел.

Солдаты потащили барана к месту, где собирали скот. Аман подождал, пока они отошли, и повернулся к Омирбаю.

– Подрастёт ваша дочка – женюсь. Корову оставьте, а коня завтра отцу отведёшь. Слишком опасно сейчас лошадей держать.

– Спасибо, сынок, – закивала Газиза, прикрывая собой Омирбая, в глазах которого полыхнул огонь.

Несколько лет назад Аман сватался к их старшей дочери. Тогда Омирбай был ещё в силе и отказал, выдав её за достойного человека.

Аул стих только к вечеру. Омирбай долго сидел на пне у дома. Жангир пригнал скот. Газиза несколько раз позвала есть. Омирбай, постукивая по колену рукояткой камчи, не отрываясь смотрел на свои стоптанные сапоги. Только когда дочь тронула его за плечо, вздрогнул, повернул голову, отвёл взгляд, сжал её руку и поднялся.

Глава 3

Напутствие

Вечерами в доме Сергазы собирались мужчины – поиграть да выпить. Не всякий мог сюда попасть, только те, кому было что проигрывать. Сергазы стал большим человеком в ауле. Это раньше его никто не уважал, а теперь с ним пил сорпу[5] сам председатель.

Жангир захаживал к соседям давно. Проиграв припрятанные монеты, выкопал и стал таскать украшения матери.

– Позоришь нашу семью! – кричал отец. – Поддался красной заразе! Предки переворачиваются в могиле от такого бесстыдства! Ладно у Сергазы в роду одни конокрады, а у нас люди уважаемые!

Пытался Омирбай воззвать и к совести мордастого Сергазы. После разговора с ним махнул на всё рукой. Когда видел сына пьяным, за дастархан[6] с ним садиться отказывался. Хлопая дверью, выходил на улицу.

Газиза боялась, что, лишившись отцовского благословения, Жангир совсем погубит себя. От постоянных переживаний начала болеть, слегла. Слабым голосом молила Омирбая, чтобы отдал Айшу замуж за Амана, если тот посватается.

– Это ведь соседи спасли нас от голодной смерти! Мы не вечны, а на Жангира надежды нет… Кому оставим нашу Айшу? А муж жену всегда защитит.

Айша при таких разговорах краснела и хваталась за шитьё. Омирбай кривил рот. Говорил, что не хочет видеть зятем сына богача с чёрным казаном[7]. Но перед смертью Газиза всё же добилась от него обещания. Как только Айше исполнилось семнадцать лет, Аман сосватал её и увёз в райцентр.

Газиза не дождалась ни детей Айши, ни дочь Жангира – Райсу. Большеглазая смуглая девочка, явившись на свет, закричала сразу, пронзительно. У груди притихла – молока у Акбалжан теперь хватало.

Омирбай довольно цокал языком, когда внучка впервые схватила его за палец, начала лопотать, пошла, опираясь руками о стенку. Акбалжан перестала его бояться, вечерами они вдвоём долго пили чай и разговаривали.

Встречая мужа с работы, Акбалжан накрывала дастархан на полу. Пухленькая Райса лезла на руки к отцу. Если дочь плакала, Жангир, морщась, отдавал её жене. Когда малышка спала, нюхал мягкое ушко и поспешно отходил, будто устыдившись нечаянной нежности.

Омирбай умер через год после Газизы. За день до того, как схватиться за сердце и упасть на пороге родного дома, он подошёл к Акбалжан. Та, уложив дочку, штопала мужнины штаны. Свёкор протянул ей тяжёлую серебряную монету с дырочкой.

– Когда-нибудь повесишь себе на косы. Прости, дочка, это всё, что могу дать.

– Рақмет! – Поблагодарив, Акбалжан взяла монетку, провела по ней пальцем – гладкая, со слегка поплывшим рисунком, видно, плавили, чтобы продырявить.

– Ты не получила, чего заслуживаешь, – вздохнул Омирбай. – Раньше ходила бы в золоте и серебре, как моя Газиза в молодости. Видит Аллах, не был я скупым, не обижал её сильно, но и хорошего что она видела? – Он отёр лоб ладонью. Хотя в доме было прохладно, вспотел. – Рожала детей и переживала всё время. Я хотел сына, а у нас дочки да дочки. Когда Жангир родился, я на весь аул пальбу устроил от радости.

Акбалжан улыбнулась.

– Раньше я ничего не боялся! А в первый раз знаешь, когда страх почуял? – Омирбай замолчал и начал что-то разглядывать в окне. Акбалжан обернулась – во дворе стояла развалившаяся печь с зияющей дырой сверху. – Когда младшая родилась, Айша. Мы думали, Жангир последним будет, родили его поздно. А тут она. Не успели нарадоваться, началось – голод, набеги. Ай, Аллах, сколько людей ни за что погибло! Даже казан с печи, и тот унесли, паскуды. Вот тогда я начал бояться – за дочку, за жену, а потом и за тебя.

Омирбай хотел ещё что-то сказать, но тут закряхтел ребёнок. Старик подошёл к колыбели, покачал, пока внучка не затихла. Потом молча вышел. Акбалжан отложила шитьё, спрятала монету во внутренний карман кажекея[8] и пошла готовить.

Глава 4

Без кормилицы

В 1939 году Акбалжан родила сына Куантая.

Красноармейцы в аул давно не приезжали. Забирать у аульчан было нечего. Корову теперь держали прямо в доме. Это к сараю Сергазы близко никто не подходил, а у них запросто увели бы. За работу Жангир почти ничего не получал, осенью выдавали немного проросшего гнилого зерна и трухлявой соломы.

– Как подачку, чтобы не подохли, – бормотал он.

Акбалжан, раскапывая снег, искала для коровы пожухшие стебли. Иногда и Жангиру удавалось утащить казённого сена. Весной наконец появилась трава и молока у коровы прибавилось.

По утрам и вечерам Акбалжан усаживалась за дойку. Из кувшина подмывала розовое вымя с белёсым пушком. Подоив, обнимала тощую кормилицу, та в ответ по-человечески вздыхала.

Акбалжан наливала парное молоко Райсе и смотрела, как она пьёт: с аппетитом, причмокивая. Вытирала ротик дочери. Делала маленькие глотки сама. Остаток молока кипятила на огне.

После смерти отца Жангир стал ходить к соседям чаще. Играл в долг. Возвращался за полночь. Если выигрывал, утром на угрюмом лице мелькало подобие улыбки, в глазах плясали дикие огоньки. Он брал Райсу на руки, подбрасывал. Проигравшись, тяжело дышал, стучал кулаком по столу. Акбалжан отводила детей и помалкивала. Он хозяин. Еда есть – и ладно.

В первые годы замужества переживала: чем не угодила, что Жангир не торопится домой? Свекровь поучала:

– Как пришёл муж, беги встречай, снимай сапоги да подноси молоко. Улыбайся, не надо показывать недовольство. Покажи, что он главный, и мужчина сделает всё что захочешь.

Акбалжан смотрела, как Жангир, кряхтя, снимает обувь. Молча подавала воду. Потом и вовсе стала ложиться спать, не дожидаясь его. Без мужа дышалось свободнее. Никто не ходил с мрачным взглядом, можно было петь во весь голос, смеяться, рассказывать детям сказки. При нём язык застывал. Один раз распелась, заметила, что он слушает, поперхнулась и замолчала. И дети при отце утихали.

В тот вечер она, как обычно, сидела на застеленных нарах сәкі. Райса примостилась рядом, уцепившись пальчиками за руку матери. На вытянутые ноги Акбалжан уложила подушку в рост Куантая, сверху – сына. Гладила его пяточки, качала и негромко пела. Звуки выходили лёгкие и чистые, а думы внутри тяжелели размокшей шерстью, которую хочется отжать, высушить и очистить от колючек. Интересно, все так живут? Как чужие. Мать столько легенд о влюблённых рассказывала. Неужели это выдумка?

Незаметно для себя задремала, а разбудил её звук шагов. Вспыхнул свет керосиновой лампы. Акбалжан переложила сына в колыбель и, прищурившись, наблюдала за мужем. Не сняв сапог, он зачерпнул ковшом воду из ведра и стал пить, часто дыша между глотками. Быстро подошёл к лежащей корове, отвязал верёвку. Грубо хлопнул ладонью по ребристому боку:

– Вставай!

Корова тяжело поднялась.

– Выходи, – толкнул её Жангир.

– Куда ты её? – вскочила Акбалжан.

– Не твоё дело, спи!

Снова проиграл в карты! Грудь обожгло. Только не корову!

– Не дам! – Акбалжан бросилась к мужу.

Куантай заплакал. Подбежала Райса, ухватилась за материнский подол. Акбалжан вцепилась в Жангира, но куда ей было с ним совладать. Он отшвырнул их, как кутят.

– О детях подумай! Что есть будут? – пыталась вразумить его Акбалжан.

– Молчи, женщина! Надо будет, и тебя отдам.

Он пнул корову и увёл её.

Акбалжан лежала на полу, подогнув под себя ноги. Руки тряслись, тело ослабело, словно из него вынули кости. Рядом всхлипывала Райса. Сынишка надрывался в колыбели.

– Жат, қызым[9], – мать уложила Райсу и стала безучастно качать люльку с Куантаем.

Когда дети уснули, вышла на улицу. Долго глядела на звёздный ковш, что спустился совсем низко. Вдали замычала корова. Акбалжан дёрнулась было в ту сторону. Остановилась. Держась за косяк, медленно вошла в дом.

Умывшись, потрогала лицо. Легла. Знакомая дымка окутала её. Тонкими линиями затрепетал неясный образ в белой чалме. Она почувствовала отцовский взгляд.

Выдохнула. Села, обхватила колени. Когда за окном, затянутым бычьим пузырём, посветлело, поднялась и легонько тронула дочь. Райса во сне хмурила бровки. Вдруг резко встала, с немым вопросом посмотрела на мать. Та помогла дочке одеться, завернула сына в выцветший пуховый платок, и они торопливо вышли.

Глава 5

Проигравший

В ту ночь Жангир уснул у соседей. Утром его растолкали, и он понуро побрёл расчищать колхозную скотную базу. Ни с кем не разговаривал, только хмурился и отскребал навоз. Иногда ударял лопатой о землю.

Закончив работу, пошёл в дом к председателю. Сквозь деревянные колья увидел мужчин, торопливо разделывающих мясо во дворе. Рванул калитку.

Заметив вчерашнего соперника по игре, толстозадый Аблай, сын председателя, схватил окровавленный нож. Крикнул:

– Зачем пришёл?

Председатель, худощавый старик, забежал в дом.

– Я за своим, – глухо сказал Жангир.

– Твоего тут ничего нет, – недобро прищурился Аблай, а окружавшие его жигиты[10] загоготали.

Жангир шагнул к Аблаю, тот выставил нож. Жангир вцепился ему в запястья. Выкрутил нож, бросил в снег. Схватил за шиворот.

– Хоть половину отдай!

Жигиты переглянулись. Жангир был на голову выше любого из них.

Он размахнулся и ударил кулаком в лицо Аблая. Тот закрылся руками. Вокруг закричали. Кто-то всё же осмелился прыгнуть Жангиру на спину, и тогда остальные накинулись на него. Жангир вывернулся, двинул самого резвого так, что тот отлетел и ударился о стену дома.

Когда выскочил с ружьём председатель, Аблай сидел на снегу, вытирая разбитые в кровь губы. Жангир стоял раздувая ноздри.

– Пристрелю, скотина! – крикнул старик.

Все замерли. Жангир прорычал:

– Только попадитесь мне на дороге – убью!

Пока вернулся домой, стемнело. Дёрнул дверь, не заметив, что она заперта снаружи на колышек. Вытащил палку, вошёл внутрь. Огляделся. Ударил кулаком о косяк.

– Никуда не денется, у неё никого нет, походит и придёт! – говорил он приятелям в доме Сергазы. Занюхивал водку рукавом, пропахшим навозом. Никто раньше не видел этого молчуна таким говорливым.

– Моего деда все знали, все! У него лошади табунами паслись. Он такой здоровый был, что съедал барана в один присест. А я кто? Да никто! За красным скотом смотрю! И не дай бог пропажа – посадят. А сегодня последнее потерял…

Когда явились люди в форме, Жангир только мычал. Его повязали и увезли в темноту на телеге.

В ту ночь снилась ему Акбалжан в золотистом платье. В косах у неё звенели серебряные украшения – шолпы, и она смеялась, улетая вдаль. А он бежал за ней и не мог догнать.

Глава 6

Дорога в Каратал[11]

Дед Оспангали, управляя лошадью, поглядывал на путников и едва заметно качал головой. Потом не выдержал:

– Ох, дочка, еду и думаю: вот старый глупец! Куда тебя с детишками везу? Оставлю одну в чужом краю. А вдруг кто обидит? И муж твой узнает, спасибо не скажет.

Акбалжан молчала.

– Видел я много, – Оспангали вздохнул. – Другой бы тебя осудил: как это – женщина от мужа ушла? А я думаю, у каждого на лбу доля написана. Никто не угадает, что правильно, а что нет для другого. Ты, видно, хочешь писать судьбу сама. Хватит ли сил? – он внимательно посмотрел на неё.

Акбалжан отвела взгляд, кутаясь в тёплую фуфайку, хотя припекало солнце. Прижала губы к щеке спящего сына.

– Ладно, отвезу тебя в Каратал, – сказал Оспангали. – Там хорошие места, речка рядом, голодными не останетесь. И казахов много.

Акбалжан кивнула.

– Мама, куда мы едем? – потеребила её за руку Райса.

– Приедем – узнаешь!

Проезжая мимо родного Кос-Истека, Акбалжан сложила руки в молитве. Мысленно попросила родителей благословить её. Эх, что же там впереди?

Оспангали ездил в сторону Оренбурга[12] выменивать шкуры. Рассказывал соседям, что там уже нет такого страшного голода, как здесь. Случайно услышанные слова запали Акбалжан в душу, и в то утро она уговорила старика взять их с собой. Побежала домой, собрала в узелок вещи, взяла воду, немного курта, не смея забрать всю еду.

К вечеру маленький Куантай стал надрывно плакать. У Акбалжан кончилось молоко. Она не ела с утра. Подсоленный курт отдала Райсе. Совала младенцу пустую обмякшую грудь, а он не унимался, покраснел от натуги.

Старик остановился у ручья. Достал из-за пазухи нож, верёвки. Велел собирать сухие ветки и разжигать костёр.

Акбалжан напоила детей из ладони. Набрала кучку ветвей, подожгла. Райса издали наблюдала за Оспангали. Он то припадал к земле, то бежал, то прыгал.

Вскоре старик притащил двух подбитых сусликов. Освежевал. Вытащил закопчённый котелок, бросил туда крошечные тельца. Сварили пахучую сорпу.

После еды Акбалжан почувствовала прилив молока. Куантай припал к груди и наконец засопел. Переночевали в степи. Утром снова отправились в путь.

Солнце вставало, окрашивая небо бледно-розовыми всполохами. Зелень вокруг росла тучная, словно на другой, сытой земле. Проезжали посёлки, крупные, мелкие. В каждом Оспангали останавливался, одни мешки выгружал с телеги, другие приносил.

После полудня поднялись на высокий холм и увидели в низине ряды домов. Сбоку нёс воды Урал. Казахи называли его Ақ Жайық – Белая река.

– Вот и Каратал, – произнёс Оспангали.

На просторной поляне бегали дети. Подбрасывали вверх шарики, скатанные из шерсти, и смеялись. Райса приоткрыла рот. Дети в их ауле играли тихо, без шума и радости. Здесь же, казалось, нет ни голода, ни горя.

У дороги переговаривались о чём-то своём селянки, на вид русская и казашка. Они с любопытством уставились на приезжих.

Телега подъехала к белёному домику с красным флагом на крыше.

– Сельсовет, – сказал Оспангали. – Пойдём.

Акбалжан, держа сына на одной руке, а другой сжимая ладошку дочери, прошептала «Бисмилля»[13] и пошла за ним.

Управляющий, крепкий седой мужчина, энергично потряс вошедшим руки. Акбалжан отпрянула, не привыкшая к такому приветствию.

– Устроится пока у Сычихи, – сказал Дмитрий Михалыч. – А то бабка вечно жалуется, что одна. И языку научит. Сегодня выпишу килограмм зерна. Коров доить умеешь?

– Умеет, умеет! – заверил Оспангали.

– Ну тогда завтра выходи, доярки нужны. На рассвете жду! Работать надо много, – предупредил управляющий.

Акбалжан вопросительно посмотрела на Оспангали. Тот перевёл слова Дмитрия Михалыча.

– Скажи ему, буду много работать! – воскликнула она так громко, что ребёнок на руках заплакал.

Подкатили к землянке. Оспангали вошёл внутрь, переговорил с хозяйкой и позвал:

– Заходите!

Акбалжан осторожно ступила через порог. Её встретила пожилая женщина в ситцевом платке, с руками в боках:

– Боже, какая маленькая! Проходи.

Усадила гостей за стол, сколоченный из досок, принесла зелёные щи. Разлила по чашкам, раздала деревянные ложки. Акбалжан, принюхавшись к незнакомому аромату, сглотнула слюну. Строго глянула на Райсу, которая с жадностью начала есть.

– Да не стесняйся, – произнесла Сычиха. – В еде стыда нет. Кушайте! Мы тоже голодали. Слава богу, сейчас лучше!

Акбалжан догадалась, о чём сказала хозяйка. Хотела в благодарность поклониться, но сдержалась: вдруг здесь так не принято.

Оспангали засобирался:

– Ну, теперь, дочка, я спокоен. Приеду ещё навестить тебя. Будь счастлива!

– Рақмет, ата![14] – глаза защипало, и Акбалжан наклонилась снять невидимую нитку с платья.

На следующий день она встала рано. Наказав Райсе смотреть за Куантаем, поспешила к конторе.

Глава 7

Сказка о смелой старухе

Работать и вправду приходилось много. После дойки работницы чистили навоз, таскали корм. Ездили на лошадях за глиной. Высыпали её из телеги на землю, делали горку с углублением, как для теста, наливали воду и месили босыми ногами. Добавив к жиже солому, мазали стены скотных баз.

Когда платье и платок становились грязными, Акбалжан стирала их на ночь, сушила, а утром надевала, иногда полусырыми. Приходила домой поздно. За детьми присматривала баба Дуся. Так на самом деле звали Сычиху. Поначалу Куантаю давали коровье молоко, которое приносила соседка, да варёную картошку, завёрнутую в тряпочку. Потом он быстро выучился есть то же, что и взрослые. Акбалжан не увидела первого шага сына, а однажды удивилась, что он сам грызёт морковку.

Потихоньку она училась говорить по-русски. Баба Дуся показывала, как готовить щи из капусты с травами, отыскивать на полянах дикий щавель, горный лук с лебедой, ягоды. Деревенские мальчишки делились с ними рыбой. Вечером приходили соседки. Щёлкали семечки, сплёвывая шелуху на земляной пол. Перед сном подметали его чилижным[15] веником.

Порой Акбалжан терзали мысли: правильно ли поступила с Жангиром? Успокаивала себя тем, что сделала для него лучше. Женился он, потому что велели родители. Жену не выбирал, нежности не испытывал, значит, страдать не будет. Да и она не скучала по прежней жизни. А детей сама вырастит.

К концу лета приехал дедушка Оспангали. Рассказал, что Жангира чуть не посадили. Увезли в райцентр, но отпустили, помог зять Аман. Акбалжан вздохнула. Не желала мужу зла, что бы он ни сделал. Старик признался, что пришлось открыть, где она. Акбалжан прикусила губу. Сдержанно ответила, что, если Жангир хочет увидеть детей, пусть приезжает, а нет – его выбор. Она не вернётся.

Вечером за чаем разоткровенничалась с бабой Дусей, рассказала про мужа, корову.

– Да, деточка, время такое, – баба Дуся подула на горячий чай. – У меня тоже была семья. Наши предки крепостные. Как дали вольную, отправились в Сибирь, осели там.

Глаза бабы Дуси заблестели, она хлебнула чай и уронила кружку. Вскочила, начала трясти подол.

– Обожглась? – Акбалжан схватила тряпку.

– Да нет, – баба Дуся подвернула платье с мокрым пятном и всхлипнула. – Как пришла советская власть, один сынок ушёл с войском Колчака, второй – в Красную армию попал. Оба сгинули. А мужа моего убили, не давал дом поджечь.

Акбалжан сочувственно покачала головой. Они немного помолчали.

– Вот мы, три бабы собрались – и сюда, на Урал, – продолжила баба Дуся. – Доехала я одна. Кого здесь только нет. Русские, украинцы, казахи, башкиры, чуваши… Кто от красных пострадал, кто от белых, не разберёшь. Поэтому лишних вопросов никто не задаёт. Но, смотри, держи язык за зубами. Мне сказала, душу облегчила, больше никому. Хоть в каком народе есть люди чистые, а есть сволочи.

Ночью Акбалжан лежала возле детей, слушая их дыхание. Рассматривала в свете луны маленькие фигурки. Куантай разлёгся широко, закинув одну руку на сестру. Райса спала, свернувшись. Как же они подросли! У дочки волосы уже до пояса достают. Сынок вытянулся, ножки стали длинными.

Дни бежали легко, как колеса телеги Оспангали. Урал обмелел. Густая листва деревьев вдоль реки запестрела, словно разноцветная корпешка[16]. Стало зябко, особенно по утрам. Женщины готовились к зиме. Натаскали дрова, запасли ягоды, насолили хрустящую капустку, спустили в погреб картофель. Для заварки насушили ароматную матрёшку[17].

В сентябре случилась нежданная радость. Ферма перевыполнила план – урожай собрали богатый, поголовье скота выросло. Лучшим работникам выдали премии. Акбалжан достался телёнок. Хилый, безнадёжный, родился не ко времени.

Телёнка принесли в избу и устроили на соломенной подстилке. Поначалу он только лежал. Ему протягивали ладонь, и он начинал сосать пальцы, громко причмокивая. Опускали его морду в ведро с разведённым водой молоком, которое баба Дуся выменяла на картошку. Так и научился пить.

Дети гладили телёнка, обнимали за шею, хохотали, когда он мотал головой. Вскорости выяснилось, что это тёлочка. Коричневого цвета, со светлым узором на мордочке, похожим на улыбку. К удаче, как сказала баба Дуся.

С появлением тёлки в доме стало теплее. Укладывая детей, Акбалжан рассказывала сказки. Какие-то слышала в детстве, другие – сочиняла сама.

«В одном маленьком ауле жила одинокая старуха. Была у неё чёрная корова. Днём она паслась в степи с другими коровами, а ночью спала со старухой в юрте. Однажды воры решили ночью увести корову. Но умная старушка перед сном посмотрела в дырочку в пологе и увидела, что юрту окружили восемь головорезов. Тогда она ударила камнем по казану и громко выкрикнула:

Жатайық, жатайық

Қара сиырды матайық,

Ұры сегiз, бiз тоғыз

Тiрi қызыққа батайық!

(Ляжем-поляжем,

Окутаем чёрную корову.

Воров восемь, а нас девять,

Вот будет потеха!)

Услышав, что в юрте аж девять человек, воры пустились наутёк и больше не появлялись».

На последних словах Райса смеялась, а Куантай уже давно уснул.

Глава 8

Кожабай

Зоотехника Кожабая прислали в Каратал из другого района – поднимать животноводство. Неженатый, приятный лицом, грамотный. Двадцать шесть лет, ровесник Акбалжан. Непохож на большинство колхозных мужиков – не матерится, с женщинами разговаривает уважительно. Доярки заигрывали с ним, гадая, кого же выберет? Незамужних в колхозе было много.

Заглядывалась на него и Жайнаш. Высокая, смуглая, похожая на своенравную кошку, которая никого не признаёт. Когда её муж умер от лихорадки, она стала жить с его молчаливым братом по прозвищу Момын[18]. Жайнаш дружила с Рыжей Сонькой, молодой незамужней бабой. В посёлке ничего не утаишь: то с солдатами замечены, то с гостями из райкома. Но от Момына Жайнаш не уходила. Он был удобным, как старая кошма[19], безмолвно служащая хозяину. Убирал скот, сносил выходки Жайнаш, не обращал внимания на насмешки соседей. Слишком уж светлая была их дочь, не похожа ни на отца, ни на мать.

Акбалжан думала о своём, размазывая глину по стене базы. У детей обуви к зиме нет. Надо попросить соседского дедушку свалять валенки. Шерсть обещала дать бабка Маслиха.

Липкая глина быстро засыхала на пальцах, стягивая кожу. Акбалжан повернулась, чтобы взять новую горсть, и увидела скотника Артыка, толстого, с редкими волосами. Он стоял опершись на лопату и ухмылялся. Акбалжан нахмурилась: тьфу, глазеет так, что умыться хочется. Вечно рядом ошивается, бездельник.

Она подошла к тазу, чтобы плеснуть в глину воду. Артык схватил её за запястье:

– Дай помогу!

– Уйди! – Акбалжан отвела его руку.

– Что строишь недотрогу? Ладно бы девчонкой была, а то с двумя детьми и туда же!

Она добавила воду, отошла. Шмякнула горсть глины о стену.

– А может, нравится меня раззадоривать? – поддел её Артык.

Акбалжан съёжилась, представляя его мерзкую ухмылку.

– Отстань, сказала!

– Да? И что сделаешь?

– Не подходи! – она схватилась за вилы.

– Акбалжан! – к ним торопливо приближалась Саша, её новая подруга. Они жили рядом, работали в одном коровнике.

Артык, выругавшись, ушёл.

Подбежала запыхавшаяся Саша.

– Смотрю, опять он к тебе, что за дурак!

Акбалжан чистила пальцы от глины.

– Надо управляющему пожаловаться! Или Кожабаю. – Саша поглядела вслед Артыку, прищурившись.

– Ладно, давай работать. – Акбалжан скатала из глины шарик и приплюснула.

– А ты молодец, смелая!

– Да ну, какая я смелая…

Вечером Акбалжан вспоминала этот разговор, разжигая самовар. Закинула щепки. Задумалась. Полгода прошло, как они приехали в Каратал. Жангир так и не объявился. Заглянула в самовар: угли потухли. Взяла старый сапог, надела его на горлышко и стала накачивать воздух, чтобы раздуть огонь. Незаметно мысли перетекли на Кожабая. Какой он всегда разумный! Что ни случится на базе: падёж скота, драка между скотниками, воровство, всё решает спокойно, уверенно. Прищурит глаза на секунду, что-нибудь да придумает. Вот же повезёт его жене! Тут же себя одёрнула: ей-то что об этом думать? Самовар запыхтел, щёки налились жаром, как угольки.

Утром перед выходом посмотрелась в зеркальце. Поправила застиранный платок, пригладила платье со штопанными локтями, выпрямила плечи. Главное – не выдать себя, не глядеть в его сторону. Что ж она так дрожит?

Так получалось, что они с Кожабаем всё чаще оказывались вместе. То помогали корове растелиться, то лечили телёнка, сломавшего ногу в яме. Однажды нечаянно соприкоснулись ладонями. Сердце тут же ухнуло вниз. А он посмотрел на неё открыто, с мальчишеской улыбкой. Акбалжан быстро склонилась к ноге телёнка. Казалось, поднимет глаза, и он всё поймёт. Подумает, какая же она глупая…

Слава богу, Артык больше не приставал. Зато Жайнаш с Рыжей Сонькой не давали прохода.

– Приедут непонятно откуда. Где муж, от кого дети, неизвестно, – переговаривались они нарочито громко.

Акбалжан делала вид, что не слышит, но куда там! Однажды, когда терпение кончилось, выкрикнула запальчиво:

– Дети – мои! А где муж – не ваше дело!

Те переглянулись и фыркнули.

Глава 9

Разговор

– Эх, бабоньки, прозевали мы нашего красавца! – завела разговор Рыжая Сонька на утренней дойке. Первые струи молока зазвенели в пустые ведра. Акбалжан разминала тугое вымя первотёлки. Та нетерпеливо дёргала ногой.

– Стой, моя хорошая, – приговаривала Акбалжан. – Потерпи.

– Слыхали? – не выдержала молчания Сонька. – Кожабай-то наш на дочке председателя соседнего колхоза жениться собрался.

– С чего это ты взяла? – хмыкнула Жайнаш и заорала на корову: – Стой, скотина!

Сонька заговорила с ещё большим жаром:

– Говорят, ездит он туда постоянно. А у председателя дочь красавица, молодая, но для замужества доросла…

– Он туда к родне ездит, – прервала её Жайнаш. – Я узнавала.

– Ну и что! А для чего он потом к председателю в гости ходит? Непонятно? Невестушка там! Так что…

Акбалжан никак не могла раздоить жёсткое вымя. Обычно это выходило легко. Ей поручали первотёлок. Но сегодня выдавилось только несколько капель. Корова хлестала её длинным хвостом, пыталась пнуть, увернуться.

Вытащив из кармана тряпку, Акбалжан привязала хвост к ноге коровы. Сжала вокруг коровьих сосков кулаки, начала ритмично сжимать. Пошли резкие струи. Раздутое вымя постепенно размякло, и молоко можно было сцеживать пальцами сверху донизу.

– Не расстраивайся, это ещё ничего не значит, – шепнула Саша.

– Мне какое дело? – сказала Акбалжан и прикусила губу: неужели так заметно?

Вошёл Кожабай. Поздоровался.

– Посмотри, у этой коровы совсем глаз закрылся. Промыть надо! – подозвала его Жайнаш.

– Да-а, – протянул он, осмотрев бурёнку. – Сейчас промоем.

Принёс тёмный бутылёк.

– Я буду держать, а ты лей на глаз.

Кожабай ухватился за рога. Жайнаш застыла, глядя на него, потом вздохнула.

– Такой мужчина хоть кого усмирит!

– Стой, милая моя, – приговаривала она певуче, промывая покрасневший коровий глаз.

– Кожабай, а нас на свадьбу позовёте? – влезла Рыжая Сонька.

– На какую свадьбу? – прищурился он.

– Так всё село шумит, что вы на дочке соседнего председателя женитесь.

– Дура, – процедила Жайнаш. – Вечно лезешь куда не надо.

Кожабай засмеялся. Оглядел базу.

– Как надой сегодня?

– У меня-то нормально, – пожала плечами Сонька. – А вот Акбалжан, пока я двух подоила, под одной сидит. И чего управляющий вечно её хвалит?

Кожабай подошёл к Акбалжан:

– Тяжело?

– Ничего, раздоила. – Она уже вытирала вымя следующей корове.

Он погладил бурёнку по спине.

– Разговор к тебе есть, – негромко сказал по-казахски. – Подоишь и выходи, я на улице подожду.

Акбалжан чуть не опрокинула ведро, которое удерживала коленями. Выдоив последние капли, утонувшие в пышной пене, встала. Погладила корову там, где держал руку Кожабай, и тут же отдёрнула. Зачем он её зовёт?

Когда шла к выходу, казалось, бабы съедят её взглядами.

Глава 10

Переезд

Кожабай стоял у засохшего карагача, держа в руках фуражку. Увидев Акбалжан, надел фуражку, распрямил плечи:

– Я хочу жениться.

– Будьте счастливы.

Она смотрела себе под ноги. Зачем он ей это говорит?

– А на ком, не интересно?

– Откуда мне знать?

– На самой красивой…

У неё кольнуло в груди. Да что же он издевается! Пусть женится на ком хочет, ей какое дело? Посмотрела ему в глаза, впервые за это утро. Сегодня они какие-то другие…

– Пойдёшь за меня замуж?

Она закашлялась от неожиданности и прислонилась спиной к дереву. Выдохнула полушёпотом:

– А что люди скажут?

– Пусть болтают. О детях позабочусь, не беспокойся. Ну что, пойдёшь?

Акбалжан потеребила кончик косы.

– Ты ведь не знаешь… Я ушла от мужа, но вдруг он приедет?

– А сама этого хочешь?

– Нет.

– Тогда остальное неважно.

– Хорошо, – прошептала она.

Он взял её за руку:

– Вечером приду за вами!

– Сегодня?!

– Раз решили, чего откладывать?

Домой пришла быстро. Зачерпнула из ведра воды, выпила. Присела на стул. Вскочила.

– Ты что-то сама не своя, – взглянула исподлобья баба Дуся, чистя картошку. – Случилось что?

– Ой… Замуж позвали, – выпалила Акбалжан и опустилась на лавку рядом.

Баба Дуся выронила картофелину.

– За кого это? Как так, я ничего не знаю!

– Прости! Сама не знала. Кожабай, зоотехник наш.

– Ах ты, господи! – баба Дуся отложила нож и вытерла о подол руки. – Ну, милая моя, в добрый час! Говорят, парень хороший.

Акбалжан улыбнулась, пошла собирать вещи. Баба Дуся постояла, опершись о косяк, всхлипнула:

– Только меня не забывайте! Приходите чаю попить. Детишек присылай, буду присматривать.

– Конечно, ты же нам как родная!

Вещи уместились в одном узелке. Сычиха побежала к деревянному сундуку, стоявшему в углу комнаты. Вытащила расшитую узорами белую скатерть. Развернула – не погрызла ли ткань моль – и протянула:

– Возьми. Давно её вышивала. Всю жизнь о дочерях мечтала, потом о внучках… Не довелось. А ты мне дочкой стала.

Акбалжан прижалась к бабе Дусе. Глянула на свой узелок и зажмурила глаза: а если он не придёт? Мало ли, пошутил, может.

Скрипнула дверь. Вошёл Кожабай. Поздоровался с бабой Дусей. Погладил по голове Райсу. Взял на руки годовалого Куантая. Тот потрогал незнакомца за гладко выбритое лицо и глянул на мать, будто спрашивая: можно?

Присели на дорожку. Акбалжан поклонилась бабе Дусе. Женщины обнялись.

– Благословляю, живите дружно.

Вышли из дома. Тёлочку повели за собой на верёвке. Баба Дуся назвала её смешным для здешних именем Августина. Потому что в августе родилась.

Акбалжан с трудом выговаривала эту кличку:

– Идём, Агустин!

– Куда мы, мама? – спросила Райса.

– Недалеко. Будешь сюда приходить…

Глава 11

Счастье

Кожабай жил один, в домике в центре села, рядом с управляющим. В просторной комнате стояли аккуратно заправленная кровать, стол, табуретка и чемодан, с которым он приехал.

– Вот моё скромное жилище, – развёл Кожабай руками. – У меня и посуды толком нет. Если что надо – скажи, раздобудем.

Позже зашла одна соседка, другая. Кто занёс чашку, кто корпешки. Потихоньку обустроились. Когда Кожабай ушёл проверить колхозных коров, пришла Жайнаш, держа накрытый кувшин. С вызовом посмотрела на хозяйку дома, огляделась. Акбалжан стирала вещи в тазу.

– Что ж, даже чаю попить не позовёшь? – усмехнулась гостья. – Я молоко принесла. Кожабай любит парное.

– От твоего молока живот заболит, – отрезала Акбалжан, не отрываясь от своего занятия.

Жайнаш развернулась, оставила кувшин у порога и вышла. Куантай побежал к посудине, но мать успела перехватить. Хотела выплеснуть молоко на землю, да рука не поднялась. Отнесла кувшин к забору соседки.

Ночью Акбалжан долго не могла уснуть. Муж давно спал, а она вдыхала его запах. Осторожно гладила по волосам. Боялась, что проснётся утром и всё окажется сном. Он просыпался, обнимал её, и она успокаивалась. С утренним светом дурные мысли казались смешными.

Кожабай носил на плечах Куантая. Для Райсы сделал деревянную куклу.

– Позже научу вас читать, – пообещал.

Справил всем документы, записал жену и детей на свою фамилию. С Жангиром Акбалжан была не зарегистрирована, не до бумажек было.

Вскоре она почувствовала, что беременна. Кожабай, услышав новость, стал ещё бережнее. Не разрешал много работать, поднимать тяжёлое.

– Да что ты, я ж не больная, – говорила она. – Не заметила, как выносила первых.

Близился Новый год. Акбалжан впервые отмечала этот праздник. Муж накануне съездил в райцентр, привёз подарки. Жене – нежную голубую ткань на платье и серебристое колечко в форме крупной капли на тонком ободке. Детям – валенки и сладкие леденцы на палочках. Акбалжан, привыкшая к тёмной грубой одежде, приложила к груди струящийся мягкий атлас и загляделась на себя в зеркало. Кожабай не отрываясь смотрел на неё. Дети радостно бегали вокруг, путаясь в ткани. Про бабу Дусю тоже не забыли. Позвали к себе и вручили ситцевый платок. Сычиха смахнула слезу.

На стол поставили горячую, еще дымящуюся варёную картошку, блестящие солёные грибы и квашеную капусту, что принесла баба Дуся. Разлили чай по жестяным кружкам. Так и встретили 1941 год.

Глава 12

Прерванная весна

В середине апреля тюльпаны выбросили из земли широкие листья, а масло стало жёлтым, оттого что скот вдоволь наедался свежей травы. В один из дней резко похолодало. С потемневшего неба вперемешку с косым дождём посыпались белые хлопья, как мука из мешка щедрой хозяйки. К вечеру снег стал сухим, колючим и пошёл плотной стеной. Пурга накрыла Каратал.

Пока Акбалжан мыла посуду, Кожабай взялся вырезать для детей свистульки. За окном завывала метель.

– Бесқонақ[20], – проговорил он.

– Что такое бесқонақ? – с любопытством спросила Райса.

– А вы не слышали? – Кожабай прищурил один глаз, примеряя, где сделать отверстие в деревянной заготовке. – Однажды в апреле пятеро путников возвращались из дальнего аула, где гостили у сватов. Оделись легко, с утра было тепло. Но тут начался сильный буран. Дорогу замело. Они так и не добрались до дома. В это время лучше не выезжать далеко.

Этой весной Акбалжан хотелось сказать доброе слово каждому. Всё радовало: зелёные листочки, на которые раньше не обращала внимания, весеннее солнце и даже этот рассказ под завывание вьюги и потрескивание дров в печи.

В Каратале в тот год беременные, приметив друг друга, смеялись: и ты тоже? Бабы перестали бегать к повитухе, чтобы изгнать нежеланный плод. Рожай и не думай – еды хватает.

Через неделю небо расчистилось и вновь засияло. Снег стаял, будто устыдившись, что пошёл не вовремя.

Райса с Куантаем целыми днями носились босиком по поляне недалеко от дома. Перед сном Акбалжан отмывала чумазых детей в большом тазу. Волосы мыли настоем золы. Воду грели в казане – Кожабай установил его на печь во дворе.

– Жизнь налаживается, – довольно потирал он ладони. – Скоро будем варить много мяса, встречать гостей, как раньше в доме моего ата.

Подросшая Августина паслась на лугу с другими коровами, перед закатом возвращаясь в сарай. Завидев хозяйку, улыбалась своим пятном. Та не могла дождаться, когда же тёлочка начнёт давать молоко.

Кожабай брал на себя часть работы жены. Приходил поздно. Акбалжан ждала его, снова и снова разогревая самовар. Когда хлопала калитка, подбегала к окну и, завидев мужа, выбегала на крыльцо. Он проводил ладонью по её щеке, заходил в дом и громко звал детей. Обходил весь дом, будто не мог отыскать их. Райса и Куантай прятались под нарами, хихикая. А потом хохотали, когда Кожабай наконец залезал под нары и щекотал им ножки:

– А-а-а, попались!

Наступил июнь. Дети захватили мелководье Урала. Плескались, зажмуривая в восторге глаза. Акбалжан в просторном лёгком платье прогуливалась у берега. Маленький Куантай сначала осторожно ходил по горячим камням, но вскоре запрыгнул в воду и стал бултыхаться на мелкоте.

Дома Акбалжан накормила детей и уложила спать. Подошла к Кожабаю. Он читал газету, привезённую из райцентра. Приобнял жену и погладил округлый живот:

– Жаным[21], думаю, у нас родится дочка, похожая на тебя! Будешь заплетать ей косички, а я научу скакать на лошади.

Утром, когда Кожабай одевался, в дверь громко постучали. Это был помощник управляющего.

– Михалыч сказал – срочно в контору! – крикнул парнишка и побежал дальше.

– Что там стряслось? – Кожабай торопливо собрался и ушёл.

Акбалжан почувствовала внутри беспокойные толчки. Посидев немного, поспешила в коровник. Вскоре вернулся Кожабай, непривычно хмурый.

– Что случилось?

Он помедлил и глухо ответил:

– Война…

Слово отдалось холодом внутри.

– Какая война? Где?

Кожабай обхватил Акбалжан. Обычно они не проявляли чувств перед чужими, но тут она прижалась к мужу.

– Далеко, но дело серьёзное.

– А что теперь будет?

– Пока не знаю…

– Ай, – она схватилась за живот.

– Что с тобой?

– Просто испугалась.

– Ты иди. Полежи.

Акбалжан брела по дороге. Вот только всё наладилось, только зажили по-человечески…

Пришла домой и тяжело опустилась на кровать. Дети подбежали, ластясь, но она велела им выйти. Когда осталась одна, застонала и провалилась в тягучий сон. Проснулась от рези внизу живота.

Глава 13

Не уходи!

Девочка родилась недоношенной. Прожила три дня. Крохотное тельце омыли, прочитали молитву, завернули в белую ткань и похоронили.

Слёзы у Акбалжан исчезли. Только вздыхала и кусала губы. О чём думал Кожабай, одному богу было известно. Стал молчаливее. Только задумчиво брал косу жены и проводил кончиком по своей щеке.

В Каратале начались беспокойные дни. Ощущение беды придавливало невидимой силой, будто тяжёлые камни, меж которыми перетирают зерно. Снова, как в голод, стих детский смех. Люди ждали, что будет дальше.

Кожабай приходил каждый день с тревожными новостями. Увеличили планы. Ужесточили наказание за воровство – чтобы никто не посмел взять из колхоза ни капли молока, ни соломинки. Всё должно отправляться на фронт. Иначе – тюрьма.

Неделя после похорон прошла, как в белёсом тумане, что окутывал Урал по утрам. В тот вечер за ужином Кожабай долго и сосредоточенно размешивал в сорпе айран[22], потом медленно пил из чашки. Акбалжан любила смотреть, как он ест, и теперь, будто пытаясь вернуться в то счастливое время, когда они ждали ребёнка, рассматривала обветренное лицо мужа. Тёмные глаза, нос с горбинкой – раньше он шутил, что дочери лучше бы унаследовать носик от матери.

– Скажи что-нибудь, – попросила Акбалжан.

Он отложил ложку и наконец взглянул на неё:

– Сегодня приезжал уполномоченный, делали списки тех, кого отправят на войну.

– И? – она перестала дышать.

– Начальство пока трогать не будут, у нас бронь.

Акбалжан выдохнула.

– Но я сказал, что пойду добровольцем.

– Зачем?! – прошептала она.

– Я – мужчина. Не могу отсиживаться, если даже восемнадцатилетние мальчишки идут на фронт!

«Не уходи!» – хотелось крикнуть ей, повиснуть на муже и никуда не пускать. Уткнулась лицом ему в грудь. Вся боль, которую сдерживала в последние дни, рвалась наружу.

– Вы не пропадёте. Сказали, семьям солдат будут помогать. – Кожабай обнял её.

– Да не об этом беспокоюсь! – слёзы побежали по её щекам. – Только узнала, что такое счастье. Хочу родить ещё. Почему всё так?

– Война быстро кончится. Ещё лучше будем жить!

До утра просидели на корпешке, расстеленной на полу. Кожабай перебирал косы жены. Касался губами её лица и вдыхал запах степи и солнца.

– Не провожай, – сказал он на рассвете. – Бабы слёзы разведут. Позови бабу Дусю, пусть побудет с вами.

Дети проснулись рано, словно чуя разлуку. Кожабай поднял их на руки. Поцеловал. Опустил на пол и потрепал по загорелой щёчке Куантая:

– Ты теперь жигит! Маму с сестрой защищай!

Мальчик прильнул к матери.

Кожабай отвязал лошадь и поскакал к сельсовету, оттуда – в районный пункт сбора, где его зачислили в кавалерию.

Глава 14

Гребень

На работу Акбалжан вышла уже через день. Похудевшая, с тёмными кругами под глазами. Старалась отвлечься от тягостных мыслей. Таскала тяжёлые мешки в жару и не жалела себя. Лишь о нём думала постоянно – о Кожабае. Он вернётся, твердила себе. Мы встретимся. Я справлюсь!

Летом и осенью у каратальцев ещё оставалась еда. К зиме припасы истощились. Многие порезали последний скот. Женщины тайком собирали колоски с колхозных полей и варили затируху.

Акбалжан снова держала тёлку дома, чтобы не украли. В сундуке прятала тары[23] и талкан[24], брала понемногу, чтобы надолго хватило. Закрывая еду на замок, вешала ключ на верёвочке на шею дочери, под платье.

Пятилетняя Райса вмиг повзрослела. Кроме присмотра за Куантаем, обязанностей прибавилось: дочка научилась подметать пол, разогревать на печи похлёбку. Мать наказала не выходить на улицу и запираться на железный засов даже днём – время опасное.

В конце января управляющий вызвал Акбалжан и сказал, что нужно съездить в Башкирию за брёвнами.

– Труд нелёгкий, путь далёкий. Мужиков в колхозе пять человек, и те заняты. Там приготовили делянку, надо успеть до февральских буранов. Возьми трёх-четырёх баб и отправляйся, будешь за старшую. Зато награду дам хорошую. Заберёшь себе два бревна. Башкирский лес ценится. Можно выменять на муку.

Акбалжан кивнула. Мука нужна. А за детьми баба Дуся присмотрит.

Собрала самых шустрых работниц и старика Потапыча – он один знал, куда ехать. Оделись потеплее и на лошадях отправились в дорогу.

Добравшись до места, стали грузить сосну наравне с мужиками.

На обратном пути измученные кони выдохлись и женщины заговорили о том, чтобы скинуть часть брёвен.

– Не доедем ведь! – запричитала Рыжая Сонька. – Ради чужого добра я тут помирать не собираюсь!

– Тихо ты! – прикрикнула Жайнаш. – Брёвна под расписку взяли. Не довезём – посадят.

– Так не нас посадят, её, – шепнула Сонька и показала на Акбалжан. – Она расписку писала.

– Дура, – процедила Жайнаш.

Подъехали к небольшому селу. Акбалжан обошла избы, утопая по колено в сугробах. Снег набился в валенки. Щёки и пальцы в рукавицах задубели от холода. Нашла председателя, выменяла одно бревно на буханку. Больше не дали. Засунула хлеб за пазуху. Увидев у председательской жены костяной гребень – бит тарақ[25], Акбалжан предложила за него второе бревно.

Тогда у многих завелись вши. Приходилось стричься наголо. Акбалжан не хотела отказываться от длинных волос. Тело исхудало, лицо осунулось, косы – всё, что осталось от прошлой жизни.

– С ума сошла! – воскликнула Рыжая Сонька, узнав, что она сделала.

– Это мои два бревна. Колхозные довезём!

Дальше поехали быстрее. В Каратале Акбалжан сдала управляющему лес и пошла домой. Отломила детям и Сычихе по ломтю хлеба. Баба Дуся отщипнула кусочек, положила в рот и причмокнула. Остальное не взяла.

– У меня припасы в погребе. Ты знай на всякий случай.

– На какой случай?

– Да мало ли…

Райса и Куантай мгновенно съели свои куски и стали просить добавку. Акбалжан налила им надоевшую затируху, а остаток хлеба, завернув в ткань, убрала на завтра.

На жалобный взгляд Райсы и хныканье Куантая строго сказала:

– Нельзя сразу много хлеба, живот заболит, потерпите до завтра!

Сама присела к печи. Когда спина стала горячей и тело расслабилось, встала. Искупала в тазу детей. Расплела косы, помылась сама. С наслаждением вычесала гребнем из мокрых волос ненавистных вшей. Чёрные твари падали на белый платок. Акбалжан давила их и с каждым щелчком ей становилось легче. Нельзя опускать руки: Кожабай вернётся, надо выглядеть как человек.

Глава 15

Посылка с фронта

Каждый месяц Акбалжан получала в сельсовете посылки. В фанерных ящиках была крупа: перловка, пшено. Иногда – картошка. Зимой она по пути замораживалась, становилась безвкусной. Акбалжан варила её с кожурой. Мутную воду не выливала – какая-то, да похлёбка. Накормив детей, мысленно благодарила мужа за то, что оформил Райсе с Куантаем документы и записал своими. Теперь им, как детям фронтовика, выдавали пайки.

По понедельникам зычноголосая тётя Клаша привозила в Каратал почту. С раннего утра люди взволнованно кружили около конторы. Завидев повозку тёти Клаши, те, у кого воевали родные, сбегались к телеге. Кто-то радовался весточке с фронта, кого-то приходилось отхаживать после похоронки. Получила қара қағаз[26] и Жайнаш. Когда сообщили, что тихоня Момын пропал без вести, она упала на колени в снег и запричитала, моля прощения у нелюбимого прежде мужа.

Акбалжан не получила ни одного письма за полгода. Всякий раз стояла молча рядом с другими. Кожабай знает, что она не умеет читать русские буквы, вот и не пишет, успокаивала себя.

В тот морозный день тётя Клаша, сняв толстые рукавицы, покрасневшими пальцами вытаскивала письма из большой заплечной сумки.

– Тебе целая бандероль! – протянула она Акбалжан запечатанный свёрток.

Руки задрожали, разрывая плотную бумагу, скреплённую сургучом. Показался кусок серо-коричневого сукна. Акбалжан замешкалась, огляделась вокруг. Вытащила какую-то одежду. Развернув, увидела – это шинель, вся в конских волосках и засохших тёмных пятнах. Из кармана торчал конверт. Сердечный стук стал таким громким, что кроме него в голове ничего не было слышно. Побледнев, Акбалжан протянула письмо тёте Клаше. Та откашлялась и начала читать вслух.

Послание написал незнакомый боец. Он извещал, что Кожабай храбро бился на поле боя, был тяжело ранен, попал в госпиталь. Сказал, что чувствует скорую смерть, и попросил товарища отослать свою шинель жене – пошить из сукна одёжки детям. Позже госпиталь разбомбили.

Акбалжан пошатнулась, но устояла. Зарылась в шинель лицом и глухо застонала, вдыхая запах лошади, пота, пороха и крови.

Ночью к ней подплыло белое облако. Когда дым рассеялся, Акбалжан увидела отца в чалме. Он гладил её по голове, пока она не уснула.

Через несколько дней, опухшая от слез, отстирала шинель, высушила её на печке. Отнесла бабе Дусе. Та сшила детские пальтишки.

Глава 16

Выжить

Телёнок! Крохотный, со следами коровьего языка, лизавшего шерсть. Когда Акбалжан пришла с работы и увидела его на земляном полу, застыла. В думах и заботах не заметила, что Августина стельная.

Дни бежали уныло, как стая голодных волков, серые, замёрзшие, злые. А впереди – ничего. Только тусклое зимнее солнце. Даёт видеть, но не сияет, не греет.

Вечерами Акбалжан подтапливала печь, отогревалась травяным чаем, закидывала в себя немудрёной еды и валилась в постель. Стопы гудели, поясница стонала, тело не слушалось. Только прикасаясь к детям, чувствовала себя живой. Поглаживая спинки, засыпала. А тут еще и телёнок, маленький, беспомощный. Эх, куда же тебя занесло, малыш?

Сдоив первое густое молоко, сварила уыз[27] из молозива. Дочь и сын с нетерпением кружили рядом, вдыхая топлёный запах.

После пресной похлёбки не было ничего слаще уыза. Пока дети ели, Акбалжан вывела телёнка в сарай, позвала скотника. Корова металась и мычала, чуть не выскочила за хозяйкой во двор.

– Мама, зачем ты увела его на улицу, там же холодно? – спросила Райса.

– Его заберёт дядя. Так надо.

Через час занесла мясо, дышащее паром. Поставила мосол вариться. Остальное посолила и спрятала в погреб. Прости, Августина, твоё дитя не прокормить.

Райса с Куантаем поспрашивали о телёнке несколько дней, да и перестали.

Прошёл год. Во вторую зиму войны в Каратале начали помирать с голоду. Некоторые ели мышей и травились падалью. Пропали кошки, собаки. Каждое утро Акбалжан проходила мимо женщины, которая, сидя у своего дома, просила поесть. Опухшая, в лохмотьях, с пустым, невидящим взглядом. Вся её родня померла, а вскоре и её самой не стало.

Когда заболел ночной сторож, Акбалжан стала выходить вместо него. Прибегала к себе, проверяла, всё ли в порядке, доила корову и убегала назад. За отработанное, как и другие колхозники, получала трудодни – чернильные чёрточки в толстой тетради, на которые осенью с урожая обещали выдать хлеб. А не сделаешь норму – засудят.

Люди с оглядкой шептались, что вдову Назиру зарезали в собственном доме. Поплатилась за припрятанный мешок зерна. Маленький сын успел спрятаться и видел, что сделали с матерью. Убили односельчане. Они были связаны с властью, поэтому все молчали. Ақыр заман – конец света, может, он наступил? Страшное время, когда могут упечь в тюрьму за десяток колосков, а убийцы гуляют на воле.

Акбалжан погоняет исхудавшую лошадь. Разве помогут эти думы? Нет, надо просто ехать вперёд. Хорошо, дом по соседству с управляющим, остаётся надеяться, что к ней бандиты не посмеют зайти. Правда, на ночь лучше положить у двери топор. Говорят, у Жайнаш забрали корову. Силой. Уж на что она боевая, а всё же женщина.

Рядом, укутавшись в пуховый платок поверх фуфайки, сидит шустрая помощница Батима, ей четырнадцать. Нужно привезти с полей сено для колхозных коров. Ветер гонит позёмку, накидывает снег на сани. Повернуть назад? Да ладно, успеем, тут недалеко.

Завывает степь. Ресницы заиндевели, веки открываются с трудом. Кобыла шагает тяжело. Не видно ничего. Кругом только злющая пурга.

Руки и ноги коченеют. Нужно ехать, даже если непонятно куда. Остановишься – замёрзнешь насмерть.

Лошадь резко встаёт.

– Но! Но! – кричит Акбалжан и замолкает.

Кажется, уткнулись в стог. Они с Батимой влезают внутрь. Отсыревшее сено забивается под воротник, колет лицо.

Вьюга насвистывает свои жуткие песни. Батима тихонько сопит, у Акбалжан сна ни в одном глазу. Не убежит ли кобыла? Если потерять колхозное добро, поплатишься. А что тогда будет с Райсой, Куантаем? Надо выжить. Да, Кожабай не вернётся, но нужно жить. Ради детей. Сон склеивает глаза, а в голове стучат только два слова: надо выжить!

Когда проснулись, стихло. Раскопались и увидели лошадь, та жевала засохшую траву из стога. Загрузили сено, уселись сверху. Старая кляча отвезла их в Каратал.

На базе Акбалжан узнала, что умерла Сычиха. Во сне, никого не потревожив.

Вспомнилась их последняя встреча.

«Молодые умирают, а я живу», – сетовала баба Дуся.

«У каждого своя судьба, – вздыхала Акбалжан. – А ты нам нужна».

– У Жайнаш с голодухи дочь умирает, – прошептала, прервав её мысли, Саша.

Акбалжан вскинула голову. Вечером, подоив корову, налила кружку молока, накрыла чистой тряпицей и понесла Жайнаш. Войдя в незапертую дверь, отпрянула. На работе некогда друг друга рассматривать. А тут заметила, как сникла яркая красота соседки, впали щёки, взгляд стал безжизненным.

– Это твоей дочке. – Акбалжан поставила кружку и торопливо вышла.

– Алладан қайтсын![28] – прошелестела вслед Жайнаш.

Тот февраль стал траурным. Многие ушли навсегда. Жайнаш ненадолго пережила свою дочь.

Глава 17

Вкус Победы

Одноногий солдат спустился с холма и идёт по улице, опираясь на костыли. Каратальцы вглядываются: чей? Вдова Ильинична коротко вздыхает. Небольшого роста воин, её сыновья высокие. Ни один пока не вернулся.

Старухе Нагиме некого ждать, все померли с голоду. Молоденькая Алима прищуривается, подставив ладонь ко лбу. Дрожит от лёгкого ветерка.

Дети высыпают гурьбой на дорогу. Галдят, отталкивая друг друга от солдата в выгоревшей гимнастёрке с медалями и замызганных влажной глиной сапогах.

– Это мой папка!

– Нет, мой!

Солдат расставляет костыли шире, чтобы не упасть.

Алима тихонько протискивается вперёд. Муж! Он обхватывает её одной рукой. Вместе идут мимо женщин, что поздравляют их. Алима кивает и смущённо отводит взгляд. Словно хочет быстрее уйти и спрятать свою радость, не видеть боль в чужих глазах.

В мае 1945-го в Каратале пролили больше слёз, чем за четыре года войны. Разные то были слёзы. Сладкие, терпкие, как черёмуховый мёд, – у тех, кто встретился с родными, горькие полынные – у получивших запоздалые похоронки, со вкусом солёной надежды – у тех, кто продолжал ждать.

Акбалжан не ждала. После той посылки с шинелью ей приснился сон. Кожабай в светлом длинном чапане сел на высокого белого коня. Улыбнулся и ускакал, оставив за собой полоску света. Тогда она поняла, что в этой жизни они точно не встретятся.

В честь долгожданной радости из райцентра привезли пилёный сахар. Выдали колхозникам – по одному кубику на человека. Акбалжан досталось три. Дома она развернула кулёк из газеты. Дети уставились на белоснежные кубики. Райса понюхала один, несмело лизнула и просияла:

– Сла-а-адкий!

Куантай схватил второй кубик.

– Подождите! – остановила их Акбалжан. – Всё разом нельзя!

Забрала сахар, отколола маленькие кусочки перочинным ножом. Остальное припрятала: когда ещё доведётся есть сладкое?

Райса и Куантай, причмокивая, рассасывали свои кусочки. Глядя на исхудавшие, но счастливые лица детей, Акбалжан рассмеялась. Впервые с начала войны.

– Мама, теперь всё будет хорошо? – заглянула в глаза Райса.

– Алла қосса[29], – сдержанно ответила мать.

Позже Акбалжан вызвали на собрание в контору. Вместе с другими передовиками наградили медалью за труд в тылу. Она взяла металлический круг на шёлковой ленте в мозолистые руки, рассмотрела внимательно. Дома обернула бархатной красной тряпочкой и убрала в сундук.

Погладила корову и отдала ей свой кусок рафинада:

– А вот тебе, Агустин, награда. Теперь пасись вволю!

Глава 18

Кужур

Как Райса умело замешивает тесто для баурсаков![30] Акбалжан подсыпает муку. Дочке тринадцать. Небольшого роста, крепко сбитая, с сильными руками и тугой чёрной косой. Бойкая, разговорчивая. Любит распевать весёлые башкирские песни, услышанные от соседей. Акбалжан говорит с детьми на казахском, русский они и на улице выучат.

Куантаю десять. Тонкокостный, смуглый, лицом в мать. Сдержанный, делает всё вдумчиво, аккуратно.

Самой Акбалжан тридцать пять. В зеркале жёсткий, будто чужой взгляд. Пытается смягчить, не поддаётся. Немного поправилась. Косы всё такие же длинные, правда, тоньше стали, зато по-прежнему черны, ни одного белого волоска. А говорят, седина от переживаний. Как же! Один бог знает, сколько всего в голове.

В мыслях крутится вчерашний разговор. Кужур, кто бы подумал! Столько времени работали вместе, вроде в её сторону и не смотрел, а тут сразу позвал замуж. Акбалжан опешила:

– Замуж? Я?

Попросила день на раздумья. Больше семи лет прошло с той зимы, как пришла прощальная посылка от Кожабая. Сможет ли она впустить в жизнь нового человека, сумеет ли заботиться о ком-то ещё? Первого мужа выбирать не довелось. Второго полюбила всей душой и потеряла. Может, судьбой предначертано быть одной? А ведь так хочется быть счастливой…

В колхозе Кужура уважали. Сам трудился гуртоправом на совесть и подчиненным спуску не давал. К Акбалжан относился ровно, без лишней строгости, но и без нежных взглядов и тёплых слов. Она чувствовала, что с ним будет надёжно, спокойно. Но как его примут дети, станет ли он для них заботливым отцом, как Кожабай? А если своих захочет?

Кужур родился в день, когда его дед Аманжол вернулся из Мекки. Паломники уходили в хадж в белых одеждах и долгие месяцы шли по холмам и пустыням. Многие гибли в пути от болезней, голода, жажды или от рук разбойников. А дед пришёл как раз к появлению на свет внука. Нарёк младенца Кажимухамбетом. Как и многим, мальчику дали краткое прозвище – Кужур. Иногда называли Мергеном (стрелком) – за меткость. Мог сразить лису издалека. В свои сорок ни разу не был женат. Наверное, не до того было. Только когда война и разруха отступили, решил завести семью.

Мать Кужура Разия не скрывала своего возмущения выбором сына:

– Сколько молодых ходит, бездетных, а ты эту выбрал! Чужих детей будешь растить? Ещё неизвестно, родит ли она тебе!

Кужур молча вышел из дома. Зашёл к Акбалжан узнать ответ.

– Хорошо, – не стала тянуть она. – Я согласна.

Глава 19

Разия, мать Кужура

– Эх, не везёт вам со снохами! – отхлёбывая чай, качала головой соседка Зубайда. – Одна детей бросила, вторая своих привела! Ни к чему хорошему это не приведёт.

У Зубайды были такие круглые щеки, что казалось, она, как хомяк, прячет в них талкан. У её худощавой собеседницы лицо было аккуратным, маленьким. Обе сидели на нарах. Зубайда подогнула ноги под себя, Разия поставила под ступни маленькую скамеечку.

– Пусть змея снесёт у тебя за щеками яйца![31] – поморщилась Разия и ушла в свои мысли.

Её отдали в семью будущего мужа девятилетней девочкой. Пока не подросла, спала рядом со свекровью. Повзрослев, стала полноправной женой и келiн[32]. Родила семерых детей, четверо умерли в младенчестве. Остались два сына и дочь.

Муж Разии Жумабай мастерски шил обувь. Со всей округи к нему приезжали заказывать мягкие сапожки мәci, или ичиги, как называли их местные татары. Разия с сыновьями работала в колхозе.

В 1944 году в семье младшего брата Жумабая родился третий ребёнок. Кормить его было нечем – у матери от недоедания пропало молоко. Разия, чтобы младенец не умер с голоду, начала таскать для него молоко с колхозной дойки. Попалась она, когда прятала под толстой фуфайкой пол-литровую бутылку. Односельчанин тут же написал донос, и расхитительницу колхозного имущества, как назвали её в суде, отправили в каменоломни под Медногорском. Младшей дочери Камиле тогда исполнилось шестнадцать.

Еле выжила Разия. Было ей за уже пятьдесят, а приходилось таскать тяжёлые камни. Русского языка толком не знала, в Каратале обходилась казахским. А тут не понимала, что от неё требуют. За это били нещадно. Спасла сокамерница-татарка. Она показывала, что делать, Разия повторяла. Домой вернулась после войны.

Самый шустрый из детей, Билял, женился, стал отцом. Да жена Биляла, как родила вторую дочь, загуляла с молодым конюхом и сбежала, оставив детей.

Младшую Разия поила коровьим молоком. Ту всё время рвало. Ручки и ножки ослабли, перестали двигаться. Старшей девочке было два годика. Днём и ночью она плакала и звала маму. Родные по очереди носили её на руках, пытались успокоить. Но, видать, не судьба. Внучек схоронили одну за другой.

Жумабай и Разия уговорили дочь с зятем отдать им на воспитание старшую девочку Злиху. В доме снова забегали маленькие ножки и зазвенел смех. Дед баловал внучку, носил на спине. В семьдесят с лишним был крепок, так же шил сапоги. Мог бы пожить ещё, однако не довелось. Уколол шилом палец, началось заражение крови. Сгорел за несколько дней.

Пару месяцев назад Билял привёз в дом из другого посёлка новую жену – степенную пышнотелую Какат. А теперь и Акбалжан стала частью их семьи.

– Молодую сноху, конечно, проще воспитывать, как когда-то меня свекровь вырастила, – вернулась к разговору Разия. – А Акбалжан, что тому волу, «направо-налево» не скажешь[33].

Соседка усмехнулась.

Глава 20

Сын родился!

Пятую беременность Акбалжан ходила тяжело. Ноги отекали так, что не влезали в старые валенки. Муж отдал ей свои, с широкими голенищами.

– Да что ты вёдра-то полные таскаешь, – ругалась подруга Саша. – Пожалей ребёночка, хватит уже надрываться, рожать скоро!

– Вот и отдохну, – отвечала Акбалжан.

– Не молодая уже, – ворчала свекровь. – Хоть бы выносила мне нормального внука. И тошнит её, и тошнит! Ну ладно в начале, а то уже который месяц как поест, так бежит кур кормить.

Разия-апа жила вместе с младшим сыном и снохой Какат по соседству с Кужуром. Делали всё на два дома, дружно. То Какат сварит лапшу, отольёт полкастрюли Акбалжан. То Акбалжан соберёт запачканные пелёнки новорождённой дочери Какат, постирает со своим бельём.

Пока Какат кормит ребёнка, Акбалжан разливает чай гостям, что пришли поздравить Разию с внучкой. Сначала надо плеснуть в пиалу подогретого молока, потом ядрёную заварку из маленького чайника и немного кипятку из самовара, чтобы цвет стал приятным, как у варёного сахара. Наливать нужно по чуть-чуть, если подашь полную пиалу – это для стариков неуважение, всё равно что сказать, мол, пейте скорей и не рассиживайтесь тут.

Ноги Акбалжан от долгого сидения на нарах затекли, да ещё мутит. Первой не встать, разговоров не оберёшься. Когда же закончат? Апай -соседка просит чаю покрепче. Бородатый ата рассказывает, как украл свою старуху девчонкой из-под носа у бая. Это надолго. Взяла в рот курт, от кислого не так тошнит. Налила по новому кругу заварку.

Спустя час гости стали собираться домой. Акбалжан положила каждому в газетные кульки баурсаки, чтобы угостили дома внуков. Только старики за порог, накинула фуфайку, валенки с галошами и поковыляла в мороз за сарай, в дощатый туалет.

Пока пришла, свекровь начала прибирать дастархан.

– Я сама! – Акбалжан взялась мыть чашки.

Разия-апа открыла было рот, а потом пристально поглядела на живот снохи.

– Опустился! На днях родишь.

Схватки начались ночью. Утром в доме собрались женщины. Кужур то выходил на улицу, то возвращался обратно.

– Иди, иди на работу, от тебя помощи не будет, – выпроводила сына Разия-апа.

Женщины расплели Акбалжан косы, расстегнули пуговицы на платье. Раскрыли все двери, что были в доме, кроме входной. Распахнули сундук, развязали мешки, чтобы открыть путь младенцу. Подожгли адыраспан и пахучим дымом прошлись вокруг роженицы. Поставили жарить қуырдақ[34] из баранины, гремя крышкой от казана[35].

К обеду послали сани за доктором в другой посёлок – Акбалжан обессилела, никак не разродится. Мясо почти готово, вот-вот казан выиграет схватку.

Разия пошевелила кочергой дрова в печке. Огонь вспыхнул ярче. Подошла к Акбалжан, та тяжело дышала.

– Говорила, нельзя беременным шить, роды будут трудными. Вот упрямая! – пробурчала свекровь.

Врач по фамилии Вишневский добрался, когда начались потуги. Едва успел раздеться, как Акбалжан замерла, вскрикнула «иы-ых», и ребёнок наконец вышел.

Увидев новорождённого в пузыре, заполненном водой, Разия отскочила и замахнулась кочергой, будто хотела отшвырнуть непонятное существо, взвизгнула:

– Мынау не?![36]

Вишневский мигом вскрыл оболочку скальпелем, снял. Тут же раздался детский крик.

– Крупная девочка. В рубашке родилась, – сказал кто-то. – Удачливая будет!

– А как же! – улыбнулся доктор. – Уже повезло, что не задохнулась.

Акбалжан приподняла голову, посмотрела на дочь, и тепло струйками разлилось в груди, наполняя её молоком и нежностью.

Послали за Кужуром. Соседский мальчишка, перепутав, прокричал ему: Сүйінші! Ұл туды![37]

Кужур забежал с мороза, постучал валенками, чтобы отряхнуть снег, быстро стянул их и подошёл к матери, державшей завёрнутый в пелёнку комочек.

– Ещё одна внучка, – умилённо протянула Разия-апа.

Кужур заулыбался, вымыл ладони под железным умывальником, растёр до тепла. Осторожно взял ребёнка и понюхал маленькое сморщенное личико.

– Қызым, доченька, – прошептал он.

Вечером принёс свёрток, протянул жене. Акбалжан развернула, а там два тяжёлых браслета. Надела на запястья. Приподняла руки, покрутила кистями, любуясь подарком. С тех пор эти браслеты снимала только на ночь.

Через несколько дней в сельсовете зарегистрировали новую жительницу Каратала. Когда у Кужура спросили, какое имя записывать, он, улыбнувшись, ответил: Ұл туған![38]

«Жумабаева Олтуган Кужуровна. Родилась двенадцатого декабря одна тысяча девятьсот пятидесятого года» – вывел каллиграфическим почерком служащий конторы.

У казахов называют девочек Ултуган или Улболсын с пожеланием того, чтобы следующим родился мальчик. В этот раз, говорили потом в семье, имя дали по чистой случайности.

Глава 21

Потери

Дочь Биляла и Какат была слабенькой, плакала от каждого шороха. Прожила четыре месяца. Сколько Какат ни перевязывалась, молоко не уходило. Какат уговорила Акбалжан, которая вышла на работу через сорок дней после родов, оставлять Олтуган ей. Прикладывала к груди. Только вечером после работы Акбалжан кормила дочь сама.

К лету заболел Билял. Натужно кашлял, выплёвывал мокроту, потел. Его отвезли в районную больницу, полечили и выписали. Из райцентра он приехал похудевший, бледный, но весёлый. Привёз огурцы с помидорами и веник. Показывал племяннице Злихе, как подметать. Смеялся, когда у неё не получалось. А потом не мог откашляться, держался за живот.

Через неделю Билялу снова стало плохо. Разуверившись в официальных докторах, позвали деда из соседнего посёлка, который лечил плёткой. Поглядев на больного, старик сказал, что того донимает шайтан, и ну хлестать Биляла, изгоняя злых духов.

Маленькая Злиха пугалась:

– Почему его бьют?

Какат увела её из дома. Злиха подглядывала в окно.

Разия ходила вокруг сына, обхватив себя руками и раскачиваясь из стороны в сторону. Молилась, чтобы снизошло исцеление. Когда Билялу стало совсем невмочь, он заметался, зашёлся криком. Разия упала без чувств. Очнувшись, ничего не спросила. Сидела, глядя в одну точку, и молча гладила по голове Злиху.

Какат, справив поминки по мужу, уехала в родное село. Через пару лет до Каратала дошли слухи, что она вышла замуж, а потом, потеряв ещё одного ребёнка, умерла сама.

Глава 22

Солёные ладошки

Бабку Рахменкулову, по слухам, боялся даже бородач-отшельник, убивший свою жену. Отсидев срок, он ходил к знахарке замаливать грехи. Эта пожилая татарка, имя которой почему-то никто не называл, казалось, умела всё. Шила одежду, заговаривала болезни, гадала. Женщины бегали к ней по секретным делам.

Если у кого-то ныл зуб, бабка делала кулёк из газеты, поджигала. Потом собирала ваткой сажу с блюдца, клала её на десну. Боль утихала.

Однажды у Райсы заболел зуб да так, что распухло пол-лица. Газетная сажа не помогла. Тогда бабка приложила к её щеке пиявок. Олтуган с ужасом смотрела, как чёрные твари мгновенно присосались к нежной коже сестры и начали раздуваться.

– Вот будешь ещё мамку сосать, тебе поставлю, – пригрозила бабка.

Олтуган до пяти лет не могла оторваться от материнской груди. Посторонние стыдили, а она, прибежав на базу к матери, молча тащила её в закуток, расстёгивала платье и припадала к заветному лакомству. Акбалжан отлучить дочь не могла. Когда поняла, что дальше тянуть некуда, начала мазать грудь маслом с перцем. Совала за пазуху козий хвост, говорили, это отпугнёт. А Олтуган брала тряпку, всё вытирала и продолжала своё. После слов бабки отказалась от грудного молока сама.

Кужур того пуще баловал дочь. Куда только девалась его суровость! Захоти она шкуру золотого барана, и ту б достал.

Завидев издали дочь, Кужур бросал работу, что было для него неслыханной вольностью. Если Олтуган задерживалась в местном магазинчике, он бежал туда.

– Почему моя дочь так долго стоит? – грозно спрашивал Кужур. – Что есть для неё?

Продавец доставал из-под прилавка конфеты, печенье, припрятанные для своих.

Соседка Зубайда донимала Акбалжан:

– Слишком потакаете, нельзя так, вот увидите, вырастет непослушной!

Получив в ответ лишь красноречивый взгляд, Зубайда замолкала, а потом всюду сплетничала:

– За какие заслуги ей достался такой муж – зарабатывает, не пьёт, не гуляет, девчонку, как султаншу, на руках таскает!

Сары қыз – светлая девочка, как прозвали Олтуган из-за белой кожи – обожала сладкое. Зубы чернели острыми треугольниками, а к лету началась золотуха. Кожа чесалась, покрылась зудящими болячками. Бабка Рахменкулова сварила специальную мазь, но на этот раз её средство не помогло. Тогда она сказала, что спасут ребёнка солёная вода и грязи Тузлукколя[39]. Добираться до источника в Беляевский район – два дня пешим ходом.

Акбалжан собрала односельчанок, которые тоже хотели подлечиться, и они отправились в путь. Шли по самому пеклу. На июльском солнце лицо и руки Акбалжан стали ещё темнее, а у Олтуган покраснели, зашелушились. Когда она уставала, мать сажала её к себе на спину и шла дальше.

После двух ночёвок добрели до долины. Степь всюду выгорела, а здесь всё было зелено. Яркая, высокая трава щекотала ноги, пряча в себе ящериц цвета сухой глины, давала приятную прохладу. В низине журчал ручей, образуя в излучинах мелкие озерца. Вокруг – маслянистый ил, покрытый белым налётом соли, и пузатые стебельки бурого солероса.

Люди приходили сюда со всей округи. Совершив омовение, поднимались на холм с надгробными столбами – кулпытасами[40]. Читали молитвы. Говорили, когда-то здесь проходил Великий шёлковый путь, с тех пор осталось древнее захоронение. Спускались по извилистой тропинке с другого склона. Умывались солёной водой, стекающей из каменистой щели.

Закончив с ритуалами, Акбалжан выбрала подходящую яму с грязью. Велела дочери раздеться. Та сняла платьице, поморщившись, потрогала пальчиком тёмную вонючую жижу, захныкала.

– Не хочу-у-у!

– Не для того мы сюда шли, чтобы теперь ты капризничала! – Акбалжан насильно окунула девочку в лунку.

Олтуган заверещала:

– Ай-ай, больно! Щиплет ранки! Отпусти, я папке пожалуюсь!

Акбалжан подержала её ещё минут десять и только потом позволила вылезти.

На солнце грязь стянула кожу, подсохла, стала серой, растрескалась. Как было приятно смывать её в прохладном пресном озере! Вдоволь накупавшись, Акбалжан и Олтуган развели огонь, вскипятили в закопчённом казанке воду, испекли в золе картошку.

Олтуган, обжигая пальцы, очистила кожуру с картофелины. Лизнула солёные ладошки, откусила.

– Ма-а-ам, как вкусно! Давай дома тоже будем так печь на костре!

Так прошли три дня. После похода кожа Олтуган стала здоровой и чистой.

Глава 23

Туфли старшей сестры

Подходя к дому, Акбалжан издали приметила Зубайду. Соседка так торопилась, будто они не виделись двадцать лет.

Тьфу, опять полезет со своими сплетнями. Когда она так таращит глаза, хороших новостей не жди.

– Эй, где ты ходишь? Твою дочь обожгли! – затараторила Зубайда.

Акбалжан ахнула, отшатнулась и тут же услышала плач. У дверей дома на скамейке сидела, поджимая пятки, зарёванная Олтуган. Мать кинулась к ней. Рассмотрела красные волдыри на подошвах. Занесла дочь в сенцы, набрала в таз холодной воды, опустила туда маленькие ножки.

– Как обожглась?

Оказалось, двоюродная сестра толкнула на горячие угли. Олтуган часто пользовалась тем, что её отца побаивались. Прятала у сестёр пальтишки в печке, чтобы они не уходили и играли с ней. Видно, снова довела чем-то.

– Ух, хулиганка! – потрясла кулаком Акбалжан. И понизила голос до шёпота, заслышав шаги мужа в коридоре. – Тише, папка идёт! Скажи, сама наступила, а то сестре достанется.

Увидев отца, Олтуган зарыдала ещё сильнее. Кужур взял её на руки и долго носил по комнате, тихонько напевая. Дочка всхлипывала на отцовском плече, пока не уснула.

Как назло, бабка Рахменкулова ушла в лес за травами.

Утром приехала молоденькая ветврач Ольга Ивановна. Она заезжала в Каратал на двуколке[41], обходила дворы, осматривая больную скотину. Люди заодно показывали свои болячки. Ольга Ивановна велела лечить ожоги тёртой картошкой. Показала, как наложить прохладную массу на волдыри, завязала ноги чистой тканью.

Ветврач деревенским девчонкам казалась богиней. Она носила туфли на каблуках и особым образом повязывала на шею шёлковый платочек.

Чуть поправившись, Олтуган попробовала надеть платок перед зеркалом на такой же манер. Приподнималась на цыпочки, словно у неё каблуки, и, лукаво прикрывая глазки, говорила: «Я – Ольга Ивановна!»

Райса тем временем объявила, что собирается замуж.

– Восемнадцать, молодая ещё, – говорила Акбалжан мужу. – Из Казахстана парень. Сирота. Отец был учителем, арестовали в тридцать седьмом. Мать умерла. Мальчишка скитался. Сейчас чабаном у нас работает.

– Пусть приходит, познакомимся, – ответил Кужур.

Через месяц сыграли свадьбу с гармошкой. Купили невесте белое платье и туфли – редкость для Каратала.

Райса с мужем стали жить отдельно. Олтуган бегала к сестре, которую называла «апа» из-за большой разницы в возрасте. Свадебные туфли так и манили её. Она вечно крутилась в них перед зеркалом, подражая Ольге Ивановне. Раз, когда Райсы не было рядом, сунула ноги в туфли и убежала играть с подружками. Заигравшись, сбросила неудобную обувь и не запомнила где.

Туфли искали чуть ли не всем селом. Так и не нашли. Когда возвращались, Райса молча шла за сестрёнкой и исподтишка щипала её за бок.

Глава 24

Письмо из прошлого

Летом 1955 года почтальон принёс конверт. Акбалжан подозвала сына. Куантай повертел бумажный прямоугольник и спросил:

– А кто у нас из Кемеровской области? Это ж Сибирь!

– Никого вроде… Читай!

Письмо было от Жангира, её первого мужа. Он писал, что хочет увидеть детей, и просил позволения приехать.

Куантай выжидающе посмотрел на мать.

Акбалжан сняла платок и снова надела, туго завязав узел. Вот тебе новости! Что скажет Кужур?

Тот невозмутимо ответил:

– Конечно, пусть приезжает. Он же отец.

Райса дохаживала последние месяцы беременности. От такого известия чуть не расплакалась.

Выслали ответ, что ждут. Акбалжан сразу предупредила: у неё теперь своя семья.

Жангир прибыл в Каратал с двумя светловолосыми женщинами. Одна примерно его возраста, вторая – молодая. Собрался народ, всем не терпелось узнать, что за гости пожаловали.

Для сибиряков зарезали барашка. Дедушка Абдулла Шарипов, который возил в бочках керосин, в честь их приезда сыграл на скрипке.

Жангир обнял Куантая, расцеловал в обе щеки Райсу. Глянул на Акбалжан, кивнул и отвёл взгляд.

Сели на пол за дастархан. Бывший муж скрестил ноги на корпешке, Акбалжан украдкой рассматривала его. Поседел, высох, стал похож на своего отца Омирбая. Скулы ещё больше обозначились. Как речные камни с острыми краями, что не сгладила даже вода.

В первые годы, когда Акбалжан вспоминала о проигранной им корове, у неё начинало щемить сердце. Теперь казалось, что это случилось давным-давно и не с ней.

– А лето у вас бывает? – расспрашивали каратальцы приезжих.

– Бывает, – кивала Зоя, так звали русскую жену Жангира. – Не так жарко, как у вас, но ничего, огород сажаем.

Жангир почти всё время молчал. После бешбармака[42] и чая, когда соседи разошлись, Зоя начала свой рассказ.

– Женю призвали на фронт в сорок первом. Рота его попала в окружение, потом в плен. Когда их освободили наши, он еле ходил от слабости. Тут бы в госпиталь, а его – на допросы. Эх, время такое, поди докажи, что не враг. Осудили и отправили к нам, в Сибирь, – Зоя погладила руку Жангира, и только тогда до Акбалжан дошло, что гостья говорит о нём.

– Я поваром там работала, на поселении, – певучий голос Зои убаюкивал. – Жалела их, не уголовники ж, просто не повезло. Они же за нас воевали! А тут их как скотину держат, в холоде, в голоде, помоями кормят. Как никто из начальства не видит, принесу хлебушка да подкормлю бедолаг, а то и мужнину одежду отдам. Я ж вдова, Степан мой на шахте погиб под обвалом. Шуре, доче, сейчас девятнадцать, в четыре года без отца осталась.

Как Райса, подумала Акбалжан. Той тоже было четыре года, когда они уехали, а сейчас девятнадцать.

– Женя-то высокий, я его сразу заприметила. Молчун, как мой Степан. Спрашиваю, будем жить вместе? Он головой кивает. – Зоя улыбнулась и посмотрела на мужа. Тот крутил в пальцах спичку. – Выхлопотала разрешение. Сказали только приходить отмечаться. Стал скот пасти. Трудяга он, и Шура моя быстро к нему привязалась, хоть суровый с виду, а добрый. Родились у нас ещё две девочки, не выжили. – Зоя коротко вздохнула, теперь Жангир погладил её по руке. – Женя тосковал о старших детях, признался, что мечтает их увидеть, да стыдится… Он мне всю жизнь честно рассказал. Я говорю, мол, надо ехать, покаяться. Вот как разрешили выезжать, сразу написали вам.

В тишине раздался всхлип Райсы. Жангир опустил голову. Куантай не сводил глаз от отца. Акбалжан приобняла старшую дочь за плечи.

– Можете приезжать сколько хотите, наш дом открыт, – прервал молчание Кужур.

Жангир хотел что-то сказать, кашлянул и не смог. Приложил правую руку к сердцу и поклонился.

Спустя неделю сибиряков провожали всем посёлком. Шура успела подружиться с новыми казахскими родственниками.

– Теперь у вас есть наш адрес! – говорила она взахлёб Райсе. – Приезжайте! Я одна выросла, всегда хотела братьев и сестёр! Как родишь, обязательно напиши, хорошо, Рая?

Все по очереди обнялись. Когда Жангир подошёл к Акбалжан, она глянула на него снизу вверх.

– Души твоих родителей, наверное, теперь успокоились.

Он посмотрел на небо и вздохнул.

С того времени семьи стали переписываться, а в альбоме Райсы появилась отцовская фотография.

Глава 25

Цивилизация

Каратальские девушки извлекли из платяных шкафов коротенькие ситцевые и штапельные платья. Старательно разгладили складки тяжеленным углевым утюгом, время от времени размахивая им, чтобы снова разжечь поостывшие угли. Подражая киноактрисам, сделали кудри – для этого на ночь накрутили на бумажные полоски мокрые волосы. Надушились, передавая единственный флакон духов по кругу, хотя это и не требовалось для того, к чему они готовились. Женщины оттёрли подолами чумазые мордашки детей. Строго-настрого велели сидеть тихо, не шевелиться.

Замерев, ждали вспышки. Куантай всматривался и щелкал затвором. Кужур, не жалевший ничего для приёмного сына, подарил ему на совершеннолетие фотоаппарат, и юноша стал для колхозников важнее самого управляющего.

Куантай сушил снимки в тёмном заброшенном сарае. Выносил, разглядывал на свету. Сначала каждое фото казалось чудом, затем начал замечать недостатки, старался, чтобы получалось ещё лучше.

Больше всех в семье любила фотографироваться Олтуган. Первый раз её в неумело намотанном на голове платке снял заезжий фотограф. До сих пор пеняла Райсе, что та нарядилась в модный пиджак, а её сфотографировали в чём попало. Зато теперь, надев любимое платье из глянцевой тафты, переливающееся от вишнёвого до фиолетового (жаль, фотобумага не передавала цвета), позировала брату. Упирала ручки в бока, улыбалась, задирала подбородок, делала серьёзный взгляд.

Кужура заснять не удавалось: не хотел. Акбалжан тоже поначалу отнекивалась:

– Зачем? Вон, тех, кто помоложе, фотографируй.

Потом научилась глядеть в камеру, замирая и вглядываясь в большой стеклянный глаз. Любила рассматривать чёрно-белые фотокарточки, удивляясь, как человеческие фигуры и лица проявляются на бумаге.

Десятый год она жила размеренно рядом с мужем. Напевая, стирала овечью шерсть, оставляющую на ладонях резкий запах, шила корпешки, прикладывая разноцветные лоскуты друг к другу. Готовила в казане на уличной печке молочное сузбе[43] из подсоленного айрана. Положишь его в обжигающую жирную сорпу, и она становится приятно-кислой. Часть сузбе скатывала в продолговатые колбаски и, раскладывая на газеты, подсушивала на солнце. Получался сухой твёрдый курт.

Летом выезжали пасти колхозный скот. Пока коровы стояли в воде, отмахиваясь хвостами от шершней, Кужур рыбачил. Рядом плескались дочка и племянники. Стоило вытащить щуку или голавля, дети подбегали с куканом. Привязывали сетку с уловом к веточке ивы и опускали в проточную воду.

С низких кустов собирали ароматную горную вишню. Её измельчали, раскатывали тонкими пластинками, как тесто для бешбармака, и засушивали пастилу.

На согым[44] Жумабаевы резали в складчину с другими семьями лошадь или верблюда. Мясо развешивали на верёвки, как белье. К концу зимы оно приобретало вяленый привкус.

В Каратале появился электрический свет. Лампы зажигались с шести утра до полуночи. Моторист Молдабай вечером три раза включал и выключал рубильник – подавал знак, чтобы все подготовились.

– Молдабай моргает, надо быстрей постель стелить! – торопились каратальцы.

Когда у кого-то были поздние гости или срочные дела, то бежали к нему. За пол-литра Молдабай мог «забыть» вовремя вырубить электричество.

Глава 26

Болезнь

Кужур, не дожидаясь, пока Молдабай включит свет, затемно пришёл на базу с фонарём. Скрупулёзно осмотрел дощатые полы. Обошёл скот.

– Теперь другое дело! – похвалил скотника. – Хоть на выставку коров посылай!

Домой, как обычно, пришёл поздно.

– Есть не буду, голова болит, – сказал охрипшим голосом и лёг.

Акбалжан подошла, положила ему руку на лоб. Горячий. Принесла воды. Ночью накладывала ему мокрую повязку. Растирала водкой. Жар ненадолго спадал, но потом возвращался с новой силой.

Наутро Кужур не мог шевельнуть шеей. Чтобы посмотреть вбок, приходилось поворачиваться всем корпусом. При вдохе заходился в кашле. Руки ослабли, как ветки срубленного дерева. Когда подходила Олтуган и испуганно глядела на отца, он пытался привстать, но тут же обессиленно откидывался обратно.

С каждым днём ему становилось хуже. Кашель стал глухим, в груди клокотало. Доктор дал настойку с резким запахом. Акбалжан поила мужа с ложечки и упрашивала:

– Поедем в Кувандык в больницу.

– Как я доеду?

– Ничего, потихоньку довезу.

Выехали. До райцентра шестьдесят километров. Мороз градусов двадцать. Кужур лежал на соломе под тулупом и стонал. У больницы она помогла ему слезть, подставила плечо. Заспанный доктор в приёмном покое небрежно осмотрел Кужура.

– Езжайте домой, мест в больнице нет.

– А как его лечить? – спросила Акбалжан.

– Да чего там лечить, крепкий деревенский мужик, через неделю сам оклемается.

Еле добрели до телеги. Акбалжан, укрыв мужа тулупом, села вперёд и дёрнула поводья. Поторапливала кобылу, чтобы быстрее добраться до Каратала. Правду ли говорит доктор? Сказали бы, где помогут, поехала бы хоть в Москву, всё лучше, чем смотреть на эти мучения.

Дома Кужур метался в бреду, горячий, беспокойный. Разия-апа и Акбалжан сидели на полу и молились. Приходили односельчане. Присаживались рядом, шептали пожелания выздоровления и уходили.

На двенадцатый день Кужур пришёл в сознание и увидел рядом дочь. Еле ворочая языком, попросил увести её. Когда Олтуган вернулась, дом был полон людей. Женщины плакали.

Глава 27

Без мужа

В тот год Акбалжан постарела резко. Веки скорбно завесили внешние уголки глаз. Чёрная вдовья тоска снова поселилась в груди. Не такая удушающая, как когда она потеряла Кожабая. Знакомая, привычная. Не жаловалась, что от этого проку? Стоит дать слабину, начать себя жалеть – чернота разрастётся, как плесень.

Теперь она знала, как облегчить тягучую боль. Работать, петь и молиться. Со звуками песни выходит изнутри густая темнота, рассеивается на свету. Помаленьку, но выходит. Только петь надо, когда светло. С наступлением ночи – нельзя, тогда голос становится заунывным. Дочка перепугается.

Во сне делилась невысказанными чувствами с отцом. Седобородый аксакал в чалме участливо кивал, когда она рассказывала о своих горестях. Не осуждал, не учил, молча поддерживал.

Заглядывали подруга Саша и бабка Маслиха. Отвлекали незатейливыми разговорами, пили чай, щёлкали семечки, пряли шерсть.

Иногда приходила ночевать Разия-апа. Потеряв сыновей, она перебралась жить к дочери. Когда ей что-то было не по нраву, она, бормоча ругательства, собирала пожитки в жёлтый чемоданчик и отправлялась к снохе. Внуки везде ей радовались и не хотели отпускать, споря, кто будет спать рядом с бабушкой.

После ужина Акбалжан показывала Олтуган, как простёгивать корпешки да одеяла. К ночи старалась уснуть побыстрее, чтобы не таращиться в темноту.

Куантай служил в армии. У Райсы – двое малышей, свои заботы.

Олтуган исполнилось девять. Акбалжан посматривала на неё и не могла понять, скучает ли та по отцу. Вроде бы и нет. Дочка училась, играла, помогала по хозяйству. Когда посторонние жалели её и сокрушались, безучастно глядела вдаль.

После школы, пока мать была на работе, Олтуган пошла к старшей сестре. Райса накормила её и усадила нянчить детей.

– В магазин схожу, следи за Куанышем! – сказала сестрёнке.

Стоило Райсе выйти за порог, как прибежали подружки, позвали гулять. Маленький Куаныш мирно посапывал на кровати. Олтуган подпёрла его подушкой, чтобы не упал, взяла с собой четырёхлетнюю племянницу и ушла.

Вернувшись, Райса с порога услышала громкий плач. Забежала домой: малыш кричал, его личико побагровело от натуги, подушка валялась на полу. Рядом никого. Схватила сына на руки, выбежала во двор. У оврага заметила несколько фигурок, среди них одна в красном – Олтуган. Играет, значит! Райса кинулась туда.

– Ты почему бросила Куаныша?!

Олтуган вздрогнула и поджала губы.

– Я что, обязана за твоими детьми смотреть?

Райса наотмашь ударила её по лицу ладонью. Олтуган замерла, а потом закричала:

– А-а-а, теперь меня можно бить, да? Это из-за того, что у меня папки нет? Теперь можно, да?

Она выкрикивала из себя накопившуюся тоску по отцу, как прачки выбивают грязь из белья, хлестая его по ребристым доскам. Выплеснув своё детское горе и совсем обессилев, девочка опустилась на траву, размазывая по щекам слёзы грязными ладошками. Райса растерянно смотрела на неё. Потом обняла сестрёнку и тоже заплакала.

Часть II

Олтуган

Глава 1

Парашют

В Каратале переполох. Все бегут посмотреть находку сына Абдразаковых. Парашют запутался в ветвях карагача на окраине посёлка. Парнишка хватил ножом стропы и принёс домой белое полотно, которым можно укрыть целый двор. Повезло же! Мужчины спорят, откуда залетел парашют и куда делся его хозяин. Женщины щупают нейлоновую ткань и цокают языком – лёгкий материал, похож на шёлк. Мать Абдразаковых складывает его пополам, даёт один конец сестре и скользит с тонким присвистом ножницами по сгибу. Раздаёт по отрезу сельчанам. Дети в восторге. Обсуждают, как натянуть лоскуты на ивовые прутья, привязать верёвки да и запустить в небо воздушных змеев. Но матери отбирают ткань – в хозяйстве пригодится, крепкая.

Дети долго ещё бродили по лесу, надеясь найти новый парашют. Олтуган хотелось полетать на нём. Интересно, какой Каратал сверху? Спросить у мамы? Но ведь и она не знает, к тому же занята – шьёт из подаренной ткани сумку для продуктов. Раньше-то была вся в делах, а после смерти отца совсем перестала улыбаться. И с деньгами стало хуже. Правда, подруги Олтуган так же живут, а то и беднее. Многие остались без отцов после войны.

«Хлеб с картошкой есть – проживём! Бас аман болсын![45]» – часто приговаривает мама. Олтуган больше по душе отцовские слова: «У моей дочери должно быть самое лучшее!» Специально ведь ездил на попутке в магазин в казахский посёлок Студенческий – купить ей пальто. То самое, ярко-салатового цвета, которое потом высматривал издали. Олтуган невтерпёж было дождаться осени, чтобы похвастать перед подружками, надела пальто в тёплом августе. Вернулась перепачканной. И даже тогда отец не отругал.

Мысли Олтуган прервал голос Зубайды, половшей за забором траву в огороде.

– Акбалжа-а-ан! Была у Абдразаковых? Вечно им везёт!

Чуть покосившись в её сторону глазами, Акбалжан продолжала белить дом.

– А налоги, душат же, душат, – Зубайда тяжело выпрямилась, держась за поясницу. – На скот, на молоко, на яйца, на кур, скоро на кошек с мышами налог введут. Самим ни мяса, ни сметаны не остаётся.

Акбалжан посмотрела на небо.

– Қызым, солнце ещё высоко, успею побелить и внутри. Вытащи одеяла с подушками.

Олтуган стала развешивать на заборе постель. Вынесла и кипу облигаций. Эти листы бумаги, похожие на огромные купюры, давали вместо половины зарплаты, но купить на них было ничего невозможно.

– Сколько можно их держать, только место занимают, – проворчала Акбалжан и бросила облигации в печку.

С улицы раздались детские возгласы:

– Лохмотник, лохмотник!

Олтуган забежала в дом, схватила полный мешок. Волоком дотащила на дорогу, к телеге седого старьёвщика, возле которой уже сгрудилась толпа ребятни.

Маленькая Фатима отдала старику драный пуховый платок и получила мятный леденец в форме карандаша. Лёшка обменял на глиняную свистульку какую-то железяку.

Олтуган раскрыла мешок.

– Ну, что там у тебя? – равнодушно спросил старьёвщик.

Олтуган стала торопливо вытаскивать тряпки, кости, крышку от кастрюли.

– На, – старьёвщик протянул леденец.

– У меня там сапоги ещё.

– И что?

– Вы же за обувь монетки давали!

– Что за сапоги?

– Вот, это папкины, болотные, в них и рыбачить можно!

– Шустрая какая, – усмехнулся старьёвщик. Взял сапоги в руки, повертел и снова протянул леденец. – Прям на базаре тебе торговать. А сапог-то дырявый.

Олтуган покраснела.

– Я могу заклеить!

– Ладно, – старик достал из кармана монету и вложил ей в ладонь вместе с леденцом.

Каратальцы редко что выбрасывали. Съестное шло на корм скоту. Бумагу сдавали в макулатуру, железо – на металлолом. Взрослые одежду снашивали до дыр, а детские вещи передавали друг другу.

Из бересты дети варили на костре тягучую душистую чёрную жвачку. Кукол делали из деревяшек, рисуя глазки углём. Зимой, привязав гладко обструганные дощечки к валенкам, катались на замёрзшем озере.

Отдав деньги матери, Олтуган побежала играть в казаки-разбойники. Прячась за деревом, заприметила вдали белоснежное полотно.

– Парашют! – запрыгала она.

Вокруг вмиг собралась ватага. С воплями «Ура!», «Я первый!» дети помчались к лесу, где белел «парашют». Добежав, увидели, что на ветках висит простыня.

Оказалось, в лесной тиши городская барышня крутила роман с каратальским трактористом. Застигнутая врасплох, женщина спряталась в кусты. Дети застыли разинув рты, но тут раздосадованный мужик в семейных трусах гаркнул:

– Брысь отсюда, салаги!

Ох и быстро пришлось улепётывать!

Глава 2

Отличница

Наголо обритый второгодник Лёшка раскидывал руки, как иной рыбак показывает рыбину, которую якобы поймал:

– Вот такие огромные! Вкуснее конфет, зуб даю!

Разморённые дети грелись на обжигающем песке после прохладной уральской воды. Закапывали друг другу ноги, раскладывали на спинах плоские горячие камни, рисовали острыми палочками узоры и буквы. Но вдохновенная речь и урчавшие животы заставили встать.

– Там их тучи! Можно брать, это же государственное, считай, ничьё. И забора нет, – подзадоривал Лёшка друзей.

Решили пойти на колхозные бахчи сейчас же.

– Салаг не берём! – начал было Лёшка, но глазастая Фатима заревела так жалобно, что пришлось взять и её.

Искупались ещё разок, чтобы смыть песок да освежиться перед дорогой, – и на окраину посёлка.

На поле и вправду никого. Полосатые арбузы, шершавые дыни и гладкие светло-жёлтые тыквы лежат на земле, подставив бока палящему солнцу. Набрали кто сколько смог. Олтуган засомневалась. Но все же берут! Не смогла поднять большой арбуз, выбрала полегче…

– А ну, стой! – раздался громкий окрик.

От неожиданности Олтуган уронила добычу. Арбуз раскололся на части, раскрывшись бархатистой мякотью. Ступни будто прилипли к сухой глине.

Пацаны бросились врассыпную. Сторож, тщедушный дед Йоська, выстроил девочек в ряд, начал записывать. Руки Олтуган задрожали, она спрятала их за спиной.

– Ты чья? – нахмурил сторож седые клокастые брови.

– Жу-жумабаева, – пролепетала она.

– Не реви, – прошипела двоюродная сестра Злиха.

– В тюрьму теперь посадят! – всхлипнула Олтуган.

– Да перестань, ничего не будет!

Маленькую Фатиму старик не записал, так разревелась, что он только покачал головой.

Олтуган добрела до дома, легла на нары, а когда мать пришла с работы, притворилась спящей. Той ночью ей снился дед Йоська. Бровастым филином кружил он над головой. Грозно ухал. Мелькнуло разочарованное лицо матери.

– Мне такая дочь не нужна!

Олтуган проснулась затемно. Вспомнила об отце. Захотелось обнять его, прижаться, потрогать щетину на щеках, пожаловаться: «Пап, мне плохо!»

А он закружил бы её на руках. «Как это моей золотой плохо? Ну-ка, давай покатаю тебя на чок-чоке!»

Так он говорил, когда носил дочку на шее.

На рассвете, когда мать ушла, Олтуган встала, прибралась в доме. Весь день никуда не ходила. Прибегала Злиха, звала играть.

– Не пойду, – отказалась Олтуган. – А ты не боишься, что наши узнают?

– Про арбузы, что ли? Бабушка ничего не скажет! Я даже со школы сбегаю, она меня от учителя прячет. Говорит ему, что не знает, где я, а потом зовёт пить чай.

Олтуган вздохнула. К вечеру сварила картошку в мундире. Села почитать.

– Думала, не узнаю? – раздался с порога строгий голос матери.

Олтуган уткнулась в книжку. Акбалжан окинула взглядом чистые полы, аккуратно сложенные подушки, дымящуюся кастрюлю. Олтуган не поднимала глаз.

– Краснела из-за тебя в сельсовете! – Акбалжан бросила на кровать платок. – Не стыдно позорить отцовскую фамилию?

Олтуган загнула край листа, потом расправила, сосредоточенно стала разглаживать страницу. Быстро вытерла слёзы. В тот вечер не произнесла ни слова.

Больше всего она боялась, что о происшествии узнают в школе. Ложась спать, представляла, как вызовут её на линейке первого сентября, поставят перед одноклассниками и начнут ругать. Она заплачет, а учительница скажет:

– Уж от кого-кого, а от тебя такого не ожидала!

Елизавета Павловна приехала в Каратал после педучилища. Тоненькая, высокая, она всегда ходила в платьях с белым воротничком. Ученики называли её Ляззат Паловной. Она рассказывала о больших городах и достижениях советской страны, жестикулируя с таким воодушевлением, что, казалось, вот-вот взлетит, как стрекоза. На переменках каждый ребёнок хотел первым подать сумку, указку или протереть доску, чтобы учительница похвалила его.

В первый день сентября про кражу арбузов никто ничего не сказал. И во второй, и в третий. А Олтуган ещё больше старалась быть самой лучшей. Выводила округлые буковки ровно, с идеальным наклоном. Переписывала дома всю тетрадь из-за помарки или кляксы, которая заливала страницу, стоило неосторожно встряхнуть ручку или чуть перебрать чернил.

Елизавета Павловна приводила Олтуган в пример:

– Вот так нужно писать, как Жумабаева!

Каждый раз, слыша похвалу, Олтуган вспоминала хлёсткие слова матери и неслышно шептала: «Видишь, пап, я не позорю нашу фамилию!»

Первого мая Елизавета Павловна задумала устроить демонстрацию. Загодя показала, как мастерить из картона голубей и «пятёрки».

– Аккуратно раскрашиваем! Теперь к палочкам приклеиваем, вот так. Молодцы!

Дети хвастали друг перед другом:

– У меня больше получился!

– Зато у меня похож на настоящего голубя, а у тебя ворона какая-то!

Праздничный день выдался солнечным. Колонна вразнобой вышагивала по улицам посёлка под речёвку:

Кто шагает дружно в ногу?

Пионеру дай дорогу!

Во главе колонны размахивали картонными отметками отличники – Олтуган в нарядном платье и её одноклассник Гали́. Долговязый Лёшка прицепил к кепке красный цветок из бумаги и стал похож на своего дядю-гармониста. Конопатая Анютка шла прихрамывая – накануне искала корову и упала в овраг. Замыкал шествие одноглазый пёс по кличке Пират. Когда запели песню про Первомай, он заскулил, будто ему придавили лапу. Елизавета Павловна то поправляла ряды, чтобы все шли ровно, то отгоняла Пирата, то вытирала свои запылившиеся туфли. Встречные каратальцы улыбались, махали в ответ.

На следующий день в школе на родительском собрании разразился скандал.

– Почему это детей нацменов поставили впереди? – срываясь на визг, возмущалась Рыжая Сонька, чья дочь училась в одном классе с Олтуган. – Я не верю, что они знают русский язык на отлично!

– Но… К-как же… – Елизавета Павловна прижала ладони к вспыхнувшим щекам, оглянулась на доску, где написала мелом «Мир, труд, май» и начала торопливо искать в стопке тетрадь Олтуган – показать, как та пишет.

Поднялась Саша, подруга Акбалжан:

– Мы работаем вместе много лет. В войну делились последней коркой хлеба, не думая, кто какой нации. Человеком надо быть – вот что главное.

В классе поднялся гомон.

– Да-да! Нельзя так говорить!

Мать Гали́, второго отличника, на собрание не пришла. Елизавета Павловна нашла наконец тетрадь, взглянула на Акбалжан:

– Извините… Простите, это так… нехорошо.

Акбалжан кивнула. Поправила платок. Ей не хватало русских слов выразить то, что чувствовала.

Наткнувшись взглядом на Соньку, села ещё прямее. Та скомкала лист бумаги, с грохотом отодвинула тесную парту и что-то бормоча вышла.

К приходу матери на столе уже пыхтел самовар, Олтуган разогрела его на углях. Кипяток из чайника Акбалжан не признавала, называя его «дояркин чай», такой приходилось пить в поле. Дома же любила почаёвничать по-людски, с дымком.

Подошла к дочке, которая корпела за уроками, провела ладонью по её волосам. После смерти Кужура она проявляла ласку редко. Олтуган удивлённо вскинула глаза.

– Айналайын![46] Учись хорошо дальше! Получи образование, тогда не придётся так тяжко работать, как я. Завидовать, наговаривать тоже будут, не обращай внимания!

– Что-то случилось?

– Ничего, глупые разговоры, – поморщилась Акбалжан.

– Мам, прости меня… – У Олтуган задрожали губы. – Тогда с арбузами я… – Она уткнулась в грудь матери.

Акбалжан поцеловала её в макушку.

– Говорят, если у тебя плохие дети, хоть на верблюде сиди, собаки покусают. А если хорошие, держи голову прямо. Давай чай пить.

Глава 3

Самостоятельная

Крик из дома Жумабаевых разлетался на всю улицу. Соседи поглядывали на двор Акбалжан. Обычно невозмутимая, она громко бранилась. Вышвыривала с крыльца какую-то одежду, выкрикивая:

– Что, взрослая стала? Меня спрашивать не нужно? Живи тогда сама, раз такая самостоятельная!

Олтуган металась по двору, собирала вещи и умоляла мать успокоиться.

Через полчаса обе скрылись в доме от чужих глаз, обнялись и заплакали.

– Прости меня! Не сдержалась, – Акбалжан заговорила первой. – Почему сразу не сказала? Ты же ещё маленькая, пятнадцать лет! Легко веришь другим, а вдруг обманут, обидят?

– Ты меня прости! Не знаю, почему не сказала сразу. Но сейчас же другое время, мам! Я просто еду учиться, и подружка со мной.

– Да, жаным, в Медном и вправду лучше, чем в Оренбурге. Будешь хоть чаще приезжать.

В школу-восьмилетку каратальские дети ходили в соседний посёлок. По холмам за четыре километра в мороз, буран, весеннюю распутицу.

Каждый год Олтуган приносила похвальные грамоты. А после восьмого класса задумала поступить в медучилище. Хорошо помнила, что врачи не помогли отцу. Она же никому в помощи не откажет.

Акбалжан выбор пришёлся по душе: медики всегда нужны, чистенькие, в белоснежных халатах, уважаемые. Вон доктор Вишневский спас дочь при родах, сколько лет уж вспоминают его с благодарностью.

Условились, что Олтуган поедет в Оренбург. А та пошла с подружкой подавать документы на почту, и почтальонша посоветовала ехать в Медногорск, мол, он ближе. Девушки согласились, но сразу сказать об этом матери Олтуган не решилась. Акбалжан узнала, что дочь едет в другое место не от неё, а от Зубайды.

– А что это твоя в Медный поступает? Мой муж говорит, учиться надо только в Оренбурге!

– Какой Медный? С чего ты взяла, глупая сорока? И вообще не твоё это дело, – оборвала её Акбалжан.

Зубайда недовольно поджала губы. Как назначили её мужа бригадиром, так она начала наряжаться и учить всех жизни. Видимо вспомнив, чья она теперь жена, вскинула голову, фыркнула, поправила красные бусы и пошла восвояси. Когда у Жумабаевых разгорелась ссора, выволокла таз к забору и устроила стирку, чтобы не пропустить ни слова.

Вечером Олтуган примерила ситцевое платье с воланами на коротких рукавах, которое сшила сама.

– Нравится, мам? – спросила, крутясь перед зеркалом.

– Красиво! Тебе всё к лицу!

– Давай и тебе сошью, а то одежда совсем старая, только и штопаешь.

– Ты бы выучилась, больше мне ничего не надо!

Глава 4

Прыжок

Олтуган нырнула в студенческую жизнь с разбегу, как прыгала с крутого обрыва в Урал. Пусть Медногорск – городок небольшой, но сколько возможностей, только успевай! Самодеятельность, танцы, конкурсы. Предложили поехать на областные соревнования по стрельбе – поехала. Выступила на концерте. Записалась на парашютную секцию. С зимы зубрила скучную теорию, зато мечта полетать в небе скоро должна была осуществиться.

Однокурсники называли её Аллой. Когда-то в детском лагере Олтуган пытались звать Олей, тогда она возмутилась. Но Алла – имя яркое, современное, редкое, ни у кого из её окружения такого не было. Всё лучше, чем будут коверкать её настоящее имя.

Вечерами Олтуган скучала по дому, перебирая фотографии. Вот мама стоит у крыльца, в платочке и старом платье. А здесь они вдвоём вешают бельё на верёвки во дворе. Когда только Куантай успел заснять? Мама сейчас одна, наверно, сидит. Райса и Куантай живут отдельно, у них свои семьи. Разии-аже[47] нет. Вроде такая шустрая была, по гостям в соседние посёлки пешком ходила. А тут случайный водитель резко посигналил, испугалась, сердце схватило, и под утро умерла. Тёти Камили, папиной сестры, тоже уже нет. Болела сильно. Семеро детей осталось без матери. Олтуган вспомнила, как рыдала на её похоронах, а мама отругала:

– Нельзя так сильно плакать! Не гневи Аллаха!

Иногда мама такая жёсткая…

Олтуган взяла групповой снимок с однокурсницами. Все как на подбор в медицинских халатах, с пышными причёсками, глаза подведены чёрными стрелками. Мама говорит, что Олтуган красивая, как артистка, и умная. Наверное, каждой матери так кажется? Ну, и сама Олтуган старается, не зря же её выбрали старостой группы.

Она улыбнулась, вспомнив, как на последних каникулах отвезла маме новое платье. Та руками всплеснула, всполошилась.

– Ой, зачем? Сама сшила? Ткань, наверное, дорогая! Не трать на меня деньги, ты молодая, себе покупай, а мне и так сойдёт.

– Мам, перестань, а то обижусь, – надула губки Олтуган. – У меня, между прочим, повышенная стипендия, я же отличница!

Акбалжан примерила платье и словно скинула десяток лет. Встала перед зеркалом, пригладила ткань на груди, повернулась боком. Подмигнула сияющей дочери.

– Ах, Қужурдың қызы![48]

На майские праздники Олтуган с однокурсниками из парашютной секции поехала на Орский аэродром. До этого прыгали с вышки-тренажёра, теперь предстоял прыжок с кукурузника.

Олтуган села в гудящий самолёт. Замерла, ощущая, как отрывается от земли. Мотор ревел, всё вокруг громыхало и тряслось, к горлу подступила тошнота. Сделала вдох-выдох, как учили. Успокоилась. Когда самолёт набрал высоту, инструктор стал выкрикивать фамилии.

Выпрыгивали молча, с сосредоточенными лицами. Но вдруг Севка, долговязый парень из параллельной группы, вцепился в инструктора, заорал:

– Не хочу, отпустите! Пожалуйста! Пожа-а…

Еле вытолкали.

Следующей по списку была Олтуган. Вдохнула во всю грудь, подошла к краю и шагнула в прозрачное небо. Тело провалилось в никуда, в ушах засвистел ветер. Закричала от страха и восторга:

– А-а-а-а-а-а!!!

Когда парашют раскрылся, стало спокойнее. Вдалеке блестела речка. Квадраты полей становились ближе, ближе. Больно ударившись ногами о землю, Олтуган упала, купол накрыл её с головой. Выбралась из-под него, повалилась навзничь на траву и загляделась на небо, снова ставшее голубым. В вышине на двух белых кругах летал Севка. От испуга он выдернул запасной парашют и долго не мог приземлиться.

Больше его к занятиям не допустили. А Олтуган совершила ещё два прыжка и получила значок парашютистки третьего разряда.

Глава 5

Сибирь

Проводница принесла на подносе горячий чай.

– Стакан вынимается! – воскликнула кареглазая девочка с чёлкой. – А какая у проводницы форма красивая!

– Осторожно, не разлей, – деловито сказала Олтуган.

Она везла племянницу в Кемеровскую область, к дедушке Жангиру, которого маленькая Жумаслу видела только на фотографиях. Их пригласила к себе его падчерица Шура. Двенадцать лет прошло с тех пор, как она с матерью и отчимом приезжала в Каратал.

– Так хочется поглядеть Сибирь! – Олтуган упрашивала Акбалжан долго. – Шура пообещала устроить на практику.

– Одну не хочу тебя пускать!

– Я же взрослая, мне почти семнадцать! Или давай со мной!

– Да мне как-то неудобно туда ехать…

Райса предложила взять в поездку её старшую дочь. Сама она была беременна шестым. Девушек отвезли в райцентр, посадили на поезд. Акбалжан передала гостинцы – банку сметаны, курт, отрезы ткани и тюбетейку.

Когда подъехали к Кузбассу, в вагонные окна потянулся тягучий дым с запахом угля. Пассажиры чихали, тёрли глаза. Постель и одежда покрылись тёмным налётом. Олтуган, держа за руку Жумаслу, спустилась с подножки и огляделась. Запыхавшись, подбежали тётя Зоя и Шура. Поцеловались.

– Ой, какие вы красавицы, ещё лучше, чем на фотографиях! А дядя Женя с работы не смог отпроситься, мы вас вчера ждали, – звонким, как у матери, голосом, тараторила Шура. – Перепутали день по телеграмме! Как там Райса? Беременная? У меня ж тоже шестеро!

Дома познакомились с Шуриным мужем.

– А почему у него глаза накрашены? – прошептала Жумаслу.

Олтуган пожала плечами. Шура улыбнулась:

– Дык он же шахтёр! Угольная пыль въелась в кожу.

Хозяйка потчевала гостей:

– Это солёные маслята, это грузди, ешьте! М-м-м, какая сметана у вас вкусная! А курт кисленький, вот дядя Женя обрадуется, он его любит.

Жангир-ата пришёл с пастьбы только к вечеру. Вытер платочком пот с морщинистого лба. Шура подвела к нему девчат. Первой со стариком неловко обнялась Олтуган. Когда подошла Жумаслу, похожая на Райсу в детстве, он прижал внучку к себе и вдруг заплакал. Зоя и Шура тоже украдкой смахивали слёзы. Жумаслу озиралась по сторонам и не могла понять, почему все плачут, а дедушка никак её не отпускает.

Девочки гостили в хлебосольной семье полтора месяца. Олтуган практиковалась в местной больнице, Жумаслу играла с детьми Шуры. Жангир молча подходил к внучке, осторожно гладил её волосы и отходил. Когда подоспело время расставаться, снова все плакали.

Позже в Каратал пришла весть, что скончалась тётя Зоя. Куантай хотел забрать отца в Каратал. Тот согласился приехать позже, но с одним условием: если Акбалжан примет назад.

Через месяц Жангир сам написал бывшей жене и повторил просьбу.

– Зачем? Я привыкла сама. Если хочет, пусть живёт рядом, но отдельно. Не со мной, – отрезала Акбалжан.

Куантай еще долго уговаривал отца, но тот так и не собрался. Так и умер в далёкой Сибири.

Глава 6

Новая жизнь

– Так, так, – усатый мужчина просмотрел документы. – Из Медногорского медучилища, фельдшеры… Девушки-красавицы, а у меня такое предложение есть! Мечта, а не работа! Вот вы, когда ехали сюда, куда думали попасть? В ФАП[49], в глухую деревню, сидеть, раз в день пенсионерам давление мерить?

Олтуган и её подруга Люба неуверенно кивнули. Главврач Бузулукского района, куда их отправили по распределению, казался человеком понимающим.

– А я вам хочу предложить в большую больницу, на станцию Колтубанку. Там Бузулукский бор, сосновый. А речка! – главврач раскинул руки. – Ягоды, грибы, рыба, мы там отдыхаем.

Глаза девушек заблестели.

– И разлучаться не надо будет, вдвоём в одно место. Ну как?

– Спасибо! – воскликнули в один голос девушки.

– Межрайонный тубдиспансер там – один из лучших в области!

– Тубдиспансер? – Олтуган нервно сглотнула.

– Да, считай, санаторий! Я ж говорю, там сосны, воздух лечебный. Будете медсёстрами в диспансере.

– А в обычную больницу нельзя?

– В больницах мест нет, только в отдалённых деревнях. Кабинет – два шага по диагонали. Ну зачем таким молодым в глушь? А в Колтубанке почти как в городе – кино, танцы. И надбавки есть. Хотите повышенную зарплату?

– Нам главное – пользу людям приносить, – посерьёзнела Олтуган.

– Вот-вот, а там самая и польза. С туберкулёзом-то что делать надо?

– Побеждать! – хором, но уже без воодушевления ответили девушки.

– О, чуть не забыл! Сможете на неделю-две домой запросто ездить. Норму выработали за полмесяца – и свободны. Ну что переглядываетесь? Оформляйтесь!

До Колтубанки добрались на грузовике.

– Надо запомнить этот день – первое апреля семидесятого года, – сказала Люба. – Новая жизнь у нас начинается!

Машина, пробуксовывая, доехала до тубдиспансера. Кругом текла мутная вода. По ней плыли тазы, доски, ветки, тряпки…

– Боровка в этом году сильно разлилась, – объяснил водитель.

Девушки спрыгнули в грязь. Дотащили до крыльца чемоданы. Олтуган стёрла платочком следы брызг на новом плаще. Окинула взглядом здание. Не снимая перчаток, потянула на себя тяжёлую дверь.

В тубдиспансере им выделили пустую палату – переодеться да переночевать, выйти куда-то в такой паводок невозможно. Деревенские жители передвигались на лодках, а где помельче – в болотных сапогах выше колена.

Принесли полный поднос из столовой.

– Борщ, котлеты, сколько хотите! – нахваливала обед главная медсестра Александра Ивановна. – Здесь кормят хорошо, по шесть раз на дню. Больные выписываться не хотят!

Девушки поначалу отнекивались, но вскоре проголодались, тщательно намылили казённые ложки, ополоснули их кипятком и принялись за еду.

Через двое суток, когда вода пошла на убыль, их отвели к местной бабульке, которая сдавала комнаты приезжим. Домик её напоминал сказочную избушку.

– Правда красиво здесь! И бабушка вроде неплохая, – сказала перед сном Люба.

– Мне тоже нравится. – Олтуган завела будильник. – А тубдиспансер не такой уж и страшный. Главная медсестра приятная.

В понедельник заступили на первое суточное дежурство.

– Новенькие? – понимающе подмигнула пожилая санитарка. – Ничего не бойтесь!

– А чего бояться? – пожала плечами Олтуган. – Все меры профилактики соблюдаем.

– Ну-ну. Уколы делать вместе пойдём.

В процедурном Олтуган приготовила ампулы, прокипятила шприцы в железном лотке. Зашёл коротко стриженный мужчина. Кашлянул в кулак. Олтуган натянула марлевую маску повыше. Растёрла ваткой кожу, сделала укол.

– Сестричка, спиртику не плеснёшь? – хрипло засмеялся пациент. Она вздрогнула и крикнула в дверь:

– Следующий!

На голове вновь вошедшего тоже красовался едва отросший ёжик. Странная тут мода… Или?..

После пятого пациента наконец вошла женщина. Голос прокуренный, наколка на предплечье.

– Они из тюрьмы, что ли? – шепнула Олтуган санитарке, когда та вышла.

– Да, тут почти все – зэки.

Олтуган поёжилась.

– И какие они?

– Да нормальные, привыкнешь! Только запираться на ночь надо. И одной не ходить. Был тут раз случай: медсестре к горлу нож приставили и кодеин потребовали. Но это редкость, – поспешно добавила санитарка. – Так-то они смирные, ну в основном. Им же здесь красота. Сытно, тепло, никто не обижает, не хотят, чтобы выгнали.

Через месяц Олтуган поехала в Каратал. Отдала матери аккуратный конверт с деньгами.

– Первую зарплату получила, – похвасталась она. – Мам, закажи памятник папе, у него до сих пор нет.

Акбалжан обняла дочку. В тот же день сходила к старику-мастеру. Тот выбил на большом сером камне надпись на казахском: «Кажимухамбет, сын Жумабая, 1910–1959, Жағалбайлы[50]. Поставлено дочерью Олтуган».

Глава 7

Физкультурники

Летом Боровку можно было перейти не замочив колен. Глядишь в прозрачную воду и удивляешься: как такая речушка весной всё затопила?

Олтуган ополоснула ноги и пошла к дому. Присела на лавочку рядом с Любой.

Мимо пару раз прошёл крепкий темноволосый парень. Не казах ли?

– Девчонки, есть игла? Мяч зашить…

Нового знакомого звали Миша. Густые чёрные брови, прямой крупный нос, весёлые глаза. Шустрый, сразу пригласил их в кино.

Гуляли так втроём около месяца. Олтуган привычно представилась Аллой. Думала, кто ж ему приглянулся? Наверное, Люба. Она же русская, симпатичная к тому же. Но он, когда шутил и травил анекдоты, больше как будто глядел на Олтуган.

В июле явился вдруг Толеген. Олтуган познакомилась с ним в поезде, когда ехала в Колтубанку. Вагон заполонили беззаботные студенты, пели под гитару, играли в карты и выпивали. Невысокий коренастый парень был непохож на других: не пил, разговаривал учтиво, читал книгу. Обменялись адресами. Дружески списались. Не ожидала, что он так сразу, без предупреждения, решится её навестить.

Представляя Толегена, Олтуган сказала, что это её родственник. Тот вскинул брови, а она потом тихонько разъяснила: мол, а кем ещё тебя представлять, неприлично же, приехал к незамужней девушке.

Он фотографировал компанию на блестящий «Зенит».

– Поменяйтесь местами, да, так. Лицо чуть влево. Смотрим, не моргаем.

Щёлк затвором.

– Алла, иди-ка, что покажу, – шепнул Миша и взял Олтуган за руку. Они отстали.

– А что ладонь такая холодная? На, – он снял пиджак и надел ей на плечи.

– Спасибо! – она закуталась в пиджак, скрестив на груди руки.

– Я не умею красиво говорить, – признался Миша. – Скажу как есть. Ты мне нравишься.

Ей мгновенно стало жарко. Пока думала, что ответить, подошли Толеген с Любой. Дальше продолжили гулять вчетвером.

Через день Толеген сообщил, что его распределили в другой район, обещают квартиру. Если она согласна, сразу подадут заявление в загс.

Олтуган ворочалась третий час. За окном квакали лягушки, на соседней кровати мирным сном спала Люба.

Кого выбрать? Толеген – перспективный, с высшим образованием. Спокойный, грамотный, хорошо одевается, аккуратен и сдержан. Миша – смешливый, весь нараспашку. Говорит громко, с вдохновением, глаза искрятся. Забежал однажды в дождь мокрый, в майке и шортах, протянул горсть лесной земляники:

– Понюхай, как пахнет, Аллочка!

По иронии судьбы, оба поклонника были физкультурниками. У Толегена уже диплом физрука, Миша окончил первый курс в педучилище, куда поступил после армии.

Здравый смысл подсказывал, что выбирать надо Толегена. Он, кроме прочего, казах, знает традиции. Мама Акбалжан частенько приговаривала, что мечтает о құдалар[51] и хочет петь внукам на родном языке. А Миша – замечательный, но белорус, совсем из другого мира. Да и в посёлке сплетничать будут. Вспомнилось, как одна подруга собралась замуж за русского. «Ладно ещё, если парень женится на девушке не своей нации, но если девушка за чужого выходит – это позор!» – возмущались соседи. Мама точно была бы за Толегена. Интересно, а что бы сказал папа? Он бы предпочёл того, кто больше любит его дочку. А кто из них её больше любит? Знать бы наперёд…

Вконец измучившись, Олтуган представила, что завтра Толеген уедет без неё. Будет ли грустно? Нет, даже легче на душе. А если рядом не будет Миши? В груди неприятно сжалось. Ни за что!

Утром она репетировала перед зеркалом речь для несостоявшегося жениха. Надо подобрать тёплые слова, не ранить. Хороший ведь парень.

Когда Толеген позвал её к калитке, заготовленные фразы вылетели из головы, как семена-вертушки с клёна. Тщательно причёсан, выглаженная рубашка, начищенные до блеска ботинки.

Олтуган выпалила:

– Ты – очень хороший, но у нас ничего не выйдет!

Сразу стало жалко его и стыдно, будто ляпнула что-то нехорошее. И глаза у него красные, видно, тоже плохо спал.

Толеген молча кивнул, протянул пачку фотографий. Олтуган попыталась улыбнуться.

– Не обижайся. Ты обязательно встретишь свою половинку.

Позже зашёл Миша.

– Толеген уехал, – сказала она. – Передал привет. Хочешь посмотреть фотографии? Знаешь, если честно, он мне не родственник.

– Ах ты обманщица! – притворно нахмурился Миша, но не выдержал и рассмеялся. – Я давно догадался.

Глава 8

Две сосны

На первое свидание Миша пришёл бритым налысо и с букетом полевых цветов. Олтуган с удивлением посмотрела на него, но ничего не спросила. Потом он признался, что хотел посмотреть на её реакцию.

Стали ходить всюду вместе. По утрам Олтуган выглядывала в окошко и видела знакомую фигуру – ждёт. Миша провожал её на работу в диспансер, не обращая внимания на то, какими глазами смотрели им вслед односельчане.

В сентябре он уехал на учёбу в Оренбург.

«Три дня не получала от тебя писем, – писала она. – А сегодня почтальон принёс сразу два! Поздравляю с победой в соревнованиях!

У меня всё хорошо. Главная медсестра Александра Ивановна учит составлять меню, хочет, чтобы, когда она уйдёт на пенсию, я заняла её место.

Я соскучилась по тебе! Пока получишь письмо, мы, наверное, уже встретимся».

Миша приезжал каждые выходные. Теперь вся стипендия уходила на проезд и подарки любимой.

На зимних каникулах привёз лыжи. На прогулку в заснеженный лес Миша натянул на себя два толстых свитера. Олтуган надела белый вязаный берет с кокетливым помпоном и коротенькую стёганую курточку. Увидев друг друга, в один голос спросили: «Тебе не холодно?» – и рассмеялись.

В марте они ходили на Боровку смотреть на рыхлый подтопленный лёд. В апреле наблюдали разлив и собирали распустившуюся вербу. В мае искали на сирени цветки с пятью лепестками, чтобы загадать желания.

В летние каникулы не хотелось расставаться даже на час. Встанут у дощатого забора и говорят, говорят.

Однажды Миша притащил с собой два велосипеда.

– Что сейчас покажу, ты такого не видела!

Они долго крутили педали по дорожке в бору. Выехали на поляну. Посреди неё стояли две высоченные сосны. Исполинские деревья поднимали колючие ветви. Олтуган потрогала шершавый ствол и понюхала пальцы, они пахли смолой.

– Интересно, сколько лет этим соснам?

– Говорят, триста. Пробовали вот эту, что побольше, втроём обхватить, не смогли!

– И растут вместе, как будто друг друга поддерживают, – прошептала Олтуган.

– Я хочу, чтобы и мы с тобой жили вместе так же долго, – быстро заговорил Миша, взяв её за руку. – Не могу без тебя. Если не заберу с собой, брошу училище, останусь тут! Давай поженимся и уедем вместе в Оренбург!

Олтуган посмотрела ему в глаза и погладила по щеке.

– Я тоже хочу, чтобы мы были всегда вместе.

Он прижал её ладонь к своим губам.

Глава 9

Слово матери

– Я боюсь одного – мама не согласится, – призналась Олтуган.

– Да неужели откажет? Убедим!

По весёлому голосу жениха Олтуган поняла: он и не представляет, как жёстко может ответить мама. Вспомнила её грозное лицо, когда та выбрасывала вещи. Даже чёлку разрешила отрезать только после восьмого класса. Вспомнился давний разговор.

– Жiгiтің бар ма?

Олтуган смутилась, кивнула.

– Аты кiм?

– Марат, – пришлось солгать.

– Жақсы[52].

– Ты не знаешь, она столько пережила. Жёсткая очень. И сильная. Один раз прибежала племянница с криком: «Папка хочет мамку побить!» Мы помчались к ним. Заходим, а зять замахнулся камчой на старшую сестру. Мама подскочила, вырвала кнут и как огреет его по спине… А потом камчу о колено сломала.

– Она мне уже нравится! – восхитился Миша. – Думаю, найдём общий язык.

Уговаривать будущую тёщу он поехал один, на поезде. Олтуган так и не решилась на разговор с матерью. Она не могла сосредоточиться на работе. Как его встретит мама? Вряд ли даст согласие. И что тогда делать?

Со станции Кувандык Миша на попутке добрался до армейского друга в посёлке Ильинка, что в двенадцати километрах от Каратала. Стемнело, когда парни на мотоцикле подрулили к селу.

Постучались к Райсе. Та переполошилась, услышав имя Олтуган.

– Что-то случилось?

Узнав, зачем прибыли ночные гости, позвала мужа:

– Айда к мамке!

Кайсар махнул рукой:

– Ой, поздно уже, тёща нас выгонит! Давайте лучше спать, завтра разберёмся.

– Нет, – упёрся Миша. – Мне сейчас нужно.

Райса повела его к матери.

Постучали. Зажёгся свет, и Акбалжан, сонная, вышла во двор.

Райса объяснила, в чём дело. Натолкнувшись на суровый взгляд, поспешила отойти. Акбалжан жестом пригласила Мишу в дом.

Райса сидела на крыльце, кутаясь в платок. Мотоциклист курил неподалёку.

Акбалжан внимательно слушала Мишу. Тот сразу зашёл с козырей. Сказал, что будет соблюдать обычаи, выучит казахский язык, а после учёбы они с Олтуган вернутся жить сюда.

– И первого ребёнка казахским именем назовём! – завершил он.

Она смотрела ему в глаза.

– Что ж, дочка сама не появилась даже? – её голос чуть смягчился.

– Боится. Говорит, строгая вы очень.

Акбалжан усмехнулась.

– Мне главное, чтобы она была счастлива. Твои родители не против?

– Не, они мировые!

– Ладно, перед свадьбой приедете к нам, прочитаем молитву.

На улице Миша обхватил руками приятеля, затормошил, приподнял. Крикнул во всё горло:

– Эге-гей!

– Тише! Людей разбудишь, – шикнула Райса. – Что сказала?

– Согласна она!

Олтуган ждала поезда. Подняла с насыпи серый камешек, повертела в пальцах. Громкоговоритель хрипло кашлянул, что-то пробубнил, она не разобрала слов и стала вглядываться в даль, куда уходили чёрные полоски рельсов. Наконец показался состав. Когда вагон, уже медленно, проплывал мимо неё, из окна высунулась голова Миши и он закричал во весь голос:

– Она со-гла-ас-на!!!

Все вокруг заулыбались, наверное, думали, что парень радуется согласию невесты.

Как только проводник открыл двери, Миша спрыгнул с высокой подножки. Подбежал, обнял Олтуган крепко, расцеловал.

– Она согласна, Аллочка!

Глава 10

Знакомство

Дом Коржовых стоял у самой речки Боровки. Родителям Миши было около пятидесяти. Отец, Алексей Алексеевич, передвигался медленно, хромал. Мать, Мария Андреевна, под стать мужу, делала всё размеренно, неторопливо. Одета была в однотонный сарафан ниже колен. Короткие, гладко зачёсанные назад волосы удерживал широкий гребень.

Олтуган пришла в своём лучшем платье в мелкий горох. Прикрепила шиньон, тщательно подколола его шпильками. Думала, о чём её будут спрашивать и как отвечать. Коржовы встретили Олтуган просто, как соседку, зашедшую на чай.

Алексей Алексеевич называл жену Марусей, по-доброму над ней подшучивал. Кормил с руки семечками двух рыжих белочек. Рассказал, что нашли их слепыми под сосной – выпали из дупла. Выходили их, а теперь эти хулиганки вечно устраивают кавардак. То кому на голову запрыгнут, то в карман залезут, да и тащат к себе всё, до чего дотянутся. Перед обедом их закрыли в клетку, не то от угощения мало что осталось бы.

Олтуган пошла на кухню помогать будущей свекрови чистить морковь. Начала срезать кожуру ножом, как с картошки.

– Не умеешь? – удивилась Мария Андреевна. – Вот так, ставишь морковку и скребёшь.

Олтуган чуть не зажмурилась от стыда. Скажет, вот неумеха…

– Ты не бойся, – сказала Мария Андреевна. – Когда я вышла замуж, свекровь меня невзлюбила. Сколько ночей я проплакала, сколько слёз пролила в сыновние макушки! Слово себе дала – вот вырастут Володя с Мишей, женятся, слова плохого невесткам не скажу!

Алексея Коржова в восемнадцать лет призвали в армию из Могилёвской области, что в Белоруссии, незадолго до войны. После учебки он попал на фронт, в разведроту. На второй год войны под Старой Руссой получил два ранения. Один осколок от разрывной мины попал выше щиколотки, второй – в грудь. На лечение отправили в Оренбуржье, село Колтубанку.

За раненым в госпитале ухаживала молчаливая санитарка Маруся. В белой косынке, с тёмными бровями и серьёзным лицом. Она умело перевязывала раны. Алексей шутил. Так и поженились.

В 1944 году родился сын Володя. А как война закончилась, Алексей собрался к родителям. Он не получил ни одного письма от них, не знал, живы ли.

Добирались сначала на поезде, потом на телеге. Послевоенная родина показывала зияющие раны – сожжённые деревни, взорванные мосты, воронки от снарядов и бомб. Маруся прижимала к себе сынишку, завёрнутого в одеяльце. Муж вдыхал влажный воздух, до сих пор пахнущий гарью и горем, и угрюмо молчал.

Возничий остановился у большой деревянной избы. Путники слезли с телеги и услышали хриплый крик:

– Лёша, сынок!

Навстречу прихрамывая бежал отец. Тоже Алексей, только Семёнович. Был он небольшого роста, худощавый, шустрый. Обнялись.

– Чай, сноха? – заулыбался Алексей-старший Марусе. Она сдержанно поклонилась.

– Да, батька, а вот внук твой, Владимир, – пробасил Алексей-младший.

– Ух, глазища какие чёрные! Вот Ульянушка обрадуется! Ты погоди, сразу не заходи, а то упадёт от счастья. Я предупрежу.

Отец забежал в сени и буквально сразу на крыльцо выскочила мать. Высокая, моложавая.

– Родненький! – воскликнула она.

Алексей, опираясь на палку и хромая, подошёл к матери, схватил её и сжал в объятьях.

– Мама, вы здоровы? А сёстры где?

– Здоровы и они, слава богу! Ой, а худой какой! Чего ходишь так?

– Да ничего, заживёт!

– Ну надо ж, папка хромоногий, так теперь и ты!

Она гладила сына по волосам, впалым веснушчатым щекам, не замечая никого вокруг.

– А это жонка моя, – Алёша жестом подозвал Марусю. – У нас и хлопчык есть!

Ульяна утёрла слёзы рукавом и, прищурясь, посмотрела на сноху.

– Чернявая уж больно, – повела она бровью. – Что ж, пожалуйте в дом.

Прибежали сестрички. Обе конопатые, с русыми косами, смешливые. Бросились брату на шею.

– Эх, покружил бы вас, да не могу пока, – засмеялся Алексей. – Взрослые какие стали!

За столом, уплетая горячую бульбу[53], он расспрашивал про друзей, соседей. Кто выжил, кого убили, кто-то ушёл в партизаны да сгинул в болотах и пущах.

Отца фашисты дважды приговаривали к расстрелу, но оба раза ему удавалось сбежать в лес.

– А как ты-то, сынуля, на фронте? – теребила мать.

– Да война как война…

– Откуда родом будешь? – спросила Ульяна Марусю, когда мужчины, махнув по рюмке самогонки, вышли подышать на крыльцо.

– Из Оренбургской области.

– Не из цыган?

– Нет, – чуть слышно промолвила Маруся.

Через неделю Алексея-младшего позвали работать в школу. Стал обучать деревенских детей грамоте и математике. А там и директором поставили.

Нога с войны так и не зажила, гноилась. В непогоду или после долгой ходьбы Алексей иногда весь белел, морщился, стискивал кулаки, зубы, но никогда не жаловался.

Маруся каждое утро обматывала ему голень тканью с пахучей дегтярной мазью. Научилась делать драники и мачанку[54] с грибами. С Алексеем жили душа в душу.

А вот свекрови угодить не смогла. Ульяна Еуменовна была женщиной статной, в деревне уважаемой, а нравом крутой. Бывало, поругаются с мужем, лежит он потом на высокой печке да ест голый лук. Уж до чего суровая, даже еды не подаст, пока не помирятся. А он тоже упрямый, не спустится к обеду, коли не зовут как положено.

– Да что ж тебе, баба, неймётся! Добрая нявестка у нас! – ругался на жену Алексей-старший, когда та бранила сноху.

– Я ему давно присмотрела Олесю. Ах, красуня! А Лёша эту привёз, неведомо откуда! – возмущалась Ульяна при снохе.

– Поздно, дитё есть, угомонись!

– Да ничего нашего в нём не вижу…

Старший внук Вова походил на мать – с тёмными волосами, крепенький, ширококостный.

Только когда три года спустя родился Мишенька, хоть черноволосый, да лицом в отца, с острым коржовским носом, Ульяна смягчилась. Давала ему конфеты втихаря, не показывая Вовке. А Миша, добряк, отдавал половину брату.

После хлопцев родились две дочки: Валя и Надя.

Мальчишки с семи лет отвечали каждый за свою лошадь, вспахивали поле. Вместе со взрослыми возделывали колхозный яблоневый сад на несколько гектаров. А как бегут играть, мать вслед кричит:

– Вова, Миша, осторожнее! Не трогайте железяки!

Сколько пацанов погибло, закидывая в костёр найденные в лесу снаряды! Иные без глаза или руки остались.

Целый день дети перехватывали еду на ходу, много ли надо: ломоть хлеба да ложка мёда. К ужину собирались за столом всей семьёй. Усядутся и ждут, пока дед первым зачерпнёт из общей миски или сковороды. Потом – остальные взрослые, последними – дети. Иногда кто-то из мальчишек не выдерживал, влезал без очереди и тут же получал от дедули по лбу деревянной ложкой. Так-то он добрый, но порядок есть порядок.

Миша долго не выговаривал букву «р», а однажды собирал под берёзами грибы курочки. И вдруг произнёс:

– Курр-рочки…

На радостях помчался к родителям, всю дорогу повторяя на ходу:

– Куррочки, грыбы, рыба, рак, рэмень, рррр!

Осенью Ульяна неожиданно слегла. В доме стало непривычно тихо и мрачно. Накануне Покрова попросила у всех прощения и померла. Алексей Семёнович загоревал. Недолго без неё прожил, через несколько лет и его не стало.

В 1960 году Коржовы переехали в Оренбургскую область. Уж больно скучала Маруся по родине. Оставили просторную избу, добротное хозяйство. Пришлось отстраиваться заново в Колтубанке.

Вова, как окончил десятый класс, вернулся в Белоруссию. Там ждала любимая девушка. В семнадцать женился. Один из его сыновей, Сергей, родился копией деда Алексея. Жаль, Ульяна этого не увидела.

Глава 11

Одна семья

В вагоне Миша записывал под диктовку размашистым почерком, проговаривая вслух:

– Ата – дедушка, ага – старший брат…

Олтуган мягко поправляла:

– Аға – ғ: вот так горлом с придыханием произносишь.

– О, как у нас в Белоруссии!

Олтуган тоже выучила несколько белорусских фраз. Хотя родители Миши общались на русском, у них часто встречались незнакомые словечки. Как-то Мария Андреевна попросила занести с улицы ночоуку. Олтуган постеснялась спросить, что это. Вышла во двор, осмотрелась. «Может, ночнушка?» – пришла догадка, но на бельевой верёвке, натянутой между двумя столбиками, висели только прищепки.

– Миш! – позвала жениха, чинившего велосипед за забором. – А что такое «ночёвка»?

Он кивнул на корыто.

– Вот!

Олтуган подивилась – вроде слово знакомое, а означает совсем не то, что думаешь.

Поезд въезжал в рассвет, когда она проснулась. Тихонько высвободилась из-под Мишиной руки и покрутила затёкшей шеей, пошевелила ногами. Миша сидел в неудобной позе, голова его сползала вбок и иногда ударялась о жёсткую стенку. Олтуган достала кофту и, подложив на плечо, притянула Мишу к себе.

Ближе к Кувандыку засинели вдалеке невысокие горы. Вдоль железной дороги тянулись огороды, словно съезжающие по склонам холмов. Дачники спозаранку копались в земле.

С поезда встретил на грузовике Куантай, ему заранее отправили телеграмму. Протянул жёсткую шофёрскую ладонь Мише, приобнял сестрёнку.

Трясясь по колдобинам, въехали в Каратал. Где-то гудел трактор, мычали коровы, идущие на пастбище, лаяли собаки. Маленькая шторка в окне родного дома была отодвинута, в неё выглядывала Акбалжан. Увидев машину, выбежала навстречу. Ответила на приветствие Миши, надолго задержала дочь в объятьях, заглянула в глаза. Пока мужчины умывались на дворе, спросила:

– Хорошо тебе с ним?

– Очень.

Акбалжан снова обняла дочь.

– Вот и ты – невеста! Как будто вчера баловал тебя Кужур. Был бы жив сейчас, закатил бы той[55] на весь Каратал!

Во дворе закипал на печи казан. Олтуган вдохнула запах горящих дров и варёного мяса. Барана зарезали накануне. Дом стал наполняться людьми. Женщины раскатывали большие круги теста и раскладывали их на газетах, чтобы подсохли. Потом разрезали на части, закидывали в кипящий бульон и вылавливали шумовкой.

На полу посреди большой комнаты расстелили корпешки. Расселись, омыли над тазом руки подогретой водой из кувшина, уважительно поднесённого каждому гостю. Перед молитвой покрыли головы. Мише тоже дали бархатную тюбетейку. Мулла провёл обряд бракосочетания – неке қию. Неожиданно звонкий и высокий для старика голос улетал ввысь. Когда он перестал вибрировать и перешёл в быструю, скороговоркой, речь, все раскрыли перед собой ладони. Провели ими по лицу. Миша повторил.

На дастархан подали большое плоское блюдо с горячим мясом и сочнями. Полили сорпой с запаренным луком. Олтуган предупредила: начинают есть по старшинству, брать еду нужно руками. А если аксакал даст часть бараньей головы или кость с мясом, нельзя отказываться, надо обглодать как можно чище. Миша съел пару кусочков конской колбасы шұжық, в которой вяленое мясо перемежалось с перчёным жиром. Олтуган по его довольному лицу поняла – понравилось.

Миша украдкой оглядел комнату. Металлический сундук в углу, на котором громоздились одеяла. Небольшое окошко. На потолке жёлтые неровные пятна.

– Мама никак не сделает крышу, протекает, – перехватив взгляд жениха, шепнула Олтуган.

Когда все разошлись, Миша взялся чинить кровлю. Вокруг быстро собрались зрители. Односельчане принесли низенькие скамейки и уселись напротив, словно на концерте. Щёлкали семечки, толковали, достаточно ли ловок младший зять Акбалжан.

– Ой, не знаю, – качала головой Зубайда. – Уедет Олтуган, будет жить как русская. И обычаи наши забудет, и язык. Вон уже Аллой её кличут.

Молодые прогостили у Акбалжан неделю.

– Здорово тут! – говорил Миша. – Все помогают, как одна семья. И в гости каждый день зовут!

Акбалжан крепко прижала к себе дочь, тепло попрощалась с зятем.

– Рахмет! Через год приедем к вам насовсем! – заверил он тёщу.

Свадебное платье Олтуган сшила себе сама. Нашла по блату лёгкую синтетическую ткань, раскроила.

– Ого, – восхитилась Люба. – Какое длинное, до самых щиколоток. Сейчас в моде короткие.

– Я не люблю как все, – пришивая цветок к фате, поморщилась Олтуган. – Мы и регистрацию проведём не в Колтубанке, а в Оренбурге, там дворец бракосочетаний такой красивый, с мраморными колоннами.

После деревенской свадьбы жених, невеста и двое свидетелей поехали в областной центр. Здесь расписались.

С фамилией у Миши приключился казус. Когда ему выдавали свидетельство о рождении, то записали Коржёвым, через «ё». Со временем точки над буквой стёрлись, и он стал Коржевым. Теперь эту фамилию стала носить и Олтуган.

Глава 12

Оренбург

В Оренбурге молодожёны сняли комнату в землянке с окошками, в которых то и дело мелькали ноги прохожих. Олтуган устроилась на работу в больницу, Миша продолжил учёбу.

До середины месяца они ощущали себя богатыми: он получал стипендию, она – зарплату, от Коржовых-старших приходил перевод.

Олтуган раз видела, как Алексей Алексеевич раскладывал свой заработок на четыре кучки.

– Это, Маруся, нам с тобой, это – Мише, это – Вале, это – Наде.

Дочери Коржовых учились в разных городах, Володя обеспечивал свою семью сам.

У Миши и Олтуган деньги заканчивались быстро. Больше половины сразу отдавали за комнату хозяйке, а ещё – на проезд, продукты, одежду, кино, театр, мороженое… И пусто в кармане! Хорошо, мама с попуткой из Каратала передавала говядину и подсоленное масло. К концу месяца, когда припасы кончались, Миша отправлялся разгружать вагоны.

В один из таких безденежных дней они шли по опустевшей заснеженной улице.

– Провожу тебя и – на станцию, – сказал Миша.

– Не ходи сегодня, останься, – закапризничала Олтуган.

– А что завтра есть будем? Даже на хлеб нет.

Она надула губки.

Вдруг Миша быстро нагнулся к земле и таинственно зашептал:

– Пойдём в магазин.

– Куда? Ты же сказал, денег нет!

– Просто посмотрим!

Зашли в большой продуктовый магазин. Олтуган рассматривала полки. Зачем он привёл её сюда? Заплатить всё равно нечем. Вот стыдоба…

Миша спросил:

– Что хочешь?

– Ничего, – опустила она глаза. – Давай уйдём.

– Докторскую колбасу будешь? А может, абрикосовый компот? Ты же его любишь!

Она укоризненно посмотрела на мужа, и тот разжал кулак, показав выцветшую красную купюру – десять рублей.

– Откуда это?

– На дороге только что нашёл!

– Кто-то уронил?

– Никого ж не было рядом, наверное, давно потеряли.

Они закупили продуктов на всю десятку. Довольные, отправились домой. Уже отмывая тарелки после ужина, Олтуган подумала, что надо было отложить хоть часть денег. Нельзя тратить всё до последнего, скоро в декрет.

Каждое утро Миша ехал с ней на автобусе до больницы. Они держались за руки, доходили до двери приёмного покоя, прощались, а вечером так же шли обратно.

Ежедневно наблюдавшая эту картину буфетчица раз не выдержала и сказала:

– Какие же у вас, нерусских, мужья хорошие: каждый день провожают, встречают, не то что наши!

Олтуган рассказала об этом Мише, и они посмеялись. Из-за тёмных волос, густых бровей и крупного носа его часто принимали за кавказца.

Глава 13

Первенец

Сына, как и обещали Акбалжан, назвали по-казахски – Жанат. Новоиспечённые родители скрупулёзно выполняли рекомендации врачей. Делали младенцу гимнастику, массаж, солнечные ванны, купали в марганцовке, кормили по часам, а ночью, по совету педиатра, выдерживали шестичасовой перерыв в кормлении.

Малышу такой распорядок явно не нравился. Днём он хныкал, а под утро кричал так, что хотелось накрыться одеялом и заткнуть уши. Носили его на руках по очереди. Миша потом клевал носом на занятиях, а Олтуган пыталась урвать часок сна, пока крикун посапывал днём.

Пелёнок не хватало, а те, что были, не успевали сохнуть. Сразу после стирки их долго гладили. Пар стоял на весь дом.

Вскоре приехала Мария Андреевна. Привезла большой отрез байковой ткани. Олтуган разрезала байку на квадраты, обшила края.

Мария Андреевна называла внука Женей. Как-то днём, когда он очередной раз зашёлся в плаче, намекнула снохе, что пора бы его покормить. Олтуган строго возразила:

– Ещё сорок пять минут! Врачи говорят, часто кормить вредно. У него и так перевес.

– Да какой перевес, просто крупный, в нашу породу! Больно много знают эти врачи! – проворчала свекровь. – Четверых вырастила, такого не слышала.

Легли спать, а в четыре утра снова начался ор.

– Да вы что, с ума сошли! Он же есть хочет! – возмутилась Мария Андреевна.

Еле уговорила сноху дать дитю грудь. Минут через пять в доме воцарилась долгожданная тишина. Насытившийся Жанат крепко спал.

– Может, ну его, доктора? – шепнул Миша. – Пусть ест когда захочет!

– Пусть, – сквозь сон кивнула Олтуган.

Глава 14

Возвращение

– Мама ждёт, – Олтуган вздыхала. – В Оренбурге, конечно, хорошо: красиво, культурная жизнь. В театре, правда, давно не были. Кстати, новая серия «Ну, погоди!» вышла. Давай сходим в выходные, как в прошлый раз?

Она убежала в кинотеатр, а Миша остался с ребёнком. Потом поменялись. Дома вместе вспоминали смешные моменты и хохотали.

После педучилища Мишу звали тренером на лыжную базу, но он отказался. А в село особо никто не рвался, поэтому распределение в Кувандыкский район удалось получить легко. Ехать решили в посёлок Урал с медпунктом и средней школой, где училась Олтуган после четвёртого класса.

Наутро после Мишиного выпускного собрали вещи. Олтуган нарядилась в платье с пояском. Фабричные пуговицы срезала, пришила большие, квадратные. Мишу уговорила надеть модную рубашку с удлинёнными уголками воротника. Смочила ему сахарной водой бакенбарды. Четырёхмесячному сынишке натянула ярко-жёлтый костюмчик.

В электричке посадила Жаната к себе на колени. Погляделась в зеркальце. Пусть все видят, какая у них образцовая семья!

– Девонька, нельзя такого кроху сажать! – покачала головой старушка напротив. – Эх, молодёжь…

Миша взял сына на руки.

По приезде пошли устраиваться на работу. Повезло, физрук оказался Мишиным однокурсником. Мечтал перебраться в город и был рад обмену.

Пожилая директор школы, чем-то похожая на Крупскую, с гулькой на голове, внимательно оглядела Мишу с головы до пят. Надвинув очки на нос, изучила его документы. Узнав, что он муж Олтуган, всплеснула радостно руками.

– Отлично помню её, девочка умная! Да и вы, сразу видно, мужчина серьёзный. Нынешний педагог совсем молоденький, неженатый, глядишь, не сегодня завтра сбежит. А вы никуда не денетесь! Поеду в гороно, всё улажу.

Олтуган с Жанатом на руках отправилась в сельскую амбулаторию. Заведующая обрадовалась, ей как раз не хватало фельдшера.

– Все в декрете, прямо эпидемия какая-то! Вашему сколько? Четыре месяца? Ничего, у нас ясли есть. Выходите в понедельник!

Сельсовет сразу выделил молодой семье квартиру в двухэтажке. Миша помчался за тёщей, та как раз недавно вышла на пенсию.

Взял у однокурсника мотоцикл, а водить-то совсем не умел. Кое-как доехал до Каратала к Акбалжан, посадил её сзади и поддал газу. Она намертво вцепилась в спину зятю. Всю дорогу истово молилась, вскрикивая на кочках. Затормозили о забор.

Увидев внука, вдохнув его молочный запах, Акбалжан заулыбалась, заворковала. Суровое лицо смягчилось. В изголовье кроватки повесила совиные пёрышки – от сглаза. Стала петь песенки.

С месяц ходила пешком в Каратал и обратно, пока Олтуган не уговорила перебраться в Урал насовсем. Акбалжан предупредила:

– Ты знаешь меня. Если зять раз ударит по столу, стукну два раза. А если что не так, говорите сразу, мешать не буду, уйду!

Прибралась напоследок в каратальском доме. Перетаскали вещи в машину Куантая. Акбалжан, закрыв дверь на навесной замок, отнесла ключи в сельсовет.

Односельчане вышли проводить её. Только Рыжая Сонька полола огород, не поднимая головы. Зубайда кинулась к Акбалжан:

– Если обижать будет зять, возвращайся, поможем!

– Ох, Зубайда, когда ж ты поумнеешь, – отмахнулась Акбалжан.

Обнялась с родными, подругой Сашей, бабкой Маслихой, забралась в кабину. Миша прыгнул в кузов. Куантай завёл грузовик. Все замахали вслед, а Райса смахнула рукавом набежавшие слёзы.

Глава 15

Второе рождение

К осени директор школы выхлопотала для Коржевых половину частного дома по соседству со своим.

– Здесь огород и сарай! – обрадовалась Олтуган. – Посадим овощи, заведём корову, молоко своё будет!

Выбелили заплесневелые углы, расставили пожитки, купили с рук кровать, стали обживаться. Для Акбалжан Миша смастерил нары, как в её старом доме. Сидеть на стуле она так и не привыкла.

Жанат рано начал ползать. Шмыг – и на четвереньках к двери.

– Ой, пол холодный! – вскакивала Акбалжан.

Надевала внучку тёплые штаны и шерстяные носочки, но тот всё равно заболел.

В один из вечеров поднялась температура. Малыш кашлял и плакал. Пневмония развилась быстро. Олтуган с сыном положили в райбольницу.

Он ослаб и тяжело дышал.

– Антибиотики не действуют. Попробуем переливание, – решил врач.

Большим шприцем у Миши набирали кровь и вливали сыну в венку на лбу. Жанат исходил криком. Олтуган, зажмурившись, боялась шевельнуться. Муж крепко держал её за руку.

Когда и это не помогло, кто-то посоветовал сделать компресс с редькой и мёдом. Наложили липкую массу густым слоем Жанату на грудь, малыш начал извиваться. Кожа моментально побагровела. Олтуган, испугавшись, всё вытерла. Кашель сразу стал полегче. Повторили ещё пару раз, и мальчик пошёл на поправку. Он ещё долго оставался хилым и бледным, покашливал. Но ходить научился быстро. Акбалжан старалась чаще выводить внука на улицу, чтобы загорал на солнышке.

Однажды, усадив его во дворе с игрушечной машинкой, она забежала на веранду проверить суп на плите. Вернулась, а Жаната нет. Взгляд упал на бочку с водой, вкопанную в землю. Оттуда поливали огород. Метнулась к бочке, вытащила захлебнувшегося ребёнка. На её крик примчалась соседка, медсестра Валя. Положила Жаната себе на колено, запрокинула ему голову и зажала нос. Набрала полную грудь воздуха, резко выдула ему в рот. Жанат закашлялся, заплакал.

Прибежали родители. Олтуган схватила сына, прижала к груди. Он ещё долго всхлипывал и подрагивал у неё на руках.

– Как я могла! На минуту отошла! – сокрушалась Акбалжан.

«Теперь Жанат снова заболеет, после ледяной воды», – переживала Олтуган.

На следующий день Миша бочку выкопал, выбросил, яму засыпал. А Жанат после этого случая выздоровел окончательно.

Глава 16

Решение

Олтуган вышла на задний двор больницы, заросший травой. Оторвала сухой лист полыни. Растёрла в ладонях, вдохнула запах. Ей всегда нравилось, как пахла полынь.

Вытерла глаза. Развернула носовой платочек, глянула на нарисованную девочку с бантиками, скомкала и сунула платок в карман медицинского халата.

Зашла в свой кабинет, заполнила журнал. Ровно в пять сложила бумаги в сумку, посмотрелась в зеркальце, припудрилась и пошла домой.

Ужинать не стала, сказала, что болит голова.

Сначала хотела всё рассказать Мише, но потом решила его не тревожить. Съездит в райцентр, и дело с концом.

Ночью ворочалась. Во сне мелькали быстрая речка, девочка на плоту, хрупкий мостик… Встав утром к автобусу, поняла, что не хочет ехать. Что-то невесомое, но сильное не пускало, лёгким облачком вздыхая внутри.

Олтуган всегда мечтала о сыне и дочери. Жанату четыре. Ей хотелось шить девчачьи наряды, заплетать косички.

Пошла на работу. Встретив акушерку, сказала, что не поедет на аборт.

Та пожала плечами:

– Как знаешь! Я бы на твоём месте подумала, не дай бог, больной после спирали родится.

– Моя дочь будет здорова! – прошептала Олтуган. Ей казалось, эти слова нужно обязательно произнести вслух, пусть тихо, тогда они сбудутся.

Через семь месяцев, тёплым майским вечером они с Мишей пришли в больницу. Когда Олтуган увела медсестра, он попросил сигарету у прохожего, хотя не курил.

Наутро, ровно в девять часов, родилась девочка.

– С ней всё нормально? – первым делом спросила Олтуган и, услышав утвердительный ответ, попросила коллег оставить ребёнка с ней, хоть это и запрещалось. Дождалась, когда все выйдут, раскрыла пелёнку, осмотрела крошечное тельце. Проверила родничок, посчитала пальчики на ручках и ножках. Легла. Солнечный луч пробился между казёнными занавесками, прыгнул ей на щеку, разлился светом по лицу. Стало хорошо и спокойно. Разве есть кто-то в мире счастливее неё?

Осторожно постучали в окно. Олтуган приподнялась, отодвинула шторку и увидела Мишу с огромным букетом душистой сирени.

Рождение девочки отмечали с размахом. Родня горланила поздравления у больницы, на что Олтуган грозила им кулаком. Разъезжали вокруг больницы на мотоцикле, орали песни. Кто-то выпал из мотоциклетной люльки, кто-то заснул на полу в гараже.

Таким и запомнилось всем 20 мая 1977 года. День моего рождения.

Часть III

Мария

Глава 1

Алла қосса

Я выбрала чёрно-белое фото себя шестилетней. Загрузила в онлайн-программу. Когда девочка с чёлкой, заколотой набок, начала поворачивать голову, я будто вернулась на много лет назад и увидела мир её глазами.

Вот сижу на плече высоченного десятиклассника, в косички вплетены пышные банты, внизу стоят дети в школьной форме с букетами георгинов. Сжимаю колокольчик, перевязанный красной лентой, трясу, чтобы звенел громче. Задираю подбородок – мама говорит, так не видно, что боишься.

Вот я за первой партой, в руках – букварь, фотограф велит улыбаться и не моргать. Улыбка не получается, глаза слезятся – тогда я не поняла, что заболеваю.

Картинки оживают дальше. Я дома. Не могу согреться под толстым одеялом, пахнущим овчиной. Пью горькое лекарство, запиваю тёплым молоком с мёдом. Выполняю команды «Дыши – не дыши», когда к моей спине прижимают прохладный кружок стетоскопа. Под мышкой – градусник. Вокруг – встревоженные глаза родных, кастрюля с картошкой, банное полотенце над лицом, и в этой горячей темноте нужно втягивать пар, потеть и кашлять.

Папина ладонь – большая, шершавая. Уклоняться от неё буду позже, подростком, тогда папа станет называть меня ёжиком. Скучать по этой ладони начну через много лет.

А пока он гладит меня по волосам. Рассказывает сказки. Я представляю уходящие в небо зелёные стебли волшебного гороха. Растворяюсь в кисельных берегах. Я то здесь, на диване, то там, в туманных мирах. Словно вдалеке слышу папин голос.

Не плачь, девчонка, пройдут дожди,

Солдат вернётся, ты только жди!

И наконец однажды в темноте – шёпот мамы рядом:

– Тридцать шесть и шесть! Слава богу! Но лечиться ещё долго…

Всё снова наполняется ощущениями, запахами, вкусами. Жгучие горчичники. Вонючая мазь, ею мажут грудь. Барсучий жир в столовой ложке. Железный горшок с подстеленной газеткой. Сладкие жёлтые витаминки, как рассосёшь, становятся кислючими. Наконец мягкий, как вата, сон.

– Аже![56] – зову утром бабушку.

– Ау! – поворачивается она.

Я лежу на деревянных сәкі, которые занимают полкомнаты. На них расстелены корпешки из цветных лоскутов и дастархан. Аже намотала на пузатый самовар мои колготки – чтобы были тёплыми, когда проснусь.

Прижимаюсь спиной к белёной стене. Она приятно греет, с обратной стороны, в прихожей – печка.

На стене напротив – карта Оренбургской области. На карте – кружочки-города, среди них наш райцентр Кувандык. Брат Жанат отметил точку ниже него, под синей линией реки, и подписал: «п. Урал».

В углу комнаты – железный сундук с выбитым на массивной крышке орнаментом. Аже складывает туда шуршащие ткани, бархатные тюбетейки, новые детские костюмчики, коробки конфет и всякий дефицит. Перед тем как пойти в гости, поднимает крышку, перебирает запасы. Если повод стоящий, для женщины можно взять панбархат, а то и парчу, для мужчин – рубашки, изредка костюм шалбар – так аже называет пиджак с брюками. Обратно тоже приходит с подарками и кладёт их в сундук.

Часть запасов хранится под нарами. Однажды мы с братом, оставшись одни, выудили среди коробок индийский чай, припрятанный для гостей. Залили кипятком и потягивали деловито, как взрослые.

Мама, пожурив нас, рассмеялась:

– Надо же, дети, а в чае разбираются!

Я не поняла, чем эта заварка отличалась от той, что брат называл мусором. Мне просто понравился рисунок на жёлтой пачке: голубой слон, бородач в чалме, красные купола.

Прижимаюсь щекой к ажекиному мягкому лицу, пахнущему бельём, которое сушили на солнце. Аже отламывает краюшку горячей лепёшки шелпек[57], подаёт мне.

– Тие берсiн!

– Тие берсiн, – повторяю.

Так говорят, чтобы помянуть тех, кто уже не с нами. Аже жарит шелпек каждую пятницу.

Себе она наливает чай с молоком, мне – чёрный, я не люблю белёный. Откалывает щипчиками кусок рафинада и рассасывает, прихлёбывая из пиалы.

Попив чай, помогаю убрать дастархан. Остатки еды кидаю в помойное ведро. Выбрасывать хлеб нельзя. Даже из поездок родители привозят мешочек с засохшими кусками, чтобы отдать корове. Если упал хлеб, нужно сказать «Бисмилля» и поднять его.

У аже много разных примет. Нельзя сидеть на пороге, громко смеяться на ночь глядя, выходить с непокрытой головой на улицу, когда светит луна, стирать и убирать дом в пятницу.

После завтрака аже раскрывает сундук, копается в нём. Вытаскивает ситцевый платок, в котором завёрнуты её сокровища. Люблю их разглядывать: необычная монета с дыркой у края, гребень со сломанными зубьями, старинные кольца, медаль…

Из шёлковой сумочки аже достаёт Коран. Водит пальцем по строчкам с диковинными значками, нараспев читает молитвы. Неизвестно, откуда у неё эта книга. Страницы пожелтели, растрепались. Когда рядом нет взрослых, я тайком показываю книгу подружкам и фантазирую, что она волшебная.

Рассматриваю аже, чтобы позже зарисовать: выцветшие до светло-голубого глаза, мама говорит, раньше они были, как у меня, карими, волнистые морщинки, округлый нос, крупные, со вздувшимися венами руки. Светлое платье с широким подолом, бирюзовая бархатная безрукавка – бешпет – с металлическими застёжками, на которых выбиты узоры в виде бараньих рогов. Белый платок. Две тонкие косички, свисающие ниже пояса, почти не тронула седина, хотя Акбалжан-аже семьдесят.

Странно, аже не знает буквы, но читает Коран. А я, наоборот, не понимаю, что написано в этой книге, хотя читать научилась в четыре года. Тогда соседка, бывшая директриса школы, услышав об этом, не поверила, принесла газету и ткнула в сплошные строчки:

– Тут прочитай!

Я прочла о забастовке в Америке и президенте Рейгане. Мама поправила произношение:

– Рэй-ган!

– Тьфу, тьфу, тьфу! – захлопала соседка. – Какая молодец!

Я недовольно сказала маме:

– А что это она плюётся?

Мама засмеялась:

– Так говорят, когда хвалят. Чтоб не сглазили.

Смотрю на улицу, где дети тащат санки на горку, вздыхаю и пальцем вывожу на запотевшем стекле: «Марийка».

Я родилась в девять часов, когда мама ушла на работу. Взрослые смеются, услышав эти слова, не понимаю почему. Ведь мама уходит в свою больницу как раз к этому времени. Папа с Жанатом идут в школу ещё раньше. До обеда дома со мной только аже.

Мама хотела назвать меня Жанной, потом они с папой выбрали имя Мария. Бабушка Мария, папина мама, узнав об этом, прислала письмо с благодарностью.

Родственники и друзья зовут меня Марийкой или Маришей. Для ажешки я – Мария́, с ударением на последнюю букву, по-казахски, а её подруга Дильда-аже с большой родинкой называет меня Марияш.

Мальчишки дразнят Коржиком – из-за фамилии Коржева. Я не против, злюсь, только если они добавляют «недоваренный». Двоюродные сёстры посмеиваются, что я худая и бледная. Пытаюсь больше есть, а летом часами лежу на солнце, чтобы загореть. Кожа облезает и жутко чешется.

Мама рассказывала, что, когда я была совсем маленькой, детская медсестра дописывала мне лишний вес. А то кололи бы в плечо болючий витамин B. Когда в больнице делали стенд с фотографиями грудничков, мою не взяли. Сказали, что младенцы должны быть с пухлыми щёчками. Мама, вспоминая об этом, до сих пор сердится.

У неё тоже не одно имя. Старики называют её Олтуган, на работе она – Алла Кужуровна. Папу зовут Мишей и Михаилом Алексеевичем. Его ученики прибегают к нам домой за ключом от спортзала и кричат с крыльца:

– Михалсеич!

Ажешкино имя Акбалжан я расшифровываю по кусочкам:

– Ақ – белый, бал – мёд, жан – душа. Аже, ты белый мёд души? Или душа белого мёда?

– Как хочешь, – смеётся она.

– А ты красивая была в молодости?

– Молодые все красивые…

После обеда дом оживает. Папа целует меня, покалывая щетиной. Мама, придя с работы, пахнет помадой и лекарствами. Она заносит со двора постиранное белье, и комнату наполняет свежесть. Подмороженные вещи скрипят, когда их разгибают, чтобы досушить на спинке дивана.

С улицы заходит Жанат, мокрый, в снегу. Брат обметает валенки гусиным крылом қанат, развешивает заледенелую одежду.

– Когда я пойду гулять? – вздыхаю.

– Алла́ қосса́, когда выздоровеешь, – отвечает аже.

– А почему ты всегда вставляешь Алла қосса?

– Так надо добавлять, когда говоришь о будущем. Это значит «если бог даст».

– Зачем?

– Давай расскажу про это историю.

Усаживаюсь рядом с аже на нарах. Жанат греет руки над печкой.

– Как-то дед собрался на охоту, – начинает аже. – «Пристрелю, бабка, лису сегодня», – хвастается старик. А старуха ему: «Cкажи сначала Алла қосса!». – «Ой, бабка, ну что ты заладила! – проворчал старик. – Алла қосса да, қоспаса да, всё равно принесу».

– Что он сказал? – прерываю аже.

– Хоть бог даст, хоть не даст, всё равно принесу, – поясняет брат.

– Целый день старик охотился, но лиса ускользала от него, – подмигивает бабушка. – Тут начался буран. С трудом добрался старик домой, голодный, еле передвигает ноги. Лёг перед юртой и закричал из последних сил: Әй, кемпiр, Алла қосса, есiктi аш!

– Эй, старуха, если бог даст, открой дверь! – изображает Жанат старческий голос под общий смех.

Глава 2

Гусята

От мартовского солнца слезятся глаза. Трогаю липкий снег – варежками, потом осторожно пальцами. Следы наполняются водой, а я – впечатлениями. Я проболела воспалением лёгких целую зиму и хочу всё наверстать.

Соседский мальчишка в проходе между дворами железным совком прорубает дорожку для будущего ручья. Вытаптываю сапожками на снегу зайца. Пять шагов вплотную: пятку ставишь к носку предыдущего следа, закругляешь поворот, ещё пять шагов – ухо готово. Подходят подружки Гуля и Альмира. Втроём заяц получается быстрее.

Когда Гуля пришла в детский сад, то не говорила на русском. Однажды мы сбежали от воспитательницы, отодвинув сломанный штакетник в заборе. Отправились гулять в лес. Нас быстро нашли и привели обратно.

Заведующая Валентина Николаевна с высокой причёской спрашивала, как мы смогли убежать. Я молчала, как разведчик на допросе: брат научил, что нельзя выдавать секреты. Гуля прошептала:

– Тесiктен[58].

– Что? – переспросила Валентина Николаевна.

– Тесiктен! – чуть громче сказала Гуля.

Позвали повара, Магзаду-апа. Она перевела Гулины слова, и дыру заделали. Потом Гуля выучила русский язык, и мы вместе пошли в школу.

Наигравшись, иду к аже. Сегодня у нас важное дело. Нужно подложить под гусынь и уток большие яйца с голубоватым отливом, которые мы собрали в картонную коробку под нарами.

Аже скручивает газету в трубку, кладёт внутрь каждое яйцо и смотрит через него, как в бинокль, на солнце. Учит, как различать пятна, чтобы понять, годятся ли яйца для высиживания. Мне они кажутся одинаковыми.

В сарае сердито шипят две белые гусыни. Они сидят в гнёздах, устланных пухом, который выщипали у себя из грудок. Ажешка берёт палку, отводит распахнутые клювы и подсовывает яйца под мягкие брюшки. Гусак вышагивает вокруг и беспокойно гогочет.

Сначала у нас было два гусака. Один всё съедал сам, аже сварила из него суп. Этот заботливый, если насыплешь зерно, зовёт подружек и ест вместе с ними.

Самки уток ещё злее гусынь. Могут налететь и ущипнуть, когда высиживают потомство. А селезень только раскланивается в стороны ярко-зелёной шеей, и глаза у него улыбаются.

Теперь остаётся ждать, когда вылупятся птенцы. Каждый день аже проверяет кладки. Ругается на птицу:

– Вот бестолковая! Встала, бросила гнездо. Загоняю назад, не хочет. Пришлось все яйца под другую положить. А эта молодец, не встаёт, поест и дальше усаживается. Настоящая мать.

Проходит почти месяц. Наконец, аже зовёт:

– Гусята вылупляются!

Накидываю куртку, сую ноги в галоши и бегу за ней. Аже приподнимает палочкой бок гуски. Та шикает, самец тоже волнуется, лезет со своим «га-га-га».

Вижу треснувшее яйцо и гладкий клювик, пробивающий скорлупу. Так хочется помочь, быстрее его очистить, но аже не разрешает: птенец должен вылезти сам, иначе не выживет.

Когда мокрый тёмно-жёлтый гусёнок полностью выбирается из хрупкого домика, мы перекладываем его в подол, несём домой. Сажаем в коробку, застеленную газетой, по очереди перетаскиваем его собратьев. Гусыне пока не до них, надо всех высидеть, а то разбегутся по сараю.

Птенчики жмутся друг к другу. Иногда кто-то из них залезает на спинки других, пытаясь добраться ближе к висящей на шнуре лампе. Вскоре они обсыхают, становятся светлыми, пушистыми. Тёплые комочки. Аже говорит, что часто гусят брать на руки нельзя – впитают наш запах, и мать не примет.

Кормим гусят раскрошенным варёным желтком, приговаривая «ляп-ляп-ляп».

На следующий день относим их в отдельный сарайчик к взрослым гусям. Те лепечут что-то на своём языке, а гусятки бегут к ним, вытягивая шейки и расправив крохотные крылышки. Наливаем в пластмассовые крышки от банок воду, сыплем на картонку отварное пшено.

Каждый раз кто-то в выводке оказывается шустрее всех. Он первым начинает есть и возглавляет колонну собратьев, вышагивая за большими гусями. Аже называет его атаманом.

А я опекаю самого слабого, такой тоже непременно находится. Он последним подходит к корму, другие гусята его обижают. Даже большие гуси отталкивают, щиплют его. Ух и получают они у меня за это!

Когда птенцы подрастают, выгуливаем их на полянке. Утята и цыплята могут жить в загоне под сеткой. Гусятам нужно раздолье. Пока не станут большими, надо защищать их от коршуна, со свистом кружащего в небе. Стоит отойти, тот бросается вниз, хватает добычу когтями и взлетает. Вороны и сороки тоже тут как тут. Отвернёшься – клюют гусят в глаза.

Невдалеке пасутся соседские индюки. Жанат научил меня здороваться с ними.

– Здра-а-асте! – кричу я.

– Кулю-кулю-кулю, – машут они головами, приветствуя меня в ответ.

Глава 3

Родня

Ныряю в летнюю речку и достаю со дна ракушку. Закрытая – значит живая.

Папа рыбачит в зарослях камышей. На Урале он ловит на удочку голавлей и желтоглазых жерехов. С холодной извилистой Бурти привозит узких зубастых щук, с озёр – шершавых полосатых окуней. Зимой ледобуром просверливает лунки в речном льду, подолгу сидит со спиннингом. Притаскивает в рюкзаке подмороженных пятнистых усатых налимов.

Часть улова папа сушит в гараже на леске под потолком. Раз мы отправили деду с бабушкой вяленых подустов[59]. Баба Маруся потом прислала письмо: «Дед заглотнул рыбу, как собака муху».

После того как я накупаюсь, ловим в Урале мелких рыбёшек. Захожу по пояс в воду, ощупывая ступнями скользкие округлые камни. Папа становится рядом. Держим сетку за проволоки, скреплённые крест-накрест. Рыбки покусывают нас, а мы тихонько шевелим ногами – нужно поднять со дна ил, чтобы вода стала мутной. Резко поднимаем сетку вверх. В ней, блестя на солнце, бьются серебристые синьгушки[60] и пескари с удивлённо раскрытыми ртами в виде буквы «О».

Эту мелочь относим подросшим утятам. Они бегут к нам, от спешки заваливаясь на грудки. Галдят, хватают, вырывают еду друг у друга, кивают головками, будто требуя: «Ещё, ещё!»

Дома ставлю в банку полевые цветы с горько-сладким запахом. Речные камушки складываю в железную чашку и наливаю воду, чтобы они снова блестели.

Аже в тени яблонь скребёт ножом рыбу. Сажусь рядом на пружинную кровать, накрытую брезентом. Возле крыльца – сломанный холодильник, он служит шкафом для всякой всячины. В небольшом дощатом гараже – голубой мотоцикл «Иж». Прямо в гараж выходит окно родительской спальни, его заклеили плакатом, на котором румяная девушка берёт пухлыми пальчиками виноград с блюдца.

Заносим очищенную рыбу на веранду, здесь плита. Аже нагревает масло в сковороде и бросает туда рыбины. Масло возмущённо шипит. Аже делает всё быстро и ловко, иногда обжигается, на мгновение морщится, встряхивает пальцы и снова суёт их под горячие брызги.

Первую рыбку даёт мне – маленькую, поджаристую, начинаю уплетать её с хрустящего хвостика.

Дастархан у нас в доме за день расстилается раз десять. То родственники придут, то соседи, то знакомые по совхозу, которые приехали в больницу или по другим делам в центр и ждут вечерний автобус. Гости неторопливо ведут разговор, пьют горячий чай, с наслаждением выдыхая «уф-ф», и вытирают лбы платочками.

Многие приносят что-то вкусненькое: талкан, его можно смешивать со сметаной и сахаром; тары из проса, бабушки любят класть его в чай; кислый кумыс из кобыльего молока. Охотник Капур-ата подарил маме лисью шкуру на воротник. Папе собирался пошить меховую шапку малахай, но не успел – умер.

Аже тоже часто зовут в гости, я хожу с ней. Старушки угощают меня курагой и конфетами. Светлолицая приветливая Катифямал-аби – сорпой с клёцками. Иногда я прошу аже сварить такой суп, мы называем его татарским.

У нас много родственников. На праздники мама покупает пачку открыток. Они пахнут краской и приятно скрипят. Только писать на них нужно осторожно: чернила размажутся, если ненароком проведёшь по буквам ладонью. Подписываю открытки родным – дедушке с бабушкой в Колтубанку, дядям и тётям, двоюродным братьям и сёстрам в Могилёв, Фрунзе[61], Иваново… Только маминому брату Куантаю не пишем. Говорят, он уехал в Москву. Фотография дяди, где он на фоне грузовика, прикреплена к стеклу на серванте. Я не помню его. Почему-то, когда спрашиваю аже, когда он вернётся, у неё наворачиваются слёзы.

По выходным к нам приезжают его дочери и дети маминой сестры Райсы-апа. Они живут в Загорном, соседнем совхозе. На ужин мы вместе лепим пельмешки и вспоминаем, как всем посёлком искали племянника и нашли его в соседской клубнике.

– А Марат-то, когда был маленький, сядет в духовку и телевизор смотрит, – улыбается папа, рассказывая о сыне Райсы-апа. – Один раз идём на Урал, впереди я, сын на руках, рядом Марат, ему лет семь было. А сзади – девчата. Марат оглянулся и говорит: «Три мужика впереди, а три бабы сзади!»

Мы хохочем.

– Вот так, – показывает мама мне и племянницам, как правильно делать пельмени, чтобы они стали похожи на аккуратные шляпки.

– Да какая разница, съедим же, – удивляется Гуля, дочь Райсы-апа.

– У нашей апашки всё должно быть красивым, – отвечает Марина, дочь дяди Куантая.

Раскладываю пельмени в ряды на квадратной тонкой доске для теста и подсчитываю, их должно быть двести пятьдесят.

После еды и разговоров мы ложимся спать на нарах. Здесь могут уместиться несколько человек. С одной стороны Акбалжан-аже укладываюсь я, с другой – брат. Аже рассказывает сказку про чёрную корову и глупых грабителей.

Перед сном аже молится:

– Бисмилляхи Рахмани Рахим…

Мы повторяем. Когда ажешка смотрит на меня, Жанат поворачивает её лицо к себе. Я тут же поворачиваю голову аже обратно. Зная это, аже лежит прямо, глядя в потолок, чтобы достаться нам поровну.

Глава 4

Бананы

В окне мелькают столбы с растопыренными, как у циркуля, ногами, хмурые тёмные ели и лёгкие берёзки. Местами лес кривится, будто деревья примял великан. Мы едем в поезде из Ивановской области, там живёт мамина племянница Жумаслу, её кудрявый муж и такая же кудрявая дочка. Они окают, часто говорят «наплявать» и называют младенцев «баёнышами».

– Будете бананы? – спрашивает папа.

На обратном пути мы заезжали на один день в Москву, и папа отстоял длинную очередь, чтобы купить полную сумку фруктов. Сладко пахнет на всё купе. Я ем бананы третий раз за сегодня и за всю жизнь. В этой поездке для меня многое было впервые – кукурузные палочки и шоколадное эскимо, метро и цирк.

Мама перечитывает список:

– Райсе – платье, Тамаре – колготки, Оле – спортивный костюм на дочку…

Что-то вычёркивает, ставит галочки. Если кто из посёлка едет в большой город, ему заказывают вещи и хорошие конфеты. В нашем продуктовом магазине продают хлеб, кильку в томатной пасте, а из сладостей только вафли, сушки, ириски и жёсткие сахарные подушечки, их нужно размачивать в чае, чтобы добраться до начинки из повидла. Накануне праздников появляется прилипающая к зубам халва, завёрнутые в бумагу яблоки, сельдь иваси в больших жестяных банках. На Новый год – мандарины. Мороженое в прямоугольных пачках с плоскими палочками, ими здорово соскребать подтаявший верх, привозят раз в год, зимой. Надо же, а в Москве эскимо продают и летом.

Мы пробовали делать мороженое дома, но у нас не получилось. А так мама умеет почти всё. Выписывает рецепты из журналов и отрывных календарей в толстую тетрадь. Гости хвалят мамины блюда: сушки, запечённые с фаршем; печенье, похожее на персики, мы подкрашиваем его морковкой и свёклой; «чёрную икру» из манки с селёдкой, кролика из картофельного пюре.

Мама шьёт и вяжет. Стоит ей приметить красивую вещь, даже по телевизору, она мастерит подобную, а то и ещё лучше. Не любит, когда мы одеты как все. В один год я и четыре моих одноклассницы носили синие платья в клеточку с красными кармашками. Потом мама из цветного сатина сшила мне бананы – брюки с широкими штанинами, суживающиеся книзу на резинке, а из плотного голубого хлопка – укороченные штанишки бриджи («Бриджи? – переспросила соседка. – Первый раз слышу»).

На новогодних утренниках я занимаю первые места за костюмы. Мы с мамой за месяц продумываем наряды. То раскрасим в яркие цвета гусиные перья для хвоста жар-птицы, то из куска поролона сделаем голову Чиполлино, а из окрашенной марганцовкой марли шьём платье графини Вишни.

В прошлом году по школе вышел приказ, что у девочек в обычные дни должны быть только чёрные и коричневые бантики, а белые – в торжественные даты, цветные же вообще запретили.

– Моя дочь не будет носить этот траур! – возмутилась мама, и я продолжила ходить на уроки с белоснежными бантами.

Поезд притормаживает. Мы с братом на верхних полках. Жанат читает письмо от девочки из санатория на Чёрном море, где он был с мамой зимой – лечил нос. Там его звали на французский манер – Жан. Он прикрывает ладонью строчки, чтобы я ничего не прочитала.

Мы часто куда-нибудь ездим. Прошлым летом были во Фрунзе, у папиной сестры, тёти Нади. Когда добирались до оренбургского вокзала, папа втащил в троллейбус раздутые чемоданы. Вредные тётки начали визжать:

– Куда вы, мужчина, с такими баулами?!

Папа ничего не ответил. А я хотела закричать, чтобы не смели ругать его, потому что он самый лучший на свете.

В душном поезде мама смачивала под краном полотенца и мы наматывали их на голову, шею, чтобы хоть немного остыть. По дороге я впервые увидела верблюдов. Во Фрунзе я вертела головой по сторонам и старалась всё запомнить, чтобы рассказать подружкам: про пирамидальные тополя, свечками тянущиеся к небу, шумный базар, горы солнышек урюка. Оторвала плоскую веточку туи и попросила у тёти спички с зелёными головками – показать Альмире с Гулей.

Эх, если бы они видели куклу, которую я увидела в магазине в Москве! Со смоляными толстыми косами, в оранжевом бархатном костюме с орнаментом. Другие две косички – совсем тоненькие – от центра лба спускались к ушкам.

Увидев её, я замерла перед витриной.

Мама прошептала:

– Дороговато…

– Да нет, – замялась я, – просто смотрю.

Я же слышала, как родители говорили, что им не хватает зарплаты, кое-как на поездку накопили.

– Якутская кукла. Очень красивая, – вздохнула мама. – Но сейчас тебе нужнее одежда.

– Мам, а давай отдадим ту новую кофту обратно, у меня же есть старая, – предложила я.

Мама не ответила. Я наклонилась и стала застёгивать ремешок на сандалике. А потом побежала к папе.

Поезд разгоняется снова. Мама с довольным лицом закрывает тетрадь со списком покупок. Прошу показать овальную коробку с нарисованными дедом, бабой и Курочкой Рябой. Внутри неё, на волокнах, похожих на мочалку, лежат шоколадные яйца, обёрнутые золотистой фольгой. Мама удивляется, что конфеты актюбинские, а купили мы их в Москве, у нас таких не продают, хотя мы ближе к Казахстану. Будем есть их вместе с гостями. Ведь когда мы приедем, придут родственники, друзья, соседи – поглядеть, что привезли, и послушать, как там живут, в столице.

Уложив конфеты в сумку, мама достаёт картонную коробку и протягивает мне. Открыв её, вижу внутри якутскую куклу.

– Ты купила!!!

– Да, когда ты ушла, – улыбается мама. – Хотела дома подарить, не вытерпела.

Глава 5

Майка

Сквозь дебри сна слышу, как домашние ходят туда-сюда. Говорят то шёпотом, то громко, как наш старый телевизор, который приходится переключать плоскогубцами.

Голоса перемещаются на веранду. Вскрик мамы. Накидываю кофту, тапки, иду посмотреть, что там. Папа выглядывает через дверь на улицу, будто кого-то высматривает, потом быстро выходит. Мама закрывает за ним засов (так мы делаем только на ночь) и подходит к окну. Аже тоже смотрит в сторону сарая.

– Что-то случилось? – спрашиваю.

– Да ничего, – отвечает мама, – поешь, там манная каша.

Странно, почему она не на работе? И что они делают на холодной веранде?

Раздаётся рёв. В окне вижу Майку. Она выбивает калитку и забегает во двор. Носится, безумно мыча, сбивает вёдра, топчет кусты малины. Что с ней?

Аже качает головой. Глаза у мамы испуганные, как в тот день, когда я заболела скарлатиной. Она кладёт мне руку на спину.

– Зайди в дом.

Полтора года назад аже вела меня к сараю. У неё болят ноги, и поэтому она не может ходить быстро. В загоне на улице я увидела рядом с нашей коровой мокрого телёнка. Светло-коричневого, с белой мордочкой, на которой красовалось пятнышко, похожее на улыбку. Мама-бурёнка вылизывала его, оставляя на шерсти волнистые полосы.

– Помнишь, я рассказывала про корову, что спасла нас в войну? У неё было такое же пятно! – просияла аже.

Папа перегнал телёнка в другой загон. Корова замычала. Телёнок ответил коротко:

– Мом!

Мне стало жалко его, но аже сказала, что он быстро привыкнет. Так надо, чтобы телёнок не сосал корову. Он не будет голодным, получит обрат, а нам достанутся молоко и сметана.

Корова стала жевать траву с равнодушной мордой. Телёнок заскакал вдоль забора, подпрыгивая задними ножками.

– Это тёлочка! – объявила аже.

Всех наших коров зовут Красулями, но я предложила назвать новенькую Майкой – она родилась в предпоследний день мая.

Из комнат не видна та часть двора, где мечется корова. Подхожу к печке и держу над раскалённым железным кругом ладони. Дома тепло, а я отчего-то мёрзну.

Может, у Майки болит живот? Иногда коровы объедаются кукурузой, распухают. Наверное, папа пошёл за лекарством. Даст, и она успокоится.

Помню, как мы приучали Майку пить обрат. Бугорками, из которых позже выросли рожки, она бодала ведро. Приходилось крепко держать, не уследишь – разольёт!

– Маечка, – приговаривала я и чесала тёлочке спинку. Мягкая шерсть пахла парным молоком. Майка вытягивала шею, словно просила почесать и там.

Когда она подросла, мы стали гулять вместе. Никто из моих подруг не дружил с телятами. На следующий год, 30 мая, я поздравила её с днём рождения и угостила пирогом.

Майку отдали на пастбище. Я встречала её вечерами с веткой клёна, чтобы лупить приставучих мух, которые лезли тёлке в глаза и уши. По дороге обнимала её за тёплую мохнатую спину, рассказывала секреты. Иногда видела на округлых боках следы хлыста и злилась на пастуха: зачем бить животных?

Бабах! Вздрагиваю. Недавно так взорвалась банка с солёными огурцами. Дикий рёв. Бегу на веранду. Мама вскакивает навстречу, обхватывает меня. Хочу посмотреть в окно, но ничего не вижу. Мама заводит меня в прихожую. В спальне я ложусь и прячу лицо под подушкой.

Позже мне рассказали, что Майку укусил бешеный лис, забежавший в посёлок. Ветврачу пришлось застрелить её.

На следующий день нашу семью положили в больницу, где каждому сделали по сорок уколов в живот.

Глава 6

Аппендицит

Я осторожно переставляю ноги, будто крадусь по тонкому мостику над пропастью. Кажется, что лёд прогибается и вот-вот треснет. Мама ступает рядом, крепко держа меня за руку. Впереди – тёмный силуэт папы.

С утра у меня ныл живот. То покалывал, то успокаивался. Я ложилась на диван, подкладывала под него подушку. Поджимала ноги.

Пришла Фаина Наилевна, главный врач больницы, где работает мама. Пощупала живот, постучала пальцем по коже, велела показать язык и попросила кашлянуть. Справа от пупка стрельнуло, я поморщилась и втянула воздух сквозь зубы.

– Похоже на аппендицит. Срочно надо везти в Кувандык! – сказала Фаина Наилевна.

Но я испугалась не этих слов, а маминых глаз. Начала вслушиваться в её звонкий голос, говорящий в телефонную трубку:

– Да. Восемь лет. В сознании. Через час приедете? Хорошо, выходим!

Папа с мамой негромко переговаривались в спальне, и я услышала про операцию. В шесть лет мне вырезали гланды. До сих пор при мысли об этом колет в горле.

Папа погладил меня по щеке:

– Ничего, всё будет хорошо. Надо только перейти по реке до скорой.

Мы живём на левой стороне реки Урал, а райцентр Кувандык, где большая больница с хирургами, – на правой, в пятидесяти пяти километрах от нас. Говорят, перейдя мост, можно из Азии попасть в Европу, ведь Урал делит материк на две части. Сегодня шестое апреля, в эти дни начинается разлив. Деревянный мост сняли, чтобы не унёс паводок. Когда лёд сойдёт, можно будет перебираться на ту сторону на железном катере, пока не починят мост. А сейчас наш посёлок на несколько дней оторван от мира.

Другого пути попросту нет. Нужно дойти по оттаивающей глади до противоположного берега, туда приедет скорая помощь из райцентра. До неё каких-то сто метров, но сейчас это так далеко. В любую минуту белый панцирь готов разломиться на глыбы.

Сапоги чавкают в тишине по мелким лужицам. Впереди слышится гул машины. Скорая приехала. Фары светят, и уже не так страшно. Прибавляем ходу.

Папа останавливается перед берегом и помогает выбраться нам, потом сам ступает на землю. Обнимает меня, целует в щеку:

– Всё будет нормально, Мариша! Ты у меня умница!

Садимся в машину, папа машет в окно. Мы уезжаем, а ему нужно назад, к аже и брату.

Внутри меня крутит, словно кто-то дёргает и сжимает кишки. Обхватываю живот и сгибаюсь.

– Теперь главное – успеть, – вздыхает мама и шевелит губами. Молится?

– А как разрезают живот? – спрашиваю, и внутри будто сверлят дырочки. Однажды я видела сон, как сидела в закрытой коробке, меня не заметили и просверлили.

– Доченька, – мама гладит меня по волосам. – Тебе сейчас страшно и больно. Когда нужно что-то вытерпеть, я в такие моменты думаю о времени, когда это пройдёт. Попробуй так! Дадут обезболивающее лекарство, уснёшь, а когда проснёшься, всё будет позади. Через неделю будешь вспоминать об этом, как о плохом сне.

Я прижимаюсь к ней. Сверло внутри затихает.

В больнице меня укладывают на стол под яркий свет ламп. Вижу худое белое тело в зеркале сверху. Словно это не я. На лицо надевают маску, делаю вдох, и всё исчезает. Люди, страх, мысли.

Когда прихожу в себя, трещит голова и колет внутри живота. В горле дерёт от сухости. Кругом темно. Нащупываю мягкую руку. Мама вздрагивает.

– Проснулась?

– Дай пить, – шепчу я.

– Врач сказал, пока нельзя, только смачивать.

Мама что-то отрывает и протирает мне губы. Чувствую горьковатую влагу и запах бинта. Мама говорит, что нам повезло. Во-первых, с хирургом – у Лутонина золотые руки, наложил всего четыре шва, рубец маленький. Во-вторых, она договорилась с главврачом, чтобы ей разрешили остаться со мной, ведь в восемь лет детей с родителями не кладут. Правда, мест в палатах пока нет, и мы побудем на диване в коридоре, но это временно. Теперь остаётся дождаться вестей от папы.

– Он дошёл? – спрашиваю.

– Конечно, дошёл! – восклицает мама. Но я чувствую по голосу, что она нервничает. – Утром позвоним и узнаем. Сейчас неудобно тревожить медсестёр, и так всю ночь бегали.

Думаю о папе. Он, конечно, сильный и смелый. Но ведь и ему, наверное, страшно шагать одному в темноте по льду.

Папа научил меня лазать по канату, кататься на лыжах. C ним я решаю трудные задачи по математике. Он никогда не говорит сразу ответ, притворяется, что не знает, задаёт вопросы. Помучившись, я вскрикиваю:

– Поняла, здесь надо так!

Когда я в прошлый раз лежала в больнице, одна женщина, узнав, что мой папа белорус, после его ухода сказала:

– Какой он белорус?! Он же чёрный! Белорусы должны быть светлыми, как мой муж и сын.

Почему некоторые взрослые такие глупые?

Когда мы гостим у родственников, их соседи, слыша шум и смех, спрашивают: «Опять дядя Миша приехал?» Заревёт ребёнок, а папа ему:

– Ну-ка, давай, кто громче: я или ты?

И, не сдерживаясь, кричит: «А-а-а-а-а!» Ребёнок хохочет.

Мама удивляется, что папиной любви хватает на всех детей: своих, чужих, грязных, сопливых, тихонь и хулиганов. Некоторые папины ученики – уже сами взрослые. Папа иногда их поддразнивает. Одного усатого дяденьку называет Шамолёт штепперши[62], потому что тот маленьким всё время просил сделать самолёт.

Папа ведёт у нас физкультуру. Как-то мы шли с ним в школу. Один старик спросил:

– На работу?

– Да, играть, – ответил папа.

– Так не надо говорить. А то люди подумают, что вы не работаете, а играете. За это разве деньги платят?

Папа улыбнулся и пошёл играть с учениками в футбол.

Он обожает учеников.

– Как Кирюха ведёт мяч, видели? Чудо, а не мальчишка!

На соревнования по хоккею папа увозит трёхлитровую банку варенья. Может съесть килограмм пряников или батончиков – конфет, которые, кроме него, в семье никто не любит.

В сентябре, когда репчатый лук укладывают в капроновые чулки, папа нажаривает полную сковороду лука до золотистого цвета. Это единственное блюдо, которое он готовит раз в год, и мы его обожаем. Когда я кому-то об этом рассказываю, все удивляются: голый жареный лук? Разве это может быть вкусным?

Мама гордится, что у папы скоро будет высшее образование. Он учится заочно в пединституте. Возвращаясь из Оренбурга с сессий, он привозит полную сумку душистых яблок. За чаем весело рассказывает, как сдавал экзамены.

– Главное – до темы комбайна добраться. Как только преподаватель узнает, что я на комбайне подрабатываю, перестаёт придираться и ставит «отлично».

Да, папа с Жанатом летом ещё и комбайнёры. Мама говорит, они заработали за уборку столько, сколько учитель получает за год в школе.

С поля они приезжают потные, грязные. У клумбы с георгинами снимают замызганные майки. Мы с мамой поливаем их тёплой водой из ковша.

Умывшись, папа протягивает хлеб с огурцами из тряпичной сумки:

– Это зайчик передал. Прискакал: «Маришенька ваша дочка? Это для неё!»

Я знаю, что он шутит, уже прочитала сказку «Лисичкин хлеб». Но этот хлеб всё равно вкуснее обычного.

Папа привозит с поля детёнышей раненых животных, попавших под молотилку. Так у меня стали жить перепелёнок и зайчонок Бетито, который бегает по дому, как кошка.

Прошлым летом родители купили белые «жигули». Во дворе появился второй гараж – новенький, металлический. Его покрасили голубой краской, а я написала пучком травы: «Мой папа машинист». Мама объяснила, что он водитель, машинисты водят поезда. Но надпись стереть не смогли.

Иногда папа зовёт меня на весь двор, подражая султану из киносказки[63]:

– Дочь наша Буду-у-ур!

Я скашиваю глаза – проверить, не слышат ли одноклассники, а то будут потом дразниться, и хмурюсь:

– Ну тише!

Больше не буду вредничать, пусть зовёт меня как хочет, только бы дошёл.

Наутро пришла медсестра и позвала маму к телефону. Папа успел. Через два часа после того, как он перешёл Урал, начался ледоход.

Глава 7

Корни и ветви

Когда мне было лет шесть-семь, я спрашивала у всех гостей нашего дома, какого они ру – рода, и записывала ответы в тетрадку. Одни одобрительно гладили меня по голове, другие посмеивались:

– А у тебя какой ру?

– У меня папа – сакай[64], мама – сакай и я – сакай, – не смущалась я.

Сакай – это род, к которому принадлежал мой дед Кужур. Ру у казахов наследуется по отцу. Я, конечно, знала, что папа – белорус, но считала, что у нас тоже непременно должен быть свой ру.

Мне двенадцать, и я черчу на плотном альбомном листе родословное древо. Подписываю имена: Михаил и Олтуган. От горизонтальной линии, что их соединяет, провожу черту вниз и записываю нас с братом. Кверху древо разветвляется в две стороны: слева – папина родня, справа – мамина.

– Аже, а у тебя правда три мужа было? – спрашиваю я, подбираясь к теме, которая меня интересует больше всего.

– Ой, – отмахивается она. – Засиделась, хлеб пора в духовку ставить.

А сама начинает рассказывать…

Только о её сыне Куантае с аже лучше не говорить, потому что она начинает плакать. Он умер в сорок лет, когда я была совсем маленькой.

Управившись с хлебом, аже садится на нары, тяжко вздыхает: Әй, аяғым![65] – и растирает распухшие колени.

После купаний в солёном озере ей становится легче, потом боль возвращается. Весной мы собираем для неё сон-траву – фиолетовые цветочки с коротким мохнатым стеблем – и делаем настойку для растирания.

Ажешка у нас командирша. Сколько ни убеждай, что сарай в порядке, сама непременно пойдёт и перепроверит. Если вовремя не убрать в кухне, схватит гусиное крыло, сядет на пол, ведь наклоняться не может, и подметает, не отдаёт. Сколько раз мама пыталась её угомонить:

– Отдыхай, мы сами всё сделаем!

Но аже это не нравится.

– Я ещё живая! Как буду сидеть бездельничать?!

Раз мы уезжали в гости. Заправили печь дровами. Перед топкой нужно было проверить уровень воды в трубе сверху. Папа всё подготовил и сказал аже, что ничего делать не надо, только зажечь дрова, как станет прохладно. Когда мы вернулись, ажешка сидела на печке – всё-таки решила проверить трубу. Как залезла туда, непонятно, но слезть не смогла.

От дел аже могут отвлечь только гости и кино. Если идёт её любимый фильм «Семнадцать мгновений весны», она всё бросает и садится в кресло, подавшись телом вперёд. То хмурится, то улыбается. Хотя знает сюжет наизусть, каждый раз переживает, будто впервые. Фамилию главного героя Штирлица она не выговаривает, называет его «Четырнадцать».

Я читаю ей вслух на казахском истории о проделках Алдара Косе[66]. Лицо аже реагирует на каждую фразу. Руки не лежат без дела. Моют, вытирают, прядут, складывают лоскуты, шьют.

Если Акбалжан-аже кто-то не нравится, она цокает языком. Смачно матерится на обоих языках. Посмотришь на неё в этот момент, тут же начинает с невинным видом ковыряться в зубах:

– Что-то застряло!

Любит ввернуть в разговор необычные для неё словечки. Как-то мы с ней сидели во дворе под сиренью. Вдруг через забор заглянул незнакомец.

– Чём дело? – деловито поинтересовалась у него аже, и он убежал. Мы с братом то и дело просим её повторить:

– Как ты тому мужчине сказала?

– «Чём дело» деп айттым, немене?[67] – кокетничает она.

С папой у аже особые отношения. Она называет его біздің Миша (наш Миша), хвалит своим подружкам-бабушкам. Но бурчит, если он рассыплет сахар или разольёт варенье. Папа над ней подшучивает. Зато если один из них заболеет, второй беспокоится.

Однажды мама уехала на курсы, и аже отвезли на время к старшей дочери. Через пару дней папа поехал её навестить.

– Смотрю, тёща не в настроении. Говорю: может, домой поедешь? Так она побежала в машину вперёд меня!

Ажешка смеётся, когда папа это рассказывает. Хотя, если мы с Жанатом не слушаемся, всё время грозится уехать к другим внукам.

Встречая меня от дедушки с бабушкой, папиных родителей, аже с порога спрашивает:

– Что ела?

– Оладушки, яичницу, смородину, – перечисляю я.

– Шошқаның етін жедің бе?[68]

– Не-е-ет!

Ажешка смотрит мне в глаза, и я раскрываю их как можно шире. Мне кажется, так выглядит честнее. Как только отворачивается, вытираю губы полотенцем. Вдруг учует запах сала.

Дед Алексей и баба Маруся раньше жили в Колтубанке, где познакомились папа с мамой. Там были деревянные избы, сосновый бор, дикая земляника, речка Боровка и баня «по-чёрному».

Постепенно папа перевёз часть родни в наш посёлок. Сначала сестру с племянниками, потом деда с бабушкой. Они стали жить в частном доме неподалёку. Я – их единственная внучка, остальные семь внуков – мальчишки.

Дедушка всегда сидит в кресле, читает газету «Красная звезда». Рана на его ноге не зажила ещё с войны, и ходит он с трудом, опираясь на палку. В груди носит осколок. Операцию делать побоялись: если осколок шевельнётся, заденет сердце. О боях дед не рассказывает. Только выпивает на 9 мая сто грамм фронтовых и надевает пиджак с наградами.

Дедушка постоянно шутит. Не скажешь, что он дни напролёт терпит сильную боль. У него крупные руки с веснушками. Волосы абсолютно седые. Когда я была маленькой, трогала их и удивлялась:

– А почему ты такой белый?

– Сметаной намазался, – смеялся он.

Бабушка всегда рядом с дедом. Старается меня угостить. Однажды я зашла к ним на Пасху:

– Иисус воскрес! А у вас что, крашеных яиц нет?

Бабушка всплеснула руками, отыскала конфеты и насыпала мне в ладонь. Потом пришла соседка и принесла крашенки с куличом.

Теперь я пришла к бабе и деду расспросить об их родословных. Бабушка достаёт фотоальбом. Скажет немного и вздыхает.

– Всего нас было шестнадцать детей. Восемь умерли в детстве. Когда я родилась, сестра Маруся сильно болела. Думали, тоже помрёт. Мне дали её имя. А она выжила. Так нас в семье стало две Марии-Маруси. Единственный брат погиб на войне.

– Это вот мы, сёстры, – бабушка показывает фотографию, на которой запечатлены семь похожих друг на друга темноволосых женщин в платках. – Сейчас только две живы остались.

Я разглядываю чёрно-белый снимок, нахожу бабушку – молодую, стройную, в платье в горошек.

– А это кто? – указываю на фотографию бородатого старика в холщовой одежде. Он отдалённо напоминает моего папу, только худощавый и намного старше.

– Свёкор мой, Алексей Семёнович, – отвечает бабушка.

Она диктует мне имена их с дедушкой предков, и чем дальше, тем имена становятся необычнее: Ульяна, Еумен, Хайя…

Дома я смотрю на альбомный лист, линии, имена и думаю: интересно, что это были за люди. Как они выглядели, чем занимались? Похожа ли я на них хоть немного?

Глава 8

Солдатские письма

Про нас с братом мама говорит:

– Вместе не могут и врозь скучают.

Мы с Жанатом часто ругаемся, но, если надо, защищаем друг друга. Один раз в школе я увидела, что он дерётся с кудрявым старшеклассником. Подскочила, вцепилась тому в шевелюру.

– Ну-ка, иди отсюда, не лезь! – крикнул Жанат.

В другой раз мчалась по лестнице и столкнулась с одноклассником. У меня потекла кровь из носа. Мальчишка убежал. Увидев меня в слезах, брат дал платок утереться и коротко спросил:

– Кто?

Только сказала имя, Жанат исчез. Увидела потом одноклассника с разбитым носом.

Сколько тайн брата я скрыла от родителей: что втихую покуривает, что уронил меня с велосипеда. Было так больно, когда колесо закрутило ногу, но Жанат сказал:

– Пожалуешься, больше с собой не возьму!

И я молчала, не ябедничала. Только положила мамины туфли на пути Жаната, когда он заезжал на мотоцикле во двор. Каблуки отлетели, и брату на несколько дней запретили ездить.

Про Жаната у нас в семье много историй. Маленьким он уехал на попутке в Каратал к Райсе-апа, не отпросившись у родителей. Потребовал, чтобы ему сварили жілік – говяжий мосол с костным мозгом внутри. Подают эту кость с мясом почётным гостям. Апашка сварила.

Потом Жанат засунул палку в трансформатор. Сгорели телевизор и холодильник. Райса-апа посадила моего брата в машину и отправила домой. Говорит, еле сдержалась, чтобы не отлупить. Папа хотел его отругать, но Жанат спрятался под широким подолом платья ажешки.

В шестом классе он упал с мотоцикла, молоденькая главврач зашивала ему ногу, а он над ней подшучивал. Когда был в восьмом, в посёлке начались перебои с отоплением, и учитель спросил на уроке, тепло ли у школьников дома.

– Холодно, разжигаем в зале костёр и греемся, – сказал брат.

– Ого! – поразился педагог

Но когда ученики рассмеялись, до него дошло, что Жанат пошутил. Учитель пошёл жаловаться директору.

Брат не любит читать. Раньше мама заставляла его. Прочитаешь десять страниц – можешь гулять (мне, наоборот, говорят: иди на улицу, хватит портить зрение). Он прикинул, сколько времени занимает одна страница и отсчитывал минуты, глядя в книгу. Когда я узнала об этом, удивилась:

– Не легче ли прочитать?

В девятом классе ему дали задание написать сочинение по книге о войне. Жанат спросил меня, что можно взять. Дала ему книгу Богомолова с надписью на обложке «Иван. Зося». Брат сдал душещипательное сочинение о любви Ивана и Зоси на фронте. Получил пять/два. Он не знал, что «Иван» и «Зося» – это разные повести.

– У нашего Жаната всё в руках спорится! – хвалит внука ажешка.

Это правда. Брат умеет жарить яичницу и делать вкусным творог, водить машину и комбайн.

Но в школе папе постоянно приходилось выслушивать жалобы на Жаната. То школьную форму наизнанку носит, то со второго этажа прыгает.

Когда Жанат получил три двойки за четверть в девятом классе, родители наконец разрешили ему пойти в ПТУ учиться на токаря. В училище брата хвалили. Он сдал на самый высокий разряд. И тут пришла повестка в армию.

После шумных проводов аже на рассвете протянула Жанату чашку молока.

– Ақ жол![69]

Брат надел кепку на бритую голову, старую дядину фуфайку – одежду у призывников всё равно отбирали – и уплыл на тот берег Урала на сельском катере.

Мама положила ему пустые конверты с обратным адресом и бумагой. Первый привет пришёл через неделю, Жанат на станции выбросил письмо из окна вагона, и какой-то добрый человек отнёс его на почту. Поезд направлялся в Прибалтику. Служить брат попал в Калининградскую область, в морскую пехоту.

Я скучаю, пишу Жанату каждый день. Мы с ажешкой бродим возле калитки, то и дело заглядывая в почтовый ящик. Если есть весточка, почтальон машет издалека. Мы хватаем конверты с необычными марками и достаём листочки, исписанные аккуратным мелким почерком.

Привет из Балтийска!

Здравствуйте, мои родные Ажека, Папа, Мама и Маришка!

Сегодня получил от вас первое письмо, у меня праздник!

Дела хорошо. Ходили на залив с замкомвзвода, гитару брали с собой, посидели, один пацан играл, было здорово! Купался в море! Понравилось, правда, вода холодноватая.

Насчёт не обижают ли нас, молодых, здесь такого вообще нет, так что об этом не думайте!

Мама, деньги, что ты вложила в конверт, не дошли, так что больше не посылай. И переводом не надо. У меня ещё есть 10 рублей, я их, когда сюда ехали, в целлофан запаял, и до сих пор они у меня НЗ.

Мне здесь какие только прозвища не давали! Сначала я был Татарином, потом Чингисханом. Вообще, пацаны нормальные подобрались, компанейские, в основном из Украины и Белоруссии, казахов тоже много, все между собой дружные.

В общем, у меня всё как в лучших домах Парижа. Не беспокойтесь за меня сильно, ладно? Не я первый, не я последний, отслужу и, Алла қосса, вернусь.

Крепко целую!

7 июня 1990 года

Письма брата мы собираем в отдельную стопочку за стеклом серванта.

– Думала, наш сынок здоровый, крупный, – расстраивается мама после поездки на присягу. – А он среди морских пехотинцев чуть ли не самый мелкий.

Папа её утешает:

– Давай будем думать о хорошем! Он сильный!

Ажешка так беспокоится за Жаната, что стала часто болеть. Если писем долго нет, она раскладывает құмалақ – гадальные фасолинки красного и белого цвета. А увидев тарахтящую сороку, радуется:

– Жақсы хабар келедi![70]

Обычно в этот день мы получаем письмо.

Привет из Таллинна!

Здесь очень красиво, много старинных зданий.

На территории части есть магазинчик, там и конфеты шоколадные по 4 рубля, и вещи хорошие. Если вам что-нибудь надо, пишите, вышлю. У вас же там нет конфет, наверное.

Докладываю, что за время прохождения службы происшествий не случилось.

Вчера получил зарплату уже не 12, а 15 рублей, так как меня поставили заместителем командира взвода. Расту!

Также вчера получил шесть писем: от деда, Руслана, два от вас и от друга Пашки. Из ваших писем я понял, что вы уж больно за меня переживаете. У меня всё нормально как лично, так и обстановка в городе. А то насмотритесь телевизор, наслушаетесь радио, а потом думаете. И вообще, кому вы больше верите: средствам массовой информации или родному сыну, внуку и брату?

У нас сейчас настоящая уральская зима началась. Морозы и снег. Часовые ходят на посты укутанные. Нам в караул тулупы выдали, да ещё вдобавок на голове каска, а за спиной автомат.

Папа, ты молодец, что согым хорошо откормил, мама писала, все хвалили.

Маришка, ты купила мне шоколадки. Я вчера здесь в магазине купил шоколад и съел, как будто это от тебя. Так что те шоколадки ты сама ешь, представь, что они от меня.

Вчера почему-то вспомнил, как к нам пьяный мужик приехал на лошади и начал хлеб кидать. Ажешка на него кричала. Я тогда взял с лошади сумку с вином и спрятал.

Осталось служить 17 месяцев. Оглянуться не успел – уже новый 1991 год.

Папа, ты как увидишь, Алла қосса, что я иду, первым делом не ко мне беги, а баню топить, договорились? (Вообще-то у тебя не получится.)

Всех вас крепко-прекрепко целую!

5 января 1991 года

Когда брат уходил в армию, папа рассказал ему историю про племянника, сына дяди Володи из Белоруссии. Он попал служить в Оренбург и сначала был всем недоволен. Ещё бы – играл за сборную по футболу, был местной знаменитостью, а тут – выполняй приказы. Папа дал племяннику совет:

– Ты и здесь играй! Представь, что это игра в войнушку. Мне это помогало. Говорят: под танк! Я бегу, ору во всё горло и радуюсь.

Мой двоюродный брат внял напутствию и в следующий раз поблагодарил папу: служить стало легче.

– Так что и ты, сына, играй! – сказал папа Жанату.

Здесь у нас пошла мода по семейным обстоятельствам домой ездить. Недавно мой годок[71] съездил так. Смотрите, не вздумайте такую телеграмму послать, тем более, мама, тебе это нетрудно сделать. А мне такие шáровые[72] отпуска не нужны. Главное, чтобы у вас там всё было нормально.

Вы спрашиваете, что такое надпись Marine Corps на конверте? Это морская пехота, у нас такие наколки делают. Знаю, мама, ты напишешь, чтобы не делал татуировку. Можешь не волноваться, я не собираюсь.

21 февраля 1991 года

Мама наконец разрешила мне обесцветить чёлку и подкрашивать глаза. Научила делать начёс. В старом сундуке я нашла рыжие туфли на платформе и обрадовалась:

– Класс! Такие же сейчас в моде! Мам, откуда они?

– В молодости носила.

Я примерила туфли – в самый раз, пошла в них на дискотеку.

Однажды мы поругались с одноклассницей на физкультуре, и она убежала на Урал, крича, что утопится. Папа догнал её, закрыл нас двоих в кабинете и велел разобраться между собой.

Через час мы, обнявшись, плакали. Оказалось, у неё недавно умер отец, и ей было плохо. Мой папа заглянул к нам, одобрительно кивнул.

– Ну что, матрёшки? Всё нормально?

И больше об этом случае не напоминал.

Свой день рождения отметил хорошо, ходили с друзьями в город. Как раз 17 марта у нас был референдум «Быть ли Союзу», от него в некоторой степени зависит и наша судьба. Мы тоже голосовали. Смеялся, когда у меня спросили, за Союз я или против. Я сказал: «Как мне быть? Вот распадётся Союз, уедут мама и бабушка в Казахстан, папа – в Белоруссию, а мы останемся с сестрёнкой между небом и землёй?» Все так хохотали, что замполит не стал больше ко мне приставать.

Вот я и черпак, через полгода уже дед![73]

Вчера получил 50 руб., не так уж и хило, да?

Прочитал, что вы штаны мне купили. Раз ажека говорит: Тап осындай модный шалбар керек едi бiздiң Жанатка[74], значит, нормально всё! Спасибо!

29 марта 1991 года

По телевизору начали показывать «Взгляд» и «Музобоз» с Иваном Демидовым. Все гадают, как же он выглядит, почему не снимает тёмные очки. Может, у него страшный шрам или он некрасивый?

В доме появилась книга «Дети Арбата». Родители не дают мне её, и я читаю украдкой, когда их нет.

В школе перестали ругать за причёски и накрашенные глаза. Пионерские галстуки мы с начала учебного года носили под одеждой, чтобы, если дежурный спросит, вытащить и показать. А недавно вместе решили: хватит! И всем классом выбросили их в урну. Странно, даже к директору за это не вызвали.

Мам, помнишь в 14 лет я домой пришёл, а от меня сигаретами воняло? Ты начала ругаться, но я заявил, что имею право курить, потому что совершеннолетний. Я тогда думал, что совершеннолетие наступает в четырнадцать лет! А скоро и Маришке четырнадцать!

16 мая 1991 года

Мама определяет, курит ли брат или в очередной раз бросил, по запаху его писем. Она у нас Шерлок Холмс: узнаёт по следам, приходил ли кто-то в наше отсутствие. Так и сейчас она пытается узнать, всё ли с братом в порядке на самом деле.

У меня случилось несколько ЧП. Я отодрала свою неудачную фотографию со стенда «Гордость нашей школы». Толкнула одноклассника, который ко мне приставал, и разбила окно в классе. Папа вставил окно, а на жалобы учителей и тройку по поведению сказал мне:

– Будет ещё моя дочь из-за такой ерунды плакать!

Вчера делали «показуху» для гостей из Германии.

Меня чуть в Куйбышев не отправили на уборку, но категория прав не подошла.

Ажека, сен қалайсың? Сені сағындым! Менiң айналайын-көкетайым ажека! Не iстеп жатырсың? Сенiң кемпушкаларың қалай?[75]

28 июня 1991 года

Я наконец сделала короткую стрижку, но она мне ужасно не идёт, поэтому хожу в кепке. Хорошо, хоть каникулы. Поправилась на несколько килограммов – специально для этого ем сметану со свежеиспечённым ажешкиным хлебом и много катаюсь на велосипеде, чтобы накачать икры.

Завтра в бригаду приезжают французы посмотреть нашу часть, и здесь такое творится! Чуть не листья в зелёный цвет красим. Стенды со словами «коммунизм, партия, ВЛКСМ» убирают, закрашивают, вешают другие!

А я сейчас – Корж. Так привык, что, кажется, меня по-другому и не звали никогда. Исполнится 16 месяцев службы, и получу последний камуфляж, за два года их дают три. Так что осталось износить одну форму и пару сапог! Вон Ивану – крестьянскому сыну до своей Василисы пять пар нужно было истоптать, а мне всего одну, чтобы дойти до ДМБ!

17 августа 1991 года

Путч 1991 года. Целыми днями по телевизору «Лебединое озеро». Ночью слушаем с родителями радио, почему-то закрывшись в ванной. Может, чтобы не тревожить аже. Говорят про ГКЧП и танки. По папиному лицу ничего не понять, он только без конца гладит меня по голове. У мамы встревоженные глаза.

– Давайте уедем жить в Казахстан! – говорю я.

– Сейчас везде бардак, – вздыхает мама.

Вы спрашиваете, какие у меня сейчас звание и должность. Вообще-то не хотел вас расстраивать, но, раз дело прошлое, решил написать. Раньше, в Таллинне, я был замкомвзвода, потом возник конфликт с командиром и меня разжаловали до матроса, а в должности – до стрелка. Через месяц снова повысили до младшего сержанта и командира пулемётного отделения. А с сегодняшнего дня приступил к обязанностям старшины роты. Наш замполит говорит: «Коржев, ты и армия – понятия несовместимые!» Я же не люблю подчиняться…

Марийка, у тебя почерк такой красивый стал. Даже не узнал. Раньше был острый, непонятный, а сейчас буквы аккуратные, круглые, диссертацию можно писать!

4 сентября 1991 года

Многие, с кем мы не виделись всё лето, на линейке 1 сентября удивились. Наконец-то у меня не торчат острые коленки, отросли волосы и я себе нравлюсь.

На дискотеке старшеклассницы зовут меня в свой круг. А потом расспрашивают про Жаната и просят его фотки.

Письма от него приходят всё реже.

Приношу извинения за то, что давно не писал. Вот таким бессовестным и ленивым стал ваш «капитан»!

Посылку получил. Маришка, твои печёные орешки были вкусные-вкусные! Спасибо, сестрёнка!

Я тут вам фоточку приготовил. Посмотрите на меня, толстяка. Я уже Кабана (он посередине) догнал! Ездили на стрельбище, у меня лучший результат – 80 из 100! Вот так!

Так смеялся, когда про папу и Арсюшу читал! Как папа про козу и козлят рассказывал, а потом про овцу и ягнят. Папа, ты в своём репертуаре! Помню, ты серьёзный-серьёзный, а как выкинешь номер – хоть стой, хоть падай!

Скоро два года. Когда дембель, пока не знаю, надеюсь, не задержимся. Ну ничего, папа же переслужил восемь месяцев, думаю, я раньше приду.

10 апреля 1992 года

– Сына!

Услышав папин возглас, я вскочила, подбежала к окну и увидела Жаната. Крикнула ажешке, выбежала во двор и прыгнула в объятья брату.

– Ух ты! – он чуть отстранил меня, рассмотрел. – Какая большая стала!

А сам-то какой! Красивый, высокий, в чёрной форме с беретом, загорелый, как с юга.

Прибежали мама с ажешкой. Мама от радости заплакала.

– Беги, всем расскажи, пусть приходят! – велела мне.

Я понеслась по посёлку, крича:

– Жанат приехал!

Забежала к родственникам, друзьям семьи. Вскоре наш дом наполнился народом, смехом и счастьем. Мама от волнения поставила на стол холодный самовар. Гости рассмеялись, и родственницы помчались разжигать угли. Соседки быстро распределили дела, кто чем помогает.

В тот вечер каждый хотел поговорить с Жанатом, расспросить, как он отслужил. Мне до него добраться не удалось.

Утром проснулась и сразу побежала посмотреть: правда ли он уже здесь, или мне приснилось? Тихо подошла к кровати и дотронулась до его коротко стриженых волос. На руке увидела округлые шрамы.

Брат открыл глаза.

– Что это? – спросила я.

– Да бывшие язвы от морского климата. Подсохли, а шрамы остались. У нас на корабле их называли «балтийская роза».

Жанат приехал будто из-за границы. Подсадил нас на английские словечки cotton (хлопок), change (обмен). Привёз подарки. Родителям – телефон с автоответчиком, аже – электронный будильник, мне – турецкий свитер с узорами и кожаную юбку.

Через неделю он умчался в Оренбург и неожиданно для всех поступил в медучилище – учиться на зубного врача.

Глава 9

Первокурсница

По утрам выхожу из комнаты заспанной мошкой, что случайно выползла из-под коры зимой. Остальные обитатели нашего общежития учатся в медучилище и встают позже. Везёт же людям, могут поспать ещё полчаса.

Только мне нужно в шесть тридцать быть на остановке, чтобы успеть на занятия. Шаркаю в тапках по пустому коридору мимо запертых дверей в общую кухню – ставить чайник.

Мне шестнадцать, я учусь на биолога. Могла бы жить в новом общежитии пединститута, в комнате с отдельным санузлом и своей кухней. Но маме спокойнее, когда я рядом с братом. Жанату – двадцать один. После занятий он практикуется в частном стоматологическом кабинете. Своей жене Нигоре он вставил зуб с золотым напылением на второй день знакомства. И сразу привёл представить папе и мне – мы тогда как раз приехали на вступительные экзамены.

Когда родители Нигоры, узбеки из Туркменистана, узнали, что она собралась замуж за парня другой национальности, в общежитие прибыла её мама – сторожить дочь. Я отпрашивала Нигору у матери якобы на дополнительные занятия, а на остановке нас ждал Жанат. Пожив так с месяц, наша будущая сватья, видимо, решила, что роман окончен, и вернулась домой.

Позже в Оренбург приехала наша мама – закупаться на свадьбу. По справке из сельсовета ей удалось купить платье для невесты, несколько бутылок шампанского и обручальные кольца.

Перед Новым годом сыграли свадьбу в поселковой столовой. Порошковые соки Yupi ядовитых ярких цветов развели во фляге и разлили в пластиковые бутылки, одолженные у соседей. Половину соков кто-то стащил. Наготовили бешбармак, гору мантов, с десяток салатов и самодельный коньяк из заварки и самогона. Гости подарили трёх коз, двух баранов и рубли, а родственники из Казахстана привезли первые тенге.

Теперь мы живём втроём, только ночевать я ухожу в другую комнату. Нигора беременна.

Жаната – здесь его зовут Жан – любят все особы женского пола, начиная с пятилетней Насти, дочери соседки. Она таскает ему конфетки и говорит, что хочет такого же мужа. Жанат ведёт концерты училища в Доме культуры, и мы с Нигорой ужасно гордимся, что он выступает в малиновом пиджаке. А когда он приезжает в посёлок, наши деревенские бабульки прямо на улице показывают ему почерневшие зубы, просят совета.

Одевшись, спускаюсь. На первом этаже каморка с надписью «После 23:00 телефон не занимать!». Когда нам звонит мама, вахтёрша кричит:

– Семьдесят первая!

Студенты подхватывают номер нашей комнаты и передают дальше, пока голоса не достигнут третьего этажа.

– Семьдесят первая, баб Надя зовёт!

Мама договорилась со знакомой, и та соединяет нас по межгороду бесплатно, поэтому мы можем спокойно поговорить. Баба Надя выгоняет девчонок, которые собрались потрепаться по телефону с парнями.

И сейчас не ворчит, что бужу её раньше положенного.

– Баб Надь, откройте, пожалуйста! – прошу я.

Она, покряхтывая, встаёт с дивана. Придерживая поясницу, закутанную в пуховый платок, ковыляет ко входу в коротких валенках. Дверь закрыта на доску, как в деревнях. Одного замка тут мало, вечерами приходит местная шпана, прикидывающаяся рэкетом. Если зайдёт, будет драка.

На улице морозный воздух щекочет горло. Раскатываю горловину свитера на пол-лица. Людей по пути немного. Осенью в автобусной толчее у меня оторвали пуговицы на куртке. Теперь стараюсь уехать раньше, пока не повалил поток студентов из общежития пединститута, их остановка перед моей.

Троллейбус ещё полупустой. Дерматиновое сиденье принимает холодно и жёстко. В ответ громко кашляю. Женщина со спящим ребёнком пересаживается дальше.

В институте свет горит только внизу. Стучу кулаком в деревянную дверь. Дежурная по вахте в семь утра подкрашена, с высокой причёской, как графиня в пустующем замке. Поднимаюсь на второй этаж, сажусь на скамейку в тёмном коридоре, бросаю сумку рядом. Прислонив голову к стене, дремлю, пока не вспыхнут лампы и не зашумят голоса.

Из института идём с однокурсницами шумной гурьбой. Ехать по одному маршруту, только им дальше. Вваливаемся в длинный автобус-гармошку. Я пританцовываю. Завтра – суббота, на лекцию по философии можно не ходить. Брат со снохой тоже в выходные дома. Нигора под песни группы «Болалар» будет снова учить меня готовить плов.

– Высыпать нужно все рисинки, а то те, что останутся в чашке, обидятся, и плов будет невкусным!

Мы с Жанатом будем зачарованно смотреть, как она вливает в казан кипяток, суёт туда мизинец и проверяет уровень воды над рисом. Брат однажды повторил, бегал потом с обожжённым пальцем.

Автобус трогается. Хохоча, протискиваемся с подружками в переднюю часть, где меньше народа. С одного из сидений поднимается женщина, я осматриваюсь по сторонам, сажусь на освободившееся место. Девчонки передают мне сумки, пакеты.

Задираю голову, чтобы спародировать химичку и снова всех рассмешить. Осекаюсь, получив резкий пинок по сапогу. Напротив сидит небритый мужчина лет сорока. Кого-то он напоминает… Грузный, в потёртой коричневой шубе и меховой ушанке. Смотрит исподлобья, будто это я его пнула. И снова пинает меня по ноге.

– Нацменка, встань, я туда сяду, – гнусавым голосом, как на озвучке в пиратских фильмах по видику, говорит он.

Я хочу вдохнуть и не могу. Оглядываюсь на девчонок, они отводят глаза. Уши заложило. Онемевшие фигуры вокруг. Пол-автобуса знакомых, и как будто никто ничего не видит.

Наконец вдыхаю во все лёгкие и выдыхаю криком:

– Жана-а-ат!

А потом кто-то чужой внутри меня смотрит тому типу в лицо и охрипшим твёрдым голосом с неизвестно откуда взявшимся кавказским акцентом говорит:

– Там, в конце автобуса, мой брат. Когда выйдем, он тебя зарэжет!

Боже, откуда я это взяла? Брата ведь нет. И никто не поможет. А у этого психа в кармане точно может быть нож. Не могу отлепить взгляд от него. Он превращается в монстра: четыре глаза, два носа, лицо плывёт, как в испорченном телевизоре. Как говорил брат? Если страшно, дыши и считай до семи. Раз, два, три… Два носа соединяются в один.

Мужик поворачивается к окну и расковыривает длинным ногтем иней на стекле. Приставляет ладонь, чтобы согреть заиндевевшую поверхность. Вглядывается через оттаявший кусочек в огоньки среди тьмы, бормочет что-то. Вспомнила, на кого он похож: на шепелявого вора Кирпича из фильма «Место встречи изменить нельзя».

Сжимаю кулаки. Ну всё, сейчас приедем, и мне конец.

Автобус замедляет ход. Следующая остановка – «Железнодорожная больница», моя. Выйти или сидеть? Не кататься же до бесконечности! Тут мужик вскакивает и, расталкивая всех, пролезает к выходу. Дверь за ним закрывается, мы едем дальше.

Подружки начинают смеяться, говорить, какая я молодец. Заторможенно раздаю сумки, пробираюсь к двери на затёкших ногах, выхожу не прощаясь на своей остановке. Беру комок снега и тру щёки. Рядом вырастает крупная фигура. Срываюсь с места, бегу в общагу. Уже на лестнице доходит: это другой мужик, он ведь в куртке и спортивной шапке.

Перешагиваю через одну ступеньку. Дыхание сбивается. Сейчас расскажу всё Жанату с Нигорой. Нацменка. Что за слово такое? Это что-то ужасное, надо у брата спросить. Третий этаж. Тарабаню в нашу дверь. Тишина. Открываю своим ключом. Никого. На столе записка: «Мы уехали к родителям на попутке, будем в воскресенье к вечеру».

Сажусь в пуховике и обуви на пол. Рву бумагу:

– Предатели, уехали без меня! Предатели…

Через полчаса пью чай со «Сникерсом», оставленным возле записки (раньше мы делили шоколадку с братом пополам, сейчас – на три части), и подпеваю под плачущий голос Татьяны Булановой.

Глава 10

Челночницы

Мама набивает сумку: кругляш масла, банка сметаны, малиновое варенье, замороженные куски мяса, рисовая заготовка с морковью.

– Мариш, кинешь её с картошкой – и суп готов. А эту приправу папа ядовитой называет: острая, но вкусная.

В щель между пакетами суёт банку шпрот:

– Новинка, сами не ели, для вас берегли. Ой, тушёнка не лезет, давай вторую сумку!

– Мам, ну куда? Как мы это дотащим?

– Ничего, донесёте, главное, чтоб еда была. Зря я, что ли, тушёнку делала? За этот сезон две партии уток вырастили. – Мама заглядывает в морозильник. – Ой, рыба же есть! Мелкая, как ты любишь, я подписала. – Вздыхает. – Зарплату три месяца не выдают. В посёлке кто как выживает. Кто мясом торгует, кто маслом, а кто – самогоном. Дожили, казахи начали выращивать свиней! А куда людям деваться? Жить-то надо. Но мы с папой решили, что не будем, – аже этого не перенесёт.

– Ага, – киваю, вспомнив, как ажешка выбросила бокал, на котором были нарисованы три поросёнка. – Мам, а деньги в дорогу есть?

– Сейчас папа принесёт, пошёл занимать. Хорошо, хоть на бюджете учитесь, другим ещё тяжелее. Совхоз развалился, комбайнов нет. Ничего, справимся. Когда-нибудь это всё равно закончится, – мама с трудом застёгивает замок на второй сумке.

Через неделю в институте меня ошарашила подруга:

– Я твоего отца вчера по телевизору видела!

– На соревнованиях?

– Нет, он бастовал!

– Да ну?

Оказалось, папа с другими учителями вышел на забастовку с требованием выплатить зарплату. Папа сказал журналистам всё как есть: что в спортзале нет отопления, что после мытья пол покрывается ледяной коркой, что на все классы один мяч и тот не школьный, а кто-то приносит из дома. В районной газете напечатали с ним интервью.

В июле 1994 года у меня появился племянник с крепкими ручками и большими чёрными глазами. Ему дали имя Мерген.

Осенью, когда с деньгами стало совсем туго, мама подалась в челноки. Начала ездить в Москву, Бишкек, Алматы. В доме появились калькулятор, долговая тетрадь и стопки вещей в шуршащих пакетах. Работу в больнице мама не бросила, стала брать отгулы и отпуска.

В одну из поездок в Алматы с ней отправилась главврач Фаина Наилевна. У неё ямочки на щеках, и не улыбается она, только когда слушает дыхание пациентов через стетоскоп. С нашей аже Фаина Наилевна певуче говорит по-татарски, словно проигрывая мелодию на гармошке.

В дорогу мама оделась в простенький пуховик – чтобы не привлекать воров. Да и сумки таскать – не до красоты.

Фаина Наилевна надела пальто с воротником из чернобурки и норковую шапку. На резинке, чтоб не сорвали. Роскошный вид чуть портили красные глаза и шмыгающий нос – перед самым отъездом главврач простыла. Постель в поезде не выдали, в вагоне было холодно. Мама уложила Фаину Наилевну в пальто и шапке на грязный матрас, накрыла вторым и отпаивала чаем с лимоном.

– Аллочка, я никогда в жизни не пила такой обалденный чай! – признавалась Фаина Наилевна, выглядывая из-под матраса после очередного чиха.

– Тут сильно не расслабляйся! – поучала мама. – Раз еду, проводник попросил рубли, мол, не хватает для сдачи, разменяю, принесу. Я и дала без задних мыслей! Жду-жду, а он не отдаёт! Еле вытрясла назад. А ещё бывает, мошенники бросят на базаре пустой кошелёк. Поднимет кто, набегут толпой, кричат, что там были деньги. Попробуй докажи, что не было, так наедут, что свои отдашь. Смотри, ничего не поднимай!

Фаина Наилевна охала и кивала. Хорошенько пропотев, к прибытию в Алматы она выздоровела.

На базар приехали в пять утра. Он уже проснулся, благоухал самсой вперемешку с выхлопными газами, ослеплял яркими красками модных новинок и оглушал суетой. Там торгуются, здесь ругаются, тут мужик гремит тележкой, покрикивая Жол, жол![76], и напирает вперёд, только успевай отпрыгивать в лужи.

Фаина Наилевна собралась купить мужу костюм. Остановилась у прилавка, достала клубочек. Начала вытаскивать из него шерстяные нитки.

– Что это такое? – воскликнула она, разматывая пряжу. – Спинка или рукав?

Оказывается, она так сняла мерки с супруга: отрезала нити нужной длины, но никак их не пометила. Теперь было непонятно, что означает каждый отрезок.

– В первый раз такое вижу, – подивился продавец.

Костюм купили на глаз.

– Не подойдёт, продадим, – успокаивала Фаину Наилевну мама.

Побежали дальше. Мама скупала оптом на продажу: двадцать блузок, пятьдесят тёплых колготок, упаковки носков, нижнего белья, одноразовых дождевиков. Фаина Наилевна набрала одежду для семьи.

В специальный автобус, который отвозил челноков на вокзал, начали грузить клетчатые сумки. Мама оказалась впереди, Фаина Наилевна в суматохе отстала. Влезла на ступеньку, но не смогла поднять баул и уронила его на землю. Мужик в натянутой на глаза шапке тут же зацепил сумку крюком. Челноки завопили и дружно отбили её.

В вагоне баулами забили полки плацкарта, проходы и даже туалет. Но что там неудобства! Подруги чаёвничали и хихикали.

– Ой, что-то много смеёмся! Как бы чего не вышло! – замолкали, а через минуту снова хохотали над приключениями.

Домой добрались благополучно, и даже костюм мужу Фаины Наилевны пришёлся в самый раз. Пару раз съездил в Бишкек и папа. Мы стали хорошо одеваться, купили телевизор с пультом и перестали залезать в долги.

Глава 11

Журналистка

Я на мгновение остановилась перед дверью с табличкой «Главный редактор газеты „Вечерний Оренбург“», дёрнула её и вошла. В кабинете было двое мужчин. Глядя на высокого и лощёного, в клетчатом костюме (он стоял у окна), сходу выпалила:

– Здравствуйте! Я – внештатный корреспондент газеты «Оренбургские ведомости». Хочу работать у вас!

– Ого! – с интересом посмотрел на меня высокий. – Как громко звучит – внештатный корреспондент! Почти так же, как «Оренбургские ведомости»!

И засмеялся, переглянувшись с коллегой, сидевшим за столиком сбоку. Тот улыбнулся.

Через час я бегала по Оренбургу, спрашивая прохожих, как найти улицу Красная Площадь. Главред дал первое задание.

– Все хотят журналистами стать, – махал он исписанными листами. – Вон, две барышни год редакцию осаждают. С маникюром, на каблучках. Мне нужны не фифочки, а те, у кого ногти обгрызены, кто информацию из-под земли достанет! Напиши статью про жару. Видишь, какая жара! Иди в кабинет к журналистам, они скажут, куда обращаться.

Он ещё не знал, что у меня была опубликована лишь одна статья про однокурсника, который съездил в Бразилию. И пара кроссвордов. Вот и весь мой газетный опыт. Боже, что интересного можно написать про жару?

В кабинете журналистов девушка с каре и длинной сигаретой в тонких пальцах посоветовала идти на метеостанцию, что находится на улице Красная Площадь. Объяснила, где примерно её искать.

Эту глухую улочку словно никто не знал. Прохожие смеялись:

– Вы ничего не перепутали? Это не Москва!

Наконец, старик с палочкой подсказал, куда идти, и я оказалась у метеорологов.

Мне повезло. Как раз в этот день в области был зафиксирован максимум температуры за всё время существования метеослужбы – последние сто с лишним лет. Моя заметка вышла на первой полосе.

Напечатали и вторую статью, про казахский обычай тасаттық. Когда долго нет дождей, то, чтобы спасти урожай, жители нашего посёлка складываются и покупают чёрную корову. Собираются возле речки и с особой молитвой режут её. Варят в казане бешбармак. Удивительно, но на следующий день обычно льёт дождь. Про всё это я и написала.

В понедельник, наутро после выпускного в пединституте, я сменила вечернее платье на футболку с джинсами и вышла на работу. Редактор вышагивал по кабинету в белом льняном костюме и вещал менторским тоном:

– Беру на месяц испытательного. Ты теперь землю должна рыть, чтобы здесь остаться, поняла?

У меня всё сжалось внутри.

Когда я приносила очередную статью, главред усаживал меня напротив. Возмущался, театрально хохотал, язвительно улыбался, обращался к заму, невозмутимому и поддерживающему начальника кивками:

– Как так можно писать?! Это тебе не школьное сочинение! Что за детский лепет?! А это откуда, сама придумала? Факты, факты давай!

Я хватала исчёрканные листы и ускользала в общий кабинет.

– Главред опять бушует? – спрашивала девушка с каре. – Не обращай внимания, он всегда так к новеньким. Если бы ему не нравилось, как пишешь, давно бы выгнал.

Я переписывала тексты по нескольку раз, только бы удержаться. Редактор снова и снова находил ляпы. А по четвергам, когда журналисты расслабленно перечитывали свежий номер, врывался в наш кабинет и с довольным лицом тряс чужими газетами:

– Ха, выдают за новости то, что мы уже месяц назад написали!

Хвалил каждого. Улыбался и мне.

– Молодец!

В такие моменты мне хотелось танцевать.

Первую зарплату я поменяла на пятьдесят долларов. Через неделю случилась девальвация, и на выросшие вдвое деньги я купила холодильник.

В этой редакции я проработала год, а потом ушла в областную газету вслед за девушкой с каре. Она сказала, что там спокойнее и больше платят.

Глава 12

Блестящие платья

Автобус мчит по асфальту из Оренбурга. Я еду в отпуск домой. Алабайтал, Краснощёково, Ильинка с острым куполом мечети и – родной поворот. Указатель «Урал – 8 км». Под дорожным знаком – зелёный «москвич». Вокруг наворачивает круги папа. Зимой в камуфляжной куртке и мохнатой шапке. Летом в светлой рубашке и неизменной серой жилетке с многочисленными карманами.

Автобус притормаживает. На ступеньках папа берёт мою сумку. Расцеловывает меня в обе щеки, мягко держа лицо ладонями.

До дома ещё восемь километров по грейдеру. Закрываем окна, чтобы пыль не летела в салон.

Папа делится новостями. Снова мама будет смеяться.

– Опять всё вперёд меня рассказал?

«Урал в этом году совсем обмелел», – скажет папа, когда будем проезжать по мосту. И точно, говорит.

Проезжаем прибрежный лесок – вот она, наша улица. У дома на лавочке сидят аже, мама, брат с женой. Племянник несётся на трёхколёсном велосипеде навстречу. Папа останавливает машину и сажает Мергена внутрь, хоть ехать меньше ста метров.

Дома пахнет мантами. Вытаскиваю из сумки подарки. Мергену – настольную игру, аже – новое колечко. Она тут же надевает его на палец, любуется и откладывает в шкатулку.

Серьги она давно не носит – мочки ушей чересчур растянулись. Массивные старинные браслеты с выбитыми буквами всегда на её запястьях, снимает только на ночь. Колец у неё не счесть! Серебряных и из простого металла, с камушками и узорами. Но мне нравится дарить аже новые кольца. А ей, мне кажется, нравится их принимать.

Шкатулку Акбалжан-аже открывает перед походами в гости. Начищает украшения зелёной бархатной тряпочкой. Примеряет. Смотрится в зеркало. То улыбнётся, то задерёт подбородок и поднимет бровь. Мы с мамой переглядываемся. Наша кокетка. Кто скажет, что ей восемьдесят?

Мама шьёт для аже платья с широким подолом. Подбирает белые или золотистые ткани. Как-то после одной свадебной регистрации в клубе, на которую ходят всем селом, кто-то спросил:

– Платье у невесты красивое было?

– У невесты – не знаю, а вот у Коржевой бабушки, как всегда, блестящее!

Ажешку здесь многие так называют, откуда им знать о её собственной фамилии и судьбе.

Через пару дней мы едем в Орск. В стареньком, пропитанном дорожной пылью автобусе от сельсовета в основном, бабушки. Аже – в новом кажекее. Из молодых – только мы с Нигорой, в одинаковых платьях в горошек, но у меня фиолетовое, у неё – чёрное, и босоножках на высоких каблуках. Все наряды привезла из Бишкека мама.

– Никогда в театре не была! – говорит пожилая женщина с убранными в хвост волосами.

– И я!

– И я! – раздаётся вокруг.

– Рас па, спектакль қазақша бола ма?[77] – спрашивает маленькая старушка со сморщенной, как изюм, кожей.

– Да, Қыз Жібек[78]. Из Казахстана приехали на гастроли!

Старушка утирает глаза платочком.

В театре мы усаживаемся в дерматиновые скрипучие кресла. Разглядываем зал с тяжёлыми шторами и люстрами, нарядных людей. Свет выключается, играет казахская мелодия. Аже наклоняется вперёд и высвобождает из-под платка правое ухо.

В один из моментов красавица, играющая главную героиню, рассказывает страшный сон. Подруга успокаивает её.

– Жақсылыққа болсын![79] – с сочувствием в голосе выкрикивает бабушка с соседнего ряда.

Зрители оживляются. Теперь они реагируют на каждую реплику героев. Громко вздыхают, возмущаются, поддерживают. Аже кивает головой, хлопает, поглядывает на нас – видели, мол?

На обратном пути в автобусе она негромко читает нам легенду о Кыз Жибек… наизусть!

Откуда она её знает? Да ещё в стихах! Ведь у нас не было такой книги. Неужели запомнила с детства?

У нас редко можно увидеть передачи или фильмы о Казахстане. Когда что-то показывают, мы во весь голос кричим:

– Аже! Казахстан!

Слышатся шаги – аже громко топает. Переносит через порог ногу, обутую в тонкий кожаный сапожок мәсi (ноги у неё мёрзнут даже в жару), рукой держась за дверной косяк, потом переставляет другую. Усаживается в кресло и прищуривает глаза. Вздыхает:

– Е-е-е, Казахстан…

Когда я спрашиваю, как она жила в Казахстане, начинает с фразы, жёсткой, как верблюжья колючка: қорлық көрдік[80].

С нами аже притворяется, что не знает русского. Скажешь ей что-нибудь, а она пожимает плечами. Не ответит, пока не повторишь на казахском.

Я пытаюсь её уличить:

– Ты же кино на русском смотришь!

Она делает невинные глаза. Но не выдерживает и смеётся:

– На русском вы и так умеете.

Когда я здороваюсь на казахском, её подружки улыбаются и дают мне конфетки, припрятанные в карманах.

Карим-ага, мамин дядя, всегда встречает меня вопросом:

– Қалың қалай?

– Қалпақтай[81], – отвечаю я.

И он, довольный, щурится:

– Маладес!

Аже часто молится и держит пост оразу даже в жару. Целый день не ест и не пьёт, а вечером посылает меня на улицу, чтобы не пропустить в небе первую звезду.

– Загорелась! – кричу я.

Аже выпивает воды и передаёт пиалу по кругу. Мы тоже понемножку из неё отпиваем. Кладёт на язык крупинку соли, мы повторяем. Только потом начинаем есть.

Часто она «открывает рот» не дома, а у кого-то в гостях[82]. В посёлке заранее устанавливают очередь, у кого пройдёт ауызашар – вечернее разговение.

Мой отпуск окончен. Когда собираюсь в дорогу, аже с таинственным видом ведёт меня в спальню. Достаёт из-за пазухи смятую десятирублёвку.

– Родителям не говори, – подмигивает она. – А то денег меньше дадут.

Наверное, думает, что это по-прежнему хорошая сумма. Аже давно не ходит в магазин, всё, что нужно, покупает мама. Я подыгрываю, киваю и сую купюру в карман. В следующий приезд покажу новые джинсы. Скажу, что купила на её деньги. Аже будет довольна.

Мерген выкатил на дорожку перед домом арбузы. Собрал пакет с игрушками. Хочет ехать со мной. Еле отговариваем его от этой затеи. Он складывает руки на груди и хмурится. Вечно что-то придумает! Однажды, узнав от друзей о Пасхе, вытащил гусиные яйца у аже из-под кровати и выкрасил лаком для ногтей. Хорошо, вовремя увидели и большую часть яиц удалось спасти.

Мы с папой садимся в машину. Перед спуском к Уралу, где автобусная остановка, по нашей традиции папа сигналит, а те, кто остался, машут нам вслед

На повороте пересаживаюсь в автобус и пытаюсь уснуть. Я не люблю уезжать из дома в Оренбург. Через день всё завертится: друзья, работа, дела, а сейчас смотрю в окно автобуса и мне грустно.

К вечеру возвращаюсь в своё общежитие на окраине города. В общей кухне разогреваю мамины котлеты. Молодая соседка с припухшими веками курит перед раскрытым окном в коротком халатике. Та, что постарше, с волнами белокурых волос, жарит что-то похожее на баурсаки. Выкладывает аппетитные ромбики на тарелку, улыбается и ставит в центр стола, покрытого выцветшей клеёнкой:

– Это орзук! Таджикские пончики, угощайтесь.

– Вкусно! – говорю я.

Её улыбка перетекает в глаза, там понемногу гаснет и исчезает.

– У нас в Душанбе четырёхкомнатная была. Люстры из чешского хрусталя, ковры, мебель шикарная. Дача с абрикосом. Как он цвёл! Как раз в это время, в начале марта. Да, Серёж? – поворачивается к мужу, который, ссутулившись, моет посуду. – А здесь ещё снег. Серёжа-то мой замминистра был! Всё бросили…

Молодая соседка каждый раз при таких разговорах недовольно морщится, вот и сейчас отвернулась, стряхивая пепел в пивную банку. Остальные разглядывают бывшего замминистра с седой головы до ног в потёртых шлёпанцах. Он застёгивает пуговицу на рубашке и распрямляется.

– Натаха! – раздаётся хриплый крик из коридора. Следом летит канонада мата.

– ***, опять нажрался! – молодая сплёвывает, тушит окурок и, шаркая тапочками, выходит из кухни.

– Сейчас начнётся, – шепчет пожилая. – Будет стучать во все двери. Пойдём, Серёж.

Уже в своей комнате слышу ор из кухни. Только часам к двум ночи шум утихает. По стенам пробегают редкие отсветы фар. Хочу отдельную квартиру со своей ванной, туалетом и кухней. И чтобы там было тихо, тихо…

Глава 13

Город на белом холме

Люди за окном спешат вверх и вниз по мокрым ступенькам банка напротив. Под ярким зонтом-солнцем улыбается девушка – получила деньги или понравился менеджер? Скрывшись под зонтом, похожим на чёрную дыру, медленно идёт мужчина – не одобрили кредит? Пёстрый зонтик-блин над бабулькой – явно собралась за пенсией.

Дождик, дождик, перестань! Я уеду в Казахстан!

Когда я сказала, прокричала, пропела в первый раз эту детскую нелепицу, которая звучит в моей голове и сейчас, в двадцать три года?

Мне девять лет. Мы хохочем и несёмся по пузыристым лужам. Мокрая Гуля, с которой когда-то сбежали из детского сада, и мокрая я.

– А мы переезжаем в Казахстан! – кричит Гуля, когда подбегаем к моему дому.

Я спотыкаюсь и с размаху грохаюсь в грязь.

– Ай! – встаю, отряхиваю штаны испачканными руками. – Насовсем?

– Не знаю… Лан, давай, пока!

Подружка бежит к себе, её косичка прыгает туда-сюда. Через два года Гуля станет как будто бы взрослее меня, привезёт коробку актюбинского грильяжа, а я подарю ей рисунок с надписью «Любимой подруге».

Мне шестнадцать.

– Мам, мы с Гулей хотим поступить в мединститут! – я кручусь перед зеркалом в мамином белом халате с вышитыми красной ниткой инициалами «КОК» на нагрудном кармане.

– В Казахстан? Маленькая ещё так далеко уезжать от дома.

Я еду учиться в Оренбург на биолога. Скучаю по пятничным лепёшкам, замираю, случайно услышав казахскую песню. Провожаю взглядом машины с актюбинскими номерами. И мечтаю, чтобы аже погуляла на моей казахской свадьбе.

Двадцать два. В Казахстане уже и вторая моя подруга, Альбина, с родителями. В их сельский дом переехала русская семья, обменяв на него квартиру в центре Актобе.

– А ты куда собралась? – отговаривают меня в оренбургской редакции. – Из Казахстана бегут! Вот Москва – другое дело, перспективы, известность, зарплаты раза в три больше наших!

Только коллега Бек, который обычно задумчиво пускает колечки дыма, оживляется:

– Езжай в Костанай! Там можно однушку за четыреста баксов купить, дам адрес тёщи – остановиться на первое время.

– Вы что, с ума сошли, дочь сюда отпускать? – говорит попутчица, когда мы с мамой возвращаемся поездом из Костаная, где смотрели квартиры. – Казахстан разваливается! У нас в Караганде половина многоэтажек пустые, окна без стёкол. Отопление отрезали за неуплату. Бесплатно никто не пойдёт туда жить! – она вгрызается в жирную куриную ножку.

Вид у мамы – будто она смотрела фильм ужасов. Уже ночью шепчет мне, шмыгая носом, словно вот-вот заплачет:

– Может, останешься в Оренбурге? Или тогда в Актобе: он ближе и там родственники.

Двадцать три. Год 2000-й. Я еду на большом автобусе через границу. Человек в форме проверяет мой ещё советский паспорт с трёхцветным вкладышем.

Проезжая аул Кос-Истек, где родилась аже, подсчитываю, сколько ей было лет, когда она уехала из этих мест на телеге с двумя маленькими детьми и навсегда осталась жить в Оренбуржье. Всего на три года больше, чем мне.

Дождик, дождик, перестань! Я уеду в Казахстан!

Дождь закончился. А я в Казахстане. В городе на белом холме – Актобе.

За окном кто-то складывает зонты, кто-то бредёт дальше под разноцветными кругами, не замечая, что тучи развеялись.

В Актобе много неба и солнца. Словно сначала на полотно налили голубой краски и сделали несколько жёлтых мазков. Пририсовали девятиэтажки из белого кирпича, троллейбусы и иномарки на проспекте Абилкайы́р-хана, кое-где воткнули пожухлые клёны и карагачи. Налепили людей, вставили одним мощный двигатель, другим дали тонкую кожу, третьим – сердца, где перемешались гордыня и доброта, щедрость и осуждение, совсем как у жителей любого другого города или страны.

Актюбинцы в чём-то более сдержанны, а в чём-то, наоборот, очень эмоциональны.

Улыбчивые дядя Коля и его жена Роза, младшая племянница моего Кужура-ата. Отдали мне единственную комнату в своей однушке, а сами спали на кухне.

Пожилой лысый редактор областной газеты. Встретил меня любезно, но, когда он стал целовать руки, я сбежала из кабинета, оставив на столе все свои бумаги. Альбинка пошла к нему и всё забрала.

Ведущая новостей с модной стрижкой в другой редакции, куда я устроилась. Фыркнула, узнав, что не умею печатать на компьютере. Я вспомнила оренбургскую коллегу – та была уверена, что в Казахстане до сих пор живут в юртах.

Веснушчатый парень, как и я, новенький, только местный. Сходу заявил, что мы рождены стать звёздами. Начать решили с экспериментов. Наклеили плакат «Разыскивается» с его фото на остановке и наблюдали, как реагируют люди. Материал вышел на первой полосе. В другой раз коллега придумал продавать на колхозном рынке воздух. И эта авантюра прошла на ура. Только на третий раз, когда он надел полицейскую форму не по сезону, нас вычислили и отвели в УВД.

Актюбинские читатели. Звонят, пишут письма, знают всех журналистов по именам. Стоит выпустить статью о бывшем детдомовце, которому нечем кормить семью, как редакцию заваливают продуктами и вещами. Бабушки, узнав, что я в городе без семьи, суют мне в сумку банки с вареньем. А когда я написала нелестную статью о шашлычной, в редакцию прибежал черноусый мужчина с криком «Зарэжу!». Через час он уже предлагал заходить в кафе «просто так».

Молодые люди, которые невзначай оказываются рядом. Боксёры и бухгалтеры, жёсткие, вежливые, скромные и прилипчивые, неженатые и разведённые.

– Он нефтяник, и у него трёхкомнатная в новом доме, – шепчут мне.

– Его первая жена не поладила с мамой…

Я пытаюсь узнать актюбинцев, они меня. Мой первый оренбургский редактор научил, что не бывает глупых вопросов. И я постоянно обо всём спрашиваю. В ответ часто слышу: «Руың кiм?[83] Откуда? Как тебе здесь?»

За окном ветер терзает прохожим причёски, раздувает платья, сутулит плечи. Я снимаю с влажных волос полотенце и завариваю янтарный чай, наконец-то в собственной кухне. И вдруг ощущаю: я дома, я на своём месте.

На следующий день вижу в окне машину брата. Бегу, целую его, ажешку, папу, маму, сноху, племянника и белого кота Снежка – его привезли, чтобы принёс в новую квартиру удачу.

Следующей в моих объятьях оказывается незнакомая женщина в платке. Тоже родственница?

– Қош келдіңіз![84] – говорит она.

Бородатый мужчина в тюбетейке здоровается со всеми за руки и по-хозяйски ведёт аже к дому. Я смотрю на маму, она – на меня, мы идём следом. Дверь в квартиру на первом этаже распахнута, из неё несётся бешбармачный запах.

Только тут выясняется, что это мои соседи. Ждали сватов и, увидев бабушку в блестящем платье, подумали, что мы их гости. Смеёмся.

А через год родные приехали на мою казахскую свадьбу.

Глава 14

Прощание

Когда я училась в школе, то переживала, что аже старая и умрёт: как я тогда буду жить? Потом подсчитала, что, когда ей будет сто, мне исполнится тридцать семь.

– Тогда я буду взрослая и смогу без неё, – эгоистично решила я и успокоилась.

И вот мне двадцать восемь. Аже – девяносто второй год. Мы приехали к ней в канун 8 Марта. С прошлой осени она слегла. Навестив её в начале болезни, мы с мужем не могли вырваться снова, в ту зиму часто болел наш маленький сын.

Каждый день я молила небо: хоть бы увидеть её ещё раз. Наконец в марте вошла в родительский дом.

Аже лежала в спальне. Стала совсем маленькой. Я обняла её. Погладила крупные кисти с набухшими венами, до сих пор их помню на ощупь.

Она обрадовалась подарку – платку с блёстками. Потрогала и отложила. Только сейчас я узнала, что аже ослепла, – мама не говорила, чтобы не расстраивать.

Я рассказывала, что сын выучил казахский гимн и скоро мы будем отмечать Наурыз. Аже улыбалась и отвечала не сразу, чуть запаздывая. Ту ночь мы провели вместе, я спала рядом, прижавшись к худенькому телу.

Несколько месяцев она пила только воду и иногда брала подержать во рту кусочек мяса. Сбылся самый большой её страх – быть прикованной к постели. Раньше аже постоянно твердила: «Нельзя останавливаться, надо двигаться, а то отырып қалам (засижусь).

Мама осунулась. Оставила работу, чтобы ухаживать за аже. Упорно лечила и сердилась, когда говорили, что в таком возрасте ничем не помочь.

Из окрестных сёл приходили проведать аже. Сидели рядом, рассказывали новости, приносили фрукты, сладости. Она находила в себе силы поговорить с каждым.

Мы с братом сходили к дедушке Алексею. Он жил у дочери Вали. Я впервые увидела в его обычно смеющихся глазах слёзы. Бабушка Маруся скончалась полтора года назад, дед после этого сильно сдал.

Наутро я проснулась от слов отца, что дедушка умер. Оказывается, это была наша прощальная встреча.

Уезжая, осыпала поцелуями аже, понимая, что и её вижу в последний раз. У меня текли слёзы, она улыбалась. После моего отъезда она попросила маму показать ткани, привезённые для садақа[85]. Мама рассказывала, что она пощупала их и лежала потом довольная.

Аже пережила разлив Урала, как будто дождалась, чтобы мы смогли проехать к ней. В последние дни несколько раз подзывала к себе моего папу. Благодарила его за уважение, благополучную старость, за внуков. Аже не стало 3 апреля 2006 года.

Мы добрались в посёлок, когда уже стемнело. В доме было много людей. Везде горел свет, двери нараспашку. Мама, в свои пятьдесят с лишним, была похожа на осиротевшего ребёнка.

Аже лежала с умиротворённой улыбкой на губах, будто говорила: «Вот я и прожила эту жизнь!» Я подумала: наверное, сейчас ей хорошо и больше ничего не болит.

Следующий день выдался солнечным и тёплым. Таким, как аже.

Позже мама сменила обои в маленькой спальне на жёлтые с белыми блестящими вставками.

– Под цвет её любимых платьев, – пояснила она.

А мы до сих пор называем эту комнату «ажешкина». Когда приезжаю в дом родителей, кажется, что аже выглядывает, как когда-то, в окно. И я, войдя, уткнусь в мягкое морщинистое лицо.

Глава 15

Первый снег

Первый снег в 2021 году выпал рано, в начале октября. Часть деревьев ещё зелёная. В Алматы, где я сейчас живу, так случается.

Мама за две тысячи километров показывает по видеозвонку голые деревья. Удивляется, что снег у нас выпал раньше, чем у них, в Оренбуржье.

Говорю с ней и наблюдаю, как снежинки падают на ладонь. Касаются кожи и исчезают, не успев пожить.

В августовский день 2020-го мы так же долго говорили по телефону с папой. Я шагала по детской площадке, он рассказывал о детстве. О белорусской земле: воткнёшь палку – зазеленеет. О соснах-великанах в Бузулукском бору – обхватить их могут только четверо, взявшись за руки. О том, как всё лето бегали босиком, не хотели обуваться в школу.

2 сентября ему исполнилось семьдесят два. Хотелось рвануть к нему, поздравить вживую – летом не поехали к родителям из-за карантина. Но пришлось ограничиться звонком.

А через три дня я смотрела через экран телефона в испуганные мамины глаза. Папа кашлял, лёжа на кровати:

– Да ерунда, думаете, коронавирус? Я ездил на велосипеде, и меня продуло! Ну Мариш! Разве моя дочь умеет плакать?

Мама волновалась:

– Приехала скорая, а он шутит, на больного не похож! Уехали, сказали лечиться дома.

К субботе уговорили папу пройти компьютерную томографию. Он сам сел за руль «Нивы», поехал в райцентр. Десять процентов поражения лёгких: сначала мы испугались, но потом узнали, что выживают и при девяноста девяти.

В больнице папа лежал в палате с бывшим коллегой-физруком. Ему мы звонили, чтобы поговорить. Папа так и не научился пользоваться видеозвонками.

– Кормят хорошо! – улыбался он. – Болтаем, вспоминаем соревнования, школу. Только сглупили, напились холодной газировки, теперь горло болит. Как там мои внуки?

Через несколько дней папин коллега сказал, что папа будет говорить без видео. Первое, что мы услышали, – хриплое, тяжёлое дыхание.

– Всё хорошо, – просипел папа. – Эх, зря взял трубку, напугал только вас! Не беспокойтесь, завтра поговорим.

Утром позвонила мама. Папу увезли в реанимацию в ковидный госпиталь. Неделю у него был отключён телефон. Узнавать о состоянии разрешалось раз в день. Маме сообщали: «Состояние стабильно тяжёлое». И вешали трубку.

– Мише стало лучше! – зазвенел голос мамы в один из дней. – С аппарата сняли. Нашли знакомую медсестру, она сказала, что он бодро выглядит и попросил айран! Димка или Сергей занесут.

Серёжка с Димкой – папины племянники, они живут в Новотроицке, куда папу отправили. Передали пока магазинный кефир. Решили не ждать, привезти домашний айран чуть позже. Я забеспокоилась: вдруг кефир будет холодный и у папы снова заболит горло?

21 сентября папы не стало.

Пап, твоя дочь так и не научилась не плакать. Я, как и обещала тебе, пишу книгу – про аже, про вас с мамой. Про огромные сосны, Колтубанку, про Урал. Знаю, ты бы хвастался, как тем чайником-верблюдом, который я привезла из Душанбе: «Моя доченька умница!»

Сейчас всё, что было в том прощальном году, кажется значимым и знаковым. Фотографии, где ты сидел на семейных торжествах с пирогами, – мама снимала на память. Твои слова: «Больше к вам, наверное, не приеду, тяжело».

Мы впервые прожили без тебя наши дни рождения и Новый год. Ты всегда поздравлял нас первым, теперь мама звонит одна.

Мы смеялись, когда, стоило маме отъехать на сто метров, ты ей звонил:

– Всё нормально?

Когда одна из наших родственниц собралась замуж, в семье начали возмущаться по поводу жениха.

– Он не казах! – воскликнула тётя.

– Но дядя Миша тоже не казах! – парировала девушка.

– Таких, как Михаил, один на миллион! – вздохнула тётушка, и свадьба состоялась.

А троюродная сестра привезла в посёлок подрастающую дочь: показать тебя.

– Чтобы знала, какие бывают настоящие мужчины, – сказала она.

Мама рассказывает, как много лет назад, сильно заболев, она переживала:

– Вот лежу ночью и думаю, что будет, если умру. Ажешку вы заберёте или Жанат. А Мишу решила женить.

– На ком?

– Вот и я думала: на ком? Перебирала знакомых женщин, так никого и не нашла, кому смогу его доверить. Утром рассказала Мише, а он смеётся.

Пап, этим летом я увидела Жаната, сидящего на твоём месте, и впервые поняла, что такое «упало сердце». Сердце, и правда, ухнуло в живот. Вы стали так похожи.

Ты часто говорил маме:

– Как хорошо, что ты читаешь намаз!

Словно знал, что только вера поможет ей пережить разлуку с тобой.

Внуки вспоминают тебя каждый раз, когда поймают большую рыбину, сделают новый спортивный трюк, если случается что-то важное для них: вот бы аташка обрадовался!

А я, проходя досмотр на границе, по привычке смотрю за шлагбаум, где ты нетерпеливо вышагивал, приехав на час раньше.

Как-то после многочасовой дороги нас задержали на местной погранзаставе, перед самым селом. Не хватало какой-то справки. Ты пытался спорить, а потом съездил домой за паспортом и прихватил горячие манты, приготовленные мамой. Перебежал с мантоваркой мост через Урал и сел к нам в машину. Мы вместе помчались оформлять документы в райцентр. А ты громко восклицал, негодуя и радуясь одновременно:

– Ишь, напридумывали тут правил! Какие молодцы, что приехали! Ешьте-ешьте!

Теперь ты приходишь к нам только во снах.

Однажды клиентка, у которой умер отец, поделилась со мной отчаянием:

– Как опоры без него лишилась. Вот представлю: придут сватать, спросят, где отец. Придётся сказать, что у меня его нет…

– Как это нет? – удивилась я. – Он у вас есть!

Через полгода она написала: «Выхожу замуж. Спасибо за те слова».

И ты, папа, у нас всегда есть.

Первый снег в этом году пошёл рано. Это второй первый снег без тебя. А снежинки на моей ладони стали каплями воды. Чтобы упасть на землю, улететь в небо и непременно вернуться.

Эпилог

Заплетая косы

– Завтра уже летим! – семилетняя дочь Дания примеряет платье.

– Да, – отрывается от книги сын Акежан. – Как приедем в посёлок, сразу купаться на Урал! А сколько вкуснятины ажека наготовит!

– Такие блины, как у неё, я больше нигде не ел, – улыбается муж.

– Мам, заплети мне косички, – Дания подаёт расчёску. – Много-много. Чтобы несколько дней держались.

– Хорошо, жаным.

Заглядываю в телефон, перепроверяю электронный билет. Такси в аэропорт – в пять утра. Летим в Актобе к родне мужа, погостим – и к моим.

Расчёсываю волосы дочке.

– Мам, я похожа на ажеку?

– Да, говорят, она в детстве такой же была. Ты любишь внимание, как она. Всё замечаешь. Когда родилась, сразу посмотрела на папу изучающим взглядом.

– Как это?

– Вот так!

Наклоняю голову, приподнимаю бровь. Дочка смеётся.

– А каким Акежан родился?

– Тоже сразу показал характер! Начал кряхтеть и вырываться из пелёнок.

– А он на аташку похож?

– Да. Дети от каждого что-то берут. И добавляют своё.

Косичка готова. Закрепляю резинкой и плету дальше.

Дочка берёт телефон: сфотографироваться. Позирует, корчит мордочки.

– Сразу понятно, в кого она, – смеётся муж.

– Мам, а у тебя были косички, когда ты была маленькой?

– Да, мне заплетала их моя мама.

– А ей – её мама?

– Да.

– Почему я не видела твою бабушку?

– Акбалжан-аже была уже старенькой и ушла на небо. Ты родилась ровно через сто лет после её рождения.

– Через сто лет! – дочка затихает на полминутки.

Бросаю взгляд на часы – поздновато.

– Можешь лечь на бочок, буду с другой стороны плести.

– Расскажи, как ты была маленькой! Или сказку… Только такую, которую я не слышала.

– Я придумала одну для своей книги, но она не совсем детская.

– Пусть!

Перекидываю пряди одну над другой и начинаю:

– У берега могучей реки много лет зеленели заросли Талы-ивы. Стебли её были тонкие, но такие гибкие, что сломать их не могли ни ветер, ни человек голыми руками. Степняки обрезали ветви острыми ножами, чтобы смастерить из них юрту или изготовить кобыз[86], издающий дивные звуки. Делали целебные настои из коры и листьев. Тала пускала новые побеги, становясь ещё сильнее. Однажды налетел на Талу красный пожар. Всё сгорело. Что не сгубил огонь, спалила засуха. Почернела степь. Растрескалась корявыми морщинами. Пропиталась гарью.

Когда наступила зима, снег прикрыл черноту, залечил ожоги. Долго спала земля под белым одеялом и видела сны. Про зелёные луга и листья, шелестящие от дуновения ветра, про вольных коней, смелых жигитов и прекрасных девушек, что раскачивались на качелях и звенели песнями. А весной снег уплыл ручьями, напоследок омыв отдохнувшую землю. И плакала она, что остаётся одна. Ни травинки на ней, ни кустика. Но не всё уничтожил пожар. Корни Талы, спрятавшиеся глубоко, собрали все свои силы и протолкнули вверх росточек. Маленькие, но крепкие побеги пробились через сухую глину сквозь темноту, достигли света. Лучи согрели раскрытые стрелки листьев, покрытые серебристым пушком. Запели на ветвях птицы, зазеленела трава. Снова вернулась жизнь в эти края. Ведь не знал огонь, что корни всегда остаются живыми. А коли живы корни, будет новая поросль.

– Мама, а ты, когда станешь старенькой, тоже будешь печь нам самые вкусные блинчики? – сонно спрашивает Дания.

– Алла қосса! – шепчу я, перебирая её косички.

Они пахнут солнцем.

Благодарности

Посвящаю этот текст моим родным.

Акбалжан-аже. Восхищаюсь твоей силой духа и мудростью. Через своё тепло, песни и сказки ты передала мне интерес ко всему казахскому. Мне кажется, что именно твоё потаённое желание привело к тому, что я, твоя внучка, у которой отец белорус, через полвека с лишним стала жить в Казахстане.

Папе. Твоя любовь всегда будет опорой для меня. Скучаю.

Маме. Ценю твою заботу и то, что рассказала детали, которые украсили моё повествование. Ты была одним из первых благодарных читателей.

Супругу Аслану. Ох, как меня порой злили твои комментарии, но теперь могу признаться: благодаря тебе, текст стал лучше. Спасибо за веру, поддержку и понимание.

Нашим детям – Акежану и Дание. Вы добавляете в наши будни краски. Люблю вас! Эта книга написана в том числе и для того, чтобы вы узнали, сколько произошло событий – случайных и неслучайных, переплетено судеб, совершено сложных выборов, чтобы мы появились на свет. Надеюсь, вам будет интересна эта история.

Особая признательность преподавателям литературного мастерства Елене Холмогоровой, Валерии Пустовой, Илье Одегову, Евгению Бабушкину, Марии Карайчевой, Екатерине Ляминой, сокурсникам Ларисе Маламуд, Елене Бильчинской, Юлии Дитрих, Наталии Ерёменко, Ладе Щербаковой, редактору Ольге Гамали.

Спасибо Канату Тасибекову – за книгу «Ситуативный казахский», которая помогла мне использовать некоторые выражения из казахского языка.

Злихе Рустановой – за рассказы о родственниках по линии Кужура-ата.

Natalya Dovgert, отдельная благодарность за название романа.

Передаю самые светлые пожелания коллегам, друзьям, подписчикам, которые поддерживали меня и наиболее активно комментировали посты с первыми набросками романа: Алие Сагимбаевой, Аиде Бердалы, Артыккул Жаксыбаевой, Aishe Cannon, Asel Okas, Айгуль Досаевой, Айгуль Нуркеевой, Айгуль Сагимбаевой, Айгуль Утегуловой, Айжан Мадиевой, Айко Жапбасбаевой, Айым Исмагуловой, Антонине Нестеренко, Арман Мусиной, Асель Усербаевой, Асем Кенжебек, Арай Ильясовой, Balhiya Mukhamedzhanova, Бахтине Оекеневой, Бахыт Тырнаковой, Гамиле Тюлегеновой, Гаухар Кеулимжаевой, Гулжайнар Агинбаевой, Гульбану Укетайкызы, Гульмире Нуржановой, Гульнаре Кенесовой, Гульнаре Султановой, Гульнаре Тельман, Darina Aknur, Диасу Даулбаеву, Диляре Тамабаевой, Динаре Тахтаевой, Динаре Хамзиной, Джуме Кульбалаевой, Zhanna Karchiganova, Жазире Демесиновой, Жан Дуйсеновой, Жаннат Жусупназаровой, Жанне Баймагамбетовой, Индире Жумабеккызы, Карлыгаш Жусупбековой, Ларисе Насифулиной, Лиде Ховалыг, Mira Nur, Мадине Смагуловой, Майраш Боскиной, Манат Курмангожиной, Маншук Есдаулет, Маргарите Дё, Марии Кошановой, Марине Шевченко, Махпал Досымбековой, Надиюше Чечет-Камилиной, Найле Ахметовой, Нурзие Тлеукабыловой, Оксане Курбановой, Ольге Ходоревой, Paula PG, Raikhan Ansarieva, Рае Алдабергеновой, Розе Закировой, Розе Кыйлыбаевой, Сае Скаковой, Сайнуре Юсуповой, Сауле Каиркени, Сауле Мусиной, Светлане Позняковой, Сержану Аманжолову, Татьяне Бегайкиной, Татьяне Лысенко, Улпан Омаровой, Шолпан Айтеновой, Эле Новицкой, Эльмире Елемесовой, Эльмире Мурсалимовой и всем, кто мотивировал меня. Добра вам, мира и света!

Сноски

1

Кос-Истек (каз. Қос-Естек) – село в Актюбинской области Казахстана.

2

Адыраспан (гармала обыкновенная, степная рута) – травянистое растение, в высушенном виде используется у азиатских народов для окуривания помещений, изгнания злых духов.

3

Курт (каз. құрт) – сухой кисломолочный продукт в виде твёрдых комочков округлой или удлинённой формы, обычно кисло-солёный на вкус, изредка сладкий.

4

Нищеброды (каз.).

5

Суп, бульон (каз.).

6

В Средней Азии, а также у некоторых других народов Востока: скатерть, используемая во время трапез; низкий сервированный стол.

7

Казахское выражение қара қазан бай означает «быстро и не всегда праведным путём разбогатевшего человека». Аналог идиомы «из грязи в князи».

8

Национальный казахский лёгкий жилет (камзол) с широким вырезом и без рукавов.

9

Ложись, дочка (каз.).

10

Парни, молодцы (каз.).

11

Посёлок в Кувандыкском районе Оренбургской области. Название переводится как «Чёрная ива» (каз. қара – «чёрная», тал/тала – «ива»).

12

Хотя в 1940 году Оренбург официально именовался Чкалов, в народе его продолжали называть Оренбургом, по-казахски Орынбор.

13

«Во имя Аллаха» (араб.) – одно из значений слова – «начало всего благого и доброго».

14

Спасибо, дедушка! (Каз.)

15

Чилига – кустарник, разновидность акации.

16

Корпешка (каз. көрпе) – традиционный вид народного творчества у казахов; одеяла, покрывала, сшитые из разноцветных лоскутов и наполненные шерстью или другими материалами.

17

Народное название душицы – травянистого растения с приятным ароматом и вкусом.

18

Момын – человек настолько кроткий, что, согласно казахской поговорке, не возьмёт травинки изо рта овцы.

19

Войлочный коврик из овечьей или верблюжьей шерсти.

20

Бесқонақ (каз. «пять гостей») – резкая смена погоды после наступления весеннего тепла в середине апреля. С этим природным явлением связано несколько легенд, которые в каждой местности рассказывают на свой лад.

21

Душа моя (каз.).

22

Кисломолочный напиток.

23

Обработанное особым образом просо, его кладут в чай, молоко (каз.).

24

Перемолотое жареное зерно (каз.).

25

Расчёска от вшей (каз.).

26

Похоронка, извещение о смерти (каз., букв. «чёрное письмо»).

27

Кушанье, похожее на нежный сладковатый творог.

28

Пусть от Бога тебе добро вернётся! (Каз.)

29

Как бог даст (каз.).

30

Баурсаки (каз. бауырсақ) – пончики, обжаренные в масле, квадратной или округлой формы.

31

Казахская идиома Жағыңа жылан жұмыртқаласын (русский аналог «Типун тебе на язык»).

32

Сноха (каз.).

33

Имеется в виду казахская пословица Жөн білетін өгізге «өк» дегеннің өзі артық («Опытному волу не надо указывать направление»).

34

Жаркое из мяса или субпродуктов (каз.).

35

Обряд Жарыс қазан (букв. «соревнующийся котёл») имеет важное значение для казахов: пока роженица мучается в схватках, её ближние родственницы жарят в казане мясо для гостей. Крышку казана постоянно поднимают и стучат по казану. Считается, что если роды случаются раньше, чем закипит казан, то жизнь у младенца будет лёгкой, удачливой и счастливой.

36

Что это? (Каз.)

37

Сын родился! (Каз.). Сүйінші можно перевести как «радость, добрая весть». Человеку, первым рассказавшему хорошую новость, полагается награда.

38

Ұл туған – сокращённый вариант выражения «сын родился».

39

Заболоченный солончаковый участок долины ручья Тузлукколь в Беляевском районе Оренбургской области с лечебными грязями.

40

Культовые сооружения кочевников (ок. XVI в.).

41

Двуколка – двухколёсная конная повозка.

42

Традиционное мясо-мучное блюдо тюркоязычных народов. Готовится, как правило, по случаю семейных праздников или приёма дорогих гостей (каз. бесбармақ).

43

Разновидность творога. Для получения сузбе айран выдерживают некоторое время, затем переливают в полотняный мешок и подвешивают для сцеживания. Горьковато-кислый вкус сузбе вызывает аппетит. Для утоления жажды сузбе кладут в молоко или в кипячёную воду.

44

Мясо, заготовленное на зиму (каз. соғым).

45

Главное, сами живы-здоровы! (Каз.)

46

Айналайын – ласковое слово у казахов; употребляется при обращении к младшим, выражает любовь и благодарность. Буквальный перевод: «кружусь вокруг тебя». Слово можно перевести как «милый», «дорогой», «родной». Смысловой перевод – «окружу тебя любовью, приму твои беды» – напоминает о древнем ритуале: когда заболевал ребёнок, отец надевал одежду наизнанку, пояс вешал на шею, символизируя, что спустился в «нижний мир», и начинал кружиться вокруг больного. Это означало следующее: «я замыкаю твою болезнь на себе и забираю твою боль».

47

Аже (каз. әже) – бабушка.

48

Ах, дочка Кужура! (Каз.) Можно перевести как «Вся в отца!».

49

Фельдшерско-акушерский пункт.

50

Жағалбайлы – один из семи главных казахских ру (родов) племени Жетыру в составе Младшего жуза. Воин Толеген – герой казахского эпоса «Кыз-Жибек» (Қыз Жібек) – также вышел из рода Жағалбайлы.

51

Сваты (каз.).

52

– Парень есть?

– Как зовут?

– ‹…›

– Хорошо. (Каз.)

53

Картошка (бел.).

54

Блюда белорусской кухни. Драники – картофельные оладьи. Мачанка – молочная или мясная подливка, в неё макают блины, драники, варёные овощи.

55

Пир, празднество (каз.).

56

Да простит взыскательный читатель мой смешанный язык, но в книге я называю и ажешкой, и ажекой – как привыкла с детства.

57

Ритуальные лепёшки (шелпек, кұдайы нан – «божий хлеб»), жаренные в масле из пресного теста, каждый должен отведать со словами тие берсiн, т. е. «пусть коснётся» (имеется в виду, что «божий хлеб» тогда коснётся духов предков). Обычай восходит к древним верованиям о «кормлении душ» (иісі шығару). – Прим. ред.

58

Через дырку (каз.).

59

Промысловая рыба семейства карповых.

60

Небольшая стайная рыбка семейства карповых (другое название – уклейка).

61

Фрунзе (ныне Бишкек) – бывшее название столицы Кыргызстана.

62

Шамолёт штепперши (рус. – каз.) – «сделай самолёт». Так говорят дети, которые не выговаривают букву «С».

63

Речь о фильме «Волшебная лампа Алладина» (реж. Б. Рыцарев, 1966).

64

Сакай (каз. Сақай) – одна из ветвей ру Жағалбайлы.

65

Ох, ноги! (Каз.)

66

Вымышленный фольклорный персонаж казахских сказок, герой коротких юмористических и сатирических миниатюр и анекдотов. – Прим. ред.

67

«Чём дело» сказала, что тут такого? (Каз.)

68

Свинину ела? (Каз.)

69

Светлой дороги (каз.).

70

Будет хорошая новость! (Каз.)

71

Годок (армейский сленг) – ровесник/сослуживец, призванный с кем-либо в один год.

72

Шáровые (молодёжный сленг в 90-е годы) – нечестные, сделанные без оснований.

73

На армейском сленге черпак – солдат, прослуживший от года до полутора лет, дед – от полутора лет до начала последней стодневки.

74

Как раз такие модные брюки нужны были нашему Жанату (каз. – рус.).

75

Как ты, ажека? Соскучился по тебе. Миленькая моя, родная ажека. Что поделываешь? Как твои бабушки-подружки? (Каз.) Кое-где используются русские слова и суффиксы, так иногда говорят в обиходной речи в этой местности.

76

Дорогу! (Каз.)

77

Правда на казахском языке будет спектакль? (Каз.)

78

Постановка по мотивам казахской народной лиро-эпической поэмы.

79

Пусть к добру! (Каз.)

80

Мы пережили унижение, лишения, бедствия (каз.).

81

– Как дела?

– Дело в шляпе! (Каз.).

82

Ауызашар – казахское название вечернего разговения; дословный перевод – «открывание рта».

83

Какого ты рода? (Каз.)

84

Добро пожаловать (каз.).

85

Добровольная милостыня, поминки. У казахов существует обычай раздавать на поминках отрезы ткани в память об умерших.

86

Старинный тюркский струнный смычковый инструмент.

Content

Мария Омар
Мёд и немного полыни

Вступительное слово

Часть I Акбалжан

Глава 1 Одна

Глава 2 Чужаки

Глава 3 Напутствие

Глава 4 Без кормилицы

Глава 5 Проигравший

Глава 6 Дорога в Каратал

Глава 7 Сказка о смелой старухе

Глава 8 Кожабай

Глава 9 Разговор

Глава 10 Переезд

Глава 11 Счастье

Глава 12 Прерванная весна

Глава 13 Не уходи!

Глава 14 Гребень

Глава 15 Посылка с фронта

Глава 16 Выжить

Глава 17 Вкус Победы

Глава 18 Кужур

Глава 19 Разия, мать Кужура

Глава 20 Сын родился!

Глава 21 Потери

Глава 22 Солёные ладошки

Глава 23 Туфли старшей сестры

Глава 24 Письмо из прошлого

Глава 25 Цивилизация

Глава 26 Болезнь

Глава 27 Без мужа

Часть II Олтуган

Глава 1 Парашют

Глава 2 Отличница

Глава 3 Самостоятельная

Глава 4 Прыжок

Глава 5 Сибирь

Глава 6 Новая жизнь

Глава 7 Физкультурники

Глава 8 Две сосны

Глава 9 Слово матери

Глава 10 Знакомство

Глава 11 Одна семья

Глава 12 Оренбург

Глава 13 Первенец

Глава 14 Возвращение

Глава 15 Второе рождение

Глава 16 Решение

Часть III Мария

Глава 1 Алла қосса

Глава 2 Гусята

Глава 3 Родня

Глава 4 Бананы

Глава 5 Майка

Глава 6 Аппендицит

Глава 7 Корни и ветви

Глава 8 Солдатские письма

Глава 9 Первокурсница

Глава 10 Челночницы

Глава 11 Журналистка

Глава 12 Блестящие платья

Глава 13 Город на белом холме

Глава 14 Прощание

Глава 15 Первый снег

Эпилог Заплетая косы

Благодарности

Сноски