Рон Рэш

Серена

© Ron Rash, 2008 All rights reserved

© А. Б. Ковжун, перевод, 2024

© Серийное оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024 Издательство Иностранка®

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024 Издательство Иностранка®

* * *

Посвящается моему брату, Томасу Рэшу

Вот та рука, что может мирозданье сжать целиком своей железной хваткой.

Кристофер Марло

Часть первая

Глава 1

Когда Пембертон вернулся в горы Северной Каролины, проведя три месяца в Бостоне за оформлением бумаг на отцовское наследство, среди встречающих на платформе присутствовала девушка, беременная его ребенком. Девицу сопровождал ее отец-фермер, который прятал под полой потертого плаща длинный бойцовский нож, с великой тщательностью заточенный этим утром ради единственной цели: как можно глубже всадить лезвие в сердце Пембертону.

Кондуктор выкрикнул: «Уэйнсвилл!», и поезд замер, дернувшись напоследок. Выглянув в окно, Пембертон увидел на платформе своих деловых партнеров; готовясь к первой встрече с его супругой, оба нарядились в лучшие костюмы. Свадьба состоялась всего два дня тому назад: нежданная награда за месяцы пребывания в Бостоне. Бьюкенен, как и подобает денди, подкрасил усы и умастил волосы помадой. Его начищенные туфли блестели, а накрахмаленная сорочка из белого хлопка была прилежно выглажена. Уилки, по обыкновению, был в серой фетровой шляпе – он носил ее в надежде уберечь от солнечных лучей оголившуюся макушку. На цепочке часов старшего из двоих мужчин поблескивал ключ принстонского отделения «Фи-Бета-Каппа»[1], а из нагрудного кармана торчал уголок синего шелкового платка.

Откинув золотую крышку собственных часов, Пембертон обнаружил, что поезд подошел к перрону точно по расписанию, минута в минуту. Лесопромышленник повернулся к своей новоиспеченной жене. Та дремала; прошлой ночью сны Серены были особенно тревожны. Дважды за ночь Пембертона будили ее рыдания, и только в надежных объятиях мужа Серене вновь удавалось уснуть. Теперь же она проснулась от легкого поцелуя в губы.

– Не лучшее местечко, чтобы провести медовый месяц?

– Оно вполне нам подходит, – возразила Серена, приникая к плечу супруга. – Главное, что мы здесь вместе.

Вдохнув бойкий аромат талька «Тре жур», Пембертон вспомнил, как на рассвете сумел ощутить его не менее яркий вкус, проводя губами по коже молодой жены. По проходу вагона стремительно прошествовал носильщик, насвистывая незнакомую мелодию; взгляд Пембертона вновь обратился за стекло.

Хармон с дочерью дожидались прибытия поезда у билетной кассы; фермер небрежно прислонился к стене из каштановых досок. Пембертону вдруг подумалось, что мужчины в здешних горах редко стоят прямо. Вместо этого они по возможности опираются на какое-нибудь дерево или забор, а если таковых рядом нет, то садятся на корточки. В руке Хармон держал пинтовую банку, содержимое в которой едва покрывало дно. Его дочь подчеркнуто прямо сидела на скамейке, словно выставляя напоказ свое положение. Пембертон никак не мог припомнить имени девушки, но при виде отца с дочерью не удивился, как и не был изумлен ее беременностью. Девушка носила именно его ребенка, о чем Пембертон узнал накануне их с Сереной отъезда из Бостона. «Сюда прибыл Эйб Хармон, – предупредил Бьюкенен по телефону. – Говорит, у него к тебе важное дело, что-то насчет дочери. Может, просто чушь несет по пьяни, но мне подумалось, что тебе стоит знать».

– Среди встречающих будет и кое-кто из местных, – заметил Пембертон невесте.

– О чем нас любезно уведомили заранее, – кивнула Серена.

Она на мгновение задержала правую ладонь на его запястье, и Пембертон кожей ощутил твердые бугорки у основания ее пальцев и холодок простого золотого кольца, заменившего Серене обручальное колечко с бриллиантом. В точности такое же, не считая диаметра, украшало и руку самого Пембертона. Поднявшись, он потянул на себя ручки заброшенного на багажную полку саквояжа. Поклажу он вручил носильщику; тот на шаг отступил, пропуская вперед пассажира, который повел жену по проходу и ступеням вагона к платформе. Между сталью ступенек и деревом настила оставался зазор в добрых два фута, однако, спрыгивая на доски, Серена не искала опоры в мужниной руке.

Бьюкенен первым поймал взгляд Пембертона и многозначительно повел бровью в сторону Хармона с дочерью, после чего в формальном поклоне учтиво склонил голову перед Сереной. Уилки сорвал с лысины фетровую шляпу. Ростом Серена превосходила обоих мужчин, но Пембертон догадывался, что очевидному удивлению Бьюкенена и Уилки способствовали и другие детали ее внешности: вместо платья и шляпки клош на его спутнице были бриджи и ботинки; бронзовый загар не выдавал принадлежности к определенному социальному кругу; ни мазка румян или помады, а коротко подстриженные волосы, светлые и густые, сообщали лицу строгость, пусть и не противоречащую женственности.

Подойдя к старшему из мужчин, Серена протянула ему руку. Хотя Уилки в свои семьдесят с лишним лет был как минимум вдвое ее старше, он уставился на Серену с видом восхищенного школьника и прижал к груди шляпу, словно в тщетной попытке защитить уже сраженное сердце.

– Уилки, полагаю?

– Да-да, это я, – запинаясь, подтвердил тот.

– Серена Пембертон, – представилась она, все еще протягивая руку.

Уилки еще немного повозился со шляпой, прежде чем высвободить правую ладонь и пожать руку Серене.

– А вы Бьюкенен, – определила Серена, оборачиваясь ко второму партнеру мужа. – Правильно?

– Да.

Бьюкенен принял протянутую руку и неловко накрыл своей.

Серена улыбнулась:

– Разве вас не учили рукопожатию при знакомстве, мистер Бьюкенен?

Весело щурясь, Пембертон наблюдал за тем, как Бьюкенен исправил ошибку, чтобы тут же убрать руку за спину. За год работы в местных горах Бостонской лесозаготовительной компании жена самого Бьюкенена приезжала сюда всего однажды, в розовом платье из тафты, которое основательно выпачкалось еще до того, как она успела пересечь единственную улицу Уэйнсвилла и войти в дом мужа. Она провела здесь единственную ночь и уехала первым же утренним поездом. Теперь Бьюкенен и его жена проводили вместе одни выходные в месяц, встречаясь в Ричмонде; выезжать еще дальше на юг миссис Бьюкенен отказывалась наотрез. Жена Уилки вообще не покидала Бостон.

Меж тем партнеры Пембертона, казалось, утратили всякую способность говорить членораздельно. Взгляды обоих обратились на джодпуры[2], на бежевую рубашку Серены и ее черные ботинки. Безупречное произношение и прямая осанка подтверждали, что миссис Пембертон, как и их жены, получила образование в Новой Англии. Впрочем, родилась Серена в Колорадо, где и росла до шестнадцати лет. Отец-лесопромышленник научил дочь лихо скакать на коне, метко стрелять и прямо смотреть мужчинам в глаза, крепко пожимая им руку. На восток девушка перебралась только после смерти родителей.

Носильщик выставил саквояж на платформу и направился к багажному вагону, где находились прибывшие из Саратоги пожитки Серены и гораздо более скромный багаж Пембертона.

– Надо думать, Кэмпбелл уже доставил арабского мерина в лагерь? – поинтересовался Пембертон.

– Да, – ответил Бьюкенен, – хотя эта коняга чуть не прикончила мальчишку Вона. Твой мерин не только высок, но и крайне боек. Как говорится, с норовом.

– Что новенького в лагере? – спросил Пембертон.

– Без серьезных проблем, – покачал головой Бьюкенен. – Кто-то из рабочих наткнулся на следы рыси в лощине Лорел и решил, что там бродит горный лев. Уже несколько бригад отказались туда возвращаться, пока Гэллоуэй не сходит проверить.

– Горные львы? – оживилась Серена. – И часто они тут встречаются?

– Вовсе нет, миссис Пембертон, – поспешил обнадежить Уилки. – Рад сообщить, что последнего в этом штате застрелили в двадцатом году.

– Хотя местные жители упорно верят, будто один точно остался, – добавил Бьюкенен. – Всем здешним рабочим известны легенды о нем: не только о его огромных размерах, но и об окрасе, который меняется от рыжеватого до черного. Как по мне, эти сказки хороши, пока остаются сказками, но ваш супруг считает иначе. Он надеется, что чудище вполне реально, и мечтает на него поохотиться.

– До бракосочетания так и было, – внес уточнение Уилки. – Но теперь, раз уж Пембертон стал женатым человеком, я убежден, что он остепенится и откажется от охоты на мифических пум в пользу менее опасных развлечений.

– Надеюсь, мой муж не прекратит преследовать свою пуму, – возразила Серена, развернувшись так, чтобы обращаться не только к Пембертону, но и к его партнерам. – Он разочаровал бы меня, отказавшись от охоты. Пембертон из тех, кто не боится трудностей, потому я и вышла за него замуж… – Выдерживая короткую паузу, Серена улыбалась. – …А он женился на мне.

Носильщик выставил на платформу второй дорожный чемодан, и Пембертон распрощался с парнем, выдав ему четвертак. Серена же оглянулась на отца и дочь, которые теперь вместе сидели на скамейке, настороженные и молчаливые, точно актеры, выжидающие верный момент для своих реплик.

– Мы не знакомы, – заметила Серена.

Девушка продолжала угрюмо разглядывать ее, а первые, не совсем внятные слова были произнесены отцом:

– К тебе у меня нету дел. Я пришел потолковать с тем, кто стоит рядом.

– Его дела – мои дела, – отрезала Серена. – И наоборот.

Хармон кивнул на живот своей дочери, затем снова повернулся к Серене:

– Только не это дельце. Его провернули еще до твоего приезда.

– Вы намекаете, что она носит ребенка моего мужа?

– Я ни на что не намекаю, а говорю как есть, – сдвинул брови Хармон.

– Значит, вам крупно повезло, – поздравила его Серена. – О лучшем кобеле для случки нельзя и мечтать, на что указывает хотя бы размер живота. – После чего она перевела взгляд на дочь, чтобы обратиться к ней напрямую: – Только на этом везение кончается. Отныне место занято. Остальных его детей я выношу сама.

Фермер рывком выпрямил спину, и Пембертон успел заметить блеснувшую перламутром рукоять ножа, прежде чем та скрылась под полой плаща. Его удивило, что тип вроде Хармона мог обладать таким прекрасным оружием. Вероятно, случайный выигрыш в покер или семейная реликвия, доставшаяся от более обеспеченного предка. За стеклом кассового окошка мелькнуло лицо начальника станции – задержалось на мгновение и пропало. От стены расположенного рядом хлева для передержки крупной скотины за происходящим бесстрастно наблюдала группа крепких ребят, уроженцев местных гор; все как один служили в Бостонской лесозаготовительной.

Среди них был и управляющий по фамилии Кэмпбелл, в чьи многочисленные обязанности входило служить связующим звеном между работниками и владельцами. В лагере Кэмпбелл всегда носил серые хлопковые рубашки и холщовые брюки, но сегодня был облачен в комбинезон, подобно остальным трудягам. Нынче воскресенье, сообразил вдруг Пембертон и на миг ощутил беспокойство: он не мог припомнить, когда в последний раз смотрел на календарь. В Бостоне, рядом с Сереной, время представлялось ему сжатым в тисках смазанных циферблатов и стрелок: летящие часы и минуты не могли вырваться на свободу, составив дни. Так или иначе, миновали уже и дни, и месяцы, что подтверждал вздувшийся живот девицы Хармон.

Большие, пестрые от веснушек руки Хармона вцепились в край скамьи, и он слегка подался вперед, не отводя от Пембертона пристального взгляда голубых глаз.

– Вернемся домой, папа, – шепнула фермерская дочка, накрывая отцовскую ладонь своей.

Тот отмахнулся, словно от назойливой мухи, и слегка качнулся, поднимаясь на ноги.

– Черт бы драл вас обоих, – выдохнул Хармон, делая шаг к Пембертонам.

Распахнув плащ, он выхватил нож из кожаного чехла. На лезвие попали лучи полуденного солнца, и на краткий миг показалось, что Хармон держит в руке сверкающее пламя. Пембертон обратил взгляд к девушке, чьи пальцы обхватили живот, будто храня еще не рожденное дитя от стремительного развития этой ссоры.

– Отведи своего отца домой, – посоветовал ей Пембертон.

– Папа, прошу тебя… – взмолилась дочь.

– Позовите шерифа Макдауэлла! – крикнул Бьюкенен рабочим, которые следили за происходящим из-под стены хлева.

Бригадир Снайпс внял призыву и быстрым шагом удалился – но не к зданию суда, а в направлении пансиона, где проживал шериф. Остальные рабочие не тронулись с места. Бьюкенен шагнул было вперед, чтобы встать меж двумя противниками, но одним взмахом длинного ножа Хармон заставил его отступить.

– Разберемся здесь и сейчас, – прохрипел Хармон.

– Он прав, – кивнула Серена. – Доставай нож и немедленно уладь это недоразумение, Пембертон.

Хармон вразвалочку двинулся вперед, неторопливо сокращая расстояние между ними.

– Делай, что велено, – процедил он, приближаясь к обидчику еще на один нетвердый шаг. – Кого-то из нас точно потащат отсюда ногами вперед, слышишь?

Пембертон нагнулся, расстегнул саквояж телячьей кожи и отыскал среди содержимого подарок, врученный ему Сереной ко дню свадьбы. Вытянув из ножен охотничий нож, Пембертон понадежнее перехватил в ладони рукоять из лосиной кости; сжимать ее шероховатую поверхность было истинным удовольствием. На мгновение Пембертон позволил себе вновь поразиться тому, до чего искусно изготовлено оружие: баланс и прочность ножа, его лезвие, упор и рукоять были идеально выверены – совсем как у тех эспадронов, какими он фехтовал в Гарварде. Сняв куртку, Пембертон обернул ею запястье.

Хармон вновь шагнул вперед; теперь соперников разделяло менее ярда. Фермер держал нож высоко поднятым, задрав острие клинка к небу, что подсказало Пембертону: у его противника, будь он пьян или трезв, маловато практики в подобных сражениях. Дернувшись вперед, Хармон полоснул ножом воздух между ними: пожелтевшие от табака зубы стиснуты; жилы на шее вздулись, как туго натянутые тросы. Пембертон держал оружие внизу и чуть в стороне. Свистящее дыхание Хармона разило самогоном – резкий масляный запах, чем-то схожий с вонью креозота.

Хармон сделал выпад, и Пембертон вскинул левую руку. Нож пьяницы прорезал воздух, но дуга удара прервалась, встретившись с предплечьем обидчика. Хармон дернул нож вниз, и лезвие полоснуло по руке противника. Лишь тогда Пембертон подступил к фермеру вплотную, направив лезвие охотничьего ножа ему под плащ, и сквозь ткань рубахи погрузил сталь в мягкую плоть над левым бедром старика. Свободной рукой Пембертон ухватил фермера за плечо и одним быстрым поперечным движением изобразил тонкую улыбку у него на животе. Пуговица из кедрового дерева отскочила от несвежей белой рубахи, ударилась о доски платформы, покрутилась немного и замерла. С негромким хлюпаньем Пембертон высвободил клинок; еще несколько мгновений крови совсем не было видно.

Нож Хармона глухо стукнул о доски платформы. Словно надеясь отменить шаги, приведшие к такому трагическому исходу, фермер зажал живот обеими руками и медленно отступил назад, чтобы вновь опуститься на скамью. Оторвав ладони от раны, оценил ущерб: рыхлые серые канаты кишок немедленно вывалились ему на колени. Словно в поиске печати на вынесенном ему приговоре, Хармон застыл, изучая внутреннее устройство своего тела. Наконец, подняв голову, он упер затылок в стену станционного здания. Пембертон отвел взгляд только после того, как голубые глаза Хармона стали тускнеть.

Серена встала рядом с мужем.

– Ты ранен, – заметила она.

Пембертон опустил взгляд и обнаружил, что рукав поплиновой сорочки рассечен чуть ниже локтя; синяя ткань успела потемнеть от крови. Расстегнув серебряную запонку, Серена закатала рукав и осмотрела порез на предплечье.

– Швы накладывать не придется, – решила она. – Обойдемся йодом и повязкой.

Пембертон согласно кивнул. Адреналин бурлил в его венах, и когда рядом возникло обеспокоенное лицо Бьюкенена, знакомые черты партнера – аккуратные черные усики между заостренным узким носом и маленьким ртом, а также круглые, вечно удивленные бледно-зеленые глаза – показались ему одновременно и четкими, и далекими. Пембертон стал дышать размеренно и глубоко, желая прийти в себя, прежде чем начать говорить.

Подняв упавший бойцовский нож, Серена направилась к дочери Хармона; та склонилась над отцом, баюкая в ладонях его безжизненное лицо, словно оно еще было в состоянии что-то чувствовать. По щекам девушки катились слезы, но она не издавала ни звука.

– Вот, возьми, – заговорила Серена, держа нож за лезвие. – Хотя, по правилам, это честно добытый трофей, который принадлежит моему мужу. Прекрасный нож. При желании можно выручить хорошие деньги. Сама я так и поступила бы, – добавила она, помолчав. – В смысле, продала бы его. Деньги придутся кстати, когда родится ребенок, но не жди от нас с мужем другой помощи. Больше ты ничего не получишь.

Дочь Хармона сверлила ее прямым взглядом, но не подняла руки, чтобы взять нож. Положив оружие на скамейку, Серена спокойно вернулась, чтобы встать рядом с Пембертоном. За исключением Кэмпбелла, направившегося к платформе, мужчины у стены хлева не двигались. Пембертон был рад их присутствию: хоть какая-то польза от случившегося. Рабочие хорошо знали, что физической силой начальник не уступит любому из них; это стало ясно прошлой весной, когда они вместе укладывали железнодорожные пути. Теперь же, увидев его в деле собственными глазами, лесорубы поймут, что он способен на убийство; с тем большим уважением они начнут относиться и к нему самому, и к Серене. Повернув голову, Пембертон встретился взглядом с серыми глазами жены.

– Поехали в лагерь, – предложил он.

Положив ладонь на локоть Серены, он развернул жену в сторону ступенек, по которым на платформу только что поднялся Кэмпбелл. Длинное угловатое лицо управляющего, по обыкновению, хранило загадочное бесстрастие, и он чуть изменил направление своего пути, обходя Пембертонов, – но проделал это столь непринужденно, что сторонний наблюдатель никогда не усомнился бы в естественности этого жеста.

Пембертон и Серена сошли с платформы и двинулись по дорожке туда, где их уже дожидались Уилки и Бьюкенен. Угольная крошка хрустела у молодоженов под ногами, вздымая тонкие серые струйки золы, похожие на дымок от погасшей спички. Бросив взгляд назад, Пембертон увидел, что Кэмпбелл склонился над дочерью Хармона и что-то говорит ей, положив руку на плечо. Шериф Макдауэлл в воскресном костюме тоже стоял рядом со скамейкой. Вдвоем с Кэмпбеллом они помогли беременной подняться и повели ее в здание станции.

– Мой «паккард» здесь? – спросил Пембертон.

Бьюкенен кивнул, и Пембертон повысил голос, обращаясь к носильщику, все еще стоявшему на платформе:

– Отнесите мой саквояж на заднее сиденье машины. Дорожный чемодан, что поменьше, привяжите к стойке. Большой можно будет подвезти поездом.

– Тебе не кажется, что стоит сперва поговорить с шерифом? – осторожно осведомился Бьюкенен, передавая Пембертону ключ от «паккарда».

– Зачем мне объясняться с этим сукиным сыном? – фыркнул Пембертон. – Все отлично видели, что там произошло.

Они с Сереной уже устраивались на сиденьях «паккарда», когда сзади к машине бодрым шагом подошел Макдауэлл, и Пембертон увидел, что, несмотря на воскресный наряд, тот при кобуре. Возраст шерифа, как и многих других горных жителей, трудно было определить на глазок. Пембертон предполагал, что ему под пятьдесят, хотя черные как смоль волосы и подтянутое тело подошли бы и более молодому мужчине.

– Едем в мой офис, – объявил Макдауэлл.

– Зачем? – спросил Пембертон. – Я действовал в целях самообороны, что готова подтвердить хоть дюжина человек.

– Я обвиняю вас в нарушении общественного порядка. Штраф десять долларов или неделя в тюремной камере.

Пембертон вынул бумажник и протянул Макдауэллу две пятерки.

– И все равно прокатимся в мой офис, – упрямо повторил Макдауэлл. – Вы не покинете Уэйнсвилл, пока не представите свою версию случившегося в письменном виде.

Их разделяло не более ярда, и ни один не хотел отступить. Чуть подумав, Пембертон пришел к выводу, что драка едва ли окажется полезна.

– Вам и от меня потребуется письменное заявление? – осведомилась Серена.

Макдауэлл воззрился на нее так, будто до сих пор не замечал вовсе.

– Нет.

– Я бы предложила свою помощь, шериф, – пояснила Серена, – но, судя по рассказам моего мужа, вы, вероятно, не захотите принять ее.

– Тут он прав, – отрезал Макдауэлл.

– Тогда я дождусь тебя в машине, – сказала Серена супругу.

По возвращении Пембертон снова уселся на водительское место «паккарда» и повернул ключ зажигания. Наступил на педаль стартера, дернул ручной тормоз, и они пустились в шестимильный путь к лагерю. За окраиной Уэйнсвилла Пембертон снизил скорость, едва они подъехали к пятиакровому пруду у лесопилки; поверхность воды скрывали бревна, увязанные на манер хвороста. Затормозив, Пембертон все же не стал выключать двигатель.

– Это Уилки потребовал расположить лесопилку поближе к городу, – пояснил он. – Не мой выбор, но в итоге все сложилось удачно.

Они смотрели поверх застывшей в пруду флотилии бревен, которая дожидалась рассвета, когда вязанки будут разобраны, погружены на тележки и распилены. Серена окинула беглым взглядом территорию лесопилки, включавшую небольшое строение с двускатной крышей, в котором Уилки и Бьюкенен устроили себе контору. Пембертон указал ей на огромное дерево, возвышавшееся над лесочком позади конторы. Кору покрывали бесформенные рыжие наросты, а верхние ветви стояли высохшие, без листвы.

– Каштановая болезнь.

– Хорошо, что погибают каштаны не сразу, а спустя годы, – уронила Серена. – Это дает нам необходимое время, а также повод предпочесть красное дерево.

Пембертон положил руку на твердый шарик рычага сцепления, переключил передачу, и они двинулись дальше.

– Удивительно, что дороги здесь заасфальтированы, – заметила Серена.

– Далеко не все. Впрочем, эта обустроена еще по крайней мере на протяжении нескольких миль. И дорога до Эшвилла тоже. Поезд домчал бы нас в лагерь быстрее, даже при скорости в полтора десятка миль в час, но так я смогу представить тебе наши владения.

Вскоре они выехали за пределы Уэйнсвилла, и пейзаж постепенно сделался гористым и пустынным, хотя изредка мимо проплывали пастбища, похожие на заплатки зеленого войлока на более грубой ткани. А ведь лето почти настало, понял вдруг Пембертон. Белые лепестки кизила увядали на земле, ветви деревьев покрылись густой зеленью. Они миновали хижину, неподалеку от которой женщина черпала воду из колодца. Женщина была босая, а льнущий к ней светловолосый малыш – в одних штанах, подпоясанных бечевкой.

– Обитатели этих гор… – произнесла Серена, глядя в окно. – Я где-то читала, что благодаря изолированной жизни их речь восходит к елизаветинским временам.

– Бьюкенен придерживается того же мнения, – усмехнулся Пембертон. – И даже ведет особую тетрадь, куда записывает отдельные слова и выражения.

Вскоре начался крутой подъем, и фермы вовсе перестали попадаться на глаза. У Пембертона заложило уши, и пришлось сглотнуть пару раз, восстанавливая баланс давления. С асфальта он свернул на грунтовую дорогу, которая почти милю плавно заворачивала вверх, прежде чем сделать последний резкий подъем. Здесь Пембертон остановил машину, и оба вышли. Справа над дорогой нависал гранитный утес, по которому сбегали водяные струи. Слева не было ничего, только долгий обрыв да бледная круглая луна, нетерпеливо выжидающая наступления ночи.

Пембертон взял Серену за руку, и они вместе подступили к краю обрыва. Внизу долина Коув-Крик теснила горы квадратной милей ровной земли. В центре расположился лагерь, окруженный пустырем, утыканным пнями и ломаными ветками – следами сплошной вырубки. Склоны хребта Хаф-Акр, ограждающие долину слева, также стояли оголенными. Растительности была лишена и нижняя четверть горы Ноланд, высящейся по правую руку. Пересекающее долину железнодорожное полотно с вышины выглядело стежками аккуратной швеи, которые соединяли две части долины.

– Девять месяцев работы, – сообщил Пембертон.

– На западе мы управились бы и за полгода, – заметила Серена.

– У нас тут выпадает вчетверо больше осадков. К тому же сперва пришлось прокладывать дорогу в долину.

– Это многое объясняет, – признала его жена. – Докуда простираются наши владения?

Пембертон указал на север:

– Вплоть до горы за тем местом, где мы сейчас ведем промысел.

– А на западе?

– Гора Бальзам, – сказал Пембертон, перемещая вытянутую руку. – На юге – хребет Хорс-Пен, и ты сама видишь, куда дотянулась наша вырубка на востоке.

– Тридцать четыре тысячи акров?

– К востоку от Уэйнсвилла – еще семь тысяч, но их мы уже вырубили.

– Все, что восточнее, прибрал к рукам «Чэмпион пэйпер»?

– По самую границу с Теннесси, – кивнул Пембертон.

– Та земля, которую власти хотят забрать под парк?

Пембертон снова кивнул.

– И если «Чэмпион» уступит, явятся по наши души.

– Но мы ничего им не отдадим, – подхватила Серена.

– Нет. По крайней мере, пока не завершим вырубку. Харрис, здешний каолиновый и медный магнат, был на том собрании, о котором я рассказывал, и ясно дал понять, что не меньше нашего настроен против затеи с национальным парком. Неплохо иметь в союзниках самого богатого человека во всем округе.

– Особенно в качестве будущего партнера, – добавила Серена.

– Тебе он понравится, – пообещал Пембертон. – Харрис проницателен и не терпит дураков.

Серена коснулась его плеча над раной:

– Поспешим. Нужно перевязать тебе руку.

– Сперва поцелуй, – возразил Пембертон, заводя их сплетенные пальцы за спину Серене и привлекая молодую супругу к себе.

Приблизив лицо к губам Пембертона, та с жадностью впилась в них. Чтобы сделать поцелуй еще крепче, свободной ладонью Серена притянула к себе затылок мужа, и ее дыхание мягкой волной прокатилось по нёбу Пембертона; поцелуй все длился, вовлекая и зубы, и языки. Теперь Серена уже тесно прижималась к мужу всем телом. Стеснения в ней не было и в помине, даже в самую первую их встречу. Пембертон вновь почувствовал то, чего никогда не испытывал с другой женщиной: ощущение свободы и безграничных возможностей, каким-то чудом сосредоточенное только в них двоих.

Вернувшись наконец в «паккард», они съехали в долину. Здесь каменистая дорога сделалась более ухабистой, в ее полотне проявились овражки и вымоины. Прокатив по заиленному дну неширокой речки, Пембертоны вернулись под сень листвы, но ненадолго: деревья внезапно расступились, открывая дно долины. Дороги не осталось, только широкий простор голой земли и грязи. «Паккард» миновал конюшню и здание конторы, чья передняя комната служила кассой, а задняя – баром и обеденным залом. Справа располагались лавка и столовая для рабочих. Подпрыгнув, машина пересекла железнодорожное полотно и миновала вереницу пустующих вагонов-платформ, ожидавших утра. Тут же, у путей, стоял и служебный вагон, приспособленный под лазарет; его ржавые колеса глубоко вросли в почву долины.

Супруги проехали под цепочкой из трех десятков одинаковых длинных сараев, оседлавших склон хребта Бент-Ноб; их приподнятые фундаменты опирались на грубо отесанные сваи в ошметках коры, служащие защитой от змей и насекомых. Эти домики и сами напоминали вереницу товарных вагонов – не только размером и внешним видом, но и кабелем, который был между ними протянут. Над крышей каждого сарая торчал железный прут громоотвода, а в стенах были прорублены неровные отверстия, служившие окнами.

– Бараки для рабочих, надо думать? – предположила Серена.

– Да. Как только закончим здесь, можно будет погрузить их на платформы и отправить на новое место по железной дороге. Работникам даже не придется утруждаться сбором багажа.

– Очень удобно, – кивая, похвалила Серена. – Сколько стоит проживание?

– Восемь долларов в месяц.

– А заработок?

– Пока два доллара в день, но Бьюкенен собирается накинуть еще по десять центов.

– Зачем?

– Уверяет, что иначе хорошие работники сбегут от нас в другие лагеря, – пояснил Пембертон, сворачивая к дому. – Я же считаю, что скупка земельных участков правительством чревата избытком рабочих рук. Тем более если «Чэмпион» согласится продать свою землю под парк.

– А что думает Уилки?

– Уилки со мной согласен, – заверил ее Пембертон. – По его словам, единственная польза от биржевого краха – в дешевой рабочей силе.

– Тогда я согласна с вами обоими, – сказала Серена.

Юноша по имени Джоэл Вон дожидался их прибытия, сидя на крыльце дома; рядом с ним в картонной коробке ждали мясо, хлеб и сыр, а также бутыль красного вина. Когда Пембертон и Серена вышли из «паккарда», Вон поднялся и стащил с головы кепку, обнажив копну морковного цвета волос. Кэмпбелл быстро понял, что под этими яркими вихрами скрывается острый ум, и доверил Вону обязанности, поручаемые, как правило, куда более опытным работникам. Как могли засвидетельствовать ссадины на руках и лиловый синяк на веснушчатой левой скуле, это подразумевало и попытки совладать с новой лошадью, столь же активной, сколь и ценной. Вон достал из машины саквояж и вслед за Пембертоном и его супругой поднялся на крыльцо. Пембертон открыл дверь и кивнул юноше, чтобы тот прошел вперед.

– Если бы не рука, – сокрушенно вздохнул Пембертон, – я перенес бы тебя через порог.

Серена улыбнулась:

– Не переживай, милый. Справлюсь сама.

Она шагнула внутрь, и Пембертон двинулся следом. Оказавшись в доме, его жена внимательно изучила выключатель, будто сомневаясь, что тот сработает, и лишь затем щелкнула им, включая свет.

В просторной передней комнате перед камином стояли два легких кресла; слева была устроена небольшая кухня с дровяной плитой «Хомстед» и ледником. У единственного окна расположились стол из тополя и четыре стула с плетеными тростниковыми сиденьями. Удовлетворенно кивнув, Серена прошла по коридору и заглянула в ванную, прежде чем войти в спальню. Там она включила прикроватную лампу и присела на кованую кровать, проверила упругость матраса и осталась ею довольна. На пороге возник Вон с чемоданом, принадлежавшим еще отцу Пембертона.

– Поставь в шкаф в холле, – распорядился хозяин.

Исполнив поручение, Вон выбежал на крыльцо, чтобы появиться вновь со снедью и вином.

– Мистер Бьюкенен подумал, что вам не помешает перекусить.

– Разложи на столе, – велел Пембертон. – А после принеси из лазарета йод и бинты.

Юноша повернулся, не отрывая пристального взгляда от пропитанного кровью рукава хозяина.

– Хотите, я позову доктора Чейни?

– Нет, – отрезала Серена. – Простую повязку я и сама могу наложить.

Когда Вон ретировался, Серена подошла к окну спальни и заново осмотрела выставленные в ряд бараки.

– У рабочих тоже есть электричество?

– Только в столовой.

– Так даже лучше, – определила Серена, возвращаясь в центр комнаты. – Не только в смысле экономии денег, но и для производительности. Живя по-спартански, они станут работать усерднее.

Широким жестом Пембертон обвел окружающие их стены из грубо оструганной доски:

– Здесь обстановка тоже довольно спартанская.

– Деньги идут на покупку новых лесных участков, – напомнила ему Серена. – Пожелай мы тратить свои сбережения как-то иначе, остались бы в Бостоне.

– Что верно, то верно.

– Кто живет по соседству?

– Кэмпбелл. Один из ценнейших работников в лагере: может вести бухгалтерию, легко починит сломанный агрегат и управляется с цепью Гантера[3] не хуже опытного землемера.

– А в доме на отшибе?

– Доктор Чейни.

– Тот чудак из ущелья Уайлд-Хог?

– Единственный врач, кого удалось уговорить сюда приехать. Пришлось даже посулить ему отдельный дом и автомобиль.

Приоткрыв створку стоявшего в комнате шифоньера, Серена заглянула внутрь, а затем осмотрела и внутренность платяного шкафа.

– А где мой свадебный подарок, Пембертон?

– Стоит в конюшне.

– Ни разу не видела арабского скакуна белой масти.

– Впечатляющий конь, – заверил ее Пембертон.

– Завтра первым делом прокачусь на нем…

Когда Вон принес йод и бинты, Серена села на кровать и, расстегнув на муже рубашку, достала оружие у него из-за пояса. Вынула лезвие из ножен и, оглядев подсохшие следы крови, отложила на прикроватную тумбочку, после чего откупорила бутылочку с йодом.

– Каково это – выйти один на один? С ножами, я имею в виду. Похоже на фехтование или… нечто более личное?

Пембертон попытался найти подходящие слова, чтобы выразить свои ощущения, но не слишком преуспел.

– Точно сказать не могу, – наконец признался он, – но схватка показалась мне и предельно реальной, и совершенно нереальной. Сразу и то и другое.

Серена крепко сжала предплечье мужа, но голос ее сделался мягче.

– Будет жечь, – предупредила она и не спеша залила рану бурой жидкостью. – Скажи, что привело к той поножовщине в Бостоне, после которой о тебе поползли слухи? Причина была та же, что и сегодня?

– Вообще-то, в Бостоне орудием послужила пивная кружка, – поправил ее Пембертон. – Всего лишь несчастный случай во время рядовой потасовки в баре.

– В той версии, которую я слышала, речь шла о ноже, – пояснила Серена. – И трагический конец вовсе не выглядел случайностью. – Она замолчала, стирая излишки йода вокруг раны, а Пембертон попытался определить, действительно ли услышал в ее голосе легкое разочарование. – Едва ли то был несчастный случай, – подытожила Серена. – «Я меч беру открыто, хотя бы смерть сама в глаза глядела…»[4]

– Боюсь, не опознаю цитату, – усмехнулся Пембертон. – В учености я тебе проигрываю.

– Неважно. Подобные фразы лучше не заучивать из книг, а познавать на собственном опыте, как ты.

Пока Серена сматывала марлевый бинт с деревянной катушки, Пембертон улыбался.

– Как знать? – негромко протянул он. – В этом диком краю, подозреваю, умение обращаться с ножом равно приличествует и сильному, и слабому полу. Здесь ты запросто можешь сойтись в поединке с какой-нибудь жующей табак ведьмой и получить тот же опыт, что и я.

– Так и поступлю, – ровно произнесла Серена, – лишь бы разделить с тобою пережитое сегодня. Этого я и добиваюсь: хочу присвоить все твои чувства без остатка.

Пембертон наблюдал, как йод пропитывает нижние слои марли на его предплечье, чтобы затем исчезнуть под набирающей толщину повязкой. Ему вспомнился состоявшийся месяц тому назад званый обед в Бэк-Бэй, на котором к нему вдруг подошла хозяйка дома, миссис Лоуэлл. «Одна из присутствующих дам желает познакомиться с вами, мистер Пембертон, – сказала она. – Однако мне следует вас предостеречь: эта девушка уже успела распугать всех бостонских холостяков». В ответ Пембертон заверил хозяйку дома, что он не из пугливых, но предположил, что женщину, о которой идет речь, тоже стоит предостеречь насчет него. Миссис Лоуэлл признала справедливость замечания и улыбнулась ему, беря под руку. «В таком случае идемте, я представлю вас друг другу. Только помните: я вас предупредила. Впрочем, как и ее».

– Вот и все, – покончив с перевязкой, сказала Серена. – Дня за три должно зажить.

Подняв нож, она отнесла его на кухню, где, смочив полотенце, обтерла им лезвие. С чистым и уже сухим ножом она вернулась в спальню.

– Завтра же раздобуду точильный камень и займусь им, – пообещала она, возвращая нож на прикроватный столик. – Это оружие достойно таких мужчин, как ты, и будет верно служить на протяжении всей жизни.

– Попутно спасая эту самую жизнь, – добавил Пембертон, – что блестяще доказано совсем недавно.

– Этот раз может оказаться не последним, так что не теряй нож.

– Буду хранить у себя в конторе, – пообещал Пембертон.

Серена присела на стоявший напротив кровати стул с реечной спинкой и стянула с себя джодпуры. Раздеваясь, она не смотрела на предметы своего туалета, которые расстегивала и роняла на пол: ее взгляд был прикован к мужу. Сняв нижнее белье, она встала прямо перед ним. Все женщины, которых Пембертон знал прежде, стеснялись своего тела; они дожидались, пока в комнате не станет темно, или закутывались в простыни, – однако Серена вела себя иначе.

За исключением глаз и волос, внешность его жены отступала от общепринятых стандартов красоты: грудь была маловата, бедра слишком узкие, а ноги слишком длинные. Узкие плечи, тонкий нос и высокие скулы придавали ее угловатому облику суровую строгость. Впрочем, ступни у Серены были маленькие и на фоне остального сложения выглядели на удивление хрупкими и уязвимыми. Гибкая и стройная фигура Серены отлично подходила к его более крупному и мускулистому телосложению, обеспечивая идеальное сочетание во время близости. Иногда по ночам они с такой силой раскачивали матрас, что кровать трещала, прогибаясь. Слыша учащенное дыхание, Пембертон зачастую не понимал, кому из них двоих оно принадлежит. «Нечто вроде взаимного уничтожения» – так отозвалась Серена об их соитии, и пусть самому Пембертону никогда бы не пришло в голову так охарактеризовать занятие любовью, он сразу понял, что эти слова точно описывают суть.

Серена не спешила к нему приблизиться, и Пембертона охватила чувственная истома. Он смотрел на тело жены и прямо ей в глаза, которые еще с первой встречи заворожили его радужками цвета полированного олова. Подобно тому же олову, они были твердыми и плотными, с золотистыми искорками по поверхности. Во время страстных объятий Серена не закрывала глаз, и ее взгляд втягивал в себя Пембертона с не меньшей силой, чем ее тело.

Серена раздвинула шторы, и на кровать хлынул мягкий поток лунного света. Отвернувшись от окна, она еще раз огляделась по сторонам, будто запамятовала на миг, как оказалась в этой комнате.

– Вполне подойдет, – наконец заключила она и вновь устремила взгляд на Пембертона, делая первый шаг к их брачному ложу.

Глава 2

Наутро Пембертон представил свою молодую жену сотне работников лагеря. Пока он говорил, Серена стояла рядом, в черных сапогах с джодпурами и в синей рубашке из грубого хлопка. В отличие от вчерашнего наряда, обувь и брюки были европейской работы; изношенная кожа джодпур потерлась, серебро, оправляющее носки сапог, потускнело. В руке Серена держала поводья арабского скакуна, чья шкура отличалась такой белизной, что в лучах утреннего солнца казалась полупрозрачной. Седло на спине мерина, выделанное из немецкой кожи, с плиссированными шерстяными лентами в качестве подкладки, по стоимости превышало годовой заработок простого лесоруба. Несколько рабочих уже успели негромко высказать недоумение насчет стремян, которые не были спущены по левому боку лошади, как у обычного дамского седла.

Уилки и Бьюкенен стояли на крыльце с чашками кофе в руках. Оба были в костюмах и при галстуках; единственную уступку полевым условиям лагеря лесозаготовителей представляли брюки, во избежание случайных загрязнений заправленные в высокие кожаные сапоги. Столь официальный стиль, по мнению Пембертона, чьи серые шевиотовые штаны и клетчатая рубаха мало чем отличались от одежды рабочих, выглядел нелепо в походной обстановке и тем более смехотворно смотрелся на фоне наряда Серены.

– Отец моей супруги владел в Колорадо лесозаготовительной компанией «Вулкан», – поведал Пембертон рабочим. – Свои умения он передал дочери. Она ни в чем не уступит любому мужику в этом лагере, в чем вы и сами скоро убедитесь. Ее распоряжения следует исполнять так же, как и мои.

Среди собравшихся лесорубов присутствовал и густобородый бригадир по фамилии Билдед. Громко отхаркнув, он смачно сплюнул на землю сгусток желтой мокроты. При росте под два метра и весе за девяносто кило Билдед относился к немногим мужчинам в лагере, кто смог бы помериться с Пембертоном шириной плеч.

Открыв седельную сумку, Серена достала перьевую ручку «Уотерман» и блокнот в кожаном переплете. Шепнула что-то своему мерину, затем передала поводья Пембертону и, подойдя к Билдеду, встала точно там, куда он только что сплюнул. Протянув руку, указала на росший рядом со строением конторы ясень, который топоры щадили ради отбрасываемой им тени.

– Заключим пари, – предложила великану Серена. – Мы оба прикинем на глаз, на сколько досковых футов[5] потянет этот ясень. Каждый напишет свою оценку на листе бумаги, а потом поглядим, чья окажется вернее.

Билдед еще несколько мгновений таращился на Серену, затем перевел взгляд на дерево, словно уже измеряя его в высоту и в ширину. И, продолжая осматривать ствол, заговорил:

– Как мы узнаем, кто выиграл?

– Я велю срубить ясень и отвезти на лесопилку, – ответил ему Пембертон. – Уже к вечеру будет известно, кто из вас победил.

Доктор Чейни тоже вышел на крыльцо посмотреть. Он провел спичкой по перилам, чтобы раскурить первую после завтрака сигару, и звук оказался достаточно громким, чтобы несколько рабочих обернулись, пытаясь обнаружить его источник. Поглядев назад вместе с ними, Пембертон отметил, как утренний свет подчеркивает нездоровую бледность доктора, чье тяжелое лицо казалось сейчас серым и рыхлым, подобным сырому хлебному тесту. Этот оптический эффект усиливали шея в складках и обвисшие пухлые щеки.

– И сколько мы ставим? – поинтересовался Билдед.

– Двухнедельное жалованье.

Названная сумма заставила бригадира помедлить.

– Никакого подвоха? Выиграв пари, я получу премию в виде заработка за две недели?

– Так и есть, – подтвердила Серена. – Но если проиграешь, две недели отработаешь бесплатно.

Она протянула Билдеду блокнот и ручку, но тот не шевельнулся, чтобы взять их. Кто-то из стоявших за ним рабочих хихикнул.

– Может, предпочтешь, чтобы я оценивала первой? – спросила Серена.

– Да, – несколько мгновений спустя уронил Билдед.

Серена повернулась к дереву и целую минуту изучала его, прежде чем занесла над блокнотом левую руку с перьевой ручкой и вывела некое число. Затем вырвала страницу и сложила ее вдвое, пряча свой результат.

– Твоя очередь, – объявила она и передала Билдеду ручку с блокнотом.

Бригадир подошел к ясеню, чтобы лучше оценить обхват ствола, вернулся на прежнее место и еще некоторое время рассматривал дерево, прежде чем занести на бумагу собственное число. Серена повернулась к мужу:

– Кому мы можем отдать на хранение свои оценки? Это должен быть человек, которому в равной степени доверяем и мы, и рабочие.

– Кэмпбелл, – определил Пембертон, кивнув в сторону управляющего, который наблюдал за происходящим с порога конторы. – Нет возражений, Билдед?

– Никаких, – подтвердил тот.

Когда бригады лесорубов направились вдоль железнодорожных путей к южному склону горы Ноланд, Серена двинулась вслед за ними на своем белоснежном коне. Многие акры сплошных пней вокруг напоминали могильные камни на оставленном поле боя. Вскоре лесорубы свернули в сторону от основной железнодорожной ветки, которая уходила выше и направо от склона, и пошли по отрогу. С собой каждый нес обед: в котомках, в бумажных пакетах, в молочных бидонах или в металлических коробках, формой похожих на хлебную буханку. Некоторые рабочие были одеты в комбинезоны, другие – во фланелевые рубашки и брюки. На ногах у большинства красовались крепкие шахтерские сапоги, но кое-кто предпочел простые ботинки из брезента или кожи. Подростки-сигнальщики шли босиком. По пути лесорубы миновали прозванный гремучкой состав из паровоза и двух вагонов, доставлявший сюда живших в Уэйнсвилле рабочих, затем – еще шесть вагонов с лесом и самоходный погрузчик и наконец в самом конце отрога – трелевочный агрегат, который вовсю шипел и дымил, успев развести пары. Его стрела сматывала стальные тросы, тянувшиеся на полмили вверх – туда, где стоял хвостовой блок, зацепленный за массивный пень гикори. Издали вся эта махина напоминала огромное удилище с катушками лесок. Стрела накренилась в сторону горы, а тросы натянулись настолько туго, будто трелевщик вознамерился стащить вниз целую гору, чтобы отправить ее в Уэйнсвилл по рельсам. Срубленные еще в субботу бревна по-прежнему болтались на кабелях, и люди проходили под ними с опаской, словно под облаками, начиненными динамитом. По мере того как рабочие поднимались по крутому склону, воздух постепенно делался все более разреженным, вынуждая дышать полной грудью. Наконец показались инструменты лесорубов, спрятанные под грудами веток или развешанные на сучьях подобно арфам ветхозаветных иудеев. Тут были не только топоры, но и восьмифутовые поперечные пилы, и стальные клинья, и чурбаки, и багры, и девятифунтовые кувалды, и волокуши, и трелевочные крюки. На некоторых орудиях виднелись выжженные инициалы владельцев, другим давались собственные имена, как лошади или ружью. И все рукояти – кроме самых новых – были отполированы ладонями до блеска, совсем как камни на речном дне.

Пробираясь через пни и невысокий кустарник, который здесь звали подстилкой, рабочие внимательно глядели под ноги: пусть змеи редко шевелились, пока солнце не заливало склоны до самого края, осы и шершни таких поблажек людям не давали. Да и сама гора вполне могла свалить человека наземь, особенно в такие дни, когда из-за недавних дождей земля делалась скользкой и ненадежной: ноги разъезжались, а рукам не за что было ухватиться. К тому же большинство лесорубов еще не успели толком отдохнуть после шести одиннадцатичасовых смен, отработанных на прошлой неделе. У кого-то было похмелье, других мучили старые травмы. Перед подъемом в гору мужчины выпили по четыре-пять чашек кофе; у каждого имелись при себе сигареты или жевательный табак. Некоторые приняли кокаин, чтобы идти без устали и подольше не терять бдительность, ведь после начала рубки приходилось в оба глаза следить за лезвиями топоров, отскакивающими от деревьев, за зубьями пил, норовящими вгрызться в колени, за бревнами на тросах, грозившими вырваться из захвата, да и за самими тросами, в любое время готовыми оборваться. И прежде всего – за мертвыми сучьями, так называемыми вдоводелами, которые могли терпеливо выжидать минутами, часами или даже днями, прежде чем копьями слететь на землю.

Когда Серена пустилась верхом вслед за уходящими в лес рабочими бригадами, Пембертон остался стоять на крыльце конторы, провожая жену взглядом. Даже на большом расстоянии он отлично видел изгиб ее спины и качающиеся в такт шагу мерина бедра. Хотя этим утром супруги вновь испытали кровать на прочность, Пембертон почувствовал, как желание учащает его пульс, вызвав в памяти тот миг, когда на ипподроме Охотничьего клуба Новой Англии он впервые увидел будущую жену в седле. В то утро он сидел на клубной веранде, наблюдая, как девушка верхом на лошади преодолевает различные препятствия в виде заборчиков или живых изгородей. Пембертон не отличался впечатлительностью, но ощущал подлинный священный трепет – вот верное слово, – когда Серена и лошадь под нею раз за разом взмывали ввысь и несколько мгновений парили в воздухе, прежде чем оставить позади очередной барьер. Пембертон считал, что им с невестой невероятно повезло найти друг друга, тогда как Серена уже успела объявить их встречу не просто удачным стечением обстоятельств, а неизбежностью.

В то утро на веранду Охотничьего клуба вышли две дамы и устроились невдалеке. В отличие от Серены, они щеголяли в красных охотничьих жакетах с фалдами и высоких черных ботинках дерби. Обеим немедленно подали горячий чай, берегущий от утренней прохлады.

– Полагаю, она вбила себе в голову, будто езда без жакета и кепи здесь в порядке вещей, – заметила дама помоложе, поднимая чашку. Другая на это ответила, что в Колорадо, вероятно, дела обстоят именно так.

– Жена моего брата училась вместе с ней у мисс Портер, – добавила женщина постарше. – В один прекрасный день она просто заявилась туда, этакая сиротка из западного захолустья. Пусть она богата и вдобавок образована лучше, чем можно подумать, но даже Саре Портер не удалось обучить ее светским манерам. По словам моей невестки, она исполнена гордыни, чем и выделялась даже в той спесивой компании. Несколько девушек, сжалившись над ней, пригласили гордячку погостить у них на праздниках, но та отказалась, причем в довольно грубых выражениях. И вместо этого все праздники просидела в обществе старых матрон…

Женщина помоложе, заметив, что Пембертон прислушивается к их разговору, повернулась к нему.

– Вы с ней знакомы? – спросила она.

– Да, – ответил он. – Это моя невеста.

Молодая женщина зарделась от неловкости, а ее спутница обратила к Пембертону сухую улыбку.

– Что ж, – ледяным тоном изрекла она, – по крайней мере, хотя бы вас она сочла достойным своего общества.

Не считая беглого замечания миссис Лоуэлл о предыдущих ухажерах Серены, это был единственный случай, когда Пембертону довелось услышать о прошлом своей невесты из уст постороннего. Сама она воспоминаниями почти не делилась; когда же Пембертон расспрашивал о ее жизни в Колорадо или в Новой Англии, ответы Серены почти всегда были поверхностны; к этому она неизменно добавляла, что они с Пембертоном нуждаются в прошлом не больше, чем оно – в них.

Тем не менее ночи Серены продолжали омрачаться кошмарами. О них она никогда не рассказывала – даже в те моменты, когда жених выдергивал ее дрожащее тело из дурных снов, как из коварных объятий прибоя. Кошмары были как-то связаны с тем, что случилось с ее семьей в Колорадо, в этом Пембертон не сомневался. Как не сомневался и в том, что любой знакомый Серены был бы потрясен той детской доверчивостью, с какой она льнула к нему в такие минуты – пока не ослабит отчаянных объятий и, тихо всхлипнув напоследок, не вернется ко сну.

Хлопнула дверь кухни: появившийся на пороге рабочий выплеснул ведро с серой мыльной водой в канаву, провонявшую старым жиром и гнилыми объедками. Последний из лесорубов скрылся под лесным пологом, и уже довольно скоро Пембертон заслышал стук топоров, когда пришедшие первыми рабочие принялись за дело, начав валить деревья. По долине рикошетом разлетелся дробный перестук, подобный винтовочным выстрелам: вооружившись пилами и топорами, работники Бостонской лесозаготовительной расправлялись с очередными акрами диких лесов округа Хейвуд.

К тому времени бригада, назначенная повалить ясень, вернулась в лагерь со своими инструментами. Трое мужчин присели перед деревом на корточки, совсем как у костра на привале, негромко обсуждая, как лучше справиться с поручением. К ним присоединился и Кэмпбелл; отвечая на вопросы рабочих, он скорее вносил предложения, чем отдавал приказы, и уже через несколько минут поднялся. Повернувшись к крыльцу конторы, он кивнул Пембертону и задержал на нем взгляд, убеждаясь, что иных распоряжений не последует. Карие глаза Кэмпбелла отличались миндалевидной формой, как у кошки. Их широкий разрез Пембертон находил подходящим для человека, хорошо осведомленного о происходящем вокруг и одновременно осторожного, что и помогло Кэмпбеллу дожить чуть ли не до сорока в профессии, где ротозейство непростительно. Пембертон кивнул в ответ, и управляющий зашагал по рельсам прочь, чтобы поговорить с машинистом поезда. Пембертон проводил его взглядом, напомнив себе, что даже у такого осторожного человека, как Кэмпбелл, все же отсутствует безымянный палец. «Будь мы способны собирать все утраченные части тел и сшивать их воедино, каждый месяц получали бы нового работника», – как-то пошутил доктор Чейни.

Команда лесорубов быстро показала, почему именно на них троих остановил выбор Кэмпбелл. Старший вальщик поднял топор и двумя умелыми ударами сделал подруб в футе от земли. Двое других опустились на одно колено, обеими руками ухватили рукояти из твердого ореха и принялись пилить; чешуйки коры затрещали, ломаясь о стальные зубья. Мужчины быстро набрали нужный ритм, и вскоре на землю ровными порциями посыпались опилки – подобно времени, отсеянному песочными часами. Пембертон слышал, что на лесопилке поперечную пилу называют каторжным кнутом из-за непомерных усилий, которых она требует при работе, но по виду этих двоих можно было подумать, что процесс идет почти без труда: полотно будто скользило между двумя гладко отшлифованными досками. Когда пилу начало зажимать, старший вальщик с помощью кувалды вбил клин, и четверть часа спустя дерево уже лежало на земле.

Пембертон вернулся в офис и сел за разбор почты; изредка отрываясь от чтения и поднимая голову, он посматривал в окно на склоны горы Ноланд. С самой церемонии бракосочетания они с Сереной не расставались дольше нескольких минут. Без нее бумажная работа выглядела еще более муторной, а комната – пустой. Пембертону вспомнилось, как этим утром Серена разбудила его поцелуями в веки и легким прикосновением ладони к плечу. Сама она тоже едва успела проснуться, и Пембертон, наслаждаясь ее объятиями, словно вынырнул из собственного сна, чтобы вместе погрузиться в новый: общий, намного лучше и ярче прежнего.

Серена отсутствовала все утро, знакомясь с местными пейзажами, запоминая имена рабочих, названия хребтов и ручьев.

Стоявшие на низком комоде часы Франклина[6] отзвонили полдень, когда к строению конторы подкатил «студебеккер» Харриса. Отодвинув в сторону стопку разобранных счетов, Пембертон вышел навстречу гостю. Как и Пембертон, Харрис одевался не роскошнее своих рабочих; единственной приметой его богатства было толстое золотое кольцо на правой руке, в которое был вставлен крупный сапфир – ярко-синий, как и глаза владельца. Пембертон знал, что магнату уже стукнуло семьдесят, но буйные седые волосы и блеск золотых коронок на зубах убедительно свидетельствовали, что хватку свою этот человек отнюдь не растерял.

– Ну и где же она? – воскликнул Харрис, едва успев подняться на крыльцо. – Такую впечатляющую, по вашим словам, женщину не годится скрывать от чужих глаз. – Он улыбнулся, выдерживая паузу, и чуть повернул голову, чтобы уставить на Пембертона правый глаз, а левый сощурил, будто прицеливаясь. – Впрочем, если хорошенько подумать, может, вам и вправду стоило бы спрятать ее куда подальше. Если ваши рассказы правдивы.

– Сами увидите, – пообещал Пембертон. – Сейчас она на горе Ноланд. Можем взять лошадей и отправиться туда.

– У меня нет времени на прогулки, – поморщился Харрис. – Как бы я ни жаждал поскорее познакомиться с вашей женой, вся эта чушь с национальным парком сейчас куда важнее. Наш досточтимый министр внутренних дел убедил Рокфеллера пожертвовать пять миллионов. И теперь Олбрайт обрел уверенность, что сможет выкупить землю у «Чэмпион».

– Думаете, они согласятся продать?

– Этого я не знаю, – вздохнул Харрис, – но сам факт, что «Чэмпион» всерьез рассматривает предложение, обнадежил не только министра Олбрайта, но и прочих заинтересованных – и здесь, и в Вашингтоне. Власти уже принялись сгонять фермеров Теннесси с насиженных мест.

– С этим стоит разобраться раз и навсегда, – нахмурился Пембертон.

– Черт возьми, еще как стоит. Как и вам, мне опостылело оплачивать проклятых крючкотворов, засевших в Райли. – Выудив из кармана часы, Харрис сверился с циферблатом и протянул: – Сейчас позже, чем я рассчитывал…

– Вы еще не выкроили время взглянуть на тот участок в урочище Гленко? – спросил Пембертон.

– Загляните ко мне в контору с утра в субботу, и мы вместе туда отправимся. И женушку свою прихватите, – добавил Харрис и умолк, одобрительно оглядывая пни и другие следы сплошной вырубки в долине. – А вы неплохо здесь потрудились, даже с теми двумя недоумками в качестве партнеров.

После отъезда Харриса Пембертон не стал возвращаться в кабинет, а вскочил в седло и направился на гору Ноланд. Там он застал Серену за трапезой в обществе двух бригадиров. Жуя сэндвичи, они обсуждали, окупится ли приобретение второго трелевочного агрегата. Пембертон сошел с лошади и направился прямо к ним.

– Ясень уже на лесопилке, – объявил он, усаживаясь рядом с супругой, – так что результат будет у Кэмпбелла к половине шестого.

– Кто-то из других работников присоединился к пари?

– Нет.

– Не желаете сделать свою ставку? – обратилась Серена к бригадирам.

– Нет, мэм, – ответил старший из них. – У меня нет желания заключать с вами пари насчет древесины. Может, еще утром было, но не теперь. Не после того, как вы показали нам тот фокус с чокерным захватом.

Молодой рабочий только молча помотал головой.

Покончив с обедом, оба отошли собрать свои бригады. Вскоре лес вновь огласился ударами топоров и визгом поперечных пил. Арабский конь Серены зафыркал; хозяйка, подойдя, положила ладонь ему на шею и заговорила, успокаивая.

– Харрис заезжал, – сообщил Пембертон. – Хочет, чтобы мы втроем съездили в субботу посмотреть на урочище Гленко.

– Его интересует еще что-то, помимо каолина и меди?

– Сомневаюсь, – хмыкнул Пембертон, – хотя в тамошних ручьях находили немного золота. Ближе к Франклину попадаются рубиновые и сапфировые шахты, но это в сорока милях отсюда.

– Надеюсь, Харриса там что-нибудь привлечет, – сказала Серена, подходя вплотную и беря мужа за руку. – Это станет для нас новым стартом, нашим первым настоящим партнерством.

Пембертон улыбнулся:

– Втроем с Харрисом?

– На какое-то время, – пожала плечами жена.

Верхом возвращаясь в лагерь, Пембертон думал о том вечере в Бостоне, когда они с Сереной лежали в постели на смятых влажных простынях. Третий или, быть может, четвертый день их союза. Голова Серены покоилась на его плече, левая рука – на груди.

– А после Каролины куда двинемся?

– Так далеко вперед я еще не загадывал, – признался Пембертон.

– «Я»? – удивилась она. – Почему не «мы»?

– Ну, если уж «мы», – усмехнулся он, – я подчинюсь твоему решению.

Серена приподняла голову и посмотрела ему прямо в глаза.

– Бразилия. Я хорошо изучила ее. Девственные леса красного дерева и никаких законов, помимо закона природы.

– Прекрасно, – кивнул Пембертон. – Теперь единственное решение, каким «нам» стоит озаботиться, это где бы поужинать. Поскольку ты определилась со всем остальным, могу я хотя бы выбрать ресторан?

Вместо ответа жена крепче прижала ладонь к его груди и замерла, измеряя биение его крови.

– Я слышала, сердце у тебя твердое, не ведающее страха, – сказала она. – Все так и есть.

– Выходит, кроме площадей под заготовку древесины ты заодно и мужчин исследуешь? – хохотнул Пембертон.

– Разумеется, – был ответ Серены.

В шесть часов перед конторой собрались все без исключения рабочие, кто только был в лагере. Хотя большинство групп состояло из трех человек, иногда бригада, по какой-то причине потерявшая работника, объединялась с другой, и такое решение не всегда бывало временным. Человек по фамилии Снайпс исполнял роль лидера такой усиленной бригады, поскольку Стюарт, второй бригадир, работником был прилежным, однако заметными навыками руководства не обладал, вдохновить на трудовые подвиги никого не мог и не меньше остальных радовался такому исходу.

В бригаде Снайпса, помимо прочих, числился и неграмотный самозваный проповедник по фамилии Макинтайр, который с большой охотой предрекал близость грядущего конца света и выискивал любую возможность нести свои взгляды людям, а в особенности – преподобному Болику, священнику пресвитерианской церкви, который по вечерам в среду и по утрам воскресений проводил в лагере службы. Преподобный Болик, в свою очередь, полагал своего коллегу-теолога несносным психом и всячески старался избегать его – по примеру большинства рабочих в лагере. Все утро Макинтайр провалялся в койке из-за приступа простуды, но к полудню все же явился на работу. Теперь же, при виде стоящей на крыльце конторы облаченной в брюки Серены, он едва не подавился мятным леденцом, которым спасался от проблем с животом.

– Так вот она, – зашипел Макинтайр, – вавилонская блудница во плоти.

Данбар, самый молодой рабочий в бригаде Снайпса, девятнадцати лет от роду, воззрился на крыльцо с недоумением. И повернулся к Макинтайру, который даже в самые жаркие дни не снимал черную шляпу проповедника и потрепанное черное пальто в знак истинности своего призвания.

– Где? – переспросил Данбар.

– Да прямо на крыльце! Торчит там, бесстыжая, как Иезавель.

Стюарт, который заодно с женой и сестрой Макинтайра составлял всю паству проповедника, тоже повернулся к своему духовнику:

– С чего вам взбрело в голову заявить такое, проповедник?

– Из-за штанов, – провозгласил Макинтайр. – Ибо сказано в Откровении: в последние дни явится нам блудница вавилонская, в штаны обряженная.

Мужчина с угрюмым лицом по фамилии Росс, не расположенный выслушивать причитания Макинтайра, смерил проповедника таким взглядом, словно тот был шимпанзе, забредшим в лагерь и несущим сущую околесицу.

– Я много раз читал Откровение, Макинтайр, – проворчал наконец Росс, – и как-то пропустил этот стих.

– Его нет в Библии короля Якова, – парировал Макинтайр, – но в греческом оригинале он имеется.

– А ты греческий знаешь, что ли? – фыркнул Росс. – Потрясающее достижение для парня, который даже на родном английском ни строчки не прочтет.

– Это верно, – сквозь зубы процедил проповедник, – сам я по-гречески не обучен, но слыхал от тех, кто читывал.

– «Читывал»… – повторил Росс, качая головой.

Снайпс вынул изо рта чубук трубки из корня вереска, чтобы вступить в разговор. Его парусиновый комбинезон был настолько изношен и залатан, что изначально синяя расцветка осталась лишь смутным воспоминанием, фоном для новых оттенков, не нашедших особенно удачного сочетания со старым. Наряд бригадира пестрел множеством желтых, зеленых, красных и оранжевых заплат. Полагая себя человеком образованным, Снайпс утверждал, что, поскольку в природе яркие контрасты окраса служат для других существ предупреждением об опасности, броские цвета его рабочего одеяния не только отпугнут хищников, больших и малых, но с тем же успехом смогут отвести падение сучьев и удары молнии. Теперь же Снайпс задумчиво подержал перед собой трубку, а затем поднял голову и заговорил.

– В каждом языке мира – свои тонкости, – веско заметил он и, казалось, был готов развить эту мысль, но Росс остановил бригадира, подняв ладонь.

– Вот и результаты подсчета, – сказал он. – Приготовься вывернуть карманы, Данбар.

Забравшись на ясеневый пень, Кэмпбелл выудил из кармана плаща блокнот. Разговоры постепенно смолкли, и среди лесорубов воцарилась тишина. Кэмпбелл не бросил ни единого взгляда на свою аудиторию – ни на работников, ни на хозяев. Даже начав говорить, он не оторвал глаз от блокнота, будто уже в самый момент вынесения вердикта не желал дать кому-то повод оспорить его беспристрастность.

– Миссис Пембертон одержала победу с перевесом в тридцать досковых футов, – провозгласил он и без дальнейших комментариев удалился.

Люди стали расходиться; те из них, кто, подобно Россу, поддержал пари и выиграл, шагали заметно бодрее проигравших. Вскоре у строения конторы остались только те, кто наблюдал за оглашением результатов с крыльца.

– Предлагаю отпраздновать это событие глотком нашего лучшего виски, – объявил Бьюкенен.

Он и Уилки последовали за доктором Чейни и Пембертонами внутрь. Пройдя через помещение конторы, они вошли в комнату поменьше – с баром у стены и четырнадцатифутовым обеденным столом в центре, вокруг которого была расставлена дюжина капитанских кресел[7] с мягкой обивкой. Тут также имелись сложенный из галечника камин и окно. Зайдя за барную стойку, Бьюкенен водрузил на лакированную деревянную столешницу бутыль «Гленливета» и содовую воду. К ним он добавил, вынув из-под стойки, пять стаканов стекольной мануфактуры «Стойбен» и наполнил серебряное ведерко ледяной стружкой из ящика.

– Я называю это помещение своей послеоперационной палатой, – признался Серене доктор Чейни. – Сами видите, оно неплохо оснащено всеми вариациями алкогольных напитков, что я нахожу вполне достаточным для нужд медицины.

– Другая послеоперационная палата доктору Чейни без надобности, ведь пациенты нашего доброго доктора редко выкарабкиваются, – отметил Бьюкенен из-за стойки бара. – Предпочтения этих прохвостов мне известны, но что налить вам, миссис Пембертон?

– То же самое.

Все уселись, не считая Бьюкенена. Серена изучила столешницу, проведя пальцами левой руки по ее поверхности, и уважительно заключила:

– Цельный срез каштана. Дерево срубили где-то неподалеку?

– В этой самой долине, – подтвердил Бьюкенен. – Сто двенадцать футов вышиной. Крупнее мы пока не встречали.

Оторвав взгляд от стола, Серена огляделась вокруг.

– Боюсь, наш салон довольно аскетичен, миссис Пембертон, – извиняющимся тоном произнес Уилки, – но удобен и в своем роде даже уютен, особенно зимой. Надеемся, вы станете трапезничать здесь вечерами, как привыкли поступать мы вчетвером до вашего приезда.

Все еще осматриваясь, Серена согласно кивнула.

– Превосходно, – обрадовался доктор Чейни. – Женский шарм хоть немного скрасит эту унылую обстановку.

Бьюкенен негромко заговорил, передавая Серене ее напиток:

– Пембертон рассказал мне о прискорбной гибели ваших родителей во время эпидемии испанки восемнадцатого года. Но есть ли у вас братья или сестры?

– У меня были брат и две сестры. Все они тоже умерли.

– Из-за эпидемии? – уточнил Уилки.

– Да.

Его усы чуть дрогнули, а слезящиеся глаза потемнели от печали.

– Сколько же вам тогда было, моя дорогая?

– Шестнадцать.

– Я тоже потерял близкого человека в ту эпидемию, свою младшую сестру, – сообщил Уилки Серене, – но расстаться со всей семьей, да еще в таком юном возрасте… Просто не могу себе представить.

– Я сочувствую утратам, но рад, что вам повезло больше. Вся ваша удача теперь на нашей стороне, – пошутил доктор Чейни.

– Это было нечто большее, чем просто везение, – возразила Серена. – Врач сам так сказал.

– Чему же тогда мой коллега-целитель приписал вашу живучесть?

Серена вперила в Чейни прямой взгляд; ее глаза были так же холодны, как и ее тон.

– Он посчитал, что я просто-напросто отказалась умирать.

Доктор Чейни медленно склонил голову, словно бы пытаясь заглянуть под стол, потом пытливо уставился на Серену; густые брови приподнялись на пару секунд, затем опустились. Бьюкенен перенес на стол остальные напитки и тоже уселся. Подняв свой стакан, Пембертон улыбнулся, разряжая сгустившуюся обстановку:

– Выпьем за очередную победу руководства над работниками физического труда!

– Я тоже поднимаю тост за вас, миссис Пембертон, – сказал доктор Чейни. – Сама природа прекрасного пола ограничивает способности к аналитике, скорее свойственные мужчинам, но вам каким-то чудом удалось компенсировать этот недостаток.

Лицо Серены чуть напряглось, но возникшее раздражение столь же быстро исчезло: она смахнула его прочь, словно непокорную прядку волос.

– Муж говорил мне, что вы родом из этих самых гор, из местечка, которое зовется Уайлд-Хог, – обратилась она к Чейни. – Очевидно, ваши воззрения на природу моего пола сложились под влиянием распустех, в обществе которых вы росли, но, смею заверить, женская натура куда многообразнее, чем подсказывает ваш ограниченный опыт.

Словно подтянутые рыболовными крючками, уголки рта доктора Чейни поползли вверх, кривясь в кислой улыбке.

– Ей-богу, твоя невеста даже дерзит остроумно, – пробурчал Уилки, поднимая свой стакан, чтобы выпить за Пембертона. – Отныне в нашем лагере можно будет забыть о скуке.

Бьюкенен принес бутыль виски и поставил ее на стол.

– Вы прежде бывали в этих краях, миссис Пембертон? – спросил он.

– Нет, не доводилось.

– Как вы успели заметить, мы пребываем здесь в некой изоляции…

– В «некой»? – возмутился Уилки. – Временами у меня возникает такое чувство, будто меня сослали на Луну!

– До Эшвилла всего-то полсотни миль, – возразил Бьюкенен. – И в нем имеется своя сельская прелесть…

– Вот уж действительно, – вставил доктор Чейни. – Включая несколько туберкулезных санаториев.

– Вы, несомненно, слышали о поместье Джорджа Вандербильта, – не уступал Бьюкенен, – которое также расположено в той стороне?

– Билтмор действительно впечатляет, – согласился Уилки. – Настоящий французский замок, миссис Пембертон. Чтобы спроектировать ландшафтные работы, из Бруклина специально приезжал Олмстед[8] собственной персоной. Сейчас там живет дочь Вандербильта Корнелия со своим мужем-британцем по фамилии Сесил. Я гощу у них от случая к случаю. Весьма приятная компания.

Уилки сделал паузу, чтобы опорожнить свой стакан и поставить его на стол. Щеки у него румянились от выпитого, но Пембертон ясно видел, что именно присутствие Серены делает его делового партнера словоохотливее обычного.

– Сегодня я услышал фразу, достойную твоих заметок, Бьюкенен, – продолжал Уилки. – Двое рабочих у пруда, обсуждая какую-то драку, упомянули, что один боец «оперил» другого. Подразумевая, очевидно, нанесение значительного урона.

Бьюкенен достал из внутреннего кармана пиджака перьевую авторучку и блокнот в черном кожаном переплете, где прилежно вывел на странице: «оперить» – и сопроводил слово вопросительным знаком. Подув на чернила, захлопнул блокнот.

– Сомневаюсь все же, чтобы выражение восходило к Британским островам, – сдвинул брови исследователь диалекта. – Вероятно, мы имеем дело лишь с просторечием, как-то связанным с петушиными боями…

– Кому это доподлинно известно, так это Кепхарту, – оживился Уилки. – Вы слыхали о таком, миссис Пембертон, о местном Торо[9]? Наш Бьюкенен – большой поклонник его творчества, пускай именно Кепхарт и стоит за всей этой бессмыслицей с национальным парком.

– Я видела его книги в витрине лавки клуба Гролье[10], – кивнула Серена. – Как вы можете вообразить, там проявили живейший интерес к выпускнику Гарварда, обратившемуся в некое подобие Натти Бампо[11].

– Он же бывший библиотекарь из Сент-Луиса, – добавил Уилки.

– Библиотекарь и писатель, – согласилась Серена, – который настроен тем не менее помешать нам добыть то самое сырье, из которого как раз и делаются книги.

Прикончив вторую порцию виски, Пембертон почувствовал, как алкоголь плавно опускается по пищеводу, своим теплым свечением усиливая довольство организма. Он никак не мог отделаться от всеохватного ощущения восторга: женщина, о существовании которой он даже не подозревал три месяца тому назад, покидая эту долину, стала теперь его женой. Пембертон положил правую ладонь на колено Серены и ничуть не удивился, когда ее левая рука легла в ответ ему на колено. Склонившись к нему, жена ненадолго задержала голову в уютной ложбинке между его шеей и плечом. Пембертон напряг воображение, силясь представить, чем можно было бы усовершенствовать эту картину семейной идиллии, здесь и сейчас. И не смог придумать ничего лучше, кроме как оставить их с Сереной наедине.

В семь часов две кухарки накрыли на стол, расставив сервиз из тонкого фарфора фабрики Споуда и разложив серебряные столовые приборы и льняные салфетки. Затем прислужницы вернулись с тележкой, груженной плетеными корзинами с намасленными галетами и серебряными блюдами с говядиной, а также разнокалиберными хрустальными чашами мануфактуры «Стойбен», наполненными картофелем, морковью и кабачками, джемами и соусами на любой вкус.

Трапеза была в разгаре, когда на пороге показался Кэмпбелл, прежде щелкавший арифмометром в переднем помещении конторы.

– Мне нужно знать, намерены ли вы с миссис Пембертон соблюсти условие заключенного с Билдедом пари, – сказал Кэмпбелл. – Для начисления зарплат.

– А что нам мешает? – спросил Пембертон.

– У него жена и трое детей.

Эти слова были произнесены спокойно, без малейшего колебания, и лицо Кэмпбелла осталось непроницаемым. Уже не в первый раз Пембертон подумал, что предпочел бы не садиться с этим человеком за покерный стол.

– Тем лучше, – уронила Серена. – Это послужит хорошим уроком для остальных работников.

– Но он останется бригадиром? – уточнил Кэмпбелл.

– Да, в течение следующих двух недель, – ответила Серена, глядя при этом не на него, а на мужа.

– А после?

– Будет уволен, – сообщил Пембертон управляющему. – Хороший урок следует закрепить.

Кэмпбелл кивнул и вернулся в контору, прикрыв за собой дверь. Дробный перестук рычажков арифмометра возобновился.

Бьюкенен, казалось, собирался что-то сказать, но в последний миг избрал молчание.

– Какие-то возражения, Бьюкенен? – спросил Пембертон.

– Ни малейших, – после короткой паузы ответил тот. – Меня ваше пари не касается.

– А вы заметили, как Кэмпбелл постарался оказать на вас влияние, Пембертон? – вмешался доктор Чейни. – Но при этом не напрямую. Он по-своему весьма неглуп в этом отношении, не находите?

– О да, – согласился Пембертон. – Сложись обстоятельства иначе, Кэмпбелл вполне мог бы учиться в Гарварде. И, в отличие от меня, возможно, получил бы диплом.

– Однако именно опыт, обретенный в бостонских тавернах, не позволил тебе пасть от ножа Эйба Хармона, – заметил Уилки.

– Что верно, то верно, – признал Пембертон, – хотя год занятий фехтованием в Гарварде тоже внес свой вклад.

Подняв руку к лицу мужа, Серена провела указательным пальцем по тонкому светлому шраму у него на скуле.

– Фехтвунде[12] всегда к лицу мужчинам, – негромко заметила она.

Кухарки вернулись, неся малину и сливки. Рядом с блюдцем Уилки одна из них поставила стакан с водой, бутылочки с горькими настоями и железистыми тониками, жестянку с серными пастилками – зелья для чувствительного желудка Уилки и его утомленной крови. Разлив по чашкам кофе, обе удалились.

– И все же вы женщина явно образованная, миссис Пембертон, – сказал Уилки. – Ваш муж упоминал о вашей чрезвычайной начитанности в областях искусства и философии.

– Отец приглашал в наш лагерь репетиторов. Все они были англичанами с оксфордским образованием.

– Что объясняет слегка британскую каденцию вашей речи, – одобрительно заметил Уилки.

– И, конечно, некоторую холодность тона, – помешивая сливки в своем кофе, добавил доктор Чейни, – которую лишь человек непросвещенный мог бы принять за нехватку сочувствия ко всем окружающим, включая и представителей собственной семьи.

Уилки раздраженно повел носом.

– Так думать довольно жестоко, – заявил он. – Одной скудостью познаний возникновение подобных мыслей не оправдать.

– Ну разумеется… – протянул доктор Чейни, в задумчивости округляя пухлые губы. – Я ведь не имел счастья обучаться у британских наставников.

– Ваш отец, по-видимому, был человеком выдающихся достоинств, – сменил тему Уилки, переводя взгляд на Серену. – Мне было бы приятно узнать о нем побольше.

– Но зачем? – словно бы удивившись, произнесла Серена. – Мой отец умер и никому из нас уже не принесет пользы.

Глава 3

Стоило Рейчел Хармон выйти со двора, как прохладная трава сразу увлажнила росой подол ее платья, смочив босые ноги и лодыжки. Завернутого в одеяльце Джейкоба Рейчел держала на согнутой левой руке, в правой была холщовая сумка. Малыш так подрос всего за шесть недель! Черты его тоже преобразились: волосы стали не только гуще, но и темнее, а голубые с рождения глаза сделались теперь каштаново-карими. Рейчел даже не подозревала, что цвет радужек у младенца способен так сильно меняться, и это обеспокоило ее, напомнив о глазах, в последний раз виденных на станции. Бросив взгляд в конец дороги, где стоял фермерский дом вдовы Дженкинс, девушка увидела поднимавшийся от крыши дымок; он подсказал Рейчел, что старуха успела проснуться и уже хлопочет. Тем временем ребенок заерзал в одеяльце, которым она укутала его от утренней свежести.

– Животик у тебя не пустой, а пеленки свежие, – шепнула ему Рейчел, – так что незачем и капризничать.

Поплотнее подоткнув одеяльце, Рейчел легонько провела указательным пальцем по деснам малыша, и Джейкоб тут же сомкнул губы на нехитрой пустышке. Пока он сосал кончик ее пальца, Рейчел задалась вопросом, когда же у ее младенца появятся первые зубки, и еще раз напомнила себе уточнить это у вдовы.

Дорожка, по которой шагала Рейчел, начала плавно сворачивать к реке. На соцветиях трав, росших по обочинам, бисерными россыпями висели капли еще не подсохшей росы. В центре большой паутины, растянутой между парой зонтиков дикой моркови, затаился черно-желтый строитель; Рейчел вспомнились вдруг отцовские слова: если в узелках паутины разглядишь свои инициалы, это верный признак скорой смерти. Побоявшись внимательно изучать паутину, девушка вскинула глаза – убедиться, что над пиком Клингмана к западу не собираются тучи. Затем поднялась на крыльцо дома вдовы и постучала.

– Не заперто! – крикнула изнутри старуха, и Рейчел вошла. Хижину наполнял жирный запах тающего на сковородке сала, а по углам клубился дымок. Вдова Дженкинс неторопливо приподнялась с придвинутого к печи кресла с плетеной спинкой.

– Дай-ка побаюкать твоего мальца.

Чуть присев, Рейчел поставила сумку на пол, перехватила закутанного ребенка поудобнее и обеими руками протянула ей.

– Он с самого утра какой-то беспокойный, – пожаловалась Рейчел. – Может, зубки режутся?

– Дитя мое, дождись сперва, пока ему не исполнится хотя бы полгодика, – улыбнулась вдова Дженкинс. – Виноваты либо колика, либо сыпь. Ну, или пыльца полыни… Много сыщется причин, чтобы испортить настроение такому малютке, но зубы тут точно ни при чем.

Подняв Джейкоба перед собой, вдова заглянула в лицо малышу. Из-за сильных очков в проволочной оправе глаза пожилой женщины показались Рейчел выпученными, готовыми выскочить из глазниц.

– Ведь твердила я твоему отцу, чтоб не терял времени да женился. И сейчас была бы у тебя мать, да только он не послушал… – сказала гостье вдова Дженкинс. – А если бы послушал, ты тоже узнала бы кое-что о детях. Может, и хватило бы, чтобы не позволить первому же мужчине, который подмигнет да улыбнется, затащить тебя в рай для дураков. Ты сама еще дитя и ничего не знаешь о мире вокруг, девочка.

Рейчел, уставив глаза в пол, терпеливо слушала причитания старухи, к которым уже привыкла за два последних месяца. На отцовских похоронах люди выговаривали ей примерно то же – и повитуха, принявшая Джейкоба, и городские кумушки, которые прежде в упор ее не замечали. Каждая уверяла при этом, что заводит все эти разговоры только ради блага Рейчел, из беспокойства и в заботе о ней. Некоторым, вроде вдовы Дженкинс, действительно было не все равно, но Рейчел понимала, что остальные поучали из обычного злорадства. Скорбно сдвинутые брови и сурово поджатые губы не могли обмануть девушку: от нее невозможно было спрятать темную усмешку во взглядах.

Вернувшись в кресло, вдова разместила Джейкоба у себя на коленях.

– Ребенок должен носить фамилию отца, – произнесла она тоном до того нравоучительным, словно Рейчел было пять лет, а не почти семнадцать. – Тогда ему не придется всю свою жизнь объяснять людям ее отсутствие.

– У него уже есть фамилия, – твердо сказала Рейчел, отрывая взгляд от половиц, чтобы упереть его в лицо вдовы. – И Хармон – самая подходящая из всех, что мне известны.

Наступившую тишину нарушали разве что шипение и треск огня в печи, но затем истлевшее, серое от пепла полено с шумом развалилось, разметав под сковородой искры и пепел. Когда вдова Дженкинс заговорила вновь, голос ее смягчился.

– Твоя правда… Хармон – хорошая фамилия, и негоже старой дуре заставлять других напоминать ей об этом.

Рейчел вынула из сумки сахарную соску и чистые пеленки, а также бутылочку с молоком, которое сцедила с утра. Выложила всё на стол.

– Вернусь, как только смогу.

– Тебе пришлось продать лошадь и корову, просто чтобы выжить, хотя виновник живет богаче короля, – с досадой уронила вдова Дженкинс. – Несладкое это местечко, наш мир. Стоит ли поражаться, что дети, являясь на свет, проливают горькие слезы. С самого начала все мы только и делаем, что плачем.

По той же знакомой дороге Рейчел вернулась к себе во двор и встала на пороге хлева. Обвела взглядом сеновал и стропила, вспомнив, как всегда, ту летучую мышь, которая так сильно напугала ее много лет назад. Услышала, как кудахчут куры на заднем дворе, и напомнила себе собрать яйца по возвращении. Глаза не сразу привыкли к царившей в хлеву темноте, и предметы лишь постепенно обрели форму и плотность: ржавый молочный бидон, мешок с порошком от вшей, каким посыпают цыплят, сопрелое колесо от повозки. Бросив наверх еще один долгий взгляд, Рейчел шагнула внутрь, сняла с козел седло с потником и подошла к среднему стойлу. Конь спал, сместив вес на выставленное под углом правое копыто. Рейчел похлопала его по крупу, давая знать о своем присутствии, а потом затолкала в седельную сумку мешок из-под капусты и привязала к седлу мотыгу.

– Надо бы прогуляться, Дэн, – сказала она коню.

Вместо того чтобы вновь пройти мимо дома вдовы Дженкинс, Рейчел предпочла спуститься по горному склону, следуя за ручьем Рудиселл, – туда, где тот впадал в речку Пиджин; тропа здесь сузилась из-за буйных побегов ирги, поникших под тяжестью пурпурных ягод, и золотарника, яркого, под стать солнечным лучам. Рейчел знала, что уже скоро и листья женьшеня в глубине леса наберут цвет. Это время года всегда казалось ей самым красивым из всех; оно превосходило и многоцветную осень, и даже весну, когда ветви кизила колышутся и сверкают, словно укрывая собою облачка из белых бабочек.

Дэн осторожно ступал по тропе, по обыкновению окружая молодую хозяйку нежной заботой. Этого коня семья купила за год до рождения Рейчел. Даже будучи пьян или зол, старый фермер никогда не обращался с Дэном скверно, не пинал и не ругал его, не забывал покормить или напоить. Продажа лошади оборвала очередную нить из тех, что связывали девушку с отцом.

Выйдя на грунтовую дорогу, они с Дэном двинулись вдоль реки на юг, в сторону Уэйнсвилла; встающее солнце грело Рейчел левое плечо. Через несколько минут девушка заслышала вдалеке гул мотора, и сердце у нее екнуло, стоило поднять голову: спешащая навстречу машина была зеленого цвета. Но нет, то был не «паккард», и Рейчел устыдилась: даже теперь какая-то ее часть надеялась, что это мистер Пембертон спешит в Кольт-Ридж, чтобы каким-то чудом все исправить. Тот же стыд она испытывала и в минувшие два воскресенья, когда приходила на церковную службу в лагере, а после бродила у столовой с Джейкобом на руках, тщетно дожидаясь, не покажется ли мистер Пембертон.

Автомобиль пронесся мимо, оставив за собой серые клубы пыли. Вскоре Рейчел миновала каменный фермерский дом, из трубы которого вился дымок; на полях виднелись пухлые капустные кочаны и стебли кукурузы выше ее самой, ближе к дороге – тыквы и кабачки, пестрящие яркими красками на однообразном фоне зелени. Все это обещало урожай под стать тому, какой с приходом осени мог бы созреть и у них в Кольт-Ридж, если бы только отец Рейчел дожил до того, чтоб заняться собственными посадками. Их с Дэном обогнала подвода с двумя детьми, которые сидели позади, болтая ногами. Они пристально и серьезно оглядели Рейчел, словно угадав все, что выпало на ее долю в последние месяцы. Дорога выровнялась, подбираясь ближе к реке Пиджин. Под косыми утренними лучами вода сверкала целой россыпью золотых жил. «Золото дураков», – мелькнуло в голове.

Рейчел вспомнилось, как в прошлом августе, в полуденные перерывы на обед, она приносила еду в дом мистера Пембертона, а Джоэл Вон, с которым они вместе росли в Кольт-Ридж, уже ждал на крыльце. В обязанности Джоэла входило следить за тем, чтобы никто не помешал ей и мистеру Пембертону, и хотя Джоэл ни разу не сказал ни слова поперек, лицо его оставалось хмурым, когда он распахивал перед Рейчел входную дверь. Мистер Пембертон неизменно дожидался ее появления в дальней комнате, и Рейчел, проходя по дому, вовсю крутила головой, разглядывая электрические лампы, ледник, шикарный стол и мягкие кресла. Попав в место, полное подобных чудес, пусть всего на полчаса, она чувствовала себя так, словно листала каталог рождественских подарков от универмага «Сирс». Даже еще лучше: ведь ее окружали не картинки или словесные описания, а сами вещи. Впрочем, не это привело ее в постель мистера Пембертона: он сам обратил на нее внимание, предпочел Рейчел всем прочим девушкам в лагере, включая ее подруг и ровесниц Бонни и Ребекку. Рейчел воображала, что влюблена, хотя откуда ей было знать? Он ведь стал первым мужчиной, поцеловавшим ее, и тем более – первым, с кем она легла. Может, вдова Дженкинс все же права и, будь рядом мать, Рейчел повела бы себя благоразумнее? Но мать бросила их с отцом, когда дочке было всего пять лет.

Нет, о благоразумии и речи не шло, решила Рейчел. В конце концов, она не придала значения не только предостерегающим взглядам Джоэла, но и знакам от мистера Кэмпбелла, который покрутил головой и проворчал: «Не делай этого», завидев однажды, как Рейчел направляется в дом с подносом. А та лишь улыбалась в ответ на тяжелые взгляды пожилых посудомойщиц, буравящие ее всякий раз, когда она возвращалась на кухню. Когда кто-то из поваров отпускал остроты в духе: «Не похоже, чтобы сегодня у него был большой аппетит – на еду, во всяком случае», Рейчел краснела и опускала глаза, – но даже тогда отчасти ощущала странную гордость. Как и в те моменты, когда Бонни или Ребекка шептали: «У тебя волосы растрепались», и все трое принимались хихикать, будто вновь оказались в школьном классе, где кого-то из них пытался чмокнуть в щеку мальчик.

Как-то раз мистер Пембертон заснул еще прежде, чем она покинула его постель. Рейчел потихоньку поднялась, стараясь его не разбудить, и стала ходить по дому из комнаты в комнату, прикасаясь ко всему, мимо чего проходила: к овальному зеркалу в красивой позолоченной раме в спальне, к серебряному кувшину с тазиком в ванной, к водонагревателю «Марвел» в передней, к леднику в кухонном углу и к часам на дубовой полке. Больше всего ее поражало, что все эти диковины были рассеяны по комнатам безо всякого разбора. Просто поразительно, думала Рейчел: вещи, которые представляются ей сокровищами, кто-то другой может и вовсе не заметить. Походив, она устроилась в одном из мягких кресел, утопив спину и бедра в плюшевой неге обивки. Сидишь все равно что на мягком облачке.

Когда у Рейчел прервались регулы, она продолжала считать, что причина в другом, и не признавалась в этом ни мистеру Пембертону, ни Бонни с Ребеккой, даже когда один месяц задержки растянулся на три, а затем и на четыре. «Это случится уже завтра», – повторяла себе Рейчел, хотя по утрам ей часто бывало дурно, а платье стало тесным в талии. На шестом месяце мистер Пембертон уехал в Бостон, а вскоре признаваться стало поздно: несмотря на широкий фартук, округлившийся живот Рейчел выдал ее секрет не только всем в лагере, но и ее отцу.

На окраине Уэйнсвилла грунтовая дорога уперлась в старую платную трассу на Эшвилл. Здесь Рейчел, спешившись, взяла коня под уздцы и повела его в город. Когда она вышла из-за здания суда, от входа в универсальный магазин Скотта на нее оглянулись две стоявшие там женщины. Сразу прекратив разговор, обе уставились на Рейчел с неприязнью и осуждением в глазах. Она привязала Дэна под вывеской «Корма и семена Доналдсона» и вошла в лавку, чтобы сообщить хозяину: его предложение о покупке лошади и коровы принято.

– А заберете вы их только в конце недели, верно?

Хозяин лавки согласно кивнул, но ящик из-под кассы все же не выдвинул.

– Я надеялась, вы сможете заплатить мне сейчас, – сказала Рейчел.

Только тогда мистер Доналдсон достал из ящика три купюры по десять долларов и протянул девушке.

– Гляди, чтобы коняга не охромела, прежде чем я за ней явлюсь.

Вынув из кармана платья кошелек на защелке, Рейчел сложила туда деньги.

– Не хотите заодно и седло купить?

– Седло мне без надобности, – грубо ответил лавочник.

Рейчел перешла через дорогу к магазину мистера Скотта. Когда тот подвел итог, сумма оказалась больше, чем рассчитывала Рейчел, – хотя на что именно она надеялась, девушка не смогла бы сказать. Сдачу в виде пары долларовых купюр и двух десятицентовиков она положила в кошелек и направилась в аптеку Мерритта. Когда Рейчел вышла оттуда, при ней оставались только мелкие монетки.

Рейчел отвязала Дэна, и вдвоем они миновали «Кафе Додсона», а затем еще пару магазинчиков. Рейчел уже шла вдоль судебного здания, когда кто-то окликнул ее по имени. Из двери своего офиса вышел шериф Макдауэлл, одетый не в воскресный костюм, как три месяца назад, а по форме, с серебряным значком, подколотым к рубашке цвета хаки. Когда шериф двинулся к ней, Рейчел припомнила, как в тот злосчастный день он обнял ее, помог подняться со скамейки и перейти на станцию, а позже отвез ее домой в Кольт-Ридж и, хоть вечер не был холодным, развел небольшой огонь в печи. Так они и сидели у очага вдвоем в молчании, пока не пришла вдова Дженкинс, чтобы остаться с беременной на ночь.

Догнав Рейчел, шериф приподнял шляпу.

– Я вас надолго не задержу, – сказал он. – Просто хотел спросить, как вы с малышом поживаете.

Встретив взгляд шерифа, Рейчел снова отметила необычный цвет его глаз. Они были медовые – но не солнечного оттенка, каким бывает мед луговых пчел, а темно-янтарные, под стать липовому меду. Теплый, успокаивающий цвет. Поискав в этом янтарном взгляде хотя бы намек на осуждение, Рейчел не нашла такого.

– У нас все хорошо, – заверила девушка шерифа, хотя две десятицентовые монетки в кошельке могли бы с ней поспорить.

Прогрохотавшая мимо моторная развалюха заставила коня вздрогнуть и попятиться к тротуару. Шериф и Рейчел еще немного постояли, не заводя нового разговора, пока Макдауэлл вновь не коснулся края шляпы.

– Ну, как уже сказано, я просто хотел справиться о ваших делах. Если в будущем я смогу вам хоть чем-то быть полезен, обязательно дайте мне знать.

– Спасибо, – сказала Рейчел и на мгновение задумалась. – В тот день, когда убили папу… Я очень ценю ваше участие и особенно то, что остались со мной.

Шериф Макдауэлл кивнул в ответ.

– Не стоит благодарности. Рад был помочь.

Когда шериф зашагал к своему офису, Рейчел потянула Дэна за поводья и повела дальше мимо здания суда.

В конце улицы Рейчел подошла к дощатому дому, в узком дворике которого было выставлено с дюжину мраморных заготовок под надгробия, разных размеров и оттенков. Изнутри доносился звонкий методичный стук по зубилу. Устроив Дэна у ближайшей коновязи, Рейчел прошла по уставленному мраморными глыбами дворику, чтобы встать у открытой двери под вывеской: «Ладлоу Сурретт – работы по камню».

При входе лежали пневматический пресс и отбойный молот; середину помещения занимали широкий верстак с молотками и зубилами всех мастей, компасная пила и грифельная доска, исписанная словами и цифрами. На некоторых камнях, выстроившихся вдоль четырех стен, уже были выбиты имена и даты, другие оставались безымянными, не считая изображений агнцев, крестов и хитроумно переплетенных ветвей с листьями. Здесь сильно пахло мелом, а земляной пол побелел, как от свежевыпавшего снега. Сурретт сидел на деревянной скамеечке, уперев в край верстака еще один камень. Рабочий комбинезон мастера дополняли шляпа и фартук; при работе он низко сгибался над мрамором, орудуя молотком и зубилом в считаных дюймах от лица.

Рейчел постучала в дверной косяк, и мастер обернулся: одежда, руки и ресницы белым-белы от мраморной пыли. Отложив молоток и зубило на скамью, он, не произнеся ни слова, направился в заднюю часть мастерской, где поднял мраморную плиту размером шестнадцать на четырнадцать дюймов, которую Рейчел заказала спустя неделю после смерти отца. Прежде чем девушка успела хоть что-то сказать, Сурретт водрузил камень в дверном проеме и, отступив на пару шагов, встал рядом с Рейчел. Вместе они созерцали готовое надгробие: выбитое в мраморе имя Эбрахама Хармона, а над ним – стилизованный крест, который Рейчел выбрала из альбома эскизов.

– Вроде неплохо вышло, – сказал каменщик. – Тебе нравится?

– Да, сэр. Очень даже, – кивнула Рейчел, но сразу замялась. – Остаток суммы… Я думала, что смогу собрать деньги, но не получилось.

Это известие не особо удивило Сурретта, и Рейчел предположила, что мастеру далеко не впервой слышать подобные признания.

– То седло, – добавила Рейчел, кивнув в сторону привязанного коня. – Я могла бы рассчитаться им, если вас устроит.

– Я знавал твоего отца. Кое-кто считал его чересчур колким, но мне он нравился, – сказал Сурретт. – Придумаем что-нибудь другое. Седло тебе еще пригодится.

– Нет, сэр, не пригодится. Я продала лошадь мистеру Доналдсону. Начиная с будущей недели оно мне без пользы.

– Значит, отдаешь коня после выходных?

– Да, сэр, – кивнула Рейчел. – Тогда покупатель и приедет, чтобы забрать сразу и лошадь, и корову.

Мастер-каменщик на миг задумался.

– Тогда я возьму седло, и будем квиты. Пусть Доналдсон вернет мне его, – сказал Сурретт, выдержав паузу, пока мимо катила еще одна грохочущая колымага. – Кого ты наняла перевезти камень?

Рейчел вытянула из седельной сумки уголок мешка из-под капусты.

– Решила, что и сама управлюсь.

– Этот камень весит больше, чем кажется. В нем под тридцать фунтов, не меньше, – поднял белые от пыли брови Сурретт. – Такой тонкий мешок попросту не выдержит веса. К тому же, когда доберешься, камень еще нужно будет поставить.

– Я взяла с собой мотыгу, – сказала Рейчел. – Если вы поможете прицепить камень к седлу, все получится.

Сурретт выдернул из заднего кармана красный носовой платок и, моргая, протер им лоб. Платок вернулся в карман, а взгляд мастера-каменщика – к лицу Рейчел:

– Сколько тебе лет?

– Почти семнадцать.

– Почти?

– Да, сэр.

Рейчел ждала, что мастер Сурретт вот-вот повторит ей слова вдовы Дженкинс: она, дескать, несмышленая девчонка и не знает жизни. И будет прав, конечно. Не поспоришь, ведь все нынешнее утро она только и делала, что ошибалась: от сроков появления зубов у младенца до цен в магазинах.

Склонясь над надгробием, мастер сдул белую крошку с одной из вырезанных литер. Задержал руку на камне, будто лишний раз убеждаясь в его прочности. Потом выпрямился и распустил завязки кожаного фартука.

– Не особо-то я и занят, – объявил Сурретт. – Брошу камень в свой грузовик и прямо сейчас отвезу на место. И вкопаю тоже.

– Спасибо, – сказала Рейчел. – Так любезно с вашей стороны…

Вновь проехав через Уэйнсвилл, она вернулась на старую платную дорогу и двинулась по ней на север, но вскоре свернула на тропу, отличную от той, по которой приехала. Дорога здесь была круче и петляла меж камней; стальное лезвие мотыги стало бренчать о стремя. Конь под Рейчел дышал все тяжелее, втягивая разреженный воздух раздутыми ноздрями. С плеском они одолели неглубокий ручей с прозрачной студеной водой. О подол платья Рейчел то и дело терлись кожистые листья рододендрона.

Через полчаса тропа привела их на вершину самого высокого хребта. Лес подался здесь назад, открывая взгляду чей-то заброшенный дом. Входная дверь распахнута настежь, на крыльце – кастрюли, тарелки и покрытые плесенью одеяла, свидетельство поспешного бегства хозяев. Над притолокой прибита ржавая подкова: чтобы поймать и удержать всю удачу, какая только выпадет на долю жильцов. Очевидно, удачи им не хватило, подумала Рейчел. Девушка понимала, конечно, что без хорошего урожая женьшеня в этом году и ее дом будет выглядеть точно так же.

Горы и лес вскоре опять окружили ее, сомкнув строй. Здесь росли деревья лиственных пород, и солнечный свет с трудом проникал сквозь их листву, словно просеиваясь через множество слоев кисеи. Птицы молчали, а впереди не петляли по тропе ни олени, ни кролики. Только пеньки и поганки по обочинам да треск желудей под тяжелыми копытами Дэна. В лесу пахло свежестью, словно тут совсем недавно прошел дождь.

Совершив последний рывок вверх, тропа уткнулась в дорогу. Прямо напротив высилась пустующая церковь, обшитая крашеными досками. На широкой двери висел замок, а некогда белая краска потускнела и уже начала облезать. В лагере лесорубов жило теперь так много людей, что преподобный Болик проводил службы не в церкви, а в лагерной столовой. Грузовика мистера Сурретта у кладбищенских ворот не было, но Рейчел увидела, что камень уже вкопан. Привязав Дэна к прутьям ворот, девушка вошла на территорию кладбища и двинулась вперед, минуя надгробия: то простые булыжники, добытые из ручья, без имен и дат, то плиты из мыльного камня или гранита, а иногда из мрамора. Попадавшиеся на глаза фамилии были ей знакомы: Дженкинс, Кэндлер, Макдауэлл, Пресли – и Хармон. Она уже почти дошла до отцовской могилы, когда услыхала протяжный вой, донесшийся со склона под кладбищем и похожий на тоскливый плач козодоя или на гудок далекого поезда. Стая бродячих собак пробиралась через поляну; та псина, что выла, обратив к небу морду, теперь бежала, спеша догнать остальных. Девушка вспомнила о подвязанной к седлу мотыге и подумала, не достать ли ее на случай, если собаки свернут на гребень, но вскоре они все до единой скрылись в лесу. Вновь воцарилась тишина.

Рейчел постояла у надгробного камня; могила темнела среди других свежей землей. Жить с отцом было непросто: он был неуклюж в выражении своих чувств, предпочитая молчание разговорам. Не характер, а кухонная спичка, которая только того и дожидается, чтобы ею чиркнули, – тем более когда отец бывал навеселе. Одно из самых ярких воспоминаний Рейчел о матери – то, как в жаркий день девочка прилегла на родительскую кровать. Удивляясь, она с восторгом сообщила маме, что голубое покрывало, несмотря на летний зной, кажется прохладным и гладким, словно спишь на поверхности мелкой запруды. «Так ведь это атлас», – уронила мать в ответ, и Рейчел подумалось, что даже само слово звучит прохладно и гладко, шелестит на языке, подобно журчанию ручья. Девушка вспомнила и тот день, когда отец сорвал покрывало с кровати и бросил в печь. Это случилось наутро после маминого отъезда; заталкивая атласное покрывало поглубже в огонь, отец наказал Рейчел никогда больше не упоминать о матери, пригрозив, что иначе закатит ей оплеуху. Говорил ли он серьезно, дочь так и не рискнула проверить. На похоронах одна пожилая женщина заметила, что до ухода матери ее отец был совсем другим человеком, не таким вспыльчивым и менее ожесточенным. И никогда не напивался. Рейчел не могла вспомнить отца таким.

Тем не менее Эйб Хармон вырастил ребенка – девочку, – и, по мнению Рейчел, справился не хуже любого другого одинокого мужчины. Она никогда не испытывала нехватки еды или одежды. Очень многому отец не научил ее – или не мог научить, – но Рейчел узнала, как возделывать землю, как заботиться о растениях и скотине, как поправить забор или законопатить щели в стене. Отец заставлял ее делать все это самостоятельно, а сам наблюдал со стороны. Только теперь Рейчел поняла: он хотел убедиться, что дочь справится с работой, даже если его не окажется рядом. И что это было, если не какое-то подобие любви?

Она прикоснулась к надгробию, ощутила его прочность и основательность. Вспомнила о колыбели, которую отец соорудил за две недели до своей смерти. Он принес колыбель в дом и поставил у кровати дочери, не проронив ни слова. Но Рейчел видела, с каким тщанием вещица вырезана из гикори, самого твердого и прочного дерева. Колыбель была не только долговечной, но и красивой: отец бережно ошкурил ее, а затем покрыл льняной олифой.

Рейчел убрала руку с камня, который, как она знала, переживет ее саму – а значит, и ее скорбь. «Я похоронила отца в освященной земле и сожгла одежду, в которой он умер, – сказала себе девушка. – Я подписала свидетельство о папиной смерти, и теперь на его могиле стоит камень. Я сделала все, что могла». От этих мыслей горе внутри Рейчел распахнулось так широко и глубоко, что предстало темным бездонным омутом, из которого ей никогда не выбраться. Насущные дела переделаны, и теперь ей осталось только терпеть свою боль.

«Подумай о чем-то хорошем, вспомни хоть минутку радости, какую-то мелочь, которую папа сделал ради тебя», – велела себе девушка. Какое-то время ничего на ум не приходило, но один случай все же вспомнился. Дело было примерно в то же время года. После ужина отец удалился в хлев, а Рейчел вышла в огород. Под косыми лучами закатного солнца она собирала созревшие бобы, темные стручки которых никли к рядам сладкой кукурузы, высаженной для опоры. Отец окликнул ее из хлева, и Рейчел оставила еще не полную кастрюлю на земле между грядами, решив, что отцу потребовалось отнести ведерко молока в кладовку над родником.

– Красиво, правда? – тихо спросил Эйб, стоило Рейчел войти в хлев.

Он кивнул на крупного мотылька с серебристо-зелеными крылышками. И несколько минут они провели вместе, оставив всю работу по дому, – просто стояли и смотрели на это чудо. Полосы света на полу хлева быстро тускнели, но мотылек, казалось, сиял все ярче, словно, медленно раскрывая и складывая крылышки, вбирал в них гаснувшие лучи заката. Затем мотылек взлетел – и когда он исчез в ночи за дверным проемом, отец поднял большую сильную руку и положил ее на плечо Рейчел, даже не повернувшись. Порхающий в сумерках мотылек, прикосновение отцовской ладони… «Хоть что-то», – подумала Рейчел.

Спускаясь с хребта прежней тропой, девушка вспоминала дни после похорон: тишина в доме сделалась оглушительной, и Рейчел даже дня не могла прожить без того, чтобы не навестить вдову Дженкинс, одолжить что-нибудь у старухи или вернуть одолженное. Но однажды утром она вдруг почувствовала, как скорбь ослабевает: так долго грызшее ее щербатое лезвие наконец притупилось. Вечером того же дня Рейчел не смогла вспомнить, на какую сторону отец зачесывал волосы, и вновь осознала истину, усвоенную еще в пять лет, когда ушла мать: с потерей близкого человека позволяют справиться не воспоминания, а забвение. Сперва из памяти выпали мелкие детали: запах маминого мыла, цвет платья, в котором она ходила в церковь, – а потом, некоторое время спустя, и почти все остальное, включая звук маминого голоса и цвет волос. Рейчел поражалась, сколько всего можно забыть. Каждая утраченная деталь делала ушедшего человека чуть менее живым, и в итоге с потерей удавалось смириться. По прошествии времени можно было позволить себе вспомнить; даже захотеть вспомнить. Но и тогда чувства тех первых дней могли вернуться, чтобы показать: горе и не думало притупляться, оно все еще здесь, внутри. Как обрывок старой колючей проволоки, глубоко впившийся в сердцевину дерева.

И вот теперь – этот кареглазый младенец.

«Не вздумай полюбить его, – сказала себе Рейчел. – Не люби ничего, что у тебя могут отнять».

Глава 4

Когда в прошлом сентябре они занялись прокладкой железнодорожного полотна, Пембертон трудился вместе с тремя десятками рабочих, нанятых для выполнения этой задачи. Широкие плечи и крепкие руки Пембертона были под стать любому из местных, но он понимал, что добротная одежда и бостонский акцент играют против него. Поэтому он избавился от черной твидовой куртки, обнажился по пояс и присоединился к рабочим, поначалу встраиваясь в ведущие бригады, которые разбивали землю кирками и лопатами, корчевали пни, возводили насыпи и выравнивали канавы. Пембертон валил деревья под шпалы и следил за их ровной укладкой, разгружал вагоны с рельсами, стыковыми накладками и стрелочными приводами, распрямлял старое рельсовое полотно, вбивал костыли и никогда не устраивал себе перерывов, пока не останавливалась вся бригада. Работали по одиннадцать часов в день и по шесть дней в неделю, продвигаясь по дну долины в намеченном направлении. От препятствий, которые не выходило срыть или засыпать, избавлялись при помощи динамитных зарядов или бревенчатых эстакад. Стоило уложить новый отрезок пути, и вперед сразу устремлялся локомотив «Шэй» – так, словно дикие леса могли ринуться на вновь пройденный участок и поглотить его, если только стальным колесам не удастся вовремя примять уложенные рельсы, прибирая землю под свою защиту. Издали состав и рабочие казались единым хлопотливым существом, которое без устали прет напролом, оставляя позади сверкающий узкий след.

Пембертону нравилось работать в самой гуще людей, которые зорко следили за тем, не выкажет ли начальник малейший признак слабости: не задержится ли дольше остальных у ведра с водой, не застынет ли, опершись на черенок лопаты или рукоять кувалды. Рабочим хотелось видеть, как скоро он сбежит, чтобы присоединиться к Бьюкенену и Уилки на крыльце недавно выстроенной конторы. По истечении месяца, когда основной путь, не считая отводных, был уложен, Пембертон снова надел рубашку и отправился в контору, где с тех пор проводил большую часть времени. К тому моменту он не только добился уважения от своих рабочих, но и подобрал в их среде способного управляющего в лице Кэмпбелла. К тому же Пембертон не понаслышке уяснил, кого стоит оставить в долине, а кого лучше отпустить, когда Бостонская лесозаготовительная примется нанимать людей для валки деревьев.

Среди тех, кого хозяин потребовал оставить для вырубки, был и тертый мужчина по фамилии Гэллоуэй, один из самых умелых работников во всей долине. В его возрасте хорошо за сорок большинство лесорубов уже успевают выдохнуться и подточить здоровье, однако Гэллоуэй, несмотря на седеющие виски, невысокий рост и жилистое телосложение, работал лучше парней вдвое моложе его. Кроме того, он был опытным следопытом и превосходно знал леса в окрестных горах. Рабочие поговаривали, что Гэллоуэю по силам найти кузнечика по следам на скалах, и Пембертон сам в этом убедился, пригласив его проводником на охоту. Правда, Гэллоуэй пять лет отсидел в тюрьме за убийство двух человек по ходу ссоры за карточным столом. Другие рабочие, многие из которых и сами не чурались насилия, относились к Гэллоуэю с настороженным уважением, как и его мать, которая жила с сыном в одном бараке. Когда же Пембертон предложил сделать Гэллоуэя бригадиром, Бьюкенен выступил против: «Он настоящий головорез с судимостью. Его и в лагерь-то пускать не стоило, не то что бригаду ему поручать».

Теперь, спустя год, Пембертон вновь предложил назначить Гэллоуэя бригадиром вместо Билдеда.

– Ни в одной команде лагеря так не хромает дисциплина, – пояснил Пембертон, отрезая очередной ломтик от своего стейка. – Нам нужен человек, которого они побоятся разозлить.

– А если ему вздумается разозлить нас самих? – поморщился Бьюкенен. – Мало того что он осужденный убийца, так еще и угрюм и дерзок.

– Бригада не захочет отстать от начальника, который внушит им страх, – возразила Серена. – Я бы сказала, это с лихвой перевесит все недостатки светских манер.

Бьюкенен собирался было продолжить спор, но Уилки поднял руку, не дав ему заговорить.

– Прости, Бьюкенен, но в этом вопросе я на стороне Пембертонов.

– Похоже, мистер и миссис Пембертон вновь правят бал, – определил доктор Чейни, сохраняя непринужденно-светский тон. – Ваша жена, Бьюкенен, как я полагаю, снова планирует провести лето в Конкорде?

– Да, – коротко ответил Бьюкенен.

– Возможно, вы тоже соберетесь вернуться на лето в Колорадо, миссис Пембертон? – спросил Чейни. – Не сомневаюсь, семейная усадьба намного уютнее вашего нынешнего пристанища.

– Нет, подобных планов у меня нет, – ответила Серена. – Однажды покинув Колорадо, назад я уже не возвращалась.

– Но кто же присматривает за домом и поместьем ваших родителей? – удивился Уилки.

– Перед отъездом я велела сжечь усадьбу.

– Сжечь? – изумленно повторил партнер.

– Пламя действительно обладает прекрасным обеззараживающим эффектом, – признал доктор Чейни, – но, подозреваю, можно было обойтись и сожжением одних простыней.

– А как же лесные владения вашей семьи? – спросил Уилки. – Надеюсь, их-то вы не предали огню?

– Лесные участки я продала, – пояснила Серена. – Здесь, в Северной Каролине, эти деньги нужнее.

– Для совместного с мистером Харрисом предприятия? Ну разумеется, – кивнул доктор, откладывая вилку. – Несмотря на все его бахвальство, Харрис – старый хитрый лис, в чем вы наверняка и сами убедились, сведя с ним знакомство.

– Подозреваю, миссис Пембертон ни в чем не уступит Харрису, – заметил Уилки и изобразил учтивый поклон в сторону Пембертона: – Как и ее супруг. Я, со своей стороны, желаю им удачи в любых новых начинаниях, будь то с Бостонской лесозаготовительной компанией или с другим предприятием. Сейчас нам позарез нужны смелые и уверенные в себе люди, иначе мы никогда не выберемся из этой депрессии. – Широко улыбаясь, Уилки вновь повернулся к Серене; он был очарован ею – в точности как и Харрис при их первой встрече. В отличие от бостонских кавалеров, оба не выказывали в общении с ней ни малейшей опаски. Пембертон подозревал, что увядшие старческие гениталии деловых партнеров делали чары Серены менее пугающими, отодвигали их на недосягаемое расстояние.

– Уверен, что вы, Бьюкенен, испытываете те же чувства по отношению к вероятному союзу Пембертонов с Харрисом, – протянул доктор Чейни.

Бьюкенен согласно кивнул, но его взгляд был устремлен не на врача или Пембертонов, а в центр стола.

– Да, пока он не грозит небрежением нашему нынешнему партнерству.

Если не считать звона столового серебра, остаток основного блюда был съеден в тишине. Пембертон не стал дожидаться десерта и кофе, а положил салфетку на стол и встал.

– Кэмпбелл уже отдыхает, так что я сам схожу сообщу Гэллоуэю о его новой должности. Тогда к утру он будет готов принять бригаду, – заявил Пембертон и повернулся к Серене: – Встретимся в доме. Я ненадолго.

Проходя через контору, Пембертон заметил на столе два оставленных Кэмпбеллом письма, каждое с бостонским почтовым штемпелем.

Пембертон сошел с крыльца в летний вечер. Начинали перемигиваться светлячки: солнце уже опускалось за гору Бальзам. Вдалеке стонал козодой. Рядом со столовой в ржавой бочке прели остатки ужина. Проходя мимо, Пембертон швырнул в огонь нераспечатанные письма. Потом ступил на железнодорожные пути, которые помогал укладывать, и направился по ним к дальнему бараку, где Гэллоуэй жил со своей матерью. Все в лагере относились к старухе с большим почтением – видимо, из-за сына. Однажды Пембертон так и сказал Кэмпбеллу, пока оба наблюдали, как двое дюжих бородатых рабочих помогают старухе с затуманенными катарактой глазами подняться на крыльцо лавки.

– Это нечто большее, – не согласился Кэмпбелл. – Ей дано видеть то, что недоступно другим.

Пембертон фыркнул.

– Старая кляча настолько слепа, что не разглядит и собственного отражения в зеркале.

За все время, что они работали вместе, то был единственный раз, когда управляющий обратился к Пембертону без должного почтения, и ответ был язвителен и сух:

– Это совсем иное зрение, и оно не повод для шуток.

Гэллоуэй встретил хозяина лесопилки на пороге барака. На лагерном долгожителе не было рубахи, и взгляду Пембертона предстала бледная кожа, натянутая на плечах и ребрах, а также на парных узлах мышц груди и живота. Вены на шее и руках отдавали варикозной синевой, словно плоть Гэллоуэя была не в состоянии сдерживать мощный прилив крови. Его тело, похоже, вообще не умело расслабляться.

– Я пришел сказать, что уволил Билдеда. Теперь ты – новый бригадир.

– Так я и подумал, – уронил Гэллоуэй.

Пембертон задался вопросом, не заходил ли сюда Кэмпбелл и не упоминал ли о повышении. Он бросил взгляд мимо Гэллоуэя в комнату, где было совершенно темно, если не считать тусклого свечения керосиновой лампы на столе. Из-за толстого стекла огонь казался не просто скованным, а даже каким-то жидким, словно погруженным в воду. Мать Гэллоуэя сидела перед лампой: незрячие глаза в считаных дюймах от пламени, седые волосы собраны в тугой пучок, черное платье с пуговицами спереди наверняка пошито еще в прошлом веке. Оторвав взгляд от лампы, мать Гэллоуэя уставилась прямо на Пембертона. «По голосу моему ориентируется», – решил было тот, но отчего-то такое объяснение не совсем его устроило.

– В любом случае, – сказал Пембертон, отступая на шаг, – мне хотелось, чтобы ты узнал об этом еще сегодня.

Направляясь домой, он прошел мимо группы работников кухни, собравшихся на ступеньках столовой. Многие еще не сняли рабочие фартуки. Повар по фамилии Бисон умело бренчал на потрепанной гитаре; рядом устроилась женщина, тоже с гитарой на коленях. Пока, низко свесив спутанные волосы, она перебирала стальные струны правой рукой, средний и указательный пальцы левой скользили по узкому грифу, словно тщась нащупать в нем слабый пульс. Женщина пела об убийстве и возмездии на берегу шотландского озера. Бьюкенен называл такие песни приграничными балладами и утверждал, что жители местных гор привезли их сюда прямиком из далекого Альбиона.

Бывало, что и девица Хармон тоже сиживала после ужина на этих ступенях, хотя Пембертон не обращал на нее особого внимания до того вечера, когда пришлось помочь доставить в лагерь лесоруба, покалечившегося на склонах хребта Хаф-Акр. Когда пострадавшим занялся доктор, уже совсем стемнело, и Пембертон настолько вымотался, что попросил Кэмпбелла подать ужин в дом. Девица Хармон доставила ему поднос, и что-то в ее облике привлекло Пембертона. Возможно, приоткрылась грудь, когда девчонка ставила блюда на стол? Или обнажилась стройная лодыжка, когда та повернулась, чтобы уйти? Он уже не мог вспомнить, что именно послужило первой искрой.

Пембертон шел своей дорогой, и музыка стихала у него за спиной, пока он размышлял о цепочке событий, приведшей к их полуденным свиданиям, а затем и к старому пьянице, испустившему дух на скамейке железнодорожной платформы, и к ребенку, который, несомненно, уже успел явиться на свет. Далеко ли протянутся звенья этой цепи? – размышлял он. Дальше девицы Хармон, которой в тот вечер велели принести ему ужин; дальше дерева, перебившего чей-то хребет из-за дрянного надруба на стволе; дальше топора, который остался не заточен из-за того, что накануне один из лесорубов перебрал с выпивкой; дальше причины, по которой тот вообще напился… В человеческих ли силах дотянуться до самого неуловимого конца? Или цепи вообще не существует, а важен лишь тот миг, когда ты подошел – или не подошел – к девушке, чтобы кончиком пальца заправить ей за ухо прядь светлых волос и склониться – или не склониться – к освобожденному уху, чтобы шепнуть, какой красавицей она выглядит в твоих глазах.

Он улыбнулся своим мыслям. Жить прошлым – последнее дело, что и доказала ему Серена. Впрочем, этот ребенок… Поднимаясь по ступенькам крыльца, Пембертон заставил себя погрузиться в вопросы просроченной задолженности мебельных фабрикантов из Балтимора.

На следующий день на горе Ноланд в бедро одному из рабочих впилась полосатая гремучая змея. Нога так быстро распухла, что бригадиру пришлось сперва рассечь джинсовую штанину серповидным лезвием, а затем крест-накрест надрезать следы проколов на коже. К тому времени, когда бригада доставила укушенного в лагерь, пульс у него едва прощупывался, вспухшая пониже колена нога, почернев, уподобилась полену в очаге, а десны обильно сочились кровью. Доктор Чейни даже не попросил занести его в кабинет. По указанию врача рабочие усадили страдальца в кресло на крыльце лавки, где тот вскоре и скончался в жестоких конвульсиях.

– Сколько всего человек было укушено змеями с момента разбития лагеря? – поинтересовалась за ужином Серена.

– До сегодняшнего дня – пятеро, – ответил Уилки. – Умер из них только один, но остальных четверых рабочих пришлось рассчитать.

– Яд полосатой гремучей змеи разрушает кровеносные сосуды и ткани, – пояснил доктор Чейни, обращаясь к Серене. – Даже если жертве посчастливится выжить после такого укуса, серьезные последствия ей обеспечены.

– Мне хорошо известно, что происходит при змеином укусе, доктор, – отчеканила Серена. – Гремучники, которые водятся у нас на Западе, достигают шести футов длины.

Чейни отвесил в сторону Серены вежливый полупоклон:

– Прошу прощения. Мне не стоило сомневаться в ваших познаниях касаемо змеиного яда.

– Здесь их окраска весьма изменчива, – заметил Бьюкенен. – Порой встречаются желтоватые, как медянки, но бывают и гораздо темнее. Те, которых местные зовут атласными, имеют иссиня-черный цвет кожи и считаются чрезвычайно смертоносными. Я видел одну такую: удивительно грациозное создание, по-своему очень красивое.

Доктор Чейни улыбнулся.

– Вот вам еще один парадокс натуры: самые красивые из существ часто оказываются и самыми опасными. Тигр, например, или паук черная вдова.

– Я бы сказала, в том и заключено их очарование, – сказала Серена.

– Гремучие змеи обходятся нам недешево, – пожаловался Уилки, – и не только тогда, когда действительно кусают кого-то. Люди начинают вести себя с излишней опаской, и работа замедляется.

– Да, – согласилась Серена. – Их надо уничтожать, особенно на вырубках.

Уилки потер переносицу.

– Здесь их особенно сложно заметить, миссис Пембертон. Они до того удачно сливаются с окружением, что их почти не видно.

– Значит, нужны глаза получше, – сделала вывод Серена.

– Скоро наступят холода, и они уберутся повыше на скалы, – заявил Пембертон. – Гэллоуэй уверяет, что после первых заморозков змеи никогда не отползают далеко от своих логовищ.

– Лишь до весны, – с раздражением уронил Уилки. – Тогда они вернутся, и все начнется сызнова.

– Возможно, что и нет, – возразила ему Серена.

Глава 5

Зима пришла рано. Утром в одну из суббот, проснувшись в бараках, рабочие увидели за порогом свежевыпавший снег в полфута глубиной. Из-под кроватей были извлечены теплые шерстяные комбинезоны и стеганые одеяла, наспех прорубленные в стенах окна заделали клеенкой, обрезками дерева и жести, растянутыми медвежьими и оленьими шкурами, даже потрепанным обрывком шкурки росомахи. Щели законопатили тряпками и газетами, обмазали массой из земли пополам с табаком. Перед тем как покинуть барак, рабочие влезали в пальто и куртки, полгода провисевшие на вбитых в стены гвоздях. Подходя к столовой, лесорубы подтягивали рукава и выправляли воротники. Большинство надели макинтоши, но кто-то предпочел охотничью куртку с широкими карманами, черный сюртук или кожаную телогрейку. Некоторые щеголяли в том, что носили когда-то давно, в более благополучные времена или на службе: морские кители на теплой подкладке или однобортные пальто честерфилды, куртки на кротовом меху и мундиры времен Первой мировой. Попадались и доставшиеся по наследству пережившие смену веков потертые рабочие куртки, в том числе из енотовой и оленьей кожи, и даже выцветшие старые шинели, чьи серые и синие оттенки напоминали о давнем разделе жителей округа на две воюющие армии.

Бригада Снайпса работала на склоне горы Ноланд, где снег выпал особенно обильно, а ветер перекатывал через гребень, сгибая вершины самых высоких деревьев. Данбар потерял шляпу: особо мощный порыв сдул стетсон с головы и увлек по направлению к Теннесси. В полете шляпа кувыркалась, подобно раненой птице, то падая камнем, то вновь взмывая к небу.

– Надо было пристегнуть ремешком, – хмуро проворчал Данбар. – Эта шляпа обошлась мне в два доллара.

– Радуйся, что не пристегнул, – криво улыбнулся Росс. – Мог бы упорхнуть вместе с ней и до самого Ноксвилла ни разу не коснуться земли.

Бригада обедала, теснясь вокруг кучи хвороста, которую они очистили от снега, чтобы поджечь. Мужчины жались друг к другу не только ради тепла, но и защищая пламя от шквалов поземки, которая жалила лицо, пригоршнями швыряя в людей белую крупу. Стянув перчатки, лесорубы тянули онемевшие руки к огню, будто сдаваясь ему на милость.

– Только послушайте, как завывает ветер, – сказал Данбар. – Можно подумать, он гору собрался сдуть.

– Октябрь едва начался, а земля уже вся в снегу, – подхватил Росс. – Зима выдастся суровой.

– Папа заметил, что в этом году волосатые гусеницы кутались в особенно толстую шубку, и теперь ясно почему, – закивал второй бригадир Стюарт. – Папа говорит, это верный знак, хотя не единственный. Шершни строили гнезда у самой земли…

– Это языческие заблуждения, Стюарт, – оборвал Макинтайр своего прихожанина. – Ты лучше держись от них подальше.

– Их можно объяснить наукой, – возразил Снайпс. – Волосатые гусеницы отращивают густую шубу, чтобы перенести лютую стужу. Никакого язычества: гусеницы просто пользуются знанием, которым наделил их Господь. Да и шершни тоже.

– Все знаки, каким надлежит следовать, описаны в Библии, – воздел палец Макинтайр.

– А как же объявление «Не курить!» на динамитном складе? – хохотнул Росс. – Хочешь сказать, такому знаку следовать не нужно?

– Смейся, коли есть охота, – буркнул Макинтайр, – но эта противоестественная погода – признак того, что дни скорби уже настают. «Солнце померкнет, и луна не даст света своего…»[13] – Проповедник воззрился на темно-серое небо, точно там был развернут гностический текст, разобрать который никому, кроме него, было не по силам. Явно удовлетворившись увиденным, в знак благодарности он приподнял черную пасторскую шляпу и провозгласил: – После обрушатся на нас голод и мор, из земли не произрастет никакого растения, окромя терний, а саранча размером с кроликов пожрет все подряд, даже древесину ваших домов, и с неба начнут сыпаться змеи, и скорпионы, и остальные жуткие твари.

– И ты считаешь, это может сбыться со дня на день? – спросил Росс.

– Да, считаю, – ответил Макинтайр. – Я так же уверен в этом, как был уверен старик Ной, когда строил ковчег.

– Тогда, пожалуй, нам стоит брать на работу зонтики, – хмыкнул Росс.

– Никаких «нам», – отрезал Макинтайр. – Я-то вознесусь в райские кущи за день до начала этих событий. Разбираться с напастями придется вам самим и прочим безбожникам.

Еще с минуту мужчины молча смотрели в огонь, после чего Данбар оглянулся на долину под опустевшим южным склоном горы. Снег укрыл собою пни, но кучи обломанных ветвей возвышались над ландшафтом белыми горбами курганов.

– Здесь не так уж много следов диких зверей, как стоило бы ожидать.

– Все они убрались в Теннесси, – предположил Росс. – В ту сторону мы их и гоним. Звери просто устали сопротивляться.

– Может, прослышали о новом парке в тех краях, – поддакнул ему Снайпс, – и решили, что там их оставят в покое, ведь почти всех двуногих оттуда уже повыгоняли.

– На прошлой неделе власти и моего дядю согнали с насиженной земли, – с горечью подтвердил Данбар. – Объявили ее принудительно отчужденной.

– Что это значит? – спросил Стюарт.

– Значит, что ему крупно не повезло, – пояснил Росс.

– А как зовут затворника из Дип-Крик, – спросил Данбар, – того, что книжки пишет?

– Кепхарт, – ответил Росс.

– Точно, – кивнул его собеседник, – они на пару с тем газетчиком из Эшвилла хотят прибрать под парк и эти земли тоже. Уже склонили на свою сторону кое-кого из крупных шишек в Вашингтоне.

– Новые территории придутся им кстати, – хмыкнул Росс. – Кто бы сомневался, Харрис с Пембертоном туго набьют кошельки каждого, начиная от окружного суда и до губернаторского особняка.

– Только не кошель шерифа, – возразил Данбар. – Он-то с самого начала не шел у них на поводу. Я своими руками укладывал рельсы внизу и отлично помню утро, когда шериф Макдауэлл явился арестовать Пембертона за слишком быструю езду по городу.

– Я и не подозревал, что ты здесь так давно, – оживился Стюарт. – Шериф и правда хотел заковать его в наручники?

– Еще как хотел, черт подери, – подтвердил Данбар. – Собирался увезти на своей полицейской машине, но Бьюкенен сказал, что сам его доставит.

– Я слыхал, шериф целую ночь продержал Пембертона в камере, – заметил Снайпс.

– Нет, не всю ночь, – покачал головой Данбар. – Не более часа, после чего судья отпустил Пембертона на все четыре стороны. Но шериф все-таки бросил его за решетку, когда никто другой в этом округе не отважился бы.

Пламя начинало угасать, и Росс со Снайпсом поднялись набрать еще хвороста. Стряхнув с ветвей снег, они осторожно выложили сучья крест-накрест на догоравшие угли. Огонь потихоньку ожил, взбираясь по древесной паутине, как вьющееся растение по опоре; пламя вихрилось, продвигаясь вперед и вновь отступая, чтобы закрепиться сперва на одной ветке, потом на следующей. Мужчины смотрели на янтарные бутоны огня, не шевелясь и не разговаривая, пока не занялся весь хворост. Макинтайр следил за пламенем особенно пристально, словно дожидаясь очередного знамения.

Снег повалил густыми хлопьями, выбелив обнаженную голову молодого Данбара. Парень прочесал волосы пальцами и предъявил остальным налипшие на них хлопья.

– Нынче снег выпал глубокий да мягкий. В самый раз, чтобы выследить ту пантеру, – заявил он.

– Если здесь и вправду остался хоть один горный лев, – добавил Росс. – За девять лет никто не убил ни единого.

– Но люди говорят, что время от времени видят ее, – поежился Стюарт.

– В Откровении сказано, что в Судный день явятся и львы, – не отводя взгляда от языков пламени, заявил Макинтайр. – Во всяком случае, львиные головы. Нижняя часть тех чудовищ будет о двух ногах, точно как у нас.

– На них хотя бы будут штаны? – спросил Росс. – Или ты опять болтаешь про шлюху вавилонскую?

Стюарт отошел от огня и, убедившись, что ветер дует ему в спину, расстегнул медные пуговицы на комбинезоне.

– Гляди в оба, Стюарт, – посоветовал Снайпс, – не то еще помочишься на шляпу Данбара.

Второй бригадир слегка сместил струю на восток, после чего застегнул комбинезон и уселся на прежнее место.

– А ты что скажешь, Снайпс? – спросил Данбар. – Как думаешь, водятся тут горные львы или у людей попросту фантазия разыгралась?

Прежде чем ответить, бригадир ненадолго задумался.

– Многие деятели науки сочтут, что их здесь нет, поскольку мы не встречаем неопровержимых доказательств обратного, например львиный помет или клочки меха. Не можем показать им ни зуба пантеры, ни ее хвоста, другими словами – любой части этого животного. Конечно, лучше было бы поймать тварь целиком: это и стало бы, как утверждают все поголовно ученые мужи, лучшим доказательством ее существования, будь то пантера, птица или даже динозавр. – Он помолчал, оценивая реакцию слушателей, и решил, что им нужны дополнительные пояснения: – Допустим, отруби ты себе палец на ноге и расскажи о случившемся ученому, тот ни единому слову не поверит, если только не увидит обрубок или окровавленную рану на ноге. Хотя философы, богословы и многие им подобные уверяют, что в этом мире полно вещей, которые вполне реальны, даже если увидеть их нельзя.

– Например? – уточнил Данбар.

– Ну… – протянул Снайпс. – Любовь, это раз. И смелость. Ни того, ни другого глазами не увидишь, но они очень даже реальны. И воздух, конечно. Отличный пример, между прочим. Ты и минуты не протянешь без воздуха, хотя никто и никогда не видал ни единой его частички.

– И песчаные блохи, – с готовностью подсказал Стюарт. – Их тоже ни черта не видать, но стоит вляпаться в гнездо – целую неделю чесаться будешь.

– То есть, по-твоему, где-то здесь все еще бродит пантера? – уточнил Данбар.

– Такой уверенности во мне нет, – качнул головой Снайпс. – Я просто хочу сказать, что наш старый добрый мир далеко не так прост, как может показаться. – Бригадир помолчал, протягивая раскрытые ладони к костру. – И еще темнота. Разглядеть ее не проще, чем воздух, но когда она окружает тебя со всех сторон, этого нельзя не заметить.

Глава 6

К позднему утру воскресенья снегопад прекратился, и Бьюкенен с Пембертонами решили поохотиться в миле на юго-запад от лагеря, на лугу в пять акров, где Гэллоуэй в течение месяца разбрасывал приманку. Уилки, чьи спортивные привычки ограничивались случайными покерными партиями, остался в Уэйнсвилле. Юный Вон, спрятав рыжие вихры под серой шерстяной кепкой, нагрузил потрепанный фургон «студебеккер» провизией. Гэллоуэй же обеспечил охотникам поддержку в виде знаменитой на весь округ своры плотт-хаундов и редбонов – гончих, принадлежащих местному фермеру. Новый бригадир вместе с Воном разместились на пружинном сиденье крытой повозки, между ними сидела Шейкс, призовая гончая фермера; остальных собак устроили сзади, вместе с провизией. Пембертоны и Бьюкенен ехали следом на лошадях. Таким порядком путники перевалили через гору Бальзам, а там повернули на восток, чтобы попасть в клиновидное ущелье, известное обитателям окрестных склонов как «горлышко».

– Гэллоуэй завалил луг кукурузой и яблоками, – сказал Пембертон. – Это приманит оленей, а то и медведя.

– Или, возможно, даже твою пантеру, – предположила Серена, – которая явится за оленями.

– Насчет остатков оленьей туши, которую парни нашли на склоне Ноланд на прошлой неделе, – повернулся Бьюкенен к Гэллоуэю. – С чего ты решил, будто оленя убил не горный лев?

Тот повернулся к нему, щуря левый глаз. Губы кривились, как бы пытаясь согнать с лица усмешку.

– У него не была вспорота грудь. Обычно кошки первым делом бросаются на язык или на уши, но только не пантера. Та свой обед всегда начинает с сердца.

Всадники последовали за повозкой в ущелье, и высокие скалы по обе стороны тропы все ближе подступали к ним по мере спуска. Теперь двигаться приходилось шеренгой, и лошади ступали осторожнее, ловко преодолевая сужающийся склон. На полпути вниз Гэллоуэй притормозил повозку и пригляделся к стоявшему рядом дубу, у которого были отломаны нижние ветви.

– По крайней мере, один медведь сюда точно забредает, – определил охотник, – и немалых размеров, чтобы ошкурить этакую махину.

Вскоре они прошли прямо под отвесным утесом, усеянным ледяными копьями. На самом узком участке Вон и Гэллоуэй спрыгнули с повозки и поочередно приподняли подбитые железом колеса с левой стороны, помогая колымаге одолеть торчащий каменный обломок и выронив при этом на землю трех гончих и корзинку, полную сэндвичей. Пембертон тем временем тоже спешился, чтобы затянуть подпругу седла. Покончив с этой задачей, он бросил взгляд вдоль тропы и ярдах в тридцати впереди увидел Серену; ее арабский скакун так удачно сливался со снегом, что на мгновение Пембертону показалось, будто жена сумела оседлать саму воздушную стихию. Он улыбнулся, жалея, что ни одна бригада лесорубов не стала свидетелем этой иллюзии: с самого момента победы над Билдедом рабочие приписывали Серене выдающиеся способности, часть которых граничила с потусторонними.

Наконец «горлышко» расширилось, и они оказались у края широкой поляны, где тропа обрывалась. Встав, Гэллоуэй перебрался назад и отвязал собак.

– Тигровый окрас, – отметила Серена. – Что это за порода?

– Их называют плотт-хаундами, местная разновидность гончей, – объяснил Пембертон. – Специально выведены для охоты на кабана и медведя.

– Широкая грудь впечатляет. А как у них с отвагой?

– Не менее впечатляюще, – заверил ее муж.

Они достали из повозки все необходимое и зашагали через густеющий лес, оставив Гэллоуэя, Вона и собак далеко позади. Пембертоны и Бьюкенен шли пешком, держа в одной руке поводья лошадей, а в другой – винтовки.

– Здесь довольно много тополей и дубов, – заметила Серена, кивнув на обступившие их заросли.

– Один из наших лучших участков, – похвастал Пембертон. – Кэмпбелл нашел поблизости рощицу тюльпанных деревьев, где самый низкий образчик не меньше восьмидесяти футов в вышину.

Приблизившись, Бьюкенен зашагал рядом с партнером.

– Поговорим о недавнем биржевом крахе, Пембертон. Мне интересно, чем он грозит нам в долгосрочной перспективе.

– Наше положение лучше, чем у большинства других предприятий, – ответил Пембертон. – Самое неприятное для нас – текущий спад строительства.

– Возможно, его как-то компенсирует растущая потребность в деревянных гробах? – предположила Серена. – Очевидно, на Уолл-стрит на них огромный спрос.

Бьюкенен остановился, ухватил Пембертона за локоть и подступил к нему вплотную. Тот невольно вдохнул ароматы бритвенного лосьона «Бэй ром» и тоника для волос «Вудберри», которые, наряду со свежей стрижкой и гладкими щеками Бьюкенена, многое говорили о тщании, с которым тот готовился к охоте.

– Итак, министр внутренних дел всерьез заинтересовался нашей землей. Ты продолжаешь утверждать, что не следует переживать по этому поводу?

Пройдя вперед еще несколько шагов, Серена повернулась ответить ему, но Бьюкенен остановил ее, подняв ладонь:

– Меня интересует мнение вашего мужа, миссис Пембертон, а не ваше.

Молодая женщина несколько мгновений смотрела на Бьюкенена. Золотистые крапинки в радужке ее глаз, казалось, продолжали насыщаться светом, хотя зрачки отступили куда-то в темные глубины. Еще немного постояв, Серена развернулась и двинулась дальше.

– Мнение моей жены совпадает с моим, – весомо сказал Пембертон. – Продавать землю мы не станем, пока не извлечем хорошую прибыль.

Они преодолели еще пару сотен ярдов, после чего местность ненадолго пошла вверх, чтобы затем начать спуск под более острым углом. Вскоре сквозь деревья показалась белая полоса луга. Накануне Гэллоуэй разбросал здесь мешочек кукурузы, и теперь с десяток собравшихся на угощение оленей спокойно доедали ее остатки. Свежий снег заглушил шаги охотников; ни один олень не поднял головы, пока Пембертоны и Бьюкенен привязывали лошадей, пробирались через остаток леса и занимали выгодные позиции на краю луга.

Каждый выбрал цель и поднял винтовку. Пембертон скомандовал: «Пли!», и прогремели выстрелы. Два оленя сразу рухнули на землю и больше не шевелились, но олень Бьюкенена побежал, достигнув подлеска в дальнем конце луга. Там он тоже упал, однако затем поднялся и скрылся за деревьями.

Вскоре к Пембертонам и Бьюкенену присоединился бегущий Гэллоуэй, которого тащила за собой, дергая в разные стороны, свора плотт-хаундов и редбонов, чьи натянутые поводки напоминали бечевки низко парящих воздушных змеев. Оказавшись на лугу, Гэллоуэй спустил сперва вожака своры, а затем и остальных. Гончие с лаем помчались к дальним зарослям, куда ушел раненый олень. Еще с минуту лесоруб прислушивался к стае, потом повернулся к Бьюкенену и Пембертонам:

– Из этого ущелья выход только один. Если обойдете с боков, оставив кого-то по центру луга, ни один зверь не сбежит. – Опустившись на колено, он вдавил левую ладонь в снег и прислушался, будто надеялся ощутить дрожь земли от топота гончих, бегущих сквозь лес ниже по склону. Лай псов делался все тише, но вскоре его громкость стала нарастать. – Готовьтесь палить из своих красивых ружей, – распорядился Гэллоуэй. – Собаки гонят оленей прямо сюда.

К концу дня Пембертоны и Бьюкенен добыли дюжину оленей. Окрасив снег кровью, Гэллоуэй выложил в центре луга настоящий курган из туш. Бьюкенен устал от стрельбы уже после третьего оленя и, присев в стороне, приставил винтовку к дереву, чтобы предоставить молодым супругам честь самим добыть последние трофеи. Весь день слышались хлопки опадавшего с ветвей льда; лес хрустел и трещал, как сотни пораженных артритом суставов, но ближе к ночи холод усилился и деревья затихли, тишину нарушал разве что возбужденный лай гончих.

Едва способное озарить серую пелену неба солнце уже опускалось к вершине горы Бальзам, когда лай плотт-хаундов и редбонов обрел визгливые, резкие ноты. Гэллоуэй с Воном встали на лесной опушке неподалеку от места, где с винтовкой в руке ждал Пембертон. Собачий лай делался все более звонким, настойчивым, почти истеричным.

– Гонят медведя. И чертовски крупного, судя по поднятому шуму, – сквозь белые облачка пара выдохнул Гэллоуэй. – Мама предсказывала, что охота сегодня выйдет удачной.

Пока лай гончих делался все более заливистым, Пембертон думал о матери Гэллоуэя и о ее незрячих глазах цвета сгустков рассветного тумана, прозванного лесорубами «синником»: голубоватая мгла, заволокшая две пустых полости. Пембертону вспомнилось, как эти глаза повернулись и задержали на нем свой невидящий пристальный взгляд. Всего лишь трюк, предназначенный охмурять доверчивых простаков, разумеется, – но исполнен он был блестяще.

– Будьте наготове: выскочив на луг, медведь не станет мешкать, – предупредил Гэллоуэй, повернулся к Серене и подмигнул: – И ему будет все равно, кто окажется рядом, мужчина или женщина…

Бьюкенен вскинул винтовку и занял позицию на левом краю луга, Серена – в центре, Пембертон – справа. Гэллоуэй, подойдя, встал позади молодой женщины, закрыл глаза и прислушался. Гончие неистово лаяли, начиная скулить в те моменты, когда медведь, развернувшись, бросался на преследователей. Потом Пембертон услышал и рев самого животного, напролом бегущего по лесу наперегонки со сворой гончих.

Выбежав на пустое пространство между Сереной и Пембертоном, зверь остановился на мгновение и мощным ударом стряхнул самого крупного плотт-хаунда с задней лапы, заодно располосовав ему бок когтями. Собака рухнула на снег, но пролежала лишь несколько секунд. Поднявшись, она бросилась в новую атаку. Медвежья лапа встретила ее новым ударом, пришедшимся в тот же бок, но чуть ниже, – и плотт-хаунд кувырком отлетел в сторону, чтобы упасть в нескольких ярдах от своего противника. Шкура на правом боку гончей была изодрана в клочья.

Медведь устремился вперед, прямо к Пембертону, но заметил человека, не добежав до него каких-то двадцати ярдов, и резко отвернул влево – как раз в тот момент, когда охотник спустил курок. В итоге пуля, угодив зверю под ключицу, заставила его сбить шаг, припасть на правую переднюю лапу и завалиться набок. Гончие вмиг кинулись на медведя, норовя впиться зубами ему в грудь, но тот все же поднялся на задние лапы, и собаки связкой выделанных шкур повисли у него на брюхе.

Рванувшись вперед, зверь едва не потерял равновесие и на миг застыл, прежде чем броситься на Пембертона, чья вторая пуля срезала ухо одному из плотт-хаундов и лишь после этого угодила медведю в брюхо. Времени на третий выстрел уже не осталось. Медведь выпрямился и ринулся громадной тушей на Пембертона – словно огромная грузная тень поглотила человека. Когда медведь захватил охотника в тиски лап, винтовка выскользнула из рук Пембертона, но инстинкт заставил еще сильнее вдавиться в медвежий мех, ограничив свободу когтям зверя: так они могли полосовать лишь парусиновую спину его охотничьей куртки. Собаки неистовствовали, захлебываясь лаем; теперь они кидались и на Пембертона, принимая его за часть тела медведя. Охотнику не оставалось ничего иного, кроме как с силой зарыться лицом в темную шерсть. Собственной кожей он чувствовал и жесткий мех, и мягкую плоть медведя, и твердую грудину под ними, учащенное биение сердца и жар, гонимый по жилам этим самым сердцем. Чувствовал запах медведя: мускус меха и железо пролитой крови, чувствовал запах самого леса в землистом духе желудей с каждым выдохом зверя. Всё кругом, даже исступленный собачий лай, замедлилось, обрело невероятную остроту и отчетливость. Пембертон ощутил тяжесть туши хищника, когда тот, качнувшись вперед, восстановил равновесие. Передняя левая лапа терлась о плечо человека, отмахиваясь от скачущих вокруг гончих. Когда медведь зарычал, Пембертон явственно услышал, как звук крепнет, нарастая в глубине звериного тела, чтобы с клокочущим грохотом подняться по горлу и вылететь из пасти.

Плотт-хаунды кружили вокруг, прыгая на добычу, норовя вцепиться зубами и несколько мгновений терзать когтями, чтобы затем разжать челюсти, опять кружить и опять прыгать; редбоны с визгом бросались на медведя, впиваясь зубами в задние лапы. Затем Пембертон ощутил рядом крепость стали – вплотную к его боку в медвежий живот уперся ствол винтовки, и когда прозвучал выстрел, он собственным телом почувствовал отдачу. Шатаясь, медведь отступил на два шага. Пембертон повернул голову и, уже валясь в снег, успел увидеть, как Серена стреляет снова, целя медведю чуть выше глаз. Даже тогда зверь устоял – но через пару секунд качнулся, рухнул на землю и пропал из виду под сворой надрывающихся лаем гончих.

Пембертон тоже лежал на земле, не зная толком, что случилось: то ли медведь швырнул его в сторону, то ли он попросту не удержался на ногах. Не двигался, пока угодившую в снег щеку не сковал холод. Только тогда Пембертон зашевелился и, опершись на локоть, приподнял голову. Какое-то недолгое время он наблюдал за Гэллоуэем: житель местных гор стоял среди грызущейся своры и по одной брал собак на повод, чтобы Вон мог по очереди оттаскивать их от медведя. Снег рядом с Пембертоном заскрипел: чьи-то шаги приблизились вплотную к упавшему, затем стихли. Опустившись на колени, Серена с напряжением на застывшем лице принялась смахивать снег с его лица и плеч. Испытавший ярую телесность медвежьих объятий, Пембертон чувствовал в себе странное спокойствие, словно его тело бережно опустили в безмятежную водную гладь.

Серена помогла ему сесть, и голова у Пембертона сразу пошла кругом; приступ быстро кончился, но оставил после себя слабость в ногах. Снег вокруг был запятнан красным, и Пембертон отстраненно прикинул, сколько этой крови пролито им самим. Стянув с него охотничью куртку, Серена задрала сперва шерстяную рубашку, а потом и фланелевую нижнюю рубаху, провела рукой по спине и животу, прежде чем привести одежду в порядок.

– Я уж решила, он на куски тебя порвал, – призналась она, помогая мужу снова надеть куртку.

Пембертон увидел, как на глаза Серены навернулись слезы. Отвернувшись, она утерла лицо рукавом куртки. Прошло несколько секунд, прежде чем она снова посмотрела на мужа, и теперь глаза ее были совершенно сухими. Пембертон подумал даже, не примерещились ли ему эти слезы.

Бьюкенен тоже успел подойти и стоял рядом. Он поднял со снега винтовку Пембертона, но, похоже, не знал, что с ней делать.

– Вам помочь поставить его на ноги? – предложил Бьюкенен.

– Нет, – отрезала Серена.

– А как насчет оружия?

Серена кивнула в сторону своей винтовки, прислоненной к кусту багрянника:

– Оставьте вон там, рядом с моим.

Через несколько минут Гэллоуэй привязал к дереву последнюю гончую, а Вон тем временем опустился на колени рядом с израненной собакой; одной рукой он гладил плотт-хаунда по голове, другой – осторожно прощупывал травмы. Гэллоуэй, подойдя к медведю, попинал массивные бока зверя носком ботинка, убеждаясь, что тот действительно испустил дух.

– Отменный барибал[14], – определил он. – Готов спорить, такой на полсотни фунтов потянет.

Лесоруб перевел взгляд со звериной туши на Серену и поочередно оглядел сапоги, бриджи и охотничью куртку, после чего наконец добрался до лица. Даже тогда со стороны могло показаться, что глаза Гэллоуэя устремлены не столько на нее, сколько в сумеречную лесную глушь.

– Я еще никогда не видел, как женщина стреляет в медведя, – признался он, – и мне известна только пара парней, кому хватило бы пороху пойти на него напрямую, как сделали вы.

– Ради меня Пембертон поступил бы так же, – пожала плечами Серена.

– Вы точно в этом уверены? – усмехнулся Гэллоуэй, наблюдая, как она помогает мужу подняться на еще ватные ноги. – С медведем посложнее совладать, чем с пьяницей вроде старика Хармона.

Подняв на руки раненого плотт-хаунда, Вон осторожно подступил ближе к медведю: юноша показывал собаке, что зверь уже мертв.

– У меня в Кольт-Ридж есть один знакомый, кто сможет обработать для вас голову медведя, миссис Пембертон, – сообщил Вон, – или выделает шкуру, если пожелаете.

– Нет, оставьте его рядом с оленями, – решила Серена и повернулась к Гэллоуэю: – На Западе тушами медведей привлекают горных львов. Думаю, это сработает и здесь.

– Возможно, – согласился лесоруб, не спуская глаз с Пембертона, хоть обращался к Серене. – Как я уже говорил вашему супругу, когда он только прибыл в эти горы, если здесь и остался хоть один лев, то это большой и умный зверь. Еще неизвестно, кто на кого откроет охоту. Если подпустить горного льва так же близко, как этого медведя, простыми объятиями не обойдется.

– Если сможешь выследить этого льва и дашь мне хоть раз в него выстрелить, получишь золотую монету в двадцать долларов, – пообещал Пембертон, сверля взглядом Гэллоуэя, а затем повернулся к Вону: – И то же касается любого, кто сможет привести меня к нему.

Охотники вернулись к лошадям и повозке, чтобы выдвинуться в сторону лагеря. Гэллоуэй взял поводья; Вон по-прежнему не выпускал из рук раненую собаку. Ржавые пружины под сиденьем возницы ритмично скрипели, сжимаясь и разжимаясь; казалось, Вон баюкает гончую, укачивая перед сном. Остальные псы жались друг к дружке в кузове крытой повозки. Тропа делалась все круче, и могучие стволы дубов и тополей быстро заполняли тьмою простор, белевший позади.

Когда добрались до гребня хребта, молодая супружеская пара немного отстала, пропустив остальных вперед. Пульс у Пембертона еще спешил, и он знал наверняка, что сердце Серены тоже бьется в учащенном темпе. Вскоре затянутая вечерним сумраком тропа превратилась в узкий просвет между деревьями. Холод просачивался в рукава, забирался за шиворот. Они ехали рядом, и Серена, протянув руку, сжала ладонь мужа в своей. Пальцы у нее были ледяными.

– Тебе стоило бы надеть перчатки.

– Мне нравится чувствовать холод, – возразила она. – Всегда нравилось, даже в детстве. Порой отец выводил меня прогуляться по лагерю в те дни, когда лесорубы отказывались выходить на работу из-за мороза. Моего появления обычно хватало, чтобы пристыдить их и выгнать в лес из теплых бараков.

– Жаль, что у тебя не сохранилось такого снимка, – вздохнул Пембертон, вспомнив, как однажды спросил Серену о семейных фотографиях и та ответила, что все они сгорели вместе с усадьбой. – Быть может, это заставило бы кое-кого из наших рабочих прекратить жаловаться на непогоду.

Они ехали дальше, храня молчание, пока не преодолели последний подъем, чтобы затем приступить к спуску на дно долины. Вдалеке сияли лагерные огни. Ни одно дерево не скрашивало пустынный пейзаж, а снег искрился голубыми отсветами луны. Пембертону подумалось, что в этой полутьме они словно бы пересекают неглубокое море.

– Мне понравилось, как мы вдвоем убили медведя, – призналась Серена.

– В этом больше твоей заслуги, чем моей.

– Нет, смертельным был выстрел в потроха. Я просто добила зверя.

Вокруг них танцевали снежинки, сыпавшиеся с неба цвета индиго; единственным звуком остался хруст снега под копытами лошадей. Темнота понемногу сгущалась, и Пембертон с Сереной словно оказались в лишенном глубины пространстве, где кроме них двоих не было никого. Почти как во время их страстных ночных объятий, подумалось вдруг Пембертону.

– Жаль, что Харрис не смог сегодня приехать, – сказала Серена.

– Он заверил меня, что непременно будет в следующий раз.

– Об урочище Гленко не упоминал?

– Нет, Харрис желает говорить только об этой затее с национальным парком и о том, как мы, объединив усилия, не допустим столь нелепого расточительства.

– Надо полагать, «мы» включает в себя и наших партнеров?

– Им тоже есть что терять, как и нам с тобой.

– Они слишком робкие, особенно Бьюкенен, – пожаловалась Серена. – Уилки просто постарел, но у Бьюкенена слабость в характере. Чем скорее мы стряхнем с себя обоих, тем лучше.

– Однако нам все равно понадобятся партнеры.

– Тогда ими должны стать люди, подобные Харрису, а договор нужен такой, чтобы контрольный пакет акций принадлежал нам. И следует поспешить, – рассуждала Серена, пока они неторопливо двигались среди украшенных снежными шапками пней. – Хочу нанять агентов Пинкертона и выяснить, что там на самом деле творится, в Теннесси, вокруг этого парка. А заодно пускай проверят и Кепхарта. Посмотрим, такой ли он образцовый гражданин, как Джон Мьюр[15].

Лес больше не укрывал их от ветра, и холод начал задувать в прорехи на куртке, проделанные когтями медведя. Пембертон представил себе жену в лесном лагере ее отца, когда и в более морозные дни она своим примером поднимала рабочих на смену.

– Ты сказала Гэллоуэю чистую правду, – заметил Пембертон, когда они въехали в лагерь. – Если бы медведь напал на тебя, я тоже бросился бы на него.

– Знаю, – кивнула Серена, крепко сжав его пальцы. – И знала с момента нашей первой встречи.

Глава 7

Зайдя в сарай за мешком под женьшень, Рейчел обнаружила, что уже третье утро подряд под двумя курами-бентамками и рыжей род-айлендской не греется ни одно яйцо. Лиса, ласка или бродячая собака заодно прикончили бы и самих кур, а потому девушка решила, что набег совершили опоссум или енот – или, возможно, черный полоз, явившийся запастись жирком на зиму. Рейчел нашла мешок и вышла из сарая. Задумалась на минутку, не захватить ли удочку и поискать кладки цесарок. Небо было голубым, как яйцо сойки, а денек выдался теплым впервые за всю неделю, вот только дым из трубы не поднимался вертикально, а стелился по земле. Стало быть, грядет новая перемена погоды – возможно, уже к полудню. Если снега выпадет еще больше, отыскать женьшень станет куда труднее, и Рейчел предпочла не рисковать. В итоге она вынесла из хлева мотыгу, оставив удочку на месте. «Когда вернусь, будет чем заняться», – решила она.

С завернутым в теплые пеленки Джейкобом на руках она пересекла пастбище, проволочная ограда которого уже никого не удерживала внутри: оно опустело впервые за всю жизнь Рейчел. Деревья, в чью сторону они с сыном направлялись, хранили осенний наряд: их сомкнутый покров был ярок и пестр, как россыпь старых пуговиц в банке. Довольно скоро Рейчел начала подниматься северным склоном хребта и, не сбавляя шага, миновала строй берез посреди зарослей болиголова. Издалека, со стороны Уэйнсвилла, сюда долетел паровозный гудок, и Рейчел решила, что это, должно быть, груженный деревом состав лесозаготовительной компании. И сразу же вспомнила о Бонни и Ребекке – девушках, с которыми она трудилась на кухне и общения с которыми ей теперь так недоставало. А еще она скучала по Джоэлу Вону: он мог строить из себя сурового всезнайку, но неизменно бывал добр к ней, причем не только в лагере: они вместе росли, вместе ходили в начальную школу Кольт-Ридж. В шестом классе Джоэл даже подарил ей «валентинку». Рейчел вспомнилось, как округлившийся живот заставил многих в лагере сторониться ее – но только не Джоэла.

Подъем становился все круче. Не успевшие скинуть листву деревья заслонили собой свет; словно нарезанный ножницами, он протянулся по хребту причудливо разложенными прядями. Вскоре тополя и гикори остались позади, сменились хвойными породами. Завидев куст гамамелиса, Рейчел задержалась сорвать несколько листьев; их густой, пряный запах вызывал воспоминания о целебных мазях и долгих днях, проведенных в постели. Мох темно-зеленым пушком облепил торчащие из земли гранитные валуны. Девушка медленно обошла их, высматривая под ногами не только знакомые четырехпалые желтые листья, но и лапчатку, папоротник-чистоуст и другие растения, которые, как учил ее отец, подсказывали, что где-то рядом может расти и женьшень.

Сперва Рейчел увидела лапчатку – в тени гранитной глыбы, из-под которой пробивался родник. Девушка бережно вытягивала растения из земли и складывала их в мешок. Невзначай сломав стебель, она выпачкала пальцы алым соком, незаменимым в качестве укрепляющего средства. На дереве, расположенном чуть дальше и выше по хребту, защелкала белка, и вскоре ей ответили другие собратья.

Опасливо ступая, Рейчел обошла топкий участок. Оранжевая саламандра напугала ее, вдруг выскочив из-под ковра влажных дубовых листьев. Рейчел вспомнилось, как отец наказывал ей никогда не беспокоить саламандр в роднике: они хранят чистоту воды. По другую сторону глыбы обнаружилось еще больше лапчатки и густые заросли чистоуста. Папоротники колыхались павлиньими перьями, пока Рейчел пробиралась сквозь них, задевая побеги подолом платья. Издаваемый ими нежный шепот, кажется, подействовал на Джейкоба успокаивающе: глазки у малыша сразу закрылись.

Она вошла под сень очередной рощицы лиственных деревьев и наконец заметила желтые листья, слабо мерцающие на фоне сумрачного леса. Джейкоб уже спал, и Рейчел устроила сына на земле, сперва чуть ослабив пеленки, чтобы вытянуть одну из них и подложить малышу под голову. Потом Рейчел окопала растение женьшеня кружком в добрые шесть дюймов, стараясь не повредить корень. Задрала подол повыше, опустилась перед растением на колени и перехватила ручку мотыги в нескольких сантиметрах от лезвия, чтобы осторожно отгрести рыхлую землю от стебля и выдернуть бледный корешок, похожий на морковку в прожилках вен. Далее девушка отщипнула от растения ягоды, посадила их в разрытую почву, прикрыла слоем земли и перешла к следующему женьшеню, стоявшему чуть поодаль.

Они с сыном оставались в лесу, пока над хребтом не начали сгущаться темные облака. К тому времени она уже собрала весь женьшень, какой только удалось найти, а заодно и прочие полезные растения, попавшиеся по пути. Когда Рейчел выбиралась из леса, у нее уже ныла спина; можно не сомневаться, утром ей придется совсем несладко. И все же мешок был уже на четверть полон: не меньше пары фунтов корешков, которые она продаст мистеру Скотту, с месяц просушив их в хлеву. Джейкоб успел проснуться и теперь вовсю копошился в пеленках, поэтому Рейчел стало труднее нести мешок и мотыгу в левой руке.

– Идти уже недалеко, – вслух сказала она, обращаясь сразу и к себе и к младенцу. – Сейчас мы оставим мотыгу в хлеву и отнесем вдове эту лапчатку.

Дойдя до огороженного, но пустующего пастбища, Рейчел заслышала далекий собачий лай, прилетевший сюда из лесной глуши, и подумала: не те ли это собаки, которых она видела на кладбище? И ускорила шаги, вспомнив о давно слышанной истории про то, как стая бродячих псов утащила дитя, оставленное на краю поля. Ребенка искали, но так и не нашли; родителям остались только окровавленные лоскуты одеяльца. Пока они с Джейкобом не добрались до конца выгона, Рейчел не спускала глаз с линии деревьев. Мотыгу она оставила под сенью навеса и вдвоем с сыном направилась к хижине вдовы.

– Я принесла немного лапчатки, – сказала Рейчел, – в благодарность за то, что вы присмотрели за Джейкобом в тот день.

– Очень мило с твоей стороны, – улыбнулась вдова Дженкинс, принимая пучок растений и размещая их в тазу.

– У меня и гамамелис есть, если хотите.

– Нет, ведьминого ореха у меня запасено предостаточно, – покачала головой старушка. – Много корешков накопала?

Рейчел приоткрыла мешок, чтобы показать сегодняшние находки.

– Как считаете, сколько они потянут, когда высохнут?

– Думаю, Скотт вручит тебе десятку, и дело с концом, – ответила вдова Дженкинс. – Может, и двенадцать долларов, если поясница даст ему роздыху.

– Я рассчитывала выручить больше, – призналась Рейчел.

– Если бы на севере не рухнул рынок акций, обязательно выручила бы, да только по нынешним временам деньги встречаются не чаще женьшеня.

Рейчел задержала взгляд на печи. Вдова всегда подкладывала туда немного яблоневых поленьев – но не потому, что те хорошо горят, а из-за розового цвета пламени, которое они давали. Смотреть на горящие яблоневые дрова можно так же долго, как рассматривать картину на стене, утверждала вдова. Чувствуя тяжесть спеленатого Джейкоба на руках, Рейчел невольно сравнила ее со скромным весом мешка. Девушку вдруг одолела усталость от путешествия с ребенком через пастбище и по горному лесу, которую прежде она почти не замечала. Внезапно обессилев, она опустила Джейкоба на пол.

– Этого нам едва хватит до весны, – прошептала Рейчел. – Как только отлучу малыша от груди, придется вернуться к работе в лагере.

– Едва ли это будет разумно, – заметила вдова Дженкинс. – Мне не по душе и то, что ты посещаешь тамошние воскресные службы.

– Я продала корову и лошадь вместе с седлом, – сказала Рейчел, – а теперь еще какой-то мохнатый хитрец повадился красть у меня яйца. Что еще мне остается?

– С чего ты решила, что тебя опять возьмут? Из желающих работать в лагере целые очереди выстраиваются.

– Я была хорошей работницей, – возразила Рейчел. – Они об этом вспомнят.

Вдова Дженкинс нагнулась и, негромко кряхтя, подняла Джейкоба с пола. Сев в кресло с плетеной спинкой у самого очага, устроила малыша у себя на коленях. Язычки пламени отразились в очках старухи; огоньки метались в стеклах, как розовые лепестки на ветру.

– Ты воображаешь, что тот мужчина захочет помочь вам, – мягким и ровным тоном объявила вдова Дженкинс, будто не высказывала мнение или задавала вопрос, а описывала непреложный факт.

– Если и так, моя работа тут ни при чем, – повела плечом Рейчел. – Мне надо как-то сводить концы с концами, а лагерь – единственное место, где можно хоть что-то заработать. Другого я не знаю.

Тяжко вздохнув, вдова Дженкинс притянула Джейкоба поближе к себе. Плотно сжав губы в морщинах, старуха едва заметно кивнула; ее взгляд остался упертым прямо в огонь.

– А вы станете присматривать за Джейкобом, если меня возьмут на работу? – спросила Рейчел и ненадолго замялась. – Если нет, я подыщу кого-то другого.

– Я помогала растить тебя саму. Значит, и с этим шалуном справлюсь, – ответила вдова Дженкинс. – Только дождись, пока мальцу исполнится год. Тогда и придет время отлучать его от груди. И учти: денег я не возьму.

– Мне будет неловко, если я не смогу хоть как-то вам отплатить, – вздохнула Рейчел.

– Ну, об этом мы подумаем, когда придет время. Если оно и впрямь придет. Может, еще все наладится. – Вдова покачала Джейкоба на коленях. Восторженно загукав, малыш раскинул ручонки, словно балансируя. – Да уж, если до этого дойдет, твой малец не будет мне помехой, – решила вдова Дженкинс. – Мы с ним прекрасно поладим.

По возвращении домой Рейчел вынула женьшень из мешка и разложила сушиться. Вороны, присмирев, расселись на ветвях; белки поглубже забились в гнезда, лес притих и насторожился – деревья будто жались друг к дружке, ожидая начала обещанной истории, которую им не терпелось услышать.

– Лучше бы нам найти гнездо цесарки, пока дождь не пошел, – сказала Рейчел сыну. – А заодно и пчелок проведаем.

Они направились к лесу за домом, но сперва остановились возле улья, белеющего на самой опушке. Летом Рейчел не приходилось наклоняться так низко, чтобы услышать пчел, но сейчас их дремотное жужжание было не громче ленивого ветерка. Краска на улье потемнела и почти облезла; к весне придется ее обновить, ведь белый цвет успокаивает пчел ничуть не хуже дыма.

«Ты обязана рассказать пчелам, что Эйб умер. Они улетят, если этого не сделать», – объявила ей вдова Дженкинс в день отцовских похорон. Старики верят в подобные небылицы, и, хотя Рейчел не знала наверняка, правда это или нет, так она и поступила. Сняв темные траурные одежды, она облачилась в поношенное льняное платье, а затем дошла до хлева, чтобы завесить лицо белой вуалью из муслина. К тому времени почти все пчелы уже устроились на ночлег, и лишь немногие продолжали хлопотать, когда она подходила к улью. Рейчел помнила, как медленно открылась крышка, и еще помнила запах, ясный и чистый, как у мха на берегу ручья. Спокойно и негромко она обратилась к пчелам, вливая тихие слова в их невнятное бормотание, а после направилась к дому в поздних июньских сумерках. И при этом думала, что издалека ее платье можно принять за свадебное, а ее саму – за невесту. И еще: если бы расстояние считалось не в милях и фурлонгах, а в месяцах, способных вернуть ее к зимним полудням, проведенным в постели Пембертона, то она и сама могла бы совершить ту же ошибку.

Джейкоб захныкал, и Рейчел ощутила на лице первые капли холодного моросящего дождя.

– Сперва мы добудем яйцо, – сказала она ребенку.

На это ушло несколько минут, потому что цесарки хорошо умеют прятать гнезда, но в конце концов Рейчел отыскала яйцо в сухих зарослях жимолости. Морось усилилась, обдавая лицо леденящим холодом, и девушка поспешно прикрыла голову Джейкобу уголком свернутой пеленки, а затем, войдя в хлев, поскорее опустила ребенка на мягкую кучу собранной соломы. Шепот мелкого дождя, легко щелкавшего по жестяной крыше, сделал хлев уютным: широкие плечи балок будто подобрались и напряглись, стараясь согреть и защитить хозяев.

Рейчел вышла в сарай, отцепила от удочки крючок с леской и вернулась в хлев. Острием она проделала в найденном яйце небольшое отверстие, затем завела крючок в желток целиком, спрятав металл под скорлупой. Осторожно выложила яйцо на солому, а конец шестифутовой лески привязала к шляпке вбитого в стену гвоздя. Все беды из-за того, что у них каждый цент на счету, с горечью сказала себе Рейчел. Правда, им с отцом и прежде доводилось считать гроши. Когда Рейчел было семь, они потеряли дойную корову, объевшуюся вишневых листьев. Когда исполнилось двенадцать – град побил весь урожай кукурузы. Но даже в самые сложные времена в банке из-под кофе на верхней полке в кладовой всегда оставалось несколько долларов, а на пастбище гуляли корова или лошадь, которых можно было продать.

«За него можно выручить хорошие деньги», – сказала миссис Пембертон, вручая Рейчел отцовский нож и советуя продать его. И она, похоже, была права: может статься, за нож дали бы даже больше, чем за весь собранный сегодня женьшень, да только Рейчел не могла последовать совету. Она предпочтет продать последние туфли, прежде чем решится достать из сундука нож и обратить его в деньги. Вдова Дженкинс сказала бы, что Рейчел просто зря задирает нос, да и преподобный Болик согласился бы с ней, – вот только за последние месяцы Рейчел растеряла столько гордости, что Бог точно не будет в обиде, если она оставит про запас хоть немного.

На следующее утро Рейчел нашла забившимся в угол хлева енота: у него из пасти, прямо под высунутым розовым языком, торчала леска. Когда Рейчел открыла дверцу стойла, енот даже головы не повернул – лишь шевельнулись глаза в прорезях черной маски. Но не глаза, а передние лапы зверька вынудили девушку замешкаться. Они были до ужаса похожи на маленькие руки – сморщенные и обгоревшие дочерна, но все же совсем как человеческие. Еще год тому назад отец все сделал бы сам – как в тот раз, когда здоровенный бродячий пес забежал к ним во двор и задрал петуха, или когда кобыла принесла хромого жеребенка. На ферме иначе нельзя.

Если отпустишь, он обязательно вернется, сказала себе Рейчел, и снова его уже не поймать, потому что еноты слишком умны, чтобы попасться на уже знакомую уловку. Он будет сторониться лесок и крючков, зато сожрет все остальные яйца в хлеву. Тут и выбора-то никакого нет. С некоторых пор эта мысль преследовала Рейчел почти повсеместно. Так и бывает: вначале делаешь самый первый, самый главный выбор, но в случае ошибки – а она ошиблась – выбирать уже особо и не из чего. Все равно что переходить реку в незнакомом месте. Один неверный шаг, скользкий камень или подводная яма – и поминай как звали: унесет течением, и можно лишь попытаться выжить, за что-то уцепившись.

«Это неправильно. Так не должно быть», – подумала Рейчел, уже зная, что для некоторых все бывает иначе. Подобные типы запросто могут сделать неверный выбор и, посвистывая, отправиться дальше. Собственная ошибка озаботит их не более, чем корову, прихлопнувшую хвостом надоедливую муху. И это, конечно, тоже неправильно. Из-за вспыхнувшей в сердце злости стало куда легче сходить в сарай за орудием убийства.

Когда, вооружившись топором, Рейчел вернулась в хлев, енот не шелохнулся. Девушке вспомнились рассказы отца: у рыси череп настолько тонок, что его легко можно раздавить голыми руками. Интересно, как с этим у енотов? Пытаясь понять, как лучше справиться с задачей – обухом или лезвием, – Рейчел покачала топор в руках. При неверном замахе можно перерубить леску.

В итоге девушка развернула рукоять, чтобы бить обухом. Примерилась, размахнулась, ударила – и услышала негромкий треск. Коротко вздрогнув, енот затих без движения. Рейчел опустилась рядом с ним на колени и не без труда высвободила крючок из пасти зверька. Оглядела добычу: проживи енот еще с пару месяцев, холода заставили бы мех достаточно распушиться, чтобы мистер Скотт захотел купить шкурку. Наконец, подняв убитого зверька за хвост, Рейчел отнесла его за дом и зашвырнула подальше в лес.

Глава 8

Орла прислали в декабре. Серена предупредила о скором прибытии птицы начальника станции, заодно объявив, что орла нужно без промедления доставить в лагерь, что и было сделано. Десятифутовый деревянный ящик с ценным обитателем, а также двух сопровождающих посылку юнцов разместили на грузовой платформе, и поезд сразу покатил из Уэйнсвилла к лагерю; при этом подъем по склону состав осуществлял с неторопливостью, достойной высокочтимого гостя голубых кровей.

Вместе с орлом прибыли две сумки. В первой лежала толстая рукавица из козьей шкуры, закрывающая предплечье от запястья до локтя; во втором – кожаный клобучок, опутинки, вертлюги и должики, а кроме того – единственный клочок бумаги, который мог служить инструкцией, счетом или даже предостережением, но был составлен с использованием алфавита настолько диковинного, что начальник станции углядел в нем попытку отобразить язык команчей. Кондуктор состава, доставившего птицу в Уэйнсвилл, не согласился и, в свою очередь, поведал собравшимся на станции о странном человеке, сопровождавшем птицу в пути от Чарльстона до Эшвилла. Волосы незнакомца под остроконечной меховой шапкой были черны как вороново крыло, а длинное платье – такой нестерпимой синевы, что глазам больно. К тому же к поясу загадочного сопровождающего была прицеплена такая длинная сабля, что всякий трижды подумал бы, прежде чем сострить насчет его одеяния. «Нет, друзья, – заключил кондуктор, – тот молодчик явно был не из наших индейцев».

Появление в лагере невиданной птицы было встречено настоящим разгулом всяческих пересудов и домыслов, и не в последнюю очередь – среди работников бригады Снайпса. В полном составе они высыпали из столовой, чтобы увидеть, как двое мальчиков поднимают ящик с пернатым подопечным с платформы и затем, соблюдая церемонную торжественность, несут в конюшню. Данбар заявил, что хищной птице наверняка отведут роль нарочного – на манер голубиной почты. Макинтайр процитировал очередной стих из Откровения, а Стюарт предположил, что Пембертоны собираются откормить птицу и съесть. Росс посчитал, что орла могли привезти сюда специально, чтобы тот выклевывал глаза всем лесорубам, которые не выкажут должного усердия в работе. Снайпс же, как ни странно, предпочел умолчать о своих догадках насчет предназначения птицы, хоть и пустился в пространные рассуждения о том, смогут ли люди летать, если руки у них вдруг обрастут перьями.

Серена велела юношам поставить ящик с орлом в дальнем стойле лагерной конюшни, где Кэмпбелл соорудил блоковый присад из дерева, стали и сизалевой пеньки. Затем Серена отпустила обоих носильщиков, и те покинули конюшню плечом к плечу, дружно шагая в ногу. Тем же манером они вернулись к ожидавшему их поезду, забрались на опустевшую платформу и там сели, скрестив ноги с присущей статуям Будды безмятежностью на лицах. Вокруг платформы собралось немало рабочих, которые забросали мальчиков вопросами об орле и о цели его появления в лагере, но не тут-то было: провожатые хранили молчание. И лишь когда колеса поезда пришли в движение, позволили себе адресовать простым смертным снисходительные улыбки: в отличие от них самих, этих деревенщин никто и никогда не удостоит чести быть хранителями чего-то столь же драгоценного и редкостного.

Серена с Пембертоном оставались в конюшне, следя за орлом из-за дверцы стойла. Голова птицы была накрыта кожаным клобучком; огромные желтые когти цепко обхватывали присад, укрепленный внутри ящика, восьмифутовые крылья были плотно прижаты к телу. Полная неподвижность. Однако Пембертон ощущал силу орла, как ощутил бы силу сжатой пружины из кованого железа, – особенно в глубоко вонзившихся в пеньковую оплетку лапах.

– До чего мощные когти, – отметил он. – Посмотри на тот, что напротив остальных.

– Это коготь заднего пальца, – объяснила Серена. – Он достаточно тверд и силен, чтобы пробить человеку голову или, что случается куда чаще, сломать руку.

Не отрывая взгляда от орла, Серена протянула ладонь, чтобы сжать мужнин локоть; даже в царившей здесь полутьме Пембертону было очевидно напряжение в ее взгляде. Словно стремясь помочь глазам впитать как можно больше, тонкие брови Серены поднялись и изогнулись.

– Вот оно. То, чего мы хотим, – медленно произнесла она глубоким из-за эмоций голосом; кажется, чувства наконец вырвались из-под ее прежде неусыпного контроля. – Мы желаем того же: отринуть прошлое и будущее, обрести достаточно чистоты, чтобы жить только настоящим.

Плечи у Серены содрогнулись, будто сбрасывая ставшую ненужной накидку, и на лицо вернулось выражение уверенного спокойствия; напряжение не покинуло глаз, но распространилось шире, став менее заметным. Пембертоны молчали – до тех пор, пока арабский мерин не шевельнулся в одном из передних стойл и не ударил копытом в подстилку.

– Напомни мне распорядиться, чтобы Вон перевел коня в стойло поближе, – попросила Серена. – Птице нужно привыкнуть к соседству.

– Когда приручают орлов, сперва птицу морят голодом, – припомнил Пембертон. – А что потом?

– Она настолько ослабеет, что согласится принять пищу с моей перчатки. Но не это главное: важно, что орел склонит голову, обнажив шею.

– Почему? – не понял Пембертон. – Это будет означать, что птица согласна подчиниться?

– Нет, просто шея – самое уязвимое ее место. Это будет означать, что она доверяет мне свою жизнь.

– И сколько времени это может отнять?

– Два… Или, может быть, три дня.

– Когда приступишь? – спросил супруг.

– Уже этим вечером.

Серена проспала весь остаток дня, а за ужином ела, пока не набила живот до отказа. После этого она отправила Вона в лагерную лавку, и тот вернулся с ночным горшком и небольшим ведерком, полным воды. Когда Пембертон спросил о еде и одеялах, Серена призналась, что не намерена ни есть, ни спать, пока орел не сделает того же.

Почти двое суток Серена не покидала стойло. Лишь на второй день, незадолго до наступления полудня, она переступила порог конторы. Темные полумесяцы залегли у нее под глазами, в спутанных волосах застряла солома.

– Иди посмотри, – позвала она мужа, и оба направились в конюшню. Успевшие отвыкнуть от прямых солнечных лучей серые глаза Серены щурились под набухшими веками. Накануне был сильный снегопад, Серена поскользнулась и наверняка упала бы, не успей муж подхватить ее под руку.

– Пойдем сразу в дом, – предложил Пембертон. – Ты совсем обессилела.

– Нет, – ответила Серена. – Я должна показать тебе орла.

Далеко на западе сгущались серые тучи, но в вышине блистало солнце, и снег был до того ослепительно ярок, что за порогом конюшни супругов встретила, казалось, кромешная темнота. Пембертон по-прежнему держал жену за локоть, но в путешествии по земляному полу к дальнему стойлу их вели скорее ее глаза, чем его. Когда Серена открыла дверцу, неподвижный орлиный силуэт далеко не сразу проступил на темном фоне грубых стен. Птица, казалось, даже не дышала, пока не услыхала голос хозяйки. Лишь тогда ее скрытая клобучком голова повернулась в нужную сторону. Войдя в стойло, Серена сняла клобучок, выложила на перчатку кусок красного мяса и вытянула руку. Орел шагнул вперед и устроился на затянутом в козью кожу предплечье Серены, одновременно склоняя голову, чтобы оторвать от зажатого в когтях мяса кусок и проглотить его. Пока птица насыщалась, указательный палец Серены нежно поглаживал перья на шее хищника.

– Какая красота, – пробормотала она, завороженно разглядывая орла. – Стоит ли удивляться, что земля не в состоянии удержать ее: для этого нужно еще и целое небо…

Удивленно-мечтательный тон голоса Серены встревожил мужа не меньше, чем ее изможденность. Пембертон повторил, что им следует уйти в дом, но жена, казалось, не слышала. Скормив птице последний кусок мяса, Серена вернула ее на присад. Дрожащими руками накрыла голову орла клобучком и, развернувшись, вперила в Пембертона серые глаза, блестевшие подобно стеклянным шарикам для детских игр.

– Я еще не рассказывала тебе, что ездила домой уже после пожара, – произнесла она. – Спустя всего три дня после того, как меня выписали из больницы. Отцовский управляющий, у которого я поселилась… Я сама велела ему сжечь дом со всем содержимым. Он возражал, и даже после того, как усадьба сгорела, мне хотелось убедиться, увидеть пепелище своими глазами. Управляющий догадывался, что я пойду проверять, и поэтому спрятал мои сапоги и одежду, чтобы я не вышла на улицу. Но я дождалась, когда он уедет по делам, взяла одну из лошадей и отправилась туда в одном домашнем халате под мужским пальто. Дом и вправду сгорел. Его сожгли дотла, камня на камне не осталось. Когда я обходила пожарище, пепел не успел еще остыть. А потом, снова сев на лошадь, я увидела следы своих босых ног. Поначалу совсем черные, потом серые, потом белесые: с каждым шагом следы светлели, и различить их было все трудней. Казалось, кто-то шел по глубокому снегу, с каждым шагом немного поднимаясь, отрываясь от земли. У меня даже возникло чувство, совсем ненадолго, будто я больше не сижу на лошади, а на самом деле…

– Мы идем домой, – объявил Пембертон, делая шаг в стойло.

– Я не сомкнула глаз, пока была с орлом, – тихо сказала Серена, обращаясь не столько к мужу, сколько к себе самой. – Мне не снились кошмары.

Пембертон взял ее за руку. Та была безжизненной и вялой, словно остаток сил Серены ушел на то, чтобы накормить птицу.

– Все, что когда-либо может нам понадобиться, уже здесь, и мы отыщем это друг в друге, – тихо, почти шепотом, произнесла Серена. – Даже когда у нас родится ребенок, он станет лишь нашим отражением и не более.

– Тебе нужно подкрепиться, – настаивал Пембертон.

– Я не голодна. На второй день есть еще хотелось, но потом… – Серена потеряла мысль и огляделась по сторонам, будто рассчитывая найти ее забившейся в укромный уголок стойла.

– Пошли со мной, – распорядился Пембертон и повел жену по проходу между стойлами, крепко держа за руку.

Увидев Вона у крыльца столовой, Пембертон махнул юноше рукой и, подозвав, велел раздобыть на кухне что-нибудь съестное и побольше кофе. Вдвоем с Сереной они не торопясь дошли до дома. Вскоре там появился и Джоэл с большим серебряным блюдом в руках, на каком обыкновенно приносят ветчину или индейку. Сейчас на блюде громоздились толстые ломти говядины и оленины, стручковая фасоль, кабачки и политый маслом сладкий картофель. Сопровождались кушанья вазочкой печенья на пахте и миской меда; здесь же был кофейник с двумя кружками. Устроив жену за кухонным столом, Пембертон поставил перед ней тарелку и положил серебряные приборы. Серена воззрилась на блюдо со снедью с таким недоумением, будто не могла взять в толк, как к нему подступиться. Тогда ее супруг сам взял нож и вилку, отрезал небольшой кусочек говядины и обхватил пальцы Серены своими.

– Вот так, – сказал он и поднес вилку с мясом ко рту жены.

Пока она методично жевала, Пембертон налил им обоим кофе. Потом отрезал еще кусочек говядины и поднес жестяную кружку к губам жены, чтобы та могла сделать глоток, позволяя густому кофейному теплу осесть внутри. Заговорить Серена не пыталась; похоже, все ее внимание было занято только тем, чтобы жевать и глотать.

После Пембертон набрал ванну и помог Серене раздеться. Опуская ее тело в воду, он ощутил под пальцами твердые уступы ее ребер и впалый живот. Присев на бортик ванны, муж при помощи мыла и мочалки очистил кожу Серены от запахов навоза и скота. Кончики его грубоватых пальцев втерли мыло в свалявшиеся волосы жены, отчего вскоре образовалась густая пена, покрывшая ему руки до самых локтей. На умывальном столике рядом стояли кувшин и тазик из чистого серебра – свадебный подарок от Бьюкененов, – и Пембертон ополоснул волосы Серены, поливая водой из кувшина. На мутной поверхности кружили желтые островки соломы. За окнами тем временем сгустились сумерки, с новой силой повалил снег. Потом Пембертон помог жене выбраться из фарфоровой ванны, промокнул ее полотенцем и облачил в пеньюар. Она сама прошла в спальню, легла и тут же уснула; Пембертон же опустился в кресло напротив и стал смотреть на спящую Серену, прислушиваясь к стуку снежных хлопьев о жестяную крышу, негромкому, но настойчивому, – будто что-то просилось в дом.

Глава 9

Когда пришла болезнь, Рейчел посчитала, что они могли подхватить что-то на церковной службе в лагере, ведь именно во вторник Джейкоба впервые охватил жар. Малыш беспрестанно ворочался, на лбу выступили капельки пота. Рейчел и самой было не лучше: от лихорадки платье и волосы пропотели, мир вокруг утратил равновесие и вертелся волчком. Она наложила на лоб малышу холодный компресс и покормила простоквашей. Смочив бумагу, обернула ею луковицу и испекла в углях; выдавила сок, смешала с сахаром и напоила Джейкоба с ложечки, а потом растерла ему грудь настоем гамамелиса, надеясь хоть немного облегчить дыхание. Рейчел помнила, как отец утверждал: жар обязательно спадает к вечеру третьего дня. «Надо просто ждать», – сказала она себе. Но настал третий день, а они продолжали трястись так, словно обоих разбил паралич. Рейчел подкинула в огонь еще одно полешко, разложила перед очагом соломенный тюфяк и улеглась на него вместе с Джейкобом, дожидаясь вечера. Они уснули, когда сумерки окрасили косые солнечные лучи густым янтарем.

Было совсем темно, когда Рейчел проснулась; ее по-прежнему била дрожь, хотя ситцевое платье насквозь пропиталось потом. Она поменяла сыну пеленки и подогрела бутылочку с молоком, но у Джейкоба совершенно не было аппетита: он не столько пил, сколько бесцельно катал во рту резиновый сосок. Рейчел прижала ладонь ко лбу малыша – тот оказался еще горячим.

– Если жар вскоре не отступит, придется нести тебя к доктору, – рассудила она вслух. Огонь в очаге почти угас, и Рейчел выложила на подставку толстое дубовое полено, присыпала хворостом, чтобы наверняка занялось, пошевелила угли внизу кончиком кочерги, и искры стайками светлячков взлетели в дымоход.

Наконец хворост разгорелся, и комната мало-помалу вернула себе знакомые очертания. По стенам хижины разбежались изменчивые тени. Рейчел разглядела в них самые разные фигуры: сперва кукурузные стебли и деревья, затем огородные пугала и, наконец, колышущиеся человеческие силуэты, все более и более отчетливые. Она прилегла на тюфяк к Джейкобу и вскоре вновь задремала, так и не перестав дрожать и обливаться потом.

Когда Рейчел проснулась опять, в очаге оставались тлеть всего несколько розовых углей. Она опять поднесла ладонь ко лбу Джейкоба и сразу ощутила тепло на коже. Сняла с полки фонарь, с которым ходила в хлев, и зажгла его.

– Нам нужно добраться в город, – сообщила Рейчел малышу и подняла его на локоть, а свободными пальцами другой руки уцепилась за жестяную ручку фонаря.

Они не успели еще толком выйти со двора, когда ноги Рейчел потеряли силу, а фонарь налился всей тяжестью полного молоком ведра. От фонаря на землю ложился неширокий тусклый кружок света, и Рейчел постаралась представить себе, что это плот, а она не идет по тропе, а плывет по речной глади. Течение тихо несет их обоих в сторону города. Так она добралась к дому вдовы Дженкинс, да только света в окнах не увидела. Она сначала удивилась, но затем вспомнила, что в первую неделю Нового года вдова собиралась навестить сестру. Рейчел прикинула, не стоит ли хоть пару минут отдохнуть на ступеньках крыльца, но страх, что она может не суметь подняться, погнал ее дальше.

Впервые с тех пор, как вышла из дома, Рейчел бросила взгляд на небо. Звезд высыпало так много, что для их сбора понадобилась бы большая корзина. Вполне достаточно света, чтобы благополучно довести их с Джейкобом до города, решила она и оставила фонарь в зарослях цикория и бородача, окаймлявших выгон вдовы. Рейчел опять пощупала лоб Джейкобу, но жар никуда не делся. Она перехватила малыша ровнее, чтобы устроить его голову у себя на груди, и они пошли дальше.

Пока что дорога следовала речному берегу. Над водой пискнула летучая мышь, и Рейчел вспомнился тенистый сеновал на чердаке хлева. На одной из балок висела словно бы грязная тряпочка, но стоило Рейчел, пробираясь мимо, задеть край темных лохмотьев – и те сразу ожили, захлопали и запутались у нее в волосах. Кожистые крылья с коготками на концах отчаянно бились, силясь обрести свободу, хлестали Рейчел по лицу. С воплем испуга рухнув на пол чердака, она принялась яростно прочесывать пальцами волосы – и не успокоилась, даже когда на крики прибежал отец, а зверек давно упорхнул в разверстый зев хлева.

Плавно изогнувшись, дорога спустилась ближе к реке. Рейчел слышала, как плещет о берег вода, чувствовала запах свежей земли, разрыхленной недавним дождем. Пискнула еще одна летучая мышь, теперь уже ближе. Дорога сузилась; слева к ней прижался гранитный утес, скрывший собой добрую половину звезд. По обочине справа выстроились вдоль реки ивы с повисшими ветвями. Потом дорога нырнула еще ниже, и звезды скрылись вовсе.

Рейчел остановилась; ее бросило в жар, и она уже не понимала толком, где находится. Девушке стало казаться, что она свернула не туда и в итоге вышла на крытый деревянный мост, хотя оставалось загадкой, как можно заблудиться на единственной дороге. Волос вскользь коснулось нечто невесомое, а чуть позже – еще раз. Во тьме Рейчел пыталась различить собственные ноги, как вдруг ей в голову пришла новая мысль: наверняка за последние дни река размыла дорогу, а наскоро сложенный деревянный мост позволяет вернуться на сухую почву. Нет, бессмыслица какая-то.

– Может, я просто забыла, что мост всегда здесь был? – вслух спросила она у темноты.

Теперь, когда Рейчел застыла без движения, пот хлынул с нее с новой силой: не хороший пот, как после прополки поля, а какой-то липкий и склизкий – как след, оставленный улиткой. Рейчел вытерла лоб тыльной стороной кисти. На таком длинном и темном деревянном мосту просто обязаны обитать летучие мыши, это она хорошо понимала, – и не несколько штук, а целые сотни мышей, липнущих к стенам и потолку; невзначай коснешься стены – и спугнешь одну, а та поднимет остальных, и все они начнут метаться вокруг них в едином вихре из ветра и бьющихся крыльев. Что-то опять колыхнуло ей волосы. «Ветер, это всего лишь ветер», – твердо сказала она себе, опустила Джейкоба пониже и прикрыла ему голову свободной рукой.

Рейчел никак не могла отделаться от мысли, что впервые бредет этой дорогой и та может завести куда угодно. «Нужно идти дальше, – повторяла она про себя, но страх сковывал ноги. – Думай о том, что эта дорога приведет тебя в новое место, где ты еще не бывала, в замечательное место. Думай о нем, о том, что с каждым шагом это чудесное место становится ближе, – и тогда, возможно, страх развеется». Рейчел попыталась вспомнить карту окрестностей, висевшую в классе мисс Стивенс, но цвета на карте расплывались, и очень скоро ей стало ясно, что эта дорога все равно на карте не обозначена. Тогда она вообразила себе женщину, стоящую в палисаднике перед своим домом: вот уже совсем скоро та увидит идущую по дороге Рейчел и, несмотря на пролетевшие годы, узнает ее, назовет по имени и выбежит навстречу, чтобы обнять и помочь.

«Иди прямо вперед, никуда не сворачивай», – велела себе Рейчел. Она медленно пробиралась во тьме, шажок за шажком, как ходят по полям между тесными рядами кукурузы. При этом Рейчел представляла себе маму в ослепительно-белом, как цветок кизила, платье, а пуговицы на нем сверкали драгоценными камнями, освещая им с Джейкобом путь.

Через несколько ярдов небо вернулось на место, цветком раскрывшись над головой; дорога пошла на подъем, и Рейчел поняла, что все-таки идет в верном направлении. Она остановилась перевести дух, достала из кармана юбки платок и утерла пот со лба, но слезы, оросившие щеки, трогать не стала. Опять подняла глаза к звездам: те разгорались и тускнели в такт дыханию, будто стоило дунуть посильнее – и все они погасли бы, как свечи. Когда девушка двинулась дальше, каждый шаг напоминал путешествие сквозь песчаные дюны по колено высотой. Она запретила себе думать об отдыхе: если проскользнет хоть одна мысль, тело с радостью ее подхватит и будет гонять в голове до тех пор, пока Рейчел не сдастся на ее милость. «Еще чуть-чуть пройти, и ты поднимешься на холм», – сказала себе девушка. Еле передвигая ноги, она упорно двигалась вперед, и наконец дорога выровнялась.

Теперь Рейчел видела россыпь городских огней. На краткий миг они слились со звездами в единую панораму, и внутри вдруг возникло ощущение полета: они с Джейкобом словно бы оторвались от земли. Крепче прижав к себе малыша, она даже зажмурилась. Потом снова распахнула глаза и уставилась под ноги; оказалось, Рейчел шла босиком, чего прежде совсем не замечала, но теперь была даже рада. Затвердевшая грязь и пыльные камни под ступнями служили надежными якорями, привязывая ее к реальности этого мира.

Рейчел медленно осмотрела дорогу перед собой, пользуясь взглядом как рычагом, способным вернуть все на свои места, и пошла дальше. Как им и положено, звезды вернулись на небо, а городские огни опустились, вновь приникая к земле. Затянутые тенями очертания моста проявились, чтобы остаться позади. Джейкоб очнулся и заворочался, хотя был так слаб, что его плач скорее напоминал мяуканье котенка.

– Надо идти дальше, – сообщила сыну Рейчел. – Еще один маленький холм, и мы будем на месте.

Она двинулась вниз к очередному мосту, который, в отличие от предыдущего, был ей знаком. Деревья, теснившиеся в низине, становились все выше; их ветви заслоняли горизонт, бросали тени на выгнутые непогодой доски настила и перил. Они почти дошли до реки, когда Рейчел заметила на мосту какое-то движение: впереди суетливо кружили какие-то грязные вихри, вроде бы клубы тумана, только более плотные. Лишь сделав новый шаг, Рейчел ясно увидела: три бродячие собаки, сопя и огрызаясь, дрались за окровавленную белую тряпку. Пара псов вцепились в болтавшиеся рукава, ткань натянулась – и Рейчел признала в тряпке рубашку, принадлежавшую ее отцу.

Медленно отступив назад на два шага, молодая мать застыла без движения. Джейкоб опять захныкал, и она, склонившись к его уху, попыталась утешить сына нежным шепотом. Когда же она вновь подняла голову, собаки уже не грызлись из-за рубашки. Встав плечом к плечу, вздыбив загривки и оскалив зубы, они не сводили с нее и Джейкоба жадных глаз.

– Вы не настоящие! – объявила им Рейчел и подождала, пока слова не заставят псов растаять в ночном воздухе. Однако те никуда не делись.

Тогда Рейчел бочком отступила к обочине дороги, прикидывая, удастся ли ей перейти реку вброд. Сваленный здесь гранитный щебень впивался в ступни, заставляя девушку морщиться, пока она высматривала удобный для побега просвет между темными стволами. Вот только тропинку к воде найти не удавалось: деревья сомкнули ряды, не позволяя хоть что-то разглядеть в кромешной тьме. Рейчел вспомнила про фонарь, но тот остался слишком далеко позади – уже не дотянуться. Руку, державшую Джейкоба, вдруг свела судорога, и девушка переложила малыша на другую сторону. Острые камни под ногами натолкнули Рейчел на мысль, показавшуюся удачной. Шагнув с обочины в темноту, она пошарила босой ногой в сухих зарослях чертополоха и бородача и наконец нащупала обломок гранита с кулак размером. С трудом наклонилась и подняла его, а затем поплелась обратно к мосту.

– Пошли вон! – скомандовала Рейчел собакам и швырнула в них камень, но те не сдвинулись с места.

Лоб Джейкоба по-прежнему оставался горячим: лихорадка и не думала стихать. «Эти бродяжки не настоящие. Но даже будь они настоящими, у меня все равно нет иного выхода, кроме как пройти мимо, – сказала себе Рейчел. – Смотри под ноги, не поднимай глаз и ничего не бойся, потому что собаки способны учуять твой страх». Она сделала шаг вперед и ненадолго замерла. Сделала еще один; земля и мелкие камни хрустели под ногами. Еще четыре шага, и правая ступня нащупала доску. «Чувствуешь, насколько мост крепкий? – спросила себя Рейчел. – Собаки тебе примерещились, а мост – нет. Вот он, настоящий и прочный, и он приведет тебя вместе с младенцем прямиком в город».

Рейчел сделала еще шаг, и теперь обе ее ноги стояли на шероховатой древесине настила. Она не стала поднимать глаз. Собаки молчали, и только бурная речная вода шумела под досками. Ненадолго зажмурившись, Рейчел вновь вообразила несомый водою плот – но теперь там были не они с Джейкобом, а три одичавшие собаки, и с каждой секундой течение уносило зловещую троицу все дальше и дальше. Открыв глаза, она продолжила путь и довольно скоро вновь почувствовала под ногами землю; дорога пошла вверх.

Рейчел не поднимала взгляда, пока не спустилась с последнего холма на главную улицу Уэйнсвилла. У первой же двери она остановилась спросить, где живет доктор Харбин. Открывший на стук мужчина окинул их с Джейкобом быстрым взглядом и сразу помог войти в дом. Жена хозяина держала малыша на руках, пока ее муж звонил врачу.

– Полежите пока здесь, на кушетке, – предложила женщина, и Рейчел не смогла отказаться. Комнату сильно качнуло, а потом и вовсе заволокло туманом. Пришлось смежить веки. Темнота за ними просветлела было на краткий миг, но затем опять сгустилась: будто кто-то отодвинул занавес, чтобы тут же вновь опустить его.

Когда Рейчел пришла в себя, утро уже настало. Далеко не сразу девушка сообразила, где находится, но знала: еще никогда в жизни она не испытывала такой усталости. Даже в поле, отмахав мотыгой целый день.

В кресле рядом с кушеткой сидел мужчина, чьи черты медленно обретали четкость, превращаясь в лицо доктора Харбина.

– Где Джейкоб? – спросила Рейчел.

– В спальне позади, – ответил врач, поднимаясь со стула. – Лихорадка спала.

– Значит, он поправится?

– Да. – Склонившись к Рейчел, доктор Харбин задержал ладонь у нее на лбу. – А вот у тебя температура еще высокая. Мистер и миссис Саттлс разрешили вам остаться сегодня у них. Я загляну после обеда, осмотрю вас еще раз. Если тебе станет лучше, мистер Саттлс отвезет вас обоих домой.

– У меня нет денег, чтобы заплатить вам, – пробормотала Рейчел. – Пока нет, во всяком случае.

– Это меня не беспокоит. Позже рассчитаемся. – Доктор кивнул на ступни девушки, и та лишь теперь заметила бинты. – Ты сильно порезала ноги, хоть и не настолько глубоко, чтобы накладывать швы. Шла едва не с милю с больным ребенком на руках, сама чуть дыша от лихорадки, да еще и босая. Понятия не имею, как у тебя сил хватило. Должно быть, ты в этом ребенке души не чаешь?

– Я пыталась запретить себе его любить, – призналась Рейчел, – но просто не смогла удержаться.

Часть вторая

Глава 10

Затянувшиеся холода жестоко посмеялись над календарем: с декабря по самый май хребты окрестных гор были укрыты снегами и льдом. В лагере лесозаготовителей несколько человек погибли, не устояв на ногах в попытке спастись от падения стволов или сучьев. Еще один сорвался с края обрыва, другой напоролся на собственный топор, оборвавшийся трос обезглавил третьего. В январе во время снежной бури в лесу заплутала, сбившись с пути, целая бригада лесорубов. Когда через несколько дней бедолаг откопала поисковая команда, на рукоятях топоров, вырванных из окоченевших ладоней, остался слой намертво вмерзшей в дерево кожи. Отмороженные пальцы на руках или ногах даже не считались за большую потерю.

Пережившие эту зиму рабочие делились множеством россказней, живописующих ее суровость. Один человек, которому однажды довелось зимовать на Аляске, объявил, что нынешняя зима оказалась даже страшнее, и стащил с ноги ботинок, подтверждая сказанное демонстрацией пяти черных пальцев. Совы обращались в ледышки на ветвях деревьев, луна заворачивалась в облака, лишь бы согреться, сама земля мелко тряслась от холода, – всякие небылицы ходили, и в них почти верилось. Кое-кто из рабочих уверял, будто из-за оголившихся склонов зима так глубоко забралась в долину, что угодила в ловушку и уже не может выбраться, будто кролик в силках или мышь в мышеловке. Днями и ночами люди крутили головами, высматривая признаки окончания зимы: опрокинутую луну, летящих на север гусей, неопрятную зелень по берегам ручьев…

Но самый верный признак долгожданного прихода весны явился в конце мая, когда Кэмпбелл, проводивший разведку на склонах горы Шанти, убил полосатого гремучника. Прознав об этом, Серена велела складывать всех мертвых змей в тележку у ворот конюшни – поди догадайся зачем. Один лесоруб заявил, ссылаясь на собственный опыт, будто в Колорадо мясо гремучих змей употребляют в пищу; самому рассказчику оно по вкусу не пришлось, хотя местные почитали такое угощение за деликатес. Другой рабочий высказал догадку, что дохлые змеи предназначены на корм орлу, поскольку в родной Монголии он ими и питался. Когда же бригадир отважился спросить доктора Чейни, на кой миссис Пембертон сдались змеи, врач не задумываясь ответил, что та сцеживает яд из клыков и мажет себе язык.

В последующие недели Серена, поднявшись на рассвете, направлялась в дальнее стойло конюшни и снимала орла с присада. Вдвоем с птицей они проводили утро на лишенной деревьев равнине под хребтом Хаф-Акр. Первые четыре дня Серена выезжала туда с орлом в тележке, под накинутым на клетку одеялом. Уже на пятый день птица сидела на правой руке хозяйки: голова покрыта черным клобучком, похожим на капюшон палача; пятифутовый ремешок-должик одним концом подвязан чуть выше правого локтя Серены, а другим – к кожаным браслетам на лапах хищника. Из раздвоенной ветки белого дуба Кэмпбелл вырезал для жены начальника специальную подставку-подлокотник, которую укрепил на луке седла. С определенного угла могло показаться, будто орел сидит прямо на седле, а на приличном расстоянии силуэты лошади, орла и человека и вовсе сливались воедино в крылатую шестиногую химеру из древних мифов.

Была уже середина лета, когда Серена сняла орла с присада и вдвоем с птицей поскакала на запад к хребту Форк-Ридж, где на ближнем склоне трудились Гэллоуэй и его бригада. День стоял жаркий, и многие мужчины работали без рубашек. При появлении хозяйской жены они даже не стали прикрываться, давно уяснив, что ей это безразлично.

Распустив кожаную шнуровку, Серена сняла с орла клобучок, а затем отцепила от браслетов и должик. Подняла правую руку и, словно отдавая воинственный салют, вскинула ее ввысь вместе с орлом. Птица взмыла в небо и принялась чертить сложные круги над двадцатью акрами пней за спинами работников бригады Гэллоуэя. Третий по счету круг остался незавершенным: птица замерла в воздухе, кажется вовсе не связанная с неспешно вращающимся внизу миром. Затем орел даже не столько упал, сколько пронзил воздух: тело устремилось вниз неумолимым лезвием топора. Оказавшись у земли, среди пней и валежника, хищник распростер крылья, точно распахнутый на ветру плащ, сделал молниеносный выпад, застыл на миг и вновь нырнул вперед; желтые когти вступили в схватку с каким-то существом, скрытым под сухими обломками ветвей. Спустя минуту орел гордо поднял голову с ошметком клейкой розовой плоти в клюве.

Из седельной сумки Серена извлекла металлический свисток и аркан, на чьем пеньковом конце болтался кусок окровавленной говядины. Она дала орлу короткий сигнал, и тот немедленно повернул к ней голову. Тогда Серена взмахнула над головой приманкой.

– Боже правый, – выдохнул кто-то из рабочих, стоило орлу вновь взлететь: в когтях у него была зажата гремучая змея в добрых три фута длиной. Птица полетела к вершине хребта, но затем, описав плавную дугу, устремилась вниз, к Серене и команде Гэллоуэя. За исключением самого бригадира, рабочие метнулись в разные стороны, как от зажженной динамитной шашки, спотыкаясь о пни и оскальзываясь на ветках. С чуть неловкой элегантностью орел опустился на землю подле лошади; змея еще извивалась, но ее телодвижения служили лишь напоминанием о том, что совсем недавно она еще была жива. Серена слезла с мерина и предложила орлу кусок сырого мяса; птица тут же выпустила змею из когтей и набросилась на говядину. Когда орел завершил трапезу, Серена вернула клобучок ему на голову.

– Позволите оставить себе змеиную кожу и погремушку? – осведомился Гэллоуэй.

– Да, – ответила Серена, – но только не мясо. Оно принадлежит птице.

Поставив каблук на голову змее, Гэллоуэй быстрым взмахом складного ножа отсек тело. К моменту несмелого возвращения остальных рабочих бригадир успел освежевать рептилию, а кожу и погремки спрятал в свой обеденный судок.

До конца июля орел прикончил семь змей, в том числе здоровенного полосатого гремучника – тот изрядно напугал бригаду Снайпса, посреди полета выскользнув из когтей птицы и упав на землю. Люди не замечали орла над головой и пережили немалое потрясение, когда громадная змея рухнула прямо им под ноги, подобно сброшенному с небес очередному врагу рода людского. Гремучник приземлился совсем рядом с оторопевшим Макинтайром, и у рептилии хватило сил проползти еще несколько дюймов и ткнуться головой в носок ботинка проповедника. При виде этого Макинтайр и сам повалился наземь, лишившись чувств.

Данбар поспешно расправился со змеей с помощью топора, а Стюарт привел своего духовного пастыря в чувство, наполнив широкополую шляпу Макинтайра водой из ручья и окатив ею распростертого толкователя библейских истин. Тут же заключили несколько пари, а деньги перекочевали из рук в руки, когда рулетка Снайпса показала шестьдесят три дюйма[16] от кончика треугольной головы до последнего из двенадцати колец на трещотке.

– Едва ли орел сумеет принести хозяйке чудище покрупнее, – объявил Росс, победитель пари.

– Если только не слетает в джунгли Южной Америки, чтобы приволочь обратно какого-нибудь анакондера, – поправил его Снайпс. Он как раз рассовывал по карманам рулетку и очки без линз, которые все же приносили, по убеждению бригадира, некую пользу, ведь овальная проволочная оправа помогала зрению фокусироваться.

– А если миссис Пембертон вздумается прикупить себе целую стаю таких птичек? – вопросил Данбар.

– Тогда змеи поползут отсюда с такой скоростью, будто за ними гонится сам святой Патрик, – хмыкнул Снайпс.

– И это, будьте уверены, станет благословением, – подхватил Данбар. – Больше не придется с замиранием сердца заглядывать под каждое бревно или сук, прежде чем поднять их.

Росс ссыпал собранную горсть мелочи в карман.

– Будь моя воля, я бы оставил гремучих змей там, где поселил их Господь, – заметил он. – По крайней мере, не придется переживать о том, что они вдруг посыплются с неба.

Стюарт и Данбар настороженно задрали головы.

– Не дело это, расстраивать естественный порядок вещей, совсем не дело, – подытожил бригадир. – В точности как Пембертон, пообещавший вручить двадцать долларов золотом всякому, кто предъявит ему пантеру. Если эта тварь действительно существует, до сей поры она никого не обижала. А вот если растормошить этакую зверюгу по-настоящему, еще неизвестно, каких бед можно накликать.

– Все равно, – с тоской вздохнул молодой Данбар, обводя взглядом панораму гор Восточного Теннесси. – Наткнись я сам на эту пантеру, на двадцать долларов золотом смог бы купить новую шляпу, да еще какую – с ярко-желтым околышем и пером в придачу. А оставшихся деньжат хватило бы и на приличный костюм с отливом…

– Если его будет кому носить, – внес ясность Росс. – Может статься, в нем тебя и похоронят.

Макинтайр, который уже пришел в себя, но продолжал валяться на земле, тоже приподнял голову. Похоже, его посетила какая-то новая пугающая мысль. Проповедник пытался заговорить, но из горла вырвалось лишь несколько невнятных хрипов, после чего глаза Макинтайра закатились, и он вновь обмяк.

– Я слыхал, Кэмпбелл справил этому орлу особый насест в конюшне, – сказал Данбар.

– Да, я его видел, – восторженно кивая, подтвердил Снайпс. – Склепал присад из свинцовой трубы и железок, которые спаял со старого вагона. А еще добавил большой кусок гикори, обмотав пенькой, чтобы орлу было куда вонзить когти. Думаю, Кэмпбелл и фонарь соорудит из консервной банки да светоносного жучка, такой он человек. А птица сидит на своем насесте этаким гордым старым петухом. Не моргает даже, ничего такого. Мрак в конюшне ей всего милее. Он дарует орлу спокойствие, как и тот колпак, что надевают ему на башку.

Макинтайр со стоном приоткрыл глаза и снова зажмурился. Стюарт принес еще воды, но потом, видимо, счел за лучшее не поливать проповедника и опустил шляпу на землю. Вместо этого он стащил с оглушенного наставника пальто и расстегнул верхние пуговицы на рубахе, а затем обмакнул в воду грязный носовой платок и прижал его ко лбу Макинтайра, точно припарку. Остальные рабочие молча наблюдали за тем, как ресницы проповедника сперва легонько затрепетали, а чуть позже поползли вверх. На этот раз он не пытался заговорить, а лишь степенно стащил с шеи платок и повязал вокруг головы, наглухо закрыв им глаза.

– Впервые вижу его в таком состоянии, – обеспокоенно сказал Стюарт и помог Макинтайру подняться на ноги. – Пожалуй, отведу преподобного в лагерь и вверю заботам доктора Чейни.

После чего оба начали неторопливый спуск по склону; Стюарт с осторожностью поддерживал своего духовного наставника под руку, точно уводя с поля битвы ослепшего солдата.

– Думаю, ты не постесняешься объявить, будто змея не попала тебе на голову только из-за твоего пестрого наряда, – сказал Росс Снайпсу.

– Даже и рта не открою, – возразил бригадир. – Мы с тобой оба прекрасно видели, куда она упала.

– Что ж, – протянул Данбар, обозревая убогость собственного костюма. – Есть у меня одна рубашка… Красная, как помидоры на запряженной мулами телеге, но я все равно не надену ее в горы. Нужно же иметь на вешалке хоть одну яркую вещицу, чтобы привлечь женское внимание.

Мужчины помолчали, наблюдая за тем, как Стюарт ведет вниз по хребту проповедника, который останавливается через каждые несколько шагов, чтобы опасливо воззриться в небеса.

– Эта птичка не из местных орлов, – заметил Снайпс, набивая табаком свою трубочку. – Она азиатка, прямиком из Монголии, и цена ей пятьсот долларов, так что палить по ней никому не советую. Как заверил меня Кэмпбелл, точно такого же орла брал с собой на охоту сам старина Кубла-хан[17].

– Ваш с Кэмпбеллом разговор был, наверное, самым длинным за всю его жизнь, – заметил Данбар. – Этот парень точно из тех, кто держит свои мысли при себе.

– Мудрые люди предпочитают помалкивать, – рассудил бригадир.

– Похоже на то, – хмыкнул Росс.

– Один повар из столовой рассказывал, что видел однажды, как миссис Пембертон натаскивает свою птицу, – встрял Данбар. – Ходит кругами, волоча на веревке дохлую змею, и всякий раз, когда орел бросается на гадину, вручает ему кусок говяжьей мякоти.

Развернув свой обед, Росс с сомнением уставился на сэндвич. Медленно приподнял размокший кусок белого хлеба, будто отдирал от ссадины кровавую корку, и открыл лежавший внутри свиной хрящ – серый комок в неприглядной слизи. Несколько секунд лесоруб молча его разглядывал.

– Да ради сочного стейка я и сам побегал бы за дохлой змеей, – с тоской в голосе признался он наконец. – Давненько не запускал зубы в хороший кусок говядины.

– А положить его меж двумя ломтями свежей сдобы на топленом масле, так я и сам подумаю, не перевесит ли такой сэндвич мои надежды на райские кущи, – подхватил Данбар.

Над головами рабочих пролетел ворон; тень от его крыльев скользнула по отдыхающим рабочим, словно мимолетная тоска. Вздрогнув, Данбар покосился вверх.

– Похоже, ты был прав, Росс, – отрешенно сказал он, все еще глядя в небо. – Теперь ищи беды, только головой успевай крутить.

Лесорубы провожали ворона взглядами, пока тот не скрылся за вершиной горы Бальзам.

– Она оставляет своего орла в конюшне на всю ночь, – продолжал Данбар. – Как ей не боязно, что лиса или еще какой зверь загрызут птицу?

Оторвав глаза от сэндвича, Росс кивнул на мертвую змею:

– Если орел может прикончить такого грозного гремучника, тогда ему по силам справиться с любым четвероногим существом – или с двуногим, коль на то пошло. Лично у меня нет никакого желания ссориться с этой птицей, как нет охоты связываться и с теми, кто способен приручить такую тварь, – заключил лесоруб.

Глава 11

О том, что девица Хармон вернулась в лагерь, Пембертону сообщил Кэмпбелл.

– Ждет в столовой, – доложил управляющий. – Хочет устроиться к нам на кухню, на прежнюю свою работу.

– Но где она пропадала все это время? – спросил Пембертон.

– Жила на отцовской ферме в Кольт-Ридж.

– А младенец сейчас с ней?

– Нет.

– Кто присмотрит за ребенком, пока она работает?

– Старая вдова, что живет по соседству. Девица говорит, что будет жить там и приезжать в лагерь на поезде. – Кэмпбелл помолчал. – Она хорошо у нас работала, пока не уволилась прошлым летом.

– По-твоему, я остался ей должен? И эта работа по праву полагается ей? – спросил Пембертон, уперев прямой взгляд в управляющего.

– Я хочу лишь сказать, что она хорошо работала. Даже если она не нужна нам прямо сейчас, одна из посудомоек уходит в конце месяца.

Пембертон оглядел свой стол. Смятая записка с напоминанием позвонить Харрису, нацарапанная им ранее, лежала на листе с планом Серены по строительству новой железнодорожной ветки. Пембертон уставился на точную передачу топографии на эскизе, на тщательно выведенные угольным карандашом градусы подъема, которые Серена вымеряла собственноручно.

– Сперва мне придется обсудить это с миссис Пембертон, – сказал он Кэмпбеллу. – Через час вернусь.

Сев на лошадь, он покинул лагерь, пересек ручей Форк-Крик и, лавируя меж пнями и продираясь сквозь обломки ветвей, начал подниматься на хребет. Там на склоне он нашел Серену, которая давала указания бригаде лесорубов. Рабочие расположились вокруг ее мерина в вольных позах, но слушали внимательно. Когда бригадир получил ответ на свой последний вопрос, рубщик отправился делать надсечку на стволе раскидистого тюльпанного дерева – единственного оставшегося на всем хребте. Серена наблюдала за работой, пока за дело не взялись пильщики, а затем поскакала к ожидавшему ее мужу.

– Что же привело тебя сюда этим утром, Пембертон?

– Я поговорил с Харрисом. Министр Олбрайт звонил в выходные и хотел условиться о встрече. Харрис говорит, он не против приехать сюда.

– Когда?

– Олбрайт расшаркался перед нами и в этом смысле. Говорит, что готов встретиться в любое время, хоть сегодня, хоть в сентябре.

– Тогда уж лучше сентябрь, – решила Серена. – Чем бы ни кончилось дело с парком, нам лучше подольше валить лес. – Задумчиво кивая, она бросила взгляд за крону обреченного тюльпанного дерева на вершину хребта, где над ручьем Хенли едва успели приняться за работу первые бригады лесозаготовителей. – За последние полгода мы добились неплохого результата, несмотря на сложные условия.

– Да, – согласился Пембертон. – Такими темпами года через полтора здесь вовсе не останется работы.

– Я думаю, еще скорее, – поправила его Серена. Мерин фыркнул и топнул ногой, и хозяйка, слегка подавшись вперед, погладила шею арабского скакуна, успокаивая и ободряя его. – Поеду проверю, как там другие бригады.

– Есть еще одно дельце, – остановил ее Пембертон. – Кэмпбелл доложил, что в лагерь прибыла дочь Хармона. Хочет опять устроиться работать на кухне.

– Что думает Кэмпбелл? Это необходимо – нанять ее?

– Да.

Серена продолжала гладить лошадь, но смотрела уже на мужа.

– Помнишь, я сказала на станции, что больше ей ничего от нас не получить?

– Плата останется прежней, – возразил Пембертон, – а жить в лагере, как и раньше, она не будет.

– Пока мать работает, кто позаботится о малютке?

– Его подержит у себя соседка.

– Его? – повторила Серена. – Мальчик, значит…

Пила смолкла на несколько секунд, пока рубщик закладывал под лезвие очередной клин. Подняв левую руку, Серена положила ее на луку седла. Правая рука, державшая поводья, тоже легла рядом.

– О том, что ее опять наняли, сообщи девушке сам, – решила Серена. – Только ясно дай понять, что у нее не может быть никаких иных притязаний. И у ее отпрыска тоже.

Поперечная пила возобновила работу; быстрые движения полотна взад-вперед были похожи на вдохи и выдохи, словно само дерево силилось отдышаться после быстрого бега. Арабский мерин вновь ударил копытом в землю, и Серена сжала поводья в кулаке, готовясь развернуть голову лошади в сторону ближайшей бригады лесорубов.

– Вот еще что, – добавила она. – Проследи, чтобы ее и близко не подпускали к тому, что мы едим.

Лошадь и всадница двинулись сквозь снежные сугробы дальше в глубь леса. Серена сидела прямо, с безупречной осанкой, а копыта мерина почти презрительно опускались на выбеленную землю. «Вот она, врожденная гордость», – подумалось Пембертону.

По возвращении в лагерь он сразу направился в столовую, где в одиночестве сидела Рейчел Хармон. На девушке были начищенные, но изрядно разношенные черные полусапожки и потускневшее сине-белое ситцевое платье – надо полагать, самое нарядное в ее гардеробе. Огласив свое решение, Пембертон спросил, все ли она поняла.

– Да, сэр, – ответила Рейчел.

– И насчет того, что произошло с твоим отцом. Ты своими глазами видела: мне пришлось защищать свою жизнь.

Несколько секунд оба молчали. Наконец Рейчел кивнула, избегая смотреть в глаза Пембертону. Тот же тщился вспомнить, чем она приворожила его, чем сумела привлечь. Быть может, все дело в сочетании голубых глаз и светлых волос? Или, возможно, в том, что она не выглядела изможденной, подобно почти всем прочим работницам лагеря? В горах рано стареют, и особенно женщины. Пембертон встречал здесь дамочек лет двадцати с небольшим, кого в Бостоне приняли бы за пятидесятилетних.

Лицо Рейчел держала слегка опущенным, и Пембертон смог рассмотреть ее губы и подбородок, грудь и талию, а также белые полосы лодыжек, видневшихся под подолом истертого платья. Чем бы ни очаровала его в свое время эта девушка, теперь влечение исчезло без следа. Он понял вдруг, что все женщины, кроме Серены, перестали быть ему интересны. Пембертон уже не мог припомнить, когда в последний раз думал о былых возлюбленных или заглядывался на юную красотку в Уэйнсвилле, воображая страстное сближение их обнаженных тел. Он знал, насколько редко случается подобное постоянство, и до встречи с Сереной счел бы его невероятным для мужчины вроде себя. Теперь же верность супруге представлялась ему естественной и чудесной, хотя в то же время тревожила своей категоричностью.

– Можешь выходить на работу с первого числа, – заключил Пембертон.

Девушка уже дошла до двери, когда он остановил ее вопросом:

– Этот ребенок – как его зовут?

– Джейкоб. Имя из Библии.

Ветхозаветное происхождение имени не выглядело чем-то чужеродным. Кэмпбелла, скажем, звали Эзрой; в лагере можно было также встретить Абсалома или Соломона – но ни единого Луки или Мэтью. Однажды Бьюкенен обратил на это внимание Пембертона, добавив, что, судя по его изысканиям, местные горцы в большинстве своем опираются не столько на Новый, сколько на Ветхий Завет.

– Второе имя у него имеется?

– Магилл, оно семейное. – Девушка отважилась на краткий миг встретиться с Пембертоном взглядами. – Если вам захочется его увидеть… – И умолкла на полуслове. В общем зале появилась уборщица со шваброй и ведром в руках.

– Первое число нового месяца, – повторил Пембертон и прошел на кухню, где велел повару подать ему поздний завтрак.

Глава 12

В последующие недели была вырублена большая часть склонов горы Ноланд, и бригады хорошо продвинулись на север в сторону хребта Бэнк-Ридж, прежде чем отвернуть западнее по отрогам вдоль ручья Дэвидсона и выйти на широкое пространство между Кэмпбелл-Форк и верховьями реки Индиан-Крик. Теперь, с наступлением лета, люди работали споро – в том числе и потому, что с момента прибытия в лагерь орла гремучие змеи никого не жалили. По мере продвижения работ бригады оставляли за собой ширящуюся пустошь – пни, ломаные сучья и бурые воды запруженных речушек, забитых мертвой форелью. Даже жизнестойкие лещи и рогатые голавли в конце концов дохли, причем некоторые выбрасывались на берег, будто даже неподвластный их жабрам воздух давал больше надежд выжить. По мере того как леса исчезали со склонов, все чаще появлялись байки о встрече со знаменитой пантерой, отчасти подогреваемые мечтой заполучить золотую монету из рук Пембертона. Никто, впрочем, не сумел пока предъявить убедительный след или клочок меха, но каждый был готов поделиться собственной историей, в том числе и молодой Данбар, который во время обеденного перерыва заявил, будто среди деревьев только что мелькнуло нечто большое и черное.

– Где? – переспросил Стюарт, поднимая с земли топор и вместе с остальными лесорубами из бригады Снайпса вглядываясь в близлежащий лес.

– Вон там, – ответил Данбар, уверенно указывая влево от себя.

Росс сразу направился в ту сторону и недоверчиво изучил землю, еще влажную от утреннего дождя. Вернувшись, он присел на бревно рядом со Снайпсом, который уже вернулся к чтению газеты.

– Может, там орел пролетел? – предположил Росс. – Вот и не осталось никаких следов. Видать, ты и впрямь мечтаешь заполучить ту шикарную шляпу.

– Ну, мне могло и показаться, – мрачно признал лесоруб. – Пожалуй, если сильно чего-то хочешь, примерещится что угодно.

Росс повернулся к Снайпсу, ожидая, что комментарий Данбара послужит почвой для целого философского трактата, но бригадир был погружен в чтение.

– Что ж там такое пишут, в той газете, что ты так долго туда таращишься, Снайпс?

– Через две недели будет важное совещание насчет парка, – из-за ширмы газетных страниц ответил тот. – Как пишет редактор Уэбб, там будет министр по внутренним делам всей страны. С ним прибудет и личный крючкотвор самого Джона Д. Рокфеллера. Тут сказано, они приедут, чтобы вместе уговорить Бостонскую лесозаготовительную заодно с Сырьевой компанией Харриса продать свои владения – или насильно лишить их собственности.

– Думаешь, получится? – усомнился Данбар.

– Это будет королевская битва, – заявил бригадир. – Ни тени сомнения. Схлестнутся не на шутку.

– Только победы им не видать, – хмыкнул Росс. – Если бы речь шла только о Бьюкенене и Уилки, у властей еще остались бы шансы, но только не против Харриса и Пембертона, а уж тем более не против нее.

– Лишь бы так и вышло, – вздохнул Данбар. – Не ровен час, прикроют лагерь – и что тогда? Трястись нам в товарных вагонах в поисках лучшей доли…

– Только Олбрайт и адвокат Рокфеллера, – сообщил Пембертон тем же вечером, пока они с Сереной готовились ко сну. – Олбрайт не захотел тащить сюда политиков штата. Мол, даже возьми они с собой Уэбба и Кепхарта, за нами все равно останется преимущество пять к четырем.

– Хорошо, тогда мы уладим этот вопрос раз и навсегда, – сказала Серена, задержав взгляд на дорожном сундуке у изножья кровати, в который Пембертон еще не заглядывал. – Иначе он поставит под угрозу более важные дела.

Серена стянула с себя джодпуры и уложила их в шифоньер. Робкий перестук, послышавшийся над головой, возвестил о начале ливня, обещанного тучами, которые весь день скапливались над вершиной горы Ноланд. Дождь уверенно набирал темп, и вскоре жестяная крыша дома загрохотала под его натиском. Начавший раздеваться Пембертон лишний раз напомнил себе достать из шкафа в холле охотничьи сапоги. «Не переживайте из-за вечернего дождя, – еще днем посоветовал ему Гэллоуэй. – Мама говорит, к утру прояснится. Она уповает на это не меньше нашего».

Серена отвернулась от шифоньера.

– Что он собой представляет, этот бард Аппалачей? Поделись впечатлениями.

– Упрям и раздражителен под стать своему приятелю, шерифу Макдауэллу, – ответил Пембертон. – Едва нас успели представить, как Кепхарт объявил: ему приятно сознавать, что, когда я умру и мой гроб сгниет и развалится, я начну питать землю, вместо того чтобы разорять ее.

– Очередная ошибка Кепхарта, – определила Серена. – Уж я-то сумею этого не допустить. Что еще?

– Кроме того, он чересчур много заливает за воротник и вовсе не похож на святого, каким его рисуют газеты и политики.

– Ничего иного им не остается, – заметила Серена. – Он ведь их новый Мьюр.

– Гэллоуэй говорит, что завтра мы будем проезжать мимо хижины Кепхарта и у тебя будет шанс встретиться с великим.

– Мы и без того довольно скоро познакомимся, – возразила ему жена. – И потом, завтра мы с Кэмпбеллом вбиваем колышки там, где пройдет наша новая ветка.

Серена выбралась из нижнего белья. Поедая жену глазами, Пембертон невольно задумался, наступит ли такое время, когда ее нагота перестанет его оглушать. Не в силах вообразить подобную нелепость, он рассудил, что красота Серены подобна неким законам математики и физики, непреложным и неизменным. «Во всей красе она нисходит»[18]. Слова, произнесенные много лет назад голосом учителя, сухим как меловая пыль, душившая воздух школьного класса, – часть стихотворения, на которое Пембертон обратил внимание лишь для того, чтобы высмеять его сентиментальность. Но сейчас он признавал истинность образа, ибо красота Серены была в точности такова – и мир берег эту красоту, окружал своей защитой, позволяя оставаться незамаранной.

После страстного соития Пембертон долго лежал, вслушиваясь в тихое дыхание Серены, которое мешалось с шумом бьющего по крыше дождя. Теперь она спала крепко: по ее словам, погружалась в такие глубины, куда уже не доставали кошмары. И так было с той поры, как она провела почти двое суток в конюшне с орлом: в те две бессонные ночи кошмары тоже приходили, но так и ушли ни с чем, подобно призракам, которые обнаружили дом, где некогда пугали обитателей, внезапно опустевшим.

Ночью дождь прекратился, и к полудню в лазурном небе не осталось ни единого облачка. Гэллоуэй называл вылазку разведкой, а не охотой: им предстояло искать следы или помет, тушу свежеубитого оленя с вырванным сердцем, – но на всякий случай Пембертон достал из ружейного шкафа в холле винтовку.

Подойдя к конторе, он увидел на крыльце не только самого Гэллоуэя, но и его мать. На ней было то же строгое платье, что и прошлым летом; лицо выглядывало из недр черного атласного чепца, будто из пещеры. Сабо старухи были выточены из красноватой древесины, похожей на кедр. Выглядела она отчасти комично, но в то же время, как ощутил Пембертон, в ее облике проглядывало и какое-то приводящее в замешательство инобытие, которое витало в этих горах и не подчинялось доводам рассудка.

– Она любит прогуляться в такой прекрасный денек, – объяснил Гэллоуэй. – Говорит, это согревает кости и помогает крови течь живей.

Пембертон подумал, что под «прогулкой» следопыт разумеет крыльцо конторы, однако, стоило ему подойти к «паккарду», слепая старуха тоже заковыляла к машине.

– Она же не поедет с нами?

– Бродить по лесу мама не станет, – заверил его Гэллоуэй. – Только прокатится.

Не дав Пембертону и шанса возразить, лесоруб распахнул заднюю дверцу «паккарда» и помог матери устроиться на заднем сиденье, после чего сам уселся рядом с хозяином.

Проехали несколько миль в сторону Уэйнсвилла, затем свернули на запад. Старуха сидела прижавшись лицом к стеклу, но Пембертон не мог и вообразить, что способны различить за окном ее больные глаза. Той же дорогой, которой они проезжали, из церкви возвращались семьи – одни пешком, другие на повозках. Когда «паккард» проезжал мимо, местные горцы привычно опускали глаза, чтобы не встречаться с владельцем взглядом: напускная почтительность, несколько смазанная их нежеланием прижаться к обочине, уступив дорогу машине. Когда путники въехали в Брайсон-Сити, Гэллоуэй ткнул пальцем в витрину лавки под красного цвета вывеской «Аптека-закусочная Скайлера».

– Здесь надо на минутку притормозить, – сказал он.

Из лавки Гэллоуэй появился с небольшим бумажным пакетом, который вручил матери. Старушка тут же обеими руками вцепилась в пакет, будто его содержимое могло отважиться на побег.

– Прямо с ума сходит по леденцам с конской мятой, – объяснил лесоруб, стоило Пембертону тронуть машину с места.

– Твоя мать хоть иногда разговаривает?

– Только если ей есть что сказать. Вернее, то, что стоит услышать, – негромко сообщил Гэллоуэй. – Она может заглянуть в ваше будущее, если хотите. А еще истолковать сны.

– Благодарю покорно, – отказался Пембертон.

Они проехали еще несколько миль, минуя крохотные фермы, немалое количество которых населяла лишь дикая мелкая живность, нашедшая приют за разбитыми окнами, под просевшими крышами да за объявлениями о продаже, прибитыми к двери или к перилам крыльца. У дома или в поле обязательно присутствовали брошенные вещи: ржавые грабли или корыто, детские качели на истертых веревках, – последняя убогая заявка на участок земли. Пембертон свернул у покосившегося дорожного указателя с надписью «Дип-Крик» и начал извилистый спуск по тому, что вполне могло оказаться пересохшим руслом, полному поворотов, камней и размывов. Когда же проторенная дорога оборвалась тупиком, на небольшой поляне обнаружилась оставленная кем-то машина.

– Она принадлежит Кепхарту? – уточнил Пембертон.

– У него нет автомобиля, – покачал головой Гэллоуэй и кивнул на песочного цвета шляпу служителя закона на приборной панели: – А на этом, похоже, ездит шериф округа. Не иначе они на пару с тем хрычом или красивых жуков ловят, или цветочки собирают, или еще чего. Наш шериф помешан на природе ничуть не меньше Кепхарта.

Гэллоуэй с Пембертоном вышли из машины, и лесоруб приоткрыл заднюю дверцу. Старуха сидела неподвижно; только щеки то собирались в складки, то расправлялись, пока она сосала леденец. Обойдя машину, Гэллоуэй открыл и вторую заднюю дверцу.

– Будет приятный ветерок ей на радость, – пояснил он. – Вот чего ей не хватает: подышать свежим воздухом. В бараках даже сквозняков не бывает.

Вместе они прошли по тропинке около сотни ярдов, после чего деревья поредели и расступились, открывая небольшой дом. Шериф Макдауэлл и Кепхарт сидели в плетеных креслах на крыльце. Между ними стоял десятигаллоновый бочонок, застеленный на манер скатерти потрепанной топографической картой. Макдауэлл внимательно наблюдал за тем, как Кепхарт водит по этой карте плотницким карандашом. Поднявшись на нижнюю ступеньку крыльца, Пембертон разглядел, что карта охватывает окрестные горы и восточную часть штата Теннесси. Изображение местности покрывали серые и красные линии; где-то они накладывались друг на друга, где-то были стерты и проведены заново, как на старом пергаменте.

– Экскурсию планируете? – поинтересовался Пембертон.

– Нет, – ответил Кепхарт, впервые подняв на него взгляд с тех пор, как лесопромышленник вышел на поляну. – Национальный парк. – Он бросил карандаш на карту, неторопливо стянул с переносицы очки для чтения и положил рядом с карандашом. – Что вы забыли на моей земле?

– Разве эта земля ваша? – поднял брови Пембертон. – Мне казалось, вы уже преподнесли ее в дар парку, который вам так не терпится создать. Или парку достанется только чужое имущество?

– Парк получит всю землю, которой я владею, – подтвердил Кепхарт. – Я оговорил это в своем завещании. Но до той поры вы нарушаете границы частного владения.

– Мы просто проходили мимо, – примирительно сказал Гэллоуэй, встав рядом с Пембертоном. – Я слыхал, где-то здесь видели пантеру. Мы лишь помогаем вам защитить себя.

Макдауэлл не сводил пристального взгляда с винтовки в руках Пембертона. Тот указал стволом на карту.

– Вы тоже за учреждение парка, шериф?

– Да, – кивнул Макдауэлл.

– И отчего меня это не удивляет… – вздохнул Пембертон.

– Идите, куда шли, иначе я арестую вас за незаконное проникновение на чужой участок, – пригрозил Макдауэлл. – А если услышу выстрел, арестую за охоту вне сезона.

Усмехнувшись, Гэллоуэй уже собирался что-то ответить, но Пембертон опередил его:

– Пошли отсюда.

Обойдя дом, они миновали дровяной сарай, позади которого, укрепленная между парой козел, лежала затянутая ржавой сеткой оконная рама. На сетке были разложены наконечники индейских стрел и копий, а также прочие камни различного размера и цвета, включая и довольно мелкие, не больше простой речной гальки. Гэллоуэй задержался оглядеть трофеи, а один камешек поднял к глазам и развернулся к солнцу, вглядываясь в тускло-красный оттенок.

– И где только он тебя нашел… – задумчиво протянул лесоруб.

– Что это такое? – спросил Пембертон.

– Рубин. Не настолько крупный, чтобы стоить серьезных денег, но если попадется камень побольше, в карманах наверняка зазвенит.

– Думаешь, Кепхарт наткнулся на месторождение где-то поблизости?

– Вряд ли, – покачал головой Гэллоуэй, бросая рубин обратно на сетку. – Скорее всего, нашел в окрестностях Франклина. Но я все же буду смотреть под ноги, пока мы будем бродить вокруг ручья. На случай, если здесь прячется что-то еще, кроме пантеры.

Оставив дровяной сарай позади, они направились по тропинке в чащу. Лиственные деревья здесь попадались лишь изредка, да и то невысокие. Довольно скоро Пембертон заслышал шум ручья, а затем и разглядел его за деревьями. Поток был шире, чем он себе представлял: скорее речка, чем ручей. Гэллоуэй разглядывал песок и полоску илистого дна у берега. Не останавливаясь, он указал на дорожку из нескольких следов на песчаной косе:

– Норка. Пусть нагуляет мех погуще, и тогда я вернусь сюда с ловушкой.

Вдвоем они брели вверх по течению, и Гэллоуэй время от времени останавливался присмотреться к чьим-то следам, изредка опускаясь рядом на колени и проводя по краям отпечатков указательным пальцем. Так они подошли к глубокой заводи, окаймленной болотистой жижей. На ней пестрели следы, размером превосходящие все виденные ими до сих пор.

– Кошка? – с надеждой спросил Пембертон.

– Да, это кошка.

– Странно. Не вижу углублений от когтей.

– Их и нет, – подтвердил Гэллоуэй. – Когти выпускают, когда приходит время убивать.

Кряхтя, лесоруб встал на колено. Приложил палец к боковой стороне следа и надавил на грязь, удаляя из отпечатка лишнюю воду.

– Рысь, – уверенно определил он чуть погодя. – И чертовски большая.

– Ты уверен? Точно не горный лев?

Гэллоуэй бросил вверх короткий взгляд, раздраженный и одновременно насмешливый.

– Думаю, можно прилепить ей хвост подлиннее и выдать за пантеру, – фыркнул он. – Найдутся дураки, которые не заметят разницы. – Выпрямившись, следопыт сощурился на солнце, чтобы определить время. – Пора возвращаться, – сказал он и вышел на берег. – Жаль, что мама увязалась с нами, а то можно было бы побродить подольше. Если пантера действительно где-то неподалеку, с наступлением темноты мы смогли бы ее услышать.

– Как они кричат? – спросил Пембертон.

– Похоже на детский плач, – сказал Гэллоуэй, – только через пару секунд он резко смолкает, будто младенцу горло перерезали. Достаточно всего раз услышать, и запомнишь навсегда. Весь загривок дыбом встает, как иглы у дикобраза.

Они зашагали обратно, поднимаясь по хребту, и щебет речушки постепенно затих позади. Через несколько минут показалась хижина Кепхарта.

– Интересно, держит ли шериф свой порох сухим или болтает впустую? Может, выясним? – предложил Гэллоуэй.

– В другой раз, – покачал головой Пембертон.

– Хорошо, – сказал лесоруб, сворачивая направо и перепрыгивая через небольшой ручей. – Тогда нам сюда. Но сперва я захвачу немного воды из того родника. После конфет маме непременно захочется пить.

Когда они подошли к роднику, Гэллоуэй достал из заднего кармана жестяную коробку из-под табака и выколотил из нее оставшиеся крошки. Пока он наполнял жестянку студеной водой, Пембертон смотрел на хижину за деревьями. Место топографической карты на бочонке заняла шахматная доска, и Кепхарт с Макдауэллом не сводили с нее глаз. Один из гарвардских товарищей Пембертона по занятиям фехтованием познакомил его с шахматами, объявив их умственным сражением на рапирах в противовес телесному. Так или иначе, Пембертон посчитал чересчур утомительными черепаший темп игры и сковывающую недвижность участников поединка.

Партия близилась к концу, и на доске оставалось не более десятка фигур. Макдауэлл опустил большой и указательный пальцы на оставшегося коня и сделал свой ход: его движение вперед-налево ставило под угрозу короля Кепхарта, но одновременно приводило коня под удар ладьи. Пембертон решил было, что шериф ошибся ходом, но Кепхарт, похоже, видел опасность и с явной неохотой забрал коня ладьей. Шериф перевел ферзя на другую сторону доски, и лишь тогда Пембертон понял его замысел. Кепхарт сделал последний вынужденный ход, и партия была завершена.

– Идемте, – позвал Гэллоуэй, с осторожностью поднимая жестянку так, чтобы не расплескать воду. – У меня есть дела поважнее, чем смотреть, как взрослые мужики играют в бирюльки.

Они двинулись дальше и нашли мать Гэллоуэя в точности там, где оставили. Единственным признаком того, что за все это время она хоть немного шевелилась, был смятый бумажный пакет у нее под ногами.

– Мама, я принес свежей родниковой воды, – с любовью сказал Гэллоуэй и поднес жестянку из-под табака к темным морщинистым губам старухи.

Та взахлеб, с причмокиванием начала пить; сын осторожно наклонял жестянку, потом убирал ее, чтобы мать проглотила очередную порцию, потом вновь подносил посудину к губам, – пока вся вода не была выпита.

На обратном пути в лагерь Гэллоуэй неотрывно глядел в свое окно, обозревая панораму гор Смоки-Маунтинс.

– Не волнуйтесь, – сказал он спутнику. – Мы еще добудем вам пантеру.

Остаток маршрута они проехали молча, следуя гудронированной дороге, петляющей по горным склонам. За окраиной Брайсон-Сити горы вздыбились, словно делая последний глубокий вдох перед тем, как медленно выдохнуть и осесть по направлению к долине Коув-Крик.

Когда они въезжали в лагерь, Пембертон заметил зеленый пикап, оставленный рядом с лавкой. На платформе кузова было кое-как укреплено шаткое деревянное сооружение с высокой конической верхушкой и широким раструбом внизу, напоминавшее то ли большую собачью будку, то ли крошечную часовню. Черные буквы на боковой стенке гласили: «Р. Л. Фризелл – Фотография». Пембертон с интересом наблюдал, как фотограф выносит из походной мастерской штатив и камеру и монтирует оборудование со сноровкой человека, давно занятого своим ремеслом. На вид Фризеллу было под шестьдесят; он носил помятый черный костюм с широким строгим галстуком. На серебряной цепочке качалась лупа – инструмент, носимый владельцем с тем же апломбом, с каким врач вешает на шею стетоскоп.

– Что там за возня? – спросил Пембертон.

– Ледбеттер. Тот пильщик, что погиб вчера, – пояснил Гэллоуэй. – Хотят запечатлеть его на память.

До Пембертона наконец дошло. Очередной местный обычай, подмеченный Бьюкененом: фотографировать умершего, чтобы скорбящие могли повесить снимок на стену или поставить на каминную полку в память об усопшем. За спиной у фотографа зачем-то встал Кэмпбелл; имелась ли на то какая-то особая причина, Пембертон не понял.

– Верни это в шкаф, – попросил он, вручив Гэллоуэю винтовку, и зашагал в сторону лавки, чтобы присоединиться к Кэмпбеллу.

У задней стены лавки стоял прислоненный к ней сосновый гроб без крышки с покойником внутри. На плоское изголовье гроба кто-то водрузил табличку со словами «Покойся с миром», но косо застывшие плечи мертвеца спорили с этим пожеланием – будто даже после смерти Ледбеттер пытался уклониться от падающего дерева. Фризелл нажал на спуск затвора. Рядом с гробом стояла изможденного вида женщина, в которой Пембертон угадал жену Ледбеттера, при ней топтался мальчик лет шести-семи. Как только звук механического щелчка подтвердил окончание съемки, два пильщика вышли вперед и накрыли гроб крышкой, тем самым упокоив Ледбеттера в той самой древесине, которая его и прикончила.

– Где моя жена? – повернулся Пембертон к управляющему. Тот кивнул в сторону горы Ноланд:

– Там, с орлом.

Вынырнув из-под черной шторки, фотограф заморгал на солнце. Стекло с полученным негативом он вставил в защитный металлический футляр, направился к своему пикапу и вынес наружу плетеный судок для рыбы, который перекинул через плечо, прежде чем достать новую стеклянную пластину. Опустив ее на место, Фризелл поднял камеру вместе со штативом и, неловко семеня бочком, направился с ними к зданию столовой. Паства преподобного Болика, воспользовавшись погожим днем, вынесла на улицу столы для общей трапезы по окончании службы. Еду успели съесть, а тарелки – убрать, но многие прихожане еще оставались. На женщинах были дешевые ситцевые платья в цветочек, на мужчинах – мятые белые рубашки и темные брюки; мелькали также и поношенные пиджаки. Детей нарядили кто во что горазд: от домотканых платьев до рубах, пошитых из мешковины из-под картошки.

Расставив штатив, Фризелл нацелил камеру на малыша в синей клетчатой рубашке. Скрывшись под черной тканью шторки, фотограф попытался удержать внимание ребенка с помощью безделиц, извлеченных из плетеного судка. Когда игрушечная птичка, погремушка и юла не принесли желаемого результата, Фризелл высунулся из-под ткани и потребовал, чтобы мальчика заставили сидеть смирно. Рейчел Хармон отделилась от группки других прихожан; вплоть до этого самого момента Пембертон ее не замечал. Склонившись к малышу, она тихо заговорила с ним и, не выпрямляясь, медленно отступила, явно догадываясь, что любое резкое движение придаст непоседе новых сил. Пембертон в оба глаза уставился на ребенка, силясь нащупать в себе адекватную реакцию на увиденное.

Кэмпбелл собрался отойти, но Пембертон придержал его за рукав:

– Погоди минутку.

Фотограф снова скрылся под тканью. Ребенок сидел смирно; не шевелился и Пембертон. Он пытался разглядеть черты лица мальчика, но стоял слишком далеко, чтобы определить хотя бы цвет глаз. Вспышка – и снимок был готов. Рейчел Хармон подняла ребенка на руки, обернулась и, увидев Пембертона, не отвела взгляда. Она даже усадила малыша так, чтобы тот смотрел в нужную сторону, и свободной рукой заправила отросшие волосы ему за уши. В этот момент к ней подошла пожилая женщина, малыш отвернулся, и вскоре все трое направились к поезду до Уэйнсвилла.

Пембертон вынул бумажник и, протянув Кэмпбеллу пятидолларовую купюру, объяснил, что от него требуется.

Той ночью Пембертону приснилось, что они с Сереной охотятся на том же лугу, где убили медведя. Создание, скрытое в далекой лесной чащобе, издало короткий жалобный вопль, похожий на плач. Пембертон решил, что кричит пантера, но Серена возразила: нет, это младенец. Когда же Пембертон спросил, не стоит ли им отыскать ребенка и вынести из леса, жена лишь улыбнулась: «Это младенец Гэллоуэя, а не наш».

Глава 13

Она и забыла, как много едят лесорубы: похоже на поддержание огромного костра, который сжигает дрова быстрее, чем успеваешь их подбрасывать. Рейчел работала в раннюю смену – наиболее тяжелую, потому что завтрак был самой плотной трапезой в лагере. Каждое утро она зажигала фонарь и передавала Джейкоба заботам вдовы Дженкинс, после чего шла на станцию и на поезде ехала в лагерь, где оказывалась в половине шестого, чтобы помочь накрыть длинные столы, раскладывая вначале жестяные ложки-вилки, а потом расставляя кофейные кружки, тарелки из толстого фарфора и блюда, которые вскоре наполнялись едой. Все это время в разверстых зевах печей ревело пламя, жадно поглощая дрова гикори; их тепло сквозь тонкие перегородки передавалось двум одинаковым плитам-чугункам фирмы «Бартон», за дверцами которых поднималось и румянилось хлебное тесто, а на широких конфорках дребезжали крышками и, как перегретые моторы, исходили паром кастрюли. Кухню постепенно наполняли дым и тепло; вскоре в ней делалось влажнее и жарче, чем в самый знойный июльский полдень, и кожа снующих туда-сюда кухонных работников начинала маслянисто лосниться от пота. Затем с широченных печных решеток появлялись сами блюда: их разливали из пяти– и десятигаллонных кастрюль, снимали и отскребали с черных сковород размером с диски тракторной бороны. Галлоновые миски наполнялись мочеными яблоками, жареным картофелем, кукурузной кашей и овсянкой, соломенные корзины – толстыми хлебцами, большие блюда – горами оладий и песочного печенья, а блюдца поменьше – маслом. Выносились и квартовые банки с ежевичным вареньем. Напоследок шло главное: подносы с исходящими паром кувшинами кофе, горшочками сливок и обязательными сахарницами, хотя почти все рабочие предпочитали кофе черный и несладкий.

Несколько мгновений все застывало в ожидании: повара и кухарки, длинные деревянные скамьи, тарелки, вилки и чашки. Затем главный повар брал молоток и ударял по трехфутовому отрезку железнодорожной рельсы, подвешенному у входа. Входили бригады лесорубов, и в течение пятнадцати минут мужчины почти не разговаривали друг с другом, и уж тем более – с Рейчел или другими работниками кухни. Они махали рукой, указывая на опустевшие миски и тарелки, и при этом дожевывали последние куски. По истечении пятнадцати минут удар гонга призывал их на работу. Лесорубы уходили так стремительно, что казалось, будто оставленные ими вилки и ложки еще хранят легкую вибрацию наподобие кругов от брошенного камня, расходящихся по глади пруда.

Со столов сразу же убирали, но мытье посуды и приготовления к следующей трапезе откладывались до той поры, пока не поедят сами работники кухни. Эти минуты Рейчел всегда считала самыми лучшими за целый день. Шанс перевести дух после утренней суеты, связанной с кормлением людей, и просто поболтать с кем-то из товарок – этого она ждала с особым нетерпением, месяцами изнывая от желания поговорить хоть с кем-то, кроме вдовы Дженкинс. Но теперь выяснилось, что Бонни вышла замуж и переехала в Южную Каролину, а Ребекку уволили. Пожилые кухарки и прежде редко с ней общались, а теперь тем более. Сменившая Ребекку женщина по имени Кора Пинсон из Грасси-Болд тоже не отличалась особой приветливостью, но хотя бы была помоложе остальных и работала совсем недолго. После трех одиноких завтраков Рейчел поставила свою тарелку туда, где уже устроились Кора с Мейбл Соррелс.

– Не против, если я присяду? – спросила Рейчел.

Миссис Соррелс молча разглядывала ее, словно не считала девушку достойной ответа. Кора Пинсон ответила за них обеих:

– Я рядом со шлюхами не сижу.

Женщины подхватили свои тарелки и, гордо развернув плечи, перешли за другой стол.

Усевшись, Рейчел уставилась в тарелку. Ей было слышно, как другие работницы принялись судачить о ней, не утруждаясь понизить голос. «Давай ешь, будто тебя это не ничуть не задевает», – велела она себе. Откусила хлебец, пожевала и проглотила – по вкусу точь-в-точь опилки. Затем воткнула вилку в кусок моченого яблока, но не поднесла ко рту, а просто смотрела. И даже не замечала Джоэла Вона, пока тот не поставил прямо напротив Рейчел собственную тарелку. Стащив с себя короткое драповое пальто в сине-черную клетку, юноша накинул его на спинку свободного стула.

– Не обращай внимания на этих старых кошелок, – посоветовал девушке Джоэл, отодвигая стул и садясь. – Каждое утро я вижу их на заднем дворе, когда они тайком собираются пожевать табачку. Не хотят, чтобы проповедник увидал, как мерзкие бурые слюни текут у них по подбородку.

Он говорил достаточно громко, чтобы женщины услышали.

Рейчел опустила голову, но на губах у нее заиграла улыбка. Кора Пинсон и Мейбл Соррелс оскорбленно вскочили и с подносами удалились на кухню. Джоэл снял серую кепку, обнажив копну вьющихся ярко-рыжих волос, которые так и оставались нечесаными все то время, что Рейчел его знала.

– А этот твой мальчонка тянется к небу, как кукуруза в июне, – заметил юноша. – На воскресной службе в церкви я и не понял бы, чей он, не возьми ты его на руки. Даже не представлял, что дети так быстро растут, хотя откуда нам, парням, знать такие вещи?

– Я и сама была без понятия, – призналась Рейчел. – Похоже, я вообще мало что смыслю в детях.

– Он крепкий и здоровый. Выходит, твоих познаний вполне достаточно, – успокоил ее Джоэл, кивнул на тарелку Рейчел и поднял вилку со стола. – Ты бы тоже поела.

Опустив глаза, парень заработал вилкой – так же споро и сосредоточенно, как и лесорубы. Рейчел смотрела на него, поражаясь, до чего сильно он изменился, сумев остаться прежним. В детстве Джоэл уступал большинству мальчишек ростом, но со временем догнал их, став не только выше, но и крепче, и шире в плечах. Теперь он превратился в мужчину, над губой даже появились редкие усики. Но лицо так и осталось прежним: веснушчатым, готовым расплыться в озорной мальчишеской улыбке. А еще он был смышленый и добрый: доброта сквозила как в его зеленых глазах, так и в словах. Покончив с едой, Джоэл отложил вилку и поднес кружку с кофе к губам, сделал глоток, затем еще один.

– Ты отлично справляешься с работой, – похвалила Рейчел. – Люди говорят, очень скоро ты станешь управляющим, под стать мистеру Кэмпбеллу. Впрочем, чему тут удивляться? Во всей школе никого умнее тебя не было.

Лицо у парня зарделось, даже веснушки, казалось, потемнели.

– Просто я всегда под рукой, когда нужно хозяевам. К тому же я уеду отсюда, как только смогу найти другую работу.

– Почему ты хочешь уехать? – удивилась Рейчел.

Джоэл встретил ее взгляд.

– Потому что здешние порядки мне не нравятся, – объяснил он и снова поднял вилку.

Бросив взгляд на висевшие у двери часы, Рейчел увидела, что ей пора возвращаться к обязанностям кухарки. Она уже слышала звон посуды и столовых приборов, которые мыли и ополаскивали в стянутых железными обручами бочках, но вставать не хотелось. В этот момент она поняла, что голод от недостатка общения не менее мучителен, чем обычный голод, ведь и то и другое кричит о внутренней пустоте, которую обязательно нужно восполнить, чтобы протянуть еще день. Рейчел вспомнила, как в детстве ей казалось, что жизнь на ферме вдвоем с отцом – это одиночество, хуже которого ничего не бывает.

– Я с удовольствием вспоминаю школу, – призналась она, пока Джоэл доедал последний кусок со своей тарелки. – Кто бы подумал, что только теперь я пойму, как хороши были те времена, но, наверное, так обычно и случается.

– Было весело, – согласился Джоэл, – пусть даже мисс Стивенс оказалась сварливой каргой.

– Помню, она спросила, в какой из штатов мы хотели бы отправиться, а ты ответил: подальше от нее и от этой школы. Учительница тогда просто взбесилась.

В столовой внезапно стало тихо: боковая дверь приоткрылась, и появившийся на пороге Гэллоуэй, склонив голову вправо, принялся оглядывать столовую. Отыскав Джоэла, он указал в сторону здания конторы.

– Схожу-ка разузнаю, что им понадобилось, – сказал Джоэл и встал.

Рейчел тоже приподнялась, одновременно тихо спросив:

– Ты слышал когда-нибудь, чтобы мистер или миссис Пембертон говорили обо мне?

– Ни разу, – ответил Джоэл, чье лицо сразу помрачнело. Казалось, он собирался еще что-то добавить, причем не самое веселое. Но в итоге парень промолчал, вернул кепку на голову и надел свое короткое пальто.

– Спасибо, что подсел ко мне, – неловко поблагодарила Рейчел.

Джоэл только кивнул в ответ.

Когда юноша вышел за дверь, через широкое окно столовой Рейчел увидела миссис Пембертон. Всадница на белом мерине бодрым аллюром двигалась вслед за последними бригадами лесорубов, бредущими к лесу. Рейчел не отводила взгляда, пока миссис Пембертон не начала подниматься на склон. Потом девушка встала со стула и уже собиралась отвернуться от окна, как вдруг углядела в нем собственное отражение и вместо того, чтобы наклониться и забрать тарелку, позволила взгляду задержаться на оконном стекле. Несмотря на фартук и забранные в пучок волосы, Рейчел решила, что все еще хороша собой. Руки успели огрубеть, от кухонной работы кожа на них покрылась морщинками и трещинками, но лицо оставалось гладким. Тело еще не обрело обвисшую бесформенность, свойственную другим работницам лагерной кухни. Даже грязный фартук не мог этого скрыть.

«Жаль такую красоту подолгу скрывать под одеждой», – не раз говорил ей мистер Пембертон, когда Рейчел дожидалась, пока не окажется в постели, чтобы стянуть с себя платье и белье. Ей вспомнилось, как после первых нескольких раз занятия любовью стали приносить удовольствие и ей самой, не только ему, – приходилось даже закусывать губу, чтобы не оконфузиться. Рейчел припомнила тот день, когда, пока мистер Пембертон спал, она прошлась по дому, легонько прикасаясь к леднику, к красивым стульям, к позолоченной раме большого зеркала, – и вспомнила, чего там не оказалось. Нигде в доме – ни на бюро, ни на стене – не было фотографии хоть одной возлюбленной; как не было и женщин, которые приезжали бы сюда из Бостона, как однажды сделала миссис Бьюкенен. По крайней мере, до появления Серены.

Кто-то уже звал Рейчел из кухни, но девушка не отходила от окна. Ей снова вспомнился тот день на станции, когда Серена Пембертон подняла отцовский нож за лезвие, чтобы протянуть ей перламутровую рукоять. Рейчел стоило только руку протянуть – и этот нож, несколько минут назад убивший ее отца, оказался бы у нее в ладони, а лезвие по-прежнему смотрело бы прямо в сердце этой женщины. Разглядывая свое отражение, девушка вдруг задумалась, не ошибалась ли она, считая, что в жизни у нее был только один истинный выбор, ведь в тот самый миг на станции Серена Пембертон предложила ей альтернативу – шанс, который оправдал бы время, проведенное в постели с мистером Пембертоном, даже несмотря на гибель отца. «Не смей думать о таких ужасных вещах», – сказала себе Рейчел.

Развернувшись, она прошла на кухню и поставила тарелку с вилкой на дубовый приемный стол, прежде чем устроиться у ближайшей к двери бочки. Взяв в правую руку щетку для мытья посуды, а в левую – кусок мыла «Октагон», она окунула руки в грязную воду и начала втирать темное мыло в жесткие щетинки, добиваясь пышной пены. Едва Рейчел успела взять в руки первую тарелку, кто-то из кухарок распахнул заднюю дверь. Женщина несла жестяную бадью, полную грязной посуды из конторы и столового серебра от хозяйского завтрака.

– Мистер Пембертон желает еще кофе, – сказала кухарка Бисону, старшему повару.

Хмурый взгляд, которым тот обвел кухню, скользнул по Рейчел и задержался на Коре Пинсон.

– Отнеси туда кофейник, – распорядился Бисон.

Когда Кора Пинсон покинула кухню через заднюю дверь, Рейчел вспомнила сидящую на лошади миссис Пембертон – с прямой как доска спиной, глядящую прямо перед собой и никуда больше. С чего бы ей глазеть по сторонам? Ей и дела нет до того, кто заступит дорогу ее драгоценному мерину. Со своей шикарной лошадкой она проскакала бы по любому, кто посмеет встать у нее на пути, и даже не обернулась бы посмотреть, кого втоптала в грязь.

«А это очень умно с ее стороны, – подумала Рейчел, – не подпускать меня к своей еде».

Глава 14

Встреча с поборниками создания парка была назначена на одиннадцать утра в понедельник, но уже к десяти часам Пембертон, Бьюкенен и Уилки собрались в задней комнате при конторе – курили сигары и обсуждали размер заработка в лагере. Харрис тоже расположился за столом, с видимым раздражением читая свежий номер «Эшвилл ситизен». Кэмпбелл стоял в углу, пока Пембертон не сверился с часами, чтобы кивком отправить его за Сереной.

– Что-то они рано, – несколько минут спустя заметил Бьюкенен, когда открылась дверь. Но вместо ожидаемой делегации властей на пороге появились доктор Чейни и преподобный Болик. Оба вошли без лишних слов, и Чейни немедленно устроился в ближайшем кресле. Державший черную пасторскую шляпу в руке Болик тоже уселся без спроса и выложил головной убор на стол. Пембертон не мог не восхититься такой беспардонностью.

– Преподобный Болик желает говорить с вами, – пояснил доктор Чейни. – Я сообщил, что вы заняты, но он настоял на своем.

Утро было теплым, и проповедник промокнул лоб и правый висок хлопчатобумажным платком, не касаясь при этом левой стороны лица, где кожа была стянутой и зернистой, хрупкой с виду, словно по ней прошлись рубанком: следствие пожара, пережитого в детские годы, как рассказали Пембертону. Убрав платок в карман пальто, Болик опустил на стол перед собой сцепленные руки.

– Поскольку к вам скоро явятся гости, буду краток, – заявил преподобный, обращаясь вроде бы ко всем, но глядя исключительно на Уилки. – Речь о повышении зарплат, которое мы обсуждали. Даже полдоллара в неделю составят огромную разницу для рабочих, особенно для тех, у кого есть семьи.

– Вы что же, не видели очередей на ступенях лавки? – спросил Уилки, чей раздраженный голос стремительно набрал силу от гнева. – Будьте благодарны, что у ваших прихожан вообще есть работа, в то время как у очень многих ее нет. Приберегите агитацию для своей общины, преподобный, и не забывайте, что служите здесь единственно благодаря нашей терпимости.

Болик пристально смотрел на Уилки. Шрамы на лице проповедника, казалось, полыхнули отсветом того давнего пожара.

– Я служу благодаря милости Божьей, – фыркнул он и потянулся за шляпой.

Глядевший в окно Пембертон шевельнулся в кресле.

– А вот и моя супруга, – сказал он. Остальные мигом повернулись и тоже уставились за окно.

Серена задержалась на гребне хребта, готовясь к спуску в долину. Тягучий туман еще льнул к земле и склонам, но утреннее солнце уже озарило вершину, вплело свои нити в волосы Серены, придав им латунный блеск. Миссис Пембертон, по обыкновению, прямо сидела в седле, а орел на кожаной перчатке будто сливался с нею в единое целое. Когда Болик отодвинул стул, чтобы подняться, Уилки отвернулся от окна и встретил взгляд священника.

– Вот оно, истинное проявление высших сил! – восторженно объявил лесопромышленник. – Подобные явления даровали грекам и римлянам их божеств. Взгляните на нее, преподобный. Ей ни за что не бывать распятой на кресте каким-то сбродом.

Несколько мгновений все молча наблюдали за тем, как Серена спускается по склону, чтобы исчезнуть в туманной пелене.

– Я не намерен и дальше слушать это богохульство, – заявил Болик и, надев шляпу, стремительно покинул комнату. Доктор Чейни предпочел остаться в кресле – до тех пор, пока Пембертон не сообщил, что в его услугах больше нет необходимости.

– Ну конечно, – сухо сказал Чейни, вставая, чтобы уйти. – Я и забыл, что мое участие требуется только в вопросах жизни и смерти.

Отойдя к бару, Пембертон принес на стол бутылку коньяка, а вслед за ней и хрустальные бокалы. Бьюкенен хмуро воззрился на бутылку.

– Что не так? – спросил Пембертон.

– Выпивка. В ней могут усмотреть провокацию.

Харрис оторвал глаза от газеты.

– Я пребывал в уверенности, что мы принимаем министра внутренних дел, а не Элиота Несса[19].

Делегация приверженцев парка опоздала на двадцать минут, и к этому времени Уилки успел сбегать в лавку за порошком бромида[20]. Все пожали друг другу руки, причем гостей не удивило, что Серена тоже протянула им ладонь. Как предположил Пембертон, им успели доложить, что его жена не испытывает большого почтения к формальностям. По-видимому, переговорщики вообразили, что признание этого факта способно помочь им в переговорах. Не считая Кепхарта, который был в чистой фланелевой рубашке и темных шерстяных брюках, гости нарядились в темные костюмы с галстуками, что придало встрече официальный вид, несмотря на бесхитростность обстановки. Олбрайт и Пембертон уселись на противоположных концах стола. Дэвис, адвокат Рокфеллера, расположился справа от министра; Кепхарт и Уэбб – по центру. Всем были предложены кубинские сигары и коньяк. Несколько новоприбывших взяли по сигаре, но от спиртного вежливо отказались – все, кроме Кепхарта, который с готовностью наполнил бокал. Вскоре вверх потянулись сизые струйки сигарного дыма, собравшиеся в мутное облако над центром стола.

Харрис сложил газету и кинул ее на стол.

– Вижу, вы штудировали мою свежую редакторскую колонку, мистер Харрис? – спросил Уэбб.

– Да, и, как только позволит желудок, собираюсь подтереть ею задницу.

Газетчик расплылся в улыбке.

– Я планирую накропать достаточно статей об этом парке, чтобы надолго обеспечить бумагой нужды вашего организма, мистер Харрис. И буду не один! Министр Олбрайт подтвердил, что на выходных к нам прибудет корреспондент «Нью-Йорк таймс», который разъяснит читателям, какие земельные участки уже приобретены, а также подчеркнет в своей статье роль Кепхарта в создании будущего парка.

– Вероятно, в той же статье упомянут и о том, что мистер Кепхарт бросил на произвол судьбы свое семейство? – предположила Серена, повернувшись к защитнику природы. – Подскажите, сколько ребятишек осталось на попечении у вашей жены в Сент-Луисе, четверо или пятеро?

– Это едва ли относится к делу, – заметил Олбрайт, озирая стол словно бы в поисках председательского молотка.

– Напротив, это весьма важно, – возразила Серена. – Опыт подсказывает мне, что альтруизм неизменно выступает в качестве искупления былых прегрешений.

– Каковы бы ни были мои личные прегрешения, созданием парка я занимаюсь не ради себя, – заявил Кепхарт, обращаясь к Серене. – Отнюдь нет: я делаю это ради будущего.

– Какого будущего? Где оно? – с усмешкой вопросила Серена, оглядываясь по сторонам. – Все, что я вижу, – это здесь и сейчас.

– При всем уважении, миссис Пембертон, – вмешался Олбрайт, – мы собрались тут, чтобы обсудить вполне реальную вещь, создание национального парка, и не намерены заниматься пустой игрой в слова…

– …В которой вам нет равных, – подхватил Харрис. – Даже с той землей, которую вы скупили, парк все равно остается утопической мечтой, ютящейся на пригорке козьего пастбища.

– Пять миллионов Рокфеллера вполне реальны, – возразил Уэбб. – Как и принятый в этой стране закон об отчуждении собственности.

– Итак, в ход пошли угрозы… – вздохнул каолиновый магнат.

Дверь открылась, впуская Уилки. Он рассыпался в извинениях, обращаясь ко всем в комнате, хотя от Пембертона не ускользнуло, что его пожилой партнер смотрел при этом исключительно на министра Олбрайта. Тот встал и первым протянул вошедшему ладонь.

– Не стоит извиняться, мистер Уилки, – сказал Олбрайт, когда с рукопожатиями было покончено. – Я рад наконец-то свести с вами личное знакомство. Должен заметить, Генри Стимсон высоко отзывался о вас как о бизнесмене и джентльмене.

– Очень мило с его стороны, – кивнул Уилки. – Мы с Генри знакомы много лет, еще с Принстона.

– Я и сам обучался в Принстоне, мистер Уилки, – сообщил Дэвис, тоже протягивая руку.

Прежде чем Уилки успел ответить, Пембертон заговорил:

– Наше время недешево, джентльмены. Поэтому прошу вас сразу перейти к делу. Нам не терпится выслушать ваше предложение.

– Так и быть, – сказал Олбрайт, когда Уилки занял свое место. – Первоначальная цена, которую мы предложили Бостонской лесозаготовительной компании за ее тридцать четыре тысячи акров, была, готов признать, чересчур низкой, и благодаря щедрой помощи мистера Рокфеллера мы готовы сделать свое предложение гораздо более существенным.

– А точнее? – спросил Пембертон.

– Шестьсот восемьдесят тысяч долларов.

– Наша цена – восемьсот тысяч, – отчеканил Пембертон.

– Но эту землю оценили в шестьсот восемьдесят, – возразил Дэвис. – Страна пребывает в депрессии, которая вполне может затянуться. С учетом нынешнего положения на рынке наше предложение выглядит более чем щедрым.

– А как насчет моих восемнадцати тысяч акров? – вскинул подбородок Харрис.

– Триста шестьдесят тысяч, мистер Харрис, – ответил адвокат. – Из расчета двадцати долларов за акр. Как и в случае с Бостонской лесозаготовительной, налицо значительная прибавка по сравнению с изначальным предложением.

– Этого мало, – отрезал Харрис.

– Подумайте, сколько вы уже успели здесь заработать, – с раздражением вскинулся Уэбб. – Неужто нельзя хоть чем-то поделиться с местными жителями?

Серена поднесла к подбородку указательный палец и на мгновение задержала его там, словно бы в недоумении.

– К чему такое притворство, джентльмены? – вопросила она. – Всем нам известно, что происходит с земельными участками в этом штате. Речь идет о беспардонных захватах. Вы успели согнать с земли две тысячи фермеров, если судить по данным вашей же переписи. Нам запрещается принуждать местных работать на нас, мы не вправе скупать их участки, пока те сами не выставят землю на продажу, а вы между тем силой лишаете людей собственных домов и средств к существованию?

Дэвис собирался возразить, но Олбрайт остановил его, подняв ладонь. Лицо министра обрело выражение исполненной печали чопорности, что, как подозревал Пембертон, было врожденным талантом сотрудников похоронных бюро и высокопоставленных дипломатов.

– Прискорбное последствие, которого не избежать, – объявил министр. – Однако, вслед за мистером Уэббом, хочу подчеркнуть, что в конечном итоге мы действуем ради общего блага всех жителей этих гор.

– И поэтому каждый из них обязан принести свою жертву? – уточнила Серена.

– Именно так, – согласился Олбрайт, вынудив адвоката страдальчески поморщиться.

Достав из кармана стопку документов, Серена аккуратно разложила их на столе.

– Вот выписка из законопроекта, одобренного законодательным собранием штата Теннесси. Согласно некоторым его пунктам, имущество ряда богатых землевладельцев не подлежит отчуждению. Их земля остается за ними, даже если занимает территорию парка, за создание которого вы так ратуете. Возможно, репортер из «Нью-Йорк таймс» захочет написать и об этом?

– В то время мы должны были заручиться поддержкой хозяев участков, – ответил Дэвис. – В противном случае парк был бы обречен с самого начала. Закон приняли в двадцать седьмом году, теперь же все изменилось.

– Мы ожидаем, что власти станут обращаться с нами так же, как и с другими богатыми землевладельцами, – сказала Серена.

– Сейчас это попросту невозможно, – покачал головой Дэвис.

– Невозможно или нежелательно? – хохотнул Харрис.

– Землю мы заберем в любом случае, – объявил юрист, чей голос окреп и стал заметно жестче, – и если это произойдет путем отчуждения, вам крупно повезет получить хотя бы половину того, что мы предлагаем сейчас.

С глубоким вздохом Олбрайт откинулся на спинку кресла.

– Окончательный ответ нам сегодня не нужен, – сказал он, глядя на хранящих молчание Бьюкенена и Уилки. – Обсудите это между собой. И подумайте о том, что мистер Рокфеллер – кстати, такой же деловой человек, как и все вы, – пожертвовал парку пять миллионов долларов. Подумайте, как мало по сравнению с этим мы просим у Бостонской лесозаготовительной компании.

Бьюкенен кивнул:

– Непременно обсудим.

– О да, – согласился Уилки. – Мы ценим, что вы проделали такой путь, чтобы поговорить с нами лично.

– Всегда рад, – улыбнулся министр, поднимая раскрытые ладони в примирительном жесте. – Как уже сказано, сегодня ничего решать не нужно. Выходные мы проведем в Теннесси, а в понедельник вернемся в Эшвилл, чтобы начать переговоры с вашим коллегой-лесопромышленником, полковником Таунсендом. Во всех Смоки-Маунтинс нет земель богаче девственными лиственными лесами, чем его участок в Элкмонте, но полковнику мы предложим ту же цену за акр, что и вам.

– И он принял такое предложение всерьез? – удивилась Серена.

– Еще бы, – сказал Дэвис. – Таунсенд достаточно умен, чтобы понять: даже незначительная прибыль лучше больших потерь.

Министр встал; поднялись и остальные члены его делегации. Сопровождаемые Уилки и Бьюкененом, гости направились к поезду.

– Пустая трата времени, – посетовал Харрис на крыльце конторы.

– Не могу согласиться, мистер Харрис, – усмехнулась Серена. – Возможно, мы только что узнали об участке, в который смогли бы вместе вложиться.

– Ха! – осклабился пожилой магнат, в улыбке которого блеснуло золото. – Вот это был бы номер, верно? Завладев землей Таунсенда под носом у властей, мы действительно пустили бы под откос их надежды устроить здесь парк.

Замолчав, Харрис отвернулся посмотреть, как поезд трогается, чтобы вернуться в Уэйнсвилл. Потом достал из кармана связку ключей и поболтал ее на ладони, как игральные кости, прежде чем зажать в кулаке.

– Давайте свяжемся с Таунсендом. На том участке раньше добывали медь. Не знаю, много ли ее там, но могу выяснить. Тогда выгода окажется обоюдной: вы получите свои девственные леса, а я приберу к рукам медные рудники.

Харрис уселся в свой «студебеккер» и уехал. Когда же молодые супруги направились к конюшне, Пембертон заметил, что Бьюкенен и Уилки так и стоят у путей, хотя поезд успел скрыться за хребтом Макклюр.

– Похоже, Бьюкенен колеблется.

– Нет, не колеблется, – поморщилась Серена. – Он уже все решил.

– Откуда ты знаешь?

– Сужу по глазам. Он ни разу не взглянул в нашу сторону, – улыбнулась ему жена. – Вам, мужчинам, наблюдательность вообще не свойственна, Пембертон. Физическая мощь – единственное преимущество сильного пола.

Войдя в конюшню, они на мгновение задержались у двери, давая зрению освоиться в сумраке. Арабский мерин нетерпеливо притопнул при приближении хозяйки, и та вывела его в проход, отперев деревянную дверцу.

– Уилки тоже не проявил былой твердости, – заметил Пембертон.

– С чего бы ему упрямиться? – пожала плечами Серена. – Его гладили, как кошку, а он знай себе мурлыкал…

Постояв немного в задумчивости, она подняла седло и водрузила на спину мерину сразу за холкой.

– Значит, если Бьюкенен настроен уступить, – продолжал размышлять Пембертон, – ты считаешь, им удастся перетянуть на свою сторону и Уилки?

– Да.

– И что же нам тогда делать?

Серена подвела скакуна к мостику для посадки на лошадь и вручила поводья мужу.

– Мы избавимся от Бьюкенена.

Она застегнула ремни перчатки на правом предплечье и открыла соседнее стойло, где, как солдат в строю, ее появления спокойно и неподвижно ожидал орел. «На самом деле это беркут», – сообщила Серена Пембертону где-то через неделю после прибытия птицы. Оказалось, они очень схожи с золотыми орлами, с которыми она и отец охотились в Колорадо, только беркуты крупнее и сильнее, а также более свирепые. Именно с такими казахи охотятся на волков; Серена объявила, что при случае беркут нападет даже на снежного барса. Глядя на огромные когти и мускулистую грудину орла, Пембертон даже не подумал усомниться в ее правоте.

Серена вышла из стойла с птицей на руке. Поднялась на мостик, вставила в стремя носок левого сапога и одним плавным движением взлетела на спину лошади. Возвращая баланс, сжала ногами ребра мерина под седлом – изящный маневр, сочетающий силу и ловкость. Орел на мгновение приподнял крылья и вновь сложил их, словно балансируя вместе с хозяйкой.

– Твои планы на воскресенье не изменились? – спросила Серена. – Охота с Харрисом еще в силе?

– Да.

– Пригласи Бьюкенена составить вам компанию. Скажи, это даст возможность спокойно обсудить предложение министра. По дороге туда еще раз поговори с Харрисом о земле Таунсенда; стоит, пожалуй, упомянуть и тот участок в округе Джексон, насчет которого тебе звонил Лакаду. Вероятно, у вас не будет возможности поговорить на обратном пути.

«Почему?» – чуть было не спросил Пембертон, но осекся, сообразив. Серена пристально глядела прямо в глаза мужу; из-за царившего в конюшне полумрака зрачки у нее расширились.

– Поутру в воскресенье нужно будет проследить за пуском второго трелевщика, но после полудня я готова присоединиться к вам на охоте. Могу и сама разобраться с Бьюкененом, если хочешь.

– Нет. Лучше я.

– Тогда я – как-нибудь в другой раз, – решила Серена.

Глава 15

В воскресенье утром охотники собрались перед зданием лагерной лавки. Гэллоуэй предложил подняться к заброшенной лачуге в верховьях ручья Кука, где яблоневый сад всю осень приманивал дичь бесхозными плодами. Судя по свежим следам, там осталось еще немало оленей.

– Достаточно, чтобы привлечь горного льва, который может бродить поблизости, – добавил следопыт и на всякий случай убедился, что Пембертон захватил с собой двадцатидолларовую золотую монету, спрятав ее в нагрудном кармане куртки.

Вон, Гэллоуэй и гончие расположились в повозке, а остальные последовали за ними верхом. Охотничий отряд сперва одолел склон горы Ноланд, а затем перебрался через хребет Индиан-Ридж, выйдя за дальние пределы вырубок. Бьюкенен и Харрис ехали бок о бок, Пембертон следом. Вскоре их окружил лес; свежеопавшая листва устилала тропу мягким ковром. В глаза Пембертону бросилось несколько высоких лиственных деревьев, но в основном здесь росли белые сосны и ели, а у берегов ручья – небольшие рощицы черной березы. Этим своим наблюдением Пембертон поделился с Бьюкененом, который лишь кивнул в ответ, не отрывая рассеянного взгляда от дороги впереди. Начался спуск в ущелье; тропа следовала изгибам ручья, и цепкие глаза Харриса бегло шарили по камням у потока.

– Думаете, здесь может найтись что-нибудь ценное? – поинтересовался Пембертон.

– Там были залежи гранита. Может, и хватило бы, но вот это куда интереснее. – Спешившись, Харрис привязал лошадь к платану и перепрыгнул через ручей, чтобы провести пальцем по светлой полосе, протянувшейся по обломку скалы. – Медь, – определил промышленник, – хотя невозможно сказать, сколько ее тут, если не провести взрывные работы и не взять образцы пород.

– А угля тут нет? – уточнил Пембертон.

– Мы не на той стороне Аппалачей, – покачал головой его собеседник. – Аллеганское плато – вот где уголь. Чтобы найти хоть что-то на восточных склонах, нужно ехать в Пенсильванию. – Он опустился на колени у воды и погрузил пальцы в илистый песок. Вынул с горсть небольших камешков и, бегло осмотрев каждый, швырнул назад в ручей.

– Ищете что-то конкретное? – спросил Пембертон.

– Нет, – коротко бросил Харрис и, встав, отряхнул мокрый песок с вельветовых бриджей.

– Вчера вечером я поговорил с полковником Таунсендом, – сообщил Пембертон, когда пожилой магнат снова сел на лошадь. – Свою землю он готов продать кому угодно: хоть нам, хоть Олбрайту.

– Отлично, – кивнул Харрис. – Я знаю геолога, который работал на Таунсенда. Попрошу прислать мне отчет.

– А еще мы наткнулись на девять тысяч акров в округе Джексон, которые тоже выглядят перспективно. Залоговая недвижимость, недавно попавшая на торги.

– Перспективно для кого? – фыркнул промышленник. – Тот участок в урочище Гленко тоже был якобы многообещающим – но, как выяснилось, только для вас с супругой.

Они поехали дальше. Тропа сузилась, и охотникам пришлось выстроиться в вереницу за повозкой: сначала Бьюкенен, за ним Пембертон. Харрис ехал следом, попутно изучая особенности местной геологии. На Бьюкенене была заказанная в Лондоне черная охотничья куртка редингот, и весь узкий участок тропы Пембертон не сводил глаз со спины партнера: темная ткань помогала сосредоточиться на картинах прошлого.

Свадьба Бьюкенена проходила в церкви Святого Марка в центре Бостона. По сравнению с гражданским бракосочетанием Пембертонов, церемония была обставлена достаточно пышно: сам Бьюкенен, друзья жениха и отец невесты были в смокингах, а из церкви все отправились на торжественный прием в отеле «Турен». Бьюкенен и его невеста встречали вереницу гостей у входа в бальный зал. Пембертон пожал руку деловому партнеру и обнял Элизабет. Пембертону вспомнилось, как в тот момент его поразила необычайно тонкая талия невесты, чья фигура и ныне напоминала форму песочных часов, как свидетельствовал недавний фотоснимок, хранящийся в кабинете у Бьюкенена.

Пембертон на мгновение прикрыл глаза, стараясь мысленно воскресить лица тех, кто стоял позади встречавших гостей молодоженов. Отец и мать Бьюкенена уже умерли; значит, это могли быть только родители Элизабет. Чье-то тусклое лицо проявилось, чтобы сразу же раствориться; в памяти остались разве что редеющие седые волосы и очки. О матери невесты он так и не смог ничего вспомнить, как и о братьях или сестрах Бьюкенена. То, что эти люди не произвели на него особого впечатления, Пембертон счел благим знаком. Он считал, что, знакомясь с людьми, отлично умеет распознавать угрозу.

– А у тебя есть близкие родственники, Бьюкенен? – спросил он у партнера. – Брат или, может, сестра?

Зажав поводья в правой руке, Бьюкенен обернулся к нему:

– Двое братьев.

– И чем они занимаются?

– Один преподает историю в Дартмутском колледже, другой живет в Шотландии, изучает там архитектуру.

– А отец миссис Бьюкенен? – продолжал расспросы Пембертон. – Каков его род занятий?

Его спутник не ответил, лишь окинул Пембертона взглядом, в котором смешались подозрительность и любопытство. Слышавший их разговор Харрис решил поделиться своим мнением:

– Подобное молчание, видимо, означает, что он бутлегер или владелец публичного дома, Пембертон. В обоих случаях я приложу все усилия, чтобы навестить его, когда буду в Бостоне.

– Уверен, он не занят ничем настолько постыдным, – тряхнул головой Пембертон. – Мне казалось, он банкир или юрист…

– Он врач, – резко бросил Бьюкенен, уже не потрудившись обернуться.

Пембертон кивнул. Похоже, предстоящие торги пройдут легче, чем ожидалось; этой хорошей новостью он вскоре поделится с Сереной. Вечером надо будет позвонить в адвокатскую фирму Кавингтона и попросить подготовить все необходимые документы, чтобы сделать предложение о выкупе доли Бьюкенена. Правой рукой Пембертон ощупал винтовку в подстегнутом к седлу чехле. Единственный меткий выстрел – и тогда останутся только Серена и он сам.

Вскоре деревья расступились, и охотничий отряд въехал на старое пастбище. Столбы изгороди из рожкового дерева еще стояли, опутанные порыжевшей колючей проволокой. Тянувшиеся вдоль склона тропинки основательно заросли, но были еще различимы; снизу они казались ступенями забытых ацтекских руин. Хотя клочья тумана еще цеплялись за выступы скал, солнечный свет уже лился на заросший бурьяном выгон.

– Прекрасный денек для охоты, – оглядев небо, объявил Харрис. – Я опасался новых дождей, но нам, судя по всему, повезло. Можем скакать по лесам хоть до самого вечера.

Пембертон с готовностью поддержал его, уже зная наверняка, что так долго они здесь не пробудут. Вскоре после полудня он вернется к Серене. «Сделай это единственное дело», – велел он себе, мысленно пропев приказ наподобие буддийской мантры, как не раз делал с момента пробуждения с первыми лучами солнца.

С плеском и брызгами охотники перебрались через ручей Кука и вскоре подошли к покосившемуся фермерскому дому. Оленей в саду не оказалось, поэтому Гэллоуэй с Воном спустили собак, и те неровной волной пробежали по саду, чтобы вскоре скрыться с глаз, пропав в более низкой части ущелья. Вон разгрузил повозку и набрал дров для костра.

– Предоставим верхнюю часть сада Харрису, – предложил Пембертон Бьюкенену, – а нижнюю возьмем на себя.

Вдвоем они зашагали к последнему ряду фруктовых деревьев рядом с хлевом и колодцем. Ведро болталось на гниющей веревке, на краю колодца лежал перевернутый ржавый черпак. Пембертон столкнул его в темноту сруба и не слишком удивился, не услышав всплеска.

– Эту сторону я оставлю тебе, – сказал партнеру Пембертон, – а сам встану у хлева. – Уже сделав несколько шагов прочь, он оглянулся. – Чуть не забыл, Бьюкенен. Миссис Пембертон просила передать тебе, что у слова «оперить» несколько иное происхождение, чем вы с Уилки думали.

– То есть? – переспросил его спутник.

– По ее словам, фраза действительно родом из старушки Британии. Но речь идет об оперении стрел. Если кому-то повезло «оперить» противника, это означает, что стрела пронзила тело насквозь, оставив перья в ране.

Бьюкенен слегка кивнул.

Пембертон направился к хлеву, серая древесина которого еще сохраняла запахи сена и навоза. Ближняя стена успела рассыпаться, но хребет опор крыши в задней части еще стоял, и со стороны хлев напоминал окаменевшие останки огромного зверя, припавшего на передние лапы. Подойдя ближе, Пембертон заметил что-то на дальней стене. Всего лишь лохмотья шкуры, еле державшиеся на ржавых гвоздях, но Пембертон сразу понял, что это такое, и провел ладонью по рыжеватому меху.

Прошло с полчаса, прежде чем протяжный вой гончих псов взял новые ноты. Вскоре после этого в зону охоты Харриса выскочил олень. Прогремели два выстрела, и спустя несколько секунд олень пробежал, пошатываясь и спотыкаясь, по центральному ряду фруктового сада в сторону Пембертона и Бьюкенена. Животное было ранено в заднюю часть туловища, и когда олень все-таки упал, Пембертон ясно понял, что тот уже не поднимется. Бьюкенен поспешил к оленю, пробираясь по заросшему саду.

– Сбереги пулю, – посоветовал Пембертон. – Собаки его прикончат.

– Чертова пуля мне вполне по карману, – со злостью бросил Бьюкенен, привстав, чтобы смерить партнера гневным взглядом.

Пембертон снял винтовку с предохранителя. Щелчок четко прозвучал в бодрящем утреннем холодке, и на мгновение показалось, что Бьюкенен мог его услышать. Но тот не отрывал глаз от раненого оленя. В агонии животное вскинуло голову, темные глаза закатились. Передние ноги гребли по воздуху, туловище окрасилось кровью: животное тщетно пыталось подняться. Бьюкенен взял оленью голову на мушку, но судорожные движения животного мешали сделать точный выстрел. Тогда он снял свою щегольскую английскую куртку и пристроил ее позади себя, аккуратно сложив. Пембертон подумал: вот человек, блюдущий этикет до самого конца. Такая привередливость отчего-то сразу развеяла его последние сомнения.

Приставив ствол к голове оленя, Бьюкенен достаточно сильно надавил, чтобы обездвижить животное. А Пембертон вошел под сень яблоневого сада и прицелился сам.

Вон вернулся первым, погоняя лошадь Бьюкенена, хотя доктор Чейни мог разве что засвидетельствовать очевидное для остальных участников охотничьей вылазки. Когда повозка перевалила через последний хребет и вкатилась наконец в лагерь, было уже за полдень. Картина получилась почти египетская: вокруг завернутого в клеенчатую скатерть тела Бьюкенена теснились редбоны и плотт-хаунды, точно верные псы фараона, готовые проводить венценосного хозяина в загробный мир. Пембертон и Харрис следовали за повозкой; черная охотничья куртка Бьюкенена была привязана к дуге фургона как траурное знамя. Перед зданием конторы повозка остановилась.

Последние участники процессии не успели еще подъехать, как рядом с лагерной лавкой затормозил зеленый пикап Фризелла. Пембертон решил, что, прознав о несчастном случае, фотограф предположил в погибшем местного жителя. Доктор Чейни и Уилки сошли с крыльца конторы навстречу прибывшим. Сидевший на ясеневом пне шериф Макдауэлл встал и тоже подошел к повозке.

В течение минуты все трое не отрываясь смотрели на завернутое тело. Подойдя, Гэллоуэй сложил матерчатый верх фургона и вытолкал гончих вон. Только когда ушла последняя собака, доктор Чейни взобрался на помост и развернул труп Бьюкенена так, чтобы тот лег на доски лицом вверх, и прощупал то место, где пуля прошла сквозь сердце, прежде чем перебить позвоночник.

– Винтовка, – негромко произнес Чейни, обращаясь как к самому себе, так и к Макдауэллу.

Доктор нагнулся вновь и, подобрав что-то с днища повозки, стер следы крови с неизвестного овального предмета, открывая тусклую белизну. Шериф Макдауэлл положил ладони на борт повозки и подался вперед:

– Пуговица?

– Нет, – ответил доктор Чейни. – Это осколок позвонка.

Лицо Уилки посерело. Шериф Макдауэлл повернулся к Пембертону и Харрису, которые все еще сидели на своих лошадях:

– Кто в него стрелял?

– Я, – сказал Пембертон. – Он был во фруктовом саду. А должен был стоять гораздо дальше, за хлевом. Иначе я бы не выстрелил.

– Кто-нибудь еще был с вами? – спросил шериф.

– Нет.

Макдауэлл повернулся еще раз взглянуть на мертвеца.

– Интересно, что выстрел угодил точно в сердце. Я бы назвал такую случайность довольно необычной.

– Я же назову ее крайне прискорбной, – сказал Пембертон, спешиваясь одновременно с Харрисом.

Шериф поднял глаза и впился взглядом – но не в Пембертона, а в Серену, которая наблюдала за происходящим с крыльца их дома. В правой руке она держала черный ботинок, а в левой – тряпку, смазанную обувным кремом.

– Похоже, миссис Пембертон не особенно огорчена гибелью вашего приятеля?

– Не в ее характере проявлять эмоции, – вздохнул Пембертон.

– А что скажете вы, Уилки? – спросил Макдауэлл. – Нет ли у вас догадок, почему ваш деловой партнер мог лишиться жизни? В смысле, кроме как в результате несчастного случая.

– Никаких, – быстро ответил Уилки и зашагал назад к конторе. Лужу под ногами он заметил лишь после того, как обрызгал грязью манжету правой брючины.

Шериф Макдауэлл накинул отворот клеенки на голову и туловище Бьюкенена, оставив на виду только ноги. Несколько рабочих вразвалочку подошли заглянуть в повозку и стояли теперь, бесстрастно рассматривая полуприкрытый труп начальника.

– Отнесите тело к поезду, – велел Макдауэлл лесорубам. – Я намерен назначить вскрытие.

Пока рабочие вытаскивали погибшего из фургона, шериф оглянулся на Гэллоуэя, который стоял чуть поодаль, в окружении гончих.

– Есть что добавить?

– Это был несчастный случай, – сказал Гэллоуэй.

– Откуда такая уверенность? – спросил Макдауэлл.

Кивнув на Пембертона, лесоруб оскалился в кривой ухмылке, щетинившейся желто-бурыми пеньками зубов.

– Он не настолько хорош, чтобы намеренно сделать такой выстрел.

Макдауэлл повернулся к Вону, успевшему занять место возницы. Юноша выглядел испуганным.

– А тебе нечего сказать, Джоэл?

– Нет, сэр, – ответил Вон, глядя на доску под ногами. – Я оставался с лошадьми и фургоном.

– Что-нибудь еще, шериф? – спросил Пембертон.

Вопроса Макдауэлл, похоже, не расслышал, но уже через несколько минут сел в свою машину и был таков. Харрис тоже уехал. Гэллоуэй загнал собак обратно в повозку и, взяв поводья у Вона, последовал за облаками дорожной пыли, поднятыми автомобилями, к выезду из лагеря. Доктор Чейни чуть задержался, но вскоре и он направился к своему дому. Лишь когда Пембертон повернулся, чтобы присоединиться к Уилки на крыльце конторы, выяснилось, что пикап фотографа тоже исчез.

Сидя на стуле с высокой спинкой, Уилки отирал лоб синим шелковым платком, который обыкновенно служил разве что украшением его нагрудного кармана. Пембертон поднялся на крыльцо и, встав напротив партнера, подтянул к себе второй стул.

– Тебе, вероятно, не по себе, раз уж человек на три десятка лет моложе умирает так внезапно, – заметил Пембертон. – Собственно говоря, я считаю, это происшествие убедит тебя продать свою долю предприятия и вернуться в Бостон, чтобы доживать свой век в комфорте и довольстве, подальше от этих негостеприимных гор. – Он придвинул свой стул еще ближе, и теперь колени партнеров соприкасались. Пембертон чувствовал запах крема для бритья, ежемесячно присылаемого по почте из Бостона, видел небольшой порез от бритвы как раз под мочкой левого уха Уилки. – Вероятно, тебя уже посещали подобные мысли? Например, в четверг утром, под сладкие речи заезжих политиков.

Уилки упрямо глядел не на Пембертона, а на шелковый носовой платок у себя на коленях. Шишковатые пальцы теребили ткань, будто завороженные ее тонкой фактурой. До странности детский жест, и Пембертон даже задался вопросом, не поддался ли партнер натиску старческого слабоумия.

– Мы с миссис Пембертон выплатим за твою долю ровно половину того, что предлагали поборники парка.

– Половину? – недоверчиво переспросил Уилки. Возмутительность такого предложения заставила его встретить прямой взгляд Пембертона.

– Более чем достаточно, чтобы безбедно прожить оставшиеся годы. Считай это своеобразным примером отчуждения собственности.

– Но половина! – выдохнул Уилки с дрожью тревоги и гнева в голосе.

Старик смотрел мимо Пембертона – на дворнягу, сбежавшую вниз от одного из бараков. Собака припала к земле там, где недавно стояла повозка, и длинным языком вылизывала дорожную пыль, смоченную кровью Бьюкенена. Подошла еще одна беспородная шавка, обнюхала землю и тоже принялась лизать.

– Согласен, – с горечью сказал Уилки.

– Сегодня же оформим бумаги, – предложил Пембертон. – Доктор Чейни выступит как нотариус, а Кэмпбелл сможет заверить подписи в качестве свидетеля. Сегодня же вечером отправлю управляющего с бумагами в адвокатскую фирму Ковингтона. Завтра у них в конторе завершим сделку, а пока скрепим ее рукопожатием. Мы же, в конце концов, джентльмены – даже здесь, в этих богом забытых горах.

Пембертон протянул руку.

Уилки тоже поднял свою – но крайне медленно, словно держа невидимый груз. Ладонь у старика была влажная и вялая, и он не приложил ни малейшего усилия, чтобы поспорить с уверенной хваткой Пембертона.

Оставив Уилки размышлять на крыльце, Пембертон направился к своему дому и сразу вошел внутрь. Он застал жену стоящей у окна задней комнаты; она смотрела вдаль, на пни и ломаные ветви, тянущиеся на четверть мили долины, а затем поднимающиеся по склону до самого гребня горного хребта. Ее ботинки сушились в углу на газетном листе. Серые хлопчатобумажные чулки, которые она носила, тоже были сняты. В приглушенном свете ступни и лодыжки Серены сияли, как алебастровые.

Подойдя, Пембертон встал позади жены и обнял ее за талию, склонил голову ей на плечо. Серена не обернулась, но подалась назад, прижимаясь к нему. Пембертон ощутил, как изгиб ее бедер прильнул к его паху, и вспыхнувшее желание, казалось, заполнило не только все клетки его тела, но и всю комнату. Воздух в ней словно напитался небольшим, но вполне ощутимым электрическим зарядом. Свет, проникающий через окно, придавал обстановке осенние, медовые оттенки.

– Значит, дело сделано, – произнесла Серена, нащупав правую ладонь мужа и прижав ее к своему бедру.

– Да.

– А шериф?

– Что-то подозревает, но у него нет ни доказательств, ни свидетелей, чтобы опровергнуть версию с несчастным случаем.

– А как наш старший партнер? Согласился расстаться со своей долей?

Пембертон кивнул.

– Что удалось узнать о братьях и сестрах Бьюкенена?

– Первый брат – студент, второй – профессор.

– Одна новость лучше другой, – сказала Серена, глядя за окно. – Тебе придется больше времени проводить на лесопилке – первое время, во всяком случае, – но мы устроим повышение кому-то из бригадиров и наймем еще нескольких. Судя по тому, что я слышала, повседневной работой там заправляют именно руководители бригад, даже когда начальство рядом. Со временем и Кэмпбелл сможет подключиться, но сперва ему стоит заглянуть в округ Джексон, а также пройтись по участку Таунсенда…

Рука Серены скользнула на несколько дюймов ниже, вжимая мужнины пальцы в плавный изгиб бедра. Золотое обручальное колечко Серены легло на такое же кольцо на руке Пембертона. Поток электричества, который он ощутил, едва успев войти в комнату, усилился, словно соприкосновение двух золотых колец послужило проводником той энергии, что текла через Серену и вливалась прямо в него. Какая-то часть Пембертона жаждала убрать руку, чтобы поскорее увлечь жену в постель; другая же часть противилась любому движению, даже самому незначительному, которое разорвало бы касание колец и рассеяло поток электричества. Серена, похоже, ощущала ту же энергетическую связь, потому что ее рука даже не шевельнулась. Она лишь переступила, чтобы еще крепче прижаться к супругу.

– Ты ведь стрелял не в спину?

– Нет, – сказал Пембертон.

– Я знала, что ты не стал бы. Но любые опасения уже не имеют значения. Мы оставили их позади, Пембертон.

– Он мертв, – согласился ее муж. – Только это и важно. Кончено. Дело сделано, и мы достигли желаемого.

– По крайней мере, на сегодня, – поправила его Серена. – Это лишь отправная точка, подлинное начало нашей истории.

Склонив голову, Пембертон вдохнул запах французских духов, которые заказал для нее к Рождеству и которыми жена пользовалась только после вечерней ванны и лишь по его настоянию. Теперь он позволил этому аромату и ощущению своих губ у Серены на шее затмить собой все остальное.

Серена высвободила руку из его ладони и шагнула в сторону. Она начала раздеваться, бросая на пол предметы туалета, а потом вернулась к Пембертону, чтобы вновь прижаться к нему всем телом. Должно быть, когда он помогал нести тело Бьюкенена к повозке, на штанах остались следы крови, и когда Серена отстранилась, он увидел тонкий мазок алого цвета у нее на животе. Она тоже заметила кровь, но не пошла в ванную за полотенцем.

Присев на кровать, Пембертон стащил с себя сапоги и одежду. И уже потянулся к ящику прикроватного столика в поисках кондома, когда жена перехватила его запястье и крепко прижала ладонь Пембертона к своему бедру.

– Пришло время зачать нашего наследника, – объявила Серена.

Глава 16

Год назад, в прошлом декабре Бьюкенен выступил с предложением вручить всем работникам компании рождественские подарки. «Если не по какой-либо другой причине, то ради укрепления морального духа», – доказывал он Пембертону и Уилки. Так что в самый канун Рождества Кэмпбеллу, которого назначили ответственным за закупки, пришлось отправиться в Уэйнсвилл, прихватив с собой и Вона. Под нынешнее Рождество управляющий проделал тот же вояж, но уже по собственной инициативе. Вдвоем с Воном они нагрузили вагон-платформу всевозможными подарками из универсального магазина Скотта, а на обратном пути остановились у лесопилки, чтобы забрать купленные ранее товары. Когда состав вернулся в лагерь, все это добро заполнило наскоро сколоченные полки на крыльце лавки. Чтобы разгрузить и разложить все подарки, Кэмпбеллу и Вону понадобилось немало времени; закончили они далеко за полночь, чтобы уже наутро работники лагеря поднялись на крыльцо магазина. Управляющий отбирал подарки с изрядным вкусом и фантазией, заказывая то, чего не нашлось в магазине Скотта, по каталогам универмага «Сирс и Роубак» или у самогонщика с перевала Соко-Гэп, поэтому работникам было на что потратить полученные полдоллара, причем отцы семейств имели право выбирать первыми. Тот же Кэмпбелл лично следил за неукоснительным выполнением уговора: каждый из имеющих детей работник должен был потратить не менее половины своей премии, облегчая полки с лакричными конфетами и апельсинами, куклами и плюшевыми мишками, игрушечными пистолетами и яркими жестяными машинками или паровозиками. Пока Вон расставлял галочки в списке фамилий, Кэмпбелл в уме подсчитывал стоимость подарков, набранных каждым.

Следом шли бездетные работники; те выбирали себе подарки, копаясь в рыболовных лесках и крючках, в шляпах – скорее щегольских, чем практичных, – и в коробках с бумагой для самокруток, курительными трубками и ножами, а то и ныряя на самую нижнюю полку, где подальше от глаз прятались пинтовые банки с самогоном. На других полках были собраны товары для жен, подруг и работниц кухни: отрезы набивного ситца и кружев, платки и духи, браслеты и накладные косы из настоящих волос. Среди этих более традиционных даров Кэмпбелл разложил и более экзотические вещицы в единственном экземпляре: флейту из тикового дерева, пару красно-зеленых бейсбольных гетр, головоломку-пазл в виде карты Соединенных Штатов. Работникам не возбранялось потратить свои пятьдесят центов и на обычные товары, но никто не решался шагнуть с крыльца в помещение самой лавки, опасаясь поддаться искушению стать владельцем чего-то банального вроде перчаток, шлепанцев, нового топорища или шерстяных носков. Вместо этого они в нерешительности бродили по крыльцу, беря с полок один товар и тем самым присваивая его на миг, чтобы затем отложить в сторону и подобрать другой. Изредка в воздух взлетал четвертак; монету подбрасывали, ловили и припечатывали к тыльной стороне ладони, оставляя окончательное решение вопроса на усмотрение высших сил.

К середине утра полки наполовину опустели, но ступеньки крыльца продолжали скрипеть под ногами всё новых работников, привезенных поездом из Уэйнсвилла или только теперь покинувших бараки, оценив лишнюю пару часов сна выше более желанного подарка. Снайпс и члены его бригады посетили крыльцо одними из первых. За исключением Стюарта, который не смог пропустить рождественскую трапезу в доме проповедника Макинтайра, все остались, чтобы с крыльца столовой понаблюдать за праздничной суетой. Дары, выбранные ими самими, были выставлены напоказ. Красно-зеленые бейсбольные гетры Снайпса прорастали из башмаков, почти до колен обтянув штанины комбинезона. Данбар украсил голову фетровой шляпой, которая, пусть и была невзрачного бурого цвета, все же имела молодецкий изгиб полей. Росс же остановил свой выбор на самогоне, немалая доза которого грела теперь ему желудок.

Подняв банку, он сделал еще глоток. Глаза лесоруба сразу заволоклись слезами, а губы сами собой сложились в маслянистую букву «О», сквозь которую не замедлил вырваться долгий шлейф пахучих испарений.

– Просто диву даюсь, как у старины Санта-Клауса хватило отваги навестить наш лагерь, – признался он, – тем более после оказии с Бьюкененом.

– Он бы и не явился, не будь здесь Кэмпбелла, который взял да устроил всем праздник, не дожидаясь разрешения, – отозвался Снайпс.

– Любого другого, кроме Кэмпбелла, мигом бы выставили вон, – хмыкнул Данбар. – В смысле, за то, что без спроса накупил подарков.

– Он знает, что без Бьюкенена и Уилки стал для хозяев незаменим, – пояснил Росс. – Кэмпбелл – хороший мужик, но и малый не промах. И о собственной шкуре позаботится, и спуску никому не даст.

– И все же, – настаивал Данбар, – мало какой управляющий пошел бы на такое ради нас.

– Кто ж спорит, – кивнул Росс.

Мужчины повернулись к крыльцу лавки, где Рейчел Хармон раскладывала перед Кэмпбеллом выбранные подарки.

– Похоже, она взяла только отрез джинсовой ткани да игрушки для своего мальца, – пробормотал Снайпс. – Помнится, раньше ей доставались кусок мыла с приятным запахом и шикарный бант для волос.

– В ту пору она вовсю хихикала, дурачась вместе с другими девчонками с кухни, – поскреб щеку Данбар, – но в последнее время ей, кажись, не до смеху.

– Ребенок есть, а папаши у него нет. Что ж тут смешного? – буркнул Росс.

– Пембертон мог бы и признать, что это он постарался, и как-то помочь бедняжке, – вздохнул Данбар. – Понять не могу, как мужчина способен сотворить такое и не мучиться совестью.

– Я бы сказал, без его женушки тут не обошлось, – предположил Росс.

– Зато вот этот паренек не чурается Рейчел, – доложил Данбар, стоило Джоэлу Вону подняться по ступенькам.

Члены бригады вместе наблюдали за тем, как Вон перекинулся с Рейчел Хармон парой слов, а затем вручил ей игрушечный паровозик, яркий металл которого блеснул в лучах позднего утра. Друзья еще немного поболтали, после чего девушка ушла, уложив игрушку в одну торбу с остальными подарками, выбранными ею самой. В течение нескольких минут крыльцо лавки пустовало, если не считать Кэмпбелла с Воном. Развернувшись к широкому окну столовой, Данбар заново оценил обновку на своей голове.

– А что, – протянул он, – есть в этой шляпе некий шик… Об одном жалею: нет на ней желтой ленты.

– Будь там что-то яркое, Снайпс схватил бы шляпу первым, – улыбнулся Росс. – Только это тебе осталось разукрасить, Снайпс, – свой затылок, верно?

– Ага, да еще башмаки.

Данбар еще разок поправил поля новой шляпы и уселся на ступень.

– А как по-вашему, что Санта-Клаус принес Гэллоуэю? – спросил он. – Набор клыков к тем змеиным погремушкам, что он прицепил к шляпе?

– Или крысиный яд, чтобы приправлять им жратву, – предположил Снайпс.

– Вот что мне, пожалуй, стоило бы взять вместо шляпы, – заметил Данбар. – Как наступили холода, крысы в бараке совершенно распоясались. Можно подумать, у них там религиозный сход: просто битком набиваются.

– Без толку, – посетовал Росс. – У себя в бараке я рассыпал ту самую «парижскую зелень»[21], сильнейший из известных ядов. Так крысам эта отрава – что соль на попкорне. Морщились, но уписывали за обе щеки.

– А как насчет ловушек из лавки, куда сыр кладут? – заинтересовался Данбар. – Кто-нибудь их пробовал?

– Это сущее хулиганье, а не крысы, – скривился Росс. – С них станется отволочь ловушку назад в лавку и потребовать деньги, как за пустую бутылку из-под содовой.

– Крысы боятся только змей и никого больше, – сообщил Снайпс, сокрушенно разглядывая свои ботинки. – Правда, теперь орел извел их до единой и опрокинул вверх тормашками весь здешний «ень-ян», как выражаются на Востоке.

– И что это значит? – поднял брови Данбар.

– Природный баланс. Всему в этом мире назначено естественное место. Если убрать нечто важное или добавить нечто лишнее, естественный ход вещей перекосится и все полетит кувырком.

– Типа как времена года перепутаются, – кивнул Данбар.

– Именно. Будь тут круглый год одна только зима, мы бы замерзли насмерть, а если бы весь год стояло лето, воды бы пересохли и посевы погибли на корню.

– Лично я не отказался бы от целого года сплошной весны, – размечтался парень. – Уже тепло, но дождей вволю, все растет, цветет и пахнет, всюду жизнь и птичий щебет…

– В том-то и проблема, – возразил Снайпс. – Чересчур много живительной силы. Если все будет расти целый год подряд, зелень затянет собой землю до последнего дюйма. Сплошь деревья, лианы всякие и трава выше головы. Поутру понадобится топор, чтобы расчистить себе местечко, куда встать.

Росс вытряс в рот последние капли самогона и опустил взгляд на серо-бурое дно долины, на скалистые очертания горы Ноланд.

– А что же будет, если не останется ничего живого? – задумчиво произнес он.

Утром следующего дня лагерь уже вернулся к обычному рабочему графику. Некоторые работники смогли отдохнуть, другие – заработать мучительное похмелье, а третьи получили и то и другое. Серена отправилась в горы с бригадой, работавшей на хребте Индиан-Ридж. Она была беременна, хотя, кроме Пембертона, никто в лагере об этом еще не знал. Когда он спросил, стоит ли рисковать, садясь на лошадь, жена с улыбкой объявила, что их дитя легко выдержит небольшую тряску.

Рано утром в контору позвонил Харрис. Он уезжал из штата на пару недель и, вернувшись, обнаружил у себя на столе телеграмму от Олбрайта: в ней министр укорял Харриса и Пембертонов за то, что те продолжают интересоваться участком Таунсенда, тем более что создание парка неизбежно – как и отчуждение недвижимости у всех, кто не захочет ее продать.

– Он перестал строить из себя дипломата, – негодовал Харрис. – Неужели возомнил, что, стоит ему оскалить зубы, мы вмиг перевернемся на спинку и подставим брюхо, вслед за «Чэмпион»? Лакаду из «Ссуд и сбережений» тоже прислал мне весточку. Говорит, к нему заходили Уэбб с Кепхартом, интересовались тем участком в округе Джексон, который тебе приглянулся. Один бог знает, что у них на уме, но точно ничего хорошего.

После того как Харрис повесил трубку, Пембертон взял лошадь и поскакал на восток, в сторону Индиан-Ридж. Проезжая через лагерь, он заметил на стенах бараков несколько праздничных венков. Некоторые горцы считали, будто настоящее Рождество наступает шестого января. Они называли его Старым Рождеством, полагая, что именно в этот день волхвы посетили младенца Христа, – очередная интересная деталь, в свое время занесенная Бьюкененом в заветный блокнот. Мысль о блокноте потянула за собой и воспоминание о погибшем на охоте партнере, но лишь на несколько мгновений: почти сразу думы Пембертона переключились на Серену и на ту новую жизнь, которую она в себе носила.

Он нашел жену рядом с бригадой, помогавшей прокладывать новую ветку; вместе с четырьмя рабочими Серена разглядывала массивный белый дуб, преградивший путь рельсам. Поделившись с лесорубами последним советом, она направила коня к мужу, и тот рассказал ей о телеграмме.

– Если бы создание парка и вправду было таким неизбежным, Олбрайт не стал бы так нервничать, – прикинула Серена. – Участок Таунсенда, видимо, представляет для них больше ценности, чем они хотят показать, – возможно, из-за девственного леса. Власти станут вопить о лиственных деревьях, чтобы поднять общественность, – точно так же, как в свое время Мьюр вопил о красной древесине в Йосемити. Пусть себе возмущаются, а мы займемся вырубкой.

На мгновение в лесу воцарилась тишина: ведущий рубщик закончил свое дело и отошел. Двое пильщиков встали на колени на мерзлой земле, укрытой остатками вчерашнего снегопада, держа между собой двенадцатифутовую поперечную пилу, какие используют только для самых больших деревьев. Когда они поднесли ее к сделанной зарубке, в гладком полотне отразилось полуденное солнце; казалось, сталь заново плавится ради противостояния с могучим белым дубом. Серена и Пембертон следили за тем, как после нескольких неудачных попыток мужчины набирают ритм. Бригадир помахал рукой, сообщая Серене, что проблема, поставившая его людей в тупик, успешно решена.

– Уэбб и Кепхарт заходили в «Ссуды и сбережения», – сказал Пембертон. – Лакаду шепнул Харрису, что они интересовались участком в округе Джексон. Харрис считает, они намерены расширить парк. Мол, они с чего-то решили, будто им все по плечу.

Серена внимательно следила за работой пильщиков, но теперь повернулась к мужу:

– Не вижу, какой в этом смысл. Остальные парковые земли не менее чем в двадцати милях оттуда.

– Пусть развлекаются, – махнул рукой Пембертон. – Кэмпбелл утверждает, что нам выгоднее купить землю у Таунсенда. Так или иначе, Харрис пребывает в таком замешательстве от истории с парком, что может сильно ошибаться насчет визита Уэбба и Кепхарта.

– И все же они стали чересчур самоуверенны, – заметила Серена, наблюдая за тем, как лезвие пилы все глубже впивается в сердцевину дерева. – В этом отношении Харрис ничуть не ошибся.

Глава 17

В первое же воскресенье наступившего нового года Пембертоны вместе с Харрисом отправились на восток, в округ Джексон, чтобы взглянуть на земли, которые полгода назад вернуло себе уэйнсвиллское отделение банка «Ссуды и сбережения». Харрис внезапно захотел увидеть их собственными глазами, прежде чем решиться на покупку участка Таунсенда. Магнат сидел на заднем сиденье, согреваясь при помощи шерстяного пальто и фляги с виски. Накануне прошел ливень; теперь лобовое стекло затуманивала лишь легкая морось, но мосты и горный серпантин в тени от нависающих над дорогой скал все еще скрывались под коварной ледяной коркой. Пембертон вел машину с предельной осторожностью, по возможности придерживаясь центра дороги и не переставая сожалеть о том, что Серена настояла на своем участии в поездке.

Харрис подался вперед и предложил супругам виски, но оба отказались от угощения. Тогда промышленник вернул флягу в карман и, подтянув к себе выпуск газеты «Эшвилл ситизен» за среду, принялся читать вслух:

– Поскольку поддержка создания национального парка имеет решающее значение для будущего нашего региона, следует сплотить силы всего штата, чтобы защитить находящееся под угрозой великолепие нашей природы. Недавнее отчуждение прав собственности на девять тысяч акров сельскохозяйственных угодий в районе долины Кейни округа Джексон, хоть и послужило ударом для бывших владельцев земель, вместе с тем предоставило им редкую возможность приобрести участок, ничем не уступающий прежнему, и по весьма разумной цене. Эта скрытая от посторонних глаз жемчужина богата лиственными лесами и блеском ручьев, а также изобилует всяческой живностью. Мистер Гораций Кепхарт, ведущий специалист по вопросам природы нашего региона, считает, что эта область богата природными ресурсами, как ни одна другая в Южных Аппалачах. Тем не менее мистер Кепхарт призывает нас действовать еще решительнее. Время настало. Из-за близости этих земель к Франклину ими начинают интересоваться тамошние спекулянты, для которых западная часть Северной Каролины – не более чем средство набить и без того тугую мошну. Поскольку сейчас денежные ресурсы штата, как и всей страны, ограничены до предела, пора бы наиболее состоятельным гражданам взять на себя инициативу и внести собственный вклад в дело сохранения общего для всех жителей Северной Каролины природного наследия. – Сложив газету, Харрис хлопнул ею о сиденье. – Так и знал, что эти мерзавцы придумают очередную пакость. В пятницу Уэбб и Кепхарт опять побывали в «Ссудах и сбережениях». Эти черти вели себя до безобразия скрытно, но Лакаду считает, что кое-кто здесь намерен им помочь… Кое-кто с большими возможностями.

– Кто бы это мог быть? – спросил Пембертон.

– Мне кажется, речь идет о Корнелии Вандербильт и о Сесиле, этом ее пижонском муже-англичанине, – сказал Харрис. – Ее дурочка-мать в свое время пожертвовала пять тысяч акров земли под пресловутый лес Фасги[22], так что у них в семье подобный идиотизм передается по наследству. К тому же они дружат с Рокфеллером. – Едва сдерживая гнев, старик умолк, чтобы отпить из фляги. – Наверняка они, больше некому, – проворчал он. – У кого еще найдутся такие деньги? Могли бы просто играть в короля и королеву в своем распроклятом замке и не совать нос в чужие дела. Все они, от Уэбба до Рокфеллера, – шайка большевиков, да и только. Не успокоятся, пока последний акр земли в этих горах не достанется правительству.

– Люди придут в себя, когда поймут наконец, что все сводится к простому выбору: рабочие места или живописные виды, – уверенно сказал Пембертон.

– Рабочие места или живописные виды? – хмыкнул Харрис. – А мне нравится! Отличный заголовок для следующей передовицы Уэбба. Полагаю, вы видели его так называемое «Открытое письмо полковнику Таунсенду»?

– Видели, – подтвердила Серена. – Но Таунсенду достанет деловой хватки, чтобы не поддаться мечтаниям Уэбба или угрозам Олбрайта.

– Надо было задавить эту идею с парком в самом зародыше, еще в двадцать шестом году, – буркнул промышленник. – Не будь мои деньги вложены в новое оборудование, я бы хоть сейчас купил оба этих участка, лишь бы насолить им всем.

– Несмотря на восторги Уэбба, сомневаюсь, чтобы новый участок оказался лучше земли Таунсенда, – сказал Пембертон.

– Может, оно и так, – согласился Харрис, – но стоит потратить пару часов и проверить, особенно если туда зачем-то наведываются ребята из Франклина. Их, как правило, мало интересуют участки, расположенные так далеко на севере.

Снова глотнув из фляги, старик сунул ее обратно в карман пальто. Солнце тем временем пробилось сквозь низкие облака. Как подозревал Пембертон, ненадолго, – но, возможно, этого хватит, чтобы растопить наледь на асфальте и облегчить обратный путь. Чуть погодя они подъехали к перекрестку, и Пембертон притормозил, чтобы свериться с картой, которую Лакаду наскоро набросал для него на листке бумаги еще месяцы тому назад. Передав рисунок Серене, он свернул направо. Дорога описала широкую дугу, и вскоре слева показалась река Такасиги. Вода выглядела спокойной, а течение – плавным, словно заморозки успокоили реку, сделали ее вялой. Берег вильнул, приближаясь к дороге, и перед машиной вскоре появился въезд на узкий металлический мост с одной полосой движения. С противоположной стороны к нему уже подъезжал другой автомобиль; Пембертон издалека различил марку: «пирс-эрроу».

– Это ж машина сукина сына Уэбба! – в сердцах сплюнул Харрис. – Если встретимся на мосту лоб в лоб, спихни ее в воду.

Два автомобиля, казалось, вознамерились въехать на мост одновременно, но «пирс-эрроу» вовремя притормозил. Железный каркас моста ощутимо вздрогнул, когда по нему проехал «паккард».

– Останови, – скомандовал Харрис.

Пембертон притормозил рядом с «пирс-эрроу». Уэбб был в машине не один: рядом с газетчиком сидел Кепхарт, который, судя по виду, изрядно страдал похмельем – глаза налиты кровью, волосы всклокочены. Защитник природы кутался в рваный клетчатый плед, а на коленях держал пару вымокших ботинок. Смотрел он прямо перед собой, явно завидуя дорогому шерстяному пальто товарища.

Харрис опустил стекло своей дверцы, и Уэбб проделал то же самое.

– Не ожидал сегодня встретить на дороге кого-то еще, – признался редактор. – Что привело вас и ваших союзников в округ Джексон?

– Собирался проверить наводку на добротный участок, – ответил Харрис. – Впрочем, не ваше собачье дело.

– Я бы сказал, это дело жителей Северной Каролины, – парировал Уэбб.

– Это мы заправляем делами в Северной Каролине, тупой ты кусок дерьма! – рявкнул Харрис. – Когда жителям штата придется ковыряться в парке, выискивая корешки, лишь бы не помереть с голоду, они тоже это поймут и начнут вешаться на ветках ваших драгоценных реликтов. Можешь так и передать своим друзьям, да заодно посоветуй обзавестись рвом и разводным мостом для обороны замка.

– Я понятия не имею, о чем вы говорите, – отрезал Уэбб.

– Ну еще бы. Как я не имею понятия, что вы с Кепхартом забыли сегодня утром в округе Джексон.

– У нас была причина, – сообщил газетчик и приподнял с сиденья ручную фотокамеру. – Кепхарт знал, где найти особенно впечатляющий водопад, и сделал несколько снимков. Завтра я размещу один из них на первой полосе.

– Похоже, ваш дружок изрядно промок за этим занятием, – заметил Харрис, кивая на ботинки Кепхарта. – Жаль, что не утонул, свалившись с кручи.

– Приятно было поболтать, – сказал Уэбб, поднимая стекло, – но у нас впереди непростая неделя. – Он снял машину с ручного тормоза, и «пирс-эрроу» загромыхал по мосту.

– Водопады… – покачал головой Харрис.

Миновав густой пролесок, состоявший по большей части из гикори и ясеня, они выехали на пастбище, посреди которого возвышалась одинокая береза, чья серебристая кора отслаивалась от ствола тонкими завитками, напоминающими свитки папируса. Рядом с деревом виднелись солонец и деревянное корыто. Дорога резко оборвалась у фермерского дома, и путники вышли из машины. На входной двери белело прибитое уведомление о реализации залога, поперек мелкого текста тянулась кривая надпись, сделанная, похоже, углем: «Чтоб ты сдох, Гувер!» Ощущение обжитого пространства еще сохранялось: в поленнице полно тополиных дров, на крыльце брошен матерчатый мешок с тыквенными семечками, к стене прислонен тростниковый шест с леской и крючком. На ветке над ручьем болтался жестяной ковш, в котором блестело отражение полуденного солнца.

– Они и тут побывали, – сокрушенно сказал Харрис, указывая на свежие отпечатки шин.

Потянувшись вниз, он поднял с земли рядом со следами шин пару камней, осмотрел их и бросил обратно. Потом поднял камешек поменьше и рассмотрел уже внимательнее.

– Похоже, тут есть немного меди, – заметил промышленник, убирая находку в карман.

Серена поднялась по ступенькам крыльца и заглянула в окно.

– Кажется, цельный дуб, – одобрила она. – Если снести несколько стен, можно было бы устроить здесь столовую для работников.

– Встретимся здесь же ровно в пять? – предложил Харрис.

– Хорошо, – кивнул Пембертон. – Только постарайтесь не терять счет времени, созерцая красоты водопада Кепхарта.

– Уж постараюсь, – угрюмо пообещал магнат. – Хотя, возможно, и помочусь в него.

Заправив брюки в сапоги, он двинулся вверх по течению ручья, чтобы вскоре затеряться в зеленых зарослях рододендрона. Пембертоны направились по тропе, убегавшей выше по склону. К середине дня распогодилось, и солнце избавилось от гнета облаков, разливая холодный свет по хребтам окрестных гор. Под самыми раскидистыми деревьями лежал снег, выпавший еще на прошлой неделе, а устье родника, через которое супруги перешагнули, было сковано льдом. Пембертон шел медленно, вынуждая и Серену придерживаться выбранного им темпа. Сверху они могли видеть весь участок, в том числе и поляну с несколькими высокими развесистыми каштанами.

– А ведь Кэмпбелл прав, – заявил Пембертон, – неплохая сделка, если платить по двадцатке за акр.

– Но все же не настолько хорошая, как участок Таунсенда. Тем более здесь акр обойдется на доллар дороже, – напомнила Серена. – Особенно если учесть дополнительные расходы на возведение железнодорожной переправы через реку: задача не самая простая и чревата людскими потерями.

– Об этом я как-то не подумал.

Серена положила ладонь на шерстяную ткань пальто, прикрывающую живот. Пембертон кивнул на ближайший валун, плоский и ровный, как скамья:

– Присядь, отдохни.

– Только если ты тоже присядешь, – улыбнулась Серена.

Усевшись, они вдвоем замерли, оглядывая панораму бескрайних гор. Кое-где склоны уже были освобождены от лесного покрова, но гораздо больше деревьев стояли нетронутыми. Река Такасиги несла свои воды на запад, берега прикрывала поземка тумана. Далеко на севере гора Митчелл упиралась в серое небо, обещающее снег. Из ближнего леса поднимались клубы сизого дыма – вероятно, от костра какого-то охотника.

Протянув руку, Пембертон сунул ее за полу пальто жены, положил ладонь ей на живот и застыл на несколько секунд. Серена одарила мужа косой улыбкой, но не стряхнула его руку, а накрыла ее собственной ладонью.

– Весь мир лежит перед нами, Пембертон. – Вместе со словами изо рта у нее вылетали облачка белого пара.

– Да, – согласился ее спутник, не отводя глаз от горного пейзажа. – От края до края.

– И даже дальше, – поправила его Серена. – Бразилия. Нетронутые леса красных пород дерева, качеством не уступающих кубинским, вот только принадлежать они будут исключительно нам и больше никому. Там нет ни единой лесозаготовительной компании, одни плантации каучука.

Впервые с момента отъезда из Бостона Серена всерьез заговорила о Бразилии, и Пембертон, как и тогда, отнесся к причудам супруги с добродушной иронией:

– Поразительно, как никому еще не пришло в голову собрать такой невиданный урожай.

– Планы есть у многих, – возразила Серена, – но эти планы пока слишком робки. Дороги там попросту отсутствуют, многие мили земель так и не нанесены на карты. Страна размером с Соединенные Штаты, и вся она будет нашей.

– Сперва придется завершить начатое здесь, – нахмурился Пембертон.

– Деньги инвесторов, которые мы привлечем для покорения Бразилии, помогут быстрее закончить и здешние разработки.

Пембертон промолчал. Они подождали еще немного, в тишине наблюдая за угасанием дня, а затем медленно пошли вниз по склону, причем Пембертон шагал впереди Серены и удерживал жену за руку там, где земля была скользкой от льда. Когда они добрались до фермерского дома, было уже почти пять, но Харрис, видимо, все еще обследовал обнажения пород вдоль ручья.

– Что-то долго его нет, – заметила Серена, пока они дожидались возвращения старика на ступеньках крыльца. – Не иначе обнаружил что-то ценное.

Словно призванный ее чарами, промышленник выскользнул из зарослей рододендрона. Его сапоги покрылись коркой грязи, а свежая ссадина на руке говорила о недавнем падении. Однако, пока он пересекал ручей, под аккуратно остриженными усами цвела загадочная улыбка.

– Итак, что скажете, Харрис? – спросил Пембертон, когда машина взяла обратный курс на лагерь.

– Для моих целей этот участок представляет больший интерес, – признался магнат. – Он ненамного лучше второго, но я удовлетворен тем, что увидел. Здесь определенно больше каолина. Может, и медь отыщется.

Серена обернулась к заднему сиденью:

– Хотела бы я согласиться с вами, но Кэмпбелл все же был прав. Здесь есть хорошее дерево, но далеко не таких ценных пород, как во владениях Таунсенда.

– А если нам удастся уговорить Лакаду из «Ссуд и сбережений» снизить цену до восемнадцати долларов за акр? – предложил Харрис. – Он, наверное, уступит, если мы пообещаем быстро закрыть сделку.

– Другое дело, – одобрила Серена, – но пятнадцать за акр было бы лучше.

– Завтра же поговорю с ним, – решил Харрис. – Подозреваю, нам удастся выбить цену поинтереснее.

В лагерь они вернулись только в начале восьмого. Пембертон остановил машину перед конторой, где уже стоял «студебеккер» Харриса. Пожилой магнат покидал заднее сиденье неторопливо и осмотрительно – скорее из-за опустевшей фляги в кармане, чем по вине преклонного возраста.

– Хотите заморить червячка перед возвращением в Уэйнсвилл? – предложил Пембертон.

– Да, черт возьми, – ответил Харрис. – У меня от всей этой беготни вверх и вниз по течению разыгрался зверский аппетит.

Взглянув на жену, Пембертон различил усталость под ее отяжелевшими веками.

– Почему бы тебе не отдохнуть в доме, Серена? Я раздобуду Харрису поесть, а потом принесу ужин и нам с тобой.

Послушно кивнув, она удалилась. Хотя было уже семь, в здании столовой горел свет. Изнутри доносилось нестройное хоровое пение: исполнялся псалом «Поставивший горы силой Своею…»[23].

– Мы разрешаем Болику проводить дополнительные службы на Рождество и Новый год, – пояснил Пембертон. – Я считаю, благочестие работников стоит нескольких лишних долларов в счете за электричество, хотя для нового лагеря постараюсь найти менее надоедливого духовника.

Харрис согласно кивнул:

– Религия – вот отличное вложение в бизнес. В любые времена предпочту ее государственным облигациям.

Пембертон и Харрис поднялись на боковое крыльцо и открыли дверь. На кухне было пусто, несмотря на брошенные на плите кастрюли и грязную посуду, выставленную рядом с полными мыльной воды бочками на полсотни галлонов каждая. Пембертон кивнул в сторону двери, которая вела в общий зал, где пение успело смениться звучной проповедью Болика.

– Схожу за поваром и подавальщицей.

– Я пойду с тобой, – решил промышленник. – Получу свою ежегодную дозу религии.

Мужчины вышли из кухни, гулко шагая по доскам настеленного на сваях пола. Рабочие и их семьи расположились на скамьях перед длинными деревянными столами: женщины и дети впереди, позади мужчины. Преподобный Болик стоял за двумя наскоро сбитыми вместе ящиками из-под овощей, служившими шатким алтарем. Поверх лежала огромная Библия в кожаном переплете, чьи широкие страницы с обеих сторон выступали за края импровизированной кафедры.

Пембертон пробежал взглядом по ближним к себе скамьям, отыскал среди прихожан своего повара и, сделав шаг вперед по свободному проходу, махнул ему рукой, подавая сигнал. Двигаясь мимо столов, он наконец нашел и подавальщицу, но та была так увлечена проповедью, что Пембертон добрался чуть ли не до самого Болика, прежде чем привлек ее внимание. Женщина поднялась и начала медленно продвигаться к концу скамьи, бочком пробираясь по узкому просвету между задами и коленями сидящих. Впрочем, Пембертон смотрел уже не на нее.

Мальчик сидел на коленях у матери, одетый в теплый серый комбинезон. Держа в руке игрушечный паровоз на колесиках, он с важной медлительностью катал его взад-вперед по собственной ноге. Замерев, Пембертон внимательно вгляделся в лицо ребенку. С того дня, как фотограф делал снимок, малыш заметно подрос, но это было не так важно. Пембертона больше поразило то, насколько четкие, тонкие черты обрело лицо мальчика, какими густыми стали у него волосы. И главное – глаза: темные, как красное дерево. Глаза Пембертонов. Преподобный Болик тем временем умолк, и в общем зале столовой воцарилась тишина. Перестав катать паровозик, ребенок недоуменно поднял взгляд – сперва на проповедника, а затем и на самого Пембертона, стоящего рядом. Несколько секунд они с мальчиком рассматривали друг друга в упор.

Прихожане беспокойно зашевелились, зашушукались на скамьях; многие из них смотрели на владельца компании, пока преподобный Болик перелистывал широкие страницы Библии в поисках нужного отрывка. Сообразив наконец, что стал предметом всеобщего внимания, Пембертон направился в конец зала, где его ждали Харрис и работники кухни.

– На минутку мне показалось, будто ты сам собрался выступить с проповедью, – усмехнулся магнат.

Повар и подавальщица скрылись за дверью кухни, а Харрис с Пембертоном задержались еще ненадолго. Болик нашел наконец цитату, которую искал, и устремил долгий взгляд на Пембертона. Тишину нарушил тихий щелчок пружинного ножа, которым кто-то из рабочих изготовился подровнять ногти.

– Из Книги пророка Авдия, – возвестил преподобный Болик и начал читать: – «Гордость сердца твоего обольстила тебя; ты живешь в расселинах скал, на возвышенном месте, и говоришь в сердце твоем: „кто низринет меня на землю?“»[24]

Харрис усмехнулся:

– Похоже, его преподобие обращается к нам с тобой.

– Идемте, – поторопил Пембертон и сделал шаг в сторону кухни, пока Болик продолжал читать.

Промышленник ухватил приятеля за локоть:

– Не желаешь дослушать до конца, Пембертон?

– Серена ждет свой ужин, – резко ответил тот и сбросил руку Харриса, как раз когда Болик дочитал отрывок.

Преподобный с таким благоговейным трепетом закрыл Библию, будто опасался смазать чернила на ее тонкой бумаге.

– Сие есть слово Господне… – заключил он.

После того как гость насытился и уехал, Пембертон отправился в дом с ужином для них с женой. Поставив на стол поднос, он заглянул в заднюю комнату. Серена спала, и Пембертон, решив ее не будить, тихонько прикрыл дверь спальни. Не возвращаясь к столу со снедью, он подошел к стенному шкафу в прихожей, поднял крышку отцовского чемодана и принялся рыться в акциях, облигациях и разных юридических документах, пока не нашел оправленный в телячью кожу альбом с фотографиями, который заставила захватить с собой его тетка. Закрыл чемодан, постаравшись не хлопнуть крышкой, и с альбомом ушел в контору.

Там он нашел Кэмпбелла: тот некстати засиделся над платежной ведомостью, но едва Пембертон заявил, что предпочел бы остаться один, управляющий собрался и ушел, не проронив ни слова. В камине тлели желто-рыжие угли, и Пембертон подбросил на подставку немного хвороста и ясеневое полешко. Вынимая фотографию Джейкоба из нижнего ящика, Пембертон спиной ощутил жар; розоватое свечение пламени в зеве камина усилилось и вскоре разлилось по поверхности стола. Выключив электрическую лампу, Пембертон впервые за много лет подумал о старой гостиной с ее широким камином. В самых ранних своих воспоминаниях он видел этот очаг, чье тепло окутывало его незримым одеялом; отсвет огня мерцал на мраморном фасаде, где странные мужчины с заросшими курчавой шерстью ногами играли на флейтах для танцующих длинноволосых женщин в развевающихся платьях. Если наблюдать за ними достаточно долго, фигуры начинали двигаться в такт колебаниям света и тени. А сейчас, когда Пембертон осторожно открыл альбом с фотографиями, у него возникло ощущение, что он забрался на чердак в дождливый день. Иссохший переплет тихонько скрипел; картонные страницы, переворачиваясь, одна за другой обдавали молодого лесопромышленника запахами спрятанных подальше, давно забытых вещей. Найдя в альбоме фотографию себя самого в возрасте двух лет, Пембертон склонился над ней и замер.

Глава 18

Ночью опять шел мокрый снег, но к утру небо проснулось голубым и безоблачным. Ледок налип на ветви еще не срубленных лиственных деревьев горы Ноланд, затянув их ломким подобием узеньких рукавов, и переливался под пылающим в небе солнцем чудесными оттенками. Карабкаясь вверх по склонам, большинство рабочих прикрывали глаза козырьком ладоней, но некоторые, наслаждаясь красотой, не отводили взгляд, пока веки не начинало жечь от ярких бликов. К тому времени, как на гребень поднялся последний работник, лед подтаял и начал сползать с ветвей: вначале отдельные кусочки, падавшие на мерзлую землю с нежным звоном, затем настоящий ливень из чистейшего хрусталя. Укрыв подлесок, осколки громко хрустели и щелкали под ногами идущих, словно бригада шагала по осколкам огромного разбитого зеркала.

Едва Пембертон успел поставить кофе на стол в конторе, раздался звонок Харриса, голос которого звучал даже раздраженнее обычного.

– Уэбб и Кепхарт сделали предложение по участку в округе Джексон, – объявил промышленник. – Приехали прямо к открытию банка и были готовы уплатить Лакаду названную цену.

– А Сесилы с ними были?

– Нет же, черт подери! Думаешь, эти люди соизволят покинуть свой громадный замок ради такой ерунды? Они сперва дождутся, пока простые смертные не утрясут все бумажные вопросы, а уж потом нарекут треклятый водопад в свою честь.

– Но вы по-прежнему считаете, что за покупкой стоят Сесилы?

– Плевать мне, кто за этим стоит! – гаркнул старик. – Сукин сын Лакаду считает, что деньги у Уэбба и Кепхарта есть. Позвонил мне просто из вежливости.

– И далеко продвинулись переговоры?

– Все документы на первичный взнос уже подписаны. Остался только акт передачи. – Харрис сделал паузу. – Проклятье, я ведь хотел звонить Лакаду еще вчера вечером!

– Это хороший участок, но и земля Таунсенда немногим хуже, – напомнил Пембертон. – Вы сами вчера говорили.

– Мне нужен именно этот!

Пембертон собрался было возразить, но заколебался, опасаясь обратить весь гнев Харриса на себя. Однако ответ на следующий вопрос им с Сереной нужно было услышать во что бы то ни стало.

– Уверены, что не просто хотите утереть нос Уэббу и Кепхарту?

Несколько секунд старик медлил с ответом, и Пембертону оставалось лишь слушать в трубке его тяжелое дыхание. Когда же Харрис заговорил, его слова были более взвешенными, хоть и не растеряли воинственности:

– Если мы не купим эту землю, Пембертон, не будет вообще никакой сделки, и это касается участка Таунсенда тоже.

– Но если дело зашло уже так далеко…

– Мы все еще можем получить землю, если быстро расплатимся с Лакаду. Это единственная причина, по которой он вообще мне звонил. Просто земля обойдется уже дороже.

– Насколько?

– Триста, – бросил Харрис. – Лакаду отвел нам час на принятие решения. Как я уже сказал, или мы заключим эту сделку, или никакого партнерства не будет. Таково мое условие, поэтому решай.

– Сначала мне нужно посоветоваться с Сереной.

– Значит, поговори с ней, – уже спокойнее произнес промышленник. – Твоей жене достанет ума понять, какой вариант выгоднее в длительной перспективе.

– Перезвоню вам, как только смогу.

– Давай, – согласился его собеседник, – только постарайся успеть за час.

Повесив трубку, Пембертон направился в конюшню. Серена была в дальнем стойле, кормила беркута; пальцы у нее покраснели от сырого мяса. Он рассказал жене о звонке, пока та давала орлу последний кусок и снова надевала птице на голову клобучок.

– Без денег Харриса нам не обойтись, – заявила Серена. – В этот раз придется сделать ему одолжение, но пусть адвокатская фирма Ковингтона включит в контракт наше условие: Харрис не сможет начать добычу ископаемых, пока мы не покончим с вырубкой. Он обнаружил там что-то, помимо каолина и меди, и не хочет, чтоб мы об этом прознали. Мы же наймем собственного геолога и выясним, что там такое, а потом откажемся рубить лес, пока Харрис не поделится процентом. Хорошим процентом.

Серена вышла из стойла и, передав Пембертону жестяную миску из-под орлиной трапезы, заперла дверцу на задвижку. Многие лесорубы уверяли, будто Серена кормит своего орла сердцами животных, надеясь придать птице еще большую свирепость, но Пембертону не случалось застать жену за разделкой звериных туш. Такие россказни он относил к общему вороху бытовавших в лагере легенд и мифов о его супруге.

– Пожалуй, пойду звонить Харрису.

– Заодно свяжись с Ковингтоном, – распорядилась Серена. – Пусть наш адвокат присутствует на переговорах Харриса с Лакаду.

– Нам придется отказаться от земли Таунсенда, что, несомненно, порадует Олбрайта, – рассудил Пембертон. – Зато, по крайней мере, Уэбб и Кепхарт от нас отвяжутся.

– Вот уж вряд ли, – возразила Серена.

С появлением второго трелевочного агрегата лесорубы стали трудиться сразу на два фронта. К первому понедельнику апреля северные бригады перебрались за ручей Дэвидсона и двинулись к горе Шанти, а южные последовали на запад вдоль русла Стрейт-Крик. Быстрому продвижению препятствовали недавние дожди, заставляя людей не только терпеть липкую грязь под ногами, но и быть готовыми к несчастным случаям. Бригада Снайпса трудилась на западном склоне Шанти. Поскольку Макинтайр так и не оправился после инцидента с летающим змием, на его место был нанят человек по фамилии Генрисон. Они с Россом приходились друг другу троюродными братьями и вместе росли в низине Беарпен-Коув. Обладатели пытливого ума, оба смотрели на мир и его обитателей с иронией и пессимизмом. Это их общее качество Снайпс не преминул отметить, намекнув, что рассчитывает в будущем сделать уныние предметом интереснейших философских дискуссий.

Накануне шел затяжной холодный дождь, и уже к середине утра рабочие стали походить на свежевылепленных из грязи, но еще не получивших бессмертную душу Адамов. Когда Снайпс подал сигнал на перерыв, участники бригады даже не стали искать укрытие под защитой развесистых деревьев, а просто бросили инструменты и осели на топкую землю, кто где стоял. И все как один повернулись, чтобы устремить тоскливые взгляды в сторону лагеря с его обещанием тепла и сухости в конце дня. Впрочем, в этих взглядах можно было прочесть и сомнение, словно лесорубы почитали само существование лагеря за некий фантазм, порожденный игрой пустой надежды в раскисших от избытка воды головах.

Достав табак и сигаретную бумагу, Росс обнаружил, что те промокли и едва ли займутся даже в том маловероятном случае, если ему удастся найти сухую спичку.

– Мне в штаны столько земли набилось, хоть кукурузу сажай, – жалобно сообщил он.

– У меня в волосах грязи не меньше. Хватит законопатить бревна в стенах целой хижины, – похвастал Генрисон.

– Даже жаль, что я человек, а не боров. Наслаждался бы жизнью, валяясь в этой слякоти, – подхватил Стюарт и со вздохом посетовал: – Хуже работенки в целом мире не сыщешь.

Данбар кивнул в сторону лагеря, где на крыльце лавки переминались с ноги на ногу соискатели, готовые безропотно терпеть дождь, доказывая нанимателям свою выдающуюся стойкость.

– И все же находятся люди, кому такая работа очень даже нужна.

– И с каждым днем их все больше, – кивнул Генрисон. – Так и сыплются с вагонов, идущих через Уэйнсвилл, что твои блохи с гончей.

– Едут и едут изо всех мест, – согласился Росс. – Раньше я думал, что людям нигде не живется так тяжело, как в наших холмах, но нынешняя депрессия, похоже, разнесла беду по всей стране от края до края.

Несколько минут мужчины молчали. Росс продолжал мрачно разглядывать свою мокрую самокрутку, а Снайпс соскребал грязь с некогда пестрого комбинезона, пытаясь очистить хоть небольшие участки ярких красок. Стюарт достал карманную Библию, которую берег от дождя, оборачивая квадратным лоскутом клеенки. По мере чтения губы у парня шевелились, складывая слова.

– А что, как там дела у Макинтайра? Стало ему получше? – спросил Данбар, когда Библия была аккуратно завернута в клеенку и возвращена в карман.

– Ничуть не бывало, – вздохнул Стюарт. – Его благоверная засунула мужа в больницу для нервических, и там решили, что Макинтайра следует глушить электрическим током. Чем какое-то время и занимались.

– Электрическим током? – вскинулся Данбар.

Стюарт кивнул.

– Уж так решили врачи. Говорят, это новое слово медицины, в Бостоне и Нью-Йорке все от него в полном восторге. Короче, взяли парочку проводов вроде тех, что торчат из аккумуляторов в машинах, подцепили их к ушам Макинтайра и пустили ток.

– Господи помилуй! – ахнул Данбар. – Кто он им, человек или лампочка?

– Его супружница противилась этим выходкам, и я с ней согласен, – сказал Стюарт. – Кому только на ум взбрело, будто такие выкрутасы могут принести пользу?

– Тут есть научный принцип, – возразил Снайпс, впервые заговорив с тех пор, как лесорубы остановили работу. – Тело нуждается в определенном запасе электричества, чтобы продолжать действовать; в точности как радио, телефон или даже сама Вселенная. Представьте, что у Макинтайра будто бы разрядилась внутренняя батарея и теперь ее нужно снова расшевелить. Электричество – лучший друг человека, если не считать собак.

Стюарт помолчал, обдумывая услышанное, и спросил:

– Тогда как вышло, что в столице штата электрическим током казнят убийц и прочих мерзавцев?

Качая головой, бригадир воззрился на парня точь-в-точь как школьный учитель, которому в каждом классе попадается хоть один непутевый балбес.

– Электричество ничем не отличается от прочих явлений природы, Стюарт. Есть два вида людей, хорошие и плохие, как и погода на дворе бывает двух видов, хорошая и плохая. Сечешь?

– А как насчет тех дней, когда идет дождь и это хорошо для урожая бобов, но одновременно плохо, потому что человеку хотелось порыбачить? – встрял Росс.

– Это не имеет касательства к теме нашей беседы, – покосился на него бригадир и снова повернулся к Стюарту: – В общем, ты уже наверняка сообразил, к чему я клоню: все сущее делится на хорошее и плохое. Так?

Парень кивнул.

– Что ж, – продолжил Снайпс, – вот вам научный принцип во всей красе. Короче говоря, к Макинтайру доктора применяли благой вид электричества: проникая в человека, такие разряды просто-напросто возвращают тело в норму, наводя порядок во внутренних процессах. К преступникам же применяется совсем иной вид, способный дочерна прожарить им мозги и потроха, – скверный вид электричества.

К полудню дождь не ослаб; однако Серена, не вняв протестам супруга, оседлала своего арабского мерина и поскакала проверять южный фронт работ, где бригада Гэллоуэя рубила деревья по склонам над ручьем Стрейт-Крик. Даже в солнечные дни угол наклона гор не позволял уверенно держаться на ногах, а под дождем рабочие и вовсе уподобились морякам на пляшущей в шторм палубе. Все усложнялось тем, что в бригаде появился новый рубщик – юноша лет семнадцати, достаточно крепкий, но неопытный. Гэллоуэй как раз показывал, где следует сделать засечку на стволе белого дуба с бочку толщиной, когда топор уже начал движение вперед, а колено новичка подкосилось, лишая его опоры.

С негромким чавкающим звуком лезвие топора врезалось в дерево, и Гэллоуэй расстался с кистью левой руки. Кисть упала первой; отрубленная подчистую, она шлепнулась оземь ладонью вниз и подогнула под себя пальцы, сразу напомнившие лапки умирающего паука. Отшатнувшись, Гэллоуэй упер спину в ствол белого дуба; кровь из задранного кверху запястья щедро заливала рубашку и джинсы. Стоявший рядом пильщик с оторопью уставился на отрубленную кисть, а затем – на запястье бригадира, словно не в силах уразуметь, как одно могло еще совсем недавно быть частью другого. Юноша-рубщик тем временем выпустил рукоять топора из ослабших пальцев. Оба работника, казалось, обратились в каменные столбы и не двинулись с места даже после того, как ноги изменили Гэллоуэю и сложились под ним. Бригадир по-прежнему прижимался к дереву и, сползая по нему, изрядно оцарапал себе спину шершавой корой – прямо сквозь фланелевую рубаху.

Подоспевшая Серена, сойдя с лошади, сняла пальто, под полами которого уже несколько месяцев успешно прятала беременность. Из седельной сумки она достала карманный нож, быстро срезала с мерина поводья и обвязала ими предплечье пострадавшего. Кожаные ремни туго стянули мышцы, и кровь наконец перестала хлестать из обрубленного запястья Гэллоуэя. Рабочие подняли раненого бригадира на спину мерина и удерживали в седле, пока хозяйка не устроилась позади. Серена обхватила Гэллоуэя за талию и, крепко прижав его к своему округлившемуся животу, поскакала обратно в лагерь.

Едва она добралась туда, Кэмпбелл и еще один работник, случившийся поблизости, поспешно стащили Гэллоуэя с мерина и отнесли в лазарет доктора Чейни. Вошедший через несколько минут Пембертон посчитал, что смотрит на будущего мертвеца: Гэллоуэй прерывисто дышал, лицо было белее мела, а глаза закатились, словно он уже расстался с бренным миром. Вылив на обрубок запястья пузырек йода, Чейни отер кровь с предплечья Гэллоуэя, чтобы проверить жгут.

– Чертовски хорошая работа, кто бы его ни накладывал, – похвалил доктор и, обернувшись к Пембертону, вполголоса заметил: – Если собираетесь дать ему шанс, придется доставить пострадавшего в больницу. Готовы помочь?

– Без поезда здесь не обойтись, – покачал головой Пембертон.

– Отвезу его на своей машине, – предложил Кэмпбелл.

Пембертон повернулся к Серене, которая наблюдала за происходящим с порога. Та кивнула. Кэмпбелл махнул рукой, подзывая рабочего, который помогал занести Гэллоуэя в вагончик, и вместе они подняли раненого со стола. Закинув обе его руки себе на плечи, они вдвоем потащили бригадира к «доджу» Кэмпбелла. Носки ботинок Гэллоуэя прочертили две неглубокие борозды в размокшей земле. Только когда они добрались до машины, пострадавший пришел в себя настолько, что смог говорить. Повернув голову в сторону лазарета, от дверей которого вслед ему смотрели Пембертон и доктор Чейни, он с трудом прохрипел:

– Я выживу. Так было предсказано.

Когда машина управляющего отъехала, Пембертон снова оглянулся на жену, но та уже вскочила на арабского мерина и повернула назад, к лесным склонам у берегов Стрейт-Крик. Пальто Серены так и осталось в лесу, и теперь Пембертон заметил, как несколько рабочих с изумлением провожают взглядами ее живот. Он подозревал, что до сей поры рабочие полагали его супругу существом вне пола, грозным природным явлением наподобие дождя или молнии. Как и остальные, доктор Чейни тоже не замечал ее беременности, и это лишний раз подтверждало убежденность Пембертона в том, что медицинские познания их лагерного врача в лучшем случае довольно скромны.

Пембертон уже собирался вернуться к оставленным в конторе бумагам, когда, повернувшись к баракам поодаль, заметил на крыльце одного из них мать Гэллоуэя; ее затянутые мутью незрячие глаза были обращены в сторону недавнего переполоха.

Неделю спустя Гэллоуэй вернулся в лагерь пешком. Ему довелось видеть достаточно страдальцев, искалеченных этой работой, и он прекрасно понимал, что Лесозаготовительная компания Пембертонов не станет утруждать себя чрезмерным человеколюбием, учитывая тем более ежедневный наплыв все новых людей, умоляющих о найме. Увидев знакомое лицо, Пембертон было решил, что Гэллоуэй явился забрать свою мать из лагеря и доставить в их старое жилище в долине Коув-Крик. Тем не менее, дойдя до своего барака, лесоруб не остановился, а продолжал идти; при ходьбе его туловище чуть заметно кренилось вправо, словно отказываясь признать потерю руки. Двигаясь прежним курсом, он вскоре прошел долину насквозь и начал подниматься на склон – туда, где работали бригады. Пембертон мельком подумал, уж не планирует ли Гэллоуэй отомстить за утрату левой кисти, но пришел к выводу, что это не обязательно плохо, ведь такой исход может побудить других рабочих действовать с большей осмотрительностью.

Когда Гэллоуэй вернулся, шагая рядом с правящей мерином Сереной, Пембертон находился в комнате за конторой, коротая вечер в обществе доктора Чейни. Уже почти совсем стемнело, и Пембертон то и дело выглядывал в окно, дожидаясь появления жены. Миновав контору, Серена свернула к конюшне, причем однорукий последовал за ней, подстраивая свой шаг так, чтобы держаться вровень с крупом арабского скакуна. Через несколько минут они появились снова; бывший бригадир и теперь шел чуть позади Серены, напоминая верного пса, еще не выучившего команду «рядом!». У них состоялся короткий разговор на прощание, после чего лесоруб удалился в сторону барака, где жила его мать.

– Нужно оставить Гэллоуэя в штате, – объявила Серена, усевшись за стол и наполняя тарелку снедью с общих блюд.

– Какой от него прок, с одной-то рукой? – удивился Пембертон.

– Он готов исполнить все, о чем бы я ни попросила. Все что угодно.

– Хочет стать вашей правой рукой, одной только правой и обладая? – хмыкнул доктор Чейни, поднимая голову от своего ужина. – Подходящее подспорье для женщины-левши, должен заметить.

– Вы удивитесь, доктор, узнав, на что способен человек вроде Гэллоуэя, даже будучи одноруким. Он более чем находчив и усерден.

– Потому ли, что вы спасли ему жизнь? – уточнил Чейни. – Как человек, сохранивший в свое время немалое количество жизней, готов заверить вас, моя милая: благодарность такого свойства почти всегда мимолетна.

– Не в этом случае. Мать заранее назвала сыну точное время, когда он многое потеряет, но все же будет спасен…

Доктор Чейни улыбнулся:

– Очевидно, речь шла о религиозном сборище под открытым небом, где его душа обретет спасение в обмен на содержимое кошелька?

– …Будет спасен женщиной, – продолжила Серена, – и дальше до конца своих дней станет выплачивать долг чести, защищая свою спасительницу и выполняя любые ее распоряжения.

– И по всему выходит, что спасительница – это вы? – с насмешливым разочарованием в голосе уточнил доктор Чейни. – Мне мнилось, что столь просвещенная леди не станет доверять гаданиям на кофейной гуще.

– Чему я доверяю, не имеет значения, – отрезала Серена. – Достаточно и того, что пророчеству поверил Гэллоуэй.

Глава 19

На следующей неделе на склонах Шанти произошло еще два несчастных случая: сорвавшееся с несущего троса бревно придавило одного рабочего, а два дня спустя стрела трелевочного агрегата с разворота вонзила пятидесятифунтовый металлический зубец в череп зазевавшемуся второму. Кое-кто из лесорубов начал носить на шее вырезанные вручную деревянные крестики, другие предпочли высушенные кроличьи лапки, кусочки магнитной руды, мешочки с солью, конские каштаны, наконечники стрел и даже железные подковы. Третьи носили в карманах талисманы, берегущие от конкретных напастей: безоары для отвода ядов, омелу для предотвращения ударов молнии, агат, удерживающий владельца от падений, всевозможные счастливые монеты и игральные карты от двойки до туза, заткнутые за шляпные ленты. Несколько рабочих, причислявших себя к племени чироки, полагались на собственные амулеты: крест-камни, пучки перьев и связки приносящих удачу растений. В меньшинстве остались те, кто реагировал на волну трагических происшествий, прикладываясь к припрятанной бутыли виски. Кое-кто перенял у Снайпса манеру одеваться по возможности ярко и пестро; таких было видно издалека, когда они брели по склонам, напоминая не столько лесорубов, сколько горстку отвергнутых шутов, плетущихся ко двору более хлебосольного правителя. Несколько человек даже подумывали уволиться; большинство же сочло за лучшее проявлять особую бдительность. И лишь считаные единицы наплевали на всякую осторожность, заранее смирившись с мыслью о преждевременном и мучительном конце.

Бригада Снайпса работала в расщелине хребта Биг-Форк, которая выглядела так, словно крутой склон был поделен здесь надвое ударом гигантского колуна. По дну узкого ущелья бежал ручеек, вдоль которого росли деревья: немного желтых тополей, а в основном – платаны, березы и тисы. По мнению Снайпса и Кэмпбелла, эти деревья не стоили труда по их вырубке: процесс долгий и чрезвычайно опасный, поскольку бригадам придется работать едва ли не вплотную друг к дружке. Пембертон, однако, настоял.

Когда нервы натянулись особенно туго, а шальное бревно выскользнуло из стального захвата, чтобы скатиться вниз, Снайпс устроил своим рабочим перерыв. График такого не предусматривал, но бригадир решил, что четверть часа простоя наверняка обойдется Лесозаготовительной компании Пембертонов дешевле, чем время той же бригады, потребное на доставку раненого в лагерь. Пытаясь отдышаться, мужчины сгрудились у ручья на дне расщелины.

Было уже за полдень, но в узкую теснину попадало совсем мало света. Вокруг нестройной толпой унылых теней возвышались лишенные листвы деревья; особенно жалко выглядели платаны с побелевшей за зиму корой. Работа в расщелине кипела с полудня вчерашнего дня, и Снайпс рассудил, что именно окружающий бригаду неизбывный мрак привел людей в такое мрачное, фаталистическое состояние духа. Его подчиненные стали менее осторожны, чем стоило бы, и бригадир просто обязан был сообщить им об этом.

– Существует философская причина, отчего позитивный взгляд на вещи называется солнечным настроем, – объявил Снайпс из-за развернутой газеты. – Те, кому повезло проводить под солнцем весь день до самого заката, не знают забот.

Накрошив табаку в подставленную бумажку, Росс поднял на бригадира глаза.

– То есть, гуляй я посреди залитой солнцем пустыни без глоточка воды во фляге, меня бы это ничуть не озаботило? – с сомнением уточнил он, прежде чем вернуться к скручиванию сигаретки.

– Не стоит понимать так буквально, – бросил Снайпс, опуская газету и оглядывая заодно с Россом и Генрисона. – Я говорю, что количество солнца, которым наделяется человек, может влиять на его самочувствие. А в таком сумрачном месте окружающая среда просачивается прямо внутрь.

– Может быть, как раз недостаток солнца и сгубил проповедника Макинтайра? – предположил Стюарт. – Он ведь вырос в самом глухом углу этого округа. По его словам, у них в ущелье стояла такая темень, что приходилось пробивать ломом дыры в стенах хижины, чтобы впустить хоть немного света.

– Кстати, как делишки у Макинтайра? – спросил Данбар.

– Это как посмотреть, – ответил Стюарт. – В прошлую пятницу его выписали из нервной больницы в Моргантоне. Теперь он почти все время лежит дома, не высовывает носа из-под одеяла и пока не проронил ни словечка.

– Предложи его супружнице насадить Макинтайра на шест и воткнуть посреди кукурузного поля, – угрюмо сказал Росс. – Тогда он сможет обрести потребный «солнечный настрой», пока будет распугивать ворон.

Встав и потянувшись, Генрисон смерил бригадира хмурым взглядом.

– Гляжу, ты нашел подходящий лоскут прикрыть свободный кусок на кармане, Снайпс, – заметил он. – Какого цвета эта тряпка, сиреневая или красная? Сдается мне, где-то между.

Развернувшись, лесорубы дружно уставились на безумную радугу, в которую обратился каждый дюйм комбинезона их бригадира.

– Это мальвовый, – ответил Снайпс.

– В жизни своей не слыхал про этакий цвет, – сказал Данбар.

– Что с того? – парировал бригадир. – Прямо на него ты и глядишь.

– Не обижайся, Снайпс, но я по-прежнему не вижу никакого смысла так наряжаться, – сказал Данбар. – Тебя словно целиком зашили в лоскутное одеяло, сворованное из дурдома.

– Я уже объяснял вам научную подоплеку ярких цветов – как и действие на человека недостатка солнца, – напомнил Снайпс и скорбно вздохнул. – Таково извечное бремя истинного ученого или философа. Большинство же людей прозябают впотьмах, а потом жалуются, что ничего не видят.

Он сложил газету и поднялся, блистая безумным колоритом. Сощуренные глаза бригадира были устремлены не на работников, а куда-то на восток, словно бы держали совет с душами ученых предшественников, которые, подобно самому Снайпсу, несли огонь просвещения сквозь непросвещенную толпу, желавшую только одного: погасить этот светоч. Росс тем временем чиркнул спичкой о каблук ботинка и прикурил самокрутку. Подняв спичку повыше, он наблюдал, как та догорает до самых пальцев, а затем потушил взмахом запястья и выпустил струйку дыма в сторону Снайпса.

– Гэллоуэй вернулся, – сообщил Данбар.

– Вот тебе и тьма, Снайпс, – буркнул Росс. – Стоит ему пройти где-то поблизости, и всё кругом будто черной пеленой затягивает.

– Истинная правда, – с готовностью подтвердил Данбар.

– Тут не без дьявольских происков, – согласился Генрисон.

– Я слыхал, его рука, упав на землю, еще долго продолжала сжимать и разжимать пальцы, словно пыталась придушить кого-то, – поведал Данбар. – Чуть ли не пять минут кряду.

– Я б не удивился, – кивнул Стюарт.

– Никто не хотел трогать эту руку даже после того, как она перестала шевелиться, – добавил Данбар. – Насколько мне известно, она так и лежит в том лесу, где упала.

– Я бы тоже не стал ее поднимать, – поежился Генрисон. – По крайней мере, без рукавиц и щипцов.

– Да я бы лучше бешеную собаку погладил, чем стал бы трогать ту руку, – подхватил Данбар. – У Гэллоуэя зараза явно похуже бешенства.

– Не поспоришь, – сказал Росс, стряхивая пепел с кончика самокрутки. – Одно радует: его бригада вкалывает на другом фронте. И дамочка, которая посчитала Гэллоуэя достойным спасения, тоже где-то там.

Лесорубы согласно забормотали себе под нос.

– Люди говорили, вовсе не наложенный жгут остановил ему кровь, – не успокаивался Данбар. – Та женщина просто велела крови перестать литься – и больше не вытекло ни капли.

Стюарт страдальчески скривился.

– Зря я только вас слушал. К чему эти россказни про руку, которая пальцами шевелила, и про все остальное? Теперь весь день только об этом и буду думать. Сплошное беспокойство.

– Ну, если мы хорошо поработаем, то к завтрашнему дню выберемся из этой теснины, и всем сразу станет лучше, – заключил Снайпс, сверяясь с часами. – Пора заняться делом.

Данбар и Росс последовали за бригадиром через ручей к желтому тополю, самому высокому из деревьев, которым расщелина дала пристанище. Снайпс сделал засечку, чтобы тополь рухнул в противоположную сторону от работников, и при этом нацелил ствол так, чтобы, падая, тот не зацепился за нависшую рядом скалу. Данбар и Росс взяли восьмифутовую поперечную пилу, а бригадир вбил самый крупный из клиньев. При падении тополя ветви задели соседний платан и оторвали от ствола изрядной толщины сук длиной с рейку забора. Еще несколько минут обломок болтался в шестидесяти футах от земли, запутавшись в верхних ветках платана; один его конец щетинился мелкими ветками, другой же был скошен и заострен. Потом сук высвободился и полетел было к земле, но несколькими дюймами ниже застрял вновь; острый конец медленно опускался, хотя сук еще несколько мгновений провисел в неопределенности, будто собираясь с силами.

Наконец, обратившись в копье, сук полетел прямиком в Данбара, не успевшего выпрямиться после первого удара, нанесенного топором по стволу платана, и вошел в тело лесоруба как раз между ключицей и хребтом. Лицо Данбара ткнулось в землю одновременно с коленями, туловище выгнулось дугой. Длинная белая ветвь, однако, не сломалась после удара и не выскользнула из плоти; она так и торчала в спине Данбара, подобно застывшему разряду молнии, – и лишь когда свободный конец обломка поддался силе тяжести, тело пострадавшего медленно, почти благоговейно выпрямилось и приподнялось, позволив ему в последний раз оглядеться. Снайпс опустился на колени рядом с обреченным товарищем и, желая ободрить, положил руку ему на плечо. Взгляд Данбара сместился, отмечая присутствие бригадира, но, покидая этот мир, молодой лесоруб не произнес прощальных слов и даже не испустил последнего вздоха – лишь единственная слезинка набухла в уголке его правого глаза, а потом скатилась по щеке. С тем он и умер.

– Похоже, в последние несколько недель смертность среди наших работников обрела невиданный размах, – посетовал в тот вечер за ужином доктор Чейни. – При Уилки и Бьюкенене несчастных случаев со столь печальным исходом было как будто поменьше.

– Сейчас людям приходится работать на более крутых склонах, – объяснила Серена, – а из-за постоянных дождей почва под ногами теряет надежность.

– Да уж, в прошлые годы осадки нас не особо беспокоили, – добавил Пембертон.

Занеся над тарелкой вилку и нож, доктор Чейни сноровисто срезал шкурку со своего ломтя ветчины.

– Так вот в чем разгадка? В любом случае затяжная депрессия гарантирует нам постоянный приток рабочей силы на замену павшим. Люди готовы проехать в товарном вагоне две сотни миль, едва заслышав о возможности хоть что-то заработать. Вчера на станции я видел новоприбывших, с два десятка человек. Все в лохмотьях, вылитые чучела с огорода, и почти такие же тощие.

Постучав в дверь, вошли две девушки с чашками и кофейником. Лишь когда они удалились, унося грязные тарелки, доктор Чейни заметил в соседней комнате Гэллоуэя, стоявшего у окна. Свет в конторе не был включен, и неподвижный силуэт мог показаться лишь тенью – разве что чуть более густой среди прочих.

– Должен заметить, миссис Пембертон, это недавнее пополнение в вашем зверинце скорее напоминает верного пса, чем человека. То, как Гэллоуэй следует за вами, куда бы вы ни шли… – Доктор Чейни взял пальцами кусок ветчины с блюда и помахал им, будто готовясь бросить на пол. – Скажите, вы разрешаете ему лакомиться объедками со своего стола?

Серена поднесла кофейную чашку ко рту и слегка наклонила ее. Пембертон наблюдал за блеском золотых искорок в радужках глаз жены. Наконец она опустила чашку и только после этого повернулась к доктору, безмолвно подтверждая, что его реплика услышана.

– Сперва орел, теперь эта двуногая собака… – невозмутимо продолжал Чейни. – Вы заводите самых необычных питомцев, миссис Пембертон, и при этом отлично их натаскиваете! Как считаете, можно ли приучить одну из тех очаровательных девиц, что убирали здесь со стола, еженощно следовать за мной в постель?

– С какой же целью, доктор?

– Мне известно верное средство от их девичества.

Серена прикрыла глаза, но тут же распахнула их вновь, словно желая лучше рассмотреть Чейни, прежде чем дать ответ. Ее взгляд обрел холодное спокойствие, разве что тень презрения поселилась в серых радужках.

– Жаль только, вы не обладаете этим средством, – уронила Серена.

– Миледи, ваши остроты до крайности несправедливы, – приняв насмешливо-архаичный тон, посетовал Чейни. – К тому же им недостает доброго юмора.

– Это вам недостает юмора, доктор, хотя должно быть наоборот, ведь вы холерик, а я флегматик.

– Классификация, устаревшая давным-давно, – вставил Чейни.

– Отчасти вы правы, – согласилась Серена, – и все же я считаю ее вполне применимой к сути человеческой натуры. Огонь был притянут огнем, мы с Пембертоном встретились, и темперамент нашего ребенка будет подобен нашему.

– Почему вы так в этом уверены? – осведомился Чейни. – В конце концов, даже родители неверно истолковали вашу натуру.

– О чем вы?

– Об имени, полученном вами при крещении.

– Еще одна шутка мимо, – улыбнулась Серена. – Родители нарекли меня еще до того, как я покинула материнскую утробу. Видите ли, я свирепо толкалась, спеша выбраться наружу.

– Но как они узнали пол будущего ребенка?

– Им сообщила повитуха.

– Повитуха… – в задумчивости повторил доктор Чейни. – Кажется, по части пережитков Средневековья запад Каролины все же уступает Колорадо. – Промокнув губы салфеткой, он поднялся и выглянул в окно. – Еще достаточно светло, чтобы поискать в ручье пиявок, – сухо заметил он. – После чего я, возможно, займусь прикладной френологией[25]. И постараюсь улечься пораньше: несомненно, в понедельник нас ожидают новые жертвы.

Сделав последний глоток кофе, доктор Чейни поставил опустевшую чашку на стол и вышел.

– Хороший песик, – бросил он Гэллоуэю, проходя по темному помещению конторы.

Пембертон не сводил глаз с огромного живота жены. «Огонь был притянут огнем…» – повторил он про себя.

– Что новенького? – прервала его раздумья Серена.

– Ничего из ряда вон, кроме звонка Харриса, – ответил Пембертон. – Выяснилось, что на самом деле Сесилы не поддерживали Уэбба и Кепхарта в сделке по участку в округе Джексон.

– Как Харрис об этом прознал?

– Выпытал у банкира Сесилов в Эшвилле. Но Харрис все равно клянется выяснить, кто их финансировал.

– Не думаю, что за ними кто-то стоял, – заявила Серена. – Мне кажется, это с самого начала была хорошо продуманная уловка. Им позарез требовалось заинтересовать Харриса этим участком, заставить отказаться от земли Таунсенда. И хитрость сработала.

Глава 20

Дому требовался ремонт, которым стоило бы заняться в первые же теплые весенние дни, но Рейчел была настолько измотана работой в лагере и уходом за Джейкобом, что неделю за неделей откладывала дело на потом. Лишь перевернув на кухне лист настенного календаря с рекламой «Венского сиропа»[26] и увидев жирные буквы «Июнь», Рейчел поняла, что затягивать с ремонтом больше не годится. В следующее воскресенье, вместо того чтобы пойти в Уэйнсвилл и отправиться на поезде в лагерь лесорубов, она одела сына в комбинезон, который вдова Дженкинс скроила из спецовки, найденной Рейчел в отцовском комоде, а сама влезла в самое заношенное из своих платьев.

Рейчел усадила ребенка на траву играть с паровозиком, который Джоэл подарил ему на Рождество, и прислонила к стене дома грубую лестницу, которую отец смастерил на индейский манер, подвязав толстые ветки ремнями из воловьей кожи к двум шестам из акации. При каждом шаге вверх высохшие кожаные петли отчаянно скрипели. Оказавшись на крыше, Рейчел начала внимательно осматриваться, отыскивая знаки, которым научил ее отец. Такие нашлись на сливной доске над окном: там, где прошлой зимой солнце растапливало ночную наморозь, дерево начало подгнивать. Рейчел подняла топор с широким лезвием и покачала его в ладонях, нащупывая верный баланс.

Уперев ноги как можно тверже, Рейчел осторожно занесла инструмент, собираясь заново обтесать доску. Топор показался неподъемным с самого начала, но с каждым ударом делался все тяжелее. Наутро у нее все будет болеть. Через десять минут Рейчел опустилась на колени передохнуть, и в глаза ей бросился конек крыши: точность крепления бревен в половину «ласточкиного хвоста». Отец строил эту хижину с особым тщанием; даже место, где он ее поставил, не было случайным. Сперва отец поискал и нашел выступавшую из земли гранитную проплешину под очаг, а неподалеку – непересыхающий родник из тех, что старики зовут «долгой водой». Дом был сложен из бревен белого дуба и покрыт кедровыми плашками черепицы. Больше всего прочего Рейчел нравилось, что отец поставил дом на западном склоне: солнце поздно заглядывало в гости, зато дольше не гасло, до самого заката.

Она снова подобрала топор. Плечи успели налиться свинцом, на ладонях вздулись водянистые мозоли. Ей подумалось, как было бы здорово очутиться сейчас в церкви: не только ради возможности с кем-то поболтать или умиротворяющих проповедей Болика, но и ради той легкости, с какой можно было бы просто сидеть на скамейке без особых забот, не считая Джейкоба на руках, – а порой даже и без него, ведь на время службы вдова Дженкинс частенько сажала малыша к себе на колени. «Теперь только через неделю», – вздохнула про себя Рейчел.

Закончив обтесывать доску, она спустилась по лестнице и присела рядом с Джейкобом. Внимательно изучила дом, в то время как утреннее солнце, поднимаясь над восточным хребтом, стирало со склонов последние тени. В бревенчатых стенах дома появились щели, сквозь которые порой даже пробивался свет. Ничего удивительного: просто результат оседания хижины и долгой зимы с чередованием морозов и оттепелей. Сходив в сарай, Рейчел вернулась с найденными там мастерками и ведром из-под корма для скота. Собрала старый конский помет, зачерпнула тины с болотистого дна ямы под родником и размешала смесь до консистенции кукурузной каши, с теми же комочками и плотностью. Один из мастерков протянула Джейкобу:

– Может статься, однажды тебе пригодится такое умение. Так что смотри в оба, как это делается.

Зачерпнув мастерком смеси из ведра, она бросила несколько порций на дощечку и, держа ее в левой руке, стала закладывать кашу в щели между бревнами, замазывая их.

– А теперь сам попробуй. – Обхватив руку Джейкоба, она помогла ему окунуть мастерок в ведро и подцепить плоским лезвием порцию замазки. – Клади ровнее, – наказала Рейчел и направила ручонку сына к щели между двумя бревнами.

Когда наступило время полдничать, Рейчел прервала работу и ушла в дом. Для сына она приготовила кукурузную кашу на молоке, а сама съела кусок хлеба, запив его водой. С молоком кукурузный хлеб всегда становился вкуснее, и Рейчел надеялась, что к следующей весне у нее хватит денег купить корову и получать столько молока, сколько они с Джейкобом смогут выпить. Шансы на это были: банка из-под кофе на верхней полке кладовки потихоньку наполнялась, в основном монетками на четверть доллара, десять и пять центов, но там же, на дне, лежали и несколько долларовых купюр. На другой полке стояли восемь банок с медом, половину из которых Рейчел собиралась продать мистеру Скотту.

Когда Джейкоб наелся, они вернулись во двор. Сынишку Рейчел усадила в короткой тени у хижины, а сама опять поставила лестницу, чтобы подтесать верхние бревна стен. Работая, время от времени она поглядывала на запад – не собираются ли там дождевые тучи, ведь перемена влажности могла свести на нет все труды. Все это время Джейкоб, сидя внизу, с увлечением наносил замазку – больше на бревна, чем на щели. В лесу за хижиной забормотал вальдшнеп, а вскоре в вышине пронеслась стайка златоперых щеглов – верный признак близкого наступления настоящего лета.

Прошел час, и ребенок, конечно, успел подмочить пеленки, но шума по этому поводу не поднял, а потому сперва Рейчел решила заняться ремонтом дымохода. Исступленные зимние ветра вытолкнули с мест четыре плоских камня, а один и вовсе сбросили вниз – он лежал разбитым почти у самой изгороди. Рейчел принесла из сарая пустой мешок и разложила его рядом с тремя целыми камнями, после чего отправилась к ручью за четвертым. Подходящий камень нашелся у тенистой запруды; его шершавость сглаживал зеленый мох, который с легкостью отслаивался, почти как старая краска. Берега окрасились яркими брызгами пенстемонов, и Рейчел глубоко вдохнула свежий аромат цветков – в жаркий день нет ничего лучше, ведь их запах словно охлаждает голову изнутри. Еще несколько минут Рейчел простояла у запруды, глядя в воду, где плавало ее отражение, а под ним сновали суетливые головастики, темными слезами скользившие по песчаному дну. Тут можно было усмотреть дурное предзнаменование, но Рейчел предпочла увидеть благой знак в виде буйного цвета пенстемонов, которые, как и она сама, пережили суровые холода. Она подняла подходящий камень и вернулась к дому.

Перекинув мешок через плечо, Рейчел взобралась по лестнице, держась за нее одной рукой, и низко пригнулась над краем двускатной крыши, чтобы осторожно перебраться на нее, поближе к трубе дымохода. Установка камней напоминала складывание головоломки: требовалось подобрать тот бок камня, который плотнее прочих закрывал собой зияющую в кладке дыру. Наконец на место встал последний камень, и дымоход снова обрел прежнюю цельность.

Вполне довольная результатом, Рейчел не сразу слезла с крыши, а устремила задумчивый взгляд на запад, где у горизонта Северная Каролина граничила с Теннесси. Ей вспомнилась раскрашенная карта, висевшая в классе у мисс Стивенс, – но не тех времен, когда шестиклассник Джоэл сыпал остротами направо и налево, а в самое первое ее школьное утро, спустя всего пару месяцев после отъезда матери, когда мисс Стивенс развернула перед первоклашками пеструю карту, разноцветьем напоминающую лоскутное одеяло. И конечно, первым штатом, с которым их познакомила учительница, была Северная Каролина – вытянутая, очертаниями напоминающая наковальню и выкрашенная зеленым. Шестилетней Рейчел это было понятно, ведь даже зимой у них в штате зеленело немало растений – и остролисты, и ели, и рододендроны, и даже изумрудные облачка омелы среди голых серых веток. Когда же мисс Стивенс перешла к рассказу о Теннесси, красный цвет этого штата на карте показался неправильным. Когда отец показывал Рейчел расположенные в Теннесси далекие горы, те всегда были окрашены голубым, хотя на закате обретали розовый оттенок. «Может, поэтому и красный цвет?» – решила она, пока мисс Стивенс рассказывала о других штатах.

Оглядев починенную трубу дымохода еще разок, Рейчел спустилась по лестнице, подхватила Джейкоба на руки и несколько минут скептически изучала хижину.

– Еще одну зиму точно простоит, – определила она и уже собиралась уйти в дом, когда заметила ковылявшую по дорожке вдову Дженкинс. Все еще в воскресном наряде, та несла в тощей руке накрытую полотенцем плетеную корзинку.

Рейчел пошла ей навстречу, а малыш уже вовсю махал старушке рукой.

– Я подумала, раз уж тебе пришлось работать в свой выходной, соберу тебе ужин, – сказала вдова Дженкинс, кивнув на корзину. – Там жареная окра с беконом и немного кукурузной каши.

– Вы ужасно добры, – сказала Рейчел. – Мне и вправду пришлось потрудиться.

Вдова подняла глаза на крышу с дымоходом и несколько секунд внимательно изучала их.

– Хорошая работа, – похвалила она. – Даже твой отец не справился бы лучше.

Когда они вместе подошли к крыльцу, Рейчел присела на верхнюю ступеньку, но старуха только поставила корзину, а садиться не стала.

– Полотенце не даст бекону быстро остыть, так что дай-ка мне хоть минуту подержать этого негодника, – потребовала она, принимая Джейкоба в объятия и тиская, пока тот не рассмеялся. – Учитывая, как быстро он растет, моим старым рукам это очень скоро будет не по силам. – Напоследок чмокнув мальчика в макушку, она вернула его Рейчел. – Я пойду, а вы поужинайте и хоть немного отдохните.

– Лучше посидите с нами пару минут, – попросила Рейчел. – Я всегда рада немного поговорить.

– Хорошо, но только пару минут.

Солнце уже опустилось настолько, что воздух стал остывать, и впервые за день ветви на вершине белого дуба закачались под ветерком. Жившая у родника лягушка квакнула на пробу, распеваясь к вечеру. Рейчел знала, что очень скоро к хору присоединятся кузнечики и полевые сверчки. Их такие надежные, несущие покой и уверенность песни всегда помогали ей заснуть, хотя сегодня она наверняка справилась бы и сама.

– Джоэл Вон спрашивал про тебя сегодня после службы, – сообщила вдова Дженкинс. – Беспокоился, что ты или твой малыш могли захворать. Я сказала, у тебя появились кое-какие дела по дому. – Она помолчала, глядя прямо перед собой, словно увидела что-то в чаще леса за хлевом. – А Джоэл-то прямо в настоящего красавчика вымахал, как по-твоему?

– Да, мэм, – согласилась Рейчел. – Пожалуй что так.

– Вот с кем тебе бы не мешало любовь закрутить, – заявила старуха.

Обычно такое замечание заставило бы Рейчел зардеться, но не в этот раз. Она усадила Джейкоба к себе на колени и легонько пощекотала пушок у него на шее.

– Мне начинает казаться, что у нас, Хармонов, с любовью как-то не очень складывается, – призналась Рейчел. – У папы с мамой ничего не вышло, да и мне тоже не повезло.

– Ты совсем молоденькая. Любовь еще сумеет тебя удивить, – сказала на это вдова Дженкинс. – Сдается мне, у тебя все впереди.

Они немного помолчали.

– Вы, часом, не знаете, куда направилась моя мама, когда уехала? Отец не говорил, даже если я спрашивала.

– Нет, – вздохнула вдова Дженкинс. – Эйб встретил ее в Алабаме, еще когда служил в армии. Может, она захотела вернуться в родные места, не могу судить. Единственный раз, когда мы с твоим отцом про нее вспоминали, он признался, что твоя мать не говорила, куда собирается. Только и сказала, что в здешних краях жизнь для нее слишком тяжела.

– Почему?

– На полях сплошь камни да холмы, больно долгие зимы, да еще одиночество. Но хуже всего, по ее словам, что горы закрывали ей солнце. Мол, жить в этаком колодце – все равно что сгинуть в угольной шахте.

– Она хотела взять меня с собой?

– Пыталась. Так и заявила твоему папе: если он действительно тебя любит, то отпустит тебя с ней, ведь тогда твоя жизнь сложится куда лучше. Многие из местных с ней соглашались и упрекали твоего отца, что не отпустил тебя, оставил при себе. Считали, он поступил так назло твоей матери.

Сняв очки, вдова Дженкинс протерла стекла подолом черной юбки. Рейчел впервые увидела старуху без очков. Глаза, которые вечно казались выпученными, вдруг обрели нормальный размер. Вдова Дженкинс еще никогда не выглядела такой молодой: прятавшиеся за толстыми стеклами глаза оказались небесно-голубыми, с длинными ресницами, а высокие скулы, освободившись от золотистой оправы, разгладились. «А ведь когда-то она была моей ровесницей», – с изумлением поняла Рейчел.

– Как считаете, почему папа не отпустил меня? – спросила она.

– Не люблю плохо говорить о покойниках, – после небольшой паузы заметила старуха, – скажу лишь, что он был вспыльчив, как и все известные мне Хармоны. Твой дед был точно таким же. Но Эйб любил тебя. Никогда в этом не сомневалась, вот и ты не сомневайся. Открою тебе еще кое-что. Думаю, забирать тебя отсюда и не стоило: раз уж ты родилась в этих горах, они навсегда стали частью тебя. Ни в каком другом месте ты не обретешь настоящего счастья. – Вдова Дженкинс вновь надела очки и с улыбкой повернулась к Рейчел: – Или это просто глупые домыслы старой карги – насчет наших гор, я имею в виду. Как по-твоему?

– Не знаю. Да и откуда, если я никогда их не покидала?

– Что ж, я тоже провела здесь всю жизнь, но ты еще совсем девчонка, а нынешней молодежи не сидится на месте, – заметила старуха, не без труда поднимаясь на ноги. – Так что, если когда-нибудь поймешь, дай мне знать. – Наклонившись, она потрепала Джейкоба по маковке. – Увидимся утром, шалунишка.

После ухода вдовы Рейчел задержалась на крыльце еще ненадолго. Солнце успело скрыться за горными вершинами, и лоскуток долины словно сразу опустился еще ниже – так лесные звери зарываются в листья, обустраивая себе гнездо перед сном. В то же время густеющие тени будто заставили горы подступить ближе, склониться внутрь. Рейчел попыталась вообразить, каково было здесь жить ее матери, но не сумела: то, что маме представлялось темным колодцем, для Рейчел выглядело убежищем, и горы были точь-в-точь как огромные ладони – крепкие, но нежные, – которые обнимали ее, защищая и утешая. Такими, по мнению девушки, могли быть только руки самого Бога. Видимо, вдова Дженкинс права: здесь нужно родиться.

Рейчел подняла Джейкоба на руки.

– Пора ужинать, – объявила она малышу.

Глава 21

В поисках работы в лагерь постоянно прибывали все новые люди. Многие разбивали лагерь в долине, среди старых пней и сучьев, по нескольку дней терпеливо дожидаясь, пока из леса не принесут покалеченного или погибшего лесоруба, в надежде немедленно получить его место. Вместе с другими, менее настырными соискателями поселенцы шесть раз в неделю по утрам осаждали крыльцо лагерной лавки, и каждый старался выделиться из общей толпы, попасться на глаза спешащему мимо Кэмпбеллу.

Одни ходили без рубашек, щеголяя мощным телосложением; другие не выпускали из рук топоры, привезенные с ферм или из других лагерей, показывая готовность в любой момент приступить к валке леса; третьи демонстративно читали Библию, намекая, что они не мерзавцы и не коммунисты какие-нибудь, а люди набожные и благочестивые.

Многие из соискателей мусолили в руках рекомендательные письма, рисовавшие их таланты и надежность как лесорубов, или увольнительные справки с военной службы. Каждый был готов рассказать о голодных детях, братьях и сестрах, больных родителях и женах, и управляющий всех выслушивал с должным сочувствием, хотя, насколько эти рассказы влияли на его выбор, никто из рабочих понять не мог.

Серена продолжала каждое утро выезжать с передовыми отрядами лесорубов. Гэллоуэй вышагивал позади нее, болтая культей, словно сухая ветка – давно сгнившим фруктом. Пока Серена переходила от бригады к бригаде, никто из рабочих не заговаривал с ней о будущем ребенке и не косился на растущий живот хозяйки. И тем не менее все они, каждый по-своему, чтили ее беременность. Люди подносили всаднице ковши с родниковой водой, протягивали шляпы, полные малины или ежевики, а иногда – завернутые в листья папоротника соты с вязким вересковым медом. Кое-кто передавал через Гэллоуэя пинтовые банки с бодрящими настоями на диких травах, на молочае и лавре, мандрагоре и корне валерианы. Один лесоруб вознамерился подложить под родильное ложе Серены свой широкий топор с двойным лезвием, чтобы тем самым избавить роженицу от боли; другой принес кусок красной яшмы, усмиряющий кровотечение. Завидя Серену, бригадиры бежали ей навстречу, не позволяя лишний раз спешиваться. В жаркие дни лесорубы сразу вели мерина под сень еще оставшихся деревьев, чтобы уберечь Серену от палящих лучей.

Она часто принимала от работников родниковую воду, изредка пробовала поднесенные ягоды и мед. Банки с настоями однорукий складывал себе в мешок; пила ли потом эти снадобья Серена, никто не знал. Путешествуя за плечом Гэллоуэя от одной бригады к другой, банки издавали мелодичный звон, совсем как китайские ветряные колокольчики.

Бригада Снайпса трудилась в гордом одиночестве, поднявшись на самую вершину хребта Шанти. Во время утреннего перерыва лесорубы следили за перемещениями Серены среди бригад, работавших ниже и южнее. Стюарт с тревогой помотал головой:

– Будь здесь проповедник Макинтайр, он назвал бы такое обожание чистейшим идолопоклонством.

– Точно. Так бы и назвал, – согласно кивнул Снайпс. – А ему не стало лучше? Макинтайру то бишь.

– Разве что чуток, – ответил Стюарт. – Как раз настолько, чтобы жена запретила врачам долбить его электротоком.

– Какая жалость, – вздохнул Росс. – Я надеялся бросить его в реку, чтобы он перебил своим внутренним током целую кучу сомов. Поджарил их электричеством с той же легкостью, с какой люди крутят ручку на телефоне.

Развернув газету, бригадир пробежал взглядом передовицу.

– Что нынче пишут, Снайпс? – поинтересовался Генрисон.

– Похоже, учредители парка нацелились на земли полковника Таунсенда в Теннесси. Пишут, уже почти столковались о цене.

– Это самый здоровенный участок с тех пор, как «Чэмпион» выставил свои владенья на продажу, верно? – переспросил Генрисон.

– Так тут и сказано.

– А мне казалось, его уже выкупили Пембертоны, – нахмурился Генрисон. – Они довольно долго к нему приглядывались, пока Харрис не выманил их в округ Джексон.

– Я слыхал, Харрис поручил геологам отыскать в Джексоне большую медную жилу, – вмешался Стюарт.

– Медную? – удивился Генрисон. – Мне рассказывали, он искал там уголь.

– А я слыхал и того похлеще: от серебра и золота до Ноева ковчега и Большой Леденцовой горы[27], – ухмыльнулся Росс.

– Как считаешь, что он пытался найти на самом деле? – спросил Стюарт у Снайпса.

– Ну… – протянул бригадир, – речь может, конечно, идти о погоне за каким-нибудь из непреходящих сокровищ этого мира, ведь многие богатеи мечтают оставить свои имена в анналах истории именно таким способом… Но, зная Харриса, вряд ли его сильно заботит слава. – Умолкнув, он подобрал камушек и принялся крутить его между большим и указательным пальцами, словно монету, которую не решаются потратить. – Мне представляется, если брать напрямик, то Франклин отсюда милях в тридцати, не более, – подытожил Снайпс. – И этим сказано достаточно, чтобы вы сами доперли до остального.

Несколько секунд рабочие провели в молчании: бригадир невозмутимо вернулся к своей газете, а остальные продолжали озирать южные окрестности внизу. Серена тем временем направила мерина к боковой ветке железной дороги и вдоль нее двинулась дальше в лес.

– Я слыхал, что на завтрак и ужин она ест одну только чертову говядину, – сказал Стюарт. – Закаливает характер будущему ребенку. И мало того, по ночам она обнажает свой живот под лучами луны, впитывая всю ее нездешнюю силу.

– Кажись, кто-то подшутил над твоим легковерием, Стюарт, – ухмыльнулся Генрисон.

– Может, что и так, – вмешался Росс, – только если бы год назад вам сказали, что она обучит орла летать по окрестностям и таскать ей полосатых гремучников длиной с руку, вы бы тоже решили, что это дрянная шутка.

– Тоже верно, – согласился с ним Генрисон. – В наших горах таких, как она, еще не видывали.

На восьмом месяце беременности Серена проснулась от болей в нижней части живота. Пембертон отыскал доктора Чейни в лазарете – тот оказывал помощь рабочему с трехдюймовой щепкой, застрявшей в белке глаза. С помощью пинцета врач вытащил занозу, промыл рану дезинфицирующим средством и отправил рабочего назад в бригаду.

– Вероятно, у вашей супруги небольшое несварение, – предположил доктор Чейни, когда они вместе шли к дому.

Гэллоуэй ждал на крыльце; уже оседланный мерин Серены был привязан к нижней перекладине перил.

– Миссис Пембертон сегодня останется дома, – сказал однорукому хозяин.

Не ответив, Гэллоуэй тяжелым взглядом окинул черный саквояж в руке Чейни, пока Пембертон провожал доктора в дом.

Серена сидела на краю кровати: лицо совсем бледное; серые глаза, кажется, смотрят куда-то далеко, а дыхание еле теплится, – так бывает, когда держишь в руках что-то очень хрупкое или крайне опасное. Пеньюар Серены был распахнут, темно-синие волны шелка обнажили округлившийся живот.

– Ложитесь на бок, – распорядился доктор Чейни, доставая из саквояжа стетоскоп. Приложил его блестящий наконечник к животу беременной и несколько секунд внимательно вслушивался. Удовлетворенно кивнув, отвел стетоскоп от Серены, высвободил дужки и повесил аппарат на шею. – Все в полном порядке, мадам, – заверил пациентку доктор. – Для женщин вполне нормальна чувствительность к самой незначительной, порой даже воображаемой боли, тем паче в положении. По всей вероятности, у вас всего лишь легкое кишечное расстройство или, выражаясь не столь деликатным языком, обычный избыток газов.

– Миссис Пембертон не симулирует, – возразил врачу Пембертон, когда его жена с осторожностью вернулась в сидячее положение.

Чейни вернул стетоскоп в саквояж и щелкнул металлическим замком.

– Об этом не было и речи. Ведь дух, как уверяет поэт, «сам себе место: Небо может Адом соделать он, Ад – в Небо превратить»[28]. Разум украшает реальность по своей прихоти. Что человек воображает, то он и ощущает.

Пембертон с оторопью наблюдал, как Чейни заносит ладонь, намереваясь ободряюще похлопать свою пациентку по плечу. Вовремя вмешалось благоразумие, и рука была опущена.

– Уверяю вас, уже завтра ей станет лучше, – пообещал доктор Чейни, стоило им выбраться на крыльцо.

– А есть средство, способное помочь ей уже сегодня? – спросил Пембертон и кивнул на сидящего на ступеньках Гэллоуэя: – Он может сходить в лавку за лекарством. Или съездить в город, если потребуется.

– Конечно, – сказал доктор Чейни и повернулся к однорукому: – Сбегай в лавку да принеси хозяйке пакетик мятных леденцов. Когда у меня желудок капризничает, они просто чудеса творят.

Весь день Серена провела в постели. Она настояла на том, чтобы Пембертон ушел работать в контору, но он подчинился только после того, как жена приказала Гэллоуэю нести вахту в гостиной. Когда в полдень Пембертон заглянул проведать Серену, она сообщила, что чувствует себя лучше. Ближе к вечеру ее состояние не изменилось, хотя болезненная бледность так и не сошла. Супруги рано легли в постель, и Серена, засыпая, прижималась спиной и ягодицами к боку Пембертона, а правую ладонь мужа подложила себе под живот, как бы стремясь удержать ребенка на месте. С крыльца столовой доносилась музыка, и Пембертон погрузился в сон под тоскливое пение кого-то из рабочих о женщине по имени Мэри, бродившей по диким топям.

На следующее утро Серена рывком села в постели, откинула одеяло в сторону и левой рукой зажала промежность. Когда проснувшийся Пембертон спросил, что произошло, она промолчала. Вместо этого, словно принося клятву, она простерла к мужу руку: пальцы и ладонь были в крови. Пембертон рванулся с кровати, мигом влез в брюки и ботинки, набросил на себя рубашку, не потрудившись застегнуть ее. Потом подхватил на руки закутанную в пеньюар Серену и, проходя мимо ванной, сгреб с крючка махровое полотенце. Поезд уже готовился отбыть в первый за день рейс на лесопилку, и у путей толпились люди. Подбегая, Пембертон крикнул им, чтобы быстро отцепили от паровоза весь состав, кроме единственного пассажирского вагона. Рабочие засуетились, и, пока Пембертон со своей ношей лавировал меж грязных ям, кочегар бешено замахал лопатой, пополняя запас угля в тендере. Прибежавший из конторы Кэмпбелл помог внести Серену в вагон и уложить на сиденье. Пембертон велел ему срочно позвонить в больницу, чтобы врач и карета скорой помощи ждали их на станции, а затем как можно скорее перегнать туда же «паккард». Управляющий сразу выскочил из вагона, и супруги остались одни среди криков рабочих и нарастающего шума в котле «Шэй».

Присев на край сиденья, Пембертон зажал полотенце между ног у Серены, стараясь остановить кровотечение. Глаза его жены были закрыты, а лицо успело побледнеть до белизны мрамора, когда машинист наконец положил руку на рычаг, отпустил тормоза и потянул на себя регулятор хода. Пембертон слушал, как паровоз, казалось, невыносимо долго готовится начать движение: сперва пар поступает через клапан регулятора в приемные трубы и цилиндры, после чего поршни толкают шток заодно с коленчатым валом, затем карданный вал вращает шарниры, поворачивая шестерни, передающие движение еще дальше, и лишь потом понемногу оживают колеса.

Зажмурившись, Пембертон вообразил громоздкие механизмы локомотива шестеренками крохотных часов, которые вновь запускают время, замершее в тот миг, когда он увидел кровь на руке Серены. Вскоре стук колес набрал устойчивый ритм, и Пембертон открыл глаза и выглянул в окно; ему показалось, что поезд движется по дну глубокого прозрачного озера. Оставшиеся позади люди двигались чересчур медленно, словно преодолевая сопротивление водной толщи, – и Кэмпбелл, входящий в контору, чтобы звонить в больницу; и рабочие, высыпавшие из столовой, чтобы проводить взглядами паровоз с единственным вагоном; и Гэллоуэй, который, болтая бесполезной культей, выскочил из конюшни и побежал вслед за паровозом.

Оставив долину позади, поезд начал подниматься на хребет Макклюр. На вершине, где пути обступил густой лес, состав рванул вперед, набирая скорость. Пембертону вспомнилось, как Серена сказала ему однажды, что реально только настоящее. «Нет ничего, кроме сейчас», – повторил он про себя, держа жену за запястье и едва ощущая биение пульса под кожей. Когда поезд начал спускаться по склону, приближаясь к Уэйнсвиллу, Пембертон прижался губами к этому безвольно поникшему запястью.

– Только живи, – прошептал он, словно взывая к скудным запасам крови, еще сохранившимся в жилах жены.

К тому времени, как поезд подошел к станции, полотенце вымокло насквозь. За всю дорогу Серена не издала ни звука; Пембертон считал, что она бережет силы, но теперь понял, что жена давно лишилась чувств. Два санитара в белом перенесли ее из поезда в ожидавшую карету скорой помощи. Пембертон и врач из больницы забрались туда же следом за носилками. Врач, которому явно было за восемьдесят, приподнял ставшее алым полотенце и выругался.

– Во имя всего святого, почему ее не привезли раньше? – возмутился он и вновь сунул полотенце Серене между ног. – Этой женщине срочно нужна кровь, много крови. Какая у нее группа?

Пембертон не знал, а сама она уже не могла ответить.

– Та же, что и у меня, – объявил Пембертон.

В приемном покое больницы супругов уложили бок о бок на металлические каталки, подложив им под головы тонкие пуховые подушки. Закатав мужу рукав, врач ввел иглу ему в предплечье, а затем то же самое проделал и с Сереной. Две иглы соединялись тремя футами резинового шланга, посередине которого качалась груша насоса, которую доктор сразу сжал в кулаке. Удовлетворенный, он знаком пригласил медсестру в узкое пространство между каталками и вручил насос ей.

– Каждые тридцать секунд, – предупредил ее врач. – Если качать быстрее, вена может не выдержать.

Обойдя каталку по кругу, врач занялся Сереной, в то время как медсестра каждые полминуты сжимала резиновый шарик насоса, не отводя взгляда от циферблата настенных часов.

Приподняв руку с воткнутой в нее иглой, Пембертон ухватил медсестру за запястье.

– Дайте я сам покачаю.

– Не думаю, что…

Пембертон стиснул ей руку с такой силой, что медсестра ахнула и, разжав пальцы, позволила ему завладеть насосом.

Глядя на часы, Пембертон выждал пятнадцать секунд и сжал грушу. Потом повторил операцию еще раз, ожидая услыхать шипение или, на худой конец, бульканье кровотока в темно-серой трубке. Но никаких звуков не было, как не было и возможности заглянуть в непрозрачную резиновую кишку. С каждым сжатием груши Пембертон прикрывал глаза, представляя, как кровь, пульсируя, перетекает из его руки в руку Серены, а оттуда поднимается в правое и левое предсердия. Пембертон представил себе и само сердце – обмякший, сморщенный мешочек, медленно расправляющийся по мере наполнения живительной влагой.

Через дорогу от больницы располагалась школа, и сквозь открытое окно приемного покоя до Пембертона долетали веселые вопли детворы на перемене. Вошедший в палату санитар помог врачу поднять ноги Серены и держать их врозь, пока тот проводил осмотр. Вновь прикрыв глаза, Пембертон в очередной раз сжал грушу насоса. Он больше не сверялся с часами; его пальцы сжимались сразу, как резиновая трубка наполнялась кровью. Прозвенел далекий звонок, и детские крики стихли: ученики вернулись в классы. Отойдя от Серены, старик-врач кивнул санитару, чтобы тот опустил ноги пациентки.

– Давайте сюда столик с набором для лапаротомии, – бросил доктор помощникам.

Медсестра закрепила на лице Серены марлевую маску и капнула хлороформа на ткань. Санитар подкатил металлический столик к каталке больной и откинул белую хлопчатобумажную салфетку; блеснула стерилизованная сталь. Пембертон смотрел, как врач поднимает скальпель и вскрывает тело Серены – от лобка до пупка. Снова сдавил в пальцах грушу насоса, когда правая рука врача скрылась в сделанном разрезе, на мгновение приподняла багрово-синюшную пуповину, а затем опустила ее на место. Потом врач погрузил обе руки в живот Серены и вынул оттуда нечто серое и вялое, созданное, казалось, не из плоти, а из мокрой глины. Кровь, измазавшая тельце, служила единственным намеком на возможное присутствие в этом скользком комке какого-то подобия жизни, хотя бы в прошлом. Пуповина свернулась петлей на груди плода; Пембертон не знал, соединена ли она еще с Сереной.

Несколько секунд доктор пристально разглядывал ребенка. Затем, отвернувшись, передал его санитару.

– Положи туда, – велел старик, махнув на стоящий в углу палаты стол.

Прежде чем вновь заняться Сереной, врач поинтересовался у медсестры, сколько крови успел перекачать Пембертон.

– Больше пятисот кубиков. Попытаться остановить его?

Врач покосился на Пембертона; тот молча помотал головой.

– Пожалуй, не стоит. Ему скоро не хватит сил сжать грушу – или же он потеряет сознание.

Пока врач зашивал кожу больной темной нитью, Пембертон повернул голову, чтобы взглянуть на жену. Слушал ее тихие вдохи и вторил им сам. У него кружилась голова, и он уже не мог сосредоточиться на времени или следить за разговором врача и медсестры. На игровую площадку у школы выбежала новая стайка учеников, хотя и эти крики вскоре стихли, сменившись тишиной. Пембертон попытался еще раз сдавить резиновую грушу, но уже не смог сомкнуть на ней непослушные пальцы. Он не переставал вслушиваться в их с Сереной единое дыхание – даже когда у него из руки вытащили иглу, а колеса каталки Серены скрипнули, отъезжая в сторону.

В себя Пембертон пришел на все той же каталке. Над ним нависал врач, чуть поодаль стоял санитар.

– Давайте мы поможем вам подняться, – предложил врач, и заботами обоих Пембертон сумел усесться.

В палате на мгновение стало темно, но затем свет вернулся.

– Где Серена? – Слова вырвались с трудом и хрипом, словно он молчал уже несколько дней. При этом Пембертон смотрел на часы, к стрелкам которых постепенно возвращалась четкость. Будь на стене заодно и календарь, он постарался бы определить и день, и месяц. Зажмурившись на секунду, Пембертон сжал переносицу большим и указательным пальцами; когда же он вновь распахнул глаза, все вокруг более-менее прояснилось.

– Где Серена? – повторил он вопрос.

– В другом крыле.

Пембертон ухватился за край каталки и приготовился было встать, но санитар помешал, опустив ему на колено тяжелую крепкую ладонь.

– Она жива?

– Да, – кивнул врач. – У вашей жены прекрасная конституция, так что, если не случится ничего непредвиденного, она вскоре поправится.

– Но ребенок мертв? – уточнил Пембертон.

– Да, и позже я хотел бы обсудить с вами обоими еще кое-что.

– Говорите сейчас.

– Проблема в матке вашей жены. Шейка разорвана.

– И что это означает?

– Что она больше не сможет иметь детей.

Несколько секунд Пембертон молчал.

– Ребенок. Какого пола он был?

– Мальчик.

– Если бы мы приехали раньше, он мог бы выжить?

– Это уже не имеет значения, – пожал плечами врач.

– Имеет, – возразил Пембертон.

– Да, ребенок, вероятно, выжил бы.

Санитар и старый врач помогли Пембертону встать с каталки. Палата несколько секунд раскачивалась, но затем пришла в норму.

– Вы отдали много крови, – заметил врач. – Даже слишком много. Не будете осторожны в движениях – потеряете сознание.

– В какой она палате?

– В сорок первой, – ответил врач. – Санитар может вас проводить.

– Сам найду, – сказал Пембертон и медленным шагом направился к двери, мимо стола в углу, где уже ничего не лежало.

Из приемного отделения он вышел в коридор. Два крыла больницы соединял вестибюль, и, проходя через него, Пембертон увидел Кэмпбелла, который сидел у двери. При приближении хозяина управляющий поднялся со стула.

– Оставь здесь машину и поезжай в лагерь, – распорядился Пембертон. – Убедись, что все бригады заняты работой, а потом заскочи на лесопилку и проверь, все ли в порядке.

Кэмпбелл вынул из кармана ключи от «паккарда» и вручил их Пембертону. Только когда тот повернулся, чтобы уйти, управляющий поинтересовался:

– Если кто-нибудь спросит, как себя чувствуют миссис Пембертон и ее малыш, что мне отвечать?

– Что у миссис Пембертон все будет хорошо.

Кэмпбелл кивнул, но не сдвинулся с места.

– Что-то еще?

– Доктор Чейни, – пояснил управляющий. – Мы вместе с ним приехали в город.

– И где он сейчас? – спросил Пембертон, стараясь держать голос ровным.

– Не знаю. Сказал, отлучится за цветами для миссис Пембертон, да так и не вернулся.

– Давно это было?

– Почти два часа прошло.

– У меня есть к нему дело, которое я постараюсь уладить позже, – сообщил Пембертон.

– Не у вас одного, – хмыкнул Кэмпбелл, поворачиваясь, чтобы открыть дверь.

Пембертон удержал его, крепко сжав плечо:

– Ты о ком?

– Я про Гэллоуэя. Он заглядывал сюда с час тому назад, искал Чейни.

Пембертон убрал руку с плеча управляющего, и тот вышел за дверь. Пембертон же пересек больничный вестибюль и двинулся по дальнему коридору, отсчитывая черные нумерованные таблички на дверях, пока не нашел нужную.

Серена еще не успела прийти в себя, и ее муж, войдя в палату, придвинул к кровати стул и уселся ждать. Пока он прислушивался к неглубокому дыханию больной, наблюдая за постепенным возвращением красок на ее лицо, наступил полдень. Из-за вколотых врачом лекарств Серена пребывала в состоянии блуждающей прострации; глаза ее, изредка приоткрываясь, были бессильны что-либо различать. Медсестра принесла Пембертону обед, а затем и ужин. Только когда за окном палаты угасли последние отсветы солнца, Серена вновь открыла глаза – и увидела мужа. По всей видимости, к ней вернулось сознание, несмотря даже на капельницу с морфием. Медсестра, которую это обстоятельство немало удивило, подошла проверить, поступает ли лекарство в кровь, а затем удалилась. Пембертон, не вставая со стула, подался к лежащей на кровати Серене, просунул правую ладонь ей под запястье и сомкнул на нем пальцы.

Повернув к нему голову, Серена прошептала:

– Ребенок умер?

– Да.

Несколько секунд она молча изучала лицо мужа.

– Что еще?

– Других детей у нас уже не будет.

После этого Серена молчала почти минуту, и Пембертон решил, что вернулось действие лекарств. Но вот жена набрала воздуху в легкие и вроде бы собралась что-то сказать, однако передумала. Вместо этого она смежила веки и медленно выдохнула; тело ее, как показалось Пембертону, провалилось вниз, утонув в матрасе. Только после этого глаза ее открылись вновь.

– Кажется, мой организм всегда об этом знал, – сказала Серена.

Пембертон не стал переспрашивать, что жена имела в виду. Она вновь прикрыла глаза, а через несколько секунд медленно их открыла.

– И все же…

Кивнув, Пембертон сжал ее запястье, снова ощутив под пальцами пульсацию их общей крови. Взгляд Серены соскользнул на темный синяк на сгибе руки мужа, на подклеенную там марлевую подушечку.

– Твоя кровь слилась с моей воедино, – прошептала Серена. – Именно этого мы и хотели.

Часть третья

Глава 22

Больницу Серена покинула раньше, чем предпочли бы врачи и муж. «Мне необходимо вернуться в лагерь», – был ее ответ на все уговоры. Серену вынесли из больницы в точности так же, как и доставили туда; Кэмпбелл с Пембертоном затащили каталку в вагон поезда и опустили на слой одеял в фут толщиной, призванный смягчить тряску. Когда поезд прибыл в лагерь, мужчины вдвоем внесли Серену в дом. Как раз было время ужина, и рабочие, побросав вилки и ножи, высыпали на крыльцо. Большинство наблюдали издалека, но кое-кто – по большей части бригадиры, с которыми ей доводилось работать, – подошли ближе и сняли шляпы, когда каталка проезжала перед ними. Серена оставалась бледной, но ее серые глаза были открыты и смотрели в небо, которого она не видела уже семь дней. Лесорубы молча наблюдали, как управляющий с хозяином несут больную через лагерь к дому. В глазах, помимо прочих эмоций, читалось и немалое удивление – в первую очередь у тех рабочих, чьи матери, сестры или жены погибли при тех же обстоятельствах, в которых Серене удалось выжить.

Вон открыл дверь в дом, и Кэмпбелл с Пембертоном внесли каталку в спальню. Затем они уложили Серену на кровать, и Пембертон задернул шторы, надеясь, что полумрак поможет жене уснуть. Обычно остаток дня рабочие посвящали игре на инструментах и пению или же, несмотря на усталость, устраивали бейсбольные матчи и борцовские поединки, толпились вокруг стихийно завязывающихся потасовок. В тот вечер, однако, в лагере царила странная, настороженная и опасливая тишина, как после сильной бури.

Пембертон сразу проверил ватно-марлевую подушку под бинтами – не проступила ли из швов на животе кровь или желтоватая жидкость – и принес Серене воды с таблеткой феосола[29], прописанного врачом от анемии. В последующие дни он кормил жену мягкой кашицей из вареных яиц и перетертого мяса, пока та не смогла сама поднимать вилку и ложку. Муж выносил за ней судно и тщетно пытался заставить принять кодеин от болей. Впрочем, с каждым днем ей становилось все лучше, и довольно скоро Серена уже смогла выбираться из постели в туалет или совершать краткие прогулки по дому, опираясь на руку Пембертона. Она настаивала, чтобы муж продолжал трудиться, прилагая больше усилий к поискам новых инвесторов, но Пембертон смог вернуться к работе только после того, как перенес стол из конторы в гостиную их дома. Пока Серена накапливала силы, лежа в зашторенной спальне, Кэмпбелл с привычной эффективностью руководил повседневными делами лагеря из конторы, то и дело отправляя Вона с мелкими поручениями.

Гэллоуэй все это время оставался на крыльце, отгоняя от дома посторонних и доставляя внутрь все, что приносили, – будь то продукты, лечебные снадобья или пожелания здоровья. Когда сгущались сумерки, он обустраивал себе лежанку на крыльце перед дверью. Как-то ночью Пембертон, высунувшись в окно, сумел рассмотреть спящего там Гэллоуэя – в той же одежде, в которой тот был в день возвращения Серены домой. Колени у однорукого были подтянуты к животу, голова опущена на грудь, обрубок запястья по-детски подсунут под щеку, а в ладони второй руки зажата рукоять выкидного ножа.

Едва окрепнув, Серена вновь заговорила о Бразилии – о будущем переезде туда после того, как с вырубкой в округе Джексон будет покончено. Пембертон считал, что жена напрасно лелеет пустые надежды, учитывая интересы потенциальных инвесторов, которых ему удалось найти в Эшвилле. Пембертон прямо сообщил ей, что их смогут заинтересовать вложения разве что в местные предприятия, но Серена придерживалась иного мнения. «Я сумею их убедить», – уверенно заявила она. Пембертон часами сидел в зашторенной спальне, придвинув стул к кровати, пока супруга в красках описывала ему неосвоенные и необъятные ресурсы Бразилии, рассказывала о пренебрежительном отношении к бизнесу в этой стране и настойчиво повторяла, что им непременно следует отправиться туда и застолбить участки – сразу, как только лагерь в округе Джексон будет полностью готов и приступит к работе. «Даже не империя, Пембертон, – в наших руках окажется целый мир!» – уверяла Серена с таким жаром, что муж начинал опасаться, не проникла ли какая-нибудь инфекция сквозь хирургические швы у нее на животе. Так или иначе, все сомнения и возражения Пембертон держал при себе. О погибшем ребенке супруги не заговаривали ни разу.

Уже на второй неделе после больницы Серена пересела с постели в кресло, чтобы отправлять Вона верхом на лошади следить за общим ходом работ, передавать поручения конкретным бригадирам и приносить от них сообщения. Из чемодана, привезенного еще из Саратоги, она извлекла стопку пожелтевших документов – статистических данных и официальных справок касательно различных сторон жизни в Бразилии, о существовании которых Пембертон даже не подозревал. К ним прилагалась и гравюра подробной карты Южной Америки, которая в разложенном виде заняла половину гостиной. В течение многих дней эта карта покрывала пол, а прямо на ней стояло кресло с плетеной спинкой, сидя в котором Серена могла внимательно изучать раскинувшиеся под ней просторы. Время от времени кресло осторожно поднимали, точно шахматную фигуру, чтобы переставить на соседнюю «клетку».

Только теперь Пембертон осознал, что эти планы вынашивались долгие годы. Серена потоками отправляла телеграммы и письма старым знакомым и разного рода чиновникам в Вашингтоне и в странах Южной Америки. Она также установила контакты с вероятными инвесторами в Чикаго и Квебеке; разум ее трудился с бешеной скоростью, будто компенсируя вынужденное бездействие тела. Казалось, минуты и часы мелькают мимо все быстрее, как если бы Серена сумела пришпорить само время. На исходе второй недели она настояла на том, чтобы Пембертон вернулся в контору, где, как ни старался Кэмпбелл, все равно скапливались груды бумаг – счета, наряды и платежные ведомости.

Благодаря мягкой весне первоначальные планы изменились, и лагерь в долине Коув-Крик следовало свернуть уже в октябре, в связи с чем все больше рабочих направлялось на восток, в округ Джексон, для прокладки железнодорожных путей и возведения зданий нового лагеря. Там уже успели обосноваться и люди, нанятые Харрисом: экспедиции под руководством геологов, проводящие разведку в отрогах и по берегам речушек. О целях изысканий Харрис предпочитал не распространяться, хотя заодно прикупил себе сотню акров прилегающих земель, которые включали в себя речное устье. «Эти горы похожи на расфуфыренных аристократок, – заявил промышленник Пембертону. – Они и близко к себе не подпустят, пока не потратишь на них чертову уйму времени и денег».

В первую же субботу по возвращении Пембертона в контору к нему прибыл с лесопилки тамошний управляющий с ведомостью на выдачу жалований. Пембертон выложил на стол перьевую авторучку и коробку с конвертами, отпер сейф фирмы «Мослер» и вытянул оттуда лоток с одно– и пятидолларовыми купюрами, а затем и матерчатый мешочек, набитый монетами по пять, десять и двадцать пять центов. Открыв наконец бухгалтерскую книгу, Пембертон увидел там новое имя, отпечатанное в последней строке: «Джейкоб Баллард, 15 лет». Помедлив немного, Пембертон поднял взгляд к верхней части списка, аккуратно надписал на первом конверте значившееся там имя и положил внутрь зарплату – две пятерки и пару купюр по доллару. И все же, заклеивая конверт, Пембертон вновь перевел взгляд ниже, не в силах избавиться от чувства, будто видит напечатанным в конце страницы имя собственного сына. Он внимательно изучил четкие очертания этого имени и то, как выступающие над строкой элементы букв «Д» и «б» делали слово похожим на пустую чашу, ждущую наполнения. Проведя еще несколько минут в оцепенении, Пембертон впервые после трагического финала беременности жены достал из нижнего ящика рабочего стола альбом с фотографиями. Выложив альбом на стол рядом с бухгалтерской книгой, он раскрыл последний разворот. Слева здесь была вклеена карточка, изображавшая его самого в двухлетнем возрасте, но вниманием Пембертона сразу завладела фотография на соседней странице. Открытую бухгалтерскую книгу Пембертон придвинул ближе, чтобы имя «Джейкоб» оказалось прямо над снимком ребенка.

День был в самом разгаре, и бригада Снайпса рубила лес на хребте Биг-Форк, когда основной трос, крепивший нижний блок трелевочного агрегата, сорвался с пня. Снайпс посчитал, что, раз уж трелевочная бригада может пока передохнуть, его подчиненные ничем не хуже, а потому все работники расселись на бревнах, которые только что распилили. Над головами у них с пронзительным криком «уи-уи-уи» пролетела диковинная птица: тело и длинный, сужающийся к концу хвост изумрудно-зеленые, а голова ослепительно-желтая. Всего раз взмахнув крыльями, птица скрылась за кронами еще не срубленных деревьев.

Генрисон с тоской повернулся к зарослям, в которых исчезло невиданное чудо.

– Хоть бы перышко обронила, что ли, – посетовал он.

Бригада Снайпса и сама теперь представляла собой довольно пестро окрашенное сборище, поскольку после гибели Данбара все рабочие в той или иной степени переняли у бригадира тягу к ярким цветам. Генрисон вставил под ленточку шляпы перья щегла, сойки и кардинала, окружив макушку пушистым разноцветным нимбом; Стюарт нашил на рукава зеленые заплаты на манер шевронов, а верхнюю часть рабочего комбинезона прикрыл белым платком, в центре которого намалевал карандашом жирный красный крест. Апельсинового цвета заплатка Росса закрывала всю промежность, но никто, кроме него самого, не знал наверняка, всерьез это он или в насмешку над общим увлечением. Снайпс и сам справил обнову, заменив кожаные ремешки ботинок на ярко-рыжие бикфордовы шнуры от динамитных шашек.

Большинство мужчин закурили, свернув по сигарете. Бригадир достал из нагрудного кармана комбинезона трубку и очки, а из заднего – многократно сложенную страницу свежего номера «Эшвилл ситизен». Развернув газету на коленях, он раскрыл очки и тщательно протер их носовым платком, прежде чем погрузиться в чтение.

– Тут пишут, что подозреваемых в деле об убийстве доктора Чейни до сих пор нет, – немного погодя объявил Снайпс. – Старший шериф в Эшвилле уверен, что это сделал какой-то бродяга, ошивавшийся на вокзале, чтобы укатить затем на первом же поезде, идущем прочь из города. Он считает, что душегуба, скорее всего, уже не поймать.

– А не кажется ли старшему шерифу слегка странным, что убийца не воспользовался ни билетом до Канзас-Сити, который нашли в кармане у доктора Чейни, ни его чековой книжкой? – спросил Генрисон. – И вот еще вопрос: зачем бродяге сажать доброго доктора в туалетную кабинку, вырезав ему язык и сунув в каждый кулак по мятной конфетке?

– А может, в убийстве хоть немного замешан тот парень, что катается теперь на той самой машине, на которой прежде ездил покойный доктор, – добавил Росс. – Чем не улика?

– Нет, дружище, – возразил Снайпс, – в глазах закона такие детали веса не имеют.

Задрав лицо к голубым небесам, Росс неторопливо выпустил сквозь сжатые зубы струйку дыма и лишь после этого продолжил свою мысль:

– Сомневаюсь, чтобы кто-то занялся поиском других улик, ведь шериф давно на подкорме у Лесозаготовительной компании Пембертонов…

– Ты толкуешь сейчас про шерифа в Эшвилле, не про нашего Макдауэлла? – уточнил Стюарт.

– Верно, – кивнул Росс.

– Вряд ли шерифа Макдауэлла можно подкупить, – заметил Стюарт.

– Скоро мы это выясним, – успокоил его Росс. – Похоже, убийства только начались, ведь эти ребята потихоньку входят в раж. Даже не потрудились обставить дело так, будто и с доктором произошел несчастный случай, как с Бьюкененом. Такими темпами им вскоре придется серьезно раскошелиться, чтобы подмазать всех служителей закона в этом штате.

– До Макдауэлла они так и не добрались, хотя вовсю пытались, как всем нам известно. Едва ли доберутся и теперь, – с несвойственным ему оптимизмом заключил Генрисон.

Из чащи до лесорубов донесся клич недавно пролетевшей птицы. Генрисон склонил было голову, чтобы точнее определить направление, но крик вскоре смолк, и лес снова затих.

– А в газете ничего не пишут насчет этого их нового парка? – спросил Росс у Снайпса.

– Только то, что полковник Таунсенд все-таки продал свою землю правительству, – ответил тот. – Газета ликует и во всю глотку воздает полковнику хвалу – заодно с теми, кто поддержал создание парка.

– Скверные вести для моего шурина, – уронил Генрисон, качая головой и косясь при этом на запад, в сторону Теннесси. – Он уже почти десять лет работает пильщиком у Таунсенда. Им с моей сестрой нужно кормить четверых ребятишек.

– А он хороший работник? – спросил бригадир.

– С топором обращается не хуже любого из тех, кого я знаю.

– Замолвлю за него словечко перед Кэмпбеллом, – пообещал Снайпс, – но сейчас на ступенях лагерной лавки собралось столько народу, что им приходится тянуть жребий в надежде занять сидячее место. Рабочих полно уже и в новом лагере, а тот еще даже не открылся.

– Кто тебе рассказал? – повернулся к бригадиру Генрисон.

– Никто, – ответил Снайпс. – Своими глазами видел, в прошлое воскресенье. Один из тех, кто сидит там на ступенях, взмахнул топором и заявил, что направляется в округ Джексон. Добрая дюжина парней тут же вскочили, чтобы следовать за ним, точно увидев самого Моисея, ведущего в Землю обетованную.

– Твой шурин, часом, не промышляет врачеванием? – осведомился Росс у Генрисона. – А то у нас свободная вакансия.

– Нет, – отрезал тот. – Но даже если бы промышлял, я бы посоветовал ему валить лес. По крайней мере, у лесоруба всегда есть шанс увернуться от падающего ствола или от лезвия топора. А вот сбежать от Гэллоуэя – это вряд ли.

Глава 23

Врач велел ей оставаться в постели в течение шести недель, но по истечении месяца Серена возобновила наблюдение за бригадами лесорубов. Когда она спустилась с крыльца, внизу ее ждал Гэллоуэй. Они вместе дошли до конюшни, и оттуда Серена появилась верхом на арабском мерине, с орлом на высокой луке седла. Она медленно выехала из лагеря, а Гэллоуэй вразвалочку последовал за ней неотлучной целеустремленной тенью. Земли успели оголиться от ручья Раф-Ворк до вершин горной гряды Уош-Ридж, и, глядя издали, можно было подумать, что леса в долине не столько вырублены, сколько скошены острой кромкой гигантского ледника. Хотя дождей стало меньше, заиленные ручьи по-прежнему делали проход по низинам опасным занятием. Люди спотыкались и скользили, падали и поднимались, рассыпая ругательства и отирая грязь с лица и одежды. Двое рабочих переломали себе кости, еще несколько обронили инструменты и не смогли найти их в слякоти. Пильщик, которому довелось трудиться на побережье, объявил долину почти неотличимой от знаменитых болот округа Чарльстон; по его словам, единственная разница состояла в том, что здесь не в чести мокасины из змеиной кожи.

С крыльца конторы Пембертон проследил за тем, как Серена с Гэллоуэем с трудом одолевают препятствия пустоши, пробираясь вверх по течению речушки. Утро он провел, разбирая почту, и уже успел обсудить с Харрисом встречу с двумя потенциальными инвесторами. Раз в полчаса Пембертон вставал из-за стола, чтобы устремить взгляд на запад – туда, где находилась сейчас жена. В одиннадцать пришло время съездить пообщаться со Скраггсом – человеком, назначенным управлять работой лесопилки после смерти Бьюкенена. Пембертону, однако, не хотелось покидать свое место за рабочим столом, и не только из-за переживаний за Серену: сегодня впервые на его памяти Кэмпбелл не вышел на работу, и лагерь осиротел бы без присмотра. Подозвав к себе Вона, хозяин велел ему оставаться в конторе, отвечая на телефонные звонки, а сам направился к машине. Отъезжая, он заметил далекую фигурку Серены верхом на мерине – она как раз поднималась по склону горы Хаф-Акр. Ему вспомнилось, как поражались рабочие тому, что разреженный горный воздух не оказывает на его супругу никакого действия. Так было даже в первые дни, когда та, объезжая владения, забиралась на высочайшие вершины округи. «Эти молодчики забывают, откуда я родом», – с улыбкой пояснила мужу Серена.

Прибыв на лесопилку, Пембертон нашел Скраггса у пруда – тот руководил двумя рабочими, направлявшими бревна на погрузку; на берегу уже ждала рельсовая тележка на лебедке. Ловко управляясь восьмифутовыми баграми, сплавщики, точно акробаты, бесстрашно перескакивали с бревна на бревно, с поразительной легкостью двигаясь по поверхности пруда. Сама уверенность их движений опровергала опасности, присущие такой работе. В старшем из рабочих Пембертон признал Инглдью – бригадира, который трудился на лесопилке с первого дня. На ногах у сплавщика были рабочие ботинки с шипованными носами, чьи стальные острия будто когтями цепляли древесину, но его юный подручный танцевал по бревнам босиком, хоть и проработал на лесопилке больше месяца.

– Это Джейкоб Баллард?

– Да, сэр, – с легким удивлением в голосе ответил Скраггс. – Кто бы подумал, что вы с ним знакомы.

– Помню имя по платежной ведомости, – объяснил Пембертон. – Почему он до сих пор не купил себе подходящую обувь?

– Я-то уговаривал, – развел руками управляющий, – но по воскресеньям этот юнец обхаживает в Севьервилле очередную девчонку. Наш Баллард предпочитает тратить заработок на бабские побрякушки.

Пембертон и Скраггс наблюдали, как юноша переступает босыми ногами по почти скрытой от глаз поверхности пруда и, орудуя багром как гарпуном, направляет бревна к тележке, пока позади него Инглдью высвобождает новые стволы. Большинство из них поддавались легко, но некоторые цеплялись друг за дружку, будто сшитые намертво, и вместо одного в движение приходило сразу несколько; тогда обоим работникам приходилось опускаться на корточки и высвобождать бревна руками.

– А неплохо у него получается, правда? Учитывая такой недолгий опыт, – изрек Скраггс. – Скользит по пруду как водомерка!

Пембертон согласно кивнул, наблюдая за тем, как Баллард бежит вдоль бревна, чтобы толкнуть соседнее к берегу, где ждал третий работник лесопилки, готовый оттащить общий улов на тележку. Баллард выглядел тощим, но уже по тому, как он управлялся с увесистыми бревнами, Пембертон понял: подобно многим из здешних горцев, жилистый паренек обладает недюжинной силой.

Лесопромышленник уже собирался уйти, когда увидел, как Инглдью, растащив очередной затор, высвободил нижний конец ствола большого тополя и подпихнул его в сторону одинокого бревна, на котором стоял Баллард. Тополь ударился о бревно потоньше, кочевавшее по воде в ярде позади юноши, а то, в свою очередь, толкнуло дерево, на котором он балансировал. Столкновение вроде бы получилось несильным, но его оказалось достаточно. Бревно принялось крутиться, и Баллард, не удержавшись на нем, нырнул в небольшой просвет в дрейфующей древесине, будто сиганул в открытый люк. Обе ноги, туловище, а затем и голова поочередно скрылись под водой, над поверхностью осталась только правая кисть с несколькими дюймами запястья: каким-то чудом Балларду удалось не выпустить свой багор. Оба конца длинного шеста прочно легли на бревна, и поначалу даже показалось, что мальчишка еще может спастись. Пембертон следил за рукой, державшей багор, и надеялся, что юный сплавщик продержится до прибытия бригадира, который уже спешил на выручку, прыгая по бревнам. К несчастью, само приближение Инглдью, его шаги окончательно спутали строй бревен там, куда провалился Баллард, а просвет, в котором он исчез, сузился до руки, цепко державшей багор.

Еще каких-то пять секунд, и Инглдью смог бы вытащить его, но Баллард вдруг выпустил багор в отчаянной надежде растолкать бревна. Пальцы юноши впились в надломленный участок мокрой коры, сорвали его с бревна, и в этот момент последний просвет между бревнами исчез как не бывало. Инглдью лихорадочно орудовал багром, растаскивая бревна в стороны, но Пембертону не хуже рабочих было известно, что под безмятежной с виду поверхностью пруда таится быстрое речное течение. Инглдью продолжал метаться по бревнам, открывая все новые просветы поблизости, в то время как Пембертон и Скраггс оглядывали пруд в поисках бревен, которые закачались бы от толчка снизу. Человек, который управлял лебедкой при тележке, теперь тоже выскочил на воду, но Балларда пропал и след. Еще через двадцать минут Инглдью вместе со вторым рабочим сдались и вернулись на берег.

Скраггс, единственный католик в лагере (и, возможно, во всем округе), склонил голову и перекрестился.

– Бревна сомкнулись над парнем, как крышка гроба, – негромко произнес управляющий.

Пембертон молча созерцал затянутую спиленными стволами поверхность пруда, которая теперь настолько успокоилась, что на беглый взгляд могла показаться твердой почвой. Ему померещилось вдруг, будто пространство между небом и землей начало расти, вытягиваясь, – а затем пришло головокружение, напомнившее о том, как он лишился чувств на больничной каталке. На миг Пембертон испугался, что ноги ему откажут. Слегка согнув колени, он уперся в них обеими руками и низко свесил голову, дожидаясь, пока отвратительная слабость не отступит.

– Вы как, в порядке? – обеспокоенно спросил Скраггс.

– Одну секунду, – пробормотал Пембертон, медленно поднимая голову.

Все трое пристально наблюдали за ним: не только Скраггс, но и Инглдью с другим рабочим. Скраггс даже вытянул руку, чтобы поддержать начальника, но тот только отмахнулся. Вместо этого он медленно втянул в себя воздух, возвращая устойчивость промежутку между небом и землей.

– Не желаете немного посидеть и отдохнуть в конторе, мистер Пембертон? – предложил Скраггс.

Лесопромышленник покачал головой. Легкое головокружение сменилось позывом к тошноте, и ему хотелось лишь одного: поскорее убраться отсюда.

– Завтра доберись до лагеря, и подыщем тебе нового работника, – бросил управляющему Пембертон, уже шагая к своей машине. – И на этот раз проследи, чтобы с первой же недельной зарплаты он купил себе нормальную рабочую обувь.

– Да, сэр, – послушно кивнул Скраггс.

Сев в «паккард», Пембертон вырулил на дорогу и ехал по ней, пока лесопилка вместе с прудом не скрылась из виду за выступом скалы. Только тогда он свернул на обочину, распахнул дверцу и стал дожидаться, когда желудок окрепнет и сможет удержать свое неспокойное содержимое.

Вернувшись в лагерь, Пембертон обнаружил, что Кэмпбелл все еще не появился, и послал вместо него Вона разобраться с неполадками в работе второго трелевочного агрегата. Вернулся было к оставленным на столе счетам, но после третьего подхода к окну сунул ведомость обратно в сейф и направился в конюшню. Там Пембертон оседлал своего коня и поскакал через слякоть и грязь к склонам Уош-Ридж, где и нашел Серену беседующей с кем-то из бригадиров. Стоило всаднику показаться вдали, как орел повернул в его сторону покрытую клобучком голову.

– Явился справиться о моем самочувствии, Пембертон? – спросила Серена, когда он подъехал к ней.

– Ты бы тоже переживала обо мне.

– Справедливо, – согласилась она и, протянув руку, погладила мужа по щеке. – Но из нас двоих нездоровым выглядишь именно ты. Все хорошо?

– Вполне, – ответил Пембертон.

Пока бригадир с Сереной заканчивали совещание, Пембертон думал о руке Балларда, державшей зацепившийся за бревна багор. Он представил себе, как юноша висит в мутной воде, раздумывая, стоит ли разжать пальцы и попытаться спастись самому, или лучше дождаться помощи со стороны. Пембертон точно знал, что эти решающие мгновения показались юноше минутами: с ним самим было точно так же, стоило медведю обхватить его лапами. По словам Скраггса, бревна сомкнулись над юношей, как крышка гроба, – наверняка именно так и выглядело под водой. Пембертону было знакомо это ощущение, столь же темное и безнадежное.

Наконец бригадир отвесил Серене поклон, нахлобучил на голову изжеванную фетровую шляпу и зашагал к остальным рабочим. Пембертон же направил своего коня к арабскому мерину.

– Звонил Харрис, – доложил он жене. – На этих выходных мы едем к Сесилам, чтобы познакомиться с нашими будущими инвесторами.

– Наконец-то я увижу пресловутый замок, – усмехнулась Серена. – Что Харрис рассказал об этих людях?

– Кэлхуны – аристократы из Чарльстона, получившие капитал по наследству. Они проводят лето в Эшвилле и часть времени гостят у Сесилов, там мы и встретимся. Левенштейн – бизнесмен из Нью-Йорка, весьма успешный.

– Что он здесь забыл?

– Его жена больна туберкулезом. – Пембертон проследил, как рабочие скрываются в лесной гуще, и, по-прежнему провожая их взглядом, заговорил снова: – Насчет Бразилии. Харрис предупредил меня, что они готовы вкладывать деньги только в местные предприятия.

– Значит, придется их переубедить, – сказала Серена.

Несколько секунд оба молчали. Орел на луке седла Серены раскинул вдруг крылья, натянул опутинки, но стоило хозяйке с нежностью провести согнутым указательным пальцем по перьям на грудке, как птица мигом успокоилась.

– Сегодня мы потеряли еще одного человека, на лесопилке, – сказал Пембертон. – Из новых работников. Скраггс был о нем высокого мнения.

– Если Скраггс его ценил, это и впрямь потеря. Глаз у нашего управляющего наметанный, – признала Серена и, выдерживая паузу, отвернулась посмотреть на восток, в сторону лагеря. – Кэмпбелл не появлялся?

– Нет, – ответил Пембертон.

– Выходит, это правда…

– Что именно?

– Один лесоруб уверяет, будто Кэмпбелл сбежал от нас, – пояснила жена. – Дадим ему времени до утра, чтобы одумался. А потом отправим за ним Гэллоуэя.

– Зачем? Не желает больше на нас работать, так и черт с ним.

– Кэмпбеллу известно, кому и за что мы платили, – напомнила Серена, – а это может стать проблемой. Кроме того, всем нашим работникам следует помнить о том, как важна преданность руководству.

– Кэмпбелл умеет держать язык за зубами. Если обратно его вернет Гэллоуэй, наши работники решат, будто сами мы совершенно бессильны.

– Он не станет тащить его сюда, – отрезала Серена, одновременно обращаясь и к мужу, и к человеку, который незамеченным стоял позади него.

Спиной Гэллоуэй опирался на каштан, шириной ствола значительно превосходивший разлет его узких плеч. Неподвижность однорукого не позволила Пембертону его заметить, несмотря на голубую парусиновую рубаху. Он не окликнул хозяина, не махнул рукой и не поздоровался, но все это время стоял рядом, не пропустив ни единого сказанного слова. И оставался на том же месте до сих пор. Пембертон на мгновение опустил взгляд. Пальцы левой руки Гэллоуэя были согнуты, и Пембертон с удивлением увидел, как большой палец нервно трет золотое кольцо на указательном. Из далекого детства в памяти всплыли образы волшебной лампы и джинна в тюрбане. Сжав руку в кулак, Пембертон поднял глаза.

– Хорошо, – кивнул он.

– Макинтайру стало получше, – объявил Стюарт вечером, когда, свернув работу, лесорубы убрали инструменты и присели отдохнуть, прежде чем пуститься в обратный путь до лагеря. Идти предстояло с полмили. – Мы с его благоверной последовали вашему совету.

– Нацепили его на шест? – ухмыльнулся Росс.

– Нет, вытащили на свет божий. Он не хотел вылезать из постели, и нам с его женой пришлось вынести преподобного из дому прямо на кровати. Поставили ее среди пастбища для коров, где в помине нет никаких теней.

– И что, помогло? – спросил Генрисон.

– Вроде как, – кивнул Стюарт. – Он не желал говорить, но в итоге взял топор и нарубил дров, да только над пастбищем пролетела здоровенная сова, и ему опять сплохело. Макинтайр посчитал сову за предвестье чего-то совсем скверного.

Прочистив горло и смачно сплюнув, Росс кивнул, указывая ниже по южному склону – туда, где за полумилей валежника и пней как раз показались Пембертоны с Гэллоуэем. Супруги ехали верхом, а их спутник трусил позади на своих двоих. Орел чутким дозорным сидел на руке у Серены, храня неподвижность.

– Хотели дурное знамение – вот вам оно, – сказал Росс.

Генрисон согласно кивнул.

– Говорят, смерть всегда является трижды, и если это не она родимая, то я – король Англии.

Привстав, лесорубы дружно уставились на вырубленную пустошь под собой, которую пересекали Пембертоны с Гэллоуэем: белый мерин Серены сверкает на фоне сурового пейзажа, Гэллоуэй следует за всадниками с надвинутой на лицо шляпой, берегущей глаза от косых лучей вечернего солнца.

– Вы гляньте только на погремушки, что болтаются на шляпе у Обрубка, – скривился Росс. – Торчат кверху, как у змеи, готовой запустить в тебя зубы.

Нагнувшись, Генрисон закатал штанину на ноге, чтобы осмотреть кровоподтек размером с кулак, оставленный отлетевшей веткой.

– Думается, Обрубок все-таки правильно прицепил себе эти трофеи, – задумчиво произнес он, – ведь хотя бы изредка они издают треск. По крайней мере, можно понять, что он где-то рядом. Этот ловкач, стоит ему пожелать, и от собственной тени спрячется…

Несколько долгих секунд длилось молчание.

– Кэмпбелл сегодня не вышел на работу, – сообщил Генрисон.

– Совсем на него не похоже, – вздохнул Стюарт.

– А разве похоже было побросать в мешок одежду и сбежать, оставив дверь нараспашку? – невесело усмехнулся Генрисон, опуская штанину. – Вчера ночью Вон вставал отлить и видел, как Кэмпбелл набил барахлом багажник и убрался с глаз долой. Думаю, заранее смекнул, куда ветер дует: с мозгами у него всегда был полный порядок.

– А я ведь вам говорил, – напомнил Росс, – что, едва запахнет жареным, Кэмпбелл бросится спасать свою шкуру. Как и любой на его месте.

– Видать, Кэмпбеллу вконец приелось участие в их гнусностях, – предположил Стюарт. – Не по нутру ему это было, хоть он и молчал…

– Вот только сбежать ему никто не позволит, – обронил Генрисон, тяжелым взглядом провожая Пембертонов и Гэллоуэя.

– Само собой, – согласился Росс. – Тому, кто ночами сидит над бухгалтерскими книгами, лучше прочих известно, куда отправляются чеки, – включая и те, что рассовывают по карманам сенаторы в Райли.

– Как считаете, какую фору даст она Кэмпбеллу, прежде чем пустит Обрубка по следу? – спросил Генрисон.

– Я бы сказал, до полуночи, – определил Росс, – просто ради спортивного интереса.

– Кое-кто уверял, будто мамаша Гэллоуэй помогает сыну с убийствами, – заметил Стюарт. – Ей всего-то и нужно, что хорошенько рассмотреть человека, не вставая с места, а потом объяснить Гэллоуэю, что от него требуется. Так говорят люди.

– В таком суждении есть своя доля правды, – кивнул Снайпс, нащупав предлог вклиниться в разговор. – Ведь даже ученые считают, что отдельным людям свойственно ясновидение, пусть наука и не в силах его объяснить.

– Именно поэтому ты не услышишь, чтобы я хоть раз назвал его Обрубком, – повернулся к Генрисону Росс. – И никому не советую, если только не хотите примкнуть к тем, кто уже испытал на себе его неприязнь.

Дружно повернувшись, лесорубы увидели, как троица постепенно скрывается за холмом – там, где ручей Раф-Форк начинал свой путь через оголенную долину. Их силуэты, казалось, плывут и мерцают подобно миражу, а чуть позже они исчезли вовсе, словно поглощенные самим воздухом.

Глава 24

Наступление субботнего вечера застало Пембертона в машине: сквозь постепенно мельчающие холмы он ехал по гудронированной дороге к долине реки Пиджин. Месяцем ранее в проплывающих мимо лесах увяли и облетели последние цветы кизила, и подлесок теперь был ярко-зелен от листьев карликового дуба; темные оттенки зарослям придавала зелень горного лавра и рододендрона. Пембертон надеялся, что в будущем люди обязательно изобретут средство для уничтожения таких вот бесполезных кустарников, и это значительно упростит вырубку и перевозку древесины ценных лиственных пород.

Указательным пальцем Пембертон ослабил повязанный на шее шелковый галстук. Он впервые после свадьбы облачился в парадный костюм из белого индийского хлопка, который был ему как раз впору, но все равно казался тесным. Неудобство было вознаграждено появлением Серены в том самом платье, которое она надевала в первый вечер их знакомства. Сейчас, как и тогда, платье, кажется, пребывало в постоянном движении, легкими штрихами обозначая изгибы ее тела, все его впадины и выпуклости: зеленая шелковая ткань свободным потоком переливалась от шеи к лодыжкам. Положив правую ладонь на колено жены, Пембертон ощутил под гладкостью шелка столь же гладкую кожу и попытался выбросить из головы все заботы, затмив их этим обещанием будущих наслаждений. Не получилось. Когда дорога начала забираться выше, покидая долину, Пембертон оторвал ладонь от колена супруги и переключил «паккард» на пониженную передачу.

– Я слышал, вчера вечером Макдауэлл наведался в лагерную лавку, – сказал Пембертон, не снимая ладонь с рычага. – Расспрашивал рабочих о Кэмпбелле.

– Эти вопросы могут значить только одно: ответов у него нет, – рассудила Серена, повернувшись к Пембертону на своем сиденье. – Как там справляется Микс?

– Весьма неплохо, учитывая, что это его первая неделя на должности управляющего. Местный говор Миксу пока не особо хорошо дается, но зарплаты рассчитаны верно.

Ландшафт ненадолго выровнялся, а затем нырнул ниже, к мосту через реку Френч-Брод, темную и вздувшуюся от прошедшего днем ливня. Сумерки уже начали сгущаться, и в Эшвилле, мимо которого проезжал «паккард», замерцали огни уличных фонарей. Машина пересекла реку Сваннаноа, а затем въехала в парадные ворота поместья Билтмор, чтобы пуститься в извилистый трехмильный путь к особняку. Лес вплотную жался к дороге, и только свет от фар «паккарда» разгонял тьму.

Дорога сделала новый крутой поворот, чтобы, выпрямившись наконец, открыть широкую эспланаду перед особняком, представшим глазам гостей в виде залитого огнями утеса. На фоне темного неба ввысь тянулись силуэты башен и шпилей, дорожка то изгибалась, то выпрямлялась, открывая обширную лужайку. С карнизов склонялись гаргульи, чьи угрюмые морды были видны лишь благодаря свету из окон. Светлые плиты облицовки придавали дому солидность, уверенно сообщая всему миру, что место, которое занимает в нем семья Вандербильтов, ничуть не зависит от капризов фондовых рынков и промышленности.

– Безнадежно заблудившийся Шамбор[30], – насмешливо определила Серена, когда муж притормозил, встраивая «паккард» в вереницу других автомобилей на подъездной дорожке.

У парадных дверей особняка ключами от машины завладел парковщик в черном фраке и цилиндре, который открыл для Серены дверцу. Пембертоны присоединились к другим гостям, поднимавшимся по широким ступеням. Когда они проходили мимо мраморных львов, Серена положила руку на локоть супруга и крепко сжала, после чего прильнула к Пембертону и поцеловала в щеку. В тот же момент он почувствовал, как его тревоги начали рассеиваться.

Пришлось подождать, пока три пары гостей не войдут в дом перед ними. Положив руку на талию Серене, Пембертон провел ладонью вниз и ощутил прохладу шелка под кончиками пальцев, ласкающих верхнюю часть ее бедра. В памяти всплыла картина настолько яркая, что она могла бы висеть в воздухе прямо перед ним, в раме и за стеклом: Серена в своей квартире на Ревир-стрит. Тогда, залитая лучами рассветного солнца, она раскладывала свой плащ от «Рэмс хэд» на кушетке, а Пембертон следом за ней вошел в комнату. Она не предложила гостю ни выпить, ни присесть, даже не взяла у него пальто. Она предложила лишь себя саму – обернулась уже с левой рукой на бретельке зеленого платья, стянула ее с плеча и отпустила, обнажив бледный шар груди с румяным соском в гусиной коже от холода… Очередь качнулась вперед, и Пембертон очнулся от видения.

В холле к ним шагнул дворецкий в смокинге, который держал серебряный поднос с шампанским. Протянув Серене один фужер, Пембертон взял второй, после чего они двинулись дальше, чтобы приветствовать хозяев.

– Добро пожаловать в наше жилище, – учтиво поклонился Джон Сесил, едва они успели представиться друг другу. Левая рука хозяина дома плавным жестом описала широкое пространство холла. Сесил пожал Пембертону руку, а Серену сдержанно чмокнул в щеку. Корнелия Сесил, в свою очередь шагнув вперед, скользнула губами по щеке Пембертона, а затем повернулась к Серене и обняла ее.

– Мне так жаль, моя дорогая. Лидия Кэлхун рассказала мне о вашем недавнем несчастье. Так долго вынашивать ребенка и вдруг потерять его… Ужасно. – Миссис Сесил выпустила Серену из объятий, но задержала ладонь у нее на запястье. – Однако вы здесь, и выглядите просто чудесно. Это уже кое-что.

Еще несколько женщин попытались выразить свои соболезнования. Заметив, как напряглись плечи жены под тонкой тканью платья, Пембертон пришел на выручку, завладел рукой Серены и сообщил дамам, что им с женой нужно отойти на несколько минут, после чего они вместе зашагали в дальний конец зала. Едва они остались одни, Серена сделала долгий глоток из хрустального фужера.

– Мне точно потребуется еще бокал, – заметила она, когда супруги направились в музыкальную гостиную.

В просторном зале джаз-банд исполнял «Блюз Сент-Луиса». Несколько пар танцевали, но большинство стояли на периферии с напитками в руках. Серена и Пембертон задержались у входа.

– Мои партнеры! – воскликнул Харрис, подходя к ним сзади.

Магната сопровождал мужчина в смокинге, лет пятидесяти с виду. Оба держали стаканчики с виски и чуть заметно покачивались при ходьбе. Свободной рукой Харрис ухватил Пембертона за плечо.

– Это Брэдли Кэлхун, – сообщил Харрис, кивнув на стоящего рядом мужчину. – Ждите тут, а я схожу за Левенштейном.

Когда Харрис отбыл, Пембертон протянул руку новому знакомому. Рукопожатие Кэлхуна было крепким и уверенным, но не смогло скрыть мягкости пухлой ладони. Подняв руку Серены, Кэлхун запечатлел на ней поцелуй, попутно булькнув своим стаканом. Подняв голову, он вальяжным жестом откинул назад прядь длинных соломенно-седых волос.

– Женщина, что укрощает орлов! – с нарочитым южным акцентом произнес Кэлхун. – Репутация бежит впереди вас, миссис Пембертон.

– Надеюсь, помимо остального, она рисует меня и надежным деловым партнером, – заметила Серена.

Харрис вернулся с Левенштейном, который оказался моложе, чем ожидалось. На ньюйоркце был темно-синий габардиновый костюм, который, как догадался Пембертон, был пошит в одной из его личных швейных мастерских. В отличие от дурно воспитанного Кэлхуна, Левенштейн обладал настороженной сдержанностью человека, пришедшего к успеху благодаря упорному труду. Харрис, чье лицо раскраснелось от выпитого, вскинул бокал повыше, и остальные последовали его примеру.

– За богатства, скрытые в этих горах, – объявил Харрис, и все выпили.

– Стоит ли ограничивать себя окрестностями, – возразила Серена, все еще не опуская фужер с шампанским, – если куда больше богатств можно добыть в дальних краях.

– И где же это, миссис Пембертон? – поинтересовался Левенштейн, четко выговаривая каждое слово, к чему его, вероятно, подтолкнули едва приметные отголоски европейской интонации Серены.

– В Бразилии.

– В Бразилии? – повторил Левенштейн, бросая озадаченный взгляд на Харриса. – Мне казалось, ваши планы требуют инвестиций в местные земельные участки.

– Наши с мужем амбиции простираются куда дальше, – улыбнулась Серена. – Думаю, энтузиазм захватит и вас, когда узнаете больше. Открываются просто невероятные возможности.

Левенштейн покачал головой:

– Признаться, я рассчитывал вложить деньги где-то поближе Бразилии.

– Как и я, – поддакнул Кэлхун.

– Но и здесь, конечно, тоже есть отличные участки на продажу, – вставил Пембертон и собирался еще что-то добавить, но Серена его опередила:

– Бразилия сулит семь долларов прибыли на каждый вложенный, тогда как инвестиции в местные предприятия окупаются разве что вдвое.

– Восемь долларов к одному? – уточнил Левенштейн. – С трудом верится, миссис Пембертон.

– Быть может, вас убедят цифры? Я могу доказать свою правоту, представив все выкладки – со стоимостью земли, затратами на оборудование и оплатой труда рабочих, – ответила Серена. – В моем распоряжении есть бумаги, которые подтвердят каждое слово. Завтра же привезу их в Эшвилл, и вы сами сможете с ними ознакомиться.

– Боже правый, миссис Пембертон, – прошипел Харрис, чей тон выдавал хрупкий баланс между весельем и раздражением. – Вы едва дали джентльменам отпить по глоточку, а уже пытаетесь втянуть их в южноамериканскую авантюру.

Кэлхун поднял руку, пресекая дальнейшие протесты промышленника.

– Такое предложение я готов выслушать хоть завтра, хоть в любой другой день, лишь бы миссис Пембертон доставила мне радость своим присутствием.

– А вы что думаете, мистер Левенштейн? – спросила Серена.

– Не могу вообразить, как инвестирую в Бразилию, – признался тот. – Ни при каких обстоятельствах.

– Стоит прислушаться, Левенштейн, – заметил Кэлхун. – Харрис уверял, что о древесине нашей собеседнице известно больше, чем любому другому. Верно ведь, Харрис?

– Вне всякого сомнения, – кивнул тот.

– Но как же ваш новый лагерь в округе Джексон? – спросил Левенштейн. – Не задержит ли он вас в Северной Каролине?

– Мы уже готовы начать заготовку древесины, – ответила Серена. – И не позднее чем через год завершим все работы.

– Бразилия… – глубокомысленно протянул Левенштейн. – А что же вы, Харрис? Вам интересна Бразилия? Золото инков хотя бы?

– Нет, – отрезал магнат. – Как бы ни убеждала нас миссис Пембертон, думается, я предпочту Северную Каролину.

– А жаль, – вздохнул Кэлхун. – То, как вы с Пембертонами сумели нажиться на горных работах и на заготовке леса с одного и того же участка земли, представляется мне просто блестящим.

– О да, – согласился Харрис, подавая официанту знак повторить ему порцию виски. – Пембертоны берут то, что торчит над землей, а я – то, что в глубине.

– И что же вы нашли в этих глубинах? – спросил Левенштейн. – Я не в курсе, что добывается в здешнем регионе.

– Мистер Харрис довольно скрытен по части своих дел, – заметила Серена.

– Верно, – признал промышленник, – но поскольку теперь я купил соседние сто акров и владею ручьем до самого истока, могу быть более откровенным.

– Вы, конечно, не золото имеете в виду? – поднял брови Кэлхун.

Осушив новый стаканчик, Харрис расплылся в улыбке:

– Лучше, чем золото. Близ Франклина находили рубины, которые меряют унциями. Мне самому довелось видеть такой, размером с яблоко. Сапфиры и аметисты тоже есть. И все они добыты в пределах тридцати миль от нашего участка в округе Джексон.

– Значит, ваши новые владения сулят еще больше подобных находок? – спросил Левенштейн.

– Честно говоря, – ухмыльнулся Харрис, запуская руку в карман, – не просто сулят.

Подобно фокуснику, демонстрирующему трюк с исчезновением монеты, он раскрыл ладонь, на которой обнаружилась небольшая серебряная табакерка. Харрис отвинтил крышку и высыпал содержимое в руку.

– Что это? – спросил Левенштейн, разглядывая с десяток камешков, формой и размерами схожих с каплями слез цвета засохшей крови.

– Рубины, – с гордостью ответил Харрис. – Эти камни слишком малы, чтобы стоить больше нескольких долларов, но можете быть уверены, что там их гораздо больше, поскольку эти я самолично собрал в ручье и по его берегам.

– Хотите сказать, течение вымывает их из богатой рубинами жилы, скрытой в недрах? – уточнил Кэлхун.

– Именно. И, как правило, на поверхности оказываются лишь самые мелкие экземпляры.

Харрис высыпал рубины обратно в табакерку, после чего снова полез в карман, чтобы извлечь оттуда другой камешек – того же размера, но уже лилового оттенка.

– Аметист, – доложил он. – Представляете, этот чертов камень валялся прямо у фермерской хижины. Родолитовый песок по всему двору – верный признак того, что стоит только копнуть, и найдешь куда больше того, что я вам показал.

– Сапфиры и рубины! – поразился Кэлхун. – Да это эльдорадо…

– Даже не верится, что в такой глухомани могут таится подобные сокровища, – потрясенно сказал Левенштейн.

– Похоже, поверить было так трудно, что не стоило и упоминать о них прежде, чем мы подписали бумаги, – сказала Серена. – Я права, Харрис?

Магнат довольно рассмеялся.

– Вы меня раскусили, миссис Пембертон.

Серена повернулась к мужу:

– Надеюсь, мистер Харрис понимает, что наш контракт не позволяет ему начать добычу, пока не будет вырублен лес.

– Действительно, – кивнул Пембертон. – Мы можем решить, что некоторые участки должны оставаться нетронутыми еще целое десятилетие.

Лицо Харриса на мгновение вытянулось, но затем вновь приняло решительное выражение.

– Проклятье, мне не следует пить, не повесив замок на язык, – пробормотал он. – Больше десяти процентов не дам.

Кэлхун восхищенно покрутил головой:

– Немногим удавалось перехитрить этого старого лиса. Не соглашайтесь на меньше чем двадцать процентов, миссис Пембертон, заставьте его поплатиться за свое коварство.

– Сомневаюсь, чтобы эти цифры имели значение, – возразила Серена. – Насколько далеко вверх по течению вы зашли, Харрис, чтобы собрать свои рубины?

– Совсем недалеко, – ответил промышленник. – Едва успел дойти до ручья, как увидел первый.

– А далеко ли вы вообще заходили в тот первый день? – настаивала Серена. – Вверх по ручью, я имею в виду.

– С треть мили, но с той поры я одолел весь путь до истока. Это почти миля.

– А рубины? Далеко ли пришлось идти, чтобы найти их?

– К чему вы клоните, миссис Пембертон? – спросил Левенштейн.

– Недалеко… – признался Харрис и чуть задрал нос, будто уловив первое дуновение скверного запаха.

– Рискну предположить, что не дальше полусотни ярдов от фермерского дома, – кивнула Серена.

– Вы же не хотите сказать… – начал было магнат. – Ведь эти камни не были ни огранены, ни очищены! Мало кто смог бы распознать в них рубины… – Еще несколько минут он стоял молча, не в силах произнести ни единого слова. Блеснувшее в голубых глазах осознание заставило их округлиться, пока голова безотчетно моталась, словно магнат буквально пытался отвертеться от признания истины. – Сукин сын Кепхарт: он вымок, разбрасывая их у ручья, – прошептал Харрис и поднял свой стакан выше, похоже готовясь швырнуть его в стену. – Да будут прокляты они оба!

Не успокоившись, промышленник выругался вновь, и на этот раз достаточно громко, чтобы несколько пар, стоявших неподалеку, покосились в его сторону. Лицо Серены хранило спокойствие, разве что за исключением глаз. Пембертон подумал о Бьюкенене и Чейни, которые в свое время тоже были удостоены подобного взгляда. Затем, будто упал занавес, самообладание Серены восстановилось.

– Я видел Уэбба в бильярдной, – буркнул Харрис, чье лицо уже наливалось краской. – Сегодня же перекинусь с ним парой слов, а с Кепхартом поквитаюсь позже.

Пембертон посмотрел на Кэлхуна, который выглядел довольным, и на Левенштейна – тот, казалось, не мог разобрать, стоит ли ему остаться или пора поискать предлог, чтобы отойти.

– Зачем обременять себя былыми обидами, – улыбнулась Серена, – если перед нами столь многообещающие новые начинания?

Допив свой стакан, Харрис отер с усов янтарную каплю виски и посмотрел на Серену с нескрываемым восхищением.

– Будь я женат на такой женщине, как вы, миссис Пембертон, был бы сейчас богаче Джона Пирпонта Моргана, – сказал он и повернулся к Левенштейну и Кэлхуну: – Впервые слышу об этом бразильском предприятии, но уж если миссис Пембертон считает, что успех почти гарантирован, я в деле. Следуйте моему примеру, и не пожалеете.

– Завтра в Эшвилле мы все обсудим, – пообещал Кэлхун.

Левенштейн коротко поклонился в знак согласия.

– Прекрасно, – заключила Серена.

Оркестр заиграл «Любовное гнездышко», и несколько пар, держась за руки, вышли на танцевальную площадку. При виде стоящего в холле Уэбба Харрис внезапно помрачнел.

– Прошу меня извинить, – сказал он. – Пойду поговорю с тем парнем.

– Только без драки, Харрис, – предупредил Кэлхун.

Магнат кивнул, хотя не слишком уверенно, и вышел из зала.

Когда песня подошла к концу, на сцену поднялся Сесил и объявил, что время ужина уже почти наступило.

– Но сперва все мы посетим зал Чиппендейла, где вам будет представлен наш Ренуар, – поднял палец хозяин поместья. – У картины теперь новая рама, которая лучше передает игру красок.

Мистер и миссис Сесил провели гостей по мраморной лестнице в гостиную на втором этаже. По пути туда они проходили мимо портрета Корнелии в полный рост, и Серена вытянула шею, чтобы внимательнее рассмотреть полотно. Слегка качнув головой, она обернулась к Пембертону, который задержался рядом с женой, пока остальные шли мимо.

– Не могу понять, как она это выдержала.

– Что именно? – переспросил Пембертон.

– Столько часов неподвижности.

Двинувшись дальше по широкому коридору, супруги миновали сперва портрет Фредерика Олмстеда, а затем и раскрашенную вручную литографию от Карриера и Айвза. Бордовая ковровая дорожка заглушала шаги; вскоре коридор свернул влево, и в третьем зале от угла они присоединились к Сесилам и другим гостям, сгрудившимся вокруг полотна Ренуара.

– Просто великолепно! – восхитилась женщина в синем вечернем платье и жемчугах. – Темная рама куда лучше раскрывает цвета, особенно оттенки синего и желтого на шарфе.

Несколько гостей почтительно отступили в стороны, пропуская вперед тщедушного старичка, ковыляющего на негнущихся ногах. Сходство с механической игрушкой усиливал металлический обруч на седой голове, соединенный проводками с резиновым наушником. Выудив из кармана пиджака пенсне, старичок внимательно изучил картину. За спиной у Пембертонов кто-то шепнул, что это бывший куратор Национальной галереи искусств.

– Чистейший образец французского модерна, какой только можно увидеть в нашей стране, – громко объявил старичок и подался назад.

Серена потянулась к мужу и что-то ему сказала. Стоявший рядом Харрис не сдержал смешка.

– А вы, миссис Пембертон? – вздернул бровь Сесил. – Не поделитесь ли своим мнением о Ренуаре?

Отвечая ему, Серена не отводила взгляда от картины:

– Он представляется мне художником, который писал для публики, довольно посредственно разбиравшейся в живописи. Я нахожу его работы чересчур робкими и сентиментальными, подобно гравюре от Карриера и Айвза, которая висит у вас в коридоре.

Лицо Сесила порозовело. Он повернулся к бывшему куратору, как бы требуя отповеди, но слуховой аппарат старичка, очевидно, не смог уловить реплику Серены.

– Что ж, понятно, – сказал Сесил и сцепил перед собой пальцы рук. – Итак, настала пора ужинать, так что давайте спустимся.

Они прошли в банкетный зал. Серена обвела взглядом огромный стол из красного дерева и нашла Уэбба сидящим в дальнем конце, возле камина. Взяв Пембертона за руку, она провела его к креслам прямо напротив газетчика, который, стоило супругам усесться, повернулся к своей жене.

– Мистер и миссис Пембертон, – представил их Уэбб. – Те самые лесопромышленники, о которых я столько тебе рассказывал.

Миссис Уэбб слегка улыбнулась, но промолчала.

Официанты подали на первое суп из чечевицы и сельдерея, и разговоры за столом смолкли, как только гости взялись за ложки. Покончив с супом, Пембертон огляделся по сторонам, задержав взгляд на фламандских гобеленах, трех каменных каминах и двух массивных люстрах, на органных хорах за балюстрадой балкона.

– Завидуете, Пембертон? – поинтересовался Уэбб.

Обведя комнату новым долгим взглядом, тот молча покачал головой.

– Здесь нечему завидовать, – вместо мужа ответила Серена. – Всего лишь куча безделушек. Да, безделушки дорогие, но что с них толку?

– А я считаю это довольно впечатляющим способом оставить свой след в этом мире, – возразил Уэбб, – не столь уж далекий от пирамид великих фараонов.

– Есть способы и получше, – усмехнулась Серена, накрывая ладонь супруга своей на лакированном красном дереве столешницы. – Не так ли, Пембертон?

Миссис Уэбб заговорила впервые.

– Например, помощь в создании национального парка.

– Тут вы противоречите собственному мужу, – заметила Серена. – Если сохранить все как есть, никакого следа оставить не получится.

Официанты заменили суповые тарелки блюдцами с лимонным сорбетом, украшенным мятой, после чего на столе появилось филе свежевыловленного окуня на костяном фарфоре с бордовой каймой; в центре каждой тарелки красовалась золотая монограмма «ДВВ»[31]. Подняв бокал «баккара», Серена наклонила его в свете люстры, чтобы лучше разглядеть выгравированные инициалы.

– Еще один великий след, оставленный в мире, – заключила она.

В зале послышался нарастающий гулкий звук, и через несколько мгновений взору гостей предстал концертный рояль, который вкатили и оставили у входа двое слуг. Пианист джаз-банда занял место на табурете, а вставшая перед роялем певица замерла в ожидании знака от миссис Сесил. Пианист начал играть, и певица вскоре присоединилась:

Одно скажу наверняка, нет ничего верней:

Богатые плодят богатство, а бедные – детей.

А между делом,

Между тем…

– Эта песня, – заговорила миссис Уэбб, – она вам нравится, миссис Пембертон?

– Не то чтобы очень.

– Мне подумалось, что, возможно, миссис Сесил выбрала ее в вашу честь. Чтобы поднять вам настроение после недавнего несчастья.

– Вы проявляете больше остроумия, чем я могла предположить, миссис Уэбб, – заметила Серена. – А ведь я считала вас тупицей, под стать вашему мужу.

– Тупица… – задумчиво повторил Уэбб. – Интересно, как в таком случае вы обозвали бы Харриса? Он набросился на меня в холле. Кажется, ему подсунули участок, чьи выгодные стороны были сфабрикованы.

– Будь Харрис с нами откровенен, обман сразу раскрылся бы, – резко ответила Серена.

– Может, вы и правы, миссис Пембертон, – согласился Уэбб, – но кто-то явно не просчитался, поставив на то, что Харрис предаст партнерство ради собственных интересов.

– Думаю, предательство – это слишком сильно сказано, – вставил Пембертон.

– Не слишком, – отрезала Серена.

Уэбб пренебрежительно махнул ладонью.

– Как бы то ни было, полковник Таунсенд принял предложение Олбрайта, и на документах стоят все подписи. Эта земля, видите ли, была ключевым элементом. Без нее проект наверняка остался бы невоплощенным, но теперь вся территория будущего парка по ту сторону границы с Теннесси уже приобретена.

– Неужели этого недостаточно? – хмыкнул Пембертон. – Вы со своими дружками можете устроить парк в Теннесси и оставить Северную Каролину в покое.

– Боюсь, не получится, мистер Пембертон, – покачал головой газетчик. – Напротив, это лишь развязало нам руки: теперь мы сможем сосредоточить усилия на Северной Каролине. Когда мы завладеем двумя третями намеченных парковых территорий, это значительно упростит процесс отчуждения земель в пользу государства. Возможно, парк появится уже будущей осенью, если положиться на оптимизм министра Олбрайта.

– К тому времени мы вырубим в окрестностях все деревья до единого, – улыбнулась Серена.

– Пусть так, – уступил Уэбб. – Быть может, пролетят еще лет сорок или пятьдесят, прежде чем лес поднимется вновь. И все же, когда это произойдет, он станет частью Национального парка Грейт-Смоки-Маунтинс.

– К тому времени мы с Пембертоном вырубим деревья в целой стране, – сказала Серена.

Молчание затянулось. Пембертон поискал глазами Харриса и обнаружил его через пять кресел от себя, смеющегося над каким-то замечанием молодой соседки.

– Но только не в этой стране, – заявил наконец Уэбб. – Как сказано мудрецом Цицероном, ut sementem feceris, ita et metes[32].

– Вам известно, как Цицерон умер? – оживилась Серена. – Писака вроде вас, разумеется, должен быть знаком с этой частью его биографии.

– Я слыхал об этом, – кивнул редактор. – Меня нелегко запугать, миссис Пембертон, если именно таково ваше намерение.

– А вот я не знаю этой истории, – обратилась к Серене миссис Уэбб, – хотя предпочла бы лучше понимать ваши угрозы.

– Цицерон выставил себя недругом Антония и Фульвии, – объяснила Серена. – Он мог бы бежать из Рима прежде, чем те пришли к власти, но слепо верил, что прославленное красноречие сумеет защитить его. Как хорошо известно вашему мужу, не сумело. Голову Цицерона выставили на ораторской трибуне римского Форума, а Фульвия вынула из прически золотые булавки, чтобы пронзить ему язык. Булавки оставались там, пока голову не бросили собакам.

– Урок истории, достойный внимания, – заметил Пембертон Уэббу.

– Не менее, чем достойны внимания и обстоятельства смерти самого Антония, мистер Пембертон, – ответил газетчик.

Пембертоны вернулись в лагерь только во втором часу ночи, но Гэллоуэй ждал их на ступеньках перед домом.

– Хотя бы не придется его будить, – сказала Серена, завидев однорукого.

Пембертон выключил двигатель. Света с крыльца не хватало, чтобы разглядеть лицо жены, но он все же заговорил:

– Насчет того, что сделал Харрис… Не уверен, что в подобных обстоятельствах мы не поступили бы точно так же. А деньги… Мы ведь не так уж много потеряли.

– Он выставил нас уязвимыми, – возразила Серена. – Это как инфекция, Пембертон. Если не прижечь, она распространится. В Бразилии все будет иначе. Наши инвесторы окажутся далеко, на другом континенте… – Она помолчала немного, размышляя. – Не следовало совершать ошибку и доверяться другим. Отныне только мы, и никто больше.

Еще несколько секунд истаяли в тишине.

– Разве мы не этого хотим? – спросила Серена.

– Ты права, – после очередной паузы ответил Пембертон.

– Я спрашивала не о том, права я или нет, – тихо сказала Серена с оттенком грусти в голосе. – Мы ведь этого хотим?

– Да, – подтвердил Пембертон, радуясь, что темнота скрыла его лицо.

Он вышел из машины и сразу направился в дом, а Серена задержалась у крыльца, чтобы поговорить с Гэллоуэем. Пембертон плеснул себе щедрую порцию виски и уселся в мягкое кресло перед камином. Хотя до наступления холодов оставалось еще несколько месяцев, на подставке камина уже покоилось толстое полешко белого дуба, а вокруг были разложены смятые газеты и хворост. Голос Серены, объяснявшей однорукому, что от него требуется, долетал сюда сквозь стену; слова неразборчивы, но общий тон, по обыкновению, спокоен и уверен. Пембертон знал, что лицо жены хранит ту же невозмутимость, с какой она отправила бы Гэллоуэя в Уэйнсвилл, чтобы бросить конверт в почтовый ящик. Понял он и другое: Серена сумеет убедить Левенштейна и Кэлхуна вложить деньги в ее бразильское предприятие. Как и он сам, оба свято уверуют, что она способна на все.

Глава 25

Еще до того, как на склоне Бент-Ноб возвели первый барак для рабочих, а ниже выросли столовая, железнодорожные ветки и лавка, акр земли на окраине Коув-Крик у подножия горы Ноланд был отведен под кладбище. Словно воздавая должное легкости перехода от мира живых к миру мертвых, погост близ лагеря лесорубов не стали обносить забором и украшать воротами. Единственным ориентиром служили четыре деревянных столбика по углам. К тому времени, как они сгнили, на кладбищенском акре появилось столько свежих холмиков, что обозначать границы заново сочли излишним. Изредка тело погибшего рабочего увозили из долины, чтобы предать земле на семейном участке другого кладбища, но чаще хоронили прямо здесь. Древесина, ради которой приехали сюда эти люди, – та самая, что убила их, а теперь заключила в свои холодные объятия, – заодно служила им надгробиями. Деревянные кресты различались степенью отделки: от двух кое-как скрепленных палок до тонкой резьбы на досках из вишни или кедра с выжженными на них именами и датами. На могилах, а порой и на самих крестах скорбящие непременно оставляли какой-нибудь памятный знак. Некоторые из этих памяток несли в себе пропитанную фатализмом иронию: изогнутое топорище инструмента, которым покойный срубил дерево, в свою очередь скосившее его самого, или кайзеровская каска с железным шипом, которую носил работник, сраженный ударом молнии. Но большинство подобных украшений пытались смягчить унылость пейзажа: не просто полевые цветы или венок из остролиста, а нечто более долговечное – увязанные в пучки желтые перья, рождественские украшения, военные медали на цветных лентах. На самих могилах попадались осколки синих бутылок, шарики фольги от оберток жевательной резинки, крупицы розового кварца: их разбрасывали по рыхлой земле подобно семенам или выкладывали ими замысловатые узоры, порой несшие в себе явный смысл вроде имени усопшего, а порой напоминающие загадочный наскальный рисунок.

Именно на это кладбище во время послеобеденного отдыха устремили хмурые взгляды Росс и его товарищи. Весь день дождь лил не переставая, и люди промокли, вымазались грязью и замерзли, а низкое серое небо лишь добавляло угрюмости.

– Вчера стрелой трелевочного агрегата убило мальчишку, – буркнул Росс. – Размотало к чертям, страх прямо. Лег в сырую землю, и недели не проработав. А ведь раньше лесоруб успевал получить хотя бы квитанцию о начислении зарплаты, прежде чем загнуться…

– Или умудрялся прожить достаточно долго, чтобы отрастить на губе что-то посолиднее первого пушка, – подхватил Генрисон. – Тому юнцу и семнадцати не стукнуло.

– Думаю, скоро хозяева наймут гробовщика, чтоб заранее снимал с нас мерку, – сказал Росс. – Еще и окоченеть толком не успеешь, как окажешься в земле.

– А выяснили хоть, есть ли родня? – спросил Стюарт. – У того мальчишки.

– Нет, – ответил Генрисон. – Он спрыгнул с шедшего мимо товарного вагона, поди их разбери. В котомке ничего, кроме фотографии. Женщина в годах – родительница его, надо думать.

– И ни словечка на обороте? – спросил Стюарт.

Генрисон покачал головой:

– Ни единого.

– Родичи знать не знают, где его схоронили… – горько вздохнул Стюарт. – Самая жуть-то в чем: не упадет на могилку ни цветка, ни слезинки.

– Я слыхал, еще во времена войны с Конфедерацией солдаты пришивали на форму бирки с именем и названием места, откуда они родом, – сказал Генрисон. – Это чтоб родные могли узнать, что с ними сталось.

Снайпс, который осторожно разворачивал мокрую газету, стараясь не порвать тонкие страницы, подтвердил его слова кивком.

– Чистая правда, – заявил он. – Так мы узнали, где похоронен мой дед. Его убили в Теннесси, когда он сражался за сторонников Линкольна. Закопали прямо там, где упал, – но мама хотя бы узнала, где он упокоился.

– В твоей газете что-нибудь пишут про Харриса? – спросил Росс.

Бригадир аккуратно распластал на коленях широкие крылья газеты.

– Есть такое. Здесь говорится, окружной коронер все еще имеет наглость называть смерть Харриса несчастным случаем, и это после статьи редактора Уэбба о том, что коронер давно на содержании у Пембертонов.

– Поневоле задумаешься, кто следующий, верно? – усмехнулся Генрисон.

– Не удивлюсь, если окажется, что со своей статейкой Уэбб поднялся на пункт-другой в черном списке, – сказал Росс. – Будем надеяться, в его доме нет второго этажа, иначе тоже может загреметь с лестницы, как Харрис.

Мужчины замолчали. Развернув клеенку, спасавшую от сырости Библию, Стюарт углубился в чтение. Росс, порывшись в кармане, достал табачный кисет, но, вынув бумагу для самокруток, обнаружил, что та вымокла не меньше газеты Снайпса. Генрисон, также рассчитывавший покурить, обнаружил и свои бумажки в негодном состоянии.

– Я-то надеялся хоть на минуту одарить свои легкие теплом и сухостью, – пожаловался Росс.

– Даже в такой промозглый денек человеку нужно полагаться хотя бы на маленькую поблажку, – поддакнул Генрисон. – У тебя нет при себе бумаги, Стюарт?

Тот покачал опущенной над книгой головой.

– А как насчет пары страниц из твоей Библии? – поинтересовался Росс. – Отличная вышла бы бумажка для сигареты!

Стюарт недоверчиво покосился на товарища.

– Это же святотатство.

– Я же не прошу вырвать что-нибудь важное, – попытался уговорить его Росс. – Мне сойдет и пара страниц, где перечислена сотня-другая тех и этих, породивших того-то и сего-то. Ты и скучать не станешь по этой публике.

– И все равно так нельзя, – с сомнением протянул Стюарт.

– А я бы счел это поступком истинного христианина, – возразил Генрисон. – Тем самым ты протянешь руку помощи двум несчастным, которым страсть как охота покурить.

Стюарт повернулся к Снайпсу:

– Что скажешь?

– Ну… – начал бригадир. – Ученые мужи уж много лет твердят, что в этой книге можно подобрать основание любому поступку, поэтому я считаю, что можно искоренить тот стих, который противоречит всем прочим.

– И какой же именно? – переспросил Стюарт.

– Может, «возлюби ближнего своего»? – мигом подсказал Генрисон.

Прикусив нижнюю губу, Стюарт погрузился в раздумья. Миновала почти минута, прежде чем он обратился к Книге Бытия, пошуршал немного страницами и осторожно вырвал парочку из них.

Назавтра, в воскресенье, Пембертоны оседлали коней, чтобы совершить прогулку по склонам горы Шанти. Пембертон не был в восторге от этой идеи, но, поскольку Серена полагалась на его компанию, безропотно последовал за ней к конюшне. Накануне утром один из пильщиков погиб из-за оборвавшегося троса, и на выезде из лагеря супруги повстречали похоронную процессию, которая направлялась к кладбищу, где среди заросших колючим бурьяном пней ждала разверстая могила. Во главе скорбящих шагал юноша с черной повязкой на рукаве, несший трехфутовый дубовый крест. За ним следовали гроб на плечах у двух дюжих лесорубов и женщина во вдовьем трауре. Шествие заключали преподобный Болик и еще с десяток мужчин и женщин. Двое рабочих несли лопаты, по-военному прижатые к правому плечу, а преподобный держал перед собой увесистую Библию, чей черный переплет был воздет к небу, словно споря со слепящими лучами солнца. Последними шли женщины с яркими полевыми цветами в руках. Медленно продвигаясь вперед по начисто вырубленной долине, похоронная процессия напоминала стайку чудом выживших беженцев.

Западная тропа, по которой поднимались Пембертон и Серена, делалась все круче, а воздух быстро редел. Через час супруги одолели последнюю петлю маршрута, приведшую их на вершину Шанти. На протяжении всего подъема сюда оба не пытались заговорить и теперь в том же безмолвии озирали раскинувшиеся под ними долину и хребты, оценивая, сколько леса еще предстоит вырубить.

– То, что сделал Харрис… Его поступок был необходим как напоминание, – наконец нарушила молчание Серена.

– И о чем он нам напомнил? – спросил Пембертон, все еще глядя вниз на долину.

– О том, что другие могут сделать нас уязвимыми, и чем раньше с этой уязвимостью будет покончено, тем лучше.

Встретившись с женой глазами, Пембертон различил в ее взгляде непоколебимую уверенность, словно иная точка зрения была не просто ошибочной, а невозможной. Серена похлопала арабского мерина по бокам и отъехала на несколько шагов проверить, надежно ли впился в пень гикори стальной трос. Пембертон продолжал смотреть вниз, на лагерь. Солнце в полную силу било по железнодорожным путям, и сталь рельсов сверкала в его прямых лучах. Уже скоро настанет пора убирать рельсы, начиная с расходящихся дальше веток и отступая все дальше назад, – вырвать из этой земли все то, что они в нее вбили.

«Помните, я вас предупредила», – сказала ему миссис Лоуэлл в тот первый вечер в Бостоне. Позже Серена призналась: она пришла только потому, что слышала, будто на вечеринку явится молодой лесопромышленник по фамилии Пембертон. Наведя справки у людей, занятых этим бизнесом, она посчитала, что будет нелишним потратить время на знакомство. Вскоре после того, как миссис Лоуэлл представила их друг другу, Пембертон с Сереной отделились от остальных и до полуночи беседовали на веранде, а затем он проводил ее до дома, к квартире на Ревир-стрит, где остался до утра. «А ты не боялась в тот первый вечер, что я сочту тебя гулящей девкой после такого дерзкого поступка?» – дразнил потом жену Пембертон. «Ничуть, – был ответ. – Во мне гораздо больше веры в нас обоих». Ему вспомнилось, что Серена молчала, отпирая квартиру. Просто вошла внутрь, оставив дверь открытой, и лишь в прихожей оглянулась. Тогда, как и сейчас, обоими владела абсолютная уверенность в том, что Пембертон обязательно последует за ней.

Пока супруги держали обратный путь, на вершинах западных хребтов померкли последние лучи солнца. Вершину Шанти овевал свежий ветерок, но по мере спуска воздух делался все более застойным и влажным. На кладбище оставался единственный рабочий, который методично бросал последние комья грязи на холмик свежей могилы.

Пембертоны поужинали в задней комнате здания конторы – в одиночестве, как и всегда теперь, – а затем вернулись в дом. В одиннадцать Пембертон отправился в спальню, намереваясь улечься. Серена последовала за ним, но раздеваться не стала. Вместо этого она присела на стул в другом конце комнаты и уставилась на мужа пытливым взглядом.

– Почему не раздеваешься? – спросил тот.

– Нужно сделать еще кое-что.

– До утра не подождет?

– Нет, я бы не стала откладывать. – Серена поднялась со стула с высокой спинкой, подошла и поцеловала мужа. – Только мы, – прошептала она, пока их губы еще соприкасались.

Пембертон проводил ее до двери. Когда Серена сошла с крыльца, навстречу ей из ночных теней вдруг скользнула фигура Гэллоуэя.

Они направились к зданию конторы, и Пембертон проводил их взглядом. Вскоре показался и Вон, который пригнал машину Гэллоуэя из-за конюшни. Когда же однорукий и Серена вновь оказались на крыльце, Пембертон заметил, что жена что-то держит: когда она проходила прямо под желтой лампочкой над дверью конторы, в руке у нее тускло блеснул какой-то небольшой предмет.

Гэллоуэй протянул Вону ручку с блокнотом, и юноша принялся что-то записывать, хотя на миг прервал это занятие, чтобы поднять указательный палец, когда Гэллоуэй отдал новое распоряжение. Стоя в дверном проеме, Пембертон наблюдал за тем, как Серена и Гэллоуэй спускаются с крыльца и уезжают; отсветы автомобильных фар еще долго скользили по дну долины, прежде чем исчезнуть. Вон, также следивший за этими призрачными огнями, вернулся затем в контору и прикрыл за собой дверь, но всего через несколько минут снова появился на крыльце. Выключив лампу над дверью, он быстрым шагом направился к своему бараку.

Пембертон вернулся в дом, но спать не лег. Вместо этого он разложил на обеденном столе счета-фактуры, чтобы попытаться вникнуть в объемы пиломатериалов и стоимость их перевозки. С момента отъезда Серены и Гэллоуэя он старался выбросить из головы все догадки о том, куда они могли держать путь. Разве он мог помешать, даже не догадываясь об их намерениях?

И все же догадки множились, поселив в Пембертоне сомнение: шепнула ли Серена «Только мы» – или другое, единственное слово[33]? Остановить поток скачущих мыслей можно было только при помощи стоявшей в шкафу початой бутылки канадского виски. Пембертон не стал доставать стакан. Вместо этого он поднес бутыль к губам, опрокинул ее и глотал, пока не захлебнулся – алкоголь обжег горло, – и лишь со второй попытки осушил бутылку до дна. Усевшись в одно из мягких кресел и прикрыв глаза, он стал ждать, пока виски подействует, надеясь, что выпитого окажется достаточно, и стараясь помочь алкоголю: в воображении Пембертон уподобил мысли, ищущие логическую связь у него в голове, десяткам проводков, подключенных к доске коммутатора, – тех самых проводков, которые виски, опытный телефонист, начнет оттуда выдергивать, пока в эфире не повиснет тишина.

Уже через несколько минут Пембертон ощутил, как в голове воцаряется покой: проводки выдергивались один за другим, и суматоха мыслей постепенно стихла, не оставив после себя совсем ничего, кроме ровного электрического гула. Закрыв глаза, лесопромышленник позволил себе еще глубже погрузиться в кресло.

Когда часы на каминной доске пробили полночь, Пембертон снова вышел за дверь. Из-за выпитого движения сделались неуклюжими; ему пришлось схватиться за перила крыльца, чтобы обвести спящий лагерь замутненным взглядом. Окна конторы оставались темны; машины Гэллоуэя все еще не было видно. Со стороны лавки донесся собачий лай, который вскоре стих. В одном из бараков негромко играли на гитаре – не ударяя по струнам, а неспешно пощипывая каждую и давая ноте полностью отзвучать, прежде чем вызвать к жизни следующую. Впрочем, через несколько минут гитара замолчала, и лагерь погрузился в полную тишину. Борясь с головокружением, Пембертон задрал лицо повыше. Вскоре в бараках погасили последнюю керосиновую лампу, но далеко на западе изредка продолжали вспыхивать бесшумные зарницы. Ночная тьма сгустилась, так и не рассыпав звезд по небу, в котором висела только луна, бледная, как голая кость.

Глава 26

Шериф Макдауэлл приехал в лагерь в самый разгар утра и не потрудился постучать, прежде чем войти в контору. Посчитав манеру шерифа типично беспардонной, Пембертон вспомнил, что, когда лагерь лесорубов только строился, именно Уилки потребовал оставить Макдауэлла на посту. По мнению Уилки, шерифу из числа местных будет проще совладать с горцами, если те возмутятся размахом лесозаготовительного промысла. Пембертон не предложил гостю присесть, да тот и не просил о таком одолжении. Пембертон еще ощущал последствия выпитого накануне виски: не только похмелье, но и остатки опьянения.

– Что за важное дело могло привести вас сюда, которое нельзя обсудить по телефону? – сухо осведомился лесопромышленник, озирая стопки накладных на своем столе. – У меня слишком много работы, чтобы уделять время незваным гостям.

Макдауэлл молчал, пока Пембертон не поднял на него недоуменного взгляда.

– Вчера вечером в Кольт-Ридже совершили убийство.

Глаза шерифа с жадностью впитали удивление, возникшее на лице Пембертона. Повисшее в комнате молчание сделало бы тишину полной, если бы не часы, стоявшие на низком комоде. По мере того как Пембертон вслушивался, их тиканье, казалось, делалось все громче. Оборванные алкоголем проводки в его сознании включились и загудели, налаживая оборванные связи. Пембертон почувствовал, как внутри что-то тихо, но ощутимо сдвинулось – так легкий поворот круглой ручки позволяет распахнуться тяжелой двери.

– Убийство? – переспросил он.

– Убийство, – с нажимом повторил шериф. – Единственная жертва – некая Адалина Дженкинс, старая вдова, никому не делавшая худа. Ей перерезали горло. Лезвие шло слева направо, и это означает, что убийца, кем бы он ни был, – левша.

– Зачем вы мне это рассказываете, шериф?

– Затем, что убийцы не потрудились обойти кровь на полу, и я нашел два набора отпечатков подошв. Один – простые рабочие ботинки, разве что размер не особо велик для мужской обуви, а вот второй – нечто особенное. Носок узенький, таких поблизости не купишь. Судя по форме и размеру, определенно их носила женщина. Мне всего-то требуется найти точное совпадение – и мой визит к вам должен подсказать, что я знаю, где искать.

– На вашем месте я не спешил бы с обвинениями, – поднял ладонь Пембертон. – Понятия не имею, кто такая эта Дженкинс. У меня она не работала.

– Ваша жена и ее прихвостень решили, что старуха скажет им, куда подевались девица Хармон с ребенком. Вот что я думаю: сперва они побывали в хижине девушки, поскольку сегодня утром дверь стояла открытой нараспашку, а мне точно известно, что еще вчера вечером она была заперта. Окурки возле сарая подтверждают визит незваных гостей. Одного я пока не знаю: за кем из них двоих они приходили… – Макдауэлл выдержал зловещую паузу. – За ребенком или за матерью? Или, может, за обоими?

– Девица Хармон и ребенок, – повторил Пембертон. – Получается, они не пострадали?

– У жены своей спросите.

– И не подумаю, – ответил хозяин дома, но без той уверенности, какую собирался вложить в эти слова. – Что бы там ни случилось, моя жена ни при чем. Старуху мог зарезать любой пройдоха, только что сошедший с поезда. Если нужен подозреваемый, езжайте на станцию и поищите там.

Несколько секунд Макдауэлл смотрел себе под ноги, словно изучая древесные узоры на половицах. Затем медленно поднял глаза, чтобы вперить взгляд в переносицу Пембертона.

– Воображаете, будто вам все дозволено? – поинтересовался Макдауэлл. – На прошлой неделе я съездил в Эшвилл, чтобы выяснить подробности убийства доктора Чейни. Причиной смерти могла стать любая из пяти нанесенных ему ран, но лишь после долгих мучений. По крайней мере Кэмпбелла смерть настигла быстро, как уверяет шериф из Нэшвилла. Харрис тоже умер мгновенно.

– Харрис свернул себе шею, упав с лестницы, – напомнил Пембертон. – Ваш коронер назвал это несчастным случаем.

– Ваш коронер, а не мой, – поправил его Макдауэлл. – Это не я каждый месяц отправляю ему деньги.

Форма на шерифе была измята так, словно прошлую ночь он провел на ногах. Кажется, Макдауэлл вдруг осознал это и заправил в брюки выбившуюся полу форменной рубашки. Когда он заговорил вновь, лицо его искажала гримаса отвращения.

– Я бессилен восстановить правосудие в отношении Кэмпбелла, Чейни и Харриса, но клянусь покарать убийцу старухи и не допущу расправы с молодой матерью и ее ребенком, – заявил шериф, после чего уже тише добавил: – Даже если это ваш ребенок.

Еще несколько секунд оба вслушивались в тиканье часов. Растопырив пятерню, шериф запустил пальцы в нечесаные волосы, где появилось несколько седых прядей, которых Пембертон не замечал прежде. Затем, не опуская руки, шериф провел по правой скуле и с силой потер ладонью лоб, будто после удара о дверной косяк или подоконник, после чего рука вновь упала вдоль тела.

– Когда вы в последний раз видели мальчика?

– В январе, – ответил Пембертон.

– Поразительно, до чего он похож на отца. Те же глаза, тот же цвет волос…

Лесопромышленник кивнул на бумаги на столе:

– У меня и правда много работы, шериф.

– Где ваша жена?

– На выезде с бригадой лесорубов.

– Далеко отсюда?

– Ума не приложу, – признался Пембертон. – Где-то между этим лагерем и границей Теннесси.

– Как удобно… – Макдауэлл отвернулся взглянуть на циферблат часов и еще несколько секунд не сводил с него глаз. – Я еще вернусь, – пообещал он наконец и, развернувшись, шагнул к двери. – В следующий раз вы получите ордер на арест.

Наблюдая из окна за шерифом, Пембертон увидел, как тот садится в машину и едет через долину в сторону Уэйнсвилла. Лишь затем лесопромышленник подошел к оружейной стойке и открыл ящик под винтовками. Охотничий нож лежал на привычном месте, но, вытянув из ножен рукоять из лосиной кости, Пембертон увидел на лезвии следы крови – черной и запекшейся. Он снял с ножа небольшое пятнышко и, растерев его между большим и указательным пальцами, ощутил следы влаги.

Ожил телефонный аппарат; Пембертон едва не пропустил вызов, сняв трубку лишь после восьмого звонка. На линии был Кэлхун, которому не терпелось задать какой-то вопрос о контракте, который Серена показывала им с Левенштейном. Отвечая, что работа над бумагами почти завершена, Пембертон не мог избавиться от ощущения, что говорит кто-то другой, а не он сам.

Пожелав собеседнику всего наилучшего, Пембертон не стал возвращать трубку на рычаг. Вместо этого он позвонил Солу Партону в Уэйнсвилл и оставил сообщение жене коронера. Вновь взял в руки лежавший на столе охотничий нож и ненадолго задумался, не стоит ли отвезти его к лесопилке, чтобы выбросить в пруд. И все же нож, напомнил себе Пембертон, подарен ему на свадьбу. Несколько секунд он стоял неподвижно, позволяя этой обжигающей мысли впитаться в сознание, а затем помусолил во рту кончик носового платка и начисто оттер кровь с лезвия. Проделав это, он вернул свой свадебный подарок в ножны и положил назад, в ящик под оружейной стойкой. Снова снял телефонную трубку и попросил оператора перевести вызов на коммутатор в Райли.

Сойдя с крыльца конторы, Пембертон поискал Вона, но безуспешно. Зато ему удалось обнаружить Микса – в столовой, где тот обсуждал с главным поваром зарплатную ведомость на следующий месяц. Разговор шел с переменным успехом: житель гор Северной Каролины и янки из Новой Англии путались в диалектах друг друга, словно двое толмачей-недоучек.

– Мне нужно съездить в Уэйнсвилл, – сообщил Пембертон Миксу. – Оставайся в конторе, отвечай на звонки. Если позвонит Сол Партон, скажешь, чтобы не отправлял отчет в Райли, не дав мне ознакомиться.

– Рад буду помочь, – с раздражением ответил Микс, – хоть я и бухгалтер, а не лингвист. Если со мной заговорят на том же варварском наречии, что и этот парень, я не разберу ни слова.

– Если увидишь Вона, позови его помочь с переговорами. А я постараюсь вернуться как можно скорее.

Выезжая из лагеря, он заметил на крыльце лавки Гэллоуэя; держа в руке надкушенное яблоко, тот наслаждался выходным днем, который заработал, потрудившись вчера в неурочное время. Пембертон спросил себя, видел ли однорукий помощник его жены машину шерифа. Когда «паккард» проезжал мимо, серые глаза Гэллоуэя скользнули по его водителю, но остались такими же пустыми и бездонными, как и у его матери.

Патрульная машина Макдауэлла стояла у здания суда, что даже обрадовало Пембертона: не придется колесить по всему городу в поисках шерифа. Найдя место для парковки, он напрямик пересек тротуар и лужайку перед официальным зданием. Когда он вошел в кабинет шерифа, здесь горела только настольная лампа, и Пембертону пришлось поморгать, чтобы освоиться с полумраком. Хозяин кабинета обнаружился за прутьями единственной камеры в углу помещения: он снимал потемневший, испещренный пятнами матрас с пружинной основы. Пылинки взлетали ввысь и повисали в падающих из зарешеченного окна камеры полосах света, словно в паутине.

– Вытрясаете ножовки и напильники, шериф?

– Клопов, – не поворачиваясь к вошедшему, ответил Макдауэлл. – Подозреваю, у вас с миссис Пембертон они тоже водятся. Деля с кем-то постель, клопы не слишком разборчивы.

Пембертон уселся на шаткий стул с плетеным сиденьем, стоявший перед столом шерифа. Потолочный вентилятор крутил лопастями, без особого успеха взбалтывая воздух. Макдауэлл вынес матрас из камеры и, пройдя узким коридором к открытой задней двери, бросил его снаружи. Вернувшись в кабинет, шериф подвинул на одно деление календарную стрелку настенных часов и только после этого занял место за столом.

– Явились сдать жену? – спросил Макдауэлл.

– Явился предложить вам сотрудничество, – сказал Пембертон. – Предложение последнее и окончательное.

– Мой ответ вам известен. За три года он никак не изменился.

Пембертон откинулся на жесткую спинку стула (неудобство которой, как он подозревал, было продумано и точно отмерено самим шерифом) и расставил ноги шире, надежнее распределяя свои двести фунтов веса.

– На этот раз речь не только о деньгах. Вопрос в том, хотите ли вы и дальше работать шерифом.

– О да, я намерен остаться на своем посту, – заверил Макдауэлл. – Знаете, мне удалось отыскать рыболова, который своими глазами видел, как прошлой ночью «форд» Гэллоуэя пересек мост у Кольт-Ридж. И поскольку у Гэллоуэя левая рука отсутствует, это неким образом сузило круг подозреваемых в совершении убийства.

– А я только что говорил по телефону с сенатором штата, который в течение недели готов устроить ваше увольнение с должности, – сообщил Пембертон. – Спрошу еще раз: вы хотите сохранить свое место или как?

Макдауэлл не отвел от него пристального взгляда.

– Меня заинтересовало, до какой степени вы были удивлены сегодня утром. Пожалуй, я смог бы объяснить это парой разных причин, согласны?

– Не понимаю, о чем вы, – покачал головой лесопромышленник.

– Да, может, и вправду не понимаете… – вздохнул Макдауэлл после недолгого молчания. – Может, вы до того никчемный мерзавец, что жаждали крови не меньше жены, но поехать с ней кишка оказалась тонка?

Шериф рывком поднялся; ножки его отброшенного назад кресла тяжело царапнули по доскам пола. Помериться с Пембертоном ростом шериф, конечно, не смог бы – сколько в нем, от силы пять футов десять дюймов[34]? Однако в жилистом и мускулистом теле Макдауэлла, в бицепсах и предплечьях, как и в запястьях, более массивных, чем можно было ожидать при такой комплекции, чувствовалась немалая сила. Кобуры на поясе у шерифа не оказалось, и Пембертон тоже встал. «Славная выйдет драка», – мысленно сказал он себе, зная, что у местных считается зазорным нанести удар и сбежать или сдаться слишком быстро после начала потасовки. Можно будет молотить Макдауэлла как боксерскую грушу минут десять – пятнадцать. Адреналин вскипел в жилах, и вместе с тем Пембертон ощутил, как оживает в нем слишком долго дремавшее чувство собственной мощи. Мир уже очень давно не казался ему настолько простым и понятным.

Тем не менее не успели они сойтись в поединке, как в дверь кабинета постучали, и вскоре стук повторился: тише, но настойчивее. Макдауэлл метнул сумрачный взгляд в сторону двери, и Пембертон решил, что служитель закона на секунду отойдет, чтобы запереть ее. Возможно, именно таково было намерение шерифа, но в этот момент латунная ручка щелкнула, и дверь приоткрылась. В кабинет вошла пожилая женщина с увязанными в тугой пучок седыми волосами, а за ней – Рейчел Хармон с ребенком на руках.

Увидев Джейкоба, Пембертон убедился в правоте шерифа насчет черт мальчика: сходство стало еще более явным, чем в январе. Он вспомнил о своей детской фотографии и задался вопросом, не видела ли ее Серена вчера вечером, когда искала охотничий нож. Возможно, она открыла ящик стола, заметила там альбом и перелистывала страницы, пока не дошла до двух последних. Пембертону вдруг пришло в голову, что жена могла завладеть не только ножом, но и снимком.

«Чистейшее безумие даже думать о таком», – сказал он себе, но разум упрямо продолжал выстраивать нездоровую логическую цепочку. В памяти вновь блеснуло лезвие ножа, когда Серена вышла на крыльцо конторы вчера вечером; теперь Пембертон попытался сообразить, держала ли жена что-нибудь и в правой руке. Она с легкостью могла прихватить с собой и снимок, который помог бы узнать ребенка, которого, насколько Пембертону было известно, Серена никогда не видела. Фотография помогла бы увериться в том, что перед ней именно сын ее супруга, – вот только она не взяла бы старый снимок Джейкоба. Внезапно Пембертон понял: жена выбрала бы детский снимок его самого как раз двух лет от роду.

Пембертон ошарашенно смотрел на сына, не в состоянии отвернуться. Два темно-карих глаза с любопытством разглядывали его в ответ. Заметив это через пару секунд, девица Хармон поспешно перевернула малыша, уткнув его лицом себе в плечо. На какое-то время все застыли, словно выжидая появления еще кого-то, кто войдет сейчас в кабинет, чтобы привести в движение какие-то новые, еще не ведомые события. Единственным звуком было тихое звяканье латунной цепочки выключателя о моторчик потолочного вентилятора.

Затем Макдауэлл выдвинул ящик стола и, достав оттуда револьвер, нацелил на Пембертона:

– Убирайся отсюда.

Лесопромышленник собирался что-то сказать, но шериф взвел курок и направил дуло револьвера ему точно в лоб. Поднятая рука Макдауэлла даже не дрогнула, когда указательный палец лег на спусковой крючок.

– Хоть слово скажи, всего только одно слово, и, Богом клянусь, я тебя шлепну, – процедил он.

Пембертон сразу поверил ему. Он отошел от стола и пересек кабинет, а девица Хармон крепче прижала к себе ребенка, словно отец мог попытаться отнять у нее мальчика и сбежать с ним. Толкнув дверь, Пембертон, моргая, шагнул в полуденное солнце.

Город никуда не делся: на месте были и фонари на столбах, и магазины, и не окончательно еще развалившаяся коновязь, и циферблат часов на башне здания суда. На глазах у Пембертона массивная минутная стрелка качнулась вперед, отрезая от времени очередной ломоть. Пембертону вспомнилось вдруг одно из немногих занятий по физике в Гарварде, которые он посетил; профессор читал лекцию об относительности времени – идее, предложенной неким австрийским ученым. Сейчас Пембертон был готов согласиться: время представилось не как нарастающий ряд неумолимых, четко отмеренных шагов, а как нечто более плавное, текучее, с каверзными воронками и водоворотами. Как нечто, способное с легкостью смести его прочь.

Только когда прозвучал сигнал клаксона, а позади притормозил старенький «форд», Пембертон сообразил, что стоит в задумчивости прямо посреди улицы. Он дошел до собственной машины и сел в нее. Поворачивать ключ и давить на педаль стартера он, впрочем, не спешил.

Через несколько минут дверь открылась снова. Пожилая женщина зашагала прочь по тротуару, а девушка с ребенком на руках уселась в машину шерифа. Пембертон позволил им отъехать подальше и лишь после этого отвернул от обочины и последовал за патрульной машиной на запад. Через некоторое время асфальтовая дорога сменилась грунтовой, и позади машины Макдауэлла вздыбились петушиные хвосты серой пыли. Пембертону пришлось отстать сильнее прежнего и дальше ориентироваться уже не на сам автомобиль, а на оседающие клубы. Вскоре пыльный след покинул основную дорогу и свернул в вымоину, ведущую к Дип-Крик. Пембертону сразу же стало ясно, куда они направляются.

Не сворачивая и не снижая скорость, он миновал развилку и проехал еще с полсотни ярдов, после чего развернул «паккард», съехал на заросшую бурьяном обочину и выключил мотор. День выдался теплым, но Пембертон не стал опускать пассажирское стекло: в том, что рубашка начала пропитываться потом, он предпочитал винить жару. Минут через двадцать машина шерифа показалась на съезде и, вырулив на основную дорогу, бодро покатила в сторону Уэйнсвилла.

В багажнике «паккарда» лежал двухфутовой длины разводной ключ фирмы «Стиллсон», и Пембертон провел пару минут, воображая эти десять фунтов стали зажатыми в руке. Вполне подойдет. Или же можно просто позвонить Миксу, попросить передать Гэллоуэю короткое сообщение… Ключ повернулся в замке зажигания, нога нажала на педаль стартера. Ладонь Пембертона легла на черную рукоять переключения передач и, словно в поисках опоры, стиснула шарик из твердой резины. Он выжал сцепление и еще немного посидел не шевелясь, прежде чем сдвинуть «паккард» с места. Однако, подъехав вскоре к съезду в сторону Дип-Крик, Пембертон не сбросил скорость, а продолжил движение вперед, въехал в Уэйнсвилл и поочередно миновал больницу, школу и железнодорожную станцию, после чего направился в долину Коув-Крик.

Проезжая мимо лесопилки, Пембертон вспомнил похороны отца – хотя вспомнил ли? Выражение «восстановил в памяти» подошло бы куда лучше. Пембертон начисто забыл даже то, случалось ли ему думать о смерти отца после возвращения из Бостона и когда он в последний раз вспоминал о матери и двух сестрах. Письма, которые родные присылали ему в первые месяцы, летели в корзину нераспечатанными. Отчасти так он освобождал себя от оков прошлого, за что с таким жаром выступала Серена, – но в то же время это было и чем-то вроде спонтанно возникшей амнезии: чары, которым он с готовностью и вполне добровольно поддался.

На полпути к лагерю Пембертон свернул к обочине и заглушил мотор: ему захотелось вновь постоять на подъеме, откуда он впервые показал Серене владения своей лесозаготовительной компании. Подойдя к обрыву, он опустил взгляд, чтобы скорбно обозреть масштабы темной прорехи, которой лесорубы изуродовали землю, и еще долго стоял, глядя на разоренный пейзаж. Далеко позади долины и горных хребтов за нею лесопромышленник нашарил взглядом силуэт горы Митчелл. По утверждению Бьюкенена, это была наивысшая точка на востоке Соединенных Штатов, – и, по-видимому, партнер Пембертона был прав: ее вершина была ближе к облакам, чем любая другая. Пембертон долго всматривался в очертания далекой горы, чтобы затем вновь опустить взгляд, и в этот момент ему почудилось, что и сам он вроде как спускается, медленно и неудержимо падает в пустоту с открытыми глазами.

Глава 27

Не успев увидеть свет позднего утра, Рейчел уже ощутила его на закрытых веках: уютное тепло и нежные краски солнца. Рядом она услышала ровное дыхание Джейкоба и по какой-то причине, природу которой в первые секунды после пробуждения Рейчел не могла уловить, сразу осознала особую важность этого едва слышного звука – тихого шелеста детского дыхания, самого факта, что ее сын вообще дышит. Рейчел потянулась к мальчику и прижала к себе; Джейкоб жалобно пискнул в знак несогласия, но очень скоро его дыхание вновь сделалось глубоким и ровным. Тут его матери все вспомнилось: и шериф у двери хижины, и наскоро натянутое платье, и туфли на босу ногу, и собранная в спешке дорожная сумка с вещичками Джейкоба. «Вероятно, всего лишь ложная тревога, ничего серьезного», – сказал шериф, но рисковать он не хотел. Так Рейчел оказалась в городе: Макдауэлл привез их с Джейкобом в пансион, разрешив переночевать в своей комнате. Не в состоянии заснуть, девушка слушала звон старинных часов в холле, пока за окном не стало светать, а сынишка не захныкал. Только дав ему грудь и успокоив, она и сама погрузилась в тревожный сон.

Сейчас, уже после полудня, они с Джейкобом сидели на заднем сиденье патрульной машины шерифа Макдауэлла и ехали по извилистой дорожке, которую некогда проторил себе ручей, бежавший по дну лощины Дип-Крик. За очередным поворотом дорога и вовсе превратилась в неровную тропу, петлявшую между деревьями. Ветки царапали бока машины, а пружины сидений, скрипя, ходили ходуном под пассажирами. Описав новый резкий поворот, дорога попросту кончилась: впереди были только кленовая рощица и уходящая под сень ее листвы узкая тропа шириной не более фута. Сдав назад, шериф развернул машину так, чтобы видеть дорогу, по которой они приехали, и заглушил двигатель, хотя дверцы не открыл. Рейчел не имела представления о том, где они оказались. Когда она спросила шерифа, куда они направляются (единственная ее попытка заговорить с тех пор, как хозяйка пансиона привела их с Джейкобом в здание суда), тот коротко ответил: «В безопасное место». И теперь, бросив взгляд в зеркало заднего вида, встретился с нею глазами.

– На несколько часов я оставлю вас здесь, у человека по фамилии Кепхарт. Ему можно доверять.

– А вдруг это чей-то розыгрыш? Ложная тревога, как вы и сказали.

Шериф повернулся, положив руку на спинку соседнего сиденья.

– Прошлой ночью была убита Аделина Дженкинс. Мне кажется, убийцы рассчитывали узнать от нее, где найти вас с ребенком.

Металл и подушка сиденья под Рейчел вдруг словно сжались и истончились, проседая; ее охватило ощущение полной потери веса, как бывает порой на качелях в точке взлета. Она крепче прижала к себе Джейкоба, зажмурилась на пару секунд, но затем опять открыла глаза.

– Вы о вдове говорите? – уточнила она: пусть еще хоть несколько мгновений эта страшная мысль побудет вопросом без ответа, не обретя пока фатальности утверждения.

– Да, – ответил Макдауэлл.

– Кто же мог пойти на такое?

– Серена Пембертон и ее приспешник Гэллоуэй. Ты ведь знаешь, кто это, не так ли?

– Да, сэр.

Джейкоб, закряхтев, выгнулся у матери на коленях. Опустив взгляд, она увидела его широко открытые глаза.

– Мистер Пембертон… – пролепетала Рейчел и осеклась, не найдя слов, которые можно было бы добавить.

– Он не участвовал, это я знаю наверняка, – сказал шериф. – Сомневаюсь даже, что он был в курсе их намерений. – Макдауэлл перевел взгляд на Джейкоба. – У меня есть свои соображения о том, почему она это сделала, но мне было бы интересно послушать тебя.

– Наверное, потому, что я смогла дать ему то единственное, чего она дать не сумела? – предположила Рейчел.

Шериф чуть заметно кивнул; как показалось Рейчел, этим он скорее подтвердил, что услышал догадку, чем выразил согласие. Снова отвернувшись к дороге, он, кажется, погрузился в свои мысли. Откуда-то из глубины леса до них донесся стук дятла – прерывистый, с долгими паузами, словно кто-то стучался в дверь и ждал ответа.

– Вы уверены, что вдову Дженкинс и впрямь убили, а не просто сильно поранили? – спросила Рейчел.

– Она мертва.

Несколько секунд оба провели в молчании. Джейкоб снова завозился, но, пощупав пеленки, Рейчел убедилась, что они сухие.

– Если мальчику хочется есть, я могу выйти и оставить вас тут вдвоем, – предложил шериф.

– Рановато ему пока проголодаться. Он просто расстроен, что я забыла захватить игрушки.

– Посидим здесь еще с пару минут, – решил Макдауэлл, сверяясь с часами. – Убедимся, что за нами никто не увязался. А потом можно будет дойти до дома Кепхарта, тут совсем рядом.

Джейкоб повозился еще немного, и Рейчел, достав из дорожной сумки соску, сунула ему в губы. Ребенок тихонько зачмокал, катая во рту кусочек сахара под слоем марли, и вскоре успокоился.

– Как это случилось? – спросила Рейчел. – Они убили вдову в ее доме?

– Да.

Девушка невольно задумалась о вдове Дженкинс и о том, как старушка любила малыша, сидящего сейчас на коленях у матери. Как казалось Рейчел, больше никто в целом свете не любил его настолько сильно. Ей очень живо представилось, как вдова мирно сидит в кресле у своего очага, вяжет или просто смотрит в огонь – и, заслышав стук в дверь, наверняка решает, что это Рейчел, кроме нее некому. Старушка думает, что, возможно, у Джейкоба режутся зубки или у него жар и Рейчел нужна помощь…

– У них не было повода убивать ее, – сказала Рейчел, обращаясь и к себе самой, и к Макдауэллу.

– Не было, – кивнул шериф, берясь за ручку своей дверцы. – Можем идти.

Он взял дорожную сумку, а Рейчел несла сына. Тропинка была крутой и узкой, и девушке приходилось внимательно смотреть вниз, остерегаясь корней, готовых подставить им с Джейкобом подножку. У самой тропинки качались пурпурные гроздья ягод лаконоса, блестящих и темных, как жуки-плавунцы. Рейчел знала, что с первыми заморозками стебли провиснут, а ягоды зачахнут и съежатся. «Где же мы тогда будем – я и этот малыш?» – спросила себя девушка. Между тем они перешли на другой берег ручья по старой доске, которая качалась над тугим потоком воды, и земля выровнялась.

Домик оказался небольшим, но выстроен был добротно, да и щели между тесаными бревнами аккуратно замазаны лозняком пополам с глиной, совсем как в их с Джейкобом хижине. Из торчащей над крышей трубы вился дымок, дверь была приоткрыта.

– Кепхарт! – окликнул шериф, обращаясь не только к хижине, но и к близлежащим лесным зарослям.

Из дверного проема показался мужчина лет шестидесяти, как прикинула Рейчел, в синих бриджах и в измятой рабочей рубахе тонкого хлопка. Лямки подтяжек были спущены с плеч, а седая щетина на щеках показывала, что хозяин домика не брился уже несколько дней. Под глазами набухли желтушные мешки, а сами глаза налились кровью. По годам, прожитым рядом с отцом, Рейчел отлично понимала, что это означает.

– У меня к тебе просьба, – сказал Макдауэлл и кивнул в сторону Рейчел и Джейкоба. – Пусть они побудут здесь, ладно? Может, только до вечера, а то и до утра.

Кепхарт задержал взгляд не на Рейчел, а на малыше у нее на руках, снова успевшем заснуть. Загорелое обветренное лицо мужчины не выразило ни радости, ни раздражения, когда он кивнул и сказал:

– Так и быть.

Дойдя до крыльца, шериф Макдауэлл опустил на него дорожную сумку, повернулся и посмотрел на Рейчел.

– Вернусь, как только смогу, – пообещал он и зашагал прочь по той же тропинке, чтобы вскоре пропасть из виду.

– У меня есть кровать, на которую можно положить ребенка, если хотите, – сообщил Кепхарт, когда минута неловкого молчания истекла без остатка.

Говор у него оказался иным, чем все, что Рейчел слышала раньше. Тон был ровным, сглаженным, и каждое слово казалось отшлифованным до блеска. Ей стало интересно, откуда этот человек может быть родом.

– Спасибо, – поблагодарила она и последовала за хозяином в хижину. Несколько секунд глазам пришлось привыкать к полутьме комнаты, но потом в дальнем от двери углу обнаружилась кровать. Уложив на нее Джейкоба, Рейчел открыла дорожную сумку и достала сначала детский рожок для молока, а затем пинетки и стопку чистых пеленок. Углы хижины были затянуты тенями, и Рейчел точно знала, что изгнать их будет не под силу жалкой паре керосиновых ламп: все равно как в овощном погребе, где за долгое время скапливается столько тьмы, что избавиться от нее полностью попросту нельзя.

– Вам удалось поесть? – спросил Кепхарт.

– Я кормила сына около полудня.

– А вы сами?

Рейчел потребовалось несколько мгновений, чтобы вспомнить.

– Ужинала вчера вечером.

– В том котелке у меня варится фасоль, – сказал Кепхарт. – Почти ничего другого у меня нет, но если вы не против такого угощения…

– Фасоль прекрасно подойдет.

Наполнив миску, хозяин выставил ее на стол рядом с готовым кукурузным хлебом в сковороде.

– Вам больше по душе молоко или пахта?

– Предпочла бы пахту, – сказала Рейчел.

Писатель вышел из хижины с двумя пинтовыми стаканами в руках. Вернулся, стараясь не расплескать содержимое: пахта в одном, парное молоко – в другом.

– Полагаю, ваш мальчуган скоро снова проголодается, – сказал он. – Если хотите подогреть бутылочку, я поставлю на огонь второй котелок.

– Не стоит хлопот. Он уже привык пить молоко холодным.

– Тогда давайте сюда свой рожок. Я его наполню и оставлю у кровати, чтобы был под рукой, когда ребенок проснется. А если ему захочется что-то погрызть, у меня найдется несколько пшеничных крекеров.

Рейчел приняла предложение Кепхарта, догадавшись, что в прошлом он уже занимался подобными вещами – возможно, давно, но занимался. Она задалась вопросом, где теперь жена и дети писателя, и чуть было не произнесла это вслух.

– Присаживайтесь, – предложил Кепхарт и кивнул на единственный стул за столом.

Рейчел заново оглядела комнату. Второй стул был придвинут к письменному столу в дальнем от печки углу. Там светилась одна из двух керосиновых ламп, а рядом виднелись стопка бумаги и пишущая машинка с четкой белой надписью под клавиатурой: «Ремингтон стандарт». Там же стояла и банка с какой-то прозрачной жидкостью. Отвинченная крышка лежала рядом.

Пока гостья ела, Кепхарт стоял у двери. Рейчел изголодалась и быстро проглотила всю фасоль. Писатель заново наполнил ее стакан, и она, отпив с половину, раскрошила в пахте ломтик кукурузного хлеба. Просто поразительно, как еда утешает в трудную минуту, – видно, напоминает о том, что бывали и другие дни, хорошие, когда на столе стояла та же знакомая пища. Напоминает, что в жизни вообще бывают хорошие дни, пусть их до обидного мало.

Закончив, Рейчел вышла к ручью с миской и ложкой. Положила их на поросший мхом берег и направилась в лес, чтобы в укромном месте присесть на корточки. Вернувшись к ручью, водой и песком вымыла свои миску с ложкой, принесла их в дом. Джейкоб проснулся и уже успел присосаться к рожку с молоком. Кепхарт сидел на кровати рядом с ребенком.

– Он был не в настроении вас дожидаться, и я решил оказать ему услугу.

Побыв с ними еще минутку, владелец дома вышел за дверь. Когда Джейкоб допил молоко, Рейчел сменила ему пеленки. Комната выглядела уютной, но прохлаждаться в хижине в отсутствие хозяина казалось невежливым, и она вынесла Джейкоба на улицу, устроилась на нижней ступеньке крыльца и усадила ребенка на траву. Кепхарт вернулся и сел на верхнюю ступеньку. Рейчел попыталась придумать какую-то тему для разговора, надеясь хоть немного отвлечься от мыслей о вдове Дженкинс и о том, что та же судьба могла ждать и ее с Джейкобом.

– Вы здесь живете? – спросила Рейчел.

– Не постоянно, – ответил Кепхарт. – Обычно я обитаю в Брайсон-Сити, а сюда приезжаю, когда устаю от людей.

В этих словах не прозвучало ни обиды, ни угрозы, и Кепхарт явно не хотел портить ей настроение, но Рейчел вновь ощутила себя помехой – даже больше прежнего. Минуло полчаса, но они больше не заговаривали. Потом Джейкоб завозился, и Рейчел, ощупав пеленки, усадила малыша себе на колени, но тот продолжал хныкать.

– Есть у меня в кладовой кое-что, ему наверняка понравится, – сказал писатель.

Следуя за ним, Рейчел зашла за хижину. Там Кепхарт распахнул дверь сарая; внутри, в уютном гнездышке из соломы, жались друг к другу два маленьких лисенка.

– С их матерью случилось что-то скверное. Был еще один, но он оказался слишком слаб и не выжил.

Зверята поднялись и, попискивая, кинулись навстречу Кепхарту, а тот, присев, стал чесать их за ушком, словно любимых щенков.

– Как вы их кормите? – спросила Рейчел.

– Теперь уже объедками со стола. А в первые несколько дней – коровьим молоком из пипетки.

Джейкоб потянулся к лисятам, и Рейчел, шагнув внутрь, опустилась на колени, придерживая сына за талию.

– Погладь их, Джейкоб, только осторожно, – предложила Рейчел, взяла ребенка за запястье и провела его ладошкой по шерсти одного из зверьков.

Второй лисенок придвинулся ближе и тоже прижался черным носиком к руке Джейкоба.

– Пора бы им на волю, самим добывать себе пропитание, – сказал Кепхарт.

– Они вполне упитанные и бойкие, – отметила Рейчел. – Видимо, вы были хорошим родителем.

– Разве что только им, – вздохнул писатель.

Через некоторое время Рейчел с Джейкобом вернулись на крыльцо хижины и стали наблюдать, как потихоньку обживаются в низине первые тени близкого уже вечера. Рейчел любила такие дни, какие бывают только ранней осенью: не слишком жарко, но и не холодно; небо темно-синее, ни облачка, ни ветерка; посевы гордые и зрелые, а листья расцвечены яркими красками, но еще ни одно дерево не облетело… День был настолько хорош, что сама планета будто сожалела о том, что ему суждено истечь, и замедляла вращение, пытаясь растянуть вечер и позволить ему задержаться. Рейчел попыталась потеряться в этой мысли, очистить ею свой разум, и на несколько минут ей это удалось. Но затем она вспомнила о вдове Дженкинс, и утешение, какое несла красота этого дня, словно рассыпалось под шквалами безжалостного града.

Вскоре во дворе хижины растянулись и начали сгущаться тени. Воздух остыл, и ветерок принялся качать верхние ветви деревьев. В его совсем еще легком дуновении Рейчел ощутила первый признак наступающих холодов. Кепхарт ушел в дом, и оттуда немедленно послышался перестук пишущей машинки, а еще через несколько минут, словно ему в ответ, дятел выбрал дерево поближе для собственной прерывистой дроби. Щелканье пишущей машинки, похоже, утихомирило Джейкоба, и он вскоре забрался к матери на колени, чтобы вздремнуть.

Некоторое время спустя Рейчел заслышала на тропинке шаги, приближавшиеся к дому. На поляну вышел шериф, который держал в правой руке картонную коробочку размером чуть меньше и тоньше сигарной.

– Я тут заглянул в магазин к Скотту, – пояснил он, протягивая коробку Рейчел. – Взял там кое-что позабавить твоего капризулю.

Она поставила коробку между собой и Джейкобом; содержимое с негромким звоном перекатилось внутри. Подняв крышку, Рейчел обнаружила в коробке стеклянные шарики.

– Скотт сказал, там найдутся и «кошачьи глазки», и «сплошные», и «вихри». И стальные «вышибалы» тоже есть…

Вышедший на крыльцо Кепхарт, усмехаясь, помотал головой.

– В чем дело? – недовольно спросил Макдауэлл.

– Обычно в шарики играют дети чуть постарше.

Лицо шерифа порозовело.

– Ну, думаю, он до них еще дорастет.

– Ты только посмотри, Джейкоб! – обрадовалась Рейчел и слегка покачала коробку, чтобы шарики покатились и зазвенели. Малыш запустил внутрь ручку, поднял столько шариков, сколько смог удержать, и бросил обратно. Поднял еще и снова бросил, а Рейчел зорко следила за тем, чтобы ни один не оказался у сынишки во рту.

– Мы, пожалуй, поедем, – сказал шериф и поднялся на крыльцо забрать дорожную сумку.

– Минутку, – попросил Кепхарт и, ненадолго скрывшись в хижине, вернулся с серым шерстяным носком. – Всякому мальчишке известно, где следует держать шарики: в носке. Единственное достойное хранилище для таких сокровищ.

Писатель опустился на колени рядом с Джейкобом, и вскоре носок был набит шариками и надежно завязан над пяткой.

– Вот так. Теперь они не станут зря кататься по коробке.

Рейчел взяла носок, который удивил своей тяжестью: не менее фунта. Она приподняла Джейкоба одной рукой, а второй вручила носок ребенку – и тот прижал подарок к груди, как куклу.

– Спасибо, что приютил их тут, – поблагодарил Макдауэлл писателя.

– Да, спасибо вам, – улыбнулась Рейчел. – Вы были очень добры.

Кепхарт лишь кивнул в ответ.

Гости вышли со двора и зашагали по тропинке. Обернувшись, Рейчел увидела, что Кепхарт стоит на крыльце, провожая их взглядом. В руке у него была банка, которую он не спеша поднес к губам.

– Откуда родом мистер Кепхарт? – спросила Рейчел, когда они оказались в лесу.

– Со Среднего Запада, – ответил Макдауэлл. – Из Сент-Луиса.

Там, где тропинка обрывалась, на месте патрульной машины стоял старенький «форд».

– Такой автомобиль привлечет меньше внимания, – объяснил шериф.

– Я запасла одежду и пеленки всего на пару дней, – призналась Рейчел, когда они тронулись с места, чтобы покинуть ущелье. – Можно будет проехать мимо моей хижины?

Макдауэлл промолчал, но, когда через несколько миль тряской тропы показалась прочная дорога, свернул в сторону Кольт-Риджа и прибавил газу. Скорость мчащего по дороге автомобиля, кажется, добавила живости и мыслям девушки. Столько всего произошло и так быстро, что она даже не успела толком впитать и осознать все события. Пока они гостили в доме Кепхарта, случившееся казалось нереальным, но теперь жестокая смерть вдовы Дженкинс и то, что могло произойти с ней и Джейкобом, заново повисло над Рейчел, грозя захлестнуть, словно она бежала впереди водяного вала вышиной с амбар. «Так и беги со всех ног, не останавливайся», – с отчаянием подумала Рейчел, сомневаясь, что сумеет выдержать тяжесть натиска волны, если та все-таки догонит ее.

Они остановились рядом с хижиной. Рейчел усадила Джейкоба на землю у ступенек крыльца, пока шериф открывал багажник.

– Увезем все необходимое, – сказал шериф Макдауэлл, вслед за Рейчел поднимаясь на крыльцо. – Я помогу вынести вещи.

– Вы считаете, мы не скоро сможем сюда вернуться?

– Скорее всего. По крайней мере, если тебе дорога жизнь этого ребенка.

– В передней комнате стоит старый сундук, – сказала Рейчел. – Если вам удастся его вытащить, я соберу остальное.

Она вошла в дом, но тот показался совсем не таким, как вчера вечером. Хижина отчего-то выглядела совсем маленькой и темной; окна пропускали меньше света. Все вроде бы осталось на местах, если не считать лестницы на чердак: та стояла теперь вертикально, упертая в край люка. «Решили, что мы с Джейкобом можем прятаться там», – догадалась Рейчел. Она быстренько собрала все необходимое, не забыв и про игрушечный паровозик Джейкоба. Перемещаясь по хижине и наполняя дорожную сумку, Рейчел старалась не думать о том, что могло с ними случиться.

– Уложу вещи в багажник, – сказал шериф, когда она вышла на крыльцо, – а ты забери мальчика.

Рейчел опустилась на колени рядом с Джейкобом, взяла ребенка за руку и прижала его ладошку к дорожной пыли. Отец рассказывал Рейчел, что Хармоны жили на этой земле еще до Войны за независимость.

– Никогда не забывай это ощущение, Джейкоб, – прошептала она и прижала свою ладонь рядом.

Дверь сарая стояла открытой, и Рейчел увидела, как в темный проем впорхнула слетевшая с небес ласточка. К стене у двери была прислонена мотыга с веснушками ржавчины на лезвии, рядом валялась гниющая груда пустых мешков. Рейчел скользнула взглядом по полю, где лишь мелколепестник да собачья ромашка скрашивали одиночество перетерпевших зиму стеблей кукурузы – не живее того, кто их когда-то сажал.

Они вернулись в машину. Приближаясь к дому вдовы, Рейчел вспомнила про колыбель, сработанную ее отцом.

– Мне нужно забрать еще кое-что из дома вдовы Дженкинс, – сказала она. – Займет всего секунду.

Шериф подъехал к самому крыльцу лачуги и заглушил мотор.

– Что там?

– Колыбель.

– Схожу принесу ее, – решил шериф.

– Я и сама могу. Она не тяжелая.

– Нет, – возразил Макдауэлл. – Уж лучше я.

Только теперь Рейчел все поняла. «Если бы ты зашла туда, увидела бы кровь или что другое, от чего шериф хочет тебя уберечь», – сказала она себе. Глядя, как Макдауэлл скрывается за дверью маленького фермерского дома, Рейчел не могла взять в толк, как лачуга еще не раскатилась по бревнышку, ведь место, где произошло нечто столь ужасное, не должно и дальше существовать в этом мире. Сама земля, на которой стоит дом, не может, не должна мириться с тем, что здесь случилось.

Шериф загрузил принесенную из дома колыбель в багажник «форда». А потом, уже вернувшись за руль, протянул Рейчел темный пакет из вощеной бумаги.

– Мы еще не скоро доберемся до цели, так что я купил тебе перекусить. Там гамбургер и кола. Крышечку на бутылке я ослабил, так что открывалка не понадобится.

– Спасибо, – поблагодарила Рейчел, устраивая пакет рядом с собой, – а вы как же?

– Обойдусь, – махнул рукой шериф.

Почуяв из пакета запах жареного мяса, Рейчел сообразила, что снова голодна, несмотря на миску фасоли и кукурузный хлеб с пахтой. Она усадила Джейкоба поглубже к себе на колени и развернула вощеную бумагу, влажную от жира. Мясо было еще теплым и сочным, и она отщипнула несколько кусочков для сына. Достала напиток, подцепила большим пальцем металлическую крышку и почувствовала, как та поддается. Как любезно со стороны шерифа просто подумать об этом. Как и о шариках для мальчика. Закончив, Рейчел сунула бутылку с оберткой в стоявшую у ног дорожную сумку.

Они обогнули Эшвилл и проехали по мосту над рекой Френч-Брод. Глядя на бегущие внизу волны, Рейчел велела себе думать только о тех вещах, что не вызовут лишнего беспокойства, и вспомнила комнату шерифа в пансионе. Про то, что здесь живет мужчина, можно было догадаться хотя бы по тому, чего там не нашлось: ни картин на стенах, ни кружевных занавесок на окне, ни вазы с цветами. Зато комната оказалась неожиданно опрятной. На прикроватном столике лежали курительная трубка с пористой чашечкой и затянутый бечевкой матерчатый кисет, очки в тонкой оправе и перочинный ножик с перламутровой рукоятью, которым шериф подравнивал ногти. В другом конце комнаты на бюро стояло настольное зеркальце, а перед ним лежали черная металлическая расческа и опасная бритва с помазком и стаканчиком для пены. На комоде аккуратно выстроились рядком, как в библиотеке, Библия, «Альманах фермера», а еще большая книга под заглавием «Дикая природа Северной Америки» и толстенький том «Палаточный лагерь и жизнь в лесу». Казалось, каждая вещь здесь занимает собственное место, отведенное уже давно. Комната говорила об одиночестве.

Через некоторое время они миновали большой дорожный знак «Округ Мэдисон». Горы вокруг поднимались все выше, заслоняя собой небо.

– Куда мы едем? – спросила Рейчел.

– Я позвонил своей родственнице, – сказал шериф. – Она уже пожилая и давно живет одна. Там есть свободная комната, где вы сможете остановиться.

– Она ваша тетя?

– Нет, это была бы слишком близкая родня. Троюродная сестра.

– Где она живет?

– В Теннесси.

– Фамилия у нее тоже Макдауэлл?

– Нет, Слоан. Ее зовут Лина Слоан.

Они ехали на запад, и дорога под ними потихоньку карабкалась выше – к горам вдалеке, где лучи заката уже окрасили алым вершины хребтов. Джейкоб пробудился на несколько минут, но потом прижался к груди матери и снова заснул. Уже совсем стемнело, когда Рейчел снова заговорила с шерифом.

– Вы не пытались их арестовать?

– Нет, – покачал он головой, – но надеюсь вскоре собрать достаточно доказательств, чтобы призвать их к ответу. Нужно будет, чтобы коронер штата в Райли меня поддержал. Но до тех пор вы с малышом должны держаться от них как можно дальше.

– А как вы узнали, что они хотят напасть на нас?

– Телефонный звонок.

– Вам кто-то позвонил вчера вечером?

– Да.

– И вам сказали, что Джейкоб тоже в опасности, не только я?

– Да, вы оба.

– И вы знаете, кто это был? Тот звонивший.

– Джоэл Вон.

– Джоэл… – выдохнула Рейчел и умолкла на пару секунд, прежде чем тихо спросить: – Они ведь убьют его за это, не так ли?

– Попытаются.

– Где он сейчас, вам известно?

– Сегодня днем я отвез его в Сильву, чтобы он смог вскочить в товарный вагон, – ответил Макдауэлл, – который не станет проезжать мимо Уэйнсвилла или Эшвилла.

– Куда же он поедет?

– Если прислушается к моему совету, как можно дальше от этих гор.

Дорога выровнялась на несколько ярдов, чтобы приступить затем к плавному спуску. Далеко внизу виднелись сразу несколько скоплений тусклых огоньков. Рейчел вспомнилось, как с месяц тому назад она сидела перед очагом с тлеющими углями, слушала, как сопит во сне Джейкоб, и думала о том, что после отъезда матери, когда Рейчел было всего пять лет, в доме стало до того пусто, что она с трудом могла здесь оставаться: на глаза то и дело попадались вещи, которые снова и снова напоминали о том, что мамы больше нет рядом. Даже такая мелочь, как забытая на каминной доске швейная игла или загнутый уголок страницы каталога «Сирс и Роубак»… После смерти отца было точно так же. Но в ту ночь, месяц назад, когда она сидела у очага и прислушивалась к дыханию сына, Рейчел поймала себя на мысли, что дом уже очень давно не казался ей таким уютным, таким обжитым, как сейчас. Ушедшие и умершие наконец уступили свою власть над ним нынешним обитателям.

Теперь же повсюду была пустота, остался только ребенок, спящий у нее на коленях. Рейчел подумала о вдове Дженкинс – и о Джоэле, которого ей больше не увидеть. Ей даже захотелось, чтобы и Джейкоба тоже не было, ведь тогда все сделалось бы намного проще. Останься она в одиночестве, ей уже не пришлось бы бояться, ведь тогда отнять у нее смогли бы разве что жизнь, а после всего, что случилось, это казалось сущим пустяком. Рейчел вспомнила о бойцовском ноже на дне сундука: с какой легкостью его можно спрятать в кармане платья и, дождавшись, когда в лагере погаснет последний фонарь, прийти с ним к дому Пембертонов.

Но Джейкоб был здесь, и она должна была защищать сына, потому что больше некому. И бояться тоже – за них обоих.

– Мы только что пересекли границу штата Теннесси, – сообщил шериф Макдауэлл. – Здесь им тебя не отыскать. Только никому не называй своего настоящего имени и не бери с собой мальца, когда будешь выходить в город.

– Кроме тех двоих, о ком вы мне говорили, за нами может охотиться кто-то еще? Как по-вашему?

– Разве что сам Пембертон, хотя я сомневаюсь. Вряд ли и его жена бросится в погоню. Скорее отправит за вами Гэллоуэя.

Рейчел отвернулась к окну.

– Ни разу не бывала ни в одном другом штате…

– Ну, теперь уже побывала, – усмехнулся Макдауэлл. – Впрочем, невелика разница, верно?

– Если разница и есть, сейчас ее не видно.

Черная дорога по-змеиному выгнулась, и шериф переключил передачу; за последним коротким подъемом дорога резко пошла вниз. Еще через полчаса они въехали в какой-то город. Резко свернув, «форд» дважды подпрыгнул, перебираясь через железнодорожные пути, миновал здание вокзала и вскоре остановился перед небольшим белым домом.

– Где мы? – спросила Рейчел.

– В Кингспорте.

Глава 28

– Ты почти ничего не ешь, – заметила Серена. – Тебе нездоровится?

Разделенные шириной стола, они ужинали в задней комнате конторы; никем не занятые стулья выстроились вдоль стен. Пембертон подумал, что звяканье серебряных ножа и вилки жены о фарфор отлично подчеркивает гулкую пустоту комнаты. Ожидая ответа, Серена положила нож на стол.

– Все хорошо, – сказал Пембертон и налил себе пятый бокал красного вина; несколько секунд разглядывал сияющий хрусталь и его темное содержимое, после чего поднес к губам и сделал хороший глоток. Бокал вернулся на стол наполовину опустевшим.

– Раньше ты столько не пил.

В словах жены не было ни злости, ни укоризны, ни даже разочарования. Подняв взгляд, Пембертон разглядел на ее лице разве что легкую озабоченность.

– Ты так и не спросил меня о той ночи, – сказала Серена, – когда я ездила в Кольт-Ридж…

Пембертон вновь потянулся за бокалом, но она выбросила вперед руку и с такой силой сжала ему запястье, что остатки вина плеснули из бокала на рукав рубашки. Жена подалась к нему над столом, не выпуская добычу.

– Теперь уже нам обоим случалось убивать, – с напряжением произнесла Серена. – То, что ты ощутил тогда на станции, – я тоже изведала это чувство. Мы стали ближе, Пембертон, ближе друг к другу, чем когда-либо прежде.

«Просто безумие», – подумал Пембертон. Ему представился их первый вечер в Бостоне, прогулка по мощеным улицам к дому Серены, негромкий стук их шагов. Он вспомнил, как стоял на обледенелой верхней ступеньке крыльца, пока его спутница отпирала дверь квартиры; как она вошла, чтобы включить свет в передней. Даже когда Серена с улыбкой повернулась к нему, Пембертон продолжал мешкать, не в силах стряхнуть с себя оцепенение. Смутное беспокойство, глубинное и почти бессознательное, удерживало его на холоде, за дверью. Он вспомнил, как снял перчатки и сунул их в карман пальто, как смахнул с рукава несколько снежных хлопьев, еще на несколько секунд отсрочив необходимость принимать решение. Лишь затем Пембертон шагнул вперед – шагнул в том числе и сюда, за этот самый стол, прямо в этот момент времени.

Разжав пальцы, Серена откинулась на спинку стула. И не произнесла ни слова, когда Пембертон снова подлил себе вина.

Прошедший день оказался теплым, и окно было открыто. На ступенях лагерной лавки кто-то бренчал на гитаре, напевая о Большой Леденцовой горе, и Пембертон внимательно вслушивался в слова. Эту мелодию он впервые услышал в тот самый день, когда привез Серену из Бостона: носильщик насвистывал ее в вагоне. Каких-то двадцать шесть месяцев тому назад, хотя могло показаться, что времени прошло куда больше. Тем временем в комнату вошли кухарки, принесшие десерт и кофе. Пембертон наконец-то почувствовал, как алкоголь затопил его тревоги своим успокаивающим теплом, и позволил вину увлечь себя баюкающим потоком, пронести мимо опасных порогов и острых скал.

Супруги как раз допивали кофе, когда на пороге возник Гэллоуэй. Серене он кивнул, Пембертона же предпочел не замечать.

– Есть кое-какие неотложные новости.

– О чем речь? – спросила Серена.

– Это насчет Вона, – пояснил Гэллоуэй. – Я тут поболтал немного с телефонисткой на коммутаторе. Решил, старая карга наверняка подслушивает чужие разговоры. В общем, это Вон выдал наши планы Макдауэллу, что объясняет, почему мелкий ублюдок дал ночью деру… – Гэллоуэй ненадолго умолк, но его доклад не был завершен. – Только это еще не все. Один наш пильщик видел, как в понедельник вечером Макдауэлл проехал в сторону Эшвилла вместе с девчонкой Хармон и ее отпрыском. Тупому сукину сыну только сегодня пришло в башку рассказать остальным.

– Это многое объясняет, – заметила Серена.

После ухода Гэллоуэя муж и жена в молчании закончили трапезу и пошли к дому. Фонарь над крыльцом не был включен, и Пембертон, споткнувшись, растянулся бы на ступеньках, если бы Серена не держала его за локоть.

– Осторожнее, Пембертон, – попросила она, а затем очень тихо добавила: – Не хочу тебя потерять.

Эдмунд Вагнер Боуден-третий прибыл в контору лагеря лесорубов на следующее утро. Он совсем недавно выпустился из Дьюкского университета и, по словам приславшего его сенатора, свято верил, что работа шерифа может оказать ему ту же услугу, какую Тедди Рузвельту оказала должность комиссара полиции в Нью-Йорке. Правда, поспешил добавить сенатор, в других отношениях Боуден не был последователем Рузвельта. Новичок оказался именно таким, каким его и представлял себе Пембертон: пухлый и румяный, с самодовольной ухмылкой под реденькой первой порослью, пытавшейся выдать себя за усы. Ухмылка исчезла, стоило Серене быстро истощить резервы молодого человека в области разговорной латыни.

В середине утра Боуден уехал, чтобы провести первый рабочий день на посту нового шерифа округа Хейвуд. Однако не прошло и часа, как в конторе Пембертона раздался телефонный звонок: новоиспеченный шериф желал доложить о городских новостях.

– Только что ко мне заглядывал мистер Лакаду из «Ссуд и сбережений». Он говорит, Макдауэлл с полицейским детективом из Нэшвилла засели в кафе «У Хиггабосома». Все утро провели там, общаясь с братом Эзры Кэмпбелла. Мистер Лакаду считает, что вам стоит об этом знать.

– Но сперва детектив приходил к вам?

– Нет.

– Так ступайте туда сами и объявите, что он якшается с человеком, которого обвиняют в злоупотреблении служебным положением, – отчеканил Пембертон. – Скажите прямо: если у него возникли вопросы, то закон в этом городе представляете вы, а не Макдауэлл. – Он умолк. Секунды бежали, но в динамике слышался только треск помех. – Говорите же, черт вас дери.

– Тот парень, который Кэмпбелл… Он советует детективу и всем вокруг не доверять мне. Твердит, будто брат его предупреждал, что вы и миссис Пембертон попытаетесь свести с ним счеты.

– Как фамилия детектива?

– Колдфилд.

– Дайте мне время сделать несколько телефонных звонков, а потом я сам туда отправлюсь. Если вам покажется, что они собрались уходить, передайте этому Колдфилду, что я вот-вот приеду побеседовать с ним… – Пембертон помолчал, колеблясь. – А Макдауэллу скажите, что с ним мне тоже нужно поговорить.

Повесив трубку, Пембертон подошел к сейфу «Мослер» позади рабочего стола. Встав перед ним, медленно повернул черный диск замка – влево, вправо, опять влево, – чутко прислушиваясь, словно мог уловить щелчки штифтов, входящих в желобки запорного механизма. Потянул за ручку, и массивная металлическая дверь распахнулась. Почти с минуту Пембертон просто созерцал пачки банкнот, но затем набрал достаточно двадцаток, чтобы набить ими конверт, и не спеша прикрыл металлическую дверцу, погружая содержимое сейфа в темноту. С громким щелчком сработал замок.

Из ящика стола Пембертон вынул свой альбом с фотографиями. Мысль о том, что Серена воспользовалась его детским снимком, чтобы узнать ребенка, завладела его сознанием, как капкан, из которого он никак не мог вырваться. Пембертон боролся с этой мыслью как мог: до этого момента он не выдвигал нижний ящик, хотя за последние дни несколько раз брался за ручку. Теперь все же выдвинул. И, открыв альбом, обнаружил свой детский снимок и фотографию Джейкоба на привычных местах. «И что это доказывает или опровергает?» – спросил себя Пембертон. Как и охотничий нож, снимок мог быть взят и впоследствии возвращен. Альбом с фотографиями лесопромышленник отнес в дом и, сдвинув в сторону папки с бумагами и бухгалтерские книги, уложил на дно дорожного чемодана.

Выехав из лагеря, Пембертон увидел на хребте Хаф-Акр Серену с идущим чуть позади Гэллоуэем. Орел парил над долиной, описывая все более широкие круги. «Всякая добыча орла воображает, что, замерев в неподвижности, сможет остаться незамеченной, – рассказывала ему Серена, – но в конце концов орел обязательно схватит ее, стоит чуть шевельнуться».

Когда Пембертон прибыл в офис шерифа, Боуден сообщил, что брат Кэмпбелла успел уехать, но детектив из Нэшвилла и Макдауэлл остаются в кафе.

– Хотите, чтобы я пошел туда с вами?

– Нет, – отмахнулся Пембертон. – Разговор все равно будет коротким.

После чего перешел через улицу, направляясь к заведению Хиггабосома. Он было решил, что Макдауэлл уйдет по-тихому, – отчасти потому, что в день, когда шерифа отправили в отставку, тот просто оставил ключи, значок и табельный пистолет на столе в кабинете, а аккуратно выглаженную форму – на вешалке. Ни проклятий, ни угроз, ни звонков конгрессменам или сенаторам. Шериф просто ушел, оставив дверь открытой настежь.

Колдфилд и Макдауэлл занимали дальнюю от входа кабинку, перед ними стояли зеленые кофейные чашки. Пембертон подсел к собеседникам, придвинув стул, позаимствованный у ближайшего столика, и сразу повернулся к мужчине, сидевшему напротив Макдауэлла:

– Детектив Колдфилд? Моя фамилия Пембертон. – Он протянул полицейскому ладонь, но тот уставился на нее с такой гадливостью, словно ему предложили кусок давно протухшего мяса. – Полчаса тому назад я говорил с лейтенантом Джакоби, – добавил Пембертон, уронив руку. – У нас с ним общие друзья.

Подошла официантка с огрызком карандаша и блокнотом, но Пембертон отогнал ее небрежным жестом.

– Так вот, лейтенант Джакоби просил передать, что вам немедленно следует созвониться с ним. Хотите, я напишу номер?

– Я его помню, – резко ответил Колдфилд.

– Телефон вы найдете у шерифа, детектив. Это прямо через дорогу, – подсказал Пембертон. – Просто скажете Боудену, что я разрешил вам позвонить.

Колдфилд встал, не проронив больше ни слова. Сквозь окно Пембертон наблюдал за тем, как детектив пересекает улицу и входит в офис шерифа. После этого Пембертон чуть подвинул свой стул назад и упер прямой взгляд в Макдауэлла, который с отсутствующим видом изучал место, где только что сидел Колдфилд, – небольшую прореху в мягкой обивке, надо полагать. Пембертон выложил руки на стол и, сцепив пальцы, негромко произнес:

– Вам известно, где сейчас девица Хармон с ребенком, не так ли?

Макдауэлл повернул голову, чтобы посмотреть на говорившего. В янтарных глазах бывшего шерифа ясно читалось недоверие:

– Думаете, я вам скажу, даже если знаю?

Пембертон достал из заднего кармана конверт и положил на стол.

– Здесь триста долларов. Для нее и малыша.

Макдауэлл покосился на конверт, но брать не стал.

– Знать не желаю, где они, – предупредил Пембертон, двигая конверт к Макдауэллу кончиками пальцев, точно игральную карту. – Возьмите. Понимаете ведь, что деньги им пригодятся.

– Почему я должен поверить, что это не мудреный способ выяснить, где они теперь? – спросил Макдауэлл.

– Я не имею никакого отношения к тому, что произошло в Кольт-Ридж, и вам это известно, – веско уронил Пембертон.

Поколебавшись еще несколько секунд, Макдауэлл взял конверт со стола и сунул в карман.

– Это не делает нас друзьями.

– Ни в коем случае, – согласился Пембертон, оглядываясь на вход в кафе. – Вы и сами скоро в этом убедитесь.

Над дверью звякнул колокольчик, и Колдфилд подошел к ним, но не подсел к столу и не смотрел на обоих, предпочтя отвернуться.

– Лейтенант Джакоби обдумал ситуацию и принял решение. Мне не следует мешать расследованию, которое ведет здесь шериф Боуден. – Только теперь Колдфилд встретил пристальный взгляд лесопромышленника. – Еще одно, мистер Пембертон. После убийства своего брата Кэмпбелл не пропустил ни дня, заглядывая в участок. В первую очередь поэтому я здесь. Учтите, он не намерен отступать.

– Буду иметь в виду, – пообещал Пембертон.

Детектив подкинул к своей кофейной чашке четвертак, и серебряная монетка глухо брякнула о плотный пластик столешницы.

– Мне пора, – объявил Колдфилд.

Кивнув, Пембертон тоже встал, чтобы уйти.

– Мы-то считали, хотя бы женщинам и детям нечего опасаться, – вздохнул Генрисон в воскресенье, когда бригада Снайпса устроилась на ступеньках лагерной лавки.

– Зарезать старушку им было мало, – покачал головой Снайпс. – Теперь они открыли охоту еще и на ту девочку с мальчонкой.

Генрисон кивнул.

– Диву даюсь, что они еще не принялись за нас – просто потехи ради.

– Им хватает наших случайных смертей от пил, топоров и падающих веток, – объяснил Росс. – Это дает Гэллоуэю свободу бродить по округе.

Несколько секунд лесорубы просидели, молча слушая, как гитара выводит последние ноты «Барбары Аллен». Горестный припев песни вселил во всех меланхолию.

– Брат Кэмпбелла приехал в город, – сообщил Росс. – Я сам видел его на днях.

– Не тот ли, у кого Кэмпбелл гостил в Нэшвилле? – уточнил Генрисон.

– Он самый, гитарист. Рассказывал на ступенях суда, как пришел домой после выступления и обнаружил Кэмпбелла лежащим на кровати с топором в затылке. Лезвие чуть не целиком ушло внутрь, точно в тыкву.

– Кошмарная смерть, – поежился Генрисон.

– Лучше, чем та, что досталась доктору Чейни, – возразил Снайпс.

– По крайней мере, Кэмпбеллу принадлежит новый рекорд: он далеко унес ноги, пока его не догнал Гэллоуэй, – сказал Росс. – Черт возьми, даже успел пересечь границу штата. Я считаю, это в некоем роде победа.

– Еще бы, – кивнул Генрисон. – Харрис даже из дома своего не смог выбраться.

– Впрочем, теперь кое-что прояснилось, – сказал Росс. – Одного дня форы для побега явно маловато.

– Это уж точно, – согласился Генрисон. – Я бы сказал, нужно не меньше недели, чтобы хоть кто-то захотел поставить свои кровные на успех.

– Девица Хармон и ее кроха, скорее всего, не справятся, – прикинул Росс. – А Вон, пожалуй, еще может спастись. Даже Гэллоуэю не под силу быть в двух местах одновременно.

– У мальчишки котелок всегда варил как надо, – одобрительно заметил бригадир. – Он выбрал нужное время, чтобы сорваться с места.

– Прямо как перепелка, – поддакнул Росс. – Эти птицы думают, если всем взлететь разом, у какой-то из них появится шанс уцелеть.

– Гэллоуэй уже бросился в погоню за кем-то из них? – спросил Стюарт.

– Нет пока, но за ним не заржавеет, – уверенно ответил Снайпс. – Вчера к вечеру он пришел в лавку, пытался уговорить парней помочь выяснить, какой именно город явился его матери. Сулил доллар любому, кто сможет узнать по описанию.

– И что за видение было у старой ведьмы? – заинтересовался Генрисон.

– Она считает, будто девица Хармон с ребенком находятся где-то в Теннесси – в городе, где есть железная дорога. Само по себе это, конечно, мало о чем говорит, но она также сообщила Гэллоуэю, что это место – корона посреди гор.

– Корона? – переспросил Росс, вновь влезая в беседу.

– Да, корона. «Корона посреди гор» – вот точные ее слова.

– Это может быть вершина горы, – предположил Генрисон. – Мне уже доводилось слышать, как горные пики величают коронами.

– Но город ведь расположен посреди гор, – возразил ему Росс, – а не является частью одной из них.

– По всему выходит, корона из тех, что носят монаршие особы, – рассудил бригадир.

– И что, узнал кто-нибудь город? – спросил Генрисон у Снайпса. – В смысле, прошлым вечером.

– Кто-то из поваров вспомнил, что в окрестностях Ноксвилла есть горный хребет Краун-Ридж. Ничего другого им в голову не пришло, а Гэллоуэй все равно уже побывал там накануне и не обнаружил ни малейших следов.

В задумчивости глядя на запад, где пролегала граница с Теннесси, Росс неспешно покивал сам себе.

– Я знаю, где они, – заявил он. – Или, на худой конец, могу свести догадки всего к двум вариантам.

– Ты же не побежишь докладывать Гэллоуэю? – встревожился Стюарт.

– Нет уж, – фыркнул Росс. – Может, я и не способен остановить Пембертонов, но уж точно, черт побери, не собираюсь им помогать. Дам девчонке еще хоть пару часов форы.

Генрисон помотал головой.

– Все равно я и цента к доллару не поставлю на то, что они с ребенком протянут еще хоть неделю.

Росс уже собирался выразить свое согласие, когда заметил едва ступившее в лагерь престранное сборище.

– А это еще кто, во имя всех святых? – ахнул он.

Процессию возглавляли три запряженных лошадьми фургона, в каких кочуют по прерии переселенцы. Грязная парусина обтягивала железные каркасы, и на брезентовом боку каждого была намалевана своя прокламация. Первая гласила: «Ярмарка Хэмби, прямиком из Парижа», вторая хвастала: «Нас видели венценосные особы всей Европы», третья добавляла: «Взрослые – 10 центов, дети – 5 центов». За фургонами тащился на привязи разношерстный зверинец; на шее у каждого экспоната болталась деревянная табличка с названием вида. Животные шли по двое в ряд во главе с парой горбатых шетландских пони. Следом за ними шагали два страуса со змеиными шеями, понуро склоненными, будто в неловкости от такого окружения, далее – две белые лошади в черную полоску, явно наведенную обувной ваксой. «Зебра», – гласили их таблички. Замыкала удивительное шествие дощатая платформа без крыши, занятая стальной клеткой внушительных размеров. По брезенту, скрывающему нижнюю половину клетки, тянулись буквы: «Самое смертоносное существо в мире».

Перед крыльцом лагерной лавки первый фургон встал как вкопанный. Сидевший на козлах грузный мужчина в помятом бежевом костюме эффектно сорвал с головы черный цилиндр, чтобы учтиво пожелать Снайпсу и его товарищам доброго дня. Говорил незнакомец с особой гнусавинкой, какую никто из лесорубов доселе не слыхал, хотя бригадир не замедлил заподозрить в ней примету обучения в одном из европейских университетов.

– Видать, не туда свернули, – заявил Росс, кивнув на парных животных. – Ковчега, который вы, сдается мне, разыскиваете, здесь нет. А коли и был, вы явно опоздали на посадку.

– Наша цель – лагерь Лесозаготовительной компании Пембертонов, – озадаченно протянул мужчина. – Неужели мы сбились с дороги?

Снайпс поднялся со ступеньки, на которой сидел.

– Нет, сэр, вы прибыли по назначению, и я, в отличие от мистера Росса, человек с зачатками культуры, способный выразить уважение всем тем, кто ею также не обойден. Могу ли я вам помочь?

– Мне нужно встретиться с владельцами лагеря, чтобы получить разрешение выступить здесь сегодня вечером.

– Вы ищете мистера и миссис Пембертон, – определил бригадир. – По воскресеньям они совершают конные прогулки, но уже скоро должны вернуться. Рано или поздно оба проедут прямо здесь, так что я рекомендовал бы остаться тут и спокойно дождаться их появления.

– Ваше предложение представляется разумным, – кивнул возничий фургона и, несмотря на объемистое брюшко, с поразительной легкостью соскочил на землю; цилиндр, качнувшись, все же удержался у него на голове. – Моя фамилия Хэмби, и я хозяин этого балагана.

Привязав поводья лошади к перилам крыльца, циркач дважды звонко хлопнул в ладоши. Трое других возниц, прежде хранившие неподвижность статуй, тоже поспешили покинуть фургоны, чтобы стреножить лошадей. И тут же, не дожидаясь приказов, приступили к различным делам: один занялся утолением жажды обитателей зверинца, второй отправился подыскивать место для установки шатра. Третий, невысокий смуглый парень, скрылся в недрах своего фургона.

– Тут сказано, что вы и за океаном выступали, – кивнул Генрисон на брезент второй повозки.

– Да, сэр, – с готовностью заверил его владелец ярмарочной процессии. – Мы вернулись в страну совсем ненадолго. Отсюда мы держим путь в Нью-Йорк, а затем – снова в Европу.

– Небось, чуток неудобно добираться до Нью-Йорка таким окольным путем, через наши-то горы и долины, – заметил Росс.

– Вы совершенно правы, – согласился Хэмби с ноткой усталости в голосе. – Но, как профессиональные артисты, мы чувствуем призвание – смею даже сказать, моральный долг – нести культуру таким, как вы, изгнанникам в глуши.

– Как мило с вашей стороны так о нас заботиться, – хмыкнул Росс.

В этот самый момент ушедший в фургон возница вынырнул вновь, уже в облегающем черном трико и черно-белой клетчатой рубахе из того же эластичного материала; в руках у него были зажаты четыре кегли вроде тех, какие используют в боулинге. Однако более всего прочего Снайпса и его бригаду изумил головной убор смуглого артиста: сложного кроя изделие из красного и зеленого фетра с серебряными бубенчиками, раскинувшееся на макушке подобно измученному осьминогу.

– Как называется эта штуковина у вас на голове? – спросил Снайпс.

– Колпак с бубенцами, – с жутким акцентом ответил артист и принялся жонглировать кеглями.

– Колпак с бубенцами… – завороженно повторил бригадир. – Я читал про такие, но своими глазами вижу впервые. Кто бы подумал, что в нем столько красок… – После чего он присоединился к остальным членам бригады, собравшимся вокруг последней повозки.

Ухаживавший за животными артист тоже подошел; в руках у него билась, хлопая крыльями, яркая курица бентамской породы. Приподняв брезент на последней платформе, артист с очевидной опаской протолкнул курицу за стальные прутья, поспешно отдернул руку и с сомнением оглядел пальцы, словно удивляясь, что они еще на месте. В этот момент что-то очень большое сотрясло клетку мощным ударом, вся платформа содрогнулась, а колеса прокатились вперед на несколько дюймов. В незатянутую брезентом верхнюю область клетки взмыл шквал перьев, которые, казалось, зависли на несколько мгновений в воздухе, чтобы затем медленно осесть. Одно из них проскользнуло сквозь прутья, и Генрисон протянул руку, чтобы перышко опустилось ему на ладонь. Разглядывая нечаянный сувенир, он глубокомысленно спросил:

– Обожает курятину, верно?

Загадочная усмешка, возникшая на губах артиста, никак не вязалась с твердостью его взгляда.

– Слопает все, на чем есть мясо.

Хэмби приблизился к лесорубам. В течение минуты тишину нарушал лишь доносившийся из клетки жутковатый хруст костей.

– Полагаю, чтобы поглядеть на тварь, которая у вас там сидит, нужно заплатить? – уточнил Генрисон.

– Отнюдь, сэр, – ответил Хэмби, широко разводя руки с растопыренными пальцами. – Это дракон!

Росс кивнул на зебр, одна из которых как раз слизывала черную полоску со своего плеча длинным языком цвета лакрицы.

– Надеюсь, он выглядит убедительнее этих?

– Убедительнее? – Хэмби зажмурился, будто слово имело приятный вкус. – В том и состоит главная цель представления: убедить нашу публику, что им довелось увидеть во плоти самое опасное существо в мире. Мой дракон сражался с ягуаром в Техасе, с аллигатором в Луизиане, с орангутангом в Лондоне, равно как с бесчисленными породами собак и даже с несколькими людьми, ныне покойными.

– И ни разу не бывал побежден? – спросил Стюарт.

– Ни разу, – подтвердил Хэмби. – Так что, джентльмены, какого бы свирепого зверя ни могли выставить ваши горы против моего дракона, вечером приводите его к шатру. Более того, я приветствую и ставки на стороне, ведь они поддерживают в нашей публике спортивный интерес.

Генрисон пристально смотрел на клетку.

– Сколько вы возьмете за то, чтобы дать мне взглянуть на дракона? Прямо сейчас, я имею в виду.

– Для вас, ребята, задаром. Но не забудьте поведать своим друзьям об ужасающем чуде, которое вы наблюдали собственными глазами!

Хэмби кивнул человеку, кормившему зверя, и тот дернул за истертый пеньковый шнур. Брезент упал с клетки, и взору лесорубов предстало существо, по форме напоминающее аллигатора, но с пыльной серой кожей. Раздвоенный розовый язык пронзал воздух, а уродливая голова медленно раскачивалась из стороны в сторону.

– Семь футов в длину и двести фунтов весом! Стальные мышцы и неутолимая злоба, свойственные рептилиям, – с гордостью объявил Хэмби. – Таких можно встретить лишь в родной среде обитания драконов, на далеком острове Комодо.

Когда лесорубы обступили клетку, Хэмби поманил ближе кого-то, вставшего у них за спиной:

– Вы, сэр, тоже можете бесплатно посмотреть на самое смертоносное существо в мире.

Шагнув вперед, Гэллоуэй вперил в рептилию бесстрастный взгляд.

– Говорите, он сразится с кем угодно? – спросил однорукий чуть погодя.

– С кем угодно, – подтвердил Хэмби, давая помощнику знак поднять брезент. – Приводите своего чемпиона и готовьте кошельки, чтобы стать свидетелями жесточайшего сражения с самым безжалостным из противников.

К вечеру в лагере растянули брезентовый шатер, зажгли лампы и факелы, а внутри поставили ограждение, опоясавшее ринг кольцом из стальной сетки до пояса высотой. В центре круга жонглировал артист в черном трико; потом он же глотал огонь, осколки цветного стекла и, наконец, шпагу, что произвело на публику наибольшее впечатление. Следующим номером программы зверинец стал описывать круги вдоль ограды, пока нарядившийся в алый фрак и сунувший под мышку цилиндр Хэмби с большим талантом живописал привычки, повадки и родословную питомцев. Только после на ринге оказался дракон: одну секцию сеточной ограды убрали, чтобы заменить ее дверцей стальной клетки. Работник ярмарки забрался на крышу, не без труда поднял дверцу – и дракон, горделиво качаясь, выбрался на ринг. Пока его проворно мелькавший язык исследовал новое пространство, несколько лесорубов подергали, проверяя на прочность, металлические крепления сетки, которая удерживала тварь внутри ринга, и предпочли отойти подальше. Хэмби установил рядом с клеткой стол, чью поверхность вскоре покрыли столбики монет, банкноты и клочки бумаги с именами и инициалами (а в нескольких случаях – с выведенными вместо них приметными крестиками), хотя самое крупное пари Серена успела заключить заранее. Дополнительные ставки в спорах с другими работниками ярмарки носили скорее неофициальный характер, в том числе и пари между Снайпсом и жонглером.

Когда под свод шатра вплыла Серена с орлом на затянутой в перчатку руке, кое-кто из зрителей приветствовал их появление ободряющими криками и аплодисментами, которые смолкли, лишь когда она подняла свободную ладонь. Серена велела лесорубам вести себя как можно сдержаннее, а затем приказала тем, кто встал у самого ограждения, отойти на несколько метров. Затем она перенесла орла, чью голову все еще скрывал клобучок, на кулак, снабдила беркута спокойно произнесенным напутствием и с нежностью погладила грудку птицы двумя согнутыми пальцами. Дракон тем временем все еще расхаживал по рингу, но уже успел облюбовать его дальний конец, точно боксер, ожидающий удара в гонг.

Серена кивнула Гэллоуэю, который стоял у единственного выхода на ринг, закрытого секцией ограды. С силой толкнув секцию, однорукий создал проем – небольшой, но вполне достаточный. К тому времени, как Хэмби и другие зрители поняли, что происходит, Серена уже ступила на ринг.

– Уберите ее оттуда! – крикнул циркач одному из своих артистов, но Гэллоуэй предостерегающе сверкнул лезвием ножа.

– Ей решать, когда выйти, а не тебе, – рявкнул он.

Напоследок еще раз поговорив с птицей, Серена сняла клобучок. Противники увидали друг друга одновременно: дракон прекратил расхаживать и замер в центре ринга, орел же опустил голову и вывернул шею. Пока двое кровожадных хищников разглядывали друг дружку, между ними словно протянулась связь, порожденная в глубинах древности.

Серена вскинула кулак, и беркут неловко перелетел через ринг, чтобы усесться на кромке ограды в дальней части ринга, где не горели ни лампы, ни факелы, а тени были глубже. Когда птица пролетала над головой дракона, тот сделал выпад вверх с быстротой и ловкостью, которые никак не вязались с внушительной массой его тела.

– Еще дюймов шесть, и все бы кончилось, не успев начаться, – понизив голос, сообщил Снайпс Стюарту.

Почти минуту орел просидел на сетке, не двигаясь, но и не отрывая взгляд от дракона, который продолжал вразвалочку мерить центр арены короткими шагами. Хотя Серена так и не покинула ринг, перегородив собою единственный выход с него, рептилия не обращала на нее ни малейшего внимания.

– Мне казалось, что драконы – огнедышащие твари? – шепнул Стюарт Снайпсу.

– Давным-давно так и было, – тихо ответил бригадир, – но им пришлось отказаться от огня ради выживания. Эволюция, знаешь ли.

Стюарт склонился к уху Снайпса:

– Как же так? Это ведь очень мощное оружие – выдыхать пламя…

– Чересчур мощное, – пояснил Снайпс. – Они сжигали все мясо на костях у своей добычи. И жили впроголодь.

Когда дракон в третий раз развернулся, чтобы пройтись по центру ринга, орел простер крылья и ринулся вниз, чтобы мощными когтями впиться в морду рептилии. Дернув головой из стороны в сторону, дракон не только стряхнул с себя птицу, но и лишил ее горстки перьев – однако когти успели пронзить ему глаза. Птица отчасти отпрыгнула, отчасти взлетела на прежний насест, заняв наблюдательный пост на кулаке у Серены, в то время как ослепленный ею противник с разбегу врезался в металл ограждения, заставив всю конструкцию содрогнуться. Развернувшись, дракон устремился назад; его хлещущий по сторонам хвост вздымал с земляного пола клубы соломенной крошки. Пробежав по рингу, чудище врезалось в противоположную секцию ограды всего в паре футов от того места, где стояла Серена, но ни птицу, ни ее хозяйку бешеный натиск дракона ничуть не смутил. Они сохранили спокойствие и после нового удара, который заставил ограждение ходить ходуном.

– Этой загородке его не удержать! – крикнул кто-то из артистов ярмарки, чем немедленно вызвал давку среди части зрителей: они устремились к выходу из шатра и, в паническом порыве выбегая в ночь, едва не обрушили опорные столбы.

Хэмби навалился на ограду всем своим тучным телом, и кольцо металлической сетки зашаталось, грозя и вовсе развалиться. Владелец ярмарки между тем вскинул вверх обе руки, призывая своего бойца продолжить борьбу.

Выпады дракона с каждым разом слабели, а на пасти у него показались хлопья белой пены. Рептилия вернулась к центру ринга, чтобы обойти его по кругу, однако ее движения делались все медленнее, а брюхо волочилось по земле. Выждав еще несколько секунд, Серена вновь вскинула руку, и птица слетела вниз, целясь в шею дракона. Там орел без промедления нанес единственный мощный удар когтем на заднем пальце в затылок рептилии, пробив ей череп, словно точным ударом молота по крепкому гвоздю. После этого орел взвился ввысь и на этот раз присел на одну из стоек, удерживающих крышу шатра; дракон же перекатился через спину и неловко поднялся на ноги. Хэмби в смятении не удержался на ограде и, кувыркнувшись, рухнул на ринг, но тут же вскочил, уронив цилиндр и с потерянным видом наблюдая, как его непобедимое чудовище, в котором едва теплится жизнь, с трудом тащится к дальней, темной части шатра.

Хэмби крикнул, требуя больше света, и жонглер бросил ему факел. Подойдя к поверженному дракону, хозяин опустился на колени – и все увидели, что дракон действительно мертв; его раздвоенный розовый язык лежал на земле стягом, брошенным в знак поражения. Еще почти минуту Хэмби оглядывал чудище, после чего поднял наконец голову. Запустив руку в нагрудный карман красного фрака, он выдернул оттуда белый носовой платок с красиво вышитыми в центре инициалами «Д. Х.» и, с большой торжественностью развернув ткань, бережно накрыл ею голову мертвого дракона.

Генрисон направился к выходу из шатра, где к нему присоединился Снайпс, успевший нацепить на голову колпак с бубенцами.

– Что-то не вижу, чтобы Росс забирал свой выигрыш, – отметил Генрисон, оглянувшись на стол, за которым делались ставки. – На моей памяти это первый раз за целую вечность, чтобы он продул кому-то пари.

Снайпс кивнул в сторону миссис Пембертон, которая несла беркута назад в конюшню; Гэллоуэй шагал позади нее с толстой пачкой банкнот в руке.

– А вот она, похоже, неплохо заработала.

– Да, дружище, – согласился Генрисон. – Я бы сказал, она только что обобрала до нитки целую ярмарку. Ничуть не удивлюсь, если завтра вся эта честная компания окажется на ступенях нашей лавки.

Выйдя из шатра, они вслед за другими рабочими потянулись вверх по склону. Благодаря сваям бараки, к которым они держали путь, напоминали шаткие причалы у заброшенных доков.

– Держу пари, если хорошенько дернуть за крайнюю сваю, все эти хибары дружно покатятся вниз с гребня, – сказал Генрисон. – Беспроигрышная ставка, почти как нынче – на победу орла. – Вытянув шею, он оглянулся на шатер. – Интересно, что творилось в голове у Росса, когда он думал, будто ту женщину с птицей и впрямь можно победить?

– Он так и не думал, – бросил Снайпс.

Глава 29

Первые ночи, проведенные в Кингспорте, Рейчел плохо спалось. Каждый проходивший мимо поезд будил ее, и, проснувшись, она могла думать только о Серене и ее пособнике. Вытащив из сундука бойцовский нож с перламутровой рукоятью, Рейчел спрятала его под подушкой. Всякий раз, стоило дому где-то скрипнуть, оседая, она хваталась за гладкую рукоятку ножа. Ребенок спал рядом с ней, ближе к стене.

Только на пятый день Рейчел решилась вывести Джейкоба на улицу. Во время предыдущего похода в лавку за продуктами она приметила заросли ревеня за железнодорожными путями напротив дома миссис Слоан. «По крайней мере, смогу испечь пирог», – решила Рейчел, надеясь хоть чем-то отблагодарить пожилую хозяйку за гостеприимство. Они с сыном перешли через рельсы; в свободной руке девушка держала нож и пустой мешок. Ревень рос возле ржавого товарного вагона, который так долго простоял без движения, что колеса глубоко увязли в земле. Чтобы попасть к нему, пришлось пробраться сквозь кусты ежевики, чьи колючки цеплялись за платье. От вагона падал прямоугольник тени, и Рейчел, усадив туда ребенка, достала из кармашка платья носок и высыпала перед малышом стеклянные шарики.

– Только не надо тащить их в рот, – предупредила она сынишку.

Джейкоб тут же разложил шарики небольшими группами, которые затем отодвинул подальше друг от друга.

Рейчел начала пилить ревень и обрезать верхушки стеблей, как делают с табаком в самом начале лета. Она даже не думала, что успела соскучиться по такой работе: толстые стебли с лиловым отливом были настолько жилистыми, что напоминали веревку, но все равно приятно было потрудиться на свежем воздухе в знакомом с малых лет ритме. «На будущий год непременно заведу свой огород, – мысленно пообещала себе Рейчел, – куда бы нас ни занесло».

Вскоре вокруг нее выросли кучки смятых листьев. Набрав в ладонь побольше стеблей, Рейчел подровняла их и сложила пучком, как хворост. Джейкоб увлеченно играл с шариками и тоже, кажется, был рад возможности выбраться за порог дома. По рельсам простучал состав, медленно покидая депо, и цеплявшийся за перила паровоза сигнальщик взмахнул флажком, проезжая совсем рядом. Над самыми путями пролетела пара ярко-красных кардиналов, и Джейкоб проводил взглядом птиц, указывая на них пальцем, после чего вернулся к игре.

Когда Рейчел, срезав последний стебель, сложила ревень в мешок, тень от вагона успела заметно съежиться. Набранного с лихвой хватило бы на пять пирогов, но Рейчел решила, что они с миссис Слоан найдут применение излишкам. Когда они с Джейкобом перешли дорогу, оказалось, что перед домом припаркован автомобиль шерифа.

– Похоже, у нас гости, – шепнула Рейчел сыну.

Макдауэлл сидел за кухонным столом вместе с миссис Слоан, держа в правой руке запотевший стакан с холодным чаем. Перед ним на столе лежал бумажный конверт. Рейчел высыпала ревень на кухонную стойку и тоже села, но Джейкоб тут же захныкал, ерзая.

– Кажется, пора сменить пеленки, – вздохнула Рейчел, но миссис Слоан опередила ее, поднявшись первой и приняв ребенка на руки.

– Я поменяю, – вызвалась миссис Слоан, – а потом вынесу мальчика на крыльцо. Вам с шерифом надо поговорить.

– Вот, возьмите, – сказала Рейчел и протянула пожилой хозяйке дома полный шариков носок. – На случай, если он закапризничает.

Миссис Слоан покачала Джейкоба, заставив малыша рассмеяться.

– Пойдем-ка переоденем тебя, – проворковала она и с ребенком на руках исчезла за дверью спальни.

Отпив еще глоток чая, Макдауэлл поставил стакан перед собой.

– Ему понравились шарики, да?

– Каждый день с ними играет.

– И не пытается их съесть?

– Пока, по крайней мере, не пробовал.

Миссис Слоан с Джейкобом перебрались из спальни на крыльцо.

– Что-то случилось? – спросила Рейчел, поскольку шериф так и не заговорил.

Он выглянул в окно, где миссис Слоан высоко подняла Джейкоба, а ребенок тянулся к ветряному колокольчику, свисающему с навеса крыльца.

– Я больше не шериф. Пембертоны меня уволили и нашли на замену законника, которым смогут помыкать.

– Значит, нам не осталось ничего другого, кроме как бежать и прятаться, – заключила Рейчел.

– Я бежать не собираюсь, – возразил Макдауэлл. – Есть способы одолеть их, для которых значок шерифа не нужен.

– Если у вас получится, мы сможем вернуться домой?

– Да.

– И скоро вы попытаетесь призвать их к ответу?

– Уже пытался, – с горечью сказал Макдауэлл. – Я верил, что закон на моей стороне, но ошибся. Все варианты уже исчерпаны. Но кто-то должен встать у них на пути, и я сделаю это сам…

Бывший шериф замолчал. Он по-прежнему смотрел в окно, но взгляд его, казалось, был устремлен куда-то дальше крыльца и стоявшей там с ребенком на руках миссис Слоан.

– Вы собираетесь убить их, верно? – спросила Рейчел.

– Надеюсь, что смогу обойтись без этого.

– А я бы убила, не будь у меня нужды заботиться о Джейкобе, – пробормотала Рейчел. – Правда, убила бы.

– Верю, – кивнул Макдауэлл, встретив прямой взгляд девушки.

Паровозный гудок предупредил о новом составе, покидающем депо, и стакан задрожал на столе, когда за домом застучали колеса. Протянув руку, Макдауэлл удержал стакан на месте, пока поезд с грохотом уносился на юг, в сторону Ноксвилла. Снова заговорив, бывший шериф так и продолжал смотреть на стакан.

– Если что-то пойдет не так, вам с малышом придется уехать еще дальше.

– Насколько далеко?

– Так далеко, куда это сможет вас доставить, – ответил Макдауэлл, подталкивая к Рейчел конверт. – Здесь триста долларов.

– Мне неловко брать у вас деньги, – покачала она головой.

– Они не мои.

– Тогда чьи же?

– Не важно. Теперь они ваши с сыном и, возможно, сохранят жизнь вам обоим.

Подняв конверт, Рейчел сунула его в кармашек платья.

– Вы считаете, нас ищут? До сих пор?

– Я это знаю точно. Когда можно будет вернуться, я приеду за вами, – пообещал Макдауэлл, отодвинул стул и поднялся на ноги. – До той поры больше не выводи ребенка из дома. Едва ли им удастся выследить вас здесь, но недооценивать этих ребят точно не стоит.

Вслед за ним Рейчел вышла на крыльцо и смотрела, как Макдауэлл садится в свой старенький «форд» и уезжает. Потом девушка вернулась в дом и приготовила для Джейкоба овсяную кашу, усадила малыша на пол и стала нарезать стебли ревеня на кусочки длиной в дюйм. Один такой Рейчел поднесла ко рту и, почувствовав кислинку, сообразила, что для пирога ей понадобится много сахара. Товарный состав проехал мимо, заставив дом задрожать, и девушка ощутила, как затряслись у нее под ногами половицы. В шкафу закачалась посуда.

Задумавшись, куда мог бы направляться этот поезд, Рейчел вспомнила кое-что из своего последнего года учебы в школе. Мисс Стивенс спросила: «Куда бы вы больше всего хотели поехать, если бы могли выбрать любое место на карте?» Один ученик поднял руку и сказал: «В Вашингтон», другой выбрал Нью-Йорк, третий – Роли. Бобби Орр назвал Луизиану, потому что слыхал, будто там едят раков, и хотел бы посмотреть на такое. Джоэл Вон, пользуясь случаем сострить, заявил, что уехал бы куда угодно, лишь бы подальше от школы. «И где же такое место, Джоэл?» – спросила мисс Стивенс, вызвала его к доске и, достав из шкафа линейку, заставила Вона измерять страну вдоль и поперек, пока не был найден самый дальний из городов: Сиэтл, штат Вашингтон. «Я была там однажды… – сказала мисс Стивенс. – Чудесное местечко. Река и красивая голубая гавань, а горы такие высокие, что снег лежит на них круглый год».

Глава 30

К началу октября укладка железнодорожного пути к новому лагерю в округе Джексон завершилась полностью, подведя рельсы к идущей сквозь Уэйнсвилл линии. Дополнительные ветки дороги протянулись далеко в окрестные леса, а само место под лагерь было расчищено рабочими, которые еще недавно жили в долине Коув-Крик, а теперь их бараки погрузили на платформы и переправили на восток. Фермерский дом сразу переоборудовали под столовую, началось возведение жилья для Миксов и Пембертонов. Стоит лагерю развернуться на новом месте, никто и не заметит особых перемен.

В числе тех, кого оставили в лагере Коув-Крик, была и бригада Снайпса. В те последние дни они встречали утреннее солнце на дальних, западных склонах горы Шанти и хребта Биг-Форк, вырубая те немногие акры леса, которые еще не успели пасть под топорами заготовителей. Из-за гибели Данбара в бригаде не хватало одного рабочего; был нанят сменщик, но уже на второе утро молодое деревце вырвалось из-под поваленного ствола гикори и, распрямившись, проломило парню череп. В результате Снайпс был вынужден принять на себя обязанности сразу и старшего вальщика, и пильщика. К полудню, когда рабочие прервались на обед, бригадир так вымотался, что просто повалился на землю, где и остался лежать с закрытыми глазами.

Генрисон откусил кусок сэндвича. Жуя размокший ломоть хлеба с жестким пластом свиного сала, он морщил нос, а проглотил их с такой мукой, словно проталкивал в горло полную горсть мелких гвоздей. Бросив косой взгляд на сэндвич, лесоруб отложил его в сторону.

– Я слыхал, позавчера вечером этот твой проповедник выбирался повозиться на капустных грядках, – заметил Генрисон Стюарту. – Видать, ему стало лучше?

– Да, но он по-прежнему почти ничего не говорит. Тетка решила хоть чуток ободрить его и предложила выступить с речью на похоронах где-то близ Каллоухи, да он только головой повертел.

– Тоже мне способ поднять настроение! – фыркнул Росс. – Смотришь, как кого-то зарывают в землю, и прямо-таки сердце радуется…

– Прежде это его бодрило, – возразил Стюарт. – Преподобный и сам однажды сказал мне, что в смерти ему не нравится лишь одно: на своих похоронах он не сможет прочесть проповедь.

Снайпс пробормотал, не открывая глаз:

– Ты, Стюарт, говоришь об очередном образчике двойственности человеческой натуры. Мы хотим того, что можно обрести в этом мире, в то же время стремясь к тому, чего в нем нет.

– Никак не соображу, о чем ты болтаешь, – заметил Генрисон бригадиру.

Тот чуть повернул голову, чтобы ответить, и ресницы у него слабо дрогнули, точно крылья насекомого, тщетно силящегося взлететь.

– Ну, прямо сейчас я в таком изнеможении, что не стану объяснять. – С этими словами Снайпс опустил затылок на землю, положил себе на веки по треугольному куску ткани с бубенцом на конце и вскоре уже храпел.

– Если мы в ближайшее время не найдем еще кого-то в бригаду, Снайпс окончательно надорвется, – объявил Генрисон.

– Может быть, они снова наймут Макинтайра? – сказал Росс. – Сдается мне, хорошему пильщику молчаливость только к лицу.

– Что скажешь, Стюарт? – спросил Генрисон. – Как по-твоему, сможет Макинтайр вернуться?

– Не исключено.

– Если его вдохновляют похороны, лучшего местечка не найти, – буркнул Росс. – Здесь люди падают замертво примерно с той же скоростью, что и деревья.

Ветерок шевелил высокие ветви белого дуба. То было последнее лиственное дерево на всем хребте, и несколько багряных листьев опали с него, словно дерево сдавалось на милость победителей. Один листок отлетел в сторону Росса, тот поднял его и повертел, внимательно разглядывая, будто невиданную диковинку.

– Думаю, через день-два в Теннесси появится несколько новых могил, – сказал Генрисон. – Гэллоуэй или его мамаша наконец-то поняли, что секрет не в самой короне, а в том, кто под ней ходит.

– Ходит? – переспросил Стюарт.

– Носит корону. Поблизости есть города Кингстон и Кингспорт, и оба расположены среди гор…

– И через оба города проложена железная дорога, – добавил Росс, не отрывая глаз от дубового листка.

– Это их ты имел в виду, – спросил Стюарт, – когда сказал на днях, будто догадываешься, где прячутся те двое?

Росс кивнул.

– Да. Так и знал, что рано или поздно до беглецов доберутся.

– И который из двух городов Гэллоуэй собрался навестить первым? – спросил Стюарт у Генрисона.

– Он не сказал, – ответил Генрисон. – Знаю только, что он отправляется туда нынче же вечером.

– Думаю, мы скоро поймем, верно ли он выбрал, – предрек Росс.

– С чего ты взял? – усомнился Генрисон. – Гэллоуэй может обстряпать свое черное дело так, что никто и не узнает. Бросит жертв в лесу на съедение диким зверям или столкнет в опустевший колодец – и все шито-крыто.

– Может, но не станет. Эти изверги не хотят, чтобы люди сомневались в их подлости. Им нужно, чтобы об убийствах знали все до последней дворняги.

– Пожалуй, ты прав, – согласился Генрисон. – Слыхали, на мосту нашли кепку мальчишки с приколотой запиской? Мать Вона сразу признала его почерк.

– О чем там говорилось? – спросил Стюарт.

– Только о том, что он просит прощения.

– Думаю, Вон решил избавить Гэллоуэя от нужды бросаться за ним в погоню, – рассудил Росс.

– Могу понять, что парень предпочел свести счеты с такой жизнью, – покивал Генрисон. – Вообрази, какой это беспросветный ужас: никогда больше не набрать в грудь воздуху без оглядки – не крадется ли сзади однорукий. У меня и самого возник бы соблазн разом со всем покончить.

– Только тело так и не нашли, – заметил Стюарт. – Хоть какая-то надежда еще теплится…

– Вон всегда был умницей, – сказал Генрисон. – Может, своей запиской он пытался сбить их со следа?

– Не-ет… – устало протянул Росс. – То, что останется от мальчика после пирушки раков да сомов, уже скоро всплывет где-нибудь ниже по течению. Просто подождите еще пару дней.

– Микс говорил, нам звонил Олбрайт, – сказала Серена вечером, когда они с Пембертоном готовились ко сну.

– На будущей неделе он начнет процедуру отчуждения собственности, – пояснил Пембертон, – если только мы не согласимся на его предложение.

– А сумма предложения осталась прежней?

Кивнув, Пембертон нагнулся снять ботинки и не поднял глаза.

– Тогда мы примем его, – решила Серена. – Тридцать четыре тысячи акров усеянной пнями пустыни купят нам в Бразилии сто тысяч акров красного дерева.

Она сняла последнюю одежду. Пембертон отметил, что тянущийся по животу Серены шрам никак не повлиял на отсутствие у его жены чувства стеснения. Она шагнула к шифоньеру с той же кошачьей грацией и гибкостью, что и в тот первый вечер в Бостоне. Пембертону вспомнился тот день, когда по возвращении из больницы его жена встала перед зеркалом обнаженной и внимательно изучила шрам, проводя по нему пальцем. «Моя фехтвунде», – заявила она Пембертону. И, взяв мужа за руку, заставила вслед за ней погладить шрам.

– Значит, чикагцы готовы подписать бумаги? – спросила Серена, укладывая в шифоньер сорочку и брюки.

– Да, – ответил ей муж.

– Но, полагаю, Гарви не рискнет забраться так далеко на юг?

– Нет, подпись под контрактом поставит присланный им адвокат.

– Уверена, ему даже на севере непросто найти предприятие для вложения денег, – сказала Серена. – Вероятно, он станет нашим лучшим долгосрочным партнером. А как насчет инвесторов из Квебека?

– У них возникли новые вопросы. Подписывать не спешат.

– Подпишут, – уверенно заявила Серена. – Ты пригласил их на свой день рождения?

– Да, – хмуро ответил он.

– Не надо злиться, Пембертон. Вполне возможно, на вечеринке мы увидим всех этих людей в последний раз. Стоит нам уехать в Бразилию, и они превратятся в имена на чеках. – Подойдя к окну, Серена приоткрыла шторы и устремила взгляд к далеким горным вершинам. – Я говорила с миссис Гэллоуэй. Прежде не доводилось с ней беседовать, но сегодня я случайно встретила ее в лагерной лавке. Должна сказать, ее пророческие видения не кажутся мне стоящими доверия, – задумчиво призналась Серена. – Что объясняет, возможно, почему у нее в бараке до сих пор не зажглась лампа…

Серена раздвинула шторы шире и, вытянув шею, поднялась на цыпочки, чтобы приблизить лицо к одной из верхних панелей. Вплывшее в оконную раму лицо молодой женщины предстало обрамленным портретом.

– Сегодня лунное затмение, – заметила она. – Меня всегда восхищало это явление – не столько игрой света и тени, сколько переменой в оттенках. Гэллоуэй называет его «охотничьей луной». Говорит, лучшей ночи для охоты и придумать нельзя. – Серена не оборачивалась, пока говорила. Теперь ее глаза смотрели поверх цепочки бараков и занятого ими склона в небо, где еще не успели показаться луна и первые звезды. Пальцы Пембертона задержались между тем на пуговице рубашки, а взгляд упал на светлый полумесяц линии, связывающей бледную спину и плечи Серены с загорелой шеей. Как же часто он губами следовал этой дорожкой – плавным переходом между той частью тела, которую Серена позволяла видеть другим, и той, которая предназначалась только мужу… Сейчас Пембертон опустил взгляд вдоль точеного силуэта выгнутой ради заоконных пейзажей спины Серены, затем – еще ниже, по линии ее сужающейся талии, по бедрам, мускулистым икрам, лодыжкам и, наконец, по ступням с приподнятыми пятками. Она так и стояла, подавшись к окну и балансируя на цыпочках, – замерла, словно сохраняла эту позу исключительно для него. Позу, которая даже в неподвижности обещала стремительное движение, воплощала его собой: метафора быстрого течения под безмятежной поверхностью.

Пембертон знал, что Серена ждет, когда он подойдет и прижмется к ее спине, обхватит ее грудь и почувствует, как соски твердеют под его ладонями, как бедра жмутся к его паху, как губы открываются, совершая оборот навстречу поцелую. И все же он не подошел, и через некоторое время Серена отвернулась от окна, оставив шторы открытыми. Она присела на расстеленную кровать и приподняла край одеяла, дожидаясь, пока Пембертон закончит возиться с пуговицами.

– Ложись в постель, – тихо позвала его Серена. – Позволь, я сама тебя раздену…

Пембертон лег, ощущая, как пуховый матрас и пружины кровати послушно подаются под его весом. Присев у его бедер, Серена склонилась над мужем, чтобы стянуть рубашку с его плеч, освободить сперва одну руку, а за ней и вторую. Ладони жены чертили дорожку вверх по груди Пембертона, пока она склонялась все ниже и наконец прильнула к нему всем своим телом, накрыв губы мужа своими. На поцелуй он не ответил.

Наконец отстранившись, Серена растянулась на кровати рядом с Пембертоном, но так и не убрала ладонь с его груди.

– Что тебя гложет? – спросила Серена. – Где блуждают твои мысли?

Глава 31

Перейдя через рельсы, Рейчел вскоре ступила на уличный тротуар; в руке – сумка для продуктов, в кармане – одна из двадцаток, извлеченных из конверта. Мимо проскрипел фургон; в просвет между дощатыми перекладинами тыкалась рогатая голова черно-белой голштинской коровы. Рейчел вдохнула запах навоза и соломы, куда более чистый и знакомый, чем мешанина странных ароматов, привычная для Кингспорта. «Видать, везут кому-то дойную корову», – подумала девушка и шагнула с обочины. Второго шага она уже не сделала.

Сперва в глаза ей бросилась пустота; она зияла в том месте человеческого силуэта, где следует находиться запястью и кисти руки. Охотник стоял, небрежно оперев спину о стену почтового отделения, со спичкой в уголке рта. Даже на таком расстоянии у Рейчел и сомнений не возникло, кто перед ней: прилизанные черные волосы, невысокая жилистая фигура, чуть склоненная набок голова. Лучи вечернего солнца вдруг показались гуще и насыщеннее прежнего: казалось, сунь под эти лучи палец – и увидишь, как он окрасится желтым. Не выпуская из поля зрения охотника, Рейчел медленно и плавно отступила на шаг – из опаски привлечь к себе его внимание, заставить отвести взгляд от других прохожих.

Едва скрывшись за поворотом, Рейчел помчалась со всех ног – сперва в сторону дома миссис Слоан, но затем, когда сознание догнало тело, свернула к станции. Добежав, Рейчел постояла у входа, стараясь отдышаться и успокоиться, прежде чем шагнуть внутрь. «Он меня не заметил и не знает, где мы остановились, – убеждала себя Рейчел. – Время у нас еще есть».

В кабинке билетной кассы пышущий здоровьем круглолицый мужчина изучал какие-то цифры в блокноте на пружинке. Когда кассир поднял голову, Рейчел поискала в его чертах успокаивающие детали и нашла их в галстуке-бабочке и в очках. «Совсем как у врача», – решила она.

– Да, мэм? – произнес кассир ровным тоном, ни дружелюбным, ни раздраженным.

– Мужчина с одной рукой, ростом чуть повыше меня. Приходил он сюда?

– Вы имеете в виду – сегодня?

– Ну или вчера.

Кассир покачал головой.

– Не могу сказать.

– Вы уверены? Для меня это очень важно.

– У меня перед глазами проходит много людей, – отметил кассир, – но, мне кажется, однорукого я бы запомнил.

Отвернувшись, Рейчел выглянула в окно, а затем положила на прилавок билетной кассы двадцатидолларовую купюру.

– Насколько далеко эти деньги могут увезти меня с маленьким ребенком?

– А какое направление вас интересует?

Несколько секунд Рейчел не отвечала. На стене за спиной у кассира висела карта Соединенных Штатов, по которой паутиной тянулись черные линии дорог. Отыскав Теннесси, девушка уперла взгляд в сплетение линий северо-западнее него.

– Мы хотим отправиться в Сиэтл, штат Вашингтон.

– За двадцать долларов вы сможете добраться до Сент-Луиса, – подсказал кассир.

На миг Рейчел задумалась, не стоит ли вернуться в дом, чтобы взять еще денег.

– Но ведь, уже сев в поезд, мы сможем взять билеты на оставшуюся часть пути?

Кассир согласно кивнул.

– Значит, пока обойдемся билетами до Сент-Луиса, – решила Рейчел. – Когда отправление?

– Через полтора часа.

– Нет ли других поездов, пораньше?

– Ничего, кроме товарных составов.

Еще немного подумав, девушка подвинула к нему купюру.

– Два до Сент-Луиса, – сообщил кассир, выкладывая перед ней билеты и сдачу в виде двух четвертаков.

Рейчел взяла билеты, но монеты оставила на месте.

– Тот парень, о котором я вам говорила. Если он все-таки придет и начнет спрашивать…

Кассир сгреб с прилавка серебро и сунул монеты в жилетный карман.

– Я не продавал билетов женщине с ребенком, – понимающе кивнул он.

Задержавшись в дверях станции, Рейчел еще долго смотрела назад, в сторону города, но потом все же перебежала через рельсы и вошла в дом. Миссис Слоан чистила яблоки, сидя за кухонным столом; Джейкоб сладко спал в задней комнате.

– Тот человек, опасаться которого мне советовал шериф… – выдохнула Рейчел. – Я видела его в городе.

Она поспешила в заднюю комнату, достала из-под подушки деньги и бойцовский нож и положила их в дорожную сумку вместе с тем, что считала самым необходимым. В комнату вошла миссис Слоан.

– Чем вам помочь?

– Уезжайте к своей невестке и погостите у нее, – распорядилась Рейчел, поднимая Джейкоба с кровати. – Позвоните шерифу. Скажите, что Гэллоуэй уже здесь.

Пожилая женщина шагнула к ней с игрушечным паровозиком и носком шариков в испещренных синеватыми жилками руках.

– Не забудь это, – вздохнула она, засовывая игрушку в носок и завязывая его узлом. – Малыш наверняка ужасно расстроится, если ты не прихватишь его сокровища.

Рейчел спрятала носок в карман платья, и они с Джейкобом быстро вышли из дома и снова двинулись через пути, чтобы оказаться у вросшего в землю товарного вагона: там ждать было лучше всего, потому что оттуда хорошо просматривались и дом, и депо со станцией. «Смотри в оба, но оставайся незаметной», – мысленно наказала себе Рейчел. Перейдя последний рельс, девушка вновь оглянулась через плечо в сторону города и никого не увидела. Джейкоб тихонько захныкал.

– Тсс! – шикнула она.

Рейчел быстро прорвалась сквозь кусты ежевики, не задержавшись, даже когда колючки вцепились в подол платья. Сперва она подняла в разверстый зев вагона сына и дорожную сумку и только затем сама забралась внутрь.

Там ее встретила сплошная тьма. Когда глаза постепенно освоились в этих потемках, Рейчел увидела некое подобие матраса из кучи сухой шелухи от кукурузных початков, набитой между двумя гниющими стегаными одеялами. Рядом лежали стопка пожелтевших газет и консервная банка из-под сардин. «Кто бы тут ни жил, до наступления вечерней прохлады он не вернется», – подумала Рейчел. Она усадила Джейкоба в сторонке, отнесла туда же сумку, а сама двумя пальцами приподняла уголки одеял, чтобы сдвинуть импровизированный тюфяк ближе к двери вагона. Смазанное пятно серой шерсти, стремглав вылетев из недр тюфяка, прошмыгнуло между ног Рейчел, задело их тельцем и длинным хвостом и выпрыгнуло из вагона. Короткий шорох в колючках – и тишина.

Рейчел потыкала край тюфяка носком туфли. Больше оттуда ничего не появилось, и девушка довела задуманное до конца, вытянув тюфяк ближе к дверному проему. После она взяла Джейкоба на руки и вместе с ним осторожно уселась (кукурузная шелуха громко захрустела под их весом). Скрежеща и лязгая колесами на стыках, напротив потянулся длинный товарный состав, который шел так медленно, что Рейчел успевала читать слова и цифры на каждом проплывающем мимо вагоне. Несколько раздвижных металлических дверей были открыты; из одной праздно глазел оборванный бродяга.

После того как товарный состав закончился, Рейчел стала смотреть на дом. Вскоре оттуда вышла миссис Слоан с небольшим чемоданом в руке и с нехарактерной поспешностью направилась в сторону города. Еще через несколько минут какой-то мужчина зашел в здание станции, чтобы уже через минуту выйти и зашагать в ту же сторону. Для ранней осени день выдался жарким, и вагон, подобно каменной печи, хранил накопленное тепло внутри. На лбу у Рейчел выступили бисеринки пота, ткань платья между лопатками тоже промокла и начала липнуть к спине.

Подавшись вперед, Джейкоб указал пальцем на ящерку, жавшуюся к дверному проему. Спина и лапки у нее были ярко-зелеными, как свежие побеги папоротника; горлышко надувалось и опадало красным пузырьком, но в остальном ящерка сохраняла полную неподвижность.

– Красивая, правда? – шепнула Рейчел сыну.

Через несколько секунд ящерка проползла еще немного вверх по ржавому металлу и снова замерла. Зелень ее кожи потускнела до светло-коричневого оттенка, и очень скоро ящерка настолько слилась с ржавчиной, что стала невидима. «Такой фокус точно бы нам пригодился», – подумала Рейчел.

Джейкоб чуть повозился, удобнее устраиваясь на коленях матери; одолевшая его сонливость заставила забыть о духоте в вагоне. Вскоре после того, как малыш задышал спокойно и размеренно, начали сгущаться сумерки. На небе набухла бледная луна, которая растолкала по сторонам мелкие звезды, а по земле тонким налетом инея расползлась сгустившая тени молочная белизна. Прошел еще один товарный состав. «Осталось меньше часа», – сказала себе Рейчел, переводя взгляд с дома миссис Слоан на здание станции.

Воздух в вагоне наконец-то начал остывать; дневная жара таяла вместе со светом. На станцию зашли мужчина и женщина, посетили кассу и, выйдя на перрон, уселись на деревянную скамью дожидаться поезда. Вскоре к ним присоединились еще несколько человек. Зажглись фонари, заливая перрон и станционное здание желтым светом. К дому миссис Слоан никто не подходил. Возле двери вагона что-то зашуршало, и Рейчел увидела боязливо высунувшуюся из густой травы усатую крысиную мордочку.

Шикнув на зверька, Рейчел пошарила под собой и вытащила из-под одеяла пригоршню кукурузных листьев – бросить в крысу, если та отважится подойти ближе. Впрочем, услышав человеческий голос, зверек отступил в травяные заросли и больше не показывался.

Джейкоб проснулся и заворочался. Рейчел проверила пеленки, но те были сухими. «Проголодался, значит», – подумала она и, усадив ребенка на тюфяк, достала из дорожной сумки печенье и вручила ему. Луна светила все ярче, и железнодорожные пути блестели, словно посеребренные. Над головой не было ни облачка. Задрав лицо к небу, девушка увидела, что луна, прежде белая, начала обретать насыщенный оранжевый оттенок.

В окне спальни миссис Слоан промелькнул огонек. Свет тут же пропал, и Рейчел понадеялась, что дело в игре ее воображения, но затем огонек появился на кухне, чтобы, плавно двигаясь, пересечь ее, подобно лесным лисьим огням, а затем на миг возник вновь за окном спальни. Сощурившись, Рейчел стала ждать, не появятся ли во дворе миссис Слоан отсветы от фонаря, а то и плотная человеческая тень.

Вот только она не увидела ничего. Гэллоуэй бесследно растаял – как и свет фонаря в его единственной руке. «Может, он шагает сейчас в сторону города, или к станции, или прямо сюда?» – заметались мысли в голове у Рейчел; с Джейкобом на руках она отодвинулась в гущу темени в глубине вагона. Время шло, отщелкивая минуты, хотя сама девушка и не поверила бы в это, если бы не услышала шум приближения пассажирского поезда. Подхватив дорожную сумку и прижав к себе сына, Рейчел выпрыгнула из вагона. Шипы сразу принялись царапать ей ноги, хватать за подол платья, и всякий раз на миг девушку окатывала леденящая мысль, что Гэллоуэй все-таки догнал и схватил ее.

Наконец под ногами захрустела угольная крошка; Рейчел не стала выбираться на сияющие в лунном свете рельсы, а осторожно двинулась вперед по краю насыпи. Вечерние сумерки разорвал свисток паровоза, и она торопливо сделала еще несколько шагов. Рядом со станцией возвышался старый дуб, чьи ветви принимали на себя немало лунного света, и Рейчел спряталась в густой тени под ним, куда всего немного не доставали отсветы станционных фонарей. Она изучила силуэты собравшихся на платформе пассажиров и заглянула в одно из широких окон здания станции: там было пусто. Наконец к платформе подошел поезд и, шумно вздохнув, остановился.

Двое мужчин сошли, но на этом скудный поток прибывших иссяк, и вскоре состав начал принимать новых пассажиров. Рейчел достала из кармана билеты и подошла ближе, уже готовая подняться на ступени перрона, как вдруг что-то ее остановило. Нет, Рейчел не заметила ничего подозрительного; у нее просто возникло странное предчувствие недоброго, как однажды в детстве, когда она начала было поднимать крышку колодца, но вовремя замерла: там, где вот-вот оказались бы ее пальцы, сидел здоровенный паук черная вдова. Пассажиры уже разошлись по вагонам, но Рейчел все медлила и лишь теперь, в самый последний миг, наконец разглядела преследователя, укрытого тенью на дальней стороне платформы. Кондуктор вскочил в свой вагон, и поезд тронулся с места; сигнальный фонарь мигнул на прощание.

Отвернувшись прочь от исходившего с перрона света, Рейчел не смогла разглядеть в тени дуба даже собственных ног. «Если я сейчас споткнусь и упаду, а Джейкоб расплачется, нам точно несдобровать», – мелькнуло у нее в голове. Воображение пустилось вскачь: она могла думать только о том, что при любом шаге влево или вправо непременно угодит в яму или наткнется на ржавую железяку, которая собьет ее с ног. «Возвращаться нужно той же дорогой, по которой пришла», – сказала себе девушка. И шагнула в темноту, потому что выбирать не приходилось. Ничего страшного не произошло, и Рейчел сделала еще один неуверенный шаг, наугад нащупывая путь. «Будто переходишь пруд по тонкому льду», – подумала она и, кажется, поневоле вслушалась, не затрещит ли под нею почва. Чтобы выбраться из тени дуба, понадобились целых семь робких шагов.

Теперь Рейчел уже быстрее пошла к брошенному у путей вагону, при этом пригнувшись, чтобы не сильно высовываться над кустами и высокой травой. Единственное, что приходило в голову, – это попытаться добежать до города и найти там стража порядка, да только шериф Макдауэлл велел никому, кроме своей родственницы, не доверять, даже людям в форме и при значках. Рыжая луна светила уже так ярко, что дом миссис Слоан весь был как на ладони. Рейчел вспомнила, что стоит октябрь; ее отец называл это время «охотничьей луной» и все повторял: «Кровь на луне – значит, кровь и на земле». Рейчел зашагала быстрее и поспешно забралась с Джейкобом в вагон, не в силах избавиться от мысли, что миссис Пембертон и Гэллоуэй властны даже над светилами, звездами и облаками. Супруги специально дожидались именно этой ночи, чтобы найти их с Джейкобом. «Не думай о худе, а то беду накличешь», – велела она себе. Забившись в дальний угол вагона, Рейчел затихла и покрепче сжала сына в объятиях.

Вскоре послышался шум очередного поезда – не того, на который они с Джейкобом так и не сели, а товарного состава, что спускался с гор в долину. Паровоз остановился подле угольного лотка в противоположном конце станции. Вздохнув, Рейчел подняла Джейкоба и дорожную сумку, чтобы уже знакомой дорогой дойти вдоль рельсов к прежнему месту под дубом. Оттуда она осмотрела станцию, уделив особое внимание плотным теням вдали, где всего четверть часа тому назад стоял Гэллоуэй. Сейчас его и след простыл. Тем временем, засыпав из лотка последние остатки угля, паровоз двинулся дальше. Когда он миновал перрон и потянул за собой вагоны, Рейчел не выдержала: прижав к груди Джейкоба и сумку, она побежала к проходящему мимо составу, освещенному не только луной, но и станционными фонарями. Она перескочила через рельсы ближнего пути и встала прямо перед медленно движущимися вагонами. Дверца пятого была открыта, но добежать до него Рейчел ни за что бы не успела. Неторопливо стуча колесами, проплыли еще шесть вагонов, и лишь затем показался следующий – с дверью нараспашку. Сперва Рейчел закинула внутрь Джейкоба и дорожную сумку, а затем впрыгнула и сама. Поезд миновал ржавевший в кустах вагон, и очень скоро в проеме открытой двери потянулись темные фасады городских строений.

И тут Рейчел увидела его. Преследователь торопливо шагал рядом с идущим составом, постепенно, вагон за вагоном, сокращая расстояние до своей добычи; на бег он не перешел, но все равно мало-помалу догонял. Даже споткнувшись о булыжник на насыпи, он тут же вернул себе равновесие и двинулся дальше. На лице у охотника застыла торжествующая улыбка, и он грозил беглянке поднятым вверх указательным пальцем. До этих самых пор Рейчел и не догадывалась, что у страха есть собственный вкус, но он определенно был: вкус меловой крошки пополам с металлом. Рейчел затолкала сына поглубже в вагон и усадила, притиснув спиной к лязгающей стальной стене. Ребра самой Рейчел тисками сомкнулись вокруг сердца.

Поезд ускорился, но еще недостаточно: лицо Гэллоуэя показалось уже совсем рядом с вагоном. Теперь охотник бежал рысью, вытянув руку вперед, и на шее у него болтался кинжал на сплетенном из истертой бечевки шнуре. Рейчел вспомнила о бойцовском ноже отца, но рыться в сумке, чтобы достать его, было уже некогда. Когда пальцы Гэллоуэя вцепились в край двери вагона, она вытащила из кармана платья набитый шариками носок. Однорукий продолжал бежать рядом с вагоном, собирая силы для прыжка внутрь, и кинжал сверкал, прыгая у него на груди. Свисток поезда прозвучал как последнее предупреждение.

Единым мощным рывком Гэллоуэй почти забросил себя в вагон: голова с животом легли на металлический пол, ноги еще болтались снаружи. Рейчел подняла носок на уровень своего уха. Замерла на миг, молясь, чтобы тяжести игрушек – целого фунта стекла и стали – хватило для удара, и затем обрушила свое орудие прямо на зловеще ухмылявшееся лицо Гэллоуэя. Глаза у преследователя сразу закатились, однако тело продолжало балансировать на краю. Тогда Рейчел вдавила в лоб преследователю каблук туфли и изо всех сил толкнула. Тряпичной куклой однорукий отлетел прочь и свалился в канаву под насыпью, а Рейчел, высунувшись из двери, проследила, как вагон миновал место его падения. Она еще долго не отрывала взгляда от обочины, но Гэллоуэй так и не поднялся. Джейкоб уже рыдал взахлеб, и она подняла малыша на руки, стараясь успокоить.

– Все хорошо, – сообщила она сыну. – Теперь все будет хорошо.

На полу вагона охапками было свалено сено; Рейчел сгребла немного в угол, легла на эту импровизированную постель и прижала Джейкоба к себе. Кингспорт остался далеко позади; товарный состав нес их на юг через горы Смоки-Маунтинс. Изредка поезд проезжал мимо фермерских домов, и слабый свет из их окон ложился на металлический пол, чтобы затем снова исчезнуть. Ровный стук железных колес вскоре убаюкал ребенка, и Рейчел тоже вскоре задремала. Ей приснился сон: они с Джейкобом стоят на кукурузном поле, где из земли поднимается один-единственный зеленый стебель. Голодные, они срывают листья с початка, но обнаруживают не кукурузу, а лезвие ножа.

Проснувшись в темноте, Рейчел не сразу сообразила, где находится. Потом подтянула колени повыше, плотнее свернулась вокруг Джейкоба и попробовала уснуть вновь, но сон все никак не приходил, и она еще долго лежала, слушая ровное дыхание ребенка и стук колес. Когда же ритм движения начал замедляться, а потом и вовсе прекратился, они с Джейкобом выбрались наружу и пересекли несколько путей, обходя остановившийся товарный состав, чтобы сразу направиться к зданию станции. Вывеска над входной дверью гласила: «Ноксвилл». Войдя внутрь, Рейчел сперва ознакомилась с расписанием рейсов, а после попросила у дежурного по станции дозволения воспользоваться телефонным аппаратом, который висел на стене за стойкой кассы.

– Звонок за счет абонента, – заверила она, поднесла наушник к уху и подалась к раструбу микрофона. Пока Рейчел говорила с телефонисткой, Джейкоб ухватился за черный шнур в матерчатой оплетке и развлекался, качая его из стороны в сторону.

Макдауэлл ответил после первого же гудка.

– Где ты сейчас? – спросил он и, едва услышав ответ, поинтересовался, когда отходит следующий поезд.

– Тот, который нам нужен, отправляется только через четыре часа.

– Следующий поезд, – с нажимом повторил Макдауэлл. – Куда угодно.

– Через полчаса будет рейс на Чаттанугу.

– Вот и садись на него. А уж потом, как доберешься до Чаттануги, купишь билеты до Сиэтла.

– Вы думаете, Пембертон уже мчится сюда? – спросила Рейчел.

– Я бы сказал, это вполне вероятно…

Еще несколько секунд связавшие их мили телефонных кабелей несли лишь щелчки статического электричества.

– Просто езжайте в Чаттанугу, – сказал Макдауэлл. – Я собираюсь покончить с этим сегодня же, раз и навсегда.

– Как именно?

– Не твоя забота. Иди и купи билеты.

Так Рейчел и поступила. Решив, что ей не удалось подмаслить другого кассира жалкими монетами, дежурному по станции в Ноксвилле она протянула пять долларов. И затем описала ему внешность Гэллоуэя.

Пока дежурный разглядывал купюру, на лице у него блуждала улыбка, не выражавшая ни утешения, ни сочувствия.

– У вас, поди, какие-то серьезные проблемы, – заметил он, – а я давно зарубил на носу, что люди с проблемами ничем не отличны от людей со вшами в волосах или с поносом. Стоит подойти к ним достаточно близко, и скоро сам заразишься. – Произнося эти слова, дежурный по станции смотрел куда-то мимо Рейчел, словно был в таком восторге от собственного остроумия, что рассчитывал на аудиторию пошире.

Рейчел поймала его взгляд и удерживала, пока ухмылка железнодорожника не растаяла. Девушка не чувствовала больше ни гнева, ни страха, ни даже усталости. Оставалось лишь онемелое принятие того, что они с Джейкобом либо останутся в живых, либо нет. Что-то с ними случится – или не случится ничего, и делу конец. Она словно покинула собственное тело и теперь наблюдала за собой, с ребенком на руках, откуда-то издали. Когда Рейчел заговорила, холодок в ее голосе тоже ощущался как бы со стороны:

– Вы или поможете нам, или не поможете, мистер. Можете отнестись к нашим бедам свысока и улыбаться собственным остротам. Можете отказаться брать у меня деньги или взять их, чтобы потом все равно разболтать, куда мы отправились. Вы поступите так, как вам захочется. Но знайте одно: стоит только тому подонку нас найти, он перережет горло этому крохе, пустит ему кровь, точно молочному поросенку. И тогда вся эта кровь окажется на ваших руках – точно так же, как и на руках убийцы. Если вы готовы жить дальше, зная за собой такой грех, тогда валяйте, можете не стесняться.

Дежурный по станции накрыл ладонью пятидолларовую купюру, но не придвинул к себе. Смотрел он уже не на девушку, а на Джейкоба.

– Не скажу ни ему, ни кому-то другому, – пообещал он и вернул Рейчел деньги.

Глава 32

В ту ночь Пембертона разбудили не всполохи пламени и не дымный смрад, а какой-то громкий звук – услышанный, но не осознанный до тех пор, пока другие органы чувств не выдернули тело из беспокойного сна. Когда он открыл глаза, кровать напоминала плот, дрейфующий на приливных волнах дыма и огня. Серена тоже проснулась, и еще несколько секунд оба просто лежали без движения, наблюдая за происходящим.

Передняя стена дома исчезла под буйным натиском пламени – как и проход к коридору, ведущему к задней двери. Окно спальни располагалось в каких-то пяти футах от кровати, но из-за дыма его даже не было видно. Делая вдох, Пембертон всякий раз словно засыпал пригоршню горячей золы себе в горло и легкие. Кожу вновь и вновь обдавало нестерпимым жаром. Казалось, дым затянул собой не только спальню, но и разум Пембертона: он вдруг забыл, почему окно могло оказаться важным. Серена вцепилась в руку мужа, надрывно кашляя, и тут он вспомнил. Помогая друг другу, супруги вместе поднялись с кровати, и Пембертон обернул их одеялом, край которого сразу воспламенился, стоило ему коснуться пола.

Свою последнюю ясную мысль Пембертон потратил на то, чтобы определить, где примерно должно находиться окно. Обхватив Серену, он положил ее руку себе на талию и, спотыкаясь, повел их обоих, задыхающихся от дыма, в нужном направлении. Отыскав окно, Пембертон нагнул голову, развернулся плечом вперед и со всей доступной им обоим силой инерции нанес удар. Стекло и делившая окно рейка разбились, и супруги, не разжимая объятий, перевалились за подоконник. Осколки дождем сыпались вокруг них, прихотливо вращаясь и преломляя свет, как в трубке калейдоскопа. Ноги, встретив преграду в виде подоконника, все же обрели свободу – и началось падение, которое было настолько медленным, что они оба, казалось, повисли в воздухе. Тело Пембертона словно утратило вес, как при погружении в воду. Лишь затем им навстречу рванулась земля.

После падения муж и жена, поспешно сбросив с себя горящее одеяло, крепко прижались друг к другу обнаженной плотью. Лежа на земле, они не разжимали объятий, хотя обоих били судороги кашля. Пембертон не выпустил Серену из рук, пусть даже огонь опалил ему предплечье, а шестидюймовый осколок стекла глубоко вонзился в бедро. Когда крыша дома рухнула, вверх взметнулся громадный сноп оранжевых искр; на мгновение огоньки замерли в вышине, чтобы тут же угаснуть. Пембертон перекатился на бок, прикрывая собой Серену; потоки пепла и гари осыпали ему спину, но довольно скоро сошли на нет.

До уха долетал гомон чьих-то криков: еще остававшиеся в лагере рабочие пытались не дать пожарищу перекинуться на другие постройки. Из дыма выплыло лицо Микса: cклонившись над Пембертонами, он осведомился, все ли у них хорошо. Серена ответила утвердительно – но ни она, ни ее муж не разомкнули объятий. Ощущая кожей накатывавший жар, Пембертон припомнил, как они, спотыкаясь, бросились к окну – и как в тот момент перед ним наконец открылась истинная суть мироздания: там не было ничего, кроме него и Серены, все остальное вокруг пылало, обращаясь в пепел. Вспомнилась фраза жены: «Нечто вроде взаимного уничтожения». «Да, – подумал он, – теперь я понимаю».

В итоге Пембертон все же отстранился, чтобы вытащить из ноги кривой осколок стекла. Микс помог им обоим подняться, при этом набросив на них простыню.

– Я вызову врача, – объявил Микс и бодро зашагал к зданию конторы. Держась за руки, Серена и Пембертон потихоньку двинулись в том же направлении. В алых отсветах пожара весь лагерь обрел пульсирующую прозрачность; свет собирался и рассеивался, подобно обращенным в свою противоположность теням. С трудом передвигая ноги, Пембертон пытался сообразить, что важного могло сгореть в доме, чему не удастся найти замену. Ничего такого вроде бы не приходило на ум. К Серене между тем приблизился кто-то из бригадиров с блестящим от пота лицом в разводах копоти.

– Я отправил людей следить за тем, чтобы огонь не распространился, – сообщил он. – Когда закончим тушить, что дальше? Отправить работников спать?

– Пусть не отходят от лагеря, просто на всякий случай, – ответила Серена. – Дадим им отдохнуть, но впереди полный рабочий день.

– Вам крупно повезло выбраться оттуда живыми, – заметил бригадир, косясь в сторону дома.

Оглянувшись, супруги убедились в его правоте. Задняя часть здания еще догорала, объятая пламенем, но передняя представляла собой лишь кучу дымящихся, дочерна обугленных бревен, не считая разве что кирпичного крыльца, ведущего теперь в пустоту. Прямо перед ступенями на стуле с высокой спинкой застыл чей-то силуэт. Сидящий там мужчина наблюдал за игрой пламени, будто вовсе не замечая суетившихся вокруг него и галдящих рабочих, а на земле рядом со стулом стояла пустая канистра из-под керосина. Пембертону не пришлось заглядывать в лицо мужчине, чтобы понять: это Макдауэлл.

Часть четвертая

Глава 33

Лишь к середине утра сквозь дымную пелену пробилось достаточно света, чтобы можно было видеть дальше чем на несколько ярдов. Впрочем, даже тогда пепел в воздухе заставлял прослезиться любого, кто подолгу не моргал, пытаясь хоть что-то разглядеть. Большинство усеивавших долину пней и ломаных сучьев сгорели вместе с хибарами, которые бродяги и просители соорудили себе из подручных досок и жести. По тлеющему дну долины взад-вперед бродили изможденные люди с черными от копоти лицами; они ведрами черпали воду из ручья, чтобы залить ею еще оставшиеся очаги огня. Издали они казались не столько людьми, сколько темными порождениями пепла и золы, по которым ступали. Если бы накануне не прошел дождь, все постройки в лагере наверняка сгорели бы.

Бригада Снайпса расположилась на крыльце лагерной лавки. С ними был и Макинтайр, чьи таланты пильщика позволили вновь принять его на работу. С момента своего возвращения в бригаду проповедник не проронил ни слова; помалкивал он и теперь, пока его товарищи разглядывали черный квадрат, некогда бывший домом Пембертонов. Снайпс раскурил трубку и теперь задумчиво затянулся, чтобы выпустить дым из округленных губ, словно исполняя ритуал, обязательно предваряющий мудрость, изречь которую эти губы собирались.

– Человек с образованием вроде меня мог бы заранее понять, что не стоило и пытаться убить их, погружая в их же естественную среду, – глубокомысленно произнес Снайпс.

– В огонь, ты хочешь сказать? – переспросил Генрисон.

– Вот-вот. Все равно что лить воду на рыбу.

– А сам-то ты что выбрал бы?

– Вбил бы в сердце каждому по деревянному колу, – заявил Снайпс, подсыпая в чашечку трубки новую порцию табаку. – Для подобных случаев почти все признанные авторитеты рекомендуют именно такой способ.

– Утром я видал, как шериф Боуден надевает наручники на Макдауэлла, – сообщил Генрисон. – Потом Боуден решил проучить поджигателя и бросился на него с кулаками. Куда там: можно было подумать, будто он мух от Макдауэлла отгоняет. О чем бы там новый шериф ни мечтал, а до нашей троицы убийц он недотягивает.

– Сомневаюсь, чтобы отсюда до самых адских врат нашелся хоть один им под стать! – хохотнул Росс.

Еще несколько секунд лесорубы сидели молча, то и дело косясь на Макинтайра: в прежние времена тот, выслушав комментарии остальных, смог бы прочесть с полдесятка вдохновенных проповедей. Но преподобный не сводил пристального взгляда с размытых дымкой очертаний горизонта на западе, по другую сторону разоренной долины. После возвращения Макинтайра его молчание служило для рабочих поводом строить бесчисленные догадки. Снайпс предположил, что потрясение, которое пережил проповедник, заставило его принять обет молчания подобно монахам давних времен. Стюарт напомнил, что в прошлом Макинтайр категорически выступал против любых проявлений папизма, хоть и вынужден был признать, что явление летающего змия способно пошатнуть основы любой веры. Генрисон высказал мнение, что Макинтайр еще заговорит, едва дождется некоего «особого» откровения.

Росс сказал, что, возможно, у проповедника просто болит горло.

Однако никто из лесорубов не рассмеялся и даже не улыбнулся шутке – да и сам он, похоже, тут же пожалел о своих словах, ведь все рабочие, даже отъявленный циник Росс, ясно видели, что проповедник основательно и бесповоротно преобразился.

Поздним утром, получив помощь вызванного из Уэйнсвилла врача, Серена и Пембертон облачились в холщовые брюки и хлопчатобумажные рубашки, подобранные из барахла, завалявшегося на полках лагерной лавки. Одного из рабочих отправили в город за одеждой и туалетными принадлежностями, помочь с которыми лавка оказалась бессильна. Собрав часть кухонного персонала, Серена поручила им навести порядок в старом доме Кэмпбелла, пока Пембертон отправился убедиться, что все рассеянные по долине очаги потушены. Побродив по следам пожарища, который перебегал из стороны в сторону и совершал отчаянные прыжки, лесопромышленник с облегчением обнаружил целые акры выгоревших пней и валежника, но ни единого пострадавшего строения. Огню не удалось поглотить ничего ценного, если не считать их дом. Справившись с первоочередными задачами, супруги встретились в конторе и присели передохнуть.

– Пожалуй, мне стоит съездить на хребет, – заметила Серена. – Просто хочу убедиться, что огонь не повредил кабели.

Оглядев стопки счетов и писем на своем столе, Пембертон поднялся.

– Знаешь, я прокачусь с тобой. Бумажки могут и подождать.

Серена обошла стол и, положив забинтованную ладонь на шею мужу, подалась вперед. Их глубокий поцелуй затянулся надолго.

– Хочу, чтобы ты был рядом, – прошептала Серена. – Не только утром, но и целый день.

Вдвоем они отправились седлать лошадей. Серена сняла орла с насеста, и супруги выехали из конюшни. Полуденное солнце заливало железнодорожные пути, и даже в тусклом из-за дыма свете металл приглушенно блестел. Пембертон знал, что пришло время разбирать рельсы, начав с концов разбежавшихся в стороны веток и пятясь к лагерю. Он с нетерпением ждал момента, когда сможет скинуть рубашку и вновь похвастать своей силой, вкалывая наравне с рабочими. Казалось, он так давно торчит в конторе, выписывая и перепроверяя цифры, что превратился в обычного банковского клерка. Когда Микс до конца разберется с тонкостями делопроизводства, Пембертон сможет больше бывать на свежем воздухе, в новом лагере уж точно.

Когда супруги пустились в путь по дну долины, теплый пепел мигом выкрасил черным копыта и ноги лошадей. Направляясь к хребту, они проезжали мимо измученных рабочих, смывавших сажу с лиц и рук, – выглядели те не как лесорубы, а скорее как актеры бродячего театра, удаляющие грим после выступления. Люди даже не разговаривали; слышался лишь надсадный, хриплый кашель. Там, где прежде располагалось кладбище, пламя едва успели потушить, и сизые клубы дыма здесь до сих пор тянулись к небу. Точно неупокоенные души, они покидали выжженную долину, чтобы достичь более гостеприимного царства.

Следуя течению ручья Раф-Форк, Пембертон и Серена приблизились к горе Шанти и уже прилично поднялись по склону, когда заслышали позади чьи-то вопли. Оглянувшись, они увидели спешащего к ним Микса. До своего появления в лагере бухгалтер никогда даже не садился на лошадь; скакал он сгорбившись, прижав щеку к холке кобылы. Только догнав Пембертонов, Микс рискнул поднять голову и вполголоса заговорить. Несомненно, бухгалтера пугала мысль о том, что громкие слова заставят лошадь встать на дыбы.

– Гэллоуэй звонил, – сообщил Микс Серене.

Она повернулась к мужу и сказала:

– Через минутку догоню.

– Нет, – помотал головой Пембертон. – Я останусь.

Серена несколько секунд разглядывала лицо мужа, точно искала в нем опровержение этих слов. Наконец она кивнула и повернулась к Миксу:

– Рассказывай.

– Гэллоуэй отследил их, кем бы эти «они» ни были, до Ноксвилла, где они не стали покупать билет, чтобы ехать дальше, – с легким раздражением в голосе доложил бухгалтер. – Он также просил передать, что до его появления в Ноксвилле оттуда не успел уйти ни один товарный состав, так что эти самые «они», видимо, все еще там. – Микс опасливо приподнялся в седле, чтобы вытащить из заднего кармана брюк листочек бумаги. – Он продиктовал номер телефона и сказал, что будет следовать вашим распоряжениям.

– Позвони ему сам, – велела Серена, не обращая внимания на протянутую бумажку. – Передай, что у них, скорее всего, нет денег, да и остановиться негде. Пусть Гэллоуэй прочешет Ноксвилл и окрестности.

– Выходит, я еще и секретарем нанялся, – пробурчал Микс и приступил к робкому спуску назад в лагерь.

Пембертоны же продолжили свое восхождение и остановились только на вершине горы. Дым притушил солнечные лучи до цвета потускневшей меди, что преобразило пейзаж, уподобив его желтоватому дагерротипу. Серена сняла с орла путы и, вскинув кулак в перчатке, подбросила птицу в небо. Та поднялась, хлопая огромными сильными крыльями: орел словно бы отталкивал прочь не только воздух, но и саму землю. Затем он замер на мгновение, соскользнул было в сторону, но тут же уловил восходящий поток и продолжил движение ввысь.

Оглянувшись на лагерь, Пембертон нашарил взглядом черное пятно, где прежде стоял их дом. Дымоход рассыпался и рухнул, но крыльцо устояло и походило не столько на руины жилища, сколько на ступени, возведенные для пустующего пока эшафота. Стул с высокой спинкой, на котором сидел Макдауэлл, так и остался стоять точно напротив этих ступеней.

Серена направила своего белого мерина ближе к мужу, и ее лодыжка скользнула по его ноге. Протянув ладонь, Пембертон погладил ногу Серены над коленом. Жена поймала его руку и крепко прижала к своему бедру, словно желая оставить на нем отпечаток ладони Пембертона.

– Как поступим с нашим бывшим шерифом? – спросила она.

– Убьем, – сказал Пембертон. – Если хочешь, я сам это сделаю.

– Нет, лучше поручим Гэллоуэю, – решила Серена, – как только он вернется из Теннесси.

Подняв глаза, Пембертон увидел, как орел сужает круги. Что-то заметил, наверное.

– На кого твой орел станет охотиться в Южной Америке?

– На змею, которую местные жители прозвали фер де ланс[35], – с готовностью ответила Серена. – Она намного смертоноснее наших гремучих змей.

– Что же до моей охоты… Похоже, горного льва мне уже не добыть, – заметил Пембертон, – зато появится возможность выследить ягуара. Ничуть не меньшее испытание.

– И не менее достойный трофей, – согласилась Серена.

Пембертон вгляделся в оловянно-серые радужки ее глаз, в их золотистые крапинки, а затем и в черноту зрачков. «Давно ли, – подумалось ему, – я не набирался духу посмотреть в эти глаза и впитать их ясность?»

– Давно же ты не возвращался ко мне, – сказала Серена. – Теперь ты снова тот мужчина, за кого я выходила замуж.

– Все дело в пожаре. Он напомнил о единственном, что имеет для меня значение.

– И что же это такое?

– Ты, – просто ответил Пембертон.

Тень орла прошла над ними. Птица бросилась вниз, чтобы припасть к земле в пятидесяти ярдах ниже по склону. Орел боролся с добычей, яростно трещала погремушка на змеином хвосте, но вскоре шум смолк.

– С начала апреля он убил уже сорок две змеи, – похвалилась Серена. – Надо бы отвезти беркута в округ Джексон, пусть и там убьет хоть несколько штук, пока холод не разогнал ползучих гадов по логовам.

Достав из чехла на седле металлический свисток, Серена дунула в него, а затем помахала манком в поднятой над головой руке. Орел взмыл в воздух и, махнув могучими крыльями, легко спланировал, чтобы опуститься рядом с лошадьми. На землю сломанной веткой рухнула гремучая змея пыльного окраса. Лошадь Пембертона с испуганным ржанием отпрянула, и ему пришлось резко натянуть поводья, а вот арабский мерин Серены уже настолько привык к птице с ее добычей, что даже ухом не повел. Змея выгнулась, извиваясь, и Пембертон увидел вспоротое орлиным клювом брюхо и вырванные нити лиловых внутренностей, тянущиеся по земле. Хвост змеи слабо трепыхался еще несколько секунд, а потом затих.

На второй день к вечеру Пембертон заслышал звук мотора: в лагерь с ревом и грохотом въехала машина. Подойдя к окну конторы, лесопромышленник увидел, как из кабины тяжело выбирается Гэллоуэй: во всю левую щеку расцвел темно-сливовый синяк, глаз заплыл, почернел и перестал открываться. Охотник отошел прочь, встал среди сгоревших пней и стал оглядывать окрестные склоны. Вертел головой, пока не увидел Серену: рабочий день подошел к концу, и та уже направлялась к лагерю. Пошатываясь, Гэллоуэй начал подниматься на склон, чтобы встретить хозяйку. С отсутствующей кистью и кровоподтеком на пол-лица он выглядел человеком, которого сбил на обочине невнимательный автомобилист.

Пембертон вернулся к рабочему столу и уселся, приказав себе не думать о том, какую историю состояние лица Гэллоуэя может поведать о судьбе ребенка. Вместо этого он заставил себя вспомнить о пожаре – тех мгновениях, когда пламя бушевало вокруг них с женой, когда еще не было ясно, выживут они или же сгорят, и когда все прочее не имело значения. Важно было лишь одно: погибнуть или выжить им предстояло вместе, только вдвоем. Через несколько минут машина однорукого тронулась с места и выехала за пределы долины, а Серена поднялась по ступеням и переступила порог конторы.

– Гэллоуэй собрался нанести визит нашему бывшему шерифу, – сообщила она, но промолчала о полученных охотником травмах, да Пембертон и не спрашивал.

Стоя посреди конторы, Серена оценивающе пригляделась к составленным в угол коробкам с деловыми бумагами, готовым к скорому переезду на новое место.

– Неплохо мы здесь постарались, – отметила она.

Глава 34

«По крайней мере, здесь есть горы», – сказала себе Рейчел, когда они с Джейкобом, выйдя из пансиона, двинулись по Мэдисон-стрит. По пути то и дело требовалось обходить лужи: моросивший весь день дождь продолжался и теперь, когда над городом опустился вечер. В просвете между зданиями Рейчел мельком увидела заснеженную вершину горы Рейнир и задержалась на несколько секунд, впитывая вид с тем же наслаждением, с каким в жаркий день могла бы припасть к холодному роднику.

Ей вспомнились равнинные просторы Среднего Запада – вроде вокзала в Карни, штат Небраска, где им два часа пришлось дожидаться посадки на другой поезд. Там она повела скучающего сынишку прогуляться по единственной улице города. Дома быстро поредели, оставив лишь поля убранной пшеницы и кукурузы под широким небом: пейзаж, где не было гор, которые могли бы укрыть собой и защитить. Рейчел поражалась тому, что люди могут преспокойно жить в подобном месте. Как им удается не чувствовать, что всё здесь, даже собственное сердце человека, обнажено и открыто любым ветрам?

Рейчел шла к кафе, где с пяти до полуночи ей платили по двадцать центов в час за мытье посуды и уборку со столов. Мистер и миссис Бьоркленды разрешили ей укладывать Джейкоба на стеганом одеяле в углу кухни, и каждый вечер миссис Бьоркленд собирала для молодой матери немало съестного, которое та могла взять домой. День за днем проходя мимо обездоленных мужчин и женщин, Рейчел прекрасно понимала, как ей повезло найти работу, не голодать и не кутаться в лохмотья, учитывая, что еще и месяца не прошло с их с Джейкобом прибытия в Сиэтл.

Внезапный гудок автомобиля заставил девушку вздрогнуть; живи она здесь хоть до конца своих дней, ей ни за что не привыкнуть к суете городской жизни, к постоянной спешке. Все здесь куда-то торопились, обязательно издавая громкий шум. Но эти звуки не несли с собой покоя, как бормотание ручья, стук капель дождя по жестяной крыше или грустный клич горлицы; город шумел резко и раздраженно, без всякого ритма, и эти звуки не позволяли остановиться и привести мысли в порядок. Разве что ранним утром – в те минуты, когда Сиэтл со всеми своими копотью и шумом еще не успевал по-настоящему проснуться, – Рейчел могла взглянуть в окно на далекие горы, и их неподвижность согревала ее, действуя как целебный бальзам.

Она перешла через улицу. На другой стороне полицейский, помахивая дубинкой, обходил свой участок. Чуть в отдалении от перекрестка группка унылых мужчин выстроилась у здания Армии спасения, ожидая своей очереди войти внутрь, чтобы поесть фасоли с белым хлебом и занять один из разложенных в подвальном этаже грязных матрасов. В самом начале очереди мелькнули чьи-то вьющиеся рыжие волосы, и Рейчел, присмотревшись, разглядела высокую ладную фигуру – без серой кепки, но в сине-черном драповом пальто. Подхватив Джейкоба на руки, она быстро зашагала вперед, но к тому времени, как Рейчел поравнялась с очередью, знакомый силуэт в клетчатом пальто уже оказался внутри. Если только это и впрямь был он, ведь Рейчел уже сомневалась в том, что видели – или хотели видеть – ее глаза. Она было собралась убедиться в своей ошибке, войдя следом за парнем, но тут несколько мужчин в очереди уставились на нее с неодобрением.

– Женская миссия на Пайк-стрит, – прохрипел бродяга, во рту которого почти не осталось зубов.

Взглянув через дорогу на здание театра и сверившись с большими часами в центре козырька над входом, девушка поняла, что пора поторопиться – или она опоздает на работу. Возвращаясь по тротуару к кафе на углу, Рейчел решила, что у нее просто-напросто разыгралась фантазия. У заправочной станции «Эссо» она переступила через лужу, где бензин и вода, смешиваясь, породили маслянистую радугу. Дождь усилился, и Рейчел ускорила шаг. До двери кафе девушка добралась как раз в тот момент, когда у неба окончательно провалилось дно и дождь хлынул с такой силой, что домов на другой стороне улицы было уже не разглядеть.

– Давай-ка я подержу Джейкоба, пока ты снимешь пальто, – сразу предложил мистер Бьоркленд, стоило Рейчел шагнуть внутрь.

Хозяин и его жена произносили имя ребенка с легким акцентом, как и имя самой Рейчел. Так они звучали мягче, и Рейчел казалось, что этот говор очень подходит характерам добрых владельцев кафе.

– Вот, оботрись, – сказала миссис Бьоркленд, вешая на плечо девушке полотенце.

Рейчел прошла на кухню и усадила Джейкоба на одеяло. Открыв сумочку, положила рядом с малышом его игрушечный паровозик и уже собиралась захлопнуть замок, когда заметила внутри сложенный бумажный листочек с адресом и номером телефона. Открыв записку, Рейчел еще раз пробежала взглядом несколько строк, выведенных аккуратным мелким почерком, какого никак нельзя было ожидать от подобного человека. «Разве можно сопереживать тому, с кем провела всего шесть-семь часов, не больше?» – спросила она себя. Нахлынувшее на Рейчел чувство сложно было бы назвать любовью, но девушка твердо знала, что испытывает нечто большее, чем просто благодарность. Ей вспомнились вечера, когда снова и снова она набирала этот номер, не получая ответа, – пока наконец в звонок не вклинилась женщина на коммутаторе, которая и сообщила Рейчел, что абонент, с которым она пытается связаться, мертв. Девушка еще немного подержала записку в руках, а затем бросила ее в мусорное ведро. Посмотрела на Джейкоба. «Когда я умру, – сказала она себе, – в этом мире останется еще по крайней мере один человек, кому будет известно, что сделал для нас шериф Макдауэлл».

Переодев сына и просушив ему волосы, она вручила ребенку бутылочку с молоком, которая, как ей хорошо было известно, очень скоро выскользнет у него из губ. Потом Рейчел сняла с гвоздя на стене матерчатый фартук и завязала его на талии. На мгновение замерла, впитывая тепло кухни и сознавая несомые этим теплом мир и безмятежность. Здесь было сухо и тепло даже в такой холодный дождливый день, здесь вкусно пахло и слышалось тихое дыхание засыпающего ребенка. «Безопасная гавань», – подумала Рейчел и, проговаривая про себя эти слова, вспомнила, как мисс Стивенс рассказывала о своей поездке в Сиэтл, указывая на дальний край висевшей в школьном классе большой яркой карты.

Мистер Бьоркленд вошел, толчком распахнув дверцы.

– Приготовь мыльную воду для грязной посуды, – распорядился он. – По субботним вечерам у нас самая суета, так что сегодня ты сполна отработаешь жалованье.

Послышался стук кастрюль и сковородок: мистер Бьоркленд готовил кухню к первому заказу. Перед тем как заняться водой, Рейчел бросила взгляд на Джейкоба, у которого уже слипались глазки. Очень скоро малыш крепко уснет, несмотря на звон посуды, грохот кухонной утвари, громкие распоряжения и прочую суматоху.

Глава 35

И все же именно бригада Снайпса свалила последнее дерево. Когда мощный ствол тридцатифутового гикори наконец поддался поперечной пиле Росса и Генрисона, долина и окружающие ее хребты окончательно стали напоминать небрежно ощипанную тушу гигантской птицы. Рабочие собрали пилы и клинья, багры, топоры и кувалды, постояли немного, а затем по извилистой тропинке двинулись вниз по склону горы Шанти. Стоял октябрь, и цветастые комбинезоны лесорубов казались сшитыми из опавшей листвы, последней в долине.

Оказавшись на ровной местности, мужчины остановились отдохнуть у ручья Раф-Форк, прежде чем одолеть еще с полмили обратного пути к лагерю. Стюарт опустился на колени на берегу, поднес к губам пригоршню воды и, сделав глоток, сплюнул:

– На вкус точь-в-точь грязь.

– А вот раньше в этом ручье текла самая сладкая вода во всей округе, – вздохнул Росс. – Чистая и с чуток медовым привкусом из-за каштановых деревьев, что росли у ключа…

– Скоро в этих горах не сыщется ни одного каштана, – заметил Генрисон, – и ни единой капли той сладкой воды.

Еще несколько секунд протекли в молчании. В это время над долиной показалась стайка направлявшихся на юг чижей, чьи золотистые перья будто светились на темном фоне земли. Птицы летели совсем низко, сбившись вместе, словно бы в недоумении от увиденных перемен. На миг щеглы, казалось, замерли в воздухе, после чего стая рассыпалась шире, точно распуская над долиной золотую парчу. Описав единственный круг, стая поспешила скрыться за вершиной Шанти, и полет щеглов над вырубленной, черной от пожара долиной был столь же скоротечным, как и жизнь огонька свечи, которой размахивают над бездной.

– А ведь хорошим парнем был шериф Макдауэлл, – заметил Стюарт.

Кивнув, Росс достал бумагу с табаком и начал сворачивать сигарету.

– Лучшего нам, скорее всего, уж не повстречать.

– Чистая правда, – согласился Снайпс. – Любой другой на его месте давно бы сдался, но только не Макдауэлл. Сражался с ними до самого конца.

По лицу Генрисона скользнула растерянная улыбка. Он покивал, устремив взгляд на запад, в сторону Теннесси, и негромко произнес:

– Подумать только. Единственными, кому удалось от них уйти, стали ребенок и девчушка восемнадцати лет. Прямо чудо какое-то…

Росс поднял глаза от самокрутки:

– Думается, от случая к случаю Боженька все ж таки сюда заглядывает.

– Получается, беглецов так и не поймали? – переспросил Стюарт.

– Гэллоуэй за ними не возвращался, – подтвердил Генрисон. – В его бараке уж с две недели не гаснет свет, да я и сам встретил его вчера вечером в лавке.

– Он не рассказывал, что у него с лицом? – поинтересовался бригадир.

– Нет, и люди не торопились расспрашивать.

Молча оглядев заиленное русло ручья, Генрисон повернулся к Россу:

– В этом ручье, бывало, и форель тоже водилась. Мы с тобой не раз тут рыбачили, набирая приличный улов на ужин. А сейчас и жалкого головастика не поймаешь.

– Тут и дичь была, – поддакнул Росс. – Олени, кролики, еноты…

– И белки, и медведи, и бобры, и рыси… – добавил Генрисон.

– И горные львы, – вставил его собеседник. – Лет с десяток прошло, как я видел пантеру на этом самом месте. Только больше уж никогда мне ее не увидеть… – Росс прикурил самокрутку и, глубоко затянувшись, медленно выпустил дымок изо рта. – И ведь я тоже участвовал в разорении долины…

– Нам всем нужно было кормить семьи, – напомнил Генрисон.

– Да уж, нужно было, – проворчал Росс. – Вот только интересно, чем мы будем кормить домочадцев, когда все деревья уже вырублены и работы не осталось?

– По крайней мере, у того зверья, что сумело выжить, скоро будет где спрятаться, – сказал Генрисон.

– Ты про новый парк? – уточнил Стюарт.

– Да, дружище. Одна беда: нам с вами путь туда заказан.

– Моему дяде, что живет на склоне гряды Хорстроу в Северной Каролине, велели убраться со своей земли к следующей весне, – подтвердил Стюарт, – а ведь это даже дальше от границы штата, чем прямо отсюда.

– Вышвыривают людей на все четыре стороны, чтобы запустить туда дикую живность, – пояснил Росс. – Чертовски здравая мысль.

Внимательно слушавший их беседу, но до поры молчавший Снайпс водрузил очки на переносицу, чтобы обвести взглядом остатки долины.

– Совсем как те земли во Франции. Именно так все там и выглядело, когда власть имущие объявили, что дальше нам уже можно не воевать. В точности то же чувство.

– Что за чувство? – спросил Генрисон.

– Будто после всех смертей и разрушений уже ничего и никогда не сможет здесь подняться. Даже те, кого война и не коснулась, на своем горбу ощутили эту тяжесть. Все равно что пытаться строить новую жизнь посреди кладбища.

Росс кивнул.

– Воевал-то я месяца три всего, в самом конце, но ты прав. В подобных местах чувство как раз такое. Будто там сгинуло столько народу, что вместе с людьми умерла и сама земля.

– А я ее всю пропустил, – похвастал Генрисон. – Войну то бишь.

– Не радуйся, – осадил его Снайпс. – Очередная война вечно на подходе, в чем сходятся все историки и философы, кого ни возьми. Один безумец в Германии уже готов опять подпалить Европу, точно вам говорю. А если порешат этого, его место непременно займет кто-нибудь другой.

– Так всегда и бывает, – поддакнул Росс.

Стюарт покосился на Макинтайра:

– А ты что думаешь?

Остальные тоже повернулись к проповеднику, не особо ожидая отклика, но все же надеясь увидеть, пробежит ли у него по лицу хоть тень в ответ на их слова. Оторвав взгляд от земли под ногами, Макинтайр задумчиво воззрился на окружающий собравшихся грандиозный пустырь, где не осталось ни единого живого существа. Последовав его примеру, другие рабочие тоже уставились на дело своих рук, сохраняя молчание и неподвижность. Когда Макинтайр все же заговорил, в его голосе не слышалось былого напора, зато в нем была торжественность, исполненная такой глубины смирения, что все заслушались.

– Я думаю, именно таков будет конец света, – произнес Макинтайр, и никто из лесорубов даже не попытался ему возразить.

Глава 36

Вечером следующего дня Серена с мужем одевались, чтобы торжественно отметить тридцатилетний юбилей Пембертона. Большая часть мебели уже исчезла из дома: ее собрали и увезли в новый лагерь. Когда Пембертон шел через всю спальню к платяному шкафу, его шаги гулким эхом отдавались в опустевших комнатах. В лагере оставалось всего с дюжину обитателей: Гэллоуэй, несколько поваров и кухарок да еще рабочие, которые сворачивали рельсы железнодорожных веток для отправки в округ Джексон. Долина источала почти что звенящую тишину.

– Где Гэллоуэй пропадал по утрам в последние дни? – поинтересовался Пембертон.

– Отлучался по работе. Только не скажу, чем он был занят и где.

Вслед за мужем подойдя к шкафу, Серена достала то самое зеленое платье, которое уже надевала на званый обед у Сесилов.

Пембертон улыбнулся:

– Мне казалось, между нами нет секретов.

– Их скоро и не останется, – заверила его Серена. – Все тайны будут раскрыты сегодня же вечером.

– На празднике?

– Да.

Натянув платье через голову, Серена позволила шелку сбежать вниз мелкими волнами, а затем разгладиться на коже, не обремененной нижним бельем. Стоило разок провести ладонями по ткани, и та окончательно уступила изгибам тела хозяйки.

Отойдя к зеркалу, Пембертон повязал себе галстук. Придирчиво рассматривая результат, он увидел в стекле отражение жены: она стояла позади и чуть левее, наблюдая за ним. Он вернул узлу галстука симметрию и подошел к бюро, чтобы взять запонки; Серена же осталась на месте и смотрела теперь на свое отражение, в одиночестве застывшее в овале зеркала. За последний год волосы у нее отросли ниже плеч, но к празднику их заплели в тугую косу и обернули вокруг головы, обнажив частичную бледность шеи. Глянув на часы, Пембертон с сожалением убедился, что время встречать гостей уже почти настало. «Подождут», – решил он и подошел к жене со спины. Положив левую руку на талию Серены, он губами коснулся белизны шеи под затылком.

– Всего две недели до нового праздника, – напомнил Пембертон. – До твоего тридцатилетия, я имею в виду. Мне всегда нравилось, что наши дни рождения так близко. – Он придвинулся еще ближе, чтобы увидеть в зеркале оба их лица. Зеленый шелк холодил ему пальцы.

– Хочешь, чтобы и день рождения у нас был общим? – пошутила Серена.

Улыбнувшись, Пембертон поднял ладонь и обнял ею правую грудь жены. Опоздания на несколько минут никто и не заметит. В конце концов, это его праздник.

– К чему желать большего? – произнес он. – Нам вполне достаточно и того, что мы вместе.

– Ты уверен?

Вопрос прозвучал холодно и с долей скептицизма, удивившей его. Казалось, Серена готовится еще что-то добавить, но она умолкла и, выскользнув из объятий мужа, оставила его стоять перед зеркалом в одиночестве.

– Пора встречать гостей, – напомнила она.

Пембертон допил виски, сразу плеснул еще порцию, а потом одним глотком осушил и ее тоже. Оставив опустевший стакан на прикроватном столике, он догнал Серену, и они вместе вышли в ранний осенний вечер. Вдали рабочие снимали железнодорожное полотно: ломами выдергивали костыли, а затем по двое с кряхтеньем и стонами забрасывали освобожденные рельсы (по три с половиной сотни фунтов в каждом!) на вагон-платформу. Пембертон посмотрел еще дальше – туда, где на земле остались лишь деревянные шпалы: одни почернели от огня, другие же сохранили цвет и настолько слились с общим пейзажем, что стали почти неразличимы. Пембертон вдруг вспомнил, как помогал укладывать рельсы на эти самые шпалы, и внезапно ему показалось, что у него на глазах время словно бы повернуло вспять. Мир расплылся, утратил четкость, и представилось, что шпалы вот-вот вскочат на пни и обернутся стволами стоявших тут прежде деревьев, а сухие сучья взметнутся ввысь и займут прежние места. Даже темная вьюга гонимого ветром пепла побледнеет, чтобы, в свою очередь, превратиться в зеленые листья, бурые или серебристые ветки.

– Что с тобой? – встревожилась Серена, когда он слегка покачнулся.

Она схватила Пембертона за руку, и время, опомнившись, снова потекло своим чередом.

– Похоже, не стоило пить виски залпом.

Над хребтом показался, чтобы начать спуск, короткий поезд. Супруги подошли к рельсам поближе и встретили гостей, покидающих единственный пассажирский вагон. Затем, обменявшись поцелуями и рукопожатиями, хозяева и гости вместе прошли в здание лагерной конторы. Среди прибывших, неожиданно для всех, была и миссис Левенштейн. Ее бледность и худоба поразили Пембертона, как и глубоко запавшие глаза, которые обозначили очертания черепа под туго натянутой кожей. Вокруг стола было расставлено десять стульев. Супруги Сальваторе и де Ман уселись напротив Левенштейнов и Кэлхунов, Серена и Пембертон – на противоположных концах.

– Какой замечательный стол, – восхитилась миссис Сальваторе. – Похоже, из цельного куска дерева. Разве такое бывает?

– Да, это единый срез каштана, – подтвердил Пембертон, – который срубили менее чем в миле отсюда.

– Я и подумать не могла, что где-то растут такие большие деревья, – сказала миссис Сальваторе.

– В чащобах Бразилии Лесозаготовительная компания Пембертонов обязательно отыщет деревья даже более крупные, – пообещала Серена.

– Как вы нам и говорили, – согласился Кэлхун и развел руки, показывая, что имеет в виду всех сидящих за столом. – И, надо сказать, весьма убедительно.

– Действительно, – подхватил мистер Сальваторе. – По натуре я человек осторожный, тем более в условиях нескончаемой депрессии, но ваше бразильское предприятие – лучшее вложение денег, которое мне повезло встретить со времен «черной пятницы».

В зал вошли оставшиеся в лагере кухонные работники, которым предстояло играть роли барменов и официантов. Их костюмы были дочиста выстираны, но ничем не отличались от тех, в которых они ходили обычно. «Инвесторам будет приятно увидеть, что мы тратим деньги на заготовку древесины, а не на наряды для прислуги», – наставляла их Серена. Праздничный ужин был не менее скромен: ростбиф с картофелем, кабачки и хлеб. В полдень Пембертон вооружил поваров рыболовными удочками, чтобы добыть форель на закуску, но те вернулись без улова и объяснили, что в долине и на близлежащих хребтах не осталось ручьев, где водилась бы рыба. О достатке хозяев говорили разве что бутылки французского шардоне и скотча «Гленливет» да коробка сигар «Каса Монтес», выставленная в центр стола.

– Надо произнести тост за день рождения, – объявил Кэлхун, когда напитки были разлиты по бокалам и стаканам.

– Но сперва выпьем за наше партнерство, – возразил Пембертон.

– Тогда вам и говорить, Пембертон, – решил Кэлхун.

– А я уступлю слово своей жене, – улыбнулся тот. – Ее красноречие заметно превосходит мое.

Серена подняла свой бокал с вином.

– За партнерство и новые возможности! – провозгласила она. – Мир созрел, и мы сорвем его, как спелое яблоко с дерева.

– Чистая поэзия! – воскликнул Кэлхун.

Праздничный ужин шел своим чередом. Последние несколько недель Пембертон пил довольно умеренно, но сегодня ему хотелось сполна испытать радостное возбуждение, которое дарит алкоголь. К тому моменту, когда перед гостями появился четырехслойный шоколадный торт с тридцатью горящими свечами, для переноски которого потребовались усилия двух поваров, Пембертон проглотил уже семь порций виски помимо тех, что были выпиты еще в доме. Экстравагантность жеста заказавшей торт Серены, надо заметить, несколько его озадачила. Справа от торта кухонные работники разместили десять блюдец и разделочный нож. После того как кофе был налит, а сигары переданы по кругу, Серена отправила обоих поваров отдыхать.

– Вот торт, достойный короля, – восхитился Левенштейн, когда лицо Пембертона озарилось золотистым отблеском множества мерцающих свечей.

– Прежде чем задуть свечи, загадайте желание, – потребовал Кэлхун.

– Ни к чему мне загадывать, – махнул рукой Пембертон. – Мне больше нечего желать.

Он уставился на свечи, и от колыхания пламени его на миг даже замутило. Набрав в грудь побольше воздуху, Пембертон дунул. Ему потребовались еще две попытки, прежде чем погасла последняя свеча.

– Новый тост! – объявил Кэлхун. – За человека, у которого уже всё есть.

– Да, прекрасно, – согласился Левенштейн.

Все, кроме Серены, подняли бокалы и выпили.

– Не готова согласиться, – объявила Серена, когда остальные опустили бокалы. – Есть нечто такое, чего моему мужу все еще недостает.

– И что же это? – полюбопытствовала миссис де Ман.

– Пантера, которую он надеялся добыть в этих горах. Горный лев.

– О, уже слишком поздно… – протянул Пембертон, с напускным сожалением оглядывая угасшие свечи.

– Возможно, и нет, – возразила ему жена. – Гэллоуэй всю неделю искал твою пантеру и все-таки нашел ее. – Она кивнула в сторону открытой двери из конторы, где тут же появился однорукий. – Верно, Гэллоуэй?

Охотник кивнул, а Пембертон застыл без движения с занесенным над тортом ножом.

– Где? – спросил он.

– В Айви-Гэп, – ответила Серена. – Гэллоуэй оставлял оленьи туши на лугу у самой границы будущего парка, и три дня тому назад горный лев наведался туда за олениной. Завтра кошка вновь проголодается, и на этот раз ты будешь ее ждать.

Она повернулась, чтобы заговорить с Гэллоуэем, и лишь тогда Пембертон заметил за спиной охотника миниатюрную фигуру в черном атласном чепце на голове.

– Пригласи ее войти, – распорядилась Серена.

Когда мать и сын шагнули в комнату, старуха сжала морщинистой ладонью левое запястье Гэллоуэя, прикрыв его культю и как бы поддерживая иллюзию, будто рука принадлежит ему, а не ей самой. Сабо миссис Гэллоуэй из кедрового дерева гулко шаркали по доскам пола. На ней было то же самое черное платье, в котором Пембертон впервые увидел ее позапрошлым летом.

– Развлечение для наших гостей, – пояснила Серена.

Все, кто сидел за столом, повернулись взглянуть на старуху, которая ковыляла к ним. Серена между тем выставила стул рядом с местом Пембертона и жестом велела однорукому помочь матери усесться. Та развязала чепец и передала его сыну, который остался стоять рядом с ее стулом. Впервые Пембертон смог отчетливо разглядеть лицо старухи: оно напоминало скорлупу грецкого ореха с глубокими волнистыми складками, сухую и твердую. Взгляд затянутых молочно-голубым туманом незрячих глаз были устремлен прямо вперед. Держа атласный чепец в руке, Гэллоуэй отступил назад и прислонился к стене.

Кэлхун, чье лицо раскраснелось от выпитого, наконец нарушил молчание:

– Что за развлечение такое? Не вижу ни цимбал, ни банджо. Может быть, нам исполнят привезенную из Старого Света балладу? Без всякого музыкального сопровождения. Или поведают местную легенду о призраках? – Он шепнул что-то на ушко своей супруге, оба покосились на старуху и не удержались от смеха.

– Она провидит будущее, – объявила Серена.

– Чудесно. – Левенштейн повернулся к жене: – Услуги биржевого брокера нам больше не понадобятся, дорогая.

Все за столом рассмеялись, кроме старухи и Серены. Когда же смех утих, миссис Левенштейн поднесла к губам сиреневый платок.

– Таланты миссис Гэллоуэй носят скорее личный характер, – предупредила Серена.

– Берегитесь, Левенштейн! – шутливо пригрозил Кэлхун. – Она может нагадать вам тюрьму за уклонение от уплаты налогов.

Зал вновь наполнился хохотом, но слепая старуха, вероятно, была равнодушна к насмешкам. Сцепив пальцы, мать Гэллоуэя положила руки на стол. Под дряблой кожей проступали сизые вены; желтоватые ногти были в трещинках, но аккуратно подстрижены. Пембертон улыбнулся, живо вообразив, как однорукий склоняется вечерами над старухой, осторожно подравнивая ей ногти.

– Кто желает первым узнать будущее? – спросила Серена.

– Ой, можно мне? – оживилась миссис Левенштейн. – Нужно показать ладонь или она заглянет в хрустальный шар?

– Просто задайте вопрос, – посоветовала Серена, с чьих губ почти успела сползти улыбка.

– Очень хорошо. Скоро ли моя дочь выйдет замуж?

Повернув голову на звук голоса миссис Левенштейн, старуха медленно, с достоинством кивнула.

– Это замечательно, – обрадовалась жена нью-йоркского бизнесмена. – Мне все же доведется стать матерью невесты! А я так боялась, что Ханна дождется, пока я протяну ноги…

Миссис Гэллоуэй еще несколько секунд удерживала на миссис Левенштейн свой пристальный невидящий взгляд, а затем произнесла:

– Я могу лишь подтвердить, что скоро она выйдет замуж.

Над столом повисла неловкая тишина. Пембертон силился придумать какую-нибудь шутку и вернуть прежнее веселье, но алкоголь смешал ему мысли. Серена встретила взгляд мужа, но никакой помощи не предложила. Наконец обстановку попытался разрядить де Ман, почти все время молчавший:

– А что же Пембертон? Мы ведь здесь день его рождения отмечаем! Ему непременно следует узнать свою судьбу.

– Верно, – кивнула Серена. – Пембертон должен быть следующим. У меня даже есть для него прекрасный вопрос.

– И какой же, моя дорогая? – полюбопытствовал Пембертон.

– Спроси, как ты умрешь.

Миссис Сальваторе тихонько ахнула; ее взгляд метался между лицом мужа и проемом двери, в который она, казалось, готова была выбежать. Левенштейн, хмурясь, накрыл руку жены ладонью и вроде собрался что-то сказать, но Серена заговорила первой:

– Давай же, Пембертон. Ради наших гостей!

Сальваторе приподнялся над своим стулом.

– Пожалуй, пора бы нам откланяться, чтобы вовремя вернуться в Эшвилл, – негромко заметил он, но именинник жестом пригласил его сесть.

– Так и быть, – сказал Пембертон, поднимая стакан и ободряюще улыбаясь гостям. – Но сперва допью виски. Заводя разговор о смерти, стоит держать в руке стаканчик.

– Отлично сказано! – похвалил Кэлхун. – Этот парень понимает, как мужчине надлежит встречать свою судьбу: с полным брюхом хорошего скотча.

Остальные заулыбались, в том числе и Сальваторе, который снова откинулся на спинку стула. Пембертон же, опорожнив стакан, так резко поставил его на стол, что миссис Сальваторе вздрогнула.

– Что же… Как я умру, миссис Гэллоуэй? – произнес Пембертон, не без труда ворочая языком. – Это будет выстрел? Или, может быть, нож?

Гэллоуэй, который до этого безучастно смотрел в окно, перевел взгляд на мать.

– Для такого прохвоста, как вы, Пембертон, более вероятна веревка, – ухмыльнулся Кэлхун, вызвав смешки всех присутствующих.

Старуха повернула голову в сторону Пембертона.

– Не вижу ни пистолета, ни ножа, – заявила она. – И петли на шее тоже нет.

– Какое облегчение, – выдохнул Пембертон.

Гости вежливо рассмеялись – не считая супругов Сальваторе.

– Моего отца прикончила собственная печень, – вспомнил Пембертон.

– Нет, это будет не печень, – покачала головой слепая провидица.

– Так что же, скажите на милость, меня убьет?

– Нет на свете вещи, которая способна убить такого человека, – объявила миссис Гэллоуэй и царапнула пол ножками своего стула.

Охотник помог матери подняться, и только тут Пембертон понял, что это всего лишь розыгрыш. Когда, опираясь на руку сына, миссис Гэллоуэй зашаркала прочь, чтобы скрыться за дверью погруженной в темноту конторы, это поняли и остальные. Пембертон поднял стакан и качнул им в сторону Серены.

– Великолепный ответ. Лучший из всех, на какие только может надеяться мужчина, – сказал он. – Выпьем же за мою жену, которая кого угодно способна обвести вокруг пальца!

Улыбаясь, Пембертон устремил взгляд на противоположный конец стола; остальные смеялись и хлопали. От выпитого все, кто был в зале, слегка плыли у него в глазах, но почему-то не Серена. Напротив: ее черты выглядели предельно ясно, а платье переливалось живыми и яркими оттенками. «Вечнозеленая». Это слово вдруг пришло на ум Пембертону, хотя он и сам не смог бы объяснить почему. Он вспомнил о прикосновении своих губ к бледной наготе ее шеи и пожалел, что гости не покинули их уже давным-давно. Если бы сейчас здесь не сидели люди, он не стал бы дожидаться возвращения в спальню, а усадил бы Серену на стол и раздел прямо на срезе каштана. Еще секунду он колебался, прикидывая, не стоит ли привести этот план в исполнение несмотря ни на что, но побоялся вызвать у миссис Сальваторе нервный припадок.

Все подняли бокалы и выпили. Кэлхун, весь вечер пивший почти наравне с Пембертоном, утер с подбородка струйку виски и налил себе еще.

– Должна признать, – сказала миссис Кэлхун, – поведение старухи почти заставило меня поверить, что она все-таки способна видеть будущее.

– С ролью она справилась отменно, – согласился ее муж. – За все время – ни намека на улыбку!

Пембертон вытянул из кармана часы и открыл крышку циферблата, даже не пытаясь скрыть нетерпение. Стрелки часов расплывались и дрожали, как в компасе, что заставило поднести часы поближе к лицу.

– Это был прекрасный вечер, – сказал он, – но веселье пора сворачивать, если вы рассчитываете быть на станции к отходу поезда на Эшвилл.

– И все же сначала ты должен открыть свой подарок, – напомнила Серена. – Гэллоуэй может позвонить в Уэйнсвилл и попросить задержать отправление.

Она достала из-под стола длинную картонную коробку цилиндрической формы, которую вручила Пембертону. Открыв крышку, тот медленно вытащил из тубуса винтовку. Держа ее обеими руками, он выложил оружие перед собой на стол, чтобы и остальные смогли полюбоваться.

– Винчестер модели тысяча восемьсот девяносто пятого года, – пояснила Серена, – хотя этот сделан по индивидуальному заказу, что видно по породе дерева, позолоченному спусковому крючку и металлу особого сплава. И, конечно же, по орнаменту. В Скалистых горах именно с таким оружием охотятся на горных львов.

Пембертон снова взял винтовку в руки и провел ладонью по глянцевой поверхности дерева.

– Я слышал об этом ружье, – заявил он. – Именно его Рузвельт прозвал Большой Пилюлей.

– Жаль, Тедди сам не прописал себе такую, – проворчал Кэлхун.

– Да, – согласился Пембертон, нацелил винтовку в окно и нажал на спусковой крючок, а когда прозвучал лишь щелчок, изобразил разочарование. – Хотя как знать: может, сюда заявится его кузен[36] и мне выпадет шанс выстрелить?

Пембертон вручил винтовку мистеру Сальваторе, чтобы тот полюбовался ею. Подарок неспешно обошел стол; женщины сразу передавали его дальше, поддерживая ладонями снизу, как блюдо, за исключением миссис де Ман, которая, подобно мужчинам, подержала винтовку в руках, по достоинству оценивая ее вес и надежность.

– А что это за орнамент, миссис Пембертон? – повернулся к Серене Левенштейн. – Великолепно выполнен, но я не узнаю мотива.

– Ахиллов щит.

– Такое ружье отлично пригодилось бы и в Квебеке для наших бурых медведей, – заметила миссис де Ман, передавая ружье мужу.

Пембертон снова наполнил стакан, при этом плеснув немного скотча на стол. Когда винтовка вернулась к нему, он поставил ее на пол, прислонив к крышке стола.

– Сперва я убью своего горного льва, – заявил Пембертон, – а уж потом поеду за ягуарами.

– Бразилия… – задумчиво протянул Левенштейн. – Настоящее приключение для вас с женой.

– Это уж точно, – подтвердил Кэлхун. – Там лесов хватит на всю жизнь, и еще останется.

Пембертон пренебрежительно махнул рукой.

– Дайте срок, и мы с миссис Пембертон срубим все деревья не только в Бразилии, но и в целом мире.

В голове Пембертона фраза выглядела вполне удачной, но он понимал, что она слишком длинная. Гласные и согласные тянулись и цеплялись друг за дружку, подобно шестеренкам, которые никак не могут войти в сцепление, и в итоге слова безнадежно расплылись.

Кивнув жене, Сальваторе поднялся со стула:

– Пора. Наш обратный поезд в Чикаго отправляется рано утром.

Остальные гости тоже встали и, распрощавшись, потянулись наружу. Пембертон и сам попытался подняться с кресла, но ему помешал опасный крен пола и стен. Он плюхнулся обратно и, сфокусировав взгляд, увидел, что Серена по-прежнему сидит напротив, а стол между ними становится все длиннее.

– Проводить их до вагона? – спросил Пембертон. – Не уверен, что смогу.

Пристально глядя на него, жена сказала:

– Они найдут дорогу, Пембертон.

Зал медленно качался из стороны в сторону – не так сильно, как при попытке встать, но достаточно, чтобы Пембертон схватился за край стола и ощутил твердость полированного дерева под ладонями. В поисках опоры он вцепился в стол еще крепче. В тускнеющем сознании немедленно возник смутный образ, почти как во сне: он один в бушующем море, держится за деревянный обломок, а вокруг плещут волны, и в конце концов он сдается.

Глава 37

На следующее утро Пембертон проснулся с самым тяжелым похмельем за всю свою жизнь. Было еще довольно рано, но проникавшие в окно лучи нещадно били по глазам. Язык словно обволокла едкая пыль, сгустившаяся в желудке. Вчерашний вечер вернулся в виде череды смазанных картин, которые пронеслись перед Пембертоном вагонами поезда, везущего никому не нужный товар.

Серена еще спала, поэтому он повернулся на бок и закрыл глаза, но вновь погрузиться в сон так и не смог. Поэтому он просто ждал, не видя, но чувствуя, как солнце постепенно заливает комнату. Через некоторое время жена рядом с ним шевельнулась, и ее обнаженное бедро коснулось его собственного. Как ни старался, Пембертон не мог вспомнить, занимались ли они прошлой ночью любовью и как он вообще сумел вернуться в дом. Повернув голову, он мутным взглядом обвел лицо Серены.

– Прости, – сказал он.

– Ты о чем?

– Накануне сильно перебрал с выпивкой.

– Это был твой день рождения, и ты его отмечал, – возразила Серена. – Не вижу здесь никакой беды.

– Теперь мы, возможно, недосчитаемся пары инвесторов…

– Очень сомневаюсь, Пембертон. Прибыль для этих людей куда важнее светских приличий.

Серена села в постели. Одеяло упало, и глазам Пембертона предстала изящная спина жены, поражавшая контрастом между тонкостью талии и пышностью бедер. Серена обратила лицо к окну, и нежное утреннее солнце озарило ее профиль. Света было достаточно, чтобы заставить Пембертона сощурить налитые кровью глаза, но он не отвернулся. «Как что-то еще может иметь хоть какое-то значение?» – подумалось ему. Вытянув руку, он поймал жену за запястье, когда та уже собиралась встать с кровати.

– Подожди немного, – тихо попросил он, придвинулся ближе и другой рукой обхватил Серену за талию. Прижался лицом к ее спине, закрыл глаза и глубоко вдохнул запах жены.

– Пора бы тебе и самому подняться, – сказала Серена, высвобождаясь и вставая.

– Зачем? – спросил Пембертон, раскрывая глаза. – Сегодня ведь воскресенье…

– Гэллоуэй предупредил, чтобы к одиннадцати ты был готов, – ответила Серена, натягивая бриджи и куртку для верховой езды. – Тебя заждался твой горный лев.

– А я и забыл… – протянул Пембертон и осторожно уселся. Спальня чуть накренилась, но быстро вернула себе привычный вид.

Поднявшись на все еще нетвердые ноги, он проковылял к шифоньеру. Взял с полки брюки из грубой парусины и шерстяные носки, снял с вешалки охотничью куртку и бросил их на кровать, после чего достал из шкафа в прихожей тяжелые охотничьи ботинки на шнуровке и уселся рядом с Сереной, которая натягивала свои джодпуры. Закрыл глаза, пытаясь совладать с головной болью, разгоняемой утренним солнцем.

– Справишься тут одна? – не размыкая век, поинтересовался Пембертон.

– Да. Мне нужно всего-то проследить за тем, чтобы оставшееся на кухне и в лавке погрузили в вагон. Но для начала дам орлу полетать: это будет последняя охота перед тем, как мы покинем это место. – Серена поднялась и посмотрела в сторону двери. – Нужно идти.

Пембертон дотянулся до ладони жены и на секунду сжал ее.

– Спасибо тебе за винтовку и за день рождения.

– Пожалуйста, – сказала Серена, отнимая руку. – Надеюсь, ты отыщешь свою пантеру, Пембертон.

После ее ухода он прикинул, не стоит ли дойти до столовой и позавтракать, но желудок выступил против. Тогда Пембертон полностью оделся, не считая ботинок, лег на кровать и закрыл глаза. «Всего пару минут», – пообещал он себе, но сон схватил его и не отпускал, пока в дверь не постучал Гэллоуэй.

Крикнув охотнику, что выйдет через десять минут, Пембертон отправился в ванную. Там он наполнил таз холодной водой и, сунув туда голову, держал, пока мог вытерпеть. Вынырнув наконец, повторил неприятную процедуру: холодная вода сулила спасение. Затем он вытерся полотенцем и пригладил волосы расческой, после чего почистил зубы, избавляясь от тошнотворного запаха собственного дыхания. Найдя на полке с лекарствами пузырек с аспирином, Пембертон вытряхнул пару таблеток, а склянку сунул в карман и уже собирался отвернуться, как вдруг увидел себя в зеркале: глаза налиты кровью, лицо бледное. Хотя уже то, что он вообще сумел подняться, представлялось настоящим подвигом, учитывая общее самочувствие в момент пробуждения. Подхватив с кровати куртку, Пембертон прошел в переднюю, где на полке лежала новая винтовка. Он и не помнил, как положил ее туда вчера вечером и откуда взялась рядом с нею коробка с патронами 35-го калибра.

– Слышал, вы отменно вчера повеселились, – заметил Гэллоуэй, когда, скривившись в сиянии яркого безоблачного дня, Пембертон вышел на крыльцо.

Пембертон проигнорировал замечание однорукого, сосредоточив внимание на фургоне Фризелла, припаркованном рядом с лавкой. Фотограф установил штатив на оставшемся без рельсов пути, где прежде находилась стрела трелевочного агрегата; сегодня камера была направлена не на живых или мертвых рабочих, а на саму разоренную долину. Сгорбившись, Фризелл спрятался под черной накидкой, не замечая скачущую к нему на белом мерине Серену с орлом на луке седла.

– Какого черта он делает? – поинтересовался Пембертон.

– Понятия не имею, но ваша супруга, похоже, намерена это выяснить, – сказал Гэллоуэй и посмотрел на небо. – Нужно ехать. Мы и так припозднились.

– Ступай к машине, – велел Пембертон и протянул Гэллоуэю винтовку и коробку с патронами. – Хочу выяснить, в чем там дело. – Он направился в сторону лавки.

Фризелл вынырнул из-под накидки и теперь, сонно моргая на ярком свету, разговаривал с Сереной. По дороге к ним Пембертон миновал здание бывшей конторы, уже совершенно пустое: даже оконные рамы успели снять и упаковать для отправки в новый лагерь. Дверь стояла распахнутой, и внутри шуршали занесенные туда ветром сухие листья.

– Министр Олбрайт заказал изготовить фотопанораму опустошения, которое мы устроили на этой земле, – объяснила Серена подошедшему Пембертону. – Лишний способ оправдать затею с созданием парка.

– Еще целую неделю эти участки останутся нашими, – сообщил Пембертон Фризеллу. – Вы только что нарушили границы частных владений.

– Но ваша супруга разрешила мне фотографировать сколько душе угодно, – возразил Фризелл.

– Пускай себе снимает, Пембертон, – махнула рукой Серена. – Лично я довольна тем, чего мы сумели тут достичь. А ты разве нет?

– Допустим, – сказал Пембертон, – но, мне кажется, мистер Фризелл будет должен нам один снимок.

Фотограф удивленно вскинул брови.

– Вот этого? – переспросил он, широким жестом обводя долину.

– Нет, вы снимете нас с женой, – ответил Пембертон.

– Кажется, в поместье Вандербильтов я достаточно ясно выразила свое отношение к подобным вещам, – сухо напомнила Серена.

– Не официальный портрет, просто фотографию.

Серена не ответила.

– Хоть в этот раз сделай мне одолжение, – настаивал Пембертон. – Ведь у нас нет ни одного снимка, где мы были бы вдвоем. Считай это заключительным подарком ко дню рождения.

Еще несколько секунд Серена молчала. Затем что-то в ее строгом лице дрогнуло – не столько смягчилось, сколько смирилось; сперва Пембертон принял это за обычную готовность уступить, но потом различил некое подобие грусти. Он вспомнил о фотографиях, которые Серена оставила гореть в семейном доме в Колорадо, и подумал, что, несмотря на исступленное отвращение к прошлому, какая-то часть ее души осталась жить на тех обратившихся в золу снимках.

– Так и быть, Пембертон.

Фризелл убрал негативную пластину с последним кадром в защитный металлический футляр, вставил в камеру новую.

– Нам понадобится менее мрачный фон, поэтому мне придется переставить оборудование, – с раздражением обронил он.

– Не стоит, – качнул головой Пембертон. – Меня такой фон устраивает. Как сказала миссис Пембертон, мы довольны результатами своего труда.

– Очень хорошо, – сказал Фризелл и обернулся к Серене: – Но вы, разумеется, не останетесь сидеть на лошади?

– Как раз наоборот, – возразила Серена. – Останусь.

– Ну что же, – в полном отчаянии всплеснул руками Фризелл, – если фотография выйдет нечеткой, винить в этом вам придется только самих себя.

Он скрылся под шторкой, и снимок был сделан. Фотограф уже начал собирать оборудование, когда Гэллоуэй огласил остатки бывшего лагеря долгим автомобильным гудком.

– Попрошу кого-нибудь из рабочих забрать снимок завтра в Уэйнсвилле, – пообещал Пембертон, задержавшись рядом с Сереной.

– Тебе нужно ехать, – напомнила она, склонилась в седле и погладила мужа по щеке.

Пембертон поймал ее ладонь и на мгновение прижал к губам.

– Я люблю тебя, – сказал он.

Серена кивнула и отвернулась. Она поскакала в сторону горы Ноланд, и копыта мерина вздымали за собой черные клубы пепла. Пембертон несколько секунд провожал жену взглядом, а затем подошел к машине, но остановился в задумчивости, не спеша открыть пассажирскую дверцу.

– В чем дело? – спросил Гэллоуэй.

– Просто пытаюсь сообразить, все ли необходимое взял.

– Я захватил нам перекусить, – сказал Гэллоуэй. – И ваш охотничий нож тоже: ваша супруга специально посылала меня за ним. Лежит в мешке.

Когда они выезжали из лагеря, Пембертон бросил взгляд выше по хребту, на барак Гэллоуэя – один из тех немногих, что еще не перевезли на новое место. Старухи на крыльце не оказалось; она, вероятно, коротала время, сидя за столом. Пембертон улыбнулся, вспомнив услышанное накануне пророчество и то, как все они были захвачены игрой старухи. Дорога вела на север, и Гэллоуэй придерживал руль культей, пока переключал передачи. Закрыв глаза, Пембертон ждал, когда же аспирин избавит его от головной боли.

Через некоторое время «паккард» притормозил, чтобы вписаться в резкий поворот, и Пембертон приоткрыл глаза. Вокруг них сомкнулись деревья: машина въехала в Айви-Гэп – участок частной земли к востоку от парковых владений. Колеса загрохотали по дощатому мосту, и от тряски в голове вновь полыхнула боль.

– Может, купишь уже чертовы амортизаторы, – предложил Пембертон, – или просто скорость убавишь?

– Или, может, вытрясу из вашей головы все похмелье? – усмехнулся Гэллоуэй, закладывая лихой вираж, чтобы избежать глубокой лужи на дороге.

Они миновали убранное кукурузное поле, посреди которого торчало пугало, широко раскинув руки-палки, будто бы в обиде, что его тут забыли. Пара голубей, вспорхнув в облаке пыли и ломаных стеблей, вернулась на землю. Пембертон знал, что люди на них охотятся, но не мог уразуметь, какое удовлетворение можно получить от убийства существа размером едва крупнее стреляной гильзы. Лес продолжал сгущаться, пока дорога даже не столько оборвалась, сколько сдалась на милость зарослей карликового дуба и метелок остреца. Остановив машину, Гэллоуэй дернул рычаг ручного тормоза и сообщил:

– Остаток пути пройдем пешочком.

Они выбрались наружу, и однорукий взял с заднего сиденья мешок. Пембертон достал новую винтовку, вытряхнул из коробки горсть патронов и засыпал их в карман куртки. Гэллоуэй закинул мешок на плечо.

– Что-нибудь еще? – спросил Пембертон.

– Нет, – ответил его проводник и, развернувшись, пошел по тропке, служившей намеком на продолжение прежней дороги. – Все, что нам нужно, в этом мешке.

– Ключи от машины у тебя?

– Тут они, – сказал Гэллоуэй, похлопывая себя по правому карману брюк.

– Дай мне мой нож.

Раскрыв мешок, Гэллоуэй запустил туда руку и протянул Пембертону нож.

– А ножны?

– Кажется, они остались в ящике стола, – развел руками Гэллоуэй.

Недовольный этим недосмотром Пембертон негромко выругался и опустил охотничий нож в боковой карман куртки.

Вдвоем они двинулись в глубь ущелья, пересекли сперва болотистый участок у родника, а затем и вытекающий отсюда ручей. Прошли через рощицу тюльпановых деревьев, чьи свежеопавшие желтые листья словно светились под ногами, придавая особую яркость подлеску. Последний крутой спуск, и спутники вышли на луг, где заросли осоки придавали открытому пространству великолепие, не уступающее красоте деревьев вокруг. В центре луга лежали останки оленя – жалкие лохмотья меха и кости. Снова сунув руку в мешок, Гэллоуэй вынул несколько кукурузных початков, которые раскидал по земле, как бы окружая ими оленьи кости. Пембертон задался вопросом, уж не задумал ли Гэллоуэй провести какую-то первобытную охотничью церемонию из тех, которым можно научиться у чироки или вычитать в самых древних летописях Туманного Альбиона. Бьюкенен наверняка пришел бы в восторг.

– Эта пантера неплохо здесь попировала, верно? – хмыкнул однорукий.

– Похоже, что так.

– На то и был мой расчет, – сказал Гэллоуэй, вынимая из правого кармана нож серповидной формы.

Вооружившись, он отошел к краю поляны, где на ветке кизила висела простыня, четыре угла которой были связаны в один узел, чтобы удержать внутри что-то тяжелое. Гэллоуэй не спеша высвободил лезвие ножа, после чего рассек им простыню. На землю вывалился мертвый олененок. Ухватив трупик за заднюю ногу, охотник оттащил его в центр луга, поближе к костям.

– Теперь, даже если кукуруза не приманит добычу, кошке все равно будет чем подкрепиться, – пояснил он и указал примерно в середину дальнего склона, где огромным кулаком выпирал ввысь гранитный выступ. – На той скале есть ровная площадка, а под нею даже и пещера, уходящая в глубь горы. Там можно с удобством расположиться и отлично видеть весь луг. К тому же там достаточно высоко, чтобы кошка нас не учуяла. Ближе к вечеру на кукурузу начнут собираться олени, а за ними и пантера подтянется.

Пембертон с сомнением всмотрелся в склон вокруг выступа. Заметного пути наверх не было – вообще ничего, кроме кустов горного лавра на голых камнях.

– Туда ведет тропинка?

– Путь придется прокладывать заново, – покачал головой Гэллоуэй. – Треклятая зелень так быстро затягивает камни, что едва успеваешь оглянуться на собственные следы.

– А попроще дороги нет?

– Насколько мне известно, нет, – ответил Гэллоуэй. – Если желаете, потащу вашу винтовку на локте. Может, так будет легче?

– Я сам понесу свое чертово ружье! – отрезал Пембертон.

Однорукий шагнул в заросли горного лавра, и верхушки растений вскоре стали ему по грудь. Пембертон следовал за проводником по пятам, сжимая винтовку чуть ниже спускового крючка и задирая ствол, чтобы листья скользили лишь по концу приклада. Гэллоуэй пробирался сквозь густую зелень, даже не глядя под ноги, но вскоре заросли лавра поредели, поскольку уклон увеличился. Солнце стояло у них за спиной, обдавая хребет всем своим жаром. В лесах охотничий костюм Пембертона служил верой и правдой, но здесь росли лишь несколько чахлых елей, не дающие никакой тени. Подойдя к скале шириной с амбар, двое охотников отклонились от курса, чтобы обогнуть ее. Почва была слабой и лишь тонким слоем прикрывала гранит, из которого, как понял теперь Пембертон, состоял весь склон горы. Теперь Гэллоуэй тщательно вымерял каждый шаг, часто отступая на несколько ярдов вбок, чтобы найти опору понадежнее. Пембертон постепенно начал задыхаться, и когда ему пришлось остановиться, чтобы передохнуть, Гэллоуэй покосился в его сторону:

– Воздух в горах разреженный. Если не родился на такой высоте, здесь легко запыхаться.

Они с минуту постояли в тени скалы. Внимательно исследовав скалистый выступ, Гэллоуэй указал направо:

– Кажется, прошлой осенью я обошел его с той стороны.

Бочком однорукий двинулся вдоль склона и покинул тень; под ногами у него уже не осталось почвы, только голый гранит. Последние несколько ярдов Пембертон кренился вперед, опираясь на свободную руку, чтобы не сорваться. Гранит был горячим на ощупь. В голове мелькнула шальная мысль, что все это может оказаться очередной проделкой Серены. Когда спутники почти поравнялись с серединой выступа, Гэллоуэй сделал еще несколько шагов вправо и остановился там, где родниковый поток выточил себе некое подобие естественного резервуара. Опытный охотник уселся на краю этого бассейна и положил мешок рядом. Присоединившись, Пембертон тоже присел и постарался отдышаться. Внизу расстилался луг, а за ним на западе возвышалась гора Стерлинг, обозначавшая границу нового парка. Гэллоуэй достал из мешка два упакованных сэндвича, развернул вощеную бумагу и осмотрел один.

– Это моя индейка, – определил он и протянул Пембертону второй сверток. – Ваша жена сказала, вы предпочитаете говядину. Даже хорошенько смазала мясо горчицей.

Взяв сэндвич, Пембертон впился в него зубами. Бутерброд был не особенно хорош: горчицы чересчур много, да и хлеб какой-то плесневелый на вкус, но, несмотря на похмелье, поездка и восхождение на горный хребет все же пробудили аппетит. Сэндвич Пембертон доел целиком и, запустив ладонь в воду возле ног, с удовольствием напился, не столько желая смыть вкус бутерброда, сколько от простой жажды.

– Родник, что бьет наверху, дает ледяную воду даже в самые жаркие дни, – сообщил Гэллоуэй. – Лучше воды в этих краях не сыскать.

– Она определенно лучше того сэндвича.

– Жаль, он не пришелся вам по вкусу, – с напускным разочарованием вздохнул Гэллоуэй, – особенно если учесть, что жена сама его для вас приготовила.

Пембертон сложил ладонь ковшом и, зачерпнув воды, выпил еще. Сэндвич не слишком удачно улегся в желудке, и он надеялся, что холодная вода поможет.

Солнце уже вовсю сияло, и гранит с жадностью вбирал полуденное тепло, удерживая его в щелях скалы. Пембертон зевнул и, возможно, задремал бы на минутку-другую, но тут у него свело живот, а после подкатила и легкая тошнота. Вспомнив о выпитом вчера, он в который уже раз пожалел, что не проявил умеренности.

Пембертон сверился с часами: без нескольких минут три. Открыв мешок, Гэллоуэй вынул оттуда плитку жевательного табака и серповидный нож, который раскрыл, поставив ногу на рукоять и высвободив лезвие большим и указательным пальцами единственной руки. Затем охотник выложил плитку на колено, чтобы осторожно вдавить лезвие ножа в табак. Остаток плитки он вернул в мешок, куда также сунул и закрытый нож. Каждый элемент этого действа был исполнен с торжественностью и тщательностью ритуала.

– Вам пора бы уже забраться на камень, – заметил Гэллоуэй.

Пембертон изучил скалу.

– И как мне туда подняться?

– Встаньте на тот мелкий обломок, – посоветовал охотник, указывая рукой. – Потом уприте ногу в трещину над ним.

– А дальше?

– Остаток пути придется подтягиваться на руках. Левой ухватитесь за край, затем оторвете ногу и перевалитесь наверх. Сверху камень плоский, как сковородка, так что назад вы не скатитесь.

Пембертон оглядел дальний край луга, рассчитывая заметить среди зарослей блеск от линз бинокля. И повернулся к Гэллоуэю, который хмуро рассматривал отрезанный кусочек табачной плитки, словно ища в нем какой-то изъян.

– Если это розыгрыш, на который тебя подговорила миссис Пембертон…

Однорукий спокойно встретил его испытующий взгляд, поднес черный кусочек прессованного табака ко рту и указательным пальцем заправил за коренные зубы. Только после этого ответил:

– Никаких розыгрышей. – Он смахнул несколько крошек табака с холщовых брюк, но подняться на ноги не спешил. Отвернувшись, он рассматривал поток ключевой воды, будто пытался что-то найти. – На вашем месте я бы поспешил туда забраться, – сказал наконец Гэллоуэй. – Пройдет совсем немного времени, и луг начнет затягивать тенями. Тут-то из парка и явится та пантера. – Он выпустил струйку темной табачной слюны в родник и встал. – Когда окажетесь на вершине, я передам ружье. Так вам будет проще.

Пембертон изучил гранитный выступ, прикидывая, где лучше расположить руки-ноги. Гэллоуэй был прав: иного способа забраться туда нет. Передав винтовку охотнику, Пембертон вскочил на обломок скалы и вскинул над собой левую руку, чтобы ухватиться за край уступа. Прижался к скале всем телом, убедился в устойчивости опоры и лишь тогда вставил носок левого ботинка в трещину. Затем, высоко задрав другую ногу, поднял вторую руку и поместил правую ладонь рядом с левой. Глубоко вздохнув, он подпрыгнул, перекинул правую ступню через край скалы и мощным толчком забросил себя туда же. Раскинув руки в поисках твердой опоры, перекатился на спину и замер на плоской вершине, распластавшись лицом к небу.

В воздухе что-то сердито зажужжало, и Пембертон решил, что растревожил осиное гнездо. Почувствовав болезненный укол в икре, он поднял голову и увидел гремучую змею, свернувшуюся кольцом. Менее чем в ярде от него угрожающе извивались еще три змеи, громко предупреждая о намерении дать отпор внезапно появившемуся неприятелю. Одна из них сделала выпад, и Пембертон ощутил, как змеиные клыки царапнули по подошве ботинка, но впиться в нее не смогли. Сразу после этого Пембертон рухнул с гранитного выступа: сначала наткнулся на обломок под скалой, слетел с него и лишь потом, скользя и кувыркаясь, покатился вниз по гребню. На какой-то краткий миг Пембертону удалось задержать падение, ухватившись за мелькнувшее рядом молодое деревце, но тонкий слой почвы не давал корням силы, и Пембертон продолжил кубарем катиться дальше, пока уже на ровной земле его не остановили заросли горного лавра.

Оказавшись внизу, Пембертон не шевелился, дожидаясь, пока тело само сообщит о характере полученных повреждений. Левая лодыжка горячо пульсировала, и один взгляд на неестественный угол, под которым та была согнута, подтвердил перелом. Треснули два, а то и три ребра. Охотничий нож глубоко располосовал руку. Пембертон сказал себе, что все будет в порядке, но как раз тут дал о себе знать змеиный яд, струившийся по венам, причем не только в укушенной ноге. Пембертон ощутил привкус отравы даже и во рту, хотя не мог сообразить, как туда добрался яд.

Он уставился вверх, и на мгновение ему показалось, что он падает с земли прямиком в небо. Глаза пришлось ненадолго закрыть. Когда же он открыл их вновь, чувство земной тверди под спиной вернулось, принеся некоторое облегчение. Подняв руку, Пембертон увидел, что кровь из резаной раны продолжает струиться. «Но хотя бы артерию не задело», – успокоил он себя, достал из заднего кармана носовой платок и прижал к порезу. Ткань мигом намокла, тогда Пембертон вытащил из куртки пару шерстяных носков и тоже прижал к ране. Кровь быстро напитала и их, но после этого заметно унялась.

Пембертон осторожно ощупал карман куртки: нож все еще на месте, хотя его лезвие насквозь прорезало подкладку и по самую рукоять вылезло наружу. Пембертон просунул правую руку в карман и сжал в ладони твердую лосиную кость рукоятки. Ощущение успокаивало, и он не стал разжимать пальцы.

Прошло немало времени, прежде чем Гэллоуэй спустился со склона и встал над лесопромышленником. Этот угрюмый горный житель, похоже, хоть до заката был готов торчать рядом, молча глазея на упавшего со скалы товарища. Пембертон выпустил нож из пальцев, приподнялся и, опираясь на локти, худо-бедно сумел усесться.

– А вы изрядно покалечились, – заметил наконец Гэллоуэй. – И вдобавок, похоже, потеряли немало крови.

– Помоги мне встать, – прохрипел Пембертон, вытягивая руку.

Охотник поднял пострадавшего на ноги, но без посторонней помощи тот не смог бы на них удержаться – из-за укуса и сломанной лодыжки. Чтобы не дать ему вновь упасть, Гэллоуэй обхватил Пембертона за талию здоровой рукой.

– Вытащи меня на луг.

Гэллоуэй послушно помог ему пробраться сквозь заросли горного лавра на открытую площадку, где и усадил среди стеблей осоки.

– Меня укусила гремучая змея, – сообщил Пембертон.

Он задрал правую штанину и показал два небольших прокола над краем ботинка, ставшие заметными благодаря опухшей и покрасневшей плоти вокруг. Во рту сохранился мерзкий привкус яда, а пот, кажется, сочился уже изо всех пор кожи. Пальцы рук и ног начало покалывать, хотя Пембертон не знал, от укуса или от потери крови. Тем временем севший на корточки рядом с ним Гэллоуэй внимательно присмотрелся к отметинам.

Достав из кармана куртки охотничий нож, Пембертон распорол штанину от бедра до манжеты. Ткань тяжело отвалилась от ноги, подобно сброшенному слою кожи.

– Вряд ли поможет, – поделился мнением однорукий. – Яд уже успел попасть в кровь.

– Может, хоть немного удастся вывести, – выдохнул Пембертон и вонзил кончик лезвия в след от змеиного зуба.

Гэллоуэй накрыл его ладонь своей.

– Дайте я разрежу. Мне уже приходилось делать такое.

Пембертон выпустил нож, и охотник вынул лезвие из плоти. Изучив рану, поводил кончиком лезвия вокруг нее.

– Режь, черт возьми! – взмолился Пембертон.

Гэллоуэй методично рассек кожу и мышцы крест-накрест по месту укуса. Резал он глубоко. Чересчур глубоко, по мнению Пембертона.

– Приложила как следует, – доложил Гэллоуэй, извлекая лезвие из разреза в плоти. – Порой бывает, что змеи кусают вполсилы или вовсе насухо, но ваша вколола полную дозу.

Оба мужчины молча разглядывали ногу, которая продолжала краснеть и опухать. Пембертон вспомнил, как нестерпимо воняла почерневшая нога Дженкинса. Впрочем, сам он был намного крупнее несчастного; это могло помочь организму справиться с ядом. Впервые с момента встречи на вершине уступа с гремучей змеей Пембертон осознал, насколько хуже все могло завершиться. Если бы он разозлил своим появлением сразу нескольких змей или не успел бы ухватиться за деревце, прямо сейчас умирал бы или уже лежал мертвым. Поняв это, Пембертон ощутил внезапный прилив бодрости – как в тот раз, когда бился на ножах с Хармоном или когда едва избежал медвежьих клыков и когтей. Но сильнее всего это чувство ощущалось в тот момент, когда они с Сереной лежали, сжимая друг друга в объятиях возле полыхающего дома. Даже острая боль в животе и пострадавших конечностях была бессильна приглушить этот восторг.

Гэллоуэй обтер лезвие о ткань своего мешка и, отложив нож в сторону, вновь присел на корточки. Пембертону был известен совет некоторых опытных охотников: яд из раны следует высосать. Вот только воспользоваться им самому было невозможно, и, черт побери, он не позволил бы прикасаться к себе гнилому рту Гэллоуэя. Вместо этого Пембертон сжал кожу вокруг раны, пытаясь пальцами выдавить побольше крови. Выдернув из ботинка кожаный шнурок, он затянул этот импровизированный жгут чуть повыше колена. Правая нога до того распухла, что даже расшнурованный ботинок пришлось раскачивать и дергать, чтобы снять. Избавившись от него, Пембертон стянул и носок. Кожа на ступне до того натянулась, что, казалось, вот-вот лопнет, как на перезрелом фрукте. Желудок сводило, словно Пембертон выпил залпом бутылку щелока. Гэллоуэй все это время сидел на корточках неподалеку, внимательно глядя на Пембертона.

– Сам я не смогу отсюда выбраться, – прошептал тот, чувствуя, как по телу катится волна озноба.

– А я при всем желании не сумею вас вытащить, – кивнул однорукий.

Виски у Пембертона пульсировали, будто зажатые железными тисками. Вкус яда во рту сделался сильнее, а желудок скрутило новым спазмом.

– Проклятое брюхо, – выдохнул Пембертон, невольно скрипнув зубами. – Не думал, что укус змеи вызовет такую резь.

– Змея тут ни при чем, – покачал головой однорукий. – Думаю, у вас в кишках тот сэндвич расшалился.

Произнося это, охотник не смотрел на Пембертона: Гэллоуэй глядел на запад, в сторону границы нового парка.

– Придется вам еще какое-то время полежать на этом лугу.

– Где моя винтовка?

– Кажется, я оставил ее у скалы, – ответил Гэллоуэй.

Пембертон в сердцах выругался.

– Возьми машину и найди телефон, – сдавленным от новой волны боли голосом распорядился Пембертон. – Позвони Боудену. Велишь ему взять врача и мчаться сюда. Сам поезжай в лагерь и найди Серену. Она скажет, что еще нужно сделать.

Сначала Гэллоуэй ничего не ответил. Вместо этого он отошел к мешку, сунул внутрь охотничий нож Пембертона и пальцами единственной руки пропустил завязки мешка через свой поясной ремень, проделав это на удивление ловко – едва ли не одним плавным движением.

– Она это уже сделала, – объяснил Гэллоуэй. – Уже сказала, что делать, я имею в виду. Как раз поэтому мне придется бросить вас тут.

Несколько секунд Пембертон ничего не понимал. Ему с такой силой скрутило кишки, что он схватился за живот, раздирая кожу ногтями, будто в попытке докопаться до источника боли. Его начало трясти, а боль ослабевала только затем, чтобы вернуться с прежней силой. Из-за головокружения Пембертон почти терял сознание, но посчитал, что виной тому не столько кровопотеря, сколько змеиный яд.

– Скорее всего, вам сейчас неможется из-за сэндвича, который приготовила ваша женушка, – сообщил Гэллоуэй. – Она подмешала в горчицу немного крысиного яду, а потом добавила еще и «Парижской зелени», чтобы подсластить. Я спрашивал, что делать, если вы почуете отраву, но она ответила, что мужчинам свойственно не замечать подвоха, пока они не упрутся в него кончиком носа. И была, похоже, права…

Помолчав, однорукий вытер с подбородка подтек пропитанной табаком слюны. Пембертон ощутил у себя во рту кровь: начали кровоточить десны. Кровь пришлось сплюнуть, чтобы ответить Гэллоуэю, но в этот момент тот заговорил вновь:

– Ваша супруга просила передать, что считала вас единственным человеком в целом свете, кто достаточно силен и чист, чтобы быть с нею наравне, да только вы все испортили. Не стоило пытаться уберечь того сопляка от смерти.

На несколько секунд закрыв глаза, Пембертон силился сосредоточиться сквозь боль. Он жаждал осмыслить услышанное, но задача выглядела непосильной. Тогда он попытался выбрать что-то одно:

– Как она узнала?

– Мама ей рассказала в тот самый день, когда я был в Кингспорте, но ваша супруга ей не поверила. Убедить ее вышло у шерифа Макдауэлла, когда я навестил его в камере. Он даже назвал точную сумму, которую вы ему вручили, и миссис Пембертон сверила ее с бухгалтерскими книгами. Тогда она и поняла, что шериф не лжет.

– Он рассказал об этом только тебе? Не Боудену?

– Боуден выбежал в заднюю дверь еще до того, как я приступил к делу: его там наизнанку вывернуло. И он не возвращался, пока я не закончил.

– Рассказал о ребенке… – скрипнул зубами Пембертон. – Макдауэлл воображал, что этим сохранит себе жизнь?

– Нет, – хмурясь, покачал головой Гэллоуэй. – Макдауэлл все понял, стоило мне войти в камеру. Он твердо знал, что ему не жить.

Всмотревшись в лицо однорукого, Пембертон понял, что видит тот же спокойный ровный взгляд, что видел перед собой и Макдауэлл.

– Знал ли шериф, где они спрятались?

– Мне думается, знал, – сказал охотник. – По крайней мере, куда они двинули из Ноксвилла.

– Но тебе не рассказал?

– И так было ясно, что Макдауэлл не расколется. О, я хорошенько его отделал! Любой другой на его месте мать родную продал бы, но он молчал до конца. – В задумчивости Гэллоуэй почесал культю. И продолжил после недолгой паузы: – Он заслуживал лучшего, этот Макдауэлл. Жил и умер по правилам, которые сам и установил. Будь у меня выбор, я со всей охотой убил бы его быстро.

Вытащив изо рта кусочек табака, Гэллоуэй с интересом рассмотрел его и зашвырнул в заросли горного лавра у подножия склона. Пембертон зажмурился. Слова давались ему все труднее; плавное скольжение мыслей от мозга к языку нарушилось. Выстроив из отдельных слов очередной вопрос, он помедлил, прежде чем задать его: сперва дождался, пока не прояснится в голове.

– Зачем же Макдауэлл рассказал тебе, что я ему помог?

– Не иначе решил, что так сможет прикончить хоть кого-то из вас двоих, – пожал плечами Гэллоуэй. – И, похоже, не ошибся…

Несколько секунд Пембертон молчал. Он думал о ребенке, которого видел у шерифа, и старался вспомнить хоть что-нибудь, кроме насыщенного цвета карих глаз. Наконец вспомнил волосы мальчика – не светлые, как у матери, а темные, как у него самого.

– Значит, ребенку ничего не грозит?

– Мама говорит, ничего. И у него, и у девчонки Хармон дела идут на лад, но и только. Никаких подробностей мама не знает: они теперь так далеко, что даже ей не видать. След простыл похлеще, чем зад у копателя колодцев… – Гэллоуэй замолчал, и на лице у него появилось выражение, напоминающее скорбь. Подняв обрубок руки, он смахнул со лба бисеринку пота. Затем подошел к Пембертону и опустился рядом с ним на колени. Достал из кармана свой нож и высвободил серповидное лезвие – с той же неспешной выверенностью движений, с какой мог бы распускать галстук. Тихо щелкнув, лезвие встало на положенное место.

– Ваша жена не хотела, чтобы вы страдали пуще необходимого, – заметил Гэллоуэй, – но я не возьмусь подарить вам скорую смерть после того, как расправился с шерифом. Тяжеловата ноша даже для моей совести.

Кривое лезвие опустилось, рассекая передний карман на брюках Пембертона; на землю выкатилась двадцатидолларовая золотая монета, которую Гэллоуэй тут же подобрал.

– А вот это я забираю, – объявил он, убирая монету в карман. – Сдается, я честно ее заработал.

– Разве пантера существует? – пробормотал Пембертон.

– Через пару часов выясните наверняка, – сказал Гэллоуэй и кивнул в сторону парка: – Кошка явится из-за хребта в той стороне, слева от нависающего утеса. Она учует запах вашей крови и вскоре спустится, чтобы проведать.

Подняв с земли свой мешок, однорукий забросил его на плечо и направился прочь через луг – все тем же неуклюжим шагом. «Я хорошо запомню эту походку вразвалочку, – пообещал себе Пембертон. – Чтобы вспомнить о ней в тот самый миг, когда прикончу его».

Застыв на месте, Гэллоуэй вдруг развернулся:

– А ведь верно! Мне было велено передать еще кое-что: ваш гроб будет сделан по особому заказу и доставлен сюда аж из Бирмингема. Ваша супруга сказала, что не желает оставаться перед вами в долгу.

Через несколько минут охотник скрылся в лесу. Темный силуэт пару раз мелькнул в просвете между деревьями, а некоторое время спустя Пембертон увидел, как Гэллоуэй одолевает тропинку, вьющуюся выше по склону. Затем однорукий окончательно пропал из глаз.

Пембертон потянулся к золотой цепочке карманных часов и тянул, пока те не выскочили из кармана. Когда золотая крышка открылась, на землю выпало два маленьких стеклянных полумесяца, но сам механизм работал исправно. Стрелки указывали на цифры «три» и «шесть». Пембертон стал следить за почти неприметным движением минутной стрелки по циферблату в сторону семерки: сосредоточив все внимание только на ней, он надеялся, что ставший зримым ход времени сумеет как-то повлиять на ситуацию.

Однако боль была слишком сильной, чтобы позволить ему отвлечься дольше чем на несколько секунд. Ломота в чудовищно распухшей ноге докатилась уже до бедра; в мышцах свирепствовали спазмы, словно конечность в отчаянии силилась выдавить из себя яд. Живот у Пембертона вздулся, и он даже обрадовался приступу тошноты, надеясь, что рвота выведет наружу хоть часть отравы, но так и не сумел извергнуть из себя ничего, кроме лужицы крови. Ребра и сломанная лодыжка тоже болели, но такую боль еще можно было вытерпеть, как и жажду. Но прежде чем выбраться из заросшего травой ущелья, Пембертону придется еще несколько часов мучиться, дожидаясь, пока действие яда не ослабеет хоть немного.

Пембертон подвинулся, чтобы обратить лицо к западу. Пытаясь занять мысли чем-то помимо боли, он смотрел на горы Смоки-Маунтинс, терявшиеся в Теннесси. «Интересно, сколько всего миллионов досковых футов древесины росло на этих склонах?» – спросил себя лесопромышленник. Тошнота вернулась, и землю окропила свежая струя ярко-алой крови. Во рту появился кисловатый привкус меди, и Пембертон стал думать о медных жилах и о россыпях драгоценных камней в недрах Смоки-Маунтинс. Мыслями его завладела, в частности, долина Кейдс-Коув, где реликтовые желтые тополя так пока и не были вырублены. В голове зазвучала слышанная от рабочих песня о Большой Леденцовой горе; мелодия отвлекла его от боли еще на несколько секунд, прежде чем окончательно рассеяться.

Пембертон потерял сознание, а когда боль вынудила его очнуться, день уже начал угасать: солнце цеплялось за вершину горного хребта, а из леса на луг протянулись тени. Пембертон чувствовал вонь от своей ноги, натянутая кожа от колена до пальцев сделалась огненно-красной. Конечность отмирала; скоро она почернеет и начнет источать гной. Пембертон понимал, что нога уже потеряна, но не стал переживать по этому поводу. Рабочий день он вполне мог бы проводить верхом на лошади, как делала Серена.

В глазах у него померкло, и каждый новый вздох давался все труднее; стоило бы, пожалуй, начинать пробираться через луг. До наступления темноты надо пройти по обратной тропе как можно дальше, чтобы затем отдохнуть до рассвета. Ведь на полпути сюда они пересекали какую-то речушку, верно? Там он утолит жажду и наберется сил, нужных для окончания пути.

Уперев в землю обе ладони, Пембертон протащил себя вперед на несколько футов. Сломанная лодыжка недвусмысленно напомнила о себе, и пришлось на минуту прижать голову к земле. Когда он снова рискнул шевельнуться, мир попытался выскользнуть из-под него, вырваться и сбежать. Пембертон вцепился в пучок осоки и держался за него что было сил. Ему вспомнился тот день, когда он выследил патрульную машину Макдауэлла до поворота на Дип-Крик. Пока он сидел в «паккарде», держа ладонь на твердом резиновом шарике переключателя скоростей, его посетило мимолетное ощущение, будто он сумел схватить все мирозданье целиком.

Через полчаса Пембертон оказался в самом центре луга. Там он отдохнул, пытаясь набраться сил. «Это единственный способ», – повторял он себе: способ не столько даже выжить, сколько доказать Серене, что он все-таки достаточно силен и достоин ее. Если получится вернуться в лагерь, все станет как прежде.

Тени от деревьев накрыли его с головой. Тащить за собой гноящуюся ногу было все равно что волочь бревно, и Пембертон попытался представить, каково ее лишиться – какие свобода и легкость ждут его тогда. «Будь у меня при себе нож, отпилил бы ее прямо сейчас, – думал он. – Бросил бы ногу тут, а сам пошел бы своей дорогой». Его сотряс новый приступ рвоты, но в горле не было даже слизи. Мир опять качнулся, стремясь вырваться на свободу, и Пембертон вцепился в новый пучок стеблей осоки, удерживая землю на месте.

Когда он в очередной раз пришел в себя, стояли сумерки. С края луга до Пембертона донесся младенческий крик. «Это Джейкоб, – подумал он. – У него все хорошо, мой мальчик по-прежнему жив». Пембертон даже поднял голову на этот звук, но зрение успело уйти куда-то внутрь и свернулось там, куда не проникало ни лучика света. Через несколько минут он услышал, как зашелестела осока: нечто большое решительно двинулось к нему сквозь тьму, и Пембертон понял вдруг, понял с уверенностью, какой не ощущал никогда прежде, что это Серена вернулась за ним. Ему вспомнился вечер в Бостоне, когда миссис Лоуэлл познакомила их, а Серена улыбнулась и протянула руку. Это станет новым началом для них обоих – сейчас, в точности как тогда. В этот миг Пембертон не мог ни видеть, ни говорить, но он разжал пальцы и выпустил осоку. И, отпустив на волю саму землю, стал ждать, когда по-мужски твердая ладонь Серены сожмет ему руку.

Эпилог

Весной 1975 года в журнале «Лайф» вышла статья о Серене Пембертон, где описывалась долгая и полная ярких свершений карьера этой богатой лесопромышленницы в Бразилии. Из-за преклонного возраста героини очерк носил едва заметный оттенок меланхолии – что, впрочем, ничуть не помешало статье во всей полноте раскрыть тему. Там даже сообщалось, что адвокат миссис Пембертон уже получил конкретные распоряжения касательно способа ее погребения (похоронный обряд не упоминался) в свинцовом гробу, изготовленном на заказ в Бирмингеме, штат Алабама. «Потому что он точно не сгниет и не заржавеет», – ответила миссис Пембертон, когда ее попросили объяснить такой выбор.

Затем журналист поинтересовался, было ли в ее жизни такое, о чем она сейчас сожалеет, и миссис Пембертон ответила решительным «нет», а затем заговорила об участке непроходимых джунглей в Пернамбуку[37], который она надеялась приобрести при содействии одной западногерманской тракторной компании. Статью сопровождали сделанные недавно цветные фотоснимки, но была и единственная архивная фотография – черно-белая, висевшая в роскошной гостиной фазенды. «Уступка ностальгии, совсем мне несвойственной», – пояснила миссис Пембертон интервьюеру. На фото была изображена молодая Серена Пембертон верхом на огромном белом коне и с ручным орлом на затянутой в перчатку правой руке; рядом стоял высокий мужчина крепкого телосложения. На заднем плане виднелась пугающих размеров пустошь с пнями и ломаными сучьями, края которой простирались за границы кадра. Единственным недостатком этого давнишнего снимка можно было считать разве что лицо самой Серены Пембертон: запечатленное в движении, оно выглядело смазанным серым пятном.

В сентябре того же года упомянутую статью прочла одна из пациенток городской больницы в Сиэтле, штат Вашингтон, которая в отделении сердечно-сосудистой хирургии ожидала своей очереди на операцию, способную сохранить (или же, возможно, оборвать) ее жизнь. Весенний номер «Лайф» она нашла в пачке журналов, принесенных медсестрой: та надеялась, что женщина хоть немного отвлечется от тревоги, полистав что-нибудь кроме потрепанной семейной Библии. Аккуратно вырвав статью, женщина сложила журнальные листы вчетверо и спрятала за обложкой Священного Писания. Пациентку часто навещали посетители, включая любящего мужа, однако единственным, кому она показала статью, был сын, который после работы ежедневно приезжал в Сиэтл из Такомы, чтобы побыть с матерью еще немного.

Месяц спустя в бразильском городе Бертиога, штат Сан-Паулу, на железнодорожную платформу сошел мужчина. Он пробыл в гостинице до полуночи, а затем покинул номер ради прогулки по мощеным улицам. Ранее со стороны океана на город слетела гроза, и улицы были покрыты лужами; вода все еще бежала вдоль тротуаров и бурлила у решеток водостоков, но сейчас небо очистилось, и свет луны помог мужчине найти дорогу. Через четверть часа он бесшумно пересек заднюю лужайку фазенды Серены Пембертон и поднялся на веранду. Вспоров тонкую проволочную сетку на двери, мужчина вошел в холл, который размером превосходил все дома, где ему когда-либо доводилось жить. Уже оказавшись внутри, он достал из заднего кармана ручной фонарик и, прикрывая луч ладонью, стал обходить смежные помещения, пока не отыскал нужную комнату. На тюфяке, разложенном на полу в ногах кровати, негромко похрапывал старик. Страж покоя хозяйки фазенды спал полностью одетым, а рядом с его единственной целой рукой лежал заряженный пистолет. Некогда этот человек даже сквозь сон был способен услыхать малейший шорох и вскочить, но за годы, которые прошли под грохот техники на лесозаготовках, успел почти совсем оглохнуть. Для полноценного общения с ним требовалось либо кричать во все горло, либо писать записки.

Старик умер первым: нож рассек трахею, а уж затем, для верности, разъял шейные позвонки. Тем не менее с той же легкостью расправиться с лежавшей на кровати пожилой женщиной убийце не удалось. Городской врач, который одновременно выступал в роли местного судмедэксперта, впоследствии обнаружил под ногтями обеих рук покойницы частички чужой плоти.

Нет, она умерла не в постели. Охранник, стоявший на посту у ворот фазенды, услышал, как распахнулась массивная дверь из древесины фернамбука. Свет на крыльце приглушили на ночь, но в небе висела полная луна, и поэтому охраннику хорошо было видно, как хозяйка медленными, но твердыми шагами пересекает веранду. Встав над ступенями крыльца, она поднесла левую руку к торчавшей из живота перламутровой рукояти бойцовского ножа. Пожилая женщина была при этом совершенно обнажена, хотя охранник сперва решил, будто на ней темная шелковая комбинация. Коротко подстриженные седые волосы осветила луна, и охранник, широко известный суеверностью, уверял позже, будто своими глазами видел, как вокруг головы хозяйки на краткий миг вспыхнул ореол из белого пламени.

Вытащить лезвие ножа ей не удалось. Тогда, по словам охранника, хозяйка опустила взгляд на ступени перед собой и неуверенно выставила вперед ногу, которую затем убрала назад, словно бы пробуя температуру воды в бассейне. Лишь тогда охранник увидел застывшую у нее за спиной крупную фигуру, обрамленную проемом двери. Неизвестный сохранял такую неподвижность, что охранник не мог с уверенностью сказать, стоял ли он там все это время или же только теперь возник на пороге. Впрочем, вскоре он куда-то исчез, а уже наутро, когда начальник полиции попросил описать убийцу, охранник ткнул пальцем в фотографию на стене гостиной и поклялся, что на ней изображен именно тот человек, которого он видел. Начальник полиции и врач дружно расценили это заявление как очередной признак наивности и впечатлительности.

Что не помешало обоим сразу поверить показаниям охранника касательно того, чему он стал свидетелем, пробежав по ведущей к дому дорожке и поднявшись по широким ступеням фазенды. Серена все еще твердо стояла на ногах, хотя, по уверениям охранника, была уже мертва; те из горожан, кто знал эту женщину при жизни, включая начальника полиции и врача, в правдивости этой части его рассказа ни капли не усомнились.

Благодарности

Автор выражает благодарность за помощь в написании романа Джорджу Фризеллу, Шарлотте Мэттьюз, Филу Муру, Скотту Симпсону и Рону Салливану. Спасибо также моему превосходному редактору Ли Будро, не менее превосходному агенту Марли Русофф, а также Михаю Радулеску и Роберту Уэсту. Я особо благодарен Эбигейл Гольштейн, Дженнифер Барт, Джеймсу Мидеру, Сэму Дугласу, моей семье и Национальному фонду поддержки искусств.

Хотя некоторые из второстепенных персонажей этого романа существовали в действительности, описанные здесь их слова и поступки остаются вымыслом автора.

Об авторе

Рон Рэш – автор романа «Бухта», вошедшего в список бестселлеров «Нью-Йорк таймс», и трех других книг, удостоенных различных премий: «Одной ногой в раю», «Святые у реки» и «Мир без изъяна», а также четырех поэтических книг и четырех сборников рассказов: «Нечто дивное», «Нет места золоту», «Пылающий свет» (удостоен Международной премии Фрэнка О’Коннора как лучший рассказ 2010 года) и «Химия и другие рассказы» (финалист премии ПЕН/Фолкнера 2007 года). Дважды становившийся лауреатом премии О. Генри, Рэш преподает в Университете Западной Каролины.

Интервью Рона Рэша Джесси Грейвсу и Рэндаллу Вилхельму

Вилхельм: Ранее вы упомянули, что прочли «Преступление и наказание» в четырнадцать лет. Чем могла привлечь вас эта книга в столь раннем возрасте и какое впечатление произвела?

Рэш: Когда я учился в девятом классе, мне как-то попался на глаза список «Великие романы» или вроде того, так что я специально пошел в библиотеку за книгами, в нем упомянутыми. Я всегда был амбициозен в этом смысле и хотел доказать себе, что могу читать «взрослые» книги. Конечно, впервые читая «Преступление и наказание», я не до конца понимал этот роман, но сцена, где Раскольников убивает старуху, вызвала во мне чувства, которых прежде я еще не испытывал. Это напоминало галлюцинацию. По сей день помню, как прочел эту сцену в самый первый раз, помню даже, где в этот момент находился. Я и дальше увлекался Достоевским. Вот совсем недавно я перечел «Бесов» и «Братьев Карамазовых», и меня вновь поразила прозорливость писателя. Задолго до Йейтса он понимал, что «рушится суть мира»[38].

Вилхельм: Что ж, весьма нестандартное образование. Описывая годы вашего становления как писателя, интервьюеры нередко изображают мальчика, который бродит по горам и лесам, упиваясь своими фантазиями и миром природы, но ваш рассказ рисует скорее подростка в библиотеке, воспринимающего культуру не менее серьезно.

Рэш: Родители прививали нам чтение собственным примером, и мама каждую неделю водила нас с братом и сестрой в библиотеку. У нас дома, а также на ферме у бабушки, где я проводил почти все лето и в детстве, и уже в юности, всегда были книги. Став постарше, я понял, что денег у моей бабушки не особенно много, но книги достаточно важны для нее, чтобы постоянно покупать их и держать на видном месте в гостиной. Это меня впечатлило. Каждое лето, гостя на ферме, я целыми днями бродил по лесам, полям и вдоль ручьев, но, как и бабушка, с увлечением читал по ночам.

Грейвс: Как мне известно, вы большой поклонник Томаса Гарди. Не могли бы вы остановиться на этом моменте чуть подробнее?

Рэш: Больше всего я люблю Гарди за то, что в его романах отчетливо присутствует пейзаж, благодаря чему окружающая природа и события, которые разыгрываются на ее фоне, сливаются воедино, становятся одним целым. Пейзаж воплощает собой судьбу. Наиболее ярко это звучит в последних главах романа «Тэсс из рода д’Эрбервиллей», когда героиня направляется к Стоунхенджу. Последние пятьдесят страниц этой книги просто поражают.

Грейвс: В ваших работах много конкретики в отношении топонимов, и вы – в отличие, скажем, от того же Фолкнера, который зачастую менял название с Оксфорда на Джефферсон, к примеру, – похоже, ставите на местах событий особый акцент, как бы укрепляя ими свою писательскую индивидуальность, уникальный почерк. Пользуетесь ли вы осознанно какой-либо системой, упоминая реально существующие ландшафты в своих произведениях?

Рэш: Часть писательского труда состоит в кропотливом воссоздании исторического контекста, и точность географических названий я считаю важным аспектом этой работы. У валлийцев есть замечательный термин кюневин, обозначающий первобытную, яростную привязанность к знакомой части ландшафта. Насколько я знаю, эта связь может быть настолько сильна, что при продаже овечьего стада владельцам приходится расставаться заодно и с фермой: овцы просто не способны приспособиться к другому ландшафту; они настолько теряют ориентацию, что буквально бросаются врассыпную, и собрать стадо не удается.

Когда я пишу роман, мне нужна такая же яростная привязанность к описываемому пейзажу. Обретя подобную близость к географическому фону, можно дать читателю почти осязаемое представление о нем; ярче представляя себе место событий, он сможет глубже погрузиться в рассказ. Это сделает повествование более насыщенным и позволит осознать происходящее в целом новом спектре оттенков, включая и то, как пейзаж влияет на чувство реальности персонажей. «Постижение одного места помогает лучше понять и все прочие места», – сказала однажды Юдора Уэлти[39], и я вполне с нею согласен. На мой взгляд, один из самых интересных аспектов литературы заключается в том, что привязанные к конкретной местности произведения часто оказываются и наиболее универсальными. Чудесный пример этого – «Улисс» Джойса. Лучшие региональные писатели подобны фермерам, бурящим землю в поисках воды: если они достаточно глубоко и точно проникают в конкретное место под поверхностным слоем местного колорита, им представляется шанс нащупать универсальные соответствия – то, что Юнг называл коллективным бессознательным. Миссисипи Фолкнера, Онтарио Элис Манро и Колумбия Маркеса – все они полнейшая экзотика и при этом хорошо знакомы каждому из нас.

Грейвс: Не могли бы вы рассказать о своих писательских привычках?

Рэш: Я пишу шесть дней в неделю, в основном по утрам, и стараюсь уделять сочинительству по пять часов ежедневно. Впрочем, делая первые наброски, я могу работать по двенадцать часов в день, хотя на самом деле выходят все двадцать четыре часа, потому что я встаю по два-три раза за ночь и что-то записываю – иногда всего пять минут, а иногда и час, – а потом пытаюсь снова заснуть. У меня есть свои ритуалы, которые я исполняю каждое утро, прежде чем начать: карандаши и блокноты, разложенные по своим четко определенным местам, большущий кувшин с холодным чаем. Обычно я пишу в кабинете. На стене висит фотография писательницы Фланнери О’Коннор, и она сверлит меня сверху неласковым взглядом, пока я работаю.

Грейвс: Вам доводилось писать и стихи, и рассказы. В чем специфика написания романа?

Рэш: В уровне страха в основном. Каждый написанный мною роман начинался с единственного образа, который у меня не получалось выкинуть из головы. Он преследовал меня, не хотел оставлять в покое. В таких случаях я просто начинаю писать и позволяю этому образу вырваться наружу, установить связи. Всегда бывают моменты, когда я будто утыкаюсь в стену, и кажется, что нет никакой возможности продолжать. Иногда такой «блок» может длиться день, иногда – месяц. Это самое страшное, потому что к тому времени в рукопись уже вложены несколько месяцев труда, а она так и не сдвинулась с мертвой точки: я обманывал себя, думая, что пишу роман, а на выходе получил ворох беспорядочных набросков, который ни к чему толком не ведет.

Грейвс: Что происходит потом?

Рэш: Микеланджело считал, что внутри мраморной глыбы уже находится законченная статуя, и я заставляю себя поверить в нечто подобное: если я настолько одержим увиденным образом, что он заставляет меня плести вокруг него роман, значит, готовый роман уже где-то существует, просто нужно его найти. Правда это или нет, не имеет значения. Я заставляю себя в это поверить.

Вилхельм: С какого же образа начиналась «Серена»?

Рэш: Это был образ женщины верхом на большой белой лошади. По тому, как она себя вела, я понял, что она очень уверена в себе. Высокая и физически сильная, она вместе с лошадью встречает рассвет на гребне горного хребта. Под копытами клубится туман, а утреннее солнце высвечивает светлые волосы, отчего кажется, что они отблескивают золотом. Я понятия не имел, кто она и что означает этот образ. Однако твердо знал, что человек, наблюдающий за ней в тот самый момент, считает ее скорее богиней, чем простой женщиной. И со временем понял, что этот человек – ее муж и он смотрит на свою жену со смесью благоговения, любви и страха.

Вилхельм: Несколько рецензентов отметили уникальность такого персонажа, как Серена, для американской художественной литературы. Не могли бы вы прокомментировать этот аспект?

Рэш: Я посчитал, что было бы интересно описать женский персонаж, обладающий властью – в том числе властью распоряжаться жизнью и смертью других, – погрузив его в те времена, когда у женщин почти не было шансов достичь подобных высот. Даже более интригующим мне представлялась способность Серены твердой рукой управлять лагерем лесорубов, полным суровых и сильных мужчин.

Вилхельм: В одном из прежних интервью вы упомянули, что сознательно включили в «Серену» некоторые детали, свойственные драмам елизаветинских времен. Не могли бы вы дополнить это замечание?

Рэш: Я хотел создать роман, в известной степени придерживающийся структуры классической елизаветинской пьесы. В моем романе пять частей, подобных пяти актам трагедии; лесорубы Снайпса выполняют в нем функции хора, а также выступают в роли деревенских простаков, которых Кристофер Марло вставлял в свои пьесы для комической разрядки. Я также заставил Серену и миссис Гэллоуэй время от времени выражаться высокопарным слогом; надеюсь, форма не отвлекла читателей от содержания. Хотя в романе присутствуют умышленные отсылки к «Макбету», свою книгу я скорее отношу к традиции пьес Марло, которые всегда посвящены воле к власти. Мне представляется, что Серена куда больше подобна Тамерлану, чем леди Макбет.

Издатель выражает особую благодарность экологическому онлайн-журналу «Грист» и Университету Теннесси за разрешение перепечатать текст интервью.

Примечания

1

Старейшее студенческое сообщество (братство) в США, основанное в 1776 г. Греческая аббревиатура означает: «Любовь к мудрости – руководство жизни». – Здесь и далее примеч. пер.

2

Брюки галифе для верховой езды, часто с накладками, защищающими бедра наездника.

3

Названный по имени изобретателя геодезический инструмент: металлическая цепь длиной 66 футов, имевшая ровно 100 звеньев.

4

Еврипид. Медея (пер. И. Анненского).

5

Единица измерения пиломатериалов, равная 0,00236 кубического метра.

6

Изобретенные Бенджамином Франклином часы с 24-часовым циферблатом.

7

Цельнодеревянные кресла с подлокотниками, которые изначально предназначались для командного состава кораблей.

8

Фредерик Ло Олмстед (1822–1903) – родоначальник американской ландшафтной архитектуры, журналист, общественный деятель.

9

Генри Торо (1817–1862) – американский философ, натуралист и писатель-публицист.

10

Основанный в 1884 г. частный клуб нью-йоркского Общества библиофилов.

11

Главный герой историко-приключенческого цикла Фенимора Купера.

12

Здесь: следы ранений (нем.).

13

Мф. 24: 29.

14

Черный североамериканский медведь.

15

Джон Мьюр (1838–1914) – американский естествоиспытатель и писатель, защитник дикой природы, инициатор создания национальных парков и заповедников.

16

Ок. 160 см.

17

Правитель монгольского государства Юань, описанного Марко Поло. Персонаж одноименной поэмы Самюэля Кольриджа (опубл. 1816).

18

Первая строка одноименного стихотворения Дж. Г. Байрона.

19

Элиот Несс (1903–1957) – спецагент Министерства финансов США, рьяный поборник сухого закона.

20

Бромистый калий широко использовался в качестве успокоительного средства.

21

Ацетат-арсенит меди, который входил в пигмент зеленых красок и (вплоть до запрета в середине XX в.) применялся в качестве яда для мышей, крыс и насекомых.

22

Национальный заповедник в Северной Каролине.

23

Пс. 64: 7.

24

Авд. 1: 3.

25

Лженаука, определяющая психику человека по форме черепа.

26

Популярное слабительное средство для детей и взрослых.

27

Образ из одноименной кантри-песни, где бездомный бродяга описывает райские кущи.

28

Дж. Мильтон. Потерянный рай (пер. Н. Холодковского).

29

Широко распространенная марка препарата железа.

30

Королевский замок на Луаре (Франция), выстроенный в начале XVI в.

31

Джордж Вашингтон Вандербильт II (1862–1914) – член состоятельного семейства голландского происхождения, коллекционер произведений искусства. Построенный им особняк на 250 комнат Билтмор остается самым большим частным домом в США.

32

Что посеешь, то и пожнешь (лат.).

33

Выражение just us («только мы») созвучно слову justice (англ.), которое можно перевести как «право», «справедливость», «наказание», «расправа».

34

178 см.

35

Буквально «острие копья» (фр.) – курносый ботропс, змея из семейства гадюковых.

36

Имеется в виду Франклин Делано Рузвельт (1882–1945), ставший президентом в 1933 году.

37

Штат на востоке Бразилии.

38

У. Б. Йейтс. Второе пришествие.

39

Юдора Элис Уэлти (1909–2001) – американская писательница и фотограф.

Content

Рон Рэш
Серена

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть вторая

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Часть третья

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Часть четвертая

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Эпилог

Благодарности

Об авторе

Интервью Рона Рэша Джесси Грейвсу и Рэндаллу Вилхельму

Примечания