Рохинтон Мистри

Истории Фирозша-Баг

© Rohinton Mistry, 1987

© Перевод. Н. Жутовская, 2024

© Издание на русском языке AST Publishers, 2024

Благоприятный случай

С мучительным стоном Рустом-джи вышел из туалета, зажав в горсти развязанные шнурки пижамы. Безграничная ярость искажала его небритое лицо. Он еле удерживал на себе пижамные штаны в желтых пятнах.

– Мехру! Аррэ[1], Мехру! Ты где? – закричал он. – Говорю тебе, я этого не вынесу! И надо же, чтоб именно сегодня, в Бехрам роз[2]! Мехру! Ты слышишь?

Появилась Мехру. Ее тапочки ритмично шлепали – тюх, тюх – раз-два. Она была намного моложе мужа, в свое время ее выдали за тридцатишестилетнего мужчину совсем юной девушкой, не дав доучиться в школе последний год. Рустом-джи, успешный бомбейский адвокат, показался родителям Мехру удачной партией – никому не приходило в голову, что в пятьдесят он уже будет носить зубные протезы. Кто, охваченный ажиотажем сватовства на пике свадебного сезона, мог бы представить себе вялый беззубый рот, который каждое утро приветствует женщину в самую пору ее расцвета? Никто. И уж, конечно, не Мехру. Она родилась в семье правоверных парсов, соблюдавших все важные даты парсийского календаря, молилась и посещала все положенные церемонии в храмах огня и даже устроила себе комнату с железной кроватью и железным табуретом, какие полагаются женщинам, когда раз в месяц они бывают нечисты.

Мехру с готовностью приняла уготованную ей судьбу и принесла в свой новый дом родительские обычаи. Там ей было разрешено все, кроме «нечистой» комнаты, о которой Рустом-джи даже слышать не хотел. На самом деле в глубине души он, в общем, любил древние традиции, хоть и делал вид, что к ним безразличен. Он с удовольствием ходил в храм огня, нарядившись в сияющую белизной рубашку дагли и накрахмаленные белые брюки. На голову с прекрасными волосами, еще не разделившими участь зубов, он водружал национальную шапку фейто.

На мужнины крики Мехру отреагировала добродушно. Она старалась сохранять спокойствие, поскольку то утро должно было завершиться молитвами в храме огня, и она была готова сделать все, чтобы не испортить прекрасный праздник Бехрам роз. Этот день парсийского календаря был ей особенно дорог: именно в Бехрам роз мать дала жизнь Мехру в родильном доме Ауабай Петит Парси; в этот же день, когда Мехру исполнилось семь лет, она прошла ритуал навджот[3] и семейный священник дастур[4] Дхунджиша ввел ее в лоно зороастрийской церкви; наконец, четырнадцать лет назад в Бехрам роз на ней женился Рустом-джи, и свадьба гуляла до самого утра – говорили, что ни один нищий не ушел голодным, столько еды было выброшено в тот день в помойные контейнеры Кама Гарден.

Да, Бехрам роз многое значил для Мехру. И поэтому она прокричала нараспев:

– И-ду! И-ду!

Рустом-джи взревел в ответ:

– Ты там оглохла, что ли? Мне тебя звать, пока легкие не лопнут?

– Иду-иду! У меня только две руки, а работы полно. Гунга[5] опаздывает, пол не подметен.

– Аррэ! Забудь про свою гунгу-бунгу! – завопил Рустом-джи. – Этот вонючий туалет наверху опять течет! Бог знает, что они там делают, чтобы нас залить! Я сел и только-только начал, как кто-то спустил воду, и мне прямо на голову как ливанет – плюх! – и я весь мокрый! Прямо на голову!

– На голову! Ой-ой-ой! Какой ужас! Как неблагоприятно! Как…

Мехру не находила слов и вся сжалась от отвращения при известии о столь оскверняющем происшествии. Она осторожно заглянула внутрь туалета, опасаясь потока экскрементов и прочих нечистот, но заметила лишь постоянное равномерное капанье – кап-кап-кап-кап – прямо в унитаз, так что нечего было и думать о его использовании. Пока проводился осмотр, позади Мехру с диким, безумным видом кипел от ярости Рустом-джи, все еще сжимавший в кулаке завязки пижамы.

– Почему бы нам на этот раз не вызвать хорошего сантехника вместо того, чтобы жаловаться управляющим Баг? – рискнула предложить Мехру. – Они ведь опять схалтурят.

– Я не дам им ни одной пайсы из своих доходов, добытых тяжким трудом! Пусть платят эти мерзавцы, усевшиеся задницей на мешки с нашими деньгами! – бушевал Рустом-джи, размахивая свободной рукой, не державшей завязки. – Я наложу кучу им в конторе, наложу кучу в их домах! Если надо будет, наложу кучу им под дверью!

– Успокойся, Рустом-джи, не говори такие вещи в Бехрам роз, – увещевала его Мехру. – Если тебе еще хочется в туалет, я попрошу соседку Хирабай тебя пустить.

– Это ту, у которой муж дурак! Я тебе тысячу раз говорил, что не войду к ним в дом, если там Нариман. Да и все желание прошло. Исчезло, – обреченно произнес Рустом-джи. – День полностью испорчен. И кто знает, – добавил он с извращенным удовлетворением, – это даже может кончиться запором.

– Нариман, наверное, пошел в библиотеку. Я попрошу Хирабай, и ты зайдешь к ним попозже. Я сейчас иду туда, чтобы позвонить в контору, а когда вернусь, заварю тебе хорошего горячего чаю. Быстро выпьешь чашечку, и тебе снова захочется, – успокоила мужа Мехру и вышла.

Рустом-джи решил вскипятить себе воды для ванны. Было ощущение, что он с ног до головы покрыт нечистотами.

Медный таз уже стоял наполненный водой. Но его забыли накрыть, поэтому туда нападали с потолка белые кусочки штукатурки. Они плавали на поверхности подобно белым пятнышкам, пляшущим перед глазами Рустом-джи, когда он очень уставал долгим жарким днем в душном здании суда или когда сильно раздражался, крича на мальчишек Фирозша-Баг, шумно игравших на дворовой площадке в крикет.

Штукатурка уже несколько лет сыпалась в его квартире в корпусе «А», как и в большинстве квартир Фирозша-Баг. Небольшой перерыв случился, когда доктор Моди, постоянно теребивший их управляющую компанию (храни за это его господь), настоял на ремонте. Но тот период прошел, и коммунальщики избрали новую тактику – прекратить все ремонтные работы, кроме тех, что необходимы для спасения здания от сноса.

После некоторого периода сопротивления большинство жильцов стали сами следить за состоянием собственных квартир, нанимая маляров и штукатуров. Но Рустом-джи до сих пор упрямо стоял на своем, называя соседей дураками, потому что облегчают жизнь управляющей компании, вместо того чтобы терпеть неудобства среди осыпающихся стен, пока негодяи не капитулируют.

Когда соседи под предводительством Наримана Хансотии решили скинуться и нанять фирму, чтобы покрасить корпус «А», Рустом-джи из принципа отказался вносить свою долю. Здание выглядело мрачно, с годами приобретя ужасный желто-серый оттенок. Но даже симпатичный пенсионер Нариман, каждый день, кроме воскресений, ездивший на своем ««мерседесе»» 1932 года в Мемориальную библиотеку имени Кавасджи Фрамджи читать ежедневные мировые газеты, не смог уговорить Рустом-джи раскошелиться.

Очень расстроенный Нариман вернулся к Хирабай со словами:

– Этот жадюга не желает ничего понимать, у него в башке опилки. И я буду не я, если не сделаю его всеобщим посмешищем.

После их разговора к Рустом-джи прилепилось прозвище «жадюга», которое быстро распространилось по всему Фирозша-Баг, существовало долго и пользовалось большой популярностью.

Нариман Хансотия убедил соседей не отказываться от найма рабочих, а строительной фирме посоветовал оставить непокрашенным фасад квартиры Рустом-джи. Он думал, что тот устыдится, когда дом обновят и на сияющем фасаде будет торчать грязный квадрат. Однако Рустом-джи, наоборот, обрадовался. С торжеством в голосе он говорил всякому встречному-поперечному:

– Мистер Хансотия купил себе костюм с заплатой на одной коленке!

Рустом-джи довольно хмыкнул, вспомнив эту историю. Он наполнил медный таз свежей водой и водрузил его на газовую плиту. Конфорка вспыхнула не сразу, вызвав подозрение, что газ в баллоне скоро закончится. Больше недели прошло с тех пор, как Рустом-джи звонил в треклятую газовую компанию и просил привезти новый баллон. Он задумался о возможном дефиците газа, который уже возникал в прошлом году, когда им пришлось топить углем печку сигри – недельной нормы керосина едва хватало, чтобы приготовить утренний чай.

«Чай, благодарю бога за чай», – подумал он, предвкушая вторую чашку, которую пообещала ему Мехру. Он будет его пить большими глотками обжигающе горячим, наливая из чашки в блюдце, а оттуда прямиком в рот. Возможно, чай заставит работать его сбитый с толку кишечник и хоть отчасти исправит дурные предзнаменования этого утра. Конечно, ему придется довольствоваться туалетом Хирабай Хансотии, хотя его кишечник обычно противится незнакомой обстановке. Ну, поживем – увидим, кто из них все-таки победит: слабительный чай Мехру или сковывающий кишки туалет Хирабай.

Взяв газету «Таймс оф Индия», он удобно устроился в кресле и стал ждать, когда закипит вода. Надо что-то делать с отваливающейся краской и штукатуркой. В некоторых местах они отслоились полностью, так что был виден красный кирпич. Говорили, что эти дома были построены в невероятно короткое время и на очень небольшие деньги. Использовались дешевые материалы, а песок, привозимый с пляжа Чаупатти, смешивался в огромных количествах с нестандартным цементом. В результате во время муссонного сезона по стенам квартир стекали бусинки влаги, подобно поту на спине кули[6], что значительно усиливало износ краски и штукатурки.

Время от времени Мехру указывала мужу на ухудшение ситуации, но Рустом-джи уходил от решений, обвиняя во всем управляющую компанию. Впрочем, сегодня ему не о чем было беспокоиться. Жена не станет заговаривать об этом в такой праздник, как Бехрам роз. Для споров времени не оставалось. Мехру встала рано, собрала детей в школу, приготовила им с собой еду, состряпала на обед дхандар-патио[7] и сали-боти[8], накрахмалила и выгладила его белую рубашку, брюки и дагли, выстирав их накануне вечером, а также свою белую блузку, нижнюю юбку и сари. И надо же, чтобы эти проклятые верхние жильцы устроили протечку в туалете! Если Гаджра, их гунга, не явится в ближайшее время, Мехру придется подметать и мыть пол и только потом украшать входную дверь рисунками мелом, вешать торан[9] (который был доставлен еще в шесть утра) и наполнять квартиру ароматом лобана[10] – считалось, что пропуск или изменение предписанной последовательности действий приводит к несчастью.

Праздновать именно так и никак иначе было собственным выбором Мехру. С точки зрения Рустом-джи, эти обычаи уже умерли и не имели смысла. Кроме того, он постоянно объяснял ей то, что называл психологией каждой гунги: «Если для тебя важен какой-то день, никогда не говори об этом гунге, делай вид, что все как обычно. И никогда, слышишь, никогда не проси ее прийти раньше, потому что она нарочно придет позже». Но Мехру не поддавалась обучению. Она доверяла прислуге, говорила как есть и потому страдала.

Гаджра – это последняя гунга в длинной череде других, убиравшихся в их доме. До нее у них работала Тану.

Каждое утро на протяжении двух лет Тану приходила к ним в квартиру подметать, мыть пол, стирать и мыть посуду. Высокой худощавой женщине, полуслепой и кривоногой, было далеко за семьдесят. Ее лицо и конечности покрывало поразительное количество морщин. Там, где морщин не наблюдалось, кожа была шершавая и шелушилась. У нее были большие уши, которые торчали из-под клочьев спутанных седых волос, смазанных кокосовым маслом. На тонком остром носу непрочно сидели очки (одна линза отсутствовала).

Проблема заключалась в том, что Тану постоянно разбивала либо тарелку, либо чашку, либо блюдце. Мехру была готова терпеть низкое качество подметания и мытья полов, однако битье посуды наносило заметный ущерб семейному бюджету, что, по словам Рустом-джи, в один прекрасный день могло привести к разорению, если гунгу вовремя не остановить.

Периодически Тану грозили сокращением зарплаты и другими более серьезными наказаниями. Но, несмотря на ее благие намерения, чистосердечные признания и обещания, ничего не менялось. К плохому зрению добавлялись трясущиеся неловкие руки старого человека, а также долгая несчастная жизнь – муж, сбежавший и оставивший Тану двух сыновей, которых пришлось поднимать в одиночку и которые теперь стали пьяницами, ленивыми лоботрясами и сущим наказанием ей на старости лет.

– Бедная, бедная Тану! – говорила Мехру, бессильная хоть как-то помочь.

– Очень печально, – соглашался Рустом-джи, однако ничего не предпринимал.

Так что тарелки и блюдца продолжали выскальзывать из старых натруженных рук Тану, продолжали падать и биться, вызывая у Рустом-джи скорбь с финансовым уклоном, а у Мехру обычную жалость – жалость, потому что она понимала, что с Тану скоро придется проститься. Рустом-джи тоже хотел бы почувствовать жалость и сострадание. Но боялся. Он давно решил, что в этой стране нет места жалости, сочувствию и состраданию – они бесполезны или в лучшем случае неуместны.

Было время, когда, учась в колледже и занимаясь волонтерством в Лиге социальной службы, он считал иначе (теперь-то ясно, что это была глупость). Правда, иногда он все еще с нежностью вспоминал сборы членов Лиги, длительные поездки на поездах с песнями и весельем в отдаленные деревни, где не хватало самого необходимого и где волонтеры прокладывали дороги и копали колодцы, строили школы и учили местных жителей. Работа была тяжелая, но все же радостная! И какая замечательная компания собиралась! Вспомнить хотя бы Дару Сорвиголову, как он спрыгивал с мчащегося поезда и снова в него запрыгивал, называя себя Томом Миксом[11] на локомотиве. А Баджун Банановый чемпион – он как-то раз съел двадцать один банан, причем не маленьких бананчиков, а обычных длинных, зеленых. Да, каждый из этих ребят был личностью!

Но Рустом-джи не относился к тем, кто позволяет ностальгии окрашивать события сегодняшнего дня. Он с радостью оставил прошлое в прошлом.

Впрочем, прощание с Тану не нанесло Мехру слишком сильный удар. Тану сама решила уехать из Бомбея, вернуться в деревню, оставленную много лет назад, и закончить свои дни в семействе сестры. Мехру за нее даже обрадовалась. А Рустом-джи с облегчением выдохнул. Он не возражал, когда на прощание Мехру щедро одарила служанку. И даже сам предложил купить ей новые очки. Правда Тану отклонила его предложение, сказав, что очки ей в деревне не особо нужны, ведь там не надо мыть фарфоровые тарелки и блюдца.

Тану уехала, и появилась Гаджра, молодая и соблазнительная, но отличавшаяся крайней медлительностью.

Кокосовое масло – это единственное, что было общего между ней и ее предшественницей. Несмотря на полноту, Гаджра была довольно хорошенькая. Даже чувственная, как думал про себя Рустом-джи. И он нередко наведывался на кухню, когда Гаджра мыла посуду, сидя на корточках у края мори[12]. Еще мальчиком Рустом-джи слышал, что гунги в большинстве своем не носят нижнего белья – ни лифчиков, ни трусиков. В чем он несколько раз убеждался, наблюдая за ними в отцовском доме. Гаджра предоставила ему еще одно доказательство – доказательство, торчавшее из-за выреза ее короткой, выше пупка, кофточки во время стирки или мытья полов. Ловким движением она невозмутимо заправляла пышную грудь обратно в чоли[13], но не раньше, чем Рустом-джи на нее налюбуется. Ее груди были похожи на два спелых манго, как думалось Рустом-джи, сочных и нежно-золотистых.

«Чаши ее преисполнены»[14], – весело говорил он себе, вновь и вновь вспоминая студенческую шутку времен учебы в колледже Святого Хавьера. Хотя в колледже не пытались склонить учащихся к чужой вере, там было заведено знакомить студентов, независимо от их принадлежности к католицизму, с христианскими молитвами и самыми известными псалмами.

Самым горячим желанием Рустом-джи было дождаться того дня, когда груди Гаджры выскочат из чоли настолько, чтобы он смог увидеть соски. «Дада Ормузд[15], хоть раз дай мне на них посмотреть!» – мысленно взывал он, полный желания, и рисовал их в своем воображении: то темно-коричневые размером с горошину, но готовые набухнуть, то черные, крупные и торчащие в безудержном возбуждении.

В ожидании исполнения мечты Рустом-джи с удовольствием наблюдал, как Гаджра каждое утро перед началом работы управляется со своим сари. Чтобы не замочить его в мори, она приподнимала ткань, прокладывала ее меж бедер и заправляла вокруг пояса. При таком изменении фасона складки сари образовывали очень большой и очень мужской бугор в промежности. Но движения стеатопигической Гаджры, когда она завершала свое ежедневное преображение, – расставляла ноги, приседала и оглаживала ягодицы, чтобы сари легло ровнее, – представлялись Рустом-джи чрезвычайно эротическими.

Все это обычно происходило в присутствии Мехру, поэтому Рустом-джи был вынужден притворяться, что читает «Таймс оф Индия», и тайком подглядывать сбоку, сверху или из-под газеты в надежде увидеть желаемое. Иногда он вспоминал стишок, выученный им еще мальчиком на языке маратхи. Эти строчки были частью песенки, которая пелась на каждой шумной и веселой вечеринке, устраиваемой отцом для коллег-парси из Центрального банка. Тогда маленький Рустом еще не понимал их смысла. Слова были такие:

Свою подружку Сакубай

Он имел, улегшись снизу…

Прошло много лет и много вечеринок, и наконец подросшему Рустому разрешили сесть за стол с гостями вместо того, чтобы отправляться играть во двор. Наступил день, когда ему позволили сделать глоток виски с содовой из рюмки отца. Мать была против, утверждая, что он еще маленький, но отец сказал:

– Что такое один глоток? Думаешь, он сразу же станет пьяницей?

Рустому понравился этот первый глоток и, ко всеобщему веселью, он попросил еще.

– Парень весь в отца! Хорошо пошла! – хохотали гости.

Именно в это время Рустом начал понимать смысл стишка и всей песни: в ней рассказывалось, как один господин из парси обнаружил под темной лестницей задремавшую гунгу. Господин с легкостью соблазнил ее и продолжил развлекаться дальше. Позже Рустом спел эту песенку своим друзьям в колледже Святого Хавьера, и ее же он вспомнил сегодня, в день Бехрам роз, сидя в кресле с «Таймс оф Индия». Он надеялся, что Гаджра придет до того, как Мехру закончит разговаривать по телефону у Хирабай. В этом случае он сможет не стесняясь глазеть на служанку, и никто ему не помешает.

Но пока Рустом-джи одолевали такие грязные и неприличные мысли, вернулась Мехру. В конторе пообещали немедленно прислать сантехника.

– Я сказала ему: «Бава[16], ты ведь тоже парси и знаешь, как важен для нас Бехрам роз», и он ответил, что понимает и пришлет к нам работника починить туалет.

– Эта грязная свинья понимает? Ха! Теперь, когда он знает про протечку, он нарочно будет тянуть, чтоб еще больше нам напакостить. Иди, будь искренней со всеми, иди и страдай.

И Мехру пошла заваривать мужу чай.

Раздался звонок. Рустом-джи знал, что это Гаджра. Но, поспешив открыть ей дверь, он уже чувствовал, что движется к разочарованию и что охватившее его вожделение будет прервано так же грубо, как работа кишечника.

Предчувствие оказалось верным. Мехру выскочила из кухни, насколько ей позволяли шлепающие тапки, выбранила Гаджру за опоздание, велела ей только подмести пол – остальное может подождать до завтра, – а потом уходить домой. Сникнув, Рустом-джи снова принялся за «Таймс оф Индия».

Мехру торопливо нанесла мелом рисунок на входной двери, совсем не такой яркий и изысканный, как собиралась. Время поджимало, к одиннадцати она должна была быть в храме огня.

Опасаясь неблагоприятного влияния опоздания, она повесила над каждой дверью торан (цветы, с шести утра дожидавшиеся своего часа, к счастью, еще сохраняли свежесть) и пошла одеваться.

Когда она была готова выходить, Рустом-джи все еще ублажал чаем свой кишечник. Недовольный быстрым уходом Гаджры, он молча переживал постигшую его неудачу и винил во всем Мехру.

– Иди без меня, – сказал он ей. – Встретимся в храме.

Мехру села на автобус маршрута Н. Она была ослепительна в своем белом сари, которое носила по-парсийски, перекинув через правое плечо и накрыв голову. Когда автобус Н выехал из района Фирозша-Баг, он принялся петлять по узким улочкам нищих кварталов. Он шел через Бхинди Базар, Лохар Чаул и Кроуфорд Маркет, с трудом пробираясь среди автомобилей и пешеходов, ручных тележек и грузовиков.

Обычно во время поездки в храм огня, пока автобус полз по своему маршруту, Мехру внимательно наблюдала разворачивающиеся перед ней уличные картинки и удивлялась жизнелюбивой изобретательности, делавшей возможным человеческое существование в таких убогих, тесных норах и мрачных, жутких зданиях. Однако сейчас Мехру сидела, не замечая суету и бедность этих узких улочек. Ничто не нарушало ее безмятежность, сопровождавшую предвкушение абсолютного умиротворения и спокойствия, которые скоро охватят ее вместе с другими прихожанами в храме огня.

Она с удовольствием посмотрела на свое белое сари, ниспадавшее складками вдоль фигуры, и поправила край надо лбом. Когда она вернется домой, сари будет благоухать сандаловым деревом, потому что впитает аромат от дыма священного огня. Она повесит его рядом с кроватью и, чтобы сохранить запах как можно дольше, не станет его сразу стирать. Она вспомнила, как в детстве ждала, когда из храма вернется мать, чтобы уткнуться лицом ей в колени и вдыхать сандал. От дагли ее отца шел такой же аромат, но мамино белое сари ей нравилось больше, оно было такое мягкое. А потом начинался ритуал чашни[17]: все братья и сестры в шапках, которые положено надевать во время молитвы, с удовольствием садились за обеденный стол, чтобы полакомиться фруктами и сладостями, освященными во время молитвенных обрядов.

Мехру немного загрустила, когда подумала о своих детях, не принимавших такие вещи всерьез. Ей приходилось уговаривать их завершить чашни, иначе фрукты и сласти так и оставались стоять на столе несколько дней, незамеченные и нетронутые.

Даже ребенком Мехру обожала ходить в храм огня. Ей нравились его ароматы, его спокойствие, его служители в белых одеждах, проводящие прекрасные, таинственные ритуалы. Больше всего она любила святилище, святая святых, место темное и загадочное, с мраморным полом и мраморными стенами, куда мог войти только совершающий службу священник, чтобы следить за священным огнем, горевшим на мраморном пьедестале в большом сияющем серебряном афаргане[18]. Ей казалось, она может часами сидеть у святилища и смотреть, как языки пламени танцуют свой танец жизни, а искры улетают к гигантскому темному куполу, похожему на небо. Это был ее собственный ключ ко вселенной, делающий понятия вечности и бесконечности не такими страшными.

В старших классах она ходила в храм огня перед экзаменационной неделей. Клала принесенную сандаловую палочку на серебряный поднос у входа в святилище и благоговейно наносила себе на шею и лоб серый пепел, оставленный для этой цели на подносе. Дастур Дхунджиша в ниспадающей белой одежде всегда встречал ее объятиями и неизменно называл дорогой дочкой. Запах его одеяния напоминал тонкий сандаловый аромат материнского сари. Успокоившись и укрепившись духом, Мехру шла сдавать экзамен.

Дастуру Дхунджише сейчас было уже почти семьдесят пять, и он не всегда служил в храме, когда туда приходила Мехру. В некоторые дни, когда дастур неважно себя чувствовал, он оставался в своей комнате, а молитвы и ритуалы поручал более молодому священнику. Но сегодня, надеялась Мехру, он все же выйдет. Ей хотелось увидеть милое лицо из своего детства, длинную седую бороду и вселяющее спокойствие брюшко.

Выйдя замуж за Рустом-джи и переехав в Фирозша-Баг, Мехру продолжала посещать все храмовые церемонии у дастура Дхунджиши, не считаясь с риском вызвать раздражение дастур-джи, жившего в их же доме на втором этаже. Этот священник полагал, что именно к нему должны ходить жители Фирозша-Баг и что всем им следует участвовать в обрядах в агьяри[19], расположенном по соседству, пока хватает этого помещения. Но Мехру настаивала на своей приверженности Дхунджише и не обращала внимания ни на глубокое возмущение соседа-священника, ни на выговоры Рустом-джи.

Под отеческими объятиями Дхунджиши, утверждал ее муж, таится похотливое желание старика, который научился эксплуатировать свой благочестивый образ: «Ему, старому козлу, нравится трогать и щупать женщин – и чем они моложе, тем ему приятнее, тем больше удовольствия он получает, когда жмет их и тискает». Мехру ни на секунду не верила мужу и всегда просила его не говорить плохого о таком святом человеке.

Но это еще не все. Рустом-джи клялся, будто всем известно, как Дхунджиша и его собратья обмениваются непристойными замечаниями между строчками молитвы, вставляя их по мере чтения священных текстов, особенно в те дни, когда на церковные церемонии приходит много элегантных женщин брачного возраста в красивых, ярких нарядах. В качестве любимого примера он часто приводил строчки молитвы «Ашем Ваху»[20]:

Ашем Ваху,

где еще такие сиськи найду…

Этот шуточный вариант был популярен среди людей не слишком религиозных, и Мехру считала его еще одним доказательством непочтительности Рустом-джи. Он уверял ее, что священники очень умело наловчились распевать эти слова, и потому никто ничего не замечает. Кроме того, что не менее важно, все дастуры, уподобляясь бандитам в масках, обязаны повязывать поверх носа и рта белый платок, чтобы дыханием не осквернить священный огонь, а это мешает прихожанам как следует расслышать их бормотание. Рустом-джи утверждал, что только натренированное ухо различит сквозь их бубнеж, где слова молитв, а где непристойности.

Автобус Н остановился на Марин-лайнс. Мехру вышла и направилась пешком по Принсесс-стрит, удивляясь обилию машин. Автомобили и автобусы стояли в пробке по всей эстакаде от Принсесс-стрит до Марин-драйв.

Мехру подошла к храму огня и увидела, что у запертых ворот стоят две полицейские машины и полицейский фургон. Она ускорила шаг. Насколько она помнила, последний раз эти ворота были закрыты во время индо-мусульманских стычек после раздела страны, и ей было страшно представить, какое же несчастье могло произойти теперь. Парси и не только парси вытягивали шеи и всматривались во двор сквозь прутья ограды. Все они были охвачены общим человеческим чувством – любопытством. Полицейский пытался уговорить людей разойтись.

Мехру в нерешительности потопталась в стороне, но потом стала пробираться сквозь толпу. Она увидела, что дастур Котвал вышел из здания храма и явно направился к воротам. Проталкиваясь через сгрудившихся зевак, она попыталась привлечь к себе его внимание. Как и дастур Дхунджиша, он жил при храме и хорошо знал Мехру.

Дастур Котвал подошел к воротам с объявлением для собравшихся парси: «Все молитвы и церемонии, запланированные на сегодня, отменяются, кроме молитв об усопших». И ушел прежде, чем Мехру успела протиснуться ближе.

Теперь из толпы до нее стали доноситься тревожные слова: «…убит прошлой ночью… заколот в спину… полиция и уголовный розыск…». Мехру совсем пала духом. Неужели все это случилось в Бехрам роз, который она так старалась сделать идеальным? Почему жизнь так жестоко вывернула все наизнанку и она ничего не может изменить? Мехру решила остаться, пока не поговорит с кем-нибудь, кому известно, что именно произошло.

После ухода Мехру Рустом-джи допил чай и решил перед ванной немного подождать, чтобы еще раз дать шанс своему упрямому кишечнику.

Но, когда за чтением «Таймс оф Индия» прошли очередные десять минут, он сдался. Готовясь принять ванну, он выгнул спину, выставил зад, приподнял одну ногу и стал тужиться. Ничего. Даже не пукнул ни разу. Затем он проверил свою дагли и брюки. Они были накрахмалены как надо – не слишком мягко и не слишком жестко. Погладил живот в надежде, что ему не придется идти в туалет в храме огня; там это заведение было ужасно: следы мочи вокруг унитаза, не смытые экскременты. При виде такой картины можно было подумать, что туалетом пользовались не парси, а необразованные, грязные, темные варвары.

Рустом-джи совершил омовение, пытаясь забыть отвратительную струю, полившую его сверху, когда он уселся под ней. Слава богу, с каждой кружкой горячей воды, набранной из ведра и вылитой на спину, выплеснутой на лицо и ручейками стекавшей по паху и бедрам, эта омерзительная струя превращалась в воспоминание, которое становилось все туманнее. Очищающая вода, уходя в канализационную трубу, уносила далеко-далеко все, что еще еле брезжило в памяти, и, когда он вытерся, уже ничего не осталось. Рустом-джи вновь был самим собой.

Теперь от него исходил «свежий и освежительный» аромат, как гласила реклама жизнеутерждающего «Спасительного мыла». «Спасительное мыло» и виски «Джонни Уокер» – это те единственные вещи, которые не подпадали под действие законов о потреблении предметов роскоши, дошедших до Рустом-джи через три поколения, и он наслаждался обоими. За прошедшие годы изменилось только одно: виски «Джонни Уокер», при англичанах имевшееся в свободном доступе, сейчас можно было раздобыть только на черном рынке, и в связи с этим Рустом-джи постоянно печалился по поводу ухода англичан.

Он вышел из ванной, довольный, что кишечник его больше не беспокоит. Суета, испортившая утренние часы, ушла, и его действиями теперь руководила вновь обретенная живость. Впрочем, когда он одевался, затруднение вызвали банты, потому что обычно их завязывала Мехру. Но в теперешнем расположении духа он справился сам. Проведя в последний раз расческой по набриолиненным волосам, Рустом-джи водрузил на голову фейто, еще раз для большей уверенности подергал концы бантов и посмотрел на себя в зеркало. Довольный увиденным, он был готов отправиться в храм огня.

Выйдя из дома в прекрасном настроении, Рустом-джи направился к остановке автобуса Н. Все мальчишки ушли в школу, поэтому двор был пуст. Вечером их шумные игры наполнят его криками и грубой возней, и Рустом-джи придется с ними повоевать, если он хочет тишины и спокойствия. Уверенный в своей власти над ребятней, он миновал остановку автобуса Н и решил пройти дальше мимо угрожающего зева Тар Галли до экспресса А-1. Белизна собственных накрахмаленных одежд вселяла чувства великолепия и неуязвимости, и он не возражал, чтобы все глазели, как он вышагивает по улице.

На остановке автобуса А-1 выстроилась длинная очередь. Рустом-джи проигнорировал ее извивающийся хвост и занял место в самом начале. Вперив благостный взор в пустоту и не обращая внимания на протесты по-змеиному петляющей очереди, он размышлял, где лучше выбрать себе место – на нижнем или на верхнем ярусе автобуса. Решил, что на нижнем, – на верхний будет нелегко подняться по крутым ступенькам с достоинством, приличествующим его одеянию.

Подъехал автобус, но кондуктор начал кричать еще до полной остановки: «Все наверх! Все поднимаются наверх!» Рустом-джи, однако, уже решил для себя этот вопрос. Не обращая внимания на кондуктора, он вцепился в поручень над головой и, весьма довольный, остался внизу. Обычно воинственный кондуктор на этот раз никак не отреагировал.

Автобус приближался к Марин-лайнс, и Рустом-джи начал пробираться к двери, готовясь к выходу. Ему это вполне удалось, хотя автобус все время трясся и подпрыгивал. Сохранив важный вид и не помяв наряд, Рустом-джи добрался до двери и стал ждать.

Но он не подозревал, что на верхнем ярусе засела судьба, приняв образ рта, жующего табак с бетельным орехом. Этот рот наполнился слюной, а уставшим челюстям захотелось расслабиться. Когда автобус затормозил у Марин-лайнс, судьба высунулась в окно и выплюнула изрядное количество липкой и тягучей темно-красной жижи.

Рустом-джи в сияющем под полуденным солнцем дагли сошел с автобуса и ступил на тротуар. Тонкая струя табачного сока вонзилась ему прямо между лопатками: кроваво-красная на ослепительно-белом.

Почувствовав ее, Рустом-джи развернулся. Посмотрел наверх и увидел лицо с алыми губами и стекавшую с них струйку сока. Рот при этом продолжал жевать с большим удовольствием. В то же мгновение Рустом-джи понял, что случилось. Он взревел в бессильной агонии, завопил страшным голосом, словно в спину ему всадили нож. Автобус тем временем медленно отъехал от остановки.

– Саала ганду![21] Грязный сукин сын! Бесстыжая тварь! Выплевывать пан[22] из автобуса! Я сейчас тебе морду начищу, ты, урод!

Вокруг Рустом-джи собралась небольшая толпа. Кто-то любопытствовал, кто-то сочувствовал, но большинство веселились.

– Что случилось? Кто ударил этого?…

– Да нет же, кто-то выплюнул пан прямо на его дагли…

– Хе-хе-хе! Бава-джи[23] получил выстрел из пан-пичкари[24] прямо в свою белую дагли…

– Бава-джи, бава-джи, теперь твоя дагли стала еще лучше – белая с красным, как в цветном кино…

Насмешки и поддразнивание в дополнение к ярости от табачного плевка заставили Рустом-джи совершить поступок опасный и глупый. Он перенес свой гнев с преспокойно удаляющегося автобуса на толпу, упустив из виду тот факт, что, в отличие от автобуса, толпа была рядом и могла жестоко ответить на его ругань.

– Аррэ, вы, гнусные гхати[25], чего ржете? Постыдились бы! Сала чутия[26] выплюнул пан на мою дагли, и вы думаете, это смешно?

По толпе пробежала волна недовольства, которая сменила беззаботное подтрунивание, веселившее людей при виде бава-джи, помеченного жеваным паном.

– Аррэ, что это он о себе возомнил! Еще и ругается, оскорбляет нас!

Кто-то толкнул Рустом-джи сзади.

– Бава-джи, мы тебе сейчас все кости переломаем. Ишь развыпендривался! Вмажем-ка ему, чтоб мало не показалось!

– Аррэ, мы тебя, говнюка, на кусочки порвем!

Люди толкали Рустома-джи со всех сторон. Сорвали с его головы фейто и дергали за банты дагли.

Забыв о возмущении, Рустом-джи начал бояться за свою жизнь. Он понял, что попал в серьезную переделку. Вокруг не было видно ни одного дружелюбного лица, теперь все хотели развлечься, только уже по-другому. В панике он попытался укротить их враждебность.

– Аррэ, яр[27], зачем обижать старика? Джане де, яр[28]. Пустите меня, друзья!

И тут его отчаянные поиски выхода были вознаграждены внезапным озарением, которое вполне могло сработать. Он сунул в рот пальцы, снял протезы и выплюнул их на ладонь. Две ниточки слюны, сверкая в полуденном солнце, еще какое-то мгновение соединяли протезы с деснами, но потом оборвались и потекли по подбородку. С огромным трудом, захлебываясь и брызгая слюной, он сказал:

– Посмотрите, какой я старик, даже зубов нет.

И поднял руку с протезами, чтобы всем было лучше видно.

Опавший рот и шлепающие губы успокоили толпу. По ней прокатились смешки. Клоун, живший в Рустом-джи, торжествовал. Он восстановил безобидность первоначальной веселенькой картинки, фейто вновь вернулась на голову, а протезы в рот.

Затем под улыбающимися взглядами Рустом-джи развязал банты своей дагли и снял ее. О том, чтобы идти в храм огня, не могло быть и речи. На глаза навернулись слезы горечи и стыда, и, словно сквозь туман, он различил кроваво-красное пятно. Даже сняв дагли, он чувствовал на спине небольшую влажность – слюна проникла сквозь дагли и судру[29]. Второй раз за день его испачкали самым отвратительным образом.

Кто-то протянул ему газету, чтобы завернуть дагли, кто-то поднял пакет с сандалом, который он уронил. Рустом-джи выглядел совершенно беспомощным. Тут подошел автобус, и все уехали.

Он остался стоять один с завернутой в газету дагли и сандалом в оберточной бумаге. Фейто сдвинулась набекрень. Рустом-джи больше не выглядел неприступным, да и не чувствовал себя таковым. Слабым жестом он остановил такси. Это был маленький «моррис», и ему пришлось согнуться в три погибели, чтобы залезть внутрь, не сбив с головы шапку.

Ужас, который Мехру испытала у храма огня, понемногу утих по дороге домой. Ее мысли обратились к Рустом-джи. Он, конечно, уже должен был закончить омовение и приехать к храму. Мехру простояла там больше двух часов, сначала за воротами, потом внутри двора. Может, Рустом-джи уже узнал, что произошло, надеялась она, может, ему известно, что молитвы отменены.

Мехру повернула ключ в замке и вошла в квартиру. Рустом-джи лежал, раскинувшись, в кресле. Рядом была брошена дагли с кричащим кроваво-красным пятном от пана.

Он удивился, что Мехру вернулась домой так рано и такая удрученная. Обычно она приходила из храма огня с выражением, близким к блаженству. Сегодня же, подумал Рустом-джи, такое впечатление, что она встретилась там с самим сатаной.

Мехру приблизилась к чайному столику, и луч света упал на дагли.

– Дагли дастура Дхунджиши! Но… но… как ты?…

– Что за ерунду ты несешь? Какая-то свинья плюнула паном на мою дагли. – Он решил не рассказывать, как еле унес ноги от толпы на остановке. – Откуда у меня возьмется дагли этого жирного мошенника Дхунджиши?

Мехру без сил опустилась на стул.

– Бог простит тебе эти слова, потому что ты не знаешь, что дастур Дхунджиша убит!

– Что?! В храме огня? Но кто посмел?…

– Я тебе все расскажу, только подожди минутку. Сначала мне надо выпить воды, я очень устала.

Вся самоуверенность Рустом-джи улетучилась. Он побежал на кухню за стаканом воды. И потом Мехру рассказала ему, как Дхунджишу заколол чашнивала[30], которого наняли на работу в храм. Этот человек признался в содеянном. Он пытался украсть несколько серебряных подносов из храма, когда в залу зачем-то зашел Дхунджиша. Чашнивала запаниковал и убил его. Затем, чтобы избавиться от тела, бросил его в священный колодец при храме.

– Тело нашли сегодня утром, – рассказывала Мехру. – Потом меня пустили внутрь, где полиция осматривала тело. Ничего не было снято, он все еще был в дагли, и она выглядела в точности так же, как…

Она шевельнула рукой, указывая на рубашку Рустом-джи на чайном столике, содрогнулась и замолчала.

Ей надо было чем-то себя занять. Она отнесла свой стакан обратно на кухню вместе с чашкой Рустом-джи, из которой он пил утром, и разожгла плиту, чтобы приготовить обед. Вернулась в комнату, внимательно рассмотрела пятно от пана на рубашке и поразмышляла вслух, как лучше его вывести, потом вновь замолчала.

Рустом-джи тяжело вздохнул.

– Что творится в мире, не понимаю. Парси убивает парси… чашнивала и дастур…

Он тоже замолчал, медленно качая головой. Задумчиво посмотрел на стены и потолок, где краска и штукатурка готовы были отвалиться, готовы были упасть в их кастрюли и сковородки, в их тазы с водой, в их жизни. Завтра Гаджра придет и сметет с пола белые хлопья, вычистит кастрюли и сковородки, нальет свежую воду в тазы. Принесут «Таймс оф Индия», он почитает ее за чашкой чая и увидит, как Нариман Хансотия проедет мимо на своем «мерседес-бенце» 1932 года в Мемориальную библиотеку имени Кавасджи Фрамджи читать ежедневные мировые газеты. Мехру смоет с входной двери рисунок, сделанный цветными мелками, и снимет торан над дверями – к утру цветы засохнут и скукожатся.

Мехру посмотрела на Рустом-джи, сидящего в задумчивости в своем кресле, и где-то внутри почувствовала печаль от его встревоженного и отстраненного взгляда. Ее тронул редкий проблеск нежности, который вдруг пробился из-под грубой оболочки. Она тихонько скользнула в спальню переодеть сари.

Размотанные метры мятой материи, так и не впитавшие сандалового аромата, упали на кровать. Не было смысла складывать и вешать сари рядом с постелью, его следовало прямиком отправлять в мойку. Она посмотрела на сари почти с отчаянием и заметила на стене рядом с кроватью следы струек, оставшиеся после прошлогодних дождей.

В этом году сезон дождей должен скоро начаться, и тогда муссоны вымоют узкие улочки, по которым она проезжала сегодня утром по дороге в храм огня. А в квартире дождь проявится свежими бусинками влаги, заменив прошлогодние следы на новые.

Запах дхандар-патио, доносившийся из кухни, незаметно проник в ее мысли. Он напомнил, что Бехрам роз еще не кончился. Но она вернулась на кухню и выключила плиту – знала, что обедать рано. Однако все же налила две чашки чая. Между десятью и четырьмя часами Мехру никогда не пила чай, это было одно из ее строжайших правил. Сегодня ради Рустом-джи она сделает исключение.

Мехру вернулась к мужу, спросила, готов ли он обедать, и, получив, как и ожидала, отрицательный ответ, улыбнулась про себя с ласковым удовлетворением – как же хорошо она знает своего Рустом-джи! В это мгновение она чувствовала, что они очень близки.

Он медленно из стороны в сторону покачал головой, задумчиво глядя в пространство.

– В желудке все еще тяжесть. Наверное, запор.

– А что с туалетом?

– Все еще течет.

Мехру взяла на кухне две чашки и вновь вошла в комнату.

– Тогда еще чашечку?

Рустом-джи благодарно кивнул.

Однажды в воскресенье

Наджамай собиралась запереть свою квартиру в Фирозша-Баг и на один день уехать поездом к семейству сестры в Бандру.

Она суетливо перемещала свою тушу, поворачивая ключи в навесных замках всех семнадцати шкафчиков, а затем дергала каждый, чтобы удостовериться, что затворный механизм держит дужку как следует. Очень скоро от волнений и чрезмерных усилий у нее началась одышка.

Одышка напомнила ей, что три года назад она делала операцию по удалению жировой ткани из брюшной полости и груди. Врач сказал ей: «Глядя в зеркало, вы не заметите никакой особой разницы, но, когда вам будет за шестьдесят, вы оцените результат. Тело не обвиснет».

Сейчас ей пятьдесят пять, и вскоре она узнает, прав ли был врач, если милостивый бог подарит ей еще лет пять жизни. Наджамай не ставила под сомнение пути милостивого бога, хотя он забрал у нее ее Соли в тот же год, когда сначала Долли, а следом Вера отправились за границу учиться в университете.

Сегодня первое воскресенье, когда квартира будет целый день стоять пустая. «В каком-то смысле неплохо, – размышляла Наджамай, – что соседи, Техмина рядышком и Бойсы ниже этажом, так часто пользуются моим холодильником. Любой человек с нехорошими намерениями по поводу пустой квартиры крепко задумается, когда увидит, как они шныряют туда-сюда».

На время успокоенная мыслью о соседях, которых в остальное время считала надоедами, Наджамай отправилась в путь. Она кивнула ребятам, игравшим во дворе. На улице было не очень жарко, дул легкий ветерок, и мир казался вполне дружелюбным. Дорога занимала двадцать минут, а потом у нее оставалась масса времени до экспресса, отходящего в 10:15. Она приедет к сестре задолго до обеда.

В одиннадцать тридцать Техмина осторожно открыла дверь и выглянула наружу. Она удостоверилась, что коридор пуст и по дороге к холодильнику Наджамай она не рискует встретиться с кем-нибудь из Бойсов. «Как не стыдно этим людям пользоваться добротой бедной женщины, – думала Техмина. – Наджамай сказала всего лишь: „Пожалуйста, можете пользоваться холодильником“. Но это она только из вежливости. А Бойсы ведут себя так, будто им уже принадлежит полхолодильника».

В тапках и накидке она прошаркала вперед, зажав в руке пустую рюмку и ключи от квартиры Наджамай. От Техмины пахло гвоздикой, которая не вынималась изо рта по двум причинам: она препятствовала приступам тошноты и облегчала хроническую зубную боль.

Проклиная плохую видимость в коридоре, Техмина осторожно проследовала дальше. Даже в самый солнечный день в коридоре неизменно было почти темно. Она начала возиться с замками. Хорошо бы ее катаракты поскорее созрели и их можно было бы удалить.

Наконец оказавшись в квартире, она распахнула дверцу холодильника, чтобы насладиться освежающим потоком холодного воздуха. Заметила странного вида пакет, завернутый в пластик, повертела его в руках, понюхала и решила не раскрывать. Морозилка была почти пустая. Бойсы еще не принесли свои еженедельные пакеты с говядиной.

Техмина бросила в принесенную рюмку два кубика льда – холодный лимонад в середине дня она любила не меньше, чем виски с содовой вечером, – и начала закрывать квартиру. Но ее борьба с замками и засовами Наджамай была внезапно прервана, когда сзади послышались шаги.

– Фрэнсис!

Фрэнсис выполнял разную несложную работу. Не только для Техмины и Наджамай в корпусе «С», но для всех жителей Фирозша-Баг, кому требовались его услуги. Это был единственный источник дохода парня с тех пор, как его не то сократили, не то уволили (точно никто не знал) из мебельного магазина на противоположной стороне улицы, в котором он раньше работал рассыльным. Магазинный навес все еще служил ему крышей, хотя никакой другой крыши он никогда и не знал. Как ни странно, владелец магазина не возражал, и место было удобное – Техмине, Наджамай или любому другому соседу нужно было только выглянуть с веранды, помахать рукой или похлопать в ладоши, и Фрэнсис являлся на зов.

Как всегда расплывшись в улыбке, Фрэнсис подошел к Техмине.

– Нечего на меня глазеть, идиот, – сказала Техмина. – Проверь лучше, хорошо ли заперта дверь.

– Да, бай[31]. А когда Наджамай вернется? Она говорила, что даст мне сегодня работу.

– Никогда. Про сегодня не может быть и речи. Она приедет очень поздно. Ты, наверное, ошибся. – Громко причмокнув, Техмина переложила гвоздику к другой щеке и продолжала: – Сколько раз я тебе говорила: вынь пробки из ушей и слушай внимательно, когда люди с тобой разговаривают. Но нет. Ты никогда не слушаешь.

Фрэнсис снова заулыбался, пожал плечами и, чтобы ублажить Техмину, ответил:

– Простите, бай, это моя ошибка!

Росточку в нем было чуть больше полутора метров, но силой он обладал, совершенно не соответствовавшей такому щуплому телосложению. Однажды на кухне у Техмины во время генеральной уборки он поднял каменную плиту для растирания специй. Она весила не меньше двадцати пяти килограммов, и Техмина поразилась, как Фрэнсис держал ее – одними лишь кончиками пальцев. Потом она рассказала об этом случае Наджамай. Обе женщины подивились его способностям и рассмеялись, когда Техмина заявила, что парень наверняка силен, как бык.

Голосом как можно более смиренным Фрэнсис спросил:

– А у вас для меня работы не найдется?

– Нет. И мне не нравится, что ты маячишь тут в коридоре. Когда есть работа, мы тебя зовем. Давай-ка уходи.

Фрэнсис ушел. Техмина, конечно, могла и обидеть, но ведь и ему нужно было раздобыть хоть несколько пайс, которые соседи по доброте душевной давали ему заработать, и, кроме того, оставшихся от ужина объедков, которые ему обычно разрешала забрать Наджамай. Фрэнсис вернулся под тень магазинного навеса.

Пока Техмина охлаждала лимонад кубиками льда Наджамай, внизу Силлу Бойс промывала и раскладывала говядину в семь одинаковых пакетов. Ей было неприятно чувствовать себя обязанной Наджамай из-за холодильника, хотя, спору нет, пользоваться им было очень удобно. «Вообще-то, – убеждала она себя, – мы в долгу не остаемся, она каждый день берет у нас почитать газету. И каждое утро я забираю ее молоко и хлеб, так что ей не приходится рано вставать. Мадам даже не удосуживается спуститься, мои сыновья должны все носить ей наверх». Так каждое воскресенье она размышляла и уговаривала себя, распределяя мясо по пластиковым пакетам, которые ее сын Керси позже засовывал в морозилку Наджамай.

Сейчас Керси был занят починкой своей крикетной биты. Шнур, намотанный вокруг ручки, разошелся и сбился черным пучком у самого ее конца, оголив почти половину. «Похоже на лобковые волосы», – думал Керси, распутывая шнур, а потом заново обматывая и приклеивая его вокруг ручки.

Бита была четвертого размера – слишком маленькая для него, хотя он почти уже не играл в крикет. Однако эта игра почему-то до сих пор занимала его мысли. Бита Керси все еще была довольно пружинистой и могла послать мяч к линии границы, чем разительно отличалась от биты его брата Перси. Та пребывала в плачевном состоянии. Древесина лопасти высохла и потрескалась, ручка, давно утратившая и резиновый грип, и шнур, раскололась, а место соединения лопасти с ручкой вообще еле держалось. Но Перси было все равно. Ему всегда было все равно, кроме разве что одного случая, когда приезжала команда из Австралии и он сидел как приклеенный у радио, слушая комментатора. Теперь Перси увлекся аэропланами, все время собирал модели, проводил над ними по многу часов и запоем читал книжки про летчика Бигглса.

А вот Керси со времен начальной школы хотел серьезно играть в крикет. В пятом классе его наконец выбрали в классную команду. Однако накануне матча их капитан заболел свинкой, и его место занял другой. Тот быстренько отправил Керси в запасные, выдвинув на его место своего дружка. На этом серьезная игра для Керси закончилась. Некоторое время назад по утрам в воскресенье отец брал его вместе с друзьями из Фирозша-Баг поиграть на майдан[32] – тот, что на Марин-драйв. Сейчас они немного играли на площадке во дворе. Но это было не то же самое. И потом им все время мешали разные люди, к примеру старик Рустом-джи из корпуса «А». Из всех ругавшихся и вопящих соседей жадюга Рустом-джи кричал громче и дольше других. Он все время грозился конфисковать биту и мяч, если ребята сейчас же не прекратят.

Теперь Керси своей битой в основном убивал крыс. Крысиный яд и всяческие ловушки также использовались жильцами с неиссякаемым упорством. Но популяция грызунов, ведомая каким-то шестым чувством, их обходила. Так что бита Керси оказалась незаменимой.

Мать гордилась ловкостью своего сына и однажды похвасталась ею перед соседкой Наджамай с верхнего этажа: «Такой молодой и такой смелый! Как он гоняется за этими мерзкими тварями! И ведь никогда не промахнется». Это была ошибка, потому что в следующий раз, когда Наджамай заметила в своей квартире крысу, она сразу же послала за Керси. Крыса забралась в комнату дочерей, и Керси бросился следом. Вера только что вышла из ванной и была не одета. Она завизжала сначала при виде крысы, а потом второй раз, когда к ней вбежал Керси. Парню стало непросто следить за маневрами крысы, и та преспокойно ускользнула. Вскоре после этого Вера уехала за границу учиться в университете, последовав примеру своей сестры Долли.

Когда Керси впервые убил крысу битой, картина получилась довольно кровавая. Может, им руководили азарт погони или ярость, вызванная непрошеной гостьей, или он просто не осознавал хрупкость этого существа из меха и костей. Бита опустилась на крысу с такой силой, что крысу просто расплющило. Темно-красное пятно расползлось по полу, и Керси чуть не стошнило. Он понял, какое оно липкое, только когда попытался вытереть его старой газетой.

Говядина была готова для заморозки. С семью пакетами мяса и ключами Наджамай в кармане Керси потопал наверх.

Когда дочери Наджамай уехали за границу, с ними вместе исчезла и присущая юности чувственность, которая наполняла квартиру и кружила голову Керси, испытывавшего возбуждение в такой день, как сегодня, когда никого не было дома и у него появлялась возможность исследовать спальню Веры и Долли, покопаться в их нижнем белье, вечно повсюду разбросанном, поперебирать эти кружева и оборки, потереться о них, а однажды ему едва удалось спасти их от неожиданного конца. Теперь же обследование комнаты не принесло ему ничего, кроме гигантского белья Наджамай. Керси даже не мог назвать эти вещи лифчиками и трусиками – огромный размер не давал им права называться такими нежными словами.

Печальный, опустошенный и обделенный, он вяло спускался по лестнице. На каждой деревянной ступеньке под грузом лет и весом жильцов образовались стоптанные углубления, и Керси тоже чувствовал, что весь измучен. Не так давно он мог справляться с периодами уныния и подавленности, уткнувшись в книги Энид Блайтон. Уже через несколько минут он становился участником приключений «Великолепной пятерки» или «Тайной семерки», идиллической жизни в английской деревушке, где играл с собаками, скакал по лугам на коне, влезал на горы, ходил в походы, а если дело было зимой, лепил снеговика и играл в снежки.

Но в последнее время книжки уже не спасали, и он от них избавился. Из-за увлечения такими глупыми детскими фантазиями над ним смеялся Перси, предлагая взамен собственное хобби – воздушные бои вместе с Бигглсом и командой из ВВС Великобритании.

Все в Фирозша-Баг стало пресным с тех пор, как падмару[33] Песи отправили в школу-интернат. И все из-за этого хлюпика Джахангира Бальсара, Книжного Червя.

Фрэнсис вернулся в коридор и, когда Керси прошел мимо, расстроился. Обычно Керси останавливался поболтать, он хорошо относился ко всей прислуге в доме, особенно к Фрэнсису. Отец научил Керси играть в крикет, зато Фрэнсис объяснил ему, как правильно запускать воздушного змея. Доставив Наджамай с распределительного склада рис и сахар, полагавшиеся ей по квоте, Фрэнсис заработал пятьдесят пайс и купил на них змея и бечевку, а потом с важным видом выучил Керси всему, что сам знал о воздушных змеях.

Однако время, которое они проводили вместе, было проклятием для родителей Керси. Они смотрели с крайним неодобрением на их растущую дружбу, да и все соседи единогласно решили, что не пристало мальчику-парсу водиться с парнем, который ничуть не лучше бездомного нищего. Он бы давно умер от голода, если бы они по своей доброте не подкидывали ему работу. Ничего хорошего из этого общения не выйдет, говорили они.

Но, к большому сожалению, когда сезон ветров и запусков змея закончился, Керси и Фрэнсис принялись заводить юлу или играть в стеклянные шарики. Оба этих занятия также считались неподходящими для мальчика-парса.

В шесть тридцать Техмина отправилась в квартиру Наджамай за льдом. Кубики льда в этот час были самые ценные – она только что налила себе четверть рюмки шотландского виски.

Над стеной, огораживающей дворовую площадку, зловеще заиграли красные неоновые отсветы рекламы с изображением сари «Амбика» из другого квартала. Хотя в тот вечер уличные фонари уже включили, они почти не освещали коридор, да и от полной луны тоже не было проку. Техмина проклинала замки, не поддававшиеся ее усилиям. Но, продолжая в полутьме неравную борьбу и чувствуя, как вспотели подмышки, она признавала, что жизнь до эпохи холодильника была еще тяжелее.

В те времена ей нужно было собраться с силами, чтобы выйти со двора Фирозша-Баг и отправиться за льдом в иранский ресторан в Тар Галли. Тут дело было не в деньгах, а в само́м неприятном походе. Кроме прочего, жители Тар Галли развлекались тем, что плевали из своих съемных квартир на всех появлявшихся у них более богатых незнакомцев. В обедневшем квартале Тар Галли Техмина, без сомнения, считалась богатой, и множество удачно направленных плевков попадали точно в цель. В такие вечера Техмина возвращалась домой в слезах и бросалась в ванну, проклиная дьявольских выродков и извергов из Тар Галли. А купленный лед между тем плавился, становясь серебристым.

Когда дверь наконец открылась, Техмина заметила в дальнем конце коридора чью-то фигуру. Ее сердце заколотилось сильнее. Она стала прикидывать, кто бы это мог быть, и закричала голосом как можно более властным:

– Кон хэ?[34]Чего тебе надо?

– Бай, это всего лишь я, Фрэнсис.

Знакомый голос придал ей мужества. Она начала отчитывать парня:

– Разве я сегодня утром не велела тебе не болтаться здесь? Разве я не говорила, что мы тебя позовем, если будет работа? Разве я не говорила, что Наджамай приедет очень поздно? Так скажи мне, негодник, что ты здесь делаешь?

Фрэнсис был голоден. Он не ел целых два дня и надеялся хоть что-нибудь заработать вечером на ужин. У него не было сил терпеть выволочку от Техмины, поэтому он пробубнил:

– Я пришел посмотреть, не приехала ли Наджамай.

И повернулся, чтобы уйти.

Но тут Техмина неожиданно передумала.

– Подожди здесь, пока я возьму лед, – сказала она, сообразив, что может рассчитывать на помощь Фрэнсиса, когда понадобится запирать дверь.

Войдя в квартиру, она решила, что Фрэнсиса лучше не раздражать. Никогда не знаешь, в какой момент люди его склада могут обозлиться. Если бы он захотел, то сбил бы ее с ног прямо сейчас, ограбил бы квартиру Наджамай и сбежал насовсем. При этой мысли Техмину передернуло, но она взяла себя в руки.

С нижнего этажа послышались звуки «Голубого Дуная». Техмина начала рассеянно раскачиваться в такт. Штраус! Музыка напомнила ей о времени, когда мир был проще и лучше, когда походы в Тар Галли не предполагали возможности быть оплеванной. Она полезла в морозилку, и «Голубой Дунай» смолк. Скрепя сердце Техмина согласилась, что в одном Бойсам нельзя отказать: они разбираются в музыке. Из их квартиры никогда не доносились те бессмысленные и монотонные песни из индийских фильмов, которые иногда услышиишь из других корпусов Фирозша-Баг.

Полностью овладев собой, она поспешно вышла за порог.

– Ну-ка, Фрэнсис, – сказала она тоном, не терпящим возражений, – помоги мне запереть дверь на замок. Я скажу Наджамай, что ты придешь к ней завтра за работой.

Она протянула ему связку ключей, и Фрэнсис, не поддавшийся ее вялой попытке примирения, медленно и недовольно их взял.

Техмина была рада, что попросила парня подождать. «Если у него ушло столько времени, то у меня бы вообще ничего не получилось в этакой темноте», – подумала она, когда Фрэнсис вернул ей ключи.

Этажом ниже Силлу услышала, как хлопнула дверь, когда Техмина вернулась в свою квартиру. Пора было ужинать. Она встала и пошла на кухню.

Наджамай сошла с поезда и взяла в обе руки свои вещи: зонтик, сумочку, большой пакет с остатками еды и шерстяную кофту. Воскресная ночь полностью окутала вокзал. Платформы и залы ожидания были пусты. Она никак не могла решить – взять ожидающее поблизости ночное такси или пройтись пешком. Вокзальные часы показывали девять тридцать. Даже если ей придется пройти сорок минут вместо обычных двадцати, все равно еще не поздно заглянуть к Бойсам, они вряд ли будут спать. Кроме того, прогулка полезна для здоровья, она поможет переварить пупета-ну-гоз[35]и дхандар-патио. И, если повезет, сегодняшней ночью газы не станут распирать кишечник.

Сияла полная луна, ночь выдалась прохладная, и Наджамай шла с удовольствием. Приближаясь к Фирозша-Баг, она кинула быстрый взгляд на угрожающий зев Тар Галли. Там уличных фонарей было мало, а некоторые части квартала вообще не освещались. Наджамай подумала, не удастся ли ей разглядеть каких-нибудь сутенеров и проституток, которые, как рассказывают, появляются здесь с наступлением темноты, хотя Тар Галли нельзя назвать районом красных фонарей. Однако квартал выглядел пустынным.

Наджамай была рада, когда ее прогулка закончилась. Немного запыхавшись, она позвонила в дверь к Бойсам.

– Здравствуйте, здравствуйте! Я только хотела взять сегодняшнюю газету. Если, конечно, вы ее уже прочитали.

– Да-да, – ответила Силлу, – я попросила всех прочитать ее пораньше.

– Как мило с вашей стороны, – сказала Наджамай, приподняв руку, чтобы Силлу подсунула газету ей под мышку. Потом, когда Силлу потянулась за фонариком, она запротестовала:

– Нет-нет, на лестнице не будет темно, сегодня луна полная.

Кроме многих других вещей, которые Силлу делала для соседки, было и освещение лестницы, когда Наджамай поднималась к себе. Она понимала, что, если Наджамай споткнется в темноте и грохнется вниз, ее сломанные кости станут проблемой для Бойсов. Гораздо проще включить фонарик и осветить ей путь до лестничной площадки.

– Доброй ночи, – сказала Наджамай и двинулась вверх. Силлу ждала. Словно прожектор в каком-то гротескном кабаре, фонарик высвечивал мощное колыхание ягодиц Наджамай. Задыхаясь, она дошла до верха, поблагодарила Силлу и исчезла.

Силлу положила фонарик на место, в нишу у двери. Звуки, говорящие о том, что Наджамай собирается лечь спать, стали просачиваться вниз так же назойливо, как капающий кран. Хлопнула дверца шкафчика… кресло в спальне, стоящее днем у окна, на ночь подтащили к кровати… шаги по направлению к дальнему концу квартиры… после соответствующей паузы послышался звук спускаемой воды… потом снова звук воды, но на этот раз не потоком, а непрерывной и слабой струей из крана… потом снова шаги…

Череда знакомых звуков вдруг разорвалась истерическими криками Наджамай.

– Помогите, помогите! Скорее! Воры!

Керси с матерью прибежали к двери первыми. А когда выскочили наружу, успели увидеть, как в направлении Тар Галли исчезла фигура Фрэнсиса. Наджамай, охая, стояла наверху лестницы.

– Он прятался за кухонной дверью, – задыхаясь, рассказывала она. – Входную дверь… Техмина, как всегда…

Силлу преисполнилась благородного негодования:

– Не понимаю, почему женщина с таким плохим зрением должна возиться с вашими ключами! Что он украл?

– Надо проверить шкафчики, – пыхтела Наджамай. – Этот негодный бездельник уже, наверное, далеко убежал.

Теперь и Техмина, шаркая, вышла на лестницу, все еще в накидке. Она нервно посасывала гвоздику и имела очень виноватый вид. Стоя за дверью, она все слышала, но все равно спросила:

– Что случилось? Кто кричал?

Бессмысленная суматоха раздражала Керси, и он вернулся в квартиру. Смущенный произошедшим, он сел на кровать и начал хрустеть костяшками пальцев на обеих руках. Каждый палец он со знанием дела тянул сначала за сустав, ближайший к ладони, потом за тот, что у ногтя. Он мог также хрустеть костяшками пальцев на ногах – по разу на каждом, – но сейчас ему не хотелось. Не хрусти пальцами, сказали ему, твои руки будут толстыми и уродливыми. Тогда он начал это делать еще более рьяно, надеясь, что суставы распухнут и кулаки станут размером с лицо. Такие кулаки пригодятся, чтобы испугать противника в драке. Но руки никак не менялись.

Керси взял свою биту. Шнур, обмотанный вокруг ручки, хорошо закрепился, клей высох. Можно было вновь надевать на ручку резиновый грип. Его надо натягивать умеючи. Если правильно не получится, то грип не покроет всю ручку, а будет свисать с конца, словно необрезанная крайняя плоть. Керси скрутил цилиндрическую резиновую трубку грипа, придав ей форму резинового кольца. Затем натянул это кольцо на ручку и стал его раскручивать. «Наверное, презервативы надевают так же», – подумал он. Кто-то из ребят показывал ему эти штуки в школе, только у грипа верхушка была срезана. Точно так же, как в той шутке о книжке под названием «Нежеланный ребенок» Ф. Л. Берста.

Керси встал перед зеркалом и помахал битой. Довольный проделанным ремонтом, снова сел. Он злился и чувствовал себя обманутым при мысли о Фрэнсисе, скрывшемся в Тар Галли. Злость, усиленная пустотой этого воскресенья, которая, словно невыполненное обещание, будоражила его несколько часов назад, теперь заставила его поддаться нахлынувшему приступу героизма. Он снова посмотрел на себя в зеркало и вышел из дома с битой в руке.

Небольшая толпа жильцов корпуса «С» и их прислуги собралась вокруг Наджамай, Силлу и Техмины.

– Я его найду, – сурово сказал им Керси.

– Что за чушь ты несешь! – воскликнула его мать. – В Тар Галли один ночью?

– О, какой смелый мальчик! – восхитилась Наджамай. – Но, может, нам следует вызвать полицию?

В это время Техмина что-то невпопад бормотала о кубиках льда, шотландском виски и содовой. Керси стоял на своем:

– Я его найду.

На этот раз Силлу сказала:

– Пусть с тобой пойдет брат. Один ты не справишься с этим негодяем. Перси, возьми другую биту и иди с Керси.

Перси послушно присоединился к брату, и они вдвоем направились в Тар Галли. Мать давала наставления им вслед:

– Ради бога, будьте осторожны! – кричала она. – Не разделяйтесь и, если не сможете его найти, далеко не ходите!

Два брата, шагающие с крикетными битами, привлекли к себе внимание нескольких любопытных в Тар Галли. Но час был поздний, и народу было немного. Те же, кто еще не спал, ждали финального розыгрыша лотереи «Матка», чтобы выяснить, благосклонна ли к ним финансовая фортуна. Некоторые из них начали улюлюкать, завидев Керси и Перси.

– Бава-джи парси! Крикет ночью? Бава-джи парси! Куда мячик-то ваш полетит – на границу поля или перемахнет?

– Не обращай внимания на этих поганых гхати, – тихо проговорил Перси. Совет был правильный. Они продолжили свой путь, словно у них имелся заранее продуманный план. Перси тащил биту за собой, а Керси положил свою на правое плечо, чтобы не намокла в лужах, образовавшихся из-за переполненных канав Тар Галли. «Смешно, – подумал он, – только сегодня утром я не заметил ни одной переполненной канавы, когда ходил за солью в банью[36]». Теперь там было море разливанное. Сточные канавы в Тар Галли славились своим непостоянным характером и вонью, хотя последнее местные жители никогда не замечали.

Банья уже закрылась для обычных посетителей, но маленькое окошко все еще было открыто. Исполняя в ночное время роль букмекерской конторы, банья принимала последние ставки «Матки». Их следовало сделать до полуночи, когда выигравшие номера вынимались из глиняного горшка «матка», который и дал лотерее свое название.

Фрэнсиса не было видно. Керси и Перси подошли к первому съемному многоквартирному дому с привязанной у фасада знакомой коровой, единственной в округе. Каждое утро в сопровождении хорошенькой дочери хозяина с корзиной свежесрезанной травы она проходила по окрестным улицам. Люди благоговейно кормили корову, покупая траву по двадцати пяти пайс пучок. Когда корзина опустошалась, корову вели назад в Тар Галли.

Керси вспомнил, как однажды ранним утром, когда хозяйская дочка доила корову, позади ее сидящей фигуры стоял молодой человек. Он наклонился к девушке и тискал ее груди, а она старательно продолжала дойку и теребила вымя. Никто из них не заметил торопливо прошедшего мимо Керси. Теперь, вспоминая эту сцену, он подумал о дочерях Наджамай, о крысе в спальне, полуголом теле Веры, своих украденных фантазиях и снова почувствовал, что его обманули и обделили.

Первым заметил Фрэнсиса Перси и показал на него Керси. И он же первым закричал: «Чор! Чор![37] Держи его!», что подтолкнуло любителей лотереи к действию.

Фрэнсис был обречен. Какие-то трое издалека услышали шум, повалили парня, когда он пробегал мимо, и не мешкая принялись избивать. Один довольно неуклюже попытался ударить Фрэнсиса в прыжке двумя ногами, но, поскольку прием не вышел как надо, он с удовольствием перешел на кулаки. Тут подтянулись другие и включились в побоище.

Знаковый клич «Держи вора!» превратил Фрэнсиса в законную добычу в Тар Галли. Но Керси пришел в ужас. Он совсем не рассчитывал на такой результат, когда выходил из дома с битой. Содрогаясь, он смотрел, как Фрэнсиса избивают и пинают, как ему выкручивают руки и дерут за волосы, оскорбляют и оплевывают. Когда их глаза встретились, Керси отвернулся.

Тут вмешался Перси:

– Перестаньте! Хватит его бить! Мы должны отвести его назад к бай, которую он обворовал. Ей решать!

Идея отвести преступника на место преступления к его жертве, как это бывает в индийском кино, толпе понравилась. Керси смог стряхнуть с себя оцепенение. Следуя примеру Перси, он схватил Фрэнсиса за руку и за воротник, давая понять, что это их пленник и колотить его больше ни к чему.

В таком положении они повели Фрэнсиса назад в Фирозша-Баг мимо привязанной коровы, мимо баньи, мимо переполненных канав Тар Галли. Время от времени кто-нибудь давал Фрэнсису подзатыльник или бил по спине, но Перси напоминал толпе о бай, которую тот обокрал, после чего процессия уже двигалась в строгом порядке.

У корпуса «С» их ждали. Присоединились новые жильцы, включая единственного мусульманина в Фирозша-Баг с первого этажа корпуса «В» и его муcульманского слугу. Оба давно имели зуб на Фрэнсиса из-за какой-то истории с проституткой и были рады случившейся с ним передряге.

Фрэнсиса подвели к Наджамай. Из его глаз текли слезы, колени подкашивались.

– Почему, Фрэнсис? – проговорила Наджамай. – Почему?

Вдруг из толпы вышел сосед и ударил Фрэнсиса наотмашь по лицу.

– Ты, бадмаш![38] Стыда у тебя нет! Она тебя кормит, дает работу, а ты у нее крадешь, паразит!

После этой пощечины собравшиеся двинулись было к Фрэнсису, готовые устроить ему новую взбучку. Но Наджамай закричала, и толпа остановилась. Фрэнсис с плачем бросился ей в ноги.

– Бай, – взмолился он, – вы меня бейте, пинайте, делайте, что хотите. Только им, пожалуйста, не давайте, пожалуйста!

Пока Фрэнсис стоял перед ней на коленях, слуга-мусульманин понял, что у него появился шанс, и не стал терять времени. Прежде чем парня успели оттащить, он, размахнувшись, с силой ударил его ногой под ребра. Фрэнсис заскулил, как собака, и упал навзничь.

Наджамай чинно выразила Силлу свою благодарность.

– Какие смелые у вас сыновья! Если бы они не погнались за этим паршивцем, я бы никогда больше не увидела своих восьмидесяти рупий. Поблагодарите Перси и Керси. Да благословит их бог, такие хорошие мальчики!

Толпа потихоньку расходилась. Техмина разговаривала с соседом-мусульманином. Имея мало знакомых в этом здании, он стремился снискать ее расположение, пока она находилась в уязвимом состоянии и не пришла в себя после бойкота жильцов корпуса «С». Освещенный полной луной, он выражал сочувствие ее версии случившегося.

– Наджамай знает, что мои глаза никуда не годятся, пока мне не удалят катаракты. Но она все равно хочет, чтобы я держала у себя ее ключи и присматривала за квартирой. – От волнения гвоздика проскочила к губам Техмины, но она умело всосала ее назад и спрятала в безопасное место за щекой. – Как я могла догадаться, что Фрэнсис такое сделает? Если бы только я видела его глаза. Но в коридоре всегда так темно.

Сосед-мусульманин медленно качал головой и прищелкивал языком, показывая, что он прекрасно ее понимает.

Поднявшись к себе в квартиру, Наджамай усмехнулась, когда вспомнила, как двое мальчишек возвращались с Фрэнсисом. «Как глупо они выглядели. Побежали за беднягой Фрэнсисом со своими огромными битами! Как будто он хоть раз кого-то из них тронул! Интересно, что теперь сделает с ним полиция». Она пошла на кухню и принюхалась. В воздухе пахло аммиаком. На том месте за кухонной дверью, где прятался Фрэнсис, была желтоватая лужа. Она с удивлением наклонилась и снова принюхалась, а потом поняла, что, должно быть, его мочевой пузырь не выдержал, когда она закричала.

Она вытерла лужу шваброй и решила, что завтра расскажет об увиденном Силлу. Еще придется попросить ее найти кого-нибудь, кто отоварил бы ей карточки. Может, пришло время преодолеть свою неприязнь к прислуге, работающей полный день, и нанять кого-то, кто жил бы у нее постоянно, готовил, убирал и следил за квартирой. И составил бы ей компанию, ведь иногда бывает так тоскливо жить одной.

Наджамай закончила дела на кухне. Пошла в спальню, опустилась всем своим весом в кресло и взяла воскресную газету Бойсов.

Керси был в туалете. Его подташнивало, но после неудачных попыток рвоты он вернулся в спальню. Сел на кровать и взял в руки биту. Сорвал с нее резиновый грип и медленно, задумчиво начал сдирать с ручки только что приклеенный шнур, кусочек за кусочком, кольцо за кольцом.

Вскоре шнур уже лежал на полу черной спутанной горкой, а ручка выглядела лысой, оголенной и беззащитной. Никогда раньше Керси не видел свою биту в таком изодранном, голом виде. Он встал, схватился за ручку обеими руками, установил лопасть под углом к полу, а потом ударил по ней ногой. Послышался громкий треск, и ручка отскочила.

Привидение в Фирозша-Баг

Я всегда верила в привидения. Еще девочкой я видела их на маленьком поле своего отца в Гоа. Это было очень давно – до того, как я оказалась в Бомбее и стала айя[39].

Отец тоже их видел, чаще всего у колодца, откуда они брали воду. Он приходил к нам и говорил, что бхут[40] опять хочет пить. Но нам никогда не было страшно. В нашей деревне многие видели привидений. И все в них верили.

Однако в Фирозша-Баг все было иначе. Когда я впервые увидела здесь привидение и люди об этом узнали, как они надо мной смеялись! Называли сумасшедшей, говорили, что старой айя пора домой в Гоа, в свою мулюк[41], ей уже черт знает что мерещится.

Впервые мне явился бхут два года назад в канун Рождества. Или нет, это было само Рождество. В десять часов накануне я пошла на стадион Купередж[42] на полуночную мессу. Каждый год все мы, крещеные айя из Фирозша-Баг, ходим на мессу. В этот раз я вернулась домой одна, остальные куда-то отправились со своими дружками. Наверное, было часа два ночи. Лифт в корпусе «В» не работал, поэтому я медленно пошла по лестнице. И по дороге думала, как легко мне было подниматься на три этажа, когда я была моложе, даже с полными сумками с базара.

Дойдя до второго этажа, я остановилась передохнуть. Дышала я часто-часто. Точно так же, как в теперешние дни, когда я растираю на камне масалу[43]для карри. «Джакайли! – зовет меня моя бай. – Джакайли, масала готова?» Думает, что шестидесятитрехлетняя айя может приготовить масалу так же быстро, как когда ей было пятнадцать. Да, пятнадцать. На следующий день после своего четырнадцатилетия я приехала на автобусе из Гоа в Бомбей. Я ехала в нем весь день и всю ночь. До сих пор помню, как отец проводил меня на автобусную станцию в Панджиме[44]. Теперь этот город называется Панаджи. Дядюшка Джозеф, механик из Мазагаона[45], встретил меня на Центральной станции Бомбея. Там было столько народу! Все куда-то бежали, орали, кричали, а кули несли на головах большие-пребольшие тюки. Никогда не забуду тот первый день в Бомбее. Я просто стояла на месте, не зная, что делать, пока дядюшка Джозеф меня не увидел. А теперь я айя и уже сорок девять лет живу в этом доме, хотите верьте, хотите нет. Сорок девять лет в корпусе «В» в квартале Фирозша-Баг, но они так и не научились правильно произносить мое имя. Неужели так трудно сказать Жаклин? Они все время говорят Джакайли или того хуже – Джакайль.

Во всем виновата старая бай, которая умерла десять лет назад. Она вела хозяйство, пока ее сын не привел в дом жену, новую бай. Старая бай брала английские слова и переделывала их на парсийский лад. Кресло превращалось в иджичер, зеленая фасоль в ферач бич, ну а Жаклин стала Джакайли. Позже я узнала, что все старые парси так делали, как будто бы придумывали свой собственный язык.

Так что новая бай тоже начала звать меня Джакайли, а потом и дети подхватили. Теперь мне уж все равно. Если меня кто-нибудь спрашивает, как меня зовут, я говорю Джакайли. И все время разговариваю на парси-гуджарати вместо конкани, даже с другими айя. Иногда немножко говорю по-английски.

Так, я вам говорила, что дышала часто-часто, когда поднялась на второй этаж и остановилась перевести дух. И тут я заметила кого-то вроде как в белом одеянии. Как будто человек, но лица не видно, только очертания. «Кон хэ?»[46] – спросила я на хинди. Хотите верьте, хотите нет, но он исчез. Прямо как провалился! Я покачала головой и пошла дальше на третий этаж. Осторожно, держась за перила, потому что все ступеньки старые, стоптанные и неровные.

Все повторилось. Он ждал меня на площадке третьего этажа. А когда я спросила: «Кья хэ?»[47], хотите верьте, хотите нет, он снова пропал! Тут я сразу поняла, что это бхут. Я знала, что он будет снова поджидать меня на четвертом этаже, и не ошиблась. Но я не испугалась, нет.

Поднявшись на четвертый этаж, я увидела свою подстилку с бельем, которую оставила там перед уходом. После ночной службы я всегда сплю под дверью на лестнице, потому что бай и сетха[48] нельзя будить в два часа ночи, а ключ они мне никогда не дают. Айя не должна иметь ключ от квартиры. Это я хорошо выучила за сорок девять лет, как и то, что жизнь айя всегда проходит рядом с полом. На полу я делаю всю работу. К примеру, растираю масалу, режу овощи, перебираю рис. Ем я тоже сидя на полу, после того как все подам хозяевам на обеденный стол. И на ночь моя подстилка раскладывается на полу в кухонном коридоре. Мне своего угла не положено. Сейчас весу во мне больше, чем когда-то, и вставать с пола становится все труднее. Но пока справляюсь.

Так вот, в два часа ночи в Роджество я раскатала свою подстилку и разложила свой сатеранджи[49]на лестнице. Потом остановилась. Бхут исчез, так что я его совсем не боялась. Но отец говорил, что некоторые духи могут озорничать. Тот, который приходил к нам на поле, никогда этого не делал, только пил воду из колодца. Но, если призрак на лестнице захочет пошалить, он может столкнуть меня со ступенек, кто знает? Подумав об этом, я позвонила в дверь.

Я звонила и звонила, пока мне не открыла бай. Вид у нее был ужасно злой. Обычно она выглядит хорошо, а когда наденет красивое сари на свадьбу или на какой-то другой праздник, а еще все свои браслеты и ожерелье, то, честное слово, становится просто красавицей. Но тогда она казалась такой злющей, как будто собиралась кого-то укусить. Точно так же она выглядит каждое утро, когда только что проснется, но в тот раз было намного хуже и страшнее, потому что стояла ночь. Она очень разозлилась, сказала, что я схожу с ума, что никакого привидения нету, просто я вру, чтобы не спать под дверью.

Потом проснулся сетх. Он рассмеялся и сказал, что ему совсем не нужно, чтобы привидение столкнуло меня с лестницы, потому что кто же тогда приготовит ему утром чай с молоком и специями. Он не злился и был в хорошем настроении. Они ушли в свою комнату, и, когда в темноте послышался скрип их кровати: крр-крр, крр-крр, я поняла, отчего он вышел такой веселый.

Еще маленькому я пела ему на конкани песни «Могача Мэри»[50] и «Хано Саиба»[51]. Теперь он вырос и забыл их, забыла и я. Забыла свое имя, свой язык, свои песни. Но я не жалуюсь, не подумайте. Говорю вам: получить работу стало для меня большой удачей, потому что в Гоа делать мне было нечего. Я ехала в автобусе из Панджима в Бомбей и плакала, оставляя братьев, сестер, родителей и всех своих деревенских друзей. Но я понимала, что уехать для меня лучше всего. У отца одиннадцать детей и очень маленькое поле. Единственное, что мне оставалось, это жить в Бомбее. В первый год я даже по вечерам ходила в школу. Но потом бай запретила, потому что кто же будет подавать ужин, когда сетх придет домой с работы, и кто уберет грязную посуду? Но настоящая причина была в другом. Она думала, что я краду у нее яйца. Вчера вечером лежало шесть яиц, говорила она, а утром осталось только пять. Куда подевалось одно? Она думала, что я уношу яйцо в школу и кому-то отдаю.

Так вот, я говорила, что мне повезло стать айя в доме парси и я этого никогда не забуду. Особенно потому, что я католичка из Гоа и кожа у меня очень темная. Парси предпочитают католиков из Мангалуру[52]: у них кожа светлая. И среди своих парсы тоже больше любят светлую кожу, и, когда у парсов рождается ребенок, это первое, на что они смотрят, и самое главное. Если кожа светлая, они говорят: «Какая красивая белая кожа, прямо как у папы с мамой». А если темная, то: «Аррэ, что это за айя но чхокро, ребенок айи».

Так было в основном в прошлом и среди богатых бай и сетхов. Они думали, что они такие же, как англичане, и правят Индией наравне с ними. Но не подумайте, что только богатые парси имели такие вкусы. Даже все полунищие маратхи[53] в Тар Галли смеялись надо мной, когда я ходила в банью покупать продукты. Они кричали: «Черная, черная!» Сейчас такого уже не бывает, потому что в Бомбее довольно много людей с темной кожей, ведь многие приезжают сюда с юга – из Тамилнада[54] и Кералы[55] со своим смешным говором: иллей-иллей-пу-пу[56]. Теперь тут привыкли к разному цвету кожи.

Но не к привидениям. Все в корпусе «В» узнали про бхута, котрый появился на лестнице. И все время потешались надо мной – и дети, и взрослые.

Хотите верьте, хотите нет, но этот призрак все-таки любил бедокурить. И перед Пасхой вернулся. Но на этот раз не на лестницу, а прямо ко мне в постель. Честное слово, он уселся мне на грудь и подпрыгивал вверх-вниз, а я не могла его скинуть, потому что очень ослабела (я же правоверная католичка и соблюдала пост). Я не могла даже крикнуть (не потому что испугалась, а потому что он меня душил). Но кто-то из домашних проснулся и пошел в туалет. И в коридоре, где я лежала, зажегся свет. Только тогда этот негодный бхут спрыгнул с меня и исчез.

В тот раз я никому ничего не сказала. Надо мной и так без конца смеялись. Дети в Фирозша-Баг, как меня завидят, сразу давай кричать: «Айя-бхут! Айя-бхут!» В это время как раз вышел новый фильм на хинди «Бхут бангла»[57]про дом с привидениями. И ребята говорили громким голосом диктора на радио: «СМОТРИТЕ СЕГОДНЯ в кинотеатре “АПСАРА” НОВЫЙ фильм БХУТ БАНГЛА. В главной роли Джакайли из корпуса “В”!» Вот так. Да, они здорово надо мной потешались. Но я не обращала внимания, я-то знала, что его видела.

«Джакайли, – зовет бай, – уже готово?» Она хочет проверить масалу для карри. «Слишком крупно, – всегда говорит она, – потри еще, должно быть нежнее». Она права, я нарочно оставляю покрупнее. Раньше, когда я растирала специи как надо, она все равно отсылала переделывать. Ох, как болят мои старые плечи, когда я растираю эту масалу! Но хозяева ни за что не купят машинку-автомат, хоть оба богатые, и бай, и сетх. Он бухгалтер-эксперт со специальным дипломом, у него хорошая машина, как у священника из корпуса «А» и как та, на которой ездил доктор Моди и которая со дня его смерти так и стоит на площадке. Бай говорит, что им надо купить эту машину у миссис Моди. Она ей нужна, чтобы ездить по магазинам. Но машинку для масалы они не станут покупать. Пусть Джакайли трет специи, пока у нее руки не отвалятся.

Сколько же все дразнили меня из-за бхута! Мальчишки даже с удовольствием в игру такую играли, притворяясь привидениями. Начал все сын доктора Моди с четвертого этажа корпуса «С». Его еще зовут Песи-падмару, потому что он вечно портит воздух. Хорошо, что он сейчас в интернате. Их семья приехала в Фирозша-Баг всего несколько лет назад. Доктор лечил животных, очень хороший человек. Но какой у него ужасный мальчишка! Прямо-таки позор для доктора Моди. Сам-то он добрейшей души человек. И все переживали, когда доктор умер. Но, честное слово, его сынок однажды ночью поступил очень плохо.

Вера и Долли, две сестрицы-модницы со второго этажа корпуса «С», пошли вечером в кинотеатр «Эрос», и Песи об этом знал. Когда кино закончилось, они возвращались домой – цок-цок – в туфельках на высоких каблучках. На них были мини-юбки, которые как раз тогда вошли в моду. Очень эски-мески[58], такие коротенькие, что не понимаю, как майбап[59] разрешили им такие носить. Они сказали, что дочери уезжают учиться за границу, так, может, они учились носить одежду, как там принято. В общем, девушки стали подниматься по лестнице. Было темно. И тогда Песи, прятавшийся под лестницей в белой простыне, выскочил на них с криком: «Бове ре!»[60] Ну, Вера и Долли как закричат и давай бежать.

И вот тогда Песи, стыдно сказать, что сделал. Бог знает как такое пришло ему в голову. Под простыней у него был припрятал фонарик. Он вытащил его и стал светить девушкам под мини-юбки. Да! Он кинулся за ними со своим ярким фонариком и светил прямо им под юбки. Когда Вера и Долли добежали до площадки, они споткнулись и упали, а этот бесстыжий мальчишка остановился там и светил им между ног, и все видел – трусики и все-все, честное слово.

Но как только соседи стали открывать двери, чтобы узнать, в чем дело, потому что слышали крики, он удрал. Все мужчины получили массу удовольствия, притворяясь, что сочувствуют девочкам. Как взрослые люди они говорили, что все в порядке, дорогуши, не волнуйтесь, дорогуши, это какой-то нехороший мальчишка, а вовсе не настоящее привидение. И все время поглаживали их и тискали, как будто бы утешали! Тьфу! Ох уж эти мужчины!

На следующий день Песи рассказывал своим дружкам о том, что сделал: как светил фонариком девочкам под юбку, как они упали, про все, что он там увидел. Тьфу! Вот ведь ужасный мальчишка!

После этой истории родители в Фирозша-Баг строго-настрого запретили детям дурачиться и притворяться привидениями, потому что это могло привести к серьезным последствиям – старый человек мог испугаться, упасть с лестницы, переломать себе кости или получить сердечный приступ. Так что игры в привидения закончились, и надо мной больше не потешались. Но, поверьте, бхут приходил ко мне ночью каждую пятницу.

Карри хорошо варится и очень вкусно пахнет. Бай говорит: «Не забудь про карри, не сожги нам ужин». Надо бы ее спросить, сколько раз я сожгла ужин за эти сорок девять лет. Хотите верьте, хотите нет, ни одного.

Да, бхут приходил, но больше у меня на груди не прыгал. Иногда просто сидел у моей постели. Случалось, ложился рядом и клал голову мне на грудь, а если я пыталась его оттолкнуть, только крепче меня обнимал. Или пытался залезть мне под ночную рубашку или сунуть руку под воротник. Но я обычно сплю, застегнувшись на все пуговицы, так что негоднику приходилось непросто. Какой он был вредный! Напоминал Каэтана из Панджима. Тот точно так же пытался вести себя с девушками в кино или на пляже. Дом его родителей стоял неподалеку от церкви Святого Каэтана, в честь которого его и назвали. Только парень этот, поверьте, был совсем не святой.

Пляжи Калангут и Аджуна в те годы были очень тихие и красивые. Это еще до того, как туда стали наезжать иностранцы. Не было еще всех этих хиппи-биппи с их чарасом[61] и ганджой[62], не было громадных отелей, ничего не было. Однажды Каэтан сказал мне: «Давай сходим посмотреть на рыбаков». Мы отправились и зашли по щиколотку в воду. Каэтан говорит: «Зайдем поглубже». Он закатал штаны выше колен, я подняла юбку, и мы зашли поглубже. Но тут пришла большая волна и нас замочила. Мы убежали и сели на берегу сушить мою юбку.

Мы оказались совсем одни, рыбаки все еще рыбачили в море. Каэтан сидел рядом и так смешно на меня смотрел, прямо как герой из индийского фильма, а потом положил руку мне на бедро. Я велела ему прекратить, иначе скажу отцу и тот устроит ему хорошенькую взбучку, бросит в колодец, где бхут с ним как следует разберется. Но Каэтан не переставал. Так и продолжалось, пока не приплыли рыбаки. Тьфу, какой противный был мальчишка!

Снова на кухне. Чтобы приготовить хорошее карри, нужно во время варки много мешать.

Честное слово, что за парень был этот Каэтан! Однажды на праздник святого Франциска Ксаверия тело святого выставили в стеклянном ящике в церкви Милосердного Иисуса. Раз в десять лет католики отмечают этот большой праздник. Сейчас его уже не устраивают, потому что, хотите верьте, хотите нет, но много лет назад какая-то несчастная сумасшедшая откусила кусочек пальца от ноги святого Франциска Ксаверия. Но потом они вот еще что придумали. Бедному святому Франциску не суждено было сохранить в целости свое тело – однажды папа попросил прислать кость его правой руки, чтобы показать верующим в Риме, а назад ее так и не вернул. Кость до сих пор у них.

Но я рассказывала про Каэтана. Все мальчики и девочки из моей деревни поехали на автобусе в церковь Милосердного Иисуса. Там было полно народу, и все встали в длиннющую очередь к стеклянному ящику со святым Франциском Ксаверием. Каэтан стоял позади моей подружки Лили. Со мной он перестал развлекаться, наступила ее очередь. И, говорю вам, он все время толкал ее и лапал, как будто случайно из-за давки. Тьфу, даже в церкви этот парень не мог вести себя прилично.

Так вот, призрак напомнил мне Каэтана, которого я не видела с тех пор, как приехала в Бомбей, – а было это сорок девять лет назад, я уже вам говорила. Призрак приходил ко мне раз в неделю, всегда по пятницам. По пятницам я обычно ем рыбу, поэтому подумала, что, может, ему нравится запах рыбы. Стала есть вегетарианскую пищу, но он все равно приходил. Почти целый год ночью по пятницам бхут со мной спал. Близилось Рождество.

Никто об этом ничего не знал – как он приходил к моей постели, ложился рядом, пытался меня потрогать. Одно меня ужасно мучило – даже отцу Д’Сильва в церкви в Бикулле[63] я ничего не рассказывала весь тот год. Каждый раз, приходя на исповедь, я ни слова не говорила о призраке. Но приближалось Рождество, и я очень мучилась. Поэтому в первое воскресенье декабря я все-таки призналась отцу Д’Сильва, и мне стало гораздо легче. Отец объяснил, что вины моей тут нет, потому что у меня не было желания, чтобы бхут со мной спал. Но он велел три раза прочитать молитву Деве Марии и разрешил снова есть рыбу, если захочется.

Так что в ту неделю в пятницу я съела карри с рыбой и рисом и легла спать. Хотите верьте, хотите нет, но бхут не явился. После полуночи я сперва подумала, что он задерживается, может, ему еще куда-то понадобилось зайти. Но когда часы в комнате бай пробили три, я по-настоящему забеспокоилась. Может, он придет рано утром, когда я стану готовить чай? Это будет ужасно.

Но он не пришел. Я не могла понять почему. Если все это время ему ничто не мешало приходить к постели толстой и некрасивой айи, то что вдруг случилось теперь? Я не понимала. Но тогда я сказала себе: «О чем ты думаешь, Джакайли, где твои мозги? Ты и вправду хочешь, чтобы привидение ложилось с тобой спать и так бесстыдно тебя щупало?»

Выпив чаю в то утро, я догадалась, что произошло. Призрак не пришел из-за исповеди. Ему стало совестно. Ведь теперь отец Д’Сильва знает, как он каждую пятницу себя вел со мной ночью в темноте.

В следующую пятницу бхут опять не пришел. И я окончательно уверилась, что моя исповедь помогла мне избавиться и от него, и от его безобразного поведения. Но через несколько дней должен был наступить канун Рождества, и мне следовало идти к полуночной службе. Я подумала, что если ему стыдно лезть ко мне в постель, то он может подождать меня на лестнице, как в прошлом году.

Сейчас пора варить рис, пора уж и сетху прийти домой. Мы всегда готовим рис басмати[64] самого лучшего качества. Когда его варишь, он так приятно и вкусно пахнет!

Из-за полуночной мессы я оставила свою постель под дверью квартиры. Когда я вернулась, было два часа ночи. Но я не заметила никаких причин для беспокойства. На этот раз не было никакого привидения на лестничных площадках. Я развернула постель у самых ступенек и вспомнила Каэтана, как он испугался, когда я сказала, что пожалуюсь отцу на его приставания. После этого он никуда меня больше не звал: ни на пляж, ни в кино. Теперь то же самое случилось с привидением. Как же эти мужчины боятся отцов!

Утром бай открыла дверь и сказала: «Как хорошо, что в этом году привидение взяло отпуск! Если бы ты разбудила нас снова, я бы тебя убила». Я тихонько рассмеялась и пожелала ей счастливого Рождества, и бай пожелала мне того же.

Проснувшись, сетх тоже пошутил со мной. Но если бы только они оба знали, что всего через неделю согласятся, что я была права. Да, в Новый год они поверят в привидение, хотя на самом деле его-то как раз и не было. Не было с того самого дня, как я исповедовалась отцу Д’Сильва. Но после всех насмешек я не стала их разубеждать. Пусть почувствуют свою вину за то, что называли Джакайли сумасшедшей.

Накануне Нового года бай и сетх впервые после рождения детей собрались идти потанцевать куда-то в Бандру[65]. Раньше бай говорила, что дети слишком маленькие, чтобы оставаться с айей, но в тот год сетх долго уговаривал ее: «Ну пожалуйста, пойдем, дети уже подросли», и она согласилась. Она долго объясняла мне, что надо делать, и оставила номер телефона на случай непредвиденных обстоятельств. Честное слово, они так суетились, что, когда наконец уехали, я сама сильно разволновалась.

Я прочла особую молитву, чтобы ничего плохого не случилось, дети как следует поужинали, ничего не разлили и легли спать без слез и прочих неприятностей. Если бы бай о чем-нибудь таком узнала, она бы сказала: «Что я тебе говорила? Детей нельзя оставлять с айей». И устроила бы бедному сетху ужасный скандал. Хотя он и так все время от нее получает.

Однако все прошло хорошо, дети легли спать. Я разложила свою постель, но собралась дождаться, когда их родители вернутся домой. Расстелив сатеранджи, я заметила, что белая простыня, которой я обычно покрываюсь, в одном месте порвана – наверное, из-за моей возни с привидением, – и решила зашить ее утром. Я выключила свет и легла, просто чтоб отдохнуть.

Потом начали шуршать тараканы. Я тихо лежала в темноте, пытаясь сначала разобраться, откуда идет звук. Если включить свет, тараканы затихают, и тогда непонятно, где их искать. Так что я внимательно прислушивалась. Шуршание шло от стола у газовой плиты. Поняв это, я включила свет и взяла свой чаппаль[66]. Тараканов было два, они сидели рядом с газовым баллоном. Медленно и осторожно я подняла чаппаль и сразу их – шлеп, шлеп! Должна сказать, что я спец по убийству тараканов. От яда, который им насыпает сетх, толку мало. Мой чаппаль куда лучше!

Я подобрала двух убитых тараканов и вышвырнула на задний двор. Подумала, что они будут хорошим перекусом для какой-нибудь крысы. Потом снова легла, выключив свет.

Часы в хозяйской комнате пробили двенадцать раз. Сейчас они, должно быть, все целуются и желают друг другу счастливого Нового года. Когда я была совсем маленькая, мои родители в Панджиме, пока у них были деньги, обязательно праздновали Новый год. Я лежала на своей подстилке и вспоминала те дни. Удивительно, сколько всего можно вспомнить из своей жизни, если тихо лежать в темноте.

Надо не забыть про рис на плите. С рисом, особенно с рисом басмати, одну минуту переваришь или недоваришь, одной ложкой воды нальешь больше или меньше, и все испорчено. Рис получится не такой воздушный и рассыпчатый.

Так я лежала в темноте, вспоминала папу и маму, Панджим и Каэтана, красивые пляжи и лодки. Вдруг мне стало ужасно грустно, я поднялась и включила свет. В хозяйской комнате часы пробили два. Скорей бы уж они вернулись домой. Я заглянула в детскую: ребята спали.

Я пошла назад в свой коридор и начала штопать порванную простыню. Штопала и думала о маме, о том, как тяжело ей приходилось работать, как она штопала одежду моих братьев и сестер. Не только штопала, но и перешивала. Когда штаны подросшему брату становились малы, она выпускала их на поясе и убирала загиб на штанинах, чтобы удлинить. А когда брат вырастал настолько, что и это не помогало, она снова перешивала эти же штаны, только уменьшала их в поясе и укорачивала штанины, чтобы их мог носить младший брат. Как много она работала! Иногда даже помогала отцу трудиться на маленьком поле, особенно если тот накануне заглядывал в таверну.

Но шитье и воспоминания только еще больше меня расстроили. Я отложила иголку с ниткой и вышла на лестницу, а оттуда на воздух. Там у нас есть небольшой балкон. Было хорошо, темно и тихо, и я просто стояла на балконе. Потом похолодало. Я подумала, не явится ли мне снова бхут. Отец говорил, что, если бхут рядом, всегда бывает прохладно, это такой знак. Он говорил, что в поле всегда холодало, когда бхут приходил к колодцу.

Но никакого привидения не было, так что, похоже, мне стало холодно из-за раннего утра. Я зашла в квартиру и взяла свою белую простыню. Немного дрожа, накинула ее на голову и закрыла уши. Светила полная луна, было очень красиво. В Панджиме мы иногда в полнолуние ходили ночью к морю, и отец рассказывал нам о том времени, когда он был маленький, о тех годах, когда в Гоа правили португальцы, и о дедушке, который плавал в Португалию на большом корабле.

Затем я увидела, как во двор въехала хозяйская машина. Я наклонилась с балкона, потому что решила помахать им, если они меня заметят, дать им знать, что я еще не ложилась. Но потом передумала: лучше тихонько вернуться в квартиру, прежде чем они меня увидят, иначе бай рассердится и спросит, что это я делаю на балконе посреди ночи, а дети оставлены одни, без присмотра. Но она вдруг подняла голову. И я подумала: «Господи Иисусе, она меня все-таки заметила!»

И тут бай как закричит! Она завопила так громко, что я, честное слово, чуть в обморок не грохнулась. Она кричала не от злости, а от страха: «Бхут! Бхут!» Я все поняла. Быстро зайдя внутрь, я улеглась на свою подстилку.

Они поднялись не сразу, потому что бай сидела в машине, защелкнув все дверцы. Она отказывалась выйти, пока муж не поднялся на лестницу и не зажег на всех лестничных площадках свет, удостоверившись, что привидение исчезло. Потом он вернулся за ней.

В конце концов она все же вошла в дом, сразу бросилась ко мне в коридор и стала меня трясти: «Проснись, Джакайли, проснись!» Я притворилась, будто крепко сплю, потом повернулась к ней и сказала: «С Новым годом, бай! Все хорошо. Детки в порядке».

Она сказала: «Да, да, но на лестнице бхут! Я его видела! Тот самый, который тебе являлся в прошлое Рождество. Он вернулся, я видела его собственными глазами!»

Мне ужасно хотелось рассмеяться, но я только сказала: «Не бойтесь, бай, он плохого не сделает, это не злобный призрак. Просто он, наверное, заблудился».

Тогда она сказала: «Джакайли, ты ведь правду говорила, а я на тебя сердилась. Теперь я в нашем доме всем расскажу, что ты была права, привидение действительно существует».

«Оставьте это дело, бай, – ответила я, – все уже давно забыли про него, да и все равно никто не поверит». Но она возразила: «Если я им скажу, то поверят».

После этого случая многие в Фирозша-Баг начали верить в привидение. Одним таким был дастур-джи из корпуса «А». Однажды он пришел к нам и научил бай, как надо молиться – говорить сайкасте, сайкасте, сатан[67] всякий раз, как она выходит на лестницу. Он сказал ей, что, раз вы видели бхута на балконе рядом с лестницей, лучше провести особый парсийский молитвенный ритуал, чтобы он больше не появлялся и не принес беды. Он рассказал, как много лет назад недалеко от Марин-лайнс, там, где индуисты устраивают похороны и сжигают своих покойников, посреди дороги в полночь разгуливал бхут, пугал водителей и устраивал аварии. Индуистские священники молились, чтобы он прекратил, но ничего не помогало. Бхут все равно ходил по ночам, а автомобилисты попадали в аварии. «Тогда эти священники позвали меня, – сказал дастур-джи, – и попросили прямо посреди дороги провести джашан[68]. Они знали, что у парсов самые действенные молитвы. И после того, как я посреди дороги провел джашан, все наладилось».

Бай выслушала рассказ дастур-джи из корпуса «А» и сказала, что посоветуется с сетхом, а после даст знать, если они решат провести джашан на балконе. Теперь сетх на все соглашался и ответил ей: «Конечно, конечно, пусть дастур-джи так и сделает. Интересно будет посмотреть на этот экскорцисизм, – сказал он. – Какое-то такое длинное английское слово».

Дастур-джи был доволен и выбрал в своем парсийском календаре благоприятный день. В то утро мне пришлось с особенной тщательностью вымыть весь балкон, затем пришел дастур-джи, расстелил белую простыню и поставил на нее все, что надо для молитвы: серебряную штуковину, в которой он развел огонь, положив туда палочки сандалового дерева и лобан, большое серебряное блюдо, лоату[69], наполненную водой, цветами и какими-то фруктами.

Когда пришло время произносить молитвы, дастур-джи велел мне уйти с балкона. Потом бай мне объяснила, что это из-за того, что парсийские молитвы очень сильные и только парсы могут их слушать. А если кто-то другой услышит, то, не ровен час, они навредят его душе.

Ну вот, джашан провели, дастур-джи со всеми своими молитвенными приспособлениями ушел домой. Но когда те жильцы Фирозша-Баг, которые не верили в привидение, услышали о ритуале, они принялись судачить и насмехаться.

Некоторые говорили, что бай у Джакайли сошла с ума, сначала айе являлись привидения, а теперь она заразила этим свою бай. Бай не разговаривает с такими людьми. Она разозлилась по-настоящему. Говорит, ей не нужны друзья, которые думают, что она помешалась, и надеется, что джашан был не очень сильный и не помешает привидению прийти еще раз. Она хочет, чтобы его все увидели и узнали правду, как узнала она.

Хозяева едят с удовольствием. Карри острое, они шумно втягивают воздух, чтобы охладить язык, но все равно едят, они любят острое карри. Секрет хорошего карри не только в специях, но и в их последовательности: что класть первым, что вторым, третьим и так далее. И никогда не готовьте карри под крышкой, всегда держите кастрюлю открытой, часто помешивайте – это надо, чтобы проявился букет приправ.

Как видите, бай надеется, что привидение снова придет. Она все время спрашивает меня о призраках, что они делают, почему являются. Думает, что, раз я первая в Фирозша-Баг его увидела, то я чуть ли не специалист по ним. Особенно потому что я деревенская. Он говорит, что деревенские о таких вещах знают больше, чем городские. Поэтому я рассказываю ей о бхуте, которого мы видели на нашем маленьком поле, и о том, что сказал отец, когда заметил его у колодца. Бай нравятся мои рассказы о привидениях, она даже приглашает меня сесть с ней за стол, взять свою отдельную кружку, наливает мне чай и слушает. Не относится ко мне все время как к прислуге.

Однажды вечером она пришла в мой коридорчик, когда я читала молитву по четкам, и присела ко мне на постель. Я своим глазам не поверила, даже молиться перестала. «Джакайли, что говорят католики, когда дотрагиваются до лба, живота и двух сторон груди?» – спросила она. Я объяснила, что они говорят: «Во имя Отца и Сына и Святого Духа». «Вот-вот! – воскликнула она. – Я теперь вспомнила. Когда я ходила в школу Святой Анны, там было много девочек-католичек, и они всегда говорили эти слова до и после общей молитвы в классе. Вот именно, Святой Дух. Джакайли, а тебе не кажется, что к нам приходил как раз этот Святой Дух, которому вы молитесь?» Я сказала: «Нет, бай, этот Святой Дух совсем другой. Он не имеет ничего общего с бхутом, которого видели и вы, и я».

Вчера она попросила: «Джакайли, поможешь мне кое-что сделать?» Все утро она была какая-то беспокойная, и я сказала: «Да, бай». Она вышла из-за стола и вернулась с большими ножницами и плоской тростниковой супрой[70], через которую я просеиваю рис и пшеницу. «Моя бабушка, – сказала она, – однажды показала мне, как можно немного поколдовать. Но предупредила, что это только на случай чего-то очень важного. Бхут – дело важное, значит, я поколдую. Если ты мне поможешь. Нужны двое парси, но я могу проделать это и вместе с тобой».

Я сидела тихо и немного беспокоилась, прикидывая, что еще она могла придумать. Сначала она накрыла свою голову белым матхубану[71], а другой матхубану дала мне. Сказала надеть его на голову как платок. Затем с одной стороны проткнула супру двумя концами ножниц, так чтобы та держалась крепко и могла висеть на ножницах. Мы с бай сели на два стула лицом к лицу. Она велела мне держать на пальце одно колечко ножниц, а сама надела себе на палец второе. Так мы и сидели с покрытыми белой тканью головами, а супра висела между нами на ножницах. Хотите верьте, хотите нет, но выглядело это одновременно и смешно, и страшно. Когда супра перестала качаться и больше не двигалась, бай сказала: «Теперь закрой глаза и ни о чем не думай, главное – не шевели рукой». Я закрыла глаза и подумала, знает ли сетх о том, что мы здесь вытворяем.

Потом бай стала говорить голосом, который я раньше никогда не слышала. Мне казалось, он шел откуда-то издалека, очень нежный, но страшный. У меня волосы встали дыбом, и я почувствовала прохладу, как будто бхут сейчас появится. Вот что она сказала: если бхут хочет нам явиться, супра повернется.

Ничего не происходило. Но, поверьте мне, я так испугалась, что сидела с зажмуренными глазами, как она просила. Мне не хотелось ничего видеть, особенно то, чего я видеть не должна. Все это было так необычно. Даже в моей деревне, где все жители много знали о привидениях, про колдовство с ножницами и супрой не слыхивали.

Потом бай опять заговорила тем же страшным голосом: «Если привидение хочет явиться снова наверху или внизу, на балконе или в доме, в этом году или в будущем, днем или ночью, с добром или со злом, супра обязательно должна повернуться».

Хотите верьте, хотите нет, но на этот раз супра начала поворачиваться, потому что я почувствовала, как кольцо ножниц задвигалось у меня на пальце. Я закричала и отдернула руку, раздался грохот, и бай тоже закричала.

Я медленно открыла глаза. Все упало на пол. Ножницы сломались. «Простите меня, бай, – сказала я, – но я так испугалась, бай. И за то, что сломала ваши большие ножницы. Можете вычесть из моей зарплаты».

«Ты испугала меня своим криком, Джакайли, – ответила она, – но теперь все в порядке. Бояться нечего, я с тобой». На ее лице больше не было беспокойства. Она сняла матхубану и потрепала меня по плечу. Подняла сломанные ножницы и супру и унесла все на кухню.

Бай казалась очень довольной. Она вышла из кухни и сказала мне: «Не беспокойся о ножницах, пойдем, возьми свою кружку, я заварю нам обеим чай. Пока забудь и про супру, и про привидение». Тогда я сняла матхубану и пошла за ней.

«Джакайли, Джакайли!» – зовет она из столовой. Наверное, хотят еще карри. Хорошо, что я отложила себе на обед. Они съедят всю кастрюлю. Когда я делаю карри по-гоански, ни ложки не остается. Под конец сетх всегда берет кусочек хлеба и вычищает им всю кастрюлю до мельчайших крошек. Они всегда шутят: «Джакайли, сегодня кастрюлю мыть не надо, все вылизано». Да, я и правда люблю готовить свое карри по-гоански, мешать его, мешать, вбирать в себя его аромат, пока оно варится, мешать снова и снова, смотреть, как оно бурлит, как поднимается пар, опять мешать, пока не наступит время подавать карри на стол.

Визит с соболезнованиями

Вчера был дашму[72] – десятый день после похорон Миночера Мирзы. В храме огня вознесли все полагающиеся молитвы. И вдова Мирзы с тяжелым чувством ждала визитеров, которые нагрянут в дом в течение следующих нескольких недель. Они придут выразить соболезнования, разделить с ней горе, копаться в их с Миночером жизни, задавать тысячи вопросов. И, чтобы удовлетворить их любопытство, ей придется заново пережить всю боль самых тяжелых дней.

Наиболее тактичные подождут, пока пройдет первый месяц и маасисо[73], прежде чем начать одолевать ее своим сочувствием и утешениями. Но не ранние пташки. Эти прилетят стайками уже сегодня. Сезон открыт, а Миночер Мирза был человеком, хорошо известным среди бомбейских парсов.

После долгой и изнурительной болезни Миночер неожиданно почувствовал облегчение, похожее на выздоровление. Оба они, и Миночер, и Давлат, понимали, что это всего лишь мнимое выздоровление, настоящего ждать не приходится. Но все равно они были благодарны за то, что теперь дни и ночи проходят относительно спокойно. Он мог ждать своей смерти, свободный от агонии, терзавшей его тело последние несколько месяцев.

И, как часто бывает в таких случаях, вместе с освобождением от физических мучений, изматывавшие его рассудок сомнения и страхи тоже ослабили свою хватку. Он пребывал в мире со своим «я», которое должно было вскоре погаснуть, словно задутая свеча.

Давлат тоже была спокойна, потому что ее страстная молитва была услышана. Миночеру будет позволено умереть достойно, он не будет низведен до животного состояния, и ей больше не придется смотреть, как он страдает.

Миночер ушел из этого мира во сне, пробыв в последние шесть дней в необъяснимом просветлении и спокойствии. Давлат просила, чтобы его кончина не растянулась надолго, и теперь чувствовала, что грешно испытывать что-то иное, кроме радости, за его такие счастливые последние дни.

Однако сейчас неизбежные визиты с соболезнованиями заставят ее заново переживать месяцы бесконечной боли и бессонных ночей, когда она прислушивалась к его дыханию, вздохам, стонам, звукам, выдававшим его внутреннюю агонию. Тем, кто явится с соболезнованиями и сочувствием, она должна будет рассказывать о болезни мужа, о докторах и больницах, о медсестрах и лекарствах, о рентгеновских снимках и анализах крови. Ее попросят (нежно, но настойчиво, как будто они имеют на это право) воссоздать тот ад, который пережил ее любимый Миночер, вместо того чтобы позволить ей хранить в памяти те благословенные последние шесть дней. Самым ужасным будет повторение подробностей для разных визитеров в разное время и в разные дни, пока тот крайне эмоциональный период, проведенный с умирающим, не сведется к сухому, скучному уроку из учебника, который она, уподобясь школьнице, станет повторять как попугай.

В прошлом году Сарош, племянник Давлат, десять лет назад эмигрировавший в Канаду и теперь звавшийся Сидом, приехал к ним в гости из Торонто. Он не объяснил, почему с тех пор ни разу не приезжал. Но и после того визита тоже больше не появлялся. И это после всего, что они с Миночером для него сделали. Правда, помня, как она любит музыку, он привез ей из Канады портативный кассетный плеер, чтобы можно было записывать ее любимые песни с программ западной музыки «Карусель» и «Субботняя встреча» на индийском радио. Но Давлат не приняла подарок. «Бедный Миночер лежит больной, – сказала она, – а я буду слушать музыку? Никогда». И она не изменила своего решения, несмотря на рассказ Сароша-Сида о том, чего ему стоило пройти с плеером через бомбейскую таможню.

Теперь она жалела, что не взяла подарок. Пригодился бы (с горечью думала она), чтобы записать все подробности, втиснуть их с Миночером страдания в пластмассовый корпус и предлагать всем желающим, явившимся к ней, как того требуют обычай и традиция. Когда они соболезнующим жестом протянули бы ей правую руку (кончики пальцев левой руки трагически поддерживают локоть правой, как будто правая рука, изнывая от горя, не может справиться сама), она выдала бы им плеер с кассетой: «Вы пришли справиться о моей жизни, страдании, горе? Вот, возьмите и послушайте. Включите плеер, там все записано. Как заболел мой Миночер, когда начались боли, насколько они были сильные, что говорил врач, что сказал специалист, как шли дела в больнице. Клавиша "R"? Это значит "перемотать". На любую часть рассказа. Можно прослушать снова. Хоть десять раз, если хотите. Как сестра дала не то лекарство, но мой Миночер, внимательный даже в болезни, заметил, что таблетки другого цвета, и попросил ее еще раз проверить; как санитар всегда грубо подавал судно, пихал его под больного, как будто делал одолжение; как Миночер боялся, когда подходило время мытья губкой, потому что с ним обращались небрежно и бесчеловечно – "по пролежням словно наждачной бумагой номер 3", – шутил мой мужественный Миночер. Что? Клавиша "FF" значит "быстрая перемотка вперед". Если какой-то отрывок наскучил, нажмите "FF" и перейдите на другой, например, на рассказ о том, какие страшные пролежни были у Миночера в больнице; у меня даже слезы на глаза наворачивались, когда я их видела, сплошной гной, и всегда от них шел отвратительный запах, даже после мытья губкой, поэтому я попросила врача выписать Миночера домой; как дома четыре раза в день я меняла ему повязки с серной мазью и через две недели пролежни почти исчезли; как постепенно ему становилось все хуже и хуже и друзья перестали его навещать как раз тогда, когда они были ему очень нужны, друзья вроде вас, слушающих сейчас эту пленку. Что? Буква "P"? Означает "пауза". Нажмите, если хотите остановить, раз не можете больше выносить рассказ о страданиях вашего друга Миночера…»

Давлат заставила себя прекратить. Ох, уж эти горькие мысли усталой старой женщины! Какой в них толк? Лучше не думать об этих визитах, таких же неизбежных, как смерть Миночера. Единственный выход – запереть квартиру, уехать из Фирозша-Баг и пожить несколько недель в другом месте. Может, в пансионате в Удваде[74], в городе с самым знаменитым храмом огня. Но, хотя выбор места не вызовет нареканий, время поездки спровоцирует крайне оскорбительные толки и осуждение, на какие только способны местные парсы, а на это у Давлат не хватит ни сил, ни смелости. Придется терпеть их визиты, как Миночер терпел болезнь.

Давлат вздрогнула, когда в дверь позвонили. В такое раннее утро вряд ли кто-то пришел с соболезнованиями. Когда она подошла к двери, часы пробили девять.

В квартиру вплыла соседка Наджамай, так же плавно, как запах чуть прогорклого жира, неизменно ее сопровождавший. Все последние годы Давлат поражалась килограммам, свисающим с боков Наджамай. Сегодня к обычному соседкиному духу примешивался аромат дхансак масалы[75]. Запах еды долетел до Давлат и защекотал ноздри. Обычно можно было легко догадаться, что готовит Наджамай, потому что частичку кухонных ароматов она всегда носила с собой.

Хотя Наджамай была ровесницей Давлат, вдовство пришло к Наджамай намного раньше, превратив в крупного специалиста по религиозным ритуалам и нуждам овдовевших женщин. Раньше Давлат об этом не задумывалась. Смерть Миночера предоставила Наджамай неограниченные возможности, которые она использовала в полной мере, не давая Давлат проходу и бомбардируя ее советами по всем вопросам: от вещей, которые ей следует упаковать в чемодан для четырехдневного бдения в Башне молчания[76], до диеты, рекомендуемой в первые десять дней траура. Впрочем, с окончанием погребальных ритуалов службе советов Наджамай пришлось закрыться, после чего Давлат смогла смотреть на соседку, как и раньше, со смешанным чувством снисходительности и легкой неприязни.

– Прошу прощения, что так рано пришла, но хочу дать вам знать, что, если понадобятся стулья или бокалы, только скажите.

– Спасибо, но никто не…

– Нет-нет. Вы же знаете, вчера был дашму, я хорошо сосчитала. Как быстро пролетели десять дней! Сегодня люди начнут приходить, поверьте мне. Бедный Миночер был человеком известным, имел так много друзей, и они все придут…

– Да, придут, и мне надо подготовиться, – сказала Давлат, прервав излияния, грозившие превратиться в утренний пролог к визиту с соболезнованиями. Трудно было судить Наджамай слишком строго, той тоже выпали на долю и горести, и нелегкие времена. Ее Соли умер в тот самый год, когда дочери, Вера и Долли, уже уехали за границу учиться в университете. Наверное, Наджамай было ужасно тяжело нести так неожиданно свалившийся на нее груз одиночества. Некоторое время большой новый холодильник помогал ей поддерживать приток друзей-соседей, привлеченных предложением хранить в нем лед и прочими выгодами. Но после истории с Фрэнсисом этот приток тоже заглох. Техмина отказалась иметь хоть какое-то отношение к холодильнику или к Наджамай (ее мучила совесть, а катаракты все еще не созрели), Силлу Бойс ниже этажом тоже стала пользоваться холодильником значительно реже (хотя ее-то совесть была спокойна, а сыновья Керси и Перси и вовсе проявили себя героями).

Сейчас Наджамай, одинокая и заходившая к тем, кто терпел ее присутствие, заметила пагри[77]Миночера.

– О, какой красивый, черный и блестящий! Совсем как новый! – восхитилась она.

Головной убор действительно был элегантен. Много лет назад Миночер поместил его в специально купленный стеклянный футляр. Утром Давлат перенесла его в гостиную.

– Знаете, – продолжала Наджамай, – ведь в наше время пагри очень трудно достать. За этот можно выручить приличные деньги. Но вы ни за что не продавайте. Ни за что. Он же Миночера, так что держите его у себя.

Произнеся эти поучительные слова, Наджамай собралась уходить. Напоследок она обшарила взглядом квартиру, что вызвало легкое раздражение Давлат.

– Вы, должно быть, очень заняты сегодня, так что я…

Наджамай повернулась к спальне Миночера и, замерев на полуслове, на что-то уставилась.

– Ах, бап ре![78] Лампа все еще горит! У постели Миночера – это неправильно, совсем неправильно!

– О, я совершенно забыла, – соврала Давлат, изобразив огорчение. – Столько дел навалилось. Спасибо, что напомнили. Я потушу.

Но ничего подобного она делать не собиралась. Когда Миночер упокоился, вызвали дастур-джи из корпуса «А», и он подробно объяснил Давлат, что от нее ожидается. «Первое и самое важное, – сказал дастур-джи, – это зажечь небольшую масляную лампу в изголовье кровати Миночера. Лампа должна гореть четыре дня и четыре ночи, пока возносятся молитвы в Башне молчания». Однако лампадка принесла успокоение в притихший, опустелый дом, который лишился одного своего молчаливого и немощного обитателя, одной своей тени. Давлат оставила лампадку гореть и после назначенных четырех дней, постоянно доливая в нее кокосовое масло.

– Разве дастур-джи вам не рассказал? – удивилась Наджамай. – Душа приходит сюда первые четыре дня. Лампа нужна, чтобы ее привечать. Но после четырех дней, вы же понимаете, молитвы все произнесены, и душа должна быстро-быстро отправляться в иной мир. Если же лампу оставить гореть, то душу будет тянуть в разные стороны: и сюда, и в иной мир, поэтому ее надо потушить. Вы сбиваете душу с толку, – убежденно заключила Наджамай.

«Ничто не собьет с толку моего Миночера, – подумала Давлат, – он пойдет туда, куда ему надо». Но вслух сказала:

– Да, я сейчас же ее потушу.

– Очень хорошо, – ответила Наджамай. – Ах да, чуть не забыла. У меня в холодильнике много бутылок с напитками: «Лимка» и «Голдспот», вкусные и холодные, если надо. Несколько лет назад, когда люди приходили с соболезнованиями после дашму доктора Моди, у меня еще не было холодильника, и бедной миссис Моди приходилось бегать в иранский ресторан. Но вам повезло, так что заходите ко мне.

«Она что, вообразила, что я устрою вечеринку на следующий день после дашму?» – подумала Давлат. В спальне она подлила масла в лампадку, полная решимости поддерживать огонь до тех пор, пока чувствует в этом необходимость. Только дверь надо держать закрытой, чтобы соперничество двух миров с душой Миночера между ними не предоставляло визитерам возможности тоже в нем поучаствовать.

Она опустилась в кресло рядом с бывшей постелью Миночера и стала смотреть на ровное, ничем не колеблемое пламя масляной лампы. «Как и Миночер, – подумала она, – надежное и неизменное. Повезло же мне с мужем! Дурных привычек не имел, не пил, на ипподром не ходил, не доставлял никаких хлопот. Правда, когда заболел, мне здорово досталось. А сколько я нервничала, когда у него еще были силы спорить и сопротивляться! Отказывался есть, не желал принимать лекарства, не позволял мне ни в чем ему помогать».

Через стекло лампы было видно, как нерафинированное кокосовое масло оставляет на жидкости золотистый круг. Фитиль плавал, давая чистое, не коптящее пламя, точно маленький плотик на золотой поверхности. Давлат, ища ответы на трудные вопросы, остановившимся взглядом смотрела на огонь. Рожденный этим пламенем-плотиком, в ее памяти медленно возник случай с коробкой из-под сухого молока «Остермилк». Дело было несколько месяцев назад. Ее воспоминание не сопровождалось ни злобой, ни отчаянием, которые она испытала тогда; оно пришло к ней в совершенно новом свете. Сейчас она не могла сдержать улыбку.

На тот день пришелся ежемесячный осмотр постельного белья на предмет клопов. Исключительная важность задачи добавляла Давлат энтузиазма, который в других случаях не требовался. Она работала бок о бок со служанкой. Миночера удобно устроили в кресле, его матрац перевернули. Служанка одну за одной снимала планки кровати, Давлат же, вооружившись фонариком, осматривала каждую щель, каждый уголок, каждое возможное убежище насекомых. Она уже готова была разбрызгать смесь «Флит» и «Тик-20» и взялась за рычаг дозатора.

Но, не успев нажать на поршень, она заметила на полу между столбиком кровати и стеной большую банку из-под сухого молока «Остермилк». Служанка полезла за ней под кровать. Банка была плотно закрыта, поэтому пришлось поддеть крышку ложкой. Как только крышка отскочила, из банки пошла такая сильная вонь, что могла бы поразить нюх любого бывалого ассенизатора. Давлат быстро захлопнула крышку и стала энергично разгонять воздух рукой. Миночер вроде бы дремал, так что его обонятельные нервы не пострадали. Не пытался ли он подавить улыбку? Давлат не могла бы сказать наверняка. Но банку со снятой крышкой выставили за дверь черного хода в надежде, что так или иначе запах выветрится.

Поиски клопов продолжились, и опрыскивание завершилось без дальнейших помех. Кровать Миночера была вскоре застелена, и он в ней уснул.

Когда запах банки из-под «Остермилк» начал ослабевать, Давлат, сморщившись, заглянула внутрь: серая масса чего-то жидкого и твердого, но узнать по форме, что это такое, не представлялось возможным. Давлат взяла палку и стала исследовать влажное, чавкающее содержимое. Постепенно начали появляться знакомые вещи, пережившие удивительную трансформацию, но сохранившие остатки первоначального облика, и это ее потрясло. Теперь Давлат смогла разглядеть кусок яичницы, эксгумировать поджаренный тост, выудить косточку от апельсина. Так вот, значит, что он делал со своей пищей! Как он мог поправиться, если ничего не ел! Возмущение вновь привело ее в спальню. Она отказывается за него отвечать, если он собирается и дальше так себя вести. Неважно, больной он или нет, она все равно все ему выскажет!

Однако Миночер крепко спал, мерно похрапывая. «Прямо как ребенок, – подумала она, и ее гнев улетучился». Ей не хватило решимости разбудить мужа. Всю ночь он ворочался, пусть хоть сейчас поспит. Но с этого дня ей придется внимательно следить, как он ест.

Сидя у масляной лампы, Давлат вернулась в сегодняшний день. О таких эпизодах рассказывать визитерам нетрудно. Но им станет неловко, потому что они не будут знать, что делать: смеяться или сохранять выражение скорби, подобающее для визита с соболезнованиями.

Пусть банка «Остермилк» останется их секретом, ее и Миночера. Так же как и суп из бычьих хвостов, которому тоже пришел черед бесшумно уплывать в прошлое на огненном плоту по золотистому кругу лампадки Миночера.

В мясной лавке Давлат и Миночер вечно спорили из-за бычьих хвостов, которых оба они никогда не ели. Миночер хотел попробовать, а она, содрогнувшись, говорила: «Ты только посмотри, как они висят, прямо как настоящие змеи. С чего ты решил, что такое можно есть? Не к добру это. Я их готовить не буду».

Он называл ее суеверной. Бычий хвост, однако, оставался мечтой Миночера. После того как он заболел, Давлат ходила по магазинам одна и как-то раз на мясном базаре вспомнила о склонности Миночера пробовать что-нибудь новенькое. Она осторожно пробиралась по мокрому, скользкому полу, лавируя среди узких проходов между мясными лавками и избегая назойливых рук, сующих ей плечи, ноги и котлеты. Она заставила себя остановиться перед висящими предметами своих страхов и устремила на них долгий тяжелый взгляд, словно хотела подавить их этим взглядом, преодолеть к ним свое отвращение.

Давлат постоянно испытывала искушение купить бычий хвост и удивить Миночера – новое блюдо могло возродить его почти совершенно угасший аппетит. Но всякий раз мысль о вреде и несчастье, связанная с любым извивающимся предметом, не давала ей это сделать. Наконец, когда для Миночера наступила пора псевдовыздоровления, он проснулся однажды после спокойной ночи и попросил: «Сделаешь мне одолжение?» Давлат кивнула, а он лукаво улыбнулся: «Свари суп из бычьих хвостов». И в тот день они ели на обед то, что заставляло ее морщиться многие годы. С тех пор как болезнь перевернула всю их жизнь, это оказался первый сытный обед для обоих.

Давлат поднялась из кресла. Пришло время осуществить то, что она задумала вчера, когда шла домой из храма огня мимо парсийского Дома престарелых. Если бы Миночер мог, он попросил бы ее так поступить. Он часто просматривал свой гардероб, отбирая вещи, которые больше не носил или которые были ему не нужны, заворачивал их в оберточную бумагу, перевязывал бечевкой и относил в Дом престарелых для раздачи нуждающимся.

Давлат начала разбирать его одежду на каждый день: судры, нижнее белье, два запасных кушти[79], пижамы, легкие хлопчатобумажные рубашки для дома. Она решила сразу же их упаковать – зачем ждать положенный год или полгода и не помочь нуждающимся старикам в Доме престарелых, если она могла (и Миночер, безусловно, тоже мог бы) отдать их сегодня?

Когда первая гора одежды была сложена на расстеленной на кровати оберточной бумаге, что-то внутри ее сжалось. То же самое случилось, когда врач сказал, что Миночер умер. Потом отпустило, как и в тот раз. Она сосредоточилась на одежде. Надо положить в каждый сверток по одной из похожих вещей: судру, трусы, пижаму, рубашку. Так потом будет легче распределять свертки.

Склоненная над кроватью, Давлат трудилась, не замечая на стене собственную тень, падавшую от мягкого света масляной лампы. Хотя окно без занавесок было открыто, комната погрузилась в полутьму, потому что солнце было с другой стороны квартиры. Но света оказалось достаточно и в этой полутемной комнате, где для нее сосредоточилась вся вселенная во время тяжких испытаний, выпавших им обоим. Каждую мелочь здесь она знала досконально: умела не задевать посеребренный край первого ящика комода, за который могла зацепиться судра; понимала, как вытаскивать ящик с рубашками, который вечно заедало; давно научилась вставлять ключ под нужным углом, немного повертев, в замок шкафа фирмы «Годредж».

За стальной шкаф «Годредж» Давлат взялась во вторую очередь. Тут было непросто – в нем лежала одежда «на выход»: костюмы, галстуки, шелковые рубашки, модные домотканые рубахи, включая некоторые заграничные, присланные канадским племянником Сарошем-Сидом, – предмет зависти друзей Миночера. Этот шкаф опустошить будет трудно, каждая вещь напоминала ей о праздниках, новогодних танцах, свадьбах, навджотах. Развешенная на плечиках и разложенная на полках, там хранилась хроника их совместной жизни, начиная с парсийского парадного костюма, в котором Миночер был в день их свадьбы: шелковая дагли, белая шелковая рубашка и великолепный пагри. Чтобы зажить с Миночером общей жизнью, ей всего-то надо было переехать из родительской квартиры в корпусе «А» в корпус «С», где жил Миночер. Да, они были единственными в Фирозша-Баг, чьи юношеские чувства закончились свадьбой. Остальные их сверстники пошли каждый своей дорогой.

Пагри лежал в стеклянном футляре в гостиной, где еще раньше Миночер определил ему место. Давлат подошла и открыла футляр. Тюрбан сиял не хуже, чем сорок лет назад. Каким красавцем тогда был Миночер в этом великолепном пагри, так ловко сидевшем у него на голове! С тех пор он надевал его только один раз, на свадьбу Сароша-Сида – парень был для них как сын, потому что своего сына бог не дал. Когда из Канадского посольства в Нью-Дели пришли документы Сароша, через три месяца после свадьбы вместе с новоиспеченной женой он уехал в эмиграцию. Спустя год они развелись, потому что жене не понравилась Канада. Миночер хотел, чтобы Сарош надел на свадьбу его пагри, но тот настаивал (как все современные молодые люди) на английском двубортном костюме. Поэтому Миночер сам надел пагри. Искусство носить тюрбан утрачено из-за таких молодых людей, как Сарош, но Миночер знал, как ухаживать за своим головным убором, благодаря чему он и сохранился в идеальном состоянии.

Давлат отнесла пагри и футляр назад в спальню и стала искать объявление, которое вырезала из газеты «Джам-э-джамшед»[80]. Оно появилось утром шесть дней назад, когда она вернулась из Башни молчания: «Куплю пагри в хорошем состоянии. Тел. …» Вчера Давлат позвонила по указанному номеру. Человек, подавший объявление, до сих пор не нашел себе тюрбан. Он должен прийти сегодня, чтобы посмотреть на пагри Миночера.

В дверь позвонили. Явилась Наджамай. Опять. Позади нее стоял Рамчандра с четырьмя складными стульями в руках. Мысль о слуге, который будет постоянно жить с ней в одной квартире, никогда не нравилась Наджамай, но в конце концов она последовала совету многих, кто говорил, что постоянный слуга безопаснее, чем человек, выполняющий разовые поручения, – он становится почти членом семьи, ответственным и верным. И Наджамай рискнула. Теперь эти двое стали неразлучными.

Они вошли – запах прогорклого жира, смешанный с запахом дхансак масалы, в обрамлении аромата розового масла, струящегося от волос Рамчандры. Такой букет заставил Давлат сморщиться.

– Прошу прощения, что опять беспокою, я как раз собиралась уходить вместе с Раму – нам так много надо сегодня сделать, – и вот я подумала, что, может, бедняжке Давлат нужны стулья. Так что принесла их, прежде чем уходить. Вы теперь сможете…

Давлат перестала слушать. Хорошо, что дверь в спальню закрыта, иначе Наджамай опять начнет ее вразумлять по поводу лампадки. Неужели эта назойливая болтунья никогда не оставит ее в покое? В столовой и так стояли стулья, которые можно предложить посетителям.

Будь у нее кассетник Сароша, она могла бы записать пленку и для Наджамай. Записывать было бы легко, со множеством пауз, во время которых Наджамай говорила бы сама. Соседка Наджамай, запись 1: «Здравствуйте, заходите. – Длинная пауза – Ммм, да. – Короткая пауза. – Да-да, хорошо. – Длинная пауза. – Хорошо, хорошо». Такую запись сделать было бы проще, чем для тех, кто пришел с соболезнованиями.

– …вы меня слышите, а? Можете оставить стулья у себя, сколько потребуется. Не беспокойтесь, Рамчандра принесет их назад через месяц, через два, когда друзья и родные перестанут ходить. Пойдем, Раму, пойдем, мы уже опаздываем.

Давлат заперла дверь и отступила вглубь квартиры. В ее тишину. Там ждали своего воскрешения моменты их совместной жизни, прошедшие и позабытые, неуместные и тайные. Они были похожи на корешки билетов в кино, которые она находила в карманах брюк или пиджаков Миночера, прошедшие через прачечную, смятые и истрепанные, но все еще поддающиеся расшифровке. Или на старую программку концерта в церкви Святых Андрея и Колумбы[81], организованного Обществом Макса Муэллера в Бомбее, которую она нашла в сумочке, никому не нужную, как и шотландская церковь. В тот вечер во время концерта Миночер изрек с некоторым сарказмом: «Индийская публика слушает немецких музыкантов в церкви, построенной мужчинами в юбках, – Бомбей поистине космополитический город». На бис исполняли Für Elise[82]. Музыка всплыла в памяти Давлат в ее тихой квартире при свете масляной лампы: начало в ля минор было наполнено грустью и ностальгией, невыносимой тоской по прошедшим временам, затем переход в тональность до мажор, которая дает надежду, силу и понимание. Эта музыка (чувствовала Давлат) отражает приходящие к человеку воспоминания – если можно услышать звучание работающей памяти, то Für Elise как раз такая пьеса.

Неожиданно воспоминания обрели чрезвычайную важность, глубоко укоренившуюся необходимость, которая возникла и проявилась в квартире Давлат. Сколько она себя помнила, ее ближайшие родственники всегда вспоминали события из своей жизни, а она как слушатель воспринимала их иногда с увлечением, иногда с нетерпением. Бабушка сажала ее и заводила рассказы о былых временах. Больше всего бабушка любила рассказывать о свадьбе и предшествующем тщательном выборе жениха. А мать, глядя куда-то вдаль, рассказывала, какой она была девочкой-скаутом. У нее до сих пор хранился темно-синий скаутский ранец, истертый и полинялый.

Когда бабушка умерла, в доме три месяца нельзя было включать музыку. Даже соседи во всех трех корпусах на десять дней выключили радио и граммофоны. Целый месяц никому не разрешалось играть на дворовой площадке. В те далекие времена на площадке еще не положили плитку, и тучи пыли взмывали вверх, когда мальчишки Фирозша-Баг носились по ней сломя голову. Хуже всего, конечно, приходилось жильцам первого этажа: мебель, почищенная и протертая утром, к вечеру вновь покрывалась слоем пыли. Тридцатидневный запрет на игры давал жильцам передышку. В тот месяц выросло число читателей Мемориальной библиотеки имени Кавасджи Фрамджи, кое-кого из ребят бабушкина смерть приобщила к чтению. Тогда же мать пустила Давлат на кухню и стала учить ее готовить – теперь там освободилось место для еще одного человека.

Давлат отказалась от радио вскоре после того, как заболел Миночер. Но запрет на музыку, пришедший из детства, вызывал в ней чувство вины, если ей случалось услышать обрывок мелодии, залетевший в квартиру из внешнего мира. Любимой песней Миночера была «У балалайки» из фильма «Балалайка»[83], в котором главную роль сыграл Нельсон Эдди. Они смотрели этот фильм на утреннем показе в кинотератре «Эрос», Миночер пошел уже в четвертый раз и удивлялся, что она до сих пор его не видела. «Как там поется… – Она попробовала напеть, но сфальшивила. – У балалайки, летней ночью мы с тобой… и нам одним теперь обещан рай земной…»

Фитиль в лампадке затрещал. Обычно так бывает, когда остается мало масла. Давлат принесла бутылку и, встряхнув ее, вылила все до последней капли, потом поставила бутылку на подоконник, чтобы не забыть долить.

На улице стали появляться бродячие торговцы, а значит, уже пробило три. Между часом и тремя у всех жильцов Фирозша-Баг наступал тихий час, и в соответствии с распоряжением управляющей компании сторож у ворот коробейников не пускал. Голос продавца картошки и лука, звучавший все громче по мере приближения: «Лук – одна рупия кило, картошка – две рупии», стал затихать, когда торговец прошел мимо и слился со скрипучим облигато его несмазанной тележки, катившейся, подпрыгивая, по дворовой площадке. Следом потянулись торговцы рыбой, яйцами и печеньем, а потом появился старьевщик, который запел зычным вибрато:

Старые сари и одежду беру,

Тарелки и миски в обмен отдаю…

Время от времени мимо грохотали автобусы линии BEST, заглушая прочие звуки. Наконец послышался тот, которого ждала Давлат. Она помахала пустой бутылкой продавцу растительного масла, купила у него четверть литра и договорилась, что он будет приходить через день. Она еще не знала, когда будет готова потушить лампадку.

Часы показывали половину пятого, когда Давлат вошла к себе с бутылкой в руках. Вещи Миночера в аккуратных коричневых свертках были готовы к отправке в Дом престарелых. Она закрыла дверцы шкафов, теперь почти совсем опустевших. «Одежду, которую человек носил целую жизнь и которая доставляла ему радость, можно упаковать за считаные часы», – подумала она.

Скоро придет тот, кто хотел посмотреть пагри Миночера. Ей было интересно, ради чего он не поленился опубликовать это объявление. Может, и не надо было ему звонить. Она расстанется с пагри, только если у него действительно важная причина. И уж точно не расстанется, если придет коллекционер.

Звонок в дверь. «Наверное, это он», – подумала она и посмотрела в глазок.

Но за дверью стояла ее троюродная сестра Моти с двумя внуками. На похороны Миночера Моти не пришла. Давлат не сразу открыла дверь. Она слышала, как Моти наставляет мальчиков: «Теперь ведите себя хорошо, иначе я никуда вас больше не возьму. Если вам нальют "Голдспот" или "Вимто" или еще что-нибудь, будьте вежливы, до конца не допивайте. Если выпьете все, я вам такую взбучку дома устрою!»

Давлат услышала достаточно. Она открыла дверь, и Моти, не пожалевшая для себя одеколона, кинулась ей на грудь с подобающими скорбными возгласами в трагических интонациях. «О, Давлат, Давлат! Какое несчастье! Такого не должно быть! Нет больше бедного Миночера! Прости, что я не пришла на похороны, но в тот день у моего Густа-джи разыгралась подагра. Было совершенно невозможно. Я сказала Густа-джи, что самое малое, что я могу сделать, это прийти к тебе сразу же после дашму».

Давлат кивнула и попыталась изобразить благодарность за то сочувствие, которое с таким рвением демонстрировала Моти, выполняя свой долг. Почти настало время доставать воображаемый кассетник.

– Прежде чем ты подумаешь, что заставило глупую женщину притащить двух мальчиков выражать соболезнования, я объясню, что дома их не с кем оставить. Мы никогда не оставляем их одних. Это очень опасно. Ты слышала о продавце овощей в Бандре? Проник в квартиру, задушил ребенка и все вынес. Все подчистую. Парвар даэгар![84] Храни нас бог от таких страшных безумцев!

Давлат проводила их в комнату, Моти села на диван. Мальчики заняли принесенные Наджамай стулья. Дверь в спальню оказалась закрыта неплотно, и сквозь щель виднелась лампадка с ровным, незыблемым пламенем. Давлат быстро закрыла дверь, чтобы Моти не заметила неправедный источник утешения и не высказалась по этому поводу.

– Он много страдал перед кончиной? Я слышала от Руби – ты ее знаешь, это Руби, сестра Шапура, зятя дяди Эруча, она была на похоронах, – что бедного Миночера в последние дни мучили сильные боли.

Давлат мысленно потянулась к клавише «старт» на плеере. Но Моти еще не была готова.

– Неужели врачи ничего не могли сделать? Ведь рассказывают, что в наше время они способны вылечить почти все.

– Видишь ли, – сказала Давлат, – наш доктор был очень внимателен, но случай оказался безнадежный, как он мне объяснил, и мы просто продлевали агонию.

– Знаешь, я на той неделе читала в «Индиан экспресс», что китайские доктора смогли соорудить… – Здесь Моти понизила голос, чтобы внуки не услышали, прикрыла рот одной рукой, а другой указала на свои бедра, – мужской орган. Подружка одного парня убежала с другим, и тот, первый, ужасно расстроился. Поэтому от отчаяния отрубил себе… – шепотом, – собственный орган и спустил его в туалет. Потом в больнице он пожалел о содеянном, и один бог знает как, но врачи сделали ему… – снова шепотом, – новый Орган из его собственной кожи и прочего. Говорят, он даже действует. Потрясающе, правда?

– Да, очень интересно, – ответила Давлат, с облегчением отметив, что Моти, по крайней мере на время, отложила вопросы, предписанные для визита с соболезнованиями.

Снова звонок в дверь. Вероятно, на этот раз пришел молодой человек смотреть пагри.

Но явилась не в меру заботливая Наджамай.

– Простите, простите! Прошу меня извинить, не знала, что у вас гости. Просто заглянула проверить, все ли в порядке, и сказать, что я уже дома. Вдруг вам что-нибудь понадобится.

Потом с заговорщическим видом, обдав Давлат запахом прогорклого жира и дхансак масалы, прошептала:

– Хорошо, что я принесла еще стулья, правда?

Давлат сообразила, что, если Наджамай останется, чего она явно хотела, Моти еще дальше отклонится от цели своего визита. Поэтому она пригласила Наджамай в комнату.

– Пожалуйста, заходите и садитесь, познакомьтесь с моей троюродной сестрой Моти. А это ее внуки. Моти только что рассказывала мне об очень интересном случае, когда китайские врачи сделали… – копируя шепот Моти, – мужчине новый орган.

– Новый орган? Но в этом нет ничего нового. Теперь такое и у нас тоже делают. Искусственные руки-ноги, и в сердце вставляют маленькие штучки, чтобы кровь лучше качалась.

– Нет-нет, – сказала Моти, – не просто новый орган. Они сделали… – шепотом, вновь театральным жестом указывая на свои бедра, чтобы Наджамай стало понятнее, – новый Орган! И он все может! Работает. Китайские врачи сделали.

– Ого! – воскликнула Наджамай, до которой наконец дошло. – Новый Орган!

Давлат оставила двух женщин размышлять о совершенном чуде, а сама пошла на кухню. Там в леднике была приготовлена для детей бутылка «Голдспот». Чайник закипел, и она налила три чашки. Когда она ставила чашки и бутылку на поднос, в дверь позвонили третий раз. Давлат собиралась отставить поднос и пойти открывать, но Наджамай крикнула:

– Все в порядке, я открою, не беспокойтесь, занимайтесь своим делом.

– Вам кого? – спросила Наджамай молодого человека, стоявшего на лестнице.

– Вы миссис Мирза?

– Нет-нет, но вы проходите. Давлат! Вас спрашивает молодой человек.

Давлат поставила поднос на чайный столик рядом с диваном и подошла к двери.

– Вы пришли посмотреть пагри. Пожалуйста, проходите и садитесь.

Молодой человек сел на один из принесенных стульев.

Наджамай и Моти обменялись взглядами. Пришел посмотреть на пагри? Что тут происходит?

Молодой человек заметил их взгляды и решил, что надо объясниться.

– Миссис Мирза продает мне пагри мистера Мирзы. Видите ли, я и моя невеста, мы решили сделать все, провести все свадебные церемонии, как того требует традиция. Правильно одеться, как полагается парсам.

Давлат была в соседней комнате, когда услышала его объяснение, и ей сразу стало легче. Все хорошо, ей не составит труда расстаться с пагри. Миночер был бы безмерно счастлив, узнав о намерении молодого человека.

Но Наджамай и Моти возмутились. Продавать пагри Миночера, когда тело покойника еще не переварили желудки стервятников в Башне молчания! Наджамай решила, что возьмет это дело в свои руки. Она набрала воздуху в легкие и с воинственным видом склонила голову набок, чуть приподняв подбородок.

– Знаете что, бава, приятно слышать, что вы хотите жениться как положено, по-парсийски. Слишком многие молодые люди теперь женятся в костюмах и галстуках. Я была на одной свадьбе, так на женихе был блестящий черный костюм, рубашка вся в кружевах и оборках с галстуком-бабочкой. Выглядело это в точности как свадьба гоанских католиков в районе Дхобиталао[85]! Так что, когда я говорю, что мы очень рады вашему решению, вы мне верьте.

Она остановилась, еще раз глубоко вздохнула и приготовилась к финальному фортиссимо.

– Но бедная женщина, которая продает вам пагри, всего десять дней назад похоронила мужа. Вчера был дашму, у нее слезы на глазах еще не высохли! А сегодня вы уже хотите забрать у нее пагри! Это неправильно! Вы должны прийти позже!

Наджамай отправилась за Давлат. Следом Моти.

Со своего места молодой человек видел, как женщины склонились друг к другу и о чем-то совещаются. До него донеслись слова:

– Твоя соседка права, так не положено, – говорила Моти. – Подожди несколько дней.

А Наджамай так расхрабрилась, что решила высказать одну из своих теорий.

– Понимаете, с помощью молитв душа обычно переходит в иной мир за четыре дня. Но иногда душа очень привязана к этому миру, и переход занимает больше времени. И пока душа пребывает здесь, все, в том числе одежда, чашка и блюдце, гребень и расческа, должны находиться на своем месте, в точности так, как это было всегда. Иначе душа расстроится.

Молодому человеку стало крайне неловко. Откуда ему было знать, что Давлат овдовела всего десять дней назад? Он снова почувствовал необходимость что-то сказать. «Простите», – прочистив горло, начал он. Но его попытка была смыта потоком слов Наджамай.

Он попробовал заговорить еще раз, теперь громче:

– Простите, пожалуйста!

Наджамай и Моти резко обернулись и произнесли с некоторым вызовом:

– Да?

– Простите, но, возможно, мне следует прийти позже, до нашей свадьбы еще три месяца.

– Да! Да! – хором воскликнули обе женщины. И Наджамай добавила:

– Не хочу, чтобы вы подумали, что я суюсь не в свое дело, но так будет намного лучше. Приходите в следующем месяце, после маасисо. Сегодня, если хотите, можете его примерить, посмотреть, как сидит. Тут беды нет. Только не уносите пагри с того места, где душа привыкла его видеть.

– Не хотелось бы никого беспокоить, – сказал молодой человек. – Не волнуйтесь, я могу и потом примерить, свадьба только через три месяца. Пагри наверняка подойдет.

Давлат подошла к молодому человеку с тюрбаном в руках.

– Если вы считаете, что носить пагри недавно умершего человека к несчастью, и из-за этого передумали, то я не стану вас разубеждать.

Молодой человек энергично замотал головой, давая понять, что она ошибается, а Давлат продолжала:

– Но я хотела бы вам сказать, что мой Миночер, будь он сейчас здесь, с радостью отдал бы вам его. Он был бы счастлив, увидев, что кто-то надел на свою свадьбу его пагри. Так что, если хотите, можете забрать пагри сегодня.

Молодой человек посмотрел на ошарашенных Моти и Наджамай, а потом перевел взгляд на Давлат, спокойно ждавшую его решения. Последовала немая сцена с четырьмя участниками: две женщины с открытыми от удивления ртами, еще одна с красивой черной пагри в руках и смущенный молодой человек, разрывающийся между ними, словно душа Миночера Мирзы, мечущаяся меж двух миров.

Молодой человек перешел к действию. Он протянул руку и осторожно взял у Давлат пагри.

– Пойдемте, – улыбнулась она и направилась к туалетному столику в спальне.

– Извините, – сказал молодой человек, обращаясь к Наджамай и Моти, которые прожигали их осуждающими взглядами, и двинулся следом. Он надел пагри на голову и посмотрел в зеркало.

– Видите, сидит идеально, – сказала Давлат.

– Да, – подтвердил он, – действительно идеально.

Он снял пагри, быстро провел по нему рукой и неуверенно спросил:

– Сколько я вам?…

Давлат подняла руку: к такому вопросу она подготовилась. Хотя мысль о продаже она отбросила очень быстро, ей пришло в голову, что молодого человека можно попросить вернуть тюрбан после свадьбы. Однако сейчас она покачала головой и взяла у него пагри. Аккуратно положив тюрбан в стеклянный футляр, она снова протянула его молодому человеку.

– Он ваш. Носите на здоровье. И хорошо ухаживайте за ним в память о моем Миночере.

– Обязательно! О, большое спасибо! – ответил молодой человек. – Большое, большое спасибо! – Он немного помедлил и затем тихо и смущенно добавил: – Да благословит вас бог.

Давлат улыбнулась:

– Если у вас родится сын, может быть, он тоже наденет его на свою свадьбу.

Молодой человек кивнул и улыбнулся в ответ.

Давлат проводила его до двери и вернулась в гостиную. Моти и Наджамай с обиженным видом прихлебывали чай без всякого удовольствия. Дети допили свои холодные напитки и шуршали подтаявшими кубиками льда в жидкости на дне стаканов, которую им не разрешили допивать, и тем самым демонстрировали хорошее воспитание. Доказательство сомнительное и безнадежно запутанное.

На дворе кричал нищий:

– Бай со второго этажа! Пожалейте бедных! Бай с третьего этажа! Помогите голодным!

Наконец Наджамай поднялась.

– Мне пора. Рамчандра, наверное, уже приготовил ужин.

Моти воспользовалась возможностью присоединиться к Наджамай и тоже направилась к выходу, в качестве оправдания сославшись на непоседливость мальчиков.

Давлат снова была одна. Оставив чашки и стаканы там, где стояли, с чаинками и опивками, она зашла в комнату Миночера. Там было темно, если не считать тусклого света масляной лампы. Масло опять заканчивалось, и Довлат потянулась за бутылкой, но потом передумала.

В гостиной она вытащила блюдце из-под одной из чашек и снова вернулась в комнату Миночера. На какое-то мгновение остановилась перед лампой, вглядываясь в пламя, а затем накрыла блюдцем стекло. Оно закрылось полностью – точно так же десять дней назад белая ткань скрыла лицо Миночера.

Через несколько секунд лампа потухла, огонь померк. Фитиль некоторое время еще тлел, но вскоре погас и он. Комната погрузилась в полную темноту.

Давлат села в кресло. По крайней мере, первый раунд она несомненно выиграла.

Коллекционеры

I

Когда доктор Барзор Моди был переведен из Майсура[86], чтобы занять директорский пост в Бомбейском ветеринарном колледже, он с женой и сыном Песи переехал в Фирозша-Баг. Они поселились в пустующей квартире на четвертом этаже корпуса «С», рядом с квартирой семейства Бальсара.

Тогда доктор Моди еще не знал, что будет часто общаться с сыном соседей Джахангиром – мальчиком, который каждый вечер сидел тихий и задумчивый, наблюдая, как во дворе играют другие ребята. Те звали его чарикхао[87], причем совершенно несправедливо, потому что он никогда не ябедничал и не сплетничал (доктор Моди ласково назовет его наблюдателем из корпуса «С»). Переезжая, доктор Моди также не знал, что визиты Джахангира Бальсары в десять утра каждое воскресенье станут для него источником искренней радости. Неизвестно ему было и то, что, когда он уже решил, будто нашел человека, с которым может поделиться своим хобби, человека, который утешит его после полного разочарования в сыне Песи, ему суждено будет лишиться драгоценной марки с испанской танцовщицей и прекратить дружбу с Джахангиром, и все эти события произойдут стремительно, одно за другим. А через два года он сам… но этого никто никогда не знает.

Вскоре после переезда доктор Барзор Моди стал гордостью парси из корпуса «С». В их здании, как и в других корпусах квартала, с избытком имелись низкооплачиваемые банковские клерки и бухгалтеры, и появление доктора Моди добавило жильцам большей значительности. Не забудем, что в корпусе «А» жил известный священник, корпус «В» мог похвастаться дипломированным бухгалтером-экспертом, а теперь и корпус «С» имел в делах квартала свой голос, не менее весомый, чем у остальных.

Пока корпус «С» каждодневно принимал меры с целью утвердить и удостоверить важность объекта своей гордости, сын доктора Песи, здоровенный парень, стал лидером среди самых хулиганских представителей населения Фирозша-Баг от десяти до шестнадцати лет. Для Песи это тоже было привычной каждодневной задачей. Он следовал по пути, который наметил для себя сам с тех пор, как семья стала переезжать из города в город в зависимости от прихотей и причуд отцовского работодателя – правительства.

Успех Песи объяснялся его грубой силой. Впрочем, он также обладал и менее заметными талантами, привлекательными для толпы, которую он собирался возглавить. Одно, без сомнения, дополняло другое: таланты служили для маскировки грубого характера его силы, а грубая сила помогала толпе почувствовать притягательность его талантов.

Одним из таковых было харканье. Песи умел по желанию собрать во рту невероятное количество мокроты, издавая при этом звуки, которые ребята слышали только от взрослых, да и то редко: глубокие, горловые, резкие, резонирующие раскаты, завершающиеся плевком – «тьфу!», после чего впечатляющий трофей, размер которого вызывал зависть у всех мальчишек, шмякался в пыль к их ногам. Песи мог также выпускать газы, звучавшие как вопрос, восклицание, отрывки хроматической гаммы или звук трубы, а мальчишки нюхали и обсуждали достоинства их вонючести в зависимости от тональности. Эта способность обеспечила Песи прозвище падмару, которое он носил с гордостью.

Но, пожалуй, самым важным его талантом было умение импровизировать. Материалом для выдумок служили особенности местности, в которой он оказывался. В Фирозша-Баг позади трех зданий или, как их называли, корпусов, располагались просторные дворы, принадлежавшие всем жильцам. Вот эти-то дворы и заронили в плодовитом сознании Песи семена, проросшие новой игрой – облавой на кошек.

До переезда семейства Моди кошки, бездомные и счастливые, жили во дворах, хорошо питались ошметками и объедками, регулярно по часам выбрасываемыми жильцами трех домов. В кормежке не участвовали только те, кто населяли первые этажи. Время от времени эти жильцы объясняли, умоляли или нецензурно ругались, потому что отходы накапливались у них под окнами – там, где постоянно сновали кошки, мяукая, объедаясь и устраивая кошачьи концерты днем и ночью. Если выбрасываемой пищи оказывалось больше, чем могли сожрать коты, все недоеденное доставалось крысам. И наконец, над отбросами с жужжанием кружили мухи и прочие насекомые, пенились, перебродив, лужицы с бобами и карри, пока на следующее утро не приходила качравали[88] их убирать.

Задние дворы Фирозша-Баг представляли собой неряшливое подбрюшье квартала. И они – решил Песи – должны стать местом действия для кошачьей облавы. Но имелось одно препятствие: мальчишек на задние дворы не пускали. Попасть туда можно было только через маленькую лачугу качравали за корпусом «А», где путь им преграждал привязанный к воротам огромный злобный пес. Поэтому Песи распорядился, чтобы ребята подошли к тем окнам своих квартир, что выходят на задний двор, желательно в такое время, когда рядом нет взрослых – отцы на работе, а матери еще не встали после дневного сна. Каждый взял бы с собой кучку небольших камешков, и они по очереди стали бы кидать ими в кошек, по три камешка зараз. Игра вполне могла бы называться «облавой на крыс», но побитые крысы быстро убегали в укрытие, а вот кошачий вой доставлял исключительное наслаждение и свидетельствовал о точном попадании: без кошачьего вопля очко не засчитывалось.

Игра добавила Песи популярности – он называл это успехом на кошачьем вое. Однако родители (за исключением жильцов первого этажа) пожаловались доктору Моди, что его сын подначивает их детей издеваться над несчастными, безответными и беспомощными созданиями. «Стыдно сыну ветеринара обижать животных», – сказали они.

Как легко догадаться, Песи приносил родителям одни огорчения. С годами доктор Моди привык к первоначальной неловкости, с которой приходилось сталкиваться в каждом новом месте. Он уже знал, что его ждет: сначала лавина жалоб от возмущенных родителей, утверждающих, что их сыновья теперь багри най дхур тхай гайя, то есть испорчены, чтобы стать бесполезными, как пыль; затем возмущение сменяется сочувствием, когда соседи начинают понимать, что Песи в семье – как червяк в манго.

В Фирозша-Баг все произошло именно так. После негодования, вызванного облавами на кошек, жильцы еще больше полюбили доктора Моди. Он заслужил их уважение участием, которое принимал в делах квартала, общаясь с коммунальщиками по поводу сломанных лифтов, протечек в водяных баках, крошащейся штукатурки и неисправной электропроводки. Благодаря его стараниям массивные чугунные ворота в каменной стене, огораживающей три здания, площадку и задние дворы, были отремонтированы и нанят сторож, чтобы не пускать внутрь нищих и прочий сброд (и хотя доктор Моди был уже мертв во время беспорядков с участием партии «Шив сена»[89], жильцы добрым словом поминали его за эти ворота – они помогли сдержать бушующие толпы). Когда бомбейский муниципалитет попытался присвоить часть собственности Фирозша-Баг для реализации проекта расширения дорог, доктор Моди оказался в первых рядах борцов и сумел достичь компромисса, благодаря которому жильцы потеряли только половину от предполагаемой изначально территории. Однако уважение соседей никак не излечивало доктора от отчаяния, вечно терзавшего его из-за Песи.

Когда у доктора Моди родился сын, он много и долго размышлял, как его лучше назвать. Пешутен в персидском эпосе «Шахнаме» был братом великого Исфандияра и благородным военачальником, любителем искусства и образования, мудрым советником. Доктор решил, что его сын будет играть на скрипке, освоит все лучшее из восточной и западной культур, станет испытывать трепет от поэзии Тагора и Шекспира, оценит Моцарта и индийские раги, и однажды, когда придет время, отец познакомит его со своим самым любимым занятием – коллекционированием марок.

Но годы шли так, как они шли. Судьба отказала доктору Моди в осуществлении всех его планов. Когда он заговорил о марках, Песи только рассмеялся и стал издеваться над милым сердцу доктора хобби. Именно в этот момент оскорбленный и смущенный доктор предоставил сына его судьбе, какой бы она ни была. Неизменная печаль заняла в его сердце пустое место, оставшееся после исчезновения всех связанных с сыном надежд.

Груз этой печали становился особенно тяжелым, когда вечером доктор Моди возвращался с работы домой. Когда машина заворачивала во двор, он успевал увидеть Песи раньше, чем тот замечал отца. Открывавшиеся его взору сцены вызывали отчаяние – сын вечно кого-нибудь обижал, с кем-то дрался или показывал неприличные жесты.

Но доктор Моди старался не демонстрировать окружающим своих чувств. Пока машина медленно ехала по неровным плитам площадки, мальчишки расступались, давая ему дорогу. Они не возражали, если он с веселым видом и шутливыми комментариями прерывал их игру. Совсем иначе они вели себя с владельцами двух других машин, священником из корпуса «А» и дипломированным бухгалтером-экспертом из корпуса «В», которые обычно кричали из своих автомобилей на сыновей банковских клерков и бухгалтеров, потому что те своей игрой мешали проезду. Одни и те же ругательства становились настолько предсказуемыми и бессмысленными, что иногда мальчишки весело кричали хором вместе со своими хулителями: «Вы хуже, чем грязные животные!», или «Дикие собаки и кошки и то умнее!», или «Вам, чертям, что, уроков делать не надо?!».

Но один паренек всегда держался в стороне от сверстников – мальчик из семьи Бальсара, проживавшей на одном этаже с семьей Моди. Джахангир каждое утро сидел на каменных ступеньках лестницы, когда легкий ветерок дул с суши на море, высушивая и освежая потных от игр ребят. Он долго сидел в сумерках один и у остальных вызывал лишь раздражение. Ребятам не нравился его грустный вид отстраненного наблюдателя.

Доктор Моди тоже обратил внимание на Джахангира, сидящего на каменных ступеньках корпуса «С», – худенького мальчика со слишком хрупким телосложением для своих лет. Рядом со здоровенным Песи он казался совсем крошечным, но его субтильный вид подчеркивался не только ростом: у него были изящные руки и покрытые нежным пушком предплечья. Хотя у большинства мальчиков его возраста на лице уже начинали появляться первые признаки растительности (а у Песи уж точно была щетина), подбородок и верхняя губа Джахангира оставались гладкими, как у молодой женщины. Но доктору Моди было приятно каждый вечер смотреть на паренька. Спокойная задумчивость мальчика на ступеньках в каком-то смысле уравновешивала шумную возню игравших во дворе ребят. Такого баланса доктору Моди всегда не хватало, и он быстро его оценил.

Джахангир, в свою очередь, наблюдал за доктором Моди, когда этот крупный мужчина каждый вечер проходил мимо него. Припарковав машину, доктор подходил к лестнице, Джахангир здоровался с ним: «Сахиб-джи»[90] и робко улыбался. Мальчик видел, что, несмотря на постоянную веселость, в глазах доктора была какая-то щемящая пустота. Он заметил, как тот необычным жестом, скрестив на груди руки, чешет серовато-красные бляшки псориаза на обоих локтях сразу. Иногда Джахангир поднимался со ступенек, и они вместе шли на четвертый этаж. Однажды доктор Моди спросил его:

– Тебе не нравится играть с другими ребятами? Просто сидишь и смотришь?

Мальчик покачал головой и покраснел. Больше доктор Моди к этой теме не возвращался.

Постепенно между ними возникло нечто вроде дружбы. Джахангир затронул в душе доктора какую-то струну, которая слишком долго молчала. Симпатия к мальчику росла и стала постепенно заполнять то место, где до тех пор жила печаль по имени Песи.

II

Однажды вечером Джахангир сидел на каменных ступеньках и ждал, когда появится машина доктора Моди, а Песи в это время организовывал игру нарголио[91]. Он разделил ребят на две команды, но выяснилось, что одного человека не хватает. Он позвал Джахангира, который ответил, что не хочет играть. Нахмурившись, Песи передал мяч одному из игроков и подошел к Джахангиру, схватил его обеими руками за воротник и одним рывком поставил на ноги.

– Аррэ, чусия![92] – заорал он. – Хочешь получить как следует?

И потащил его за воротник туда, где мальчишки, чтобы играть в нарголио, сложили горку из плоских камней.

В этот момент на площадку въехала машина доктора Моди, и он увидел своего сына в одной из сцен, которые неизменно повергали его в отчаяние. Но сегодня отчаяние доктора было вытеснено яростью, стоило ему заметить, что жертвой Песи стал кроткий и тихий Джахангир Бальсара. Доктор Моди, не выключая двигатель, оставил машину посреди площадки. Глаза его гневно сверкали. Не разбирая дороги, он пошел к Песи, по пути поддав ногой горку из семи плоских камней. Увидев отца, Песи отпустил Джахангира. Слишком часто тот ловил его на неблаговидных поступках, и парень знал, что лучше всего просто стоять и ждать. Джахангир между тем еле сдерживал слезы.

Доктор Моди остановился напротив сына и с размаху ударил его по лицу, сначала по одной щеке, а потом по другой внутренней и тыльной стороной правой ладони. Затем немного подождал, словно размышляя, достаточно ли, обнял за плечи Джахангира и повел к машине.

Они доехали до места парковки. Джахангир уже справился со слезами, и они подошли к лестнице корпуса «С». Лифт не работал. Оба поднялись на четвертый этаж и постучали в дверь. Доктор остался ждать с мальчиком.

Им открыла мать Джахангира.

– Сахиб-джи, доктор Моди, – сказала эта маленькая женщина средних лет, очень аккуратная, всегда с собранными в пучок волосами. Она никогда не появлялась без матхубану. Удивительные вещи могла она проделывать с этим отрезом тонкой белой ткани, завязанным в узел и надетым на голову, как шапочка, плотно закрывающая пучок. Вечерами, закончив домашние дела, она разматывала матхубану и носила его в более традиционной манере, как шарф.

– Сахиб-джи, – сказала она и тут заметила следы слез на лице сына.

– Аррэ, Джахангу, что случилось? Почему ты плакал?

Ее рука машинально потянулась к матхубану, стала его теребить и поправлять – она так делала, когда беспокоилась или нервничала.

Чтобы избавить паренька от неловкости, доктор Моди заговорил первым:

– Пойди умойся, а я пока побеседую с твоей мамой.

Джахангир вошел в квартиру, а доктор вкратце рассказал, что случилось.

– Почему он не играет с другими мальчиками? – спросил он под конец.

– Что я могу сказать, доктор Моди? Сын даже не желает выходить из дома. Худаи саламат ракхе[93], хочет сидеть дома и читать книжки. Даже вечером мне удается ненадолго выгнать его на улицу, только когда говорю ему, что без свежего воздуха он не вырастет. Каждую неделю он приносит из школы все новые и новые книжки. Поначалу в школьной библиотеке ему выдавали только одну книгу в неделю. Но он пошел к отцу Гонзалвесу, заведующему библиотекой, и получил особое разрешение на две книги. Бог знает, зачем тот разрешил.

– Но ведь чтение полезно, миссис Бальсара.

– Знаю, знаю, но чтобы у ребенка была такая постоянная мания…

– Некоторые ребята по характеру бывают «уличные», а некоторые «домашние». Вам не стоит волноваться о Джахангире, он очень хороший мальчик. Посмотрите на моего Песи, вот где надо волноваться, – сказал он, надеясь ее подбодрить.

– Нет-нет, не говорите так. Запаситесь терпением, Худаи[94] велик, – сказала миссис Бальсара, в свою очередь утешая его.

Джахангир вернулся с немного красными, но сухими глазами. Умываясь, он намочил прядь волос, и она теперь свешивалась со лба.

– А вот и наш герой-домосед, – улыбнулся доктор Моди, похлопав Джахангира по плечу и откинув назад его мокрую прядь.

Джахангир его не понял, но все равно улыбнулся. Веселость доктора была заразительной. Доктор Моди снова обратился к его матери:

– Пришлите его ко мне в воскресенье в десять. Мы немного поговорим.

После того как доктор Моди ушел, мать объяснила Джахангиру, что ему очень повезло, потому что такой важный и образованный человек, как дядя Барзор, проявил к нему интерес. Она втайне надеялась, что доктор поспособствует формированию у ее сына более широкого взгляда на жизнь и на занятия других мальчиков. И, когда пришло воскресенье, она отправила Джахангира к доктору ровно в десять.

Доктор Моди принимал ванну, поэтому дверь открыла миссис Моди. У нее было хмурое лицо и тощая, костистая фигура – она казалась прямой противоположностью мужу и по внешности, и по настроению, хотя что-то осталось в ней от былых времен, говорившее, что она не всегда была такой. Джахангир никогда с ней не пересекался, за исключением случаев, когда миссис Моди и его мать обменивались вежливыми фразами, делая на лестнице покупки у торговцев овощами или фруктами.

Не ожидая прихода Джахангира, миссис Моди остановилась в дверях, не приглашая его внутрь, и спросила: «Да?», подразумевая: «Это еще что за явление?».

– Дядя Барзор попросил меня прийти в десять часов.

– Попросил прийти в десять часов? Зачем?

– Просто сказал прийти в десять.

Скрепя сердце миссис Моди отошла в сторону.

– Тогда проходи. Сядь вон там.

И она указала на стул, куда следовало сесть, бормоча что-то про отца, у которого есть время на чужих детей, а на собственного сына нет.

Джахангир сел на самый неудобный стул в комнате. Он впервые оказался в квартире семейства Моди и стал с любопытством оглядываться. Правда, очень скоро его взгляд сосредоточился на квадрате пола под ногами, потому что заметил, что миссис Моди за ним наблюдает.

Под этим бдительным оком тянулись минуты, и Джахангир почувствовал облегчение, когда из спальни наконец появился доктор Моди. Было воскресенье, поэтому доктор сменил свои обычные шорты цвета хаки на свободные и удобные белые пижамные штаны. Судра была надета навыпуск. Он вошел, шагая широко и энергично в огромных сапатах[95]. Он улыбнулся Джахангиру, который с радостью заметил, что в уголках глаз доктора появились «гусиные лапки». Мальчика провели в комнату доктора Моди, и, казалось, оба они, и мужчина, и мальчик, обрадовались, что им удалось удрать от зоркого женского глаза.

В комнате доктора Моди стулья были удобнее. Они уселись за письменный стол, и доктор вынул из ящика стола большую книгу.

– Это мой первый альбом марок, – сказал он. – Мне подарил его дядя Нассерван-джи, когда я был в твоем возрасте. Все страницы поначалу были пустые.

И он начал их переворачивать. Теперь страницы покрывали марки, каждая – праздник цвета и дизайна. Листая альбом, доктор рассказывал, а Джахангир смотрел и слушал, переводя взгляд с мелькающих перед ним марок на доктора Моди и снова на марки.

Доктор Моди говорил не в своей обычной манере – зычно и весело, а голосом нежным и негромким, исполненным чувства. Марки порхали перед глазами в этой тихой комнате, и речь доктора сопровождалась едва заметным шуршанием тяжелых уставленных марками страниц, которые как будто поворачивались сами собой (Джахангир вспомнит этот необычный шорох, когда однажды, став старше, будет стоять в этой самой комнате, окончательно погрузившейся в тишину, и переворачивать страницы альбома дяди Нассервана-джи). Джахангир смотрел и слушал. Ему казалось, что на доктора Моди надели маску: он как будто глядел куда-то вдаль, и глаза его светились, хотя до сих пор Джахангир видел их лишь грустными от отчаяния, сверкающими от гнева или просто пустыми и невыразительными, что свидетельствовало о мнимости всегдашней веселости доктора. Джахангир смотрел и слушал ласкающий слух голос, таивший в себе удивительные вещи, обещания и надежды.

Альбом на столе, совершивший такое чудо с доктором Моди, теперь через него околдовывал и мальчика. Джахангир, глядя и слушая, сидел как завороженный и пытался прочитать названия стран вверху мелькавших страниц: Антигуа… Австралия… Бельгия… Бутан… Болгария… и дальше Мальта и Маврикий… Румыния и Россия… Того и Тонга… и, наконец, возникшие как в тумане Югославия и Занзибар.

– Можно еще раз посмотреть? – попросил он, и доктор Моди передал ему альбом.

– Ну, как тебе? Хочешь быть коллекционером?

Джахангир энергично закивал, и доктор рассмеялся.

– Когда дядя Нассерван-джи показал мне свою коллекцию, я почувствовал то же самое. Я объясню твоей маме, что надо купить для начала. Принесешь все сюда в следующее воскресенье в это же время!

В следующее воскресенье Джахангир был готов в девять. Однако с альбомом для начинающих и набором из ста различных марок по теме «Все страны» он остался ждать под дверью. Если бы он пришел слишком рано, пришлось бы сидеть под злобным взглядом миссис Моди.

Часы пробили десять, и последний десятый удар совпал с его звонком в дверь. На этот раз миссис Моди ожидала Джахангира и не загородила вход. Она без слов кивнула, пропуская его внутрь. Дядя Барзор тоже ждал мальчика и вышел почти сразу же, чтобы забрать его с контролируемой женой территории.

– Давай посмотрим, что тут у тебя, – сказал он, когда они расположились у него в комнате. Сняв целлофановую обертку, они принялись за работу, причем доктор Моди получал удовольствие не меньше, чем мальчик. Казалось, осуществляется его самое заветное желание: наконец-то он нашел того, с кем он может разделить свое хобби. Лучшего неофита, чем Джахангир, и придумать было нельзя. Этот новообращенный очень быстро учился, как определять и сортировать марки по странам, разбирался, какие есть на свете валюты и как различать водяные знаки. Он уже мог ловко сгибать и смачивать небольшие марочные наклейки и не хуже своего учителя аккуратно раскладывать марки.

Когда пришло время уходить, Джахангир попросил еще раз посмотреть альбом дяди Нассервана-джи – тот, который они разглядывали в прошлое воскресенье. Но вместо этого дядя Барзор подвел его к шкафу в углу комнаты.

– Раз уж тебе нравится разглядывать мои марки, давай я покажу тебе, что у меня спрятано здесь.

Он отпер дверцы.

На каждой из четырех полок стояли горы жестяных коробок из-под печенья и конфет – круглых, овальных, прямоугольных, квадратных. Джахангир удивился: все это явно имело отпечаток бессмысленного старческого накопительства, что было совсем не похоже на дядю Барзора. Но тот вынул наугад одну из коробок и показал ее содержимое. Она была доверху набита марками! У Джахангира отпала челюсть. Он изумленно взглянул на полки, а дядя Барзор рассмеялся.

– Да, во всех этих коробках куча марок. А вон в той картонной коробке в самом низу лежат шесть новых альбомов, и они пока пустые.

Джахангир попытался быстро в уме определить количество марок в коробках пекаря Магханлала и кондитера Локмана, всех марок в круглых коробках, в овальных коробках, в коробках квадратных и прямоугольных. Но не получилось.

Доктор Моди снова рассмеялся, увидев, как поражен мальчик.

– Здесь очень много марок. Ушли годы, чтобы их собрать. Конечно, мне повезло – у меня много знакомых за границей. Благодаря своей работе, я встречаюсь с зарубежными специалистами, которых приглашает индийское правительство. Когда я говорю им о своем хобби, они присылают мне марки своих стран. Но времени их разбирать у меня нет. Поэтому я складываю их в коробки. Когда-нибудь, выйдя на пенсию, я буду все время проводить с марками. – Он замолчал и закрыл дверцы шкафа. – Так что теперь тебе надо завести много друзей, рассказать им о своем хобби. И, если они тоже собирают марки, то ты сможешь предлагать им в обмен какие-нибудь из имеющихся у тебя одинаковых. А если они не коллекционеры, то ты все равно сможешь попросить у них все конверты, которые они, возможно, выбрасывают вместе с наклеенными марками. Ты сделаешь что-то для них – и они сделают что-то для тебя. И твоя коллекция станет расти в зависимости от того, насколько разумно ты будешь себя вести!

Немного помедлив, доктор снова открыл шкаф. Потом передумал и закрыл – время испанской танцовщицы еще не пришло.

III

На тротуаре перед школой Святого Хавьера для мальчиков недалеко от витых чугунных ворот расположились две лавочки, где продавалась всякая всячина. Ими владели Патла-бабу[96] и Джхария-бабу[97]. Их настоящие имена никто не знал. Неизвестен был и источник вдохновения школьников, давших им такие прозвища много лет назад по их худобе и полноте соответственно.

Рано утром, до появления первых учеников, двое торговцев распаковывали свои баулы и раскладывали товар, отгоняя нищих от наиболее выгодных для торговли мест. Иногда между этими людьми возникали ссоры, если кто-то заходил на чужую территорию. Нищие не лелеяли больших надежд на милостыню от школьников, но все равно стояли там как немые уроки реализма и суровости жизни. Их терпение вознаграждалось, когда после школьных перемен и обедов приходило время очищать мусорные баки.

По окончании уроков компания на тротуаре собирала свои пожитки. Нищие шаркая уходили в наступающую темноту: Патла-бабу шел со своими баулами домой, а Джхария-бабу укладывался спать рядом со школьными воротами под большим деревом, к стволу которого на ночь привязывал цепью свои коробки.

Эти торговцы продавали разнообразные невзрачные вещи и продукты, дразнящие глаза и желудки одних лишь школьников: супари[98], жевательную резинку А-1 (которая, в отличие от любой другой жвачки, через некоторое время растворялась во рту), джираголи[99], стеклянные шарики, волчки, ампапар[100](когда созревали манго), ручки, чернила, карандаши, линейки и в целлофановых пакетиках марки.

Части своего товара Патла-бабу и Джхария-бабу регулярно лишались по причине воровства. Это неизбежно, если торгуешь перед такой большой школой, как школа Святого Хавьера, со столь разношерстным коллективом учащихся. Потери ими стоически списывались на текущие расходы, подобно удачно или неудачно наступившему сезону дождей, и никто из них никогда не жаловался школьной администрации и к мальчикам претензий не имел. Да и бизнес шел хорошо, несмотря на потери: такие незначительные товары, как пакет джираголи стоимостью десять пайс или стеклянный шарик из тех, что идут по три штуки за пять пайс. Чаще всего ребята воровали ради острых ощущений, из бахвальства или «на слабо». Называлось это «стырить», при этом никаких дурных чувств к Патле или Джхарии ребята не питали.

Первым среди воришек был парень из класса Джахангира по имени Эрик Д’Суза. Высокий и худой, он пару раз временно исключался из школы за плохое поведение, дважды оставался на второй год и, судя по всему, вполне мог остаться еще не раз. Говорили, что под прикрытием парты он кое-что делает рукой у себя в штанах. В классе из пятидесяти мальчиков легко было скрыться от внимания учителя, и только те, кто сидел рядом, могли заметить выражение экстаза на его лице и активные движения рукой туда-сюда. Когда Эрик улыбался смотревшим на него, они отворачивались, делая вид, что ничего не заметили.

Джахангир сидел далеко от Эрика и знал о его привычках только понаслышке. Он не замечал, что Эрик уже давно на него поглядывает. Дело в том, что изящные руки и пальцы Джахангира, его гладкие ноги и бедра были для Эрика весьма желанны. На уроках он часами с вожделением смотрел на женственное лицо, вьющиеся волосы и длинные ресницы Джахангира.

Наконец они познакомились, когда весь класс построился, чтобы идти на урок физкультуры. Эрику велели встать на колени у двери за то, что он опоздал и мешал классу, а Джахангир, заняв свое место в колонне, оказался с ним рядом. Стоя на коленях, Эрик посмотрел на гладкие бедра, видневшиеся из-под шорт Джахангира (шорты были частью обязательной школьной формы), подмигнул мальчику и просунул карандаш вверх вдоль его штанины. Обойдя помеху в виде трусов, он умело и соблазнительно кончиком резинки пощекотал ему гениталии, а потом быстро вынул карандаш. Джахангир, не способный от потрясения ничего сказать, лишь выдавил из себя смешок. Колонна двинулась на спортивную площадку.

Вскоре после этого случая Эрик подошел к Джахангиру на перемене. Он слышал, что тот горит желанием приобрести марки.

– Аррэ, приятель, я достану тебе марки, какие хочешь, – сказал он.

Джахангир остановился. После истории с карандашом он испытывал некоторое смущение. Эрик немного пугал его своими странными привычками и запретными познаниями. Но добывать марки оказалось не так-то просто. Все последующие воскресенья с дядей Барзором проходили столь же увлекательно, как и первое. Джахангиру хотелось показать доктору свои новые марки – отсутствие их в коллекции могло быть неверно истолковано как недостаток интереса.

– Да? – спросил он Эрика. – Хочешь обменяться?

– Нет, яр, я их не коллекционирую. Но для тебя найду. Сделаю одолжение.

– Да? А какие у тебя есть?

– Никаких нет, парень. Пошли со мной к Патле и Джхарии. Просто покажи мне, какие тебе нравятся, и я их стырю.

Джахангир колебался. Эрик обнял его за плечи.

– Ну давай, друг, чего боишься? Я стырю. Просто покажешь мне и уйдешь.

Джахангир представил себе марки, выставленные в целлофановых пакетах: как хорошо они впишутся в его коллекцию. Он вообразил, что страницы альбома больше не пусты, а покрыты изумительными марками, каждая аккуратно положена на свое место с марочной наклейкой, как показывал ему дядя Барзор.

Они вышли на улицу, рука Эрика все еще лежала на его плече. Вокруг двух лавочек толпились школьники. Множество хватающих, ищущих рук увлеченно перебирало товары, и это множество было необходимым условием для успешного воровства. Джахангир показал Эрику упакованные по отдельности марки, которые его интересовали, и отошел. Через несколько минут Эрик с торжествующим видом к нему присоединился.

– Достал?

– Да-да! Только зайдем в школу. А то он увидит.

Джахангир не мог унять возбуждения.

– Еще хочешь или как? – спросил Эрик.

– Конечно, хочу, – ответил Джахангир.

– Только не сегодня. В пятницу. Если в четверг ты для меня кое-что сделаешь на киноуроке.

Пульс у Джахангира слегка участился – на киноуроке, когда включен проектор и в зале темно, возникает интимная обстановка благодаря прерванной на время способности учителя следить за порядком. Он вспомнил про карандаш Эрика. В руке шелестели и шуршали марки в целлофановых пакетиках. И ему пообещали еще. В карандаше не было ничего неприятного. Честно говоря, было даже что-то заманчивое. И он согласился.

В четверг класс построился для похода в кинозал. Эрик встал позади Джахангира, чтобы их места оказались рядом.

Когда выключили свет, он дотронулся до бедра Джахангира и начал его ласкать. Потом взял его руку и положил себе между ног. Рука не шевелилась. Эрик нетерпеливо прошептал: «Ну, давай же, парень!» Но вялое поглаживание Джахангира никуда не годилось. Тогда Эрик взял его руку, засунул себе в шорты и сказал: «Ладно, держи крепко и двигай вот так». Обхватив его пальцы, он показал, как это надо делать. Когда Джахангир достиг нужного давления и скорости, Эрик отпустил его руку, откинулся на спинку и удовлетворенно выдохнул. Вскоре Джахангир почувствовал, как что-то теплое и липкое покрыло его ладонь и пальцы, а то твердое, что он сжимал, стало мягким.

Эрик оттолкнул его руку. Джахангир вытер ее носовым платком, а Эрик позаимствовал у него платок, чтобы вытереть себя. «Хочешь, я сделаю тебе то же самое?» – спросил он. Но Джахангир отказался. Он думал о носовом платке. Запах был необычный, совсем не противный, но нужно будет найти способ выстирать платок, пока он не попался маме.

На следующий день Эрик подарил ему еще марок. И они опять договорились на следующий четверг.

В воскресенье в десять часов Джахангир отправился в гости к доктору Моди. Жена доктора впустила его, вполголоса пробормотав что-то про некоторых нетактичных людей, которые беспокоят людей в тот единственный день, когда все члены семьи могут побыть вместе.

Радость доктора Моди при виде новых марок полностью оправдала надежды Джахангира:

– Великолепно! Великолепно! Откуда ты их взял? Нет-нет, не обращай внимания, ничего не говори! Иначе ты подумаешь, что я хочу узнать твои секреты. У меня и так достаточно марок, чтобы было чем заняться на пенсии. Ха-ха-ха!

После того как новые марки были исследованы и рассортированы, доктор Моди сказал:

– Сегодня в награду за твои достижения я хочу показать тебе одну марку. Такую ты никогда не видел.

Из шкафа с коробками из-под печенья и конфет он вынул небольшую шкатулку, обтянутую атласной тканью, в каких обычно хранят кольца или браслеты. Открыл ее и, не вынимая марку, поставил шкатулку на стол. На марке внизу было написано «España correos»[101], а стоимость была указана в левом верхнем углу: «3 PTAS[102]». На марке красовалась танцовщица фламенко, изображенная в самых изысканных подробностях и красках. Но было что-то в выражении лица этой женщины, в ее взгляде, в непередаваемом блеске глаз, что по-настоящему захватило Джахангира.

Он молча рассматривал марку. Тянулись секунды, и доктор Моди ждал, нетерпеливо суетясь, пока наконец атласная шкатулка не была закрыта и не оказалась снова в его руках. Затем он сказал:

– Так, значит, тебе понравилась испанская танцовщица? Она нравится всем, кто ее видит. Даже моя жена, которая не интересуется собиранием марок, сказала, что она красивая. Вот выйду на пенсию и буду больше времени проводить с испанской красавицей. Ну и с другими марками тоже.

Он расслабился, только когда снова запер марку в шкаф.

Джахангир ушел, унося с собой видение испанской танцовщицы. Он пытался представить себе, как эта марка поселилась бы в его альбоме, как она приветствовала бы его восхитительным блеском женских глаз каждый раз, когда он открывает его страницы. Он затворил за собой дверь, и сразу же, словно желая уничтожить эти неуемные фантазии, из квартиры послышались громкие голоса.

До него донесся пронзительный голос миссис Моди, доказывающий что-то доктору, который упрашивал ее не кричать, иначе их услышат соседи. Несколько раз в ходе последующей ссоры упоминалось имя Песи, и сыпались обвинения в какой-то ужасной беде, случившейся с сыном из-за нелюбви отца. Голоса преследовали Джахангира и тогда, когда он быстро прошел мимо вопросительно смотревшей на него матери, добрался до спальни в другом конце квартиры и захлопнул дверь.

Когда началась новая учебная неделя, Джахангир понял, что он ждет четверга. Перед киноуроком его сердце заколотилось от возбуждения. Чтобы не пачкать носовой платок, он подготовил бумажку.

Эрику не пришлось долго направлять его руку. Джахангир обнаружил, что и сам может управлять реакцией Эрика, варьируя скорость, силу и сжатие. Когда все кончилось, Эрик предложил сделать ему то же самое, и Джахангир не отказался.

Недели летели быстро, коллекция Джахангира росла от одного киноурока к другому. В классе начали шептаться об их совместной с Эриком мастурбации, прозвав эту парочку муттхи-маро[103]. Джахангир стал сопровождать Эрика в его воровских вылазках, увеличивая количество толкающихся у прилавков ребят и снующих рук. Потом он осмелел, изучил метод Эрика и стырил несколько марок сам.

Но такой несложный способ коллекционирования должен был когда-то закончиться. Патла-бабу и Джхария-бабу прервали свою давнюю традицию молчания и пожаловались администрации школы. В отличие от стеклянных шариков и супари, речь уже шла не о двух-трех пайсах в день. После проведенной кампании трофеи Джахангира и Эрика оценивались в рупиях двузначными числами. Потери были столь значительны, что оба бабу забеспокоились о своем выживании.

Администрация поручила расследование этого дела школьному старосте. Он был мальчиком амбициозным, вечно за всеми шпионил, а также состоял членом команды школьного Дискуссионного клуба и Патруля безопасности дорожного движения. Когда жалоба была получена, он почти сразу же, после обеденного перерыва, явился в класс Джахангира, но до прихода учителя и произнес речь, сильно напоминающую его выступления в дискуссионном клубе:

– Двое учеников из этого класса уже несколько недель крадут марки у Патла-бабу и Джхария-бабу. Вы можете спросить: кто эти мальчики? Но нет нужды называть их имена. Я знаю, кто они, и прошу их вернуть мне марки завтра. Если это будет сделано, наказания не последует. Бабу просто хотят получить назад свои марки. Но если марки возвращены не будут, имена воров станут известны директору и полиции. Пусть эти двое сами решают.

Джахангир изо всех сил старался себя не выдать. Его трясло. Он посмотрел на невозмутимого Эрика, надеясь получить хоть какой-нибудь знак. Но Эрик даже не взглянул в его сторону. Староста вышел, сопровождаемый издевательскими аплодисментами класса.

После уроков Эрик был мрачнее тучи. Пропал его ласковый, льстивый тон, каким он обычно говорил с Джахангиром. «Ты бы лучше принес эти свои говенные марки», – грубо сказал он. Джахангир, конечно, согласился. После возвращения марок со старостой проблем не возникло.

Но, как это ни прискорбно, коллекция Джахангира в одночасье сократилась. Всю неделю он спал плохо, волнуясь, как же объяснить дяде Барзору неожиданное исчезновение ядра своей коллекции. Мать решила, что темные круги под глазами появились у него из-за слишком усердного чтения и недостатка свежего воздуха. Мысль о марках или о Патла-бабу и Джхария-бабу вызывала у Джахангира ощущение пустоты в желудке и горького вкуса во рту. В общем, его охватило общее чувство недомогания.

В воскресенье он пошел в гости к дяде Барзору, не взяв с собой альбом с марками. Миссис Моди открыла ему дверь и молча отвернулась. Казалось, она не может справиться с душившей ее яростью, что только усиливало его собственное чувство вины и стыда.

Джахангир объяснил дяде Барзору, что не принес альбом, потому что с прошлого воскресенья не приобрел новых марок и что он чувствует себя неважно и поэтому пробудет недолго.

Доктора Моди встревожил вид мальчика, который явно нервничал и испытывал неловкость, но он отнес это за счет плохого самочувствия. Они посмотрели несколько марок, которые доктор получил на прошлой неделе от своих зарубежных коллег. Потом Джахангир сказал, что он, пожалуй, пойдет домой.

– Но ты просто должен перед уходом посмотреть на испанскую танцовщицу. Может, тогда тебе станет лучше. Ха-ха-ха!

И доктор Моди, поднявшись, направился к шкафу достать марку. Разглядывание ее в конце каждой воскресной встречи приобрело значимость некоего эзотерического ритуала.

– Барзор-джи! – закричала миссис Моди из соседней комнаты. – Сейчас же иди сюда!

Доктор сделал кислую мину и поспешил на зов.

В соседней комнате на доктора Моди вылилась вся неистовая ярость жены:

– Все, дальше некуда! На родного сына у тебя времени нет! Каждое воскресенье ты сидишь с чужим парнем! Что у него есть, чего нет у твоего сына? Ты отец или нет? Ничего удивительного, что Песи вырос такой! Как я могу обвинять мальчика, если его собственный отец не интересуется…

– Ш-ш-ш! Ребенок в соседней комнате! Ты что, хочешь, чтобы все соседи слышали твой крик?

– Мне все равно! Пусть слышат! Думаешь, они и так не знают? Думаешь, ты…

За соседней дверью напряженно прислушивалась миссис Бальсара. Вдруг она сообразила, что Джахангир тоже там. Одно дело – слушать перебранки в своем доме, и совсем другое – в доме соседей. Довольно трудно изображать неведение.

Она позвонила в дверь к Моди и стала ждать, поправляя свой матхубану. Открыл ей доктор Моди.

– Барзор-джи, простите, что мешаю вам с Джахангиром заниматься марками. Но мне нужно забрать его домой. Неожиданно пришли гости. Хочу послать его в иранский ресторан за прохладительными напитками.

– Ничего-ничего, он может прийти в следующее воскресенье, – ответил доктор, а потом добавил: – Он должен прийти в следующее воскресенье.

Он с удовольствием заметил, как отвернулась в бессильной злобе миссис Моди, которую, стоя в дверях, не могла видеть соседка.

– Джахангир! Тебя мама зовет.

Джахангир был рад, что его вытащили из бурлящего потока семейных разборок. Они ушли без лишних слов. Мать в замешательстве теребила узлы своего матхубану.

После этого неприятного всплеска эмоций обе женщины не могли не почувствовать неловкость. Миссис Моди, совсем не будучи болтливой, никогда не позволяла, чтобы ее семейные беды и разочарования становились частью вежливого общения с соседями, которое она всегда чтила и ценила. Теперь же впервые после их переезда в Фирозша-Баг в этом общении возникла пауза.

Когда на следующее утро пришел мучхивала[104], вместо того чтобы торговаться вместе, как это бывало раньше, миссис Моди подождала, пока закончит торговаться миссис Бальсара. Она не отрывалась от глазка, пока торговец рекламировал свежесть своего улова.

– Вы только посмотрите, бай, это же сафед паани[105], – говорил он, держа морского леща и сжимая его за жабры, пока не проступила белая жидкость.

И только когда миссис Бальсара заплатила и ушла к себе, из квартиры вышла миссис Моди, а миссис Бальсара в свою очередь заняла место у глазка. Так продолжалось несколько дней, пока неловкость не прошла и жизнь опять не вернулась в прежнее русло.

Но для Джахангира все было иначе. В воскресенье ему снова пришлось оставить дома свой так плачевно оскудевший альбом. А в еще большее замешательство его привела миссис Моди, пригласившая его войти со словами: «Проходи, бава, проходи». В ее улыбке сквозило коварство.

Доктор Моди ссутулившись сидел за письменным столом, и его руки свисали с поручней кресла. Стол был пуст – Джахангир не заметил ни одной марки. Шкаф в углу был заперт на ключ. Отсутствие привычного уютного беспорядка делало комнату холодной и невеселой. Доктор был в подавленном настроении, вместо «гусиных лапок» у краешков глаз пролегли морщины, говорившие о расстройстве и унынии.

– Снова без альбома?

– Да. Не достал новых марок. – Джахангир выдавил нервный смешок.

Доктор Моди почесал покрытые псориазом локти. Внимательно глядя на Джахангира, он произнес:

– С испанской танцовщицей случилась беда. Посмотри. – И он показал атласную шкатулку, в которой больше не было его сокровища. – Она пропала.

Он почти боялся посмотреть Джахангиру в глаза, потому что мог увидеть то, чего не хотел увидеть. Но это было неизбежно. Последняя фраза доктора Моди пробудила в памяти мальчика громовой тон старосты, несколько дней назад обратившегося к ним с речью, похожей на речь в дискуссионном клубе. И гнусность всей этой истории отразилась на лице Джахангира – последний позорный постскриптум к краху и разочарованию доктора Моди.

Он захлопнул шкатулку. Реакция мальчика, его молчание, отсутствие альбома подтверждали самые худшие подозрения. Что еще более унизительно, получалось, что жена права. В большой печали он поднялся из кресла.

– Мне пора уходить. Важные дела в колледже.

Они расстались. О следующем воскресенье не было сказано ни слова.

Больше Джахангир никогда не бывал у доктора Моди. Несколько дней он размышлял о пропаже марки и ломал голову, что могло с ней случиться. Дядя Барзор, всегда такой аккуратный, не мог положить ее в другое место. Кроме того, он никогда не вынимал ее из шкатулки. Шкатулка-то была на месте. Но Джахангир не обижался на доктора за то, что тот решил, будто это он украл танцовщицу. Чувство вины за Патла-бабу и Джхария-бабу, за Эрика и марки было таким сильным, а наказание за все это таким незначительным, почти незаметным, что он был готов стерпеть это незаслуженное обвинение. Фактически оно уравновешивало чаши весов справедливости.

Поначалу мать спрашивала, почему он по воскресеньям остается дома. Неубедительные объяснения, что надо делать домашнюю работу или что у дяди Барзора пока нет новых марок, а на старые смотреть скучно, ее не удовлетворяли. В конце концов она приписала отказ сына от марок его чувствительности и уважению плачевного состояния дел в семье Моди. Ей было приятно, что мальчик способен на сочувствие. Больше она его ни о чем не спрашивала.

IV

Песи больше не видели в Фирозша-Баг. Его отсутствие у большинства родителей сначала вызвало облегчение, а потом любопытство. Постепенно выяснилось, что его отправили в школу-интернат в Пуне[106]. Мальчишки Фирозша-Баг продолжали играть в свои игры на дворовой площадке. К счастью или к несчастью, но теперь явно не хватало той искры, которая добавляла непредсказуемости ленивым прибрежным вечерам Бомбея, вечерам, которые могли так легко поймать в ловушку людей неосторожных, как детей, так и взрослых, заключив их в круг апатии и депрессии, когда время давит тяжестью и не дает дышать.

Джахангир больше не сидел вечерами на каменных ступеньках корпуса «С». Ему было трудно каждый день встречаться с доктором Моди. Кроме того, ребята, за игрой которых он привык наблюдать, подозревали какую-то связь между отправкой Песи в школу-интернат, прошлой дружбой между Джахангиром и доктором Моди и постоянной грустью и унынием доктора (которые раньше он умудрялся успешно скрывать, но которые теперь стали всем очевидны). Мальчишки осуждали Джахангира за его роль в этом деле, какой бы она ни была, и открыто демонстрировали свою враждебность.

Доктор Моди больше не был тем весельчаком, которого они раньше любили. Когда его машина вечером поворачивала на площадку, он все еще махал им рукой, но «гусиных лапок» не появлялось в уголках его глаз, они не видели его улыбки, не слышали шуток.

Прошло три года после переезда семьи Моди в этот квартал.

В школе Джахангир был в такой же изоляции, как и в Фирозша-Баг. В последнее время присущие ему черты женственности в основном преобразились в несомненные признаки возмужания. Эрика Д’Сузу исключили из школы за попытку совратить ученика из младшего класса. Джахангир к этому делу отношения не имел, но большинство его одноклассников видели здесь связь с их тайными занятиями в юном возрасте и воровством марок. Патла-бабу и Джхария-бабу исчезли с тротуара перед школой Святого Хавьера. Бомбейские полицейские, по-своему интерпретировав национальный курс «гариби хатао» – «долой бедность», периодически проводили облавы на уличных торговцев, сажали в свои автофургоны нищих, лоточников, калек, алкоголиков, бездомных и голодных и выкидывали их где-нибудь за городской чертой. Когда эти человеческие отбросы пробирались назад в город, назначались новые облавы. Патла и Джхария были схвачены в ходе одного из этих рейдов, но назад так и не вернулись. Кто-то заметил, как сломали их прилавки и Патла-бабу получил дубинкой по лбу за то, что пытался спасти хотя бы часть своего инвентаря. Больше их обоих не видели.

Прошло два года после того, как Джахангир перестал ходить к доктору Моди.

Приближалось время очередного перевода доктора. Когда были получены неизбежные распоряжения, он поехал в Ахмадабад[107], чтобы подготовить отъезд. Миссис Моди должна была присоединиться к мужу через несколько дней. Песи все еще учился в школе-интернате. Там он и должен был оставаться.

Поэтому, когда из Ахмадабада пришло известие, что доктор Моди скончался от сердечного приступа, миссис Моди жила в квартире одна. Она подошла с телеграммой к соседкиной двери и разрыдалась.

Бальсара помогли ей со всеми приготовлениями к похоронам. Тело привезли в Бомбей на машине, чтобы похоронить по парсийскому обряду. Из Пуны приехал Песи. Он присутствовал на похоронах, а затем опять отбыл в школу-интернат.

Потом эти события обсуждались не один день. Разговоры сначала ходили по корпусу «С», а затем перекочевывали в корпуса «А» и «В». Все без исключения сочувствовали миссис Моди. Особенно ужасающим испытанием казалась двухдневная транспортировка тела покойного из Ахмадабада, о чем говорили бесконечно. Бальзамирование по парсийским обычаям не разрешалось, и тело в багажнике, хоть и обложенное льдом, начало издавать жуткий запах на жарком Деканском плоскогорье, которое пришлось пересекать. Некоторые намекали, что муки, ниспосланные земным останкам доктора Моди, были наказанием Всевышнего за то, что доктор не выполнял должным образом отцовские обязанности, тем самым делая миссис Моди такой несчастной. «Бедный доктор Моди! – говорили они. – Ведь он в своей жизни ни одного дня не мог обойтись без ванны и тальковой пудры. И надо же после смерти претерпеть такое!» Некоторые даже точно знали – из проверенных источников, – сколько флаконов с одеколоном за ту поездку извели миссис Моди и трое других пассажиров: они могли дышать только через платки, смоченные одеколоном. Еще добавляли, что с тех пор эти четверо не выносят запах одеколона – открыть флакон для них то же самое, что открыть багажник с разлагающимся телом доктора Моди.

Прошел год после похорон, а миссис Моди все еще жила в Фирозша-Баг. Время и горе смягчили ее черты, и она уже была не той злобной мегерой, которую увидел Джахангир во время своего первого воскресного визита к доктору. Она решила сделать эту квартиру своим постоянным жилищем, и члены правления квартала согласились на ее просьбу «ввиду трагических обстоятельств».

Некоторые жильцы протестовали, особенно те, чьи сыновья и дочери откладывали свадьбы в ожидании, когда какая-нибудь квартира освободится. Но большинство из уважения к памяти доктора Моди согласились с решением правления. Песи продолжал учиться в школе-интернате.

Однажды, вскоре после того как заявление миссис Моди было одобрено, она навестила миссис Бальсару. Они сидели и говорили о прошлых временах, когда только въехали в этот дом, о том, как после многих лет переездов доктор Моди был рад жить в парсийской общине, такой как Фирозша-Баг, и еще о ссорах, которые случались у нее с мужем из-за Песи и его будущего. Слезы навернулись на ее глаза, как и на глаза миссис Бальсары, которая потянулась за уголком своего матхубану, чтобы их утереть. Миссис Моди призналась, что ненавидела воскресные визиты Джахангира, хотя он был такой славный мальчик, поскольку переживала, что бедный Барзор-джи совсем не обращает внимания на Песи: «Но он ничего не мог с собой поделать. Такой уж он был. Иногда ему хотелось, чтобы Худаи послал ему дочку, а не сына. Песи разочаровал его во всем, не оправдал все его надежды, и…»

С этими словами миссис Моди расплакалась.

Наконец, когда ей удалось справиться со слезами, она спросила, дома ли Джахангир. Того дома не было. «Попросите его, пожалуйста, зайти ко мне в ближайшее воскресенье. Часов в десять. Скажите, что я его долго не задержу».

Джахангир слегка озадачился, когда мать передала ему приглашение. Он никак не мог понять, зачем миссис Моди понадобилось его видеть.

В воскресенье, собираясь идти к соседке, он вспомнил о воскресеньях, проведенных с доктором Моди, добрым человеком, который стал его другом, открыл для него целый мир, а потом оттолкнул его за то, чего он не совершал. Он вспомнил, как доктор чесал на локтях серо-красные бляшки псориаза. Перед ним до сих пор стояло его печальное лицо, когда он с крайним нежеланием решил прекратить их дружбу. Джахангир тогда не винил доктора Моди, как не винил и сейчас. Он понимал, насколько сильны были доказательства его вины и как многое значила для доктора Моди та марка.

Миссис Моди ввела его за руку в квартиру.

– Ты что-нибудь выпьешь?

– Нет, спасибо.

– Ты ведь не стесняешься, нет? Ты всегда был такой стеснительный.

Она спросила его о школе, о том, какие предметы им преподают в старших классах. Немного рассказала о Песи, который все еще был в школе-интернате и дважды оставался на второй год.

– Я попросила тебя сегодня прийти, – со вздохом сказала она, – потому что хочу кое-что тебе отдать. То, что принадлежало дяде Барзору. Я много дней думала об этом. Песи такими вещами не интересуется, я в них тоже мало разбираюсь. Возьмешь его коллекцию?

– Альбом из ящика стола?

– Нет, всю. Альбом, все коробки, все, что есть в шкафу. Я знаю, что ты правильно ею распорядишься. Барзор сделал бы то же самое.

Джахангир не знал, что сказать. Он уже не собирал марки, и они не волновали его так, как раньше. Тем не менее он знал размер коллекции, и объем того, что ему предлагалось, производил впечатление. Он помнил, с каким благоговением заглянул в шкаф, когда перед ним впервые открылись дверцы. Столько коробок из-под конфет и печенья, картонных коробок…

– Ты возьмешь ее? Сделаешь мне одолжение, правда? – спросила она во второй раз, и Джахангир кивнул. – Сегодня у тебя найдется время? Когда сможешь, просто приди и возьми.

Джахангир сказал, что спросит маму и вернется.

Под кроватью у Джахангира лежал старый кованый сундук. В нескольких местах на нем были вмятины, и крышка закрывалась неплотно. Много лет его никто не трогал, и он спокойно ржавел под кроватью. Мать согласилась, что сложенные в него тряпки можно выбросить, а марки временно поместить туда, пока Джахангир не разложит их по альбомам. Он освободил сундук, вытер внутри пыль, выложил дно и стенки оберточной бумагой и пошел к соседке за марками.

После нескольких походов шкаф доктора Моди опустел. Джахангир оглядел комнату, в которой когда-то он провел столько счастливых часов. Письменный стол стоял на том же самом месте, рядом два стула. Он уже повернулся, чтобы уйти, но снова приблизился к столу, потому что чуть не забыл еще одну вещь. Да, там в ящике лежал первый альбом доктора Моди, который ему подарил дядя Нассерван-джи.

Джахангир начал листать тяжелые, заполненные марками страницы. Они зашуршали как-то по-особенному – что такого было в этом звуке? И он вспомнил: то первое воскресенье, голос доктора Моди, который он почти услышал вновь, его мягкую, вдохновенную интонацию, таившую обещания и надежды и совсем не похожую на его всегдашний зычный, веселый тон, и его, глядящие куда-то вдаль глаза, которые однажды сверкали от ярости, когда Песи попытался обидеть Джахангира…

В комнату вошла миссис Моди. Вздрогнув, он закрыл альбом.

– Это последний.

Он остановился, чтобы поблагодарить ее, но она перебила:

– Нет-нет, зачем меня благодарить? Ты делаешь мне одолжение, что берешь коллекцию, помогаешь мне сделать то, чего хотел Барзор. – Она взяла его за руку. – Еще хотела тебе сказать. Одной марки тут не хватает. С картинкой танцовщицы.

– Я знаю! – сказал Джахангир. – Дядя Барзор ее потерял и думал, что я…

Миссис Моди сжала его руку, которую все еще держала в своей, и он замолчал. Она сказала тихо, но без чувства вины:

– Он ее не терял. Это я ее уничтожила.

Когда она увидела недоумение на лице Джахангира, ее глаза повлажнели. Она хотела сказать что-то еще, но не смогла и все так же сжимала его руку. Наконец страдальческим дрожащим голосом произнесла:

– Прости старую женщину.

И погладила его по щеке. Джахангир молча ушел, неожиданно почувствовав, что ему очень стыдно.

Следующие несколько дней он пробовал внести хоть какой-то порядок в эту груду неразобранных марок. Надеялся, что рано или поздно его интерес к филателии снова проснется. Но этого не произошло. Задача продолжала оставаться бесполезной, скучной и тягомотной. Бессмысленные бумажные квадратики отказывались оживать, как они это делали для доктора Моди у него в комнате каждое воскресенье в десять часов. Джахангир захлопнул сундук и сунул его под кровать, где он и раньше преспокойно лежал много лет.

Время от времени мать напоминала ему про марки:

– Сделай что-нибудь, Джахангу, сделай с ними хоть что-нибудь.

Он говорил, что сделает, когда ему захочется и когда найдет время, а пока это ему неинтересно.

Через несколько месяцев он снова достал из-под кровати сундук. Довольная миссис Бальсара смотрела на сына, не подходя близко и не осмеливаясь прервать его действия советом или поощрением: она знала, что ее Джахангу сейчас в таком возрасте, когда мальчики обязательно сделают прямо противоположное тому, что говорят родители.

Но накануне ночью сон Джахангира нарушило слабое и необычное шуршание, которое, как ему показалось, доносится из сундука. И вскоре миссис Бальсара поняла причину, заставившую сына вытащить сундук на свет божий.

Крышка была откинута, и их глазам предстали целые полчища тараканов. Насекомые попытались скрыться, но Джахангир все же успел убить нескольких тапкой. Подбежала и мать, тоже пришлепнув парочку своим чаппалем. Тараканы рванули врассыпную – одни убежали под кровать и забились в самые труднодостижимые углы, другие старались поглубже закопаться в сундук.

Беглый осмотр показал, что, кроме тараканов, сундук кишит еще и белыми муравьями. Все альбомы были разорены. Почти все марки оказались если не полностью уничтоженными, то получившими различные повреждения. На них в самых разных местах появились дырочки и коричневые пятна – какие оставляют насекомые и другие домашние вредители.

Джахангир взял наугад один из альбомов и открыл его. Почти сразу же у него в руках стали рассыпаться страницы. Он вспомнил, как доктор Моди говорил: «Это мое пенсионное хобби. Вот выйду на пенсию и буду проводить все время со своими марками». Джахангир медленно опустил в сундук изодранные останки любимого детища дяди Барзора.

Он сидел рядом с помятым ржавым металлом и удивлялся, что не ощущает ни утраты, ни боли. «Почему так?» – думал он. Скорее наоборот, он испытывал нечто вроде облегчения. Его руки стали перебирать содержимое сундука – потерявшие ценность клочки бумаги, обрывки работы многочисленных воскресных утр. Иногда он останавливался, чтобы отстраненно разглядывать хитрые узоры, оставленные челюстями насекомых, которые, пока он спал, каждую ночь пировали у него под кроватью.

Едва заметно пожав плечами, Джахангир поднялся и закрыл крышку. Вряд ли в сундуке осталось что-то ценное.

О седых волосах и крикете

Седой волос был зажат пинцетом. Я аккуратно потянул, чтобы понять, крепко ли его захватил пинцет, и выдернул.

– А-а-а-а! – Папино лицо исказила гримаса. – Осторожнее. Тяни только по одному.

Он продолжал читать разложенную на столе «Таймс оф Индия».

– Я же и так по одному, – сказал я, показав ему пинцет, но мое возмущение замечено не было. Погруженный в чтение рекламных объявлений, папа почти не смотрел в мою сторону. Свет лампочки, висевшей без абажура над нашими головами, скользнул по пинцету из нержавейки и послал блик на календарь от «Радио Мерфи», и он запрыгал по ангельскому личику «Мерфи беби», вторя моей работе над отцовской шевелюрой. Папа вздохнул, перевернул страницу и продолжил изучение колонок объявлений.

В каждое следующее воскресенье удаление седых волос занимало больше времени, чем в предыдущее. Я уверен, что папа тоже это заметил, но мужественно шутил, что все дело в лени, мешающей мне работать быстро. Перси всегда освобождали от этого занятия. А если я высказывал недовольство, то ответ был: учеба твоего брата в колледже гораздо важнее.

Папа рассчитывал на мои четырнадцатилетние пальцы в деле выкорчевывания символов смертности, которых с каждой новой неделей становилось все больше и больше. Работа была малоприятная, потому что приходилось расчесывать напомаженные накануне жирные волосы, выбирая среди них седые и те, что только начинали седеть, – наполовину черные, наполовину седые, отчего они почему-то казались мне еще противнее. Всегда было трудно решить, выдрать их или оставить расти до следующего воскресенья, когда седина доберется до кончиков.

Воскресный номер «Таймс оф Индия» вышел с приложением, где были напечатаны комиксы «Волшебник Мандрагора», «Фантом» и «Мэгги и Джиггс» из «Воспитания отца». Тусклую желтоватую скатерть оживляли яркие картинки комиксов, словно специально раскрашенные к воскресному дню. Полиэтиленовая скатерть имела затхлый, плесневелый запах. Ее невозможно было хорошо отмыть из-за выбитого на ее поверхности цветочного рисунка. В бороздках-завитушках вечно застревала грязь.

Папа поднял руку и почесал голову. Его «а-а-а-а» меня удивило. Он всегда учил меня быть выносливым. Однажды утром, когда мы вернулись домой после крикета, он сказал маме и мамай-джи[108]: «Сегодня мой сын вел себя храбро, прямо как я. К границе летел мяч, посланный точь-в-точь как ядро из пушки, и он остановил его одной лишь ногой». Именно так он и сказал. Блестящий красный мяч, яростно рассекающий воздух, и отчетливый треск – по крайней мере, мне он показался вполне отчетливым – вызвали такую адскую боль, что у меня на глаза навернулись слезы. Папа захлопал и сказал: «Хорошо приняли мяч, сэр, хорошо». Поэтому я подождал, пока на меня перестанут обращать внимание, и только тогда потер ушибленную ногу. Жаль, что Перси перестал интересоваться крикетом, было бы здорово, если бы это случилось при нем. А вот на моего лучшего друга Вирафа из корпуса «А» я произвел большое впечатление. Но все это случилось давно, сейчас папа больше не берет нас играть в крикет воскресным утром.

Я остановился. Но папа этого на заметил, потому что обнаружил среди объявлений что-то интересное. Поворачивая пинцет под разным углом, я направлял солнечный свет на различные точки календаря «Радио Мерфи»: на края картинки, замусоленной и скрученной, на потертую тесемку петли такого же ржавого цвета, что и ржавый гвоздь, на котором она висела, на старую скобу, удерживающую двенадцать тоненьких полосок бумаги – перфорированный остаток месяцев, оторванных более десяти лет назад, когда их дни и недели ушли в прошлое. Улыбка младенца, приложившего к подбородку пальчик, – вот все, что сохранилось от тех лет. «Какая невинная и радостная улыбка!» – говорили мама и папа. Сейчас этот ребенок, наверное, одного возраста со мной. Разбитый участок осыпающейся стены, который пытались прикрыть календарем, вылезал из-под младенца, образуя вокруг него нечто вроде темного изломанного нимба. Картинка с каждым днем становилась все более странной, потому что от стены отваливалась штукатурка, а края картинки загибались и лохматились все больше.

Другие календари в комнате выполняли ту же задачу маскировки: небоскреб Цементной корпорации, женщина с длинными черными волосами в полотенце от компании «Спасительное мыло», парсийский календарь без картинок, но зато с английскими и парсийскими названиями месяцев, а также роз[109] у каждой даты на языке гуджарати, что было необходимо маме и мамай-джи для чтения соответствующей молитвы. Все календари уже давно пережили отведенный им промежуток времени из мира месяцев и лет, но все еще прикрывали собой нарушенные обещания домоуправления Фирозша-Баг.

– Да, вот оно, – сказал отец, постучав пальцем по газете. – Дай-ка мне ножницы.

Появилась мамай-джи и расположилась в своем кресле на веранде. В сидячем положении в ней не было и следа той немощи, которая заставляла ее ходить, согнувшись в три погибели. Врачи говорили, что все дело в слабом позвоночнике – он не может выдержать вес ее живота, ставшего совершенно непомерным. По маминым детским фотографиям я знал, что мамай-джи всегда была крупной статной женщиной с величественной осанкой. Она раскрыла мешочек с пряжей, хотя врачи велели ей беречь глаза после недавно прооперированной катаракты. Потом она заметила меня с пинцетом.

– Только рассвело, а он уже заставляет ребенка опять делать дулиндар[110]. Это не принесет ничего хорошего, – говорила она себе под нос, прилаживая шерсть и веретено, но не собираясь вступать с отцом в явные пререкания. – Выдергивать волосы, как будто из мертвой курицы. Это дурной знак. Я вас предупреждаю. И ведь каждое воскресенье, одно за другим! Но меня же никто не слушает. Разве такое поручают ребенку? Ему бы пойти на улицу поиграть или поучиться, как делать базар[111], как торговаться с мясником в банье.

Она бормотала тихо, чтобы дать отцу возможность притвориться, будто он ее не слышит.

Я злился, что она отчитывает папу и называет меня ребенком. Мамай-джи крутила веретено, и по мере его опускания шерстяное волокно, которое она держала в левой руке, превращалось в нить. Я следил и ждал – даже надеялся, – что нить порвется. Иногда такое случалось, и тогда мне казалось, что мамай-джи не может поверить своим глазам, так она потрясена и уязвлена случившимся. Мне становилось ее жаль, и я бросался поднимать веретено. На этот раз оно, крутясь, свесилось до полу без всяких неожиданностей и болталось на красивой новенькой нитке. Она подтянула его кверху, намотала нить вокруг растопыренных пальцев левой руки, большого и мизинца, покачивая запястьем туда-сюда и одновременно крепко сжимая клочок шерсти указательным и средним пальцами. Клочок шерсти был похож на прядь ее собственных волос, белых, как снег, и немного спутанных.

Мамай-джи пряла достаточно шерсти, чтобы всем нам хватило на кушти. После смерти дедушки она проводила за этим занятием все больше времени, поэтому у каждого из нас теперь имелся запасной кушти. Пояса плелись профессионалом, всегда ценившим высокое качество нити. Даже в храме огня, когда во время молитвы мы их развязывали и завязывали, на них обращались завистливые взгляды других парси.

Я с восхищением смотрел на веретено и на гармоничное проворство бабушкиных рук. Меня завораживали ее прядильные принадлежности. Опускающееся веретено казалось похожим на ведро, крутясь, устремляющееся вниз, в священный колодец Бхиха Бехрама, чтобы набрать воды для таких, как мы, ходивших к нему молиться по святым дням после посещения храма огня. Я представлял себе, как хватаюсь за низ веретена, как погружаюсь в темный колодец, точно зная, что мамай-джи не даст мне утонуть и вытащит своей колеблющейся рукой, и молился, чтобы нитка не порвалась. Еще я любил смотреть, как на старом граммофоне вращаются пластинки со скоростью 78 оборотов в минуту. Одна мне особенно нравилась: ее круглая этикетка была такого небесно-голубого цвета, какого я больше нигде не видел, а буквы были золотые. Я ставил эту пластинку снова и снова, просто чтобы наблюдать за успокаивающим вращением голубого и золотого и концентрическими кругами блестящей грампластинки, бороздки которой при удачном освещении создавали эффект спирали. Теплый запах дерева и кожи граммофонного ящика, казалось, исходил прямо от этой шеллаковой спирали, когда я садился рядом, прижавшись к нему щекой, чтобы ощутить вибрацию вращающегося диска. Мне делалось так уютно и хорошо, как когда пропускаешь школу из-за легкой простуды и целый день проводишь с книжкой в постели, а вокруг суетится мама, и ты ешь белый рис и суп, приготовленный специально для тебя.

Папа закончил вырезать объявление и перечитал его.

– Да, это подходящее. Звучит многообещающе.

Он снова взялся за газету, потом вспомнил, что бормотала мамай-джи, и тихонько сказал мне:

– Если это дулиндар, который приносит несчастье, то как же я нашел такое хорошее объявление? Ох уж эти старики…

И вздохнул немного сердито. Потом поспешно добавил:

– Не останавливайся. Мне предстоит очень важная неделя.

И, хлопая ладонью по столу в такт произносимым словам, продолжал:

– Вырви… каждый… седой… волосок!

Между папой и мамай-джи не было настоящей вражды. Думаю, они даже симпатизировали друг другу. Просто ему не очень нравилось жить вместе с тещей. У них вечно возникали споры из-за меня, и мамай-джи всегда возражала маме и папе. Она была твердо убеждена, что меня недокармливают. Поскольку она не выходила из дома, единственная доступная ей пища была та, что приносил прямо к квартире уличный торговец. Мне эта еда нравилась, но находилась под строжайшим запретом: самоса[112], бха-джия[113], севгантхия[114]. Подходило и то, что она готовила для себя отдельно, потому что, по ее словам, мамина стряпня была напрочь лишена вкуса: «Пресная, как плевок, просто стоит колом в горле».

Так что я, ее любимчик, иногда потихоньку лакомился острейшими карри и едой, купленной у двери, когда папа был на работе, а мама на кухне. Перси, если он оказывался рядом, тоже перепадало. Надо сказать, что его железный желудок больше, чем мой, подходил для этих обжигающе-острых закусок. Но наши тайные пиршества неизменно разоблачались, и за них приходилось платить, выслушивая строгий и неприятный выговор. Мамай-джи обвиняли в том, что она хочет сжечь дотла мой желудок и кишечник своими жгучими богомерзкими карри или подвергает меня риску получить дизентерию и дифтерию: дешевая пища уличного торговца наверняка готовилась на грязном прогорклом масле – может, даже машинном, – непригодном для человека, как недавно обнаружилось в ходе правительственного расследования. Мамай-джи парировала, что, если бы они выполняли свои родительские обязанности, ей не пришлось бы прибегать к тайной кормежке и чхори-чхупи[115]. А так у нее нет выбора, ведь невозможно сидеть и смотреть, как голодает ребенок.

Все это беспокоило меня, хотя я старался не подавать виду. Когда начинались ссоры, я говорил, что от криков у меня болит голова, и удалялся на ступеньки дворовой площадки. Мучительное сознание вины, с которым я ничего не мог поделать, не давало мне присутствовать при их препирательствах. Потому что, хотя я с удовольствием участвовал в тайных пирушках с мамай-джи и обещал держать их в секрете, я выдавал все родителям в буквальном смысле – поносом и рвотой, что для мамай-джи служило неоспоримым доказательством моего ослабленного кишечника по причине отсутствия регулярного и правильного питания. Когда меня мучили эти ужасные спазмы, я обещал папе и маме больше никогда не есть то, чем кормит меня мамай-джи, и признавался во всех грехах. В глазах мамай-джи я становился предателем, но в то же время иногда было смешно слушать ее копрологические упреки: «Ест мою еду, а потом все обсирает и ябедничает! В следующий раз, прежде чем угощать, я заткну тебя большой пробкой!»

Из кухни пришла мама с тарелкой тостов, только что снятых с керосинки «Критерион»: неровно поджаренных и местами подгорелых по прихоти керосинового фитиля. Отодвинув комиксы в сторону, она поставила тарелку на стол.

– Послушай, – сказал ей папа, – вот что я только что нашел в газете: «Растущий концерн ищет молодого энергичного и мотивированного специалиста по работе с клиентами. Зарплата четырехзначная плюс накопительный фонд». По-моему, это то, что нужно.

Не дождавшись маминой реакции, он добавил:

– Если я получу эту работу, все наши проблемы закончатся.

Мама выслушивала такие объявления каждую неделю: предвестники надежды, они заканчивались разочарованием и досадой. Но она всегда позволяла первоначальной волне оптимизма захватить ее, поднимать вместе со мной и отцом все выше и выше, строить планы и мечтать, пока волна не выбрасывала нас на пустынный берег ждать следующего объявления и следующей волны. Поэтому сейчас ее молчание было странным.

Папа взял тост и, сморщив нос, обмакнул его в чай.

– Опять пахнет керосином. Когда я получу эту работу, первым делом куплю нормальный тостер. И мы больше не будем делать на «Критерионе» горелые тосты.

– Я керосина не чувствую, – сказала мама.

– Тогда понюхай, – ответил он, сунув ей под нос промокший в чае тост. – Понюхай и скажи. – Отец разозлился, что она сразу ему возразила. – Все из-за этих дурацких фитилей. Оригинальные «Критерионы» из Англии были что надо. Подрежешь фитиль один раз, и у тебя прекрасное пламя на несколько месяцев. – Он с отвращением откусил кусок тоста. – Ну, когда я получу эту работу, заменим нашу керосинку на плиту и баллон Бомбейской газовой компании. – Он рассмеялся. – Почему бы и нет? Англичане ушли семнадцать лет назад, пора и их керосинкам уйти.

Он дожевал тост и повернулся ко мне:

– Ты когда-нибудь тоже уйдешь, отправишься в Америку. Здесь для тебя нет будущего. – Он быстро поймал мой взгляд. – На это мы уж как-нибудь раздобудем денег. Я найду способ.

Лицо отца излучало любовь. Мне вдруг захотелось его обнять, но мы так никогда не делали, разве что в дни рождения, и, чтобы избавиться от этого чувства, я отвернулся и сам себе сказал, что он так говорит, только чтобы сделать мне приятное, потому что ждет, что я буду дальше выдергивать его седые волосы. К счастью, к отцу вновь вернулось веселое, оптимистическое настроение.

– Не исключено, что мы позволим себе и холодильник, тогда не придется ходить наверх к той тетке. Никаких обязательств, никаких одолжений. И тебе не надо будет убивать ее крыс.

Папа ждал, что мы присоединимся к его мечтаниям. Сочувствуя ему, я надеялся, что присоединится хотя бы мама. Мне самому не очень-то хотелось призывать на помощь свой энтузиазм.

Но мама резко ответила:

– Все твои идеи из разряда шейкх-чилли[116], они опять улетают в облака. Когда много планируешь, ничего не получается. Пусть все остается в руках божьих.

Папа опешил. Собрав всю горечь, он ответил ударом на удар:

– Думаешь, я никогда не найду работу получше? Я всем вам покажу!

Он бросил кусок тоста на тарелку и откинулся на спинку стула. Но быстро остыл и, превратив все в шутку, снова потянулся к газете:

– Что ж, придется вас однажды удивить: возьму и выброшу все керосинки.

Мне керосинки нравились, как и внушительного вида металлическая бочка на пятнадцать галлонов[117] для их заполнения. В «Критерионе» было небольшое круглое стеклянное окошко в углу его черного основания, и я частенько заглядывал в его сумрачные глубины, наблюдая, как поднимается уровень керосина, когда его наливают через воронку. Там внутри было очень темно, холодно и таинственно, затем керосин, плескаясь, поднимался, и его поверхность переливалась под лампочкой. Смотреть внутрь керосинки было то же самое, что лежать ночью жарким летом на пляже Чаупатти и глядеть на звезды, как мы делали после ужина, ожидая, когда поднимется легкий ветерок и охладит стены дома, за весь день пропеченные солнцем. Когда керосинку зажигали в темной кухне, нежное оранжевое свечение из-за маленькой слюдяной дверцы напоминало мне отсветы из афаргана в храме огня, когда огонь в нем горел неярко, потому что прихожане положили на серебряный тхали[118]слишком мало сандалового дерева, ведь в основном люди приходили в храм только по праздникам. Хорош был и примус. Закачанный в него керосин, горячий и шумный, выходил под давлением, загорался и превращался в острые языки голубого пламени. Примус разжигал только отец. Ежегодно многие женщины погибали у себя на кухнях из-за взрывов, и папа говорил, что, хотя многие взрывы не были несчастными случаями, особенно когда их причиной оказывалось хорошее приданое жены, примус все равно опасен, если с ним неправильно обращаться.

Мама вернулась на кухню. Меня запах керосина не беспокоил, и я съел несколько тостов, пытаясь представить себе кухню не с керосинками, а с пузатыми газовыми баллонами красного цвета, спрятанными под столом. Я видел такие в витринах, и мне они показались уродливыми. Но мы к ним привыкнем, как и ко всему остальному. Иногда вечером я стоял на веранде и смотрел на звезды. Но это совсем не то же самое, что оказаться на пляже Чаупатти и тихо лежать на песке, когда в темноте слышен лишь шум волн. Каждую субботу вечером я следил, чтобы керосинки были заполнены топливом, потому что мама очень рано готовила нам с папой завтрак. Молоко и хлеб привозили еще в предрассветные часы, но чайник уже кипел, а мы с ребятами из Фирозша-Баг собирались на игру в крикет.

Мы всегда выходили в семь часов. Остальные жильцы только начинали просыпаться. На первом этаже Нариман Хансотия принимался раскладывать на парапете веранды свою бритву, кисточку для бритья и зеркальце. Зеркальце он ставил между двух чашек, из которых шел пар, – одной с кипятком и другой с чаем. И нам всегда было интересно, не перепутает ли он чашки, когда захочет намочить кисточку. Старая дева Техмина, все ждущая, когда созреют ее катаракты, возносила молитвы, повернувшись лицом к восходящему солнцу, приподняв накидку и перекинув ее через левое плечо. Из-под накидки желтела нижняя юбка, а Техмина развязывала и завязывала на талии свой толстый, как веревка, кушти. Качравали подметала площадку и переходила от двери к двери с метлой и корзиной, убирая вчерашний мусор. Если ей случалось оказаться на линии прямой видимости Техмины, все ребята здорово веселились, потому что Техмина, хоть из-за катаракт и подслеповатая, всегда замечала качравали и изливала на нее поток ругательств куда более грязных, чем мусор у той в корзине. Ибо качравали совершила неописуемый грех, пройдя перед ней и тем самым замарав молитвы и уменьшив их силу.

Смеялся даже папа, но торопил нас, потому что мы останавливались, чтобы послушать их дальнейший диалог. Потом мы шли по спящим улицам. Жители мостовых потягивались и подыскивали место, где можно было бы облегчиться. Затем складывали свои картонки и сворачивали полиэтиленовые мешки, пока на улицу не вышли дворники и не начиналось движение транспорта. Иногда они разводили небольшой костерок, если была еда на завтрак, или просили милостыню у тех, кто шел в итальянский ресторан выпить утром чай с молоком и специями и с булочкой в придачу. Бывало, мама заворачивала нам с папой остатки от вчерашнего ужина, чтобы по дороге раздать бездомным.

Прошло много времени с тех пор, как мы последний раз играли в крикет. Ушел в прошлое и запуск воздушного змея. Я уныло размышлял о том, что вещи, доставлявшие мне радость, одна за другой покинули мою жизнь. А Фрэнсис? Как там бедняга Фрэнсис? Где он теперь? Мне так хотелось бы, чтобы он работал в Фирозша-Баг, как прежде. В том ужасном избиении в Тар Галли виноваты Наджамай и Техмина, две глупые старухи. А то, что он, по словам Наджамай, украл восемьдесят рупий, я думаю, неправда. Бестолковая корова сама не помнила, куда их сунула.

Я положил пинцет и потянулся за комиксами. Папа посмотрел на меня.

– Не останавливайся, на этой неделе я должен выглядеть идеально. Пойду на собеседование или на встречу.

Избегая его взгляда, я невозмутимо заявил:

– Я буду читать комикс.

И ушел на ступеньки дворовой площадки. Когда в дверях я обернулся, папа все еще смотрел на меня. У него было такое же выражение лица, как у мамай-джи, когда нитка рвалась и выскальзывала из пальцев, а веретено падало на пол. Но я все равно ушел, это было делом чести. Ведь всегда надо делать то, что сказал.

Комиксы не заняли у меня много времени. Когда-то было весело вместе с папой наперегонки бежать к двери, чтобы схватить «Таймс» и притворяться, будто мы боремся за то, кому первому читать комикс. Я подумал о морщинах на папином лбу, так ясно видных с моей удобной наблюдательной позиции – стоя над ним с пинцетом в руках. Его редеющие волосы почти не блестели, хоть и были напомажены накануне, а воскресная щетина на подбородке была испещрена серыми и белыми волосками.

Что-то – раскаяние или просто жалость – зашевелилось внутри меня, но я подавил в себе это чувство, не желая разбираться в его природе. У всех моих друзей были отцы с седеющими волосами. И, конечно, ребята проводили воскресное утро не так, как я, иначе они бы рассказали. Мы с ними разные, для них не бывает ничего слишком личного, поэтому они болтают обо всем на свете. Особенно Песи. Он нам рассказывал, как его отец испускает газы, и украшал свое повествование соответствующими звуковыми эффектами. Сейчас Песи в школе-интернате. А его отец умер.

С каменных ступенек нашего корпуса «С» я мог видеть всю дворовую площадку до корпуса «А» в дальнем ее конце. В ворота въехал черный «фиат» доктора Сидхвы и медленно покатился по корявым плиткам Фирозша-Баг. Проезжая мимо меня, доктор помахал. Он был очень похож на Песиного отца. Такие же «гусиные лапки» в уголках глаз, как у доктора Моди. И даже их старые машины казались похожими. Только доктор Моди лечил животных, а доктор Сидхва – людей. В разное время он лечил нас всех. Его дом и медкабинет были в двух шагах от Фирозша-Баг. Даже больной мог туда дойти. Доктор был правоверный парс, часто посещал храмы огня и на вызов всегда приезжал сам. Чего еще желать от врача?

Машина остановилась в дальнем конце площадки. Доктор Сидхва, крупный мужчина, вышел из нее и потянулся за своим чемоданчиком. «Наверное, в корпусе "А" кому-то потребовалась срочная помощь, – решил я, – раз доктора вызвали в воскресенье». Он хлопнул дверцей, потом открыл ее и снова хлопнул, на этот раз сильнее. От удара старая машина немного качнулась, но дверь закрылась как надо. На ступеньках корпуса «А» появился Вираф. Я помахал ему рукой – просигналил, что жду.

Вираф был моим лучшим другом. Мы вместе учились кататься на велосипеде, взяв напрокат в «Сесил Сайклс» в Тар Галли замысловатую конструкцию с погнутыми колесами и залатанными шинами (пятьдесят пайс в час). Папа водил нас тренироваться на пляж Чаупатти, где вдоль побережья проложены широкие мостовые. Рано утром они были пустынны – бездомные предпочитали узкие боковые улочки, – если не считать голубей, которые собирались в стайки, ожидая человека, который всегда появлялся, когда на улицах просыпалась жизнь, и кормил их. Мы учились кататься по очереди, а папа бежал сзади и держал седло, чтобы мы не теряли равновесия. Еще он научил нас играть в крикет. Мама рассердилась, когда он принес в дом биту и мяч, и спросила, откуда у него взялись деньги. Сам он в школьной команде был боулером[119], и он научил нас, как делать лег-брейк и офф-брейк[120]. Он рассказал нам о легендарном Джасу Пателе, который родился с дефектом кисти руки, что оказалось идеальным для спин-боулинга[121], и как Джасу овладел искусством потрясающего кручения мяча, чего впоследствии боялись все великие мировые игроки с битой.

Теперь каждое воскресное утро мальчишки Фирозша-Баг играли в крикет. У нас был даже почти полный набор аксессуаров для крикета – один на всех. Не хватало только пары верхних перекладин и перчатки для ловли мяча. Тех, кто хотел играть, папа брал с собой на майдан Марин-драйв, делил нас на команды и сам становился капитаном одной из них. Мы отправлялись рано, пока солнце не так пекло и народу было не так много. Но однажды в воскресенье в середине игры папа сказал, что ему надо немного отдохнуть. Он сел на траву чуть в стороне и показался мне гораздо старше, чем когда отбивал или подавал лег-брейки. Он смотрел на нас с отсутствующим выражением на лице. И был таким печальным, как будто только сейчас понял что-то такое, чего понимать совсем не хотел.

После этого дня мы больше не играли в крикет на майдане. Одним нам туда ходить не разрешалось – наши игры были ограничены двором Фирозша-Баг. Мы не могли воткнуть колышки воротец в покрывающие дворовую площадку плиты и нарисовали мелом на черной каменной стене три белые линии. Но во дворе было слишком тесно для крикета. Кроме того, из-за неровностей на земле мяч отскакивал и подпрыгивал в непредсказуемых направлениях. После нескольких разбитых окон и жалоб соседей игры прекратились.

Я снова помахал Вирафу и подал наш с ним условный сигнал: «УУ-ууу-УУ-ууу», в манере йодль. Он помахал в ответ, потом взял чемоданчик доктора и пошел вместе с ним в корпус «А». Его вежливое поведение заставило меня улыбнуться. Ох уж этот Вираф! Хитрый парень, всегда знает, что делать, чтобы понравиться взрослым, и его с удовольствием принимали во всех домах Фирозша-Баг. Скоро он выйдет.

Я прождал не меньше получаса. Похрустел всеми костяшками пальцев, даже больших. Потом пошел на другой конец площадки, посидел несколько минут на ступеньках, но, устав ждать, поднялся по лестнице, чтобы понять, почему Вираф так обхаживал доктора.

Но доктор Сидхва как раз спускался вниз со своим черным чемоданчиком.

– Сахиб-джи, доктор, – сказал я, и он мне улыбнулся. А я побежал на четвертый этаж. Вираф стоял на балконе рядом со своей квартирой.

– Что это за маска-палис[122] с доктором?

Ничего не ответив, Вираф отвернулся. Он казался расстроенным, но я не стал спрашивать, в чем дело. Сочувственные слова мне никогда не давались. Я снова заговорил в том легком и веселом стиле, который мы все старались довести до совершенства, – правую руку уперев в бок и чуть-чуть наклонив голову.

– Ну, так как, яр, какие планы на сегодня?

Он пожал плечами, но я настаивал:

– Утро почти прошло, старик, не надо быть нытиком.

– Отвали, – сказал он, но голос у него дрожал. Глаза покраснели, и он тер их, как будто туда что-то попало. Я немного постоял молча, глядя с балкона вниз. Этот балкон на четвертом этаже был моим любимым местом. Оттуда можно было видеть дорогу за нашим кварталом, а иногда в солнечный день даже уголок пляжа Чаупатти и сверкающие на солнце волны. С моей веранды на первом этаже видна была только черная каменная стена.

Из квартиры доносились приглушенные голоса, дверь была открыта. Я заглянул в столовую, где несколько соседок из корпуса «А» окружили маму Вирафа.

– Может, сыграем в «Лудо» или в «Змеи и лестницы»? – предложил я и подумал: «Если он снова пожмет плечами, уйду».

Что я мог еще сделать?

– Хорошо, – ответил он, – только тихо. Если мама увидит, она нас выгонит.

Никто не заметил, как мы на цыпочках пробрались внутрь, все взрослые увлеченно что-то обсуждали.

– Папа очень болен, – прошептал Вираф, когда мы проходили мимо комнаты больного. Я остановился и посмотрел. В комнате было темно. Запах болезни и лекарств напоминал приемную в медкабинете доктора Сидхвы. Отец Вирафа лежал в постели на спине, и в его нос была вставлена трубочка. Из правой руки торчала длинная игла, которая зловеще заблестела, когда в комнату упали солнечные лучи. Меня передернуло. Игла соединялась трубкой с большой бутылкой, которая в перевернутом виде висела на стойке из темного металла, возвышающейся над кроватью.

В столовой мама Вирафа тихо говорила соседкам: «…у него в груди стало хуже, когда вчера вечером он пришел домой. Сколько раз я ему говорила, что подниматься на четвертый этаж в твоем возрасте и с твоей комплекцией не так легко. Поднимись на один, отдохни несколько минут, потом иди дальше. Но он же не слушает, не хочет показывать, что ему трудно. И вот результат. Не знаю, что буду делать. Бедняжка Вираф, не испугался, когда доктор…»

Лежащее на спине округлое тело больного растеклось по кровати и стало казаться плоским, как будто оно никогда и не было особенно крупным. Я вспомнил, что назвал Вирафа нытиком, и весь запылал от стыда. Поклялся себе, что извинюсь. Мой папа был худой и жилистый, хотя у него, по словам мамы, намечался небольшой животик. Он бегал с нами, принимал мяч в крикете. А отец Вирафа, когда однажды привел нас на поле, просто сидел на траве. Он дышал громко и хрипло, немного приоткрыв рот, напоминая храпящего во сне человека, только его дыхание было неровное и говорило о боли. Я заметил, что у него на лбу морщины, как у папы, правда папины были не такие глубокие.

Сквозь хриплое дыхание пробился голос матери Вирафа:

– …поменяться с кем-нибудь на первом этаже, но и тут нет. Говорит, я не поменяю свой рай на четвертом этаже на запахи и шум в квартире на первом. Здесь не поспоришь. К нам наверх не доходит даже дребезжание и грохот автобуса BEST. Но зачем нужен рай, если у тебя не хватает здоровья им наслаждаться? Теперь врач сказал, что нужна интенсивная терапия, но в парсийской больнице нет мест. Лучше оставаться здесь, чем ложиться в другие больницы, только вот…

Не отрывая глаз от каменно-серого лица больного, я попятился и незамеченный вышел из комнаты. Коридор был пуст. Вираф ждал меня в дальней комнате с коробками игр «Лудо» и «Змеи и лестницы». Но я проскользнул через веранду и спустился вниз, ничего ему не сказав.

Площадка вся купалась в солнечном свете, пока я брел до другого ее конца. По дороге я прошел мимо трех белых колышков, когда-то нарисованных нами на черном камне стены. Линии были тонкие, едва различимые, затерявшиеся среди более поздних рисунков и брошенных игр в крестики-нолики.

Мама возилась на кухне, я слышал, как шумит примус. Мамай-джи в темных очках, придававших ей зловещий вид, сидела у окна веранды, и солнечный свет отражался от толстых черных линз с кожаными шорами по бокам. После удаления катаракты врач сказал ей носить их несколько месяцев.

Папа за обеденным столом все еще читал «Таймс». В тусклом свете электрической лампочки я видел невинную и радостную улыбку «Мерфи беби». Я подумал: интересно, каким он стал сейчас. Когда мне было два года, проводился конкурс на лучшего «Мерфи беби» и родители говорили, что моя фотография, посланная туда, должна была выиграть. Они утверждали, что тогда улыбка у меня была такая же невинная и радостная. А может, и еще лучше.

Пинцет лежал на столе. Я его взял. Он безжалостно заблестел, в точности как длинная игла в руке отца Вирафа. Я вздрогнул, и, звякнув об стол, пинцет упал.

Папа вопросительно посмотрел на меня. Его волосы оставались такие же растрепанные, как когда я ушел, и я ждал, что он попросит меня продолжить. Сам я предложить свою помощь не мог. Это было выше моих сил, но мне ужасно хотелось, чтобы он попросил. Незаметно краешком глаза я посмотрел на его лицо. Морщины у него на лбу явственно обозначились, как и щетина с проседью, которая к этому часу должна была бы уже исчезнуть, смытая в трубу канализации после бритья. Я поклялся себе, что больше никогда не стану отказывать ему в помощи, вырву все до единого седые волоски, стоит только ему попросить. Я буду внимательно, как никогда раньше, действовать пинцетом, словно от результата зависят все наши жизни, да, я буду это делать каждое воскресенье без исключения, и неважно, сколько времени мне потребуется.

Папа отложил газету и снял очки. Потер глаза и пошел в ванную. Каким он выглядел усталым, как опустились его плечи! В его походке уже не было прежней уверенности, а я раньше ничего такого не замечал. Он не заговорил со мной, хотя я очень сильно об этом молился. У меня внутри возникла какая-то тяжесть, я попробовал сглотнуть, чтобы растворить ее в слюне, но мне и глотать стало трудно, тяжесть застряла где-то в горле.

Послышался звук льющейся воды. Папа собирался бриться. Мне захотелось пойти и посмотреть на него, поговорить с ним, посмеяться вместе над смешными рожицами, которые он строит, чтобы добраться бритвой до трудных мест, особенно до ямки на подбородке.

Но вместо этого я бросился на кровать. Хотелось плакать из-за того, как я повел себя с Вирафом, из-за его больного отца с длинной холодной иглой в руке и хриплым дыханием, из-за мамай-джи и ее усталых глаз в темных очках, которая прядет шерсть для наших кушти, и из-за мамы, стареющей в полутемной кухне, где воняет керосином, шумит примус и где пропали все ее мечты. Мне хотелось плакать и о себе, потому что я не смог обнять папу, когда меня так тянуло, потому что ни разу не поблагодарил его за крикет по утрам, за голубей, за велосипед, за мечты. И за все седые волосы, остановить появление которых уже было не в моих силах.

Жильцы

Хуршидбай вышла из своей комнаты с неплотно упакованным свертком, прижав его к груди обеими руками. Затем начала разбрасывать пахучее содержимое по полу веранды, что проделывала каждое утро последние четыре недели.

Веранда располагалась между двумя комнатами квартиры. Хуршидбай внимательно следила, чтобы ничего не уронить у собственной двери. Тот факт, что она находилась на первом этаже корпуса «В» и ее прекрасно видели проходящие по двору любопытные, ни разу не побеспокоил ее за эти четыре недели, как не беспокоил и теперь. Никто из соседей не вмешивался. Почему, она толком не знала. Может, из уважения к ее сединам. Кроме того, ей смутно казалось, что ее ежедневные молитвы в агьяри могли как-то этому способствовать.

Она делала свое дело тщательно и методично. Начала она от окна и парапета – разбрасывала луковую шелуху, скорлупу кокосового ореха, яичную скорлупу, за которой тянулись голубоватые ниточки белка, картофельные очистки, одну полоску банановой кожуры, листья от цветной капусты, корку апельсина. Все это было вывалено вдоль края парапета. Правда, яичная скорлупа скатилась. Хуршидбай подняла ее, раздавила – вот так, теперь не свалится! – и снова положила на парапет между скорлупками кокоса и картофельными очистками.

Довольная сделанным, Хуршидбай подошла к двери, ведущей во вторую комнату. Как обычно, заперто изнутри. Тру́сы. Она приспособила банановую кожуру, уравновесив ее на ручке двери. Пристроила длинный кусок жирного хряща к самой ручке и разбросала на пороге оставшиеся очистки кожуры и шкурок. На ее костлявых запястьях тихонько позвякивали браслеты – работа на веранде шла под их тонкий аккомпанемент. Хотя звяканье было негромким, оно всегда раздражало Хуршидбай, возвещая о ее присутствии, словно колокольчик на шее коровы. Она потуже их натянула – потуже, вокруг предплечий. Как хорошо было бы избавиться от них, только не хотелось обижать Ардашира. Дорог был ей только один браслет – золотой, свадебный, уже сорок лет обнимавший ее запястье.

Хуршидбай сделала три шага назад и с удовольствием оглядела свою работу, особенно длинный хрящ, мерно раскачивавшийся под тяжестью кости на конце. Оставалось только одно. Возвращаясь из агьяри, она не сразу догадалась подобрать их на мостовой, но потом взяла и теперь швырнула прямо в запертую дверь.

В нижнюю панель двери шмякнулись собачьи экскременты. Какая-то их часть прилипла, остальное упало на порог. За запертой дверью Кашмира пыталась понять, какова природа этого глухого звука. Она сидела дома одна с маленьким Адилем. Звук отличался от шуршания и звяканья последних четырех недель, но Кашмира не двинулась с места, оставаясь под защитой запертой двери. Можно подождать, пока с работы вернется Боман, он и скажет, что это такое. Четыре недели Хуршидбай спокойно, без лишних эмоций разбрасывала мусор, но Кашмира все равно боялась, что однажды та взорвется и превратится в неуправляемую, вопящую благим матом сумасшедшую. Или ноющую беспомощную развалину. «Если этому суждено случиться, то лучше уж второе», – с надеждой думала Кашмира.

Находившаяся по другую сторону двери Хуршидбай осталась довольна результатом. Если бы экскременты полностью высохли, они бы не прилипли. А так – лучше не придумаешь. Она смяла газету и повернулась, чтобы уйти, но вдруг остановилась. Ей пришла в голову еще одна мысль – Хуршидбай с благодарностью подняла глаза к небу и разорвала на мелкие кусочки страницы «Индиан экспресс». Она подбрасывала их, раскидывала во все стороны, и бумажные медальончики плавно опускались, украшая пол, подоконник и дверь. В ее походке появились признаки одновременно гордости и радости, она вновь почувствовала себя маленькой девочкой, предающейся запретному развлечению. Хуршидбай кидала бумажки налево, направо и под потолок и смотрела, как они медленно летят вниз. Сари сползло с головы (она всегда покрывала голову) и с левого плеча (она ловко уложила его на место), а ее браслеты, предпочтя свободу запястий, съехали с предплечий и зазвенели сильнее. Вместо тоненького позвякивания послышался громкий брякающий звук.

Кашмире, сидевшей по другую сторону запертой двери, показалось, что Хуршидбай наконец вошла в ту стадию помешательства, которой она так опасалась, и Кашмира забеспокоилась. Обычно Хуршидбай поддавалась уговорам Ардашира, который тихим голосом призывал ее проявить разумность. Кашмира не раз слышала, как он разговаривал с женой спокойно и нежно, и от этого у Кашмиры вставал комок в горле.

C тех пор как четыре недели назад Хуршидбай придумала свой план, Ардашир каждый день пытался ее переубедить. В первое же утро, почувствовав вкус победы после судебного разбирательства, поначалу грозившего им выселением, она проснулась и сказала, что ночью Пестон-джи сделал ей подарок. Посвистывая красным клювиком и хлопая ярко-зелеными крыльями – рассказывала она про свой сон, – он объяснил ей, как проучить живущих в соседней комнате, чтоб они на всю жизнь запомнили. Ардашир умолял ее ничего не делать, хотя сорок лет брака должны были научить его понимать бессмысленность подобных попыток. Когда Хуршид охватывала решимость бороться и мстить, ее ничто не останавливало.

Теперь, после того как она швырнула эту пакость, Ардашир уже был не в силах наблюдать за происходящим. И он отвернулся от двери – прочь, прочь от ее безумного, омерзительного поведения. Ломая руки, он снова и снова упорно проговаривал одними губами слова своей мольбы: «Дада Ормузд, прости ее». Он в отчаянии мерил шагами комнату, иногда останавливаясь, чтобы в очередной раз поправить стоящие на полке фотографии в рамочках. Что ему было делать? Он не мог усомниться в выдаваемых во сне указаниях Пестон-джи, не обидев при этом свою дорогую Хотти. Нет, только не это. Да и вообще, кто может сказать, что такое сны, ведь даже ученые до сих пор слишком мало знают о вселенной и ее тайных силах.

Он подвинул стул, как будто собирался сесть, но потом снова зашагал по комнате. То и дело трогал свою лысину, перебирал пряди волос по краям и пытался поправить на носу и без того плотно сидевшие очки.

Хуршидбай укротила свою резвость и вошла в комнату, когда позади нее опускались на пол последние обрывки «Индиан экспресс». Ардашир взял ее за руку и прошептал: «Хотти, жизнь моя, что ты наделала, что ты швырнула в их дверь! Когда-нибудь нам предстоит отвечать перед Всевышним. Это должно прекратиться, прежде чем…»

Она высвободила руку и подошла к пустой клетке попугая. Несколько мгновений она простояла перед ней, сложив замком руки у самой груди и закрыв глаза, потом повернулась к Ардаширу.

– Это они все начали, так почему мы должны останавливаться? Полгода судов, адвокатов и прочей белиберды. Повестки о выселении! Ха! Он мне вручает повестки о выселении! При галстуке и в пиджаке, хочет быть как сахиб[123]. Все «доброе утро» да «добрый вечер», думает, он лучше меня. – Ее злость на секунду исчезла, когда она вдруг спросила умоляющим голосом: – Я ведь такой раньше не была, правда?

– Но, Хотти, жизнь моя, что… что ты швырнула им в дверь! И ведь ты знаешь, что это их квартира и они имеют право…

– Право на что? Выставить нас на улицу? А у нас, выходит, прав нет? Прав наконец иметь крышу над головой, есть маленькие дар-ротели[124] и закончить свои дни в мире и спокойствии? Ни у кого не получится разодрать меня в клочья, так и знайте!

– Но мы съедем, как только освободится другая квартира. Скажи им, они хорошие люди.

– У тебя все на свете – хорошие люди.

От ее жеста, охватывающего все человечество, снова зазвенели браслеты. Она сдвинула их к локтям.

– Другая квартира пока не готова. Может, никогда и не будет. В жизни нет ничего определенного. Только рождение, брак и смерть, как говорила моя бедная мамочка. Ты хочешь в нашем возрасте снова идти просить жилье в дхармашале[125]?

– Но эта гадость… то, что ты бросила…

– Это, то – заладил! Прямо весь трясешься в своей пижаме! Нет чтобы помочь! Но если бы Он не хотел, чтобы я их кинула, почему они лежали на мостовой перед агьяри? И почему Он внушил мне эту мысль? Не так-то легко…

Ардашир больше не слушал. Он не обращал внимания на упреки Хуршидбай. Ее беспокоила неопределенность, вот и все. Впрочем, он уже далеко ушел от их жилища и кормил голубей, собравшихся на широких мостовых пляжа Чаупатти. Он подзывал их: «Гули-гули», а птицы танцевали вокруг него и клевали с рук. Накатывающий прилив звучал непрерывным басом, образуя фон беспорядочному хлопанью их легких крыльев.

Сидя в запертой комнате с маленьким Адилем, Кашмира долго слушала гул решительного голоса Хуршидбай и тихие ответы Ардашира. Иногда ей хотелось, чтобы их голоса звучали яснее. Когда Боман придет домой, она отопрет дверь, они, как всегда, уберут мусор и отдохнут на свежем воздухе. Кашмире каждый вечер требовалось по крайней мере час провести перед сном на веранде. Она говорила, что у нее такое ощущение, будто ее кто-то душит. Еще бы – просидеть целый день, как в клетке, в одной комнате, где им приходится и готовить, и есть, и спать. Но два года назад они сами так все устроили. Отказались от кухни и решили оставить только комнату и ванную. Кухня и вторая комната при разделе квартиры отошли жильцам, которые платили им за аренду. Они с Боманом договорились, что ванная важнее, потому что маленький Адиль писается по ночам и, кроме того, они планировали завести второго ребенка. Без кухни можно было обойтись, разделив комнату и используя вторую половину для готовки и еды. Веранда оставалась общей, потому что через нее был единственный вход в квартиру.

Раздел был неудачный, но Боман заявил, что, пока жив, он не допустит, чтобы его жена работала. Платные жильцы – дело временное, не больше двух лет, пока его не повысят и они снова не смогут позволить себе оплачивать квартиру целиком. Таков был его план.

Этот план он и изложил мистеру Карани во дворе однажды вечером, когда оба возвращались домой после работы. Боман искренне восхищался дипломированным бухгалтером-экспертом с четвертого этажа. И всегда следовал его совету по всевозможным вопросам. Нельзя сказать, что ему не хватало уверенности в собственных силах, просто было приятно поговорить с дипломированным экспертом. Что-то особенное таилось в этом звании, тем более если учесть, что сам Боман дошел лишь до бакалавра коммерции, потому что отец больше не мог за него платить.

Мистер Карани предсказал Боману ужасающие последствия. Он предупредил, что легче избавиться от ядовитого канкхаджуро[126], залезшего тебе в ухо и прогрызшего путь в мозг, чем выселить платного жильца, которого ты пустил в свою квартиру.

Боман пришел в замешательство. Он рассчитывал на солидарность и поддержку своих намерений, а вместо этого нарвался на несогласие и отговоры. Он даже пожалел, что поднял эту тему в разговоре. Проблема с советами дипломированного эксперта состояла как раз в том, что если ты с ними не соглашался, то они сидели у тебя внутри, как комок нездоровой пищи, шумно урчащей и вызывающей несварение желудка.

В течение нескольких дней предостережения мистера Карани клокотали, бурчали и подтачивали план, угрожая ему распадом, а Боман все колебался, переходя от абсолютной уверенности к полной нерешительности. В конце концов Боман не послушался совета дипломированного эксперта, что стало редким исключением из общего правила. Он приступил к осуществлению своего плана и сообщил Кашмире, что поместил объявление в «Джам-э-джамшед».

Вскоре на объявление ответили. Стороны условились о встрече, квартира была показана, договоренность достигнута.

После чего последовало полтора года душевного сосуществования с въехавшими в их квартиру жильцами. Боман уже начал думать, что на этот раз мистер Карани все же преувеличил опасность. Велико было его искушение сбросить дипломированного эксперта с пьедестала.

Но полтора года душевного сосуществования пролетели быстро и завершились в одночасье, когда Ардашир и Хуршидбай получили уведомление о необходимости освободить помещение. Это уведомление имело далекоидущие последствия. Оно принесло новый жизненный опыт всем участникам: разбирательства в залах судебных заседаний; бессонные ночи, полные гимнов восходящему солнцу; ковырявшего в носу садиста-адвоката – для Бомана и Кашмиры; уборку веранды для Кашмиры; знамения и вещие сны для Хуршидбай; голубей (реальных и воображаемых) для Ардашира; густые и удушливые запахи благовоний для Бомана и Кашмиры и, наконец, такси для Ардашира и машину скорой помощи для Хуршидбай.

Однако непосредственным следствием полученного документа было высказанное мужу категорическое заявление Хуршидбай, что никому не удастся заклевать ее и разодрать в клочья. Большую часть жизни глубоко в сознании Хуршидбай сидел этот образ: cтая ворон клюет и раздирает на части лежащее в канаве мертвое существо. Иногда этим трупиком был котенок, иногда щенок, а иногда такая же ворона. Может быть, Хуршидбай когда-то видела подобную картину, а может, этот образ возник из различных жизненных ситуаций и стал для нее главной метафорой, но в тяжелые времена она, стиснув зубы, говорила себе, что никому не удастся заклевать ее и разодрать в клочья, потому что она будет бороться.

Полтора года назад жильцы переехали сюда со своими убогими пожитками: двумя чемоданами, одним вещевым мешком, увесистой клеткой для попугая (пустой, но все еще с именем ее прежнего обитателя: «Пестон-джи Попут»), заводным граммофоном и одной пластинкой «Сахи сурадж»[127] с песней-восхвалением утреннему солнцу, хрупкий шеллак которой, делающий 78 оборотов в минуту, был завернут в несколько слоев сари и уложен в чемодан.

В те дни обе комнаты не запирались. Хуршидбай заглядывала к соседям, махала рукой маленькому Адилю и спрашивала, как у него дела. Иногда Кашмира заходила к пожилой чете справиться, не нужно ли им чего-нибудь. Она заметила, что к обстановке прибавились два подержанных стула и небольшой складной стол. На стол водрузили клетку умершего или исчезнувшего Пестон-джи. Однажды Кашмира увидела, как Хуршидбай стоит у пустой клетки и смотрит на качельки внутри, и ее охватила жалость к этой милой седовласой женщине. Она представила, каким тяжким бременем должны лежать воспоминания о дорогом попугае на старых плечах стоявшей перед клеткой Хуршидбай. Та кивком пригласила ее войти и, сжав Кашмире руку своими костлявыми пальцами, сказала:

– Как сладко посвистывал мой Пестон-джи и как он был прав.

Попугай все еще является ей в снах, когда возникают неприятности, поведала Хуршидбай, и своим свистом сообщает ей о будущем, и только она одна может расшифровать его свист.

Когда в тот вечер Кашмира рассказала Боману об услышанном, он заявил, что у старушки определенно винтиков в голове не хватает.

Мелкие неурядицы между двумя семьями легко улаживались. Хуршидбай попросила, чтобы для утренней молитвы в ее распоряжение была полностью предоставлена веранда. Кроме того, ей не хотелось, чтобы Кашмира выходила туда во время месячных. Боман и Кашмира с удивленной улыбкой согласились. Хуршидбай вставала каждый день в пять часов и, почистив зубы, расчехляла свой граммофон, чтобы послушать «Сахи сурадж», истовую дань восходящему солнцу. В качестве соглашения, основанного на взаимном уважении, Боман и Кашмира попросили, чтобы граммофон заводился не раньше семи часов.

Вскоре все в доме привыкли видеть, как Хуршидбай идет в сторону агьяри, на базар или обратно, а иногда под руку с Ардаширом отправляется кормить голубей на пляж Чаупатти. Постепенно до Кашмиры дошли слухи о том, каким образом эта пожилая чета оказалось бездомной в таком почтенном возрасте. Наджамай из корпуса «С» всегда останавливалась поболтать, если узнавала какие-нибудь новости из своих многочисленных источников. Ее беспокоило, что Боман и Кашмира пустили к себе жить незнакомых людей. Ну и что с того, что они тоже парси? В наше время никому нельзя доверять. Этот урок, по ее словам, она извлекла после убийства в храме огня, когда дастур-джи был заколот нанятым на работу чашнивалой. Поэтому Наджамай дала себе зарок докопаться до истины, в чем, однако, не слишком преуспела.

По одной версии, бездомность новых жильцов была следствием семейной распри. Якобы много лет назад Ардашир поклялся никогда не переступать порог собственного дома, пока там живет некий человек. Хотя, чтобы никогда не повышавший голос Ардашир дал такую клятву, казалось весьма сомнительным.

По другой версии, нечто довольно постыдное произошло между Хуршидбай и неизвестным мужчиной, родственником Ардашира, и после этой истории им ничего не оставалось делать, кроме как собрать свои вещи и уехать. Но и в этом случае невозможно было представить, чтобы чопорная, регулярно посещавшая агьяри Хуршидбай с неизменно покрытой головой завела интрижку на стороне.

Но была еще и третья версия, самая печальная. Пожилые люди, всю жизнь тяжело работая и экономя каждую копейку, смогли дать образование своему единственному сыну и отправить его в Канаду. Несколько лет спустя он оплатил их переезд, и тогда они продали квартиру и уехали к нему, однако выяснилось, что сын теперь совсем не такой, каким был раньше, и после разочарования и дурного обращения они вернулись в Бомбей, бездомные и безутешные.

Кашмира не придавала большого значения всем этим россказням. Но иногда, беря с веранды брошенную почтальоном почту, она находила письмо из Канады, адресованное Ардаширу и Хуршидбай. Жестокосердный сын? На обратном адресе стояла та же фамилия. Но, если он плохо обошелся с ними в Канаде, не имело никакого смысла возвращаться в Бомбей. Особенно потому, что здесь им уже негде было жить. Да, сыновья могут оказаться неблагодарными, но что поделаешь? Лучше оставаться там, где, по крайней мере, хорошие еда, вода и воздух.

Кашмира отдавала письмо, вскользь замечая, какая на нем красивая иностранная марка, и надеясь получить хоть какой-нибудь комментарий, возможно, ключ к разгадке авторства. Но кроме «спасибо» Хуршидбай ничего не говорила, брала ее за руку и вела к клетке, где снова рассказывала о жизни Пестон-джи.

Когда врач сказал, что, да, Кашмира беременна, Боман решил, что пора им получить назад всю квартиру целиком. С двумя детьми им понадобятся две комнаты.

Однажды, вскоре после радостной новости, он остановил во дворе мистера Карани. Больше по привычке, чем по другим причинам, он захотел обсудить с ним, как лучше сделать так, чтобы жильцы съехали.

– Боман, дикра[128], что я могу сказать? – ответил ему мистер Карани, грустно покачав головой. – Какой совет могу дать? Если бы у вас в голове сидел канкхаджуро и вгрызался вам в мозг, я бы сказал: подержите пахучий кусок баранины у уха, и этот соблазн заставит его выбежать наружу со всех его ста ножек. Но что мне сказать о жильцах? От такой проблемы избавить может только смерть.

Мистер Карани некоторое время разглагольствовал в том же духе, но, когда почувствовал, что Боман уже сполна получил свое, предложил ему обратиться в администрацию Фирозша-Баг.

Но и от них помощи ждать не стоило.

Боман нашел человека, которому он полтора года назад сунул конверт с кругленькой суммой, чтобы администрация закрыла глаза (чувствительный зрительный орган, сформированный, чтобы действовать, не поддаваясь милосердию и сочувствию) на появление жильцов, снимающих одну из комнат в квартире на первом этаже корпуса «В». «Невозможно», – сказал ему этот скользкий тип. Причем он говорил, не снимая маску суровой заинтересованности (привычно надевавшейся уже несколько лет), словно объявляя: я являюсь столпом местного сообщества и готов помогать бедным и нуждающимся в любое время дня и ночи. «Невозможно, – повторил он, – ни в одной из квартир Фирозша-Баг не может быть платных жильцов. Это противоречит политике администрации». Боман, вероятно, ошибся. Либо это так, либо Боман нарушил закон.

Боман ушел. Он обратился к своему шурину Рустом-джи из корпуса «А». Рустом-джи был юристом и, конечно, мог порекомендовать что-то дельное. Боман всегда считал брата Кашмиры толковым и серьезным человеком, и, безусловно, именно с ним надо было поговорить в сложившейся непростой ситуации.

– Сала гхела![129] – возмутился Рустом-джи. – Хуже не придумаешь – брать жильцов. Как тебя угораздило? О чем ты думал, когда совершал эту глупость? Надо было спросить меня, прежде чем решиться на такое, а теперь что поделаешь? Ты сначала устраиваешь пожар, а потом бежишь копать колодец.

Боман смиренно ждал, бормоча:

– Ты прав, ты прав.

Неудержимый взрыв эмоций надо терпеливо переждать, если хочешь бесплатно получить толковый и серьезный совет.

Потом Боман рассказал ему о встрече с администратором, что предоставило Рустом-джи удачную возможность излить свое раздражение.

– Аррэ! Эти негодяи не подадут жаждущему и стакана воды. В их кабинетах стульям не нужны подушки, потому что у них под задницами кучи наших денег.

Рустом-джи отвел руки назад и вверх. Боман, одобрительно рассмеявшись, сказал:

– Как верно ты говоришь, яр, как верно!

Рустом-джи любил комплименты.

– Четыре года назад, – продолжал он, – когда у меня в туалете была протечка, эти гнусные ворюги ремонтировали его пять недель. Моя бедная Мехру звонила им каждый день, и какой-нибудь мерзавец говорил, что починят сегодня или уж точно завтра. Пять недель мне приходилось каждое утро ходить в туалет к соседке Хирабай Хансотии. В конце концов я послал им такое грозное письмо, что их задницам, как ты догадываешься, мало не показалось. Отремонтировали ускоренными темпами.

Боман посмотрел на шурина, как делал не раз, – с благоговением и восхищением.

И это помогло. Рустом-джи перешел к тому, чего от него ждал Боман.

– Тебе следует идти юридическим путем. Пусть за тебя решает суд, – сказал он. – Будет нелегко, помяни мое слово, таково арендное право. Но, если тебе повезет, дело не зайдет слишком далеко. Письма от юриста будет достаточно, чтобы они испугались и съехали. Иногда оно оказывается самым лучшим слабительным.

И он написал имя юриста, чья специализация – арендное право.

Когда Кашмира узнала о процедуре, которую они должны пройти, ей категорически не понравилась вся идея. Она хотела пригласить жильцов на чай, объявить им радостную новость о ребенке, а потом перейти к вопросу о комнате. До рождения ребенка оставалось еще семь месяцев. Она могла бы просматривать колонки объявлений в «Джам-э-джамшед» и найти для них другое жилье. Как говорил сам Боман, их жильцам на двоих больше ста лет. В таком возрасте трудно снова переезжать. И Кашмира бы им помогла.

Когда-то она искренне мечтала заняться какой-нибудь общественной деятельностью. Много лет назад Рустом-джи тоже был способен следовать подобным желаниям, когда в колледже Святого Хавьера вступил в Лигу социальной помощи. Но со временем он исключил эти принципы из своей жизни. Теперь он изо всех сил старался создать себе репутацию человека жестокосердного и безразличного, что, как он не стеснялся говорить, необходимо для выживания. Когда Кашмире пришло время вступать в Лигу, ей не разрешили это сделать, потому что девушки и юноши ездили вместе в рабочие лагеря и много всякого рассказывали о том, что там происходит между полами. Ей приходилось постоянно слушать от родителей и брата что-нибудь вроде: благотворительность начинается дома или лучшая помощь – помощь самому себе. Впрочем, все это не имело для нее никакого смысла – ни тогда, ни теперь.

Боман сказал, что о приглашении жильцов на чай не может быть и речи. В наши дни человеческая природа такова, что вежливость будет расценена как слабость. Лучше все сделать твердо и официально, по соответствующим каналам, с письмом от юриста, предписывающим им покинуть помещение в течение двух месяцев.

Когда жильцы получили уведомление, Хуршидбай тут же громогласно заявила, что никто ее не заклюет и не растерзает. Потом она сказала Ардаширу, что для нее письмо не стало неожиданностью, она не сомневалась, что так и будет. Недавно ей приснился Пестон-джи, но клетки нигде не было видно. Бешено хлопая подрезанными крыльями и жалобно крича, он метался по веранде из угла в угол, и она долго не могла его успокоить.

Ардашир собирался сказать Боману, что нет никакой необходимости в юристах и уведомлениях. Им просто потребуется время. Но Хуршидбай запретила. Ей мерещились клювы, готовые ее заклевать, и она собиралась дать им бой. Вот и все. Стоя рядом с клеткой, она качнула пальцем качельки.

– Набожным людям, таким как мы, бояться нечего, – сказала она и вместе с качельками стала раскачиваться туда-сюда.

После этого начались полгода бесполезных и изматывающих действий. Юрист, которого рекомендовал Рустом-джи, был круглый человечек с садистскими замашками, который нагло ковырял в носу в присутствии клиентов. Ему доставляло удовольствие смотреть, как Боман корчится от волнения, когда слышит о законах, регулирующих аренду и субаренду, и о том, как трудно доказать создавшееся исключительно тяжелое положение и выселить человека.

– Есть законы, защищающие бедных, – с горечью сказал Боман, придя домой, – и законы, защищающие богатых. Но люди среднего класса, такие как мы, всегда получают по одному месту бамбуковой палкой.

– Фу! Не говори так! – ответила Кашмира, не выносившая неприличных выражений. Одежда и язык – вот две вещи, которые должны быть чистыми, – настаивала она. В других вопросах она предоставляла Боману поступать, как он хочет. В более счастливые времена она позволяла ему делать то, что ужаснуло бы ее, если бы было описано словами. Как мечтал Боман о таких ночах! Когда в темноте он протягивал руку, после того как маленький Адиль засыпал, она поворачивалась к нему своим мягким теплым телом и точно знала, что делать. Ей нужна была лишь темнота и молчание: никаких слов. Другие звуки – стоны и вскрики – ее не беспокоили, наоборот, даже возбуждали, в этом он был уверен.

Кашмира с горечью продолжала:

– Если бы ты дал мне возможность работать, ничего этого не произошло бы.

Боман, перебирая в уме те ночные мгновения, полные экстаза, мечтательно улыбнулся, но Кашмира не поняла почему.

Недели, в течение которых Хуршидбай по утрам разбрасывала мусор, а Кашмира по вечерам его выметала, начались вслед за последним судебным заседанием. С того же дня стал отсчитываться восьмой месяц беременности Кашмиры. В сны Хуршидбай вновь влетел Пестон-джи. И тогда же закончились бесполезные, изматывающие действия Бомана, направленные на выселение жильцов.

Боман не мог даже предположить, что его ждет полное поражение. В крайнем случае из соображений гуманности жильцам могли присудить более долгий период выполнения судебного решения. Последние несколько недель он реагировал на оскорбления Хуршидбай исключительно вежливо, проявляя воспитанность и благородство, которые мог себе позволить только победитель, каким он, собственно, себя и считал.

Решение суда его убило. А вид униженного Бомана только придал Хуршидбай смелости. Если бы Боман держался уверенно, ее мстительность все же осталась бы в разумных рамках приличия, но сейчас уверенность никак ему не давалась.

В тот день Хуршидбай и Ардашир сразу же пошли из суда в агьяри и сделали пожертвование в виде бревнышка сандалового дерева на десять рупий вместо обычной палочки за пятьдесят пайс. Хуршидбай, когда они вернулись домой, была очень возбуждена. Она вымыла и протерла рамочки фотографий с изображением своих усопших предков с усами и в пагри, а также птичью клетку. И налила свежую воду в поилку. Потом целый вечер зажигала ароматические палочки агарбатти перед фотографиями и клеткой, окутывая покойников туманом более густым, чем тот, что, вероятно, обвивал их, когда они переходили в мир иной по мосту Чинвад[130].

Тяжелый запах благовоний начал распространяться по всей квартире. Он проник в другую комнату, от чего Кашмиру с Боманом затошнило. Он заполнял их кастрюли и миски, изгоняя оттуда аппетит, витал над постелями, забирался под наволочки, проникал в щели и клубился под кроватями. Безжалостный едкий запах залезал в глаза и нос, нахально заплывал внутрь черепа, спутывал сознание и створаживал чувства, пока Хуршидбай не завладела полностью их квартирой и ими самими. Маленький Адиль тоже жаловался на запах. Родители успокоили его, рано уложили спать, потом легли сами, мучаясь от головной боли, стыда и разочарования.

Но Хуршидбай не дала им забыться благословенным сном. Когда за стеной все стихло, она завела свой граммофон, направив его рупор в ту часть стены, за которой, скорее всего, находились кровати, и поставила единственную имевшуюся у нее пластинку – ту единственную, которая должна быть у каждого, как она сказала Ардаширу, когда тот сделал попытку расширить ее коллекцию. Стрекочущие звуки «Сахи сурадж», хвалебной песни восходящему солнцу, издаваемые голосовыми связками визгливой женщины и передаваемые через хруст и свист шеллака на семидесяти восьми оборотах в минуту, проникали за стену в темноту, в которой пытались скрыться Боман и Кашмира. Беспомощные, они прижались друг к другу и утешали себя, как могли, слушая эту хвалебную песнь снова и снова.

Наконец рупор был убран. Последние палочки агарбатти превратились в малюсенькие фитильки. Но, когда Хуршидбай почувствовала, что сон все-таки одолевает ее, она стала бороться с ним, не желая, чтобы благословенные события этого дня остановили в ее сознании свой ход. Однако звезды встали так, что, когда сон наконец победил, это принесло Хуршидбай еще больше радости. К ней прилетел Пестон-джи и не один час свистел и порхал в ее сне.

Утром она отчетливо помнила свой сон: Пестон-джи сидел в большой прямоугольной сделанной на заказ клетке, которая по какой-то причине была выставлена на веранду. Хуршидбай принесла ему орешки арахиса. Пестон-джи начал методично и внимательно их щелкать, а потом выбрасывать из клетки не только скорлупки, но и ядра. Выбросил все. Что очень странно, потому что Пестон-джи всегда был аккуратным и чистоплотным попугаем, даже делал свои дела только в одном углу клетки и никогда не летал куда попало, как другие. Может, ему просто не хотелось арахиса. Тогда она дала ему два перчика. Длинных, зеленых. Он снова сделал то же самое. Разорвал на мелкие кусочки и разбросал во все концы веранды.

Только тогда она разгадала послание Пестон-джи. Пока она, следуя его божественным откровениям, собирала первый из кульков с мусором для разбрасывания по веранде, проснулся Боман, и к нему вновь вернулась уверенность в себе. Он сказал Кашмире, что беспокоиться не надо, он в любом случае избавится от платных жильцов. Насвистывая, он выбрал галстук, и, когда с первой попытки получился идеальный узел, его вера в собственные силы полностью восстановилась. Он поцеловал Кашмиру и ушел на работу, настоятельно попросив ее придерживаться политики запертой двери. Вечером он обнаружил разбросанную по всей веранде месть Хуршидбай.

Боман и Кашмира решили делать вид, что ничего не произошло. Они вышли на веранду с метлой и мусорным ведром. Кашмира вымела всю грязь. Боман насвистывал как можно более беззаботно. Кашмира тоже что-то мурлыкала. Он встал в защитную позу в дверях. Его галстук и пиджак сияли, как талисманы галантности посреди устроенного Хуршидбай безобразия. Он всегда возвращался с работы таким же элегантным и аккуратным, каким уходил с утра. Кашмире нравилась эта его черта, она говорила, что, стоит мужу войти, как их комната сразу же приобретает особый лоск. Вечером он как можно дольше не переодевался в пижаму.

Хуршидбай с удовлетворением наблюдала за ними через щель в двери. Клювы, нацеленные на нее, были посрамлены и, не нанеся ни единого удара, отвернулись.

– Ты только посмотри на него, – сказала она Ардаширу, – стоит, как чинго-минго[131], в своем наряде и заставляет подметать беременную жену.

Ардашир ее почти не слышал. Голуби ворковали и клевали у него с рук, и их хлопающие крылья то и дело обдували ему лицо.

Проходили дни, потом недели. Мусор на веранде разбрасывался уже второй месяц, а беременность Кашмиры подходила к девятому.

– Что теперь будет, Бомси? – спросила она. – Сколько это будет продолжаться?

Он уверил ее, что у него зреет план.

– Надеюсь, не такой, как в прошлый раз. Когда ты хвастался, что испугаешь их юристом.

– Не беспокойся, дорогая моя Кашу, – утешал он ее, – на этот раз все пойдет как по маслу.

Горькие слова упрека он отнес за счет беременности жены. Но его больно уколола их справедливость.

В ту ночь он лежал в кровати и не мог уснуть. Все думал о жильцах. В последнее время он только о них и думал. Что будет дальше? Он не мог признаться, что никакого плана у него нет, и тем самым расстроить жену. Перевернувшись на правый бок, он вытянул ноги. Через несколько секунд согнул их в коленях и подтянул к животу. Все равно неудобно. Снова вытянул. Бесполезно. Перевернулся на левый бок, приподнялся на локте и поправил подушку. Кашмира попросила его лежать тихо, и если ему не уснуть, то хотя бы дать поспать ей. Она измотана домашней работой и ежевечерним подметанием. К тому же скоро пробьет пять часов и Хуршидбай заведет свой граммофон.

То, чего у Бомана практически не было до окончания судебных разбирательств, сейчас имелось у него в изобилии: свидетельства, которые помогли бы выгнать поселившихся жильцов. На основании чрезвычайно тяжелых условий, преднамеренного беспокойства, вредоносного воздействия или чего-то в этом роде – пакостный адвокат, ковыряя в носу, цитировал разделы и параграфы. Теперь требовалось все оформить для обращения в суд. Конечно, нужны свидетели. Едва ли нашелся бы человек в Фирозша-Баг, который не знал бы, что Хуршидбай вытворяет на веранде. Те, кто не видел этого, наверняка по крайней мере слышали. А при желании увидеть было достаточно прогуляться в одиннадцать часов мимо корпуса «В».

Сначала Боман поговорил с мистером Карани. В эти тяжелые месяцы он ожидал от него большей поддержки. Но всякий раз, когда они встречались во дворе, мистер Карани, не выпуская портфель и опираясь на зонт, стоял и гундосил про черный рынок и последние мошеннические схемы правительства. Ближе всего он подошел к домашней дилемме Бомана, когда вежливо поинтересовался здоровьем Кашмиры.

Тогда Боман и огорошил его своим предложением.

– У меня в жизни есть один принцип, Боман дикра, – сказал мистер Карани, – которому я неизменно следую. Это принцип трех обезьян. – И он жестами показал, что имеет в виду: закрыл ладонями глаза, уши и рот. – Кроме того, – продолжал он, – супруга никогда не даст мне выступать свидетелем. После той тамаши[132] в Фирозша-Баг с участием Джакайли и увиденным женщинами привидением, вкупе с глупостями, которые говорили про сумасшедшую айю и такую же сумасшедшую бай, она заткнула уши и поклялась не иметь ничего общего с простолюдинами и невеждами в Фирозша-Баг. И меня заставила сделать то же самое. – Поняв, что именно он только что сказал, мистер Карани смущенно похлопал Бомана по плечу: – Она, конечно, не имела в виду вас, но тут дело принципа, вы же понимаете. – Он подмигнул Боману и переглянулся с ним как мужчина с мужчиной: – Всегда слушайтесь жену. Мой девиз: будь трусом – станешь счастливым; начнешь геройствовать – тебя закопают.

Боман был крайне разочарован. Что за чушь собачья про принцип трех обезьян! Куда пропадали обезьяны, когда он вычислял сумму своего подоходного налога или помогал делать то же самое клиентам? Лицемер-подбашмачник. И эгоист. Но умный. Этого не отнять.

Потом Боман обратился к Рустом-джи, который хмуро отклонил его просьбу как невозможную.

– Прости, но я и так достаточно времени провожу в судах.

Наджамай сказала:

– Я одинокая вдова, как я могу оскандалиться посреди судебной лафры?[133] И плодить ненужных врагов в моем-то возрасте! Нет, бава, пожалуйста, простите, но вам придется найти кого-то другого.

Этот отказ обидел его больше всего. Наджамай неизменно проявляла большое сочувствие, и вдруг такой категорический отказ!

Горечь Бомана не была бы столь сильной, если бы он знал, что совсем скоро Наджамай фактически станет их спасительницей, что она одним движением руки избавит их от жильцов и от судьбы худшей, чем сжирающий мозги канкхаджуро.

Пока же Боман проводил дни, безуспешно перебирая в уме список возможных свидетелей из Фирозша-Баг. А когда он стал писать обращения к людям практически незнакомым, то понял, что дошел до точки. Единственный человек, который наверняка помог бы ему – так же точно, как существуют небо над землей и земля под небом, – который был лучше всех жильцов корпуса «В» вместе взятых, у которого в сухих бляшках псориаза доброты было больше, чем в сердцах у этих прочих, давно умер: хороший и благородный доктор Моди. А миссис Моди теперь живет затворницей, проводя дни в уединении и молитвах. Несколько раз он заходил к ней, но в каждом случае она подходила к двери с молитвенником в руках и делала знак, чтобы он ушел, издавая еле различимые звуки сквозь плотно сжатые губы: разомкнуть их для земной речи означало бы обессмыслить все, что она до тех пор произносила в молитве.

Был один человек, который захотел бы предстать перед судом, и Боман это знал: мусульманин из соседней квартиры. Но в каком бы отчаянии Боман ни пребывал, он не мог опуститься до того, чтобы просить его свидетельствовать против собратьев парси.

Пришло время Кашмире отправляться в больницу. Она поступила в больницу Авабай Петит. Хуршидбай продолжала свои ежедневные одиннадцатичасовые вылазки, танцуя танец безобразия под звон браслетов. Теперь уже Боман убирал веранду каждый вечер после того, как навещал Кашмиру, и его согбенный вид с метлой и мусорной корзиной в руках доставлял Хуршидбай неизъяснимое наслаждение. Она не могла спокойно стоять у дверной щели и все тащила Ардашира, чтобы тот тоже посмотрел, хоть и против собственной воли, как низко приходится наклоняться сильным мира сего, несмотря на галстук и пиджак.

У бедного Ардашира все внутри сжималось от стыда, и он боялся за душу своей жены. Самые счастливые моменты он переживал лишь тогда, когда кормил голубей на пляже Чаупатти. Эти дни он много времени проводил там в одиночестве: Хотти отказывалась с ним ходить. Голуби копошились вокруг его ног, когда он входил в самую их гущу. Временами он останавливался и не двигался, позволяя птицам игриво поклевывать свои шнурки. С довольным вздохом он смотрел, как дрожат голубиные шеи, когда птицы издают тихие воркующие звуки. Голуби были самым главным достоинством их жилья – квартира находилась совсем недалеко от пляжа Чаупатти.

В конце концов соседи захотели свидетельствовать против платных жильцов. Появилось столько желающих, что Боман имел возможность выбирать. Даже миссис Карани уверила Бомана, что заставит мужа выступить свидетелем, хочет он того или нет, хоть три обезьяны, хоть не три, так сильно она была поражена случившимся.

Но, как оказалось, ничего этого не потребовалось. Жильцы съехали тихо: сначала Хуршидбай в машине скорой помощи, все поняли куда, потом Ардашир на такси, куда – неизвестно.

Это случилось вскоре после того, как Кашмира вернулась из больницы и больше не собиралась сидеть взаперти с новорожденным. Рождение ребенка придало ей силы и мужества. Поэтому, когда хотелось размять ноги и подышать свежим воздухом, она выходила прогуляться на веранду. Даже в одиннадцать часов ее ничто не останавливало. Такое новое проявление противостояния никак не повлияло на Хуршидбай. Она продолжала разбрасывать, расшвыривать и разбрызгивать. Ведь веранда, в конце концов, по предварительной договоренности субаренды была местом общего пользования. Но она проявляла осторожность и не подходила к Кашмире слишком близко.

Однажды утром, когда Боман ушел на работу, Кашмира услышала негромкий звук шлепнувшихся на веранду конвертов. Почтальон. Она вышла взять письма и стояла, просматривая их. Те, что были адресованы жильцам, снова упали на пол.

Затем на дворе появилась проходившая мимо Наджамай и подозвала ее рукой.

Именно это жест Наджамай, невинный и дружелюбный, стал причиной перемены в настроении безразличных соседей. Это она вызвала последующие события, в результате которых все захотели выступить свидетелями, чего, впрочем, не потребовалось, потому что один этот жест вскоре избавил Кашмиру и Бомана от платных жильцов.

Жест, как оказалось, наделенный такими возможностями, был бы бесполезным, если бы Кашмира решила не выходить. Или если бы она вышла и скоро вернулась. Или если бы она вышла вместе с ребенком. К счастью, ничего подобного не произошло.

Нет ли чего-нибудь не слишком большого, что она могла бы купить Кашмире, спросила Наджамай, собравшаяся в магазин. Кашмира ее поблагодарила, но объяснила, что Боман обычно покупает все нужное вечером по дороге с работы домой. «Какой хороший муж!» – сказала Наджамай. Потом она поинтересовалась, как чувствует себя новорожденный и не изменилось ли поведение сумасшедшей женщины после его появления. «Ничего не изменилось», – ответила Кашмира, и она скорее умрет, чем допустит, чтобы даже тень безумной коснулась малыша.

Они стояли на ступеньках корпуса «В» и несколько минут разговаривали в том же духе: как оказалось, ровно столько, сколько потребовалось, чтобы раскрутить ход событий (запущенный жестом Наджамай).

Когда Кашмира вернулась, первое, что она увидела, была кроватка младенца – пустая. Смутная боязнь, что может произойти что-то подобное, все время таилась в ее сознании. Но ей удавалось прятать ее в самом дальнем уголке и не давать выходить наружу.

Теперь страх вырвался и стучал в висках, бился в венах и артериях, наполнял легкие и низ живота. Расширяясь, он становился холодным, как лед. Позвонить Боману, позвонить в полицию, позвать на помощь! Ужас вопил внутри ее, но то место, где он был раньше заперт, говорило: «Успокойся, рассуждай здраво, глубоко дыши». Она выскочила на веранду, намереваясь проверить абсурдную возможность: может, младенец развился слишком быстро, уже научился ползать и поэтому уполз куда-то вместе с пеленками и там спрятался.

Пока она металась из комнаты на веранду и с веранды в комнату, еле слышное хныканье проникло в ее охваченное паникой сознание. Оно доносилось из комнаты Хуршидбай. Дверь была приоткрыта, и Кашмира заглянула внутрь. Было плохо видно, тогда она шире раскрыла дверь, чтобы впустить с веранды больше света. И закричала – всего один раз. Громко, пронзительно. За этим криком стояла сила леденящего страха и того места в ее сознании, где этот страх раньше был запечатан.

Не подозревая, какие последствия вызвал ее подзывающий Кашмиру жест, Наджамай дошла почти до конца дворовой площадки. Но услышала крик и повернула обратно. К этому моменту Кашмира уже взывала о помощи к любому, кто ее слышит и может прибежать спасать ребенка. Наджамай повторила этот призыв о помощи рядом с корпусом «С» и поспешила к корпусу «В».

Помощь пришла за считаные секунды. Позже Наджамай вместе с Кашмирой перебирали в уме список жильцов Фирозша-Баг. С того дня эти люди разделились для Наджамай на две категории парсов: тех, у кого хватило совести проигнорировать зов о помощи, и тех, кто откликнулся. Среди последних был Нариман Хансотия, который как раз вышел из дома и собирался ехать в библиотеку, его жена Хирабай, миссис Карани с верхнего этажа в сопровождении Джакайли, миссис Бальсара в своем матхубану, миссис Бойс, старая дева Техмина в тапках и накидке и охранник из будки у ворот – Наджамай не забудет их всех, что они говорили, как себя вели и во что были одеты.

Наспех собранная команда с Наджамай во главе вошла на веранду и остановилась у двери в комнату жильцов. Крик лишил Кашмиру всяческих слов. Прислонившись к дверному косяку, она стояла и указывала внутрь комнаты.

Там над запертой птичьей клеткой склонилась Хуршидбай. Казалось, она не замечала никакого шума. Соседи смотрели на нее с любопытством, перешедшим в ужас, как только их глаза привыкли к полумраку в помещении. На несколько мгновений наступило затишье, ошеломленные люди замолкли, и только браслеты Хуршидбай продолжали звенеть.

Ардашир сидел на стуле, закрыв лицо руками. Было видно, что его трясет. В клетке лежал распеленутый младенец. Хуршидбай время от времени посвистывала, иногда издавала тихие звуки поцелуев или пощелкивала языком о нёбо. С ее пальцев прямо над личиком младенца маняще свисали два зеленых перчика, длинные и тонкие.

На корточках

Когда Нариман Хансотия вернулся вечером домой из Мемориальной библиотеки имени Кавасджи Фрамджи, признаки его хорошего настроения были налицо.

Во-первых, он припарковал свой «мерседес-бенц» 1932 года (он называл его «зеницей ока») у корпуса «А» прямо напротив окна своей веранды на первом этаже и дал три долгих гудка. Это разозлило Рустом-джи, который тоже проживал на первом этаже корпуса «А». С тех пор как Рустом-джи рассорился с Нариманом по поводу покраски фасада, он был уверен, что все поступки старого кретина окрашены идеей мести и притеснения – таковы его развлечения на пенсии.

Однако гудки были всего лишь сигналом Наримана своей жене Хирабай, предупреждавшим, что он, хотя и приехал, домой пока не пойдет. Потом, насвистывая «Роуз Мари»[134], он поднял капот, и его высокая фигура склонилась над двигателем. Нариман проверил масло, тут и там протер тряпкой детали, закрутил плотнее крышку радиатора и только после этого опустил капот. Наконец он взялся начищать эмблему «мерседеса», а его насвистывание постепенно трансформировалось в мелодию марша из «Моста через реку Квай»[135]. Мальчишки, игравшие на площадке, знали, что теперь Нариман готов рассказать историю, и начали собираться вокруг.

– Сахиб-джи, дядя Нариман, – неуверенно заговорил кто-то из них, и Нариман кивнул, не сбиваясь с насвистываемой мелодии и сверкая носом картошкой. Его вытянутые губы на время приподнялись и изменили форму усов, подстриженных в стиле Кларка Гейбла[136]. Подошли еще ребята, и один из них спросил:

– А сегодня будет история, дядя Нариман?

В этот момент глаза Наримана заблестели, и он с удвоенной энергией принялся тереть эмблему «мерседеса». Просьбу подхватили другие:

– Да, да, дядя Нариман, расскажите историю!

Нариман перешел к коде марша. Потом его губы разжались, свист прекратился, и усы Кларка Гейбла опустились. Тряпка была отложена, и Нариман начал:

– Вы, ребята, знаете великих игроков в крикет: Контрактора, Полли Умригара, а из недавних молодого Фароха Инженера. Aficionados[137]крикета – вот кто вы такие.

В своих историях Нариман любил употреблять незнакомые слова, особенно длинные, полагая, что его долг – открывать юным умам многоцветный и разнообразный словарь человечества. Если мальчишки не способны проводить свои дни в Мемориальной библиотеке имени Кавасджи Фрамджи, то он, по крайней мере, может принести кусочек этой библиотеки к ним во двор.

Мальчишки кивнули, имена игроков были знакомы.

– Но знает ли кто-нибудь из вас о Савукше, самом великом из всех великих?

Ребята дружно замотали головой.

– Тогда вот вам история про Савукшу, про то, как он спас индийскую команду от позорного поражения во время серии матчей в Англии.

Нариман присел на ступеньки корпуса «А». Двое ребят, упрямо продолжавших играть на площадке, не выдержали и, как только увидели собравшийся кружок, тоже прибежали послушать. Они шепотом спросили других, о чем будет история, и им ответили: о Савукше, величайшем игроке в крикет. Шепот стих, и Нариман начал рассказ:

– Команда Индии должна была сыграть в Англии с непобедимым МКК в рамках серии матчей. Капитаном нашей команды был Контрактор. Поскольку МКК считалась самой сильной командой, с которой им предстояло сразиться, Контрактор почти не сомневался в поражении. Вдобавок к прочим проблемам один из лучших его отбивающих Надкарни в самом начале игр заболел гриппом и явно не успевал поправиться к матчу с МКК. Кстати, кто-нибудь знает, что означают эти буквы? Ты, Керси? Ты ведь тоже хотел когда-то профессионально играть в крикет.

Керси покачал головой. Никто из мальчиков не знал, хотя в комментариях по радио звучало это сокращение, но полностью название практически никогда не употреблялось.

Тогда заговорил Джахангир Бальсара, или Бальсара Книжный Червь, как прозвали его ребята. Кличка, придуманная Песи-падмару, пристала к Джахангиру, хотя прошло уже больше четырех лет с тех пор, как Песи отправили в школу-интернат, и два года после смерти доктора Моди. Мальчишки Фирозша-Баг по-прежнему не любили Джахангира, хотя научились мириться с его отчужденностью и уважать знания и ум. Никто не удивился, что он знал ответ на вопрос Наримана – «Мэрилебонский крикетный клуб».

– Совершенно верно, – подтвердил Нариман и продолжил свою историю: – МКК выиграл жеребьевку и решил, что их команда будет отбивающей. В первом иннингсе они получили четыреста девяносто семь ранов, прежде чем наши спиннеры смогли их выбить. На второй день в начале игры наша команда выбыла из игры со ста девятью ранами, а запасной, занявший место Надкарни, получил травму от коварного баунсера[138], раскроившего ему лоб. – Нариман показал место и длину раны на собственном морщинистом лбу. – Наихудшие опасения Контрактора оправдывались. МКК отказался от своего второго иннингса и объявил для индийской команды фоллоу-он, чтобы в иннингсе добиться ее поражения. И на этот раз Контрактору пришлось выставить второго запасного игрока. Этим вторым запасным оказался Савукша.

Младшие ребята внимательно слушали. Некоторых из них, например двух сыновей дипломированного бухгалтера-эксперта из корпуса «В», только недавно родители сочли достаточно взрослыми, чтобы отпускать играть на дворовую площадку. Эти двое еще не были знакомы с историями Наримана. Но другие, такие как Джахангир, Керси и Вираф, уже хорошо знали его стиль.

Однажды Джахангир услышал, как старшие ребята обсуждают рассказы Наримана, и не мог не высказать собственного мнения: непредсказуемость – это кисть, которой Нариман рисует свои истории, а неопределенность – палитра, где он смешивает краски. Ребята посмотрели на него с восхищением, а Вираф спросил, что именно он имеет в виду. Джахангир сказал, что иногда Нариман рассказывает о смешных происшествиях в серьезной манере, а важные вещи, наоборот, выражает легким и игривым языком. Но это очень приблизительное разделение, в промежутке есть множество более тонких градаций, связанных с тоном рассказчика и построением сюжета. Тогда какая же из историй смешная, а какая серьезная? Мнения разделились. «Но в конце концов, – сказал Джахангир, – слушателю придется решать самому».

– Итак, – продолжал Нариман, – Контрактор сначала выставил двух своих обычных отбивающих, убежденный, что дело безнадежно. Но, после того как были разрушены пять калиток всего за тридцать восемь ранов, на поле вышел запасной игрок Савукша. И больше уже ничто не имело значения.

За периметром двора зажглись уличные огни и осветили чугунные ворота с охранником. У того гора падала с плеч, когда Нариман начинал рассказывать свои истории. Это означало, что беспорядочная суматоха на площадке скоро закончится и охраннику уже не надо следить, чтобы никто из детей не выбежал на проезжую часть или не попытался перемахнуть через стену. Потому что, хотя главной его задачей было не пускать на территорию всякий сброд, следить за мальчиками тоже приходилось, если, конечно, он не собирался лишиться работы.

– Первый мяч, который летел к Савукше, был уайд-бол, просвистевший далеко от офф-стампа. Савукша его проигнорировал, лишь слегка приподняв биту. Но как стильно это выглядело! Как элегантно! Словно он хотел сказать: «Ну, что, сапоги, не хотите ли сыграть в достойный крикет?» Второй мяч тоже летел слишком высоко, но не так, как первый, и чуть не задел офф-стамп. И вновь Савукша только приподнял биту, всем своим видом выражая скуку. Теперь уже зрители следили за ним во все глаза. Подающего рассердила заносчивость Савукши, и третья подача стала резким и быстрым ударом сверху вниз прямо на мидл-стамп.

Савукша, быстрый, как молния, не зевал. Никто даже не увидел удара биты, но мяч полетел, как пуля, к позиции сквер-лег. Там стоял парень, гигант двухметрового роста и весом больше ста килограммов. Настоящий житель Бробдингнега[139], с руками, словно ветви деревьев, и с ладонями, словно огромные сапаты, – такие как у доктора Моди. Помните, какие большие ноги были у доктора?

Джахангир был единственным, кто помнил. Он кивнул.

– Даже когда этот парень просто стоял, и то было страшно смотреть. Мимо него не мог проскочить ни один мяч, некоторые он ловил с потрясающим искусством. Савукша нарочно нацелил свой удар прямо в великана. Но тот оказался таким же быстрым, как Савукша, и сразу же выставил свою ручищу-сапат, чтобы перехватить мяч. И что вы думаете, ребята, случилось тогда?

Старшие мальчики знали, какие слова в этом месте истории хочет услышать Нариман.

– Что случилось, дядя Нариман? – спросили они. – Что случилось?

Довольный Нариман продолжал:

– Случился вопль. Вопль игрока-великана, вопль, разнесшийся по всему стадиону, вознесшийся, как крик банши[140], к самым дешевым зрительским местам далеко наверху, вопль, отразившийся эхом от табло и влетевший в павильон, на кухню, где заставил вздрогнуть паренька, готовившего чай и коржики для перекуса после матча; в результате парень пролил на себя кипяток и получил серьезную травму. Но не такую сильную, как гигантский полевой игрок у сквер-лега. Никогда еще на английском стадионе не слышали такого вопля, да и во всей истории крикета тоже. А почему он так вопил, как вы думаете, ребята?

– Почему, дядя Нариман, почему? – хором повторили мальчики.

– Конечно, из-за удара Савукши, пославшего мяч, точно пулю. Рука, которой великан хотел остановить мяч, теперь была выставлена на всеобщее обозрение, и – вжух-вжух, вжух-вжух – кровь полилась из нее, как из фонтана на итальянской пьяцце, как водопроводная вода из водохранилища Вихар-Повай; она хлынула на его рубашку, белые брюки и забрызгала зеленую траву. Только благодаря огромному росту игрок не свалился сразу же в обморок от потери крови. Но все равно он долго не продержался. Вскоре ему стало плохо, и его увели с поля. А где, как вы думаете, оказался мяч, ребята? Тот, по которому Савукша так врезал.

И хор голосов со ступенек уже скрытой сумерками лестницы снова повторил:

– Где, дядя Нариман, где?

– За линией границы, конечно. Лежит себе у забора. Разодранный. Развалившийся на два идеальных кожаных полукружия. Все его швы порвались, кое-где вывалился наполнитель. Судьи послали за новым мячом, и игра продолжалась. Теперь полевые игроки уже не решались дотрагиваться до мяча, посланного Савукшей. Каждый его мяч все время летел к границе за четыре рана. Савукша в одиночку сократил разрыв, и, если бы не потерянное из-за дождя время, он привел бы команду Индии к безоговорочной победе над МКК. А так матч закончился вничью.

Нариману было приятно смотреть на благоговейное восхищение, написанное на лицах самых маленьких слушателей. Керси и Вираф посмеивались и что-то шептали друг другу. Из какой-то квартиры повеяло запахом жареной рыбы, который смешался с вечерним воздухом, и у Наримана защекотало в носу. Он с удовольствием втянул этот запах и понял, что исходит он со сковородки его дорогой жены Хирабай. Утром Нариман видел морского леща, которого жена купила у приходящего рыбного торговца. Лещ с открытым ртом и вытаращенными глазами, как у некоторых из собравшихся вокруг Наримана малышей, ждал, когда его почистят. Пора было заканчивать рассказ.

– МКК никогда не забудет, сколько новых мячей им пришлось в тот день ввести в игру из-за смертоносных ударов Савукши. В их ежегодном бюджете на покупку мячей наметилась брешь. Любая другая бита давно сломалась бы от такой нагрузки, но у Савукши она была смазана особым составом масел секретной формулы, которую сообщил ему садху[141], однажды увидевший, как Савукша еще мальчиком играл в крикет. Впрочем, Савукша говорил, что настоящий его секрет – практика, много-много практики. И это его совет, который он дал бы всем молодым ребятам, желающим играть в крикет.

История явно закончилась, но никто из мальчишек уходить не собирался.

– Расскажите нам о других матчах, в которых играл Савукша, – попросили они.

– Других не было. Это был его величайший матч. Так или иначе, Савукша недолго играл в крикет, потому что вскоре после матча с МКК он стал чемпионом по велосипедному спорту, самым быстрым человеком на двух колесах. А потом прыгал с шестом. Когда он, держась за шест, изящно и плавно перелетал через планку, это было похоже на полет птицы. Но и прыжки он скоро бросил, став охотником, самым могучим охотником на свете, совершенно бесстрашным и таким искусным, что мог выстрелом из ружья с четвертого этажа корпуса «А» отстрелить ус коту на заднем дворе корпуса «С».

– Расскажите про это, – настаивали ребята, – про то, каким Савукша был охотником!

Пришла толстая айя Джакайли, чтобы забрать домой двух детей дипломированного бухгалтера-эксперта. Но они отказывались идти, пока не услышат историю про охотника Савукшу. Когда она начала их бранить и обстановка несколько накалилась, некоторые мальчишки решили вспомнить про привидение, которое когда-то являлось Джакайли:

– Айя, бхут! Айя, бхут!

Нариман предостерегающе поднял палец – эта тема в Фирозша-Баг была под запретом. Никто из взрослых не торопился снова пережить непотребные и возмутительные события, однажды начавшиеся с Песи-падмару и его игр в привидение.

Джакайли села, не желая возвращаться домой без детей, и шепотом попросила Наримана рассказывать покороче. Запах жареной рыбы, щекотавший ноздри Наримана, тем временем нахально проник глубже и разбередил его желудочные соки. Но Нариману давно хотелось рассказать историю об охотнике Савукше.

– Савукша всегда охотился один, так ему больше нравилось. В жизни охотника Савукши много разных событий, но я расскажу вам об одном, очень страшном. Страшном для нас, конечно, ибо Савукша никогда ничего не боялся. А случилось вот что. Однажды вечером он устроился на ночевку, разжег костер и согрел себе миску куриного дхансака[142].

Жареная рыба вызвала у Наримана зверский аппетит, и тема куриного дхансака возникла отнюдь не случайно. Сглатывая слюну, он мужественно продолжал:

– Миссис Савукша была знаменита своим дхансаком ничуть не меньше, чем ее муж охотой. Обычно она клала в блюдо тамаринд и баклажан, кориандр и зиру, гвоздику и корицу и десятки других никому не известных специй. Женщины обычно приходили к их дому издалека, стояли под окном, когда она готовила, наслаждались ароматами и пытались разгадать кулинарный секрет. Они надеялись распознать ингредиенты блюда по запахам, которые выплывали из окна слой за слоем и становились все более изысканными и аппетитными. Но всякий раз эти восхитительные ароматы одурманивали женщин, и они просто отдавались наслаждению, позабыв о том, зачем пришли. Секрет миссис Савукши был надежно защищен.

Джакайли сделала Нариману знак поторопиться, обеденное время для детей давно наступило. Нариман продолжал:

– Аромат острых специй вскоре заполнил ночной воздух джунглей, и, когда дхансак как следует разогрелся, Савукша принялся за еду. Ружье лежало рядом. Но как только он поднес к губам первый кусок, из кустов на него сверкнули глаза тигра! Всего метрах в четырех от него! Тигр вышел, облизываясь. И что, как вы думаете, случилось потом?

– Что, что, дядя Нариман?

Но не успел он ответить, как дверь его квартиры открылась, и оттуда высунулась голова Хирабай.

– Чало ни[143], Нариман, – сказала Хирабай, – пора. Если все остынет, будет невкусно.

Вопрос был решен. Чтобы жареная рыба Хирабай, с корочкой снаружи и нежная и сочная внутри, замаринованная в куркуме с красным стручковым перцем, чтобы эта рыба остыла – такое Худаи-джи[144] не смог бы ему легко простить!

– Извините, ребятки, мне надо идти. А про Савукшу и тигра в следующий раз.

Послышался гул разочарования. Но все надеялись, что хорошее расположение духа продлится у Наримана до завтра, когда он вернется из Мемориальной библиотеки, иначе его история тоже остынет.

Однако прошла целая неделя, прежде чем Нариман вновь припарковал «зеницу ока» перед своей квартирой на первом этаже и дал три долгих гудка. Когда он поднял капот, проверил масло, начистил значок «мерседеса» и стал насвистывать «Марш полковника Боуги»[145], к корпусу «А» потянулись ребята.

Некоторые помнили, что история о Савукше и тигре осталась незаконченной, но они хорошо знали, что напоминать об этом не следует. Неразумно было подсказывать Нариману, пока он первый не намекнет на продолжение, иначе не выйдет ничего хорошего.

Нариман внимательно посмотрел на лица собравшихся. Двоих, стоявших позади и всегда имевших всепонимающий и высокомерный вид, среди них не было. Не было и тихого Бальсары, умного паренька.

– Позовите Керси, Вирафа и Джахангира, – распорядился Нариман. – Хочу, чтобы они послушали сегодняшнюю историю.

Джахангир сидел один на каменных ступеньках корпуса «С». Другие двое болтали с охранником у дворовых ворот. Кто-то из ребят сбегал за ними.

– Извините, что прерываю вашу беседу, мальчики, и твои размышления, Джахангир, – шутливым тоном сказал Нариман. – Но я подумал, что вам захочется послушать эту историю, тем более что кое-кто собирается ехать за границу.

Это было не совсем так, но Керси и Вираф действительно много говорили об Америке и Канаде. Керси начал писать в тамошние университеты, с тех пор как начался его последний учебный год, а также отправил запросы в Канадское посольство в Нью-Дели и Американское консульство в Брич-Кэнди. Но пока из всего этого ничего не вышло. Они с Вирафом ответили с сарказмом, на который способны лишь такие зеленые юнцы, как они:

– А как же! На следующей неделе. Осталось только вещички собрать.

– Ка-а-а-анечно! – протянул Нариман.

Прекрасно владея британским английским, Нариман иногда позволял себе обращаться вольно с этим единственным словом, растягивая гласную на американский манер.

– Но, прежде чем мы начнем новую историю, что вы узнали о Савукше из той, что я рассказывал на прошлой неделе?

– Что он был очень талантливый, – сказал кто-то.

– А еще?

– Что он был очень везучий, раз у него было столько талантов, – сказал Вираф.

– Да. Ну а еще что?

Несколько мгновений все молчали. Потом Джахангир смущенно ответил:

– Этот человек искал счастья, пробуя себя в самых разных областях.

– Вот именно! Но так его и не нашел. Он все время стремился к приобретению нового опыта, и, хотя во всех своих начинаниях добивался большого успеха, счастья ему это не принесло. Запомните: один лишь успех не приносит счастья. И держите в голове, когда будете слушать сегодняшнюю историю.

Сзади раздались скандирующие голоса:

– Хо-тим ис-то-ри-ю! Хо-тим ис-то-ри-ю!

– Ка-а-а-анечно! – сказал Нариман. – Итак, все помнят Веру и Долли, дочерей Наджамай из корпуса «С».

Послышались свист и улюлюканье. Вираф толкнул в бок Керси, который мечтательно улыбнулся. Нариман поднял руку:

– Не сейчас, мальчики. Ведите себя прилично. Те две девушки много лет назад уехали за границу учиться и не вернулись. Они устроились там и были счастливы.

Как и они, молодой человек по имени Сарош тоже уехал за границу, в Торонто, но счастья не нашел. Моя история про него. Скорее всего, вы его не знаете, он не живет в Фирозша-Баг, хотя он родственник кого-то, кто живет.

– Чей родственник? Чей?

– Много будете знать – скоро состаритесь, – сказал Нариман, проведя пальцем по каждой половинке своих усов. – Для нас важна сама история. Поэтому продолжим. Прожив в Торонто несколько месяцев, этот Сарош начал называть себя Сидом, но для нас он будет Сарошем и только Сарошем, потому что это его настоящее парсийское имя. Кроме того, таково было его условие, когда он доверил мне печальное, но поучительное повествование о своей жизни последних лет.

Нариман протер свои очки носовым платком, снова надел их и продолжал:

– Наша история начинается с того времени, когда Сарош прожил в Торонто уже десять лет. Мы обнаруживаем его в состоянии унылом и жалком, он забрался на унитаз и сидит там на корточках, твердо встав ногами на белый пластиковый овал стульчака и пытаясь сохранить равновесие.

Ежедневно в течение десяти лет Сарош страдал от этой позы. Каждое утро у него не было иного выхода – он мог только забраться с ногами на унитаз и сидеть на корточках, как это делают в наших индийских нужниках. Если же он садился, как полагается, то никакими силами не мог достичь результата.

Поначалу эта неспособность всего лишь создавала легкое неудобство. Но с течением времени безуспешные попытки стали все больше его беспокоить. Когда же этот дефект растянулся без перерыва более чем на десять лет, Сарош, просыпаясь по утрам, неизменно мучился и терзался.

Некоторые ребята с трудом сдерживали смех. Но они подозревали, что Нариман рассказывает не просто смешную историю, потому что, когда он рассчитывал на смех, он всегда находил безошибочный способ дать им это понять. Лишь мысль о том, что они могут рассердить Наримана и история закончится раньше, чем могла бы, не позволяла приступам хохота вырваться наружу.

– Видите ли, – продолжал Нариман, – Сарош дал себе десять лет на то, чтобы полностью адаптироваться в чужой стране. Но как можно честно говорить об адаптации, если общепринятый способ очищения кишечника никак не удается? Получение гражданства тоже не помогло. Сарош зависел от старых привычек, и этот неизменный факт, подтверждавшийся снова и снова каждое утро его жизни в новой стране, перекрывал ему кислород.

Предел в десять лет был выбран, в общем, наугад. Но он нависал над ним, словно ужасная острая гильотина. И привели к этому, мальчики, неосторожные слова – неосторожные слова, сказанные им в легкомысленном настроении, как часто бывает со всеми нами.

Десятью годами ранее, выполнив все касающиеся эмигрантов требования Канадского посольства в Нью-Дели, довольный Сарош вернулся в Бомбей. Среди родных и знакомых разнеслась новость о его скором отъезде. Организовали прощальный вечер. Кстати, он проходил в Фирозша-Баг. Многие из вас слишком молоды, чтобы его помнить, но вечер был шумный и длился до поздней ночи. Люди долго и ожесточенно спорили, чего на таких вечерах делать не следует. Началось все с того, что кто-то сказал Сарошу, что он принял очень мудрое решение и что вся его жизнь теперь изменится к лучшему. Но другие заявили, что он совершает ошибку, эмиграция – плохая идея, но, если он хочет быть несчастным, это его личное дело, они желают ему только добра.

Постепенно, по мере исчезновения изрядного количества виски с содовой и рома с колой, между этими двумя группами завязался яростный спор. До сих пор Сарош не знает, что заставило его встать, поднять бокал и объявить:

– Дорогие мои родные, дорогие мои друзья, если ровно через десять лет с той минуты, когда я сейчас стою перед вами, я не стану настоящим канадцем, то вернусь назад. Обещаю. Так что, пожалуйста, не спорьте больше. Развлекайтесь!

Его слова были встречены криками «Ура!» и «Вот это правильно!». Ему сказали, что он не должен будет чувствовать неловкость и что на родину никогда не стыдно возвращаться.

Но вскоре бедная мать оттащила Сароша в сторону, отвела в дальнюю комнату, вытащила из сумки старую зачитанную книгу и сказала:

– Я хочу, чтобы ты положил руку на «Авесту»[146] и поклялся, что сдержишь свое обещание.

Он ответил, что такие глупости ни к чему, он просто пошутил. Но она настаивала:

– Кассам кха[147] – на «Авесте». Это последняя просьба, которую ты выполнишь для матери. Кто знает, когда мы снова увидимся?

Голос ее задрожал, как бывало всегда, когда ее охватывали глубокие переживания. Сарош подчинился, книгу убрали в сумку. А мать продолжала:

– Лучше жить в нужде среди родных и друзей, которые тебя любят и заботятся о тебе, чем быть несчастным среди пылесосов, посудомоечных машин и больших сверкающих автомобилей.

Она обняла его, и они вернулись к гостям продолжать отмечать его отъезд.

Неосторожные слова Сароша, произнесенные тогда, постепенно выкристаллизовались в обязательство, данное не только гостям, но также самому себе и матери. Оно не исчезло за все годы, проведенные в новой стране, напоминая ему каждое утро, что должно произойти к концу десятого года, как напомнило и теперь, когда он слезал с унитаза.

Джахангиру хотелось, чтобы хихиканье и фырканье вокруг прекратилось: оно его раздражало. Всегда, когда Нариман так продуманно выстраивал предложения и с такой тщательностью подбирал слова, как делал это сейчас, Джахангир, получал огромное удовольствие от его рассказа. Иногда, прогуливаясь в Висячих садах или сидя в одиночестве на каменных ступеньках корпуса «С», он заучивал некоторые слова или словосочетания, употребленные Нариманом, повторял их про себя и вновь наслаждался красотой их звучания. Бормотание про себя совсем не помогало ослабить изоляцию, которой его окружили другие ребята, словно завернув в тяжелое покрывало, но он давно к этому привык.

Нариман продолжал:

– В собственной квартире Сарош садился на корточки босиком. А в других местах, где приходилось заходить в туалет в ботинках, он, прежде чем залезть, аккуратно постилал на сиденье туалетную бумагу. Он догадался так делать после того, как в первый раз его ботинки оставили предательские отпечатки. Пришлось их оттирать мокрым бумажным полотенцем. К счастью, тогда никто ничего не увидел.

Но ему не так-то легко было скрывать свою привычку. Мир туалетных комнат очень интимный, но в то же время и очень публичный. Отсутствие ног в щели под дверью кабинки, запах испражнений, шорох туалетной бумаги, что-то увиденное мимоходом в промежутке между дверью и дверным косяком – все это вместе говорило только об одном: о присутствии в кабинке иностранца, который ведет себя не так, как все. И если человек снаружи мог унюхать в проникавших через дверь веяниях, что там делает Сарош, то и бедный, несчастный Сарош тоже чувствовал в воздухе нечто зловонное: присутствие ксенофобии и враждебности.

«Какое пиршество! – думал Джахангир – Какое словесное пиршество! Это будет самая прекрасная история Наримана». Он просто знал это – и все.

– Но Сарош не сдавался. Каждое утро он усаживался на унитаз, тужился и кряхтел, кряхтел и тужился, корчился и извивался на белом пластиковом овале без всякого результата. Намучившись, он легко вспрыгивал на унитаз, так как уже научился хорошо держать равновесие, и без особых усилий заканчивал свои дела.

Долгие часы, проведенные утром в туалете, создавали для Сароша новые сложности. Несколько раз он опаздывал на работу, и в один из таких дней его вызвал начальник:

– Вот ведомость учета рабочего времени за этот месяц. Вы опоздали одиннадцать раз. В чем дело?

Здесь Нариман остановился, потому что скрипнула, открываясь, дверь его соседа Рустом-джи. Тот с хмурым видом выглянул наружу и проворчал:

– Паршивые бездельники, сидят весь вечер у людей под дверью и мешают. А взрослые их к тому же еще и поощряют.

Он постоял немного, почесывая седеющие волосы на груди, до которых было легко добраться через судру, потом ушел к себе. Мальчишки сразу же принялись тихонько повторять нараспев: «Рустом-джи жадюга! Рустом-джи жадюга!»

Нариман с неодобрением поднял руку. Но втайне был доволен, что прозвище, которое он дал Рустом-джи, когда тот отказался внести свой взнос на покраску здания, все еще пользуется популярностью.

– Тише, тише! – сказал он. – Хотите слушать дальше или нет?

– Хотим, хотим!

Скандирование смолкло, и Нариман продолжил рассказ:

– Так вот, начальник сказал Сарошу, что он слишком часто опаздывает на работу. Что мог ему ответить бедный Сарош?

– Что, дядя Нариман? – прозвучал рефрен.

– Конечно, ничего. Начальник, отметив его молчание, продолжал: «Если так будет продолжаться, последствия для вашей карьеры могут оказаться очень чувствительными».

Сарош решил, что надо что-то сказать. Смущаясь, он заговорил: «Это необычная проблема. Я… я не знаю, как объяснить… эта проблема связана с эмиграцией».

Его начальник, должно быть, имел опыт с другими эмигрантами, поэтому сразу же посоветовал: «Нет проблем. Просто свяжитесь со своим Обществом помощи эмигрантам. Они должны помочь. У каждой этнической группы есть свое общество: вьетнамское, китайское. Я уверен, что существует и индийское. Если на поездку к ним потребуется время, то нет проблем. Все можно устроить, нет проблем. Лишь бы вы покончили с опозданиями, в остальном – нет проблем».

Они там все так говорят, у них на все – нет проблем.

Итак, Сарош поблагодарил начальника и пошел к своему столу. Бесчисленное количество раз он раскаивался в своей промашке. Неужели судьба нарочно это подстроила, скрыв туалет западного образца за покровом волнений, которые появились ниоткуда и охватили его перед самым отъездом из Индии? Ведь он тщательно подготовился к новой жизни. Даже к страшному и беспощадному канадскому холоду, о котором так много слышал. Ну как он мог упустить подготовку к западному типу туалета с необходимостью справлять в нем нужду в утренние часы, если судьба нарочно не устроила ему этот подвох? В Бомбее, как известно, в помещениях иностранных компаний предлагаются два варианта туалетных комнат. То же самое в гостиницах с тремя и более звездами. Практикуясь в знакомой обстановке, полагал Сарош, он мог бы заранее, еще перед отъездом, освоить этот способ дефекации.

Но, возможно, в словах начальника было разумное зерно. Сарош нашел номер телефона Общества помощи эмигрантам из Индии и записался на прием. В тот день в офисе Общества он познакомился с миссис Маха-Лепате.

Керси и Вираф, улыбнувшись, переглянулись. Во дает дядя Нариман! В его собственных историях куда больше лепате[148], чем где бы то ни было.

– Миссис Маха-Лепате отнеслась к Сарошу с большим пониманием и помогла раскрепоститься, несмотря на очень интимный характер проблемы. Она сказала: «Да, нам часто говорят о чем-нибудь подобном. Месяц назад сюда приходил человек, который не мог есть "Чудесный хлеб" – его рвало».

Между прочим, мальчики, «Чудесный хлеб» – это такой канадский хлеб, который едят все счастливые семьи, чтобы быть счастливыми одинаково; каждая несчастливая семья несчастлива по-своему, потому что они едят другие сорта.

Джахангир был единственный из ребят, кто понял.

– Толстой, – пробормотал он на шутку Наримана.

Услышав это, Нариман порадовался.

– Миссис Маха-Лепате сказала Сарошу: «Наш специалист по работе с эмигрантами доктор Невылечун порекомендовал пациенту есть вместо хлеба кексы. Он объяснил, что "Чудесный хлеб" вызывает у того рвоту, потому что его пищеварительная система привыкла только к индийскому хлебу, испеченному из индийской муки в деревне, откуда он родом. Однако, поскольку его желудочно-кишечный тракт не знаком с кексами – будь то канадские или не канадские, – он не будет реагировать и переварит их просто как новую пищу. Таким образом пациент выработал привыкание к канадской муке сначала в кексах. Только вчера пришел отчет от доктора Невылечуна. Пациент впервые успешно, без неприятных последствий съел кусок пшеничного "Чудесного хлеба" из непросеянной муки. Теперь их конечная цель – чистый белый "Чудесный хлеб"».

Как воспитанный парс, Сарош сказал: «Очень интересно». Болтливая миссис Маха-Лепате собиралась продолжить, поэтому Сарош решил вставить свое слово: «Но я…» Миссис Маха-Лепате, однако, оказалась проворнее: «О, у нас есть столько интересных случаев! Могу вам рассказать. Например, женщина из Шри-Ланки – она обратилась к нам, потому что у них нет своего общества, – не могла пить здешнюю воду. Доктор Невылечун сказал, что дело в разном минеральном составе, и начал ей давать кока-колу, которую постепенно разбавлял водой. Через шесть недель женщина впервые выпила чистую канадскую воду и смогла удержать ее в организме».

Сарошу никак не удавалось остановить миссис Маха-Лепате, она же переходила от одного случая к другому. «Сейчас доктор Невылечун работает над очень необычным случаем. Речь идет о целой пакистанской семье. С момента эмиграции в Канаду никто из них не может глотать. Они захлебываются собственной слюной и вынуждены постоянно сплевывать. Но мы уверены, что доктор Невылечун отыщет способ исцеления. Он никогда не пасует перед проблемами эмигрантов. Кроме того, у нас есть каналы обмена информацией с другими Обществами помощи странам третьего мира. Кажется, у нас у всех сходные недуги, и мы регулярно сравниваем наши протоколы. Некоторые думали, что эти проблемы связаны с сохранением прежнего гражданства, но такое объяснение никак не помогает».

Сарош, основываясь на собственном опыте, убежденно закивал. Сейчас он уже был и в самом деле поражен богатством информации миссис Маха-Лепате. Он прервал ее с неохотой: «Но сможет ли доктор Невылечун решить мою проблему?»

«Я ни минуты не сомневаюсь, что сможет, – заверила его миссис Маха-Лепате. – А если у него не найдется средства сразу, то он с удовольствием начнет над этим работать. Он обожает браться за новые проекты».

Нариман остановился, чтобы высморкаться. Из корпуса «С» до того места у корпуса «А», где ребята собрались вокруг Наримана, долетел звонкий пронзительный голос: «Джахангу! Джахангу! Восемь часов! Поднимайся домой!»

Джахангир в смущении уставился на свои ноги. Посмотрев на часы, Нариман подтвердил: «Да, восемь часов». Но Джахангир не двинулся с места, и Нариман продолжал:

– Сарош подождал, пока миссис Маха-Лепате устроит ему прием у доктора, и сразу отправился к нему. Все, что он слышал до сих пор, звучало многообещающе. Но он одергивал себя, боясь проявить излишний оптимизм, – это была бы самая большая ошибка. По пути к врачу Сарош невольно подумал: какой Торонто прекрасный город. Он почувствовал то же самое, что и тогда, когда десять лет назад увидел его впервые, еще до того, как кислота беспокойства стала разъедать его радость.

В безоблачном вечере вновь раздался пронзительный голос: «Аррэ, Джахангу! Мне что, спуститься самой и тащить тебя наверх?»

Унижение Джахангира было окончательным и бесповоротным. Но Нариман облегчил его участь:

– Первая часть истории закончилась. Вторая будет завтра. В это же время на этом же месте.

Ребята удивились. Обычно Нариман ни под кого не подстраивался. Но, с другой стороны, раньше он не рассказывал таких длинных историй. Все понемногу разошлись по домам.

Торопившегося Джахангира по дороге в корпус «С» преследовали в темноте писклявые крики фальцетом: «Аррэ, Джахангу! Домой, Джахангу! Бальсара Книжный Червь! Восемь часов, Джахангу!» Покачав головой, Нариман вошел к себе, где его ждала Хирабай.

Следующим вечером история продолжилась в точно указанное время, когда Нариман занял свое место на верхней ступеньке лестницы корпуса «А».

– Вы помните, что мы оставили Сароша на пути к врачу из Общества помощи эмигрантам. Так вот, доктор Невылечун терпеливо выслушал жалобы Сароша, а потом сказал: «Вообще-то, существует одно средство, но оно такое новое, что о нем не знает даже Общество помощи эмигрантам. И миссис Маха-Лепате тоже не знает, а она ведь всегда знает все», – добавил он, усмехаясь и крутя стетоскоп, словно небольшое лассо. Накинув его себе на шею, он продолжал: «Оно предполагает незначительную операцию, разработанную при финансовой поддержке Муниципального отдела. Небольшой прибор «Crappus non interruptus»[149], или, как мы его называем, CNI, имплантируется в кишку. Прибор управляется ручным пультом, похожим на те, которые открывают автоматические гаражные двери. Вы их наверняка видели в магазине хозтоваров.

Нариман заметил, что некоторые ребята имеют озадаченный вид, и понял, что нужны пояснения.

– Муниципальный отдел – это канадское изобретение. Предполагается, что он способствует процветанию этнических культур, благодаря чему канадское общество будет представлять собой культурную мозаику. Это их любимое слово – мозаика, вместо смешивания до единообразия, как в американском «плавильном котле». Если вы спросите меня, то, по-моему, и мозаика, и плавильный котел – полная чушь, а сказать в Канаде «этнический» все равно что сказать «поганый иностранный». Но вы поняли, что такое Муниципальный отдел? Хорошо. Итак, Сарош кивнул, и доктор Невылечун продолжил: «Вы можете закодировать пульт с помощью персонального десятизначного кода. Тогда вам остается только усесться на унитаз, включить пульт, и ваш кишечник откроется, в точности как гаражная дверь, а вам не придется кряхтеть и тужиться».

По рядам слушателей пробежали смешки, Нариман поднял брови, и ребята закрыли рты руками.

– Доктор поинтересовался, есть ли у Сароша вопросы. Тот немного подумал, а потом спросил, требуется ли этому устройству обслуживание.

«CNI – прибор полустационарный, – пояснил доктор, – и работает на солнечной энергии. Это значит, что вам не следует забывать периодически бывать на солнце, иначе он разрядится и вызовет запор. Однако раздеваться и загорать необязательно. Подставлять под солнце десять процентов поверхности кожи раз в неделю летом вполне достаточно, чтобы это устройство набрало энергии на целый год».

Сарош задал еще один вопрос: «Есть ли надежда, что когда-нибудь кишечник начнет работать сам, без прибора?» На что доктор Невылечун печально покачал головой: «Боюсь, что нет. Вам нужно очень крепко подумать, прежде чем принять решение. Уж если вам вставили CNI, то естественное опорожнение кишечника исключается – ни сидя, ни на корточках».

Он остановился, дав Сарошу возможность обдумать услышанное. Затем продолжал: «И вы должны понять, что это значит. Вы больше не сможете жить нормальной жизнью. Вы навсегда станете другим человеком, отличным от ваших родных и друзей из-за этой принципиальной внутренней модификации. Фактически в нашей или в любой другой стране вы будете не таким, как все. Так что отнеситесь к своему решению максимально серьезно».

Доктор Невылечун остановился, повертел стетоскоп, пошуршал бумагами на столе и продолжил: «Есть еще опасные вещи, о которых вы должны знать. Как гаражная дверь может быть случайно открыта пультом соседа, работающим на той же частоте, CNI может быть активирован человеком с подобным аппаратом».

Чтобы снять напряжение, он попробовал слегка усмехнуться и сказал: «Крайне неприятно, да? Особенно если такое произойдет в неудачном месте и в неудачное время. Но имейте в виду – пока риск небольшой, потому что сейчас вероятность оказаться в радиусе метров пятнадцати от другого пульта, работающего на той же частоте, стремится к нулю. Но как будут обстоять дела в дальнейшем? Что если такие CNI обретут популярность? Возможно, необходимая пермутация будет недоступна для частот вашего передатчика, и его код станет известен другим. Тогда возрастает риск катастрофических происшествий».

Тут Нариман вздрогнул, потому что что-то с громким звуком шлепнулось в заднем дворе корпуса «А». В ту же секунду поднялся вой, визг и мяуканье дворовых кошек, залаяла собака качравали. Некоторые мальчишки, обогнув корпус «А», заглянули через забор на задний двор. Но вскоре крики стихли сами по себе. Ребята вернулись, и вновь был слышен только голос Наримана.

– Теперь Сарош уже почти решил, что не будет делать операцию. Доктор Невылечун это заметил и обрадовался. Он гордился тем, что умеет отговаривать пациентов от тех рекомендаций, которые поначалу сам же с таким усердием им преподносит. Словно подтверждая собственное имя, вместо того чтобы прописывать на каждое недомогание какой-нибудь «-мицин», доктор Невылечун полагал, что идеальных медицинских средств вообще не существует, поэтому он сказал: «А наши сыновья и дочери? А качество их жизни? Нам до сих пор неизвестны долгосрочные побочные явления CNI. Некоторые исследователи предполагают, что он вызовет генетический дефект, что детям пациента с CNI также потребуется этот прибор. С другой стороны, они смогут быть идеальными и здоровыми пользователями унитазов без всяких врожденных недостатков. Просто пока мы про это ничего не знаем».

Сарош поднялся.

«Спасибо большое, что уделили мне время, доктор Невылечун. Но, пожалуй, я не стану предпринимать столь рискованные шаги. По вашему совету я тщательно все обдумаю».

«Вот и славно, – ответил доктор Невылечун, – я надеялся, что вы это скажете. Еще одна вещь. Операция чрезвычайно дорогая и не покрывается медицинской страховкой нашей провинции. Многие эмигрантские группы лоббируют покрытие страховкой особые проблемы со здоровьем – те, что связаны с эмиграцией. Если им удастся добиться своего, значит, вам повезло».

Сарош ушел из кабинета доктора Невылечуна с принятым решением. Время поджимало. Когда-то садиться на корточки казалось ему совершенно естественным. Теперь же это выглядело гротескно ненормальным. Куда бы Сарош ни пришел, он везде помнил о своей позорной привычке. Если он не может по всем пунктам следовать западным нормам, значит, в этой стране он всего лишь жалкий неудачник – неудачник не только в канадских туалетах, но и вообще везде. И он знал, что ему следует делать, если он хочет оставаться верным себе и своему обещанию десятилетней давности. Ну так что, как вы думаете, сделал Сарош?

– Что, дядя Нариман?

– Он пошел в турагентство, специализировавшееся на продаже билетов в Индию. И купил билет с возвратом полной стоимости на рейс в Бомбей в день, когда закончатся ровно десять лет его эмигрантской жизни. Если до захода солнца ему удастся хотя бы раз, он билет сдаст.

Турагент спросил с сочувствием:

«Что, неприятности дома?»

Звали его Равана, и он тоже был из Бомбея.

«Нет, – ответил Сарош. – Неприятности в Торонто».

«Как жаль! – сказал мистер Равана. – Не хочу совать нос в чужие дела, но по работе я встречаюсь со многими, кто возвращается домой из-за здешних проблем. Иногда я забываю, что я турагент, что в моих интересах убедить их полететь домой. И вместо этого я говорю: “Не сдавайтесь. Бог велик. Оставайтесь и попробуйте еще раз”. Для моих доходов это плохо, но зато я получаю другое, духовное, удовлетворение, когда удается кого-то отговорить. А удается в половине случаев. Что означает, – добавил он, криво усмехнувшись, – что я мог бы удвоить свои доходы, если бы больше думал о бизнесе».

После долгих разговоров с миссис Маха-Лепате и доктором Невылечуном Сарош решил, что достаточно наслушался советов и утешений. Хотя ему неприятно было это делать, пришлось оскорбить чувства мистера Раваны и не обсуждать с ним свою ситуацию: «Извините, я тороплюсь. Вы сможете забронировать мне билет?»

«Да, конечно, – ответил мистер Равана, несколько приуныв. Туристический бизнес увлекал его гораздо меньше, чем раздача советов эмигрантам. – Надеюсь, вы решите свою проблему. Поверьте, я с радостью верну вам плату за билет».

Сарош поспешил домой. До отлета оставалось всего четыре недели, и каждая свободная минута, каждый возможный способ должны были использоваться при последней попытке адаптации.

Он стал принимать слабительные, с хрустом разжевывая таблетки и молясь, чтобы они помогли ему в сидячем положении. Смена их разновидностей не помогла, как не помогли и всевозможные свечи. Каждое утро он долго просиживал на унитазе. Начальник продолжал отчитывать его за опоздания. Что еще хуже – Сарош покидал рабочее место, как только чувствовал малейший позыв, надеясь: может, хоть сейчас получится?

Значительная часть рабочего времени, проведенная в туалете, отмечалась начальником с неослабевающей бдительностью. Последовали новые вразумляющие беседы. Но Сарош не хотел отказываться от последней надежды, и начальник педантично писал в журнале ежедневного учета: «Исправление не наблюдается». В конце концов Сароша уволили. В любом случае приближалось время уходить с работы, так что ему было уже все равно.

Теперь все дни он проводил, сидя на унитазе, упрямо отказываясь облегчаться привычным способом. На звонки в дверь не реагировал. На телефон не отвечал. Иногда вдруг просыпался среди ночи перед рассветом и как ненормальный мчался в туалет.

Совершенно неожиданно распахнулась дверь квартиры Рустом-джи, и он закричал:

– Что это за несусветная чушь! Два дня подряд тут собирается весь Фирозша-Баг! Это же не пляж Чаупатти, не общество любителей посидеть на корточках, это здание, где люди хотят жить тихо и спокойно!

Так же внезапно он убрался в свою квартиру, хлопнув дверью. Как по сигналу, прежде чем ребята успели что-то сказать, Нариман продолжил рассказ:

– Слезал Сарош с унитаза, только чтобы поесть. Даже в отчаянии он понимал, что без хорошего питания вся затея обречена на провал – давление пищи на кишечник необходимо, если есть хотя бы малейшая вероятность успеха.

Но неотвратимо наступил день отъезда с серым небом и запахом дождя, однако даже слабых намеков на успех так и не появилось. Сарош зарегистрировался в аэропорту и направился в скучный зал ожидания. Исключительно по привычке он завернул в туалет. Но понял безнадежность затеи и вернулся к холодному и влажному пластику кресел. Эти кресла одинаковы в любом аэропорту мира.

Пригласили на посадку, и Сарош первым взошел на борт самолета. Небо стало еще темнее. В окне он увидел, как среди туч вспыхнула зигзагообразная молния. Почему-то ему вспомнилось все, что он выучил в школе Святого Хавьера про зигзагообразные и сплошные молнии. Лучше бы она превратилась в сплошную. В зигзагообразных было что-то зловещее, не обещающее ничего хорошего.

Керси, увлекшись историей, начал непроизвольно хрустеть костяшками пальцев. У него до сих пор осталась эта детская привычка. Из-за неприятного звука Джахангир нахмурился, а Вираф толкнул Керси в бок, чтобы тот прекратил.

– Сарош пристегнул ремень и попробовал подумать о долгой дороге домой, о вопросах, на которые придется отвечать, о сочувствии и критике, которые свалятся на него. Но самым важным для него был настоящий момент – он сидит в самолете, тучи опускаются все ниже, на горизонте сверкает молния – и окончательный приговор: проиграл.

Но погодите. Вот что-то появилось. Какое-то бурчание. Внутри. Или ему показалось? Может, это на самом деле гром, который он в состоянии полной раздавленности вдруг почувствовал у себя внутри? Нет, вот опять. Надо идти в туалет.

Он добрался до туалета, и почти в ту же секунду загорелась надпись: «Пожалуйста, вернитесь на свое место и пристегните ремни». Сарош подумал, что, может, лучше залезть на унитаз и быстро закончить свои дела на корточках, отказавшись от дежурной попытки сделать это сидя. Но самолет тронулся, и это решило вопрос: во время движения на корточках будет трудно удержать равновесие.

Он начал тужиться. Самолет двигался дальше. Сарош все тужился и тужился, трясясь от напряжения. Знак «пристегните ремни» мигал теперь чаще и ярче. А самолет ехал быстрее и быстрее. Сарош тужился изо всех сил, сильнее, чем раньше, сильнее, чем все эти десять лет в новой стране. Воспоминания о Бомбее, собеседование для эмиграции в Нью-Дели, прощальный вечер, замусоленный молитвенник матери – все это само по себе появилось из десятилетнего прошлого, чтобы тужиться вместе, придав ему новые силы.

Нариман остановился и прочистил горло. Сгустились сумерки, сократилась и частота, с которой автобусы BEST курсировали по главной улице рядом с Фирозша-Баг. Летучие мыши начали как сумасшедшие носиться от одного конца двора к другому, их бесшумные тени делали бесконечные круги над корпусами.

– Вторя громовому раскату, хлынул ливень. Сарош почувствовал, как под ним что-то плюхнулось. Неужели правда? Он посмотрел вниз, чтобы удостовериться. Да, именно так. У него получилось!

Но сейчас, наверное, слишком поздно? Самолет ждал взлета на отведенном ему месте взлетной полосы, двигатели работали на полную мощность. Дождь лил как из ведра, и взлет могли отложить. Возможно, ему все-таки разрешат отменить полет и выйти из самолета. Он вывалился из тесной кабинки.

К нему поспешила стюардесса.

«Извините, сэр, но вам нужно немедленно вернуться на свое место и пристегнуть ремень».

«Вы не понимаете! – взволнованно закричал Сарош. – Мне надо выйти из самолета! Теперь все в порядке, мне больше никуда не надо лететь…»

«Это невозможно, сэр! – с ужасом сказала стюардесса. – Сейчас никому нельзя выходить. Мы готовимся к взлету!»

Ее испугал дикий взгляд его бессонных глаз и темные круги под ними. Она жестом подозвала на помощь коллег.

Сарош не унимался. К ним бросились стюард и главная стюардесса: «Что у вас за проблема, сэр? Вы должны занять свое место. Мы имеем право, если необходимо, насильно усадить вас, сэр, и пристегнуть ремень».

Самолет снова начал движение, и Сарош вдруг почувствовал, что желание немедленно покинуть самолет пропало. Его взбудораженное сознание – результат кошмарных дней и мучительных ночей – снова обрело спокойствие, которого он лишился десять лет назад, и теперь он заговорил спокойно: «Этого… этого не потребуется… все нормально, я понимаю». И послушно вернулся на место.

Когда самолет, набирая скорость, помчался по взлетной полосе, первой реакцией Сароша была радость. Процесс адаптации закончился. Но позднее он не мог не задаться вопросом: удалось ему это до или после десятилетнего срока? Поскольку он уже прошел контроль и таможню, оставался ли он эмигрантом в полном смысле слова в момент достигнутого успеха?

Но такие вопросы были чисто умозрительными. Или нет? Он не мог решить. Если бы он вернулся, как бы все сложилось? Десять лет назад чиновник, проставивший штамп в его паспорте, сказал: «Добро пожаловать в Канаду». Это было одно из самых дорогих воспоминаний, и, предаваясь ему, Сарош уснул.

Самолет летел над дождевыми тучами. В кабину лился солнечный свет. Несколько капель дождя чудесным образом все-таки висели на иллюминаторах, напоминая о том, что творилось внизу. Когда их поймал солнечный луч, они засверкали.

Некоторые мальчики собрались уходить, решив, что история наконец закончена. Она явно показалась им не такой интересной, как другие истории Наримана. «Бестолочи, – подумал Джахангир, – слушают и не могут понять, что это шедевр». Нариман поднял руку, призывая к тишине.

– Но наша история пока не заканчивается. Через несколько дней после приезда в Бомбей Сарошу устроили торжественную встречу. Но в этот раз гости пришли не в Фирозша-Баг, потому что здесь один его родственник тяжело болел. Но меня все же пригласили. Родные и друзья отнеслись к Сарошу с вниманием и подождали, пока его организм перестроится на местное время. Им хотелось, чтобы Сарош тоже получил максимум удовольствия.

Выпивка в его честь снова лилась рекой: виски с содовой, ром с колой, бренди. Сарош заметил, что за время его отсутствия поменялись марки напитков – этикетки были другие, неизвестные. Даже при смешивании. Вместо колы добавляли «Тамс-Ап», и он вспомнил, что читал в газете, будто «Кока-Колу» правительство выгнало из Индии за то, что те отказались предоставить свою засекреченную формулу.

Сароша весь вечер снова и снова похлопывали по спине, с воодушевлением жали ему руку. «Сказать по правде, – говорили ему, – ты принял верное решение. Посмотри, как счастлива твоя мать, что дожила до этого дня». Или же спрашивали: «Ну, герой, что заставило тебя изменить свое решение?» Сарош улыбался и только кивал на все подобные разговоры, раздавал канадские денежные купюры по настойчивой просьбе интересующихся, которые, подначиваемые его матерью, требовали показать к тому же канадский паспорт и свидетельство о гражданстве. Со дня приезда мать донимала его расспросами о настоящей причине возвращения: «Сачу кахе[150], почему ты вернулся?» И надеялась, что в этот вечер среди друзей он поднимет бокал и что-то объяснит. Но ее ждало разочарование.

Шли недели, и Сарош начал отчаянно искать свое прежнее место в укладе той жизни, которую оставил десять лет назад. Друзья, устроившие ему такую торжественную встречу, постепенно исчезли. Вечерами он ходил гулять по Марин-драйв вдоль стенки набережной, где когда-то собирались знакомые. Но люди, сидевшие на парапете спиной к бьющимся в стенку волнам, были ему неизвестны. Тетраподы торчали на своем месте, стойко защищая отвоеванную сушу от бушующего моря. Еще ребенком он смотрел, как подъемные краны опускали в воду эти цементные и бетонные громадины приличествующего серого цвета. Теперь их цвет стал мрачный и черный. И от этих угловатых конструкций поднимался явственный запах человеческих экскрементов. Старый жизненный уклад Сарош так и не нашел. Только зря искал. Уклады жизни эгоистичны и злопамятны.

Однажды, проезжая мимо Марин-драйв, я увидел сидящего в одиночестве человека, который показался мне знакомым. Я остановился. Сароша я признал не сразу, таким безнадежным и скорбным был его вид. Припарковав «зеницу ока», я направился к нему со словами: «Привет, Сид! Что ты тут делаешь совсем один?» Он ответил: «Нет-нет! Больше не называйте меня Сидом, это имя напоминает мне обо всех моих несчастьях». И тогда на парапете Марин-драйв он поведал мне свою печальную и горькую историю. Волны бились в тетраподы, уличные торговцы кричали про кокосовую воду, сок сахарного тростника и пан.

Когда Сарош закончил свою повесть, он сказал, что поведал мне эту печальную сагу, потому что знает, что я рассказываю истории ребятам в Фирозша-Баг, и он хочет, чтобы я рассказал эту тоже, особенно тем, кто планирует уехать за границу. «Скажите им, – попросил Сарош, – что мир может быть обманчивым, а мечты и амбиции часто ведут к самым губительным ловушкам». Когда он произносил эти слова, я чувствовал, что сам он где-то далеко, может, в Нью-Дели на том собеседовании, и видит себя таким, каким был тогда в предвкушении той жизни, которая казалась ему полной надежд и обещаний, раскрывавшихся перед ним бесконечной чередой. Бедняга Сарош! Но потом он уже снова был рядом со мной на парапете.

«Прошу вас, – сказал он, и прежнее чувство юмора возвращалось к нему по мере того, как его голос звучал все басистее, чтобы произнести его любимые строки из "Отелло", – здесь Нариман и сам выдал бас-профундо[151]: – “Я вас прошу в отчете о всем случившемся меня представить таким, каков я есть: не обеляя и не черня”[152], сказать, что жил в Торонто, как мог, парсийский юноша. Причем добавьте, что для одних все это хорошо, а для других все плохо. Но для меня та жизнь из молока и меда занозой в задней части оказалась».

В этом месте Нариман позволил сдавленному хихиканью перерасти в смех. Мальчики закричали «Здорово!» и громко захлопали. «Еще! Еще!» – просили они. Наконец Нариману пришлось их утихомирить, предостерегающе указав на дверь жадюги Рустом-джи.

Пока Керси и Вираф шутили и прикидывали, как все-таки отнестись к рассказу, Джахангир протиснулся к Нариману и сказал, что это была самая лучшая из его историй. Нариман похлопал его по плечу и улыбнулся. Джахангир ушел, задумавшись, был бы Нариман так же популярен, как доктор Моди, если бы тот был жив. Вполне вероятно. Ведь их любили по разным причинам: доктор Моди оставался общительным всегда, а у Наримана лишь периодически случались позывы к бытописанию.

Но теперь выступила группа ребят, которым на прошлой неделе очень понравилась история про Савукшу. Пользуясь на редкость хорошим настроением Наримана, они принялись упрашивать его рассказать еще.

– Дядя Нариман, расскажите про Савукшу-охотника. Вы уже начинали рассказывать про него.

– Какого охотника? Не понимаю, о чем вы.

Он отказывался вспоминать и поднялся, чтобы уйти. Но его не отпускали. Мальчики начали скандировать:

– Хо-тим Са-вук-шу! Хо-тим Са-вук-шу!

Нариман опасливо покосился на дверь Рустом-джи и успокаивающе поднял руки.

– Ладно, ладно! В следующий раз снова расскажу про Савукшу. Про Савукшу-художника. Историю о парсийском Пикассо.

Одолжи мне свой свет

…Все огни твои зажжены —

куда же идешь ты с лампой?

Мой дом темен и пуст —

одолжи мне свой свет.

Рабиндранат Тагор

Гитанджали

Мы уехали из Бомбея в один и тот же год. Сначала Джеймс в Нью-Йорк, потом я в Торонто. Поскольку мы оба стали иммигрантами в Северной Америке, общий опыт должен был бы хоть в какой-то мере сохранить наше знакомство. А оно было долгим, начиная с учебы в школе Святого Хавьера.

Поддерживать знакомство не так уж и трудно. Иное дело – дружба. Поэтому странно, что это знакомство полностью прекратилось, что Джеймс исчез из нашей жизни, моей и Перси, и теперь я не могу представить его даже в качестве проходного персонажа, заполняющего пробел в общем действии или влияющего на ход событий.

Джамшед – друг моего брата. Мы втроем ходили в одну и ту же школу. Джамшед и мой брат Перси были оба на четыре года старше меня, учились в одном классе и много времени проводили вместе. В обеденный перерыв, однако, им приходилось расставаться, потому что Джамшед не ел там, где обедали мы с Перси – в школьном спортзале, который в обед использовался как столовая.

На школьный двор нетвердым шагом входили носильщики с узкими и шаткими контейнерами на головах, где были сложены коробки с обедами. В каждом контейнере умещалось по пятьдесят коробок, присланных родителями со всех концов города. Когда коробки распаковывались, по спортзалу распространялся незабываемый запах, густой, как помои, потому что в нем смешивались запахи четырехсот отдельных горячих обедов. Должно быть, он пропитал все стены и потолок, постепенно становясь все более застарелым и прогорклым. Независимо от времени дня, в жарком и сыром гроте спортзала всегда пахло чем-то затхлым и тошнотворным. Так пахнет в комнате, где кого-то вырвало, даже после того, как там все вымыли.

Джамшед не ел в этом битком набитом пещерообразном помещении. Не для него был воздух, насыщенный помойными ароматами. Его еда доставлялась ровно в час дня в родительском автомобиле с собственным шофером и кондиционером и съедалась на роскошном заднем сиденье, обтянутом кожей, посреди этого средоточия изобилия.

В таком уютном уголке, служившем ему столовой, где личный шофер исполнял обязанности официанта, Джамшед обедал все школьные годы, невзирая на превратности климата. Муссон мог насквозь промочить носильщиков обедов и охладить еду четырем сотням голодных школьников, но не мог добраться до Джамшеда и его пищи. Носильщики могли прийти покрытые в жару сверкающим вонючим потом и принести обжигающе горячие коробочки, которые по дороге становились горячее, чем когда их выносили с кухонь Бомбея, но обеду Джамшеда ничего не грозило.

В старших классах школы мой брат Перси стал часто бывать на выходных в доме своего друга на Малабар-Хилл. До этого мы проводили выходные, хулиганя в компании Песи-падмару и других ребят с нашего двора. Эти дни взрослые ждали с ужасом, не зная, какие еще выходки придумает Песи, чтобы терроризировать невинных и простодушных жильцов.

Но Перси все это оставил ради общества Джамшеда. Когда он возвращался от друга, мама приступала к допросу. Что они ели? Была ли дома мама Джамшеда? Что они делали вдвоем весь день? Ходили ли они куда-нибудь? И так далее.

В те годы Перси мало что мне рассказывал. Наши жизни пересекались лишь в обеденные часы, но что тут можно успеть? С ребятами из Фирозша-Баг мы недолгое время играли в крикет. Впрочем, Перси и к нему утратил интерес. Он отказывался идти с нами, когда в воскресенье утром папа вел всю компанию в сторону Марин-драйв на майдан. Вскоре, как бывает со всеми младшими братьями, я стал Перси только мешать.

Но мое любопытство о делах Перси и Джамшеда утоляли мамины расспросы. Я узнал, что целыми днями они мастерят модели самолетов и слушают музыку. Самолетами поначалу назывались обычные планеры, а пластинки были с музыкой Мантовани[153] и бродвейских мюзиклов. Позже пришла пора более сложных моделей с топливными двигателями и дистанционным управлением, а также классической музыки от Баха до Пуленка[154].

Наборы для моделирования самолетов дарили Джамшеду его разъезжавшие по свету дядюшки и тетушки, которые покупали их во время командировок в Англию и Соединенные Штаты. Казалось, что у всех, кроме нас с братом, имелись дяди и тети, охваченные страстью к путешествиям, и этот канал поставок из западного мира гарантировал Джамшеду бесперебойное снабжение иностранной одеждой, обувью и пластинками.

Однажды в субботу во время маминых расспросов Перси сообщил, что Джамшед получил оригинальный саундтрек «Моей прекрасной леди». Это была сенсация. Долгоиграющие пластинки в Бомбее относились к недоступным товарам, а те немногие экземпляры, которые привозили (контрабандой) частные лица вроде родственников Джамшеда, продавались на черном рынке за двести рупий. Я видел такие пластинки, выставленные рядом с иностранными духами, шоколадками и сырами на уличных прилавках вокруг фонтана «Флора».

Иногда во время облав полиция громила прилавки контрабандистов. И мне нравилось представлять, как однажды случится такая облава, а я как раз буду проходить мимо, и посреди окружающего хаоса и разгрома «Моя прекрасная леди», никем не замеченная, перелетит по воздуху и упадет прямо к моим ногам. Конечно, случись такое чудо, я мало что мог бы сделать, потому что у нас был всего лишь старый граммофон на 78 оборотов в минуту.

После напряженных переговоров, измучивших маму, Перси и меня, Перси все-таки согласился спросить своего друга, нельзя ли мне тоже послушать альбом. Договоренность была достигнута. И в ближайшую субботу мы отправились в дом Джамшеда. Дорога от Фирозша-Баг до Малабар-Хилл шла в противоположном направлении от той, по которой мы ходили в школу, и улицы автобусного маршрута были мне неизвестны. Вестибюль в доме Джамшеда был облицован мрамором, а лифт, взмыв вверх, плавно доставил нас на одиннадцатый этаж прежде, чем я успел перевести дух. Я хотел сказать Перси, что нам в Фирозша-Баг такой бы не помешал, но тут дверь открылась. Джамшед вежливо пригласил нас войти и, не теряя времени, поставил пластинку на вращающийся диск проигрывателя. Ведь за этим я и пришел.

После того как музыка закончилась, день тянулся долго и скучно. Я без всякого интереса смотрел, как ребята мастерят модель. На коробке было написано, что это «Сопвич кэмел». Название было мне знакомо по книжкам о Бигглсе, которые Перси приносил домой. Взяв крышку, я от нечего делать прочел, что этот самолет был спроектирован британским промышленником и авиационным инженером Томасом Октейвом Мердоком Сопвичем, родившимся в 1888 году, и стоял на вооружении во время Первой мировой войны. Потом следовал список деталей самолета.

Затем мы обедали, и Перси с Джамшедом разговаривали. Я был всего лишь ребенком – мне полагалось слушать. Они говорили о школе и школьной библиотеке, о тех книгах, которых там очень не хватает, и о гхати, которые в последнее время наводнили школу.

В наследованном нами восприятии реальности гхати вечно что-нибудь наводняли – нет чтобы просто прийти! Они наводняли банки, оскверняли святость всевозможных институтов и забирали себе наиболее востребованные работы. Гхати наводняли даже колледжи и университеты – дело и вовсе неслыханное. Куда ни посмотри – везде что-нибудь да наводнили эти проклятые гхати!

С большим стыдом я вспоминаю слово гхати. Слово-гнойник, источающее вонь ксенофобии. Оно предписывает значительной группе людей бессловесную роль кули и слуг навсегда и без всяких надежд на лучшее.

Во время одной из наших редких поездок на каникулы в Матеран[155] я еще ребенком безучастно наблюдал, как с огромным трудом кули грузит на себя багаж нашей семьи. Большой металлический сундук был водружен ему на голову, сверху – кожаный чемодан. Гигантских размеров дорожная сумка была повешена на левую руку, которую он поднял, чтобы удерживать груз на голове, а второй чемодан был взят в правую. Все это делалось с таким же вниманием и тщательностью, как если бы мы грузили багаж на телегу или на тачку. Главное – сохранить равновесие, чтобы ничего не свалилось. Затем этот худой, как скелет, человек посеменил к поезду, который должен был отвезти нас в горы. А там такой же человек-скелет ждал нас с рикшами. Автомобили были запрещены в Матеране, чтобы сохранить пасторальную чистоту этого места и обеспечить пропитание рикшавалам[156].

Много лет спустя я оказался в том же селении как член клуба пешеходных путешественников своего колледжа и карабкался с рюкзаком по горным склонам. Автомобили так и не были разрешены в Матеране, и каждый раз, когда мимо нас проносилась рикша в мелькании ног и колес, мы кричали сидевшему в ней человеку: «Капиталистическая свинья! Ублюдок! Нечего ездить на спине своего брата!» На мгновение озадаченный пассажир наклонялся вперед, не совсем понимая, в чем дело, а потом вновь откидывался на удобные подушки повозки.

Но эта манера бесцеремонного социалиста пришла ко мне гораздо позднее. Поначалу нам приходилось думать только о школе, школьной форме, оберточной бумаге для учебников и тетрадей, а также автобусе, на который надо было успеть утром. Помню, как Перси бушевал и кричал на нашу тщедушную гхатон[157], если это жалкое существо, подметавшее или мывшее пол, попадалось ему на пути. Мама тогда с гордостью отмечала: «У него характер, как у дедушки». Но потом отдельно выговаривала Перси, поскольку в те годы было очень трудно найти новую гхатон, особенно если предыдущая увольнялась из-за оскорбительного отношения хозяйского сынка и сообщала о причине своим знакомым.

Я никогда точно не знал, почему одни называли служанок гхатон, а другие – гунга. Мне казалось, что последнее название было призвано задобрить этих женщин: то, что все зовут их словом, напоминающим имя священной индийской реки, уравновешивало возможную грубость и дурное обращение. Но добрые старые времена, когда вы могли накричать на гхатон, пригрозить избить и спустить с лестницы, а потом ожидать, что она придет к вам на следующее утро, несомненно, прошли.

В старшей школе Перси и Джамшед учились в разных колледжах. Если они вообще встречались, то лишь на концертах Бомбейского камерного оркестра. Вместе с приятелем по колледжу Навджитом и другими ребятами мой брат организовал благотворительное агентство, которое собирало и распределяло средства для бедных фермеров в маленькой деревне штата Махараштра. Их целью было вырвать как можно больше этих несчастных из когтей местных кредиторов.

Джамшед проявлял очень поверхностный интерес к этому мало ему знакомому занятию Перси. Всякий раз при встрече с братом он заводил речь о том, что он делает все возможное, чтобы уехать из страны.

– Абсолютно никакого будущего в этом дурацком месте, – говорил он. – Везде чертова коррупция. К тому же из того, что хочется, ничего не купишь. Приличный английский фильм не посмотришь. При первой же возможности я уеду за границу. Предпочтительно в США.

Через некоторое время Перси перестал рассказывать ему о своей маленькой деревне, и они обсуждали только концертную программу или выступление солиста на вечернем концерте. Потом их встречи на концертах совсем прекратились, потому что Перси стал очень мало времени проводить в Бомбее.

Джамшеду удалось уехать. Наступил день, когда он пришел к нам прощаться. Но Перси не было дома, он работал в своей деревеньке: его благотворительное агентство начало функционировать полный рабочий день. Джамшед поговорил с теми из нас, кого застал, и все мы согласились, что он поступает правильно. Ведь в нашей стране просто нет никаких перспектив, и ничто не способно остановить ее от скатывания в пропасть отчаяния и безысходности.

Мои родители сообщили ему, что я тоже хочу эмигрировать, только не в Штаты, а в Канаду.

– Мы будем скучать, если ему придется уехать, – сказали они Джамшеду, – но он должен это сделать ради собственного будущего. В Торонто много возможностей. Мы видели объявления в английских газетах, где канадские иммиграционные службы поощряют эмиграцию в Канаду. Конечно, они не станут рекламировать это в такой стране, как Индия, – кому захочется, чтобы проклятые гхати явились на их прекрасную землю? Но канадское представительство в Нью-Дели проводит собеседования и выбирает высококвалифицированных претендентов.

В этих расхожих фразах из наших разговоров отражались такие же расхожие идеи, которые стали для многих людей основанием для эмиграции. Как считали мои родители, у меня не будет сложностей с получением разрешения, если учесть мое образование, западный стиль жизни и свободное владение английским.

И они не ошиблись. Через несколько месяцев все было готово для моего отъезда в Торонто.

Потом начали приходить соседи. Всю последнюю неделю они являлись дать мне свое благословение и пожелать всего доброго. Первой была мать Бальсары Книжного Червя. Как всегда, ее волосы были завязаны узлом на затылке и покрыты матхубану.

– Я знаю, – сказала она, – что вы с Джахангиром никогда не были большими друзьями, но в такое время это неважно. Он желает тебе удачи.

Вместо объятий она положила руку мне на плечо и добавила:

– Не забывай родителей и все, что они для тебя сделали, и в любом случае сохраняй свое доброе имя.

Пользуясь случаем забыть о давней размолвке с моими родителями, пришла Техмина в своей обычной накидке, жуя гвоздику и шаркая домашними туфлями. Сообщила, что ее все еще мучают катаракты, которые отказываются созревать.

Однажды утром меня остановил во дворе Нариман Хансотия. Он собирался в Мемориальную библиотеку имени Кавасджи Фрамджи, а я в контору авиакомпании, чтобы окончательно подтвердить свой билет.

– Ну-ну, – сказал он. – Значит, ты серьезно всем говорил, что уедешь за границу. Кто бы мог подумать! Кто мог представить, что маленький Керси, сынок Силлу Бойс, в один прекрасный день отправится в Канаду! Помню, как ты был росточком мне по колено, бегал по двору со своим братом и пытался все делать, как он. Что ж, живи хорошо, не совершай ничего, что опозорило бы тебя самого или нас, парсов. И не скажи сразу же, как приземлишься: «Где же девушки?», как сделал один парень. Я тебе о нем рассказывал?

И Нариман начал свою историю:

– Один парень, помешанный на сексе, собрался в Калифорнию. Неделями он рассказывал друзьям, как местные женщины разгуливают по пляжу практически без всего, как там легко найти такую, которая согласится с тобой пойти, стоит предложить ей то да се, и как прекрасно он будет проводить время, попав туда. И вот, приземлившись в Лос-Анджелесе, он попробовал пошутить с пограничником и спросил: «Где же девушки?» И что, как ты думаешь, случилось потом?

– Что, дядя Нариман?

– Конечно, его депортировали ближайшим рейсом. Так он и не узнал, где девушки.

Старый добрый дядя Нариман! Он никогда не перестанет рассказывать свои истории. Наконец мы расстались, и, когда он на своем древнем «мерседесе» уехал со двора, кто-то с первого этажа корпуса «А» позвал меня по имени. Это был жадюга Рустом-джи, скрывавшийся в тени и ждавший, пока уедет Нариман. Он пожал мне руку и с суровым видом пожелал всего доброго.

Но в последнюю ночь в Бомбее меня разбудила резкая боль в глазах. Был час ночи. Я промыл глаза и попытался снова уснуть. Почти шутя, я представлял себя героем греческой трагедии, который виноват в грехе гордыни, потому что захотел эмигрировать с родной земли, и поплатился за это выжженными глазами: я, Тиресий, слепой и мечущийся между двумя жизнями – одной в Бомбее и другой, будущей, в Торонто…

Утром пришел доктор Сидхва и сказал, что у меня конъюнктивит, ничего особенно серьезного. Но, пока не справлюсь с инфекцией, надо будет каждые четыре часа закапывать капли и носить защитные темные очки. Сказал, что плату не возьмет, так как все равно собирался зайти попрощаться и пожелать мне удачи.

Почти в полдень пришла Наджамай. Должно быть, откладывала свой визит до благоприятного момента. Выразила сожаление по поводу моих глаз, а затем достала свой переносной праздничный набор: небольшой серебряный тхали с гирляндой и крошечную чашечку для киновари. Это были миниатюрные копии ее обычного набора, слишком тяжелого, чтобы таскать с собой. Гирлянду она повесила мне на шею, нанесла большой ярко-красный тилак[158] и несколько раз меня обняла.

– Живи долгие, долгие годы, – сказала она, – многое посмотри, многое узнай, зарабатывай побольше и сделай так, чтобы мы все тобой гордились.

Потом Наджамай предалась воспоминаниям:

– Помнишь, как ты носил ко мне наверх мясо? Такой хороший мальчик! Всегда помогал маме. А помнишь, как ты убивал своей битой крыс даже в моей квартире? Я всегда думала: такой маленький и такой смелый, не боится убивать битой крыс. А однажды ты даже погнался с битой за Фрэнсисом. О, я никогда этого не забуду!

Она ушла, и отец нашел мне пару темных очков. Так мы провели мой последний день в Бомбее – городе, которому до той минуты принадлежали все мои дни. Через темные очки я в последний раз посмотрел на свою кровать, сломанную биту, трещины в штукатурке, комод, который мы делили с Перси, пока он не уехал в деревню, на те места, где я вырос, аптеку («Открыто 24 часа»), иранский ресторан, продавца сока из сахарного тростника, овощную и фруктовую лавку в Тар Галли. Глядя через темные очки, я помахал на прощание родственникам в аэропорту, столпившимся у последнего барьера, за который уже не пускали никого, кроме пассажиров.

Весь в напряжении от волнения я пошел по летному полю. И убедил себя, что причиной объявшего меня легкого холодка был лишь порывистый ночной ветер.

Затем с красными от конъюнктивита глазами, с нелепой пузатой бутылкой глазных капель в кармане и с тысячью не до конца сформулированных мыслей и сомнений, путавшихся у меня в голове, я сел в белый самолет, который, рокоча, стоял на взлетной полосе. Я попытался вообразить, как на галерее для провожающих стоят папа и мама и смотрят, как меня проглатывает самолетное нутро, представил себе, как они утешают друг друга, еле сдерживая слезы (они обещали мне, что не будут плакать), пока я исчезаю в ночи.

Прожив почти год в Торонто, я получил письмо от Джамшеда. Из Нью-Йорка. Очень изящное послание с элегантного вида наклейкой, содержащей его фамилию и адрес. Он писал, что месяц назад был в Бомбее, потому что в каждом письме мать звала его приехать. «Будучи там, я посетил Фирозша-Баг и видел твоих родных. Рад слышать, что ты уехал из Индии. А Перси? Не понимаю, что его держит в этом безнадежном месте. Он отказывается признавать реальность. Во всех его усилиях помочь фермерам нет никакого толку. Там ничего никогда не улучшится. Слишком много коррупции – в этом все дело. Таков во многом менталитет гхати. Я предложил ему свою помощь в эмиграции, если он когда-нибудь передумает. В Нью-Йорке у меня теперь много связей. Но он сам должен решить». И так далее и тому подобное.

В заключение он писал: «Бомбей ужасен. Кажется, стал еще грязнее, у меня от всей этой поездки с души воротило. За две недели я был им сыт по горло. Как я рад, что уехал!» Закончил он сердечным приглашением в Нью-Йорк.

То, что я прочел, вполне соответствовало мои ожиданиям. Именно так мы все говорили в Бомбее. И все же мне было неприятно читать письмо Джамшеда. Меня удивило, что в нем скопилось столько презрения и недовольства, хотя он уже не жил в тех условиях. Может, он был зол на себя из-за того, что не получилось найти свое место в той реальности, как это сделал Перси? А может, причиной было бессилие, которое испытываем мы все, ошибочно считая слабость силой, и отвергаем то одно, то другое?

Я сел писать ему ответ с исключительной тщательностью. Очень вежливо поблагодарил за визит к моим родителям и за внимание к Перси. Так же вежливо я в свою очередь пригласил его в Торонто. Но заканчивать на этом мне не хотелось. Выходило, что я согласен с тем, что он писал о Перси, о его работе и вообще об Индии.

Поэтому я описал ему район Джеррерд-стрит в Торонто, который называют Маленькой Индией. Я пообещал, что, когда он приедет, мы посетим все тамошние ресторанчики и наедимся до отвала блюдами вроде бхельпури[159], панипури[160], батата-вада[161] и кульфи[162], приготовленными в точности как в Бомбее. Потом мы можем побродить по магазинам, где продают импортируемые в Канаду пряности и индийские пластинки, и, может быть, даже посмотреть индийское кино в кинотеатре «Наз Синема». Я написал, что часто бываю в Маленькой Индии и уверен, ему там понравится.

По правде говоря, я был в этом районе только однажды. И в тот раз очень быстро сбежал, испытывая крайнюю неловкость и стыд. Я спрашивал себя, почему все это не пробуждает во мне мысли о доме или хотя бы малейшую ностальгию. Но Джамшеду ни к чему было об этом знать. Мое письмо должно было дать ему понять, что, какие бы мысли его ни мучили, я их не разделял. После этого письма я долгое время не получал от него никаких известий.

Целыми днями я был занят. Ходил на вечерние занятия в университет Торонто, время от времени набирая баллы по философии, а в дневное время работал. Стал членом Зороастрийского общества Онтарио. Надеясь познакомиться с эмигрантами из Бомбея, пошел на празднование парсийского Нового года и на последующий ужин.

Торжество проходило в местном культурном центре, снятом по такому случаю. Время шло, и с ужасающей скоростью вечер стал походить на свадьбу в бомбейском «Кама Гарденс» с соответствующими сценами, звуками и запахами, то есть когда мы, парси, разговариваем громкими голосами, обнимаемся от души, пьем от души и едим от души. Это был обновленный, модернизированный «Кама Гарденс» без толпы нищих, ждущих у ворот, когда закончится праздник, чтобы зайти и забрать мусорные баки.

Мое членство в Зороастрийском обществе дало возможность получать приглашения на ужин в дома местных парсов. Многие из гостей на подобных встречах не относились к тем, кто могли бы стать завсегдатаями Маленькой Индии, скорее, они пошли бы туда с видом туристов, вооруженные набором охов и ахов, чтобы использовать их в нужный момент с таким видом, будто неожиданно открыли то, что на самом деле когда-то было частью их жизни.

Эти люди знали все о различных рейсах в Бомбей. Они оказались виртуозами трансатлантических перелетов. Если один спрашивал у недавно прибывшего оттуда: «Как вы слетали в Индию?», другой уже был наготове с вопросом: «Какой авиакомпанией?» И вечер превращался в собрание турагентов, подробно излагающих достоинства своих любимых авиаперевозчиков.

После нескольких таких чрезвычайно познавательных вечеров я уже знал, каковы мои шансы потерять багаж, если я лечу авиакомпанией А, что лучше всего кормят в самолетах авиакомпании В, а отправления вечно задерживаются в авиакомпании С (у этих, говорили мне, чувство времени и пунктуальность, как у гхати). Туалеты грязные и заблокированные в авиакомпании D (сама компания не виновата, объясняли мне, все дело в плебеях-пассажирах, которые летают этими рейсами).

О Бомбее говорили только в связи с походами в магазин. Оттуда привозили истории о подлых торгашах, пытавшихся обмануть покупателей, потому что нутром чуяли у тех изобилие иностранной валюты.

– Все они хитрющие. Бог знает, как они унюхивают ваши доллары, когда вы еще не успели открыть бумажник. А потом дурят вам голову, как любому туристу. Я им говорю (это уже произносилось на ломаном хинди): «Иди, иди, думаешь я не местный? Я проживаль в Мумбаи тридцать год, да, тридцать и только потом уехаль взаграницу». И тогда они начинали торговаться разумно.

Другие рассказывали, как они удачно провели продавца, который не знал истинную цену предметам искусства и антикварным вещицам из желтой и красной меди. Да что вообще могут об этом знать треклятые гхати? Эти коллекционеры безделушек, самопровозглашенные знатоки искусства и антиквариата, вероятно, обрели свои пристрастия вместе с иммигрантской визой.

Но число их было невелико. И, хотя они так же серьезно относились к своему хобби, как и знатоки авиакомпаний, им, в отличие от тех, все-таки не удавалось полностью завладеть вниманием собравшихся. Искусство на этих ужинах не пользовалось такой же популярностью, как авиарейсы.

Через полгода после поездки Джамшеда в Бомбей я получил письмо от брата Перси. Среди прочего он писал о своей деятельности в деревне:

«Наша работа с фермерами началась удачно. Они получили беспроцентные ссуды в виде семян и удобрений, которые мы закупили оптом, и впервые за многие годы им не пришлось занимать деньги у этих кровопийц кредиторов.

Как только мы появились в деревне, кредиторы нас возненавидели. Они пытались заставить нас уехать, утверждая, что наша деятельность вредна, потому что нарушает хрупкое равновесие деревенской жизни и уничтожает традиции. Мы же в свою очередь указывали им на такие вещи, как эксплуатация, ростовщичество, бесчеловечность и прочие мерзости, время которых прошло. Возможно, мы были похожи на храбрых странствующих рыцарей, но кредиторы перешли к угрозам, заверив нас, что очень скоро нам здесь станет паршиво и мы быстро уберемся восвояси.

Однажды, когда мы пришли к человеку, подавшему заявление на получение ссуды, один из фермеров сообщил, что в хижине, служившей нам и конторой, и жильем, нас поджидает толпа головорезов с палками и дубинами. Поэтому мы переночевали у того заемщика и утром в сопровождении жителей деревни, настоявших на том, чтобы не отпускать нас одних, отправились к нашей хижине. Но нашли только тлеющие угли. Ночью ее сровняли с землей, и никто не осмелился вмешаться.

Сейчас мы вернулись в Бомбей и с Навджитом разрабатываем план возвращения. Мы уже поговорили с несколькими репортерами, и наша работа широко освещается прессой. Кроме того, мы получаем новые пожертвования, так что, когда вернемся, нас не будет останавливать отсутствие средств».

Дочитав до этого места, я ненадолго отложил письмо. Вот ты, мой брат, борешься с коррупцией и злом, а я смотрю комедии на арендованном старом телике. Или хожу на ужины в парсийские семьи, чтобы слушать болтовню про авиакомпании и безделушки. И нет смысла сожалеть, что мы так мало говорили друг другу о наших надеждах, мечтах и перспективах. Я вспомнил школьные годы и попытался найти тот момент, когда между нами произошел разрыв. Увеличивался ли он потихоньку или возник мгновенно однажды утром? Не помню, но он привел к молчанию и скрытности.

Остальная часть письма касалась приезда Джамшеда в Бомбей полгода назад:

«Лучше бы он держался подальше если не от Бомбея, то, по крайней мере, от меня. Самое безобидное, что можно сказать, это что я зря потратил время. Я, конечно, ожидал, что мы будем по-разному смотреть на вещи, но не был готов встретить такого законченного хама-материалиста, которым он стал. Только подумать, что он был в школе моим лучшим другом!

Не сомневаюсь, что он считает кульминацией своего визита приглашение кое-кого из нас на ужин в "Рандеву" – если ресторан, то только уж обязательно самый дорогой! Это зрелище превзошло все остальное. Он все время напоминал нам, что мы можем есть и пить все, что хотим, невзирая на цены, и развлекаться на полную катушку, потому что другой такой возможности у нас не будет, по крайней мере, до следующего его приезда.

Когда принесли суп, он отругал официанта, заявил, что суп холодный, и велел унести обратно. Все мы сидели молча и чувствовали себя неловко. Он невозмутимо на нас посмотрел и объяснил, что только так следует относиться к непрофессионализму. Индусы слишком мягкие и покладистые, и им следует учиться отстаивать свои права, как это делают люди в Штатах.

Предполагалось, что эта сцена произведет на нас должное впечатление, потому что мы сидели в дорогом ресторане, где питаются только иностранные туристы благодаря наличию у них американских долларов. И в этом ресторане оказался один из нас – человек, которого не смущают стены пятизвездочного отеля "Тадж-Махал". В школьные годы мы могли только стоять снаружи и смотреть, как через гостиничную дверь входят и выходят иностранцы, и воображать, какие удивительные тайны спрятаны внутри, какая роскошь доступна этим высшим белокожим существам. Теперь перед нами был один из нас, и он показывал, как надо вести себя без этого комплекса неполноценности, но только нам было за него стыдно.

Весь вечер мы молча, с недоумением смотрели на Джамшеда, хотя он, наверное, отнес это на счет нашей благоговейной почтительности к окружающему великолепию.

Я решил, что больше не буду с ним встречаться, даже когда он придет попрощаться перед отъездом. И не собираюсь видеться с ним, когда он приедет в Бомбей в следующий раз…»

Закончив читать, я понял, что полгода назад брат был раздражен присутствием Джамшеда точно так же, как я его письмом. Но я не стал писать об этом Перси. Все равно я собирался приехать в Бомбей через четыре или пять месяцев. Тогда и поговорим. Всего через четыре месяца я закончу двухлетнее обучение в Канаде – достаточно долгая разлука (думал я с наивной высокопарностью), чтобы сформировать у себя ясность мысли, которую я привезу с собой и использую при решении всех проблем Индии.

Вскоре пришло время покупать подарки. Я упаковал шоколад, сыры, повидло, желе, пудинги, порошки для кекса, колготки, бритвенные лезвия из нержавейки – все те товары, которые я видел на прилавках контрабандистов у фонтана «Флора» с недосягаемыми ценами. Я напоминал себе одного из тех солдат, которые во время войны собирают всевозможные странные вещи, чтобы потом использовать их для бартера вместо денег. На что я надеялся их обменять? На внимание? Благодарность? Бальзам, смягчающий вину, или иное средство из арсенала совести? Сейчас мне было бы интересно это понять. А еще интереснее то, что тогда я об этом даже не задумывался.

Чемодана, с которым я приехал в Канаду, оказалось недостаточно. И, хотя я купил еще один, мудрым решением оказался лишний кожаный ремень, чтобы перетянуть каждый, потому что оба чемодана раздулись до угрожающих размеров.

И вот, когда мои руки все еще болели от прививок против тифа и холеры, багаж трещал по швам от засунутого в него небольшого гастронома, а сознание переполнял беспочвенный оптимизм, я поднялся на борт самолета.

Самолет начал снижаться, готовясь к посадке. Тяжелое дневное солнце высветило город, в который я возвращался после двухлетнего отсутствия. Когда самолет взлетал два года назад, стояла ночь, и все, что я видел с неба воспаленными глазами сквозь темные очки, были огни аэропорта Санта-Круз. Но сейчас стоял день, и очков я больше не носил. Я видел выжженную землю – бурую, измученную и несчастную.

Несколькими часами ранее самолет совершил запланированную посадку в Лондоне, и вид сверху показался мне полным жизни, везде все зеленело и вселяло надежду. Сравнив это с тем, что открывалось передо мной сейчас, я разозлился. Пропала ясность, с которой я обещал себе смотреть на вещи. Осталась лишь детская бессильная реакция. «Это несправедливо! – хотелось мне закричать, топнув ногой. – Ну просто несправедливо!»

В аэропорту шли строительные работы. Автобус, перевозивший пассажиров от самолета к зданию терминала, проезжал мимо импровизированных жилищ, сооруженных из гофрированных металлических листов, картона, упаковочных ящиков, полиэтиленовой пленки и даже газет.

В зоне строительства автобус сбавил скорость и почти пополз. Из-под гофрированных металлических листов и картона вылезли несколько голых детей и побежали нас догонять, крича и требуя денег. Когда они приблизились на опасное расстояние, водитель что-то рявкнул им в ответ. В автобусе ехали четыре бизнесмена, и трое из них бросили из окна несколько мнет. По разговору они, кажется, были австралийцами. Четвертый, опытный путешественник, к чьим словам прислушивались остальные, предупредил их:

– Если вы попробуете проделать это на улице, получится что-то вроде кормления мечущихся в бешенстве акул.

Дети отстали, когда, миновав строительную зону, автобус набрал скорость.

Бомбей показался мне грязнее обычного. Я вспомнил, что писал мне Джамшед и как это меня раздосадовало, но сейчас я не мог не признать, что он был прав. Враждебность и напряженность постоянно ощущались в автобусах, магазинах, поездах. Я смутился, обнаружив, что отвык от таких отношений. Теперь я знал, что, наверное, испытывают солдаты в окопах после отдыха в местах, далеких от фронта.

Словно разыгрывая для меня со всей тщательностью сцену из моралите шестнадцатого века, толпа, толкаясь, карабкалась в местный поезд. Все актеры были на месте: Судьба и Реальность, детище последней – Новая Реальность, а с ними Бедность и Голод, Добродетель и Порок, Безразличие и Коррупция.

Драма началась, когда поезд Реальность подошел к станции. Он был переполнен, но всем надо было в него забраться: Добродетели, Пороку, Безразличию, Коррупции, всем-всем. Кто-то, вероятно, Бедность, подталкиваемый Судьбой, уронил посреди суматохи свой пластиковый пакет с обедом. Потом Реальность укатила со станции с металлическим скрежетом и звоном, оставив позади Новую Реальность. И кто-то еще, возможно, Голод, поднял растоптанный обед, вытер грязь с чапати[163], выпавшей из разодранного пакета, и пошел дальше своей дорогой. Был ли во всем этом какой-то урок для меня? Надо ли мне подкорректировать ожидания и реакции на происходящее – подкорректировать их до нужных пропорций?

Не уверен, но, когда я пропустил свой автобус, ко мне вернулся прежний инстинкт: броситься вдогонку, запрыгнуть и присоединиться к тем, кто уже висит, вцепившись в дверь. В былые времена я бы уже помчался. Тогда, совершая этот маневр, я очень гордился своим проворством. В любом случае в час пик это был единственный способ ехать на автобусе, иначе останешься на остановке со старыми и немощными.

Но, пока во мне поднималась эта первая волна уверенности в собственных силах, автобус уже ушел далеко в потоке транспорта. Секундное колебание решило исход дела. Да, мне место среди старых и немощных, раз я здесь турист и пока не готов к жизни в зоне боевых действий.

В Фирозша-Баг дела шли, в общем, как прежде, правда, умерла миссис Моди, и никто не знал, что теперь делает Песи. Надо сказать, что, после того как несколько лет назад его отправили в школу-интернат, о нем вообще не говорили. Мой друг Вираф из корпуса «А», с которым я не смог попрощаться два года назад, потому что он тогда учился в Индийском технологическом институте в Харагпуре, отсутствовал и сейчас, так что не удалось и поздороваться. Он не вернулся в Бомбей, так как нашел работу по соседству, в Калькутте.

Техмина наконец избавилась от своих катаракт. Неожиданно она стала очень резвой и весьма уверенной во всех поступках. Вместе с катарактами она выбросила за борт старые тапки и накидку. Ее новый наряд состоял из длинного развевающегося платья с цветочными узорами и красивых чаппалей на невысоком каблучке, своим стуком предупреждавших о ее приближении на лестнице или в коридоре.

А вот Наджамай очень постарела. Все спрашивала меня, почему я до сих пор не повстречался с ее дочерями, хотя она дала мне их адреса: Вера жила где-то в Альберте, а Долли в Британской Колумбии[164].

Брат Перси написал из своей деревеньки, что хочет меня видеть, но добавил: «Я не могу сейчас приехать в Бомбей, потому что получил письмо от Джамшеда. Он прилетает из Нью-Йорка и пишет, что надо встретиться и весело провести время всей нашей компанией. Об этом не может быть и речи, по крайней мере, для меня. Я не хочу его больше видеть».

Я ответил брату, что понимаю.

Наши родители расстроились. Поначалу они были так рады, что вся семья хотя бы ненадолго соберется вновь. И вдруг такое! Они не понимали, почему Джамшед перестал нравиться Перси, и я уверен, что в глубине души они подозревали, что сын завидует своему другу, потому что тот так преуспел в Америке. Но кто я был такой, чтобы объяснять им? Да и смогли бы они меня понять, если бы я попытался? Они искренне считали, что Джамшед – толковый молодой парень, а Перси – идеалист, позабывший, что благотворительность начинается дома.

Мой приезд складывался совсем не так, как я рассчитывал. К нам собирался приехать не Перси, а Джамшед, родители расстраивались из-за Перси, я расстраивался из-за родителей, и через неделю мне предстояло улетать из Бомбея в печали и растрепанных чувствах. Я это уже чувствовал.

Без всякого плана я вышел из дома и сел в первый подошедший автобус. Он привез меня к фонтану «Флора». В офисах заканчивался рабочий день. Грязные желто-серые здания скоро выплеснут из своих недр машинисток, клерков и мальчиков на побегушках в кипучий поток, катящийся к автобусным остановкам и железнодорожным станциям.

Уличные лоточники начали торговлю. Этот час – самое загруженное для них время. Прилавки с предлагаемыми товарами расположились в ряд по краю тротуара. Здесь горы полотенец и салфеток от ядовито-розового до павлинье-зеленого цвета, там звон и сияние кастрюль и сковородок, еще дальше лоток с закусками – жареная самоса и ледяной шербет[165].

Тротуар по другую сторону дороги занимали лоточники-контрабандисты с иностранными товарами. Но эти меня не интересовали, я стоял там, где остановился. Какой-то человек продавал разные игрушки. Он демонстрировал их поочередно, выкрикивая:

– Игрушки для всех, игрушки для деток! Игрушки папам, игрушки мамам!

Другой с дьявольской энергией швырял об землю стеклянные шары и вопил:

– Не-бью-щи-е-ся! Не-бью-щи-е-ся!

Пока я слушал эти напевы лоточников, сгустились сумерки. На некоторых прилавках зажглись керосиновые лампы, прерывистой линией обозначив торговые ряды по обе стороны улицы.

Я спокойно стоял и смотрел. Разочарование, охватившее меня по приезде, начало стихать. В тот момент, когда после захода солнца зажглись фонари, мне стало тепло и хорошо, и я почувствовал себя частью толпы, которая сейчас плыла прочь от фонтана «Флора». И я пошел вместе с ней.

Неожиданно чья-то рука на моем плече заставила меня обернуться. Это был Джамшед.

– Спорим, ты не ожидал увидеть меня в Бомбее.

– На самом деле ожидал. Перси написал, что ты собираешься приехать.

Но я тут же пожалел, что на свой страх и риск выдал ему эти сведения.

Впрочем, оказалось, что не было нужды беспокоиться из-за возможных неловких вопросов про Перси. Джамшеду, одетому с иголочки, не терпелось поделиться со мной другими мыслями.

– Так что ты здесь делаешь? За покупками собрался? – шутя, спросил он и презрительно махнул рукой в сторону лотков. – Гнусность какая, правда? Эти мерзавцы думают, что они хозяева улицы, – из-за них людям прохода нет. Полиции следовало бы прогнать их отсюда и разгромить их паршивые прилавки, честное слово!

Он остановился. И я подумал, что, наверное, мне надо ему что-то ответить. То, что понравилось бы Перси, если бы он услышал. Например, что эти люди всего лишь пытаются добыть себе хоть какое-то пропитание, выбрав среди смехотворного количества возможностей эту. По крайней мере, они не попрошайничают и не воруют. Но Джамшед не дал мне ничего сказать.

– Боже, какая трескотня! Здесь немыслимо просто тихо и спокойно пройтись. Поверь мне, я буду счастлив, когда пора будет лететь назад в Нью-Йорк.

Безнадежно. Опять повторялось все, о чем он писал мне год назад из Нью-Йорка. Тогда он на время нарушил покой, который я пытался обрести в своей новой жизни в Торонто, и я дал ему отпор ответным письмом. Но на сей раз я просто хотел как можно скорее от него избавиться. До того, как он развеет то душевное спокойствие, к которому я так стремился, и сделает его навеки недостижимым.

Вдруг я понял, почему Перси не хочет снова встречаться с Джамшедом, – он тоже чувствовал и боялся этого наводящего тоску присутствия.

Все уличные лотки вокруг нас погрузились в густой сумрак. Теперь каждый освещался мерцающим керосиновым фонарем. Что я мог сказать Джамшеду? Сколько сил понадобится, спрашивал я себя, чтобы зажечь фонарь в его душе.

Он ждал моей реакции. И я, чтобы не молчать, спросил, сколько он еще пробудет в Бомбее.

– Неделю. Целых семь дней, и они будут тянуться бесконечно. Но через пару дней я собираюсь заехать в Фирозша-Баг, скажи Перси.

Мы дошли до моей остановки. Какой-то нищий тронул его за рукав, и он машинально полез в карман за мелочью. Потом мы попрощались.

В автобусе я думал, как буду с ним объясняться, если через пару дней он спросит, почему я его не предупредил, что Перси не приедет.

Но так получилось, что ничего объяснять не пришлось.

На следующий день поздно вечером Перси неожиданно вернулся домой. Я бросился его встречать, но по выражению его лица стало ясно, что он возвратился не для того, чтобы сделать нам приятный сюрприз. Произошло что-то ужасное. Его лицо было пепельного цвета. Перси казался испуганным, потрясенным и с трудом пытался сохранять самообладание. Он попробовал улыбнуться, когда вяло пожал мне руку, но сил ответить на мои объятия у него уже не было.

– Что случилось? – спросила мама. – Ты плохо выглядишь.

Перси молча сел и начал снимать ботинки и носки. Потом поднял на нас глаза и сказал:

– Они убили Навджита.

Несколько минут мы все молчали. Перси сидел, держа в руках снятые носки, печальный, усталый и убитый.

Потом мама поднялась и сказала, что заварит чай. За чаем он рассказал о случившемся. Сначала медленно, неохотно, затем быстрее, захлебываясь, словно хотел как можно скорее покончить с этими воспоминаниями и разговорами.

– Кредиторы готовились снова устроить нам неприятности. Мы не думали, что они решатся на что-то такое же серьезное, как в прошлый раз. Пресса следила за нашей деятельностью, и о поджоге сообщалось во многих газетах. Вчера мы поехали к оптовику. Заказать семена на следующий год. А Навджит остался. Занимался бухгалтерией. Когда мы вернулись, он лежал без сознания. На полу. Лицо и голова в крови. Мы отнесли его в деревенский мобильный госпиталь – больницы там нет. Врач сказал, что у Навджита серьезное внутреннее повреждение – обширная травма головы. Через несколько часов он умер.

Мы снова замолчали. Может, когда позже мы окажемся с ним вместе в нашей старой комнате, Перси со мной поговорит. Но нет, он лежал в темноте на кровати, не спал и молча смотрел в потолок, следя глазами, как и я, за знакомыми трещинами, которые освещались проблесками уличных огней, пробивавшихся сквозь изношенные занавески. Ему нечего сказать? Но ведь должно же быть что-то, что я мог бы для него сделать!

Как ни странно, на следующий день это «что-то» сделал для Перси Джамшед.

Он пришел к нам вечером и преподнес маме коробку шоколадных конфет и сырные треугольнички. Она спросила, доволен ли он своим пребыванием в Бомбее. Как и следовало ожидать, Джамшед ответил:

– Ох, тетя Силлу, я, честное слово, так устал от этого места! Пыль, жара, толпы людей – с меня хватит.

И мама сочувственно закивала.

Вскоре наступил момент, которого боялся Перси. Мама попросила брата рассказать Джамшеду о событиях, которые так неожиданно привели его домой. Но Перси только покачал головой, и тогда она рассказала сама.

Когда она закончила, мы замялись. Что теперь будет? Но Джамшед не смог сдержаться. С видом человека, умудренного опытом, он глубоко вздохнул:

– Я с самого начала говорил тебе, что все это – пустая трата времени и что ничего у тебя не получится, помнишь? Каждый раз мы, встречаясь, это обсуждали, и ты смеялся над моим желанием уехать за границу. Но я до сих пор считаю, что для тебя самое лучшее – уехать в Штаты. Ты столько можешь там достичь! Там, если ты что-то делаешь хорошо, тебя ценят и ты продвигаешься вперед. Не то что здесь, где все под контролем дядюшек и тетушек, и…

Когда Джамшед закончил свои разглагольствования, Перси спокойно повернулся к маме и спросил тихим голосом:

– Мы можем поужинать сейчас? В восемь мне нужно встретиться с друзьями и решить, что нам дальше делать в деревне.

Через пять дней я вернулся в Торонто. Распаковал чемоданы, которые на обратном пути были довольно плоские и не требовали дополнительных кожаных ремней. Я убрал свои вещи и разложил в квартире маленькие безделушки ручной работы, которые купил в лавочках и в магазине народных промыслов.

Постепенно я понял, что привез с собой целый ворох загадок и вопросов, причем нерешенных. При мне был весь плачевный набор, все еще лишенный ясности. Прозрению придется подождать до следующего раза, следующей поездки.

Я размышлял, давая волю фантазии: вот я, Тиресий, мечусь между двумя жизнями, прибитый двусмысленностью и дихотомией, с которыми столкнулся…

Я вспоминал Джамшеда и его твердое нежелание получать удовольствие от поездок в Индию, его манеру везде видеть самое плохое. Но не ждал ли он тоже, делаясь все более нетерпеливым, некоего прозрения, потому что без него жизнь в Америке оставалась непонятной? Может, пренебрежение и надменность, которые он демонстрировал, были лишь способом уменьшить этот груз?

В то Рождество я получил от Джамшеда открытку. Аккуратные рождественская печать, марка и наклейка с адресом на конверте – все было в идеальном порядке, как и все остальное в его внешнем существовании. Я отложил ее, не читая, и задумался, не спрятано ли за этой безобидной внешней оболочкой еще больше сомнения, высокомерия и надменности.

Потом я вышел из квартиры, прошел по коридору и опустил конверт в мусоропровод.

Тренировки

– Не веришь нам – дело твое, – сказали родители Джахангиру Бальсаре, – спроси тогда Бхагван-Бабу. Пусть он, обладающий священной мудростью, решит, что эта девушка тебе не годится.

Это было на прошлой неделе. Теперь же пришел день отправиться в поездку. Мистер и миссис Бальсара вместе с Джахангиром собрались в пригород, чтобы посетить дом Бхагван-Бабы. У ворот Фирозша-Баг они сели в автобус, который привез их на Центральный вокзал Бомбея. Оттуда на воскресной утренней электричке они последовали дальше.

Такие поездки за мудрым советом совершались его родителями регулярно, но на этот раз путешествие было устроено исключительно ради Джахангира.

– На кону счастье всей твоей жизни, – настаивали они. – Когда с тобой поговорит Бхагван-Баба, у тебя откроются глаза и ты увидишь все в ясном свете.

Поначалу Джахангир отказывался ехать. Но отец напомнил ему:

– Когда тебе было восемь лет, у тебя была двусторонняя пневмония, и даже врач ожидал самого худшего. Я поехал к Бхагван-Бабе, и ты поправился.

А мать добавила:

– Когда папа потерял работу, кто нам помог, как ты думаешь? Его друзья, наши родственники, кто? Бхагван-Баба! И благодаря ему у нас теперь нет недостатка ни в еде, ни в одежде.

На уговоры ушло некоторое время, хотя примеры из далекого прошлого извлекались с трудом. Из-за того, что дело было давно, эти рассказы в значительной степени утратили ореол сверхъестественного и воспринимались на чисто бытовом уровне. Но, когда Джахангир был младше, ему казалось удивительным, что на свете есть Баба, который благословением, советами и просто добрым словом помогает папе и маме. Их жизнь была нелегкой, полной нужды и тревог, поэтому помощь из любой сферы принималась с радостью. Маленький мальчик, который когда-то сидел на ступеньках лестницы корпуса «С», глядя, как играют другие дети, и который утром по воскресеньям ходил с марками к доктору Моди, каждый вечер молился, чтобы Всевышний помог его папе и маме.

Теперь этому мальчику исполнилось девятнадцать лет, он учился на третьем курсе университета, но до сих пор отчетливо помнил бедность и беспокойство, конверты с надписью «Квартплата», «За школу», «На еду», «Керосин», «Свет» и «Вода». Их содержимое пересматривалось домашними снова и снова, их постоянно теребили в руках, потому что внутри вечно не хватало денег (и улучшения не ожидалось), и из-за такого постоянного перебирания и разглядывания конверты были истрепаны и порваны по краям. Можно было подумать, что при перекладывании, сортировке и пересмотре вдруг найдется способ заставить деньги не таять.

В конце концов он согласился спросить совета у святого пригородного жителя, дав ему повод проявить свою тончайшую проницательность. Джахангир смотрел в окно поезда. Он не осознавал всей подлости этой затеи, пока не сел в вагон. Понимание пришло неожиданно, словно удар в живот, от которого ему стало тошно. Внутренне сжавшись от стыда, Джахангир думал о том, что сказала бы она, если бы узнала о предательстве, которое он собирается совершить. Наверное, он теперь вызывал бы у нее только презрение. И поделом ему.

Электричка вышла на окраины Бомбея, и через сорок пять минут они приедут к месту назначения. Число, указанное на поцарапанной и облезлой табличке: «17 стоячих мест», давно было превышено в этом утреннем воскресном поезде, но все же не так, как бывает в будние дни. Пока не видно было пассажиров, сидевших на крыше или вцепившихся в окна. После отъезда с Центрального вокзала солнце поднималось все выше. Жара усиливалась быстро, и казалось, она питает саму себя, с каждым вздохом становясь все убийственней. Держась за металлические петли, раскачивались сморенные жарой стоячие пассажиры, под их поднятыми руками на рукавах рубашек и блузок виднелись одинаковые влажные пятна. Над головами без особого толку, жужжа и стрекоча, крутились вентиляторы, их лопасти с трудом поворачивались, пытаясь перемолоть воздух, тяжелый от жары и запахов, и без всякого толку гоняли его по купе.

Родители Джахангира прислонились друг к другу и спали неспокойным сном. Они раскачивались в унисон движению поезда на деревянной скамье в купе третьего класса. Скамью и все купе украшали беспорядочные красные пятна пана: выделения слюнных желез предыдущих пассажиров, реликты путешествий прошлого. Время и пыль тоже сделали свое дело – состарили и лишили яркости соки табака и бетеля, получившие различные оттенки красного.

Мама держала на коленях бумажный пакет. В нем лежали три апельсина и три банана для Бхагван-Бабы. Делать подношения было необязательно, но люди из благодарности все равно приносили подарки, объяснила она Джахангиру: «Обычно Бхагван-Баба возвращает половину после того, как благословит. Очень богатые люди приносят дорогие подарки: коробки с миндалем и фисташками, большие упаковки с митхаи[166], целые корзины с манго «Альфонсо», иногда даже драгоценности. Но самое замечательное то, что для них он не делает ничего сверх того, что делает для бедных. Это один из признаков святости».

Теперь в купе все уже спали или пытались достичь этого благословенного состояния. Включая тех, кто стоял, держась за петли. Они напоминали сонных гимнастов на трапеции, которые погрузились в убаюкивающую качку. Иногда, когда поезд останавливался, входили новые пассажиры. Сначала они шумели и суетились, но их быстро утихомиривала заразная летаргия. Они умолкали, зачарованные жужжанием вентиляторов, крутящихся рывками из стороны в сторону. Как будто нервный тик поразил жертву теплового удара.

Сон был одним из способов избежать неприятных ощущений. Джахангир тоже решил попробовать уснуть и закрыл глаза. Он отбросил попытки противостоять тряске поезда, позволил голове и плечам свободно опуститься и раскачиваться, дал всему телу мотаться вместе с поездом, не сопротивляясь. Как и у родителей, сидевших напротив, его движение вторило движению купе: он раскачивался взад-вперед и с боку на бок, вторя ходу электрички. Сдавшись жаркому воздуху и гипнотическому гудению вентиляторов, звяканью металлических петель в руках стоячих пассажиров рядом с ним и, как ему казалось, идущему издалека стуку рельсов, он был готов перейти грань между ступором и забытьем, медленно отдаваясь раскачиванию, медленно мотаясь.

Поезд остановился, и Джахангир, вздрогнув, выпрямился. Неужели я и вправду уснул? Стал в волнении искать глазами название станции. Нет, не та. Купе накренилось и снова пришло в движение. Поезд набирал скорость, и возможность уснуть уступила место мыслям о Бхагван-Бабе, о родителях и о ней, больше всего – о ней.

Это была первая девушка, с которой он начал встречаться.

Школьные годы Джахангира прошли без девочек. Родители не могли позволить себе непомерную плату, взымаемую по какой-то странной причине всеми средними школами совместного обучения, откуда периодически доносились слухи, что некие учащиеся были «исключены, поскольку пытались вступить в половую связь на школьном имуществе». Эти слухи, передаваемые из уст в уста, со смаком обсуждались, когда достигали школ для мальчиков, где они разжигали типичные для тех стен страшную зависть и отчаяние. Груз учебы в таких школах был тяжек. Учащимся приходилось справляться не только с обычными предметами, но и с отсутствием вещей, воспринимаемых как должное их более состоятельными товарищами в школах совместного обучения, например уроки музыки, походы и экскурсии в Джамму и Кашмир. Однако мальчики находили способы компенсировать этот недостаток. Они научились мысленно раздевать учительницу и с вожделением рассматривать очертания ее бюстгальтера, ронять ластик или карандаш и задерживаться на уровне пола, якобы поднимая их, в то время как учительница сидела на возвышении (дни, когда она приходила в сари, были черными и беспросветными) и уносить домой незабываемые впечатления от ее нижнего белья в цветочек.

Такие занятия чрезвычайно способствовали оттачиванию воображения и развитию проворства и гибкости в тесных пространствах. К сожалению, количество учителей женского пола катастрофически уменьшалось в старших классах, то есть как раз тогда, когда в них появлялась особенная необходимость. Но школьники не сомневались, что при уравниловке университетской жизни этот недостаток будет исправлен, и продолжали в это верить, пока, очутившись в университете, восторженные и пылкие, не обнаруживали, что их вера оказалась беспочвенной.

Джахангир просидел, как в западне, в мужской школе Святого Хавьера. Влияние школы сохранялось и потом, потому что в колледже первые два года его жизнь оставалась все такой же пресной. Ему не хватало искушенности, присущей ребятам из школ совместного обучения. В столовой колледжа они щеголяли в джинсах и в другой импортной одежде, с удовольствием бравируя легкостью общения и шутками перед неотесанными простаками из школ для мальчиков или «туземцев» из школ, где преподавание велось не на английском (эти были в самом низу по шкале искушенности). «Туземцы» продолжали стыдливо носить старую школьную форму, повинуясь воле родителей, которые хотели, чтобы они доносили свою форму до последней степени годности.

Джахангир терпел заносчивость ребят из школ с совместным обучением с немой яростью. Иногда на него накатывало ощущение собственной неполноценности, которое он смирял попыткой принять со спокойным смирением тот факт, что пропасть между ним и этими юношами не шире, чем между ним и простаками из Фирозша-Баг. Но такой фатализм не избавлял от горечи. Джахангир презирал их саркастичные комментарии, когда кто-то невинно употреблял слово «месячные» применительно к тестам.

– Месячные, друг мой, бывают у менструирующих женщин и контрольные у школоты. Здесь, в колледже, у нас тесты и экзамены.

Он завидовал их полному самоуверенности, долгому и громкому смеху, их энергичной и отчетливой речи во время классных дискуссий, которая не шла ни в какое сравнение с робким бормотанием других.

Он наблюдал за ними, пытался научиться у них, стать на них похожим, но, когда доходило до девушек, неизбежно замыкался в себе.

Она заговорила с ним, когда они ждали начала репетиции. Ему потребовалось немало мужества, копившегося целых два года, чтобы записаться в университетский хор. Как он правильно догадывался, в хоре пели в основном представители ненавистного вида из школ с совместным обучением, которые, в дополнение к преимуществам в стиле одежды, пришли туда с предыдущим опытом пения в школьном хоре и с соответствующей долей высокомерия. Он же мог похвастаться только любовью к музыке и хорошим, но нетренированным слухом. После первого же занятия он решил, что больше туда не придет. У него было ощущение, будто он явился без приглашения на светский раут.

Но прошла неделя, в течение которой он снова смог поднакопить мужества. И вот наконец наступил день занятия. Она пела сопрано, он басом. Разговор начала она, и Джахангир с облегчением обнаружил, что ему легко его поддерживать. Она говорила много, особенно об их дирижере Клоде:

– Этот напыщенный осел думает, что все девушки в хоре – его собственность. В следующий раз, когда он меня обнимет, я выхвачу у него дирижерскую палочку и ткну прямо в его лягушачьи глазки.

Джахангир рассмеялся и сам удивился, как естественно это произошло.

После того случая они часто разговаривали. Боязнь покраснеть, когда она с ним заговорит, или начать запинаться, если он решит, что их кто-то подслушивает, постепенно улетучивалась. Он взял у нее почитать книги, познакомился с ее родителями и потом часто заходил взять еще книг. Иногда она упоминала фильмы, которые видела или хотела посмотреть, и говорила, что было бы здорово пойти вместе, но до конкретных планов дело так и не доходило.

Джахангир никогда не был любителем кино. Среди конвертов с надписями: «Квартплата», «Вода», «Свет» и другими последний был подписан: «Карманные деньги». Но этот всегда оставался пустой. А если иногда Джахангир мог наскрести деньги на билет в кино, то ни в школе, ни в Фирозша-Баг не было никого, с кем бы ему хотелось туда пойти. Невысокое мнение о мальчишках Фирозша-Баг, сформировавшееся во времена Песи-падмару и бед, выпавших тогда на его долю, не изменилось. Он предпочитал сидеть и читать на ступеньках лестницы корпуса «С» или наблюдать за тем, что делается во дворе. Иногда он слышал, как мальчишки рассказывают о своих героических подвигах в кинотеатре: швыряют в зрителей бумажные шарики, скатанные из пакетов от крекеров, улюлюкают или свистят в темноте и ждут, когда зрители начнут на них шикать. К этим детским шалостям он не испытывал ничего, кроме презрения. С ребятами он разделял только радость от рассказов Наримана Хансотии на ступеньках корпуса «В».

Когда миссис Бальсара решила, что сын достаточно вырос, чтобы гулять в одиночестве, при условии, что возвращаться он всегда должен в восемь, Джахангир изменил заведенный порядок вечерних прогулок. Он начал ходить в Висячие сады. Его любимым местом стала детская площадка после того, как дети уходили с нее в сумерках. Тогда каждый вечер она превращалась в спортзал. Люди приходили регулярно и импровизировали, используя различные перекладины и перила на горках или качелях для подтягиваний и отжиманий, а доску качелей-балансиров для накачивания пресса. Наверное, они как-то договорились с ночным сторожем, потому что это ведь была детская площадка. Джахангир, спрятавшись за кустом или за деревом, наблюдал за тренировками. Эти люди его потрясали. Их перекатывающаяся потная мускулатура была увеличенным вариантом мальчишеских тел из школьного спортзала. Разглядывание мощных торсов и конечностей имело странное воздействие на его собственное худощавое тело, которое иногда начинало ощущать потребность в таких же мускулах и жилах на своих изящных руках и ногах.

Позже, уже учась в колледже, Джахангир перестал ходить в Висячие сады. Он вдруг резко почувствовал свое одиночество и решил, что глупо бродить среди айя с детьми или парочек, ищущих уединения. Прятаться и смотреть, как люди тренируются, тоже казалось неправильным.

Его новым увлечением стало кино. В темном зрительном зале было совершенно неважно, пришел он один или нет. Если он садился рядом с девушкой, то фантазировал, что они пришли вместе и ее сердце бьется так же сильно, как его. Он как будто случайно касался ее локтем на общем подлокотнике кресла. Когда в антракте или после сеанса она проходила мимо, он нежно проводил коленями по задней стороне ее бедер, словно тихонько гладя. Ерзал, притворяясь, что пытается обеспечить ей как можно больше места, но не забывал доставить себе удовольствие. Это были мгновения чистого экстаза, мгновения, которые он потом еще раз переживал ночью в постели. Иногда, если рядом с ним оказывалась слишком активная парочка, он больше смотрел на них, чем на экран, выкручивая голову, как в школе под партами и скамьями. Но, когда выходил из кинотеатра, его спутниками были лишь свернутая шея и боль в груди.

После нескольких хоровых занятий она пошла с ним в кино, и Джахангиру было трудно поверить, что на этот раз в темный зал открывавшихся перед ним возможностей он явился не один. После перерыва она слегка массировала себе правое запястье, потому что потянула его накануне. Он спросил, очень ли больно, и потом с гордостью вспоминал, что ему хватило мужества и сообразительности молча погладить это запястье, когда она положила свою руку ему на колени. Волнение, возникшее глубоко в груди, росло с каждым его движением. Вскоре их пальцы переплелись, сначала неуклюже, но потом указательный, средний и безымянный пальцы обоих нашли свое место и, соединившись, сжались. Он ужасно возбудился, но на большее не осмелился. Слишком быстро на экране появился флаг, и зрители встали при звуках «Джанаганаманы»[167]. Его, возбужденного, словно окатили холодной водой. И остались только неприятная боль, отвратительные последствия нереализованного желания, как будто кто-то заехал ему в пах коленом.

Поезд уже несколько минут стоял на какой-то станции. Джахангир положил ногу на ногу. Он был сам себе противен. Снова возбудился при воспоминании о том, как держал ее за руку. Он читал в различных журналах и книгах, что в Америке пятнадцатилетние мальчики могут регулярно наслаждаться сексом и для этого у них есть личное пространство, а вот он в свои девятнадцать все еще девственник и не может совладать с собой при одной только мысли о том, как держал ее руку. Все это несправедливо и обидно.

Поезд проезжал земли фермеров. Поля были сухие, коричневые и голые, а ту небольшую растительность, которая еще цеплялась за жизнь, солнце опалило до желтизны. Муссоны снова запаздывали, и здесь, за городом, их отсутствие явственно отражалось в пейзаже.

В городе тоже возникли сложности. Квоту на водопроводную воду урезали, и Джахангир в последний месяц вставал в пять утра, чтобы помочь матери наполнить баки для мытья, уборки и готовки, прежде чем воду отключат в шесть часов.

Тощие стада паслись на полях среди жнивья. Мимо него в опасной близости проносились телеграфные столбы. Эти столбы периодически раскалывали черепа тем, кто ехал, свисая с дверей и окон электричек, и обеспечивали данные для статистики смертности, точно фиксируемой в городских газетах. Статистика смертности газетами не выпячивалась и помещалась на внутренних страницах – там же, где и сообщения о нападениях на представителей той или иной касты в одной деревне и об убийствах браминами хариджанов[168] в другой.

В первый раз она зашла к нему домой совсем ненадолго. Он заранее предупредил родителей, надеясь, что мать поймет намек и снимет с головы матхубану. Белый полотняный платок делал ее похожей на отсталую деревенскую тетку из Навсари[169] – так он сам для себя недавно сформулировал. Однако ему все же пришлось пережить несколько мгновений стыда и смущения. Он быстро представил их друг другу, затем последовала неловкая тишина, а потом они вдвоем ушли на репетицию хора.

Позже, когда Джахангир вернулся домой, мама за ужином заявила, что ему не следует слишком часто общаться с этой девушкой.

– Сейчас в любом случае не время встречаться с девушками. Подожди, когда ты закончишь колледж, станешь сам зарабатывать и сможешь себе такое позволить.

А пока, если он с разрешения матери и уходил иногда из дома, то все равно ему следовало возвращаться к восьми. Нельзя было допустить, чтобы он задерживался дольше и дело приняло бы более серьезный оборот.

Джахангир сказал, что он будет приходить к восьми, если она перестанет носить матхубану.

– Мне нет дела до твоих условий, – сказала миссис Бальсара, спрятав обиду за грубостью. – То, что я говорю, пойдет тебе только на пользу.

По ее словам было очевидно, что девушка происходит из более состоятельной семьи и он будет чувствовать себя неловко, приспосабливаясь к ее образу жизни.

– Поверь материнской интуиции. Я думаю лишь о твоем счастье. Кроме того, это первая девушка, с которой ты начал встречаться. А вдруг ты встретишь другую, и она тебе больше понравится. Что тогда?

– Тогда я перестану встречаться с этой.

– Но как же ее чувства? Ты ведь, возможно, подаешь ей серьезные надежды.

– Ни у кого нет никаких серьезных надежд. Твои возражения – просто глупость.

– Когда речь идет о девушке, все серьезно. Но в твоем возрасте этого не понять.

Ужин закончился без особых неприятностей. Чего не скажешь о многих последующих вечерах. Каждый день разговоры за ужином становились все более нервными. Поначалу слова выбирались осторожно, чтобы сохранить видимость демократической дискуссии. Вскоре, однако, напряжение взяло верх над их усилиями, и ежедневный изматывающий сарказм стал привычным. За ужином всякий раз выдвигались обвинения, иногда с вплетенными в них новыми колкостями:

«Что-то такое есть в ее манере говорить. Без должного уважения.

Видел, что на ней было надето? Такая короткая юбка. И слишком много косметики.

Думаешь, раз ты с ней встречаешься, электричество для тебя бесплатно? С утра до вечера гладишь рубашку и брюки».

Старинная щербатая поварешка, переданная по наследству от бабушек и прабабушек, загремела о кастрюлю с баклажанами, давая понять, что сказано еще далеко не все.

«Зачем девушке такой слой косметики? Не иначе, ей надо что-то под ним скрывать!

Так начищает свои ботинки, что я могу в них увидеть свое несчастное лицо. После встречи с ней извел больше крема для обуви, чем за все предыдущие годы.

Если она не уважает твоих родителей, как она будет уважать тебя? Ты всю жизнь будешь несчастным».

Отец сказал только:

«Доверяй маминой интуиции. Я ей всегда доверяю, она еще никогда не подводила».

Очень быстро дела пошли еще хуже. Ни дня не проходило без ссор. Они говорили друг другу слова, о которых когда-то не могли и помыслить, – слова злобные и мстительные. Через несколько дней по настоянию отца происходили примирения с искренними объятиями и слезами раскаяния, идущими из самой глубины души, так страстно обоим хотелось, чтобы в доме снова воцарились мир и согласие. Но длилось это недолго. Охватившие их странные чувства и силы, непостижимые и загадочные, проявлялись снова, порождая ссоры и обидные тирады.

После нескольких визитов Джахангир больше не приглашал девушку к себе. Да и она под разными предлогами отказывалась – чувствовала молчаливую неприязнь, которая при ее появлении расцветала пышным цветом. Внешне, однако, никаких признаков не было – со стороны все выглядело благопристойно и вежливо, радушно и мило. Но нетрудно было догадаться, что за всем этим кроется. Кроме того, девушка разгадала некоторые случайные намеки, встречаясь с Джахангиром, после мучительного пребывания у него в гостях. Она пыталась помочь ему, и перед расставанием он соглашался противостоять родителям, стать независимым и давал множество других обещаний.

Но все эти обещания смывала новая волна упреков, ожидавших его дома. Если же Джахангиру удавалось высказаться в независимом духе, который в него вселяла девушка, все равно из этого не выходило ничего хорошего.

– Вам ясно? – говорила мать с мрачным удовлетворением. – Теперь вам ясно, что я права, когда говорю, что она на него плохо влияет? Он идет к ней и возвращается с такими жестокими словами. А кто его научил, хотелось бы знать! Ведь раньше он ничего подобного не говорил. Теперь мне опять придется начинать все сначала, чтобы избавить его от ее дурного влияния. И тогда он станет больше похож на сына, каким я его всегда знала. Но сколько это будет продолжаться, сколько? – скорбно завершала она, и Джахангир уже больше не мог произнести с таким трудом заготовленных слов.

Он смотрел на своих родителей, спавших, поддерживая друг друга, в жаре и пыли. Фотография лежала у него в бумажнике. Они велели взять ее с собой. Он сделал этот снимок на ее фотоаппарат во время пикника, который колледж устраивал в пещерах Элефанта[170]. Потом она подарила ему копию. Фотография была черно-белая, и, глядя на нее, Джахангир чувствовал, как его притягивают эти нежные карие глаза, чувствовал, что готов им повиноваться. «Повиноваться моей чаровнице», – с радостью говорил он себе.

Мать взяла за правило обшаривать карманы его брюк и бумажник. Он знал об этих тайных обысках, но ничего не говорил, не желая приумножать ее печаль и царившую в доме горечь.

На следующий день после того, как он получил этот снимок в подарок, мать отыскала его с победоносным видом:

– Зачем это? Зачем тебе надо держать у себя ее фотографию?

– А какое ты имеешь право копаться в моем бумажнике?

– Какое право? Он еще спрашивает, какое право! У родной матери он спрашивает, какое право! Матери не нужны никакие права. Мать судит обо всем из любви к сыну. И делает то, что нужно сыну.

Фотография постоянно упоминалась в последующие дни, и каждый раз материнское красноречие становилось все более впечатляющим и безумно изобретательным:

«Ему мало каждый вечер смотреть на ее намазанное лицо. Надо еще любоваться фотографией.

Людей часто лишают рассудка заговоренными фотографиями. Может, тут замешаны и ее родители – они пытаются захомутать моего сына для своей дочери.

Она знает, что однажды ты поедешь учиться в Америку и там останешься. Навязывая тебе свою фотографию, она хочет, чтобы ты потом ее там содержал. Да, да, все начинается с фотографии.

Постарайся не забыть, как выглядит твоя родная мать, у тебя ведь больше нет времени с ней видеться».

И неизменный ультиматум про восемь часов:

«Запомни: после восьми часов дверь для тебя закрыта».

Но в конце концов мать все же обрадовалась, что у них есть этот снимок:

«В том, что она подарила тебе свою фотографию, хорошо одно. Мы можем показать ее Бхагван-Бабе».

Перед приближением к станции электричка начала тормозить. В нее забралась керивали[171] и шлепнулась на пол с корзиной бананов. Краешком сари она вытерла лоб, потом протерла глаза и села, поджав ноги, предварительно от души почесавшись где-то под складками сари. «Теперь она начнет приставать к пассажирам, чтобы купили ее бананы», – подумал Джахангир. Но женщина не сходила с места, лишенная и сил и желания заниматься торговлей. Может, не хотела будить задремавших пассажиров. В школе говорили, что за четверть рупии керивали задерет сари и покажет вам все, что под ним. А за рупию даже изобразит кое-что с бананом. Джахангир прикидывал, правда это или нет.

Стеклянные браслеты на ее запястьях позвякивали в такт качающемуся поезду, и она уснула. Бананы в корзине были мятыми и побитыми, а из-за жары на них начали проступать черные пятна. Если их быстро не продать, придется выбросить. Бабушка любила поговорку про бананы: банан поутру превращается в желудке в золото, банан, съеденный днем, – в серебро, вечерний банан становится медью, а ночной – железом в кишках.

Джахангир недоумевал, почему керивали едет из города в пригород. Обычно такие, как она, наоборот, привозят фрукты в город. Может, села не в тот поезд. Как папа, мама и я. Подумать только, ведь я сам подбросил им эту идею!

Однажды во время очередного выяснения отношений он сказал:

– Почему бы вам не спросить своего знаменитого Бхагван-Бабу, если он занимается сватовством? Вдруг он встанет на мою сторону.

Джахангир говорил, как ему казалось, с ядовитым сарказмом. Теперь все их разговоры имели обыкновение сводиться к соревнованию в саркастичности.

Но родителям идея очень понравилась.

– Я просто пошутил, – умолял Джахангир, забыв в тревоге про сарказм.

Но мама и папа решили, что это самый лучший способ решить его будущее. И попытались убедить сына съездить к старцу. Сначала мама действовала по-диктаторски жестко, потом перешла к слезам и уговорам.

– Мы всего лишь хотим, – чуть не плача упрашивала она, – чтобы ты поехал и поговорил о девушке с Бхагван-Бабой и чтобы понял, подходит она тебе или нет. Согласись, что Бхагван-Баба никогда не ошибается, и поверь в него снова, как ты верил, когда был маленький.

При воспоминании о множестве чудес, впечатанных в мир его детства, Джахангир перестал возражать. Без сомнения, в чудеса верить легче, чем в тот давно ушедший мир. Но его воспоминания влекли за собой понятия верности прошлому, ностальгию по счастливой и любящей, хоть и стесненной в средствах семье и чувство вины за то, что он подверг сомнению (пусть на короткое мгновение) значимость Бхагван-Бабы. Кроме того, рассуждал Джахангир, терять ему было нечего, хуже стать уже не могло. А если повезет, благоприятный ответ облегчил бы ему жизнь.

После того как они пришли к договоренности, что выслушают совет Бхагван-Бабы, в их жизнь вернулось некоторое спокойствие. Враждебность стихла, а резкие слова пока оставались несказанными.

Керивали проснулась и водрузила себе на голову корзину с бананами. Она сошла на следующей станции – той же, на которой выходили и Джахангир с родителями.

На фасаде дома средних размеров была просторная веранда, где стояла деревянная скамья, а вокруг дома был разбит огород с буйно разросшимися тыквами и помидорами. В углу примостились большие садовые качели, висевшие без движения. Точно так же, не шелохнувшись, росли в огороде овощи. Ни малейшего дуновения ветерка.

Бхагван-Бабу ожидала большая толпа. Люди стояли в очереди, ведущей на веранду, молча или тихо переговариваясь и благоговейно сжимая в руках свертки с подношениями. Не заметно было никакой истерической активности, обычно ассоциирующейся со святыми, – ни воскурения благовоний, ни пения, ни продажи священных открыток или предметов культа.

Родители объяснили Джахангиру, что, когда Бхагван-Баба готов, он выходит и садится на деревянную скамью. Тогда пришедшие поднимаются на веранду и подсаживаются к нему по очереди или, если это консультация для нескольких человек, группами.

Мужчина, стоявший в очереди впереди них, услышал это объяснение и заговорил, как будто ожидая ответной реплики:

– Нет никаких причин беспокоиться. Бхагван-Баба удивительный. Все, что он скажет или сделает, пойдет вам только на пользу.

Бхагван-Баба обычно начинал прием в одиннадцать. Сейчас было уже одиннадцать тридцать. С видом человека, имеющего доступ к информации не для всех, мужчина добавил:

– Бхагван-Баба лучше знает. Если он опаздывает, значит, на то есть важные причины.

Его руки произвели отработанные жесты для украшения этой поистине благочестивой речи: пальцы, сложенные вместе, рисуют в воздухе вертикальную линию; указательный палец правой руки отводится вверх для выражения мудрости и опускается дугой в левую руку; затем ладони соединяются и так далее.

– Мы всего лишь обычные люди, поэтому как мы можем понять все, что Бхагван-Баба скажет или сделает, откуда нам знать, почему его духовность проявляется так, а не иначе? – Мужчина остановился, а потом добавил елейным голосом: – Нам остается только стоять и ждать, когда Баба будет готов сойти к таким заблудшим душам, как вы и я.

Такая чрезмерно благочестивая речь вызвала у Джахангира неловкость. Ему было неприятно, что родители поддерживают говорящего, благоговейно кивая в знак согласия. Но тут как раз появился Бхагван-Баба. Два человека вели его под руки. Во дворе послышалось что-то вроде общего глубокого вздоха, затем по толпе пробежал шепот, и все стихло. Баба вышел босиком, в белой курте-паджаме[172] и выглядел очень слабым. Он был лыс, но с седой бородой, короткой и щетинистой. И в темных очках.

– Иногда он снимает очки, – прошептал мужчина, – но сразу же снова надевает. Все ждут этого момента, чтобы увидеть его глаза. Что именно это значит, мне не понять. Но то, что это крайне важно, абсолютно точно.

Два маленьких мальчика и их старшая сестра залезли на садовые качели в углу огорода. От карабканья детей качели начали со скрипом раскачиваться. Сестра, отталкиваясь ногами, помогала движению качелей. Когда они летели вперед, у девочки раздувалась юбка, а потом, когда шли назад, опадала. Вперед-назад, раздувалась-опадала.

Следуя давнишней привычке, Джахангир изогнул шею и встал в такую позу, чтобы было лучше видно. Начав ходить в колледж, он открыл это приятное времяпрепровождение, не подвластное закону убывающей доходности. Волнение, которое он испытывал при спускании с лестницы, иногда не давало ему как следует сосредоточиться на занятиях. На каждый этаж вело два пролета, и при огибании прекрасной резной балясины в конце первого лестничного марша его глаза поднимались наверх. Там над ним плыл поток женских трусиков, летел каскад райских треугольничков между девичьих ног, и он спускался медленно, держась за перила, чтобы не потерять равновесие от столь пьянящего вида.

Возбуждение, которое он испытывал от этого занятия, оказалось под большим вопросом после того дня, когда на репетиции хора с ним впервые заговорила она. Он понимал, что девушка вполне могла быть в толпе спускавшихся, когда его голова находилась в положении под прямым углом к туловищу. Было бы убийственно, если бы она заметила его в таком виде, ведь она считала его скромным и, несомненно, имевшим только чистые помыслы. Как и его мать, которая до недавнего времени с гордостью говорила: «Мой Джахангир такой тихий, хороший мальчик, делает чун или чан[173]. Делает все, что я попрошу». Что бы ей открылось, если бы она смогла заглянуть в его похотливые мысли! И какая ирония в том, что две такие разные женщины разделяют одно и то же заблуждение, будучи обмануты одинаковым образом!

Садовые качели напомнили ему о людях, тренировавшихся на детской площадке. Теперь, прогуливаясь по Висячим садам, он обходил то место с большим радиусом, предпочитая думать, что и детская площадка, и люди на ней остались в прошлой жизни, которая закончилась навсегда. Он задумался о том, продолжают ли они ходить туда каждый вечер, развились ли их мускулы с тех пор, как он видел их последний раз больше двух лет назад.

Детям надоело качаться, и качели потихоньку останавливались, приходя в первоначальное неподвижное положение. Их скрип становился все реже и реже и наконец стих окончательно. Джахангир отвернулся, гордясь, что подсмотрел все, что хотел. И не просто подсмотрел, а сделал это во дворе у Бхагван-Бабы в окружении паломников с благочестивыми помыслами, и этот оттенок богохульства был ему особенно приятен. Святоша, стоявший впереди, на время замолк и больше не делился своими исключительными познаниями. Подошла его очередь. Он улыбнулся Джахангиру с родителями и ступил на веранду. Солнце поднималось все выше, так что скоро надо будет поливать тыкву и помидоры. В слабом шуршании листьев угадывался легкий ветерок.

Подошла их очередь. К Джахангиру вернулись мрачные предчувствия и неуверенность. Он стал нервно рыться в карманах в поисках фотографии и только потом вспомнил, что еще в поезде, пока родители спали, переложил ее из бумажника в карман рубашки.

– С чего мы начнем? – спросил он. – Мне надо сначала показать фотографию?

Мама сказала, что сама все сделает. Единственное, что от него требуется, это внимательно слушать Бхагван-Бабу.

От дома Бхагван-Бабы до станции путь по грязной дороге был недолгим. Родители с Джахангиром шли молча и быстро. Усиливавшийся ветер дул им в лицо. Небо затянули унылые облака, не предвещавшие дождя.

На грязной дороге больше никого не было. Злое дневное солнце сменили тяжелые и душные воздушные массы, двигавшиеся над землей. Тучи пыли поднимались при малейшем усилении ветра, и мама закрывала рот и нос платком. Несколько простых лачуг и хибарок по обеим сторонам дороги были единственными постройками на бесплодной голой земле. Их жильцы со впалыми щеками провожали пустыми глазами идущие к станции три фигуры.

С облегчением они укрылись в пустом зале ожидания. Единственный в зале человек продавал в киоске прохладительные напитки. Они купили три бутылки «Лимки» и уселись на скамейку ждать поезда. Напитки были скорее теплые, чем, как обещала вывеска, ледяные, но все же освежали.

Рядом с киоском располагались туалеты. Из-за двери одного из них слышалась песня текущего крана: крупные капли шлепались на каменный пол в затейливом и тревожном ритме.

– И это притом, что везде нехватка воды. Только послушайте, какое позорное разбазаривание! – сказал отец. Он пил «Лимку» через соломинку, ожидая, когда последний пустой булькающий звук сообщит, что уже ничего не осталось. – Немного досадно. – Он снял темные очки, чтобы посмотреть на фотографию, но почти ничего не сказал. – А мы три часа простояли в очереди.

– Это нормально, – сказала мама. – Бхагван-Баба никогда не говорит, если не задавать ему конкретные вопросы. Джахангир даже рта не раскрыл сидхо-падхо[174], чтобы сообщить что-нибудь вразумительное. Ни слова. Чего тогда ждать от Бхагван-Бабы?

– Но ты сказала, что сама объяснишь…

– Я сказала, что начну за тебя. Это не значит, что ты должен демонстрировать отсутствие интереса к собственной проблеме.

– У меня нет проблем. Проблема у тебя, потому что она тебе не нравится.

До этого момента день проходил без споров. Теперь, похоже, жара и пыль сделали свое дело.

– Я никогда не говорила, что она мне не нравится. Но что с тобой говорить? Ты не хочешь меня понять. Мы все решили поехать, и тебе следовало показать больше заинтересованности. В результате мы так и не знаем, что для тебя лучше.

Джахангир вернул в киоск пустые бутылки из-под «Лимки». На потолке зала ожидания висел без всякого движения вентилятор, и Джахангир, встретившись глазами с продавцом, указал на него.

– Проблемы с электричеством, – пояснил тот, – лампочки тоже не горят. Вечером продаю с фонарем, а керосин-то не дешев. Вот и цены на напитки подскочили.

Джахангир безразлично кивнул и снова сел на скамейку.

– Бхагван-Баба сказал немного, но все-таки мне кажется, что он дал ответ. Он сказал, что жизнь – это ловушка, забитая паутиной. Спросите себя, что делает разумный человек, если перед ним ловушка. Пытается ее избежать, держаться подальше. Так что я думаю, Бхагван-Баба хотел сказать, что Джахангиру надо держаться подальше от этой девушки.

Отец был доволен своим толкованием.

– Но если Бхагван-Баба имел это в виду, то почему не сказал прямо? – удивилась мать. – Всякий раз, когда мы к нему обращаемся, он дает нам простые ответы на понятном языке.

– Не знаю. Для поступков Бхагван-Бабы всегда есть причина. Это понятно. По-моему, его слова звучали как предостережение для Джахангира.

– Но Джахангир ничего не говорит. Ты опять молчишь, как и у Бхагван-Бабы. Скажи нам, о чем ты думаешь.

Ему очень хотелось ответить: о той картине, которая и потрясла его, и смутила, когда однажды вечером он пришел домой, переоделся, а потом собрал снятые вещи в кучу, чтобы гунга постирала их утром. Через несколько минут он вернулся, потому что забыл в кармане ручку. Но там он увидел мать, которая нюхала и пристально разглядывала под лампой тонкую матерчатую вставку в его трусах. Хотела найти запах недозволенного секса? Пятна, подтверждающие подозрения в распутстве девушки? Доказательство, что ее мальчика растлил суккуб из плоти и крови? Увидев его, мать начала отсчитывать положенное количество вещей для утренней стирки.

Ему только отчасти удалось скрыть грубые нотки раздражения, закравшиеся в его голос:

– Ты все время говоришь: «Девушка, девушка, девушка». Но ты ведь знаешь, что ее зовут Бехроз. Почему не назвать по имени? Думаешь, если произнесешь ее имя, она станет более реальной, чем на самом деле?

Родители смущенно заерзали.

– В последнее время ты с нами совсем не разговариваешь, – сказала мама. – В школе ты таким не был. Помнишь, как ты приходил домой и все мне рассказывал? Немного сливочного масла, которое мы могли себе позволить, я всегда оставляла для тебя, заваривала тебе чай, помогала с домашним заданием. А как ты бегал к доктору Моди каждое воскресенье в десять часов со своими марками?

Те счастливые годы вызвали задумчивую улыбку на ее лице. Она подняла руку, словно хотела погладить его по щеке. Но воспоминания также обострили неурядицы сегодняшнего дня, и ее жест так и остался незавершенным.

– Если ты плохо себя вел, мы никогда не наказывали тебя, как другие родители. А вот старуха Карани из корпуса «В» заставляла своего парня в виде наказания стоять голым на лестнице, чтобы ему было стыдно. Сейчас он блестящий бухгалтер-эксперт с дипломом, но бедняга до сих пор не совсем оправился от той жестокости. А доктор Моди, да упокоится его душа, хлестал слева направо по лицу своего сына Песи. Прямо на площадке во дворе Фирозша-Баг, чтобы все видели.

Мама остановилась, вспомнила, о чем хотела сказать, и продолжила:

– Может, мы беспокоимся, потому что ты так сильно переменился. Раньше тебя волновали наши проблемы, ты переживал не меньше, чем папа или я. А теперь мне кажется, что ты становишься все более эгоистичным. Так что прикажешь думать? Только то, что твоя новая жизнь в колледже, новые друзья и эта девушка – Бехроз – тебя изменили!

– Опять мы начинаем спорить. Не стоит сейчас об этом говорить, – сказал отец. – Мы все слишком устали.

– Но я хочу сказать вам, что думаю, – ответил Джахангир. – Бхагван-Баба говорил о ловушке. Но он еще сказал, что с этим никто ничего не может поделать. Никто – значит ни вы, ни я, ни сам Бхагван-Баба. Тогда в чем смысл предостережения, если сделать все равно ничего нельзя?

– Видишь, что я имею в виду? – спросила мама, с отчаянным видом повернувшись к отцу. – Что я имею в виду, когда говорю, что он переменился? Он слушает все эти лекции по логике и философии, чтобы давать нам умные ответы. Мы с трудом наскребли ему денег на обучение – и вот результат. Не боится даже переиначивать слова Бхагван-Бабы. Не забудь: все твои способности и мечты уехать в Америку никак не реализуются. Эта девица тебя переделает и будет держать здесь. Ты закончишь свои дни, как мы с отцом, в бедности и грязи.

По громкоговорителю объявили электричку до Центрального вокзала Бомбея. Поезд уже подошел, когда мама обнаружила, что они оставили бумажный пакет с апельсинами, которые благословил Бхагван-Баба. Джахангир бросился в зал ожидания, а потом назад в купе, где нашлись свободные места.

– Ешь по одному апельсину следующие три дня, – сказала мама. – Это тебе поможет ясно увидеть свою проблему.

Джахангир не сказал Бехроз о Бхагван-Бабе. Она отвергнет старца как обманщика, причислив к сообществу жуликов и шарлатанов, в которых нет недостатка в Бомбее. К тем, кто продает амулеты и снадобья и чья деятельность процветает среди людей как образованных, так и невежественных. Это приведет к ссоре, а Джахангиру не хотелось оказаться в положении защитника Бхагван-Бабы.

Джахангир пропустил еженедельное занятие хора и пошел в Висячие сады. Он отправился короткой дорогой через холм, как часто ходил с ней. Он раздумывал над словами Бхагван-Бабы. Не то чтобы это имеет хоть какое-нибудь значение – все время уверял он себя. Так, значит, он сказал «ловушка». Подразумевая, что Бехроз меня в нее заманила? Это абсурд. Зачем ей это надо? Уж если на то пошло, это он заманил Бехроз, соблазнив ее своей меланхолической внешностью, грустным и нежным видом, который так ему идет, и своей робостью. Или же Бхагван-Баба имел в виду ловушку в более широком – почти космическом – смысле слова, и тогда он, его родители и Бехроз – все оказались в ловушке и должны научиться как-то жить в ее пределах? Такое толкование, по крайней мере, имело метафизическую притягательность.

Солнце почти село, когда он пришел в Сады. Существовала еще одна возможность: он не мог порвать с Бехроз, даже если бы захотел, потому что такие вещи человеку вообще неподвластны. Какая смехотворная мысль, будто их отношения возникли благодаря некоей высшей силе!

В будние дни в Садах не было никого, кроме айя со своими подопечными или пожилыми людьми, совершающими моцион. С наступлением темноты все уходили. И тогда появлялись парочки в поисках уединения в тени кустов и деревьев. Но вскоре после наступления сумерек по Садам начинали слоняться ватаги молодых ребят, выгоняя любовников из укрытий. Они вставали неподалеку, смеялись или выкрикивали непристойности, подбадривая своих жертв и сопровождая свои скабрезности развратными жестами, отчего парочки убегали в смущении и отчаянии.

Джахангир гулял, пока не зашло солнце. Айя с маленькими детьми ушли, забрав с собой коляски и игрушки, и стайки воробьев в темнеющих небесах с назойливым чириканьем проводили их к выходу. Он мог продолжать встречаться с Бехроз, как будто ничего не произошло. Но тогда всем снова будут отравлять жизнь перебранки, сцены на грани истерики и язвительные упреки. «В определенном смысле слова Бхагван-Бабы справедливы, – думал он, – жизнь действительно ловушка – и я не могу решить обе проблемы. Сколько еще продлится этот страшный раздор, не нанеся ущерба чему-то жизненно важному?» Он никак не мог понять, каким образом столь огромное несчастье свалилось на их еще совсем недавно такую счастливую и любящую семью. Все закончится чем-то ужасным, какой-то отвратительной неразберихой, если все пойдет в том же нервном, озлобленном духе.

Он вышел из Садов через ворота, противоположные тем, в которые вошел. Там, где сидел шик-кабабвала[175], обмахивая угли, а рядом стояла корзина, где лежали заготовленные шампуры с нанизанными кусками говядины и печени. Мужчина узнал Джахангира и кивнул. Теперь – через дорогу в парк имени Камалы Неру с живой изгородью, подстриженной в форме животных и птиц. При ярком солнце на эти фигуры, когда их только что подровняют, смотреть приятно. Но сейчас наступали последние минуты сумерек, и они уже были почти неразличимы. Их формы наплывали на вас, странные и неземные, не обладая ни природной стихийностью, ни ухоженной упорядоченностью, приданной человеком.

Джахангир быстро оттуда ушел. Там было что-то жутковатое. Назад в Висячие сады, а затем в сторону дома, вниз по склону.

Но по дороге он решил слегка отклониться от маршрута и заглянуть на детскую площадку. Подходя к ней, он почувствовал, что его сердце забилось сильнее. Интересно, будут ли там те, кто обычно приходит тренироваться.

Он услышал тяжелое дыхание людей раньше, чем их увидел, поспешил завернуть за угол живой изгороди и встал на свое старое место. Незаметный для них, он смотрел на движения потных тел. К нему вернулось прежнее восхищение при виде этих перекатывающихся, выпирающих мускулов. В их ритмичности и симметрии, в уверенной пульсации, в послушных реакциях конечностей он вновь ощутил то, что всегда находил до странности притягательным, и вспомнил занятия в спортзале школы Святого Хавьера: запах пота, разлитый повсюду дух товарищества, похлопывание по оголенным плечам, выискивание самой волосатой груди, самых мохнатых подмышек, самых длинных лобковых волос, захваты и толчки, веселье, частью которого он никогда не был, вечно не принятый в компанию, вечно сам по себе.

И сейчас, когда он смотрел на этих парней, вечерами качающих свое тело, его охватило дикое желание. Выйти из укрытия, дотронуться до их мускулатуры, почувствовать ее крепость, присоединить свое тело к этим движущимся телам. Поучаствовать в дружеском соревновании – кто больше отожмется, кто победит в армрестлинге. Или вместе что-нибудь кряхтя поднимать.

Но длилось это лишь мгновение. У меня так никогда не получалось, буду выглядеть дураком. Посмеявшись над собой, он почувствовал себя лучше и двинулся дальше. Как будто напряженные, тугие мускулы этих тренирующихся людей размяли и отбросили его беспокойство и тревогу по поводу Бехроз, Бхагван-Бабы и родителей. Нет никакой ловушки, я сам могу управлять своей судьбой.

Чтобы узнать, где он был, мама начала задавать наводящие вопросы. Осторожно подходила поближе в надежде рассмотреть его лицо, нет ли там подозрительных отметин или пятнышек, а также рубашку и воротник на предмет сомнительных потертостей. Вместо того чтобы проигнорировать это обычное обследование, он сказал:

– Ты ничего не увидишь. Бероз никогда не красится, когда мы идем целоваться-обжиматься.

Мать схватилась за горло обеими руками.

– Когда сын говорит матери такие непристойные слова, это конец.

Папа одернул его в свойственной ему более мягкой манере:

– Тебе должно быть стыдно так разговаривать.

На следующий вечер его опять потянуло в Висячие сады. Отсутствие дождя явственно проявлялось в померкшей пышности лужаек, но радостно было видеть, что кое-где зелень еще сохранялась. Все фонтаны стояли без воды, цветные фонарики не горели, а маленький водопад превратился в серый, высушенный солнцем каменистый склон. После нескольких минут бесцельного блуждания он подошел к уступу, выходящему на море, самому уединенному месту в Садах. Со всех трех сторон он был окружен густым кустарником и деревьями, а с двух деревянных скамеек открывался прекрасный вид на пляж Чаупатти, от «Ожерелья королевы» и дальше по Марин-драйв до современных небоскребов, выросших, как грибы, в Нариман-Пойнт.

Однажды прохладным декабрьским вечером они с Бехроз уже приходили сюда. Тогда обе скамейки стояли свободные. Дул легкий ветерок. Они сели, он обнял ее, и они стали смотреть на небо, чтобы заметить первую звезду. Банд любителей подглядывать нигде поблизости не наблюдалось, и у Джахангира созрел план: когда стемнеет, повернуть к себе ее голову и поцеловать. Через несколько мгновений она протянула руки к его лицу – похоже, у нее тоже был свой план. Но тут раздались шаги. Он замер и, вырвавшись из ее рук, отпрянул.

Пришедшие мужчина и женщина заняли вторую скамейку и начали страстно целоваться. Казалось, руки мужчины сновали повсюду – скользили вниз по женской блузке, поднимались вверх по юбке. Джахангиру и Бехроз не надо было даже смотреть, они и без того чувствовали это лихорадочное хватание.

Когда наконец Джахангир украдкой бросил взгляд на тех двоих, мужчина уже лежал на спине на скамейке с расстегнутой ширинкой. Лицо женщины было спрятано у него в паху. Стоны наслаждения. И откуда-то издалека пришло смутное воспоминание, которое его страстному желанию смотреть противопоставило экстренную необходимость уйти, закрыть глаза, выкинуть все из головы. Это случилось вечером на веранде у них в квартире. Маленький мальчик стоял рядом с матерью у окна, дыша вечерним воздухом и заглядывая за стену дворовой площадки. Со стороны Тар Галли появилась какая-то развеселая компания, а по главной улице шли три молодые женщины. Когда расстояние между двумя группами сократилось, один из мужчин вдруг сложил обе руки у себя в паху и сказал что-то, чего не смог разобрать маленький мальчик, что-то про соску, рот и деньги. Со стороны девушек послышалось хихиканье. Мальчик старался разглядеть, что последует потом. Но мама оттащила его, сказав, что он не должен смотреть на непотребное поведение мерзких мавали[176] и дурных женщин, что ему следует забыть все, что он видел и слышал, иначе бог накажет и его, и весь их дом.

Вечер был испорчен. Когда они поднялись, чтобы уйти, появился обходивший Сад ночной сторож. Пара, занимавшаяся оральным сексом, не заметила ни стука его колотушки, ни других способов привлечь внимание. Наконец, не подходя к ним, сторож крикнул зычным голосом пуштуна:

– Аррэ, бхайсахиб[177], лежать на скамейках запрещено. Пожалуйста, сядьте ровно.

И парочка распалась.

Сторож ушел, за ним последовали Джахангир с Бехроз. Джахангир бросил взгляд назад – те двое опять опустились на скамейку, и рот женщины снова приблизился к паху мужчины. Удаляясь, Джахангир вспомнил, как в панике вырвал свое лицо из рук Бехроз.

– Извини, – сказал он. – Просто так получилось.

Он завязал тугим узлом свое отчаянное желание, спрятав в нем всю боль, и молча спустился по склону. Образ парочки на скамейке, отдававшейся дикой и отчаянной похоти, без конца вставал у него перед глазами.

Сейчас Джахангир сидел на траве под фонарем рядом с тем уступом. Уступом и скамейками. Везде эти скамейки. В электричке скамейки с пятнами пана – места третьего класса. У Бхагван-Бабы скамья на веранде – садись, и он задаст тебе загадку. Еще одна в зале ожидания, чтобы на ней пить теплую «Лимку». А скамья на уступе – для уроков фелляции и влажных снов, от которых по бедрам стекали струйки, делая, к его стыду, штанины пижамы словно накрахмаленными, так что гунга, наверное, с интересом рассматривала их перед стиркой.

На него полетел град мелких камушков, попавших ему в голову, шею и спину. Он подскочил. Увидел удирающих трех мальчишек. Погнался было за ними, но остановился. Что я буду делать, даже если поймаю этих пацанов?

Его трясло, и он не смог снова сесть. Дышал тяжело. Часто и коротко. Руки дрожали. Подмышки намокли. Он решил пройтись. На детскую площадку. В вечерний тренажерный зал. Где оборудование для детских игр превратилось в брусья для бедняков, где люди без гроша в кармане использовали для качания пресса качели-балансиры, а вместо утяжелителей брали плитку. Да, эти накачают мускулатуру. Так или иначе.

Они пришли в сумерках, разделись до ланготи[178] и маек. Быстрым движением чуть поправили выпуклость между ног. Подоткнув и приладив то, что под ней. Затем профессионально затянули ремни.

Их тела двигались в ритме разнообразных упражнений, и снова Джахангир почувствовал острое желание присоединиться – присоединиться к этим перекатывающимся, потным мускулам в их постоянном движении. Он представлял себе, как каждый вечер будет встречаться с этими людьми, раздеваться вместе с ними до шорт и судры. Вместе, в своем мужском братстве, они будут потеть и дышать, а закончив упражнения, пойдут, взявшись за руки, со смехом и шутками есть горячий и острый шашлык и пить сок из сахарного тростника. Может, он даже научится курить с ними биди[179].

Он серьезно думал начать тренировки. Устал быть щуплым, сутулым слабаком. Начнет он дома, без посторонних, а когда его тело укрепится, он сможет присоединиться к тем людям на свежем воздухе. Конечно, они будут только рады. И их братство станет достаточным и исчерпывающим.

В субботу он пойдет к Бехроз домой и скажет, что должен поговорить с ней о важном деле. И разорвет с ней спокойно, без всяких ссор.

Он продумал все пункты своей речи. Закончить он решил мыслью, что их отношения делают всех несчастными: прежде всего его родителей; ее, кстати, тоже, потому что она им не нравится, а она не выносит их влияния на него. Теперь она сможет продолжить жить той жизнью, которой жила до того, как он нарушил границы ее приватности. Да, нарушил границы приватности. Хорошее выражение, надо будет так и сказать.

В наступающей темноте ему захотелось пойти в парк имени Камалы Неру по ту сторону дороги. Мали[180], наверное, хорошо поработал – вокруг кустов живой изгороди лежали кучи подрезанных веточек и листьев. Скульптурные фигуры были великолепны: вот-вот готовые улететь птицы, почти опрокинутые в темноту верблюд, слон и жираф. Но все они замерли без движения. В ловушке, как сказал Бхагван-Баба. Да, именно так он сказал. Сгодилось бы название «Философия для робких сердцем и слабых духом». Или еще лучше – «Путь скульптур из живых изгородей».

Когда в субботу вечером Джахангир пришел к Бехроз, она была дома одна. Родители ушли, служанка тоже.

– Ты не был в четверг на репетиции хора, – осуждающе сказала она и закинула ногу на ногу. Юбка скользнула выше колен, оголив часть бедра, но она ее не одернула.

Джахангир занервничал, ощущая в этом что-то вроде вызова. Оттенок враждебности, витавший в воздухе, сократил расстояние между ними, и они почувствовали себя еще ближе друг к другу. За окном во дворе играли в волейбол, и в квартире были слышны глухие удары мяча о человеческую плоть.

– Извини. У меня было одно очень важное дело. Оно связано с нами. Я бы хотел с тобой поговорить.

Нотки официальности в этих коротких, законченных предложениях его приободрили.

– Ты впервые одна дома, – начал он, вторя ее недовольному тону.

– Ты не приходил с прошлых выходных. Может, родители решили, что мы расстались и им не надо торчать здесь и охранять мою девственность.

Джахангир отвернулся и посмотрел в окно. Он чувствовал себя очень неловко, когда она говорила в такой манере. Квартира располагалась на первом этаже на возвышении над дворовой площадкой, и он мог видеть перелетающий через сетку волейбольный мяч, но не бьющих по нему ребят. Оставалось еще несколько минут дневного света. Когда комната начала погружаться в темноту, Бехроз потянулась, чтобы включить настольную лампу. От этого движения ее юбка поднялась еще выше.

– Родители ушли на свадьбу в Альблес-Баг. Раньше одиннадцати не вернутся, – сказала она.

– А Шанти?

– Отправилась к своей семье. У нее выходной.

– Я не смог прийти в прошлое воскресенье. Ездил с родителями к Бхагван-Бабе.

– Снова видно веревочку, – прервала она его.

Он пошарил рукой у себя за спиной, подумав, что у него из-за пояса торчит кушти.

Она презрительно рассмеялась.

– Да я не про кушти, а про супердлинную завязку от передника твоей мамочки. Но все равно расскажи мне о своем Бабе. Это интересно.

– Если ты собираешься надо мной издеваться до того, как я…

– Прости. Продолжай.

Джахангир описал визит к Бхагван-Бабе и его слова. Он остановился перед объявлением своего решения. Поправив на коленях юбку, Бехроз спросила:

– Разве это на что-то влияет? Ты ведь не веришь всей этой галиматье?

– Но это не причина…

– Твои родители пойдут на все. Ты же знаешь, они меня ненавидят.

– Они тебя не ненавидят… – начал он и остановился.

Его продуманные предложения, идеально выкованные для данного случая, теперь казались глупыми – он понял, что всегда это знал, даже когда репетировал свою речь в Висячих садах. Он посмотрел в окно. Мяч больше не летал через сетку, а мальчики пошли то ли домой, то ли к бхельпуривале[181] немного перекусить. Внезапная темнота наступила из-за огромных туч, помешавших постепенному переходу от сумерек к ночи. На окне развевались занавески, временами хлопая с ужасной силой.

Решение, принятое в Висячих садах, не успокаивало. Совсем не успокаивало. Не давало никакой поддержки. Наоборот, оно вдруг начало испаряться. Куда делись спокойствие и ясность, которые он испытывал в тот вечер в Висячих садах? Как они могли возникнуть и исчезнуть так быстро? Чтобы вновь обрести эту ускользающую уверенность, он вообразил себя в Садах среди тех людей на тренировке, фигурных живых изгородей, чирикающих воробьев. Но сейчас эти образы бесцельно проплывали в его сознании. Все это не имело никакого смысла.

Увидев его измученное лицо, она подошла и села рядом с ним на диван. Ее рука скользнула в его ладонь, из ее карих глаз исчезло презрение, они смягчились. Она придвинулась, и он обнял ее рукой. Тревога и смятение отступили. Он вспомнил тот случай на скамейке на уступе холма, то, что могло стать их первым поцелуем, если бы им не помешала неудержимая, грубая, откровенная страсть другой пары. Сегодня им никто не помешает. Бехроз выключила лампу. На улице очень далеко послышались первые удары грома и упали первые капли дождя. Вскоре в воздухе почувствовался целебный запах свежей земли.

Дождь все еще шел, когда Джахангир бежал домой. Прохожие пережидали ливень, спрятавшись под маркизами магазинов или навесами зданий – в любом подвернувшемся укрытии. Лица у всех сияли от радости, потому что наконец пошел долгожданный дождь. Сильней всего было ликование в районе джхопадпати[182], где даже в лучшие времена на сто двадцать жителей приходился лишь один водопроводный кран или, если повезет, работавший с перебоями пожарный гидрант. Дети и взрослые намыливали свои тела и лохмотья – все, что могли. Они с благодарностью стояли под очищающими водами, которые лились с небес. Матери мыли голых младенцев под аккомпанемент их веселых писков. Некоторые женщины чистили свои закопченные, жирные кастрюли и сковородки. От джхопадпати к главной улице уже текли по мостовой маленькие ручейки мыльной воды.

Джахангир промок до нитки. Но он этого не замечал, как не замечал ничего вокруг. Он не обращал внимания на этот праздник дождя, на его свежесть и изобилие, на восхитительную прохладу и удовольствие, разлитые в воздухе, который всего час назад был смрадным и таившим угрозу.

Огромными отчаянными прыжками он перемахивал через лужи. Некоторые были ему по щиколотку, и в ботинках вскоре захлюпала вода, но он все бежал вперед. По щебенке недостроенного тротуара бежать было невозможно, поэтому он переместился на проезжую часть.

Фары автомобиля высветили его мокрую фигуру, и послышался раздраженный гудок. По лицу Джахангира стекал пот вперемежку с дождем. В такую погоду ждать автобуса до Фирозша-Баг было бессмысленно, ушло бы слишком много времени. Он задыхался, ловил ртом воздух, но не замедлял свой бег. Его несчастное, измученное сознание не могло избавиться от фигуры Бехроз на диване, от ее волос, падающих на нежные, повлажневшие карие глаза.

Только представить, что всего несколько минут назад он сидел с ней рядом на этом диване, они держались за руки и были так близки. В тот момент ему казалось, что лучше ничего нельзя и представить.

– Прямо как в индийском кино, да? – сказала она, улыбаясь, и добавила лукаво, из-за чего он покраснел: – Не хватает только, чтобы мое сари промокло от дождя и стало прозрачным. А саундтрек с громом и молнией просто идеален для любовников.

Любовников? Это был намек? Она провела рукой по его волосам.

– Скажи своим родителям и Бабе, что у них ничего не получилось.

Джахангир прижался щекой к ее щеке, примирившись с миром и всеми его сложными переплетениями. В темноте его глаза блуждали по комнате и наткнулись на стенные часы (в свете молнии они показали восемь пятнадцать), очертания книжного шкафа, пианино и бюст хмурого Бетховена.

Восемь пятнадцать. Это правильное время? Надо выяснить. Покрытые радием цифры на циферблате его собственных часов светятся в темноте и покажут правильное время. Он неловко подвинулся и попробовал высвободить руку. Она сразу же это заметила.

– Если хочешь посмотреть на часы, не стесняйся.

И стряхнула его руку.

– Мне надо быть дома в восемь.

Он посмотрел на часы.

– Я знаю. Когда мы встречаемся, ты всегда мне об этом напоминаешь.

– На моих часах почти восемь. Они поставлены по нашим домашним часам. Мы в это время садимся ужинать, – извиняющимся голосом проговорил он, как будто все сразу должно было встать на свои места. Опять полные, короткие предложения, несущие уверенность. Он встал.

– Уйти домой к мамочке для тебя важнее, чем…

Она замолчала. На мгновение ее взгляд остановился на взбитых для удобства подушках, которые были разложены на диване и все еще хранили тепло их тел, а потом вернулся к его лицу. Джахангир не ответил. Только еще раз посмотрел на часы. Впопыхах привел себя в порядок – заправил рубашку, выровнял складку на брюках, пригладил растрепанные волосы – торопился успеть по маминым часам.

Бехроз в остолбенении смотрела на это проявление ужаса, на его превращение из мужчины в испуганного мальчика.

– Успокойся, слышишь? У твоей мамы мир не уйдет из-под ног, если ты опоздаешь. Неужели ты до сих пор не понял? Все это – ее тактика, чтобы…

– Я уже говорил тебе: я знаю, что это тактика, – огрызнулся он. – И я поступаю так, потому что сам этого хочу, потому что в ее жизни и без того много переживаний, потому что я не хочу добавлять к ним другие. Потому что, потому что, потому что! Хочешь, чтобы я опять все это повторял?

Затем он наклонился и натянул носки. Уходя, он обернулся и только сейчас увидел то, чего никак не ожидал, – две слезинки свисали с ее нижних ресниц.

И одновременно с образом, который ни за что не желал исчезать, возникла муторная мысль, ударившая его под дых, как приступ тошноты, – единственное толкование слов Бхагван-Бабы, которое он не рассматривал во время размышлений в Висячих садах: ловушку ему подстроил сам Бхагван-Баба. И обманом привел его к такому концу.

Джахангир бежал по улицам, как умалишенный, дрожа, мучаясь, сомневаясь, то и дело глядя на часы. Дышал так тяжело, что, наверное, мог свалиться в обморок. Наконец завернул во двор и спотыкаясь поднялся на три ступеньки крыльца корпуса «С», а оттуда в лифт.

Он позвонил в дверь. Дал один короткий звонок. Палец соскользнул, и рука вяло опустилась вдоль туловища. У него не хватало сил завершить условленный сигнал членов семьи: два коротких звонка и один долгий.

Мама открыла небольшую щель, не снимая цепочки.

– Решил меня одурачить одним звонком, да?

Джахангир замотал головой. Он вяло цеплялся за дверь и хотел ответить, но из-за нехватки воздуха не мог выдавить ни слова.

– Ты знаешь, который сейчас час?

Он кивнул и показал ей часы. Восемь тридцать.

– На этот раз ты перешел все границы. Твой отец говорит: потерпи, он еще мальчик. Еще мальчик, да, но этот мальчик залез на крышу.

Она оттолкнула его руку и плотно захлопнула дверь.

Все еще прислонившись к двери, он потянулся к звонку и стал звонить. Отчаянно, снова и снова: два коротких и один длинный, два коротких и один длинный, опять и опять, как будто этот знакомый сигнал волшебным образом откроет ему дверь. Дверь оставалась закрытой. В квартире стояла тишина. Он опустил руку. Соскользнул на пол и сел ждать.

Дыхание восстановилось, но мокрая одежда прилипла к телу, и он очень замерз. Когда он ходил в школу, мама, если утром шел дождь, сопровождала его с полотенцем, сменой носков и ботинками. В школе она сушила ему ноги, надевала новые носки и вместо резиновых сапог давала сухие ботинки.

Он достал носовой платок и вытер лицо, потом откинул назад мокрые волосы. С балкона в дверь дул порывистый ветер. Джахангира затрясло от холода, и он, шаркая, перебрался в узкий коридорчик, прикрытый лестницей. Посмотрел на часы. Все еще восемь тридцать. Наверное, остановились, залитые дождем. Это был подарок от мамы и папы за диплом с отличием на экзамене Комитета по подбору кадров. Он надеялся, что соседи не станут выглядывать из своих квартир, иначе новость разлетится по всем трем корпусам Фирозша-Баг. Тогда мальчишки придумают ему новые прозвища. Он дремал, прислонившись к стене, пока его не разбудило легкое позвякивание снимаемой цепочки.

Уроки плавания

Сегодня хорошо слышно, как скрипит кресло-каталка проезжающего по коридору старика, хотя в некоторые дни это лишь тихое жужжание. Может, тут играет роль, с какой силой он шлепается в него или как распределяется его вес. Обычно старик едет в холл и почти все время сидит там, беседуя с входящими или выходящими жильцами. Именно там несколько дней назад он впервые со мной заговорил. Я ждал лифта, вернувшись из «Итона»[183] с новыми плавками.

– Здравствуйте, – сказал он.

Я с улыбкой кивнул.

– Какой прекрасный летний день!

– Да, – ответил я, – погода чудесная.

Он подвинул кресло, чтобы встать напротив.

– Сколько мне лет, как вы думаете?

Я посмотрел на него с удивлением. Тогда он добавил:

– Ну, давайте. Попробуйте догадаться.

Я понял, в чем дело. Ему можно было дать около семидесяти пяти, хотя волосы все еще были черные, поэтому я сказал:

– Шестьдесят пять?

Раздался смешок, переходящий в хрип.

– В следующем месяце мне будет семьдесят семь.

Я почти угадал.

С тех пор я слышал, как он несколько раз задавал этот вопрос, и все играли по правилам. Липовые догадки варьировались в диапазоне от шестидесяти до семидесяти. Если он бывал приодет, цифра называлась поменьше. Когда старик сидит в холле на диване и смотрит бессмысленным взглядом на парковку, он напоминает мне дедушку. Единственная разница в том, что он сидит с неподвижностью жертвы инсульта, а у дедушки из-за болезни Паркинсона руки и ноги ходили ходуном. Когда дедушка уже не мог держать газету «Бомбей самачар»[184] так, чтобы ее можно было читать, он шел на веранду и там сидел и смотрел пустым взглядом на машины, проезжающие мимо Фирозша-Баг. Или махал всем, кого видел во дворе: Рустом-джи, Нариману Ханотии в его «мерседес-бенце» 1932 года, толстой айе Джакайли с хозяйственной сумкой, качравали с ведром и длинной бамбуковой шваброй.

Португалка, живущая на другой стороне коридора, кое-что рассказала мне о старике. В нашем многоквартирном доме она занимается связями с общественностью. Чтобы собирать и распространять информацию, она позволяет себе без стеснения распахивать свою дверь, если появились какие-нибудь интересные новости. Подглядывать в щель или глазок – это не для нее. Она напоминает мне героиню фильма – кажется, он назывался «Босиком по парку»[185], – которая оставляла пустые банки из-под пива на лестничной площадке, чтобы проходивший человек споткнулся и таким образом подал ей сигнал. Но Португальской Женщине (ПЖ) не нужны банки из-под пива. Громыхания открывающихся и закрывающихся дверей лифта вполне достаточно.

За стариком присматривает дочь. Он жил один до инсульта, который совпал с разводом его младшей дочери в Ванкувере. Она вернулась к нему, и они переехали в этот невысокий многоквартирный дом в Дон-Миллсе. ПЖ говорит, что дочь ни с кем в доме не разговаривает, но за отцом ухаживает хорошо.

Мама тоже хорошо ухаживала за дедушкой, пока его здоровье не ухудшилось и его не перевели в Парсийскую многопрофильную больницу. Паркинсон и остеопороз приковали деда к постели. Доктор объяснил, что бедро сломалось не потому, что дед упал, а он упал, потому что бедро, постепенно делаясь все более хрупким, сломалось в тот роковой день. Таков остеопороз – он выедает кости, и результат становится причиной. Эта болезнь необычайно широко распространена среди местных парсов, сказал доктор, но не объяснил почему. Одна из загадок. Мы избранный народ, когда речь идет об остеопорозе. И о разводе. В Индии самое большое число разводов приходится на парсов. Говорят еще, что парсийское сообщество самое европеизированное. Что здесь результат чего? Опять непонятно, где причина, а где следствие.

Для лечения бедра использовали шину Беллера. Мама в одиночку мужественно выносила подкладные судна и накладывала повязки на пролежни, которые вскоре мрачными предвестниками появились у дедушки на спине. Мамай-джи, из-за больной спины согнувшаяся в три погибели, ничем не могла ей помочь, поэтому требовалось, чтобы я поворачивал дедушку на бок, а мама меняла повязку. Но через три месяца врач обнаружил потемнение в дедушкиных легких, и его поглотила мужская палата Парсийской больницы. Денег на частную клинику у нас не было. По настоянию мамы я однажды его навестил. Она говорила, что благословение старого человека самое ценное и сильное, оно останется со мной на всю жизнь. В палате стояло несколько рядов кроватей, шум был ужасный, запахи тошнотворные, так что даже хорошо, что дедушка большую часть времени пребывал в полубессознательном состоянии.

Но мне следовало навещать его чаще. Когда еще до Паркинсона он выходил погулять, он приносил мне и Перси розовые и белые миндальные орешки в сахаре. Всякий раз вспоминая дедушку, я вспоминаю эти орешки и думаю: мне надо было чаще его навещать. Еще я об этом подумал, когда наш сосед, владелец телефона и потому чрезвычайно уважаемый человек, прислал своего сына сказать, что звонили из больницы и сообщили, что час назад дедушка умер.

Почтальон звонил в дверь как всегда долго и безотрывно. Мама пошла открывать, собираясь высказать ему свое недовольство, но потом передумала, не хотела рисковать: почтальон может и отомстить, этим почтальонам ничего не стоит уничтожить письмо. В наши дни работники стали много о себе воображать, вышагивают везде, как павлины, а все после лозунгов «Шив сена», что Махараштра для махараштрийцев, после постоянной угрозы забастовок и бомбейской банды[186], без всякого уважения к населению. Хуже всего ведут себя водители автобусов и кондукторы, как будто автобусы – это их собственность и они делают пассажирам одолжение. Звонят в звонок, когда ты еще не успел войти, водитель нарочно жмет на тормоз и движется толчками, чтобы стоящие пассажиры потеряли равновесие, а кондуктор хамит, если у тебя нет нужной мелочи.

Но когда мама увидела конверт с наклейкой «авиа» и с канадской маркой, ее лицо просияло, она сказала почтальону: «Подождите, – и пошла за монеткой в пятьдесят пайс. – Вот вам небольшой бакшиш[187], – сказала она, потом закрыла дверь, поцеловала конверт и побежала с криком: – Мой сын прислал письмо!» Отец оторвал взгляд от газеты и сказал: «Не сходи с ума, просто прочитай, ты же знаешь, какие он пишет письма, несколько строчек пустых слов "я в порядке, надеюсь, вы тоже, ваш любящий сын" – такие письма я и письмами-то не назову».

Мама открыла конверт, вынула единственный листочек и начала молча читать; радость, осветившая ее лицо при получении письма, постепенно исчезла. Отец, заметив это, понял, что был прав, он сказал: «Читай вслух, я тоже хочу услышать, что наш сын пишет на этот раз», и мама прочла: «Мои дорогие мама и папа, прошедшая зима была ужасна, весь февраль и март у нас были рекордно низкие температуры, и первый официальный день весны был холоднее, чем первый официальный день зимы, но сейчас становится теплее. Похоже, лето будет хорошее и теплое. Вы спрашивали про мою новую квартиру. Она маленькая, но совсем не плохая. Это просто короткое сообщение, чтобы вы знали, что я в порядке, и не беспокоились. Надеюсь, дома все оˊкей».

После того как мама положила письмо обратно в конверт, отец сказал, что все в жизни сына сокрыто молчанием и тайной: «Я до сих пор не понимаю, зачем он в прошлом году потрудился к нам приехать, если ему нечего было сказать; каждое его письмо – это короткое сообщение, чтобы мы не беспокоились. А о чем, по его мнению, нам беспокоиться? О его здоровье? В той стране все едят хорошо: и работающие, и безработные. Ему надо бы беспокоиться о нас при здешнем черном рынке и карточках, он что, уже забыл, как каждую неделю ходил в магазин отоваривать карточки и стоять в очереди, и что это за описание квартиры: совсем не плохая? А если мне понадобится метеорологическая сводка о канадской погоде, то я могу поехать вместе с Нариманом Хансотией из корпуса "А" в Мемориальную библиотеку имени Кавасджи Фрамджи: там есть газеты со всего мира».

Сегодня жарко. Две женщины загорают на травке неухоженной лужайки на краю парковки. Мне их хорошо видно из кухни. Они в бикини, и мне хочется рассмотреть их поближе. Но бинокля у меня нет. И машины тоже нет, чтобы выйти ленивой походкой и притвориться, что копаюсь под капотом. Обе женщины соблазнительно-сияющие. Время от времени они втирают в кожу лосьон: на живот, внутреннюю сторону бедер, плечи. Потом одна просит вторую развязать верх купальника и втереть немного под ним. Ложится на живот с развязанным верхом. Я жду. Молюсь, чтобы, когда придет время перевернуться, жара и солнечное марево заставили ее забыть, что купальник развязан.

Но солнце не такое жаркое, чтобы совершить для меня это чудо. Им пора идти в дом, и женщина переворачивается, умело придерживая чашечки, а затем вновь завязывает верх. Обе поднимаются, берут полотенца, лосьоны, журналы и возвращаются в здание.

Мне выпадает возможность увидеть их ближе. Мчусь вниз по лестнице в холл. Старик здоровается и спрашивает:

– Снова вниз?

– За почтой, – бормочу я.

– Сегодня суббота, – хихикает он. Почему-то ему это кажется очень смешным. Слежу за дверью, выходящей на парковку.

Через стекло вижу, что они подходят. Спешу к лифту и жду. Замечаю, что после яркого солнца их глаза с трудом привыкают к сумраку холла. И они уже не кажутся мне такими привлекательными, как из окна кухни.

Приезжает лифт, и я придерживаю дверь, приглашая их войти, как мне думается, галантным жестом. В флуоресцентном свете вижу морщинистую кожу, стареющие руки, провисшие зады, варикозные вены. Закончилась блестящая шутка, которую сыграли со мной солнце, лосьон и расстояние.

Выхожу, а они едут дальше на третий этаж. Мне предстоит готовиться к вечеру понедельника, моему первому уроку плавания. Средняя школа, расположенная позади нашего здания, предлагает, кроме обычного набора кружков макраме, керамики и гончарного дела, занятия для начинающих взрослых.

Женщина за стойкой регистрации вполне дружелюбна. Она дает мне возможность удовлетворить непреодолимое желание объяснить свое неумение.

– Вы из Индии? – спрашивает она. Я киваю. – Надеюсь, вас не смутит мой вопрос, но мне любопытно, потому что несколько минут назад одна пара из Индии, муж и жена, тоже зарегистрировались. В Индии плавание не очень распространено?

– Наоборот, – отвечаю я. – Индусы плавают, как рыбы. Я исключение из правила. От моего дома до пляжа Чаупатти в Бомбее всего пять минут пешком. Это один из самых красивых бомбейских пляжей, или был одним из самых красивых, пока его не изгадили. Как бы там ни было, хотя мы жили близко, плавать я так и не научился. Такое случается.

– Да, – сказала она, – так иногда бывает. Вот я, например. Не умею кататься на велосипеде. Всегда боялась на него забираться, думала, что обязательно упаду.

За мной скопилась очередь.

– Было приятно с вами поговорить, – сказала она. – Надеюсь, вам понравятся наши занятия.

Искусство плавания оказалось в западне, зажатое между дьяволом и глубоким синим морем. Дьяволом были деньги, которых вечно не хватало, что делало недоступными частные клубы для пловцов. А глубокое синее море на пляже Чаупатти было серым и мутным от мусора, слишком грязным, чтобы в него погружаться. Время от времени мы с мамой устраивали испытание своему мужеству, и она водила меня на пляж, где пыталась научить плавать. Но, плескаясь в воде, мы выдерживали лишь несколько минут. Рано или поздно что-нибудь всплывало и касалось наших ног, бедер или пояса, в зависимости от того, насколько глубоко мы заходили. Нам становилось противно, и мы вылезали на берег.

Образ воды периодически возникает в моей жизни. Пляж Чаупатти, а теперь бассейн в средней школе. Этот универсальный символ жизни и возрождения меня только расстраивает и больше ничего. Может, бассейн все же изменит столь плачевную тенденцию.

Когда образы и символы встречаются в таком изобилии, простираясь или катясь волнами по странице без хитростей и уловок, хочется сказать, как они очевидны и безыскусны. Символы, в конце концов, должны быть неподвижными и нежными, как капельки росы, маленькими, однако переливающимися разнообразными смыслами. Но что происходит, когда на странице самой жизни ты встречаешь постоянно колышущееся, обхватывающее тебя со всех сторон, огромное грязное море? Капелькам росы и океанам определено место – каждому свое. Нариман Хансотия, несомненно, знал это, когда рассказывал свои истории ребятам из Фирозша-Баг.

Море в Чаупатти было обречено принимать ежедневные жизненные отправления в их конечной стадии. Казалось, что чем грязнее оно становится, тем больше привлекает людей – уличных мальчишек, нищих и бродяг, которые копаются в выброшенном на берег мусоре (или, возможно, это толпы людей сделали море еще грязнее? Еще один случай, когда причина и следствие размываются, не поддаваясь распознаванию).

Во время многих религиозных праздников по окончании положенных церемоний море также использовалось как хранилище предметов культа. Но такое использование должно быть нормировано, как выдача риса и керосина. В праздник Ганеша-чатуртхи под аккомпанемент барабанов и множества духовых инструментов людские процессии несли глиняные фигуры бога Ганеши с гирляндами и разнообразными украшениями. Музыка становилась все более безумной, чем ближе они подходили к Чаупатти и к месту погружения в море.

Был еще День кокоса, хотя он не пользовался такой же популярностью, как праздник Ганеша-чатуртхи. С точки зрения стороннего наблюдателя, бросание кокосов в море не такое уж красочное зрелище. Кроме того, мы использовали море, чтобы выбрасывать в него то, что осталось от парсийских религиозных праздников, в том числе цветы или пепел сандалового дерева, сгоревшего на священном огне. Их нельзя выкидывать с обычным мусором, но положено вручать заботам Авана Язада, владыки моря. Ему же отдавались и ненужные вещи, которые, однако, было жалко выбросить, например старые фотографии.

После смерти дедушки мы тоже кое-что отнесли в море. Начался прилив. Мы всегда сверялись с газетой, когда собирались совершать такие ритуалы. Отлив означал бы, что нам придется долго идти по топкому песку, пока не добредем до воды. Большая часть вещей затем часто выносится волнами на берег, но мы пытались забросить их как можно дальше и после этого ждали еще несколько минут. Если вещи сразу же не приплывали назад, можно было притвориться, что их теперь будет постоянно хранить Аван Язад, – мысль утешительная. Всего, что мы отправили в море, я не помню, но в пакете точно лежали дедушкины щетка и гребень, кушти и пилюли «Кемадрин», которые помогали ему справляться с болезнью Паркинсона.

Наши с мамой попытки плескания в море завершились по причине отсутствия энтузиазма с моей стороны. Мама тоже не очень настаивала из-за мусора. Но моей главной проблемой были мальчишки-беспризорники, похожие на голых рыбок, с маленькими бодрыми пенисами, дразнившие меня своим искусством, которые плавали под водой и неожиданно выскакивали вокруг меня или притворялись, что мастурбируют, – хотя, думаю, они еще были слишком маленькие, чтобы достичь эякуляции. Я чувствовал себя неловко. Оглядываясь назад, удивляюсь, что мы с мамой вообще так долго туда ходили.

Разглядываю плавки, которые купил на прошлой неделе. «Король серфинга, – написано на ярлыке, – сделано в Канаде и Fabriquе´ au Canada». Я понемножку учил французский по двуязычным ярлыкам в супермаркете. Эти плавки очень гладкие, в обтяжку, и расстояние от пояса до верхней части выпуклости минимальное. Не знаю, как у меня все в них поместится, хотя я, конечно, не хвастаюсь. Надел их, чтобы померить, и чувствую, что кончик члена маячит опасным образом близко к выходу. Прямо скажем, слишком близко, чтобы скрывать мои неизбежные фантазии в связи с уроками плавания: роскошная женщина в группе начинающих, при виде которой я мгновенно испытаю возбуждение, заметив украдкой размеры моего желания, посмотрит мне прямо в глаза и не таясь пойдет со мной, желая почувствовать наслаждение от моего соблазнительно смуглого азиатского тела, заинтриговавшего ее своей необычностью и высвободившего в ней на уроке плавания неконтролируемые порывы страсти.

Я бросаю «итонский» пакет и обертку в мусорное ведро. Плавки стоили пятнадцать долларов – столько же, сколько десять еженедельных уроков. Пакет с мусором почти полный. Я завязываю его и выношу. В коридоре пахнет лекарствами: старик, наверное, только что вернулся к себе.

ПЖ открывает дверь и говорит:

– Две дамы с четвертого этажа сегодня утром лежали на солнце. В бикини.

– Очень мило, – говорю я и иду к мусоропроводу.

Она напоминает мне Наджамай из Фирозша-Баг, хотя та занималась делом своей жизни несколько тоньше.

ПЖ скрывается за дверью.

Ответ пришлось писать маме, потому что папа сказал, что не хочет писать сыну, пока тот сам не напишет ему что-то вразумительное, слишком давно он игнорирует все папины вопросы, а если он желает держать свою жизнь в секрете, то прекрасно, но от отца он писем больше не получит.

Однако, когда мама начала писать, папа подошел и, заглядывая ей через плечо, стал говорить, какие вопросы задать, потому что, если они будут задавать одни и те же вопросы, может, до него дойдет, что их интересует все происходящее в жизни сына. Папа сказал: «Давай, спроси у него, чем именно он занимается в страховой компании, скажи, пусть запишется на какие-нибудь курсы в вечерней школе (у них там все так продвигаются), скажи, чтобы не расстраивался, если работа пока только канцелярская, будет хорошо работать – получит повышение, напомни, что он зороастриец: манашни, гавашни, кунашни. Лучше напиши еще и перевод: добрые мысли, добрые слова, добрые дела – он уже, наверное, забыл, что это значит, и скажи ему, чтобы молился хотя бы два раза в день и не забывал про кушти».

С грустью записывая все это, мама не верила, что сын до сих пор носит судру и кушти, и она удивилась бы, узнав, что он помнит молитвы. Когда она спросила сына, не надо ли прислать новые судры, он сказал: не беспокойся – Зороастрийское общество в Онтарио импортирует их из Бомбея для своих членов, и это было очень похоже на выдумку, но она оставила все в руках Господа, ибо что можно сделать, живя в десяти тысячах миль оттуда, только писать письма и надеяться на лучшее.

Потом она запечатала письмо, а адрес, как всегда, написал отец, потому что у него почерк гораздо аккуратнее, это важно, ведь она не хотела, чтобы канадский почтальон ошибся. Она сама отнесла письмо на почту: нельзя было никому доверять с тех пор, как на отправку корреспонденции поднялись цены, потому что люди просто отрывали марки для собственного использования, а письмо выбрасывали; единственный надежный способ – передать письмо сотруднику почты и заставить его погасить марки у вас на глазах.

На парковке Берта, наш суперинтендант, кричит на своего сына. Он возится с микроавтобусом. Это происходит каждое воскресенье, если погода хорошая. Наверное, все дело в микроавтобусе: Берте он не нравится, потому что я наблюдал мать и сына в других, более дружелюбных ситуациях.

Берта – крупная скуластая женщина из Югославии. О ее национальности мне поведала ПЖ. Берта говорит на весьма грубом рубленом английском. Я слышал, как в холле она выговаривала жильцам за поздно внесенную квартплату и невычищенные ворсовые фильтры в сушилках. Говорит она поразительно – слова падают, как валуны и булыжники, и невозможно предугадать, где и как случится очередной камнепад. Но ее славянские вопли, адресованные сыну, – другое дело. В этом случае слова летят быстро и неуклонно, как высокоточные снаряды, которые всегда бьют в цель. В конце концов сын с отвращением захлопывает капот, вытирает тряпкой руки и идет с мамой Бертой в дом.

Муж Берты работает на фабрике. Но каждый месяц теряет несколько рабочих дней, когда попадает под власть алкоголя. Берта зовет его алкашом – это слово часто используется в такие дни в ее славянских тирадах. Только его я и могу разобрать, когда оно грузно вываливается из ее летящих плотным строем югославских фраз. Муж сидит в холле, покачиваясь и принимая от жены словесную порку. Мешки под покрасневшими глазами, обвислые усы, небритый подбородок и грязные волосы совершенно беззащитны перед ядовитыми колкостями (яд действует одинаково во всех языках), исторгаемыми из глубины мощной арбузоподобной груди Берты. Никто не может заставить ее смутиться или вспомнить о своем положении и замолчать.

Никто, кроме старика, который только что появился.

– Доброе утро, – говорит он.

И Берта поворачивается, перестает орать, улыбается. Ее муж встает и устанавливает кресло старика в удобном месте. В холле будет тихо, пока там сидит старик.

Все безнадежно. Мой первый урок плавания. Я испугался воды. Интересно, когда это случилось, ведь я любил плескаться в волнах в Чаупатти. А тут всего лишь бассейн. Откуда взялся этот ужас? Попытаюсь вспомнить.

Имея на вооружении «Короля серфинга», вхожу в школу и иду к бассейну. К доске объявлений прикреплен листок с инструкциями для новичков. Все должны принять душ, после чего в восемь часов собраться у неглубокого конца бассейна. Когда я захожу в душевую, оттуда выходят трое молодых ребят, наверное, из предыдущей группы. Один из них зажимает себе нос, второй начинает негромко напевать: «Чурки все воняют карри». Третий, обращаясь к первым двум, говорит: «Скоро вся вода будет со вкусом карри». Все трое уходят.

Наша группа смешанная, но роскошной женщины из моих фантазий в ней нет. Приходится довольствоваться другой – в сплошном розовом купальнике, с каштановыми волосами и несколько выпирающим животом. С виду ей лет тридцать пять. Ничего особенного.

Инструктора зовут Рон. Почувствовав некоторую нервозность в группе, он пытается вселить в нас энтузиазм. Наконец мы в воде, в том конце бассейна, где неглубоко. Рон показывает, как лежать на спине, и спрашивает, кто хочет попробовать. Вызывается розовый купальник. Он ее поддерживает, просит откинуться назад и погрузить голову в воду.

У нее хорошо получается. И, когда мы смотрим на ее лежащее на воде тело, я замечаю то, что не было видно на суше: вьющиеся волоски, случайно выбившиеся из-под треугольника, покрытого розовым спандексом. Язычки волн, плещущиеся вокруг этой дельты, словно лаская и дразня, заставляют каштановые волоски оживать самым соблазнительным образом. Гребни и впадины маленьких волн, возникших благодаря движению наших тел, послушно омывают ее, и завитки то свободно колышутся внутри гребня, то прилипают к мокрым бедрам, сев на мель из-за неизбежных волновых впадин. Я мог бы бесконечно на это смотреть, и мне хочется, чтобы демонстрация лежания на воде никогда не закончилась.

Потом нам показывают, как нужно двигать ногами, схватившись за поручень и опустив лицо в воду. В лежании на воде и болтании ногами проходит почти час. Все это время я пытаюсь не упускать из виду розовый сплошной купальник, наблюдая краем глаза с разных углов выбившиеся лобковые волоски. Наконец Рон вызывает желающего для последней демонстрации, и я выхожу вперед. К моему ужасу, инструктор ведет группу к другому концу бассейна. Там, где глубина четыре с половиной метра. Вода такая прозрачно-голубая, что видно дно. Рон берет металлический обруч, прикрепленный к длинной деревянной палке. Он предлагает мне взяться за обруч, прыгнуть в воду и попробовать перебирать ногами, а он будет палкой меня направлять. Совершенно безопасно, говорит он. Демонстрация того, как движение ногами заставляет тело плыть вперед.

Отказываться поздно. Кроме того, я так испуган, что не смог бы найти подходящих слов, даже если бы захотел. Все, что он говорит, я делаю как во сне. Момент прыжка не помню. А потом понимаю только, что глотаю воду и барахтаюсь изо всех сил, цепляясь за обруч, потому что жизнь моя явно висит на волоске. Рон подтаскивает меня к поручню и помогает вылезти. Группа хлопает.

Мы расходимся, и у меня в голове одна мысль: а что бы было, если бы я отпустил обруч? Подо мной четыре с половиной метра воды. Меня передергивает, и я делаю несколько глубоких вдохов. Ну все! На следующей неделе не пойду. Инструктор – человек безответственный. Или его совершенно не волнуют жизни цветных эмигрантов. Вспоминаю троих парней. Может, бассейн – это прибежище какой-то расистской организации, поставившей своей целью уничтожение всех цветных пловцов, чтобы вода оставалась чистой и никто не глазел похотливо на их белокожих сестер.

Лифт поднимает меня наверх. Грохочут дверцы. Когда я заворачиваю в коридор с запахом лекарств, из своей квартиры высовывается ПЖ.

– Сегодня вечером Берта громко кричала на мужа, – сообщает она мне.

– Ну и хорошо, – отвечаю я, и она недовольно хмурится.

Старик сидит в холле. На руках у него толстые шерстяные варежки. Интересуется, как я поплавал. Наверное, видел, как я уходил вчера с полотенцем. Говорю, что неплохо.

– Когда-то я много плавал. Полезно для кровообращения. – Он хрипло дышит. – У меня все время холодные ноги. Холодные, как лед. И руки тоже.

Лето заканчивается, и я глупо отвечаю:

– Да, сейчас уже не так тепло.

При мысли о следующем уроке плавания мне становится худо. Но, перебирая в памяти тот кошмарный понедельник, вспоминаю выбившиеся из-под купальника каштановые волоски. Они неудержимо меня влекут, и я решаю пойти.

Конечно, это ошибка. На сей раз мне страшно опускаться в воду даже в том конце, где мелко. Все уже окунулись, а я все еще стою наверху. Чувствую себя довольно глупо и соскальзываю в воду.

Инструктор Рон говорит, что мы начнем с повторения техники лежания на воде. Я не тороплюсь. Наблюдаю, как женщина в розовом сплошном обтягивает свой купальный костюм и опрокидывается назад, чтобы добиться идеального лежания на воде. Но меня ждет разочарование. Сегодня розовый треугольник из спандекса полностью обтягивает тело, ничего из-под него не выбивается – ни пушинки, ни волосинки. Нет даже раздражения после депиляции. Как на подретушированных телах моделей из гламурных журналов. Пустота ее безупречно упакованного холмика – чистое предательство. Теперь она подстрижена под одну гребенку с остальными женщинами в группе. Зачем ей это понадобилось?

Из-за груза разочарования мне еще тяжелее управляться с водой, и она все чаще попадает мне в легкие. В нервном возбуждении все оставшиеся от часа минуты я пытаюсь держаться на поверхности, дрыгаю ногами и каждые две секунды высовываю голову, чтобы глубоко вдохнуть и постоянно иметь запас драгоценнейшего воздуха, но при этом выгляжу чересчур взволнованным и теряю всякое достоинство.

На следующие уроки не иду. После трех пропущенных мне звонит инструктор Рон. Говорю, что у меня был грипп и я до сих пор плохо себя чувствую, но постараюсь прийти на следующей неделе.

Больше он не звонит. Мой «Король серфинга» сослан в ящик с ненужными вещами. Общий счет потерь: одна фантазия и тридцать долларов. И никакого водного возрождения. Бассейн, как и пляж Чаупатти, родил мертвого младенца. Но между ними есть разница. Вода означает возрождение, только если она чистая и очищающая. В Чаупатти вода была грязная, в бассейне нет. Невозможность плавать в грязи должна означать нечто отличное от невозможности возродиться – невозможность символической смерти? Равняется ли она успеху в символической жизни? Смерть символической невозможности? Смерть символа? Что значит такое уравнение?

Почтальон принес не письмо, а посылку; он улыбался, так как знал, что при получении корреспонденции из Канады ему неизменно гарантирован бакшиш, а в этот раз, поскольку пришла посылка, мама дала ему целую рупию, так обрадовалась. На посылке, кроме марок, было очень много других наклеек – и «бандероль», и «печатные материалы», и красная бумажка с надписью «застраховано». Мама показала посылку отцу, открыла ее и приложила обе руки к щекам, не в состоянии вымолвить ни слова из-за невероятного удивления и счастья; к ее глазам подступили слезы, а она все улыбалась, пока наконец папа не выдержал: он встал и подошел к столу.

Когда папа увидел, что в посылке, он тоже удивился и обрадовался, начал улыбаться, потом обнял маму, сказав, наш-то сын, оказывается, писатель, а мы даже не знали, он ничего нам не говорил, мы все думаем, что он трудится в страховой компании, а он написал сборник рассказов; все эти годы в школе и колледже он скрывал свой талант, заставлял нас думать, что он обычный мальчик из Фирозша-Баг, который кричит и валяет дурака на площадке, а теперь такой сюрприз. Потом папа открыл книгу и сразу принялся читать по дороге назад к креслу, а мама, в волнении и все еще держа его за руку, пошла рядом с ним со словами, что это нечестно, почему он должен читать первый, она тоже хочет; и они договорились, что он прочитает первый рассказ, потом даст ей, чтобы она тоже прочитала, и таким образом они будут передавать книгу друг другу.

Мама сняла и выбросила скрепки с конверта с пузырьковой пленкой, в который сын упаковал книгу, потом распрямила согнутые края конверта и аккуратно сложила его вместе с другими конвертами и письмами, хранившимися со времени его отъезда.

Начинают опадать листья. Я научился различать только кленовые. Дни уменьшаются, как кроны деревьев. У меня появилась привычка долго гулять по вечерам. Когда я выхожу, старик сидит в холле и машет мне. К моему возвращению холл обычно уже пуст.

Сегодня меня разбудило доносящееся с улицы скрежетание, от него у меня мурашки пошли по коже. Я подошел к окну и увидел, как Берта сгребает на парковке листья. Не на неухоженном участке с краю, а на самой парковке. Скребет по черному гудрону. Я вернулся в постель, накрыл голову подушкой и не снимал ее до полудня.

Вечером я возвращаюсь с прогулки, ПЖ выскакивает на грохот лифта и говорит:

– Берта сегодня набила листьями шесть больших черных мешков для мусора.

– Шесть мешков? – откликаюсь я. – Надо же!

С тех пор как похолодало, сын Берты по воскресеньям не возится с микроавтобусом у меня под окном, и я могу поспать подольше.

Около одиннадцати снаружи раздается какой-то шум. Потянувшись, я включаю радиочасы. День солнечный, занавески ярко освещены. Из любопытства встаю и вижу на парковке у входа в здание черный «Олдсмобиль 98». Старик, весь закутанный, сидит в кресле-каталке, на его шее в несколько слоев намотан шарф, как будто с целью ее обездвижить на манер воротника Шанца. Его дочь и какой-то другой человек, владелец машины, помогают ему встать с кресла и сесть на переднее сиденье, подбадривая словами вроде «вот так», «это нетрудно», «молодчина». Из открытой в холл двери Берта тоже кричит нечто подбадривающее, но в ее случае это всего лишь слово «да», повторяемое с разной громкостью, высотой и варьированием длины гласного. Возможно, незнакомец – сын старика: у него такие же черные как смоль волосы и проницательные глаза.

Может быть, старику стало плохо и ему требуется срочная медицинская помощь? Но я быстро отбрасываю эту мысль – здесь не Бомбей, приехала бы скорая. Вероятно, они просто берут его покататься. Если этот человек – его сын, то интересно, где он был все это время.

Старик наконец усаживается в переднее кресло, каталка убрана в багажник, и они отъезжают. Тот, кого я принял за сына, поднимает глаза и, прежде чем я успеваю ретироваться, видит меня в окне, поэтому я машу ему рукой, и он машет в ответ.

Днем я отношу в прачечную кучу одежды. В обеих стиральных машинах завершился цикл, и одежда внутри ждет, когда ее переложат в сушилку. Следует ли мне вынуть ее и положить сверху на сушилку или подождать? Решаю ждать. Через несколько минут приходят две женщины. Обе в банных халатах и курят. Я не сразу узнаю в них два моих разочарования, загоравших летом в бикини.

– Не надо было ждать, вы могли вынуть одежду и начать стирать, дорогуша, – говорит одна. У нее шотландский акцент. Этот акцент – один из немногих, которые я научился распознавать. Как и листья клена.

– Ну, – говорю я, – некоторым может не понравиться, что чужой человек трогает их одежду.

– Вы не чужой, дорогуша, – отвечает она. – Вы живете в этом доме. Мы вас видели раньше.

– К тому же у вас чистые руки, – включается в разговор другая, – до моих вещей можете дотрагиваться, когда хотите.

Старая рогатая корова. Интересно, что у них под халатами. Оказывается, немного. Я это узнаю, когда они наклоняются, чтобы переложить вещи в сушилки.

– До скорой встречи! – говорят они и уходят, оставив меня в эротическом возбуждении от дыма, духов и ложбинки меж грудей. Я запускаю стиральные машины и ухожу, а когда возвращаюсь, сушилки уже пусты.

ПЖ сообщает:

– Сегодня сын вывез старика покататься. У него большая и красивая черная машина.

Не желая упустить свой шанс, я вставляю:

– «Олдсмобиль 98».

– Что?

– Машина. Это «Олдсмобиль 98».

Ей совсем не нравится, что информация исходит не от нее, а от меня. Она явно недовольна и уходит к себе с кислой миной.

Мама и папа заканчивают первые пять рассказов, и мама очень расстраивается, прочитав некоторые из них; говорит, он, наверное, там очень несчастен – все его истории про Бомбей, он вспоминает каждую мелочь из своего детства, все время о нем думает, хотя находится в ста тысячах миль отсюда (мой бедный сынок), я думаю, он скучает по дому, по нам, по всему, что оставил, потому что, если бы ему было там хорошо, он не писал бы про это, ведь там столько новых идей, которые дает новая жизнь.

Но папа с ней не согласен: говорит, что это вовсе не означает, что сын несчастлив, все писатели работают одинаково, они обращаются к памяти и опыту и из них создают истории, кое-что изменяя, кое-что добавляя, кое-что придумывая, все писатели прекрасно помнят подробности своей жизни.

Мама спросила, как ты можешь знать точно: он вспоминает все это, потому что писатель, или он начал писать, потому что несчастен, думает о прошлом и хочет его сохранить, сочиняя рассказы? Тогда папа говорит: твой вопрос неразумен, и в любом случае сейчас моя очередь читать следующий рассказ.

Пошел первый снег, воздух бодрит. Снег не очень глубокий, около пяти сантиметров, и вполне подходит для прогулок. Мне говорили, что эмигранты из жарких стран радуются снегу в первый год, может, потом еще пару лет, но потом неизбежно наступает страх, и приближение зимы вызывает у них хандру и беспокойство. С другой стороны, если бы не мой разговор с женщиной, у которой я регистрировался на курсы плавания, люди говорили бы, что в Индии никто не умеет плавать.

Берта на улице. Убирает снег с дорожки на парковке. У нее тяжелая и широкая лопата, которой она орудует мастерски.

Меня постоянно беспокоят старые батареи в моей квартире. Они не перестают на разные лады издавать звуки смертельной агонии и по настроению становятся то горячими, то холодными, то холодными, то горячими. Их температуру контролировать невозможно. Спустившись в холл, говорю об этом с Бертой. Там сидит и старик. Его подбородок, кажется, еще глубже ушел в грудь. А лицо стало желтовато-серым.

– Ничего. Волнения не надо. Нет причин, – говорит Берта, роняя вокруг меня грубо вырубленные глыбы слов. – Батарея не работать, вы говорить мне. Вам холодно, вы идти ко мне, я вас согреть.

И она со смехом широко раскрывает объятия. Я отступаю, она наступает, сначала груди, потом она, как будто на меня надвигаются бравые носы двух ледоколов. Она смотрит на старика: оценил ли он сцену.

– Вы не бояться. Я спасать и согревать.

Но старик смотрит на улицу на падающие снежинки. О чем он думает, глядя на них? О детстве, о снеговиках в шляпах и с трубками, об игре в снежки, о снежном Рождестве и о рождественских елках? О чем буду думать я, состарившись в этой стране, когда буду сидеть и смотреть на падающий снег? Мне уже поздно лепить снеговиков и играть в снежки, у меня останутся лишь воспоминания о детских мыслях и мечтах, родившихся из заснеженных видов и зимних чудес на рождественских открытках, таких популярных в Бомбее. Мои снеговики, снежки и рождественские елки рассыпаны по страницам книг Энид Блайтон среди приключений «Великолепной пятерки», «Пяти юных сыщиков» и «Тайной семерки». Мне труднее, чем старику, забыть свои снежинки, потому что мои никогда не тают.

Наконец это случилось. Отопление отказало. Не как обычно – то есть, то нет. Отказало окончательно. Сдохло. Батареи ледяные. Как и все вокруг. Нет горячей воды. Естественно. Ведь радиаторы нагреваются, когда горячая вода циркулирует по трубам. Или наоборот? Нет горячей воды, потому что она перестала циркулировать в радиаторах? Мне все равно, я слишком замерз, чтобы выяснять причинно-следственные отношения. Может, здесь связи вообще нет.

Быстро одеваюсь, влезаю в зимнюю куртку и спускаюсь в холл. Лифт не работает, потому что нет электричества. Иду по лестнице. Внизу уже собралось несколько жильцов, и Берта объявила, что она позвонила в администрацию. Они посылают человека. Поднимаюсь к себе наверх. Всего на один этаж. Лифт – просто дурная привычка. В Фирозша-Баг лифты были, как правило, сломаны. По лестнице выхожу в коридор рядом с квартирой старика. Думаю о его холодных ногах и руках. Должно быть, без отопления ему совсем плохо, бедняге.

Иду по длинному коридору. Чувствую, что что-то не так, но не могу понять что. Смотрю на ковер, потолок, обои на стенах – все кажется таким же, как всегда. Может, это ощущение холода делает все необычным.

ПЖ открывает дверь.

– Вчера у старика случился второй инсульт. Его увезли в больницу.

Запах лекарств. Вот в чем дело. Его нет в коридоре.

В рассказах, которые папа успел прочитать, все парсийские семьи, по его словам, бедные или среднего достатка, но это нормально, он также не против, чтобы зерна для рассказов брались из тягот их собственной жизни, но должно же быть в этих историях и что-то позитивное, ведь парсам есть чем гордиться: знаменитое семейство Тата и их вклад в развитие сталелитейной промышленности или сэр Диншоу Петит, развивший текстильную промышленность и сделавший Бомбей Манчестером востока, или Дадабхай Наороджи, видный участник освободительного движения, первым использовавший слово сварадж[188], и первый парс, избранный в Британский парламент, где он продолжал вести свою кампанию. Сыну следовало бы ввести в свои рассказы какие-нибудь из этих замечательных фактов, иначе что подумают люди, читающие его книгу, те, кто ничего не знают о парсах, – что все парсы сплошь вздорные и нетерпимые, когда на самом деле это самая богатая, передовая народность Индии, больше всех занимающаяся благотворительностью, и разве ему надо объяснять собственному сыну, что парсы имеют репутацию щедрых людей, уважающих семейные ценности. Он мог бы написать что-то и об истории, о том, как в седьмом веке парсы пришли в Индию из Персии, спасаясь от мусульманского преследования, и являются потомками Кира Великого и огромной Персидской империи. Мог же он сочинить рассказ об этом, так ведь?

Мама сказала, ей больше всего нравится, что сын так хорошо все помнит и так красиво об этом пишет, даже о грустных вещах, и, хотя он кое-что изменил и придумал, в написанном есть правда.

«Надеюсь, – сказал папа, что будет какой-нибудь рассказ, основанный на его канадском опыте, тогда мы что-то узнаем о жизни нашего сына там, хоть не из писем, так по рассказам, но пока они все о парси в Бомбее, а тот, где говорится о человеке, сидящем на унитазе на корточках, позорный и отвратительный, хотя иногда смешной, и, должен признаться, я и правда смеялся, но откуда у сына такие фантазии, в чем их смысл?» Мама тоже сказала, что хотела бы историй про Торонто и про тамошних жителей. «Меня удивляет, – сказала она, – почему он об этом ничего не пишет, особенно если учесть, что, по твоим словам, писатели используют для своих сочинений собственный опыт».

На что папа ответил: «Это правда, но, возможно, он не использует свой канадский опыт, потому что еще рано». – «Что значит рано?» – спросила мама, и папа объяснил, что писателю требуется лет десять после события, чтобы он мог использовать его в книге, именно столько надо, чтобы опыт был внутренне переработан и осознан, продуман и осмыслен неоднократно, он преследует писателя, и писатель в свою очередь постоянно к нему возвращается, если этот опыт достаточно ценен, пока наконец писатель не почувствует уверенность, что может использовать его по своему усмотрению: «Но это всего лишь теория, которую я где-то вычитал, может быть, она верная, а может, и нет».

«Это значит, – сказала мама, – что сейчас для него в жизни самое ценное – детство в Бомбее и наш дом, потому что он способен все это помнить и описать, а ты с такой горечью говорил, что он забывает, откуда он родом». – «Возможно, ты права, – сказал папа, – но теория говорит о другом; согласно теории, он пишет об этих вещах, потому что они уже довольно далеко в прошлом и он может объективно их оценивать, он способен достигнуть того, что критики называют художественной дистанцией, куда не доходят эмоции». – «Что ты подразумеваешь под эмоциями? – спросила мама. – Ты хочешь сказать, что он ничего не чувствует по отношению к своим героям, тогда как же он может так красиво описывать многие грустные вещи, если в его сердце нет чувств?»

Но прежде, чем папа смог начать объяснять ей про красоту, эмоции, вдохновение и воображение, мама взяла книгу и сказала, что теперь ее очередь читать и она не хочет больше слушать теорию: теория только все запутывает, в чтении рассказов смысла куда больше. Она будет читать, как ей хочется, а папа пусть читает, как ему хочется.

Испорчены все мои книги, лежавшие на подоконнике. Там постепенно нарастал лед, чего я не замечал, а когда светило солнце, он подтаивал. Для просушки я разложил их в углу гостиной.

Зима все тянется. Берта орудует своей лопатой, как всегда, мастерски, но в ее действиях уже чувствуется усталость. Ни мужа, ни сына никогда не видно на улице с лопатой. Если на то пошло, то их вообще нигде не видно. Я заметил, что и микроавтобус сына тоже отсутствует.

В холле снова запахло лекарствами, я с радостью втягиваю воздух и жду встречи со стариком. Спускаюсь вниз, заглядываю в почтовый ящик и вижу сквозь щель сине-красные полоски индийской аэрограммы[189] с адресом, написанным безупречным папиным почерком: Дон-Миллс, Онтарио, Канада.

Кладу письмо в карман и захожу в большой холл. Старик там, но не на своем обычном месте. Он не смотрит на улицу через стеклянную дверь. Его кресло-каталка повернуто к голой стене, на которой местами порваны обои. Как будто внешний мир старику уже не интересен, он со всем этим покончил, и теперь пришла пора посмотреть в глубь себя. Интересно, что он там видит. Подхожу к нему и здороваюсь. Он здоровается в ответ, не поднимая упертого в грудь подбородка. Через несколько секунд на меня глядит его серое лицо.

– Как вы думаете, сколько мне лет?

Пустые и тусклые глаза. Он еще больше ушел в себя, чем мне показалось сначала.

– Так-так, дайте подумать. Пожалуй, около шестидесяти четырех.

– В августе мне будет семьдесят восемь.

Но он не посмеивается с хрипотцой. Просто тихо говорит:

– Очень хочется, чтобы у меня не мерзли так ноги. И руки.

Его подбородок снова падает на грудь.

В лифте я распечатываю аэрограмму – непростое дело, потому что неровно оторванный краешек означает потерю слов. Занятый этим, я выхожу и не замечаю ПЖ, стоящую в центре коридора со сложенными на груди руками.

– Они страшно переругались. И те двое уехали.

Я не сразу понимаю, почему она так взволнована.

– Что… кто?

– Я про Берту. Ее муж и сын оба уехали. Она осталась совсем одна.

Ее тон и поза говорят о том, что нам не следует стоять здесь и чесать языками, надо что-то сделать, чтобы вернуть ей семью.

– Очень печально, – отвечаю я и ухожу к себе.

Представляю себе отца и сына в микроавтобусе, уезжающих от Берты, катящих по заснеженным просторам посреди зимы, подальше от матери и жены. Куда они едут? Как далеко заберутся? Ни микроавтобус сына, ни алкоголизм отца далеко их не увезут. И чем дальше они уедут, тем больше будут вспоминать. Я точно знаю.

Папа с мамой прочитали все рассказы, и им было жаль, что книга закончилась; они почувствовали, что теперь понимают сына лучше, но многое еще осталось узнать, им бы хотелось еще больше рассказов; а ведь именно это подразумевается, когда говорят, что всю историю никогда не расскажешь, всю правду никогда не узнаешь. «О ком это ты? – спросила мама. – Кто такое говорит?» – и папа ответил: «Писатели, поэты, философы». – «Мне все равно, что они говорят, – сказала мама, – мой сын будет писать столько, сколько хочет, – много или мало, а если я смогу это прочесть, то буду счастлива».

Последний рассказ им понравился больше всего, потому что там было про Канаду, и теперь они чувствовали, что знают хотя бы немного о том, как он живет у себя в квартире, и папа сказал, что, если сын продолжит писать о таких вещах, он станет популярным, потому что (я уверен) там им интересно прочитать о своей жизни, увиденной глазами эмигранта, появляется другой взгляд на вещи; единственная опасность возникнет, если он переменится, станет похожим на них и будет писать, как один из них, утратив столь важное отличие.

Ванну пора мыть. Я открываю новую банку «Аякса» и чищу ванну. Обычный процесс мытья в ваннах Фирозша-Баг заключался в обливании себя водой, зачерпнутой кружкой из ведра, поэтому сейчас я всегда предпочитаю душ. Я еще ни разу не мылся в ванне. Кроме прочего, такое мытье напоминает Чаупатти или бассейн – плескаться в собственной грязи. Но все равно ванну надо почистить.

Закончив, готовлюсь принять душ. Но сияющая чистотой ванна и близость весеннего равноденствия подталкивают меня сегодня к необычному решению. Нахожу в ящичке затычку и наполняю ванну водой.

Я так часто говорю о старике, но не знаю его имени. Надо было спросить, когда мы последний раз виделись и его кресло было повернуто к голой стене, потому что он уже повидал все снаружи и пришло время смотреть на то, что внутри. Спрошу завтра. А еще лучше найти, как его зовут, в справочнике в холле. Почему я раньше не догадался? Там будет написана только первая буква имени и фамилия, но я мог бы удивить его, обратившись к нему: «Здравствуйте, мистер Уилсон» или назвав какую-то другую фамилию.

Ванна наполнилась. Образ воды снова и снова возникает в моей жизни: пляж Чаупатти, бассейн, ванна. Я влезаю и погружаюсь по шею. Очень приятно. Мутность исчезает в горячей воде, когда хлорка, или что они там добавляют, становится прозрачной. Мои волосы пока сухие. Закрываю глаза, задерживаю дыхание и опускаюсь с головой. Борюсь со страхом, лежу под водой и считаю до тридцати. Выныриваю, прочищаю легкие и глубоко дышу.

Повторяю это еще раз. Но теперь открываю под водой глаза и смотрю, ничего не видя. Требуется все мое мужество, чтобы их не закрыть. Потом постепенно начинаю различать под водой предметы. Затычка выглядит по-другому, немного искаженно, между отверстием и затычкой застрял волос, от движения воды он колышется и пляшет. Выныриваю, освежаю легкие, быстро осматриваю надводный мир ванной комнаты и снова погружаюсь. Делаю так несколько раз, снова и снова. На мир вне воды я насмотрелся достаточно, теперь пора посмотреть, что там в воде.

В бассейне средней школы через несколько дней начнется весенний курс для начинающих взрослых. Не забыть бы дату регистрации.

Короткие зимние дни теперь уходят в прошлое, они удлинились и приобрели приличную протяженность. Я снова начал гулять по вечерам, на дворе весна, повсюду живительная оттепель. Сугробы тают, журчание воды, несущейся к водостокам, прекрасно. Планирую купить книжку с описанием деревьев, чтобы, когда начнется цветение, научиться узнавать не только клен.

Возвращаясь домой, энергично вытираю ноги о коврик, потому что какие-то люди идут следом и хочется подать им хороший пример. Затем подхожу к доске с маленькими пластмассовыми буквами и номерами. Квартира старика находится на углу у лестницы, стало быть, ее номер – 201. Пробегаю список, дохожу до номера 201, но рядом с ним нет беленьких пластмассовых буквочек. Только пустой черный прямоугольник с дырочками, куда их вставлять. Странно. Ну, могу сам ему представиться, а потом спросить, как его зовут.

Однако холл пуст. Сажусь в лифт и выхожу на втором этаже, жду, когда загрохочут дверцы лифта. Но этого не происходит: они открываются плавно и бесшумно. То ли Берта постаралась, то ли кому-то поручила. Сигнал для ПЖ был устранен путем смазки.

Но у нее, должно быть, слух, как у таракана. Она уже ждет меня. Иду, посвистывая, по коридору. ПЖ не сводит с меня осуждающего взгляда. Ждет, пока я перестану свистеть, потом говорит:

– Знаете, что старик ночью умер?

Я перестаю рыться в кармане в поисках ключа. Она поворачивается, чтобы уйти, а я, не вынимая из кармана руку, делаю к ней шаг.

– Вы знаете, как его звали? – спрашиваю я, но она уходит, не ответив.

Потом мама сказала: «Больше всего мне понравился последний рассказ о дедушке, где он размышляет о том, что, возможно, дух дедушки и в самом деле наблюдает за ним, благословляет его, потому что, знаешь, я действительно ему это говорила, я говорила, что помогать старому страдающему человеку на краю могилы – самое благочестивое занятие, потому что этот человек потом всегда будет следить за тобой с небес, я это сказала, когда ему было противно смотреть на дедушкину "утку" и он не мог до нее дотронуться, не мог ему ее подать, даже когда меня не было дома».

«Ты уверена, – спросил папа, – что ты и правда это ему говорила, или ты думаешь, что говорила, потому что тебе нравится сама мысль? Ты же на днях сказала, что он изменяет, добавляет и переиначивает что-то в своих рассказах, но пишет так красиво, что кажется, будто все так и было, поэтому разве можно быть уверенной». – «Похоже на очередную теорию, – сказала мама, – но мне все равно, раз он говорит, что я ему сказала, значит, я верю, что сказала, так что, даже если я не говорила, теперь это совершенно неважно».

«Разве ты не видишь, – сказал папа, – что ты путаешь литературу и реальность, литература не создает реальность, литература может возникать из реальности, вырастать из реальности, сочетая, перенося, преувеличивая, преуменьшая или изменяя факты любым способом, но ты не должна путать причину и следствие, не должна путать реально произошедшее с тем, что произошло в рассказе, ты не должна отрываться от реальности, иначе это путь к сумасшествию».

Тут мама перестала слушать, поскольку, как она часто говорила отцу, она не очень любит теории. Она достала блокнот и начала писать сыну письмо. Папа заглядывал ей через плечо и говорил, чтобы она написала, как они им гордятся, как ждут его следующей книги, и добавил: «Оставь немного места в конце для меня, я тоже хочу вставить несколько строк, прежде чем надписывать адрес на конверте».

Алфавитный указатель

Агарбатти – ароматические палочки из сандала (санскр.).

Агьяри – молельный дом (фарси).

Айя – няня, служанка (хинди).

Айя но чхокро – ребенок айи (маратхи).

Ампапар – мармелад из манго (хинди, урду).

Аррэ! – Эй! (хинди, урду)

Афарган – специальный контейнер, обычно в форме большой чаши, в зороастрийском храме огня (пехлеви).

Ашем Ваху – одна из главных молитв в зороастризме (авестийск.).

Бава – уважительное обращение к старшим (маратхи).

Бава-джи – уважительное обращение к старшим (маратхи).

Бадмаш – подлец, мерзавец (хинди, урду).

Базар – базар, рынок, зд.: «делать базар», то есть «торговать» (хинди, урду, тюрк.).

Бай – вежливое обращение к женщине (хинди, урду).

Бакшиш – чаевые, плата за мелкую услугу (хинди, урду).

Банда – всеобщая забастовка в Индии (хинди).

Банья – зд.: лавка, магазинчик. Такое название носит влиятельная торгово-финансовая каста торговцев, банкиров, ростовщиков, менял, а также продавцов зерна, специй, хлопка, сахара и масла (хинди, урду и др.).

Бап ре! – восклицание, выражающее сильное удивление, букв. О, отец! (хинди, урду).

Басмати – разновидность ароматного риса с мелкими длинными зернами, букв. «душистый» (хинди).

Батата-вада – жареный картофель со специями (маратхи).

Бехрам роз – двадцатый день месяца зороастрийского календаря, посвященный богу войны Бахраму (фарси).

Биди – самокрутка (хинди, урду).

Бове ре! – Папочка родненький! (маратхи).

Бхаджи – жареная закуска. Кусочки овощей окунаются в тесто и обжариваются во фритюре (маратхи).

Бхайсахиб – вежливое, но немного ироничное обращение к мужчине в Индии. Ср. русск. братец (хинди, урду).

Бхельпури – блюдо на основе риса с добавлением вермишели, овощей и приправ (хинди, урду).

Бхельпуривала – продавец бхельпури (хинди, урду).

Бхут – привидение, призрак (хинди).

Бхут бангла – дом с привидениями (хинди, урду).

Ганджа – марихуана (хинди, урду).

Гунга – букв. немой, прислуга (хинди, урду).

Гхати – грубияны, дикари (маратхи).

Гхатон – прислуга (гуджарати).

Дагли – широкая длинная рубашка белого цвета. Составная часть парсийского костюма (гуджарати).

Дада Ормузд (или Ахурамазда) – имя единого бога в зороастризме. Букв. Дед Ормузд, творец вселенной (хинди, урду, пехлеви).

Дар-ротели – рисовые лепешки (маратхи).

Дастур – священник у парсов-зороастрийцев. Иногда к слову дастур может добавляться – джи в качестве выражения уважения: дастур-джи (хинди, урду, фарси).

Дашму – десятый день после кончины, когда у парсов читаются молитвы об усопших (пехлеви).

Джане де, яр – Дай уйти, друг (хинди, урду).

Джашан – ритуал, празднество (урду).

Джираголи – круглые конфетки из зиры (хинди, урду).

Джхария-бабу – волосатый дядька (хинди, урду).

Джхопадпати – трущобы (маратхи).

Дикра – сын (маратхи).

Дулиндар – дурное дело (маратхи).

Дхандар-патио – персидский соус-суп с морепродуктами (маратхи).

Дхансак – блюдо парсийской (с элементами гуджаратской) кухни из тушеного мяса, чечевицы и овощей (гуджарати).

Дхансак масала – смесь молотых специй (кориандр, зира, черный перец, чили и др.) (маратхи).

Дхармашала – ночлежка, богадельня (санскр.).

Канкхаджуро – сколопендра (урду, маратхи).

Кассам кха – поклянись (хинди, урду).

Качравали – уборщица жидких отходов на улице (хинди, урду).

Керивали – разносчица (хинди).

Кон хэ? – Кто это? (хинди, урду).

Кули – носильщик, грузчик (хинди, урду).

Кульфи – жирное мороженое (фарси).

Курта-пижама (или курта-паджама) – костюм, состоящий из простой или праздничной рубахи (курты) и штанов (паджамы).

Кушти – изготавливаемый особым способом пояс, повязываемый поверх нательной рубашки и выполняющий функции религиозного символа, знака совершеннолетия и принадлежности к общине зороастрийцев (фарси).

Кья хэ? – Что это? (хинди).

Ланготи – набедренная повязка (хинди, урду).

Лафра – ситуация, зд.: разбирательство (хинди, урду).

Лепате – мягкое завлекание (хинди, урду).

Лобана – разновидность ладана для богослужения у парсов. Ароматная древесная смола, кристаллы которой сжигаются (урду).

Лота – горшок (хинди, урду).

Маасисо – церемония, проводимая на тридцать первый день после смерти, включая день смерти (пехлеви).

Мавали – дикари. Название дикого племени в Индии.

Майбап – родители (маратхи).

Майдан – пустырь, площадь (хинди, урду).

Мали – садовник (хинди, урду).

Мамай-джи – бабушка (гуджарати).

Манашни, гавашни, кунашни – добрые мысли, добрые слова, добрые дела.

Масала – смесь специй (хинди).

Маска-палис – зд.: подчеркнутая вежливость (маратхи).

Матхубану – шарф, обычно белый, складывающийся вдвойне, который зороастрийские женщины надевают во время молитвы (гуджарати).

Митхаи – сладости (хинди).

Могача Мэри – религиозный гимн, посвященный Богоматери, в Гоа (конкани).

Мори – специальное возвышение с краном для стирки белья и принятия душа (маратхи).

Мулюк – страна, деревня (урду).

Муттхи-маро – онанисты (хинди, урду).

Мучхивала – усатый (хинди, урду).

Навджот – ритуал в зороастризме, после проведения которого человек считается введенным в зороастрийскую религию и начинает носить рубашку судру (или седре) и пояс кушти (или кошти) (гуджарати).

Нарголио – детская игра, популярная до 1970-х годов. Семь небольших камешков выстраивают в форме пирамидки и называют цитаделью. Один из игроков должен одним камешком издалека ее разбить (маратхи).

Пагри – тюрбан, который носят мужчины в Индии (хинди, урду).

Падмару – пердун (маратхи).

Пан (или паан) – индийская «жвачка», в данном случае включающая листья табака и орешки бетеля (хинди, урду).

Панипури – блюдо в виде полых шариков из теста, заполненных вареным картофелем, нутом и сухим карри из белого гороха, которые едят, обмакнув в воду со специями (хинди, урду).

Пан-пичкари – трубка для плевания паном (хинди, урду).

Парвар даэгар! – Боже мой! (фарси).

Патла-бабу – худой дядька (хинди, урду).

Пупета-ну-гоз – блюдо парсийской кухни, в основе которого лежит папайя, знаменито своим свойством вызывать обильный метеоризм.

Рикшавала – человек, везущий повозку-рикшу (хинди, урду).

Роз – зд.: календарь постов (гуджарати).

Саала ганду! – Говнюк! (хинди, урду).

Садху – отшельник, святой человек (санскр.).

Сайкасте, сайкасте, сатан – Изыди, изыди, сатана (авестийск.).

Сала гхела – ну и пакость, дрянь паршивая (маратхи).

Сала чутия – придурок, скотина (хинди, урду).

Сали-боти – парсийская разновидность карри из ягненка (гуджарати).

Самоса (или самса) – пирожок треугольной формы из жареного или печеного теста с начинкой (пряный картофель, лук, горох, чечевица, мясо, курица) и специями (урду).

Сапат – туфли или тапки без задника (португальск.).

Сатеранджи – шерстяной или тканый коврик, на котором можно спать (маратхи).

Сафед паани – белая жидкость (хинди, урду).

«Сахи сурадж» – «Доброе солнце». Популярная парсийская песня, посвященная восходу солнца (гуджарати).

Сахиб – господин (хинди, урду).

Сахиб-джи – вежливое обращение к мужчине. Ср.: господин (хинди, урду).

Сачу кахе – скажи правду (гуджарати).

Сварадж – самоуправление (санскр.). Термин связан с концепцией независимости Индии от Великобритании.

Севгантхия – лапша с зирой, специями, асафетидой, манго, кориандром.

Сетх (или сет) – зд.: хозяин, господин (хинди, урду).

Сигри – печка (маратхи).

Сидхо-падхо – зд.: буквально (хинди, урду).

Судра (седре́) – священная нательная рубашка зороастрийцев (пехлеви, фарси).

Супари – орешки бетель (хинди, урду).

Супра – сито (маратхи).

Тамаша – шоу, представление (урду).

Тилак – знак принадлежности к касте в Индии, который обычно наносят на лоб (санскр.).

Торан – украшение из цветов в виде арки при входе в помещение (санскр.).

Тхали – поднос (хинди).

Фейто – шапка, разновидность тюрбана у парсов (португальск.).

Хано саиба – песня «Мне надо на ту сторону реки», сопровождающаяся танцем, популярная в Гоа.

Хариджаны – неприкасаемые (санскр.).

Худаи – Господь (урду).

Худаи саламат ракхе! – Да хранит вас Господь! (урду).

Худаи-джи – Господь (урду).

Чало ни – Ну что, пойдем (гуджарати).

Чан – золото (маратхи).

Чапати – лепешка (хинди, урду).

Чаппаль – шлепанец (хинди, урду).

Чарас – наркотики, гашиш (хинди, урду).

Чарикхао – зд.: собиратель сплетен (маратхи).

Чашни – сироп из сахарного тростника (маратхи).

Чашнивала – работник в храме огня, который делает сок из сахарного тростника, использующийся при приготовлении идоложертвенных блюд (хинди, урду).

Чинвад – мост в потусторонний мир у зороастрийцев (пехлеви).

Чинго-минго – младенец (маратхи).

Чоли – короткая кофточка, которую носят под сари (хинди, урду).

Чор – вор (хинди, урду).

Чун – известь (маратхи).

Чусия – сосун (хинди, урду).

Чхори-чхупи – скрытничанье (хинди, урду).

Шейкх-чилли – фантазии (урду).

Шербет – прохладительный напиток на основе сока (настоя, отвара) фруктов, ягод и других растительных компонентов (фарси).

Шик-кабабвала – продавец шашлыков (хинди, урду).

Эски-мески – маленький, крохотный (хинди, урду).

Яр – друг, приятель (хинди, урду).

Примечания

1

Эй! (хинди, урду)

2

Двадцатый день месяца зороастрийского календаря, посвященный богу войны Бахраму (фарси).

3

Ритуал в зороастризме, после проведения которого человек считается введенным в зороастрийскую религию и начинает носить рубашку судру (или седре) и пояс кушти (или кошти) (гуджарати).

4

Священник у парсов-зороастрийцев. Иногда к слову дастур может добавляться – джи в качестве выражения уважения: дастур-джи (хинди, урду, фарси).

5

Прислуга, букв. немой (хинди, урду).

6

Носильщик, грузчик (хинди, урду).

7

Персидский соус-суп с морепродуктами (маратхи).

8

Парсийская разновидность карри из ягненка (гуджарати).

9

Украшение из цветов в виде арки при входе в помещение (санскр.).

10

Разновидность ладана для богослужения у парсов. Ароматная древесная смола, кристаллы которой сжигаются (урду).

11

Томас Эдвин (Том) Микс (1880–1940) – американский актер немого кино, герой вестернов.

12

Специальное возвышение с краном для стирки белья и принятия душа (маратхи).

13

Короткая кофточка, которую носят под сари (хинди, урду).

14

Перефразированные слова псалма Давида: «Чаша моя преисполнена» (22:5).

15

Обращение к богу в зороастризме. Букв. Дед Ормузд, творец вселенной в зороастризме (хинди, урду, пехлеви).

16

Уважительное обращение к старшим (маратхи).

17

Букв. Сироп из сахарного тростника (маратхи).

18

Специальный контейнер, обычно в форме большой чаши, в храме огня (пехлеви).

19

Молельный дом (храм огня) у парсов (фарси).

20

Одна из главных молитв в зороастризме (авестийский).

21

Говнюк! (хинди, урду)

22

Пан (или паан) – индийская «жвачка», в данном случае включающая листья табака и орешки бетеля (хинди, урду).

23

Пожилой человек. Также уважительное обращение к старшим (маратхи).

24

Трубка для плевания паном (хинди, урду).

25

Грубияны, дикари (маратхи).

26

Придурок (хинди, урду).

27

Эй, друг (хинди, урду).

28

Дай уйти, друг (хинди, урду).

29

Судра или седре – священная нательная рубашка зороастрийцев (пехлеви, фарси).

30

Работник в храме огня, который делает сок из сахарного тростника, использующийся при приготовлении идоложертвенных блюд (хинди, урду).

31

Вежливое обращение к женщине (хинди, урду).

32

Пустырь, площадь, поле (хинди, урду).

33

Пердун (маратхи).

34

Кто это? (хинди, урду)

35

Блюдо парсийской кухни, в основе которого лежит папайя, знаменито своим свойством вызывать обильный метеоризм.

36

Лавка, магазинчик (хинди, урду и др.).

37

Вор (хинди, урду).

38

Подлец, мерзавец (хинди, урду).

39

Няня, помощница по ведению хозяйства (хинди).

40

Привидение, призрак (хинди).

41

Страна, деревня (урду).

42

Футбольный стадион, расположенный в районе Нариман-Пойнт, Бомбей (с 1995 г. Мумбаи), Индия.

43

Смесь специй (хинди).

44

Панджим (Панаджи) – столица самого маленького индийского штата Гоа и административный центр Северного района Гоа.

45

Один из островов г. Бомбей (Мумбаи).

46

Кто это? (хинди)

47

Что это? (хинди)

48

Зд.: хозяин, господин (хинди, урду).

49

Шерстяной или тканый коврик, на котором можно спать (маратхи).

50

Религиозный гимн в Гоа, посвященный Богоматери (конкани).

51

Песня «Мне надо на ту сторону реки», сопровождающаяся танцем, популярная в Гоа.

52

Мангалуру – город в индийском штате Карнатака.

53

Маратхи – народ в Индии, основное население штата Махараштра.

54

Тамилнад – штат на юге Индии.

55

Керала – штат, расположенный на Малабарском берегу на юго-западе Индии.

56

Нет-нет (малаялам).

57

«Дом с привидениями». Комедия ужасов (1965).

58

Маленький, крохотный (хинди, урду).

59

Родители (маратхи).

60

Папочка родненький! (Ср.: Батюшки!) (маратхи)

61

Наркотик, гашиш (хинди, урду).

62

Марихуана (хинди, урду).

63

Район в Бомбее.

64

Басмати – букв. «душистый» (хинди), разновидность ароматного риса с мелкими длинными зернами (хинди).

65

Район в Бомбее.

66

Шлепанец (хинди, урду).

67

Изыди, изыди, сатана! (авестийский)

68

Ритуал (урду).

69

Горшок (хинди, урду).

70

Сито (маратхи).

71

Шарф, обычно белый, складывающийся вдвойне, который зороастрийские женщины надевают во время молитвы (гуджарати).

72

Десятый день после кончины, когда у парсов читаются молитвы об усопших (пехлеви).

73

Церемония, проводимая на тридцать первый день после смерти, включая день смерти (пехлеви).

74

Удвада – город в индийском штате Гуджарат, где расположен один из самых знаменитых зороастрийских храмов огня Аташ Бехрам.

75

Смесь молотых специй (кориандр, зира, черный перец, чили и др.) (маратхи).

76

Башни молчания используются парсами для обряда погребения. В зороастризме запрещено хоронить тело в земле, чтобы не осквернять эту природную стихию. Способ погребения в зороастризме – выставление. Тело выставляется в Башне молчания для поедания его птицами и собаками.

77

Тюрбан, который носят мужчины в Индии (хинди, урду).

78

Восклицание, передающее сильное удивление, букв. О, отец! Ср.: Батюшки! (хинди, урду)

79

Изготавливаемый особым способом пояс, повязываемый поверх нательной рубашки и выполняющий функции религиозного символа, знака совершеннолетия и принадлежности к общине зороастрийцев.

80

Jam-e-Jamshed – еженедельная газета в Бомбее, вторая старейшая газета в Азии, ориентирована на читателей из общины зороастрийцев.

81

Церковь Святых Андрея и Колумбы, первая шотландская церковь в Бомбее, построенная в 1819 г.

82

«К Элизе» – знаменитая фортепианная пьеса Бетховена.

83

«Балалайка» (англ. Balalaika) – американский музыкальный романтический фильм 1939 г. Сюжет связан с Россией.

84

Боже мой! (фарси)

85

Район в Бомбее.

86

Город в индийском штате Карнатака.

87

Зд.: собиратель сплетен (маратхи).

88

Уборщица жидких отходов на улице (хинди, урду).

89

«Шив сена» – букв. Армия Шивы. Индийская националистическая ультраправая политическая партия, основанная в 1966 г.

90

Вежливое обращение. Ср.: господин (хинди, урду).

91

Детская игра, популярная до 1970-х годов. Семь небольших камешков выстраивают в форме пирамидки и называют цитаделью. Один из игроков должен одним камешком издалека ее разбить (маратхи).

92

Сосун (хинди, урду).

93

Да хранит вас Господь! (урду)

94

Господь (урду).

95

Туфли или тапки без задника (португальск.).

96

Худой дядька (хинди, урду).

97

Волосатый дядька (хинди, урду).

98

Орешки бетель (хинди, урду).

99

Круглые конфетки из зиры (хинди, урду).

100

Мармелад из манго (хинди, урду).

101

Почта Испании (исп.).

102

3 песеты (исп.).

103

Онанисты (хинди, урду).

104

Усатый (хинди, урду).

105

Белая жидкость (хинди, урду).

106

Город в Индии, расположен в 150 км к юго-востоку от Мумбаи (Бомбея).

107

Крупнейший город штата Гуджарат на западе Индии.

108

Бабушка (гуджарати).

109

Зд.: календарь постов (гуджарати).

110

Дурное дело (маратхи).

111

Базар, рынок. Зд.: «делать базар», то есть «торговать» (хинди, урду, тюрк.).

112

Самоса (урду) или самса – пирожок треугольной формы из жареного или печеного теста с начинкой (пряный картофель, лук, горох, чечевица, мясо, курица) и специями (урду).

113

Жареная закуска. Кусочки овощей окунаются в тесто и обжариваются во фритюре (маратхи).

114

Лапша с зирой, специями, асафетидой, манго, кориандром.

115

Скрытничанье (хинди, урду).

116

Фантазии (урду).

117

1 галлон равен 4,54 л.

118

Поднос (хинди).

119

Bowler (англ.) – подающий мяч.

120

Leg break и off break (англ.) – разные способы подачи мяча.

121

Крученая подача мяча.

122

Зд.: подчеркнутая вежливость (маратхи).

123

Господин (хинди, урду).

124

Рисовые лепешки (маратхи).

125

Ночлежка, богадельня (санскр.).

126

Сколопендра (урду, маратхи).

127

«Доброе солнце». Популярная парсийская песня, посвященная восходу солнца (гуджарати).

128

Сын (маратхи).

129

Ну и пакость! (маратхи)

130

Мост в потусторонний мир у зороастрийцев (пехлеви).

131

Младенец (маратхи).

132

Шоу, представление (урду).

133

Ситуация, зд.: разбирательство (хинди, урду).

134

Популярная песня из одноименного мюзикла (1924).

135

Британско-американский художественный фильм (англ. The Bridge on the River Kwai), реж. Дэвид Лин (1957).

136

Уильям Кларк Гейбл (1901–1960) – американский киноактер.

137

Фанаты (исп.).

138

В крикете: удар мячом, отскакивающим от питча (поля) на уровень головы.

139

Страна Великанов из романа Дж. Свифта «Путешествия Гулливера» (1726).

140

Банши (англ. banshee) – в ирландском и шотландском фольклоре духи, издающие пронзительные вопли, предвещая смерть.

141

Отшельник, святой человек (санскр.).

142

Блюдо парсийской (с элементами гуджаратской) кухни из тушеного мяса, чечевицы и овощей (гуджарати).

143

Ну что, пойдем (гуджарати).

144

Господь (урду).

145

Англ. Colonel Bogey March – популярный британский военный марш (1914).

146

«Авеста» – собрание священных текстов зороастрийцев, старейший памятник древнеиранской литературы, составленный на более нигде не зафиксированном языке, называемом в иранистике «авестийским».

147

Поклянись (хинди, урду).

148

От глагола «лепатна» (хинди, урду) – заворачивать, окутывать. Зд.: мягкое завлекание.

149

Кал без задержки (лат.).

150

Скажи правду (гуджарати).

151

Basso profundo (ит.) – очень низкий мужской голос.

152

Шекспир, Уильям. «Отелло, венецианский мавр». Акт 5, сцена 2. Перевод М. Лозинского.

153

Аннунцио Паоло Мантовани (1905–1980), англо-итальянский дирижер, композитор и артист.

154

Франсис Жан Марсель Пуленк (1899–1963) – французский композитор, пианист, критик.

155

Небольшое селение в горах в 90 км от Бомбея (Мумбаи), где запрещено ездить на автомобилях. Место отдыха.

156

Люди, везущие повозки-рикши (хинди, урду).

157

Прислуга (гуджарати).

158

Знак принадлежности к касте в Индии, который обычно наносят на лоб.

159

Блюдо на основе риса с добавлением вермишели, овощей и приправ.

160

Блюдо в виде полых шариков из теста, заполненных вареным картофелем, нутом и сухим карри из белого гороха, которые едят, обмакнув в воду со специями.

161

Жареный картофель со специями.

162

Жирное мороженое (фарси).

163

Лепешка (хинди, урду).

164

Альберта и Британская Колумбия – канадские провинции, расположены далеко от Торонто.

165

Прохладительный напиток на основе сока (настоя, отвара) фруктов, ягод и других растительных компонентов.

166

Сладости (хинди).

167

Гимн Индии.

168

Неприкасаемые (санскр.).

169

Город и муниципалитет в юго-восточной части индийского штата Гуджарат.

170

Архитектурно-карстовый комплекс вблизи Мумбаи. Пещерные храмы, посвященные богу Шиве, входят в число объектов Всемирного наследия ЮНЕСКО.

171

Разносчица (хинди).

172

Курта-пижама или курта-паджама – костюм, состоящий из простой или праздничной рубахи (курты) и штанов (паджамы).

173

Зд.: делает и то, и это (маратхи).

174

Буквально (хинди, урду).

175

Продавец шашлыков (хинди, урду).

176

Название дикого племени в Индии.

177

Вежливое, но немного ироничное обращение к мужчине в Индии. Ср. русск. братец (хинди, урду).

178

Набедренная повязка (хинди, урду).

179

Самокрутка (хинди, урду).

180

Садовник (хинди, урду).

181

Продавец бхельпури (пикантной закуски из риса с овощами) (хинди, урду).

182

Трущобы (маратхи).

183

Крупная сеть канадских универсальных магазинов, просуществовавшая до 1999 г.

184

Старейшая газета в Индии, существует с 1822 г.

185

Англ. Barefoot in the Park, мелодраматическая комедия 1967 г.

186

Всеобщая забастовка в Индии (хинди).

187

Чаевые, плата за мелкую услугу (хинди, урду).

188

Самоуправление (санскр.). Термин связан с концепцией независимости Индии от Великобритании.

189

Аэрограмма – вид почтового отправления, когда лист письма, сложенный вдвое или вчетверо, служит одновременно и письмом, и конвертом.

Content

Рохинтон Мистри
Истории Фирозша-Баг

Благоприятный случай

Однажды в воскресенье

Привидение в Фирозша-Баг

Визит с соболезнованиями

Коллекционеры

I

II

III

IV

О седых волосах и крикете

Жильцы

На корточках

Одолжи мне свой свет

Тренировки

Уроки плавания

Алфавитный указатель

Примечания