Полина Панасенко

Язык за зубами

Моей маме

Polina Panassenko

TENIR SA LANGUE

The work was first published in the French language by Editions de l’Olivier.

Книга публикуется с разрешения SAS Lester Literary Agency & Associates.

Интересы автора также представляют литературные агентства Catherine Nabokov и Linwood Messina Agency.

Для перевода этой книги, автор получила грант и поддержку писательской резиденции Rhizomes, Douarnenez (Франция).

© 2022 by Editions de l’Olivier, 2022

© Панасенко П., перевод на русский язык, 2024

© Livebook Publishing LTD, 2024

I

Слушание моего дела назначено на девять утра. Суд Бобиньи, пригород Парижа. Выхожу заранее, я там никогда не была. Спускаясь в метро, набиваю в поисковой строке телефона Как обращаться к судье? Проехав три остановки, начинаю сомневаться: неужели каждую фразу надо начинать с Ваша честь, Господин председатель, или Уважаемый суд? А вдруг они там, как некоторые родители, – пока не услышат «волшебное слово», делают вид, что тебя в зале нет.

Приезжаю в суд. Стою рядом с залом заседаний, жду своего адвоката. По обе стороны дверей толпятся кучки нервных людей. Какая-то женщина рассуждает вслух: Почему у некоторых адвокатов на галстуке пришит кусочек меха[1], а у других нет? У неё на нервах словесный понос. Вдали появляется мой адвокат. Она проходит через тамбур, ускоряет шаг, на ходу открывает сумку перед охраной, достаёт оттуда большой чёрный ком, зажимает его под мышкой. Когда она наконец меня замечает, кричит: Ах вот вы где. Пока она натягивает мантию поверх одежды, объявляют порядок слушаний. Моё – четвёртое из шестнадцати.

Вызывают Панасенко Полин. В зале номер два за судейским столом сидят три женщины. Две – рядом, одна – чуть подальше. Я не знаю, кто есть кто. Прокурор, судья, секретарь – шепчет мне адвокат и начинает: Моя клиентка подала заявление о смене имени. Она желает восстановить имя Полина, полученное ею при рождении, вместо франсифицированного варианта Полин. Она доказала, что уже несколько лет пользуется именем Полина в кругу семьи, друзей, в профессиональной среде и оно же указано в большинстве документов, но, несмотря на это, она получила отказ. Моя клиентка всего лишь хочет восстановить имя Полина в своём паспорте. Просьбу отклонили за «отсутствием основания». Должно быть, произошла ошибка…

Зря старается. Прокурору речь защиты – белый шум. Адвокат ошибается в причинах отказа. Она думает, что он основан на формальности. Что я что-то перепутала, не там поставила галочку, неправильно заполнила бланк. Но нет. Дело не в этом. Прокурор отказала, потому что ей непонятно, зачем человеку, чьё имя франсифицировали в детстве, возвращать себе имя, полученное при рождении? Зачем мне имя, которое мне дали родители, когда у меня есть имя, подаренное государством? Зачем мне надо, чтобы у меня в паспорте было написано Polina, а не Pauline? Прокурор говорит: Мэтр[2], ваша клиентка теперь француженка. И поворачиваясь ко мне: Если у вас ещё остались документы на имя Полина, так вы можете их переоформить. На имя Полин. Вы же прекрасно это знаете. Вы прекрасно знаете, что ваше имя изменили, чтобы облегчить вашу интеграцию в французское общество.

Ещё бы я не знала. На сайте французских Госуслуг так и написано.

«Чтобы облегчить вашу интеграцию, вы можете подать заявление на франсификацию вашего имени и/или фамилии». Там даже есть примеры:

Ахмед превращается в Андрэ.

Джованни превращается в Жана.

Антониа превращается в Изабель.

Куасси превращается в Поля.

Смотрю я на прокурора и думаю: а хорошо ли я интегрировалась в французское общество? Смотрю я на прокурора и думаю: что случится с её языком, если моё имя заставит её выговорить на один гласный больше? Распухнет? Отсохнет и отвалится? Или она боится, что я просочусь в её прокурорский язык. Имя как троянский конь. Только окажусь внутри, как… Трах-тибидох! потёк желток яичка. Трах-тибидох! летит ракета в глаз. Она тревожится, что мы с ней расплодимся. Что я её язык осеменю. Она своих родных детей боится. А ведь как хорошо было бы нашим языкам любовно слиться. Сразу бы всех попустило. Сижу я на скамье суда, смотрю на прокурора, а в голове у меня языковой траходром. Прокурор говорит: Мэтр, у меня есть последний вопрос к вашей клиентке. Адвокат отодвигается, я встаю. Как вы считаете, в ваших ли это интересах – носить русское имя в французском обществе?

Я думаю о своём отце, о его спокойствие и о генах. Если не считать усов, я очень похожа на отца. Но что касается спокойствия, природа на мне отдохнула. Спокойствием отца я восхищаюсь, но никак не могу его понять. Когда за ужином его друзья-французы объясняют ему, что коллективизация – это просто супер. Когда называют его товарищ с картавым «р» и поют Интернационал, я говорю ему: Пап, тебя ничего не напрягает? Тебе не хочется им сказать слышь ты, варежку закрой? Нет, отвечает отец, совершенно не хочется, это хорошие люди. Как у него это получается, я не понимаю. Его друзья-товарищи спят и видят колхозы, я не понимаю какой уровень дзена надо иметь, чтобы их выносить. Когда друзья-товарищи наконец уходят, я спрашиваю: Пап, как ты их выносишь? Дочь моя, ты максималистка. Будь толерантней. – отвечает отец.

Прав отец мой. Я не толерантна, я перестала ходить в гости к подруге, которая повесила на стене картину Лисицкого Клином красным бей белых. Ту самую, где красный треугольник вонзается в белый круг. Сначала я перестала к ней ходить, и только потом сообразила. А ведь надо было бы признаться. Надо бы признаться подруге, что плакат с кровопролитием меня напрягает. Меня напрягает пить вино, закусывая сыром, на фоне гражданской войны моей страны. От пропаганды в виде декора мне, мягко говоря, не по себе.

Когда-то давно у нас уже был разговор на тему Октябрьской революции. Ни к чему хорошему он не привёл:

Нет, ну ты понимаешь, что у тебя нет монополии на Октябрьскую революцию, это мировое событие, оно никому не принадлежит, у тебя какой-то сдвиг на Октябрьской революции, чем тебе лично Аврора не угодила? Эй, народ, слышите, ей Аврора мешает жить. Может, ты вообще голосуешь за правых? Нет, ну серьёзно, тебе не нравится Ленин, не нравится Троцкий, тебя не устраивает коммунизм, сто пудов ты Фигаро читаешь, эй, народ, да она читает Фигаро, или, может, ты голубых кровей? Может, ты белая русская и это скрываешь, может, ты вообще из Романовых? Так вот оно что, ты дочь царя, тебя зовут Анастасия, у вас отобрали золото-бриллианты, вот ты и недовольна. Эй, народ, у неё отобрали золото-бриллианты, вот она и возникает. Нет, ну там было не только хорошее, но не надо путать всё подряд, не надо грести всё в одну кучу, надо отделять зерно от плевел, курица не птица, Ленин не Сталин, Сталин не Троцкий, тоже мне, всё под одну гребёнку, ну давай, вали всё в одну кучу, давай, давай.

Прокурор повторяет свой вопрос. Проблема в том, что когда на меня накатывает ярость и надо действовать – это самое оно, а вот если приходится толкать речь – это просто ужас. Пока я не успокоюсь, издаю одно сплошное трололо. Злобный йодль. Сосредотачиваюсь на своём дыхании. В театральном вузе у меня был препод по йоге, которого звали Гауранг. Вообще-то, его звали Жан-Люк, но представлялся он всем Гаурангом. Так вот, Гауранг на занятиях по йоге всегда нам говорил: Почувствуйте, как прохладный воздух проникает в ваши ноздри, а тёплый из них выходит. Я смотрю на прокурора, думаю о Гауранге, но прохладного воздуха не чувствую.

Открываю рот, начинаю издавать звуки. Говорю – СССР, говорю – скрывать имя, говорю – еврейка. Я не слышу, что говорю, но слышу свой голос. На октаву ниже обычного. Когда я замолкаю, наступает тишина, но не такая, как в американских фильмах, когда на последнем ряду переполненного зала кто-то один медленно встаёт и начинает аплодировать, а за ним поднимается весь зал. Совсем не такая. После короткой паузы прокурор наклоняется к судье и говорит: А интересно она рассказала, хорошо, что мы её вызвали. И затем: Теперь вы это всё напишите на бланке. А вы, мэтр, приложите к делу. Мой адвокат предлагает вынести решение сразу. Не растягивать ещё на год, не устраивать новое слушание, не переносить на потом. Но нет. Прокурор хочет по-своему. Прокурор хочет документ.

Выходим. Адвокат на меня смотрит, пытается разрядить обстановку, говорит: Я понимаю, вам это кажется каким-то цирком. Если бы вы меняли имя Бланш на Женевьев, таких вопросов конечно бы не возникло, но что поделать, над этим лучше посмеяться. Смеяться мне не хочется. Только не воспринимайте это всё в штыки, говорит адвокат. А я уже. А вы не воспринимайте. А я уже, – говорю. Всё с вами ясно. Значит, как только вернётесь домой, отправляете мне обоснование для прокурора. По форме № 11527*03.

Иду к метро, думаю: главное – себя не накручивать. Сажусь на пятую ветку. От Бобиньи до Оберкампфа начинаю себя накручивать. От Оберкампфа до Круа-де-Шаво накручиваю себя по полной программе. В моих ли интересах носить моё имя? В моих ли это интересах? Сучара. Сова очкастая. Ей нужна речь Мальро в Пантеоне? Речь Де Голля от восемнадцатого июня? Как американские танки въезжают в Освенцим? Что? Закон Годвина? Вообще плевать. Ей нужно в Бобиньи письмо от Жана Мулена? Сейчас я тебе такое накатаю. Тварюга. Так. Чего-то я разошлась. Надо угомониться.

Прихожу домой. Распечатываю форму. Пишу обоснование.

Госпожа Прокурор,

Я родилась в Советском Союзе, в городе Москве. Мои родители назвали меня Полиной. Так звали мою бабушку, мать моего отца. Она была еврейкой. Её семья бежала от погромов в Украине и Литве. Когда бабушка появилась на свет, её родители дали ей имя Песах. Что означает «переход». В этот день празднуют Исход.

Когда родился мой отец, бабушка сменила имя. Она его русифицировала. Чтобы защитить своих детей. Чтобы не портить им жизнь. Чтобы в несвободной стране им жилось чуть более свободно. В свидетельстве о рождении моего отца Песах превратилась в Полину.

В 1993 году мои родители эмигрировали во Францию вместе со мной и моей сестрой. Когда я получила французское гражданство, отец франсифицировал моё имя. Он тоже хотел защитить. Защитить свою дочь так же, как его защитила мать.

Я же хочу носить то имя, которое получила при рождении. Не скрывать, не маскировать, не изменять его. И не бояться. Я хочу сделать во Франции то, что моя бабушка не смогла сделать в Советском Союзе.

У меня нет детей, но надеюсь, что когда-нибудь будут. Я хочу, чтобы в их свидетельстве о рождении, в строке «имя матери», было написано «Полина».

Знать, что твоя мать могла свободно носить своё имя – это наследие. Я хочу передать наследие свободы, а не наследие страха.

Я хочу верить, что во Франции я могу свободно носить своё имя.

Я хочу пойти на этот риск.

Меня зовут Полина.

* * *

Январь 1990 года. В Москве открылся первый Макдональдс в СССР. Тридцать тысяч человек. Очередь в полтора километра. В ней топчусь и я, с родителями и сестрой. Холодно, но оно того стоит. Переминаемся с ноги на ногу ради западных бутербродов в индивидуальных упаковках. Когда содержимое съедено, упаковку никто не выбрасывает. Её надо вымыть, высушить и сохранить. Это доказательство. Мама заказывает отдельную картошку фри для дедушки, только для него. Бабушка на этот счёт выразилась предельно ясно. Этого добра ей не надо. Если кто-то хочет картошки, она может приготовить её сама. Не хватало ещё к американцам за картошкой ходить. Свой протест бабушка начала выражать ещё накануне вечером и сразу любимым методом – объявила бойкот. Когда мы уходили, она сидела в прихожей на ящике с обувью и пристально смотрела на входную дверь. Молчаливый протест должен уметь привлечь к себе внимание.

По возвращении в нашу двухкомнатную коммуналку на Ленинском проспекте кулёк с картошкой фри остыл, а бабушки на ящике с обувью уже нет. Они с дедушкой живут в комнате с балконом. А мы с родителями и сестрой в той, что с окнами на юг. Мама посылает сестру сказать, что мы пришли. Конечно, с того конца коридора нас и так услышали, но сообщить – это почти что пригласить. Холодный кулёк всех собирает на кухне. Он сказал, что попробует! – шепчет сестра. Все садятся за стол в ожидании приговора.

Не торопясь, дедушка приподнимает с жёлто-бежевой кучки вялую палочку и, слегка повернувшись в сторону окна, рассматривает её на свет. На фаланге безымянного пальца его правой руки фиолетовый шарик из кожи, покрывающей застрявший осколок, контрастирует с бледной палочкой. Двумя толчками он засовывает палочку в рот и медленно жуёт, отрывисто выпуская воздух из ноздрей. Вкусовой разведчик. Его челюсти замедляются, и вот унылая палочка, разгромленная движениями вставных зубов отечественного производства, уже тает во рту. Напоследок язык проскальзывает по акриловым клыкам и всё, финальный глоток. Ну как? – спрашивает сестра. Как холодная картошка, – отвечает дедушка. В наступившей тишине бабушка опирается на стол своей здоровой рукой, встаёт и выходит. Её неподвижная левая нога тихо шаркает по линолеуму. Из глубины коридора доносятся удаляющиеся шаги синкопированной походки.

* * *

19 августа 1991 года. Дедушка ведёт меня гулять по нашему неизменному маршруту. Проходим мимо соседнего дома, переходим дорогу, оказываемся у цирка – там, где служебный вход. Летом дверь туда всегда открыта, в проёме виднеется силуэт вахтёра. Перед входом, друг против друга, стоят две деревянные скамьи. Если повезёт, на них можно застать клоуна в костюме или акробата – на перекуре. Один раз мы даже видели мужчину с шимпанзе. Если на скамье кто-то сидит, но на нём нет костюма, мы с дедушкой придумываем ему должность. Если он тут сидит, значит, он работает в цирке. Это – артист, – произносит дедушка так, как будто объявляет автора песни, и слово долго ещё звучит у меня в голове. Но сегодня дверь закрыта и на скамьях никого нет.

Мы идём дальше, мимо памятника со стулом, на котором сидит Джавахарлал Неру. У него мы не останавливаемся: лазать по нему нельзя. Каждый раз, когда мы проходим мимо, дедушка рассказывает, как он на этом месте встретил Галину Польских. В тот самый раз, когда вёл мою сестру в цирк. Галина Польских посмотрела на дедушку и ему улыбнулась. А он ей не улыбнулся, потому что не узнал. Нет, ты представляешь? Галину Польских! Затем они прошли пару шагов, дедушка посмотрел на мою сестру и сказал: Да ведь это Галина Польских! Тут они обернулись, Галина Польских тоже обернулась и снова им улыбнулась, и уж в этот раз дедушка улыбнулся в ответ. На этом этапе рассказа дедушка облегченно вздыхает и ещё пару раз повторяет: А я-то её и не узнал!

Мы огибаем цирк и доходим до театра Сац. Это детский музыкальный театр. Здесь я смотрела Жар-птицу, Белоснежку, Волка и семерых козлят. Мне показалось странным, что коза-мать не видит козлят, которые зовут её на помощь. Одна девочка в первом ряду даже показывала на них пальцем.

Здесь тоже есть служебный вход, где курят актёры в костюмах, но близко к ним мне подходить нельзя. Один раз мама услышала, как они ругаются. «Как извозчики». Я требовала подробностей, но оказалось, что всё было настолько ужасно, что мамины уши завяли и свернулись в трубочку. Поэтому подробностей она не расслышала и пример привести не может. Если выдаётся счастливый случай, мы издалека рассматриваем принцев, зайчиков и мухоморов, которые дымят у служебного входа. Но сегодня и здесь никого нет.

Перед театром – большая зелёная территория со скульптурами и фонтанами, которые никто никогда не видел работающими. Самая красивая скульптура – Женщина с дельфином. Дедушка устраивается на её мраморный бортик и отпускает меня гулять. Периметр моей свободы определяется простым способом: можно туда, где меня видно. Площадка ровная и пустая, места для игры достаточно. По негласному договору я держусь подальше от широкой проезжей части, что тянется вдоль территории театра. Покорив все доступные вершины Женщины с дельфином, я удаляюсь в сторону газона, за которым пролегает проспект. На полпути я слышу, как дедушка зовёт меня – голосом, который я слышу впервые. Я останавливаюсь. Слышу, как он зовёт вновь. Я оборачиваюсь. И вижу то, чего не видела никогда: бегущего дедушку. Мама всегда мне говорила Дедушка пожилой – Дедушка не может бегать – Дедушке нельзя тебя поднимать. Это из-за какого-то шарика, который может вывалиться из его живота. Что за шарик – мне непонятно, но совершенно ясно, что вываливаться ему никак нельзя. Из этого я сделала вывод, что для дедушки эти действия невозможны. Так же невозможны, как существование зеркала Королевы в Белоснежке или пера Жар-Птицы. Но в этот день дедушка совершает сразу два невозможных действия. Он бежит ко мне по газону, хватает меня, прижимает к своему плечу и стремительно мчится в сторону дома. За нашей спиной, по дороге, друг за другом катятся огромные коробки цвета хаки, в которые вставлен гигантский калейдоскоп. Я смотрю, как они удаляются. И думаю о том, что из дедушки сейчас вываливается шарик.

Дома чудеса продолжаются, едва мы переступили порог. Шарик не вывалился. O нём вообще никто не вспоминает. Дедушка говорит: На улице танки. И все за ним повторяют танки, танки, танки. Никто не отправляет меня мыть руки. Обычно мама первым делом указывает пальцем на ванную комнату, затем дедушка спрашивает у меня, помыла ли я руки, затем бабушка спрашивает у дедушки, помыла ли я их с мылом. Но сегодня никто ни о чём не спрашивает. Там едут танки, – повторяет дедушка.

Тут появляется папа, у него в руках привезённые с дачи стулья. Он входит и говорит: Похоже, они там репетируют парад. При виде папы бабушка замолкает, лицо её каменеет и она отправляется в свою комнату. Расчёт неудачный: все следуют за ней. В комнате дедушки с бабушкой стоит единственный телевизор. Взрослые включают экран и закрывают дверь изнутри. Я одна остаюсь в коридоре.

Из телевизора пропали мультики, никаких больше Спокойной ночи, малыши. С утра до вечера и по всем каналам – танцуют люди. Я хотела бы, чтобы Малыши вернулись, а люди ушли танцевать где-нибудь ещё. Это не люди, а Лебединое озеро, говорит мама. Лебединая песня, поправляет папа. Эту то ли песню, то ли озеро крутят с утра до вечера. Звук мы выключаем, а телевизор нет. На всякий случай. Время от времени танец обрывается, и вместо него появляются те самые коробки цвета хаки с калейдоскопами – как у театра – и вскарабкивающиеся на них люди. Это кажется лучше даже Женщины с дельфином. В такие моменты папа прибавляет звук, а мама выгоняет меня из комнаты.

Однажды утром коробки цвета хаки и лебеди исчезают. Вечером возвращаются Малыши. Бабушка с тихой яростью шаркает от комнаты до кухни. Это всё Лебедь! Паразит! Предатель… Увидев меня, она замолкает. А я хотела бы, чтобы она продолжала. Я хочу знать, о каком лебеде идёт речь и какую роль он сыграл в этом озере.

* * *

Зима. Вокруг комнаты бабушки с дедушкой идёт какая-то суета. Папа замеряет мебель и двери лентой для шитья. Мама перешёптывается с моей сестрой в коридоре. Если я приближаюсь, они замолкают. Когда они не перешёптываются, то сидят в комнате дедушки с бабушкой и запираются изнутри. Стеклянная дверь зашторена плотной коричневой тканью, той же, из которой сшиты покрывала для кресел. Шторы висят с внутренней стороны, и в их загораживающей функции – ни одного пробела. Я прикладываю ухо к стеклу, слышу какую-то возню: открываются и закрываются ящики, доносится скрип дверцы шкафа, шорох бумаги. И только к завтраку наконец все выходят. Первой появляется бабушка. Она ставит вариться кашу и, когда та готова, стучит по стенке кулаком – клич семейству.

Первое, что делает дедушка на кухне, – включает приёмник. Все едят манную кашу под его хруст: Союз, кризис, Союз, кризис, распад Союза, распад Союза. Распад Союза – это плохо или хорошо? Это всё Лебедь! – говорит бабушка. Приёмник хрустит дальше: распад, независимость, Россия, Россия, Россия. Дедушка качает головой. Качает и ест, не поднимая глаз от тарелки с кашей.

После завтрака все отправляются обратно в комнату. Раз так, этой ночью я подкараулю бабушку. Ночью бабушка не спит. Она садится на ящик с обувью или на стул в коридоре и ждёт. В темноте. Кого или чего она ждёт – неизвестно. Никто не велит ей немедленно ложиться спать. Если я, лёжа в своей кровати, слышу её хрипящее дыхание – значит, она на ящике с обувью. Если я ничего не слышу, значит она в коридоре. Чтобы к ней прийти, надо наощупь проползти мимо кровати родителей, обогнуть кровать сестры и, придерживая ручку, открыть дверь.

В тёмном коридоре я узнаю бабушкин белый силуэт. Длинная байковая рубашка, прижатая к спинке стула или зеркалу в прихожей. Левая рука, положенная на бедро с помощью правой. Босые ноги. Когда я включаю свет, она моргает, быстро мотает головой, как будто пытаясь стряхнуть с лица паутину. На затылке волосы её сбились и посередине образовалась канавка – косой пробор, который никогда не увидишь днём.

Если ещё ночь – она подаёт мне знак, чтобы я шла обратно спать. Если скоро рассвет – мы играем в домино. То, на котором животные вместо чёрных точек. Зимой бывает, что бабушка не может отличить ночь от рассвета, и тогда мы играем ночью. Под звуки спящего дома и доносящееся тиканье кухонных часов. Я высыпаю домино на пол, перемешиваю и раздаю. Бабушка кладёт их на подвесной мост своей ночной рубашки, натянутой между колен. Я свои – прямо на ковёр. Когда её очередь ходить, бабушка протягивает мне домино, которое она выбрала, и я кладу его на пол. Если бабушка сидит на стуле, а я на полу, то всё, что под её рубашкой, находится у меня прямо по курсу. Ночью бабушка не носит трусов. Она стирает их вечером в раковине в ванной, вешает на батарею и с утра забирает, когда ещё никто не проснулся. Иногда она забывает – это всегда нас с сестрой веселит. Сестра цепляет трусы прищепкой и, пока мы чистим зубы, машет ими у меня под носом. Мама считает, что это не смешно. В таких случаях она говорит что-нибудь про инвалидов и героизм.

На следующий день я просыпаюсь слишком поздно. Трусы с батареи исчезли. Бабушка, причёсанная и напудренная, уже готовит обед.

Анонс берёт на себя мама: дедушка с бабушкой пакуют вещи, они переезжают в другой дом. Что-то ещё – про очень длинную очередь, в которой они ждали квартиру целую вечность и в которой наконец-то наступил наш черёд. Мама чувствует, что намечаются слёзы, подбородок у меня уже начал трястись. Она говорит: На Новый год мы будем все вместе.

Спустя сутки распад Советского Союза утверждён. Над Кремлём советский флаг сменяется российским.

26 декабря 1991 года, Советского Союза больше нет.

* * *

Монтрёй. Я смотрю на YouTube видео Девочка хочет в Советский Союз, датированное 13 марта 2019 года. На экране маленькая девочка сидит на коричневом диване и плачет. За камерой её мама и старшая сестра спрашивают о причине слёз. Комментарии отключены.

– Почему ты плачешь?

– Я хочу в Советский Союз.

– Зачем?

– Там весело. Там хорошо.

– Что там хорошего?

– Там много хорошего. Колбаса вкусная. Мороженое вкусное. Там всё настоящее.

– Что настоящее?

– Всё настоящее! (На заднем плане из телевизора раздаётся советская песня). Вот видишь! Там даже песенка настоящая.

– А чем тебе здесь не нравится?

– Здесь всё ненастоящее.

– Но ты же тогда не жила, ты же не знаешь, как там было.

– Я туда хочу.

– Откуда ты знаешь, как там было?

– Старички говорят и показывают всё оттуда.

– И что нам теперь делать?

– Вернуться в Советский Союз!

* * *

Чтобы понять, о какой квартире идёт речь, бабушка с дедушкой называют их «старая» и «новая». На Новый год они возвращаются в старую.

На кухне, которая ей уже не принадлежит, бабушка слушает, как мама составляет меню исходя из того, чего не хватает. Салат Оливье кажется осуществимым, но сначала надо проверить запасы коробки НЗ. НЗ = Неприкосновенный Запас. Для особых случаев: Новый год, День Победы, дни рождения. Коробка с НЗ стоит под кроватью комнаты с балконом. Даже переехав в «новую», дедушка остается её главным хранителем и проводником. Только он может заставить её появиться и отпустить на кухню то, что в ней лежит.

Банку горошка и майонез. Меня посылают гонцом из кухни в комнату с балконом. Опираясь правой рукой о матрас и запуская левую в темноту под кроватью, дедушка ищет коробку. Нащупав её бортик, он ухватывается покрепче и тянет на себя. Коробка НЗ скользит по паркету, буксует на краю ковра и наконец появляется на свет. Дедушка садится на кровать, раскрывает клапаны толстого картона и снимает слой пожелтевшей газеты.

Инвентаризация началась. Банка сгущённого молока, сбережённая для торта Наполеон. Жёлтые прямоугольные коробки с изображением человека верхом на слоне. Ряд бежевых банок без внешних признаков принадлежности к той или иной группе продуктов: каждая из них взвешивается на ладони, осматривается и кладётся на место. За ними появляется банка майонеза. Дедушка ставит её на кровать и возобновляет поиски. Горошек всё ещё не найден. Мимо проплывает широкая банка с изображением рыбы и пирамидой красных шариков. Дедушка поднимает голову, ищет меня взглядом, хитро подмигивает сквозь толстые стёкла очков и говорит: Это я припас на твой день рождения. Жестяная банка с горошком появляется последней. Край этикетки болтается и под ней видны голые металлические выпуклости. В голове у меня мелькает бабушкина ночная рубашка.

Салат Оливье утверждён. Для следующих этапов его приготовления требуется вовлечение папы. Когда он появляется на кухне, бабушка встаёт, опираясь о стол, и направляется к двери. Я слышу зараза, еврей. Кажется, что её рот закрыт, а слова всё равно откуда-то слышно. «Зараза» – это я знаю. Это то, из-за чего надо мыть руки. Что-то вроде болезни, которая без нашего ведома может на нас залезть. Но что такое «еврей»? Я это слово уже слышала, но что означает – не знаю. Думаю, это как-то связано с папиной мамой. Той, которую звали Полина и которая умерла до моего рождения. Бабушка всегда произносит слово еврей, не шевеля губами. Если дедушка это слышит, он очень громко зовёт её по имени, так, как будто она находится в дальней комнате. Но в этот раз дедушка в комнате с балконом, и бабушке никто ничего не говорит. Интересно, только я её услышала?

После инвентаризации коробки НЗ мы с папой отправляемся проверять запасы, которые лежат в открытом доступе. Следуем порядку списка ингредиентов. Ведро картошки и ящики с яблоками – на балконе. Морковь – под чугунной ванной, в коробке, наполненной песком. Папа говорит: Сейчас посмотрим, на что они похожи. Я ныряю под ванну и вытаскиваю коробку, в которой мы находим две морковины в полном расцвете сил. В прихожей, возле ящика с обувью, стоят банки маринованных огурцов. Всё это мы несём на кухню. Овощи моем и погружаем в кипящую воду. Мама говорит: Пока тут всё варится, пойду позвоню Нине.

Нина – это мамина лучшая подруга. Я зову её тётя Нина, но существуют разные виды тёть. Есть тётя Света, тётя Маша, тётя Рита – хорошо мне знакомые взрослые женщины, которые также являются моими тётями. А есть тётя Нина, которая не является моей тётей, но при этом она – хорошо мне знакомая взрослая женщина и, следовательно, тоже тётя. Поскольку моя мама и тётя Нина одного возраста и одна не является тётей второй, друг друга они называют по имени. Они вместе проводят кулинарные эксперименты, пытаются приготовить блюда из книги рецептов, обходясь без недостающих ингредиентов. Когда блюдо готово, они решают, может ли результат носить название по книге или нет. Например, для яблочной шарлотки они обнаружили, что можно обойтись без всего, кроме муки и маргарина. Если нет яблок, можно просто назвать это шарлоткой. Когда мама и тётя Нина говорят о кулинарии, курица – это всегда мечта. Последний раз папе удалось достать курицу на День Победы. Мы все вместе её ощипали, затем мама обожгла холодную белую тушку на газовой плите. Палёными волосами пахло по всей квартире, но несколько часов спустя курица, окружённая картошкой, была на столе. Горячая и золотистая. На следующий день тётя Нина позвонила моей маме, чтобы узнать, как всё прошло.

На этот раз в трубке слышен мужской голос. Это дядя Дима. Муж тёти Нины. Он физик. Они с папой работают в одном здании Университета. Дядя Дима мне тоже не дядя, но он хорошо мне знакомый взрослый мужчина, и потому дядя. У тёти Нины и дяди Димы есть дочь Саша, которой столько же лет, сколько и мне. И сын Костя – чуть младше моей сестры.

Папа дружит с дядей Димой, мама – с тётей Ниной, я – с Сашей, а сестра с Костей – нет. Дружба у них не ладится. Когда мы идём к ним в гости, сестра всегда хочет сидеть со взрослыми. Раньше мама боялась, что тётя Нина обидится, поэтому сестру заставляли с ним играть. Но прошлой зимой наши семьи вместе уехали в дом отдыха на каникулы. Жили в соседних комнатах. Однажды ночью папа вдруг проснулся. В темноте он увидел Костю, склонившегося над его лицом. Костя, ты что здесь делаешь? – спросил папа. Я вас рассматриваю, – ответил Костя, встал и ушёл. С тех пор сестре разрешают оставаться со взрослыми.

Вечером салат Оливье и яблочная шарлотка готовы. Мы садимся за стол. Все какие-то странные. Я пытаюсь понять почему. Из-за СССР, отсутствия курицы или еврея? Сестра хочет смотреть на кремлёвские куранты. Мы включаем телевизор. Стрелки движутся вперёд, двенадцать ударов и гимн.

* * *

Новый год, новая страна. Теперь мы живём в России – говорит сестра. Дедушка с бабушкой переехали в «новую». Родители спят в комнате с балконом, а мы с сестрой – в той, что на солнечной стороне.

Внизу нашего дома, рядом со стеной котельной, есть окно, в котором иногда сидит продавщица. Ей можно говорить, чего мы хотим, исходя из того, что осталось. Затем она всё взвешивает на больших синих весах с качающейся стрелкой. С одной стороны она кладёт то, что мы хотим купить, с другой ставит цилиндры до тех пор, пока стрелка на циферблате не остановится посередине. Потом продавщица гремит деревянными бусинами на стержнях счётов и объявляет сумму. Мама протягивает ей бумажные квадратики, дающие право на покупку, а затем рубли. Без бумажных квадратиков рубли бесполезны. Чаще всего мы ищем яйца, муку, молоко, сахар, маргарин и туалетную бумагу. Как и все. Когда эти товары появляются, у окна выстраивается очередь. Это точный признак того, что в окне есть что-то нужное. Утром мама смотрит вниз с балкона – если стоит очередь, мы спускаемся. Но сегодня мама пошла одна. У меня занятие во Дворце пионеров.

Дворец пионеров – это настоящий дворец, окружённый парком. Его фасад покрыт длинной мозаикой, перетекающей из светло-жёлтого в ярко-красный цвет. Сверху – мальчик играет на трубе, лучи солнца, силуэты, сидящие вокруг костра, профиль дядьки с острым подбородком и широким лбом, которого я уже видела в метро и книгах. Остальная часть здания застеклена. Внутри жарко и влажно. В центре зала – тропический сад с прудом, через который перекинут узкий мостик. У него всегда стоит очередь детей, желающих перейти на другой берег.

Мы с Сашей записаны в студию рисования. Ночью выпало много снега, поэтому папа везёт нас туда на санках. Мы забираем Сашу и направляемся в парк. Пройдя через ворота, мы садимся на деревянные рейки, и папа тащит нас в сторону Дворца. По дороге он рассказывает нам о приключениях мужчины, который водил свой народ по пустыне, а потом привел в страну мёда и молока. Лёжа на санках, я смотрю, как ветви деревьев скользят по серому небу, и воображаю вокруг себя пустыню в снегу.

* * *

Монтрёй. Сообщение от адвоката. Она получила мои свидетельские показания. Содержимое одобряет, но говорит, что было бы неплохо подробней рассказать о матери моего отца, было видно, что судья ей заинтересовалась.

Подробностей о бабушке у меня не так уж много. После того, как на первую просьбу вернуть моё имя мне ответили отказом, отец в качестве утешения сообщил мне, что прабабушку, которую звали Рита, на самом деле звали Ривка, что прадедушку, которого звали Исай, на самом деле звали Исаак, а двоюродного дедушку, которого звали Гриша, на самом деле звали Гирш. Я говорю: А это вообще нормально, что по линии твоей мамы никто не носил своего настоящего имени? Отец улыбнулся так, как будто я говорю в третьем лице о ком-то, кто с нами в комнате. И на этом всё. Понятно, – говорю, – значит, за подробностями мне надо к твоей сестре. И я позвонила его сестре.

Моей тёте. Той, которая скрипачка. Единственная тётя, которая у меня ещё есть. Она живёт на севере Москвы со своим первым возлюбленным, ныне вторым мужем, дядей Мишей. Дядя Миша – математик-вегетарианец, похожий на Достоевского, но охотно цитирующий Зощенко или Хармса. Когда я прихожу к ним в гости, после ужина он всегда читает мне вслух два или три рассказа. К телефону подходит тётя и сразу предупреждает: У меня на плите суп, иногда придётся греметь крышкой. Мы быстро подводим итоги здоровья всех членов семьи, после чего я спрашиваю, знает ли она, почему её мать сменила имя. Такого поворота тётя не ожидала. Она явно предпочла бы продолжить разговор о всеобщем здоровье семьи. Или о дяде Мише, который говорит, что не ест мясо, потому что жалеет животных, но который на самом деле язвенник. Или о дочери, у которой аллергия на тополиный пух. Или хотя бы о студентах, которые не умеют считать такты. Тётя вздыхает и отвечает: Просто так, ей просто не нравилось, как звучит имя Песах. Она считала его некрасивым. Вот и всё. Документы она поменяла в 1954 году, но сколько я себя помню, все её звали Полиной. Очень многие евреи брали русские имена.

У моей тёти – мерцающий иудаизм. В её устах «еврейский народ» колеблется между «мы» и «они». Она еврейка, но не еврейка. Кажется, что не еврейка она на всякий случай. На случай чего – я не знаю, но задавать вопросы про «нас» надо аккуратно, иначе можно проскочить развилку и оказаться среди «них».

Хорошо, – говорю я, – но тогда почему имя она сменила именно в пятьдесят четвёртом, почему не раньше? Чтобы не портить нам жизнь. Вот почему. Что-то внутри тёти щёлкает, и она начинает говорить:

В моём классе училась девочка по имени Сима. Мы с ней дружили. Её отец был врачом. Одним из тех, кого обвинили по Делу врачей. Сима никогда не рассказывала о своём отце. Однажды она призналась мне на ухо, что он в тюрьме. Она сказала это шёпотом, хотя мы шли по улице и вокруг никого не было. У матери Симы было ещё двое детей. Маленьких. У них не хватало всего: и одежды, и еды. Моя мама приносила им всё, что могла. Все знали, что они евреи, но она всё равно это делала. Однажды отец Симы вернулся домой. Он пришёл умирать. Он уже не мог ходить. Не мог есть. Он лёг в постель и больше не вставал. Через три недели он умер. В школе мне было ужасно обидно за то, что́ мои подружки говорили про евреев, про жидов. Было больно, но надо было молчать, надо было терпеть. И я терпела. Больше всего я боялась, что кто-нибудь узнает, что моя мама еврейка.

Затем тётя объявляет, что суп готов. Она зовёт дядю Мишу. Вдалеке я слышу его голос, утверждающий, что он ещё не созрел. Тётя говорит: Будь ты здесь, я бы и тебя накормила, суп с квашеной капустой, всё как ты любишь. Если тётя решила кого-то накормить, сопротивляться бесполезно. Это не тот человек, которому можно долго противостоять. Это знаю и я, и дядя Миша.

Я спрашиваю ещё, говорил ли «у нас» кто-нибудь на идише. Тётя издаёт тяжёлый вздох. Она думала, что разговор окончен, что мы перешли к супу. Она снова вздыхает, но вновь отвечает так, как будто выполняет свой долг. Бабушка на нём говорила, мама его понимала, но не говорила, ну а я, конечно, ни то, ни другое. Я не спрашиваю, почему «конечно», но говорю: Ни слова? Тётя роется в воспоминаниях, тянет сети своей памяти на поверхность. Нет, нет… кроме, может быть, «зоханвейль», что-то в этом роде. Да, точно, я помню «зоханвейль». Бабушка произносила это вполголоса. Это плохое слово, какое-то ругательство. А что оно означает? Не знаю, что-то, что говорить нельзя.

Положив трубку, я записываю то, что сказала тётя. Записываю, потому что иначе, когда её иудаизм начинает мерцать, мне кажется, что это я его выдумала. Тётя сказала, что в школе надо было об этом молчать и она молчала, но мне кажется, что молчит она до сих пор. Зоханвейль. Я ищу это на форумах, пробую онлайн-переводы, пишу транскрипцию, латинскими буквами, кириллицей. В конце концов, я нашла. Аз ох-н-вей. На идиш: וויי און אך אז. Это не ругательство. Это означает «увы».

* * *

Октябрь 1993 года. В Москве мама собирает наши вещи. Папа ждёт нас в каком-то месте, которое называется Франция. Всё подряд туда брать нельзя, надо выбирать, что с собой, а что оставить. Мама проводит отбор по критериям, известным только ей. Лично я хочу взять плюшевого кота по имени Тобик, сшитого из когда-то белой, давно уже серой, ткани. Его и больше ничего. Но мама против, он займёт слишком много места. Если у нас будет много багажа, с нас потребуют большие деньги. Я тащу Тобика к сумкам в комнату с балконом. Телевизор работает фоном, его никто не смотрит. Большие коробки цвета хаки опять катятся вдоль экрана. Теперь я знаю, что «танки» – это они. Я хожу за мамой по квартире и уговариваю её взять с нами Тобика. Когда раздаётся телефонный звонок, мама сидит на корточках в прихожей, перебирая содержимое ящика с обувью. Она берёт трубку и удивляется, что это папа. Оттуда, где он находится, звонить очень дорого. Разговаривая с Францией, можно обанкротиться в считанные минуты. Я не совсем понимаю, что такое обанкротиться, но знаю, что это значит, что мы станем бедными. Я подхожу ближе к телефону, чтобы получше услышать. Папа кричит: Что у вас там происходит? Вы в порядке? Папа никогда не кричит. Тут это из-за танков. Видимо, в месте под названием Франция их тоже показывают по телевизору. Все живы-здоровы – говорит мама, и они скорее кладут трубку.

Сборы продолжаются. Сборы чего – не ясно. Но ясно, что там, куда мы едем, есть вещи, которые стоят дорого без причин. Они там богатые, – говорит сестра. Но если они там богатые, значит, мы там будем бедными. Я пытаюсь понять, насколько бедными, и это меня очень беспокоит. Я пытаюсь заранее продумать способы спасения нашей семьи. Героические поступки, волшебные встречи, чудесные открытия. Во всех моих сценариях мы мгновенно становимся сказочно богатыми, и непременно благодаря мне.

Наступает день отъезда. Я в последний раз пытаюсь засунуть Тобика в сумку на молнии. Я прячу его, но прячу плохо. Специально. Оставляю торчащую лапу. Я хочу взять его с собой, но боюсь, что семья разорится по моей вине. Я прячу его так, чтобы мама нашла. Надеюсь её разжалобить и получить разрешение провезти Тобика законным путем. Не получилось. Мама кладёт его на лакированное пианино.

По дороге в аэропорт я пытаюсь представить себе нашу опустевшую квартиру. Она, наверное, похожа на покрытый снегом лес, тихая, неподвижная, застывшая в зимней спячке. В ожидании весны нашего возвращения. Я думаю о Тобике на пианино и о бабушке с дедушкой. Затем вокруг появляются сплошные эскалаторы, стеклянные двери и коридоры.

Синяя форма смотрит на меня из-за стойки в зеркало, прикреплённое к потолку. Мама говорит: Это паспортный стол. Никакого стола я не вижу, даже маме эта стойка по плечо. Форма говорит: Покажите ребёнка. И мама меня поднимает. В руке формы я вижу маленькие красные тетрадки. Те, что с нашими фотографиями. Форма листает страницы большим пальцем, выбирает одну и ставит на ней штамп. Один, два, три раза. Звук этого штампа похож на отправляющийся паровоз. Потом опять коридоры, громкоговорители, какая-то длинная кишка ведёт нас в коробку, и я засыпаю.

Когда я просыпаюсь, сестра говорит Париж, Париж, Париж. Снова коридоры. Стеклянные двери. Автобус. За стеклом я вижу улыбающегося папу. При встрече он долго нас обнимает. И опять надо куда-то торопиться, чтобы успеть на поезд. Я думаю – как жалко, что Париж так далёк от Франции.

На следующее утро я просыпаюсь в кровати размером с целую комнату. Надо снова одеваться. На улице, вдалеке, слышится чудесная музыка. Мы отправляемся в её сторону. Я различаю розовые здания, маленькие флажки, фонтаны, из которых льётся вода. Музыка становится всё ближе, вокруг всё больше и больше народу. Много детей. Воздушные шары, сладкий запах ещё вкусней, чем тот, что в цирке во время антракта. Мы подходим к зелёным турникетам. Папа достаёт билеты и проводит нас через границу. Я думаю: вот она, Франция. Передо мной появляется самое красивое здание, которое я когда-либо видела. Розовый замок на вершине холма. Верхушка его башни уходит ввысь, словно звезда Университета. В это мгновение мне кажется, что Франция – бесподобна. Я не могу в это поверить. Теперь я буду жить здесь. Диснейленд! – кричит сестра.

Я просыпаюсь в той же кровати-размером-с-целую-комнату, что и накануне. Снова надо одеваться. Но мы идём не обратно к замку, а на поезд. Оказывается, что парк с замком – это не Франция. Туда можно вернуться, но жить там нельзя. Мы с мамой договорились, что, когда мы доедем до настоящей Франции, она мне сообщит.

В поезде папа читает мне приключения мужчины по имени Одиссей. Он тоже много путешествует. У него проблемы с отцом одного циклопа, от которого он скрыл своё настоящее имя, и ещё его надо привязывать, когда ему встречаются русалки. Время от времени я засыпаю. Каждый раз, когда я просыпаюсь, картинка за окном уже другая. Наконец поезд замедляет ход. На этот раз мы приехали.

Настоящая Франция называется Сент-Этьен.

II

Водитель такси читает записку, которую протягивает ему папа, и заводит машину. С заднего сиденья мне видны верхушки домов, фонарей и дорожные знаки. Мы проезжаем по бульвару, усаженному платанами. Папа указывает на дом, который виднеется вдалеке, прямо впереди. Мама наклоняется, чтобы получше его рассмотреть. Такси проезжает парк, в котором мелькает горка, и останавливается. Даже выйдя из машины, я не вижу конца дома. Он похож на гигантский корабль. Вот мы и приехали, – говорит папа.

Мы стоим в подъезде, ждём лифт. Когда он приезжает, в окошке двери появляется жёлтый свет. Мы заходим в кабину и наступает странная тишина. Как будто в эту минуту происходит что-то очень важное, но непонятно, радостное или грустное. Как когда дедушка рассказывает про последний день войны. В лифте мама хвалит облицовку кабины: имитация мрамора с инкрустацией сверкающих золотых прожилок. Папа говорит: Здесь они когда переезжают, закрывают кабину брезентом. И вновь наступает тишина. Мне тоже хочется что-нибудь сказать. Поучаствовать. Надо сыграть на контрасте. Они сильны тем, что взрослые, а я буду сильна тем, что маленькая. Я широко открываю глаза, вскидываю брови и говорю: Мы здесь будем жить? Тут красиво, но можно будет поставить скамеечку, чтобы на ней спать? Общий смех, умилённый взгляд, нежное поглаживание по голове. Напряжение спало. Моя миссия выполнена.

При выходе из лифта, на лестничной площадке, обнаруживаются всего две двери: одна слева, другая справа. Когда мы подходим к той, что слева, правая слегка приоткрывается. В её дверном проёме появляется бином из дяди и тёти. У них седые волосы, они улыбаются. Я не понимаю, что они говорят. Папа улыбается им в ответ, машет руками, кивает головой, издаёт странные звуки – наверное, это английский. Раз в неделю я с папой занимаюсь английским языком. Пока что я умею петь Old MacDonald had a farm и всё. В тот момент, когда англичане обратно закрывают свою дверь, папе удаётся открыть нашу. Мы заходим.

Гигантская квартира. Вся жёлто-оранжевая. Пахнет немного странно. Мне нравится.

Здесь почти нет мебели, и когда мы разговариваем, доносится эхо. Я спрашиваю маму, пуста ли квартира из-за того, что мы обанкротились. Мама говорит, что нет. Я ей верю. Тут есть одна комната для папы с мамой, другая для нас с сестрой и ещё одна огромная комната для всех – сразу за входной дверью. Это гостиная. Везде линолеум с узорами в форме ромбиков, а это – просто восторг.

Мама покупает одноразовый фотоаппарат. Для бабушки с дедушкой мы снимаем каждый этап нашего обустройства. Фотография вида из окна кухни. Фотография вида из гостиной. Наш дом стоит напротив холма, покрытого полями. Однажды утром мы поднимаемся на его вершину. Оттуда видны цветные волны на фасаде нашего дома, градиент от морского синего до болотно-зелёного. Мы считаем этажи, чтобы найти свои окна. Всего их четырнадцать, а мы на девятом. Я думаю о том, что, когда мне стукнет девять лет на девятом этаже, это должно быть необыкновенное чувство. Мы фотографируемся на фоне нашего дома. Когда плёнку проявили и пришли снимки, мама отсчитывает шариковой ручкой этажи от земли, не дотрагиваясь до снимка, чтобы не запачкать. На девятом этаже она обводит взрослую спальню и гостиную. На обратной стороне пишет «наши окна».

Двух англичан из двери напротив зовут Колетт и Морис. Они пенсионеры. Морис работал на заводе, а Колетт – швеёй. У них есть свой собственный автомобиль, и Морис предложил папе отвезти его в место под названием Ашан-Центр’Дьё. Мама едет вместе с ними, захватив тележку и рюкзак. Они возвращаются с полными сумками. В Ашан-Центр’Дьё можно купить всё что хочешь и в любых количествах.

Мы едим курицу каждый день, на обед и на ужин. Когда от вида курицы всем уже становится плохо, переходим на замороженные креветки, затем на авокадо и крабовые палочки. Коробок НЗ у нас здесь нет. Зато есть ЗР. Закрома Родины. В шкафах коридора, между прихожей и спальнями, целых две полки заполнены непортящимися продуктами. Помимо зелёного горошка, сгущённого молока и майонеза, целый отсек отведён под хранение всякого рода Марсов, Сникерсов и Баунти. Упаковки по двенадцать штук. Доступ к ним свободный. Здесь нет ни хранителей, ни проводников, каждый угощается, когда захочет.

Спустя несколько месяцев мама замечает, что общая масса тела нашей семьи заметно увеличилась, и вновь устанавливает контроль над потоком еды. Доступ к Закромам Родины берётся под контроль. Если в коридоре раздаётся шуршание пластиковой обёртки, пойманный на месте обязан раскрыть своё имя и покаяться. Постепенно каждый из нас возвращается к своему доэмиграционному весу.

Однажды Морис и Колетт приглашают нас в гости. Мне велено надеть платье и ободок для волос. Сестра достаёт белую рубашку. Мама надушилась. Папу мама отправляет в магазин под названием Казино купить цветы. Папа возвращается с огромным фиолетовым букетом, завёрнутым в какой-то прозрачный пластиковый носок. На дне носка – горшок с землёй. Цветы всё ещё растут – они живые. Это хризантемы, – говорит сестра. Букет очень красивый.

В назначенное время мы выходим в тапочках на лестничную площадку, останавливаемся у лифта и папа нажимает на звонок англичан. Странное ощущение – стоять обутым в тапочки не дома, но и не в гостях. Дверь открывает Колетт. У них великолепно. Тут тоже есть комната, где никто не спит, и ещё одна, куда они ходят просто чтобы обедать и ужинать. В этой комнате накрыт круглый стол, в центре которого стоит чёрная коробка.

Папа приподнимает меня у окна, чтобы мне было лучше видно. Здесь такой же вид, как у нас, только чуть правее. Лучше видны длинные лапы сосны. Морис и Колетт что-то говорят. Папа немного понимает. То, что он понимает, объясняет и нам. Оказывается, Морис и Колетт никакие не англичане, а французы. Они делают широкие жесты, издают странные звуки, и все взрослые друг другу улыбаются. Мама и Колетт что-то показывают руками и по очереди смеются. Сестра кружится вокруг них и улыбается, когда мама смеётся. У Колетт огромная корзина, полная клубков шерсти, из которых торчат вязальные спицы. Мама с улыбкой указывает на них рукой и что-то говорит. Затем она берёт с дивана подушечку с вышитым пейзажем и показывает её Колетт. Колетт кивает. Мама издает восторженные звуки, поглаживает подушечку и рассматривает пейзаж.

Все садятся за стол. Чёрная коробка посередине стола меня удивляет. Она похожа на дедушкины электроприборы, которые хранятся в дачном сарае. Но у нас дома мама никогда не разрешила бы положить их на чистую скатерть. Морис показывает нам коробку. Он начинает с того, что раздаёт каждому из нас по деревянной лопатке и маленькому совочку. Мне безумно нравится иметь свой собственный совочек. Пока ещё не понятно, зачем он вообще нужен, но, так или иначе, личный мини-совочек – это восторг. Затем Морис кладёт на свой мини-совочек мягкий жёлтый квадрат и засовывает его в чёрный ящик. То же самое делает Колетт. Затем папа с мамой и сестра. Я не шевелюсь. Морис показывает на чёрный ящик и говорит: Раклет. Он кладёт мягкий жёлтый квадрат на мой мини-совочек и отправляет его в чёрный ящике вместе с остальными. Мне нравится Морис. Когда он дышит, внутри него что-то свистит, точно так же, как у моей бабушки.

Жёлтый квадрат – это сыр. Когда на нём появляются пузырьки, надо положить на тарелку картошину и вылить на неё сыр. Нужно быть очень осторожным, чтобы ни в коем случае не дотронуться до мини-совочка вилкой. Только деревянной лопаткой. Даже если это менее удобно. Если дотронуться вилкой, то совочек можно поцарапать, а это очень страшно и допустить никак нельзя, потому что совочек – часть чёрного ящика, а тот хрупкий и дорогой. Позже вечером, уже вернувшись домой, я опять думаю о чёрном ящике. Раклет. Не забыть мне твоё имя вовек.

* * *

Однажды утром прозвучало объявление. Полина, завтра ты идёшь в матэрнельчик. Когда мама добавляет «чик» в конце какого-то слова – это значит, что она пытается его смягчить. Если слово незнакомое – ничего хорошего это не предвещает. Я давно уже это подметила, в поликлинике. Тебе говорят про укольчик в пальчик, а на месте втыкают иглу в плечо. Доверие моё исчерпано. Мама объясняет мне, что без матэрнельчика никуда. Он просто необходим. Без него я никогда не выучу французский. А кто сказал, что я вообще хочу его учить? Я пока даже не понимаю, что это вообще такое. Вроде бы, если я скажу сава?, то я спрошу у собеседника, как у него дела. А если я скажу сава!, то он поймёт, что у меня самой дела отлично. Я не понимаю почему. В Москве «сава» – это птица. Я не понимаю, почему здесь люди обмениваются новостями через сову.

На следующий день мы с мамой приходим к огромному бетонному блоку. Сбоку – чёрная дыра. Взрослые заходят в неё с детьми, а выходят без. А рядом с бетонным блоком стоит загон, ограждённый проволокой. В нём бегают дети и орут. Мы с мамой заходим в чёрную дыру. Внутри пахнет тухлым зонтиком и пенкой кипячёного молока. Мы поднимаемся по лестнице, проходим по коридору, останавливаемся у распахнутой двери. Внутри – огромный ослепительный зал, полный детей. Я вцепляюсь в мамину ногу. Держусь за неё изо всех сил. В зале, повсюду, за маленькими столиками сидят дети. Повсюду дети, и ни одного родителя. Это сироты! – понимаю я. В правом углу ослепительного зала появляется высокая женщина-тётя. Она подходит к нам, что-то говорит моей маме, затем наклоняется ко мне и подталкивает меня вперёд. Все сироты смотрят в нашу сторону. Я делаю шаг, отпускаю мамину ногу, а когда оборачиваюсь – мамы больше нет. В это мгновение все слова исчезают.

Мама пропала и слова пропали. Остались только звуки. Рот высокой женщины-тёти издаёт их один за другим. Она указывает на свободный стул за маленьким столиком. Я подхожу к нему и сажусь. На меня пялятся три сироты: одна справа, двое напротив. Их рты тоже издают всякие звуки. В отличие от высокой женщины-тёти, они издают их шёпотом. Я не понимаю этих звуков. Я не понимаю, что происходит в этом зале. Я опускаю голову, упираю взгляд в пятно на бежевом столе и стискиваю зубы. Это какая-то ошибка. Мне здесь не место. Мне очень жаль, что они сироты, но у меня есть мама. У меня есть мама и у меня есть слова. Когда она за мной вернётся, мы можем показать им, что это такое. Может, даже нескольким можем их научить. Но пока я больше не собираюсь смотреть на эти рты, я больше не собираюсь слушать эти звуки. Я буду сидеть здесь и ждать, когда за мной вернётся мама. Когда вернётся мама, и с ней вернутся слова.

Моё ожидание прерывает сирена. От её звука я вскакиваю, вновь оглядываю рты вокруг себя. Сироты выглядят взволнованными. Они встают и выходят из зала. Высокая женщина-тётя подходит ко мне, издаёт несколько звуков и слегка толкает меня в спину в сторону двери. Во мне закрадывается смутная надежда, что мама стоит в коридоре, что она меня там ждёт.

Нет. В коридоре сироты готовят парад. Они выстроились у стены в колонну по двое человек. Высокая женщина-тётя берёт меня за руку, встаёт впереди строя и ведёт его за собой. Мы спускаемся по лестнице, по которой поднимались с мамой, поворачиваем налево, идём вглубь по тёмному коридору, в конце которого виднеется прямоугольник света. Свет приближается. Это дверь. Высокая женщина-тётя толкает её и отпускает мою руку. Мы в загоне.

Загон – это ещё хуже, чем ослепительный зал. Здесь кричит бессчётное количество ртов, их звуки сливаются в единый ор. Эхо отражается от асфальта, отражается от бетонного блока. Высокой женщины-тёти рядом со мной больше нет.

Я ищу место, которое могло бы послужить мне одновременно укрытием и наблюдательным пунктом. Я его нахожу. По периметру загона стоит забор из сетки. Вдоль одной стороны забора растёт изгородь из туй. Я протискиваюсь сквозь неё, там, где изгородь лысеет, пролезаю насквозь. Устраиваюсь, зажавшись между металлической проволокой и ветвями, передо мной открывается вид на всю территорию загона. Я немного разжимаю зубы. Хотя бы отсюда приближающаяся опасность будет видна издалека.

За спиной я слышу зовущий меня мамин голос. Я оборачиваюсь. Она стоит передо мной. По ту сторону забора. На той самой дороге, по которой мы пришли сегодня утром. Так она здесь меня ждала? Но ведь я же не знала. Если бы кто-нибудь мне сказал. Я-то ждала её в ослепительном зале. Никуда не уходила, так, как мне сказали делать, если я потеряюсь в Ашан-Центр’Дьё. Мне так хочется плакать, что ни одна слеза не выходит. Я вижу мягкий плюш маминой коричневой куртки, но дотронуться не могу. Я хотела бы раствориться в этой пушистой ткани, в искусственном мехе её капюшона. Я почти могу почувствовать этот густой бархат на своей коже. Я просовываю руки сквозь железный забор, тяну их к маме. Раз мы наконец-то нашли друг друга, я не понимаю, почему мы сейчас же не уходим домой. Я говорю: Я хочу домой. Здесь должно было быть что-то вроде Дворца пионеров, а не детский дом для глухонемых.

Вновь раздаётся сирена, и мама исчезает. Я вылезаю из туй, на ходу срывая веточку. Растираю её между большим и указательным пальцем и нюхаю. Пахнет дачей. Я рву несколько горстей про запас, засовываю их в карманы куртки. Неизвестно, сколько времени всё это ещё продлится.

Надо мной нависает силуэт высокой женщины-тёти, она снова подталкивает меня в сторону бетонного блока. Перед тем как зайти в дверь тёмного коридора, я вижу, как в самом дальнем конце загона мелькает фигура мальчика, сидящего на корточках, уставившись в пол. В руках у него деревянная палочка, которой он скребёт землю. Вокруг него никого нет.

* * *

Это не сироты. Это дети, чьи родители считают правильным каждый день приводить их в бетонный блок. И они вовсе не глухонемые, они прекрасно слышат и говорят. На французском. Мама пытается убедить меня, что мне надо пустить в ход сову. Надо просто сказать салю сава и подойти поближе. Я не хочу туда возвращаться. Я умоляю. Я уговариваю. Я угрожаю. Я плачу. Но на следующий день: бетонный блок, чёрная дыра, запах молочной пенки, ослепительный зал.

Сирена – самый надёжный звук всей этой зоны. Единственный, который имеет предсказуемые и стабильные последствия. Если сирена раздаётся, когда мы находимся в ослепительном зале, – все встают и спускаются в загон. Если мы слышим её в загоне – все поднимаются в ослепительный зал. Никаких исключений. Сирена / загон / сирена / ослепительный зал / сирена / загон. И так по кругу.

Теперь, когда приходит время загона, я сразу направляюсь в сторону туй. Эта окраина – мои владения. Отсюда я наблюдаю за мальчиком, который скребёт землю возле ворот. Рядом с ним никогда никого не бывает. Один раз я видела, как его кто-то толкнул. Он ничего не сказал, подобрал палочку, сел обратно на корточки и снова стал скрести. Поскольку он маленький и худой, я решила, что он, возможно, больной или бедный. За изгородью туй я каждый день собираю палочки и подбираюсь всё ближе и ближе к воротам. Я уверена, что мальчик меня заметил. Я точно видела, что он всегда следит за теми, кто приближается к его краю загона.

Однажды утром я беру палочку, вылезаю из-за туй и сажусь на корточки рядом с ним скрести землю. Медленно-медленно я пододвигаюсь до тех пор, пока не вижу руки мальчика, не поднимая голову. Бок о бок, мы скребём землю. Молча. Время от времени я поглядываю на его рот. Он мне нравится намного больше, чем те, которые беспрестанно издают звуки. Мне кажется, что с ним мы сможем друг друга понять. Мне хочется попробовать. Я поднимаю глаза и сначала вполголоса, а затем всё громче и громче, к нему обращаюсь. Я говорю про палочки, которые собрала за изгородью туй. Если он хочет, мы можем сходить за ними вместе. Мальчик поднимает голову и на меня смотрит. На секунду мне кажется, что он всё понял. Он открывает рот. Произносит нечто удивительное. Несколько раз подряд повторяет одно и то же. Я прислушиваюсь и мне кажется, что я что-то слышу. Ф-ф-ф-ф-филип. Ф-ф-ф-ф-филип. Филипп. Его зовут Филипп. И он – заика.

Вечером я рассказываю про своё знакомство в загоне. Облегчённые вздохи, поздравления, всеобщая радость. Филипп тут же утверждён, заочно усыновлён и переименован в Филиппчика. Мама говорит: Пойду напишу об этом бабушке с дедушкой. Это письмо она по чуть-чуть пишет каждый день.

В загоне я больше не лезу за тую, а сразу направляюсь к Филиппчику. В потоке звуков, которые издаёт его рот, изредка что-то всплывает на поверхность. Когда это происходит, надо скорее хватать звук и тащить его на берег, положить в надежное место, а затем опробовать. «Тьян» – он что-то протягивает. «Вьян» – он куда-то идёт. Тьян, вьян. Я повторяю за ним и смотрю, что получится. Ставлю эксперименты, проверяю опытным путём. Испытание на практике.

Если звук срабатывает – он становится словом. Если нет, я кидаю его обратно в реку. Звук, который работает, – это звук, который что-то провоцирует. Звук, который не работает, равняется молчанию. Ты его издаёшь, а человек ведёт себя, как будто ты ничего не говорил. С маминой совой так и получилось. Салю сава? Я смотрю на Филиппчика: ноль реакции. Бульк! в реку.

Благодаря заиканиям Филиппчика, во всеобщем крике формируются трещины. Постепенно прорисовывается географический очерк загона.

Это треугольник, состоящий из основания, центра и вершины. Основание упирается в бетонный блок, а вершина – в ворота. Основание – самая широкая часть треугольника. В ней преимущественно слышны крики самцов, чья деятельность главным образом состоит из игр с мячом, салок, драк и демонстрации своих половых органов. Это основание доминирует над центральной частью треугольника. Центральная часть – более узкая, здесь раздаются преимущественно крики самок и наблюдаются такие занятия, как классики, резиночки, скакалки и странное групповое скитание, сопровождаемое монотонным пением. Эта центральная часть находится под доминированием основания, но, в свою очередь, доминирует над вершиной треугольника. В самом отдалённом от бетонного блока углу, в узкой и тихой вершине треугольника, находится местный люмпен-пролетариат: Филипп и я. Заика и русская девочка.

Внутри треугольника передвижения происходят от основания в сторону центра или от центра к дальнему углу и, как правило, осуществляются в завоевательных целях: я пришёл на твои земли, чтобы доминировать над тобой.

Что касается взрослых женщин-тёть, то те доминируют над всеми. Они двигаются в обе стороны. Бок о бок, стройным рядом, расхаживают от основания треугольника до границы, где начинается вершина. До самого конца треугольника они не доходят никогда. Иначе их стройному ряду пришлось бы распасться. Дойдя до края вершины, они разворачиваются на ходу, как тот пловец, которого я видела в бассейне. Они разговаривают между собой и окидывают загон пустым скользящим взглядом. Следят они за тем, что видят. Кто хочет от них скрыться, должен просто дождаться момента, когда они повернутся спиной.

* * *

В ослепительном зале мои дела идут всё хуже и хуже. Как только раздаётся сирена, я закрываю рот, пока за мной не вернётся мама. Двое моих соседей по парте в конце концов сообразили, что у них карт-бланш. Что бы они ни делали, что бы они со мной ни делали, я никогда не смогу использовать звуки против них. Высокая женщина-тётя мне не поможет. Полная безнаказанность.

Высокая женщина-тётя сообщает маме, что я не произношу ни одного слова. Мне вновь и вновь объясняют, как важно приобрести язык, которого нет. Французский. Это за ним мне надо каждый день ходить в матэрнельчик. Всё это для того, чтобы у меня вырос французский язык. Вот увидишь, ты будешь на нём щебетать, как птичка. Чик-чирик, поёт воробей.

Но у меня уже есть язык. Что же с ним случится? Чик-чик, режут ножницы, чик-чик.

Я думаю о хвостах ящериц, которых ловлю на даче. Если до них дотронуться – хвост оторвётся. Виднеется розовый обрубок, кровоточащая культя. Мускулы хвоста ещё пару раз сокращаются, и всё. Это мёртвый хвост. Ящерицу сажают в пустой аквариум. Несколько дней спустя у неё отрастает новый хвост. Вот за этим и надо ходить в матэрнельчик.

Однажды вечером в комнате, которую мы делим с сестрой, я прислоняюсь к тёплой стене, вдоль которой стоит моя кровать. С той стороны стены – духовка. После ужина от неё, как от дачной печки, ещё долго идёт тепло. Прижавшись к стене, я засыпаю и молюсь о том, чтобы матэрнельчик исчез, чтобы пришёл конец его существованию.

Когда я просыпаюсь, стена уже остыла, и у меня странное ощущение во рту. Там что-то чешется. Горло, нёбо, язык. У меня во рту что-то чешется, как под болячкой ободранной коленки. У меня вяжет язык. Это идёт откуда-то снизу, из глубины горла. Мне хочется почесаться изнутри. В одном мультике, который происходит в джунглях, я видела большого серого медведя, который чесался о пальму. Мне хочется сделать так же. Я слегка покашливаю, рычу. Вдыхаю, выдыхаю, издаю придыхательные, гортанные звуки. Мне становится легче, звуки как-то действуют. Что это – переизбыток русского, который застрял во мне, пока я была в матэрнельчике, или французский, который во мне обустраивается и начинает его выселять? Сестра просыпается, вскакивает с кровати. Ты что? Что случилось? Ты почему так дышишь? У меня чешется язык.

* * *

Наступила зима. У Филиппчика синяя балаклава, а у меня фиолетовая шапка-шарф-два-в-одном с отделкой из искусственного меха. Дальний угол загона усеян вертолётиками. Мы вытаскиваем из них семена и превращаем их в липкие катышки. Катышки пахнут смолой и московской осенью. Клёнами из парка Дворца пионеров. Мы раскручиваем их пропеллеры между пальцев, изображая звук вертолёта.

Пока мы играем, я непрерывно слежу за нашей территорией. Я её караулю – как бы к нам не подкрался мародёр, грабитель, захватчик. Тот, что толкает и дёргает за волосы, тот, что бьёт и царапает лицо. Тот, который отбирает палки и разворачивает ленты слов, которые заставляют Филиппчика плакать. Когда индивидуум, принадлежащий к основанию или центру треугольника, подходит к нашему углу, я встаю в полный рост и быстро анализирую ситуацию. Самец или самка. Степень нарушения границ. Намерения. Выражение лица.

Полина́ – ле кака́.

Полина́ – ле кака́.

Нет, я не ослышалась. Звук совершенно ясен. Полина. Ле. Кака. Если убрать ле получится Полина – кака́. Так я и поняла. Она только что обозвала меня какашкой.

Полина́ – ле кака́.

Я её узнаю. Это моя соседка по столику в ослепительном зале. Филиппчик замирает. Соседка смотрит на него и разворачивает свою ленту звуков. Я уже вижу, что это злая лента. Ну раз так, получай. Топаю ногой. Топаю ногой. Один раз я видела, как так делал пони. Все вокруг него испугались. Топаю ногой. Серия шажков, переходящих в топот. Соседка пятится. На этот раз пыли в глаза оказалось достаточно, всё обошлось.

На следующей неделе я узнала, что надо делать, если пылью в глаза обойтись не получилось. Я узнала об этом, когда мы стояли в загоне, выстроившись в колонну по два человека. Сирена давно умолкла. Мы вот-вот должны были подняться обратно в ослепительный зал, но нас задерживали в загоне. На лестнице образовалась пробка. Передо мной в колонне стояли мои соседи по столику, они обернулись: он меня толкнул, а она вцепилась в волосы. Кожей головы я почувствовала острую боль, и, когда моё туловище перекосилось, я подняла правую ногу над землёй. Подняла и топнула. Подняла и топнула. Снова и снова. Но на этот раз одного пони оказалось недостаточно. Пони в джунглях не выживают. Я почувствовала, как выдирается прядь моих волос, руку девочки, нащупывающую моё ухо, боль там, куда впивались её ногти. И в этот момент я открыла рот. Ровно на том месте, где только что было моё ухо, теперь находится мой рот, широко раскрытый. Я кидаюсь на кожу девочки, цвета молочной пенки, вонзаю свои клыки в её плоть. Бай-бай, маленький пони, привет, медоед. Я сейчас разнесу тебя и твоего дружка гиену. Соседка заорала и разжала хватку. На её коже цвета молочной пенки проступила алая капля. Сосед молча на неё покосился. Соседка издала ещё пару звуков. Ничего не поняла. В ушах у меня звенело, и только чувствовалось, как стучит пульс. После этого соседи развернулись и встали на своё место, обратно в строй. Это сработало. Это работает.

С этого дня соседка-молочная-пенка стала меня опасаться. И правильно делает. Ещё раз меня тронешь – я тебя проткну. Я молоко превращаю в кровь. С тех пор как я узнала, на что способен мой рот, молчать мне больше не надо.

В потоке окружающих меня звуков я начинаю распознавать смысловые островки. Я поскорее на них забираюсь и пытаюсь осушить почву вокруг. Если я вдруг узнаю звуки, которые Филиппчик ранее уже превращал в слова, я радуюсь им, как дорогим гостям. Тьян. Вьян. Все способы хороши, чтобы превратить сливки в масло. А то, чего не понимаю, я воображаю.

Наступило лето. На каникулы мы едем в Москву. Бабушку с дедушкой надо перевезти на дачу, говорит мама. Мы едем в аэропорт имени автора Маленького Принца. Наверное, это аэропорт для детей.

* * *

Москва. Когда мы подходим к нашей входной двери, вместо того чтобы достать ключи, мама нажимает на звонок. Три раза. Внутри квартиры идёт какая-то возня, гремит цепочка, раздаётся щелчок замка и перед нами появляются дедушка с бабушкой. Вот они, вот они. Водопад чмоки-чмоков. Они вернулись в «старую» квартиру. Они снова спят в комнате с балконом. Им здесь удобнее, говорит мама. Коммунальное сожительство возобновляется.

Дедушка ведёт меня на улицу гулять. В этот раз не к цирку, а в сквер, где водятся белки, через пустырь с мать-и-мачехой. Берём с собой кулёк орехов, на всякий случай. По дороге обратно дедушка останавливается у скамейки и говорит:

Давай-ка сядь тут со мной, посидим минутку. Ну что там? Что папа с мамой говорят, скоро вы вернётесь? Вот тебе нравится во Франции? Всё-таки вы там не дома, что они вам в школе говорят, что они выиграли войну? Двадцать пять миллионов убитых. Ты знаешь, сколько это, двадцать пять миллионов? У нас двадцать пять миллионов, а у них пятьсот тысяч. Без Красной армии они бы никогда не справились… Видишь вон там сирень? Ну разве там растёт такая сирень? Вот. Вот видишь. Ну ладно, у них, конечно, тоже есть люди неплохие, вот Ив Монтан, например, – очень даже ничего, ну не Леонид Утёсов, конечно, но… а ты Утёсова-то знаешь?

Срочно идём домой слушать пластинку Утёсова.

Чтобы всех перевезти на дачу, папа взял напрокат целый автобус. Другого ничего не было. Пока мы устраиваемся в салоне, он грузит коробки, матрасы, чемоданы, ящики, рассаду и горшки с цветами. В последнюю очередь он загружает пустые трёхлитровые банки, которые в конце лета должны вернуться полными. Всё это выгружается на даче, после чего папа возвращается в Москву отдавать автобус. На следующий день он приедет уже «своим ходом», то есть на электричке.

Дача – это активный отдых, говорит дедушка. У нас тут намечается просто райский сад, говорит мама. Инструменты готовы. Все приступают к работе. Эники-беники, это – коса, это – топор, а это – пила,

грабли, лопата и снова коса,

коси коса, пока роса,

мотыга, вилы, тяпка, тряпка,

совок, ведро, лопатка, грядка,

секатор, скамейка, парник, семена,

удобренье.

Затем все должны мыться в душевой. Чтобы была горячая вода, надо топить печку. Пока папа рубит дрова, я собираю хворост и сухие ветки под туей. Всё это закладывается в печку, спичкой – чирк, и захлопывается чугунная дверца. Меня посылают в дом за кочергой и пожертвованной для растопки печки старой прихваткой. Из трубы над крышей душевой поднимается дым. Скоро дверца раскалится, из неё полетят искры, посыплются угольки.

Все моются по очереди. Папа – последним, когда все уже сушатся в доме. Я слышу, как из сада доносятся голоса. Дедушка с бабушкой стоят посреди дорожки, которая ведёт от дома к душевой. Они шёпотом друг на друга кричат. Кришепчат. Несколько фраз вырываются из бабушки и взлетают над яблонями. Потому что он еврей!

Дверь душевой со скрипом распахивается, выпуская пар с запахом дегтярного мыла. Появляется по пояс голый папа с полотенцем через плечо. Вылитый Посейдон. Увидев его, бабушка с поразительным контрастом между уровнем напряжения её тела и скоростью его передвижения разворачивается и направляется в сторону дома. В ней состязаются ярость и паралич. Я думаю о пухлой гусенице, которая борется со своими ножками в мультике, который я смотрела у Мориса и Колетт. Алиса в стране чудес. Теперь мне предельно ясно, о каком еврее всё время идёт речь. Я смотрю на папу и ищу хоть какую-то улику. Отличительный знак. Что-то, что раскроет мне тайну того, как бабушка это определила. Бабушка умеет делать то, чего не умею я, – распознавать евреев. На основе чего? Если мой папа еврей, а я не в курсе, может, я и сама еврей, не зная того.

На следующий день папа вскопал все оставшиеся грядки и собрался обратно в Москву грызть гранит науки на летних семинарах. Мама едет вместе с ним. Часть лета она ухаживает за райским садом, а часть проводит с папой в районе Университет. Мы с сестрой остаёмся у бабушки с дедушкой на даче.

За забором, на дороге, которая проходит вдоль нашего участка, с утра до ночи играет орава детей. Я наблюдаю за ними и понимаю всё, что они говорят, это очень соблазнительно. Они выглядят примерно на мой возраст, некоторые даже младше. Однажды они меня замечают. Хочешь с нами играть в казаки-разбойники?

На нашей деревянной калитке сверкает железный замок. Дедушка с бабушкой запирают его каждый вечер. Если днём за калитку никто не выходит, замок висит и ночью, и днём. Конечно я хочу с ними играть, ещё как. Иду подавать прошение в комнату дедушки с бабушкой: Я хочу за забор, мне надо, чтобы мне открыли. За забор? Это зачем? Играть в казаки-разбойники, меня другие дети пригласили. Прошение отклонено. Бабушка с дедушкой считают, что это слишком опасно. Но главное не это. Не проговорилась ли я. О чём? О том, что живу во Франции. Нет, я им ничего не говорила. И не надо, ни в коем случае не надо, что бы ни случилось, никому этого говорить нельзя. Если хоть кто-то узнает, к нам может ворваться жуткое американское слово – Киднеппинг. Серьёзное и опасное. Это тебе не Киднеппинг-чик. Если кто-то узнает, что я живу в Сент-Этьене, – Киднеппинг сразу же ворвётся в наш дом. Если я открою рот, я отопру ему калитку. Приглашу Киднеппинг к своим родным. Он зайдёт в дверь, поднимется на веранду, и, когда он окажется среди нас, никто не знает, кого он заберёт первым. Может, меня, может, сестру, или маму, или, может быть, бабушку с дедушкой. Киднеппинг кого хочет, того и хватает. Без предупреждения. Вжух. Схватил и исчез. Испарился с одним или несколькими членами семьи. Потом Киднеппинг требует в долларах огромную сумму денег, и все рыдают, потому что такой суммы у нас нет. А бывает, что он делает ещё более ужасные вещи. Настолько ужасные, что о них вообще нельзя говорить. Тех, кого вжух Киднеппинг, больше никогда никто не увидит. Если я кому-нибудь расскажу про Сент-Этьен, мне хоть сейчас можно начинать прощаться с нашей семьёй. Как ни странно, кажется, что угроза Киднеппинга на моего папу не распространяется. Ему или присваивается задача собрать огромную сумму денег, или он вообще не упоминается. Возможно, это какая-то бронь, связанная с его статусом еврея.

Замок на нашей калитке сверкает ещё ярче. Я больше не общаюсь с детьми по ту сторону забора. Я боюсь нечаянно впустить к нам Киднеппинг. Я думаю о нём с утра до вечера. В моих мыслях он похож на что-то среднее между Котом в сапогах с размытым лицом и Карабасом-Барабасом из Буратино. Он держит в руках огромный холщовый мешок, хватает дедушку с бабушкой между большим и средним пальцем, они кричат, зовут на помощь, они Лилипуты. Кот-в-сапогах-Барабас открывает мешок и кидает в него дедушку с бабушкой. Они пропадают в бездонной тьме его холщовой ткани.

* * *

На следующий день я кручусь вокруг бабушки. Вера, ну что тебе надо? Каждый раз я её поправляю, каждый раз всё по новой. Как у того попа.

Почему она всегда называет меня именем моей сестры? Имена всех остальных она помнит, а моё нет. Если дедушка рядом, он тихо её поправляет, а мне говорит: Не обижайся на неё, это из-за болезни. А я и не обижаюсь, отвечаю я, и конечно же обижаюсь. Почему из всех имён она забывает именно моё?

Иногда, когда мы остаемся с бабушкой одни, я ей мщу. Я дожидаюсь, когда она обратится ко мне по имени, и говорю: А-я-не-Вера, и замолкаю. Ну-у-у-у Вера, – взмаливается бабушка и ёрзает на стуле, – я забываю. Я не реагирую. Неумолимо жду, когда она сделает видимую попытку нащупать в своей памяти звуки, которые обозначают лично меня. Я хочу видеть это усилие как доказательство её доброй воли.

Я – тот самый нехорошечка из вестерна, который смотрит, как хорошечка лежит в пыли, связанный по рукам и ногам, и пытается высвободиться из верёвки. Я тот самый нехорошечка, который медленно сворачивает себе самокрутку, затягивается и отпивает из фляжки, в то время как хорошечка умирает от жажды на солнцепёке. Нехорошечка жадно пьёт, облегченно выдыхает – ха-а-а, – вытирая рот рукавом, тогда как потрескавшиеся губы хорошечки шевелятся и сглатывают впустую. Нехорошечка знает, что он нехороший, но он задолбался. Если хорошечка такой хороший, пусть он сделает усилие. Камера скользит вверх вдоль тела нехорошечки и останавливается на его глазах, сузившихся от гнева. Взгляд нехорошечки на хорошечку. Cut. Взгляд хорошечки на нехорошечку. Cut. Взгляд нехорошечки с дёргающейся скулой. Cut. Взгляд хорошечки с виском, покрытым пылью. Cut. Хорошечка / нехорошечка / хорошечка / нехорошечка. У хорошечки лицо пожилого морщинистого ребёнка, который вот-вот заплачет, потому что он проигрывает в Ни да, ни нет. Ну всё, ладно, хватит. Полина, говорю. По-ли-на, разве это так сложно? Радостный крик бабушки ставит точку на моей мести. Она повторяет: Полина! Полина! Стоп. Снято! Тотчас гнев нехорошечки испаряется. Хорошечка поднимается на ноги. Дальше мы идём уже вместе.

С остальными словами предугадать, когда наступит пробел, невозможно. Вдруг фраза останавливается и встаёт на дыбы, обрубается на краю обрыва. Предотвратить встречу с этой дырой нельзя. Бывает, что ещё один короткий звук вырывается и тут же застывает – последний камешек, летящий в пропасть. Тогда бабушка пытается разогнаться, чтобы над ней проскочить. Она повторяет слова, которые только что произнесла, как ученики у доски пытаются найти в себе следующую строку стихотворения. Повторяет их раз, два, три. Она шевелит губами, щурится куда-то вверх, рычит. Кажется, что во рту она трясёт приманкой для только что скрывшегося беглеца. Он ещё тут, где-то совсем рядом, щекочет ей внутреннюю полость рта, прячется за голосовыми связками. Она пытается заманить его, как Лиса уговаривает Колобка залезть к ней на язык. Но в последний момент – вжух! – он уворачивается, скатываясь в самый дальний сусек её памяти. Тогда досада зарождает в бабушке новый звук, похожий на стон, исполняющий функцию зова о помощи. Вместе с ним двигается указательный палец её здоровой руки. Палец показывает направление: туда, он побежал туда, лови его, лови, о ты, которая быстро бегаешь.

Охота на слово открыта. Я превращаюсь в борзую бабушкиного языка. Исходя из контекста следует быстро обозначить тематический периметр и постепенно сужать кольцо. Это в доме? В комнате? Это напиток? Еда? Это можно купить в магазине? При первой же наводке, ату! я несусь вперёд. Ищи, неси, отдай, ищи, неси, отдай, ищи, пока не найдёшь нужное слово.

Не всегда получается схватить слово целиком, иногда приходится извлекать его постепенно. На даче телевизор не нужен никому. Бабушка сама по себе – Поле Чудес, только без подарков в студию. Мы разбиваемся на две команды: я с бабушкой против её памяти. Если к нам присоединяются дедушка или сестра, можно собрать до пяти игроков. Больше не надо, а то бабушка начинает нервничать.

Дедушка блестяще ловит слова целиком. А мне лучше всего даются послоговые роды. Я акушерка бабушкиного рта. Тут, как в игре в Балду, лучше всегда начинать с гласных. Это статистика. Начинаем с А. Ба. Да. Фа. Та. Ра. Голова пролезет – всё пролезет. Ка. На. Ла. Па. Га. Га! Га-мак! Гамак! Бабушка выталкивает слово и повторяет его ещё несколько раз подряд, как в фильмах, когда объявляют Девочка! У вас родилась девочка! Это первый крик речи, которая расправляет лёгкие и вновь может двигаться вперёд. Когда поиски слова особенно изнуряющие, бабушка произносит его только один раз, а затем покачивается взад-вперёд, тихо покрякивая.

Но на этот раз ситуация другая. Слово, которое меня интересует, бабушка уже давно произнесла, и не раз. Я хочу понять, что оно значит, но не хочу никого спрашивать. Вера, что тебе? Я пропускаю имя сестры и сразу перехожу к эксперименту. Подхожу ближе и говорю: Бабушка, я еврей. На лице бабушки молниеносно что-то напрягается, проскальзывает и вырывается криком. Вера, ты русская! Бинго. Значит, еврей – это не русский. Значит, мой папа не русский. А кто же он тогда? Я слышу, как приближаются шаги настоящей Веры. Чаще всего сестра умеет на слух распознавать, когда бабушка зовёт Веру-Веру, а когда Веру-не-Веру. Но тут раздался крик, поэтому она идёт проверять на месте. Что у вас тут происходит? Сестра смотрит на меня. А я еврей, говорю. Вера! – кричит бабушка. На этот раз это снова Вера-не-Вера. Понятно, говорит Вера-Вера. Значит, во-первых, «еврей» – это мужчина, про женщин говорят «еврейка». А тебя так вообще в церкви крестили. Так что ты по-церковному Пелагея.

Затем сестра достаёт из холодильника белую миску с потрескавшейся эмалью, в которой лежат мини-какашки – бабушкин кулинарный шедевр. Она их готовит специально для меня. Знает, что я их обожаю. Сестра берёт себе две штуки, ставит миску на стол и уходит обратно в комнату. Мы с бабушкой молча смотрим друг на друга.

В знак примирения мы тоже едим по какашке. Запиваем кефиром. Какашки – в книге рецептов их вычурно величают шишками или картошками, на которые они совершенно не похожи. Какие же это шишки или картошки? Это самые настоящие какашки. Идеальные маленькие фекалии, бережно вылепленные из смеси какао, сгущенки и песочной крошки.

Вечером я думаю о Пелагее. Да, что-то смутно припоминаю. Низкий голос, беспрерывно что-то напевающий. Борода. Огромная чаша, в которую окунают мою голову – или погружают целиком? Золотистая ложка с горькой чёрной жидкостью. И что же, из-за этого я не еврейка? Я, конечно, хотела бы расспросить об этом маму, но она в Москве, проходит обследования в поликлинике.

На макушке яблони, которая растёт между сараем и умывальником, находится самое красивое место, которое я когда-либо видела в своей жизни. Впервые я его увидела в тот день, когда залезла на самую высокую ветку. Ту, на которой надо отпустить руки и удерживать равновесие, ни на что не опираясь. Если стоять спиной к стволу, открывается вид с высоты птичьего полёта: крыши домов, вдали начало леса, и над всем этим небо. Я смотрю в его синь – та и вправду сосёт глаза. Я хотела бы там побывать, но не знаю, как это место называется. Не может быть, чтобы у такого места не было названия. Я спрашиваю у дедушки, он говорит: Так это горизонт. Перед тем как лечь спать, я ещё раз залезаю на яблоню, чтобы его увидеть. Вечером верхушки деревьев выделяются на красном небе каймой.

В конце лета приезжает папа, чтобы перевезти нас обратно в Москву. Я говорю ему: Я видела горизонт. Это где же? – спрашивает папа.

Я не знала, что кроме нашей яблони горизонт можно увидеть где-то ещё.

* * *

Сент-Этьен. Матэрнельчику пришёл конец. Теперь я хожу в школу. У меня новая женщина-тётя. Эта уже не такая высокая, и её зал в конце коридора не так ослепителен. Её любимый педагогический приём – это песни. Особенно та, что про капусту. Про ле шу.

Все встали в круг. Держимся за руки, потная ладонь к потной ладони. Вращаемся по часовой стрелке и сажаем капусту. Туда-обратно. Туда-обратно. Отвлекаться нельзя. Можно только сажать и сажать ле шу той или иной частью тела, которую определяет какая-то мода. В процессе посадки надо назвать эту часть тела, а затем спросить у самих себя, хорошо ли мы эту капусту посадили? А ля мод или не а ля мод. У меня дела идут хуже некуда. Эти моды всё время меняются, я за ними не поспеваю. До А ля мод, а ля мод я ещё держусь, кручусь вместе со всеми остальными, но после он ле плант авек у меня начинается паника. Я не знаю, какой части тела сейчас наступит очередь, и я не знаю, как она называется. В итоге я сажаю всё одинаково. Ногой. Мне эта часть тела кажется наиболее сопоставимой с использованием лопаты. Вдобавок этот выбор позволяет мне крутиться, не выпуская потных ладоней соседей из своих. Я боюсь отстать и остаться на обочине. Я кручусь и надеюсь, что скоро этому придёт конец. Я надеюсь, что наша рассада вот-вот закончится, но она не кончается. Соседи надо мной смеются. Изредка один из них вырывает свою руку из моей. Я жду, пока он посадит ей свою капусту и, хоп, ловлю её обратно. Я не сдаюсь. Верю, что и на моей улице наступит праздник, подойдёт очередь сажать капусту ногой. Мы кружимся и кружимся, и я думаю: почему. Почему эти люди сажают капусту локтями, носами, шеей. Кто так сажает. И главное – зачем.

После капусты все садятся на пол. Снова в круг, снова потная ладонь к потной ладони. Надо сесть, замолчать и внимательно слушать. Не-такая-высокая-женщина-тётя заметила, что мой метод посадки капусты явно отличается от того, который а ля мод. Не-такая-высокая-женщина-тётя подбадривает меня педагогическими улыбками. Она обращается ко всему кругу потных ладоней и говорит: Экутэсавиандэшэ Полина. Что? Это чего это там Полина? Она поворачивается, берёт что-то с полки и ставит на пол. Кассетный магнитофон. Плэй.

Петрушка, не плер па…

Это что вообще такое? Что за петрушка? Ну да, петрушку мы на даче сажаем на грядку с укропом и кинзой. А она откуда знает? Это ей мама сказала?

Петрушка, не плер па…

Я хочу, чтобы это прекратилось. Эти непонятные петрушки. Я хочу, чтобы им пришёл конец, но конца им нет.

Петрушка, не плер па…

Я сейчас заплачу.

Петрушка, не плер па

Антравитадаларондэ

Фэ дансэ тэнатэблонд!

Тонпети ша ревиандра

Иссэфэполишинэль

Дан ле шэмизандантэль

Дэтон гранпапа

Последние ноты музыки – и магнитофон наконец замолкает. Я знаю ша – кошка, дансэ – танцуй, не плер па – не плачь, гранпапа – дедушка. А остальное? У меня такое впечатление, что только что оскорбили всю мою семью. Не плачь да пляши, пока я обзываю тебя петрушкой, пою непонятные вещи про твоего дедушку и кошку, которая осталась в Москве. Я осматриваю круг потных ладоней. Пытаюсь определить по их лицу, надо ли мне вставать на защиту чести и достоинства своей семьи, как-то отреагировать. Все вокруг сидят аморфно. Я решаю, что ладно, на этот раз так уж и быть.

* * *

Мама снова проходит обследования. Тридцать восемь – это очень молодой возраст, говорит врач. Молодой для чего? Слово не произносится. Мама начинает исчезать. Где? В Опитальнор, отвечает папа. Опиталь – это больница, говорит мама, когда мы её навещаем, произносится «а», но пишется «о». Больница – от слова боль.

Бабушке с дедушкой говорить не надо, хорошо? А что говорить. Я и не знаю. Я знаю, что у неё больше нет волос. Я знаю, что в Опитальнор она лежит за пластиковой прозрачной ширмой и, чтобы её навестить, надо вымыть руки вонючим йодом. Я знаю, что если принести ей рисунок, его запечатают в целлофан, потому что есть микробы, которые я могу побороть, а мама нет. Я знаю, что, когда она возвращается домой, запах Опитальнор следует за ней по пятам. Поэтому всё надо перестирать, перенюхать и вновь стирать до тех пор, пока Опитальнор не выйдет вон из нашего дома. Я знаю, что в нашем доме ему никто не рад. Всё это я знаю, но не знаю, как это называется, и понятия не имею, к чему всё это может привести.

* * *

В Сент-Этьене есть дом, который прозвали Китайской стеной. Дом этот огромный. Самый большой в Европе. Его построили, чтобы он стал «символом осуществляющегося светлого будущего». Говорят, что район Китайской стены – район с дурной славой. Это значит, что все про него слышали, но никто не хочет там жить. Когда-то давно один президент приехал без предупреждения и посетил Китайскую стену инкогнито. Ещё бы. Я тоже обожаю её разглядывать. Когда мы с мамой едем на восемнадцатом автобусе, то всегда проезжаем остановку, которая находится ровно напротив Китайской стены. Если автобус идёт чуть раньше времени, то именно тут он выжидает несколько минут, чтобы уложиться в расписание. Это даёт мне время как следует всё разглядеть. Китайская стена – это невероятно красивый дом. Он похож на дом из России. Дом-эмигрант.

* * *

Этим летом нам приходится остаться в Сент-Этьене. Запах Опитальнор заполняет собой всё вокруг.

Папа купил французский телек. Устроившись на линолеуме гостиной, я смотрю мультик о животных, у которых вечно что-нибудь не так. Они пытаются любой ценой пересечь шоссе. Зачем – никто не знает. Это главная цель всей их жизни, идея фикс. Их тщетные попытки сопровождает эпическая музыка. Глава этого сообщества – барсук, у которого на голове прижился крот. Все животные очень быстро говорят и без конца устраивают собрания. Я терпеливо жду рекламную паузу. Знакомую заставку. Стабильность и повтор. Я узнаю её с первой ноты. Пододвигаюсь к экрану. Сосредотачиваюсь. Звуковой кубик Рубика начался.

Большой жёлтый слизень в кепке. Слизень летает и уничтожает монстров, которые напали на детей. После победы слизня дети бегут к нему и кричат Крустибат Кипэтэбат, где-то вдалеке слышен женский голос поющий Фи-и-индюс. Итак. Слизняка зовут – Крустибат. Фамилия его – Кипэтэбат. Возможно, что он родственник Бэтмена. Пока не ясно. Женский голос: тоже ещё не разобралась.

ЭкшнМэ-э-эн, ле плю гран дэ ту ле эро-о-о-о. Плю – самый. Гран – большой. Голос говорит, что этот Кен в камуфляже – самый большой. ОК.

Питч, мон Питч, шакян са бриош, шоко пепит фрэз комтювё, пран дан та пош ан Питч удё. Бриош – булочка. Дан та – в твоём. Пош – кармане. Ан Питч удё. Удё – я не знаю, что такое, но похоже на ду – мягкий. В общем, булочка Питч – мягкая булочка. Понятно. Дальше.

Тунуво, тубо, сэ лявион дэ Барби. Ну, тут всё просто, у Барби новый крутой самолёт. У меня больше вопросов по самому судну. Пилота нет, туалета нет, иллюминаторы без стекол.

Снова заставка.

Возвращаемся к животным на проезжей части.

* * *

Приходит день, когда мама выздоровела.

Настоящее счастье – не что иное, как этот день.

Папа покупает четыре билета в Венецию.

Немедленно катать всех на гондоле.

III

У меня назначена встреча с адвокатом в её офисе. Нужно расплатиться за работу, которую она уже сделала, и узнать подробности предстоящего разбирательства. Спускаясь в метро, я гуглю Джаллал Хами в разделе новостей. Он умер восемь лет назад, но суд по его делу начался только сегодня. В газетах его дело называют «дело Сен-Сира».

В первый день занятий в Sciences-Po мы оказались в одной группе по «введению в социологию». Я никого не знала. Села за рядом парней моего возраста, которые уже носили галстуки, впивающиеся в кадык, и кожаные атташе-кейсы. Я подумала, что кроме лысины стареть им уже нечем. Преподша молодая, весёлая. Странно обращаться к ней мадам. Видно, что она и сама делает усилия, чтобы нам не «тыкать».

Все должны будут сделать презентацию по парам. Тему выбираем из списка, который она читает вслух. Если тема нам интересна, надо поднять руку. На социология имён я поднимаю свою. Преподша спрашивает: А зовут вас? Полин. Полин, хорошо. А вас? Я оборачиваюсь, в самом конце аудитории улыбается парень. Он говорит: Джаллал. ОК, значит записываю, Полин и Джаллал на социологию имён.

Мы обменялись телефонами. Договорились встретиться на оранжевых стульях кафетерия. Купили панини с Нутеллой, начали шутить над именами из американских сериалов и спорить, существуют ли молодые родители, способные назвать новорождённого Дидье. В какой-то момент Джаллал сказал: А ты в списке группы записана как Полина. Ну да, отвечаю, только я – Полин. Больше мы это не обсуждали. Я ничего не спросила про имя Джаллал. Кажется удивительным, что можно готовить презентацию про «социологию имён», при этом не сказав ни слова про свои собственные. Именно так мы и поступили.

В Интернете я прочла, что он получил степень магистра международных отношений, отправился в кругосветное путешествие, выучил китайский язык, а затем вернулся во Францию в 2012 году и поступил в военную академию Сен-Сир. Три месяца спустя он умер на территории училища, утонул в пруду. Дедовщина.

В Сен-Сир не принято такие вещи называть дедовщиной. В Сен-Сир это называется «баутаж», или «передача традиций». Возможно, потому, что там готовят к службе в Великой Немой[3].

Я делаю пересадку на станции Репюблик. В коридорах метро рекламные плакаты с надписью Вперёд, к выгодным сделкам. На пятой ветке я смотрю видео, в котором брат Джаллала говорит: Когда ты бежишь из Алжира, где пули летают по твоей гостиной, и приезжаешь в страну, где можешь ходить в школу, ты остаешься в неизмеримом долгу. Я скроллю дальше. 7-го ноября 2012-го года в Венсенском форте начальник штаба французской армии обратился к гробу Джаллала со следующими словами: Я особенно хотел бы отметить ваше чувство самоотверженности. Образование, которое вы ранее получили, безусловно позволяло вам выбрать профессию более комфортную, чем военное дело. Но вы говорили, что хотели отдать Франции немного того, что она дала вам. Ваша выдающаяся карьера является примером всего самого лучшего, что может предложить наша прекрасная страна тем, кто, движимый здоровой амбицией, ищет для себя возможности добиться успеха. Он говорит это, стоя перед гробом парня, который утонул ночью в девятиградусной воде под звуки вагнеровского Полета валькирий во время «передачи традиций».

В холле офиса я жду своего адвоката. Пока она делает мне пропуск для посетителей, я начинаю рассказывать ей историю Джаллала. Я говорю про презентацию по социологии имён, про то, как он утонул, про речь перед его гробом, про то, как он чувствовал себя должником и про желание отдать Франции немного того, что она дала ему. Когда мы заходим в лифт, адвокат говорит: Не стоит путать одно с другим. Если бы его звали не Джаллал, он всё равно бы утонул. На его месте мог бы оказаться любой другой. И утонул бы точно так же.

Мой адвокат права. Любой другой мог утонуть. Но о любом ли другом говорили бы, как о должнике страны? Ну это да, отвечает адвокат, но ведь так можно сказать про любого эмигранта, разве нет?

По дороге домой я ищу в телефоне имя Джаллал. На розово-белом сайте, полном советов для будущих мам, я читаю: Происхождение и значение имени Джаллал: у этого имени арабские корни. Джаллал означает величие.

* * *

Москва. Дача. Садовое товарищество отобрало у нас участок на общем поле. Сказали, что мы уже два года как ничего не сажаем. Но как же мы можем что-то сажать, если вас нет? Дедушка кладёт под язык валидол и ложится переждать пик волнения.

Обычно мы сажаем на поле картошку. Но для этого на даче надо быть уже в мае, а не в июле. В этом году мы поздно приехали из Сент-Этьена. Я впервые доучилась до конца учебного года, а затем мама повела меня в какой-то кабинет, покрытый красным ковролином. В кабинете сидела женщина, которая должна была определить, могу ли я перепрыгнуть через класс, и если могу, то рискую ли я из-за этого забыть русский язык. Женщина задала мне много вопросов, попросила решить серию задачек, потребовала нарисовать карандашом каких-то чубриков. В результате меня перевели сразу в третий класс, но с поля нас выгнали.

Когда картошку мы сажаем вовремя – я отвечаю за колорадских жуков. Мне выдают банку из-под Кофе Пеле, наливают на дно керосин и велят бросать туда всех жуков, которых я найду на ростках картошки. До этого дня истребление колорадского жука являлось единственным занятием, ради которого мне разрешали выходить за забор одной. Нынешнее лето – начало новой эры. Маме удалось убедить бабушку с дедушкой, что я способна быть осторожной и не попадаться в ловушки Киднеппинга. В этом году меня впервые пустят гулять за забор ради удовольствия, а не картошки. В обмен на эту сказочную свободу от меня требуется твёрдое обещание не уходить далеко от калитки и оставаться в поле зрения, учитывая дедушкину близоруко-астигматическую катаракту. Обещание я даю. Но в то же время думаю о предстоящих трудностях игры в казаки-разбойники. Правила игры мне объяснили соседские дети: разбойники придумывает пароль и скрываются, казаки ловят их и пытают, чтобы заставить сдать своих. Из этого я делаю вывод, что, если дедушкина катаракта будет определять моё поле действий, казакам не придётся долго меня искать.

Перед тем как выйти за калитку, я прохожу дедушкин подробный инструктаж о хорошем поведении и ответах на любые вопросы, в том числе – где я живу. Моё место проживания – Москва. Учусь я в школе номер 26. Та, что из красно-белого кирпича, рядом с домом, по дороге к цирку. Ни слова про Францию. Ни слова про путешествия. Ни в коем случае не говорить по-французски, но это само собой. Если кто-то заговорит со мной о Франции – уходить от ответа. Если будут настаивать – сказать, что я учу французский с репетитором, чтобы поступить в международный класс школы 1265. Могу сказать, что у меня есть читательский билет в детской библиотеке на метро Октябрьская. Та, которая на площади, рядом со статуей Ленина. Больше ничего.

В то время как дедушка перечисляет опасности, которые меня подстерегают, я думаю о Великой Отечественной войне. О пленных без опознавательных знаков, которых пытали фашисты, чтобы распознать по их крикам боли, из какой они страны. Мысль эта не даёт мне покоя. Дело в том, что на русском кричат ай – это я знаю, но ведь и на французском кричат ай. Как я могу быть уверенной, что я закричу ай на русском, а не на французском. А если я крикну ай на русском, но кто-то подумает, что это ай на французском, как потом доказать, что это было русское ай.

Из другого конца комнаты бабушка слушает, как со мной проводят разъяснительные работы, и настоятельно мне подмигивает, будто всё это – отрепетированный розыгрыш. Она уже давным-давно нам заявила, что мы врём. Она прекрасно знает, что ни в какую Францию мы не уезжали, а как жили, так и живём в Москве. Только в соседнем доме – где парикмахерская. Бабушка всячески нам показывает, что весь этот маскарад бесполезен. Она не первый день живёт на этом свете. Её так просто не проведёшь. Этот наш цирк с конями её не обманет. В Москве она регулярно видит меня из окна. Как я прохожу через двор мимо нашего подъезда. Иногда она машет мне рукой, а когда я не машу в ответ – обижается. Что же это такое, уже нельзя родной бабушке помахать рукой.

Мы называем это – «бабушкины фантазии». Дедушка говорит, что она «фантазирует», потому что мысль о том, что мы далеко, ей невыносима. Настолько невыносима, что она делает вид, будто мы всё ещё здесь. Мне же велели с бабушкой не спорить. Но она и так на любые возражения отвечает: Да конечно! и смеётся.

* * *

В конце лета мы возвращаемся во Францию. В зале ожидания аэропорта, рядом с кофейным автоматом, на спине лежит огромная панда и держит в лапах стеклянный шар, полный монет. Мы подходим ближе. Это WWF, – говорит папа, они защищают исчезающие виды животных.

Мама тоже следит за моим русским, как за последним яйцом перелётной кукушки. Её гнездо – мой язык. А мой рот – полость, которая это гнездо укрывает. Несколько раз в неделю мама приносит мне новые слова, осматривает те, которые уже на месте, проверяет, чтобы ни одно не потерялось по пути. Она контролирует баланс численности населения, миграционный поток – въезд и выезд русских и французских слов. Она хранительница просторов, границы которых лежат на столе переговоров. Русский. Французский. Русский. Французский. Караулом языка она следит за пограничным пунктом. Смешивать их нельзя. Она выслеживает французских беглецов, которых приютил мой русский. Втянув голову в плечи, на согнутых ногах, они проскальзывают под шлагбаумом. Селятся вместе с русскими, иногда даже плодятся, до тех пор пока мама их не отловит. Чаще всего они сами выдают себя. Достаточно того, чтобы я позвала русское слово, а вместе с ним увязалось французское. Стой! Мама хватает их и разделывает, словно замороженные креветки из Ашан-Центр’Дьё. Нет такого слова гароваться. Есть парковаться или гарэ ля вуатюр. Когда в следующий раз ко мне подбегает гароваться, я шиплю ему: Уйди, уйди, дай пройти парковаться.

Нет такого слова манжеваться. Есть столоваться или манжэ. Ты смотри. Смотри, а то будешь как братья Морковины. Видела я братьев Морковиных. Я знаю, что мне грозит. Сыновья папиного коллеги. Близнецы. Чуть старше меня. Родом из Санкт-Петербурга, они говорят уже не совсем по-русски, но ещё и не полностью по-французски. Они долго подбирают слова. У них странный акцент. Слишком жёсткие согласные, слишком открытые гласные. Такое впечатление, что они мутируют. Язык у них уже плавает в формалине, осталось только закатать их в банку и наблюдать. Я мутировать не хочу, но к такому я не была готова. Сначала французский надо было любой ценой впустить, а теперь, когда он здесь, мне объявляют, что он может превратить меня в мутанта Морковина.

Чтобы спасти меня от мутации, мама привезла из Москвы антидот: К пятёрке шаг за шагом. Толстая тетрадь упражнений, полная грамматических правил и диктантов с описаниями природы. Она очень хорошо сделана, говорит мама, с ней можно учить грамматику через тексты великих классиков. Я думаю о передаче Minikeums, где уже пять минут как начались мои любимые мультики. Ну и ладно, если я немножечко мутирую. Ну и ладно, если мой русский заснёт на снегу французского языка.

Но нет, К пятёрке шаг за шагом с этим не согласна. К пятёрке шаг за шагом уже всё продумала и выстроила для меня программу на ближайшие десять лет. От неё невозможно скрыться. К пятёрке шаг за шагом меня отыщет повсюду, даже в туалете. Оказывается, она уже покрыла собой его стены. Раньше там висели флаги стран мира. Теперь всё место занял русский язык.

Два уровня вывесок рассчитаны на два положения тела. Стоя у двери / сидя на унитазе. Всё продумано, чтобы пропустить их было нельзя. Я вхожу – «жи/ши пиши через и» висит над сливом. Оборачиваюсь – «гнать, держать, дышать, обидеть» проносятся мимо меня. Сажусь – «плав/плов, мак/мок» на меня смотрят. Туалетная бумага слева – «стеклянный, оловянный, деревянный». Подтираешься, встаёшь, натягиваешь штаны – «плав/плов, мак/мок» на двери. Оборот – «гнать/держать». Спуск воды – «жи/ши». Поворот – «плав/плов» и на выход.

Русский – внутри. Французский – снаружи. Ничего сложного. Когда выходишь на улицу, надеваешь свой французский. Когда приходишь домой – его снимаешь. Можно даже начинать раздеваться прямо в лифте. Если, конечно, в нём нет соседей. Если есть соседи, надо подождать. Бонжур. Бонжур. Кель этаж? Бон апети.

Очень важно чётко отделять одно от другого, иначе можно оказаться снаружи с голым задом. Как та бабулька с пятого этажа, которую нашли на автобусной остановке в полураспахнутом халате на голое тело. Её видел весь дом. Говорили, что она не могла понять, где находится, внутри или снаружи.

Однажды это случилось и со мной. Я играю с детьми из соседних подъездов на газоне двора нашего дома. Пахнет скошенной травой и собачьими какашками. На девятом этаже открывается окно, из него высовывается мама и зовёт меня обедать. Всё готово, надо идти. Я поднимаю голову и прошу отсрочку. Кричу: Ещё чуть-чуть.

С голым задом на автобусной остановке. Я забыла. Забыла, где нахожусь. Вокруг меня дети выстраиваются в круг. Заведующий станцией, пассажиры. Круг вертится вокруг меня, свистит и кричит Чу-у-у-у-чу-у-у-у.

В конце этого года я перехожу от имени Polina – Полина, к Pauline – Полин. Вместо гласного «а» добавляю на конец немое «e», фиговым листочком. Дома – Полина, в школе – Полин. Внутри, снаружи, внутри, снаружи.

* * *

Мне приходит письмо от моего адвоката, в нём написано, что «прокурорша вынесла решение». Все детали в приложении. Открываю:

Ибо с этого момента всё зависит от судьи, которая вынесет и огласит своё решение. Итак, тогда и только тогда, когда все вынесут свои решения, если и только если все сделают это по очереди, будет необходимо и достаточно, чтобы ликторские связки Республики Ибо-либо-будто-словно вынесли и постановили, а затем сообщили мне о своём решении.

А в ожидании надо ждать.

Подпись: Ле Паркет[4]

Я давно уже потеряла смысловую нить этапов моего дела. Логику их последовательности. Соединительные и подчинительные союзы, которые ими управляют. Должно было состояться всего одно слушание, затем мне сказали, что потребуется второе, затем мне объявили, что прокурорша вынесла решение, хотя второго слушания так и не было.

Я звоню своему адвокату. Это значит, что мою просьбу удовлетворили? Нет. От меня ещё что-то требуется? Нет. Достаточно и необходимо ждать.

Главное – не заблудиться в своём собственном деле. Зал ожидания в здании суда так и называется – salle des pas perdus, зал потерянных шагов. Ходишь по кругу, не сдвигаясь с места. Своего рода спортивная дорожка. Походка от бедра, икры в тонусе, накачанная попа.

Я опасаюсь этого зала-лабиринта. Где лабиринт, там и Минотавр. Пожирающее ожидание, метаморфозы Овидия. Как-нибудь меня найдут в зале потерянных шагов, со стеклянным взглядом и в мраморной тоге а-ля Плиний Старший.

* * *

Два месяца спустя получаю новое электронное письмо от моего адвоката. Тема: дата рассмотрения дела. Она пишет: Решение будет вынесено 8 марта (ровно в Международный день борьбы за права женщин, я в восторге!).

Это от чего это она там в восторге? Как по мне – так отказ на восьмое марта, восьмое мая или четырнадцатое июля – это всё одно и то же. Я совершенно точно буду не в восторге от отказа. Я уже подала на апелляцию. Что мне останется, чтобы оспорить отказ? Нет, ну можно, конечно, как Павленский – прибить себе мошонку к брусчатке Красной площади. Но я бы предпочла обойтись без этого. Я бы предпочла даже не думать о том, способна я или нет прикрепить ту или иную часть своего тела – и если да, то какую – к жуткой стеклянной стене суда Бобиньи.

Я буду вовсе не в восторге, если мне придётся носить имя, которое выбрал для меня суд Бобиньи, потому что ему кажется, что так я лучше вливаюсь во французское общество. Таким образом, от детского сада до кладбища это напоминает нам, что интегрироваться – это work in progress. Это как упругая попа и спортивные икры – их надо держать в тонусе. Минута невнимательности и пау, всё обвисло и болтается. Начинается всегда с варьирующего тонического акцента, переменчивой интонации. Сначала только когда устал или немного выпил, а затем всё чаще и чаще. Затем перестаём использовать артикли лё/ля, ан/юн. Вместо жэ манж ля сосис – жэ манж сосис. Вместо дан лё театр – дан театр. Затем звук «р» потихоньку перестаёт быть картавым, становится всё более раскатистым, и наконец мы начинаем спрягать слова. Сосиска. Сосиски. Сосиске. Сосиску. Сосиской. И хоба! Дезинтегрировалась.

8 марта. 23 часа 30 минут. Адвокат мне не писала и не звонила. Надеюсь, что она отлично провела Международный день борьбы за права женщин.

* * *

Москва. Дача. Бабушка рассматривает групповое фото моего четвёртого класса. Она внимательно изучает каждый ряд: тот, что сидит на стульях, тот, что стоит, тот, что взобрался на скамейку. Изучает она исключительно мужской пол. Цель сего просмотра – моя будущая свадьба. Бабушка тыкает указательным пальцем в фотографию и скользит ногтем по горизонтали. Когда палец останавливается у подбородка потенциального избранника, бабушка поднимает голову и спрашивает: Это кто? Я смотрю, отвечаю: Это Пьерик; это Альдрик; это Кевин. Про некоторых она спрашивает дополнительно, кто родители. Когда я отвечаю, что не знаю, она мне не верит. Ну там не так, как в России, говорю, класс каждый год меняется. В следующем году они, может, вообще будут в другой школе.

Мои родители уехали в Штаты на целый месяц. Папу пригласили на конференцию. Я говорю: В Нью-Йорке, наверное, интересно.

Если крикнет рать святая:

«Кинь ты Русь, живи в раю!»

Я скажу: «Не надо рая,

Дайте родину мою».

Красиво, правда? это Есенин, сообщает дедушка. Это парень, который говорит, что если ему ангелы предложат уехать из России, чтобы поселиться в раю, он им ответит, что ему этот рай вообще не нужен, потому что он хочет жить на своей родине и нигде больше. Всё это он говорит в стихах.

Обычно когда дедушка его цитирует, можно начинать отсчёт секунд до того, как он спросит, нравится ли мне жить во Франции и лучше ли там чем в России. Где лучше? Этот вопрос он задаёт так, как Исус Христос вопрошает народ о вере во Всевышнего. Пока я издаю нечленораздельный звук, позволяющий мне уклониться от ответа, он тихо сокрушается о моей скитающейся душе: Увезли-то тебя ещё совсем махонькой. Такое впечатление, что меня кто-то выкрал. Затем дедушка вздыхает и достаёт аппарат для измерения давления.

В процессе измерения разговаривать нельзя. Маленькой грушей дедушка надувает манжету, затем медленно её спускает, наблюдая за стрелкой, которая спотыкается о циферблат. Хруст застежки-липучки. Цифра на цифре. Так и инсульт можно схлопотать, говорит дедушка. Ему – валидол, мне – конфету, и мы оба ложимся. На железную кровать под пожелтевшей репродукцией Грачи прилетели. Пока дедушка прикрывает глаза, предотвращая свой сердечный приступ, я рассматриваю холмы и долины его лица. На нём больше кожи, чем места. Я исследую реки морщин, которые погружаются и исчезают в своих собственных берегах. Я смотрю на запрокинутую голову, приоткрытый рот, розовый язык, контрастирующий с бледной кожей. Он похож на язык черепахи.

Я такой видела в передаче про Галапагосы. Это такие острова, на которых живут гигантские черепахи. Гигантские черепахи бывают ростом с пони или осла. Может, даже больше. В этой передаче показывали черепах, которые спариваются. Сначала одна лежит нормально, а вторая на неё залезает. Затем та, что сверху, начинает активничать, в разгаре усердия открывает клюв и начинает издавать гортанные звуки. Вот тут-то у неё язык и видно. В контрасте. На фоне сухого и серого рта выделяется розовый влажный язык.

Когда угроза сердечного приступа позади, дедушка открывает глаза, мы смотрим на потолок и болтаем. Иногда он рассказывает про то, что случилось на болоте, но только если бабушка недалеко. Если бабушка с нами в комнате и я слышу слово «окружение» – значит, сейчас дедушка будет рассказывать про болото. История про болото начинается с первыми днями войны. Дедушке девятнадцать лет. Он уже несколько суток подряд продвигается со своим полком, когда они понимают, что попали в окружение. Повсюду вокруг враги. Командиры срывают с себя знаки различия, просят рядовых солдат идти подальше от них, чтобы враг не опознал командующих. Дедушка не командир, он солдат-снайпер. И в какой-то момент он оказывается совершенно один. В подлеске, посреди болота. Он понимает, что окружен. Он слышит приближающийся лай собак. Он садится на бревно. Достаёт свой пистолет, смотрит на него и сомневается. Он спрашивает себя: Что мне делать, застрелиться?

В этот момент его рассказа бабушка издаёт истошный крик. Это не человеческий крик, а истинно животный рёв. Она поднимает свой единственный кулак и трясёт им в сторону дедушки. Не смей, – кричит бабушка, – не смей. Этот крик действует на дедушку словно приказ, и он замолкает. Каждый раз. Каждый раз, на одном и том же месте, своим криком бабушка его спасает. Она никогда не даёт ему нажать на курок. Она кричит так громко, что, вероятно, он услышал её из будущего ещё тогда, когда сидел с пистолетом в руке посреди болота.

Эта история всегда заканчивается посреди болота. О том, что было дальше, мы не говорим. Затем бабушка признаётся дедушке в любви, они осыпают друг друга троекратными поцелуями, и мы переходим к чему-нибудь другому.

Раньше во время истории про болото я всегда смотрела на дедушку. Теперь я смотрю на бабушку. Смотрю, как взмывает и трясётся её кулак. Смотрю на него и думаю, что она без тени сомнения готова размазать по стенке любого, кто посмел бы хоть пальцем дотронуться до её Вани. Меня в том числе. Она разнесёт обидчика. Просто раздавит между своих пальцев с неровными ногтями. Любого. Каждого, если их несколько. Одного за другим. Она это и не скрывает. Иногда она поднимает свою работающую руку, сжимает её в кулак и заявляет: У меня она всего одна, но… Вместо конца фразы бабушка трясёт кулаком и рычит. Это великолепное рычание. Совершенно ясно, что она имеет ввиду. Рычание настолько мощное, что мне становится смешно. Этот звук похож на треск ледника при столкновении с лавой вулкана. Моя бабушка – аффогато[5]. Она видит, что я смеюсь и тоже начинает смеяться, а потом петь. Тем же кулаком, которым она только что давила воображаемых врагов, она машет в воздухе и поёт. И вдруг в её взгляде как будто опускается занавес. Что-то внутри приземляется. Она опускает руку и замолкает.

* * *

В первый раз в жизни мамин акцент я услышала в машине, на заднем сиденье нашей Рено-19. Мы возвращаемся из Москвы. Аэропорт Сент-Экзюпери, длительная парковка – сектор P5. Сестра хочет включить Нотр-Дам де Пари до Сент-Этьена. Я против, голосую за Джо Дассена. Пока она ищет свою кассету в бардачке, я блею Белль в тональности оленьего мычания. Мама говорит, что ну всё уже, хватит, но одновременно смеется, поэтому я продолжаю. Тогда, pianissimo, контрапунктом, она начинает напевать припев. Что-то из женской партии. Может быть, Флёр-де-Лис.

В это мгновение я слышу его впервые. Русский акцент моей мамы. Переливающиеся звуки, скользящие, как для примерки, по французским слогам. В них тут и там образуются шёлковые складки, хотя кажется, что они могли сложиться и по-другому. Как только я это услышала, тут же убрала Гару. Я поскользнулась, пролетела сквозь перегородку. Как я могла слушать маму на французском, а не на русском?

Раньше я думала, что говорить по-французски без акцента – значит говорить так, чтобы никто не мог догадаться, что я русская. Так, чтобы никто не мог спросить, откуда я и что меня сюда привело. Но в городе Сент-Этьене можно говорить по-французски без акцента и всё равно иметь акцент. В Сент-Этьене акцент означает сент-этьенский акцент. Он же акцент Стефануа. Он совместим. Сент-этьенский акцент + русский акцент. Сент-этьенский акцент + русский + пригородный. А ещё есть говор гага. Я долго не знала, что говор гага понимают только в регионе Форе, в окрестностях Сент-Этьена, что, если выехать за его пределы, никто не говорит про беззубых, что они «берщу».

Французский без акцента – это французский, на котором по телевизору говорит главный герой. Французский Лоры Инглз и Аладдина. Французский Жана-Пьера Перно и Клэр Шазаль. Научиться говорить с акцентом из телевизора – значит отречься от всех остальных. Совмещать нельзя. Едва ты заговоришь, как в вечернем выпуске новостей, любой другой акцент становится былою пассией, побочной связью. Чтобы изредка покутить, тряхнуть стариной, но ничего более. Акцент, который вдруг наведывается без приглашения, – это неловко, как Дон Жуан, натыкающийся на Донну Эльвиру. Скорее оглянуться, убедиться, что никто не слышал. Акцент, который невольно возвращается, все сразу замечают и над ним смеются: У тебя акцент торчит.

Это внутреннее, которое вылезло наружу. Это рельеф, который превращает твой язык в общественное место. Такое же, как живот беременных женщин. Это кто это, кто это там, внутри? А как давно? Если не видно ни бугорка, ни рельефа, хотя точно известно, что там что-то есть, это может вызвать недовольство. Как тогда отличить то, что внутри, от того, что снаружи. Иногда в таких случаях начинается а скажи нам что-нибудь на русском. Такое впечатление, что тебя ставят на табуретку и просят спустить штаны.

Я единственная в своей семье, у кого больше нет русского акцента. Перегородка между французским и русским стала непроницаемой. Через неё больше ничего не сочится. Мне говорят: Нет, ну надо же, вообще ничего нет, ни капли, нет, ну правда, правда, невозможно что-то уловить. Что-то – это мой акцент. Ни капли – то, что от него осталось. Чужие уши удивляются его отсутствию, фиксируют этот разрыв. У тебя безупречный французский. Безупречный. Тщательно вымытая кухня. Ни одной соринки в раковине. Скатерть – без пятен. На губке даже крошки не сыскать. Но если мой французский – безупречен, тогда каков французский моей матери? А французский моего отца?

Акцент – это мой родной язык.

* * *

В школе ходит слух, что Китайскую стену скоро разрушат. Никто в это не верит. Как это – разрушат? Стену же невозможно разрушить. Как можно разрушить стену? Вся её суть в том, чтобы защищать.

Мама снова начинает исчезать. Она в Опитальнор по своим делам, ну ты знаешь, говорит папа. По своим делам? Нет, ничего я не знаю. Однажды в полдень они возвращаются вместе. Он её поддерживает, она еле идёт. Она выглядит измождённой. Почему. Что с ней такое делают в Опитальнор.

Шоссе на Юго-Восточной стороне Сент-Этьена перекрыто. Весь район эвакуирован. Начиная с одиннадцати утра кучки людей появляются на холмах и крышах домов районов Моншовэ и ля Метар. Они хотят присутствовать, увидеть своими глазами.

Стена обнажена. Виднеется её скелет. Вся её облицовка сорвана. Материалы фасадов разобраны, бетонные перегородки оголены. Широкие полосы ткани – гигантские бинты, плохо скрывают то, что от неё осталось. Они трепещут на ветру, сталкиваются друг с другом. Мне не нравится, что на неё все смотрят. Мне не нравится, что на эту голую, одинокую Стену смотрит одетая толпа.

Операция начинается. Вой сирены, затем длинная напряжённая тишина. Обратный отсчёт по громкоговорителю, снова тишина, взрывы, крушение.

Вечером в эфире новостей показывают ещё дымящиеся руины, и голос за кадром говорит: Достаточно одной минуты, чтобы вокруг нас всё обрушилось. Сегодня, в тринадцать часов и одну минуту, Китайская стена рухнула, поражённая семьюстами килограммами взрывчатки.

* * *

В темноте голос сестры.

Вставай, мама умирает.

Рено-19 ночной синевы.

Папа за рулём.

Опитальнор.

IV

Москва. Цинковый гроб открыть невозможно. Дотронуться до того, кто в нём лежит, нельзя. Там есть маленькое стеклянное окошко и ничего больше. Кто-то из церкви поставил стул для моей бабушки, но она не садится. Она целует стекло и время от времени спрашивает в пустоту, вправду ли это она? Дедушкины руки на её плечах. Невозможно понять, держит он бабушку или сам за неё держится. Они прижимаются к гробу, и я не спускаю с них глаз. Слежу за каждым их движением. Я боюсь, что они умрут. Прямо здесь, в церкви. Поражённые горем.

Сама я уже ничего не чувствую. Мой язык заморожен. Полон застывших слов. Перед тем как уехать обратно во Францию, на лестничной площадке я случайно встречаю соседку. Я выхожу из лифта, а она его ждёт. Когда соседка меня узнаёт, она спрашивает: Это правда, что твоя мама умерла? Странно, думаю, совсем другое ощущение. В Сент-Этьене я уже слышала этот вопрос. В школе. Дежурная открыла мой дневник, и в графе «причина пропуска» бледно-салатового талончика она прочла: смерть матери. Тогда, прежде чем оторвать эти дни вдоль пунктирных линий, она спросила меня: C’est vrai que ta mère est morte?

На французском я смогла ответить, на русском нет. На русском я упираюсь взглядом в кафель лестничной клетки до тех пор, пока соседка не уходит.

* * *

Сент-Этьен. Мы продаём Рено-19, переезжаем в новую квартиру и молчим. Ни о чём не разговариваем. Мы по-прежнему разворачиваем ленты слов, но во всём, что мы говорим, слышится то, что мы замалчиваем, имя той, которую избегает язык. Когда её имя надо произнести, когда это становится неизбежным, папа делает это с внезапно осунувшимся лицом. Я думала, что лицо может осунуться только за определенное время, я думала, что это результат длительного процесса, но нет. Оно может осунуться всего за два слога. Двух слогов достаточно. Когда имя становится неизбежным, папа произносит его шёпотом. В предложении образуется воздушная яма. Вместо того чтобы выпустить воздух из лёгких, папа его вдыхает. Как будто он хочет удержать маму внутри себя. Как будто вместе с её именем может нечаянно проскочить что-то ещё. Например, то, что теперь, чтобы выйти из машины, ему требуется время. Я и так это знаю – сама видела. Парковка находится прямо под моим окном. На следующий день после Опитальнора папа припарковал машину, открыл дверь, выставил наружу ноги и застыл. Он сидел и не двигался. Может, минуту, может, дольше. Когда он пришёл домой, ни он, ни я об этом не говорили. Мы оба стали разворачивать пустые ленты слов.

* * *

У меня начинаются приступы патриотизма. Я больше не живу во Франции, я провожу там девять месяцев, которые отделяют меня от ежегодного возвращения на Родину-Мать. В своей комнате я вывешиваю триколор – белый, синий, красный. Затем карту Российской Федерации. Я учу наизусть патриотические песни Великой Отечественной войны и стихи Есенина про родину. Смотрю фильмы, которые славят Москву. Когда в них совершаются героические поступки – плачу. Мне они кажутся восхитительными. Я тоже так хочу. Но как? В то время сделать это было просто, повсюду были нацисты и шла Отечественная война. А как же их совершать сейчас? И главное – в Сент-Этьене. Как я могу совершать русские героические поступки в Сент-Этьене?

Раз в неделю я проезжаю на автобусе мимо катка Плен-Ашиль. Я смотрю на него сквозь запотевшее окно и думаю, что это было бы идеальным вариантом. Стать чемпионкой по фигурному катанию. Олимпийской чемпионкой, которая приносит Матушке-Родине золотые медали одну за другой. По дороге в школу я всё себе подробно представляю. Только что откатав программу, ещё не отдышавшись, я выхожу со льда, надеваю чехлы на лезвия коньков и направляюсь к подиуму, едва взглянув на протянутый мне гигантский букет цветов. За моей спиной поднимается флаг. Белый-синий-красный. Затем включается гимн. Я слушаю его с серьёзным достойным лицом. С лицом, которое говорит да-я-лучшая-но-всё-это-мишура-я-всего-лишь-служу-своей-Родине. Огромная золотая медаль сверкает на моём мощном, изящном и накачанном туловище.

Затем Нельсон Монфор просит меня дать комментарий на камеру. Загадочная улыбка скользит по моим губам, мой задумчивый взгляд на мгновение теряется где-то вдалеке, затем плавно опускается к полу и вдруг резко поднимается и впивается в камеру. Тут, нежадно-нагаданно, я цитирую несколько строк. Или нежданно-негаданно. Ну, в общем, без предупреждения.

Если крикнет рать святая:

«Кинь ты Русь, живи в раю!»

Я скажу: «Не надо рая,

Дайте родину мою».

Нельсон Монфор говорит: Это великолепно, я отвечаю: Это Есенин. Потом он добавляет: Сразу видно – вы любите свою страну. Затем я звоню дедушке. Конечно же, он всё слышал. Я подхожу к перекрёстку напротив школы, перехожу дорогу, достаю дневник, показываю его у входа дежурной. Пройдя ворота, возвращаюсь к делу. Так. На чём я остановилась? Точно. На Нельсоне Монфоре. Но можно чуть-чуть отмотать назад, к моменту выступления. Покорения вершин. Мою фамилию объявляют на английском языке. Или на японском. Нет, всё-таки пусть будет на английском. Итак, объявляют мою фамилию на английском, звучат первые ноты саундтрека Человека в железной маске. Сразу иду на четверной тулуп. Тройной аксель. Дорожка шагов. Потрясающе. Великолепно. Стадион встаёт, овация. Люди сходят с ума. На лёд летят плюшевые игрушки, букеты. По дороге я встречаю восьмиклассников, у которых забег по ориентированию. Они ищут маркер на учительской парковке. Я наклоняюсь вперёд, руки на бёдрах, пытаюсь перевести дыхание, но улыбаюсь – я знаю, что это был чистейший прокат. Глоток воды из спонсорской бутылки. Вдалеке я вижу мою подружку Марин, она ждёт меня у входа в кабинет технологии. Я замедляю шаг, чтобы всё успеть. Five nine. Five nine. Five nine. Крики, овации. Six zero. Six zero. Снова овации. Триумф. Воздушные поцелуи. Сердечко руками. Помахала в камеру. Приветики, чё новенького? Запах жвачки Малабар изо рта Марин. Дважды целуемся при встрече.

В моём классе учится Жюли, у которой на пенале вышит португальский флаг, и Нихаль, которая говорит, что, как только ей исполнится восемнадцать, она сразу уедет обратно в Турцию. Кхе-кхе – думаю я. Тоже мне патриотки. Вот я – патриотка, а они – так, болтают и только. Вопрос всплывает во мне сам собой, назойливый и неприятный. А в чём? В чём я больше патриотка, чем Жюли или Нихаль? Ответ висит на стене кабинета истории-географии. Временная шкала «Мифология и Древняя Греция». Древние греки отличаются тем, что во взаимоотношениях со своими богами они не ограничиваются громкими словами, они действуют. Они приносят жертвы, дары и подношения. Прометей, у которого каждый день сжирает печень орёл Эфон, это вам не флаг Португалии на пенале. Вот это другое дело, думаю я. Вот с кого надо брать пример. Только я это подумала, и сразу составила себе ЛКПЧ. ЛКПЧ = Личный Кодекс Патриотической Чести. Он подразумевает полную преданность Матушке-Родине, поощрение любых действий, совершённых во славу российского народа, а также запрет на любовные отношения с французами.

Всего неделю спустя мой ЛКПЧ проходит проверку на прочность. Дело в том, что мне прислали клочок бумаги. Записку. Жонатан поручил Марин спросить у меня, хочу ли я с ним встречаться. Там так и написано. На скомканном кусочке бумаги, вырванном из тетради в крупную клетку, Марин обвела два квадратика. Рядом с первым написала да, рядом со вторым нет. Поставь галочку. Чмоки-чмоки.

Жонатан – это парень, который вечно сидит на последней парте. На Колыме, как сказал бы мой дедушка. На Колыме он валяет катышки из ошмётков бумажных носовых платков, смачивает их слюной и засовывает в пустые патроны от перьевой ручки. Затем он вертикально подбрасывает эти патроны, те прилипают к потолку и, как мини-сталактиты, висят. Эти сталактиты вызывают всеобщий восторг. В конце урока и парни, и девчонки приходят посмотреть на галерею сталактитов Жонатана. Даже отличники. В этом жесте все видят творение вольнодумца. Диссидента. В этом, и ещё в ручке, которую он вертит на большом пальце. Жонатан хочет со мной встречаться. Сказать, что я заинтересована, – ничего не сказать. Второй раз такая возможность не представится. Я это знаю. Но также я знаю, что пришло время служить верой и правдой своему ЛКПЧ. Именно сейчас мне надо скормить свою печень орлу Эфону. Я разворачиваю клочок бумаги, ставлю галочку нет и, не оборачиваясь, отправляю обратно. Пчму? фиолетовой ручкой с блёстками. Оборачиваюсь. Марин таращит глаза, субтитры: Это спрашивает он. Я украдкой смотрю на последний ряд. «Он» поглощен изучением батареи. Я беру клочок бумаги, на мгновение задумываюсь и пишу: У меня парень в России. Отправляю.

* * *

Лето. Дача. Я собираюсь идти гулять, надеваю куртку. Из соседней комнаты раздаётся бабушкин голос, она зовёт меня маминым именем. Один раз. Второй. На полпути к третьему она спохватывается. Значит, дедушка где-то неподалёку. Здесь тоже нельзя называть вещи своими именами. Предложение, которое содержит мамино имя, запрещено склонять в прошедшем времени. Иначе бабушка начинает кричать. Она сердится, возмущается, что мы ей врём, требует, чтобы все замолчали. И мы замолкаем, но имя проступает через её же язык. Теперь, когда бабушка кого-то зовёт, первым всегда вырывается мамино имя. Когда это случается, дедушка полушёпотом её поправляет.

Я захожу в их комнату, они сидят бок о бок на венских стульях. Дедушка делает мне знак, и я сажусь напротив. Затем он тяжело вздыхает и говорит: Поля, если к тебе подойдёт мужчина и скажет: «У меня в багажнике автомобиля сидят котята, хочешь на них посмотреть?», что надо делать? Немедленно убежать. Правильно. Почему? Потому что он может врать, возможно, там нет никаких котят и он просто пытается заманить меня к машине, чтобы затолкать в багажник и украсть. Правильно. После каждого дедушкиного вопроса бабушка поглядывает на дедушку, а после моего правильного ответа с энтузиазмом кивает. Их дуэт похож на «плохой коп – хороший коп».

Если тебя позовёт женщина и скажет: «Девочка, у тебя на куртке пятно, иди сюда, я ототру его платком», что надо делать? Немедленно убежать. Правильно. Почему? Потому что платок может быть пропитан хлороформом, чтобы зажать мне нос, усыпить, оттащить к припаркованной поблизости машине и меня украсть. Правильно. А если она предложит тебе шоколадку? То же самое. Немедленно убежать. Правильно. Почему? Потому что в шоколад может быть что-то подмешано, чтобы я потеряла сознание, меня могли оттащить к машине и украсть. Правильно. Бабушка снова кивает. Она не слушает ни дедушку, ни меня, но прекрасно умеет распознавать правильные ответы и восторгаться ими.

Ещё несколько секунд дедушка смотрит на меня молча, тревожно и взволновано. Затем он посылает мне семь звонких воздушных поцелуев. Две серии по три коротких и напоследок один длинный. Не успели они прозвучать, как бабушка за ним повторяет. Такое впечатление, что они благословляют меня на дорогу. С последним поцелуем тест окончен. Я могу идти.

Моя подруга Лиза ждёт у калитки. Увидев, что на входной двери зашевелилась занавеска от мух, она отрывается от столба и поднимает руки. Ну наконец-то. Чё так долго-то? Почти бегом мы отправляемся к давно намеченной нами цели.

Наше садовое товарищество называется Правда-1. Оказалось, что правд существует несколько. В нашей – вдоль четырёх линий распределены более ста участков. Мы быстро их пересекаем и доходим до самой дальней линии, той, на которой дома граничат с лесом. Здесь, за заброшенным домом, течёт ручей. Повалившееся дерево служит мостиком. Лес находится на той стороне ручья. Чтобы в него попасть, надо перейти на другой берег.

Ступая на мостик, я чувствую, как во рту появляется металлический привкус. Ходить в лес мне строго запрещено – строже, чем в любое другое место. Он считается естественной средой обитания Киднепперов.

Но также – он является местом, которое выбрал Митя Уткин, чтобы собираться со своими друзьями. Всем им больше шестнадцати лет. Ну или пятнадцати. Это проверенная информация – у Лизы есть старший брат. Говорят, что Митя пытался покончить жизнь самоубийством, когда умер Курт Кобейн. Что-то связанное с Нирваной. Мы не очень знаем, кто этот Курт Кобейн, но понимаем, что существует мир настолько таинственный и страстный, что можно быть готовым ради него умереть, а мы об этом мире ничего не знаем. Где-то здесь, в лесу, этот мир оживает на закате солнца.

Я иду за Лизой по развилке тропы грибников. Мы шагаем молча. Когда просвет опушки леса исчезает за нашей спиной, впереди появляется поляна. Это и есть – то самое место. Всё происходит именно здесь.

На вытоптанной траве, у потухшего костра, два сосновых ствола, выложенные буквой Г, служат лавкой. В пепле – застывшие конвульсии янтарной пластиковой бутылки, почерневшей в процессе плавления. Повсюду вокруг – окурки, раздавленные банки из-под пива, одноразовые стаканчики, пустые бутылки водки и портвейна 777. Чуть дальше – большая разорванная пачка чипсов, в её серебристых складках блестит дождевая вода. Земля усеяна сиротливыми игральными картами. На девятке треф – голая женщина с удивлённым лицом и приоткрытым ртом смотрит на свою сверкающую грудь. Вокруг – никого.

Мы стоим не шевелясь и молча смотрим на всё, что нас окружает, пытаемся что-то почувствовать и понять. С порывом ветра поляна темнеет, тени исчезают, появляются вновь с выглянувшим солнцем. Мы поднимаем головы к верхушкам леса, прислушиваемся к осиновым листьям, мерцающим в фильтрующем свете. Мне хочется лечь. Я опускаюсь на землю и оттуда смотрю на макушки деревьев, а над ними синева. Та самая, что сосёт глаза над крышей сарая.

Я встаю. Лиза отряхивает меня от земли, приставшей к куртке и джинсам. Похлопывает меня по спине, по ногам – и вдруг замирает. Ты что? – говорю, Кого-то увидела? Я сейчас обосрусь. Как? Ну ты серьезно? Мне надо немедленно просраться. Нет времени отойти подальше, она уже с голой попой сидит на корточках рядом с папоротником. Смеётся своим хриплым, неудержимым смехом. Одновременно смеётся и срёт. Я – смеюсь и ругаюсь. Нарезаю вокруг Лизы круги, собирая лопуховые листья. На, держи, давай скорее, подтирайся. Вдруг кто-нибудь придёт. Лиза выпрямляется, натягивает лосины и наши взгляды падают на одно и то же место. У подножья папоротника красуется великолепная фекалия. Идеальной формы. Просто эталон. Настоящее подношение нашим призрачным хозяевам. Пока Лиза снова закатывается хрипящим смехом, я кладу на её фекалию найденную неподалёку этикетку от пустой бутылки водки: Добрая. Мы пришли с миром.

Мы пришли. Мы увидели. Мы хотели бы прийти ещё.

По той же тропинке отправляемся обратно. Первой его замечает Лиза. Солнечные очки, чёрная кепка с козырьком, усыпанным пирсингом, под мышкой магнитофон. Митя Уткин. Дойдя до нас, Митя тормозит: Это наше место, хрена ли вы тут ошиваетесь? Мох собираем, нежно отвечает Лиза. Весь остаток пути мы молчим. Когда впереди вновь виднеются дома, Лиза спрашивает: Как ты думаешь, я сказала мох собираем – это я опозорилась? Снова надо перейти через мостик. На полпути я слышу за спиной хруст веток. Я оборачиваюсь, лес исчезает, и вокруг темнота.

* * *

На следующий день бабушка кормит синиц в саду и с ними разговаривает. Сама она почти ничего больше не ест. Или по крайней мере не в то же время, что и остальные. Вот уже год, как она угасает, и никто не знает, как это остановить. Если устроить скандал, можно добиться, чтобы она села с нами за стол, но чаще всего она не покидает сада. Я несу ей под яблоню тарелку с едой, на случай если она согласится съесть хоть что-нибудь. Затем отправляюсь на террасу садиться с дедушкой за стол. Сегодня на обед у нас окрошка. Существует несколько школ окрошки. Квас в тарелке или квас отдельно, со сметаной или без. Мы относимся к школе кваса в тарелке и никакой сметаны.

Дедушка проглатывает ложку супа, покашливает и затем: Поля, где лучше? В России или во Франции? Начинается. Мне и так надо соблюдать свой ЛКПЧ, только дедушкиных вопросов не хватало. Так и подмывает ехидно ответить: Конечно же во Франции. Но у меня есть даже кое-что получше. В США, говорю. Вот американцы – это мой истинный народ. В Штатах я чувствую себя как дома, прямо-таки на родине. Сарказм дедушка понял, но не заценил. Новая ложка супа, длинное молчание. И вдруг дыжж – апперкот. А ты знаешь, что все эмигранты возвращаются умирать на родину? Все. Рано или поздно они тоскуют по дому и возвращаются умирать там, где родились.

Я делаю над собой усилие, чтобы не ударить в ответ, не сказать что-нибудь про маму. Мне это трудно даётся. На кончике языка вместо слов вертятся слёзы. Дедушка – хуже чем отец из песни Tonton du Bled. Но даже этого я сказать ему не могу. Он понятия не имеет, кто такой Tonton du Bled. И даже если я спою ему всю песню, даже если я переведу ему J’irai finir mes jours là-bas[6] на русский язык, он скажет: Вот это правильно, отец этого Тонтона абсолютно прав, пусть он живёт там, где ему скажет отец.

Нельзя сказать, что я об этом никогда не думала. Не столько о моменте агонии, сколько о самой могиле. Где бы я хотела быть захороненной? В России или во Франции? Проблема в том, что если во Франции, то где? Я пробовала обсудить это с подругой, но она сказала, что темы у меня какие-то жутковатые. Ну конечно, когда тебя ждёт целая усыпальница в горах Севенны, такие вопросы легче считать деталью. Но всё-таки если я умру во Франции, если для меня там найдут место и похоронят, я хотела бы, чтобы моё имя написали на двух языках, французском и русском. И никаких маленьких свечек с капающим воском, никаких рельефных розочек или голубок с веткой в форме сердечка. А вот керамические цветы – это можно, мне нравится. Они похожи на кремовые розочки на торте Сказка. Обо всём этом я думаю, наблюдая за бабушкой через окно террасы.

С дедушкой я не разговариваю, и он мне отвечает тем же. Мы молчим до последней капли окрошки в его тарелке. Учитывая его скорость поглощения одной столовой ложки, это значит – очень и очень долго.

После того как я налила себе чаю, а дедушке кефиру, мы помирились. Я приготовила целый плейлист его любимых хитов. Целый фестиваль Леонида Утёсова, Александра Вертинского, Вадима Козина. Я долго отбирала оригинальные версии всех песен, и вот. Мы отправляемся в его комнату и устраиваемся поудобнее. Дедушка – на свою кровать, не доставая ногами до пола, а я – на стуле. Запускаю. Когда песня весёлая – мы подпеваем, когда грустная – смотрим в пол и молчим. С Одесского кичмана – мы начинаем улыбаться уже на вступлении. Затем слушаем все хиты Утёсова до Московских окон. Эту мы включаем два раза подряд. Утёсов поёт:

Вот опять небес темнеет высь

Вот и окна в сумраке зажглись

Здесь живут мои друзья и дыханье затая

В ночные окна вглядываюсь я

Я могу под окнами мечтать

Я могу как книги их читать

И заветный свет храня и волнуя и маня

Они как люди смотрят на меня

Я как в годы прежние опять

Под окном твоим готов стоять

И на свет его лучей я спешу всегда быстрей

Как на свиданье с юностью моей

Он мне дорог с давних лет

И его яснее нет

Московских окон негасимый свет

Когда музыка замолкает, дедушка говорит: Нелегко мне тебя отпускать. Плейлист переходит на Анну Герман и её Когда цвели сады. Тут меня уже не хватает, я делаю вид, что мне срочно надо взять что-то на кухне, и быстренько выхожу прореветься за дверь. Возвращаясь в комнату, украдкой взглядываю на дедушку. Всем всё понятно. В конце песни он говорит: Как жалко, что она так рано умерла. Кто, говорю, Анна Герман? Да.

* * *

В начале седьмого класса я получаю письмо от Лионеля Жоспена. Это Премьер-министр. Сестра говорит: Да это не он сам подписал, а машинка.

И тем не менее.

В письме он пишет: полноправная гражданка Франции благодаря натурализации отца. Официально разрешается носить имя Полин. Папа говорит: Это хорошо, это даёт тебе выбор. Теперь я официально Полина внутри, Полин снаружи.

* * *

Долгое время я думала, что пометка «разрешается носить имя Полин» на документе о натурализации означает возможность носить имя Полина или Полин. На выбор.

Я думала так до того дня, когда попыталась вписать имя Полина в своё удостоверение личности в мэрии Монтрёй. Я записалась на приём, подготовила фотографии, свидетельство о рождении и пришла вовремя. В регистратуре девушка начинает вносить информацию в компьютер, но на полпути останавливается, и рука её зависает над клавиатурой. Она говорит: Ой, а тут у нас неполадочка, и затем: Да, так и есть, неполадочка, ничего не получится. Каролин? Каролин? У нас тут неполадочка. Приходит Каролин, смотрит на файл, подтверждает: Неполадочка, ничего не получится. Когда Каролин смотрит на моё свидетельство о рождении, её лицо превращается в смайлик со стиснутыми зубами. Она говорит: Ой да, тут неполадочка, затем смотрит на меня, поцокивая языком и добавляет: Вы ошиблись, вы подумали, что разрешается носить имя Полин значит – разрешается носить имя Полин и/или Полина.

И/или.

Последний раз, когда я слышала и/или, – это было в устах месье Армадо. Средняя школа Portail Rouge. Урок математики, глава «Больше или равно». Знак больше, с открытым клювиком, всем понятен. Тут ничего сложного. X клювик-открытый-вправо Y. Значит, Y больше, чем X. Ок. Но больше или равно мы никак понять не можем. Полкласса увязло, в том числе и я. Как это больше или равно? Так всё-таки больше или равно?

Месье Армадо решает объяснить нам с помощью примера. Он говорит: Это как в ресторане, когда можно заказать сыр и/или десерт, можно заказать только сыр, можно заказать только десерт, можно заказать и сыр, и десерт.

Проваливаемся ещё глубже. Почему сыр считается как десерт? Почему ограничиваться сыром, если известно, что есть десерт? Если можно взять и то, и другое, зачем заказывать только сыр?

Проблема в том, что эта педагогическая метафора созрела в месье Армадо благодаря его жизненному опыту холостого учителя, работающего сразу в двух школах. Каждый день его путь между школой в центре города и нашей прерывается на поглощение бизнес-ланча, меню которого ставит его перед выбором «сыр и/или десерт». Но пример его адресован гурманам Макдака с центральной площади, кебаба с улицы Мартиров и, для редких избранных, грузовика с пиццами Пицца Рив. Ни одно из этих заведений не ставит своих клиентов перед дилеммой, присущей знаку больше или равно. Мы просто не понимаем, о чём идёт речь.

Но месье Армадо этого не знает. Пример кажется ему предельно ясным, и он начинает подозревать нас в мятеже. Его следующие объяснения состоят в том, чтобы повторять по кругу сыр и/или десерт, всё более и более энергично выговаривая и/или. Крещендо останавливается на пороге крика и вот-вот его переступит. Сыр И/ИЛИ десерт. И десерт / ИЛИ десерт. И десерт / ИЛИ десерт! И/ИЛИ неужели это так сложно И/ИЛИ!

Именно лицо месье Армадо всплывает передо мной, когда Каролин из регистратуры объясняет мне, что я ошибочно решила, что могу носить имя Полина И/ИЛИ Полин. И я ныряю.

Выныриваю я в момент, когда Каролин говорит: разрешается – это такая формулировка, юридическая вежливость, которая означает предписано носить имя Полин и запрещено носить имя Полина.

Это производит на меня сильное впечатление. То, что она только что сказала. Каролин очень жаль, но вот уже почти двадцать лет, как я потеряла своё русское имя, и нет, думать, что оно всё ещё у меня есть, не даёт мне право вписать его в свой паспорт. Надо заполнить новый бланк, вот такой, чтобы подать заявку. Она не знает, смогу ли я вернуть себе имя, но она мне этого желает. Также она желает мне приятного дня и уходит. Девушка, которая начала было вводить мои данные в компьютер, говорит: Я перевожу ваше дело в режим ожидания. На бумажном файле, в примечании, она пишет: Мадам хотела бы вернуть своё имя.

Я потеряла своё русское имя. Выходя из мэрии, я стала вспоминать все годы, когда думала, что оно у меня ещё есть, тогда как его уже не было. Я потеряла его в Сент-Этьене. Сама того не осознавая. Мне хочется вернуться туда. Как будто я могу найти своё имя где-то по дороге между домом и школой. В последний визит туда я уже давно жила в Париже. Тогда я только что бросила Sciences-Po, чтобы поступать в театральный. Стояло лето. Мой отец только что снова женился. Он позвонил мне и сказал, что переезжает. В другой город. Надо съездить из Парижа в Сент-Этьен, чтобы забрать всё, что там ещё лежит из моих и маминых вещей. Я отправляюсь туда, когда там никого нет. Устраиваюсь, начинаю разбирать коробки. С утра до вечера. К концу выходных осталась одна последняя коробка. Внутри: Французский для малышей с улиткой во фригийском чепчике на обложке, кассета Джо Дассена, на которой он сидит в позе лотоса на краю трамплина у бассейна, пластиковые пакеты магазина Tadduni с подарками, которые так и не подарили. Между маминым беретом и моим свёртком с сотками выныривает телефонная книжка. Это моя. На обложке – породистая лошадь встаёт на дыбы на фоне заката солнца в Камарге. Я открываю её, пропускаю страницы под большим пальцем. Она полна домашних телефонов, номеров с индексом Сент-Этьена – 04 77. Морганы, Марлены, Джессики. И на букве К – Колетт и Морис. Это мама записала их номер в тогда ещё пустую книжку. Заложила основу всех будущих 04 77.

Морис умер, что с Колетт – не знаю. Но мне хочется попробовать. Я иду за телефоном. Заранее объясняю себе, что расстраиваться не надо. Конечно, в этом не было бы ничего удивительного. Что она съехала, квартиру продала или сдала, что она меня не помнит или вообще, кто знает, жива ли она ещё. Я набираю номер. Гудки. Ещё гудки – и берут трубку. Я говорю: Алло, извините за беспокойство, я пытаюсь дозвониться до, то есть я хотела бы поговорить с Колетт, которая раньше тут жила, это Полина, то есть Полин, дочка соседей, которые когда-то жили напротив вашей квартиры. Полин. Я узнаю этот голос. Это она. Только она произносит Полин, так долго задерживаясь на «и». На этот раз «и» длится ещё дольше – это «и» внезапной встречи.

Конечно, она помнит, я часто вас вспоминаю, когда прохожу мимо вашей двери. Ей не верится, что это я. Она спрашивает меня обо всех и обо всём, я чувствую, что она боится спросить, живы ли родители мамы. Я говорю ей, что бабушка умерла три года назад, дедушка живёт один. Колетт всё так же живёт напротив нашей квартиры. Но без Мориса. Мы говорим много и быстро, переходим от её здоровья к моим романам, от моих путешествий к её внучкам, от её сына к моей сестре, уехавшей жить в Москву. Мы говорим про то время, когда мы только приехали во Францию, про то, как они возили нас на машине в Ашан Центр’Дьё, про ужины-раклет, про хризантемы. Колетт вдруг произносит: Хорошо нам было всем вместе, вшестером. После этого наступает пауза, мы обе замолкаем. Эта пауза – это Морис. Эта пауза – это моя мама. Затем мы обещаем друг другу не терять связь и скоро увидеться. Перед тем как повесить трубку, я спрашиваю, живёт ли там кто-нибудь. В нашей квартире. То есть в квартире напротив. Ещё как, – говорит Колетт, – её снимает семья. Пара с двумя детьми. Мы отлично ладим. Они только что приехали во Францию. Они мне напоминают вас, ни слова не говорят по-французски.

На следующий день после моего рандеву с Каролин я заполнила новый бланк и вернулась в мэрию Монтрёя. У меня было впечатление, что я иду забирать ребёнка из детдома. На стойке регистрации я сказала: Здравствуйте, я пришла, чтобы вернуть себе своё имя. Мне дали лист бумаги, который надо подписать, и талончик в очередь для подачи заявления. Ответ пришёл три месяца спустя, в конверте с распиской: Нет. Нельзя носить имя Полина. Подавать апелляцию от своего имени тоже нельзя. Если и только если я найду адвоката, который меня представит.

* * *

Не исключено, что тот, кто потерял свой акцент, по этому акценту тоскует. Не обязательно, но и не исключено. Возможно, наступит день, когда мой акцент придёт ко мне и потребует объяснений. Ну что, дорогуша, стала разговаривать, как Жан-Пьер Перно? Акцент придёт в конце первой половины дня. В конце первой половины дня никогда ничего не происходит. Либо всё, что должно было случиться, уже случилось с утра, либо оно уже подождёт до вечера. И тут – звонок в дверь. Я смотрю в глазок, говорю: Кто там? Открывай, это твой акцент. Маленькая щуплая женщина с острым взглядом, широким лбом, малиновым шерстяным беретом, закрывающим правое ухо, и с саквояжем в руках. Я отпираю.

Только она перешла порог, как Во что меня ты превратила? говорит. О жестокая, как со мной ты поступила? К тебе я приплыла с другого края света, где не один герой искал моей руки, и всё ещё я здесь, рассудку вопреки[7]. Я смотрю на царапину на паркете, она замолкает. Я поднимаю голову, щуплая женщина исчезла.

Маленькая девочка сидит в зелёном бархатном кресле. Она держит руку в паху сиденья. Я слышу, как её нога постукивает по деревянной ножке кресла. Смотрю на неё. Деревянная нога – у девочки, а ножка стула из плоти и крови. Как жа-жа-жалко, говорит она, как жа-жа-жалко. Жалко? Что жалко? Девочка исчезает.

Вновь появляется женщина. Она стоит у железной двери с трёхточечным замком и молчит. Из-под её малинового берета торчат три пары ушей. Вот видишь? говорит женщина, Вот видишь? Затем она поворачивается к книжным полкам. Я смотрю на её три мочки ушей. Я говорю: Три – это много. Она оборачивается: Для акцента нужны хотя бы двое. Ещё она говорит: Лоб о бок даёт лобок. Переведи им, а то они ничего не понимают. Хорошо, говорю. Фрон сюр ле флан са дон ле мон дю пюбис.

Я перевожу и меня одолевают сомнения. Я забыла язык этой женщины. Я понимаю его, я говорю на нём, но я его забыла. На каком языке говорит акцент? А на каком языке я его слушаю? Девочка говорит: Только вместе нас может быть несколько. И она тут? Нет, в кресле никого нет. Я слышу её, но уже не вижу.

Я смотрю на женщину и говорю: Когда ты теряешь свой акцент, об этом тебе сообщают другие. И затем: Я рада тебя видеть, но на каком языке ты говоришь? Женщина снимает берет, поглаживая свои мочки ушей, и говорит: Ну ладно.

Я говорю: Когда ты теряешь свой акцент, об этом тебе сообщают другие. Мы с щуплой женщиной снова смотрим друг на друга. Взгляд напряжённый, в комнате душно, не хватает грозы. Я подхожу ближе. И мы сливаем свои языки взасос. Мы их друг другу лижем, и они шершавы. Это кератиновые сосочки. Сосочки-крючки. Эминенции. Мы трём их друг о друга. Крючками о крючки. Язык набухает слюной. Она течёт в царапину на паркете. Наши языки текут на паркетный пол. Затем. Мы резко останавливаемся. Она надевает свой берет и уходит. Я провожаю её, говорю: Ещё увидимся. Она ничего не отвечает, но я знаю, что так и будет. В захлопывающиеся двери лифта я говорю: У моего русского – гон. Из удаляющейся кабины доносится девочкин смех.

Я возвращаюсь домой, достаю энциклопедию персикового цвета. Читаю: краб. Читаю: панцирь. Читаю:

За несколько дней до линьки краб впитывает в себя воду, в результате чего его ткани разбухают и оказывают давление на старый панцирь. Тогда панцирь раскрывается на стыке с брюшком и вдоль каждого бокового края и приподнимается от задней части к передней. Благодаря серии мышечных сокращений краб извлекает себя из панциря, «отступая» назад, как рука, вытягивающаяся из перчатки. Затем следует тонкая работа по освобождению ног, ротовой части и жабр. Выбравшись из панциря, краб продолжает накачиваться водой, пока не достигнет своего нового размера. В результате линьки образуется новый панцирь, мягкий, соответствующий первому. Пока он мягкий, краб очень уязвим и беззащитен перед любым голодным угрём. Он не может ни защититься своими мягкими клешнями, ни убежать, чтобы найти укрытие. Поэтому он остаётся в безопасном месте, ожидая, пока постепенно затвердеет в течение следующих нескольких дней.

* * *

Монтрёй. Входящий звонок от моего адвоката. У меня для вас хорошие новости. Решение принято. Вы официально можете носить имя Полина на французском языке. Итоги для оплаты моих услуг подведём чуть позже. Рада, что смогла помочь вам. Я её благодарю.

Она сказала на французском языке, а не во Франции. У меня такое впечатление, что я занесла своё имя в французский словарь.

Мне надо ехать в театр. Спектакль сегодня в шесть часов вечера. Теперь мухомор, который курит у служебного входа, – это я. После спектакля поднимаюсь в свою гримёрку. Семь пропущенных звонков от сестры из Москвы. Задерживаю дыхание. Снова входящий звонок. Я беру трубку.

V

Mort умер mort умер mort умер mort. У меня сегодня день рождения. Mort умер mort умер mort умер. Мне тридцать один год. Mort умер mort умер. В кресле 16А рейса Париж – Москва я тру французский о русский. Втираю их друг в друга.

Вот уже два дня, как я ничего не чувствую. Может, это оттого, что мне сказали mort, а не умер. Французское слово, оповещающее о русской смерти. Может быть, чтобы что-то почувствовать, нужно эти два слова соединить. А пока – это слово-конь, вмерзшее в лёд Ладожского озера. Застывшее под его гладью. Я вижу его очертания под толстым слоем льда, но ничего не чувствую. Mort. Я дую на него горячим воздухом, пытаюсь отогреть. Растираю его о русский. Два дня ничего не чувствовать – это нехороший знак. Я боюсь момента, когда заморозка перестанет действовать, той эмоции, которую она скрывает. Я её опасаюсь. Может быть, если сходить за ней самой. Может быть, если не дожидаться, когда она ворвётся.

Поэтому я продолжаю. Растираю mort об умер и умер об mort, морт на умер и умер на морт. Морт-на-Умре и Умер-на-Морту. Они похожи на две деревни. Две соседние деревни, которые воюют друг с другом так давно, что никто из жителей не помнит, по какой причине. Что-то вроде Лилипутии против Блефуску. Не хочешь есть яйца как мы? Тогда мы тебя прикончим. Размажем об стену. Хрясть. All the king’s horses and all the king’s men / Couldn’t put Humpty Dumpty together again. Там ваши морт, а тут наши умер. Наши, а не ваши Воловьи лужки. Морт-на-Умре, а не Умер-на-Морту. Стоп. Я их перетёрла.

Оповестил меня переехавший-жить-в-Москву-муж-сестры. То, что дедушка умер, он сказал не сразу. Он пошёл обходными путями, они попытались, всё больше и больше, всё слабее и слабее. Но в конце концов слово всё-таки прозвучало. Mort. Как будто он хотел убедиться, что я поняла, что во время этого плутания я не заблудилась.

Правильно сделал, что проверил. Я думала, что раз мы ходим вокруг да около, – значит, он ещё жив. Но нет. Это была просто отсрочка от конца предложения. Финала. Mort. Всё кончено.

Переехавший-жить-в-Москву-муж-сестры говорит mort и передаёт трубку сестре, которая в неё молчит. Тогда я говорю это вместо неё: умер. Говорю, потому что тогда ещё не знаю, что это невозможно. Сказать вместо кого-то. Да, умер, говорит сестра.

Я приземляюсь посреди ночи. Это даёт мне отсрочку до рассвета. Объявление Аэрофлота. Добро пожаловать в город-герой Москву! Подвиг нашего героического народа и наших ветеранов во время Великой Отечественной войны навечно сохранится в нашей памяти. Нету больше моего ветерана, моего представителя героического народа. Вот уже два дня, как он в морге 164-й больницы. Когда эта мысль меня посещает, я её блокирую. Пресекаю на корню. В морге – холодно. От мысли о том, что моему дедушке, даже мёртвому, может быть холодно, мне хочется глотать толчёное стекло.

Вместо этого я думаю о его душе, которая с нами ещё три дня. Три дня витает в местах, которые были дороги усопшему, местах его земной жизни. Подробностей я не знаю и предпочитаю не знать, этой информации мне вполне достаточно. Я спешу добраться до квартиры. Сегодня ночь третьего дня и я хочу успеть. Я веду подсчёт часов в свою пользу, так, чтобы мне досталось больше времени, чтобы обнять его душу. Обнять его мёртвую душу своим живым телом. Но может, мёртвую душу говорить нельзя, надо говорить просто душу. Если это было святотатством с моей стороны, я надеюсь, что оно не отнимет у меня шанс её обнять. Это единственное, что нам остаётся, и оно мне драгоценно.

Когда такси высаживает меня у подъезда, уже два часа ночи. Я смотрю наверх, на шестой этаж. Свет везде выключен.

Я тихо открываю входную дверь и ставлю сумку на ящик с обувью. Смотрю на закрытую дверь комнаты с балконом. Мне не верится, что я никого не смогу в ней разбудить. Лариса спит в комнате с окнами на юг. Лариса заботится о моём дедушке. Заботилась. Только бы она не вышла из своей комнаты. Не сейчас, не этой ночью. Только бы она подождала до утра. Я снимаю ботинки и сразу иду в комнату с балконом. Зашторенная дверь закрыта. За ней ничего не видно. Открываю дверь, включаю свет, вижу его кровать. Заправленную. Пустую.

Запах его комнаты действует на меня, как нюхательная соль. Эта смесь валидола, корвалола, вазелина, вольтарена, фастум-геля и ещё чего-то сладко-горького полностью снимает с меня весь наркоз и оцепенение. Я медленно сползаю на пол. На коленях, у изножья пустой кровати, превратившейся в генуфлекторий[8], зарываюсь лицом в его шерстяной тёмно-красный плед.

Я просыпаюсь от звонка на домашний телефон. Это моя сестра. Моя трасса стресса. Ты доехала? Да. Где спала? Угадай с трёх раз. На его кровати. Пауза. Понятно, – говорит сестра. Я делаю выбор не замечать это понятно и не замечать эту паузу. Я делаю вид, что их просто не было. Не потому, что наши отношения с сестрой зрелые и уравновешенные, нет. Просто сейчас у меня нет сил слушать, почему нельзя спать на кровати покойника. В этой хате ровно две кровати. Первая занята, вторая стоит передо мной. Поэтому я ложусь и сплю на этой второй кровати. Так точно, на той, которая принадлежала ему.

Сестра это чувствует. И где-то в совместной части нашего генетического фона мы разделяем схожую расстановку приоритетов. Мы отпускаем разговор о кровати покойника, чтобы сосредоточиться на его гробе. Какой гроб. Из какого дерева. Какой крест. Какие надписи. Какие цветы.

* * *

Выбор у меня такой: начать я могу либо с кладбища, либо с церкви. Церковь находится на территории кладбища, или наоборот, короче говоря, всё в одном и том же месте. Я решаю начать с кладбища. Вдалеке вижу его стены. В голове у меня поёт Серж Генсбур. Les murs d’enceinte / Du labyrinthe / S’entrouvrent sur / L’infini. Стены / Лабиринта / Отворяются / В бесконечность.

Входить можно только через калитку, через ворота нельзя. Я знаю, что нельзя, но не помню почему. Что-то вроде: калитка – для живых, ворота – для усопших, иди через калитку, а не то станешь следующим. После похорон моей матери, когда я направилась к выходу через ворота, отец закричал: Стой, не сюда. Он испугался. Взял меня за руку, и мы вместе вышли через калитку. Мой отец – математик. Пути суеверия неисповедимы. Неисповедимы, но передаются по наследству и быстро усваиваются. Ну что тебе стоит пройти не через ворота, а через калитку? Изменить свою траекторию всего лишь на несколько шагов. В худшем случае – пройдешь несколько лишних метров, в лучшем – спасёшь себе жизнь, убережёшь себя от катафалка. Не от обычного катафалка, а от карательного. Того, который поджидает диссидентов примет. Того, кто спит на кроватях покойников и ходит через ворота. Представляю, как ворота смотрят на проезжающие под ними гробы. Вон поехал ещё один, который не соизволил дойти до калитки, ещё одна, которая говорила о раке, не сплюнула и не постучала, а вот этот просыпал соль и не стал смеяться. Если ты пройдёшь через калитку, разве от тебя убудет? Убудет. Сегодня убудет. Я прохожу через ворота. Те, что широко распахнуты прямо передо мной.

Поворачиваю направо. Мини-здание администрации находится рядом с церковью. Оно похоже на строительный вагончик и тоже мне знакомо. Внутри есть холл, а напротив двери – углубление в стене с вечно закрытым окошком. Чтобы обратиться к человеку, сидящему по ту сторону стекла, любой, чей рост превышает метр десять, должен нагнуться. То есть, конечно, можно было бы и не нагибаться. Можно было бы сказать себе: я в трауре и у меня есть достоинство. Встать напротив окошка, которое для человека среднего роста находится где-то в районе печени, и говорить прямо перед собой, уставившись в стену. Можно было бы так поступить, и тогда надо было бы говорить очень громко, чтобы звук рикошетил об стены и крошечная его часть, какие-то остатки эха, долетели до человека, сидящего по ту сторону окошка. Можно было бы так поступить. Только что же делать потом. Хочешь не хочешь, чтобы чего-то добиться, тебе придётся нагнуться у этого окна. Потому что человек, который сидит в нём на высоте метр десять, еле шепчет. Да, специально. Почему? Потому что ему это нахрен надо. Все сюда валят со своими покойниками. Целый день – сплошные покойники. И не только сегодня, нет, а неделями, месяцами, да что уж тут, годами. Может, это уже он тут сидел, когда хоронили мою бабушку, может, это даже он тут сидел, когда хоронили мою маму. Мы его задолбали со своими покойниками. Пришла ещё с одним? Вот и нагнись. Нагнись. Прогни свой хребет.

Мой позвоночник превращается в икеевский S-крючок. Кухонный крючок Грундталь. Нержавеющая сталь. Пять штук за 2 евро 99. Я сказала кухонный, но на самом деле их можно использовать везде. Здравствуйте? Здравствуйте? Я слегка просовываю голову в углубление в стене. Человек, сидящий на высоте метр десять, вяло отворяет окошко и, не глядя в мою сторону, спрашивает: Вам что? А сам-то как думаешь. Меню Макси Бест оф с двойной порцией картошки. Мне похороны. Всё, я его/её у-то-ми-ла. Человек на высоте метр десять вяло поворачивается к задней стенке вагончика и вяло извлекает из себя звук: Вась? Ва-ся? Человек на высоте метр десять чуть менее вяло захлопывает окошко. Всё. Силы его исчерпаны. Взаимодействие окончено. Я выпрямляю своё S.

В дальнем конце вагончика распахивается дверь. В холле появляется молодая мускулистая версия Чикатило. Бледнолицый, выбритый налысо, глаза даже не голубые, а цвета стрёмный-хаски. Не хватает только топора. Нет, ну судить по внешности, по телосложению, одежде – это вообще моветон. Может, он нежный, деликатный и играет на большой флейте. Чикатило требует оценки масштаба работ на месте. Сходить посмотреть. Берёт с собой напарника. Последнее, чего мне сейчас хочется, – это торговаться на могиле моих предков. Но здесь, на кладбище, решает Чикатило. Он смотрит, замеряет, обменивается парой звуков с напарником. Они делают удрученные лица и наконец называют цену. В этот момент звонит мой телефон – это сестра. Она спрашивает: Сколько. Сколько они запросили. Что? Нет, ну это очень дорого, мама Кати половину от этого заплатила. Чикатило хочет торговаться. Моя сестра хочет, чтобы я торговалась. А я не хочу торговаться. На таком, блин, не торгуются. Это вам не рынок. Нельзя же здесь так. Оказывается – очень даже можно.

Мы возвращаемся в вагончик. По дороге Чикатило втирает мне, что он уже сделал нам скидку, потому что у нас ветеран Великой Отечественной войны, и что если бы он следовал расценкам каталога, который в вагончике, это было бы ещё на треть дороже. Ради ветерана Великой Отечественной он готов включить в эту цену транспортировку гроба в церковь и потом на могилу, но это всё. И это только ради ветерана.

Они меня задолбали. Чикатило, сестра, Великая Отечественная. Выйдя из вагончика с Чикатило и его дружком, я говорю: Хватит мне здесь пудрить мозги. Сделайте мне уже нормальную цену, я подпишу смету и наконец уйду. Мы оба прекрасно понимаем, что вы цену завышаете, а я в ответ должна её занизить, давайте отнесёмся с уважением к нашим с вами умственным способностям и сразу перейдём к нормальной цене. Пан или пропал. Чикатило такого не ожидал. Начал было возмущаться. Играть скулами. Но возмущения надолго не хватило. Он запросил половину наличными, половину по контракту, по цене, которая немного ближе к той, которую заплатила та самая мама той самой Кати. Подписываю. Отчаливаю.

Чикатило меня догоняет. И как вы собираетесь со мной связаться? Я не понимаю. Вы ушли, даже контакт не взяли. В день похорон, когда будете подъезжать к кладбищу, вы должны меня набрать. Я подойду со своей бригадой. Он протягивает мне визитку. А у него и визитка есть? Я беру, благодарю. Белыми готическими буквами имя-фамилия-отчество на чёрном фоне. Номер. На обратной стороне – пусто.

* * *

Теперь церковь. Я останавливаюсь у подножия лестницы, ведущей к паперти, посреди разлегшейся стаи бездомных кошек и собак. Чувствуется, что к пожертвованиям они привыкли. Лысеющая дворняга приоткрывает глаз – на случай если я пришла с чем-нибудь съестным. Съестное не появляется. Глаз закрывается, морда кладётся обратно на лапу.

Я поднимаюсь по лестнице. Набрасываю на волосы шарф, скрещиваю его края, закидываю на плечи. Будем считать, что сойдёт. Открываю входную дверь из лакированного дерева. Внутри темно, пахнет лилиями и ладаном. Мне здесь нравится. Нравится, но я начеку. У меня всегда впечатление, что сейчас меня кто-нибудь отсюда выпрет. Может быть, из-за того самого раза в Сергиевом Посаде, когда мне было пятнадцать лет. Был август, и на мне была юбка. Ко мне приблизился чёрный треугольник с белым кругом наверху. Бледное лицо пожилой женщины, обтянутое тканью. Я поняла не сразу, сначала я ей улыбалась, – ух ты, ко мне обращается настоящая монашка. Но затем до меня дошло то, что она шипела сквозь зубы. Позор. Юбка. Она велела мне перестать срамиться со своей юбкой и немедленно отсюда выйти. Кончиками пальцев я нащупала ткань на своей ноге. Ну, конечно не в пол, но и не так чтобы срам был еле прикрытый. Когда чёрный треугольник начал вертеться на своей оси в стиле голубя, который преследует другого, я вышла.

В этот раз я не в летней юбке, но у меня месячные. Когда у тебя месячные, в церковь ходить нельзя. Нельзя, потому что ты грязная, а церковь чистая, поэтому будь добра подождать. Подождала, подождала и, когда снова стала чистой, вот тогда вперёд, со своей лютеиновой фазой, длинной юбкой и покрытой головой.

Всё равно же они не узнают, думаю я, ну и потом – я уже вошла. Что я им теперь скажу? Ой, извините, я вам тут только что всю церковь замарала, давайте лучше на улицу выйдем поговорить. Пока я об этом думала, глаза мои привыкли к полумраку. Вздрагивание свечей на сквозняке, горящие сердца лампад, золотые отблески иконостаса.

В церковной лавке женщина раскладывает маленькие серебряные крестики. Я подхожу, спрашиваю, что надо сделать, чтобы заказать службу. На пятницу. Отпевание. Отпевание – это одновременно пение молитв за усопших и тишина, которая следует за этим пением. Своего рода пение Шрёдингера.

Женщина кивает и исчезает под прилавком. Возвращается она с большой чёрной тетрадью. Дневник, в котором пересекаются крещёные, обручённые и усопшие. Пока она ищет страницу следующей пятницы, я изучаю маленький плакат, приклеенный к стене скотчем. Фотомонтаж до и после. До: 3D-изображение зародыша, который просит свою мать его сохранить. После: изображение маленького пухлого мальчика в морской форме. Она не делает аборт, чтобы он смог уехать на фронт. Это, конечно, железный аргумент. Интересно, кому пришла такая идея. Кто подумал: вот увидят они плакат и сразу решат: ну раз так, я его оставлю!

Имя? Женщина за прилавком ждёт, наметив ногтем указательного пальца строчку в чёрном блокноте. Иван, – говорю. Иоанн, – поправляет женщина. Переводит. Со светского на церковный. Сколько лет? Девяносто восемь. Женщина за прилавком кивает. Похоже, что возраст девяносто восемь она одобряет. Затем она спрашивает, крещён ли усопший, – да-да, говорю. Это вопрос с подвохом. Некрёщеных не отпевают. Женщина за прилавком пишет мне сумму, которую нужно заплатить в день похорон. Спасибо, говорю. И удивляюсь своему удивлению, что это платно.

Когда я возвращаюсь домой, Лариса уже собрала свои вещи. Вечером на маршрутке за ней приедет зять. Увезёт обратно в Молдавию. Она варит себе картошку в дорогу, включив на YouTube православные песни. Слышу, как она зовёт меня на кухню. Лариса уже давно хотела рассказать мне историю про дьявола, который пытался заманить честного человека в ловушку, и вот это время пришло. Принцип заключается в том, что дьявол расставляет ловушки для верующего человека, чтобы отвлечь его от молитвы, но в последний момент хоба! – верующий человек чудом их избегает. Что-то вроде духовных Тома и Джерри. Каждый раз, когда верующий человек побеждает, Лариса смотрит на меня так, будто только что задала мне вопрос. Мне нужно в магазин, – говорю я, – готовить стол для поминок.

Поминки – это целая программа. Нужно приготовить еду для всех, кто придёт после похорон. Я залезаю в Интернет, чтобы найти пример какого-нибудь меню. Что вообще люди готовят. Ранее я уже совершила ошибку – спросила у сестры. Я пожалела об этом при первом звуке входящего сообщения в WhatsApp. Первом из серии ссылок на рецепты, включающие в себя святую воду и блины, которые следует для кого-то поставить на подоконник. Мне кажется, что она отправляет мне их, не читая. Это что за ссылки на благословенные блины? – говорю, – Это что вообще такое? А что? Да ничего, короче, всё, забей, я сама справлюсь. Кутью я, так и быть, приготовлю, а блины испеку обычные, и всё.

Я кладу трубку и всё-таки возвращаюсь на этот хренов сайт. На всякий случай. Я заметила, что во всех меню, с благословленными блинами или без, всегда присутствует борщ. Более того, пишут на сайте, его порции легче всего адаптировать к количеству гостей. Отлично!

Я спускаюсь в магазин за свеклой. Начинаю готовить борщ под скептическим взглядом Ларисы: А почему ты не кладёшь сперва картошку? Ах вот как ты это режешь. Когда дело доходит до слияния лука с морковкой, она сдаётся. Она запускает на своём телефоне плейлист молитв и берёт под покровительство всю готовку. К вечеру холодильник переполнен. Неблагословленные блины, салаты, борщ, картошка и две миски кутьи. Можно накормить весь подъезд.

К двум часам ночи зять всё ещё не приехал. Иди ложись, – говорит Лариса, – может, они застряли на украинской границе.

Мы прощаемся, стоя в коридоре. Я привязалась, – говорит она, – к нему, к тебе, к вам, ты меня извини. Я не знаю, за что она извиняется. Я благодарю её и слегка к себе прижимаю. Получается неловко, но, думаю, самое главное она поняла. Лёжа в комнате с балконом, я слушаю до глубокой ночи её шаги взад-вперёд. Утром Ларисы уже нет.

* * *

Мы встречаемся у морга через час. Я забираю цветы с балкона и спускаюсь. Сестра заезжает за мной на такси. Я пролезаю на заднее сиденье между букетов махровых тюльпанов, белых роз и мимозы. Наощупь проверяю подкладку пальто, чтобы убедиться, что конверты с деньгами на месте.

На дороге пробки, мы опаздываем. Когда наконец подъезжаем к воротам больницы, истерика уже не за горами. Мы вылетаем из машины, хватаем цветы. Бегаем от одного серого здания к другому. Спрашиваем у людей, которые в них заходят, морг ли это.

В конце концов мы его находим. Небольшое здание, чуть более серое, чем больница. У входа нас уже ждёт мой отец. И мой немолодой кузен. По его лицу сразу понятно, что, в отличие от нас, он приехал вовремя. Появляется мужчина в белом халате и ведёт нас к своего рода ангару с раздвижной дверью. Гроб внутри кажется совсем маленьким. Я подхожу. Вижу его. Он совсем на себя не похож. Мужчина из морга стоит рядом и смотрит на меня, как будто ждёт знак одобрения, чтобы разливать бутылку вина по бокалам. Хорошо, – говорю. Он идёт за всеми остальными. Мы толпимся у входа и подходим один за другим. Хорошо они всё сделали, говорит сестра. Да, очень хорошо, – отвечаю. Не то чтобы у нас была опция что-то сделать по-другому. Сестра всё осматривает, проверяет, и вдруг – что-то не так. Они забыли разрезать галстук. Она заранее об этом просила, и они этого не сделали. Сестра начинает суетиться, ходит туда-сюда с сотрудниками морга. У немолодого кузена терпение на исходе, он хочет поскорее уйти. Так мы опоздаем, говорит он, так мы опоздаем.

Я не знаю, зачем надо разрезать этот галстук, но я точно знаю, что сегодня расписание живых теряет смысл перед вечностью смерти. Единственная важная встреча сегодня у нас с тем, кто лежит перед нами на атласной подушке кремового цвета. Немолодому кузену я говорю, что мы не уйдём, пока галстук не приведут в порядок. Он замолкает. Он понял. Он не глуп, да и не зол.

Разрезаем галстук. Плачем. Кладём цветы в гроб. Плачем. Поправляем цветы. Белые розы. Тюльпаны. Мимозу. Красные розы. Гвоздики. Мы смотрим на нашего покойника, усыпанного цветами. Плачем. Глядя на раздваивающуюся мимозу, я вспоминаю, что пришло время вручить первый конверт с наличными. Я подхожу к мужчине, который впустил нас в ангар, и засовываю ему в карман халата белый прямоугольник. Такое впечатление, что я занималась этим всю жизнь. Затем мне надо отыскать человека по имени Андрей. Он должен отвезти нас на кладбище. На улице никого нет. Катафалк перед моргом не стоит, зато припаркован УАЗ. Я подхожу. Открывается дверца, вылезает мужчина. Он мне по плечо. В руке у него кнут, на голове – что-то вроде казачьей меховой шапки. По-моему, это кубанка. Андрей? – говорю. Андрей, – говорит. В ангар мы возвращаемся вместе. От удивления сестра перестаёт плакать. Я благодарю его. Внутренне – я его благодарю. За его кнут, за меховую шапку и за всё остальное. Андрей убирает кнут, чтобы помочь занести гроб в машину. Все забираются в УАЗ, кроме немолодого кузена, он поедет на своей машине. Я сажусь спереди, рядом с Андреем. Не снимая шапки, он кладёт кнут у лобового стекла и заводит мотор.

Чтобы доехать до кладбища, нужно перебраться с одного берега Москвы-реки на другой. В УАЗе трясёт, пахнет бензином и машинной вонючкой. Сначала меня подташнивает, но постепенно я убаюкиваюсь. На время переправы наступает затишье в потоке слёз. Между двумя светофорами я спрашиваю Андрея, откуда у него этот кнут. Он поворачивает на меня свой взгляд, ещё более синий и прозрачный, чем у кладбищенского Чикатило. Он смотрит на меня строго, но без укора. Отвечает: Это не кнут, а нагайка.

Когда вдали появляются купола, мне уже не хочется выходить из этого УАЗа. Я лезу в карман за оболом для Андрея. Он суёт конверт в свою куртку, не открывая.

Немолодой кузен уже на месте. Он разговаривает с другими более или менее молодыми кузенами, у которых в руках букеты красных роз. Я с ними не знакома, но примерно понимаю, к какой ветке генеалогического древа они принадлежат. Подхожу, здороваемся. По шкале симпатии я поставила бы четыре. Из десяти. Я не знаю, смотрят ли они так на меня потому, что мы никогда не виделись, или потому, что я опухла и они боятся, что я им всплакну в жилетку. Я приглашаю их после похорон к нам домой. Приезжайте, говорю, у нас есть борщ. Ветка переминается с ноги на ногу. Чувствуется, что они не приедут. Чикатило прерывает этот неловкий момент. Он приходит сказать нам, что «всё готово».

* * *

После похорон Чикатило поджидает меня на соседней аллее. Он машет мне рукой. Иду, иду, говорю. В то время как все остальные направляются к выходу, я достаю самый толстый конверт с наличными и протягиваю ему. Это последний. Он пересчитывает, ещё раз напоследок пытается повысить цену. На этом этапе я уже не способна определить, что я делала в течение дня: давала взятки, обычным способом оплачивала ритуальные услуги или и то, и другое одновременно.

Когда мы приезжаем домой, я сразу несу на стол наши с Ларисой заготовки и ставлю греться борщ. Немолодой кузен нахваливает мои поминко-хозяйственные способности. Переехавший-жить-в-Москву-муж-сестры-Фредерик присоединяется к нам с их дочкой. Моей племянницей. Ей пять месяцев. Мы устраиваем её люльку рядом со столом, на кровать. Все садятся, и начинаются тосты.

Первым встаёт мой отец. Он говорит о родителях-крестьянах, о хороших оценках в школе, о войне, о концлагере, о попытках побегов, о возвращении, о невозможности поступить в институт, о грибах, о Есенине, о хорошем и о плохом, о радостном и о трагичном. В то время как он говорит, где-то на кровати раздаётся раскатистый пук. За которым немедленно следует ещё один. А за ним следующий. Я смотрю на люльку племянницы. Отец продолжает говорить низким мягким голосом, будто ничего не слыша. И тогда они сливаются в одно целое. Прощальная речь в память об умершем и блистательная флатуленция его правнучки. Отец замолкает. Мы поднимаем бокалы и, не чокаясь, пьём за жизнь усопшего.

* * *

На следующий день я готовлю квартиру к своему отъезду. Всё отключаю, погружаю её в спячку. В первый раз в жизни я уезжаю из этой квартиры, не присев на дорожку. Обычно в самый пик суеты отъезда в аэропорт, в момент, когда надо было бы уже давно ехать в такси, а ботинки всё ещё не надеты, наступает момент, когда дедушка требует присесть на дорожку. Все должны сесть, хоть половинкой попы, на стул в коридоре или ящик для обуви, и замолчать. Такова традиция. Это нас оберегает. От чего оберегает – непонятно. Но оберегает. На то и традиция.

В этот раз никто не суетится. Традиция заметна своим отсутствием. Я выезжаю в аэропорт заранее. У подъезда я встречаю трёх мужчин, работающих в ЖЭКе. Они из Таджикистана. Я спрашиваю у самого старшего, единственного, который говорит по-русски, можно ли на всякий случай записать его телефон. Он соглашается. Я записываю его номер, спрашиваю, как зовут. Федя, отвечает он, и как-то странно на меня смотрит. Колеблется и добавляет: Федя или Хайрулла. Понятно. Его зовут Федя, примерно как меня – Полин. Я говорю: Ну… это как вы сами скажете. Часто Хайрулла для людей сложно, поэтому я говорю Федя, им так легче запомнить. Я очень хорошо понимаю, о чём он. Вы знаете, что значит Хайрулла? Это милость Аллаха. Я записываю, чтобы точно запомнить.

Моё такси в аэропорт подъехало. Напоследок я ещё раз поднимаю голову к окнам шестого этажа и сажусь в машину. Мы проезжаем мимо статуи Джавахарлала Неру и огибаем цирк. Перед театром Сац Женщина с дельфином скрыта деревьями. Мы проезжаем Университет, Дворец пионеров, слева – Воробьёвы горы, Лужники на берегу реки. Мы едем через центр. Рядом с Пушкинской площадью движение замедляется. У первого Макдональдса в СССР очереди больше нет. Мы выезжаем на Садовое кольцо, в сторону севера – пробки. В зеркале заднего вида я ловлю взгляд водителя. Он спрашивает: Хотите включить радио или какую-нибудь музыку? Спасибо, спасибо, не надо, – отвечаю. Хотя, вы знаете… Да? Он готов ввести название. Вы могли бы поставить Московские окна Леонида Утёсова?

* * *

Автор благодарит Реми Понсе, Оливию Розенталь, Катрин Набокову, Натали Зберро, Оливье Коэна, Грегори Месина, Сергея Абрамова, Александру Ленорман.

Об авторе

Фото Андрея Натоцинского

Полина Панасенко (1989 г. р.) – писательница, переводчица и актриса. Родилась в Москве. Живет в Париже. Автор книги-расследования «Polina Grigorievna» (2015). «Язык за зубами» – дебютный роман. Он вышел во Франции в 2022 году и был удостоен премии Femina des lycéens.

Примечания

1

Согласно традиции, при обычном заседании только парижские адвокаты носят эпитог (элемент одежды) без отделки из горностаевого меха. Этот древний обычай подчеркивает различие между парижскими и региональными адвокатами. – Здесь и далее примеч. ред.

2

Мэтр – традиционное обращение к адвокату во Франции.

3

«Великой Немой» называют французскую армию, поскольку у военных раньше не было права голоса.

4

Ле Паркет в французской судебной системе обозначает прокуратуру и прокурора.

5

Аффогато – десерт на основе кофе, в котором мороженое заливается горячим эспрессо (в отличие от гляссе, где немного мороженого кладётся в кофе)

6

«Я окончу там свои дни» (фр.) – строка из песни Tonton du bled французской рэп-группы 113, в которой юношу из семьи алжирских эмигрантов отец пытается уговорить провести каникулы на родине, а не во Франции.

7

Ж. Расин «Андромаха» (пер. И. Шафаренко и В. Шора).

8

Генуфлекторий – скамеечка или подушечка для коленопреклонения в католических храмах.

Content

Полина Панасенко
Язык за зубами

I

II

III

IV

V

Об авторе

Примечания