Н.А. Черных

Последний из Мологи

Жизнеописание архимандрита Павла (Груздева)

Введение

«Отец Павел — загадка», — говорят сейчас в Верхне-Никульском. Где истоки этой загадки и корни этой тайны? Не в древней ли земле, ушедшей под воды рукотворного Рыбинского моря, на берегу которого почти тридцать лет и три года возносил молитвы Богу, юродствовал, шутил и смеялся, садил огород и ходил по грибы мологский переселенец, бывший узник Вятлага, «арестант матерый и монах бывалый», как говорил о себе отец Павел? Почему же так часто повторял он: «Я — последний…»? Может быть, последний — из Мологи?

Последний из Мологи

Жизнеописание архимандрита Павла (Груздева)

Напишем помолясь

Часть первая

Воскресенский собор г. Тутаева, возвышающийся над правобережьем Волги, словно огромный пятимачтовый корабль, приплывший к нам из глубины веков, таит в своих древних отсеках предания и святыни. Здесь хранится Борисоглебский престол из первой деревянной церкви во имя Бориса и Глеба, построенной в 1238 году жителями Ярославля, что бежали, спасаясь от татар. Первые канонизированные русские святые князья Борис и Глеб стали покровителями Борисоглебской слободы — правобережья Романова-Борисоглебска, как раньше назывался современный Тутаев.

Рядом с царскими вратами висит древний деревянный крест со скульптурным изображением Спасителя, в незапамятные времена приплывший по Волге и найденный на берегу жителями Борисоглебска. В память этого события ежегодно 14 сентября совершается крестный ход.

А вот одна из любимейших икон о. Иоанна Кронштадтского — образ Богоматери «Благодатное небо». Это список с чудотворного оригинала, сделанный в Санкт-Петербурге в 1900 году в доме Вл. Мордвинова живописцем Епанченковым. Икона была передана Иоанновскому женскому монастырю в Петербурге, оттуда она переселилась в Успенско-Вауловский скит Романово-Борисоглебского уезда, и отец Иоанн Кронштадтский специально приезжал сюда служить молебен перед любимой иконой. Служил батюшка Иоанн и в Воскресенском соборе — как и другой канонизированный святой нашего времени Патриарх Тихон. Их живые молитвы возносились перед главной святыней храма — чудотворной иконой «Всемилостивый Спас», написанной, по преданию, в первой трети XV века вологодским святым Дионисием Глушицким.

Есть сведения, что первоначально «Всемилостивый Спас» принадлежал мужскому монастырю, находившемуся на месте нынешнего Воскресенского собора и помещался в куполе (был «небом») деревянного храма обители. И вот ростовский митрополит Арсений, увидев эту необыкновенную, огромных размеров икону, распорядился взять её в свой архиерейский дом. Было это в 1749 году, и прошло почти полвека, прежде чем жители Борисоглебска исходатайствовали возвращения своей святыни. Всю дорогу от Ростова люди несли её на руках, а там, где у ручья Ковать, не доходя трёх вёрст до города, они остановились обмыть икону от дорожной пыли, забил целебный родник. В память возвращения «Всемилостивого Спаса» на образе был сделан венец с датой: 18 сентября 1798 года. В прошлые столетия вёлся даже список исцелений от чудотворной иконы, сейчас он находится в Ярославском областном архиве.

Большевики не тронули икону Спасителя, а только сняли с неё богатую серебряную вызолоченную ризу весом 2 пуда 10 фунтов, когда в 1922 году прошла грабительская кампания «изъятия церковных ценностей». Вообще по сравнению с другими храмами Воскресенский собор не сильно пострадал в годы советской власти: убранство почти всё на своих местах, как в девятнадцатом веке, и богослужения никогда не прекращались, так что место это очень намоленное.

Именно здесь, в Воскресенском соборе, в нижнем зимнем храме перед огромной иконой «Всемилостивого Спаса» я впервые услышала об архимандрите Павле (Груздеве), и вдруг имена святых князей Бориса и Глеба, о. Иоанна Кронштадтского и Патриарха Тихона связались в живую цепочку, продолжением которой стало имя ярославского старца. Он родился на заре исполненного потрясений столетия и умер на самом его закате, вобрав в себя целую эпоху. Воспитанный в Мологском Афанасьевском монастыре, о. Павел был свидетелем разграбления и уничтожения родной обители, затопления целого края. Пройдя сквозь тюрьмы, лагеря и ссылки, он вернулся на мологскую землю, тридцать два года служил священником в селе Верхне-Никульское Некоузского района (бывший Мологский уезд), и лишь в возрасте далёко за восемьдесят переехал в Тутаев, где и жил на покое при Воскресенском соборе. Только вряд ли назовёшь покоем многолюдное паломничество, совершаемое к отцу Павлу по воскресным дням и в будни. Шли за утешением и благословением монахи и миряне, обращались за советом, как к великому старцу.

И даже в самых простых житейских воспоминаниях об отце Павле незримо присутствует иной масштаб, иное пространство.

«Напишем помолясь, да благословясь», — эти слова взяты из батюшкиной «Родословной».

Глава I. «Таинство странное вижу и преславное…»

— А у нас тут старец жил, — полушёпотом сказала мне служащая храма.

Мы стоим в сводчатых сумерках Воскресенского собора перед чудотворной иконой «Всемилостивого Спаса». Лик Спасителя дышит из-под слоя почерневшей олифы — тёплые потоки воздуха исходят от огромной иконы, колеблется пламя свечей. Когда батюшка Павел ещё служил в некоузской глубинке, взялся однажды владыка Никодим хлопотать за него перед местным уполномоченным по делам религий, чтобы перевели о. Павла Груздева в тутаевский Воскресенский собор, поближе к людям и к родным местам.

— Ты что? — схватился за голову уполномоченный. — Груздева? В Собор? Там Спаситель чудотворный, да Груздев — чудотворец, они обое-то дров наломают! Пускай Груздев живёт у себя в Никульском.

— Вот так и живу, — вздыхал о. Павел, вспоминая о хлопотах владыки Никодима. — Так и живу, так и юродствую. А уж теперь и конец приближается.

Отец Павел даже выбрал место для себя на кладбище у церкви Св. Троицы в Верхне-Никульском — рядом с могилами монахини Манефы из Мологского монастыря и бабы Ени (Евгении), жившей у него в доме как «блаженная Енюшка». Но Господь судил иначе: последние три с половиной года (с 29 июня 1992-го) «Груздев-чудотворец» жил в непосредственной близости к «Всемилостивому Спасу» — в маленьком одноэтажном домике при Воскресенском соборе. И чудотворный Спаситель взирал на гроб с телом почившего старца — похороны пришлись как раз на празднование Серафима Саровского, которого очень почитал о. Павел — 15 января 1996 года…

— Виделись мы в последний раз на Рождество, — вспоминает батюшкин духовный сын. — Так тяжело ему было… «Плохо тебе?» «Да, плохо, уже ни до чего…». А накануне такую песню пел, нигде и никогда я её не слышал — такая она трогательная и слова, что вот, мол, настало время, и я умираю. Как лебединая песня…

— А я вижу, что батюшка начинает угасать, — рассказывает другое духовное чадо. — Но думала, подлечат его в больнице. А он свою кончину предсказал — не мне, нет, мне нельзя было, у меня, когда батюшка умер, ноги отнялись, свет померк… Прихожу к нему в больницу, села, а он: «Дай-ка руку». Я говорю: «Батюшка, у меня руки с улицы ледяные». «Что уж я тебе, руку не нагрею!» Это уже было последнее… А руки у батюшки — как два пуховичка, настолько они мягкие, не объяснишь. Они не маленькие были, они маленькие сделались, когда потом открыли его в храме, пошли мы прощаться, а ручка у него длинная и маленькая, как у святых.

А перед тем как увезли о. Павла в больницу, батюшке одному он сказал: «Приедете вы в субботу-то (13 января), а я где буду?»

Незадолго до смерти — лежал уже отец Павел — спрашивает он священника из Норского: «А сколько мне годов-то с 10-го?» «Я думаю: он же с 11-го года рождения, а не с 10-го, — вспоминает этот батюшка. — Посчитал, говорю: 85. Он рассердился, крикнул: «Уходи!» И у порога вдогонку велит: «На похороны приходи!»

«Будете поминать меня тринадцатого», — сказал отец Павел ещё в Верхне-Никульском своей духовной дочери из Москвы.

«Положил мне руки на плечи, слегка придавил: «Молись за меня!» — говорит. И я поняла, что это уже последнее, прощается он со мной… Было это за три месяца до его смерти», — рассказывает старая батюшкина знакомая, она была близка к одному известному владыке, и о. Павел шутливо называл её «Ваша честь».

«Последний месяц было тяжело батюшке, гостей почти не принимал, — вспоминает настоятель Воскресенского собора. — Придём к нему — батюшка встанет, ужинает, беседует с нами. Всё лагерь вспоминал — что-нибудь запоёт, что-нибудь расскажет… Держался. Я приходил к нему накануне Рождества — поздравить. Батюшка был бодр, весел, пропел кондак:

Дева днесь Пресущественнаго раждает,

и земля вертеп Неприступному приносит.

Ангелы с пастырьми славословят,

волсви же со звездою путешествуют:

Нас бо ради родися Отроча младо,

Превечный Бог.

Я зашёл ещё в праздник. На второй день стало хуже ему, увезли в больницу…»

Лечащий врач всё удивлялся: «Сам я в Бога не верю, а как от отца Павла из палаты выйду, так своих варикозных ног не чувствую, такая лёгкость». А когда уже потерявшего сознание отца Павла поместили в реанимацию, то сутки выдались такие, что ни вызовов никуда не было, ни поступления больных. И молоденькие медсестры заходили в палату к отцу Павлу, чтобы, по их словам, «подышать свежим воздухом». Лежал 86-летний старец, а свежесть от него исходила необыкновенная. 12 января утром из больницы позвонили в Воскресенский собор, сказали, что батюшка плох… После службы настоятель собора о. Николай со вторым священником о. Сергием поехали в больницу — было 10.30 час. Батюшка тяжело дышал, иногда дыхание пропадало на какое-то время, отказали почки. Батюшку причастили — после причастия он успокоился — чуть позже пособоровали. Второй раз причастили о. Павла в час ночи 13-го января. А когда причастили его второй раз — батюшка был без сознания, но принял всё и проглотил — началось в палате такое благоухание, что даже кто и не верил в Бога, понимали, какое необыкновенное таинство совершается у них на глазах.

Наутро — было десять минут одиннадцатого, суббота 13 января — из больницы позвонили в храм и сказали, что батюшка умер … «А похороны были — никогда такого в Тутаеве не видели». Храм полон народу. Отпевали батюшку тридцать восемь священников и семь диаконов во главе с владыкой Михеем. Простой свежеструганный гроб, а в нем лежит батюшка, накрытый траурным покровом — и тело, и лицо — только руки в белых священнических поручах открыты и сложены на груди. Сколько работы они переделали на своём веку — самой простой и грубой, сколько благословений раздали, и вот оно, последнее целование… А от гроба такая свежесть исходит, «как в сосновом лесу». Кто-то сдерживает слезы, кто-то плачет открыто. Батюшку выносят из храма — впереди, утопая по колено в рыхлом снегу, иерей несёт большой деревянный крест.

Как надо мною совершили

обряд крещения святой,

тогда на грудь мне положили

мой милый крестик дорогой.

Он с той поры мне стал защитой,

он с той поры всегда со мной,

и на груди моей сокрытый,

всегда у сердца крестик мой.

Грудь от страдания ль стеснится,

дождусь ли радости какой,

душа к Всевышнему стремится,

и я целую крестик мой.

На милость Бога уповая

и с чувством веры и любви

нигде свой крестик не снимаю,

молюсь пред ним я и в пути.

Когда же дни мои прервутся,

пробьёт час смерти роковой,

навек глаза мои сомкнутся,

со мною будет крестик мой.

И на пути моём за гробом

светиться будет предо мной,

с крестом пойду пред вражьей силой,

мой крестик будет мне стеной…

День пасмурный, долог путь от Воскресенского собора через Волгу к Леонтьевскому кладбищу, где в тесной оградке — рядом с отцом и матерью — ждёт батюшку вырытая могилка. Плачет батюшкина келейница Марья Петровна, что ухаживала за ним много лет, но и вся в слезах не забывает дать команду при погребении, машет рукой: «Песня где?» Женские голоса начинают петь: «Вечная память, вечный покой…» Тополя возносят ветви к небу, а меж ветвей сидят тутаевские мальчишки. И вообще много детей, которых батюшка очень любил.

«Когда причащает ребят, всегда из алтаря или яблоко, или конфеты, или печенье вынесет, — вспоминают об отце Павле в Верхне-Никульском. — Или идёт по улице, ребятню подзадоривает: «Ну-ка, наперегонки! Раз, два и бегом до церкви!». И бегут с батюшкой, только пятки сверкают». А незадолго до смерти отца Павла приехала к нему в Тутаев паломница с пятилетней внучкой. Отец Павел тогда уже был совсем слепой, но видел каждого насквозь. «Я внучку дома тороплю: одевайся скорее, к батюшке поедем.» А она мне: «Я быстро оденусь, только ты дай мне за это большую зелёную грушу». — «Ладно, ладно, будет тебе груша». Приезжаем: «Благословите, батюшка, я с внучкой». Он ей руку на голову положил и кричит келейнице: «Марья, а принеси-ка нам большую зелёную грушу!» И откуда только груша-то взялась?»

«Весёлый был наш батюшка», — говорят о нём прихожане. И митрополит Московский и Коломенский Ювеналий отмечает ту же черту: «Отец Павел был очень жизнерадостный, несмотря на то, что время для священников было трудное… Он сохранил ту радость, которую может дать только вера в Бога. И действительно, он прожил такую жизнь, что только вера дала ему силы преодолеть и гонения, и лишения, и болезни, которые его посещали».

Вся жизнь христианина — путь в Небесное Отечество, в лоно Отца и Матери. Часто думал об этом о. Павел:

«Размышление инока. Плачу и рыдаю.

1. Где и как доживу и сколько проживу?

2. Какие будут старческие предсмертные болезни или, чего Боже сохрани, внезапная кончина?

3. Кто будет окружать при кончине, соборовать, читать отходную?

4. Что увижу при отшествии от мира сего? Каков будет исход? Чаша смертная какова будет?

5. Долго ли душа близ тела пребудет?

6. Во гробе, мантии ли похоронят и где?

7. Кто будет отпевать, будут ли певцы?

8. Как Бог поможет миновать страшные мытарства?

9. Что потом будет? Кто будет поминать?

Игумен Павел, 5-го января. 1970 год. 2 часа ночи».

Горячо и трепетно молился батюшка о своей кончине:

«Господи Иисусе Христе Боже наш, время жития моего сокращается, приближаюся ко вратам смерти. Боюсь и трепещу смертнаго часа, сего огненнаго крещения, ибо вельми грешон есмь. Сердце мое страшится ловления лукавых духов, ищущих моея погибели. Ужасает меня прохождение воздушных мытарств и праведный суд Твой, на нем же имам слово воздать о всех яже согреших в житии моем. Страшит мя оная неведомая страна, в ней же вселиши мя по преставлении от мира сего. Господи человеколюбие, не хотяй смерти грешника, но еже обратитися, живу быти ему, помилуй мя к Тебе обращающегося, сопричти мя ко избранному Твоему стаду, и сподоби улучити христианскую кончину живота моего, безболезненну, непостыдну, мирну. Се аз, многогрешный, прежде онаго смертнаго часа припадаю к Тебе с надеждою на Твоя спасительныя страдания и крестную смерть, приношу слезное покаяние о всех грехах и беззакониях моих, вольных и невольных, ведомых и неведомых, и молю Тя, яко блудный сын Отца чадолюбиваго, прости вся грехи и беззакония моя, и огнем Святаго Твоего Духа милостивно изжени, да не помянутся они при кончине живота моего. Прости, Господи, всякия обиды и огорчения, нанесенные мною ближним и знаемым моим. Помилуй, Господи, всех ненавидящих и обидящих мя, и сотворивших мне зло, да отыду от жития сего в мире со всеми людьми. Ей, Господи, утешение живота моего, даруй ми прочее время жития моего пребывати в чистоте и честнем жительстве, и скончати оное в мире и покаянии. Пред кончиною же, о Милосердный Господи, сподоби мя грешного прияти Пречистыя и Животворящая Тайны, святейшия Тело и Кровь Твою, да очищенный и освященный причастием сих небесных Таинств, возмогу срести последний смертный час бестрепетно. Да Тобою, Всеблагим Господем, coхраняем буду и ограждаем от всяких напастей и искушений. Всемогущею силою Твоею избави мя в оный час от нападения и насильства лукавых демонов, огради мя от них ополчением святых Твоих Ангел, о Всемогущий Создателю мой, подкрепи и умири тогда немощную душу мою предстателъством Пресвятыя Богородицы и Святых Твоих, сподоби мя мирно прейти воздушныя мытарства с твердою надеждой на Тя, Спасителя моего. Ей, Владыко Господи, не лиши меня Твоея богатыя милости и заступления, в страшный же час смертный приими душу мою в руце Твои и всели ю идеже присещает свет лица Твоего. Яко да и аз, многогрешный и недостойный, по милости Твоей сподоблюся в жизни будущей с Тобою, источником всякаго блага, возносити Тебе молитвы и славословия со всеми святыми во веки веков. Аминь».

Как спокойно, как умиротворённо лежит батюшка в своём последнем деревянном пристанище, словно в лёгкой лодочке, плывущей к иным берегам… Он один ведает тайну происходящего и видит до глубины то, что для нас — только тонкий поверхностный слой: почему снег так лилов, а крест так высок и черен, почему длинные гвозди так мягко наискосок входят в светлую крышку гроба, а желтые комья глины разбросаны так, что ранят глаза… Потом могилку приберут, и милосердный снежный покров уравняет её в правах с другими, но для осиротевших близких отца Павла эта могильная оградка всегда будет местом особым и молитвенным, и много сокрытых таинств ещё совершится здесь.

— До сих пор он с нами. Даже более того, — говорит его духовная дочь. — На сороковой день приехал к нам священник из Переславля, позвал на кладбище. А я заплакала: «Батюшка, мне не дойти, я еле с работы прихожу и сразу ложусь, у меня плохо с ногами». А он: «Пойдём да пойдём». И действительно, это чудо, сходили на могилку к батюшке и обратно, я даже не устала, не заметила, как дошла. И с того разу мне стало всё легче и легче, а я думала, что уже не оправлюсь…

В тёмные предрождественские вечера, когда писались эти строки, из батюшкиных рукописей пришло вдруг само собой стихотворение — словно весточка, оставленная о. Павлом о своей кончине. В течение всей жизни бережно собирал он духовную поэзию, сказания и предания, пословицы, поговорки, загадки, прибаутки — собирал по крупицам народную мудрость, которую и положил в основание своей веры. «Приедем к нему, — вспоминает один пожилой священник, — думаем, сейчас всю истину и правду расскажет. А он анекдот закатит или сказку какую…» Так и в стихотворении о смерти сельского священника словно предвидел батюшка свою кончину.

Смерть отца Захара

1

Полночь. Вьюга в поле воет и шумит,

в небольшом селенье все давно уж спит.

Улицы пустынны, около домов

целые сугробы наметает вновь.

Изредка далеко заунывный вой

раздается дико в тишине ночной.

Псы, его, заслышав, лай подымут вдруг

и опять замолкнут. Только снег вокруг,

словно пыль несётся, застилая свет,

заметая густо на дороге след.

Рано улеглося ныне спать село,

завтра день великий, праздник Рождество.

2

В стареньком домишке, что уж в землю врос

и стоял под кровом вековых берёз

по соседству с храмом — ветхим, как и он,

слабый огонёчек виден из окон.

Там горят лампады у святых икон,

и их тихим светом домик озарён.

Комнаты в нем малы, с низким потолком,

но во всем порядок, чистота кругом.

Целый ряд икон там во святом угле,

на накрытом тут же небольшом столе

книга в переплёте кожаном лежит,

рядом крест в оправе при огне блестит.

Свернут аккуратно близ епитрахиль,

и на нем сверкает золотая пыль.

На стене картинок виден целый ряд,

чинно по порядку все они висят.

Всё архиереи — вон из темноты

видны Филарета строгие черты.

Рядом Иннокентий, а за ним Платон

смотрит величаво, в думу погружён.

Тут же два монаха, вид монастыря,

да войны прошедшей два богатыря.

Старых два дивана, стол да стульев ряд

скромно все прижавшись, по стенам стоят.

Зеркало в простенке — больше для красы,

чем для туалета — да в углу часы

тикают сердито, вот уж сорок лет,

а им всё покоя и замены нет.

А давно пора бы! Сам отец Захар,

их хозяин, тоже очень, очень стар.

Ведь когда на место здесь он поступил,

то часы-то эти в первый год купил.

«Старые — мы стары», — маятник стучит,

«Верно, верно, верно», — во ответ урчит

на лежанке лёжа, толстый серый кот,

что годам своим он потерял и счёт.

3

В тесной боковушке, освященной чуть

светом от лампады, положа на грудь

высохшие руки, старичок лежал

на кроватке бедной, ночи он не спал.

Он и прежде мало сладких снов знавал,

а теперь к тому же сильно захворал.

Вот уж две недели с постели не встает,

видно, дело к смерти уж теперь идёт.

Он и не горюет, он свое отжил.

А вот горе — завтра он бы отслужил

Божью Литургию хоть в последний раз,

да нет силы… и из впалых глаз

покатились слезы… Завтра Рождество,

день святой, великий, людям торжество.

Завтра в храмах будут праздник все встречать,

Деву и Младенца в песнях величать.

Он же одинокий, старый и больной,

должен здесь валяться в праздник годовой.

И его любимый небольшой приход

в день такой без службы будет в этот год.

И вздохнул глубоко старый иерей,

в думы погрузился о судьбе своей.

Вспомнил, как бывало, праздник он встречал,

окружен друзьями, как счастлив бывал

он тогда, но это все давно прошло,

счастье улетело, будто не было.

Старый, позабытый, он один живет,

от родных далеко и один умрет.

Родственники! Сколько с ними было слез,

сколько горя, нужды он для них понес.

Как любил их сильно, всем им помогал,

а теперь под старость, знать, не нужен стал.

А желал бы сильно он их повидать

и, прощаясь с ними, многое сказать.

Умер бы в сознаньи, что родных рука —

не чужих, закроет очи старика.

Их к себе напрасно каждый день он ждет,

знать, и не дождётся, скоро смерть придет.

На дворе сильнее вьюга всё шумит,

оторвавшись, ставня хлопает, скрипит,

злобно ветер воет и в трубе гудит.

И отцу Захару сон на ум нейдет,

смутная тревога вдруг запала в грудь,

В памяти пронесся долгой жизни путь.

Боже мой! Как скоро жизнь моя прошла,

и итог свой страшный смерть уж подвела.

Страшно оглянуться на всю жизнь — она

разных злых деяний и грехов полна.

Добрых дел не видно, а ведь он же знал,

что к Тому вернётся, кто его создал,

что за всё отдаст он Господу ответ,

где же оправданья? У него их нет.

Жил, не помышляя о своём конце,

часто забывая о своём Творце.

Вспомнил он, что в жизни суетной своей

меньше он боялся Бога, чем людей.

Бог-то милосердный, всё потерпит Он,

легче ведь нарушить Божий-то закон,

чем мирской, ведь люди, как Господь, не ждут,

за проступок в здешней жизни воздадут.

И хоть суд людской-то больно тороплив,

да не так, как Божий, прост и справедлив.

Без суда, без следствий он всю жизнь прожил,

но зато пред Богом много нагрешил.

перед кем гордился, перед кем молчал…

Сильным поклонялся, как нужду имел,

грешников богатых обличать не смел.

Хоть по долгу должен был сие творить,

да ведь людям страшно правду говорить.

Обличи, попробуй, будешь без куска,

а семья на грех-то больно велика.

Пастырем примерным тут уж трудно быть,

ну и потакает, чтоб на хлеб добыть.

Правда, он приходом век доволен был

и нелицемерно прихожан любил.

Лишнего за требы он не вымогал

и чем мог, несчастным часто помогал.

Но в нужде, случалось, согрешал и он.

Раз кабатчик сельский скряга Агафон

на богатой вздумал сына обвенчать,

а тут надо было в город отправлять

сыновей в ученье, вот он и прижал

кулака и лишних пять целковых взял.

Да потом и сам-то деньгам был не рад,

приходил кабатчик в дом к нему сто крат.

Торговались каждый день они до слез,

сколько тут упрёков, сколько тут угроз

выслушать он должен был от кулака,

лишняя надбавка стала не сладка.

К высшему начальству жалобой грозил,

а владыка строгий в это время был.

Страху-то какого натерпелся он,

да спасибо, скоро сдался Агафон.

Он за всё служенье целых сорок лет,

как огня, боялся ябед и клевет.

Слава Богу, не был никогда судим,

и владыки были все довольны им.

Будет ли доволен им Владыка тот,

к коему с ответом скоро он пойдёт?

От души глубоко иерей вздохнул

и на образ Спаса с верою взглянул.

Освящен лампадой, лик Христа сиял

и с любовью кротко на него взирал.

— Боже мой, великий! — старец прошептал

и рукой дрожащей сам креститься стал. —

Согрешил я много, Боже, пред Тобой,

был не пастырь добрый, а наемник злой.

Раб был неключимый и за то Тобой

я сейчас наказан, Боже, Боже мой.

В день, когда Ты миру светом воссиял

и звезду с востока в знаменье послал,

в день, когда в восторге вся ликует тварь,

в день, когда родился Ты, мой Бог и Царь,

совершить служенье как желал бы я!

Но во всём пусть будет воля лишь Твоя.

Снова осенил он тут себя крестом

и забылся… Буря выла за окном.

4

Вдруг пронёсся гулко колокольный звон,

заглушая вьюги заунывный стон.

Встрепенувшись, слушать стал отец Захар —

мерно за ударом следовал удар.

Чудным переливом колокол звучал

и восторгом дивным душу наполнял.

Пел о чём-то чудном, пел про край иной,

там, где нет печали, суеты земной.

Чудодейной силой влёк к себе, манил,

про болезнь, про горе иерей забыл,

очарован звоном, и готов был он

поспешить тотчас же на чудесный звон.

«Где же это звонят? — думал иерей. —

Нет с подобным звоном здесь у нас церквей».

И пока с собою так он рассуждал,

с силою в окно вдруг кто-то постучал.

«Собирайся, отче, в церковь поскорей.

Слышишь звон? Приехал к нам архиерей».

И Захар в испуге тут метаться стал,

облачился в рясу, трость свою достал.

Вышел вон проворно, вьюга улеглась,

теплота, не холод, в воздухе лилась.

В тишине безмолвной колокол гудел,

звёздами весь яркий небосвод горел.

Месяц круторогий на краю небес

плавно опускался за соседний лес.

Яркими огнями храм его блистал,

кто же там владыку без меня встречал?

Как он мог приехать в столь нежданный час?

Много беспорядка он найдёт у нас.

Две недели в храме сам я не бывал,

знать, должно, владыка как-нибудь узнал,

что я стар, негоден, не могу служить

и меня от места хочет отрешить.

Так, идя ко храму, думал иерей.

«Ничего, не бойся, добр архиерей, —

кто-то близ незримый старца утешал. —

Кто на Божьей ниве устали не знал,

был доволен малым, сроду не роптал,

кто трудом и горем был обременён,

тем места благие назначает Он».

Вот взошёл, смущенный, в освещенный храм.

Где ж Преосвященный? Пусто было там,

тихо лишь горели свечи у икон,

фимиам дымился, и со всех сторон,

как живые, лики строгие святых

на него глядели — много было их,

а из отворенных настежь царских врат

свет сиял чудесный, ослепляя взгляд.

И взойти в алтарь уж старец не посмел,

сердце страхом сжалось, ум оцепенел.

Кто там за престолом, светом весь облит,

с книгою разгнутой во руке стоит?

И слова горели в книге той огнём,

иерей прочёл их: сердце сразу в нем

радостно забилось, он теперь понял,

кто такой Владыка перед ним стоял.

Это Он великий, сам Архиерей,

кто обременённых скорбию людей

и понесших в жизни тяжкий трудный гнёт

на покой любовно всех к себе зовёт.

Обещает бремя благо и легко,

страх, сомненье, скорби, все вдруг далеко

где-то осталися, перед ним в виду

новый мир открылся… Господи, иду!!!

Радостно и громко иерей вскричал…

В комнате давно уж белый день настал,

солнышко сияет ярко сквозь окно,

но отцу Захару было всё равно.

Он лежал спокойный, тих и недвижим,

для него мир этот был уже чужим.

Приведи, Господи, и мне такожде.

Игумен Павел, 1\14 марта 1980 г.

Такой просьбой завершил отец Павел это стихотворение.

Он почил в рождественскую неделю 1996 года — в ночь на отдание праздника Рождества Христова 13 января — и тайну, невидимую нашему земному взору, как будто открыл заранее в старой своей тетрадке…

«Что я тебе, руку не согрею!» — как часто слышатся мне эти последние полушутливые — полу-пророческие слова умирающего старца, обращенные теперь уж не только к близким и знакомым, но ко всем, кто ищет истинной тёплой веры. «Где родился, там и пригодился, — говаривал отец Павел — а умру, от вас не уйду». И все, кто любят и помнят о. Павла, до сих пор ощущают его близкое присутствие. «Сейчас такие проблемы и дома, и на работе, а сходишь к батюшке, помолишься, всё разрешается. Живёшь — не к кому голову приклонить, а с могилки уходить не хочется…» Так и я, бросая повседневные дела, ухожу в рукопись об отце Павле — «свежим воздухом подышать»…

«Приведи, Господи, и мне такожде.» Если Господь исполнил просьбу о. Павла даже в том, что именно на Рождество взял его в небесные обители, то верится, что и все таинство перехода от земли на небо совершилось «такожде».

Вот то-то настанет мой праздник,

последний и первый мой пир.

Душа моя радостно взглянет

на здешний покинутый мир.

Обмоют меня и причешут

заботливо нежной рукой,

и в нову одежду оденут,

как гостя на праздник большой.

При громком торжественном пеньи,

при блеске свечей восковых,

в глубоком и важном молчаньи

я встречу друзей и родных.

Друзья мне поклонятся низко,

без страха ко мне подойдут,

чело непритворным лобзаньем

последним и первым почтут.

Когда же вдоль улицы шумной

все будут идти и рыдать,

одетый парчой небогатой,

я буду спокойно лежать.

Пускай с торжеством опускают

в могилу безжизненный труп,

что мне этот мир беспокойный:

в нем вечного счастия нет.

Вторая моя встреча с о. Павлом произошла тоже в Рождественские дни — как раз накануне годины его смерти. Помню всё как сейчас.

В первых числах нового 1997 года в редакцию газеты, где я работала, пришло письмо из пос. Октябрь Некоузского района. Писала мать-одиночка с двумя детьми — работы нет, бывший муж не помогает, голодаем. Редактор дал задание — ехать в командировку. А где это? — в Ярославле я всего-то год. Глянув на карту области, обомлела: глухомань, бездорожье. Как добираться, где ночевать? Мне подсказали позвонить в Некоузскую администрацию, попросить машину. Я связалась с отделом социальной защиты населения — договорились, что в посёлок Октябрь поедем вместе с заведующей соц. отделом, звали её Людмилой Дмитриевной.

Девятого января утром отправились в путь. В Некоузе завернули в магазин, чтобы купить продуктов — не с пустыми же руками ехать. Да ещё ведь Рождество! И так мне захотелось купить конфет — набрала я и этих, и тех — а тут вдруг Людмила Дмитриевна и говорит: «У нас в Верхне-Никульском отец Павел всё детей конфетами угощал».

— Отец Павел? В Верхне-Никульском? Так это где-то здесь? Рядом?

— На машине минут десять ехать. Мы у него детей крестили. Выйдет на крыльцо, руки полные конфет, и все дорогие — «Трюфеля», «Мишка на Севере», угощает ребятишек, а те к нему так и липнут!

— А я ведь об отце Павле писала, мне о нём в Воскресенском соборе рассказывали. Только не знала, что Верхне-Никульское у вас рядом. На днях година будет отцу Павлу, дайте мне машину съездить к нему — туда, где батюшка жил.

С этой поездки в Верхне-Никульское словно примагнитило меня к отцу Павлу… Какое Рождество!

«…Таинство странное вижу и преславное: небо, вертеп; престол Херувимский, Деву; ясли, вместилище, в них же возлеже невместимый Христос Бог, Его же воспевающе величаем…»

По дороге молчаливый до сих пор шофёр Саша рассказывает, как время от времени районное начальство заворачивало его машину «к батюшке». «Поедем, перемолвиться надо», — и Саша везёт к отцу Павлу начальника местной милиции. «А, Васька приехал! — кричит батюшка. — Ну, заходи, заходи». А сам босиком стоит. «Он, как ни выйдет, всё босой, как крестьянские дети у Некрасова, штанины до колен закатаны, даже по снегу так ходил в тридцатиградусный мороз».

В этот день, а именно — в пятницу 10 января 1997 года, всё утро в Некоузе валил хлопьями снег, а как только мы тронулись в путь, небо разъяснилось до ослепительной синевы, так что издалека мы увидали высокие купола Троицкого храма. До чего же место благодатное! Накануне, накручивая десятки километров, пробирались мы под низким свинцовым небом через какие-то топи-болота, еловые леса, а здесь простор холмистый, сосны, речное раздолье, снежным покрывалом укрытое. И место столь чистое, что, по словам шофера, даже комаров летом не бывает («Не то что в наших ельниках, пойдешь за клюквой, так тебя самого сожрут»). Народ-то давно приметил эту хвойно-лиственную разницу и пословицу соответствующую сложил, словно про здешние места: «В берёзовом лесу веселиться, в сосновом лесу Богу молиться, в еловом лесу — удавиться». Так вот где батюшка Богу молился!

Позднее, когда в руки мои попали тетради отца Павла, куда четким каллиграфическим почерком — буковка к буковке, и каждая отдельно, записывал он акафисты и молитвы, которых в советское время не найти было и днём с огнём — писал батюшка по старой орфографии с ъ и ѣ — исключительно чернилами и ученическими перьями — то помню, прочитав необыкновенный, исполненный удивительной поэзии «Акафист Благодарственный Господу Богу», я вспомнила именно тот наш приезд в Верхне-Никульское. Как будто сам отец Павел сочинил строки, при чтении которых перед мысленным моим взором возник тот зимний — в Верхне-Никульском — пейзаж:

«Что есть моя хвала перед Тобою? Аз не слышах пение херувимов — сие удел высоких душ, но аз вем, Господи, како хвалит тебя природа, аз созерцал зимой, како в лунном безмолвии вся земля молилась Тебе, облеченная в белую ризу и сияя алмазами снега. Аз видех, како радовалось о Тебе восходящее солнце, и хоры птиц гремели Тебе славу. Аз слышах, како таинственно о Тебе шумит лес, поют ветры, журчат воды; како проповедуют о Тебе хоры светил небесных: Солнце, Луна и вся звезды света своим стройным движением, в бесконечном небесном пространстве! Что сия хвала моя? Природа послушна Тебе, аз же нет, но Господи мой, Господи, дóндеже живу и вижу Твою любовь и милосердие, дерзаю молиться и взывать: Слава Тебе, показавшему нам свет».

«Труженик», — первым словом говорят мне об отце Павле верхне-никульские старушки.

«Тридцать два года прослужил как один денёк, наш батюшка и всё для храма старался! Сколько после него добра осталось: и железо, и стекло, и гвозди, и краски. Церковь всегда была полна народу. И днём, и ночью служил он требы, никому не отказывал. Среди сна разбудят его, он встанет и в храм пойдёт. А народу к нему приезжало! Толпами. Вон там, в сторожке, бывало, битком набито. Откуда только ни ехали! И с Валаама, и с Москвы, и с Украины, не говоря о местных. Только бы совет от батюшки получить».

«Через слово у него шутки-прибаутки. Готовит гостям еду, а сам приговаривает: «Повар-кок, начинка — плешь, привскакивай да ешь». Всё вспоминал, как мама звала его «дрыбаник», то есть дрыбался он во всём руками. Ой, чудак! Даже сам с Марьей просвиры пёк. Я работала в рыбпункте, так он придёт с шестихинским отцом Мефодием и, чтобы нас рассмешить, то одно завернёт, то другое. Пришёл пароход с Рыбинска, забрался он на самый верх, перекрестил оттуда «старую калошу» и кричит рыбакам: «Ну, ребята, проплаваете, не утопнете! Говно не тонет!» Где батюшка — там смех на всё село».

«Может быть, грубоват он был по-сельски, но никого не обидел», — сказал мне в тот первый мой приезд в Верхне-Никульское хирург из Борковской больницы Анатолий Карпович Мусихин. Несколько раз он оперировал батюшку, дружба их продолжалась много лет. В доме о. Павла он был завсегдатаем — придёт, чайник поставит, хозяйничает. Батюшка всем говорил, что с «Мусиным отцом» он сидел в лагерях. Отец у Анатолия Карповича действительно был репрессирован, но в одном лагере с батюшкой не сидел — это то, что называется «лагерное братство». Какая разница — в одном лагере или в разных…

Всё было удивительно в тот день, запала в память и эта встреча с Анатолием Карповичем в Борковской больнице, куда мы приехали из Верхне-Никульского буквально на полчаса. Сестра в приемном покое вызвала нам хирурга Мусихина, вышел румяный жизнерадостный человек в белом халате и докторском колпаке. С первых минут разговора возникло какое-то доверие — как само собой разумеющееся воспринял Анатолий Карпович то, что к нему в больницу среди рабочего дня нагрянул корреспондент из Ярославля с просьбой рассказать об отце Павле.

«Редкой души человек! Приходилось встречаться с другими священниками, но он особый… Каждый приходил к нему со своей болью, и он не расспрашивал, кто и откуда. Щедрость такая — всем помогал…

Мы познакомились в 1978 году, — вспоминает Анатолий Карпович, — когда я сюда приехал. Отец Павел глуховат, голос громкий, кричит: «У вас тут врач новый, покажите мне его». Я смотрю — мужчина лет шестидесяти, с бородой. Он так встал: «Ну-ка проверь меня, что болит». Через плечи ленточка чёрная — что-то монашеское — крест. Проверил я его: «Вы здоровы». Через два года поступил к нам — камни в желчном, я прооперировал. Это было в 1980-м. Несколько операций ему делал. Последний раз, когда оперировал почечную грыжу, захожу через полтора-два часа — а больного-то и нет…»

Даже в тяжелые дни болезни отец Павел не терял ни живости своего характера, ни чувства юмора, так что приходили к нему в больничную палату с утешением, а «он сам всех утешал». «Прихожан ходило как в Мавзолей, я вынужден был просить, чтобы не всех пускали», — пишет он из Борковской больницы родным в Тутаев. «Посещаемость триста процентная, но не пускают, старухи ревят, а соседние попы радуются», — это из другого письма. «Шлю привет! 3-го лёг в стационар, 5-го делали операцию оба хирурга — не усыпляли, но обезболили. 7 швов, завтра половину снимут. Каждый день 4 укола: один в вену и 3 в ж…у, да пусть колют, ведь на ж… е-то не репу сеять…»

Вспоминая отца Павла, то смеемся мы с Анатолием Карповичем, то вдруг слезы выступают на глазах у врача: — В Тутаеве его прооперировали, трубочку поставили… Приехали мы его навестить, помыли в ванной. А он встал и запел: «У церкви стояла карета…»

Эх, Анатолий Карпович… Через три дня мы встретимся в Тутаеве на године о. Павла 13 января, а 9 сентября того же 1997 года Анатолий Карпович Мусихин погибнет в своём автомобиле — несчастный случай… Как- то сказал он батюшке: «Я, отец Павел, себе машину куплю». «Ты сначала себе гроб купи и в гараж поставь, а потом машину!» — закричал на него отец Павел. Очень он любил Анатолия Карповича и звал его «Толянушко». Похоронили батюшкиного врача на кладбище в Верх- не-Никульском рядом с дорогими о. Павлу могилами монахини Манефы из Мологского Афанасьевского монастыря и бабы Ени (девицы Евгении, как поминают её в церкви, она жила у о. Павла несколько лет, до самой своей кончины — Енюха, Енюшка, отец Павел сравнивал её с блаженной Пашей Саровской).

Батюшка и себе присмотрел участок земли для упокоения рядом с Манефой и Енюшкой — очень там красиво, место возвышенное, открывается вид на залив, где река Сутка впадает в Ильдь и обе текут в Волгу, и кладбищенские ивы здесь растут могучие, их в Верхне-Никульском называют по-местному «брят», «бредина».

«Мы вас, батюшка, у церкви похороним», — предлагали о. Павлу, когда заходила речь о последнем пристанище. «Чтобы по мне тракторы ездили?» — отвечал отец Павел. «И прав оказался», — говорит сейчас настоятель Троицкого храма (он третий священник после отца Павла, а Троицкая церковь ремонтируется, и трактора действительно ездят у самого храма…). Место упокоения нашёл батюшка рядом с родными, отцом и матерью, на Леонтьевском кладбище Тутаева, а любимый им Анатолий Карпович покоится недалеко от присмотренного батюшкой для себя места. Да будет ему земля пухом, а душе его — вечный покой в горних обителях… Тот день 10 января 1997 года до сих пор кажется мне рождественским чудом: ослепительное сияние солнца и снега, струящиеся потоки воздуха над зимним простором, белая церковка в белых снегах, белый батюшкин домик… «Отец Павел — загадка», — говорят сейчас в Верхне-Никульском. Где истоки этой загадки и корни этой тайны? Не в древней ли земле, ушедшей под воды рукотворного Рыбинского моря, на берегу которого почти тридцать лет и три года возносил молитвы Богу, юродствовал, шутил и смеялся, садил огород и ходил по грибы мологский переселенец, бывший узник Вятлага, «арестант матерый и монах бывалый», как говорил о себе отец Павел?

Глава II. Родословный корень Груздевых, в старые годы Терёхиных, происходивших из деревни Большой Борок Ярославской губернии Мологского уезда Боронишинской волости

Если посмотреть на старую карту Мологского уезда, то видно, как река Молога делает изгиб при подходе к городу, то, что мологжане называют «дать колено», или «дать кулигу». Кулига — слово старинное, в Новгородской и Костромской областях, так же как и в Ярославской, обозначало местность, расположенную внутри этого колена. В Вятской губернии кулигой называли починок, выселок или деревню в лесу, так что выражение «у чёрта на кулижках», т. е. неведомо где, очень далеко, как раз и пошло от слова «кулига».

Отец Павел, будучи шесть лет заключенным Вятлага, конечно, не мог не знать вятского значения слова «кулига». Не раз, должно быть, вспоминалась ему и родная Кулига — это уже собственное название местности внутри Мологского колена, которое оканчивалось у Афанасьевского монастыря, а к северу от него одна за одной шли кулигские деревни, начиная с Подмонастырской Слободы и Большого Борка, где родился отец Павел, и заканчивая деревней Чернятино, за которой тянулось вдоль реки Мологи Конское озеро.

Деревня Большой Борок находилась в двух верстах от монастыря на речке Уймице (по-старому — Ульмице). И Большой Борок, и соседние с ним деревни Малый Борок, Новосёлки и Бортница имеют историю в несколько столетий, тесно связанную с Мологским Афанасьевским монастырём. Перепись начала нашего века насчитывает в Большом Борке 58 семейств, из них Бабушкиных — 13, Усановых— 11, Земсковых— 5, Нориновых и Рябковых — по 4. Как пишет отец Павел: «Когда-то в деревне Большой Борок проживал крестьянин Терентий (Тереха), на что указывает то, что в деревне Большой Борок до коллективизации был Терехин десяток, как-то: Усанов десяток, Бабушкин и так далее. У этого Терентия был сын Алексей, у которого была кривая супруга Фекла Карповна». Так начинается батюшкина родословная — «Родословный корень Груздевых, в старые годы Терехиных, происходивших из деревни Большой Борок Ярославской губернии Мологского уезда Боронишинской волости».

Я пытаюсь представить себе этот кусочек Мологской земли — Кулигу, обрамленную с северо-востока рекой Мологой, а с запада — старинным Череповецким трактом, густо населённую деревнями, богатую лугами и лесами, причем во время весеннего разлива почти вся Кулига покрывалась водой, так что только Афанасьевский монастырь, стоявший на возвышенном месте, да Подмонастырская Слобода оставались свободными от весенних вод, в то время как от деревни к деревне плавали на лодках и на плотах. Весной в ожидании большой воды жители деревень дежурили по ночам, скотину заранее переводили на поветь, выбирали картошку из высокого подвала, закрепляли заборами сараи. Что интересно: иной дом затопит наполовину — один край в воде, а другой на земле, так что лазали через окошко. Вода стояла с неделю, а потом быстро сходила. Смотришь — заливной луг, на нем едут в лодке, и вдруг — аух! — лодка на мели, а вода сошла, тут же и рыба бьет хвостом. Сразу сухо, так что никаких калош ни у кого сроду не бывало. А земля-то заливная такая богатая, что «картошку не тяпками подсыпали, бывало, а руками! Вот какая земля».

Мологский Афанасьевский монастырь, от которого, собственно, и начиналась Кулига, стоял, как уже было сказано, на возвышенном месте к северо-востоку от города Мологи. С восточной его стороны протекала река Молога, впадающая в Волгу версты через две, далеко за Волгою и Мологою простирались обширные луга. С западной стороны прилегали к монастырю поля и луга, за которыми шёл густой высокий лес. У стен Мологского Афанасьевского монастыря начиналась Подмонастырская Слобода, а далее дорога шла между овсяных полей в деревню Большой Борок, где в начале века имелись две мелочные лавки, кузница, а также маслодельное заведение. По соседству с Большим Борком находилась деревня Новосёлки, откуда родом мать о. Павла — Александра Николаевна, урождённая Солнцева. После коллективизации в Новосёлках разместился Кулигский сельский Совет. За д. Новосёлки дорога поворачивала налево вдоль речки Уймицы, которая извиваясь, пересекала Кулигу и вливалась в реку Мологу около стен Афанасьевского монастыря.

«Живописные луга долины Уймицы были богаты щавелем, диким луком, а по весне сладкими опестышами, — пишет в своих воспоминаниях уроженец Кулиги Г.И. Корсаков. — Среди лугов за Уймицей находилось несколько небольших, богатых рыбой и чистейших озёр. (…) За мостом дорога шла вдоль изгороди, за которой на пригорке стояли дома Старой Бортницы. Можно было раздвинуть жерди, пройти по тропинке мимо колодезного журавля и увидеть уходящую вправо улицу. Из-за берез, рябин и черемух смотрели избы глазами-окнами на дорогу, на заливной луг перед рекой Мологой и темнеющей вдали ивовый тальник на острове р. Мологи. Окна с резными наличниками возвышались далеко от земли. Почти все дома были покрыты дранкой, а длинные дворовые пристройки — чаще всего ржаной соломой. Неказистый частокол или заросли боярышника отделяли усадебные участки от улицы. Между домами кое-где виднелись трубы бань».

Кулигские деревни тесно располагались вблизи монастыря, внутри кулигского «коленца», так что жители этих деревень роднились друг с другом, как мы видим и в «Родословной» Груздевых. Прадед о. Павла Алексей Терентьич с «супругой Феклой Карповной» имели шестерых детей — «два сына и четыре дочери: первый сын был Иосиф (Осип) Алексеевич, который женился на Александре Васильевне из деревни Старое Верховье». Эта деревня находилась недалеко от самого крупного селения Кулиги — Замошье. В Старом Верховье до революции насчитывалось 73 дома. Иван Осипович, сын Иосифа Алексеевича, был женат «на девице из Боронишинского прихода Александре», у них родились двое детей — Николай и Мария. «Иван Осипович был рыбак, как-то зимой поехал на реку Мологу ловить рыбу и при спуске с горы напоролся на пешню, отчего и умер. Жена его Александра перебралась к родственникам в Питер, а там Бог знает, что с ней стало, ведь Питер-то большая деревня».

Кроме сына Ивана, у Осипа Алексеевича и Александры Васильевны («Вавилихи», что из Старого Верховья) были дочери Анна, Александра (по прозвищу «Краля») и Евдокия. О них о. Павел пишет:

«Анна Осиповна замуж не выходила, прожила всю жизнь в труде да молитве в Мологе, у купца Блатова горнишной, а потом взяла и мать Вавилиху к себе. Обе похоронены на кладбище г. Мологи.

Александра Осиповна (Краля) была выдана в замужество в деревню Новое Верховье за некоего Павла, а происхождение его не знаю. Кто у них были дети? Не знаю.

Евдокия Осиповна вышла в замужество в деревню Замошье за Николая Алексеевича Власова (Пашина). Был у них сын Александр, работал в торговой сети, вроде были и другие, но помню плохо.

Сам Осип Алексеич был с одной рукой, а вторую оторвало на мельнице в Рыбне у Годунова, где он работал крупчатником. Избенка была капельная, два окна на юг и два на восток и крыта соломой. В огороде в самом центре росла огромная рябина и всё глушила своей тенью».

От Старого до Нового Верховья примерно с версту. Дети со всех деревень, кроме Большого Борка и Подмонастырской Слободы, ходили на учебу в Замошье, где в 1892 году открылась двухклассная школа на пять отделений, здесь работали четыре учителя и священник. А из Большого Борка и Подмонастырской Слободы дети обучались в Афанасьевской церковно-приходской школе. Там учился и о. Павел. Одноэтажная, деревянная, широкая, выкрашенная в красивый сиреневый цвет, школа напоминала сказочный домик. В ней было всего два класса, а о. Павел и вовсе проучился один год. Афанасьевская церковно-приходская школа находилась рядом с монастырем, тут же за высокой оградой располагалось монастырское кладбище, где росли кедры, так что во время перемен мальчишки лазали за ограду и рвали кедровые шишки.

В Мологском Афанасьевском монастыре жила родная сестра бабушки о. Павла, в монашестве Евстолия, которая была старшей на скотном дворе. Самих же деда и бабку о. Павел описывает так: «Второй сын Алексея Терентича был Иван Алексеевич Груздев. Старичок среднего роста, небольшая русая борода, проницательные карие глаза и неизменная трубка-носогрейка. Волосы подстрижены под горшок, старенькие русские сапоги, плохонькой пиджак и старый картуз и с утра до ночи работа да забота. Земли было один надел, а семья — два сына, четыре дочери, мать-старуха, сестра девка-негуляха да самих двое, а урожаю 2 мешка ржи, 4 — овса, 2 пуда льнянова семя, 20–25 мешков картошки, 8 ведер серой капусты да 2–3 ведра белой, пудов 200–250 сена, на дворе корова, лошади не бывало. Вот это всё, что давал надел земли на семью из 10 человек и приходилося уходить на заработки на сторону. Летом Иван Алексеич работал в Рыбне, на «Туерах», это такое водное судно, которое передвигалось при помощи цепи, лежавшей на дне реки, а маршрут их был с Рыбны по Волге до Копава, а по р. Шексне до Карпунина.

Какую работу дедко выполнял на туерах, я не помню, но хорошо помню, как бабушка брала меня с собой, когда она ездила из Кулиги к нему за получкой. Зиму дедко работал в Мологском Афанасьевском монастыре — по хозяйству, чинил конскую сбрую, инвентарь, заготовлял дрова и выполнял другие работы, за что получал приличное жалованье, на которое содержал свою семью. Иван Алексеевич Груздев умер 30 марта 1920 года, похоронен на приходском кладбище Афанасьевского монастыря.

Супруга его была Мария Фоминишна, урожденка Петрова из деревни Новое Верховье. Это была плотная, физически развитая женщина, от природы процентов на 40 глухая, с бородавкой на левой щеке. Жизнь проходила — работа да забота, лето в поле, зима — пряла, ткала, внучат подымала. Померла бабка в деревне Борок в 30-х годах и похоронена на городском кладбище г. Мологи».

«Работа да забота» — вот главное, что запомнилось о. Павлу. Кулигские крестьяне трудились до седьмого пота, но урожаю едва хватало до весны: несмотря на богатые почвы здешнего междуречья, земли было мало, на квадратный километр сельхозугодий по переписи 1917 года в Боронишинской волости приходилось 107 человек (для сравнения, в Голландии с ее интенсивной технологией в те же годы было 80 человек на кв. километр). Поэтому искали заработка на стороне, многие кулигские крестьяне-отходники работали в Мологе и Рыбинске — на извозе, в судоходстве (как Иван Алексеевич Груздев) или на лесопильных заводах. А женщины — «лето — в поле, зима — пряли, ткали…»

Почти каждая семья выращивала лен. Его обмолачивали и семена отправляли на маслобойню. Маслобойня была в Мологе, а после революции и в деревне Новоселки открылась «Маслобойня общества потребителей». Как привезут это масло льняное в глиняных кувшинах — а оно такое душистое! «Два пуда льнянова семя», — рачительно перечисляет о. Павел. Из «льняного семя» получали масло и дуранду (прессованный жмых), а из льняной соломы вычесывали кудель, из которой пряли пряжу. Бабушка Марья Фоминишна была большая мастерица. Солому били на мялках так, что со стебля отлетала костига — крепкая коричневая оболочка. Длинное льняное волокно трепали, и оно становилось как шелковое. В долгие зимние вечера пряли пряжу. С веретен пряжу перематывали в моты, затем распетливали на воробы («глаза как на воробах», т. е. так и ходят кругом), навивали на вьюшки, с них — на шпульки, затем — в челнок, для тканья. Как начинается Великий пост, берутся ткать. Для выделки льняного полотна служил огромный деревянный ткацкий станок, причем разборный. Если его собрать, то он занимал пол-избы. Двоюродная сестра о. Павла Татьяна Васильевна Осипенко (урожденная Кузнецова), крестным ее отцом был Александр Иванович Груздев, он же брат ее матери Александры Ивановны, вспоминала, как обе ее бабушки — и Марья Фоминишна по матери, и Аграфена Александровна по отцу — ткали в Великий пост. Вытканный новый холст назывался «новина». «Успевали наткать и выбелить на насту эти новины. Как солнце начинает припекать — так образуется наст, а снег-то раньше чистый был, без нынешней копоти. У нас всё чистое было — земля, рыба, леса».

«Вот тебе, матушка весна, новая новина», — говорили, расстилая холсты. Новиной назывался и первый урожай в году, первое зерно, «поехали попы новину собирать», — т. е. по обычаю с крестьян. «Не отсыпав попу новины, хлеба не продавай». «Есть новина (новый холст), так попу посылай». Крестьянские пословицы и поговорки показывают отношение земледельцев к духовным лицам: оно одновременно и уважительное, и ироничное. «Летела муха-горюха, да дунула в ухо стару старику за нову новину». Как все эти прибаутки напоминают о. Павла! Так он оттуда и есть родом… А какие песни пели — и за работой, и в праздники! Голоса у всех Груздевых были отменные. Как соберутся на именины — и дедовья, и братовья, и бабки, и тетки — запоют старинные песни. А потом и в пляс пустятся. «Тётя Саня (мать о. Павла) как пойдет, бывало, плясать — по одной пятке стукнет, по другой стукнет! Простые ведь, деревенские…»

«Два мешка ржи и четыре — овса» — зерновых получали очень мало. Вешние воды заливали поля, поэтому озимые (рожь) сеяли только на высоких местах, да и яровые (овес и ячмень) не всегда давали урожай.

Дед и бабка о. Павла хоть и жили бедно большим семейством на одном земельном наделе, но не голодали — была картошка, была корова-кормилица, и сена накашивали 200–250 пудов. А лугопастбищные травы Кулиги славились далеко за пределами мологского края. Кормил и кулигский лес. За грибами, «за солониной», ездили на лошадях с огромными гумёнными корзинами. Так же и за клюквой, которой здесь за день набирали целый воз. Ходили и за вёшницей, т. е. за весенней клюквой — она из-под снега особенно вкусная, крупная, темная. «Сделают котомки с веревкой — как рюкзаки за спиной. Еще и корзинки брали. Котомку на елочку повесим, ягоду собираем». А по бруснику ходили — «одну корзину волоком и маленькие еще корзиночки. Большую-то ставим, а маленькие насыпаем.

Так места негде ступить, всё красно. Леса богатые — сосны словно свечки». Вот только сахару не на что было купить. Так бабушка Марья Фоминишна бруснику парила в глиняных корчагах, зальет водой — и задвинет в печь. Печи были огромадные, русские, рабочие, спали на них по пять-шесть человек — всей семьей.

И стоит потом брусника хоть год, хоть два — ничего ей не делалось.

В Кулиге особенно любили плести для всех этих лесных дел разные корзины, тем более что ивняка по берегам рек и ручьев было более чем достаточно. Заготавливали прутья ивы осенью и зимой, когда древесина прочная, гибкая, эластичная. И плели корзины прямо дома — «бывало, на пол то не ступишь от прута». И корзины сами плели, и горшки делали, и телеги, и сани, и лапти. «У этих тружеников, — пишет о. Павел про своих деда и бабку, — было шесть человек детей: дочь Ольга, сын Александр, дочь Александра, сын Иван, Елизавета и дочь Анна, были еще дети, которые умерли в детском возрасте».

Первая дочь Груздевых Ольга, окончив один класс начальной школы, ушла «на постоянное жительство в Мологский Афанасьевский монастырь, где жили две родные тетки — монахиня Евстолия и инокиня Елена Петровы». Как и бабушка Марья Фоминишна, урожденная Петрова, «от природы процентов на 40 глухая», ее сестры были глуховаты с рождения и ушли в монастырь. Наследственная груздевская глуховатость передалась отчасти и о. Павлу, но в таком интересном виде: «Он глуховат был иной раз, когда не надо. А когда надо — так все слышит». Ольга Груздева была определена в монастыре в живописное училище, где уроки рисования преподавал «профессор живописи Нестор Антоныч Жуков. Рисование послушница Ольга усвоила прекрасно, ею были написаны в церковь Архистратига Михаила на Даче иконы — местная Спаситель и Распятье». Дача — это филиал монастыря в 12-ти верстах, где была построена в конце XIX века однопрестольная церковь Михаила Архангела и несколько жилых деревянных домов.

Отец Павел высоко ценил художественный талант своей родной тетки, вообще очень любил Ольгу, ласково называл ее «кока». Но «кока» — это не прозвище, на которые о. Павел был большой выдумщик. По-кулигски «кока» значит или крестная, или просто тетя. «Все они у нас «кока» — так уж принято было, — вспоминает батюшкина сестра. — «Кока Нюша» — Анна Ивановна Груздева, «кока Саня» — так отец Павел мою маму звал. Тетка Ольга и меня брала в монастырь, чтобы подкормить, а то у нас очень бедно было».

Род Груздевых вообще удивительно одарен по художественной части: иконопиской была инокиня Елена (Петрова), инокиня Ольга (Груздева), младший брат о. Павла Алексей Александрович тоже стал художником. То ли в самих мологских местах было ярко выраженное живописное начало — из соседней Подмонастырской Слободы из крестьянского сословия вышел известный художник-маринист Л. Д. Блинов, выходцами из Мологского уезда были и знаменитые братья Солнцевы, Федор и Егор, тоже из крепостных; то ли творческая народная стихия порождала такие таланты, но художественная одаренность чувствуется в каждом слове о. Павла — он был, что называется, художником в душе. А исписанные сверху донизу стихами страницы батюшкиных рукописей? А сама его с виду простая речь, где каждое слово — образ, да не в бровь, а в глаз? Всё это оттуда, из Мологи. «Приедешь к ним — и Леша рисует, и Панушка. Он с детства только попов рисовал — из головы. Священником хотел стать», — говорит батюшкина двоюродная сестра.

Прекрасные работы Ольги Груздевой, о которых вспоминает о. Павел — «это две картины — вид монастыря с западной стороны, вышитый бисером, и вторая — изображение преподобного Серафима, кормящего медведя, картина была вышита цветным шелком. При игумении Иннокентии инокиня Ольга была удостоена пострижения в рясофор, в коем звании померла 4-го сентября старого стиля 1926 года, похоронена на монастырском кладбище рядом с теткой — монахиней Евстолией».

Александр Иванович Груздев был младше своей сестры Ольги на четыре года. Он родился в 1888 году и, как пишет о. Павел, «по окончании трех классов церковноприходской школы был направлен родителями в Рыбинск в лавку к некоему Адреянову, который торговал дрожжами, но непосильный детский труд и бесчеловечное обращение хозяев вынудили его пяшком бежать в Мологу и, не заходя домой, выпросился в мальчики к Иевлеву Александру Павлычу, который имел мясную лавочку, где работал до революции, вернее, до 1914 года».

Здесь необходимо в общих чертах обрисовать дореволюционную Мологу — город, ставший ныне символом затопленной истории, поругания святынь, ярославский Китеж-град.

Молога начала нашего века — это небольшой уездный городок с древней историей (первое упоминание о Мологе в летописи относится к 1149 году), с населением в пять тысяч человек и с тем особым укладом жизни, который был свойственен старинным северным городам. Когда-то Молога стояла на бойком месте, на волжской ветви водного пути «из варяг в греки» и являлась оживленным торговым пунктом, славятся ее знаменитые ярмарки в Холопьем городке (ныне затопленное село Борисоглеб). Во второй половине XV века Мологское княжество вошло в состав Русского государства, а ярмарки из Холопьего городка перебазировались в саму Мологу на пойменный левый берег реки. С низовья Волги приплывали арабы и персы, греки и итальянцы, а с севера — купцы из Новгорода, Скандинавии и Прибалтики. Привозные товары обменивались на местные: лен, холсты, меха, мед, деготь. Но в ХVІІ-ХVIII веках «мологский превеликий старый торг разно разыдеся», так как возникли новые торговые центры в Архангельске, Казани, Нижнем Новгороде. Молога, как и Рыбная слобода, живет теперь за счет поставок рыбы на великокняжеский кормовой двор в Москву, причем за мологскими рыбаками был закреплен участок реки Мологи вверх по течению на 80 верст.

В 1777 году Молога получила статус уездного города указом Екатерины, но жизнь продолжала идти своим чередом. Открытие в 1811 году Тихвинской водной системы, соединяющей Рыбинск с Петербургом, заметно оживило развитие города, но к началу нашего века Тихвинская система была уже законсервирована, так что в Мологе 1910-х годов имелись только мелкие предприятия да частные лавочки. В мясной лавке А. И. Иевлева и работал несколько лет Александр Иванович Груздев. «Отсюда я стану Александра Ивановича называть «Тятя», так как я его старший сын, ныне игумен Павел» («Родословный корень Груздевых», судя по всему, написан о. Павлом в 1970-х годах). Мясником Александр Иванович стал отменным, руки у него были — «вот такие мускулы», как вспоминает его младший сын Александр Александрович Груздев.

— Как зарежем партию — техники-то никакой не было: ни лебедки, ничего такого, всё на своем горбу, — рассказывал Александр Иванович, — тушу на козлах разрубят и на себе таскают. Как зарежем партию, так и чашка.

— Тятя, а сколько чашечка-то?

— Да грамм двести, — говорит.

— А сколько партий?

— Когда восемь, когда и побольше. А потом хозяин придет, еще принесет. На закуску: мясо нарубят топором, луку туда, чесноку, перцу, булку французскую купят, мякиш вынут и фаршем этим набьют.

«День трудись, а ночь молись», — любил повторять отец Павел. А про тятю написал: «Всю жизнь был усердный к Богу молитвенник». Благочестивым верующим человеком был и сам хозяин лавки Александр Павлович Иевлев, а из семьи Иевлевых жила в Мологской Афанасьевской обители монахиня Елизавета (Иевлева), которая получила в свое время хорошее образование, стала врачом и в обители выполняла послушание заведующей аптекой и монастырского доктора.

Вообще мологские жители отличались благочестием и высокой культурой, судя по тому, что в городе с населением пять тысяч человек было две гимназии, четыре начальных училища, три библиотеки, два собора и четыре церкви, пять благотворительных заведений и одна из первых в России гимнастических школ — Манеж (в ней же располагался Мологский театр). В списке пожертвователей на нужды Мологского Афанасьевского монастыря числятся многие жители Молоти, среди которых интересно имя Ивана Матвеевича Клюкина: «В 1893 году мологским мещанином Иваном Матвеевичем Клюкиным пожертвовано в монастырь покосной земли 6 десятин 2350 кв. сажень, находящихся в Мологском уезде Веретейской волости при деревне Рыльбово. Дарственная запись и план имеются».

Кем приходился Иван Матвеевич Клюкин юродивому Лешиньке по фамилии Клюкин, весьма известному в Мологе 1910-х годов, у которого был к тому же брат Митрей, по прозвищу Вшивой? Можно предположить, что в семье благочестивого, крепко верующего Ивана Матвеевича и родились дети, чье наследственное благочестие перешло в юродство. Александр Иванович Груздев часто рассказывал о юродивом Лешиньке, и, видимо, со слов отца сохранилась у Павла Груздева память о нескольких случаях.

«Тятя с хозяином любили осенью ходить на охоту к Святу Озеру за утками, их допреж там было тьма тьмущая, а охотников в г. Мологе если было десять, то много, а в нашей Кулиге в 12-ти деревнях двое, Николай Кузнец да Иван Бажан. Однажды в дождливый осенний день со множеством убитой дичи наши охотники заблудились. Стемнялось, а дождь как из ведра. Куда идти? В какой стороне Молога? Никакой ориентировки. Но вдруг они увидели вдали как бы огненный столб, восходящий от земли, простирающийся в небо; и они, обрадованные, пошли на этот ориентир. Через два-три часа Александр Павлыч и Тятя уперлися в кладбищенскую ограду г. Мологи. Перебравшись через ограду, они увидали свежую могилу, на которой на коленях с горе воздетыми руками молился Лешинька, от которого исходило это дивное сияние. Александр Павлыч упал перед ним на колени со словами: «Леша, помолись за нас», на что тот ответил: «Сам молись, и никому не говори, что ты меня здесь видал».

Второй случай из жизни Лешиньки был такой. Он каждый день приходил к Иевлевым в лавочку и обращался к хозяйке со словами: «Маша, Маша, пятачок», который получая, сразу же кому-либо отдавал или же запихивал в какую-нибудь щель. Когда умер Александр Павлыч, хозяйка стала сама вести дело, и вот после похорон, как обычно, приходит в лавочку Леша, и со словами «Маша, Маша, пятачок», получает от хозяйки ответ: «Леша! Видишь, я овдовела, торговля сократилась, стало быть, и ты посбавь с меня, бери три копейки». На что Леша, не ответив ни слова, ушел из лавочки. Проходит неделя, другая, месяц, нейдет Лешинька к Ивлихе, загрустила Анна Ивановна, да что-то и дела стали плохо клеиться. И вот однажды говорит она тяте: «Санька! Обидела я Лешу, только стал бы он ходить как раньше, гривенник стала бы каждый день давать». И только это сказала, вкатывается Леша со словами «Маша, Маша, пятачок» на что Анна Ивановна с любовью даёт ему десять копеек, которые он не взял со словами: «Спасибо, мне пятака хватит», и ушел из лавочки.

Леша жил и родился в г. Мологе, фамилия его была Клюкин, вел странный образ жизни, красил дегтем лицо, руки и т. д., летом ходил в шубе, в валенках, а зимой наоборот, постоянного места жительства не имел, жил тут да инде. Часто ходил в монастырь, где спал в хлебной на голой печи. Дрался с козлом по кличке Костя, козёл всегда был победителем. Был у него брат Митрей, по прозвищу Вшивой. Похоронен Леша в Мологском Афанасьевском монастыре у летнего собора, у алтаря с правой стороны. До 1930 года на его могилке стоял белый деревянный крест и железная ограда. Таков был мологский мещанин Алексей Клюкин (Лешинька)».

Вообще жизнь многих мологжан было тесна связана с Мологской Афанасьевской обителью. Да и из ста с лишним насельниц монастыря половина были родом из Мологского уезда, в т. ч. четыре монахини и семь послушниц — из самой Мологи; остальные — из разных мест Ярославской и Тверской губерний. Семейные и земляческие отношения делали монастырь как бы родным Божьим домом: здесь мы видим трех представительниц рода Груздевых и Анну Ивановну Усанову из деревни Большой Борок, Параскеву Арсеньеву из деревни Новоселки, да и монастырская благочинная Лидия Коршунова была из Старого Верховья — это всё родная Кулига.

В 1910 году Александр Иванович Груздев женился на девице из соседней деревни Новоселки — Солнцевой Александре Николаевне. Вообще имена Александр и Александра повторяются в роду Груздевых из поколения в поколение. Приданого за невестой дали 12 рублей. «Эта девушка до самого замужества работала в Рыбне у купца Субботина Ивана Матвеевича прислугой, — читаем в «Родословной» о. Павла, — первая вставала, последняя ложилась. Дом двухэтажный — сколько печей истопить, сколько полов вымыть, а стирка, а вода, правда, она не готовила, но черна работа лежала вся на ее плечах, одне лампы наливать да заправлять и то горе горькое. С замужеством пришла другая жизнь, другие заботы. Семья — свекор Иван Алексеевич, 2. свекровь Марья Фоминишна, 3. бабушка Фекла Карповна, 4. деверь Иван Иваныч, 5. золовка Александра Ивановна, 6. золовка инвалид от природы Елизавета Ивановна, 7. золовка Анна Ивановна, да молодых двое, итого 9 человек, а изба 5 аршин в ширину, 7 — в длину, 4 окна, у порога русская печь да в сенях кадка крошва. Как жили? Но жили: 3-его августа 1911 года родился сын Павел, в 1912 г. родилась дочь Ольга, в начале 1914 г. родилась дочь Мария, а 19 июля 1914 года началась война».

«В избе бедняка не вмещается даже два заячьих уха…» В 70-х годах о. Павел писал в письме к своему младшему брату Александру Александровичу в Тутаев, заботясь о племянниках: «Лену и Сашу не обижайте, хотя у нас не было детства, нужда да горе, пусть они порадуются».

Отца, Александра Ивановича, сразу взяли на фронт. «Осталась Александра Николаевна с малым детям да со старым старикам, а жить надо и жили, а как? да так же, как и все. Помню, был оброк не плочен да штраф за дрова, что на плечах из леса носили. Вот и приговорили бабку и маму на неделю в Боронишино, в волостное правление, в холодную, конечно же, бабка и меня взяла с собой, и нас из Борку много набралось неплатильщиков. Я кой кого помню, а именно, Марья Михайловна Бабушкина с сыном Володей, а ему было 3–4 года; Любовь Усанова с сыном Васей — 4–5 лет; Марья Лавошница с Федей, тоже годов 3–4. Набралось нас человек 15–20, заперли всех в темную комнату, сидите, преступники, а среди нас были глубокие старики Тарас Михеич да Анна Кузина, обое близоруких. Вот и пошли они оправиться в уборную, а там горела пятилинейная керосиновая лампа, они ее как-то и разбили. Керосин вспыхнул, мало-мало и они-то не сгорели, а на утро пришел старшина Сорокоумов и всех нас выгнал. Это было 29 августа 1915–16 года».

В тетрадях о. Павла сохранилась «Песенка Лизы Груздевой» (под таким названием):

Жили мы в подвале,

пили Кали-Мали,

часто голодали,

ничего не знали.

«Тятю на фронт взяли. Дома нищета, — рассказывал отец Павел о своих детских годах валаамским монахам. — А в монастыре бабушка — старшая на скотном, одна тетка — в иконописной, вторая — в хлебной на просфоре. Мать дала по мешочку и сказала: пойдите по деревне и милостыню соберите. А что делать? Хлеба нет. Я в монастырь, к тетке:

«Кока, мамка по миру посылает!»

К игумении пришли — в ноги бух! Игумения говорит: «Так что делать, Павёлко. Цыплят много, куриц. Пусть смотрит, чтобы воронье не растащило».

Цыплят пас, потом коров пас, лошадей… Пятьсот десятин земли! Ой, как жили-то…

Потом — нечего ему, т. е. мне, Павёлке, — к алтарю надо приучать! Стал к алтарю ходить, кадила подавал, кадила раздувал…»

Так началось для о. Павла монастырское послушание. Он потом сочинил такую песню:

Бабушка Евстолия

взяла воспитать.

Нежила, лелеяла,

как родная мать.

Глава III. Обитель святителей Афанасия и Кирилла и иконы Тихвинской Божией Матери

Мологский Афанасьевский монастырь стал для четырехлетнего Павла Груздева вторым домом. Может быть, это был даже первый и самый главный дом и одновременно храм, память о котором о. Павел хранил всю свою жизнь. Любил рассказывать о Мологском монастыре — «ближе Мологи ничего у него не было, все её вспоминал». Как полноводная река вытекает из большого озера, так и истоки судьбы отца Павла — в Мологской Афанасьевской обители. Не случайно архимандрит Павел стал последним ее летописцем, записав по памяти уже в 70-е годы историю, устроение и убранство, имена последних насельников затопленного Мологского монастыря. По рукописи отца Павла и архивным документам можно восстановить эту древнюю обитель хотя бы на бумаге и в памяти людской…

«В трех верстах от центра уездного города Мологи Ярославского края на севере находился Афанасьевский женский монастырь, — пишет о. Павел. — Время основания монастыря неизвестно, но известно то, что первоначально обитель была мужская и была приписана к монастырю Новый Иерусалим и существовала до времен патриарха Никона. Когда везли его в заточение на Бело-озеро в Кириллов монастырь и когда проезжали мимо Афанасьевского монастыря, узнав об этом, настоятель игумен Сергий с братией обители воздали честь опальному патриарху, за что были избиты стрельцами и выгнаны из обители, а храм был сделан приходским. По прошествии некоего времени обитель была восстановлена, но не мужской, а женской под управлением игуменьев».

Если первое упоминание о Мологе в летописи относится к 1149 году, то о возникновении Мологского монастыря в честь святителей Афанасия (373 год) и Кирилла (444 год), патриархов Александрийских, никаких сведений не сохранилось. Когда он основан и кем? Исстари монастырь именовался Холопьим. Одно из преданий гласит, будто бы здесь когда-то были заключены жены новгородцев, которые во время продолжительного отсутствия своих мужей в военных походах вышли замуж за их холопей; что будто бы в селе Станове (восемь верст от монастыря) находился стан холопей, где они, бежавши из Новгорода, укрепились для защиты от господ своих, вернувшихся с войны, а в селе Боронишино оборонялись от них. Новгородцы, победив холопей бичами, построили монастырь и заключили в нем своих неверных жен. Это предание передает Карамзин в «Истории Государства Российского», но добавляет, что «в летописях Новгородских нет о сем ни слова», а сама история «взята из древней греческой сказки о рабах скифских».

Другое предание достоверней — здесь с XIV века находилось складочное место для товаров во время ярмарки, бывшей в Холопьем городке при устье Молоти. На тесную связь торга и монастыря указывает сохранившееся до XVI века его полное название Афанасьевский Троицкий Холопий Углицкий монастырь. Вероятнее всего, сам монастырь был построен на богатые пожертвования с торга и не бедствовал до самого конца XVII века. «Торговое» его происхождение подтверждается и тремя обширными ямами, которые открыты здесь около 1798 года (одна — в монастыре, две — близ него) и в которых будто бы складывались и хранились азиатские и европейские товары. Сухой грунт земли (монастырь стоял на возвышенном месте) не препятствовал этому.

То, что Мологский Афанасьевский монастырь существовал в XIV веке, подтверждается и другим древним преданием, связанным с потомками ярославского князя Федора Черного. Незадолго до своей кончины в 1299 году князь Феодор Ростиславович благословил старшего сына Давида на княжение святой иконой Тихвинской Божией Матери. Князь Давид Федорович передал эту икону в 1321 году младшему своему сыну Михаилу вместе с уделом на Мологе. Михаил Давидович, внук Федора Черного, стал первым мологским князем, успешно союзничал с Москвой и даже сопровождал великого князя Дмитрия Иоанновича (впоследствии Донского) в поездке в Орду к хану Амурату в 1362 году. От князя Михаила Тихвинская икона перешла к его сыну Федору. Федор Михайлович участвовал во многих походах в составе московских войск. В 1380 году на Куликовом поле мологская дружина билась на левом фланге под знаменами Дмитрия Донского. Семейную реликвию — икону Тихвинской Божией Матери — князь Федор Михайлович пожертвовал около 1370 года (в иных источниках называется 1377 год) в древний Афанасьевский монастырь, а позднее и сам принял здесь постриг с именем Феодорита и был погребен в Мологской соборной церкви в 1408 году. Икона Тихвинской Божией Матери служила с того времени покровом и питательницей обители, а с 1770 года прославилась как чудотворная.

«Я, грешный, родился и вырос под покровом сей святой иконы Богоматери», — пишет о. Павел. С этой исчезнувшей иконой (в январе 1930 г. она была увезена из разгромленного Афанасьевского монастыря в Мологский музей, а оттуда изъята по распоряжению начальника ОГПУ — где она теперь? что с нею? — следы ее отец Павел искал всю свою жизнь) связано много тайн и чудес, начиная с самого ее происхождения.

Исследователи утверждают, что икона написана во второй половине XIII века, когда князь Федор Черный с супругой Анной, дочерью татарского хана, вернулся из Золотой Орды. Тихвинскою же называется она только по сходству изображения ликов Богоматери и Спасителя, но никак не могла быть копией с той Тихвинской, что явилась над водами Ладожского озера в 1383 году и остановилась в Тихвине, так как в Афанасьевской обители находится с 1370-го (1377) года. По сказанию, сама Тихвинская икона Богородицы написана св. апостолом Лукою, впоследствии перенесена в Иерусалим, а затем во Влахернский храм Константинополя, откуда и скрылась в 1383 году и явилась в России. Можно предположить, что иконописец, написавший Тихвинскую икону по заказу ярославского князя Федора Черного, был в Царь-граде и видел оригинал, написанный евангелистом Лукою, во Влахернском храме.

Но пока вернёмся к истории Мологского Афанасьевского монастыря, которая начинает отчетливее выступать с середины XVI-го века. В ризнице монастыря хранились грамоты великих князей, в частности, родного внука великого князя Иоанна Васильевича — Димитрия, который в бытность свою в Углицком княжении «оказывал сей обители особое усердие». По кончине своей в 1509 году князь Димитрий завещал «к Афанасию Святому на Мологу» несколько крестьян из вотчинных деревень. Свою вотчину на лесном угодье пожаловал монастырю и великий князь Василий Иоаннович в 1522 году. Когда в Афанасьевском монастыре случился большой пожар, а было это в 1548-м году, великий князь Юрий Васильевич написал «льготную» грамоту, чтобы податей с монастыря три года не братьив его государеву казну, а отстраивать обитель. Около 1555 года был построен новый деревянный храм во имя Святой Троицы — видимо, на месте старого, сгоревшего. Храм теплый, с трапезою и келарской, с тесовой кровлей, «на церкве шея рублена в осьмерик, на главе крест железный».

В начале XVII века мологские земли подвергались нападениям поляков и литовцев. С 1612 года сохранился на территории монастыря надгробный камень с надписью: «Сего монастыря инок Корнилий Беляницын погребен от сотворения мира 7120 г. (1612 г.) октября 1-го дня». Причем долгие столетия надгробье инока Корнилия было сокрыто под землей, но в конце XIX — начале XX века показался из земли белый камень, который сперва был виден мало, потом начал показываться более и более и, наконец, стал виден весь. Вследствие такого необычного явления он был огорожен перилами и покрыт деревянной кровлею. Позднее здесь была выстроена часовня, о которой отец Павел пишет: «Вторая часовня находилась на территории скотного двора, размером примерно два с половиной метра на три с иконостасом, но иконы были литографические на жести. Пола не было, в центре находилась могила, на ней лежала треснутая каменная плита с надписью, которую никто не мог прочитать, за исключением слов «игумен Корнилий,» а остальное не разобрать. На северной и южной стенах висели очень древние иконы: «Знамение Божией Матери» и две — преподобного Корнилия».

Когда патриарх Никон основал Воскресенский Ново-Иерусалимский монастырь на реке Истре в 46-ти верстах от Москвы, сделав точную копию иерусалимского храма Воскресения Господня и назвав все места этого монастыря так же, как в палестинском Иерусалиме (были здесь и Назарет, и гора Элеонская, и гора Фавор, а река Истра была переименована в Иордань) — то к этому знаменитому патриаршему монастырю была приписана и Мологская Афанасьевская обитель, так что все управляющие ею строители и игумены назначались из Нового Иерусалима.

Патриарх Никон, поссорившись с царем Алексеем Михайловичем, в начале 1660-х годов на несколько лет уединился в своем любимом Воскресенском монастыре Новый Иерусалим. На соборе 1666 года Никон был лишен патриаршего сана и затем отправлен в ссылку на Бело-озеро. Путь его пролегал через Мологский монастырь. Ученик патриарха Никона Сергий Прокофьев в то время как раз был настоятелем Афанасьевского монастыря и, как пишет о. Павел, он и братия «воздали честь опальному патриарху, за что были избиты стрельцами и выгнаны из обители». Этот случай подтверждается и хронологически. Хотя в приходский храм впавшая в опалу обитель была обращена не сразу. Сюда еще назначаются игумены, есть и монашествующие. Ссылка патриарха Никона продолжалась пятнадцать лет, и только в 1681 году уже не царь Алексей Михайлович, а его сын Федор позволил Никону вернуться в родной монастырь Новый Иерусалим. Но этому не суждено было сбыться. Опальный патриарх тяжело занемог в дороге и в Ярославле скончался. А Мологская Афанасьевская обитель, потрясенная всеми этими событиями и начавшейся церковной смутой, запустела.

Епископ Ростовский Георгий 13 марта 1723 года представил в Священный Синод ведомость, в которой пишет: «В Афанасьевском монастыре две церкви: зимняя во имя Живоначальной Троицы и летняя во имя Успения Пресвятой Богородицы, при чем число причта показано: белый поп и диакон». Это значит, что ни одного монаха в начале XVIII-го века в Мологской Афанасьевской обители уже не было. Официально монастырь упразднен в 1729 году.

Через 35 лет «по ее Императорского Величества высочайшему указу» в Мологской обители производится опись имущества. «За неимением в оном монастыре настоятеля и монашествующих» бумага писана рукою «белого приходского попа Алексея Афанасьева», а засвидетельствована «Бутырского пехотного полку поручиком Евдокимом Петиным». Монастырь за долгие годы своего запустения не растерял ни одного из своих образов, не остался совсем и без вотчинных земель, к которым по ревизии 1744 года относилась и Кулига со всеми своими деревнями. Правда, священник Алексей Афанасьев жалуется, что «в том приписном Афанасьевском монастыре против древнего установления надлежит быть игумен; ныне на лицо никого монашествующих не имеется, а имеется один белый приходской священник (т. е. он сам. — Авт.), которому оного монастыря от вотчинных крестьян никакого, как денежного, так и хлебного жалования, в дачу не производится».

С составителем описи 1764-го года священником Алексеем Афанасьевым придется встретиться в документах через несколько лет по достаточно неожиданному поводу — дело касается той самой древней иконы Тихвинской Божией Матери «от рода ярославских князей Феодора Ростиславовича», которая в 1770-м году прославилась как чудотворная. В то время свирепствовала в Москве и других городах моровая язва, пришла она и в посад Мологу. Тогда мологжане обратились к заступлению сей иконы: из Успенской церкви монастыря (тогда приходской) Тихвинская Богоматерь была перенесена крестным ходом в соборный храм Мологи, и язва прекратилась. С тех пор образ Тихвинской Божией Матери почитается как чудотворный, а в память об избавлении Мологи от моровой язвы был учрежден ежегодный крестный ход с иконой, которую переносили в Воскресенский собор города на три недели с 30-го сентября. По просьбе жителей святыня была принимаема и в домах граждан.

Такое почтение к иконе Афанасьевского монастыря вызвало недоброжелательство клирошан церкви соседнего села Веретеи: ими был послан донос архиепископу ростовскому и Ярославскому Самуилу, в котором указывалось, что даже «молебствия тому образу от разного звания людей совершаются от прочих святых икон отлично». 16 мая 1780 года в Мологский городской магистрат пришло послание владыки Самуила, который требовал «от всех оного города Мологи обывателей, купцов и мещан взять известие». т. е. допросить, давно ли Тихвинская Богоматерь находится в упраздненном Афанасьевском монастыре и почему ей оказывают «отличное против протчего святых божия матере икон почтение и молебствия». И вот начался «розыск по делу». В первую очередь призвали к ответу священника Алексея Афанасьева и весь клир бывшего монастыря, допросили купечество и мещан города Мологи, крестьян сел Боронишино, Шумово, Станово, Феодорицкого. Все они «в сущую правду согласно показали», что икона Тихвинской Богоматери «из давних лет» находилась в монастыре, а как она там появилась, «того они сказать не могут», а почитают ее за «первообразную». Упорствовали лишь крестьяне и церковнослужители села Веретеи, откуда был послан донос, и по-прежнему отстаивали свое обвинение. Дело, тем не менее, было закрыто «за отсутствием состава преступления».

Когда монастырь был вновь учрежден, но уже как женский «под управлением игуменьев», икона Тихвинской Богоматери стала именоваться его чудотворной святыней. Настоятельница и прочие насельницы обители при вступлении в монастырь в 1797 году получили словесные сведения об этой иконе от 112-летнего старца воина Лазаря Иванова, который передал им, что «сия икона дана на благословение от святаго благоверного ярославскаго князя Феодора Ростиславовича сыну его св. благ, князю Давиду Феодоровичу (ок. 1298 г.). Давид же Феодорович благословил ею младшаго сына своего Михаила на удельное княжение в Мологу (ок. 1321 г.), а Михаил благословил сына своего Феодора Михайловича, который ок. 1370 г. и принес сию икону в древний Афанасьевский монастырь».

«Рассказ сей весьма согласен с хронологией, историей и преданием», — отмечает протоиерей Иоанн Троицкий, чьи «Материалы для истории Ярославской епархии» были опубликованы в 1901-м году в газете «Ярославские епархиальные ведомости». «Икона сия древнего письма, — подтверждает он. — Древность ее, кроме живописи, доказывается еще и тем, что задняя сторона доски — старинной, самой простой, грубой и неискусной отделки. Высота иконы 1 аршин 14 вершков, ширина 1 аршин 10 вершков (т. е. 133 х 115 см — Авт.). Письменных документов о ней нет».

Отец Павел приводит в своих дневниковых записях несколько другие размеры Тихвинской иконы Божией Матери: «Высота святой иконы 1 аршин и 14 вершков, ширина 1 аршин и 6,5 вершков» (т. е. 133 х 100 см). Вообще разночтений по истории Мологского монастыря очень много. Нигде не указано также, как производились обмеры иконы — ведь она была в драгоценном окладе, в жемчужной ризе.

Но до чего же интересен восемнадцатый век! После того как чужеземные обычаи прочно укоренились в жизни не только столичной, но и провинциальной, так что не в одном высшем свете повсеместно говорили по-французски и немецки, но весь русский язык переполнился иностранными словами, после этого, казалось бы, победного шествия иноземщины по российским просторам все вдруг кинулись изучать древнюю русскую историю, собирать уцелевшие по монастырским ризницам летописи и сказанья, а сами монастыри — эти на целое столетие упраздненные обители Православия — вдруг начали возрождаться, как грибы после дождя.

16 августа 1795 года «вследствие прошения граждан Мологи» Высочайшим указом Екатерины II был вновь утвержден Афанасьевский женский общежительский монастырь на месте старого мужского. По указу императрицы монастырь не получал ни своих земель, ни денежного содержания. В нем дозволено было проживать «до 30 бедных вдов и престарелых девиц», однако на какие средства — не говорилось ни слова. Поэтому Ярославская духовная консистория (так, на иноземный лад, называлось даже епархиальное управление) долгое время находилась в затруднении: каким образом содержать сию обитель? Только после того, как Мологская Городская Дума обязалась выплачивать ежегодно по 300 рублей на содержание монахинь, был издан Указ Ярославской духовной консистории об учреждении Мологского Афанасьевского женского монастыря 15 апреля 1798 года. Но целых двадцать лет — до 1817-го — Афанасьевская обитель не имела права даже на постриг в монашество в собственных стенах.

Вообще эти первые два десятка лет — очень трудный период и материального, и духовного становления монастыря, и тяжелый этот груз вынесла на своих плечах «возобновительница и устроительница Афанасьевской женской обители игуменья Евпраксия», — как пишет отец Павел.

Она заложила основу благополучия Мологской Афанасьевской обители, уже в XIX веке ставшей «одним из лучших женских монастырей в Ярославской епархии».

При игумении Евпраксии монастырь был практически отстроен заново. Помимо корпусов, в северо-западном углу монастырской ограды на том месте, где прежде находилась деревянная церковь Успения Богородицы, был построен в 1822–26 годах однопрестольный Успенский храм с входом вне монастыря. Сюда был перенесен из прежней церкви древний пятиярусный иконостас столярной с резьбой работы, вызолочен и украшен святыми иконами, тоже из прежней деревянной церкви. Таким образом, в Мологской Афанасьевской женской обители были восстановлены храмы прежнего мужского монастыря — Троицкий (еще в 1788 г.), каменный, теплый, пятиглавый, с колокольней, и Успенский.

Игуменья Евпраксия предприняла попытку упрочить материальное положение монастыря, обратившись к самому Государю Императору Александру I, когда тот в 1823 году 16 августа был проездом в Мологе. Когда мать Евпраксия представлялась Его Величеству, то попросила вникнуть в нужды обители — в том же году началась переписка по этому поводу между архиереем Ярославским Симеоном и министром духовных дел князем А. Н. Голицыным.

По поручению императора Александра I князь Голицын обратился к Преосвященному с запросом о нуждах монастыря, на что владыка Симеон ответил, что «он входил в рассмотрение этих нужд и нашел положение монастыря крайне недостаточным, так как от Мологской градской Думы 300 рублей в год сумма почти ничего не значит, тем более монастырь не имеет ни земли, ни мельницы, ни рыбной ловли, как другие заштатные монастыри, кроме малой части огородной близ монастыря земли, а за пашенную для посева хлеба и сенокосную каждогодно платит мологским гражданам от 300 до 400 рублей».

Поэтому архиепископ Ярославский и Ростовский Симеон в письме к министру духовных дел князю А. Н. Голицыну просил: 1) Включить Мологский Афанасьевский монастырь в число штатных 3-го класса с отпуском 931 рублей 60 копеек в год; 2) Вместо мельницы и рыбной ловли отпускать из казны 600 рублей в год; 3) Отвести 30 десятин пашенной и сенокосной земли под монастырем в пользу обители.

Ходатайство владыки Симеона осталось без исполнения, тем более что вскоре Александр I скоропостижно скончался. «Сестры монастыря содержатся главным образом собственными своими трудами, — отмечает исследователь конца XIX века. — Для посеву хлеба и сенокоса они нанимают землю у граждан Мологи».

В восстанавливаемом монастыре 1820–1830-х годов были периоды крайней нужды, так что нечем было даже за дрова заплатить. Тогда на помощь приходила Тихвинская Божия Матерь.

Однажды произошел такой случай. Крестьянин Никита Степанов за неуплату ему долгов от монастыря за дрова хотел везти их в Югскую Дорофееву пустынь. Во сне ему явилась Божия Матерь в том виде, как Она изображена на Тихвинской иконе, и говорит: «Не отвози дрова в Югскую пустынь, там их достаточно. Отдай в Афанасьевский монастырь — когда игуменья исправится, то заплатит тебе деньги. Я тебя в том уверяю». Наутро Никита отвез дрова в Афанасьевскую обитель и рассказал свой сон матушке Евпраксии и сестрам. Вскоре дела монастырские поправились, и игуменья вернула ему долг за дрова.

Несмотря на всегда достаточно скромное материальное положение Афанасьевского монастыря, в 1830-е годы при игумении Евпраксии было положено основание третьему великолепному храму обители — Собору Святаго Духа. Окончательно устроен и освящен этот храм в 1841-м году трудами второй игумении монастыря Магдалины. Пятиглавый трехпрестольный Духов собор встал в один ряд с храмом Святой Троицы посреди монастыря. Три входа «о 13-ти ступенях» вели в собор, и над каждым из них были устроены фронтоны, поддерживаемые четырьмя колоннами. Четыре столпа держали свод храма — два в алтаре и два посреди церкви. Внутренним и внешним убранством храма служила богатая живопись, которой была украшена даже паперть. Снаружи храм был оштукатурен и отбелен, кровля крыта железом и окрашена медянкою, главы и кресты опаяны английской жестью.

Под этим собором нашли упокоение обе игумении монастыря — и Евпраксия, и Магдалина, о которой известно, что родом она была из мологских мещан Новотельновых, долгое время служила казначеей в монастыре, а по смерти матушки Евпраксии в 1833 году произведена в игумении и управляла обителью до самой своей кончины 26 декабря 1844 года. При ней «монастырь приведен в цветущее состояние». После игумении Магдалины Афанасьевской обителью пятнадцать лет управляла Августа (Петровская), тоже из бывших монастырских казначей, она умерла 24 августа 1861 года и погребена на монастырском кладбище. Далее, следуя рукописи отца Павла, «порядковый перечень игумений» такой:

4. «Игуменья Феофания, из благородного сословия, управляла обителью недолгое время, была переведена в Ярославский Казанский монастырь, где и преставилась с миром».

5. «Благоустроительница и украсительница святой обители игуменья Антония. При ней на три корпуса келий надстроен второй этаж, выстроена гостиница для богомольцев, а также прекрасная церковно-приходская школа для деревенских школьников, приобретен в городе Мологе земельный участок, на нем выстроена каменная часовня с жилым домом для обслуживающих инокинь обители, а также приобретен в городе Рыбинске на Стоялой улице земельный участок, на коем и выстроено подворие с часовней и жилыми и хозяйственными постройками, коим управляла монахиня Зинаида. Игуменья Антония похоронена на монастырском кладбище с левой стороны алтаря кладбищенской церкви, на могиле ее был воздвигнут величественный черного гранита памятник».

6. Игуменья Августа, которая управляла обителью с 1895 по 1901 год. «Она наладила прекрасно животноводство и устроила прекрасную пасеку, — пишет о. Павел. — Выстроила мельницу и приобрела в 12-ти верстах от монастыря значительный земельный участок, на котором построила филиал и несколько жилых деревянных домов, скотные дворы и толчею, а купец города Мологи М. Боровков выстроил однопрестольную церковь во имя, честь и славу святого Архангела Михаила. Управляла дачей престарелая монахиня Илария, а в церкви служил иеромонах Силивестр».

7. Далее по списку о. Павла идет игуменья Кира: «Она завела в монастыре рукодельное ремесло, как-то — золотошвейную, белошвейную, которыми управляли опытные мастерицы — монахини Ионафана и Досифея: под их руководством инокини шили золотом. В театре города Мологи на сцене был бархатный занавес, на коем монастырскими мастерицами было вышито золотом «Дерзай».

8. И вот впервые о. Павел описывает внешность игумении, а это значит, что при настоятельнице Иннокентии маленький Павёлко пришёл в монастырь: «Это была величественная, стройная монахиня, но управляла обителью недолго, похоронена на монастырском кладбище под скромным деревянным крестом».

При игумении Иннокентии произошли в Мологе революционные события, которые круто изменили и жизнь монастыря, переименованного в Афанасьевскую женскую трудовую артель. На документах 1919 года настоятельница Иннокентия вынуждена подписываться совершенно несуразно — «игуменья Афанасьевской трудовой общины». В этом же 1919 году обрывается и след игумении Иннокентии — неизвестна дата, когда она умерла, но 9 декабря 1919 года должность настоятельницы исполняет уже Августа Неустроева, о которой о. Павел сообщает, что родом она «из крестьян деревни Назаровское, при ней обитель прекратила свое существование 30 марта 1929 года».

Сохранились фотографии Мологского Афанасьевского монастыря начала века. Как торжественно-красива эта белокаменная обитель на берегу реки Мологи, спокойно струящей свои воды изо дня в день, из столетия в столетие! Кто бы мог подумать, что однажды всё это будет разрушено, уничтожено, сокрыто на дне искусственного водохранилища, которое и до сего времени является источником экологической опасности для окрестных селений, подмывая почву, на которой они стоят. На снимках отчетливо видны два главных храма обители — древний Троицкий с высокой стройной колокольней и огромный XIX столетия постройки пятиглавый собор Святаго Духа. Попробуем войти под затопленные своды обители, увидеть внутреннее убранство церквей, устроение монастыря, его насельников и саму монастырскую жизнь — так, как это было при отроке Павле Груздеве.

Главный вход — Святые ворота — находился в западном одноэтажном корпусе монастыря. Над Святыми воротами было больших размеров изображение святителей Афанасия и Кирилла, патриархов Александрийских, а над ними в облаках икона Тихвинской Божией Матери, которую держали два ангела. «Верх ворот венчала башня, — вспоминает отец Павел, — над которой был флюгер в виде ангела с трубой и во время ветра издавался звук, как говорили: Трубный Глас. Привратницей была монахиня Лариса Кузнецова». Такими же круглыми каменными башнями с высокими шпилями, увенчанными флюгером в виде ангелов с трубой, были украшены углы трех монастырских корпусов, а в четвертом, северо-западном, находилась Успенская церковь со входом вне монастыря.

«У Святых ворот обители была часовня, — продолжает описание отец Павел, — в ней находилось резное изображение во весь рост святителя и чудотворца Николая в серебряной ризе с мечом в руке, эту икону носили по приходу четыре раза в году. Еще в часовне находилось резное изображение во весь рост Спасителя, сидящего в темнице, это изображение было у верующих в большом почете, впоследствии я его видел в краеведческом музее города Мологи».

С левой стороны при входе в монастырь, почти посреди двора возвышался величественный белокаменный собор Святаго Духа, а с правой стороны, ближе к административному корпусу, находился Троицкий храм с прилегающей к нему четырехэтажной колокольней.

Троицкий храм обители — основной, его история начиналась вместе с монастырем в XIV веке, а возможно, и раньше. Нынешний каменный пятиглавый с зелеными куполами и крестами, опаянными английской жестью, Троицкий храм построен еще до того, как возродился женский Мологский Афанасьевский монастырь — усердием прихожан храм возведен в 1768 году как приходская церковь. Храм теплый, одноэтажный, главная часть отделяется от придельной одним столпом, по обеим сторонам которого устроены проходные арки. При входе из трапезы в главный храм над аркой устроены хоры для монахинь. В храме два придела. Правый придел — в честь иконы Божией Матери «Всех скорбящих радость» и святых великомучениц Екатерины, Варвары и царицы Августы. Левый придел посвящен святителям Афанасию и Кириллу. «В центральном храме иконостас пятиярусный, густо позолочен, на царских вратах резное фигурное изображение Сошествия Св. Духа». В иконостасе иконы в богатом украшении, из них особенно замечательны два образа, как их описывает отец Павел:

«1. Местная икона ветхозаветная Св. Троицы в серебряной золоченой ризе, размером в два аршина на 1½. Очень древнего письма». Серебряная риза вместе с вызолоченными венцами весила почти 30 фунтов — 29 ф. 55 золотников (около 12 кг. — Авт.)

«2. Местная Богоматерь Тихвинская, датируемая около 1298 г… Икона происходит от рода ярославских князей Феодора Ростиславовича и находилась в обители до 3–16 января 1930 г.».

Сохранилось описание этой иконы в документах конца XIX — начала XX века:

«В настоящее время на Тихвинской чудотворной иконе Божией Матери — жемчужная риза с драгоценными камнями. На ризу употреблено жемчугу 7 фунтов 40 золотников, четыре звезды бриллиантовые; в короне помещены бриллианты, алмазы и яхонты, в часах аметисты, топазы, стразы, изумруды, разноцветные камни и бурмицкие зерна, между коими особенно замечательно одно зерно, имеющее вид рыбки, величиною в полвершка, это зерно находится у Превечного Младенца на рукаве одежды. Все означенные украшения стоят 10 тысяч 584 рубля 32 копейки».

«За южными вратами на правом клиросе, — продолжает описание отец Павел, — икона во весь рост святителей Афанасия и Кирилла, а на правом соответствующая ей преп. Сергия Радонежского. Обе иконы были в опляковых ризах с серебряными венцами. За правым клиросом помещалась икона «Положение во гроб Спасителя» в серебряной ризе, рядом с ней находился образ Смоленской Божией Матери в прекрасной ризе, шитой жемчугом, больших размеров, рядом икона «Достойно Есть», присланная со святой горы Афон, все три иконы стояли в прекрасных дубовых киотах.

В трапезной храма находилось по правую руку прекрасное распятье в натуральную величину с пятью предстоящими, а именно — Богоматерь, Иоанн Богослов, Мария Магдалина, Мария Клеопова и Лонгин сотник, тут же в углу стоял каноник, а по левую руку помещалась прекрасная икона «Скоропослушница» размером 2½ аршина на 1½, присланная игуменье Антонии с Афона, в киоте красного дерева, рядом была дверь на хоры. Тут же находилась икона Иоанна Крестителя, держащего усеченную главу на блюде, икона была в высокохудожественной серебряной ризе, впоследствии эту икону демонстрировали в краеведческом музее г. Мологи.

Тут же у столба стояла икона времен патриарха Никона — «Неопалимая Купина» в металлической ризе. Она была больших размеров.

В правом приделе, устроенном в честь иконы Богоматери «Всех скорбящих радость» и св. великомучениц Екатерины, Варвары и Августы, находился иконостас резной, окрашен в вишневый цвет, местные иконы — Спаситель, сидящий на престоле, Скорбящая Богоматерь и св. мучч. Екатерины, Варвары и Августы, в высокохудожественных серебряных ризах. Во втором ярусе находились иконы — над царскими вратами Христос, благословляющий хлеб и вино, Тихвинская Божия Матерь, креститель Иоанн, святитель Митрофан и святитель Димитрий. Возле правого клироса — икона преп. Макария Калязинского во весь рост без ризы, но в прекрасном резном киоте.

По южной стене в простенках находились следующие иконы — Глава Иоанна Крестителя в серебряной ризе; Спаситель; Алексей Человек Божий; большая икона в киоте и ризе Казанской Божией Матери; икона великомученика Димитрия Солунского на коне, в серебряной ризе. На северной стене придела помещались иконы св. Николая, поясное изображение, вставленное в раму с изображением жития святителя, в большом киоте, в прекрасной ризе, икона была после монахов (т. е. осталась со времен мужского монастыря — Авт.). Икона Иверской Божией Матери размером 2½ аршина на 2, без ризы, но серебряный с камнями венок и в прекрасном киоте. Образ Архангела Михаила во весь рост с огненным мечом в руке — икона новая, принесенная иконописцами в дар казначее Иннокентии. Икона пророка Ильи, больших размеров, после монахов — это всё, что находилось в правом приделе. На потолке были больших размеров изображения — Скорбящей Божией Матери, Сошествие Святаго Духа и встреча с Елизаветою. Левый придел был посвящен святителям Афанасию и Кириллу. Иконостас такой же, как и в правом приделе, но что-то в нем дышало глубокой древностью, как-то: иконы в басменном окладе и все очень темные, среди них — больших размеров икона Афанасия и Кирилла в басменном окладе, икона Корсунской Богоматери, Страстной Спаситель, Толгская Божья Матерь и несколько других небольшого размера. В церкви висели три прекрасных паникадила и две пары металлических хоругвей.

С западной стороны храма над папертью была колокольня, на которой висело 11 колоколов: 1. Большой весом 390 пудов 25 фунтов, висел в центре колокольни; 2. Полиелей, 138 пудов, висел в центре западного пролета; 3. Будничный, 100 пудов, висел в южном пролете; 4. Альт, 30 пудов и так меньше и меньше, всего 8 зазвонных.

На папертях находилось помещение для ризницы и крестильня. Храм освещался 26-ю окнами и отоплялся 5-ю печами».

Все 11 колоколов отец Павел знал по имени, так как в 20-е годы исполнял в обители послушание звонаря. На обложке одной из батюшкиных тетрадей с внутренней стороны есть стихотворение «Звонарь»:

Жил да был звонарь Пахом —

Бом! Бом! Бом! Бом!

Как пройдет по голосам —

Бам! Бам! Бам! Бам!

Птицы мечутся над ним —

Бим! Бим! Бим! Бим!

Но бывал он и угрюм:

Бумм! Бумм! Бумм! Бумм!

Тут же после этого стихотворения поминает о. Павел родную Мологу, описывая все ее колокола. «Последний раз был звон 3/16 января 1930 года к литургии, а в час дня все колокола поскидали и перебили. Аух».

Второй храм обители — собор Св. Духа, находился рядом с Троицким. «Летний холодный, трехпрестольный, — пишет о. Павел. — Главный престол во имя Сошествия Святаго Духа на Апостолов, правый — во имя Тихвинской Божией Матери, левый посвящен святителю и чудотворцу Николаю. Богатый иконостас, сплошь золоченый высокопробным золотом, золоченые киоты, высокохудожественная роспись, прекрасные хоругви — все это придавало храму неповторимую красоту и благолепие».

В этом храме, чьё строительство начато в 1830 году первой игуменьей Афанасьевского женского монастыря Евпраксией и завершено в 1841 г. второй игуменьей — Магдалиной, которые обе и были впоследствии похоронены под правым Тихвинским приделом собора, хранилось много монастырских святынь, в том числе часть мощей св. Афанасия, патриарха Александрийского. «Сия святыня была принята в монастырь в 1845 году по словесной резолюции преосвященного Евгения, архиепископа Ярославского и Ростовского, от помещика Московской губернии, села Новоспасского Гавриила Головина», — как записано в монастырских документах. Она находилась в особо устроенном серебряном ковчеге под стеклянным футляром при образе св. Афанасия и Кирилла.

Отец Павел называет также местную икону Сошествия Святаго Духа, больших размеров в дорогостоящей ризе, прекрасные иконы св. великомученика и целителя Пантелеимона, св. преподобного Серафима Саровского и святителя Феодосия, высокохудожественной работы огромную икону Иверской Божией Матери и, кроме того, плащаницу рукоделия сестер обители.

Шитая по малиновому бархату золотом, блестками и серебром, со вставленными в венцы драгоценными камнями и жемчугом, плащаница изображала положение во гроб Иисуса Христа и хранилась в стеклянном футляре за правым клиросом собора. В иконостасе самым замечательным был местный образ Вседержителя, при нем находилась частица мощей святой великомученицы Варвары; славилась и местного письма Толгская икона Божией Матери в полу-жемчужной ризе и с серебряным крестом, в который были помещены частички мощей неизвестных святых.

«Из старинных икон в соборе находились Казанская Божья Матерь, святитель Николай, великомученик Димитрий, Федоровская Божия Матерь, Нерукотворный Спаситель, Знамение Божией Матери. Вот чем славился собор, — вспоминает отец Павел. — Под собором было огромное и сухое помещение, где на зиму хранился картофель и другие овощи, а также находился церковный инвентарь, как-то: носилки для икон, чан для водоосвящения и т. д..

На паперти и на хорах собора было четыре помещения, в которых хранились дорогостоящие облачения для священнослужителей, а также прекрасные пелены, ковры, иконы, богослужебные книги и другие принадлежности, а всего этого было огромное количество».

Храм Св. Троицы и Духов собор занимали основное пространство внутри монастыря, а сам монастырь «был обнесён как бы оградой жилыми помещениями, т. е. корпусами». Эти корпуса, расположенные симметрично, представляли собой стройный прямоугольник, где южная и северная сторона имели длину 36 сажен (в сажени — три аршина, т. е. три раза по 0,71 метра), а восточная и западная простирались на 70 сажен.

Первый корпус, с южной стороны, двухэтажный, был административный, в нем помещались игуменья и другие монахини. Перед ним был разбит небольшой фруктовый сад и цветник.

С западной стороны прилегал двухэтажный корпус, где находились сестринские кельи и различные мастерские, в нем было шесть крыльцов, а посередине корпуса — Святые ворота.

«В юго-западном подъезде в верхнем этаже помещалась живописная мастерская во главе с преподавателем — художником Петром Антонычем Жуковым под наблюдением монахини Анны Петровны, тут же были помещения, где вышивали золотом, гладью, бисером, делали высокохудожественные цветы из воска, шерсти и тому подобное, этим всем заведовала монахиня Ионафана, тут же была портняжная и чеботарня, в других подъездах жили монахини. В северо-западном углу помещалась просворня, где приготовляли для богослужения просворы.»

Северный корпус — точно такой же в длину, ширину и вышину, как и южный, имел два этажа и одни ворота посредине. Северо-западный угол его занимала церковь Успения Пресвятой Богородицы. Это третий монастырский храм — «теплый, однопрестольный, иконостас пятиярусный с древними иконами, самые замечательные — это местная «Успение», «Нерукотворный Спас», «Неувядаемый Цвет» и больших размеров другая «Успение», без ризы. Церковь отоплялась тремя печами, — пишет о. Павел. — В северо-восточном углу этого корпуса на втором этаже помещалась трапезная и кухня, на потолке было изображение — взятие Богоматери на небо, а по стенам старинные портреты патриарха Никона и много других. В нижнем этаже была хлебопекарня, квасная и другие подсобные помещения.

Четвертый восточный одноэтажный корпус был занят молоковой, где перерабатывали молоко. Продукцию — сыр, масло, прессованную сметану и другие молочные продукты в большом количестве возили в г. Рыбинск, где сдавали в торгующие организации. Тут же был большой ледник и помещение, где хранился мед. В этом же корпусе была посудная и так называемая «рухальная», где хранилось всякое барахло, кому что надо. Посреди корпуса были третьи ворота, за этими воротами был огурешник и деревянное помещение, где в летнюю пору жили две монахини Александра и Параскева, на их обязанности было выращивать огурцы, которых они выращивали огромное количество. Тут же находилась пасека, где тоже был домик, в котором жила опытный пчеловод инокиня Мария Брызгалова».

«Было мне в ту пору годков пять — семь, не больше, — вспоминал батюшка. — Только-только стали мед у нас качать на монастырской пасеке, и я тут как тут на монастырской лошадке мед свожу. Распоряжалась медом в монастыре только игуменья, она и учет ему вела. Ладно!

А медку-то хочется, да и сестры-то хотят, а благословения нет.

Не велено нам меду-то есть.

— Матушка игуменья, медку-то благословите!

— Не положено, Павлуша, — отвечает она.

— Ладно, — соглашаюсь, — как хотите, воля ваша.

А сам бегом на скотный двор бегу, в голове план зреет как меду-то раздобыть. Хватаю крысу из капкана, которая побольше, и несу к леднику, где мед хранят. Погоди, зараза, и мигом с нею туда.

Ветошью-то крысу медом вымазал, несу:

— Матушка! Матушка! — а с крысы мед течет, я ее за хвост держу.

— Вот в бочонке утонула!

А крику, что ты! Крыса сроду меда не видела и бочонка того. А для всех мед осквернен, все в ужасе — крыса утонула!

Тащи, Павёлко, тот бочонок и вон его! — игуменья велит. — Только — только чтобы его близко в монастыре не было!

Хорошо! Мне то и надо. Давай, вези! Увез, где-то там припрятал… Пришло воскресенье, идти на исповедь… А исповедовал протоиерей о. Николай (Розин), умер он давно и похоронен в Мологе.

— Отец Николай, батюшка! — начинаю я со слезами на глазах. — Стыдно! Так, мол, и так, бочонок меду-то я стащил. Но не о себе думал, сестер пожалел, хотел угостить…

— Да, Павлуша, грех твой велик, но то, что попечение имел не только о себе, но и о сестрах, вину твою смягчает… — А потом тихо так он мне в самое ушко-то шепчет: «Но если мне, сынок, бидончик один, другой нацедишь… Господь, видя твою доброту и раскаяние, грех простит! Только смотри, никому о том ни слова, а я о тебе, дитя мое, помолюсь».

Да Господи, да Милостивый, Слава Тебе! Легко-то как! Бегу, бидончик меду-то протоиерею несу. В дом ему снес, попадье отдал.

Слава Тебе, Господи! Гора с плеч».

Рядом с пасекой находился «огурешник» — всё это за восточным корпусом, а собственно огород и сад монастырский прилегали к монастырю с южной стороны. «На юге от монастыря был расположен большой огород, где выращивали все овощи, за исключением капусты, картофеля и огурцов, — пишет о. Павел. — Там же была так называемая огородная изба, тут же находилась баня, прачечная, сарай, где хранились телеги, одры, дровни и другой инвентарь. Все эти здания венчала шестикрылая двухпоставная ветряная мельница и келья для мельничих, которых было двое — Параскева да Анна».

Сам же о. Павел что только ни делал в монастыре: и гусей пас, и в поле работал, и на базаре торговал, и в колокола звонил, то есть был и швец, и жнец, и на дуде игрец. Хозяйство в обители было налаженное, в той же молоковой, где производили молочную продукцию: сметана-то сгуснет, ее в марлю и в печку на угли, она и делалась как масло. Пергаментом или фольгой обертывали, в ящик упаковывали, и Павёлка, как подрос, это масло и возил в Рыбинск на базар продавать. Поедет, а монашенки каждая дает ему мешочек купить что-нибудь для личных целей: кому сахар, кому чулки, и в тот мешочек кладет деньги и записку. А мельничиха Параскева — могучая была женщина, сама ковала мельничные жернова и обладала такой физической силой, что, бывало, мужики корячатся, не могут мешок поднять, так она берет сразу два мешка: «Ну, чего вы, хилые!» — она в записочке всегда писала: «И того». Это, значит, вина. Он ей и купит. Параскевины записочки о. Павел помнил всю жизнь, так и пошло «итого» да «итого». «Ем все, — писал он в письме к родным, когда его выписали из Борковской больницы после операции, — за исключением жирного мяса и Итого, пожалуй, хватит».

Ветряная мельница находилась к югу от монастыря 97-ми саженях. «Рядом с мельницей была школа деревянная, — пишет отец Павел, — внутри штукатуренная, я снаружи обшита тесом и выкрашена сиреневой масляной краской, уборщица была монахиня Александра Головкина». Окошки были выкрашены в веселый васильковый цвет, в классах перед иконами, висевшими в восточном углу, горели красивые лампадки. Школа была построена в 1890 году и содержалась на средства монастыря, тратившего на ее содержание от 450 до 500 рублей ежегодно. Отец Павел проучился здесь всего «полторы зимы», как он с горечью говорил, потому что сразу же по приходу большевиков к власти школа была закрыта — в 1918 году вышел Декрет об отделении Церкви от государства.

С одной стороны, школа соседствовала с мельницей, а с другой, ближе к обители, находилось через ограду монастырское кладбище, на расстоянии около 24-х сажен от монастыря. На кладбище в 1891 году была выстроена холодная каменная одноглавая и однопрестольная церковь Иоанна Предтечи. «Четвертая церковь находилась вне ограды монастыря, — пишет о. Павел, — и была посвящена Иоанну Крестителю. Там служили очень редко, и особых достопримечательностей в ней не было».

На одной из фотографий Мологского монастыря начала века церковь Иоанна Предтечи запечатлена на переднем плане (снимок сделан с южной стороны обители). А через дорогу, с западной стороны, стоит каменное двухэтажное здание — гостиница для приезжих богомольцев, построенная в 1835 — 36 гг., в ней 16 келий. Рядом еще одна гостиница, одноэтажная, деревянная, для простонародия. Как пишет о. Павел — «странноприимный ночлежный дом». Тут же во дворе гостиниц, по линии с каменным домом в 15 саженях — двухэтажный деревянный дом, где помещалась монастырская домашняя аптека, а для сестер — монастырская больница, которой заведовал доктор Рудин и монахиня Елизавета Иевлева.

Благотворительная школа, больница, которые содержались на средства монастыря, обеды по праздникам для всех жителей окрестных деревень и города Мологи — всё это говорит о том, что Афанасьевский монастырь был не только духовным, но и крупным социально-благотворительным центром. Одна из прихожанок обители Анна Кузьминична Корсакова из деревни Старая Бортница вспоминала, как в праздники накрывали монашки столы на улице, угощали всех овсяным киселем и лепешками, варили щи и кашу. Славился монастырь и разными ремеслами: из тех, которые перечисляет отец Павел, особенно сапожное ремесло, «чеботарня» — чинили монашки обувь мологжанам так, что вне всякой конкуренции. Иначе как трудяги не называли монахинь в Мологе и окрестных деревнях.

Детские годы о. Павла прошли не только под благодатным покровом иконы Тихвинской Богоматери, но и под теплым и ласковым покровом бабушки Евстолии, поэтому скотный двор, где выполнял Павлуша главное свое монастырское послушание, описывается с особой любовью:

«С северной стороны монастыря к нему примыкал так называемый скотный двор. Да чего же только там не было! Прекрасная конюшня, самая лучшая лошадь — это Бархатный, потом Громик, Соловей, Кубарик, Огонек, Чумка, Ветка, Нелька и много других, и ни на одной из них не было кнута.

Старший конюх была инокиня Мария Вьюшина. А коровник — у каждой коровы отдельная стая и ни одна не была на привязи, навоз не чистили до весны, много стлали соломы, нужно было удобрение. Лучшую корову звали Вахня, потом была Фрина и много других. Коровами заведовала монахиня Евстолия. Еще были два быка Денко да Арбузик, и всё это возглавлял конявой козел — Костя.

Тут же находился птичник, порода кур — минорки, а курятница была инокиня Анисья. При скотной находилась кормокухня — очаг, где приготовляли запарку из соломы и мякины. Тут же был глубокий, глубокий колодец с прекрасной питьевой водой, и на территории скотного двора был в помещении родник, куда ходили для освящения воды. Здесь же находился большой каменный амбар для хранения хлеба с тремя отделениями, в первом отделении хранился семенной фонд, во втором — фураж, и в третьем — для питания, зерном заведовала экономка. Над конюшней и коровником были огромные благоустроенные сеновалы».

Родник на скотном дворе назывался Иордань — «домушечка такая, внутри большой колодец — метра 4 на 5, наверное, — вспоминает старожилка из деревни Большой Борок. — Там воду брали для обители». На этот родник совершались крестные ходы для освящения воды, а вода была самая чистая и вкусная.

Близ святого Иордана,

как слеза, вода чиста,

где глаголы Иоанна

показали нам Христа,

где превечно зеленеет

кипарисов стройный ряд,

где два раза смоква зреет,

не меняя свой наряд…

Откуда это ласковое южное название на севере Руси? Не знаю, но часто-часто, прервав застольную беседу, любил отец Павел спеть о Христе и самарянке или о Деве Марии в Гефсиманском саду:

Там под небом жарким, ясным,

чрез кустарник и леса,

извивалась лентой черной

для посева полоса.

Знать, забыл ее владелец

иль заброшена она,

иль боялся земледелец

ей доверить семена.

В эти дни давно былые,

как молва передала,

Матерь Божия Мария

на земле еще жила.

Часто в сад Она ходила,

в Гефсиманский грустный сад,

Сына там Она молила

о спасенье новых чад.

Раз при солнечном восходе

шла молиться в сад Она,

видит: грубый сын природы

в землю сеет семена.

«Что ты сеешь тут? — с приветом

Дева Мать ему рекла. —

Камни даст тебе ответом

на посев твоя земля».

С самой той поры доныне

так же смотрят небеса

на луга и на долины,

там, где эта полоса.

Но посев тот не восходит,

тот посев навек засох,

путешественник находит

только каменный горох.

Посев, на котором не взошли семена, сосна с засохшими корнями, ветка, оторванная от родимого деревца — эти печальные образы были как-то особенно близки отцу Павлу — почему? Словно сам ты, как оторванная от родного края ветка, разделяешь судьбу России, с корнем выдираемой из родимой почвы православия. А почва, не благословенная благодатью Божией, навек останется бесплодной.

«К тебе, обольщенный русский народ, сердце мое горит жалостью до смерти», — с болью говорил святитель Тихон (Белавин), избранный на патриаршее предстояние в трагические для России годы. Еще будучи архиереем Ярославским и Ростовским, он посетил Мологу в 1913 году. Повсеместно тогда праздновалось 300-летие воцарения династии Романовых на Российском престоле. Император Николай II с августейшей семьей 21 мая приехал на празднование юбилея в древний Ярославль — толпы ликующего народа встречали его на Волжской набережной, где в сопровождении архиепископа Тихона и других высоких духовных и светских лиц царский кортеж проследовал от пристани до Успенского собора. Там святитель Тихон обратился к Государю с приветственной речью, в которой отметил, что город Ярославль из давних лет играл промыслительную роль в судьбах Отечества: триста лет тому назад здесь окончательно сформировалось и отсюда двинулось для освобождения Москвы от поляков народное ополчение под предводительством Минина и Пожарского; в Ярославль из Костромы прибыл избранный на царство юный государь Михаил Федорович, первый из династии Романовых, который и положил конец тогдашнему смутному бесгосударственому времени. Двадцать шесть дней жил он в Спасо-Преображенском монастыре, из настоятельских келий были отправлены первые царские грамоты и распоряжения по государственным делам. Здесь он говел и встретил первую свою Пасху в сане самодержца всея Руси. Радость ярославцев от лицезрения Государя была столь велика, что, по словам летописца, «от радости не можаху промолвити в слезах». И, закончил святитель Тихон свою речь, «эти чистые слезы любви и преданности царскому Дому Романовых ярославцы передавали своим потомкам из рода в род до наших дней».

Благословляя приезд императора Николая II и «вхождение во грады и веси ярославской земли». разве мог знать архиепископ Ярославский и Ростовский Тихон, что через четыре года на него самого будет возложено попечение о всем народе русском, что по отречении Государя от престола он, святитель Тихон, будет избран единственным законным духовным государем всея Руси? Разве думал он, что последнее свое благословение предстоит ему передать заключенному в Ипатьевском доме императору Николаю II со всем его семейством? Благословение и просфору передал Святейший Тихон опальному Государю через Тобольского епископа Ермогена.

Кажется, далеко грозовые тучи; сияет солнце, и народ ликует, словно в Пасху. Побывал Государь Император и в Толгском монастыре, а 22 мая был со всей семьей на праздничной литургии в Спасо-Яковлевском Димитриевом монастыре г. Ростова Великого.

В Мологе царский юбилей праздновали летом — хотя и без личного присутствия Государя, но очень торжественно. Архиепископ Ярославский Тихон на пароходе по Волге приплыл тогда в Мологу. Конечно, главные празднования состоялись в Афанасьевской обители. Три годика было Павлуше Груздеву, но дорожку в монастырь он уже хорошо знал, не раз брала его с собой крестная — бабушка Евстолия.

Первую свою встречу со святителем Тихоном о. Павел запомнил на всю жизнь. Владыка был ласков, всех без исключения в монастыре благословил и своей рукой раздал памятные монеты и медальки, выпущенные в честь царского юбилея. Досталась монетка и Павлуше Груздеву.

— Знал я святителя Тихона, знал архиепископа Агафангела и многих-многих других, — рассказывал батюшка. — Царствие им всем Небесное. Всякий раз 18 января старого стиля в день святителей Афанасия Великого и Кирилла, архиепископов Александрийских, в нашу святую обитель приезжали отовсюду, в том числе и священство: отец Григорий — иеромонах с Толги, о. Иероним из Юги, всегда гостем был настоятель Адрианова монастыря, иеромонах Сильвестр из церкви Архангела Михаила, пять — шесть батюшек еще. Да на литию-то как выходили, Господи! Радость, красота и умиление!

В конце 1913 года владыка Тихон получил назначение на новую кафедру, став архиепископом Виленским и Литовским, до него в этом сане три года служил там владыка Агафангел (Преображенский), которого решением Синода перевели в Ярославль. Оба святителя — личности столь незаурядные в церковной истории бурного двадцатого века, что стали как бы символами — столпами Русской Православной Церкви во всех потрясениях нового времени. Владыку Тихона и владыку Агафангела связывали не только духовно-святительские узы, но и крепкая дружба, доверительные человеческие отношения. Интересно, что именно в Ярославской епархии как бы сконцентрировалась некая духовная завязь, тайно плодоносящая впоследствии на протяжении всего двадцатого века, и подтверждение этому — архимандрит Павел (Груздев), еще маленьким послушником в Мологском монастыре принявший благословение из рук святителя Тихона. А потом пойдет Павел Груздев в лагеря по одному делу с преемником митрополита Агафангела архиепископом Варлаамом (Ряшенцевым), но это все впереди, а пока…

— Топят баньку-то, а игуменья и зовет: «Павёлко!» — меня, значит, — рассказывает батюшка. — «Иди со владыкой-то помойся, в баньке-то!» И Патриарх Тихон мне спину мыл, и я ему!

Это было уже в 1918 году, когда Патриарх Тихон приехал в Мологский Афанасьевский монастырь из Толги, обстреливаемой большевистскими снарядами. Во время ярославского восстания, по рассказам, Патриарх жил в Толгском монастыре, но вынужден был покинуть его, перебравшись в относительно тихую по тем временам Мологскую обитель. Матушка игуменья истопила для владыки баньку, а монастырь-то женский, вот и послали восьмилетнего Павлушу мыться вместе с Его Святейшеством. Патриарх Тихон благословил послушника Павёлку носить подрясник, своими руками одел на Павлушу ремень и скуфейку, тем самым как бы дав ему свое святительское благословение на монашество. И хотя монашеский постриг отец Павел принял только в 1962 году, всю жизнь он считал себя иноком, монахом. А подрясник, скуфейку и четки, данные ему святителем Тихоном, сохранил через все испытания, как и портрет Патриарха Тихона, подаренный ему, маленькому мологскому послушнику, в памятном 1918-м самим святителем. Когда в 1992 г. приехали к о. Павлу в Верхне-Никульское валаамские монахи, батюшка показал им этот портрет:

— Вот, Патриарх Тихон подарил в Мологе…

Более двух недель, по словам о. Павла, жил Патриарх Тихон в гостеприимной Мологской обители. «Пошел как-то Святейший по монастырю с осмотром, — вспоминает батюшка, — а заодно прогуляться, воздухом подышать. Игуменья с ним, рыбинский благочинный о. Александр, все звали его почему-то Юрша, может быть, потому, что родом он был из села Юршино. Я рядом со святителем бегу, посох ему несу… Вскоре вышли мы из ворот и оказались на огурцовом поле:

— Матушка игуменья! — обращается к настоятельнице Святейший Тихон. — Смотри, сколько у тебя огурцов!

А тут и благочинный о. Александр рядом, вставил словечко:

— Сколько в монастыре огурцов, столько, значит, и дураков!

— Из них ты первым будешь! — заметил святитель.

Все рассмеялись, в том числе и о. Александр, и сам Святейший.

— Отправьте огурцов на Толгу, — отдал он потом распоряжение».

Рассказывал отец Павел, как солили огурцы в бочках прямо в реке, как ездили по грибы. Для каждого дела существовал свой обычай, свой особый ритуал. Едут по грибы — садятся на подводу, берут с собой самовар, провизию. Старые монашки и они, молодежь, приезжают в лес, лагерь разбивают, в центре привязывают колокол, а точнее, колокольцо такое. Молодежь уходит в лес по грибы, тут костер горит, пищу готовят, и кто-то в колокольцо блямкает, чтобы не заблудились, не ушли далеко. Собирают грибы, приносят и опять в лес. Старухи грибы разбирают, тут же варят.

И с детства такой отец Павел, что любил людей кормить, любил и хозяйство вести — по-монастырски, планомерно. Была у него поговорка: «Ну вот, скопишь домок, не надо и замок». И еще повторял слова из песни: «Раз ступенька, два ступенька, будет лесенка, раз копейка, два копейка, и крышу покрыли»,

«Бывало, в Верхне-Никульском ходим с ним по кладбищу, хворост собираем, — вспоминает его духовный сын, — всё, что гниленькое, подберем, принесем в ограду, распилим аккуратно, расколем, сложим, т. е. полная экономия. Дед не для себя, а просто образ жизни такой монашеский был», Любил отец Павел в детстве ходить на коляды в Рождество и Святки. По монастырю ходили так — сначала к игумении, потом к казначее, потом к благочинной и ко всем по порядку. И он тоже заходит к игумении: «Можно поколядовать?»

— Матушка игуменья! — кричит келейница. — Тут Павёлко пришел, славить будет. «Это я-то Павёлко, на ту пору годов шести, — рассказывал батюшка. — В келью к ней не пускают, потому в прихожке стою. Слышу голос игуменьи из кельи: «Ладно, пусть славит!»

Тут я начинаю:

Славите, славите,

сами про то знаете.

Я Павёлко маленькой,

славить не умею,

а просить не смею.

Матушка игуменья, дай пятак!

Не дашь пятак, уйду и так.

Чуть погодя слышу голос игумении: «Онисья! — келейница у ней была. — Дай ему целковый!» Ух-х! А целковый, знаешь, какой? Не знаешь! Серебряный и две головы на нем — государь Император Николай Александрович и царь Михаил Феодорович, были тогда такие юбилейные серебряные рубли. Слава Богу! А дальше я к казначее иду — процедура целая такая… Казначеей была мать Поплия. Даст мне полтинничек, еще и конфет в придачу».

— Ох, и хитер ты был, отец Павел, — перебивает батюшку его келейница Марья Петровна. — Нет-таки к простой монахине идти! А все к игуменье, казначее!

— У простых самих того…, сама знаешь, Маруся, чего! Целковый у них, хоть и целый день ори, не выклянчишь, — отшучивается отец Павел и продолжает свой рассказ:

«От казначеи — к благочинной. Сидит за столом в белом апостольнике, чай пьет.

— Матушка Севастиана! — кричит ей келейница. — Павёлко пришел, хочет Христа славить.

Она, головы не повернув, говорит: «Там на столе пятачок лежит, дай ему, да пусть уходит».

— Уходи, — всполошилась келейница. — Недовольна матушка благочинная.

И уже больше для благочинной, чем для меня, возмущается: «Ишь, сколько грязи наносил, насляндал! Половички какие чистые да стиранные! Уходи!»

Развернулся, не стал и пятачок у ней брать. Ладно, думаю… Вот помрешь, по тебе тужить не буду! И в колокол звонить не пойду, так и знай, матушка Севастиана! А слезы-то у меня по щекам рекой… Обидели».

Как болит душа от обиды — и что делать? «Обидели тебя — помолись быстрей за обидчика, — учил о. Павел, став уже седовласым старцем. — Ведь обижающий тебя причиняет самому себе гораздо большее зло». Но кто знает, что ближе к Господу — с годами выстраданная мудрость или детское «и в колокол звонить не пойду?».

«А с колоколом связано почему? — продолжает о. Павел. — Это был еще мой доход в монастыре. Умирает, к примеру, мантийная монахиня. Тут же приходит гробовая — Фаина была такая, косоротая — опрятывать тело усопшей, после чего, облачив, кладут в гроб. Нам с Фаиной оставляют мантейку от облачения усопшей, и мы идем с нею на колокольню. Час ночи или час дня, ветер, снег или дождь с грозой: «Павёлко, пойдем». Забираемся мы на колокольню, ночью звезды и луна близко, а днем земля далеко-далеко, Молога как на ладошке лежит, вся, словно ожерельями, обвита реками вокруг. Летом — бурлаки по Мологе от Волги баржи тащат, зимой — все белым-бело, весной в паводок русла рек не видать, лишь бескрайнее море… Гробовая Фаина обвязывает мантейкой язык колокола, того, что на 390 пудов. Потянула Фаина мантейкой за язык — бу-у-м-м, и я с нею — бу-м-м! По монастырскому обычаю, на каком бы кто послушании ни был, все должны положить три поклона за новопреставленную. Корову доишь или на лошади скачешь, князь ты или поп — клади три поклона земных. Вся Русь так жила — в страхе перед Богом…

И вот эта мантейка висит на языке колокола до сорокового дня, там уже от дождя, снега иль ветра одни лоскутки останутся. В сороковой день соберут эти лоскутки — и на могилку. Панихиду отслужат и мантейку ту в землю закопают. Касалось это только мантийных монахинь, а всех остальных хоронили, как обычно. А мне за то — Павёлко всю ночь и день сидит на колокольне — рубль заплатят. Это был мой трудовой доход. Слава Богу, умирали не часто».

И жизнь, и смерть — всё это, словно таинственная песня, оттого-то в Церкви так много поют. Пели и в обители: помимо богослужебных песнопений, любили петь особые, очень трогательные, одновременно и народные, и духовные песни — отец Павел потом знал их великое множество. Это своеобразный монастырский фольклор — ныне, увы, настолько потерянный, что мало кто помнит слова и мотив этих песен. Батюшка, служа в Верхне-Никульском, успел записать в своих дневниковых тетрадях многое из того, что пелось в Мологской обители. Вот одна из таких песен, памятная батюшке — «этот стишок очень любили петь в монастыре на именинах».

Соловей

Ты не пой, соловей, против кельи моей

и молитве моей не мешай, соловей!

И зачем напевать, что стараюсь забыть

и в душе воскрешать, что нельзя воскресить.

Я и так много лет безутешно страдал,

много бед и скорбей с юных лет испытал.

И теперь я боюсь той судьбы и людей

и о прошлом молюсь в бедной келье моей.

Улетай, соловей, в те родные края,

улетай, соловей, где отчизна моя!

Ты пропой нежно ей, как с больною душой,

вспоминая о ней, заливаюсь слезой.

Ты пропой еще там, как живу я в тиши

и люблю только храм — рай земной для души.

Хоть мне больно забыть те минувшие дни,

но я должен любить только четки одни.

И скажи, что я слез уж теперь не боюсь,

лишь одних прежних грез да падений страшусь.

Прилети, соловей, когда кончу свой путь,

на могилке моей тогда сядь отдохнуть.

Ты пропой, как я жил, как все скорби терпел,

как скорбящих любил и их сердцем жалел.

И пропой, как прощал всех врагов я своих

и Творца умолял о прощении их.

Ты пропой, как крест свой, данный мне от небес,

как бы дар дорогой я с терпением нес.

Иль обиды за грех от врагов я имел,

тогда вместо утех я молился и пел.

Полети ты к тому, кто жалел здесь меня,

и скажи ты ему, где могилка моя.

Пусть вздохнет обо мне, вспомнит, кто здесь такой

и с душой пропоет «Со святым Упокой».

Улетай поскорей прочь от кельи моей

и молитве моей не мешай, соловей…

Так размеренно — в трудах и празднованиях, молитвах и песнопениях — протекала жизнь в одной из самых отдаленных обителей Ярославской епархии, Мологском Афанасьевском женском монастыре. Даже революционные потрясения на первых порах не поколебали вековые устои северорусской глубинки. Но страшный для России 1918 год не обошел стороной и Мологскую землю.

Глава IV. «Оставляю обитель на руки Царицы Небесной…»

О ярославском восстании 1918 года отец Павел помнил по рассказам выгнанных из Казанского монастыря сестер обители. Две недели — с 6 по 21 июля — красноармейские орудия бомбили город так, что он превратился в руины.

Казанский женский монастырь, расположенный в центре Ярославля, наполнился ранеными из Добровольческой Белой Армии. Монахини ухаживали за больными, варили им щи и кашу, стирали белье. «Потом большевики пришли, — рассказывал отец Павел, — всех монахинь на п…, на б…, вы, мол, такие-сякие, офицерью раны зализывали, кормили их!»

Из Казанского монастыря всех сестер выгнали, кто на Толгу поехал, кто куда. А обитель Казанской иконы Божьей Матери превратили в концлагерь. Он стал вторым концлагерем на территории Ярославля. Первый концлагерь был оборудован в Коровницкой тюрьме, в трехэтажном здании, в котором до революции находился пересыльный пункт для каторжан. В середине октября 1919 г. часть заключенных перевели в Спасо-Преображенский монастырь, и лагерь получил название «1-й городской». Концлагерь № 2 разместили в Казанском монастыре, он назывался «Административным».

В ярославские концлагеря заключали участников крестьянских восстаний, дезертиров, уклоняющихся от службы в Красной Армии, а волнения по губернии шли повсеместно. Осенью 1918 года вспыхнуло восстание в Мологском и Мышкинском уездах.

Командир отряда Рыбинской ЧК докладывал:

«Дана задача пройти Марьинскую волость Мологского уезда и очистить от белой заразы крестьян и арестовать контрреволюционных вождей. По прибытии в село Марьино мною был раскрыт белогвардейский заговор и по указанию местных крестьян арестован Ефим Мотов из деревни Родионово, зажиточный крестьянин, «богатей-кулак», и Свистунов, которые мною были расстреляны на месте. Выписав в расход названных галлов (так в тексте документа. — Авт.), я получил от тов. Подлесного предписание двинуться на Сить-Покровскую волость».

Для подавления Мологского восстания были задействованы также латышские стрелки. Сформированные из них карательные отряды в октябре 1918 года направились в Лацковскую и соседние волости Мологского уезда. В селе Лацком в то время служил священник Николай Любомудров. Тридцать два года был он настоятелем Вознесенского храма, преподавал Закон Божий в трехклассной земской школе, открыл в с. Лацком первую в округе библиотеку-читальню для крестьян.

Многие годы был он связан с о. Иоанном Кронштадтским, который даже внес для развития библиотеки в Лацком 100 рублей; знал и ценил о. Николая и святитель Тихон, в бытность свою ярославским архиереем гостивший в семье Любомудровых. В те трагические октябрьские дни Мологского восстания о. Николай по просьбе жен и матерей ушедших в ополчение лацковцев отслужил молебен об их здравии. Лацковцы воевали недолго — всего один день, 16 октября, вернулись к вечеру домой живыми и невредимыми, не вступив ни с кем в сражение. Зато молебен о. Николая был расценен как контрреволюционный акт. 20 октября прибывший в с. Лацкое карательный отряд вывел о. Николая из церкви, где он служил заупокойную литургию (была Димитриевская родительская суббота), за окраину села и около откоса у реки Латки расстреляли. Солдаты сорвали с убитого серебряный крест, а один из членов волисполкома громко сказал: «Собаке — собачья смерть!»

Могила о. Николая сохранилась в с. Лацком (ныне Некоузского района Ярославской области) и почитается как могила святого мученика[1].

«В Некоузской волости Мологского уезда местная власть чинит произвол над крестьянами и настолько их терроризировала, что они боятся слово сказать, — сохранился документ от 16 января 1919 года. — Но всё вместе взятое вызывает глухое брожение, которое может принять нежелательные формы.

Одним из фактов является обложение Чрезвычайным налогом. На волость наложен налог в 1½ миллиона. Местные же кулаки в количестве 32 человек с местной властью решили разложить налог на все население волости. Так на одного бедняка Захара Моисеева наложено 6000 рублей, а хозяйство его оценивается всего тысячи в 2–3. На свои просьбы о помощи он всюду получал отказ и, боясь ареста и тюрьмы, умолил крестьян помочь ему. За него вносили кто сколько мог и собрали 2000 рублей.

Затем наложен налог на бедняка, у которого все хозяйство заключается в одной хате с соломенной крышей.

Указанные сведения передал нам товарищ, член партии 2 городского района. Он очень просил произвести расследование этого дела и помочь бедноте Некоузской волости».

«Граждане в связи с течением дел на южном фронте открыто всегда и везде критикуют Советскую власть и ведут агитацию против нее, — докладывает председатель волисполкома Борисоглебской волости. — Красноармейцы все поголовно бегут с фронта и не хотят его защищать. (…) Борьба с дезертирством у нас ведется беспощадно, но результаты плохие потому, что граждане скрывают дезертиров и всячески покровительствуют, говоря, что служить совершенно не следует — скорее кончится война.

Невозможно исполнение распоряжений Центральной власти, ввиду того, что граждане категорически отказываются давать какие-либо сведения. Пишем, предписываем во всевозможных формах, но ответов из деревень нет. Выбираем комиссию, посылаем нарочных, но граждане опять-таки не дают никаких сведений, а потому идет только трата времени и бумаги, но исполнение очень затруднительно, и все это от политического контрреволюционного настроения».

С первых дней своего существования советская власть начала приучать граждан к доносам, причем под стукачество подводилась идейная база, доносчики поощрялись морально и материально. Несмотря на это, председатель Борисоглебского волисполкома Мологского уезда жалуется, что «граждане не дают никаких сведений». Но доносы были. Некий «крестьянский корреспондент», подписавшийся псевдонимом «Контуженный» пишет в газету «Известия Ярославского губисполкома»:

«У нас в Воскресенской волости Мологского уезда что-то творится особо невероятное: волость дезертирами кишит (…) Причиной этого зла является полное бездействие Воскресенского волисполкома. (…) Дезертиры гуляют по беседам, играют в азартные игры и чувствуют себя совсем свободно. При Воскресенском волостном военном комиссариате находится политком А. Павлов, который так же преступно бездействует. (…) Когда пишущий эти строки обратил внимание политкома на самых отъявленных «дезертиров», политком А. Павлов отнесся к этому совершенно равнодушно. (…) Для таких политкомов, я уверен, давно уже приготовлено место в Коровниках. Полагаю, что это мое последнее средство, то есть печать будет более сильным оружием, которым можно добиться чистки в нашей волости».

Даже эти сокращенные цитаты из архивных документов достаточно четко рисуют картину событий, происходивших в Мологском уезде в первые годы советской власти. В Боронишинской волости, где находилась деревня Большой Борок, тоже была создана партячейка. Она состояла из четырех человек — крестьян дер. Бабкино и Рожново. «Ячейка авторитетом не пользуется, — честно признается ее секретарь, — но и недоверия не чувствуется».

Никто из жителей Кулиги не торопится встать в ряды партийных активистов. Давно ли сидели солдатские жены с малыми детьми в Боронишинском волостном правлении, арестованные за неуплаченный налог «да штраф за дрова, что на плечах из леса носили?». То был год 1915 — 16-й. Терпели неправды от властей при царе-батюшке, с великим терпением переживают большевистскую смуту, но в новую пролетарскую власть не рвутся:

И того не знает дура,

полоскаючи белье,

что в России диктатура

не кого-то, а ее.

«Жить надо и жили, а как?» — вспоминает отец Павел начало Первой Мировой войны, когда кормильца большой груздевской семьи Александра Ивановича взяли на фронт. «Как выжили? Как жили? А Господь знает!» — восклицает батюшка, описывая мытарства семьи в первые годы после революции.

Советская власть в Мологе была установлена 15 (28) декабря 1917 года без какого-либо кровопролития. Но пришел беспощадный царь-голод, который особо остро стал чувствоваться с начала 1918-го. «По домам днем и ночью ходили с обысками чекисты, — описывает первые советские годы в Мологе ее уроженец Ю. А. Нестеров, — а на Базарной площади перед домом, где размещалась ЧК, толпились с повестками в тревожном ожидании торговцы, священнослужители, да и просто «неблагонадежные» мещане. Переполнена была всегда пустовавшая прежде мологская тюрьма. Очень скоро закрыли три мологских церкви».

Отец семейства Александр Иванович Груздев вернулся с фронта в 1918-м. «Тятю по болезни демобилизовали из армии, и выдался тут голодный год, — вспоминает о. Павел в «Родословной». — Вся наша семья в количестве девяти человек двинулась от голода в Саратовскую губернию, Аткарский уезд, село Земляные Хутора. По дороге у мамы в Москве родился сын Борис. По прибытии в это село тятя с дедком нанялись в пастухи. Разразилась эпидемия тифа, жертвой которого стали два брата Алексей †25 марта и Борис, умер в Троицу 1919 года. Помяни их, Господи!

В конце лета тиф свалил и тятю, но каким-то чудом, именно чудом, он выжил. Скотину с дедком пасла мама. Прошло лето. Тятя нанялся к местным богачам на маслобойню, где выполнял адский труд в кабале у кулаков, а мама батрачила. Зимой ее тоже свалил тиф. Как выжили? Как жили? А Господь знает.

Весной 1920 года возвратились на родину, и тяте пришлось отделиться от матери. Дали фатеру, нежилой Кузин дом, дали на полдуши земли. Наги и босы, земли-то дали, а чем сеять? Аух, и вот игуменья Августа из сострадания дала на время лошадь и семян. Слава Богу — посеялись».

Пока семья Груздевых мытарствовала на чужбине, Мологский Афанасьевский монастырь из обители иночествующих превратился в Афанасьевскую женскую трудовую артель. Умерла игуменья Иннокентия, которая в тревожные дни восемнадцатого года привечала в обители Патриарха Тихона.

— Павёлко! Со владыкой-то в баньке помойся! — словно из далекого прошлого звучат теперь эти ласковые слова.

Конечно, отроком Павел Груздев не мог знать о тех гонениях, которые обрушились на предстоятеля Русской Православной Церкви в те страшные годы.

После того, как Патриарх Тихон во всеуслышание осудил расстрел государя Николая II — кровавую расправу не только над помазанником Божиим, но и над всей семьей его, чадами и домочадцами — участь святителя была предрешена. «Наша совесть не может с этим примириться, — мужественно заявил Патриарх Тихон в проповеди после Литургии в праздник Казанской иконы Божией Матери 8/21 июля 1918 г. в Казанском соборе, находившемся по соседству с Кремлем. — Пусть за это называют нас контрреволюционерами, пусть заточат в тюрьму, пусть нас расстреливают. Мы готовы всё это претерпеть…»

Патриарх совершил панихиду по убиенному императору и благословил «архипастырей и пастырей молиться о сем на местах». В сентябре 1918 года святитель Тихон успевает еще посетить милый его сердцу Ярославль и Ростов Великий, но уже через два месяца последовал первый арест Патриарха, за которым аресты и покушения на жизнь предстоятеля Русской Православной Церкви уже не прекращаются до самой его кончины в Благовещенье 1925 года.

Мологский Афанасьевский монастырь, в свое время сохранивший верность опальному Патриарху Никону, теперь, словно принявший благословение самим пребыванием Патриарха Тихона в обители в переломном 1918 году, в каких-то глубоких тайниках сокровенной монастырской жизни продолжает хранить верность святителю, открыто заявившем в своем отпечатанном в пяти миллионах экземпляров Письме к Совету народных комиссаров:

«Вы обагрили руки русского народа его братской кровью; прикрываясь различными названиями — контрибуцией, реквизицией и национализацией, — вы толкнули его на самый открытый и беззастенчивый грабеж(…). Соблазнив темный и невежественный народ возможностью легкой и безнаказанной наживы, вы отуманили его совесть и заглушили в нем сознание греха. (…) Вы наложили свою руку на церковное достояние, собранное поколениями верующих людей и не задумались нарушить их посмертную волю. Вы закрыли ряд монастырей и церквей без всякого к тому повода и причины. Вы заградили доступ в Московский Кремль — это священное достояние всего верующего народа. (…) Выбрасывая из школ священные изображения и запрещая учить в школах детей вере, вы лишаете их необходимой для православного воспитания духовной пищи.

И что еще скажу. Недостанет мне времени (Евр. 11:32), чтобы изобразить все те беды, какие постигли нашу Родину. Не буду говорит о распаде некогда великой и могучей России, о полном расстройстве путей сообщения, о небывалой продовольственной разрухе, о голоде и холоде, которые грозят смертью. (…) Все это у всех на глазах. Да, мы переживаем ужасное время вашего владычества, и долго оно не изгладится из души народной, омрачив в ней образ Божий и запечатлев в ней образ зверя».

После революции были национализированы все монастырские земли — не стал исключением и Мологский Афанасьевский монастырь. Теперь он обязан выплачивать арендную плату Мологскому уездному земельному управлению. Отныне Уземотдел становится полновластным хозяином всей бывшей монастырской собственности с правом в любой момент ликвидировать монашескую артель.

Первоначальная регистрация Афанасьевской женской трудовой общины произошла 5 марта 1919 года — еще была жива игуменья Иннокентия. «Этой величественной стройной монахине», как пишет о ней о. Павел, пришлось принять на себя главный удар и тяжкую скорбь «переорганизации» древней обители в пролетарскую коммуну. Но по сути жизнь в обители мало изменилась: так же шли службы в монастырских храмах, так же все трудились на послушаниях, так же сдавали продукцию. Только монахини не носили монашеских одеяний, да пришлось им потесниться в монастырских кельях. «Большую часть помещений реквизировали, — вспоминает о. Павел, — а оставшихся насельниц, тружениц и тружеников артели, уплотнили. Выделили под жилье небольшой флигелек, но в храм, слава Богу, дозволяли ходить молиться».

Процесс непрерывной экспроприации и реквизиции продолжается день за днем. Если в августе в обители имелось 20 лошадей, то к осени 1919 года их количество сократилось вдвое: «9 лошадей годных к работе и одна старая», — перечисляет игуменья Иннокентия в «Описи живого и мертвого инвентаря, находящегося в ведении Мологской трудовой женской общины при Афанасьевском монастыре». Судьба Громика, Соловья, Кубарика, Ветки, Нельки, Бархатного и многих других стала зависеть от распоряжения начальства Уземотдела, от всех превратностей революционного военного времени.

«Мобилизационное Отделение сообщает, что оставляя 8 лошадей для Афанасьевской общины, руководствовались ст. 6 Декрета Совета Рабоче-Крестьянской Обороны от 18 декабря 1918 года, по расчету одной лошади на семь десятин пахотной земли. В Афанасьевской общине наличие лошадей — 12, пахотной земли, согласно сообщения отдела Церковно-Монастырских имуществ — 53 десятины; следовательно, исходя из этих соображений, 4 лошади были предназначены к мобилизации. В данное время мобилизация и обязательная покупка временно отменены, ввиду чего и лошади указанной общине возвращены».

Этот циркуляр был отправлен в Мологский Уземотдел из Военного Комиссариата 20 ноября 1919 г… Поскольку Земельный Отдел был непосредственным начальством Мологской Афанасьевской женской трудовой общины, то различные ведомства, то и дело покушавшиеся на имущество бывшего монастыря, обязаны были соотноситься с Уземотделом, спрашивая его разрешения, но Военный Комиссариат сообщает о своих действиях уже постфактум.

Буквально через неделю — 28 ноября 1919 г. — Мологский Отдел Социального обеспечения через голову уземотдела требует у Афанасьевской общины «немедленно освободить помещение, находящееся рядом с богадельней, для размещения престарелых инвалидов». Не осмелившийся возражать Военному Комиссариату, Уземотдел на этот раз взрывается гневным посланием в Отсобес, называя его действия в Афанасьевской трудовой общине незаконными, а по отношению к Земельному отделу «просто некрасивыми»:

«Пользоваться запуганностью членов Общины государственному учреждению, каким является Отсобес, совсем не к лицу. Нельзя хозяйничать там, где поставлен законом другой хозяин».

Оказывается, Отсобес не впервые своевольничает в Афанасьевской обители:

«По распоряжению какого учреждения забирается ежедневно молоко из Афанасьевской общины в количестве 30 фунтов для детского приюта? — спрашивает заведующий Сельхоз. Подотдела Земельного Управления. — На каком основании и по чьему распоряжению взяты Отсобесом жернова у Общины и до сих пор не возвращены? Почему Отсобес, отдавая распоряжение об очищении дома около богадельни, не снесся предварительно с Селхоз. Подотделом?»

В ответном письме заведующий Отсобесом ссылается на то, что «делалось это в целях избежания волокиты с ведома Комитета партии и даже с ведома тов. Моисеева (разговор по этому поводу с ним был)». Остается только догадываться, кто такой тов. Моисеев, но по другим пунктам обвинения Отсобес отвечает так же смело:

«1. Молоко Общиной отпускается Дому матери и ребенка вместо богадельни, куда община отпускала согласно Постановления Исполкома.

2. Отсобес никаких жерновов не брал и относительно их никаких распоряжений не давал.

3. Отсобес не имел честь раньше знать о существовании такого органа».

Спрятавшись за спину «тов. Моисеева», Отсобес, что называется, показал нос Уземотделу и отвоевал дом у Афанасьевской обители, «пользуясь запуганностью членов Общины». Нельзя без тоски читать эту страшную послереволюционную чиновническую переписку, полную нелепых аббревиатур нового времени, где в слове «Отсобес» слышится явное «бес». Отныне монашеская трудовая артель полностью зависит от произвола какого-нибудь начальника, «тов. Моисеева» или другого, о чем свидетельствует «дело» о пропавших жерновах. Десятого декабря 1919 года «исполняющая должность начальницы» Августа Неустроева пишет объяснительную в Уземотдел: «Сим имею честь отнестись, что жернова нашей Общины взяты тов. Нерибовым, доставляла их сестра Общины Границына в июне месяце сего года, принимала надзирательница Марья Назарьевна. Взяты без всякой расписки, отпущены покойной Матушкой Игуменьей».

«Но управляла обителью недолго…» — писал о. Павел. Игуменья Иннокентия умерла глубокой осенью 1919 года, похоронили ее «на монастырском кладбище под скромным деревянным крестом». Да и как было вынести разорение обители этой «величественной монахине», в каждом слове которой при переписке с новыми властями сквозит стародавнее, царских лет, чувство собственного достоинства? Страшной реальностью стал голод, а сестры общины кормили не только себя, но содержали на своем обеспечении богадельню из 70-ти человек.

Нужда была во всем, даже в семенах для посева: «Овсом предполагается засеять шесть с половиной десятин, на которые семян недостаточно. Пшеницы имеется 1 пуд, гречи около 1 пуда, рожью засеяно 7 десятин. Огородные семена имеются, хотя и не вполне достаточно», — перечисляла игуменья Иннокентия в последней сделанной ею описи 1919 года.

Монастырская пасека обеднела, были убраны десять ульев; заметно уменьшилось количество скота. Как ухаживали в монастыре за скотиной, как холили каждую дойную корову, видно из детских воспоминаний о. Павла: «У каждой коровы отдельная стая, и ни одна не была на привязи… Лучшую корову звали Важня, потом была Фрина и много других». Теперь над каждой коровой стоял совдеповский чиновник с «ценными указаниями» по дойке, дело доходило до курьезов:

«Афанасьевской женской общине.

Мною, заведующим Мологским Отобсельхозом, 15 сего июня при поверке удоя молока было замечено следующее ненормальное явление: имеющимся 4-м телятам выпаивается молока по 7 фунтов каждому, что по 3 раза в день составит 2 пуда.

Подобная трата молока недопустима, посему предлагается Ваше это ненормальное явление устранить, в крайнем случае заменить пресное молоко кислым».

Хотя, конечно, тут уж было не до смеха… Игуменья Августа, бывшая казначеей при настоятельнице Иннокентии, делает все возможное, чтобы спасти монашескую трудовую общину. Пока Уземотдел возглавляет агроном А. А. Блинов, отношение к сестрам обители вполне доброжелательное, что видно из «Акта обследования Афанасьевской Трудовой Общины, находящейся в пригороде г. Мологи» от 12 января 1920 года:

«1. Община состоит из 173 человек полноправных членов (2 мужчины и 171 женщина) и 197 едоков, в число которых входят постриженные в монашество в количестве 26 человек, являющиеся совершенно нетрудоспособными, а в большинстве своем просто инвалидами, которых Община оставляет на своем иждивении.

2. Земли в пользовании Общины находится только 70,42 десятины, из которых усадебной — 1 дес. 15 кв. сажен, пахотной — 30 дес. 18 кв. сажен, луговой — 35 дес. и неудобной 3 дес. 16 саж.

3. Сельхоз. инвентаря в Общине состоит: живого — лошадей 8, коров 27, быков 2, телят 3, кур 25. Мертвого — плугов 4, борон — 5, рандалей 1, веялок 2, косилок 2, кос 5, серпов 100, соломорезок 2, телег 10, саней 9, одров 8. Весь живой и мертвый инвентарь общественный.

4. Все монахини монастыря являются элементом безусловно трудовым. Сама по себе община, хотя и приняла устав артели, но по своей хозяйственной конструкции является организацией, скорей подходящей под название коммуны. Судя по тому желанию работать в артели, какое наблюдается в общине, стремлению к общественному труду, являвшемуся и ранее основой хозяйственной жизни общины, она является безусловно жизнеспособной и при надлежащем и умелом инструктировании способной провести принципы чистого коллективизма в организации своего хозяйства и своей внутренней жизни.

5. Все члены артели являются безусловными пролетариями, не имеющими ничего своего, а только общественное, все принадлежат к трудовому элементу бывших обитателей монастыря, полных желания трудиться на земле».

Внешне насельники обители как бы поддаются перековке: организуют трудовую общину («коммуну»), обзаводятся советской печатью, исполняют все распоряжения вышестоящих инстанций, комитетов и комиссариатов, проводят собрания, составляют протоколы. Но меняется только форма, а внутренняя суть все та же — жизнь по Христу:

Протокол

общего собрания Афанасьевской женской трудовой Общины 12-го января 1920 года.

На собрании присутствовали 156 человек — членов трудовой Общины, имеющих право голоса. Председательница Ольга Самойлова Секретарша Надежда Степанова

Слушали:

Заявление группы членов Общины о принятии на иждивение Общины 26 человек монашествующих и 15 человек нетрудоспособных.

Постановили: Принимая во внимание, что 26 монашествующих и 15 потерявших трудоспособность ранее разделяли с нами все тягости и лишения жизни и в настоящее время не могут быть брошены на произвол судьбы, и дабы не обременить Рабоче-Крестьянское Правительство заботой о лишенных 41 человеке, постановили: принять по нашему общему желанию на иждивение Общины как членов своей нераздельной семьи всех 26 монашествующих и 15 нетрудоспособных.

(Подписи)

Когда отец Павел перечисляет по памяти имена последних насельников монастыря и их судьбу после закрытия обители, то называет всего двенадцать мантийных монахинь:

«1. Игуменья Августа, в миру Феоктиста Неустроева, происходила из крестьян деревни Назаровское, что под Леонтьевском. По выходе из обители поселилась в Заручье (северная окраина Мологи. — Авт.), во время ликвидации г. Мологи перебралась в г. Ярославль, где и почила с миром. Могила ее находится на кладбище Туговой горы.

2. Казначея Поплия, в миру Пелагея Масленикова, из мещан г. Мологи. После монастыря жила в г. Рыбинске, похоронена на Георгиевском кладбище.

3. Монахиня Елизавета, в миру Екатерина Павловна Иевлева, из купеческого звания г. Мологи, в обители исполняла должность врача, ученая. Конец жизни провела в г. Мологе, померла в глубокой старости. Похоронена на городском кладбище г. Мологи.

4. Монахиня Севастьяна, головщица правого клироса, бас и заведующая сапожной мастерской, лучше ее в обители сапожного мастерства не было, а также и церковной чтицы. Умерла в глубокой старости и погребена на Мологском городском кладбище.

5. Монахиня Агафоклия, головщица левого клироса и заведовала библиотекой, последние годы жизни провела в нужде, жила в няньках, даже собирала милостыню. Где померла? Не знаю.

6. Монахиня Магдалина, в миру Мария Томишина, уроженка села Кой, певчая левого клироса — бас, умерла в Кою на родине в глубокой старости.

7. Монахиня Зинаида была старшая монастырского подворья в г. Рыбинске, последние годы была дряхлой старухой, где померла? Не знаю.

8. Монахиня Нина, в миру Параскева Захарова, уроженка села Спас Мякса, была старшая по малярному делу, заведовала краской, олифой и всем прочим малярным и кровельным материалом, на ее ответственности было следить за состоянием крыш. Померла в г. Мологе и похоронена на городском кладбище.

9. Монахиня Ермиония, в миру Екатерина Горлова, всю жизнь работала в рукодельной и иконописной мастерской и резала в трапезной хлеб. Померла в доме престарелых.

10. Монахиня Евникия, пела на клиросе и была прекрасная золотошвейка, долго была слепой, похоронена на кладбище города Мологи.

11. Монахиня Евфрасия, беспомощная древняя старуха, увезли родственники, а куда? Не знаю.

12. Монахиня Фаина, косоротая, была алтарницей, следила за порядком в алтарях и варила на кухне пищу».

«Жила в няньках», «собирала милостыню», «померла в доме престарелых»… Трагична судьба последних мологских монахинь. Наверно, счастливее других были те, кто почил с миром в стенах родной обители. Среди них — бабушка о. Павла, монахиня Евстолия, которая преставилась в возрасте 80-ти лет 17 августа 1924 года и была похоронена на монастырском кладбище. Две мологские монахини — Маргарита Введенская, о которой о. Павел пишет, что «в монастыре она была письмоводителем» и рясофорная Манефа, конюх — похоронены в селе Верхне-Никульском на кладбище церкви Святой Троицы.

«Манефа умерла 1 (14) апреля 1962 года в субботу Похвалы Богородицы полдевятого вечера в больнице села Марьина» сделана запись в батюшкином дневнике. Отец Павел очень любил служить панихиды на могилах Манефы и блаженной Евгении — должно быть, тогда поминал он всех от века почивших насельников и насельниц Мологского монастыря… «Помяни, Господи, рабов Твоих: игумена Корнилия с братией, — читаем в тетрадях о. Павла, — игумений Евпраксию, Магдалину, Антонию, Августу, Киру, Иннокентию, Августу; монахинь Анфию, Евстолию, Евникию…» — перечислял батюшка всех, кого мог вспомнить, причастных к многовековой истории покоящегося на дне Рыбинского моря монастыря. Совсем недалеко отсюда — сверкающая голубая гладь залива, а там — сокрытая под водами, разрушенная Мологская обитель… «И их святыми молитвами избави нас, Господи, от всякия скорби».

Среди числящихся нетрудоспособными насельников обители, членов Афанасьевской трудовой артели, взятых на иждивение общиной по решению общего собрания, была девица Елизавета, дочь мологского купца Михаила Боровкова. Еще в начале века купец М. Боровков выстроил для обители в 12-ти верстах — как говорили, «на даче» — однопрестольную церковь в честь святого Михаила Архангела. Дочь Елизавета была у купца слабоумной, и специально для нее родители выстроили в монастыре прекрасную келью, а к больной определили няню — инокиню Анну. Так жила Лиза Боровкова в обители, в 1917 году ей исполнилось 30 лет. До самого закрытия монастыря находилась больная на попечении общины, а как всех разогнали — кто куда — поместили Лизу в психбольницу г. Ярославля, где она и умерла.

На иждивении общины жила также девица Анфиса, по прозвищу Квитанция, а полное ее имя было Анфиса Дмитриевна Кудрина. Родилась она в деревне Сысоево, как пришла в Мологский монастырь, неизвестно. «Вела странную жизнь, ходила в лохмотьях, за пазухой был склад всякой всячины, как-то — сахар, чай, камни, куклы и прекрасная финиктовая икона Владимирской Божьей Матери, которую она поила и кормила. Похоронена Квитанция на Мологском кладбище», — пишет о. Павел.

«Вера, глухонемая», — это Вера Евгеньевна Гусенкова, когда закрывалась обитель, ей не было и 50-ти лет — «умерла в доме престарелых». Еще одна глухонемая, «Орина — Сорокоум», тоже числилась на иждивении, но работала за четверых: «заведовала сельхозинвентарем, била косы, ремонтировала конскую упряжь, делала новые одры и телеги, делала молотила и грабли, насаживала и точила топоры и пилы», т. е. была мастер на все руки, за что ее и прозвали «Сорокоум», а настоящее имя этой труженицы — Ирина Ивановна Кондратьева, ей было 37 лет, когда всех разогнали. Дальнейшая судьба ее неизвестна.

Также по документам «была принята на иждивение общины» Мария Васильевна Захарова. Отец Павел пишет о ней и о других пожилых насельниках обители, что это были «глубокие старики, но прекрасные труженики»:

«Девица Мария Захарова, родом со Спаса Мяксы, она работала в молоковой. Подоят корову-то, молоко привезут в молоковую. Вот, Захаровна, и обихаживай. Дадут каких-нибудь непроких двух человек, а молока-то от 20 до 40 бидонов, вот и управься. Я ее выручал. Надо просипарировать, сливки скипятить, масло сбить, и все это тяжелый ручной труд. Не знаю, когда она спала, и все это работали ради послушания, ради совести, ради страха Божия».

Была взята на попечение общины также больная Екатерина Ивановна Быкова, а ее младшая сестра Наталья состояла сестрой милосердия при обители. Обе умерли в Кореле.

Всего по списку членов Мологской Афанасьевской сельскохозяйственной женской трудовой артели, составленному в 1920-м году землемером Плотниковым, в обители числится 202 человека, из них 197 — женщины, 5 — мужчин. Должность председателя артели исполняет Ольга Николаевна Самойлова, а секретаря — Надежда Васильевна Степанова, обеим в ту пору было по 29 лет. Ольга родом из Рыбинского уезда, деревни Петраково Копринской волости, в обители выполняла послушание певчей (бас). Позднее на ее плечи легко нелегкое бремя возглавлять артель, вести все хозяйственные дела, составлять отчеты, договора и прочие документы, с чем она справлялась по-монастырски обстоятельно и толково. Как и игуменья Августа, Ольга Самойлова умерла в г. Ярославле, похоронена на кладбище Тутовой горы. Надежда Степанова была в обители иконопиской, «но неважной, — как пишет о. Павел, — работала на рядовых работах. Умерла в г. Рыбинске. Оттуда и родом».

Из рясофорных о. Павел первой называет Вассу (Васса Семеновна Тимофеева, 45 лет по списку 1920 г.), она была старшей на даче, т. е. в том самом филиале монастыря в 12-ти верстах. Васса была глухая, но раньше ее никто не вставал и позднее ее никто не ложился, «в сенокос била косы, чинила грабли, ремонтировала конскую упряжь, а во время посевной пахала от зари до зари. Трех лошадей сменят, а она одна. Помяни её, Господи».

В обители было 35 певчих, которые участвовали также во всех полевых работах. Одна из самых талантливых — Анна Ивановна Усанова, землячка о. Павла, уроженка деревни Большой Борок, главная белошвейка и лучшая певчая и чтица на правом клиросе. Вышивала гладью, делала всевозможные искусственные цветы из шелка и шерсти для украшения икон и храмов. Когда громили обитель в 1930-м году, то многие иконы увезли, а многие просто разбили о железную узорчатую решетку, ограждавшую, по словам очевидцев, амвон внутри храма (в соборе Св. Духа железными решетками были ограждены также два столпа, стоявшие посреди храма, украшенные живописью и резным позлащенным иконостасом). И эти цветочки из шелка и шерсти, разноцветные, очень красивые, а также и восковые, были разбросаны на полу вместе с обломками икон. Девочки-школьницы из Молоти и кулигских деревень специально заходили в разгромленный храм, собирали эти цветы («Мама, ну ведь красиво, правда?»). Анна Усанова после разгрома обители и затопления Молоти уехала в Ленинград, пережила блокаду, там и умерла.

Певчей правого клироса была и Екатерина Ивановна Манькова, альт, а также «лучшая живописка и рукодельница». В Ярославле в Крестобогородицкой церкви на потолке ею написано изображение Святой Троицы. Последние годы жила в Тутаеве, где исполняла должность псаломщика при Воскресенском соборе, там померла и похоронена.

Лучшей певчей считал о. Павел Елену Ивановну Смирнову — «дискант и регентша, учила живописи, но писала неважно. Зато пела хорошо». Из певчих перечисляет о. Павел следующие имена:

«Анна Бурова, главная регентша, откуда родом и где померла? Не ведаю.

Екатерина Осипова, певчая — альт. Живописка, но неважная. Умерла где-то в Мукачеве, приняла постриг в схиму с именем Сергии.

Александра Пашнова.

Елизавета (Елиз. Ермиловна Ковалькова), родом из Кулиги, деревня Новоселка, певчая — альт. Померла где-то в костромских пределах.

Ольга Кокушкина. Певчая — тенор и лучшая белошвейка и цветочница, померла в г. Рыбинске.

Екатерина Крушкова. Певчая — тенор и рукодельница Похоронена в г. Рыбинске у Покрова, где исполняла должность псаломщика.

Евдокия (Евд. Даниловна Евстафьева), родом от Красного Холма, певчая.

Анна Поснова, певчая, родом с Дубровы от Веретеи.

Анна Сенова, певчая — тенор, умерла в Рыбинске.

Евдокия (Евд. Михайловна Орлова) — баритон, родом из деревни Сосновицы, Станово.

Екатерина Гаврилова, певчая, ходила в очках, родом с Кулиги.

Анисия (Анисия Алексеевна Лаврова) — певчая. Умерла в Ленинграде.

Ольга (Ольга Александровна Горбунова) — певчая. Умерла в селе Диево-Городище.

Анна Маринина. Умерла в селе Чамарово.

Мария Суходаева. Умерла в г. Рыбинске.

Мария Болонкина. Где померла? Не знаю.

Мария Кузнецова. Родом с Сити. Похоронена в Рыбинске.

Надежда Горохова. Убита ворами в 1933 году.

Анна Голубева. Певчая и белошвейка».

Две «штатные» иконописки, или по-новому, как значится в документах артели — художницы, также участвовавшие во всех сельскохозяйственных работах — это молодая тетка о. Павла Ольга Ивановна Груздева и Александра Александровна Масленикова, которая была родом с Мологи (впоследствии умерла в Рыбинске). Новая пролетарская власть художества в обители не поощряла, поэтому уже 1 апреля 1920 года в Афанасьевскую общину приходит приказ:

«Отделение Обобществления сел. хоз. Мологского Уземотдела предлагает Вам все принадлежности художественной мастерской (иконописной, находящейся в вашем распоряжении), как-то: бюсты, кисти, краски и все прочее передать в ведение Мологского Пролеткульта. Означенные материалы благоволительно сдать по описи члену правления Пролеткульта Ф. Ф. Дьяконову

Зав. Отобсельхозом Я. Новиков».

Ольгу Ивановну Груздеву определили в помощницы завхоза детского дома им. Калинина. Этот детдом с 1920 года занял на территории монастыря бывший главный административный южный корпус. Позднее Ольга заведовала молочным хозяйством, вместе с другими насельниками монастыря ездила на пароходе в Ярославль, на Толгу. Отец Павел частенько рассказывал об этих поездках:

«Молочный цех какой был, что ты! Полученную готовую продукцию сдавали, а часть ее на обмен возили, продавали в других районах, а как жить-то? Ведь нам никто ничего. Ездили чаще всего в Ярославль, на Толгу. От Мологи до Толги как ехать? Четыре часа на пароходе «Гаршин», тук-тук-тук, видный был колесный пароход. Что везли с собой? Масло, сметану, молоко, яйца, творог… С товаром ехало нас человек пять насельников артели, была среди них моя тетка Оля, она заведовала молочным хозяйством, председательница — Ольга Самойлова, еще кто-то, теперь уж я не припомню. На Толге нас встретят с радостью. Отец Григорий, был такой иеромонах, проводит нас на колокольню, места там много было у них, каморок всяких они понастроили для хранения… И так тихо, заботливо скажет нам: «Спите здеся!» Ведь места-то на колокольне много. Пуховики даст нам укрыться… у-ух! Я таких сроду не видывал. Да Господи! Пошли им всем Царствия Твоего Небесного, ведь какие хорошие, какие чистые люди были-то! Аух, теперя нету…

Наутро встанут, мы им продукты, они нам «агча» — деньги, значит. Так, родные мои, было, и было до той поры, пока не кончилось…»

Ольга Ивановна Груздева умерла в молодом возрасте, всего сорока двух лет, в 2 часа ночи 4 сентября 1926 года. Время «пролеткульта» явно ей не подходило. Не случайно отец Павел с особенной нежностью относился к Ольге…

Мельничиха Параскева — Параскева Ефимовна Скобелева, 44-х лет по списку 1920 года — значится как «заведующая ветряной мельницей». «Прекрасно работала топором, — пишет о ней отец Павел, — была прекрасный столяр, сама ковала мельничные жернова, обладала огромной физической силой. Умерла в блокаду Ленинграда». У Параскевы на мельнице была помощница, звали ее Анна.

Еще одна Анна, по фамилии (или прозвищу) Богорадка — «маляр, стекольщик, трубочист и жестянщица, ремонтировала крыши и ковала лошадей, причем подковы делала сама. Но вот горе — не было у нее молотобойца».

Не зря уважали в округе мологских монахинь — это действительно были мастера на все руки, владели не одним ремеслом, «прекрасные труженики, безупречно честные». И лошадей ковали, и крыши чинили, и молебны служили — из разных людей и судеб складывается тот могучий соборный характер монашествующего на Руси, который — словно соль земли русской («если соль перестанет быть соленой, то что сделает ее соленой?»). Начало этому характеру положил еще на заре христианства на Руси Илья Муромец, принявший постриг и схиму в Киево-Печерской Лавре. Поэтому и двинулись большевистские антихристовы полчища на монастыри, словно на главные крепости русские. Ведь те же мологские монашки — на 99 процентов самого пролетарского происхождения, выходцы из крестьянского сословия, реже — мещанского, единственный случай (Маргарита Введенская) — из мелкопоместного дворянства. Но вглядываясь в далекие лики и могучую внутреннюю стать тружениц Афанасьевской общины, невольно вспоминаешь некрасовское: «Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет…»

Кстати, о горящей избе. В 1921 году по неосторожности сестры Анисии Левашовой, которая была келейницей у игуменьи Августы, а в артели выполняла обязанности рядовой рабочей, случился большой пожар, так что сгорел весь западный корпус, в котором располагались сестринские кельи. «Монастырь горел 30 июня 1921 года в 10 часов дня в среду, загорелось на подволоке у Онисьи игуменской», — сделана запись в дневнике о. Павла. Корпус был вскоре заново отремонтирован руками сестер, а со времен пожара осталась память об одном удивительном случае, связанном с иконой Почаевской Божьей Матери.

Эту икону привезла из Почаева монахиня Елизавета Иевлева, родная сестра мологского купца Александра Павловича Иевлева, у которого в мясной лавке служил еще до своего призыва в армию, т. е. до 1914 года, отец Павла Груздева — Александр Иванович. Матушка Елизавета, монастырский врач, хранила Почаевскую икону у себя в келье, и чудесным образом, когда выгорел полностью весь корпус, келья с иконой из Почаева осталась невредимой. Эту икону монахиня Елизавета передала потом Павлу Груздеву со словами: «Храни ее как зеницу ока». Отец Павел каждый раз в празднование иконы Почаевской Божией Матери, которое совпадает с Рождеством Богородицы, служил водосвятный молебен перед этой иконой.

«Непроходимыя врата, тайно запечатствованныя, Благословенная Богородице Дево, приими моления наша и принеси Твоему Сыну и Богу, да спасет Тобою души наша».

При пении тропаря Почаевскую икону погружают в воду, так делалось с 1918-го, и хоть бы одна трещина на иконе появилась! Отец Павел завещал эту икону своему воспитаннику, священнику, сейчас Почаевская икона из Мологи хранится у него, так же празднуется, так же погружается в водосвятную чашу с пением тропаря:

«Пред святою Твоею иконою, Владычице, молящиеся исцелений сподобляются, веры истинный познание приемлют, и агарянския нашествия отражают. Тем же и нам, к Тебе припадающим, грехов оставление испроси, помыслами благочестия сердца наша просвети, и к Сыну Твоему молитву вознеси о спасении душ наших».

Качественный ремонт, сделанный сестрами монастыря после пожара в 1921 году, был отмечен даже в документах комиссии Уземотдела, проводившей акт обследования Афанасьевской с/х артели 16 октября 1923 года. «Хищнического способа ведения хозяйства нет, — пишут члены комиссии, — наоборот, артель после пожара в 1921 году успешно отремонтировала главный корпус и несколько хозяйственных построек, указанных в прилагаемых описях». Продуманное, обстоятельное ведение хозяйства, трудолюбие и бережливость помогали сестрам обители не только выживать, но даже созидать во времена всеобщей разрухи.

Несмотря на притеснения — например, осенью того же 1920 года насельницам обители приказано в срочном порядке «приступить к ликвидации домовой церкви, находящейся в северном корпусе (т. е. Успенской. — Авт.), промедление будет рассматриваться как непризнание Советской власти», — сестры монастыря не только делают все возможное, чтобы сохранить обитель и богослужения в ней, не только обеспечивают своим трудом пропитание себе и находящимся на территории монастыря богадельне и Дому ребенка, но посылают пожертвования на фронт, как вполне заправские коммунарки.

«15 сентября 1920 г. Сопровождается при сем от Афанасьевской с/х трудовой артели Сбор пожертвований в пользу Западного фронта, собранных от членов артели: 200 аршин холста, 5 пудов ячменя и тысячу рублей денег (1000 р.)

Председательница О. Самойлова»

На новой советской печати теперь серп и молот в колосьях, «Пролетарии всех стран, соединяйтесь» и надпись по кругу: «Российская Социалистическая Федеративная Советская Республика. Мологская Афанасьевская Женская Трудовая община».

В 1920-м году в Афанасьевской артели организуются швейная и трикотажная мастерские, монахини шьют белье для красноармейцев и детских домов:

«Удостоверение

Земельный отдел

29 января 1921 г.

№ 187

Дано сие членам Афанасьевской и Михайловской с/х артелей в том, что с ними препровождается до г. Ярославля сшитое в мастерских белье для Красной Армии для сдачи такового в Губсоюз. Из г. Ярославля до Мологи тоже будет препровождено с ними белье в количестве 3.000 шт.

Всего направляется 5 подвод.

Всех лиц и учреждения просим оказывать содействие и не чинить препятствий в провозе вышеуказанного».

Несмотря на то, что по заключению Уземотдела, «все члены артели являются безусловными пролетариями», попытки ликвидации Афанасьевской трудовой артели предпринимаются неоднократно.

11-го августа 1921 года Президиум Мологского уездного исполкома выносит решение «о необходимости использования помещений монастыря для нужд Наробраза»:

«Постановили:

Организовать Комиссию из представителей Уисполкома, Укома РКП, Р. Кр. Инспекции, Наробраза, Здравотдела, Коммунотдела, Уземотдела, Женотдела и Коммола для обследования помещений Афанасьевского монастыря на предмет использования их для детских учреждений и выяснения порядка и формы ликвидации артели, после чего весь материал по сему представить на Пленум Уисполкома для окончательного его разрешения».

Девять различных комитетов и общественных организаций обследовали Афанасьевскую обитель, но что они там нашли?

Мологский Коммунотдел и Наробраз еще в 1920 году опустошили монастырские кельи, как написано в документах — «был изъят мертвый инвентарь, состоящий из домашней обстановки». Без заключения договора корпус, в котором прежде жила игуменья, был занят детским домом им. Калинина, причем вся «ответственность за хозяйственную сторону» была возложена на сестер обители, о чем свидетельствует Протокол № 14 от 12 января 1921 г. общего собрания Афанасьевской с/х трудовой артели:

«Присутствовали все члены артели и члены совета артели. Председательствует О. Н. Самойлова при секретаре Степановой.

Слушали:

Постановление Чрезвычайной Комиссии по реорганизации детского дома имени Калинина, о заменении служебного персонала членами артели.

Постановили: Немедленно приступить к приведению в надлежащий вид помещения детского дома, а также срочно принять энергичные меры к лечению и обиходу детей и шитью белья как постельного, так и для детей».

Заведующей хозяйственной частью была назначена Любовь Сергеевна Аксенова, помощницей — Ольга Ивановна Груздева. В экономки определили Екатерину Каленову, в няни — бывшую иконописку Александру Масленикову, а также Любовь Медведеву, Марию Тихомирову, «на должность стряпухи» пошла Мария Самсоновна Серова, были определены из сестер обители прачки и «по обиходу дома» (А. Лебедева, А. Соболева, К. Воробьева, Евлампия Богданова), вязать и штопать чулки для ребятишек досталось пожилой певчей Александре Васильевне Лапшовой.

Помимо забот о сиротах и беспризорных, на плечи сестер Афанасьевской обители легла обязанность быть сиделками в Мологской городской больнице, которая вскоре перебазировалась на территорию монастыря, причем монашкам поручили самое опасное заразное отделение. Сиделками, или, как говорили раньше, сестрами милосердия, стали Мария Коршьева, Анисия Сироткина, Павла Чернова.

Слаженное хозяйство Афанасьевской общины тоже было выгодно для города. «Скотины у нас было много, — вспоминает о. Павел, — коровки, бычки, лошадки, да и всякой другой животины: кур, индюков. Свиней не держали в монастыре. Пасека пчелиная, молочный цех, своя мельница… Как же все это оставить, бросить! На кого?» Комиссия из девяти представителей различных ведомств ушла ни с чем, но обитель в покое не оставили. Через два года, в октябре 1923-го, был составлен очередной акт по обследованию Афанасьевской с/х трудовой артели, в котором представители Мологского Уездного Земельного Управления вполне мирно описывают будни обители:

«Артель вела хозяйство по трехпольной системе, получая в среднем 156 пудов ржи с 1 десятины, тщательно обрабатывая поле. С нынешнего года артель начинает высевать клевер, переходит к рациональному использованию почвы, вводя восьмиполье по указаниям уездного агроперсонала.

Артель отличается особенной трудоспособностью и усердием, аккуратно выплачивая все повинности. Способы производства труда, распределение и хранение продуктов вполне коллективные и полностью обобществлены».

В заключение председатель Ярославского Губ. Зем. Управления А.С. Шторх дает некий субъективный постскриптум, этакое резюме в весьма доверительном духе, непонятно кому адресованное. Перед кем мог отчитываться глава Земельного Управления губернского масштаба? В этом резюме дается уже не хозяйственная, а партийно-идеологическая оценка членов Афанасьевской общины:

«Сильный недостаток артели — это ее внутренняя спайка, основанная на религиозных чувствах и подчинении старшим по старому духу — духу рабства, крепостного — помещику, послушниц — игумении. Артель — это старая традиционная община религиозных монашек с ее общими кладовыми и полным господством председательницы. В стенах артели имеется здание храма, к которому артель не касается.

Все-таки должен отметить, что в стене религиозного дурмана членов артели — монашек пробита сильная брешь местными партийными товарищами. Уже нет старой религиозности, строгих порядков монастыря, заводятся отчетные книги, бывают общие собрания, есть ревизионная комиссия, наблюдается большое общение со всеми окружающими гражданами селений и города. Проникают даже идеи социализма в некоторые головы.

\16.Х. — 23 г.

А. Шторх»

Этого «резюме» оказалось вполне достаточно для того, чтобы в скором времени в Афанасьевскую обитель нагрянула новая комиссия, дополненная и усиленная представителями Мологского уездного исполкома, ВИКа, Укома РКП(б) и даже помощником Губернского прокурора по Мологскому уезду. Дело затевалось нешуточное. Выводы комиссии на десяти листах громили Афанасьевскую общину как отсталую, религиозную и в сельском хозяйстве непродуктивную. Претензий у представителей комиссии к членам Афанасьевской артели набралось выше головы:

«В число членов артели были включены исключительно монашествующие данного монастыря (…).

В состав артели хотя и не входят, но находятся на иждивении группа в 18 человек в возрасте большей частью свыше 60 лет. В эту группу входят вместе с другими игуменья и другие руководители монастыря. Правление артели все время состоит из одних и тех же лиц и введение в правление новых лиц не удавалось провести, несмотря на все принимаемые Заведующим Уземуправлением и Председателем Волисполкома меры.

(…) Церкви монастыря обращены в приходские церкви, причем в жизни последних, как члены артели, так и лица, находящиеся на иждивении, принимают активное участие, обслуживая, как и прежде, все потребности церкви, а игуменья и другие лица, кроме того, руководят жизнью артели».

Возмущению членов комиссии не было предела. А как же председатель Яр. Губ. Зем. Управления А. С. Шторх, докладывавший, что к храму «артель не касается»? Видимо, к оплошавшему председателю были приняты крутые административные меры, во всяком случае, имя его в дальнейших документах не фигурирует.

Члены инспектирующей комиссии отметили как вопиющий факт то, что «обстановка по сравнению с дореволюционным периодом совершенно не изменилась — лучшие комнаты находятся по-прежнему в пользовании лиц, не столь нужных для артели, а также занимаются лицами, не имеющими никакого отношения к артели (находящиеся на иждивении и проч.)». Под лицами, «не имеющими никакого отношения к артели», конечно, прямо подразумевается игуменья Августа, казначея Поплия и другие мантийные монахини, в основном пожилого возраста.

«Прием новых членов производится только из монашествующих других монастырей, например, из бывшего Рыбинского Софийского монастыря, — продолжала свое обвинение представительная комиссия. — Постановлений общих собраний артели о приеме новых членов не имеется и прием, как возможно предполагать, производится с разрешения игуменьи монастыря.

Указанное число членов артели далеко не все принимают участие в работах с/х артели (так в оригинале — Авт.), фактически работающих членов артели 30–40 человек, а остальные числятся лишь номинально и выполняют больше обряды по церкви.

Число членов 150 чел. артели по сравнению с земельной площадью является далеко излишним и ослабляющим силы артели, влияя также и на уменьшение размеров сельхозналога».

Если в предыдущем акте обследования Афанасьевской с/х артели от 16 октября 1923 г. на первом месте стояла производственная деятельность общины, а идейно-политические аспекты обрисовывались в последнюю очередь, как не столь необходимое, но вынужденное P.S., то в докладе комиссии из представителей уездного и волостного исполкомов, комитета РКП(б) и губернской прокуратуры главное обвинение носило идеологический характер:

«Организация артели имела своей целью сохранение существовавшего женского монастыря со всеми его обрядовыми сторонами, что и было достигнуто сохранением института прежних руководителей монастыря и участием членов артели в обслуживании всех потребностей монастыря в ущерб основному делу — работе по сельскому хозяйству».

Комиссия «не заметила» ни того, что Афанасьевская община обеспечивает продовольствием не только себя, но богодельню и Дом ребенка, а также продает продукцию в другие организации, ни того, что артель в короткое время отремонтировала сгоревший западный корпус, а также общую баню под железной крышей на каменном фундаменте, построенную еще в 1896 году, была обшита тесом ветряная мельница в том же 1921 г., произведен ремонт общей прачечной на средства артели, капитальный ремонт каретника и амбара у мельницы, частично отремонтированы малая деревянная прачечная под деревянной крышей с пристройкой для зимовки пчел, два харчевых амбара — один каменный с подвалом, покрытый железом, другой деревянный, дом для скотины — хотя сам скотный двор, которому было уже полвека, требовал ремонта (обнесенный с наружной стороны каменной стеной, он стоял на каменных столбах, под железной крышей, здесь находились стойла для коров, конюшни, каменная водогрейка) — но средств и рабочих рук не хватало, латали где что могли. Но комиссия утверждает, что «ремонта построек с 1918 года произведено не было, некоторые крыши зданий не покрашены и приходят в разрушение. Мертвый сельхозинвентарь ремонтируется не в полной мере, например, имеются неисправные машины, несмотря на потребности в них в настоящее время».

Далее следуют обвинения по пунктам агрономическим и животноводческим.

Выводы комиссии были безапелляционны:

«На основании изложенного комиссия полагает: 1. Ввиду того, что с/х артель состоит из лиц, лишенных избирательных прав, согласно п. Г ст. 65 Конституции РСФСР, а также нарушение пп. 2, 3, 6, 16, 19, 22, 24, 25, 31 и 32 нормального устава с/х трудовых артелей и на основании ст. 35 того же устава Афанасьевскую женскую сельско-хозяйственную артель ликвидировать».

Акт был составлен 16 августа 1924 года. Всего полтора месяца давалось насельникам обители, чтобы собраться с пожитками. Да и какие пожитки? Кровать, стол, два стула да смена белья, как немощным старикам, которым идти некуда, кроме как в дом престарелых? Дети-сироты «передавались в распоряжение» Мологского УОно. Всем остальным «предоставлялось право» работать в другой сельхозартели, но ведь «право» — это еще не гарантия.

Каким-то чудом — именно чудом, заступничеством Тихвинской Богоматери, усердными молитвами сестер — вместо ожидаемой ликвидации Афанасьевская трудовая артель сумела заключить долгосрочный — на три года — договор с Мологским Уземуправлением:

«Мологское Уездное Земельное Управление, именуемое далее УЗУ в лице заведующего тов. Круглякова Дмитрия Алексеевича, имеющего юридический адрес: г. Молога, Республиканская улица, дом 77, с одной стороны, и Мологская с/х трудовая артель, именуемая далее — Артель, в лице представителей: Самойловой Ольги Николаевны и Борисовой Анны Ивановны, имеющих юридический адрес: местечко Афанасьево, Мологской волости и уезда — с другой стороны, заключили настоящий договор в нижеследующем:

1. УЗУ сдало артели в аренду на срок 3 (три) года с первого апреля тысяча девятьсот двадцать пятого года (1925 г.) по первое (1) апреля тысяча девятьсот двадцать восьмого (1928) года дом каменный двухэтажный с трех сторон западной, северной, южной и к ним примыкает каменный корпус одноэтажный с восточной стороны…»

Далее следует описание других монастырских построек, т. е. артель, которая по договору даже не именуется Афанасьевскою (должно быть, из осторожности, вне связи с бывшим Афанасьевским монастырем) арендует бывшую Афанасьевскую обитель у Земельного Управления. Вообще надо отметить, что Уземуправление, как новый хозяин обители с 1918 года, на протяжении целого десятилетия, как могло, оберегало Афанасьевскую общину от многих покушений со стороны Наробраза, Исполкома, представительных комиссий и т. д. Видимо, и заведующий Д. А. Кругляков с пониманием относился к артельщицам-монахиням, во всяком случае, обитель на три года оставили в покое. Способствовал этому и другой заведующий Мологским УЗУ Иван Петрович Бакушев, сменивший Круглякова на этом посту.

Обвиненные в уклонении «от участия в общественном строительстве», сестры обители, как могли, старались участвовать в новой советской жизни, выполнять все постановления.

Отец Павел рассказывал: «Как-то раз приходят, говорят нам:

— Есть Постановление! Необходимо выбрать судебных заседателей из числа членов Афанасьевской трудовой артели.

От монастыря, значит.

— Хорошо, — соглашаемся мы. — А кого выбирать в заседатели?

— А кого хотите, того и выбирайте.

Выбрали меня, Груздева Павла Александровича. Надо еще кого-то. Кого? Ольгу-председательницу, у нее одной были башмаки на высоких каблуках. Без того в заседатели не ходи. Мне-то ладно, кроме подрясника и лаптей, ничего. Но как избранному заседателю купили рубаху хорошую, сумасшедшую рубаху с отложным воротником. Ой-й! зараза, и галстук! Неделю примеривал, как на суд завязать? Словом, стал я судебным заседателем. Идем, город Молога, Народный суд. На суде объявляют: «Судебные заседатели Самойлова и Груздев, займите свои места». Первым вошел в зал заседания я, за мной Ольга. Батюшки! Родные мои, красным сукном стол покрыт, графин с водой… Я перекрестился. Ольга Самойлова меня в бок толкает и шепчет мне на ухо:

— Ты, зараза, хоть не крестися, ведь заседатель!

— Так ведь не бес, — ответил я ей.

Хорошо! Объявляют приговор, слушаю я, слушаю… Нет, не то! Погодите, погодите! Не помню, судили за что — украл он что-то, муки ли пуд или еще что? «Нет, — говорю, — слушай-ка, ты, парень — судья! Ведь пойми, его нужда заставила украсть-то. Может, дети у него голодные!»

Да во всю-то мощь говорю, без оглядки. Смотрят все на меня и тихо так стало…

Пишут отношение в монастырь: «Больше дураков в заседатели не присылайте». «Меня, значит», — уточнил батюшка и засмеялся.

Случай этот произошел уже незадолго до закрытия монастыря — году в 1928-м, Павлу Груздеву шел восемнадцатый год. Вернувшись на родину из Саратовской губернии, семья Груздевых долгое время бедствовала: «Тятя ночь караулил деревню — ночной сторож, день плел лапти, а мама ходила по деревням и продавала, этим кормились».

«Нищие и голодные, — вспоминал отец Павел, — а всё равно 3 марта 1921 года родился брат Алексей». Постепенно, многими трудами, дела Груздевых стали выправляться — летом 1921 года «хлеба намолотили, картошки накопали и сена накосили да еще стог продали и в деревне Новоселки у Миши Клопика купили телушечку».

«Тятя напилил в лесу бревен, как вывезли — не помню, дали ободворину, стали строить свой дом. Тятя устроился по специальности в мясной магазин продавцом. На Покров 1926 года перешли в свою хату. За этот период народились и в детстве померли Борис 19 июля, а Вера 15 августа, в каком году — запамятовал». Сам Павел все время своего отрочества жил в монастыре, домой приходил на побывку, в родной деревне его дразнили «попом». Отец Александр Иванович, будучи очень верующим человеком, поддерживал сына, мать частенько ворчала — она смотрела на жизнь здравым крестьянским взглядом, раз уж пошли такие времена, что Церковь не в чести, чего уж лоб разбивать. Живи себе по труду, по совести — необязательно ведь в монастыре. «Не ходи, Павло, в монахи, — уговаривала Александра Николаевна сына. — Я тебе гармонь куплю».

Дома Павлушу всегда ждали из монастыря. Мать, бывало, устанет, отец ей: «Ты бы приготовила чего-нибудь». «Вот придет кулинар из святой обители, он сделает». С детства любил о. Павел приготовить что-нибудь повкуснее своими руками, накормить всех.

Недаром старухи в Верхне-Никульском рассказывают, как мама звала его «дрыбаник». Руками все делал, руками и подавал. Вот, иные говорят, что благодать была у него в руках — а благодать-то эта от природы, от любви к жизни, оттого, что не брезговал никаким трудом. «Все время говорил, что «я люблю навоз брать руками», — вспоминает его духовный сын.

С навозной лепешкой связан один забавный случай. Пришел как-то раз Павел из монастыря домой на праздник. А его младшего брата Лешку побил какой-то мальчишка. И тот — ну, кому жаловаться — Па́нушке. Вот, обидел такой-то. Па́нушка пошел разбираться.

Взял, говорит, я лепешку коровью, а мальчишка увидел, почувствовал момент, что сейчас будут казнить и побежал. Панушка за ним. Мальчишке куда бежать? — он домой. Влетает в избу, а там стол празднично накрыт, все родственники сидят, идет застолье. Мальчишка-то влетел, и Панушка за ним. И на глазах у всех родственников, у родителей, этой коровьей лепешкой я, говорит, размазал по нему с удовольствием: «Не обижай Лешку!»

Воспитывался Павлуша Груздев в монастыре, но дом и родных своих очень любил. «Домашний он был человек», — говорит об о. Павле его младший брат Александр (Шурка). И родня груздевская вся очень интересная. Вот, например, бабушка Марья Фоминишна, отцова мать — она была хозяйкой деревни. Так назывался человек, к которому все обращались за советом, — деревня Большой Борок и еще более десяти деревень — т. е. вся Кулига. На праздник, бывало, мать Александра Николаевна стряпает для гостей пироги, а бабушка: «Я для нищей братии готовлю». Браги поставит, хлеба напечет, за баней столик накроет, приглашает нищую братию. «У нас дома все родственники сидят, — рассказывал о. Павел, — а за баней чуть не пляска, братия гуляет с бабкой». Такой была Марья Фоминишна. Отец Павел все время потом поминал родителей ее — Фому и Анну, братьев и сестер — монахиню Евстолию, инокиню Елену, Феодора, Анну, Евдокию, Михаила, Параскеву, Илию и саму бабку Марию…

Вообще Груздевы, породненные с Афанасьевским монастырем, были частыми гостями у игуменьи Августы, особенно отец, Александр Иванович. И игуменья, чем могла, помогала большой груздевской семье — то семян даст для посева, то лошадь. Игуменья Августа и документы оформляла на Павла Груздева — так же, как и на других насельников монастыря, но, бывало, год припишет или, наоборот, отнимет — кому для пенсии, кому еще для чего.

По записи игумении Августы в паспорте Павла Александровича Груздева значился год рождения 1911-й, 3 августа. Но о. Павел говорил, что он родился 3 (16) января 1910 года, по другим сведениям — 10 (23) января 1910 г., во всяком случае, своим Ангелом он называл преподобного Павла Обнорского, и день Ангела праздновал 23 января по новому стилю. В доме Груздевых в Тутаеве сохранился фотоальбом с выгравированной надписью «в день Ангела 23 января 1959 года», подаренный отцу Павлу незадолго до его пострижения в монашество. А когда Павел Груздев принял постриг, то Ангелом его стал святитель Павел, патриарх Константинопольский (празднование 19 ноября н. ст.).

Судя по всему, игуменья Августа убавила год с лишним Павлуше Груздеву для отсрочки призыва в армию. Но время призыва все-таки наступило — год 1928–29.

Отец Павел вспоминал:

«Игуменья говорит:

— Павлуша, военкомат требует из Мологи.

Ладно. Запрягли лучшего коня — Бархатного, Манефа на козлы села. Манефа в подряснике, белом апостольнике, в перчатках — на козлах, я — в подряснике хорошем, белый воротничок, белые обшлага, скуфейка бархатная была — в пролетке. Приехали в военкомат.

Военком поглядел, говорит: «Это что за чудо?»

— А это Груздев на при́зыв едет с монастыря.

— Давайте с заднего хода!

Начали беседовать, вопросы всякие задавать.

— Война будет — пойдешь воевать?

— А как же, я обязан.

— А как?

— А как Господь благословит.

Повели меня испытывать, такие турники есть. «Полезай», — говорят. «Я не полезу». «Полезай!» «Нет, гобаться я не буду». («Гобаться» — это значит, как куры на насесте).

Поглядели, поглядели, доктора постукали по спине, по брюху, на язык посмотрели — написали бумагу.

Приезжаем в монастырь. Стол накрыт, что ты! Чай крепкий заварен, сахару! Все собрались, ждут. Несут игумении тарелочку, на тарелке салфеточка, на салфетке — письмо от военкома. Игуменья — Анне Борисовне: «Аннушка, почитай!» Анна читает: «Груздев Павел Александрович. К военной службе признан негодным. Слабого умственного развития». Отец говорит: «Мать, так он дурак. Вырастила мне».

С тех пор дураком и живу».

Рассказывал отец Павел так, что все от хохота падали — рассказчик, конечно, он был непревзойденный. Другие добавляют к его рассказу, что будто бы игуменья ответила Александру Ивановичу: «Это ты дурак, а Павлуша умный». Вообще эти народные характеристики «дурак» и «умный» глубину смысла имеют неисчерпаемую, недаром о. Павел повторял в Верхне-Никульском, что у него здесь «Академия дураков».

«Себя отвергнись, возьми свой крест и следуй за Мною», — говорил Христос. В такой простоте действий живет русский дурак. И главное в дураке то, что он не имеет корысти, что действует он не по расчету, а по совести. Таким «судебным заседателем» был сам Павлуша Груздев, этому учил у себя в верхне-никульской «Академии дураков» отец Павел. Была у него мечта — собрать в Верхне-Никульском «монастырёк», как в Мологе:

— Девок-дурочек наберем человек двадцать…

— Отец Павел, ну почему же дурочек?

— Да умные все разбегутся…

До последних дней тосковал отец Павел о родной Афанасьевской обители, пожалуй, не было гостя, которому он не рассказывал бы о Мологе, о монастыре, не водил на кладбище к могиле монахини Манефы — той самой, на козлах, в белом апостольнике, возившей его в военкомат. «Очень уж модным было тогда собрания собирать, — вспоминал о. Павел 20-е годы в Мологе. — Приезжает из города проверяющий, или кто еще, уполномоченный, сразу к нам:

— Где члены трудовой артели?

— Так нету, — отвечают ему.

— А где они? — спрашивает.

— Да на всенощной.

— Чего там делают?

— Молятся…

— Так ведь собрание намечено!

— Того не знаем.

— Ну, вы у меня домолитесь! — пригрозит он».

Одно время Павлушу Груздева даже избрали рабочкомом — он и сам, смеется, не знал, что это значит. Велели советские идеи внедрять в общество. Приехала какая- то комиссия проверять его работу, полный завал! Ну, строжить его не стали, а в шутливой форме написали объявление:

Нет культмассовой работы.

В списках только мертвы души.

Рабочком Пантюхой ходит,

околачивает груши.

Но «груши» в Афанасьевской артели никто не околачивал — все трудились в поте лица. В 1926 году Михайловская и Афанасьевская сельхозартели вместе с Иловенским земледельческим товариществом засеяли значительные площади лугопастбищными травами на семена. В 1927 г. был самый высокий — по 10 центнеров с гектара — урожай семян овсяницы луговой. С этого времени Семеноводсоюз заинтересовался районом Молого-Шекснинского междуречья — так появились постановления коллегии Наркомзема СССР, признавшие этот район рассадником семеноводства лугопастбищных трав союзного значения.

Но монахинь в покое не оставили. В 1929 году в обе женские земледельческие артели нагрянули комиссии. Выводы их были те же, что и прежде — хозяйства не имеют показательного и агрокультурного значения и представляют собой ту же монашескую общину. В Афанасьевской артели — 80 трудоспособных монахинь, а всего 130 едоков, 12 человек духовного звания у артели на иждивении. В Михайловской общине 31 трудящаяся монахиня, а едоков — 37.

В это же время в печати началась травля заведующего Уземуправлением И. П. Бакушева, который по мере своих сил старался помочь монахиням. Газета «Северный рабочий» опубликовала статью «Патриархи из УЗУ» под псевдонимом Майский, где Бакушев резко критиковался за покровительство Афанасьевской артели лишенцев (согласно Инструкции ВЦИК от 4 ноября 1926 года монахини-артельщицы были лишены избирательных прав, а лишенцы не имели права создавать колхоз).

Подняли голос и мологские партактивисты — со страниц местной газеты «Рабочий и пахарь» они заговорили о «врастании женской братии в советскую власть». «С задачей побить врастающую гидру и основать пролетарский колхоз» Мологский исполком послал как представителя власти «ходового и закаленного» Истомина.

В газете «Рабочий и пахарь» от 30.06.1929 года корреспондент В. Степной так описывает «смелые действия» Истомина:

«Представитель власти заявляет — ввиду того, что принятые устав и обязательства не выполняются, артель распускается. Кто хочет на время остаться во вновь организуемом колхозе — записывайтесь.

— Не останемся, — пропищало собрание.

Истомин по-командирски:

— Такие-то, такие-то остаются на некоторое время на своих местах, остальные с чайного, приварочного, мыльного и мочального довольствия снимаются, дается две недели на выезд. Вывозить можете только свои вещи».

Так мологские монахини в одночасье стали вдруг изгоями без крыши над головой, без куска хлеба. Игуменье Августе и ее помощницам власти устроили судилище, некий показательный процесс якобы «за расхищение колхозного имущества». На суд в качестве свидетеля вызвали И.П. Бакушева. Несмотря на травлю и многочисленных недоброжелателей, этот мужественный человек пишет в адрес суда: «Я считал и считаю монахинь Афанасьевского колхоза истинными труженицами, вполне лояльно относящимися к советской власти…»

Умудренный жизненным опытом, отец Павел позднее никогда не делил людей на «верующих» и «неверующих». Человек может жить по Христу, не ведая Его имени, и тысячу раз произносить Его имя всуе, живя без Христа. А жить по Христу — значит жить по совести, по милосердию, что требует немалого мужества. Заступился коммунист Иван Петрович за гонимых монахинь — и у него на небе найдутся заступники. «Господи, я же Тебя не знаю!» «Как же не знаешь? Там, в Мологе, когда меня гнали, помнишь, ты заступился за Меня?» Если бы не заступничество Бакушева, возможно, игуменья Августа кончила бы свои дни не в тихом домике на Тутовой горе, а в местах иных — для иноков последних… Сколько их, не в черных мантиях и клобуках, а в ватничках и шапках-ушанках трудилось на стройках советского ГУЛАГа за гораздо меньшие провинности, чем «расхищение колхозного имущества…»

Так в Афанасьевской обители был создан колхоз «Борьба», а на землях Михайловской артели — колхоз «Новая жизнь». Изгнав монахинь, новые хозяева в соборе Святаго Духа открыли театр и красный уголок, а Постановлением РИК от 2 января 1930 года была прекращена служба в Троицком храме.

«3 (16) января 1930 года была последняя служба в храме, — пишет о. Павел в своих дневниках. — После окончания литургии всех верующих вытолкали из храма и всё приломали и прикололи, а икону Тихвинской Божией Матери и несколько других увезли в г. Мологу в музей, а впоследствии из музея органы вышестоящие Ее изъяли, а куды девали? Аух, а жаль. Все разрушается скорее, чем созидается».

«Последний раз был звон 3(16) января 1930 года к литургии, а в час дня все колокола поскидали и перебили».

Еще весной 1929 года была составлена опись церковных предметов, находящихся в Мологской обители — это последний официальный акт обследования имущества бывшего монастыря перед ликвидацией артели.

В списке числятся: икон деревянных — 256, икон в бисерных ризах больших — 2, икона в серебряной ризе — 1, икон в металлических ризах — 11, икон малых — 25, икон в иконостасах — 100, престолов деревянных — 8, жертвенников — 8, крестов деревянных — 7, медных — 4, хоругвей металлических — 10, паникадил — 9, ковчегов серебряных — 4, плащаниц — 4, лампад висячих — 8, серебряных — 3, кадил медных — 6, подсвечников разных более 50, аналоев деревянных — 7 и прочей церковной утвари 90 наименований. Из одеяний — 70 хороших риз, 33 поношенных, 8 бархатных малинового цвета, стихарей 85, епитрахилей, подризников, пелен, престольных облачений, платков под образа, воздухов, поручей и т. д. — всё это аккуратно записано в список. Ковров разных в обители оказалось 46 и малых 8, из священных книг — 10 престольных евангелий больших (часть из них без крышек), 3 малых, 4 служебника, 2 каноника, 6 разных требников, книг со службой Божией Матери — 10, а также псалтырей, апостолов, Часовников по 3 экз. и др.

И вот после такого тщательно составленного акта — разбой, вакханалия бесчинства и в Духовом, и в Троицком храме — сразу на другой день после Постановления РИКа от 2.01.1930 г. «Все приломали и прикололи…»

Иконы разбивали вдребезги прямо в храмах — часть из них покидали как попало на телеги, повезли в город. Отец Павел успел некоторые иконы с телеги скинуть в снег и снегом притоптать: так была спасена икона Михаила Архангела, узкая, в дубовой раме — сейчас она находится в Яковлевском храме Спасо-Яковлевского Димитриева монастыря в Ростове Великом недалеко от раки с мощами святителя Иакова, на южной стене, рядом с клиросом, где поет братия. Отец Павел перед ней с детства молился, потом эта икона была у него келейная. Успел спасти и некоторые другие иконы. В час дня 3-го января 1930 года он сам только-только отзвонил на колокольне.

«Спускаюсь, — говорит, — а навстречу поднимаются трое в шинелях, колокола снимать. Один так ревит, так ревит — а что поделаешь? Заставляют. Дали мне пендаля под задницу, я с колокольни скатился. Колокола сняли, потом с соборов иконы повыкидали…»

«Отслужили в обители последнюю обедню, — много раз вспоминал отец Павел этот горестный день. — Мать игуменья Августа со всеми простилась: «Сестры! — говорит. — Я уезжаю. Оставляю святую обитель на руки Царицы Небесной, а вы как хотите. Всё у нас с вами кончилось». И она заплакала…»

Совет колхоза «Борьба», организованного в бывшей Афанасьевской обители, в это время планирует полное изменение обстановки в храмах:

— Вместо Тихона Задонского — революционные лозунги, вместо Саваофа — серп и молот и красная звезда.

Рядовые колхозники не все соглашаются с этим. Совет возмущен:

— Здесь наши постройки и все такое, там городская больница, а посередине два чирья — церковь и собор.

Монастырские корпуса, в одном из которых была расположена Мологская городская больница, стали «нашими постройками», а монашкам, даже выселенным, воинствующая общественность долго не давала покоя. Когда до Мологи дошли слухи о том, что в церковном доме села Станово поселились две монахини из Афанасьевского монастыря, газета «Рабочий и пахарь» тут же разразилась обличительной статьей под названием «Культурный очаг в руках попа».

Игуменья Августа уехала в Ярославль, в районе Тутовой горы купили домик, она там и дожила. Павел частенько приезжал в гости к ней, когда семья Груздевых переселилась в Тутаев, т. е. с конца 30-х годов до своего ареста в 41-м. «Последняя игумения Мологского Афанасьевского монастыря Августа, в миру Феоктиста Ивановна Неустроева, умерла 27 марта старого стиля 1948 года в час дня, похоронена на Туговой горе г. Ярославля», — записано в синодике о. Павла.

Он ее и хоронил — в то время бывший послушник Афанасьевского монастыря Павел Александрович Груздев сам недавно вернулся из лагерей. Разве мог он знать, что останется последним насельником, последним летописцем и молитвенником, которому суждено будет чуть ли не до конца столетия поминать всех мологских монахинь, священников и простых тружеников Афанасьевской обители?

«Помяни, Господи, инокиню Параскеву и родителей ея — Сампсона и Марию… инокиню Марфу и родителей ея — Полиевкта и Феодосию… инокинь Ксению, Анну, Параскеву и Наталью… протоиереев Николая, Владимира, Феодора, Сергия… диаконов Димитрия, Константина, Николая, протодьякона Петра… инокиню Елизавету, чтецов Романа, Константина, Александра… послушника Иоанна. Помяни, Господи, монахиню Вассу, девицу Лидию, Елизавету, монахиню Ермионию, инокиню Александру…»

Длинен и таинственен этот помянник, и только некоторые имена вырисовываются более или менее отчетливо. «Послушник Иоанн» — не Иван ли Борисович Заварин, родом из деревни Харино, что пришел в Мологский Афанасьевский монастырь еще маленьким мальчиком при игумении Антонии, т. е. в начале 90-х годов прошлого века? Ему дали послушание на конюшне, где он делал без исключения всё и конюшню содержал в образцовом порядке, овес лошадям давал сортированный, а кнута на конюшне сроду не бывало. Вот только «топора в руки не умел взять, — пишет о. Павел, — ох, и доставалось ему за это от Ириши немой!»

Ириша-то немая, по прозвищу Орина-Сорокоум, всё умела делать, заведовала всем сельхозинвентарем, потому и командовала.

«Когда ликвидировали монастырь, то Ивану Борисовичу деваться было некуда, — продолжает о. Павел. — Да он и не думал оставлять стены обители, так и остался в своей келье. Так же и работал в колхозе на конюшне, так же и ласкал свою любимую лошадку Громика, да и члены колхоза его не обижали. Да и за что обижать? Еще нальют и молока с хлебушком дадут, а чего больше и надо? И Иван Борисович был очень доволен своей участью. Но вот спокойная жизнь его нарушилась. Колхоз ликвидировали, а в зданиях колхоза разместилось научное предприятие, поселились профессора, агрономы и другой научный персонал, а Борисовича как неспособного к работе за старостью лет поместили в дом престарелых в деревню Рожново, и больше я его живым не видал. Но вот однажды мы хоронили одну монахиню, был на кладбище и монастырский священник о. Николай, и в это время привезли покойника, мы спросили, а кого хоронят? Оказалось, что хоронят из дома престарелых нашего Ивана Борисовича. Отец Николай отслужил чин погребения, а инокини пели, закрыли гроб и опустили в могилу на кладбище г. Мологи. Таков был Иван Борисович!»

Колхозы «Борьба» и «Новая жизнь» были ликвидированы к весне 1932 года, так как Постановлением коллегии Наркомзема от 1 декабря 1931 г. из Подмосковья в Мологу была переведена Краснозорская селекционная зональная станция, которой были переданы здания бывшей Мологской Афанасьевской обители — в них «поселились профессора, агрономы и другой научный персонал». Никто уже не вспоминал, что мологские монахини первыми начали выращивать овсяницу луговую на семена, получая при этом высокие урожаи богатых трав. Выращивание элитных семян трав для всей страны стало основой сельскохозяйственного производства всего Молого-Шекснинского междуречья. Весной 1932 года селекционной зональной станции, расположенной в Мологском монастыре, выделили 900 гектаров земельных угодий.

Из последних насельников монастыря запомнился также о. Павлу пастух Василий — «это был простец, эвакуированный в 1914 году от войны. Летом, пас коров, а зимой снабжал скотный двор водой. Он обладал неимоверной физической силой, два мешка по пять пудов пшеницы носил под мышками из хлебного амбара на мельницу. Одежду ему шили из самого грубого холста. Умер где-то на Сити. Деревенские ребята звали его — Вася, хатцы — пастушок». Полное его имя — Василий Белига, в 1920-м году ему было 35 лет.

«Неизменная и незаменимая спутница Васи — инокиня Наталья, как он звал — Аталья, соучастница в его трудах».

«До конца монастыря проживали в обители благообразные старички Алексей Прохорович и Александра Павловна, ему было много за сто лет, и она преклонная старица, послушание их было на курятнике у Онисьи. Он родом из г. Самары, хлеботорговец, а она мологская купчиха по фамилии Иевлева, сестра тятина хозяина. Это были истинные христиане. Она похоронена на монастырском кладбище, а он в г. Мологе. Помяни их, Господи! Их некому помянуть-то, были бездетные».

Свое описание Мологской обители отец Павел завершает именами священнослужителей: «В полверсте от монастыря на поле были две риги с крытой ладонью и три больших сарая, где хранилась — мякина, солома и другие принадлежности. Вблизи находились дома для священно служителей.

1-й протоиерей — Николай Розин, помер в г. Мологе в крайней бедности.

2-й протоиерей — Димитрий Сахаров, умер в г. Тутаеве, где много лет служил в церкви Покрова Божией Матери.

3-й дьякон Димитрий Михайлович Преображенский, умер в Питере у сына.

4-й псаломщик Александр Никольский. Где умер? Не знаю.

Тут же стояли дома, где жили вдовы да дети умерших церковнослужителей; жена священника о. Иоанна Торопова с грудой детей, жена псаломщика Константина Ивановича Смирнова с охапкой детей и все мал-мала-меньше. Тут же стояли два дома, в одном жили старые девы, дочери дьякона Константина Морева, а в другом какие-то родственники протоиерея Константина Студитского.

Это были последние насельники и слуги обители святителей Христовых Афанасия и Кирилла и иконы Тихвинской Богоматери».

Глава V. «Город воли дикой, город буйных сил…»

Некоторое время после закрытия монастыря Павел Груздев жил дома, с родными. Мать, Александра Николаевна, даже надумала женить сына. Мечта «купить гармоню» для Павлуши не оставляла ее.

«Господи, на что же мне гармоня-то?» — отговаривался Павел.

«Жениться надо, семью пора заводить», — не унималась мать. «Да соловецкие чудотворцы! Да как жениться-то? У меня женило ветром побило. В своем округе никто и не знаком», — шутливо вспоминал о. Павел. Но на уговоры матери согласился. Запрягли двух лошадей, поехали в соседний Брейтовский район. «Мамка не ездила, бабка со мной да тятя». В одной из деревень указали им дом с подъездом, ворота тесовые, крашеные. Зашли, на иконы перекрестились, хозяевам поклонились. Бабка Марья Фоминишна, старуха умная, речь повела как опытная сватья:

— Вот, милые хозяева, у вас, говорят, товар есть, а у нас купец.

Выходят пять девок, дочери хозяйские, красавицы, все дородные, в широких сарафанах, платки на груди повязаны. «Что ж делать-то? — опешил жених. — Которая хорошая-то? Да все одинаковые!»

— Кто же невеста из вас будет? — допытывается сватья.

— Все невесты, — отвечает хозяин.

Сел Павлуша рядом с одной из них.

— Как же тебя зовут? — спрашивает.

Молчит девка. «Я и поглажу ее — все равно молчит.

И высоко, и низко — ну, везде гладил. Молчит, зараза, никак не разговаривает».

— Бабка, — не выдержал Павлуша, — немая девка-то!

И тут вдруг она говорит:

— Ты откуда приехал?

Вот, мол, оттуда.

— А мимо нашего сарая ехал?

— Ехал.

— И глядел, какой сарай-то хороший?

— Да глядел я на него!

— А видал — хоро-о-шая куча? Это я наср…ла!

— Ба-а-бка! — вскочил с места жених. — Поедем домой! Ду-у-ура!

Запрягли лошадей, вернулись домой. Больше Павла Груздева женить не пытались. А был у отца его Александра Ивановича фронтовой друг еще со времен Первой Мировой войны, принявший постриг в обители преподобного Варлаама Хутынского в Новгороде — иеродиакон Иона Лукашов. В тяжкие дни войны с германцами, когда их взвод попал в окружение и голодать пришлось так, что варили и ели кожаные ремни, помощник командира взвода Лукашов (а командиром был сам Александр Иванович Груздев, в то время унтер-офицер) дал обет: если удастся выжить, посвятить свою жизнь Богу. К нему-то, бывшему своему боевому товарищу, а ныне отцу Ионе, и обратился с письмом Александр Иванович: «Я к тебе пришлю Павёлку». Монахов в Хутыни было в то время уже очень мало, наместником до последних дней оставался архимандрит Серафим. И Хутынская братия с радостью приняла двадцатилетнего изгнанника из разгромленной Мологской обители, чтеца и звонаря Павлушу Груздева.

«Льется монастырский благовест волной,

льется над широким Волховом рекой …» —

запоет, бывало, отец Павел среди застольной беседы, вспомнив любимый Новгород. «Как я любил этот красавец город!» — признается он в своих дневниках. Мологские и новгородские земли соседствовали испокон веков — и даже основание Афанасьевского Троицкого монастыря, или, как он назывался в старину — Холопьего на Песках, одна из легенд связывает с новгородцами. Отдаются гулким эхом предания в темных сводах истории, и молясь у раки с мощами преподобного Варлаама Хутынского, послушник Павел, без сомнения, слышал это из глубины веков идущее эхо. Иначе разве оставил бы он в своих тетрадях такое количество исторических сведений и преданий, связанных с Великим Новгородом!

Из древних северных городов Господин Великий Новгород выделяется ярким и сильным характером (а города, как и люди, имеют свой характер, свою судьбу). Принято считать Киев матерью городов российских, но Великий Новгород был отцом Руси: только Ильменские поселенцы именовались в древности славянами, и это название перешло позднее ко всем славянам, и святой апостол Андрей Первозванный, по словам летописца Нестора, был у озера Ильмень — «прииде в Словены, идеже ныне Новгород».

Именно новгородцы, убежденные советом своего старейшины Гостомысла, вместе с Кривичами, Весью и Чудью отправили посольство за море, к Варягам-Руси, сказав им: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет: идите княжить и владеть нами». И северная часть нашего отечества стала называться Русью, по имени князей Варяго-Русских, и старший из них Рюрик, по кончине братьев своих Синеуса и Трувора, основал Монархию Российскую.

А уже после того единоземцы Рюриковы Аскольд и Дир отправились из Новгорода в Константинополь искать счастья и, увидев на высоком берегу Днепра маленький городок Киев, завладели им и стали княжить до тех пор, пока Олег не привел малолетнего князя Игоря, сына Рюрика… Великий Новгород на севере, Киев на юге, словно соперничая в богатстве и благочестии, почти одновременно стали возводить свою Святую Софию Премудрость Божию: Софийский храм в Киеве заложен в 1037 году прежним правителем Новгорода Ярославом Мудрым, София Новгородская — в 1045 году старшим сыном Ярослава, новгородским князем Владимиром.

Отец Павел любил торжественную красоту Софийского собора, великолепно знал его историю и святыни. Удивительно, как юноша из провинциального Афанасьевского монастыря с образованием «один класс церковно-приходской школы» сумел так изучить и исследовать историю всех многочисленных храмов и обителей Новгорода. Но любовь к чтению, пытливый ум и превосходная память сформировали тот могучий запас знаний, который был в своем роде уникальным и восхищал всех, кому отец Павел хотя бы частично открывал его, хотя сам батюшка прикидывался «стариком-дураком». Еще в Мологе, когда после выхода известного указа закрыли все церковно-приходские школы, в том числе и Афанасьевскую, где выучились отец, тетки и вся груздевская родня, восьмилетний Павёлка, проучившись всего «полторы зимы», сам стал осваивать книжную премудрость:

— Пасу ли скот, занят ли работой на монастырской молочной ферме или еще где нахожусь при деле, а хоть и в конюшне — книги всегда при мне. Евангелие, Псалтирь или «Жития святых» — только выпала свободная минута, достаю из-за пазухи, а если в поле, то из котомки с хлебом — и читаю…

Поэтому и Святая София открыла молодому послушнику свои тайны. Софийский собор о. Павел знал, как свои пять пальцев:

«Свято-Софийский собор в городе Новгороде зачали сооружать в 1045 году и закончили в 1052-м. Строили и украшали его цареградские мастера и художники, «церковь сию устроиша весьма прекрасну и превелику». Матерьялом для собора служили булыжные камни, плита и кирпичи разных размеров. Стены собора имеют толщину 1,25 метра. В соборе восемь каменных четвероугольных столбов, на них утверждены верхние своды с куполом.<…>»

Несколько страниц занимает в тетрадях о. Павла подробное описание Софийского собора, которое заканчивается указанием местонахождения святых мощей князя Феодора Ярославича († 1232) и святителя Иоанна († 7 сентября 1186). «В юго-западном приделе находятся гробницы строителя собора князя Владимира, умершего в 1052 году и матери его Анны-Ингигерды, умершей в 1050 году, а также в соборе почивают под спудом многие угодники Божии», — добавляет о. Павел.

Благоверный князь Владимир Ярославич, создатель Софийского собора, и мать его княгиня Анна, помощница и участница в созидании храма, открыто почивают под сводами собора, память их совершается местно 4 октября и 10 февраля — это одни из самых первых новгородских святых.

Вообще древней Руси свойственна семейственная святость, что видно на примере многих княжеских семей, и не только княжеских, но и простолюдинов, из которых вышли такие светочи русского православия, как преподобные Сергий Радонежский и Варлаам Хутынский.

Ярослав с помощью новгородцев отомстил окаянному Святополку за убийство братьев, святых князей Бориса и Глеба, а граждане новгородские за свое мужество получили льготные ярославовы грамоты и право выбирать собственных властителей — то, что в последующие века называлось новгородской вольницей.

Избранный народом князь «целова крест на воли Новгородской и на всех грамотах Ярославлих», а место, куда сходились новгородцы на вече для совета, с того времени и доныне называется Ярославовым Дворищем.

Никто не смел назначать епископов в Новгород, поэтому даже простой инок мог стать новгородским архиереем, вопреки положенной церковной, строго соблюдаемой иерархии. Примером тому — покоящийся в Софийском соборе под спудом вместе с другими новгородскими святителями архиепископ Симеон, причисленный к лику святых.

Не будучи ни священником, ни даже диаконом, Симеон был возведен народом в архипастыри по жребию — из простых иноков и спас Новгород от братоубийственного кровопролития. Дело было так. Некто простолюдин, именем Стефан, житель Торговой стороны, поссорился с боярином Данилой Божиным, ссора их переросла в настоящее гражданское противостояние, когда простонародная Торговая и знатная Софийская сторона пошли, что называется, стенка на стенку. Звонили в колокола, вооружились и с громкими криками, стараясь занять Великий мост, стреляли друг в друга. В это самое время случилась ужасная гроза: «в лютую ту брань бысть гром велик и молнии блистание, и дождь, и град», — как пишет летописец. Архиепископ Симеон облачился в святительские ризы и, сопровождаемый духовенством, вышел к народу, став посреди моста. Благословляя и ту, и другую стороны животворящим крестом, Симеон говорил разгневанным людям: «Идите в домы свои с Богом и с миром!» В одно мгновение шум и ярость утихли, граждане, словно опомнившись, в безмолвии разошлись по домам.

Крест, который держал в руках владыка Симеон, вышиною был в 2,4 метра — это одна из многих новгородских святынь, особо почитаемая о. Павлом. «Этот великолепный резной липовый крест находился в часовне на краю Волховского моста, — пишет он в новгородских воспоминаниях. — На кресте сделана надпись, что он сооружен в 1548 году повелением раба Божия Петра Невежина на мосту, по преданию же — он был водружен в землю при строении святой Софии, в 1065 году похищен Всеславом Полоцким, но отбит Глебом Святославичем Тмутараканским и возвращен в Новгород. В 1418 году владыка Новгородский Симеон, держа его в руках, прекратил мятеж, возникший из столкновения людина Степанко с боярином Кожиным. Можно полагать, что древний Чудный Крест погиб в один из опустошительных новгородских пожаров и взамен его в 1548 году был поставлен другой. Часовня Чудного Креста принадлежала Ефремо-Перекомскому монастырю».

Отец Павел знал поименно и помнил по датам всех новгородских святых, кто и в каком храме покоится, каждому из них был записан тропарь или акафист в батюшкиных тетрадях. С Новгорода началось паломничество о. Павла в древние века, и давно почившие архипастыри, князья, миряне и преподобные, юродивые Христа ради стали как бы его близкими знакомыми, что-то вроде землячества объединяло их. Да, это землячество, но землячество небесное, если можно так сказать, — начинающееся на вполне определенной географически территории, на конкретной местности земного отечества и уходящее в отечество небесное, а из определенного времени и века — в бытие вечное…

Более тридцати новгородских святых, начиная с первого епископа Иоакима († 1030) и заканчивая преподобным Арсением († 1570), перечисляет о. Павел в своих тетрадях. В шестнадцатом веке вместе с новгородской вольностью (Новгород был присоединен к Московскому государству еще при Иоанне III) иссякла и новгородская святость, явление удивительное, исполненное внутренней простоты, силы и поэзии.

В Грановитой палате Новгородского Кремля о. Павел посетил келью архиепископа Иоанна, который святительствовал в Новгороде более двадцати лет (†1186 г.)

В начале 30-х годов, когда Павел Груздев жил в Новгороде, в этой келье еще висел в узеньком окошке на цепочке медный умывальник с носиком — с этим умывальником связано старинное предание из жития св. Иоанна, которое подробно записал о. Павел:

«Однажды, когда святитель совершал свое молитвенное правило, лукавый бес, чтобы устрашить его мечтами и отвлечь от молитвы, начал плескать воду в келейной умывальнице. Но святитель, уразумев бесовское мечтание, оградил умывальницу крестным знамением и связал сим в оной искусителя. Палимый силою крестною, лукавый вопиял человеческим голосом, умоляя об освобождении. Когда же святитель спросил, кто он и как вошел сюда, лукавый отвечал, что он бес, что он вошел в ложницу, желая смутить его и отвлечь от молитвы, но что он обманулся и никогда не будет его смущать лестными мечтами. Тогда св. Иоанн сказал искусителю: «За твою бесстудную дерзость повелеваю тебе в сию же ночь перенести меня во святой град Иерусалим и поставить у храма Гроба Господня, а потом в сию же ночь опять возвратить меня в мою келью, и тогда я отпущу тебя».

Бес превратился в коня и «рабски исполнил повеление человека Божия, вооруженного знамением креста», — они понеслись по воздуху. В Иерусалиме святитель Иоанн преклонил колени перед порогом храма Гроба Господня, врата сами собой открылись и сами собой зажглись все лампады, «чтобы человек Божий без малейшего затруднения мог довершить столь чудно начатое им путешествие».

На обратном пути из Иерусалима со святителя в пределах княжества Тверского упал с головы клобук, и на том месте построен Клобуков монастырь.

Но на этом не кончились отношения св. Иоанна с бесом, который воздвиг на святителя лютое гонение. Он старался бросить на него тень подозрения: приходящим в келью святителя бес показывал женскую утварь и одежду, а однажды, при стечении народа, вышел из кельи в образе девицы и, преследуемый народом, исчез за Грановитой палатой. Среди народа поднялся ропот, и когда Иоанн вышел на шум, его осыпали ругательствами, с великим бесчестием повлекли к Великому мосту, посадили на плот, «да плывет из града вниз по реце как недостойный». Но, к удивлению народа, плот поплыл не вниз по Волхову, а вверх к озеру. Архиепископ плыл, а пораженный необычностью явления и уже раскаявшийся народ бежал вдоль берега и умолял Иоанна о прощении. Незлобивый святитель молился за оскорбившую его паству. За полпоприща от Юрьева монастыря плот остановился у левого берега Волхова, и на этом месте был положен камень с крестом».

Грановитая палата, где жил святитель Иоанн, расположена на Владычном дворе направо от Софийского собора. «Внутренний вид палаты представляет обширную сводчатую комнату, — пишет о. Павел. — Посреди ея находится колонна, на которую сведены все своды. Налево из палаты — вход в кельи архиепископа Иоанна, состоящие из двух комнат. В первой из них устроен затвор, каменный пол которого хранит на себе отпечаток колен молитвенника. Во второй комнате сохранилось окно с умывальным кувшином, подвешенным от XII века…»

Над входом во второй этаж находится древнее изображение Спасителя, перед которым молился архиепископ Иоанн, когда в 1169 году Новгород осадила суздальская рать, предводительствуемая 72 князьями.

Историческое предание таково: «Молящуся Иоанну архиепископу глас бысть: веляше вынести на град икону Богородицыну из храма Спасова с Ильины улицы». Святитель Иоанн, услышав глас, послал в Спасову церковь архидиакона, но «недвижеся икона».

«Сам же пришед со кресты», то есть крестным ходом с хоругвями и песнопениями — и «образ сам о себе двигнулся, и на град слезы источи», и тотчас противники «ослепоша и побеждены быша», — как повествует летопись. «На новгородцев суздальцы пускали тучи стрел, — описывает это событие о. Павел, — и одна из них попала в икону, под левый глаз, и икона отвернула свой лик от осаждавших, и из Ее глаз полились слезы («на град слезы источи»). У суздалъцев потемнело зрение, и они сами себя стали побивать. Победа новгородцев была полная — они целые сутки преследовали неприятеля, который «ничтоже вземше, ни полонивше, токмо взяша земли копытом». Пленные суздальцы продавались после этого на новгородском рынке по 2 ногаты за воина. Событие это происходило 25 февраля, но так как этот день приходится на Великий пост, то святой церковью вспоминается 27 ноября — в день Ангела тогдашнего посадника Якуна».

Чудотворная икона была возвращена в Спасову церковь — позднее для иконы Знамения Божией Матери рядом с церковью Спаса на Ильине был выстроен Знаменский собор.

«Я был в Новгороде в Знаменском соборе, прикладывался к чудотворной иконе Божией Матери на святой неделе 1932 года», — сделана запись в батюшкином дневнике.

Удивительно, как мог молодой послушник Хутынского монастыря, расположенного на берегу Волхова в десяти километрах от города, так основательно изучить и сам Новгород, и памятники его старины, и предания всех его святых обителей, им же несть числа…

В Хутыни Павел Груздев пел и читал на клиросе с монастырской братией, звонил в колокола по мологской своей выучке, следил за порядком и чистотой у раки со святыми мощами преподобного Варлаама. «Хутынский звон был слышен в Новгороде», — вспоминал отец Павел, а богослужения в обители не прекращались до 1932 года.

В то время в Хутыни жили иеромонах Виталий Летенков, регент, игумен Нифонт, иеромонахи Никодим, Савватий, Мелетий, Серпион, Анатолий параличный, два иеродиакона — Иона Лукашов и Пантелеимон и еще 3–4 послушника, среди них Василий горбатый. Наместником Хутынской обители был архимандрит Серафим, при нем монастырь преподобного Варлаама прекратил свое существование, а сам архимандрит Серафим мученически погиб еще до войны в селе Кучерово Тутаевского района Ярославской области.

У послушника Павла Груздева была в Хутыни своя келья — в братском корпусе с западной стороны. В годы войны Хутынский монастырь был разрушен фашистами, остались одни руины. Много лет спустя приехал отец Павел в Новгород, в родную Хутынь — «а все разрушено, но смотрю, мое окошечко в кельи Господь сохранил. Так оно и стояло до поры — кусок стены полуразрушенной, и в ней окошечко…»

В Хутынском монастыре, по описанию о. Павла, было три церкви. Первая — собор во имя боголепного Преображения, построен в 1515 году «монастырскою казною» из камня и кирпича — «с четырьмя столбами внутри и пятью главами над кровлей и с тремя полукружиями на восток». Этот огромный величественный собор был возведен на месте древнейшей церкви Спаса, выстроенной еще в 1192 году самим преподобным Варлаамом Хутынским. О житии его в тетрадях о. Павла записано: «Преподобный Варлаам родился в городе Новгороде от благочестивых родителей, имена их Михаил и Анна, и при святом крещении назван Алексеем. По смерти родителей он оставил мир и вся яже в нем, удалился в пустынную обитель к некоему подвижнику Порфирию и от него принял иноческий постриг с именем Варлаама. По прошествии времени он удалился на Хутынскую гору, где основал монастырь во имя Преображения Господня. Умер преп. Варлаам 6 ноября 1192 года».

Возле раки преподобного Варлаама в соборе находились его вериги, весом в полпуда, и власяница, длинная рубашка, сплетенная из конского волоса. В ризнице, по словам о. Павла, также хранились личные вещи преподобного, как-то: металлический крест, фелонь, подризник и поручи. «Собор иконами не изобиловал, — вспоминает о. Павел, — за исключением очень древнего иконостаса (видимо, еще из прежней церкви), да возле раки преподобного стояла чудная икона большого размера Троеручицы Пресвятой Богородицы, присланная со святой горы Афон, она считалась чудотворной. Возле левого клироса помещалась св. икона в ризе преподобного Варлаама, писаная во весь рост. Эту икону носили в первую пятницу Петрова поста за крестным ходом». В этот день, празднуемый в Новгороде, торжественно вспоминается чудесное предсказание Варлаама Хутынского о снеге, выпавшем в необыкновенное время — летом, и оказавшемся благодетельным для полей,

«За стойкой, где продавали свечи, — продолжает описание о. Павел, — на западной стене на полотне была чудная картина, изображавшая бегство князя Иоанна от могилы преподобного, эта картина была очень древней живописи». Предание гласит: «В 1471 году князь Московский Иоанн ІII посетил Хутынский монастырь. Узнав, что святые мощи преподобного Варлаама находятся под спудом, нашел, что это не согласно с общим обычаем и, несмотря на возражения игумена и братии, приказал снять каменную плиту с могилы преподобного и «копати землю в чудотворцеве гробе». Но только что к этому приступили, как из могилы пошел дым, а потом вырвалось пламя — «Иоанн от страха и ужаса поиде из церкви и егда жезлом своим в землю ударяше, того часа из земли огонь исхождаше… Князь же изыде из монастыря страхом великим одержим и жезл свой из рук своих на монастыре поверже».

«Обожженные посох и южная дверь алтаря, — пишет о. Павел, — до 1932 года хранились бережно в ризнице Хутынского монастыря».

В трудные минуты о. Павел всегда призывал на помощь святого своей молодости: «Варлаам Хутынский! Я тебе столько годков служил!» Даже день Ангела принявшего пострижение в мантию иеромонаха Павла Груздева 19 ноября совпал с днем празднования памяти преподобного Варлаама Хутынского…

К северу от Преображенского собора находилась вторая церковь, построенная в 1552 году. «Вторая церковь зимняя, была трапезной и посвящена преп. Варлааму, но в мою бытность в Хутыни в этом храме богослужение не совершалось, — пишет о. Павел. — Третья церковушка во имя Всех Святых находилась на братском кладбище обители. Монастырю принадлежали четыре часовни:

1. На Корке, над кельей преп. Варлаама.

2. Над колодцем, выкопанным руками преподобного.

3. При въезде в Хутынь.

4. В Новгороде на Торговой стороне.

В этой часовне была дивная в полный рост в серебряной ризе икона преп. Варлаама Хутынского и другие св. иконы».

Живя в Хутыни, Павел Груздев работал на Деревяницкой судостроительной верфи, что находилась на территории бывшей женской обители в Деревяницах, в четырех километрах от города на берегу Волхова. Монастырь ликвидировали недавно, в 1931 году, а в Деревяницах устроили производство малотоннажных речных судов. Павел Груздев работал пильщиком на пилораме в бригаде, которую возглавлял бригадир товарищ Мотрак.

«Подъеду я бывало к нему «на козе» под праздник, рыбки ему вяленой и еще к рыбке чего-нибудь, — рассказывал о. Павел. — Так, мол, и так, слушай, бригадир, товарищ Мотрак! На праздник отпусти в обитель помолиться! Он у меня из рук всё это возьмет, посмотрит и говорит: «Валяй, Павёлко, три дня свободен, беги, молись!» Низко я ему поклонюсь за это и бегу в милую сердцу обитель».

А до Хутынского монастыря от Деревяниц — более шести километров по берегу Волхова. Так и бегал Павел Груздев по воскресеньям и в праздники из Деревяниц в Хутынь на службу. Но в начале мая 1932 года, возвращаясь под вечер с Деревяницкой судоверфи в обитель, увидел он у входа в монастырь постового в милицейской форме, который всем от ворот — поворот!

— Ты чего здесь? — спросил Павел.

— Не твое дело, убирайся! — ответил постовой.

— Как так, убирайся? Я к себе в келью иду… — начал было объяснять Павел.

— Какую еще келью? — возмутился служивый. — Всех ваших…, словом, всю вашу шайку монашескую того…, выгнали! А если и ты ихний, то тебе положено собрать вещи и явиться завтра к утру в милицейский участок. Словом, ступай!

На следующий день рано утром, как и сказали, в назначенное время, пришел Павел Груздев в милицейский участок, где его ознакомили с бумагой, в которой предписывалось ему покинуть Новгород в 24 часа. Всё! Единственное, что разрешило ему милицейское начальство — взять на память из обители икону преподобного Варлаама. С этой иконой, словно самой дорогой святыней, Павел Груздев покинул Новгород 6 мая 1932 года…

Как и в Мологе, предстояло стать ему последним летописцем, последним молитвенником, поминающим имена всех выгнанных насельников разгромленных новгородских монастырей. В Хутынской обители разместилась сначала школа милиции, потом здесь устроили лечебницу для душевнобольных. Трагична судьба последнего наместника Хутынского монастыря — архимандрита Серафима. О нем отец Павел рассказывал:

«Наш монастырь был от Новгорода десять верст, Хутынь-то. А почему-то очень любили приглашать нашего архимандрита Серафима в Новгород, в гости на всякие праздники. Машин еще у нас не было. И вот с утра пешком тихонько пойдем по дороге, а то и на какой лошадке поедем в красавец город — Новгород Великий. Словом, поехали. Сопровождали нашего архимандрита Серафима чаще всего отец Виталий, иеродиакон Иона, а бывало, и я.

А наш архимандрит был когда-то еще в ту войну, императорскую, на фронте. Попали они, часть или вся армия, не знаю, в такое страшное окружение, что насекомых на них было — вшей, значит, — хоть рукой греби. Потом уж все поналадилось, вышли они по милости Божией из окружения, а как долго там были — не знаю. Только с той поры у нашего архимандрита осталась привычка, — о. Павел потянулся рукой к волосам на голове, изображая, как то делал архимандрит Серафим, — ищет он, ищет вшей. «Ага! Вота она!» На себе вшей ловит. Приедем в Новгород, за стол сядем. Рыба на столе новгородская — сигинь, все хорошо. Сидим прекрасно. А наш архимандрит, гляжу — хвать — по фронтовой привычке на себе вшей ловит.

Я ему: «Да отец Серафим! Ведь из бани только. Чисто всё. Ну ничего нету…»

Он мне отвечает: «А вот ты побывал бы там, где я был…»

«Ладно, — думаю, — не моего ума дело.»

А потом уж, когда наш монастырь разогнали, служил он в церкви села Кучерово, здесь недалеко от Тутаева, там его и убили. Председатель колхоза со своей женой. А было это в Христов день или на второй день Пасхи. Жена председателя была в церкви. А в ту пору свирепствовал «торгсин», золото скупали. И вот жена председателя колхоза стояла в храме и увидела митру на голове отца Серафима. Я ему и раньше говорил: «Батюшка, не надо надевать, только соблазн». А он мне: «Павлуша, может, они митры сроду-то не видели, пусть порадуются». «Да не надо, не надо!» — отговаривал я его. Ладно!

Пришла жена председателя домой и говорит мужу: «Сегодня в церкви была у попа шапка на голове, чистое золото». А митру ему рукоделицы уже здесь сшили — из старых четок, веселинок, одним словом, стекло. Вдруг приходят к нему ночью, на второй день Пасхи — жил он там же, в Кучерове, где и служил. Я тогда жил еще в Мологе, а он в Кучерове. Словом, стучат к нему председатель колхоза с женой. Того-другого с собой ему принесли:

— Отец Серафим, да как мы вас любим, да как уважаем! Извините, что не днем-то пришли, а вот ночью. Сами знаете, люди мы ответственные, время теперь такое, боимся.

— Ладно, ладно! Хорошо! Христос для всех воскресе! Входите.

Открыл дверь и пустил в дом. Пошел он что-то взять, посудину какую или еще что, или прямо тут наклонился, не знаю я точно. А они-то ему топором — у-ух! Голову-то и отхватили. Украли митру, а на ней — ни золота, никакой другой ценности.

Убитого его сюда, в Тутаев привезли. Освидетельствовал врач, Николай Павлович Головщиков, работал в санчасти. Ну чего? Ой-ой, да ведь он священник-то, как с ним быть? Родственников никого — монах. Царство небесное отцу Николаю Воропанову, одел, тело ему опрятал… А не знал того, что я знаком был с о. Серафимом, потому и не сообщил. Я уж потом узнал о кончине настоятеля. Отслужил о. Николай панихиду и похоронил архимандрита Серафима за алтарем Троицкого храма.

У нашего архимандрита простота была душевная и телесная. У меня фотокарточка с него есть, — заметил батюшка. — А председателя с женой где-то там судили, судили, но ничего не присудили. Потом, говорят, в войну их убили с детьми. Так не стало отца Серафима. Голос, правда, был у него слабый, никуды не годен. У нас в монастыре кто хорошо пел? Это был отец Виталий, фамилия Летёнков, Иерофей, Нафанаил, Никодим… Да человек пятнадцать-то монахов. И всех их — оп-ля! Всех выгнали.

Вот там, в Новгороде, на Хутынской горе, в обители преподобного Варлаама, были светлые минуты в моей жизни».

Часто вспоминал батюшка и другого новгородского архимандрита — Сергия, что жил в монастыре Антония Римлянина. Память приплывшего «на камени» из Рима на берег Волхова преподобного Антония о. Павел очень чтил и однажды даже сделал приписку под акафистом Антонию Римлянину: «Память преподобному празднуется 3-го августа. День моего рождения 1911 года». (Это день рождения о. Павла по паспорту). «Преподобный Антоний родился в Риме в 1067 году, приплыл же в Великий Новгород 1106 года с 7 на 8 сентября, — пишет о. Павел в своих тетрадях. — Помер 3-го августа 1147 г. на 81 году жизни. Первый его преемник — игумен Андрей».

С обителью Антония Римлянина были связаны у о. Павла очень важные в его жизни события. «Жил я в Новгороде и часто ходил на исповедь к архимандриту Сергию, — рассказал батюшка прихожанам в одной из своих проповедей незадолго до отъезда из Верхне-Никульского. — И вот однажды позвал он меня к себе и говорит: «Чадо мое сопливое! Хочу подарить тебе свою фотографию». А на оборотной стороне фотографии написано: «Юноша Павел! Бог был, есть и будет. Храни в себе веру православную! Архимандрит Сергий».

— И я архимандрит, — добавил о. Павел, обращаясь к прихожанам Троицкой церкви, где он прослужил тридцать два года, — и я вам завещаю: «Бог был, есть и будет! Храните веру православную!»

Между этими двумя завещаниями — расстояние длиной в шестьдесят лет. Первое написано в 32-м году: закрывались обители, уничтожались храмы, шли на Голгофу тысячи мучеников за Христа, но самое страшное — убивали память о православной России, и вся жизнь о. Павла стала хранилищем этой памяти. «Помяни, Господи», — вот главная молитва о. Павла о живых и мертвых, а у Бога мертвых нет, все живы.

Второе завещание сказано о. Павлом в 1992 году и стало оно подтверждением первого — того, что юноша Павел свято выполнил то главное, завещанное ему в страшные годы гонения на Церковь, уничтожения той Святой Руси, которая родилась в купели крещения — в Днепре и Волхове. «И я архимандрит, и я вам завещаю. — это уже итог жизни…

«Бог был, есть и будет! Храните веру православную!»

Работая на судостроительной верфи в Деревяницах, Павел Груздев помнил последнюю игуменью Деревяницкого женского монастыря Нину, но она умерла раньше закрытия храмов, еще до 1931 года. Помнил и последних монахинь обители, их имена — Анна Пешкина, регентша, Евдокия Тюлина, Дария, Татьяна и Варвара, а священника звали о. Феодор. В Деревяницкой обители, основанной в 1335 году новгородским святителем Моисеем — обитель прежде была мужской — бережно хранилась копия с чудотворной иконы Коневской Божией Матери. Она находилась в иконостасе и надпись на ней гласила, что во время войны со шведами в Деревяницкий монастырь были переселены монахи Коневского монастыря и прожили здесь до 1700 года.

История чудотворной иконы такова. Преподобный Арсений, уроженец Новгорода, пробыв три года на Афоне, привез оттуда как благословение от игумена одного из Афонских монастырей икону Пресвятой Богородицы. Арсений возвратился в Россию в 1393 году и по благословению новгородского архиепископа Иоанна основал обитель на острове Коневец в Ладожском озере. Остров этот небольшой, а название свое получил от коня-камня, находящегося в полуверсте от обители. Чудодейственная сила иконы Божией Матери открылась при самом начале водворения ее на острове, и многочисленные иноки и паломники стали стекаться к святыне. Но «в 1610 году по договору Россия уступила шведам всю Карельскую страну, в пределах которой находилась Коневская обитель, — пишет о. Павел. — Тогда коневские старцы с царского дозволения переселились в Новгородский Деревяницкий монастырь, туда перенесли они и чудотворную икону Коневской Божией Матери».

Остров Коневец более ста лет оставался в запустении, пока шведы не были изгнаны из Карелии Петром I. В 1718 году открылся Коневский монастырь, но до 1799 года чудотворная икона оставалась в Деревяницах.

«Празднование иконе Коневской Божией Матери совершается 10 июля, — сделана запись в батюшкиных тетрадях, — а 3-го сентября празднуется перенесение иконы из Деревяниц в Коневский монастырь в 1799 г. при игумене Варфоломее».

Икона Коневской Божией Матери находилась в Деревяницком монастыре 189 лет.

«3-го сентября 1799 года она была принесена в обитель Коневскую и помещена в нижнем храме во имя Сретения Господня у левого клироса, под художественным резным балдахином», — пишет о. Павел.

В Деревяницком монастыре был оставлен точный список с иконы. Богослужения перед ней совершались до октября месяца 1931 года. После закрытия монастыря икона была взята в городской музей.

Святитель Моисей, основатель Деревяницкой обители, пользовался большой любовью новгородцев. Он умер в 1362 году и был похоронен в созданном им Сковородском Михаило-Архангельском монастыре, что расположен близ речки Шиловки. Святые мощи архиепископа Моисея были обретены 19 апреля 1686 года и почивали открыто в храме Архистратига Михаила. Отец Павел пишет, что в этом же храме находилась древняя икона святителя Николая из упраздненного Николо-Липенского монастыря, писаная в 1294 г. Александром Петровым, и вторая святыня — деревянный крест, пролежавший более 300 лет в гробу святителя Моисея.

Еще до обретения мощей этого новгородского святого у гроба его происходили чудеса. Во времена правления великого князя Иоанна III, присоединившего Новгород к Московскому государству, на новгородскую кафедру был назначен из Москвы архиепископ Сергий — это первый назначенный после новгородской вольницы владыка.

И с ним произошло событие сродни тому, что случилось у гроба преподобного Варлаама Хутынского с гордым государем Иоанном III. В 1484 году назначенный из Москвы архиепископ ехал мимо Сковородского монастыря и «сниде с коня и вниде в монастырь и помолися…» «Архиепископу указали на гроб святителя Моисея, — пишет о. Павел. — Сергий приказал «гроб вскрыти», но игумен возразил, что подобает «Святителя Святителю вскрывати». Архиепископ же «за гордостию возвысився умом высоты ради сана своего и величества, яко от Москвы прииде к гражданам яко плененным им: «Кого сего смердовича и смотрели?» и поиде из монастыря и всед на конь… и бысть с того времени изумлен (помешан)».

Только 9 месяцев пробыл Сергий в Новгороде, и, как повествует летопись, «видяху его в Софийской паперти седяща в одной ряске». Больного архиепископа «свезоша к Троицы в Сергиев монастырь», т. е. обратно в Троице-Сергиеву Лавру.

Сковородский монастырь прекратил свое существование в 1932 году, последние иноки его были, по свидетельству о. Павла, иеромонахи Моисей и Макарий. Отец Павел очень чтил память святителя и чудотворца новгородского Моисея:

«1932 года 25 января молился в Новгородском Сковородском монастыре, — сделана запись в дневнике о. Павла (25 января — день преставления святителя Моисея). — Литургию служил епископ Сергий, что жил в Юрьеве и два иеромонаха Сковородские, Моисей да Макарий. Святые мощи святителя Моисея были на открытье, а я, дурак, глянул, что никого нет у раки и пошел приложиться, а как оглянулся назад— а взади-то меня стоит епископ Сергий. Монахи меня стали торопить — уходи-де, а владыка им запретил, дал мне приложиться ко святым мощам. Помяни его Господи».

Епископ Сергий был в то время настоятелем Юрьева монастыря, последним наместником этой древней обители…

Подробно описывает отец Павел колокольню Юрьева монастыря и знаменитый его колокол — «Неопалимую Купину»:

«Колокольня обители построена в 1041 году, высота ея 53,25 метра. Большой колокол под названием «Неопалимая Купина» — весом 33,6 тонны, или две тысячи пудов. Всех колоколов на колокольне 15, опричь часозвонных, коих число 17, но не велики».

Где горит? Чего горит?

Юрьевские главушки.

Погуляла б я с монахом,

да боюся славушки, —

возьмет, да и пропоет отец Павел «хулиганскую» частушку среди чинной застольной беседы. Бывало, тут и архиереи, и митрополиты сидят, и другое черное духовенство, а батюшка такое завернет…

«Озорник он был», — с улыбкой вспоминают о батюшке.

Но это не простое озорство, а то, что на Руси испокон веку называлось юродство во Христе. Слово «юродивый» в русском языке может быть и бранным, и выражающим высшую степень святости — поди разберись… Это явление, одновременно входящее в церковный канон и выпадающее из канона по причине полной своей творческой свободы.

Юродивый — это и шут, и гениальный художник, владеющий языком образов, и рвань подзаборная, полной своей нищетой, в том числе нищетой духовной, взыскавшая всю полноту правды… Павел Груздев знавал в Мологе одного юродивого — по рассказам отца, Александра Ивановича — имя ему было Лешинька, Алексей Клюкин. В Новгороде в XIV веке жили блаженный Феодор Юродивый и Никола Кочанов, о них о. Павел пишет:

«Блаженный Феодор жил на Торговой стороне, а Никола на Софийской, и они друг друга не допускали на свою сторону — середина Великого моста была рубежом их владений. Случилось однажды, что Феодор был приглашен в гости на Софийскую сторону. Никола, узнав об этом, стал его прогонять. Феодор побежал, перед ним был Волхов, но это его не смутило, и он побежал по воде, как посуху. Никола последовал за ним и на середине реки бросил ему вдогонку кочан капусты, подобранный им во время преследования на огороде, отсюда и прозвище его — Никола Кочанов».

В другом месте батюшка поясняет, что юродивые мнимо враждовали друг с другом, чтобы показать жителям Новгорода всю нелепость их ссор и вражды между Торговой стороной и Софийской. Оба блаженных умерли в одном году — 1392-м, и были похоронены каждый на своей стороне. Блаженный Феодор был погребен в особой часовне за алтарем древней церкви великомученика Георгия Победоносца «в Торгу в кожевенном ряду».

«Святые мощи Феодора, Христа ради юродивого, находятся под спудом, над коим поставлена рака с рельефным изображением святого, — описывает отец Павел. — Колокольня при храме новая, она построена в 1912 году. В церкви древние иконы — великомученика Георгия и Успения Божией Матери».

«Печатной службы блаженному Феодору нет, но в церкви Георгия Победоносца была рукописная», — вспоминает батюшка.

«На месте погребения юродивого Николая Кочаного, умершего 27 июля 1392 года — он был погребен в ограде ныне несуществующего Яковлевского собора, — пишет о. Павел, — была выстроена церковь св. великомученика и целителя Пантелеимона, обыкновенно именуемая Николо-Кочановской в память святого. Пантелеимоновская церковь была сожжена шведами в 1611 году и возобновлена в 1626 г., а затем, в 1857 г… В этой церкви находились две древнейшие иконы блаженного Николы Кочаного, на одной он изображен в боярском одеянии, а на другой — юродствующим.

К церкви относились две часовни: первая — над могилою матери юродивого, праведной Иулиании, в ограде церкви, и вторая — на прежней Дослани улице, на месте, где жили родители преподобного Варлаама Хутынского, в коей несколько древних икон и деревянных изваяний, а в иконостасе — древняя плита с распятием, с предстоящими Херувимами и поясным изображением преподобного Варлаама Хутынского, извлеченная из колодца, рядом находящегося и, по преданию, выкопанного родителями преп. Варлаама».

Река новгородской святости, так бурно изливающаяся в самом начале своего течения и на протяжении нескольких столетий, в ХV-ХVІ веках превращается в тонкий ручеек и постепенно иссякает.

«Здесь умолкает особенная история Новгорода», — подводит некую черту Карамзин. И у о. Павла в его тетрадях явственна видна эта черта. «Игумен Соловецкого монастыря преподобный Зосима приехал в Новгород искать защиты от нападения поморов, — пишет батюшка. — Он был худо принят Марфой Посадницей и предрек опустошение ее дома. На другой день Марфа раскаялась в своем поступке, и старец был позван в ее хоромы на обед. Но когда входил он в столовую горницу, представилось ему, что некоторые из сидящих за трапезным столом — были без головы. И в ужасе закрыл он свое лицо «обема рукама». И по прошествии малого времени наступили для Новгорода тяжкие дни, завершившиеся казнью сына и друзей «прелестной жены Марфы». В 1471 году сбылось видение Зосимы Соловецкого. Великий князь «всполися на лукавыя новгородцы и повеле их казнити мечом, <…> главы же им отсекоша за их лукавство и за их преступление, что хотяще к латинству приступити».

Об измене Марфы Посадницы и ее приверженцев о. Павел рассказывает бесстрастным языком летописей. В предании же о вечевом колоколе — символе новгородской вольности — слышится сожаление о былой славе Новгорода:

«На Ярославовом Дворище рядом с вечевой гридницей висел Вечевой колокол. В феврале месяце 1478 года великий князь московский Иоанн Васильевич «велел колокол вечный спустити и вече разорити». В марте, уезжая из Новгорода, Иоанн приказал колокол вечный привезти на Москву. Колокол везли в санях, за ним шел его глухой звонарь. Но по дороге сорвался колокол с саней, упал в Валдайский овраг, разбился и рассыпался на тысячи валдайских колокольчиков, которые всюду прозвонили славу о Господине Великом Новеграде».

Не с этого ли новгородского Вечевого колокола начали казнить на Руси колокола? Через столетие в том же Новгороде будет казнен еще один колокол — уже Иоанном Грозным, а спустя некоторое время новый государь отправит в сибирскую ссылку колокол Углича, возвестивший народу страшную весть об убийстве малолетнего царевича Димитрия, Иоаннова сына. В двадцатом веке колокола будут казнить сотнями и тысячами, так что вовсе станет Русь бесколокольной…

О казни новгородского колокола царем Иоанном Грозным о. Павел пишет: «8 января 1570 года Грозный въехал в опальный Новгород. У Чудного Креста его встречал архиепископ Пимен, по обычаю царскому и по закону с чудотворными иконами и со всем освященным собором. В это время на соборной звоннице ударили в большой колокол. Конь Грозного испугался и упал на колени. Царь не принял благословение архиепископа, нарек его «волком хищным, губителем, изменником, и царскому венцу досадителем», а испугавшему его коня колоколу велел отсечь ухо».

«Князь Иоанн Грозный громил Новгород со 2 января по 13 февраля 1570 года». — сделана запись в батюшкиных тетрадях.

Описывая новгородский Сырков монастырь, отец Павел рассказывает, как был замучен Грозным основатель сей обители — Феодор Сырков. Монастырь находился в шести километрах от Новгорода и был основан в 1548 году Феодором Димитричем Сырковым по обету. «В 1570 году Феодор Сырков был замучен Грозным, — пишет о. Павел, — и замучен самым необычным способом: его опускали в котел с кипящею водою, а потом на канате перетягивали через Волхов, а дело было в январе. Тело замученного Сыркова было брошено на Дворище, и когда об этом узнали в Сырковом монастыре, оттуда пришли монахини с носилками и гробом, во главе их шла игумения Агния. Монахини уложили тело замученного в гроб и с пением «Святый Боже» понесли его в свою обитель. Грозный видел все это, но не тронул «жен-мироносиц».

Отец Павел не забывает упомянуть еще одну загадочную историческую личность, жившую в Сырковом монастыре в первой трети XIX века. Звали ее Вера Молчальница. По народной молве, это была жена, или вдова, императора Александра I, сама императрица Елизавета Алексеевна. Таинственная кончина Александра Благословенного в Таганроге породила множество слухов. Есть версия, что смерть Александра I была мистифицирована, а сам государь, сложив с плеч тяжкое государево бремя, ушел в сибирские леса, где спустя много времени его признали в старце Феодоре Кузьмиче. Такова и Вера Молчальница. Господь знает, кем она была на самом деле. «Молчальница Вера Александровна умерла 6-го мая в Новгородском Сыркове монастыре, там она и похоронена». — пишет о. Павел.

Русская история так же загадочна, как русская душа, а уж поступки русских государей и вовсе тайна за семью печатями. Не убоявшийся задушить святителя Филиппа в его одинокой келье руками своего опричника Малюты, Грозный смутился обличения никому не известного юродивого Николы, который предложил Иоанну… кусок сырого мяса. Грозный только что въехал в Псков, которому грозила та же участь, что и Новгороду; на предложение юродивого царь ответил:

— Я христианин и не ем мяса в Великий Пост.

— А кровь христианскую пьешь и питаешься человеческой плотью! — обличил его Никола и так устрашил царя, что Грозный немедленно покинул город.

Юродство считается в Церкви самым трудным подвигом святости — не потому ли, что на Руси только юродивым дозволено говорить правду?

Уроки новгородской истории о. Павел усвоил на всю жизнь.

Часто вспоминал он Великий Новгород, мысленно бродил по древним его улицам, одновременно путешествуя под сводами минувших веков.

Город воли дикой, город буйных сил,

Новгород Великий тихо опочил, —

пишет о. Павел, словно обобщая всю историю столь любимого им древнего Новгорода. Эти две стихотворные строчки ставит он эпиграфом к своим воспоминаниям о посещении Новгорода в 1966-м году.

Прошло более тридцати лет с тех пор, как молодой Павел Груздев покинул Новгород по предписанию «в 24 часа», и вот уже игумен Павел, прошедший тюрьмы и лагеря, реабилитированный и рукоположенный, приехал в любимый город.

«…И вот 20-го октября 1966 г. я вновь в Новгороде. В 7 часов утра на прекрасном автобусе выехал из Ленинграда и в 11 часов был уже в Новгороде, и сразу же моим глазам представились грандиозные новостройки, прекрасные сооружения, как-то: вокзал, мост через р. Волхов и т. д. Стопы мои сразу же по выходе из автобуса устремились к сердцу города — Кремлю, который совсем еще недавно был превращен чуть ли не в руины. Тот же Софийский собор с золотой главой и легендарным голубем на кресте, тот же неповторимый памятник 1000-летию России, правда, ажурной ограды из красной меди не сохранилось.

Когда я взошел в Софийский собор, то слезы невольно потекли из глаз моих, я сразу же устремил мой взор в главный купол храма к дивному изображению Спасителя, но этот образ уничтожен снарядом, пробившим главный купол собора. Я искал глазами древнейший иконостас-тябло, но его даже нет и следа. Я искал взором паникадило-хорос, но видал одну цепь, на которой оно висело. Я не увидел ни одной иконы, а какие были дивные и древние изображения!

Я видел те постаменты, на которых стояли раки св. мощей некоторых новгородских чудотворцев; я поклонился святым мощам почивающему под спудом святителю Григорию. Я был на хорах собора, я видал древнейшие западные Сигтунские XII века врата, а также Корсунские, и немало порадовался, что эта ценность уцелела для потомства.

Из собора я пошел в Грановитую палату, она построена в 1433 году. У входа в палату я поклонился древнему изображению Спасителя с раскрытым Евангелием, на страницах которого начертано: «Не на лице зряще судити, сынове человечестии, но праведен суд судите, им же бо судом судите, судится и вам».

По преданию, перед этим изображением молился святитель Иоанн в ночь накануне сражения новгородцев с суздальцами в 1169 г. ив момент молитвы услышал глас, говорящий ему: «Иди в церковь иже есть на Ильине улице и тамо вземши образ Богородицы вознеси на стены граду противу супостатов и узриши спасение граду». Я видел многое множество драгоценностей, как-то: материальных, а также исторических.

Из Грановитой палаты я направился к древней звоннице Софийского собора, у подножия которой стоят 5 колоколов. От звонницы я был у миниатюрной церкви Андрея Стратилата, к сожалению, внутри которой в окно я увидал какие-то грязные корзины и т. д.

Осмотрев этот храм, я посетил здание музея, где видал чудотворную икону Знамение Божией Матери и Дворищенский образ святителя Николая XII века и немало порадовался их сохранности. Посещение музея произвело на меня прекрасное впечатление, и от всего сердца я мысленно поблагодарил того, кто неимоверный труд закладывает в это благородное дело.

После осмотра музея я еще раз обошел кругом памятника 1000-летию России и в Пречистенскую арку вышел на берег бурливого Волхова. Милый Волхов! Старого моста нет, не сохранилась и часовня Чудный Крест, но вместо старого моста я увидал широкий новый мост. Проходя мимо Владимирской башни Кремля, можно еще ясно увидать древнюю фреску, изображающую святителя и чудотворца Николая в рост. В бытность мою в Новгороде это изображение находилось в часовне, которая была пристроена к стене Владимирской башни. С Волховского моста я любовался красавцем Ильменем, близ которого виден древнейший Юрьев монастырь, но не видать девяти золоченых глав Юрьевских соборов, не слыхать веселых песен-поозерок: «Где горит? чего горит? Юрьевские главушки…» Не слышно звону 2100-пудового великана под названием «Неопалимая Купина».

На Торговой стороне города какие прекрасные вновь выстроенные здания! В столовой я ел вкуснейший борщ и гречневую кашу, запив двумя стаканами чая. Пообедав, я направил свой путь в бывший Антониев Римлянина монастырь, который сохранился полностью, за исключением колокольни. Обошедши два раза вокруг монастырского собора, я посмотрел в окно, внутрь его ничего не видать из достопримечательностей, правда, виден иконостас, но без икон, сохранилась живопись на стенах, виден постамент, на котором стояла рака св. мощей преп. Антония Римлянина.

От собора мимо здания бывшей духовной семинарии я направился в дубовую монастырскую рощу с намерением набрать на память желудей, но придя на то место, где был монастырский сад, я не нашел ни одного дуба, только жалкие обгорелые пни — все уничтожено огнем войны! Вернувшись вновь к собору и посидев минут 5–10 на ступеньках крыльца, и постояв у дверей трапезной церкви Сретения Господня, поглядел на окна келий, где жили архимандрит о. Сергий и иеромонах о. Серафим. Через бывшие святые врата я вышел на автобус, на котором через 5–10 минут был в центре Торговой стороны на Ярославовом дворище.

Осмотрев наружно Николо-Дворищенский собор, церкви Жен-Мироносиц, Параскевы Пятницы, великомученика Прокопия, Успения Божией Матери, я направил свой путь к церкви великомученика и Победоносца Георгия на Торгу, в коей в 1932 году была кафедра новгородского архиепископа. Я даже не узнал этого храма — нет ограды, нет колокольни, да пожалуй, нет даже и трапезной с притвором, а на месте примыкавшей с востока часовни, в коей почивали под спудом св. мощи Феодора блаженного, разбит садик с клумбами цветов.

Церковь Иоанна Крестителя на Опоках я узнал по сохранившемуся на алтарной стене изображению Предтечи, нет колокольни и ничего похожего. Церковь Спаса на Ильине сохранилась во всей своей красе, какой была и до войны, даже много лучше и благоустроенней. Через дорогу стоит знаменитый красавец собор Знамения Божией Матери, даже уцелело над входными вратами в ограду изображение иконы Богоматери с предстоящими святителями Никитой и Иоанном, стоит и колокольня, даже висят 1–2 колокола. В 1932 г. в этом соборе я видал восковую свечу весом — как было на ней написано — 1 (10) пуд, но ее никогда не зажигали.

В 5 часов вечера я пришел к храму св. апостола Филиппа, где сейчас находится кафедра новгородского архиепископа. Боже мой! как все убого, как все беспорядочно! Великий Новгород, где же былое твое торжественное богослужение? На клиросе поют на 12-й глас. Господи! да еще священник сбивает, такие заведет бесчинные вопли, о Матерь Божия! А какие были красивые новгородские напевы, собранные и изложенные в «Спутнике», изданном митрополитом Арсением. Ничего не напоминает в церкви Новгорода, все в ином духе, нет икон Святых в земли Новгородской просиявших, правда, в нижнем помещении, где отпевают умерших, стоит порядочная икона сих святых, но кто-то маленько ее подновлял и на венчиках у многих святых перепутал имена. Две иконы — св. Никита и Иоанн — стоят там же, ничего похожего я не видывал, чтобы св. Иоанна изображали в клобуке, он был схи-архиепископ.

Приложившись к мощам святителя Никиты, я с грустью вышел из храма. От кого это зависит? Ведь Ленинград рядом, какое там благолепие, какое прекрасное богослужение, а тут скудость и убожество. Может быть, виной минувшая война? Может быть, я посетил храм на буднях? Может, мне так показалось? А показалось, на мой взгляд, очень плохо. Уж чего хорошего, когда священник, который служил, чередом ни разу не перекрестился».

Всего через год с небольшим отец Павел сам примет участие в богослужении у раки святителя Никиты с владыкой Никодимом, митрополитом Ленинградским и Новгородским. «31 января (13 февраля н/ст.) 1968 года в день памяти святителя Никиты был в Новгороде, — сделана запись в батюшкином дневнике, — служил совместно с новгородским духовенством, возглавляемым митрополитом Никодимом, всенощное бдение и Божественную Литургию в храме св. апостола Филиппа, в коем почивают св. мощи святителя Никиты, епископа Новгородского».

Тут же сделана приписка: «У цветка семена остаются, не беда, что цветок растоптали». Это изречение отец Павел услышал по радио, о чем и сообщает: «31/1–75 г. радио, первая программа 9 ч. Утра». И приписка-то оказалась как раз под воспоминаниями о богослужении в храме апостола Филиппа у раки с мощами св. Никиты (память 31 января ст./ст.), тоже 31 января, только семь лет спустя.

Так всё как бы аукается в непостижимо огромной жизни отца Павла, словно эта жизнь протяженностью в несколько столетий.

«Архиепископ Тобольский и Ярославский Антоний Знаменский умер 10 августа 1824 года 50-ти лет от роду и похоронен в Хутыни. Вечная ему память. Я его могилку знал, она была на паперти собора».

Всего двадцать два года было Павлу Груздеву, когда его выселили из Хутынской обители, и он стал дважды изгнанником. Но думал ли он, возвращаясь в родную Мологу, что страшное пророчество Варлаама Хутынского о затоплении Новгорода, отведенное могучей молитвой преподобного –

«Грозя Новоград уничтожить Великий,

над уровнем храмов и башенных стен,

синея, высоко вздымался Ильмень…» —

сбудется над мологским краем во всей своей беспощадной реальности? И что он, Павел Груздев, станет не просто в третий раз изгнанником, а человеком без родины, как тысячи мологских переселенцев…

Глава VI. «И объяли меня воды до души моей»

О мологской трагедии молчали почти полвека. О ней мало говорят до сих пор. А ведь по масштабам своим это событие напоминает древний библейский потоп. Молога — это боль всея Руси, Китеж-град, сбывшийся в страшную эпоху богоборчества.

Мологский уезд был самым большим на территории ярославского края, в далекие времена он назывался даже Мологская страна, история её — с X века.

Река Молога берет свое начало в Новгородской губернии, а по Мологскому уезду протекает всего 75 верст и впадает в Волгу. В том месте, где сливаются Молога и Волга, издавна существовало поселение. Великая княгиня Ольга, совершая путь в Северную Русь до Новгорода, оставила свой след у устья реки Мологи. Писатель-инок Афанасьевского монастыря Тимофей Каменевич-Рвовский говорит о большом Ольгином камне, который можно было видеть еще в XVII веке на берегу Мологи и на котором, по преданию, отдыхала равноапостольная Ольга.

В те годы дремучие леса покрывали Северную Русь — это была настоящая непроходимая тайга, так что даже хан Батый, следуя с огромным войском из Мологской страны в Новгородскую, не дошел до Великого Новгорода. Батый находился всего в ста верстах от Новаграда — он шел так, что села исчезали, и головы жителей, как писали летописцы, падали на землю, словно скошенная трава — но вдруг, «испуганный, вероятно, лесами и болотами сего края», повернул обратно, на юг, в Калужскую губернию. Батый не затронул новгородской вольности, и гордые новгородцы хвалились, что не знали на себе татарского ига. И впрямь, когда вся Россия была унижена тиранством монголов, когда реки русской крови лились повсюду, Новгород оставался свободным и сохранил величавость духа. Но не Мологской ли стране обязаны новгородцы своей свободой? Здесь на реке Сити, впадающей в Мологу, произошло историческое сражение, в котором погиб великий князь Георгий Всеволодович, и был взят в плен и умучен татарами племянник его, ростовский князь Василько — оба князя были впоследствии причислены к лику святых.

Отец Павел еще в Мологском Афанасьевском монастыре читал древние предания о нашествии Батыя на мологскую землю, позднее он записал некоторые из них. Вот, например, предание об основании села Шестихино. На этом месте татары задавили досками шесть русских богатырей, по-татарски «ханов» — «Шести-ханово».

«На могиле их насыпан большой курган на берегу реки Сутки, — пишет о. Павел. — Это было в 1238 году.

Как на Сутке речушке

злые татарове

задавили богатырей,

богатырей русских.

Поломали белы косточки,

души из тела вышибли,

и взвилися душеньки

ко престолу Божию».

Сохранилось в тетрадях о. Павла и предание о мученической кончине князя Василько.

«Я молюсь, в цепях, в неволе, в тяжкой муке умирая, за грядущее спасенье, за судьбу родного края…»

Здесь, во глубине Мологской страны, в туманной дымке веков таится сказание о сокровенном граде Китеже, связанное с именем св. князя Георгия Всеволодовича. Древний русский эпос и исторические данные иногда противоречат друг другу, но «Книга летописец» называет точную дату гибели великого князя Георгия — «месяца февраля в четвертый день». Именно в этот день по сию пору празднует Православная Церковь память святого князя Георгия (Юрия) Всеволодовича.

С его именем связывает летопись строительство Успенского собора в Ростове Великом и обретение мощей святителя Леонтия Ростовского, а также строительство многих других церквей и монастырей, но главное — возведение городов Малый Китеж и Большой Китеж; Малый Китеж — на берегу Волги, Большой Китеж — во глубине лесов у озера Светлояра: «Место то было необычайно красиво, а на другом берегу озера была дубовая роща». Три церкви сразу же возвели строители града Китежа — Крестовоздвиженскую, Успенскую и Благовещенскую с приделами во имя других праздников и святых.

И вот, когда пришел на Русь войной нечестивый царь Батый, «разорял он города и огнем пожигал, людей же мечу предавал, а малых детей ножом закалывал, младых дев блудом осквернял. И был плач великий.

Благоверный же князь Георгий Всеволодович, слышав обо всем этом, плакал горько. И помолившись ко Господу и Пресвятой Божией Матери, собрал свое воинство и пошел против нечестивого царя Батыя с воинами своими. И когда вступили в сражение оба воинства, была сеча великая и кровопролитие».

Этот отрывок из «Легенды о граде Китеже» полностью совпадает с историческими событиями, но здесь древний рассказчик добавляет, что князь Георгий был убит нечестивым Батыем в Большом Китеже, куда бежал, спасаясь от татар. И «после того разорения… невидим будет Большой Китеж вплоть до пришествия Христова…»

В других преданиях о граде Китеже говорится, что он стал не просто сокрытым, а был затоплен — так сохранил его Господь от поругания нечестивых. Будто бы и по сию пору звонят по ночам колокола затопленных храмов — плывет над тихими водами озера колокольный звон в память о невидимом граде…

Каким-то странным образом переплетаются историческая реальность и духовная, словно в ударе колокола — гулкая тяжесть металла и тончайшие колебания воздуха. И архимандрит Павел — то же непостижимое сочетание реальности житейской, внешней, и невидимой, внутренней. Он одновременно из Мологи и из сокровенного Китежа. И сама-то Молога — и «пьяная», и святая, торгующая и юродствующая, стертая с лица земли и с географической карты, вечная, как Китеж-град…

«Пьяной» прозвали Мологу по причине большого количества питейных заведений — легендарных «70-ти мологских кабаков». А кабаков было много потому, что еще со времен первого мологского князя Михаила, внука Феодора Черного, прославилась отстроенная заново Молога своей роскошной ярмаркой — а где торг, там и питие, и веселье. Ярмарка располагалась сначала в 30-ти верстах выше устья реки Мологи, в Холопьем городке, отчего и называлась Холопьей ярмаркой, а позднее была перенесена прямо к городу, на пойменный Боронишинский луг. До ХVІ-го века эта ярмарка считалась первою в России и славилась далеко за пределами государства, но и после того, как значение ее упало в связи с открытием торговли в Нижнем Новгороде и Архангельске, мологские кабаки не закрылись для посетителей, хотя пили здесь уже не больше, чем по всей России… Но прозвище «пьяная Молога» прочно укрепилось за городом.

Древние мологские князья были набожны, храбры и предприимчивы — ведь они происходили из корня святого князя Феодора Ярославича; хранили как зеницу ока наследственную чудотворную икону Тихвинской Богоматери, которую в 1370 (1377) году завещали в Афанасьевский монастырь — сия икона стала древнейшей мологской святыней. В отличие от новгородцев, дружили с московскими князьями.

Когда знаменитая ярмарка ушла с берега Мологи, Мологская страна постепенно превратилась в глубокую провинцию, жизнь в которой шла из года в год своим чередом в окружении красивейших лесов и исключительно богатых заливных лугов, откуда сено вывозили «на импорт» — за пределы уезда. Лишь Смутные времена потревожили мологжан — немало бед претерпели они от поляков и литовцев. Об этом есть стихотворение у о. Павла:

Поляки ночью темною,

Пред самым Покровом,

С дружиною наемною

Сидят перед огнем,

Исполнены отвагою,

Поляки крутят ус,

Пришли они ватагою

Громить Святую Русь.

И с польскою державою

Пришли из разных стран,

Пошли войной неправою

Враги на россиян.

А там, едва заметная

Меж сосен и дубов,

Во мгле стоит заветная

Обитель чернецов.

Монахи с верой пламенной

Во мглу вперили взор,

С смиренною молитвою

Ведут ночной дозор.

Среди мечей зазубренных,

В священных стихарях,

И в панцирях изрубленных,

И в шлемах, и в скуфьях.

Не раз они пред битвою,

Презрев ночной покой,

Смиренною молитвою

Встречали день златой.

Не раз, сверкая взорами,

Они в глубокий ров

Сбивали шестоперами

Литовских удальцов.

Ни на день в их обители

Глас Божий не затих.

Блаженные святители

В окладах золотых

Глядят на них с любовию,

Святых ликует хор.

Они своею кровию

Врагу дадут отпор.

Трагедия русского раскола тоже не обошла стороной мологскую землю, через которую в 1667 году пролег путь ссыльного патриарха Никона. Бывал здесь, по преданию, и Петр I — с его именем связано развитие судостроительного промысла в Мологе. А уж визиту Павла I в Молоту посвящен целый очерк Л. Н. Трефолева. Но такие высокие визиты — скорее исключение, чем правило, они словно подчеркивают невозмутимо спокойное течение мологской уездной жизни. Это внутреннее спокойствие, традиционный вековой уклад, полнота неторопливого бытия — характернейшая черта мологского края. Здесь нет событий, бросающихся в глаза, всё делается словно само собой — строятся храмы, возникают небольшие заводики, проходят ярмарки.

Но есть в мологской земле, в самой ее природе какая-то лирическая жилка, что-то удивительно поэтическое — не случайно этот край привлек внимание такого изысканного ценителя красоты, как граф Алексей Иванович Мусин-Пушкин, который был к тому же знаток древностей, а Молога как раз и не изжила из себя эту древнюю русскую основу. Мало кто знает, что первооткрыватель «Слова о полку Игореве» посвятил целое исследование мологскому Холопьему городку, впоследствии переименованному в Борисоглеб и ставшему графской усадьбой, как и имение Иловна на берегу Мологи, где Алексей Иванович провел почти безвыездно последние годы жизни, там же он был и похоронен.

Курагины, Волконские, Глебовы, Азанчеевы, Соковнины — всё это старинные дворянские фамилии, представители которых оставили добрый след на мологской земле. А сколько даровитых людей из самого низшего, крепостного сословия дала мологская земля миру!

Единственным и до сих пор нигде в мире не превзойденным остался подвиг Петра Телушкина, выходца из мологской деревеньки Мягра. Жизнь его в какой-то степени символична, словно в ней объединились многие судьбы безвестных русских умельцев: лет 20-ти был продан своей помещицей богатому крестьянину, намеревавшемуся отдать Петра в солдаты вместо своих сыновей, но промыслом Божиим оба сына его умерли, а Телушкин обучился кровельному ремеслу в доме своего названного отца, промышлявшего по кровельному делу в Петербурге. В конце 20-х годов Петропавловский собор в столице срочно потребовал ремонта — необходимо было починить крест и порванные ветром крылья ангела на шпиле собора.

Возводить леса на высоту 140 метров было чрезвычайно дорого. Телушкин в одиночку обдумал идею, как подняться на шпиль без устройства лесов и произвести ремонт.

Сама эта мысль многим казалась настолько безумной, что Петра Телушкина, которому в то время было 27 лет, советовали посадить в «смирительный дом» — дескать, рехнулся парень. Это уникальное восхождение по шпилю Петропавловского собора и ремонт венчающих его креста и ангела почти без страховки (Петр Телушкин воспользовался только веревкой) было осуществлено в октябре 1830 года — в течение двух месяцев бесстрашный умелец ежедневно поднимался на вершину шпиля на работу, собирая толпы народа на площади.

Президент Петербургской Академии художеств А.И. Оленин, наблюдавший за этими восхождениями Телушкина, был так восхищен его подвигом, что написал целую брошюру «О починке креста и ангела на шпиле Петропавловского собора без лесов», а иллюстрации к тексту сделал Федор Григорьевич Солнцев, выпускник Академии и ученик Оленина, и к тому же земляк Петра Телушкина!

Выходцы из села Верхне-Никульского Мологского уезда, братья Солнцевы, Федор и Егор, также были крепостными, но исключительная их одаренность обратила на себя внимание графа И. А. Мусина-Пушкина, старшего сына Алексея Ивановича, и Солнцевы были определены в Академию художеств, а отец их получил «вольную». Имена Солнцевых, Федора и Егора, увековечены в художественной археологии, реставрации и этнографии, в стенописях Софийского собора в Киеве и Исаакиевского в Петербурге…

Из соседней с Большим Борком Подмонастырской Слободы вышел художник Леонид Демьянович Блинов, посвятивший свою жизнь морю, участник нескольких кругосветных путешествий, получивший в дар от императора Николая II имение в Ялте.

К началу двадцатого века Мологская страна являла собой некий слаженный организм, в котором гармонично сочетались природные богатства и человеческая деятельность, земледелие и промышленность, вера и культура. Мологский уезд был поставщиком лекарственных растений для первых российских фармацевтов Карла Ивановича и Владимира Карловича Феррейн, в Мологе они открыли фабрику товарищества «Феррейн и К°». Маслодельный, сальносвечный, кирпичный, костемольный, клееварный, кожевенный, солодовенный, винокуренный, крупяной, лесопильный заводы, кондитерская фабрика и т. д. — вот далеко не полный перечень производств, успешно развивавшихся в Мологском уезде в XIX — начале XX века. В 1915 году начали строить железную дорогу у Молоти с мостом через Волгу. После революции строительство прекратилось, а секции моста были увезены на другую стройку.

Традиционные отрасли мологского хозяйства — судостроение, торговля, земледелие, кустарное ремесло. Ежегодно строилось около тысячи разного рода судов грузоподъемность в 15 млн. пудов. Особенно распространенными были «полу лодки» — хлебные баржи малого размера, а также суда под дрова. Дед Павла Груздева подрабатывал зимой на туерах, как многие крестьяне-отходники. Рабочих в Мологе насчитывалось на конец XIX столетия всего 60 человек (при численности горожан около 5 тысяч), их дополняли жители соседних сел и деревень.

Крестьяне кустарничали: плели корзины, изготовляли бороны, плуги, сани, колеса; валили лес, рубили дрова, бондарничали. В течение года устраивались три ярмарки: Афанасьевская — на престольный праздник Мологского Афанасьевского монастыря 18 января по старому стилю, Средокрестная — в среду Крестопоклонной недели Великого поста, Ильинская — на Ильин день. Кроме того, каждая суббота считалась торговой.

Ярмарки проходили в Мологе до конца 20-х годов нашего века. Особенно выделялась летняя — Ильинская — ярмарка. Приезжали на пароходах, на лошадях, многие добирались пешком. На площади устраивались карусели, балаганы — шум, гам, крики продавцов, оживленный торг, играют гармошки… На ярмарках продавалось и покупалось все: различные виды продовольствия, бондарные, гончарные, кузнечные изделия, лошади, коровы, телята, овцы, козы…

Здесь же, на центральной Базарной площади, вымощенной диким камнем (позднее — Сенной, затем имени К. Маркса), стояла пожарная каланча с мезонином, построенная по проекту ярославского архитектора А. М. Достоевского, брата великого писателя. По воспоминаниям мологжан, наверху каланчи день и ночь ходили пожарные-дежурные, которые оповещали о температуре воздуха, а в морозы вывешивали флаг.

Достопримечательностью города были церкви: главный Воскресенский собор вблизи мологской пристани, возведенный на месте древнего деревянного храма в 1767 году, с приделами в честь Николая-Чудотворца и Ильи-пророка; самая старая каменная Вознесенская церковь на окраине города в Заручье, построенная в 1756 году, с приделом во имя святых князей Бориса и Глеба; красавец Богоявленский «новый собор», возведенный в 1882 году на средства крупного мологского мецената, торговца льном Павла Михайловича Подосенова; Всесвятская церковь на кладбище, освященная в 1805 году. Когда-то на Ярославской улице недалеко от центра города стояла деревянная оштукатуренная Воздвиженская церковь, в которой был на обедне император Павел I во время своего визита в Молоту в 1798 году, но она не сохранилась.

Краевед прошлого века А. Фенютин, описывая жителей Мологи, отмечал, что они «росту средственного, лицом не дурны, темно-русы, речисты, замысловаты в торговле, трудолюбивы. Исстари они усердны к церкви, и духовенство здесь, особенно отцы духовные, в большом почете». Молились мологжане своеобразно: «…всякий считал непременной обязанностью иметь в церкви свою икону, и каждый раз, входя в церковь, покупал свечу, зажигал ее и сам ставил перед своим образом, усердно при этом молясь ему. Иконы эти назывались мирскими».

Красивейший вид открывался на Мологу с парохода, следующего из Рыбинска — тянулись вдоль берега дома, церкви, золотые песчаные пляжи… В городе было всего четыре улицы — они шли параллельно на добрых четыре с половиной километра: Ярославская, Петербургская, Череповецкая и Задняя; после 17-го их переименовали соответственно духу времени — Республиканская, Коммунистическая, Пролетарская и Советская. Фантазия новой власти была, конечно, неистощима…

В центре города стояло необычное двухъярусное деревянное здание, окруженное густыми липовыми и березовыми аллеями — гимнастическая школа, или Манеж — гордость мологжан. В 80-х годах 19-го века земский врач Всеволод Васильевич Рудин выдвинул идею спортивно-эстетического воспитания детей, а купец П.М. Подосенов активно поддержал ее, сразу же ассигновав на строительство 20 тысяч рублей. Для школы был специально заложен сквер с дорожками для прогулок, бега, верховой езды и конных упражнений — вот почему школу прозвали Манеж.

Здесь проходили спектакли, концерты, новогодние елки и прочее — вся общественно-культурная и спортивно-оздоровительная жизнь города. В Манеже состоялось и последнее собрание мологжан — событие это происходило 4 сентября 1936 года и называлось «расширенный пленум Мологского горсовета с жителями Мологи». На нем присутствовало 826 человек, в повестке дня стоял один-единственный вопрос — «О реконструкции реки Волги и переселении Мологи».

Когда читаешь опубликованные документы тех лет — а их очень мало, этих публикаций — возникает странное чувство раздвоенной реальности, как будто кто топором рубанул по живому, и это живое стало одновременно и живым, и мертвым.

Реальное и нереальное сочетаются в мологской трагедии с потрясающей силой. Крик «Этого не может быть!» словно застрял в горле у каждого из мологских переселенцев-выселенцев.

«Нет таких крепостей, которых большевики не могли бы взять», — читаем в предисловии к интервью с начальником Волгостроя Я. Д. Рапопортом, оно опубликовано в газете «Северный рабочий» 1 апреля 1936 года. Это первое официальное заявление о переселении Мологи не умещалось в сознании мологжан, а потому никто не хотел верить в реальность надвигающихся событий.

И уж тем более за развернувшимся грандиозным строительством мало кто видел духовный смысл происходящего, а он — тот же самый, что в «Легенде о сокровенном граде Китеже»: татарская ли орда или большевистская — какая разница? Осквернение святынь, уничтожение народа, вопль и стон на святой Руси…

Интересен факт, что в Мологском крае нет прославленных святых, за исключением погибшего в битве у реки Сити великого князя Георгия Всеволодовича да взятого в плен молодого его племянника, ростовского князя Василько, да и те, строго говоря, к мологской земле имеют отношение только в связи с исторической битвой.

Все мологские подвижники — а они были, начиная от какого-то отшельника, в далекие времена спасавшегося на Свято-озере, что находилось в за кладбищенском лесу недалеко от города Мологи — это озеро и получило свое название от безвестного святого, питавшегося только рыбой из него — и кончая мологским юродивым Лешинькой Клюкиным, о котором память сохранил только отец Павел, а молился этот Лешинька так, что столп света стоял от земли до неба — так вот, все мологские подвижники остались неведомы миру. Это те самые, о которых поется в церкви в День Всех Святых, в земле Российской просиявших, когда поминаются все русские святые «ведомые и неведомые»… Молога — край неведомых святых.

Да и что такое та ушедшая от нас Русь, которую и доселе зовут Святой? Разве святость ее только в именах великих подвижников, а не в той соборной народной святости, где даже имен нет?

— Думаю, у отца Павла святость в генах была, — сказал мне как-то в разговоре один старый священник. — Такое не рождается ниоткуда. Помню, спросил его: «Отец Павел, кто у вас в роду святой?» Он ответил немедля: «Тятя».

Александр Иванович Груздев, с малых лет отданный в люди, на заработки, получил специальность мясника в лавке небогатого мологского купца Иевлева и всю жизнь трудился не покладая рук. «Что же это за святость такая?» — возможно, удивится иной читатель.

Но этот мясник-работяга, иногда крепко выпивающий, но ни разу в жизни не забывший перекрестить лба — ни на раннюю зарю, ни на сон грядущий; вынесший на своих плечах первую мировую и гражданскую войны, едва не погибший от голода в окружении, чудом выздоровевший от тифа, поднявший на ноги свою многодетную наголодавшуюся семью — а деток у Груздевых было двенадцать человек, шесть умерло, шесть живых осталось; выстрадавший и выстроивший своими руками дом, который своими же руками пришлось разбирать и переселяться на новое место; переживший затопление родного края, и снова войну, и голод, и репрессии, арест и заключение сына, страшную нищету, смертельную болезнь, и, наконец, почивший с миром, причастившись перед кончиной Святых Христовых Тайн — это ли не христианский канон России двадцатого столетия?

Вся отцовская родня была того крепкого православного корня, от которого рождаются могучие талантливые натуры, кто бы они ни были — монахи (или монашки, как груздевские бабушка и тетки), строители, художники… Вот, например, мать Александра Ивановича — бабушка Марья Фоминишна, «хозяйка деревни», как почтительно ее называли. Она, по словам о. Павла, была «агроном от Бога» — без всякого образования и специальных знаний могла сказать, что и когда лучше сеять, что в каком году уродится, а что нет; никто в окрестных деревнях не начинал посевную без ее совета. Очень любила кормить нищих, а то и гульнет с ними от души — это милосердие и широта натуры передались ее сыну, Александру Ивановичу.

«Тятю вся нищета поминает и молится за него, — написано в дневнике о. Павла. — Душа его во благих водворится. Если бы мы, его дети, были такими, каким был тятя!»

Отцовское духовное руководство очень сильно ощущается в жизни Павла Груздева. С благословения Александра Ивановича он жил в Мологском монастыре, затем в Хутынском. Позднее, уже в Тутаеве после переселения, бывало, спросит Александр Иванович сына:

— Что, Павлушка, охота в храм?

— Охота, тятя!

— Ну, бегай!

И Павел бежит на всенощную в храм.

В 1932 году, когда старший сын Груздевых вернулся из Новгорода в родную Мологу, а точнее, в деревню Большой Борок, все вокруг уже очень сильно изменилось, хотя Павел отсутствовал всего три года. Он оставлял хоть разгромленный, но все-таки монастырь, а приехал — даже куполов нет, церкви переоборудовали под гражданские помещения. В одном из храмов сделали столовую, в другом — клуб, место коммунистической агитации и пропаганды, а также плясок и развлечений, но кажется, отец Павел не застал этого, ко времени его приезда на территории монастыря расположилась зональная селекционная станция лугопастбищных трав.

«Приехал… Ой-й! Что делается? — рассказывал отец Павел о своем возвращении в родную Мологскую обитель. — Вышел-то в монастыре, а лошадки наши — Громик! Кубарик! Ветка-а-а! У-у-у! Их-то кнутом, на глазах у меня да матом-то! Они, бедные, и слов таких сроду не слыхали… Сам видел, как скотина от человеческой злобы плачет. А их все давай: «A-а! Это вам,…,не Богородицу возить! Это вам не попам служить!» И у меня, родные мои, от того слезы на глазах, а что поделаешь? Терпи, Павёлко…»

Почти все жители кулигских деревень работали на экспериментальных площадях селекционной станции. Элитные семена знаменитых луговых трав Мологи поставлялись во все регионы страны.

«Мы еще маленькие были, в школе учились, все пололи там травки, — вспоминает одна из жительниц Большого Борка. — Травка еле от земли видна, а сорняк вот такой большой. Дадут нам фартуки, ползаем на коленках. Денежку надо заработать. И Павел до переселения там работал, с мотыгой ходил, и сестра его Ольга, потом в замужестве — Ермакова, и я работала в отделе защиты растений до 37-го года».

Жизнь менялась, и жить надо было по-новому, приспосабливаться к действительности, а действительность была суровой, с наганом в руке. «Помню, как загоняли крестьян в колхоз, — рассказывает один из старожилов Мологского края. — К нам в деревню приезжали из Мологи, выкладывали револьвер на стол и заставляли записываться в колхоз».

В 1930–1933 годах наступил голод. В деревнях ели жмых, головню, в колхозах давали охвостья. Груздевская семья держалась только за счет отцовского заработка — Александр Иванович работал в Мологе по специальности мясником на бойне, мать хозяйствовала дома, а семья к тому времени была уже, не считая отца и матери: бабушка Марья Фоминишна, отцовская сестра-инвалид Елизавета Ивановна, дети — старший сын Павел 1910 г.р., дочь Ольга 1913 г.р., Алексей 1921 г.р., Антонина 1924 г.р., Татьяна 1926 г.р., в 1932 году родился младшенький — Шурка; итого десять человек. На плечи старшего — Павла — легла вся мужская работа по хозяйству, да еще трудился на зональной селекционной станции. Вместе с ним ходила на работу груздевская собака Бэром — «собака была, как волк».

Отец Груздевых с давних пор был охотником, этим промыслом тоже кормилась семья. Охотников в Большом Борке было всего три человека: Александр Иванович, у него имелось ружье; Иван Бажанов, по прозвищу Бажан; да третий — кузнец. Вот как-то раз приходит Павел с заработков домой, а родителей нет, сестренки плачут и говорят ему:

— Павлушка, у нас в огороде волк ходит. Он посмотрел — точно. Ружье со стены снял, залег на порог, перекрестился, отвернулся, на курок нажал. Прозвучал выстрел. Ружье отбросило в сторону, всё в дыму, волка нет.

Бежит сосед, мат-перемат, ругается на чем свет стоит:

— Какая зараза у меня собаку опалила! Она ощенилась со страху!

Это, наверное, был единственный случай, когда о. Павел стрелял. Даже о тревожных тридцатых годах он находил что рассказать с юмором. А время было нешуточное. Крестьян давили налогами, забирали последнее — с каждого хозяйства определенное количество молока, яиц, мяса, что скажут, то и неси в сельсовет — от детей отрывали. Кулигский сельсовет находился в деревне Новоселки, откуда родом мать Груздевых, Александра Николаевна, — там однажды произошел такой случай. Мужик-беднота, жил один, пришел как-то к сельсовету, одет в старенький пиджачок, портки какие-то на нем. Так он эти портки снял, повернулся голым задом к сельсовету и спел частушку:

Пока не было совету,

не видала ж…. свету.

Появился сельсовет,

увидала ж…. свет.

Мужика забрали, дали ему 10 лет по 58-й статье.

В те годы Александр Иванович Груздев предсказал, что из их семьи будут сидеть двое: бабушка и Павел, бабушка недолго, а Павлуша — много лет. И правда, бабушку Марью Фоминишну арестовывали, но «в кутузке» просидела она всего один день, ее выпустили.

Об отцовском предсказании о. Павел рассказывал близким уже спустя десятилетия после лагерей.

Очень выручали жителей Кулиги и Мологского уезда богатые окрестные леса — настоящая тайга, полная грибов и ягод. Были даже рощи дуба, из которого мастера готовили сани для крестьян на всю округу. Недалеко от дома можно было заблудиться.

«Отправят нас за ягодами, — вспоминает двоюродная сестра о. Павла. — Гонобобель у нас такой был. Павел говорит:

— Танька, пойдем.

— Нет, не пойду, туча такая, дождик будет.

А он: «Пойдем». Пошли, да и заблудились.

Идем, смотрим: сосны, елки, где же мы? Гром гремит, гроза начинается. Я реву, а уж он меня ругом.

Полез на елку — а елки там большие, недалеко от городского кладбища — забрался на вершину:

— Не знаю, где мы.

Я еще шибче реву — годов четырнадцать мне было, может, меньше. Так устали мы с ним. Дернет меня за руку: «Пойдем быстрей». Кое-как в город вышли, в Мологу, кладбище полевей осталось. Пришли домой. Я ему говорю: «Никогда больше с тобой не пойду». А он: «Пойдешь, никуда не денешься».

Было это в году 1934–35-ом. По воспоминаниям мологжан, в 1935 году отменили карточную систему, в мологских магазинах появилось все: хлеб, булочные изделия, колбаса, сахар, масло. И в деревнях не бедствовали: «На чердаке — клюква, яблоки с брусникой в кадках, грибов насолят, куры свои, скотина — голодные не были, жили просто».

В эти же годы появилось в Мологе электричество. Что касается деревень — там по-прежнему жгли лучину, кажется, до самого переселения; во всяком случае, деревенские переселенцы говорят, что у них электричества тогда не было. Не светила «лампочка Ильича» и в Большом Борке. Молодежь собиралась на вечеринки при свете свечи или керосиновой лампы, развлечения были те же, что у дедов и бабок: святочные коляды и хороводы, песни, пляски, старинные гаданья. В половодье катались на лодках по разливу до рассвета с песнями под гармошку. Груздевскую молодежь, особенно Пашу и Лешу, в деревне любили — «заводные они были — что Леша, что он. Такие выдумщики, что придумают — так хоть стой, хоть падай. И очень способные. Паша добрый — он и пошутит, и посмеется». Но редко гулял Павлуша Груздев — «нас, молодых, груда, а он все время один, дома, по работе. Жили бедно: одни холщовые штаны на троих — как тут погуляешь?»

Одна женщина, родом из Большого Борка, землячка о. Павла, говорила в недоумении: «Мы его звали Павлушок-вертушок. И никогда не думали, что он станет священником». Поступки его уже тогда казались чудаковатыми.

— Приходит ко мне, — рассказывает эта женщина, — мама у меня тогда недавно умерла, ее икона над столом висела, а перед ней лампадка. Так он молча влез на стол, взял лампадку и ушел. Ну как это понимать?

«Милая ты моя, — думает в ответ духовная дочь о. Павла, рассказавшая мне этот эпизод, — ведь ты, наверно, никогда лампадку не зажигала после смерти мамы…»

«Они ведь не понимали, — добавляет она к своему рассказу, — а считали его дураком».

Между тем и в 30-е годы в Мологе Павел Груздев живет той же жизнью, что в Афанасьевской обители и монастырях Новгорода. «14 (27) сентября 1935 года был в Ростове, стоял Литургию в Успенском соборе и прикладывался и молился перед ракою святых мощей святителя Феодора, Ростовского чудотворца», — сохранилась запись в батюшкином дневнике. В каких еще храмах и обителях ярославского края успел побывать Павел Груздев перед тем, как страшная «безбожная пятилетка» уничтожила последние святыни — неизвестно, не сохранилось о том никаких записей и воспоминаний. Но то, что отец Павел, как никто другой, знал в деталях и подробностях не только всю историю ярославской епархии, но по именам почти всех иноков и инокинь древних ростовских, переславских, угличских монастырей — факт неоспоримый, его подтверждают все.

Что удивительно, но жизнь к 36-му году, по воспоминаниям мологжан, как будто стала налаживаться — или те последние годы перед затоплением кажутся особенно светлыми и безоблачными? После долгих послевоенных мытарств и голода, насильственной коллективизации и репрессий вдруг наступило непродолжительное спокойствие и сытость. Многие вспоминают мологский элеватор — «большущий, 12-этажный, зерно сваливали — пшеница крупная, как ягоды». Он был построен специально для хранения семян элитных луговых трав зональной селекционной станции и стоял на берегу реки Мологи.

Когда разрушали его перед затоплением, кто-то из Груздевых — или Александр Иванович, или Павел — взяли на память чугунную дверцу от печки. Сейчас эта дверца от мологского элеватора в доме Груздевых на ул. Крупской — тоже у печки. Даже мологскую тюрьму, которая была переполнена в 1918–19 и двадцатые годы — угрюмое трехэтажное здание на берегу Волги — переделали под общежитие. В городе открылись три техникума: педагогический, индустриальный и сельскохозяйственный. Подрастало поколение, родившееся уже после революции, в начале 20-х годов — парни и девушки заканчивали семь классов общеобразовательной школы и многие хотели учиться дальше. Та же сестренка Павла Груздева: «Нас у мамы четверо, мама в больнице работала. А как мне учиться хотелось! Все подружки после седьмого класса пошли в техникум, а мне мама сказала — надо детей растить. Ну вот, встали все на ноги, подросли — ну, думаю, теперь заживем! А тут переселение…»

«Жили слава Богу, — пишет отец Павел в «Родословной», — но вот началось грандиозное строительство Волгострой. Начислили нам 2111 рублей и — очищайте место!»

Беда грянула, как гром среди бела дня. После первоапрельского интервью с начальником Волгостроя Я. Д. Рапопортом не было ни каких-либо публикаций в газетах на эту тему, ни официальных разговоров, только слухи ползли тревожно по городу и окрестностям, но им никто не хотел верить. Событие, затрагивающее судьбы многих тысяч людей и целого края, подготовлялось тайно в каких-то высших инстанциях, на уровне канцелярских бумаг и телефонограмм — оттуда к людям не снисходили, зачем волновать общественность, когда всё уже решено?

«Осуществление проблемы Большой Волги ведет к соединению не только рек, но и морей, — читаем в интервью с Я. Д. Рапопортом. — Единой водной магистралью свяжутся Каспийское, Черное и Азовское моря с Волгой, Днепром и Доном. По этим водным путям пойдут огромные пароходы. Новые гидростанции дадут дешевую электроэнергию десяткам городов и сотням предприятий.

Но перестройка водных путей этим не исчерпывается. Соединяя реки и моря, руки большевиков добираются и до Северного Ледовитого океана. Беломорский канал, плюс расширенная Мариинская система, плюс канал Волга-Москва дадут возможность связать Белое море и Северный Ледовитый океан с южными морями. На пароходе из Архангельска можно будет легко проехать в Одессу. Это не фантазия, а действительность…

Часть этой проблемы уже практически разрешается на территории Ярославской области».

Волгу «улучшали» горячие головы еще в конце XIX — начале XX века. В 1910 году в Самаре проходило совещание ученых по вопросу создания крупной ГЭС на Самарской луке. На третий день совещания на трибуну поднялся управляющий графа Орлова-Давыдова и заявил: «Граф ни в коем случае не позволит выдвигать на своих исконных землях такие сумасшедшие проекты».

А епископ Самарский и Ставропольский Симеон адресовал путешествующему графу депешу: «На Ваших потомственных исконных владениях совместно с богоотступником инженером Кржижановским проектируют постройку плотины и большой электростанции. Явите милость своим прибытием сохранить Божий мир в Жигулевских владениях и разрушить крамолу в зачатии».

Сколько тогда смеялись над «отсталостью» Церкви передовые ученые…

Постановление Совнаркома и ЦК ВКП(б) о строительстве на Волге одновременно двух ГЭС, Рыбинской и Угличской, а также о создании специальной организации «Волгострой», на которую возлагалось это строительство, было принято еще 14 сентября 1935 года, но ни в центральной печати, ни в местных газетах опубликовано не было. Пресса хранила гробовое молчание и тогда, когда в небольшую деревеньку Переборы под Рыбинском приехали первые рабочие отряды, развернув строительство, — это было в том же сентябре 1935 года. Даже приезд «всероссийского старосты» М. И. Калинина на стройку в Переборах 20 июня 1936 г. газеты осветили очень скупо и никак не связали этот факт с предстоящим переселением. Поэтому к концу лета 1936 года, когда заканчивался навигационный сезон, а стало быть, никакого переселения — а оно могло состояться только путем сплава разобранных домов по реке — уже никак не могло быть, многие мологжане успокоенно вздохнули — беда отодвигалась и, Бог даст, надолго, а может быть, и навсегда.

«Помню, как буквально за несколько дней до отъезда из Мологи после летних каникул, — вспоминает мологжанин Н. Н. Блатов, — к бабушке, сидевшей на лавочке у ворот своего дома, подошла старушка-соседка:

— Александра Александровна, а я к вам с хорошей вестью. Ведь и не будут нас затоплять-то, слава Богу, в своем дому умереть придется.

— Дай те, Господи, Пресвятая Богородица, — облегченно ответила бабушка». Это было в конце августа 1936 года. А первого сентября мологжанам было объявлено о переселении. «Словно чудовищный, все разрушающей силы смерч пронесся над Мологой, — описывает эти события Ю. А. Нестеров в книге «Молога — память и боль». — Еще вчера, 31 августа, в последний день уходящего лета, люди спокойно ложились спать, не думая и не гадая, что наступающее завтра так неузнаваемо переиначит их судьбы. Всё смешалось, перепуталось и закружилось в кошмарном вихре».

4 сентября 1936 года мологжане в последний раз соберутся в своем знаменитом Манеже, где им будет объявлено от лица председателя горисполкома о том, что уже к первому ноября необходимо перевезти из Молоти 400 домов — т. е. по сути, полгорода. Из протокола «исторического пленума» жителей Мологи видно, как возмущались люди тем, что на их плечи взваливается буквально всё — разборка дома, транспортные расходы, необходимость ставить дом на новом месте, причем всё это в рекордно короткие сроки — в течение двух месяцев.

Жители Мологи: «За два месяца надо переселить полгорода. Прямо как в сказке. Ищите неизвестно где рабочих, транспорт, платите спекулятивные цены. На выданные вами деньги в крайнем случае можно разобрать дом, а вот поставить уже не на что».

Члены горсовета: «Ныть хватит, а нужно выполнять эти решения, и побыстрее. Надо спешить, а не вставлять палки в колеса. Пленум дает жесткие сроки переселения, и должен быть рассчитан не только каждый день, но и каждый час».

Жители: «Да как же так? В нашем доме вообще одни женщины. Простое ли это дело — своими силами перевезти дом? Ведь мы живые люди. До замерзания реки совсем пустяки остались. Переселение нужно начинать весной, а сейчас если даже и дома сплавим и на новом месте, паче чаяния, поставим, жить в них все равно нельзя — сырые они будут стоять до следующего лета. Мы-то ведь люди все- таки, не собаки».

Члены горсовета: «Вон Кимры сломали, перевезли, и никто не замерз. Строили Беломорканал, и опять никто не замерз. Все делалось аккуратно, планово, и люди были, не в пример нам, организованные.

Мы собрались здесь не решения правительства отменять, а обсудить, как лучше всё выполнить. У нас в стране над человеком не издеваются, потому что человек — наша главная ценность».

Официальные отчеты и документы показывают, с каким цинизмом начиналось это великое переселение, растянувшееся на долгих четыре года. Дошла очередь и до жителей Кулиги. В деревне Большой Борок к тому времени оставалось около 30 домов. Семейство Нориновых — очень богомольная, крепкая, дружная семья — недавно возвели большой пятистенок. Хозяин уперся, заявил:

— Ни за что не поеду никуда, и все!

Их выселили силой. А делали так — приходят, залазят на крышу и ломают трубу, живи как хочешь.

«До сих пор слезы текут, — вспоминает землячка Груздевых Мария Васильевна. — У нас место какое было: утром встанешь — сосны, елки, солнца не видать. Лежишь на боку и ягоды собираешь. Золотое дно. А как выселяли! Хоть бы возили, помогали — нет, всё сами. Мама после переселения вскоре умерла — на 52-м году жизни, а папа на 53-м. Вот как далось нам это переселение! Надорвались. Надо же было столько человек выжить!»

«Перед переселением все уволились, никто нигде не работал, — вспоминает другая жительница Большого Борка. — У нас по деревне ходили, дома проверяли — какой пригоден, какой нет к перевозке — и плотами по Волге спускали. Матушка моя! Мы последнюю зиму 39–40 годов жили на квартире. В мае был последний пароход. Со слезами уезжали. А сюда приехали (в Тутаев) — я ни на кого глядеть не могла, лежала на постели целыми днями, отвернувшись к стене. Ну а потом… работать надо. Выгнали нас и забыли».

Бабушка Груздевых Марья Фоминишна не пережила переселения. К ним тоже пришли, угрожали:

— Хотите — дом разбирайте, не хотите — сожжем. Переезжайте куда вам надо, хоть в Москву!

Александр Иванович выбрал Тутаев. Говорит Павлуше:

— Давай, сынушка, дом ломать.

Помощник-то один был. Залез Павел на крышу, стал трубу разбирать. Бабушка выскочила из дома, давай ругаться:

— Ах ты, такой-сякой, хулиган, да ты почто наш дом ломаешь!

Тут случился у Марьи Фоминишны инсульт, и она умерла. Похоронили ее на мологском кладбище. А сами — делать нечего — дом разобрали с отцом, всю семью перевезли.

Мологжане переселялись кто в Рыбинск, кто в Тутаев — ближайшие вниз по течению Волги города.

Рыбинским властям явно не хотелось взваливать себе на шею заботы о переселенцах, поэтому семьи мологжан были брошены на произвол судьбы, каждый выживал кто как мог. На мологжан свалились проблемы, где брать питьевую воду (за ней ходили на Волгу или в деревню Лосево за полтора километра), чем кормить семью. Коров перегоняли из Мологи своим ходом, многие из них пали. Глинистая почва огородов не хотела давать урожай. Мологжане на чем свет стоит костерили «безбожную Рыбну», как прозвали они Рыбинск — «город будущего», да и то правда: к 1937 году в Рыбинске оставалась действующей только одна-единственная церковь — Георгиевская за железнодорожным вокзалом, все другие были уничтожены или разорены.

Многие мологжане именно по этой причине предпочли Тутаев, как сказала Мария Васильевна: «В Рыбинск приехали — нет, не то… А здесь церкви, песок…» Те, кто бывал на левом берегу Тутаева, бывшего городка Романова, помнят великолепие старинных его храмов — Казанского, Покровского, Архангельского, Леонтьевского, тихую провинциальную красоту его набережной, обсаженной вековыми липами, его холмов и улочек… Сюда и переплавили по Волге свои дома многие жители Большого Борка. «Решили перебраться в г. Тутаев и перевезти свои избы: 1-ый — Усанов Павел Федорыч. 2-ой — Груздев Александр Иваныч. 3. Бабушкин Алексей Иваныч. 4. Петров Василий Андреич. 5. Бабушкина Катерина Михайловна. 6. Кузнецова Александра Ивановна», — перечисляет о. Павел в «Родословной»,

Частенько вспоминал батюшка, как плыли они на плоту по Волге. Из бревен родного дома сколотили плот, впереди поставили икону Николая Чудотворца. Погрузили немудреный скарб, сами сели и — с Богом! От Рыбинска туман опустился — это было раннее утро — не видно, куда плыть. А на пути у них — Горелая Гряда — очень опасное место. Плывут, только в колокольцо бьют: «Блям, блям, блям». А рядом пароход: «У-у-у…» — гудок подал. Капитан им кричит:

— Мужики, ведь это Горелая Гряда!

Отец-то, Алeксандр Иванoвич, говорит:

— А мы же не знаем.

— Ну, — отвечает капитан, — ты или хороший лоцман, или вам сила свыше помогла.

Взошло солнце, а плот их, оказывается, развернуло так, что они плыли боком.

Потом где-то на мель сели. Отец говорит:

— Ну, сынушка, давай беспортошницу хлебать.

А Павел:

— Как это?

— Да вот так, полезли в воду!

Столкнули плот, поплыли дальше.

Доплыли до Тутаева, причалили к левому берегу.

«Я, — рассказывал о. Павел, — как упал на берег, так и уснул, а ноги в воде».

Была у них гужевая артель, у переселенцев — поставили свои дома на самой дальней улице имени Крупской. И сейчас они стоят, эти дома — целая улица переселенцев. А на дальней стороне левобережья жили староверы, люди замкнутые, к пришельцам относились недружелюбно. Сразу все колодцы позапирали на замки. Про мологжан сложили частушку:

Молога пьяная гуляет,

в кармане молоток.

Терпели мологжане, терпели, а воды надо — и скотину поить, и самим пить. Один Борковский выдумщик и говорит: «Завтра же откроют все колодцы». Взял ночью да и навалил, постарался, на крышку колодца. Ну, те посмотрели, делать нечего: «Вы уж пользуйтесь». Так и жили. Со временем свой колодец выкопали.

Не один и не два года тянулись по рекам Волге, Мологе и Шексне печальные плоты мологских переселенцев. На плотах — домашняя утварь, скотина, шалаши… Медленно пустела древняя Мологская страна. В зону затопления попадали исторические села Боронишино, Горькая Соль, Станово, Иловна, Борисоглеб, Яна, Наволок, Шуморово, а также шекснинские села: Всехсвятское, Покровское, Никольское, Княжич-Городок, Красное, Копорье, Ягорба и другие со своими знаменитыми церквями и погостами; три древних монастыря — Афанасьевский, Леушинский, Иоанно-Предтеченский женский монастырь и Югская Дорофеева пустынь, частично подтоплялись города Калязин, Углич, Мышкин, Брейтово, Весьегонск и Пошехонье, уходила на дно рукотворного моря Молога…

На затапливаемых землях располагались 408 колхозов, 46 сельских больниц, 224 школы, 258 предприятий местной промышленности. Общее число переселенцев составляло 130 тысяч человек!

Зона затопления, площадь которой была ни много ни мало пять тысяч квадратных километров, в конце тридцатых годов действительно была зоной — здесь работали, жили и умирали те самые «враги народа», на костях которых были построены все великие стройки сталинского времени. Они вырубали леса — хвойные, дубовые, смешанные, реконструировали железнодорожные пути и автодороги, а также пять железнодорожных мостов через Волгу, Шексну и Суду, вывозили древесину, разбирали строения, взрывали кирпичные здания и сооружения — так подготавливалось ложе будущего водохранилища.

На левом берегу Мологи и ее притоках располагались самые северные по широте дубовые леса — знаменитые рощи дуба (как не вспомнить тут «Сказание о Китеж- граде»!) — они занимали площадь в две тысячи гектаров. Дубы были уничтожены под корень, но вывезти успели только часть.

Сейчас, более полувека спустя, когда Рыбинское водохранилище обмелело так, что многие территории вышли на поверхность — в том числе и сам город Молога, а точнее то, что от него осталось — камни, руины, кладбищенские надгробия и кресты — видно, как поспешно и бездумно велась подготовка к затоплению.

«Поразило обилие затопленных лесов, — рассказывает директор Музея Мологского края Н. М. Алексеев, непременный участник всех мологских экспедиций. — Отступившее море открыло эти страшные картины гниющих завалов, лесных могильников на огромных пространствах. В самой Мологе осталось огромное количество ценного стройматериала, металлоконструкций, машин, их остатков — это в стране, которой, как воздух, нужен был металл!»

Некоторые из мологжан еще помнят, как взрывали Богоявленский собор — кладка была сделана на совесть, так что динамит никак не мог одолеть этих крепких стен. Говорят, что в шурфы у основания храма было положено достаточно много взрывчатки, но когда по бикфордову шнуру огонь подошел к этой адской смеси, заложенной под собор, и раздался мощный взрыв — все здание собора приподнялось на воздух, а потом невредимым опустилось на прежнее место.

Многие храмы так и не смогли взорвать — они уходили под воду с крестами на куполах и колокольнями, с зияющими глазницами окон, и стояли, несломленные, пока время и вода не подтачивали их древних стен — тогда храм постепенно падал, разваливаясь на обломки, а вода довершала свое дело, обкатывая их. Так погибал Мологский Афанасьевский монастырь, последними насельниками которого были заключенные Волголага — в 1938–41 годах монастырь служил для них тюрьмой и жилищем…

Из соседних районов приезжали еще жители в мологские леса за брусникой, ночевали в пустых деревнях и страшно боялись строителей-зеков, как их называли — «тюремщиков». Вряд ли стоило их бояться. Один из бывших «волгостроевцев» рассказывал:

«Грамотные сидели люди, но такие скорей и погибали. Не могли перебороть несправедливость. Кормили плохо. Сколько их, бедных, схоронили здесь. До сотни в день гибло».

Так рабским трудом заключенных Волгостроя НКВД СССР возводилась Рыбинская ГЭС и готовилось дно Рыбинского моря. 20 декабря 1940 года был официально упразднен город Молога — Указом Президиума Верховного Совета РСФСР, «в связи с предстоящим затоплением в районе строительства Рыбинского гидроузла».

А 13 апреля 1941 года на Рыбинской ГЭС в Переборах был забетонирован последний пролет плотины, «и паводковые воды Волги, Мологи, Шексны, встретив на своем пути непреодолимую преграду, начали заливать русла, разливаться на пойму, затопляя Молого- Шекснинское междуречье…»

«Лесные птицы и звери шаг за шагом отступают на более высокие места и бугры, — писала газета «Большая Волга» в репортаже «На Рыбинском море» от 19 мая 1941 года. — Но вода с флангов и тыла обходит беглецов. Мыши, ежи, горностаи, лисы, зайцы и даже лоси согнаны водой на вершины бугров и пытаются спастись вплавь или на оставшихся от рубки леса плавающих бревнах, вершинах и ветвях.

Многие лесные великаны-лоси не раз попадали в весенний паводок и разлив Мологи и Шексны и обычно благополучно доплывали до берегов или останавливались на мелких местах до спада полых вод. Но сейчас звери не могут преодолеть небывалого, по размерам залитой площади, наводнения.

Много лосей, прекратив попытки уйти вплавь, стоят по брюхо в воде на более мелких местах и напрасно ждут обычного спада воды. Некоторые из зверей спасаются на приготовленных к сплаву плотах и гонках, живя по нескольку недель. Голодные лоси объели всю кору с бревен плотов и, сознавая безвыходность своего положения, подпускают людей на лодках на 10–15 шагов…»

Печальная картина библейского потопа — но зрелище не столь величественное, сколь жалкое. Не месяцы, а годы наполнялась водой огромная территория. Долгое время она представляла собой довольно некрасивую лужу, из которой тут и там торчали остатки строений, не срубленные деревья и кустарники. Только в 1955 году Рыбинская и Угличская ГЭС были сданы в эксплуатацию. Все это время здесь оставался Волголаг, и сотни тысяч заключенных продолжали трудиться на благо коммунизма, выполняя «великий сталинский план преобразования природы».

По свидетельству бывшего начальника оперативного отдела Волголага, ныне покойного Николая Ивановича Буракова, были периоды, когда в Волголаге содержалось до 870 тысяч заключенных[2]. «Нескончаемая вереница бараков, наспех слепленных из глины, горбыля и дранки, высилась над Верхней Волгой, как незыблемая каменная стена», — вспоминал один из узников Волголага Ким Васильевич Катунин. Он попал сюда прямо с фронта — а было ему 18 лет, этому младшему командиру Красной Армии, когда по доносу одного из своих боевых товарищей дали ему 8 лет лагерей и 3 года ссылки за случайно сказанную фразу. Это был 1944 год. Катунин попал в Волголаг, когда уже три года наполнялась водой огромная чаша Молого-Шекснинского междуречья — «наполнялась, но сам город еще не был затоплен. Он продолжал биться в своих предсмертных муках, представляя собой огромную территорию со многими озерами, мысами, островами, полуостровами и заводями».

Молога ушла под воду только в 1947 году. А пока отряды заключенных наведывались в полузатопленный город, бывал там и Катунин. Одно из его лагерных стихотворений помечено — «Молога, 1944 год»:

Скоро ли тюремные подушки

Кончу мять невинной головой?

Вспомнил я, у нашей деревушки

Ель стояла, словно часовой.

Подзабыл, кому она мешала,

Топором ель тяпнули со зла.

Падая, сердечная, стонала,

И слезой текла по ней смола.

Это стихотворение, написанное в тех местах, где стояла когда-то деревенька Большой Борок, выражает и судьбу Павла Груздева — это словно о нем, в 44-м году тоже отбывающем лагерный срок — только не в Волголаге, а в Вятлаге, на Урале…

Где же обещанные сказочные богатства и «счастье потомкам»? Вот выдержки из областных газет начала 90-х:

«Угличское и Рыбинское водохранилища положили начало превращению великой русской реки в цепь слабопроточных грязных отстойников. В результате в десятки раз снизилось самоочищение волжских вод, а плотины закрыли пути миграции осетровых рыб… За последующие годы число затопленных и подтопленных городов и поселков на Волге и ее притоках выросло до 96, и около 2500 сел и деревень прекратили свое существование из-за искусственных морей».

«Да, бороздят сегодня Рыбинское море огромные корабли, но особого приволья им нет, ибо треть моря составляет мелководье с глубиной менее 2 метров. Во много раз стало меньше рыбы, чем в любом естественном водоеме таких же размеров. Да и откуда ей быть, рыбе, если путь с низовьев Волги перекрыт плотинами, а море живет, подчиняясь ритму энергосистемы, и в угоду ему то и дело понижает уровень воды, обнажая нерестилища. А сама Рыбинская ГЭС? Она дает столько электроэнергии, что ее едва хватает для сравнительно небольшого города. Водохранилище, поглотив знаменитые мологские заливные луга и дубравы, продолжает наступление на сушу, подтачивая берега… Сама Волга являет собой сегодня практически антисанитарный водоем».

«Создав в главном кровеносном русле русской равнины тромбофлебит, мы неизбежно должны были получить кару Природы…»

«Чем аукнутся в недалеком будущем последствия грандиозного проекта, великого разлада с природой? Этого никто не знает, ибо нет серьезных исследований, прогнозов, а значит, и развитие огромного края планируется вслепую. Взять хотя бы сельское хозяйство, ставшее заложником у гигантского болота и той же величины холодильника «полезной» площадью более четырех с половиной тысяч квадратных километров».

Есть и другие мнения, считающие, что без Рыбинской ГЭС «этот край до сих пор находился бы во тьме».

«Конечно, электроэнергетическая мощность Рыбинской ГЭС несравнима с мощностью нескольких десятков ветряных и водяных мельниц, маслобоен и лесопилок Молого-Шекснинского междуречья, — можно возразить на это. — И все-таки ученые подсчитали мощности сотен тысяч экологически чистых двигателей того периода по всей стране с учетом оснащения их генераторами и пришли к выводу, что их мощность в три-четыре раза превысила бы мощность всего каскада волжских ГЭС».

Как тут не вспомнить знаменитое ленинское: «Коммунизм — это советская власть плюс электрификация всей страны». Что такое Советская власть и что такое электрификация — о том молчат навечно забетонированные в плотинах и дамбах Рыбинской ГЭС останки узников Волголага.

«Но где же всё это было и когда? — восклицает автор очерка «День памяти Мологи» Ю.А. Нестеров. — Не во времена ли эпидемий чумы и холеры, не в древнем ли Вавилоне и не на строительстве ли египетских пирамид? Нет, шла середина XX века, и всё происходило у нас, в первой в мире социалистической стране…»

То, что исподволь ощущается в мологской трагедии, отец Павел сформулировал очень точно, назвав большевиков «варварами XX века».

Затопление Молоти отец Павел считал преступлением.

В начале 90-х годов, когда в Рыбинске в бывшей часовне Мологского Афанасьевского женского монастыря — единственном сохранившемся кусочке Мологской страны — решили организовать Музей Мологи, отец Павел оказал большую помощь сотрудникам музея. Батюшку привезли в Садовый переулок, где расположена часовня, и он, почти совсем уже слепой, показал, где находилась копия чудотворной Тихвинской иконы, как располагалось другое убранство, где были кельи для монахинь, какие хозяйственные постройки стояли во дворе — ведь он, будучи послушником Афанасьевской обители, частенько приезжал с сестрами в Рыбинск на базар, останавливаясь на монастырском подворье. Перечислил по памяти всех игумений Мологского Афанасьевского монастыря и подарил музею большую фотографию, где на фоне двухэтажного монастырского корпуса стоят все насельницы и насельники обители — год 1916–1917-й.

— А вот это, — показал пальцем батюшка в левый нижний угол фотографии, где среди других детей стоял маленький светлоголовый мальчуган в картузе и белой, подпоясанной ремешком, рубашке, — это я!

С каждым годом все больше мелеет Рыбинское море, все чаще выходит из воды древняя разрушенная Молога. Сначала бывшие мологжане, да и просто любопытные, отправлялись к месту упокоения города на лодках, желая «побродить» по его затопленным улицам. С открытием Мологского музея и созданием в Рыбинске «Землячества мологжан» экспедиции к Мологе приняли регулярный исследовательский характер. Участники экспедиций открыли даже сухопутную дорогу к затопленному городу — четырнадцать километров по суше от деревни Дуброво Некоузского района до Мологи.

В 1993 году вышел на короткое время из воды Мологский Афанасьевский монастырь — точнее то, что от него осталось… И сейчас, поздней осенью, когда пишутся эти строки, я узнала от участников последней октябрьской экспедиции, что древняя обитель святителей Афанасия и Кирилла вышла из воды во второй раз — лето 99-го было жарким… И хотя остались от древнего монастыря лишь обкатанные морем камни, кресты и витые чугунные решетки, кажется, вот-вот поплывет над печальным этим местом колокольный звон в память о сокровенном граде…

«И невидим будет Большой Китеж вплоть до пришествия Христова, что и в прежние времена бывало, как свидетельствуют жития святых отцов… Как песка морского невозможно исчесть, так и невозможно все описать», — повествует «Легенда о граде Китеже».

«А хотящему идти в таковое место святое, никакого помысла не иметь лукавого и развращенного… Крепко блюдись мыслей злых, стремящихся отлучить от места того. И не помышляй о том да о сем. Такого человека направит Господь на путь спасения. Или извещение придет ему из града того или из монастыря того, что сокрыты оба, град и монастырь», — читаем в другом произведении Древней Руси, которое называется «Повесть и взыскание о граде сокровенном Китеже».

Взыскание — слово старославянское, от глагола «искать». Не просто Божьего града ищет человек — не сокрытого Китежа, не затопленной Мологи — ищет он пути спасения, взыскует самого Господа Бога. А посему — «если какой человек обещается истинно идти в него, а не ложно… и согласен многие скорби претерпеть и даже смертию умереть, знай, что спасет Бог такового, что каждый шаг его будет известен и записан ангелом.

Если же пойдет и сомневаться начнет… то таковому закроет Господь град. И покажется он ему лесом или пустым местом. И ничего таковой не получит, но только труд его всуе будет…

И поношение ему будет за это от Бога… за то, что над таковым святым местом надругался, над чудом, явившимся под конец века нашего: стал невидим град подобно тому, как и в прежние времена было много монастырей, сделавшихся невидимыми…»

Глава VII. «Когда нас вели на расстрел…»

Старинный приволжский городок Романов, объединенный в царствование Александра I с еще более древним Борисоглебском, что на противоположном берегу Волги, в единый уездный город Романово-Борисоглебск (1822), после революции и гражданской войны был спешно переименован в Тутаев.

Видимо, новоявленные власти так торопились вычеркнуть из памяти народной даже само упоминание романовской фамилии, что не нашли ничего лучшего, чем присвоить городу имя погибшего от случайной пули в здешних местах красноармейца Ильи Тутаева.

Героя Советского Союза из него, правда, не получилось, о самом красноармейце вскоре позабыли, а вот простецкая — тутаевская — его фамилия прилепилась к городу прочно, так что когда в начале 90-х годов провели среди жителей опрос — вернуть или нет городу его историческое название Романово-Борисоглебск — большинство горожан высказалось за то, чтобы остаться тутаевцами.

Хотя Романовым городок назван был не в честь царской династии, а по имени своего основателя — князя Романа Васильевича, правнука св. Феодора Черного, который, будучи на княжении в Угличе, заложил в 1345 году на высоком берегу Волги, напротив Борисоглебской стороны, соборную церковь Воздвижения Креста, выстроил крепость и, довольный сооружением, дал городу свое имя.

Впоследствии Романов переходил из рук в руки; по прихоти царя Ивана Грозного был даже отдан татарским мурзам, которые басурманили здесь почти полвека, пока избранный на царство молодой Михаил Романов Указом 1614 года не установил в городе царского воеводу, отобрав у татар всякую самостоятельность.

Окончательный удар по романовским мурзам нанесла императрица Елизавета Петровна, выселив их в Кострому (1760), где они образовали Татарскую слободу.

По причине ли отсутствия крепкой княжеской власти или же долговременного владычества татар, ничем не объяснимого, но жителей Романова стал отличать со временем достаточно тяжелый характер: словно не успев укорениться в истоках православной отеческой веры, романовцы на протяжении столетий кидаются из одной крайности в другую. Чем объясняется их холодность по отношению к чудесно обретенному образу Казанской Божьей Матери, явленному некоему Герасиму, родом из Романова (1588), с повелением построить для сей иконы храм — «и где будет стоять икона та, там будет обитель великая во славу и похвалу имени Ея?» Романовцы и не подумали исполнить это повеление, несмотря на многие чудеса, исходящие от Казанской Богоматери.

Когда же в 1609 году икона оказалась в Ярославле и спасла город от поляков — в ознаменование этого и была создана обитель Казанской Божией Матери в Ярославле — романовцы не преминули обратиться с челобитной к царю Василию Шуйскому, чтобы им вернули святыню, с которой они так небрежно в свое время обошлись. Патриарх Гермоген справедливо рассудил, что достаточно будет для романовцев и копии с чудотворного образа — его поместили в деревянную Никольскую (Преображенскую) церковь, а в 1758 году здесь же, на берегу Волги, выстроили каменный 5-престольный Казанский храм.

Реформы Патриарха Никона упали на романовскую землю, словно искры на сухие поленья: раскол заполыхал так — и не в образном, а в самом прямом смысле — что «огненная смерть» поглотила тысячи людей, предавших себя самосожжению.

Пошехонский и Романовский уезды держали первое место по числу добровольных смертников, так что, как повествует современник, «весь Романов в огонь и в воду был готов». Лишь трудами и молитвами святителя Димитрия Ростовского было остановлено это массовое безумие, и «развивающийся пламень по скитам водою покаяния погашен», как поется в одной из церковных песен о святителе Димитрии.

Кто бы мог подумать, глядя на возвышенную умиротворенную красоту романовских церквей — в основном все это каменные постройки второй половины XVII–XVIII веков — какая многомятежная история скрывается за этой красотой! Когда семья Груздевых вместе с другими мологскими переселенцами обосновалась на левом берегу Тутаева, из восьми романовских церквей оставалось уже шесть — Воскресенская на берегу Волги и Спасская на центральной площади им. Ленина были уничтожены, — но по сравнению с «безбожной Рыбной» Тутаев еще радовал и взор, и сердце.

И хотя бывшие романовцы, а ныне тутаевцы, встретили мологжан негостеприимно, поселив их на задворки города и заперев все колодцы на замки, мологские изгнанники сумели обжиться — здесь, на южной окраине города, на улице Крупской, возникло своеобразное землячество мологжан — борковцев: Груздевы, Усановы, Бабушкины, Кузнецовы, не менее полутора десятка домов.

Александр Иванович, тятя, уехал работать на Красный Профинтерн — он устроился по специальности в контору «Заготскот» — в помощники взял себе старшего, Павлушу. Их заработком, а также тем, что давал небольшой огород (держали и кое-какую скотину, конечно), и жила семья.

Романовская окраина, где поселились мологжане, исстари носила название «Леонтьевки» — здесь, ниже к Волге и ручью, стояли когда-то две деревянные Леонтьевские церкви. Одна из них, холодная, в честь Вознесения Господня, сгорела до 1743 года, а другая теплая, Пятницкая (т. е. с приделом в честь св. мц. Параскевы Пятницы) существовала до постройки нынешнего каменного храма в 1745 году (по другим сведениям — в 1795 г.), а затем по ветхости была уничтожена.

Пятницкие храмы были излюбленными в старину — в Ярославле, например, их не один, а два. А в Романове храмовая икона Параскевы Пятницы, очень древнего письма, прославилась тем, что в 1609 году ослепила ворвавшихся в храм поляков. Из древней Леонтьевской церкви сохранился храмовый образ святителя Леонтия Ростовского и преподобного Сергия Радонежского с изображением над ними Пресвятой Троицы, «старинной монастырской кисти», до революции образ был облачен в жемчужную ризу.

К Леонтьевскому храму от окраинной улицы Крупской ведет несколько улиц — последняя из них, тоже окраинная, до сих пор носит название Леонтьевской: западный конец ее выводит к храму, а восточный — к Леонтьевскому кладбищу. В конце 30-х годов в Леонтьевском храме служил иеромонах Николай (Воропанов), который в те годы стал духовником Павла Груздева.

Воспитанный в Мологском Афанасьевском монастыре, а после паломничавший в обителях Новгорода, Павел Груздев, конечно, не мог жить без Церкви — вся его внутренняя сущность, весь строй души были глубоко церковными, причем той веками проверенной православной закваски, того старорусского православия, которое на дух не принимало никакого обновленчества. Да и что такое то явление в церковной жизни России 20–30-х годов, которому дали термин «обновленчество», чтобы за нейтральным, этаким невинным политическим словцом скрыть сущность происходящего в Церкви раскола? Это не что иное, как попытка самозванной большевистской власти овладеть управлением Церкви изнутри, т. е. с помощью живоцерковников-обновленцев создать такой церковный аппарат, который, по меткому выражению Солженицына, «лишь одно ухо наставлял бы к небу, а другое к Лубянке»,

Беспощадно убирались с дороги те служители Церкви, которые препятствовали этому — начиная с Патриарха Тихона, и продвигались на архиерейские кафедры и в Священный Синод личности ничем не примечательные, но покорные властям, а главное — всегда очень хорошо управляемые.

Когда о. Николай (Воропанов) и Павел Александрович Груздев были арестованы в числе других тринадцати человек как «церковно-монархическая организация», им было предъявлено обвинение в «антисоветских сборищах» этой организации, названной «Истинно-Православная Церковь» и действовавшей под руководством архиепископа Варлаама (Ряшенцева).

Обвинение было нешуточным и включало в себя сразу два пункта «великой и могучей» 58-й статьи: пункт 10 — «Пропаганда или агитация, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению Советской власти… а равно и распространение, или изготовление, или хранение литературы того же содержания», и пункт 11, который отягощал предыдущее тем, что преступники действовали организационно. Преступлением в данном случае была вера, и у этой веры явственно видны духовные истоки и духовные предшественники.

Чтобы понять истинные причины и корни происходящих событий, необходимо вернуться к переломному 1918-му и последующим 20-м годам — к тем архипастырям церковным, кого так хорошо знал, чтил и любил отец Павел.

Прежде всего это Патриарх Тихон, благословивший восьмилетнего Павёлку Груздева в том же 1918-м году на иноческий путь: в Ярославле гремят взрывы, в Рыбинском и Мологском уездах крестьянские восстания, гибнет Отечество, рушится вера, а здесь, в святой Мологской обители Афанасия и Кирилла, в бревенчатой монастырской бане, недавно избранный Духовным Главой Отечества первый (после 200-летнего перерыва) русский Патриарх моется с деревенским мальчуганом и провидит в нем истинного инока, великого подвижника православия!

Нет, не молчал Патриарх Тихон, когда распинали Святую Русь — его послания народным комиссарам, священству и пастве, не взятые типографиями, печатались на машинках, переписывались от руки; за распространение патриарших воззваний 11 человек из 17 подсудимых на Московском церковном процессе 7 мая 1922 года были приговорены к расстрелу. Не дрогнул голос Патриарха Тихона, когда его, вызванного в качестве свидетеля на этот судебный процесс, спросили напрямик:

— Вы считаете действия Советской власти неправильными?

И он ответил:

— Да.

После суда святитель Тихон был арестован и заточен в Донской монастырь, а через две недели в Петрограде арестовали митрополита Вениамина. Среди бумаг о. Павла сохранился снимок: Святейший Патриарх Тихон и митрополит Петроградский Вениамин рядом, в полном церковном облачении — оба святителя впервые со времен древнего Новгорода были избраны (а не назначены) на свои высокие кафедры весной 1917 года, оба были чрезвычайно популярны в народе, оба приняли мученическую кончину, и оба ныне канонизированы.

«Святейший Патриарх Тихон помер в больнице 25 марта 1925 года в 12 часов ночи, — записано в синодике о. Павла. — Любимый келейник Святейшего Яков Полозов мученически скончался в Московском Донском монастыре 9 декабря 1923 г. в 8 часов вечера (при покушении на Патриарха он прикрыл его своей грудью, получив пулю, предназначенную для Тихона. — Прим. Авт.). У Святейшего был еще преданный ему келейник из мирских, которого Святейший звал ласкательным именем — Костя».

В другой тетради есть вклеенная фотография владыки Тихона, рядом с которой подпись рукой о. Павла: «Высокопреосвященнейший Тихон. Царство Твое небесное, усердный труженик на ниве Христовой. Помер 25 марта 1925 года. Похоронен в Москве в церкви Донского монастыря».

События 1918 года словно разделили единый общецерковный поток на два русла: все наносное, случайное, сорное — карьеристы в рясах, «революционеры от алтаря», — ушли в обновленчество, заключили союз с новой властью, имена их по большей части стерты историей… Но — «когда рушится вера, тогда-то и есть подлинно-верующие» — Русская Православная Церковь XX столетия в лице не только высших своих иерархов, но простых священников, иноков и мирян, как мужчин, так и женщин, показала всему миру, что есть настоящая Церковь Христова, готовая идти путем распятого Христа. На этот крестный путь вступили тысячи верующих и взошли на свою Голгофу…

Только в России и только на Соловецких островах есть Голгофская гора, на которой стоит Голгофско-Распятский скит — это название не встречается больше нигде в мире. Рукопись Соловецкого патерика повествует, что здесь 18 июня 1712 года явилась иеромонаху Иову во время ночной молитвы сама Божия Матерь в небесной славе и сказала: «Сия гора отселе будет называться Голгофою, и на ней устроится церковь и Распятский скит. И убелится она страданиями неисчислимыми…»

Когда в 1923 году на Соловках сосредоточили Северные Лагеря Особого Назначения (СЛОН), тогда-то и сбылось предсказание о страданиях Голгофских… Сюда приносили умирающих от голода и непосильного труда заключенных, а потом сбрасывали вниз с Голгофской Горы. К 1930 году на Соловках было уже около 50 тысяч заключенных, в том числе подростков до 16 лет. От Соловецкой Голгофы родилась в 20–30 годы вся система сталинских лагерей — БелБалтлаг, Волголаг, СевДвинлаг, СевУраллаг, Печорлаг, Вятлаг… «Да соловецкие чудотворцы! Да Матерь Божия!» — призывал в трудные минуты о. Павел.

Переселившись из отдаленной Мологи в Тутаев, ближе к центру, Павел Груздев оказался вовлеченным в события, начало которых происходило в Ярославле и Тутаеве в 20-х годах. В городе еще рассказывали о том, как гэпэушники водили по улицам связанного епископа Романовского Вениамина (Воскресенского) — на поругание, с наполовину выбритой головой… В 1927 году епископ Вениамин был сослан в Казахстан и мученически скончался 5 октября 1932 г…

Епископ Вениамин был в числе ближайших сподвижников митрополита Ярославского Агафангела (Преображенского), на того и другого был написан в 1922 г. донос в Ярославское ГПУ, который послужил формальной причиной ареста обоих иерархов. Митрополита Ярославского Агафангела отец Павел глубоко почитал всю свою жизнь: он помнил его еще с детских лет, когда владыка Агафангел, объезжая Ярославскую епархию, наведывался в самые отдаленные ее уголки, в т. ч. Мологский Афанасьевский женский монастырь, Югскую Дорофееву пустынь — владыку Агафангела настолько везде любили, что, рассказывают, бежали за его пароходом, отплывающим от Мышкина или Мологи… Часто повторял имя Агафангела отец Павел, бережно хранил его фотографию и машинописную рукопись (самиздат) «Последние дни жизни, смерть и погребение высокопреосвященного Ярославского митрополита Агафангела».

В этой рукописи, сделанной «рукою иеродиакона Филарета, в схиме — схи-иеродиакона Василия, который подвизался в нашем Спасском монастыре и служил с Высокопреосвященным митрополитом Агафангелом при его службах в монастыре», содержится и речь, сказанная перед погребением владыки архиепископом Варлаамом (Рященцевым), по делу которого и был арестован Павел Груздев в числе других 13-ти человек в мае 1941 года.

Долгие десятилетия находилось под запретом имя митрополита Агафангела, а могила его в склепе Леонтьевской церкви Ярославля была засыпана мусором — здесь устроили место свалки… Отец Павел был один из немногих, кто хранил память о владыке Агафангеле, и являлся, по сути, прямым его духовным наследником, что доказывает даже сам факт его ареста по делу воспреемника митрополита Агафангела — архиепископа Варлаама (Ряшенцева). Эта связь явственно видна при знакомстве с архивом владыки Агафангела.

Архивные документы до недавнего времени хранились в сундучке у племянницы митрополита Агафангела — Алевтины Владимировны Преображенской, которая в 1923 году разделила с владыкой его ссылку в Нарымский край и была при нем сестрой милосердия до последнего его смертного часа, она и сохранила тайну архива владыки Агафангела и умерла 27 апреля 1994 года, не сказав ни слова об архиве ни своей дочери, ни внуку.

Дочь ее, Елена Ивановна Дедюрова, лишь после смерти матери обнаружила дома таинственный сундучок с архивными документами. Имена архиепископа Варлаама (Ряшенцева), епископа Вениамина (Воскресенского), архимандрита Григория (Алексеева) с Толги, вычитанные мною в дневнике племянницы митрополита Агафангела А.В. Преображенской, соединились с воспоминаниями архимандрита Павла и архивно-следственными документами в единое целое, во главе которого встала величественная фигура владыки Агафангела.

12 ноября минувшего 1998 г. в Ярославле произошло событие, которое по-новому осветило трагическую церковную историю 20-х годов. Из склепа Леонтьевской церкви были подняты с целью научного освидетельствования останки митрополита Агафангела и найдены нетленными. При эксгумации присутствовали комиссия из Ярославской медакадемии в составе 4-х человек, иеромонах Дамаскин (автор жизнеописания митрополита Агафангела), духовенство из Москвы и Ярославля.

— Подняли мраморную плиту, — рассказывает один из свидетелей эксгумации. — Под ней оказалась вода. Дубовый гроб, в котором погребли владыку, не сохранился. Останки извлекали прямо из воды и грязи.

Позднее в «Акте освидетельствования» судмедэксперты напишут заключение: «Костные останки митрополита Агафангела полностью сохранены». По одному из признаков — заболеванию суставов, которым страдал покойный, — будет подтверждена принадлежность данных останков митрополиту Агафангелу. Частично сохранилось даже митрополичье облачение — панагия, крест, митра, четки, металлическая обложка старинного Евангелия, которое кладут по обычаю в руки почившего священнослужителя.

Обретение мощей митрополита Агафангела — сгнил дубовый гроб, а останки святителя не подверглись гниению и разрушению; готовящаяся его канонизация, т. е. причисление к лику святых, — всё это говорит о том, что Ярославль был неким средоточием духовной жизни тех лет и, находясь на острие событий, сыграл очень важную роль в истории Церкви и Отечества — роль, значение которой до сих пор не осмыслено по-настоящему, и подтверждение святости владыки Агафангела сейчас, в конце столетия, как бы подталкивает еще раз задуматься над тем, что же действительно произошло в 20-е годы…

Все жизнь митрополита Агафангела открыта, как на ладони. В миру — Александр Лаврентьевич Преображенский, родом из с. Мочилы Тульской губернии, сын сельского священника. Избранный им духовный путь полон преткновений и трагедий: уже будучи семинаристом, увлекся естественными науками и решил стать врачом, но смерть отца воспрепятствовала этому — надо было кормить осиротевшую семью. Так он стал священником на отцовском приходе. Спустя некоторое время поступил в Московскую Духовную Академию, стал кандидатом богословия. В 28-летнем возрасте Александр женился, но после одиннадцатимесячной счастливой жизни разом потерял и жену, и сына.

«Преклонясь перед неисповедимой волею Божией, поспешил я оставить мир и взять свой крест и приобщиться к миру иноческому», — сказал владыка в своей пронзительно-откровенной речи перед иркутской паствой, когда его рукополагали в епископский сан (1889 год).

Томск, Иркутск, Тобольск, Рига — «из одного места в другое, из одного края отечества нашего в другой, в течение шестнадцатилетнего служения своего уже седьмой раз переселяюсь я… Пресельник аз у тебе, Господи, и пришлец…» — это из речи епископа Агафангела при прощании с тобольской паствой (1897 год). До преклонных лет (почти до 60-ти) скитаясь по окраинам России, служа у инородцев и иноверцев, как, должно быть, хотел владыка Агафангел найти покой «в сердце России, в центре Православия» — в Ярославль его назначили на архиерейскую кафедру в 1913 году.

«Но увы, вместо покоя он неожиданно для себя нашел здесь свою Голгофу», — это уже говорилось у гроба митрополита Агафангела. Владыка жил в Спасском монастыре, а когда в 1918 году красноармейские орудия бомбили центр Ярославля и монастырь оказался в руинах, митрополит Агафангел переехал на Толгу. «Спасибо тебе за соболезнование о гибели Спасского монастыря, — пишет он в письме к племяннице Але 28 июля 1918 года. — Да, можно сказать, его уже не существует, он в развалинах. Слава Богу, чудотворная Печерская икона и святые мощи благоверных князей сохранились невредимыми. Всё остальное разрушено и погибло в огне…»

«Я теперь живу на Толге, — пишет владыка в другом письме 14 октября 1920 года. — Здоровье мое, по милости Божией, хорошо. Все необходимое для жизни имею и особенно ни в чем не нуждаюсь. А жизнь в Ярославле очень тяжелая, и холодно, и голодно, и все страшно дорого…»

Из Толги владыка продолжает управлять епархией, сюда приезжают к нему викарные епископы — тот же Вениамин (Воскресенский) из Тутаева, где обновленчество захватило уже некоторые приходы. Священник из обновленцев Андрей Немиров сочетался второй раз гражданским браком, нарушив тем самым церковные каноны. Владыка Агафангел через епископа Вениамина запрещает его в священнослужении. Поступок владыки удивительно смелый — в то время, когда головы архипастырей летели с плеч — и последствия его не замедлили сказаться.

В то время как под угрозой ареста Патриарх Тихон 3(16) мая 1922 г. шлет депешу в Ярославль с распоряжением митрополиту Агафангелу «прибыть в Москву без промедления», так как «вследствие привлечения меня к гражданскому суду почитаю полезным для блага Церкви поставить Ваше Высокопреосвященство во главе Церковного Управления до созыва Собора», в Толгу прибывает протоиерей из обновленцев Красницкий с уговорами подписать воззвание против Святейшего Патриарха Тихона. После отказа владыки в его кельях проводится обыск, у дверей выставляется охрана.

«Из найденной переписки, — докладывают обыскивавшие своему начальству, — удалось определить, что действительно Тихон и Агафангел есть неразлучные друзья, ибо частных писем у Агафангела больше всего от Патриарха Тихона, с содержанием частной жизни».

На допросах владыку Агафангела принуждали признать обновленчество и его аппарат — Высшее Церковное Управление, но он непоколебимо ответил: «Власть Патриарха передана мне, распоряжения ВЦУ считаю незаконными».

5(18) июня 1922 г. владыка Агафангел обратился к «архипастырям и всем чадам Православной Русской Церкви» с Посланием, разоблачающим «новую», или «живую церковь» и призывом управлять своими епархиями самостоятельно, «сообразуясь с Писанием и священными канонами», Через 10 дней владыку арестовали.

Нужен был компрометирующий материал. Тут-то (7 июля 1922 г.) и поступил в Ярославское ГПУ донос от тутаевского священника Андрея Немирова, лишенного сана митрополитом Агафангелом и епископом Вениамином. Он и восемь его единомышленников просили предать суду обоих иерархов, писали, что епископ Вениамин — «это не архиерей, а палач», который «в речах своих явно и косвенно давал понять всем, что советская власть — безбожная власть».

Система осведомления или доносительства, внедряемая в «массы» большевиками с первых дней Советской власти, действовала и в Церкви, как то явственно следует из доклада начальника 6-го отделения секретного отдела ГПУ Е. А. Тучкова от 27 февраля 1924 года:

«Осведомление, которое создано за этот прошлый год по церковникам, вполне отвечает тому, чтобы сохранить негласное руководство церковью в наших руках, конечно, при условии, если будут даны соответствующие средства для их содержания».

Политика карательных органов в отношении Церкви всегда носила двоякий характер: во-первых, физического уничтожения всех твердо стоящих в старом православии (расстрелы, пытки, по своей жестокости превосходящие средневековые, тюрьмы, ссылки, лагеря); во-вторых, духовного ослабления Церкви изнутри путем обновленчества, раскола и создания системы «осведомления», с тем, чтобы Русская Церковь оставалась православной как бы внешне, где всё есть: епископы, митрополиты, церковные обряды, но «негласное руководство церковью в наших руках…»

В 20-е годы средоточием этой карательной политики стала фигура Ярославского митрополита Агафангела, претерпевшего и тюрьмы, и ссылки, и льстивое обольщение к союзу с обновленцами — «живцами», к признанию новой церковной власти. В одном из доносов на митрополита Агафангела (Толга, весна 1922 г.) осведомитель пишет:

«Доношу до Вашего сведения слова епископа Иова, который приехал к Агафангелу. <…> Иов сказал: какие бы пытки ни были, но я не пойду по новому пути, а останусь твердо на старом. Потом он передал Агафангелу, что епископ Симбирский отстранен, Саратов и Казань держатся твердо, и также епископ Уральский стоит твердо.

Потом Иов спросил Агафангела: «Правда ли, что вы тоже отстранены?» Он сказал ему, Иову: «Ну да еще…» Потом замялся и больше ничего не сказал. В заключение Агафангел одобрил Иова, что он твердо стоит за старый церковный порядок и при прощании благословил на дальнейшую твердость».

«Состоя митрополитом Ярославской епархии, — было предъявлено обвинение владыке Агафангелу, — использовал Церковь против существующей власти, <…> распространял воззвание Тихона, боролся с обновленческим течением в Церкви…»

Из Ярославля владыку вытребовали в Москву, на Лубянку. «Он является самым смелым и самым ярым продолжателем церковной деятельности Патриарха Тихона» — последовал вывод.

«Самому смелому» было уже 68 лет, за полгода пребывания в тюрьмах здоровье его сильно пошатнулось, и владыка просит не отправлять его в Сибирь, так как он болен и не имеет теплой одежды. Его отправляют в Нарымский край по этапу с уголовниками, в глухой поселок Колпашев.

В Томске на этапе к владыке присоединяется его двадцатилетняя племянница Аля. В семейном архиве сохранился листочек, написанный рукой Алевтины Владимировны — «Зимний путь в 1923 году», где перечислены названия 16 деревень и возниц, которые доставили митрополита Агафангела и его племянницу на санях от Томска до Колпашево.

«Так угодно Богу, чтобы именно на твою долю выпало трудное и тяжелое путешествие в Сибирь и счастье разделить с Преосвященным его изгнание», — пишет в письме к Але ее тетка.

После окончания срока ссылки в 1926 году митрополит Агафангел, вернувшийся в Ярославль, поселился сначала в деревушке под Толгой, а через некоторое время — в небольшом домике по ул. Университетской, бывшей Никитской (ныне угол Салтыкова-Щедрина и Вольной, здесь построен детский сад), где и провел последние месяцы своей жизни. Племянница Аля ухаживала за тяжело больным владыкой до самой его смерти. Ему предстояло принять на себя еще один удар, изощреннейшее искушение — отказаться от законных прав на управление Русской Церковью, уступив ради церковного мира права Патриаршего Местоблюстителя митрополиту Сергию, с которым владыка Агафангел весьма расходился во взглядах.

Особенно проявилось это расхождение после издания митрополитом Сергием Декларации от 16(29) июля 1927 года, которую ярославское духовенство во главе с митрополитом Агафангелом категорически не приняло, усмотрев в ней отступление от канонов Православной Церкви.

Владыка Агафангел и три его викария — архиепископ Угличский Серафим (Самойлович), архиепископ Варлаам (Ряшенцев), в чьем ведении находился временно Любимский уезд, и епископ Ростовский Евгений (Кобранов), а также находившийся в то время в Ростове Великом митрополит Петроградский Иосиф (Петровых) совместно составили и отправили митрополиту Сергию послание от 24 января / 6 февраля 1928 г., в котором заявили:

«Отныне отделяемся от Вас и отказываемся признавать за Вами и Вашим Синодом право на высшее управление Церковью».

Срочно созванная внеочередная сессия Священного Синода 14(27) марта 1928 г. издала постановление о лишении кафедр и запрещении в служении всех епископов митрополита Иосифа и всех трех викариев Ярославской епархии. К владыке Агафангелу, пользующемуся огромным церковным авторитетом, был направлен для переговоров архиепископ Вятский Павел. Владыка отрицал обвинение в расколе.

10 мая ярославские епископы еще раз подтвердили в разъяснении митрополиту Сергию, что молитвенного общения с ним не прерывают, раскола не учиняли и не учиняют, но распоряжения его как «смущающие нашу и народную религиозную совесть и, по нашему убеждению, нарушающие церковные каноны, в силу создавшихся обстоятельств на месте исполнять не могли и не можем».

«Да послужат эти наши разъяснения, при помощи Божией, к миру церковному», — заключали свое послание ярославские иерархи.

Дальнейшая их судьба следующая. «Архиепископу Серафиму Угличскому одновременно с запрещением в священнослужении был предложен митрополичий белый клобук и любая епархия, только прими назначение от митрополита Сергия и его Синода, но он ответил, что предпочитает страдать за Церковь и был сослан в Могилев, в его окрестности», — это из книги «Новые мученики Российские» заграничного издания 1949 года. Позднее архиепископ Серафим был арестован и расстрелян[3].

«Епископ Евгений Ростовский арестован, и на всю Ярославскую церковную область остался один епископ Варлаам, находящийся при больном митрополите Агафангеле» (из того же издания 1949 г.).

В последние дни жизни владыки его племянница Аля ведет дневниковые записи:

«2 октября, по старому 19 сентября — праздник Ярославских Чудотворцев. В этот день Владыка служил в Соборе. <…> После обедни пришел (с Толги) о. Григорий. Владыка попросил его здесь остаться на некоторое время. <…> В 6 часов вечера было соборование Владыки. Он одел черный подрясник, с трудом сел на диван и всё время сидел и очень усердно молился Богу. <…> Преосвященный Варлаам тоже соборовался, и Владыка сам его помазывал елеем. Чувствовал слабость, но крепился. Соборование длилось долго, часа полтора».

«6 октября, суббота. <…> Давал свои предсмертные советы и завещания. В эти дни говорил, чтобы его одели в светлое облачение, в белую митру, панагию и крест с аметистами, светлый серый подрясник, положили на гроб получше мантию. А вообще, не знал, кому отдать мантии, так как из них перешивать ничего нельзя. <…> Вообще за эту неделю Владыка распоряжался своими вещами. Говорил, что мне надо будет сшить черное платье, говорил, сколько остается денег, нужно замазать потолки и обить железом фундамент и покрасить — это будет стоить, по его подсчетам, рублей сто, и остальное нам на прожитие приблизительно на год. <…> Говорил, что надо подавать милостыню бедным.

Потом попросил позвать к себе в комнату Преосвященного Варлаама и велел мне подать печати, именной нож перочинный. Я подала, и он стал при Преосв. Варлааме срезать каучук с печатей. Одну печать все-таки по просьбе владыки Варлаама оставил и сказал, что на его пастырскую совесть, чтобы он ею не злоупотреблял. Видно было, что Владыка совершенно приготовился к своей смерти и так бесповоротно всё решал и уничтожал».

«Вторник, 9 октября. Праздник Иоанна Богослова.

Были оба доктора. Иван Осипович говорил, что сегодня праздник, «за Вас молятся», а Владыка отвечал: «Спаси их Господи». «Все надеются на Ваше выздоровление». Владыка только вздохнул и сказал: «Как Бог». Иногда на такой вопрос он отвечал: «Дал бы Бог, а там Воля Божия».

Вспрыскивание камфары продолжали, морфий был отменен. <…> Владыка сказал обоим докторам: «Какой большой труд Вы взяли на себя, очень благодарю Вас». Это было так трогательно сказано, что нельзя было не плакать».

«Воскресенье, 14 октября. Праздник Покрова Пресвятой Богородицы.

С самого утра Владыка был в полном сознании. <…> Пришел от обедни о. Григорий, поздравил с праздником, дал просвиру. <…> Владыка спросил о. Григория: «Как дела на Толге?» Потом сказал: «У меня на этих днях будет юбилей, нужно приготовиться». о. Григорий спросил: «Какой юбилей, у Пятницы Калачной?» (думаю, что речь идет о 50-летнем юбилее священника Пятницкого храма, что в Калачном). «Да нет! — говорит Владыка. — Будет мой юбилей, будет много священников и посторонних».

Сказал еще раз, чтобы я всё прибрала, чтобы не растащили во время похорон и чтобы всё досталось мне, чтобы заперли письменный стол».

Нельзя не отметить, что владыка Агафангел, готовясь к смерти, отдает не только духовные и хозяйственные распоряжения, но принимает все меры предосторожности: срезает каучук с печатей, чтобы не было злоупотребления его именем, просит запереть письменный стол… Управление епархией Владыка передает архиепископу Варлааму, но уже провидит его крестный путь и благословляет Преосвященного Варлаама на этот путь. Владыка Варлаам и архимандрит Григорий, по церковному уставу, отирают тело почившего священным елеем, облачают в его собственное, приготовленное на погребение, белое облачение и покрывают архиерейскою мантией. Владыка Варлаам служит у гроба первую панихиду и тотчас после нее начинает чтение Святого Евангелия с первой главы Иоанна Богослова, но слезы прерывают его чтение… плачут и все присутствующие.

Каясь перед умершим владыкой, ярославское духовенство устами одного из своих пастырей — протоиерея Николая Дороватовского (позднее он тоже был репрессирован) — признается в том, что «много греховных пятен смущают нашу совесть», но особенно два из них:

— Это было во время объявления так называемых свобод. Когда авторитеты стали пререкаемы, стало пререкаемо между нами и имя почившего архипастыря. В его лице мы хотели поколебать тот столп, на котором покоилась ярославская церковь. Но волны «свобод» всколыхнули только нашу собственную грязь. Брызги ее нас же и запачкали, а он — пререкаемый — остался чистым. <…>

Второе пятно, и это уже большее, потому что касалось не личности, а дела, нам порученного. Когда взяли от нас нашего истинного пастыреначальника Святейшего Патриарха Тихона, и к нам пришли «новые вожди», и мы, к великому стыду, за ними на некоторое время пошли и их послушали. Что должен был пережить в то время покойный наш Архипастырь, когда мы оказались в его отсутствие «рабами лукавыми»…

При отпевании митрополита Агафангела Преосвященный Варлаам сумел сказать главное, что тревожило сердца многих: «Сотни тысяч людей стали испытывать нынче религиозное смущение и соблазн, которые из всех душевных мук принадлежат к наиболее тяжким и опасным, так как человек теряет почву под ногами…» Ушедшего митрополита владыка Варлаам называет «великим святителем» и восхищается его мужеством. «Не раз колесо церковной жизни вовлекало его в самый водоворот церковной смуты и будь кто-либо другой на его месте, менее стойкий и смиренный, Ярославль, несомненно, сделался бы центром всяких церковных волнений и расколов. Между тем при всем иной раз несогласии нашего Святителя с тем или другим шагом Правящей церковной власти, мир церковный отнюдь не нарушался: он сам не искал себе ни власти, ни прав <…> Даже и тогда, когда он находил погрешности в церковной жизни и свидетельствовал о них, как исповедник, он не прерывал церковного и молитвенного общения с Заместителем, не творил и не одобрял расколов, никогда никого не отторгал от единства Православной Церкви».

«<…> Блюди истину Божию и правила церковные (каноны), будь исповедник и терпи скорби, но не изменяй и не поступай против совести; с другой стороны, блюди единство церковное, будь миротворец, спасатель душ и вразумитель заблудших», — таковы заветы Почившего».

Владыка Варлаам понимает, что в лице митрополита Агафангела почил Великий Старец, который «умирал трижды, и вот тут, в эти крайние моменты жизни, сказалось все величие его духовного облика и настроения <…> будто приближался великий праздник, вроде Пасхи, — рассказывает владыка Варлаам. — Во все три раза, умирая, он обычно просил меня: «Передайте всем — и духовенству, и мирянам — мое благословление; у всех прошу прощения, если кого обидел или огорчил, и сам всех прощаю, ни на кого ничего не имею, прошу у всех святых молитв».

«Молитесь и вы за нас Богу», — просили мы его. «Да, если получу дерзновение у Господа, буду и я молиться», — смиренно отвечал Старец».

Такова духовная предыстория «дела архиепископа Варлаама Ряшенцева». Власти недолго терпели владыку Варлаама, управляющего Ярославской епархией — 3 января 1930 года по постановлению коллегии ОГПУ он был заключен в лагерь сроком на три года. По отбытии заключения вернулся в Ярославль, был арестован повторно, отправлен на Север в лагеря. Умер владыка Варлаам в тюремной больнице г. Вологды 20 февраля 1942 года.

Передо мной — «Справка по архивно-следственному делу № 18685» с грифом «Совершенно секретно»:

«В мае-июне 1941 года Управлением НКГБ Ярославской области ликвидирована церковно-монархическая организация «Истинно-Православная церковь» в количестве 13 человек, существовавшая под руководством архиепископа Варлаама Ряшенцева.

Активный участник этой организации Неклюдов Анатолий Николаевич, осужденный по этому делу к ВМН[4], в 1937 году по указанию Ряшенцева перейдя на нелегальное положение, на территории Ярославской области установил связь с антисоветским церковным элементом, из числа которого создал и возглавил антисоветские группы в городе Ярославле и Тутаеве.

Груздев Павел Александрович, являясь участником антисоветской группы в городе Тутаеве Ярославской области, принимал участие в антисоветских сборищах этой группы».

В то время как в Леонтьевской церкви г. Ярославля почивал в склепе под спудом святитель Агафангел, в Леонтьевской церкви г. Тутаева собирались на богослужения люди, свято чтившие память владыки. Случайно ли, что оба храма носили имя первого просветителя земли Ростовской и Ярославской — священномученика Леонтия, убитого язычниками на заре русского христианства?

Иеромонах Николай (в миру — Александр Иванович Воропанов) служил в Тутаеве, в Леонтьевской церкви, несколько лет — это он отпевал и хоронил убиенного наместника Новгородского Варлаамо-Хутынского монастыря архимандрита Серафима, помнил и чтил репрессированного епископа Тутаевского Вениамина (Воскресенского), хорошо знал архиепископа Варлаама (Ряшенцева), был знаком с о. Анатолием (Неклюдовым). Под кровом Леонтьевской церкви собирались изгнанные из закрытых обителей Ярославского края монахи и монахини, среди них — игумен Викентий (мирское его имя неизвестно), монахиня Олимпиада (Пальчикова), а также духовные чада последнего наместника Павло-Обнорской обители — архимандрита Никона (Чулкова).

Монастырь в честь преподобного Павла Обнорского, в XV веке подвизавшегося в вологодских лесах, располагался к северу от самого отдаленного Первомайского района Ярославской области. Святой угодник Божий Павел Обнорский — Ангел-хранитель Павла Груздева; еще юношей бывал о. Павел за богослужением в Павло-Обнорском монастыре. Частенько в Верхне-Никульском пел отец Павел стихиру из Павло-Обнорской обители: «Преподобный отче, измлада добродетели прилежно учился…» — напев был чисто Павло-Обнорский. Хранил о. Павел холщовую икону — живописное изображение на холсте преподобного Павла Обнорского, она была у него домашняя.

Архимандрит Никон, наместник Павло-Обнорской обители, был духовником императрицы Марии Федоровны, «как к себе домой ходил к царской семье». Рассказывают, что именно императрица подарила архимандриту Никону старинный наперсный крест, который впоследствии — через многих людей — перешел к отцу Павлу. Вообще у царской семьи было особое отношение к Павло-Обнорскому монастырю. Архимандрит Никон, когда закрыли обитель и выгнали последних насельников, организовал недалеко от Павло-Обнорского монастыря в Первомайском районе близ села Кукобой православную общину. У них даже было три небольших заводика, они назывались коммуной или артелью (примерно то же самое, что Мологская Афанасьевская сельхозартель).

Архимандрит Никон не благословлял своих духовных чад на монашество, сознавая дух времени, оберегал от связи с обновленцами. Потом разогнали и эту общину, многих арестовали, многие без паспортов скрывались в Тутаеве и Костроме. Архимандрит Никон долгое время жил в лесу, в октябре 1939 года его арестовали, дали лагерный срок. По рассказам, он умер в тюрьме, где-то в районе Курска. Иные говорят, что его расстреляли.

В числе 13-ти человек, арестованных по «делу архиепископа Варлаама Ряшенцева», был священник из села Кукобой Первомайского района отец Александр (Покровский), близкий к архимандриту Никону. Его также приговорили к высшей мере наказания — расстрелу.

В Леонтьевской церкви Павел Груздев бывал очень часто, на службах пел на клиросе. Псаломщиком Леонтьевской церкви служил в то время Дмитрий Иванович Смирнов, позднее — отец Дмитрий; помогала иеромонаху Николаю Любовь Васильевна Виноградова. Были арестованы и другие верующие — «участники антисоветских сборищ», в основном женщины, следственное дело сохранило их фамилии: Мохова, Тихонова, Генеральская, Оловянишникова, Круглова, Поваренкова. На этапах и в лагерях, в тюрьмах и ссылках простых верующих русских женщин было очень много, их прозвали «монашками», хотя в жизни своей они не носили монашеских мантий. Но это были истинные монахини, готовые жизнь отдать за Христа — та безвестная и зачастую безграмотная Святая Русь, о которой думали, что — «нищие мы, нету у нас ничего…»

«А как стали одно за другим терять…» Аресту 13-ти человек, членов «церковно-монархической организации «Истинно-Православная Церковь» в Ярославле и Тутаеве, предшествовал донос в органы госбезопасности священника о. Сергия (Д.). Нашлись и другие осведомители. Откуда, к примеру, органам стало известно, что Павел Александрович Груздев, стоя в очереди, «высказывал клевету в отношении Советской торговли, говоря, что «у нас ничего нет, кроме кофе да табака»? (цитируется по «Справке» из архивно-следственного дела № 18685). А также «высказывал среди окружающих лиц свои антисоветские настроения, в частности, говорил в отношении демонстрации, что «с красным флагом наперед одурелый прет народ». (Как я узнаю в этом «антисоветском» высказывании будущего старца — отца Павла!)

Рассказывают, что накануне ареста приехал в дом Груздевых на ул. Крупской молодой человек приятной наружности, его приняли с простодушным гостеприимством, накормили, оставили на ночлег. «Прихожу как-то к Груздевым, — вспоминает землячка о. Павла, — у них на печке лежит парень молодой, красивый, пальто при нем, чемодан. Тоня (сестра о. Павла) говорит:

— Приехал в церковь молиться.

А это был агент. Ему по простоте души все рассказали. А потом Пашу увезли, а в доме обыск делали: чердак зорили, иконы, книжки. Мама моя в понятых была. Пашу посадили, а все стали говорить, что тот парень был агент».

Сам батюшка рассказывал, что его арестовывали дважды:

«Работал я уже… постой, кем же я там работал? На скотне телятником. И вот ночь, глухая ночь. Может, час, может, два ночи. Младший, Шурка, с тятей на постели, а я за стенкой сплю. Тятя мой тогда заведовал базой. Слышу я какой-то стук и тятин голос: «Кто?»

Из-за двери: «Груздевы здесь живут?»

Тятя отвечает: «Тута».

Снова незнакомый голос из-за двери: «Павел Александрович?»

Потом слова тяти, уже ко мне: «Сынок! Тебя будят».

«Кто, тятька?» — спрашиваю.

Слышу, кто-то в ответ буркнул: «Одевайся, там тебе объяснят кто!»

В этот первый арест за Павлом Груздевым приехали не на машине — «черном вороне», а увели его из дома в ближайшее отделение милиции пешком, и повстречалась ему, арестованному, знакомая девушка по имени Галина, работавшая в то время старшей операционной медсестрой в тутаевской больнице. «Лето было, раннее утро, — вспоминает Галина Александровна. — Я возвращалась с экстренной ночной операции. Недалеко от Леонтьевского храма, сюда поближе, где находилась милиция — двухэтажное белое здание у пруда, там мост был, вижу — идет небольшого роста мужчина, лет около тридцати, молодой, скромный, и два милиционера по бокам. Я усталая, с операции — всю ночь оперировали — остановилась, а он, Павел-то Александрович, поклонился мне до земли и говорит: «Прощай, милая Галина».

Я смотрю вослед, и мне нехорошо. Милиция в форме. И никого вокруг абсолютно не было. Я месяц потом ходила сама не своя…»

«Уводили тебя на рассвете…»

«Привезли в тюрьму, посадили, — вспоминает батюшка, — и сидел! Но скоро выпустили.

А уж потом… Потом все было не так. Ночь. Слышу: «Павёлко, тута к тебе, Павла Груздева спрашивают». Смотрю, а уже машина за мною шикарная на дворе стоит. «Собирайся, Павел Александрович, твоя пора пришла!»

Опять!.. Сушеной тыквы набрал с собой, да словом, всего уже, квартира своя ждет!.»

При обыске были изъяты все старинные иконы, открытки с видами монастырей, книги — еще из Мологской обители… Как установило «предварительное и судебное следствие»:

«…Обвиняемый Груздев, будучи участником антисоветской группы, с 1938 по 1940 год размножал для группы антисоветские стихотворения, хранил у себя «частицы мощей», несколько сот печатных изображений святых и при помощи этого проводил антисоветскую агитацию против существующего строя в нашей стране».

В вину Павлу Груздеву ставилось, что он переписывал «антисоветское стихотворение о Павло-Обнорском монастыре», а также «стихотворение тоже антисоветского содержания «Под крестом».

В те годы, когда арестовывали за анекдот, за частушку, за то, что какой-нибудь пастух в сердцах выругал корову «колхозной б…» или какая-нибудь продавщица завернула кусок мыла в газету с портретом товарища Сталина — обвинение в создании антисоветской организации и распространении антисоветской литературы было, по сути, расстрельным, и о. Павел рассказывал, что его должны были расстрелять вместе с о. Николаем (Воропановым) и другими руководителями «организации». Под побоями и пытками иеромонах о. Николай «признался», что «антисоветскую деятельность я проводил по указаниям Виктора Ряшенцева (архиепископа Варлаама). От него я получал направления антисоветского характера, которые и проводил в жизнь. <…> Хранил контрреволюционные листовки, в частности, листовку «Союза русского народа», группировал вокруг себя антисоветски настроенных лиц и проводил среди них антисоветскую агитацию».

Осведомители передали слова о. Николая, что «мы переживаем переходный период, еще всё переменится, Советской власти не будет, и тогда религия, церковь будут свободны, как и раньше, до Советской власти».

Участников «контрреволюционного заговора» держали сначала в Сером доме, что на ул. Республиканской, всех поврозь. Павла Груздева сразу после ареста поместили в одиночную камеру, и он находился в полной изоляции так долго, что, рассказывал о. Павел, на душе становилось нестерпимо одиноко — муха пролетит, и той рад: мухе, живому существу. Потом, говорит, я мышку прикормил, и она ко мне приходила каждый день, пока охранник не заметил и не прибил ее.

Спустя какое-то время в одиночку к Павлу Груздеву посадили парнишку — «а он в белой рубашке, в костюмчике, — вспоминал о. Павел, — я с ним боюсь и разговаривать. И он меня боится. А потом разговорились». Звали парнишку Федя Репринцев, вырос он в детдоме, и вот выпускной вечер у них — уходят из детдома куда-то работать. Купили всем выпускникам по костюму. Ну и танцевали они с девчонками, а жарко стало, Федя-то в кепке был, он эту кепку со своей головы снял и нацепил на голову вождя всех народов — бюст Сталина рядом где-то стоял. «Я, — говорит, — поносил, теперь ты поноси». И на следующий день Федю Репринцева арестовали.

А потом уж как в камеру начали прибывать — человек пятнадцать в одиночку набилось — полная камера народа, воздуху не хватало. «К дверной щели снизу при-падешь, подышишь немножко — и так все по очереди». Один раз, говорит, так на дверь навалились, что дверь выпала, но никто не разбежался. Потом уже перевели Павла Груздева в Коровники.

Допрашивал его следователь по фамилии Спасский — допросы начинались, как правило, около полуночи и заканчивались иногда уже под утро. Яркий электрический свет, слепящий глаза — изощренная пытка; изнурительная вереница одних и тех же вопросов: «Кем был вовлечен?..» «Следствие располагает данными… дайте об этом правдивые показания.» «Расскажите, в чем заключалась ваша практическая антисоветская деятельность». «Почему вы уклоняетесь от дачи правдивых показаний?» «Что вам известно об антисоветской деятельности священника такого-то?» «Чем можно объяснить ваше неоткровенное поведение на следствии?»

На бумаге, в протоколах допросов, всё это выглядит вполне цивилизованно и вежливо. А там, в ночном кабинете следователя Спасского, пятна крови от бесчисленных издевательств и побоев въелись в пол.

— Ты, Груздев, если не подохнешь здесь в тюрьме, — кричал следователь, — то потом мою фамилию со страхом вспоминать будешь! Хорошо ее запомнишь — Спасский моя фамилия, следователь Спасский!

«Прозорливый был, зараза, — рассказывал батюшка. — Страха, правда, не имею, но фамилию его не забыл, до смерти помнить буду. Ведь все зубы мне повыбил, вот только один на развод оставил».

Была у о. Павла привычка, когда он нервничал, крутить одним большим пальцем вокруг другого. «Меня за то, что пальцами крутил на допросе (нервы-то ведь не железные), так следователь избил: «А! Колдуешь!» И бац в зубы. Вот здесь три зуба сразу вылетело. Немного погодя опять машинально пальцами кручу. «Что, издеваешься?» Опять — бац в зубы».

— У меня ведь все кости переломаны, — пожаловался один раз батюшка…

Требовали от него на допросах подписать бумагу — «подробно содержания не помню, но смысл уловил: «От веры отрекаюсь, Бога нет, заблуждался!»

— Нет, — говорю, — гражданин начальник, этой бумаги я подписать не могу.

Сразу мне — бац! — в морду. Опять:

— Подпишешь, фашистская сволочь?

— Гражданин начальник, — говорю, — спать охота, который час рожу мне мочалите?

Бац! — снова в морду. Так где же зубов-то столько наберешься?»

Приговор по делу «церковно-монархической организации «Истинно-Православная церковь» в количестве 13 человек, существовавшей под руководством архиепископа Варлаама Ряшенцева» гласил:

«Именем Союза Советских Социалистических Республик

1941 года июля 30 дня Военный Трибунал войск НКВД Ярославской области в закрытом судебном заседании в гор. Ярославле в составе: председательствующего ст. политрука Халявина и членов Клюшкина и Мешкова при секретаре Военюристе 3 ранга Косареве, рассмотрев уголовное дело по обвинению … Груздева Павла Александровича, 1911 года рождения, из крестьян-середняков деревни Борок Мологского района Ярославской области, с низшим образованием, беспартийного, не судимого, рабочего, холостого, русского, гражданина СССР и других 12 человек … признал виновными: Неклюдова, Воропанова, Покровского, Пальчикову в преступлениях, предусмотренными статьями 58–10 ч. II и 58–11 УК РСФСР, Мохову в преступлении, предусмотренном ст. ст. 58–11, 58–10 ч. I и 17–58–8 УК РСФСР, Смирнова, Груздева, Виноградову, Тихонову, Генеральскую, Оловянишникову, Круглову, Поваренкову в преступлениях, предусмотренных ст. ст. 58–10 ч. I и 58–11 УК РСФСР и руководствуясь ст. ст. 319 и 320 УПК РСФСР

ПРИГОВОРИЛ:

По совокупности обоих преступлений на основании ст. 49 УК по ст. 58–10 ч. I УК РСФСР лишить свободы с отбыванием в исправительно-трудовых лагерях сроком: … Груздева Павла Александровича на шесть лет.

Дополнительно лишить в правах, предусмотренных пунктами «а», «б», «в», «г», ст. 31 УК РСФСР Груздева сроком на 3 года.

На основании ст. 29 УК зачесть предварительное до Суда заключение, после чего срок отбывания наказания считать … Груздеву с 13 мая 1941 г.»

Уже в 90-х годах, став известным ярославским старцем, батюшка рассказывал: «Повели нас на расстрел — отец Николай, отец Александр, отец Анатолий, мать Олимпиада и я. Отец Николай наклонился ко мне и сказал: «Главное — верь в Бога!» «Павлуша! Бог был, есть и будет! Его не расстреляешь!» — эти последние слова своего духовного наставника иеромонаха Николая Павел Груздев пронес через тюрьмы, лагеря и ссылки и потом частенько повторял их своим духовным чадам.

«Когда нас вели на расстрел» — это касается не только отдельных людей, а всех, кто под угрозой смерти не отрекся от Христа, от матери тысячелетней Русской Православной Церкви. Святейшего Патриарха Тихона, Ярославского митрополита-исповедника Агафангела, священномучеников епископа Тутаевского Вениамина (Воскресенского), архиепископа Варлаама (Ряшенцева), архиепископа Серафима Угличского, архимандрита Толгского монастыря Григория (Алексеева), архимандрита Югской Дорофеевой пустыни Иеронима, иеромонаха Николая Воропанова — всех, с кем встречался о. Павел на крестном своем пути — «да какие же светлые, чистые люди были! Аух, теперя нету…»

Глава VIII. «Голоден был, а ты накормил Меня…»

Приговор по делу архиепископа Варлаама (Ряшенцева) был вынесен 30 июля 1941 года, но лишь в декабре Павла Александровича Груздева вместе с другими заключенными отправили по этапу к месту отбывания наказания — в Вятские исправительно-трудовые лагеря. Неизвестно, по какой причине полгода сидел Павел Груздев в ярославской тюрьме, в Коровниках — шла война, немцы стремительно наступали — а здесь томились в застенках «враги народа», узники всеобъемлющей 58-й. Это была каста отверженных, которая считалась настолько ниже блатных и уголовников, что арестованным по 58-й статье даже не предлагали «искупить свою вину» на фронте с оружием в руках. Тюрьма уберегла отца Павла от войны — «если бы меня на фронт взяли, первая бы пуля моя была», — говорил батюшка, — и тюрьма же уготовила Павлу Груздеву такие испытания, каких нет и на фронте.

В переполненной камере Коровницкой тюрьмы «маленький», как иногда называли Павлушу Груздева за маленький рост, пользовался огромным авторитетом. «Мала куча, да вонюча», — шутил сам над собою батюшка уже в Верхне-Никульском. «Мал золотник, да дорог», — повторял он то же самое, но другими словами. «Я пораньше встану, — рассказывал он о своей тюремной жизни, — тряпочку возьму, пол вымою». И хотя в камере сидели и блатные, но когда принесут еду, все говорили: «Пусть маленький раздает».

«Утром в тюрьме подъем в шесть часов, — вспоминал о. Павел. — Звонок. «Хлеб принимай!» Двое несут лоток с хлебом, а третий раздает. Я себе всегда оставлял последний кусок».

Павла Груздева повезли на Урал 4 декабря 1941 года — он запомнил, что был праздник Введения во храм Пресвятой Богородицы. Полмесяца ехали они в вагоне — битком набито арестантов-то, не прилечь, ехали сидя, да такие голодные, что, по словам отца Павла, и по нужде-то не ходили — а с чего ходить? «А приехали — мне больно запомнилось, — рассказывал отец Павел, — выгрузили нас — то был день Николая-чудотворца, Николы зимнего. У-у… Вятлаг! Ворота сумасшедшие, проволокой все кругом оцеплено…

Когда пригоняют в лагерь, то делят по категориям:

— Специальность?

— Поп.

— Монахи, попы — в сторону, воры — сюда, всех разделяют».

Первым делом повели вновь прибывших в баню, одежду на пропарку отдали. Да слава Богу, вшей ни у кого не было. В бане дали по два ковшика воды помыться — ковшик холодной и ковшик теплой. Так полковшика теплого все сразу и выпили. И чуть ли не в первый день накинулись на «новеньких» уголовники — урки в лагерях были как бы «внутрилагерной полицией», им не воспрещалось никакое битье, никакие издевательства над осужденными по 58-й статье — наоборот, их поощряли и натравливали на 58-ю, воры и бандиты занимали все «командные высоты» в лагере. Урки могли проиграть в карты не только твою одежду, но и твою жизнь — а жизнь зека ничего не стоила, как говорили в лагере: «Бырк — и готов».

Отец Павел сам не очень-то любил разговоры на эту тему, но старые его лагерные знакомые или из родных кто-то рассказывал, что в зоне уголовники отобрали у него валенки. Привязали его босого к дереву и оставили так стоять — думали, может, волки разорвут, а может, сам умрет. Конец декабря, стужа лютая. А он протаял пятками до самой земли — а снег глубокий — и на земле стоял. И говорят, что с тех пор отец Павел перестал бояться холода. Что правда, то правда — босиком ходил по снегу в 30-градусный мороз у себя в Верхне-Никульском.

Эх, Никола-чудотворец, Никола зимний! Не тебе ли, святой угодник Божий, любимец народный, отзывчивый на всякое горе, молился заключенный Павел Груздев, стоя по колено в уральском снегу?

Никола на море спасает,

Никола мужику воз подымает,

Никола из всякой беды выручает…

Никольские морозы — предшественники рождественских, а следом идут крещенские, сретенские, по названию праздников… Но для заключенного номер такой-то— «к примеру, скажем, 513-й, — пояснял отец Павел, — там, в лагере, имен и фамилий не было», — никаких праздников, тем более православных, отныне не существовало.

«В самый канун Рождества, — вспоминал батюшка, — обращаюсь к начальнику и говорю: «Гражданин начальник, благословите в самый день Рождества Христова мне не работать, за то я в другой день три нормы дам. Ведь человек я верующий, христианин».

— Ладно, — отвечает, — благословлю.

Позвал еще одного охранника, такого, как сам, а может, и больше себя. Уж били они меня, родные мои, так, не знаю сколько и за бараком на земле лежал. Пришел в себя, как-то, как-то ползком добрался до двери, а там уж мне свои помогли и уложили на нары. После того неделю или две лежал в бараке и кровью кашлял.

Приходит начальник на следующий день в барак:

— Не подох еще?

С трудом рот-то открыл:

— Нет, — говорю, — еще живой, гражданин начальник.

— Погоди, — отвечает. — Подохнешь.

Было это как раз в день Рождества Христова».

В вышине небесной много звезд горит.

Но одна из них ярче всех блестит.

То звезда Младенца и Царя царей,

Он положен в ясли Матерью своей.

И волхвы с востока за звездой идут,

И дары с любовью Господу несут.

Братья, поспешимте Господа принять,

Поспешим с любовью хлеб и соль подать…

Рождество было одним из самых любимых праздников о. Павла — лагерник или монах, он всегда оставался в душе ребенком. «Ибо Ты, Господи, утаил еси́ сие от премудрых и разумных и открыл младенцем…»

Однажды в суровую лагерную зиму 1942 года случилось с ним настоящее чудо. Уголовники лишили его обеда — единственного пайка в тот день: «Только, — говорит, — баланды получил, несу — подножку подставили, упал. А под веничком был у меня спрятан кусочек хлебца — маленький такой, с пол-ладони — столько давали хлебца в день. Украли его! А есть хочется! Что же делать? Пошел в лес — был у меня пропуск, как у бесконвойного — а снегу по колено. Может, думаю, каких ягод в лесу найду, рябины или еще чего. И смотрю — поляна. Снега нет, ни одной снежинки. И стоят белые грибы рядами. Развел костер, грибы на палку сырую нанизал, обжаривал и ел, и наелся».

Лагпункт, где шесть лет отбывал срок о. Павел, находился по адресу: Кировская область, Кайский район, п/о Волосница. Вятские исправительно-трудовые лагеря занимались заготовкою дров для Пермской железной дороги, и заключенному № 513 — этим номером называл себя о. Павел — поручено было обслуживать железнодорожную ветку, по которой из тайги вывозился лес с лесоповала. Как обходчику узкоколейки, ему разрешалось передвигаться по тайге самостоятельно, без конвоира за спиной, он мог в любое время пройти в зону и выйти из нее, завернуть по дороге в вольный поселок. Бесконвойность — преимущество, которым очень дорожили в зоне. А время было военное, то самое, о котором говорят, что из семи лагерных эпох самая страшная — война: «Кто в войну не сидел, тот и лагеря не отведал».

С начала войны был урезан и без того до невозможности скудный лагерный паек, ухудшались с каждым годом и сами продукты: хлеб — сырая черная глина, «черняшка»; овощи заменялись кормовою репою, свекольной ботвой, всяким мусором; вместо круп — вика, отруби.

«Производственный котел» — 700–800 граммов хлеба в день и три миски баланды — мутного варева из ботвы и отрубей. А были еще котлы «штрафные» — 400 граммов хлеба и две миски баланды, котлы «карцерные» — 300 граммов «черняшки» и миска баланды в день; были и котлы «ударные» — 900 хлеба и дополнительная каша — так поощрялся начальством «ударный» труд зеков. При таких нормах питания три недели работ на лесоповале звали военные лагерники «сухим расстрелом».

«Если лагерника военного времени спросить, какова его высшая, конечная и совершенно недостижимая цель, он ответил бы: «Один раз наесться вволю черняшки — и можно умереть». Изголодавшиеся зеки ели все, любую падаль: «Много протолкнул я в себя дельфиньего мяса, моржового, тюленьего, морского кота и другой морской животной дряни, — вспоминает бывший лагерник с островов «Архипелага Гулага». — Животный кал меня не страшил. А иван-чай, лишайник, ромашка — были лучшими блюдами».

Многие, приезжавшие к отцу Павлу в Верхне-Никульское, удивлялись, почему это батюшка не любит цветы.

— Нарвем ему букет полевых цветов, поставим в вазу или за фотографии на стене прикрепим, чтобы комнату украсить, — рассказывала батюшкина племянница — А он потом незаметно всё выбросит.

И только келейница о. Павла, мудрая восьмидесятилетняя старуха Марья Петровна, в иночестве Феодора, а ныне монахиня Павла, сказала мне в Толге:

— Думаю, потому отец Павел цветов не любил, что в лагерях наголодался. Они ведь там цветы ели.

Многих людей спас о. Павел в лагере от голодной смерти. В то время как бригаду заключенных водили к месту работы два стрелка, утром и вечером — фамилии стрелков были Жемчугов да Пухтяев, о. Павел запомнил, — зека № 513 имел пропуск на свободный выход и вход в зону: «Хочу в лес иду, а хочу и вдоль леса… Но чаще в лес — плетеный из веточек пестель в руки беру и — за ягодами. Сперва землянику брал, потом морошку и бруснику, а грибов-то! Ладно. Ребята, лес-то рядом! Господи Милостивый, слава Тебе!»

Что удавалось пронести через проходную в лагерь, о. Павел менял в санчасти на хлеб, кормил ослабших от голода товарищей по бараку. А барак у них был — сплошь 58-я статья: монахи, немцы с Поволжья сидели, интеллигенция. Встретил о. Павел в лагерях старосту из тутаевского собора, тот умер у него на руках. Иногда и просто ягод и грибов принесет Павел Груздев в барак — кормит заключенных. На зиму делал запасы. Рубил рябину и складывал в стога. Их потом засыплет снегом и бери всю зиму. Солил грибы в самодельных ямах: выкопает, обмажет изнутри глиной, накидает туда хворосту, разожжет костер. Яма становится как глиняный кувшин или большая чаша. Навалит полную яму грибов, соли где-то на путях раздобудет, пересыплет солью грибы, потом придавит сучьями. «И вот, — говорит, — несу через проходную — ведро охранникам, два ведра в лагерь».

Однажды в тайге встретил о. Павел медведя: «Ем малину, а кто-то толкается. Посмотрел — медведь. Не помню, как до лагеря добежал». В другой раз чуть было не пристрелили его спящего, приняв за беглого зека. «Набрал я как-то ягод целый пестель, — рассказывал батюшка. — Тогда земляники много было, вот я ее с горой и набрал. А при этом уставший — то ли с ночи шел, то ли еще чего-то — не помню теперь. Шел-шел к лагерю, да и прилег на траву. Документы мои, как положено, со мною, а документы какие? Пропуск на работу. Прилег, значит, и сплю — да так сладко, так хорошо в лесу на лоне природы, а пестель с этой земляникой у меня в головах стоит. Вдруг слышу, кто-то в меня шишками бросает — прямо в лицо мне. Перекрестился я, открыл глаза, смотрю — стрелок!

— А-а! Сбежал?..

— Гражданин начальник, нет, не сбежал, — отвечаю.

— Документ имеешь? — спрашивает.

— Имею, гражданин начальник, — говорю ему и достаю документ. Он у меня всегда в рубашке лежал в зашитом кармане, вот здесь — на груди у сердца. Поглядел, поглядел он документ и так, и этак.

— Ладно, — говорит, — свободен!

— Гражданин начальник, вот земляники-то поешьте, — предлагаю я ему.

— Ладно, давай, — согласился стрелок.

Положил винтовку на траву… Родные мои, земляника-то с трудом была набрана для больных в лагерь, а он у меня половину-то и съел. Ну да Бог с ним! Выходит, как бы я его купил, что ли?»

В медсанчасти, где менял Павел Груздев ягоды на хлеб, работали два доктора, оба из Прибалтики — доктор Берне, латыш, и доктор Чаманс. Дадут им указание, разнарядку в санчасть: «Завтра в лагере ударный рабочий день» — Рождество, к примеру, или Пасха Христова. В эти светлые христианские праздники заключенных заставляли работать еще больше — «перевоспитывали» ударным трудом. И предупреждают докторов, таких же заключенных: «Чтобы по всему лагпункту более пятнадцати человек не освобождать!» И если врач не выполнит разнарядку, он будет наказан — могут и срок добавить. А доктор Берне освободит от работы тридцать человек и список тот несет на вахту… «Слышно: «Кто?!» — рассказывал отец Павел. — «Мать-перемать, кто, фашистские морды, список писал?»

Вызывают его, доктора нашего, согнут за то, как положено:

«Завтра сам за свое самоуправство пойдешь три нормы давать!»

— Ладно! Хорошо!

Так скажу вам, родные мои робята. Я не понимаю в красоте телесной человеческой, в душевной-то я понимаю, а тут я понял! Вышел он на вахту с рабочими, со всеми вышел… Ой, красавец, сумасшедший красавец и без шапки! Стоит без головного убора и с пилой… Думаю про себя: «Матерь Божия, да Владычице, Скоропослушнице! Пошли ему всего за его простоту и терпение!» Конечно, мы его берегли и в тот день увели от работы. Соорудили ему костер, его рядом посадили. Стрелка подкупили: «На вот тебе! Да молчи ты, зараза!»

Так доктор и сидел у костра, грелся и не работал. Если он жив, дай ему, Господи, доброго здоровья, а если помер — Господи! Пошли ему Царствие Небесное, по завету Твоему: «Болен был, а вы посетили Меня!»

Всех заключенных по 58-й статье на зоне звали «фашистами» — это меткое клеймо придумали блатные и одобрило лагерное начальство. Что может быть позорнее, когда идет война с немецко-фашистскими захватчиками? Когда-то, до войны, у 58-й была кличка «каэры», что означало в сокращении «контрреволюционеры», но потом это не для всех понятное словцо усохло, исчезло, а «фашисты» прилепилось прочно и надолго.

«Фашистская морда, фашистская сволочь», — самое расхожее лагерное обращение.

— Ты фашист? И я фашист! — так братски узнавали друг друга миллионы заключенных по 58-й.

Один раз о. Павел вытащил из петли немца — такого же заключенного — «фашиста», как и он сам. С начала войны много их, обрусевших немцев с Поволжья и других регионов, попало за колючую проволоку — вся вина их состояла в том, что они были немецкой национальности. Эту историю, рассказанную от начала и до конца самим отцом Павлом, я привожу так, как она есть:

«Осень на дворе! Дождик сумасшедший, ночь. А на мою ответственность — восемь километров железнодорожного пути по лагерным тропам. Я путеобходчиком был, потому и пропуск имел свободный, доверяли мне. За путь отвечаю! Я вас, родные мои, в этом вопросе и проконсультирую, и простажирую, только слушайте. Ведь за путь отвечать дело не простое, чуть что — строго спросят.

Начальником нашей дороги был Григорий Васильевич Копыл. Как же он меня любил-то! А знаете, за что? Я ему и грибов самых лучших носил, и ягод всяких — словом, в изобилии получал он от меня даров леса.

Ладно! Осень и ночь, и дождь сумасшедший.

— Павло! Как дорога-то на участке? — А был Григорий Васильевич Копыл тоже заключенный, как и я, но начальником.

— Гражданин начальник, — отвечаю ему, — дорога в полном порядке, все смотрел и проверял. Пломбировал — шутка, конечно.

— Ладно, Павлуха, садися со мной на машину.

Машина — старенький резервный паровозик, вы все знаете, что такое резервный, он ходил между лагпунктами. Когда завал расчистить, когда срочно бригаду укладчиков доставить, — вспомогательный паровоз. Ладно! Поехали!

— Смотри, Павло, за дорогу ты головой отвечаешь! — предупредил Копыл, когда поезд тронулся.

— Отвечаю, гражданин начальник, — соглашаюсь я.

Машина паровая, сумасшедшая, челюсти уздой не стянешь, авось! Едем. Хорошо! Немного проехали, вдруг толчок! Что за толчок такой? Паровоз при этом как бросит…

— A-а! Так ты меня проводишь? На путях накладки разошлись!

Накладки-то, скрепены, где в стыке рельсы соединяются.

— Да Григорий Васильевич, проверял я дорогу-то!

— Ну ладно, верю тебе, — буркнул недовольный Копыл.

Дальше едем. Проехали еще метров триста, ну пятьсот… опять удар! Опять паровоз бросило!

— С завтрашнего дня две недели тебе пайка не восемьсот, как прежде, граммов, а триста хлеба, — строго сказал Копыл.

— Ну, ваше дело, вы начальник…

Проехали восемь километров до лагпункта. Все сходят, идут в лагпункт, отдыхать после работы. А мне? Нет, родные мои, пойду туда посмотреть, в чем дело. Не уследил за дорогой, зараза! А бежать восемь километров по дождю, да и ночь к тому. Но что ж — тебе дано, твоя ответственность…

Бегу… Хорошо! Вот чувствую, сейчас самое место, где толчок был.

Гляжу — матушки! — лошадь в кювете лежит, обе ноги ей отрезало… Ой! Что ты сделаешь? За хвост — и подальше ее от насыпи сволок. Дальше бегу. А рёву-то, крику! Ночь! Я уж до костей промок, а начхать. На помощь всех святых призываю, но больше всего: «Преподобне отче Варлаамие! Я у тебя четыре года жил, угодник Божий! Я твою раку, около мощей-то, всегда обтирал! Помоги мне, отче Варлаамие, и мои грехи-те оботри, омой твоими молитвами к Господу нашему, Спасителю Иисусу Христу!»

Но при том дальше всё по дороге бегу… Вижу — еще лошадь лежит, Господи! Тоже зарезанная — паровозом тем, на котором мы ехали. Ой-й! Делать-то что? Но миловал Господь, не растерялся я и эту стащил подальше от дороги. Вдруг слышу — какой-то храп, стон вроде человеческий. А рядом с тем местом шпалорезка была — дорогу-то когда делали, мотор там поставили, крышу соорудили. Что-то вроде сарая такого, бревна на шпалы в нем резали.

Бегом туда. Машинально вбежал в эту шпалорезку… Родные мои! Гляжу, а мужик, лагерный пастух, и висит! Повесился, зараза! Он лошадей тех пас, немец. Какие тогда были немцы? Арестованный он, может, из Поволжья, не знаю…

Да Матушка Пречистая! Да всех святых зову и Михаила Клопского, Господи! Всех-всех призвал, до последней капли. Ну что делать? Ножички нам носить запрещено было, потому не носил. Если найдут, могли и расстрелять. Там за пустяк расстреливали. Зубами бы узел развязать на веревке, так зубы у меня тогда все выбиты были. Один-единственный на память оставил мне следователь Спасский в ярославской тюрьме.

Как-то я эту веревку пальцами путал-путал, — словом, распутал. Рухнул он на пол. Господи! Я к нему, перевернул его на спину, руки-ноги растянул. Щупаю пульс — нету. Ничего в нем не булькает, ничего не хлюпает. Да что делать-то? Да Матушка-Скоропослушница! Опять всех Святых на помощь, да и Илью Пророка. Ты на небе-то, не знаю, как и просить, как ублажить тебя? Помоги нам! Нет, родные мои, был я уже без ума. Умер. Мертвой лежит! Василие Великий, Григорие Богослове да Иоанне Златоусте… кого только не звал!

Вдруг слышу! Господи! Тут у него, у самого горла, кохнуло. Ой, матушки, зафункционировало… Пока так изредка: кох-кох-кох. Потом чаще. Обложил его травой моерой, было это уже в августе-сентябре, а сам бегом в зону, опять восемь верст. Дождь прошел, а я сухонькой, пар из меня валит. Прибегаю на вахту:

— Давай, давай скорей! Дрезину, сейчас же мне дрезину! Человеку в лесу, на перегоне, плохо!

Стрелки на вахте, глядя на меня, говорят:

— Ну, домолился, святоша! Голова у него того!

Думают, с ума я сошел. Вид у меня был такой или еще что? Не знаю. Фамилии моей они не говорят, а как номер мой называют, то сразу — «святоша». К примеру: «513-й совсем домолился, святоша-то!»

— Пусть говорят, — думаю. — Ладно.

Побежал, нашел начальника санчасти, был у нас такой Ферий Павел Эдуардович. Не знаю, какой он нации, но фамилия его была Ферий. Меня он уважал — нет, не за подачки — а за просто так уважал. К нему обращаюсь:

— Гражданин начальник, так, мол, и так!

— Ладно, давай бегом на дрезину, поехали, — говорит он мне.

Приехали к шпалорезке, а этот там лежит без памяти, но пульс у него функционирует. Ему тут же чего-то кольнули, чего-то дали и привезли в зону. Его в санчасть, а я в барак ушел.

Месяц или полтора спустя приходит мне повестка: «Номер такой-то, просим немедленно явиться в суд на восьмой лагпункт». Приехал я на восьмой лагпункт, как указано в повестке. Идет суд, а я в суде свидетель. Не меня судят, а паренька того, пастуха из шпалорезки, у которого лошадей паровозом ночью зарезало.

Как оказалось потом, выяснилось на следствии, он их просто проспал. Ходил-ходил, пас-пас, да и уснул, а они уж сами под паровоз забрели. И вот собрался суд, и его судят.

— Ну вы, 513-й! — это меня, значит. — Свидетель! Как вы нам на то ответите? Ведь вы знаете, понимаете, наверное. Страна переживает критическое положение. Немцы рвутся, а он подрывает нашу оборону. Согласен с этим, да, 513-й?

«Он» — это тот пастух, что повесился.

Встаю, меня ведь спрашивают, как свидетеля, отвечаю:

— Граждане судьи, я только правду скажу. Так, мол, и так. Я его вынул из петли. Не от радости он полез в нее, петлю-то. У него, видно, жена есть, «фрау», значит, и детки, наверное, тоже есть. Сами подумайте, каково ему было в петлю лезть? Но у страха глаза велики. Потому, граждане судьи, я не подпишу и не поддерживаю выставленного вами ему обвинения. Ну испугался он, согласен. Уснул — так ночь и дождь. Может, устал, а тут еще паровоз… Нет, не согласен.

— Так и ты фашист!

— Так наверное… Ваша воля.

И знаете, родные мои, дали ему только условно. Я, правда, не знаю, что такое условно. Но ему эту возможность предоставили. И вот потом, бывало, еще сплю на нарах- то, а он получит свою пайку хлеба восемьсот граммов, и триста мне под подушку пихнет.

Вот так жили, родные мои».

Всякий раз, слушая батюшкины лагерные рассказы, я удивляюсь тому высокому духу, который дышит в них. Как не похожи эти рассказы на страшную лагерную прозу, которую узнали мы в конце 80-х! Всё в них пропитано какой-то иной, высшей правдой. А ведь и лагеря, и время — всё то же самое, только в воспоминаниях отца Павла все события словно озарены изнутри каким-то светом, прочно скреплены и сцементированы огромной внутренней силой.

Нет, не зря прозвали в лагере «святошей» заключенного № 513 — как «прозорлив» был следователь Спасский, так же «прозорливы» оказались и лагерные стрелки. Прозвище дано было с издевкой, потому что даже своей речью постоянно выдавал Павел Груздев иноческое, монастырское свое воспитание: «Благословите, гражданин начальник!» Но и поступками, и ответственным отношением к работе, которую зека № 513 принял как свое лагерное послушание, завоевал о. Павел у начальства и тех же охранников даже некоторое уважение, так что порой и пропускали его в зону не обыскивая.

«Как же все старались помочь друг другу, как заботились! — утверждал отец Павел (и как не похоже это утверждение на расхожую лагерную волчью философию). — Тетя Валя была такая у нас, фамилия ее Поступальская, исполняла она обязанности заведующей овощехранилищем. Ну какие в лагере овощи? Картошка, турнепс, свекла маленько… Луку в лагере не было. Вот иду с работы, тетю Валю надо найти. Нашел, говорю ей:

— Тетя Валя, с работы в лагерь иду, так, мол, и так, давай! Она мне картошки и сюды, и туды. И в штаны, и за пазуху — словом, куда только мог, натолкал, а что поделаешь? Ведь сколько голодных ртов там за проволокой в бараке-то? И вот несу, а через вахту еще пройти надо, ведь там не зря стрелки стоят, обыскивают. Подхожу на вахту, слышу — один стрелок другому говорит: «Это святоша, нечего его обыскивать, пусть проходит».

Слава Тебе, Милостивый Господи! Пройду, вот человек десять-пятнадцать так и накормлю — то картошка, то турнепс, а то еще чего, не знаю».

Бывалые лагерники говорят, что лагерь — великий развилок. Это как в русских сказках, где каждый из сыновей — крестьянский ли, царский сын — должен был выбрать свой путь: направо пойти — коня потерять, налево пойти — женату быть, прямо пойти — буйну голову сложить. Так и лагерь с его беспощадной реальностью предлагает на выбор: «Пойдешь направо — жизнь потеряешь, пойдешь налево — потеряешь совесть». И выбор этот приходилось делать ежедневно, ежечасно: «Согласен с этим, да, номер 513?»

Так на самой грани жизни и смерти испытывалась вера: не то почтенное благочестие в сверкающих церковных ризах, а оголенная суть человека, именуемая совестью. Много было верующих в лагерях — «этапы и могильники, этапы и могильники, — кто сочтет эти миллионы?» — словно вся Церковь Христова ушла из былого великолепия храмов за колючую проволоку — но здесь, в рубище арестантском, в голоде и холоде, издевательствах и побоях, явила пример небывалой стойкости и смиренной высоты духа. И чувства юмора к тому же.

— Раньше рыбари шли в богословы, а ныне богословы — в рыбари, — шутил на Соловецких островах заключенный архиепископ Иларион Троицкий, вылавливая рыбу из Бела моря, — он был назначен бригадиром рыболовецкой артели.

Разные людские потоки в разные годы лились в лагеря — то раскулаченные, то космополиты, то срубленная очередным ударом топора партийная верхушка, то научно-творческая интеллигенция, идейно не угодившая Хозяину — но всегда и в любые годы был единый общий поток верующих — «какой-то молчаливый крестный ход с невидимыми свечами. Как от пулемета падают среди них — и следующие заступают, и опять идут. Твердость, не виданная в XX веке!» Это строки из «Архипелага Гулаг».

На великом лагерном развилке верующим было несравненно легче — они свой выбор сделали единожды и навсегда.

Словно в первые христианские века, когда богослужение совершалось зачастую под открытым небом, православные молились ныне в лесу, в горах, в пустыне и у моря. В уральской тайге служили Литургию и заключенные Вятских исправительно-трудовых лагерей. Были там два епископа, несколько архимандритов, игумены, иеромонахи и просто монахи. А сколько было в лагере верующих женщин, которых всех окрестили «монашками», смешав в одну кучу и безграмотных крестьянок, и игумений различных монастырей. По словам отца Павла, «была там целая епархия!» Когда удавалось договориться с начальником второй части, ведавшей пропусками, «лагерная епархия» выходила в лес и начинала богослужение на лесной поляне. Для причастной чаши готовили сок из различных ягод: черники, земляники, ежевики, брусники — что Бог пошлет; престолом был пень, полотенце служило как саккос, из консервной банки делали кадило. И архиерей, облаченный в арестантское тряпье –

«разделиша ризы Моя себе,

и об одежде Моей меташа жребий» —

предстоял лесному престолу как Господню, ему помогали все молящиеся.

«Тело Христово примите,

источника бессмертного вкусите», —

пел хор заключенных на лесной поляне… Как молились все, как плакали — не от горя, а от радости молитвенной…

При последнем богослужении (что-то случилось в лагпункте, кого-то куда-то переводили) молния ударила в пень, служивший престолом, чтобы не сквернили его потом. Он исчез, а на его месте появилась воронка, полная чистой прозрачной воды. Охранник, видевший всё своими глазами, побелел от страха, говорит: «Ну, вы все здесь святые!»

Были случаи, когда вместе с заключенными причащались в лесу и некоторые из охранников-стрелков.

Шла Великая Отечественная война, начавшаяся в воскресенье 22 июня 1941 года — в День Всех Святых, в земле Российской просиявших, и помешавшая осуществиться государственному плану «безбожной пятилетки», по которому в России не должно было остаться ни одной церкви. Что помогло России выстоять и сохранить православную веру — разве не молитвы и праведная кровь миллионов заключенных — лучших христиан России?

Высокие сосны, трава на поляне, престол херувимский, небо… Причастная зековская чаша с соком из лесных ягод:

«…Верую, Господи, что сие есть самое пречистое Тело Твое и сия есть честная Кровь Твоя… иже за ны и за многих проливаемая во оставление грехов…»

В середине войны, году в 1943-м, открыли храм в селе Рудниках, находившемся в 15-ти верстах от лагпункта № 3 Вятских трудовых лагерей, где отбывал срок о. Павел. Настоятелем вновь открывшегося храма в Рудниках был назначен бывший лагерник, «из своих», священник Анатолий Комков. Это был протоиерей из Бобруйска, тянувший лагерную лямку вместе с о. Павлом — только во второй части, он работал учетчиком. Статья у него была такая же, как у Павла Груздева — 58–10–11, т. е. пункт 10 — антисоветская агитация и пропаганда и пункт 11 — организация, заговор у них какой-то значился.

И почему-то освободили о. Анатолия Комкова досрочно, кажется, по ходатайству, еще в 1942-м или 1943-м году. Кировской епархией тогда правил владыка Вениамин — до того была Вятская епархия. Протоиерей Анатолий Комков, освободившись досрочно, приехал к нему, и владыка Вениамин благословил его служить в селе Рудники и дал антиминс для храма.

«На ту пору отбывала с нами срок наказания одна игуменья, — вспоминал отец Павел. — Не помню, правда, какого монастыря, но звали ее мать Нина, и с нею — послушница ее, мать Евдокия. Их верст за семь, за восемь от лагеря наше начальство в лес поселило на зеленой поляне. Дали им при этом восемь-десять коров: «Вот, живите, старицы, тута, и не тужите!» Пропуск им дали на свободный вход и выход… словом, живите в лесу, никто не тронет!

— А волки?

— Волки? А с волками решайте сами, как хотите. Хотите — гоните, хотите — приютите.

Ладно, живут старицы в лесу, пасут коров и молоко доят. Как-то мне игуменья Нина и говорит:

— Павлуша! Церковь в Рудниках открыли, отец протоиерей Анатолий Комков служит — не наш ли протоиерей из второй части-то? Если наш, братию бы-то в церкви причастить, ведь не в лесу.

А у меня в лагере был блат со второй частью, которая заведует всем этим хозяйством — пропусками, справками разными, словом, входом в зону и выходом из нее.

— Матушка игуменья, — спрашиваю, — а как причастить-то?

А сам думаю: «Хорошо бы как!»

— Так у тебя блат-то есть?

— Ладно, — соглашаюсь, — есть!

А у начальника второй части жена была Леля, до корней волос верующая. Деток-тоу ней! Одному — год, второму— два, третьему— три… много их у нее было. Муж ее и заведовал пропусками.

Она как-то подошла ко мне и тоже тихо так на ухо говорит:

— Павло! Открыли церковь в Рудниках, отец Анатолий Комков из нашего лагеря там служит. Как бы старух причастить, которые в лагере-то!

— Я бы рад, матушка, да пропусков на всех нету, — говорю ей.

Нашла она удобный момент, подъехала к мужу и говорит:

— Слушай, с Павлухой-то отпусти стариков да старух в Рудники причаститься, а, милой?

Подумал он, подумал…

— Ну, пускай идут, — отвечает своей Леле.

Прошло время, как-то вызывают меня на вахту:

— Эй, номер 513-й!

— Я вас слушаю, — говорю.

— Так вот, вручаем тебе бесконвойных, свести куда-то там… сами того не знаем, начальник приказал — пятнадцать-двадцать человек. Но смотри! — кулак мне к носу ого! — Отвечаешь за всех головой! Если разбегутся, то сам понимаешь.

— Чего уж не понять, благословите.

— Да не благословите, а!… — матом-то… — при этих словах тяжело вздохнул батюшка и добавил: «Причаститься-то…»

Еще глухая ночь, а уже слышу, как подходят к бараку, где я жил: «Не проспи, Павёлко! Пойдем, а? Не опоздать бы нам, родненькой…» А верст пятнадцать идти, далеко. Это они шепчут мне, шепчут, чтобы не проспать. А я и сам-то не сплю, как заяц на опушке.

Ладно! Хорошо! Встал, перекрестился. Пошли.

Три-четыре иеромонаха, пять-шесть игуменов, архимандриты и просто монахи — ну, человек пятнадцать-двадцать. Был среди них и оптинский иеромонах отец Паисий.

Выходим на вахту, снова меня затребовали: «Номер 513-й! Расписывайся за такие-то номера!» К примеру — «23», «40», «56» и т. п. Обязательство подписываю, что к вечеру всех верну в лагерь. Целый список людей был.

Вышли из лагеря и идем. Да радости-то у всех! Хоть миг пускай, а свобода! Но при этом не то чтобы побежать кому-то куда, а и мысли такой нет — ведь в церковь идем, представить и то страшно.

— Пришли, милые! — батюшка о. Анатолий Комков дал подрясники. — Служите!

А слезы-то у всех текут! Столько слез я ни до, ни после того не видывал. Господи! Так бесправные-то заключенные и в церкви! Родные мои, а служили как! Огонь сам с неба сходил на это домишко, сделанный церковью. А игуменья, монашки-то — да как же они пели! Нет, не знаю… Родные мои! Они причащались в тот день не в деревянной церкви, а в Сионской горнице! И не священник, а сам Иисус сказал: «Приидите, ядите, сие есть Тело Мое!»

Все мы причастились, отец Анатолий Комков всех нас посадил за стол, накормил. Картошки миску сумасшедшую, грибов нажарили… Ешьте, родные, на здоровье!

Но пора домой. Вернулись вечером в лагерь, а уж теперь хоть и на расстрел — приобщились Святых Христовых Таин. На вахте сдал всех под расписку: «Молодец, 513-й номер! Всех вернул!»

— А если бы не всех? — спросила слушавшая батюшкин рассказ его келейница Марья Петровна.

— Отвечал бы по всей строгости, головой, Манечка, отвечал бы!

— Но ведь могли же сбежать?

— Ну, конечно, могли, — согласился батюшка. — Только куды им бежать, ведь лес кругом, Манечка, да и люди они были не те, честнее самой честности. Одним словом, настоящие православные люди.

Как ни редки были побеги из лагеря, но все-таки они были. И бежали тоже люди «честнее самой честности». Был у Павла Груздева задушевный друг в лагере — Миша Медведев, сосед по нарам, молодой, веселый такой, родом из Москвы. Бывало, проснутся они утром в бараке, Груздев и Медведев, и запоют на два голоса:

Утро красит нежным цветом

Стены древнего Кремля…

Отец Павел любил петь, и Миша тоже. Этот Миша подружился в лагерях с девицей, полюбили они друг друга. У той срок закончился, а у Миши — еще несколько лет. И тогда Миша со своей возлюбленной решили бежать — и он удался, этот побег, дерзкий и веселый!

Недалеко от их лагпункта располагалась небольшая железнодорожная станция. Возлюбленная Миши Медведева, выпущенная с зоны, на станции охмурила какого-то полковника, как-то удалось ей украсть у него одежду. И эту полковничью форму она передала Мише. Миша переоделся в полковника, вошел в вагон, ему честь отдали. И укатил Миша Медведев с любимой девушкой очень далеко — никто не знает куда. Исчез бесследно. В лагере хватились, первым делом Павла Груздева спрашивают — нары-то у них рядом:

— Медведева видел?

— Нет, не видел.

Потом уже одежду Мишину зековскую где-то в лесу у станции нашли, и все открылось. Полковника того — вместо Миши — в лагеря.

Вообще у о. Павла в лагере было много друзей — как верующих, так и неверующих. Лагерная жизнь научила его ценить главное — внутреннюю суть человека. А внутренняя суть — это прежде всего то, как человек относится к другим людям: предаст ли он тебя в трудную минуту или выручит из беды, поделится ли с тобой последним куском хлеба, поможет ли больному не помереть на нарах…

«Христианин не тот, кто называет себя этим священным именем, — напишет позднее батюшка в своих дневниках, — а тот, кто живет по-христиански. Кто не христианин в жизни, тот не христианин и в сердце, а христианство на устах — только обман Бога и людей. «Не вем вас», — скажет Господь таким христианам».

— А я всех люблю, верующих и неверующих — всех под одну гребенку! — не раз восклицал архимандрит Павел. Одна из любимых его проповедей — «Как жить по Христу»:

— Тутаев, 47-й год. Ночь. Очередь за хлебом. Под утро открывается окошечко и объявляют, что хлеба на всех не хватит: «Не стойте». А в очереди женщина с двумя детьми, такие исхудалые, в чем душа держится, и ясно, что хлеба им не достанется. Выходит мужчина, он по очереди шестой или седьмой, прилично одетый — не нам чета. Берет женщину за руку и ведет с детьми на свое место:

— Стойте здесь.

— А как же вы?

Махнул в ответ рукой…

— Вот ему, — говорит отец Павел, — Господь и скажет: «Проходи».

— Да как же, Господи? Я ведь Тебя не знаю!

— Как же не знаешь, когда та женщина с детьми Я и был…

Рассказывая об этом случае, о. Павел иногда добавлял в раздумье: «А ведь, наверное, коммунист был… Наверняка коммунист. А вот надо же — жил по Христу».

Странно было слышать это от человека, столько пострадавшего при коммунистической власти! Но одно дело коммунизм как явление: «Коммунисты — это варвары ХХ-го века», — сказал как припечатал отец Павел; другое дело — отдельная человеческая личность: «Ведь наверняка коммунист был, а надо же — жил по Христу…» И это тоже — лагерный опыт. Когда приятель-священник стучит на тебя в органы, а начальник лагпункта подписывает пропуск на лесную Литургию — тут уж поневоле задумаешься, кто же из них верующий, а кто безбожник…

Отец Павел всегда повторял, что тюрьма научила его жить, развила в нем простые человеческие качества — «Спасибо тюрьме!»

— Сколько у меня было друзей-то! — вспоминал батюшка. — Помню, привезли к нам в лагерь — не пленных, нет — изменников Родины. Среди них один — Шурка Дельцов, такой хороший, он кончил Высшее военное училище. И вот что-то к нам его в лагерь. Он всё с котом за баландой ходил — я, говорит, как кура с козелком. Потом он написал бумагу, попросился на фронт, его взяли — это где-то 43-й год. На фронте его и убили. Я потом послал им домой письмо, как там Шурка? Адрес его был:

«Москва, Западная железная дорога, станция Жаворонки, Ликинский сельсовет, деревня Новобрехово, Дельцов Александр Николаевич».

Сестра его Тоня ответила мне: «Шурик погиб смертью храбрых». Я у нее, у Тони-то, фотокарточку его попросил, а она пишет: у нас единственная фотокарточка…

— Шурка Дельцов, Мишка Соутин, — перечисляет батюшка, — Гекзария был, Кодрат Федорович, грузин — начальство Грузии и баню в лагере топил.

Еще был большой человек — Ахмет Уржукович Дударов. Тот уж не знаю, выше Сталина. А в лагере — как это называется, где барахло выдают — кастеляншей был.

У меня две лагерные фотографии есть, только групповые, что-то я их не найду! «Начальство Грузии» Кодрат Федорович Гекзария был ответственным за баню, воду накачивал в баню из насосной башни. Еще была пожилая женщина — грузинка, Машоччи Гиквиладзе. Павлуша ей то картошечки принесет, то еще чего — от смерти спасал. Она звала его «сын». Как-то раз Кодрат Федорович Гекзария предложил Павлу Груздеву жить там у него, в насосной — все-таки не в бараке.

— На втором этаже среди насосов я и спал, — рассказывал батюшка. — Комнатка там была такая, кроватка, каждый день в бане помоюсь, сполоснусь после работы…

Однажды удалось Павлу Груздеву тяпнуть целый ящик мыла — разгружали мыло с машины, и он, Павлуха, тут и подвернулся. Ему ящик мыла подали, а он пошел, пошел и куда-то за угол ушел. Кто видел — та же Машоччи Гиквиладзе, люди старой закалки — все смолчали. А ящик этот Павел Груздев спрятал, и потом все так потихоньку и мылись: с мыльцем-то совсем другое дело. Тяпнул ящик — и тоже ведь для людей.

«Если зеку из песка веревки не вить, то никак ему не прожить», — гласит лагерная мудрость. Простым работягам из народа — от сохи, с крестьянской хитрецой и хваткой — было в лагере легче выжить, чем людям интеллигентным и образованным. Работягу выручало его ремесло — будь он печник или автомеханик, а что делать генетику, философу, языковеду? Хорошо, если удается пристроиться при бане, или «кастеляншей» или учетчиком… А если нет? Остается— лесоповал, «сухой расстрел», или катать тачку с глиной, или кирпичи таскать, или просто кирка и лопата — то, что называется «общие работы», на которых «дашь дубаря» через две недели.

В лагерях подружился о. Павел со многими исконно русскими интеллигентами, людьми широчайшей эрудиции, глубоко совестливыми, талантливыми. Еще с отроческих монастырских лет Павел Груздев хорошо разбирался в лекарственных травах, была у них и своя аптека в Мологской Афанасьевской обители — и в лагере он тоже собирал травы, лечил и подкармливал умирающих от истощения, среди них часто встречались люди ученые.

С лагерных лет на всю жизнь сохранил о. Павел дружбу с биологом-генетиком Б.С. Кузиным. Борис Сергеевич был арестован еще в 1935 году за «недоносительство» — был и такой пункт в знаменитой 58-й статье. «Его постоянно таскали, потому что он отказался стукачить», — вспоминала о Кузине Надежда Мандельштам. В 30-е годы Борис Сергеевич был одним из немногих, самых верных друзей поэта Осипа Мандельштама — это ему, Б.С. Кузину, посвящено стихотворение 1932 года «К немецкой речи»:

Звук сузился, слова шипят, бунтуют,

Но ты живешь, и я с тобой спокоен.

«Личностью его, — писал Мандельштам о Борисе Сергеевиче Кузине, — пропитана и моя новенькая проза, и весь последний период моей работы. Ему и только ему я обязан тем, что внес в литературу период «т. н. зрелого Мандельштама».

Вот с ним-то, Борисом Сергеевичем Кузиным, который был старше Павла Груздева на семь лет — он родился в Москве 11 мая 1903 года, — и свела о. Павла лагерная судьба. В 1949 году Борис Кузин, как и о. Павел, был арестован повторно и тоже сослан в Казахстан. И что удивительно, в 60-е годы они неожиданно встретились вновь — священник Павел Груздев был назначен на приход в село Верхне-Никульское Некоузского района, а биолог Борис Кузин был приглашен на должность замдиректора по научной части в Институт биологии внутренних вод АН СССР в Борке, что по соседству с Верхне-Никульским. Эта встреча потрясла обоих. «Днем-то мы разговаривать побоялись, такое уж было время, — вспоминал батюшка. — А встретились ночью. Он глядит на меня, я — на него, и мы только пьем водку стаканами, и не пьяные…»

Так лагерными тропами соединились судьбы Русской Церкви и русской интеллигенции — соединение беспримерное, если взглянуть на всю нашу историю, и гораздо более тесное, чем в Оптиной пустыни… В лице будущего старца архимандрита Павла Груздева Русская Церковь окормляла своих чад в лагерях — ученых и неученых, верующих и неверующих, партийных и беспартийных — не столько в духовном, сколько в самом прямом физическом смысле — картошкой, хлебом, грибами и ягодами…

Хотя сам заключенный Павел Груздев доходил до крайней степени истощения. Один раз не выдержал. Удалось ему как-то заработать сто рублей денег — а буханка хлеба стоила в лагере как раз сто рублей у хлеборезов. «Я купил буханку хлеба и под одеялом всю буханку один и съел», — признался батюшка. Конечно, он ведь был как скелет, остов человеческий…

«Митя, прошу Тебя, сходи к моей Маме, утешь ее, пусть обо мне не расстраивается, — писал Павел Груздев из заключения 7 апреля 1944 года. — Если же и не вернусь, то что же, пусть не печалится. А я своей участию доволен и ни капли не обижаюсь. Не всё пить сладкое, надо попробовать и горького, но горького пока что я еще не видал. Ну, конечно же, тяжело быть в разлуке со своими родными и знакомыми. Но всё же спасибо, мне часто пишут сестренки, иногда пишет Мама. Надеюсь получить и от Тебя письмо. Выполните мою просьбу, пожалуйста, пришлите тропари. Пишите, что Вас интересует. В моей жизни на все Ваши вопросы отвечу с удовольствием».

Уже где-то под конец своего срока, году в 46-м, встретил Павел Груздев в лагере Алексея Ковалькова, родного человека из Мологи. Тот каким-то образом устроился начальником склада — мед заготовляли, ягоды, грибы и другую продукцию. Потом похлопотал и за Павла Груздева, взял его к себе в помощники. В мае 1947 года, когда кончился срок о. Павла, они расстались и встретились только в июле 1964 г., о чем рукою самого Алексея Борисовича Ковалькова сделана запись в батюшкином дневнике:

«Давно мечтал встретиться, но не имел на это возможности и в результате после семнадцатилетней разлуки встретились в селе Верхне-Никульское, жил 3-е суток, встречей остался доволен… <неразборчиво> за одиночество в жизни».

Позднее приезжал Алексей Ковальков и в Тутаев, где жили его земляки-мологжане; самого же его судьба забросила под Ростов-на-Дону, в город Батайск. Это он дал «на дорожку» бывшему зека № 513 Павлу Груздеву, уходящему с зоны, кусок сала для родных. Как вспоминает Александр Александрович Груздев, младший брат о. Павла: «Я никогда не видывал такого, как 47-й год — здесь в Тутаеве голод не знамо какой у нас был. Так Павлуха из тюрьмы приехал и денег привез — не ахти какая сумма, конечно, и кусок сала привез оттуда. На базаре крупы какой-то купили…»

Много написано в XX веке об ужасах и страданиях лагерей. Архимандрит Павел незадолго до смерти, в 90-х годах нашего (уже минувшего) столетья, признался:

«Родные мои, был у меня в жизни самый счастливый день. Вот послушайте. Пригнали как-то к нам в лагеря девчонок. Все они молодые-молодые, наверное, и двадцати им не было. Их «бендеровками» называли. Не знаю, что такое «бендеровки»? Знаю только, были они с Украины, хохлушки. Среди них одна красавица — коса у ней до пят, и лет ей от силы шестнадцать. И вот она-то так ревит, так плачет… «Как же горько ей, — думаю, — девочке этой, что так убивается она, так плачет».

Подошел ближе, спрашиваю… А собралось тут заключенных человек двести, и наших лагерных, и тех, что вместе с этапом. «А отчего девушка-то так ревит?» Кто-то мне отвечает, из ихних же, вновь прибывших: «Трое суток ехали, нам хлеба дорогой не давали, какой-то у них перерасход был. Вот приехали, нам за всё сразу и уплатили, хлеб выдали. А она поберегла, не ела — день, что ли, какой постный был у нее. А паек-то этот, который за три дня — и украли, выхватили как-то у нее. Вот трое суток она и не ела, теперь поделились бы с нею, но и у нас хлеба нету, уже всё съели».

А у меня в бараке была заначка — не заначка, а паек на сегодняшний день — буханка хлеба! Бегом я в барак… А получал восемьсот граммов хлеба как рабочий. Какой хлеб, сами понимаете, но всё же хлеб. Беру и бегом назад. Несу этот хлеб девочке и даю, а она мне: «Hи, не треба! Я чести своеи за хлиб не продаю!» И хлеб-то не взяла, батюшки! Милые мои, родные! Да Господи! Не знаю, какая честь такая, что человек за нее умереть готов? До того и не знал, а в тот день узнал, что это девичьей честью называется!

Сунул я этот кусок ей под мышку и бегом за зону, в лес! В кусты забрался, встал на коленки… и такие были слезы у меня радостные, нет, не горькие. А думаю, Господь и скажет:

— Голоден был, а ты, Павлуха, накормил Меня.

— Когда, Господи?

— Да вот тую девку-то бендеровку. То ты Меня накормил!

Вот это был и есть самый счастливый день в моей жизни, а прожил я уж немало».

Глава IX. «Ко Христу идем веселыми ногами»

13 мая 1947 года Павел Груздев вышел из зоны. На руки ему была дана соответствующая справка, что он срок своего наказания отбыл и свободен на все четыре стороны. А какая сторонка родная? — конечно, тутаевская. Вернулся домой, устроился рабочим в «Заготсенопункт». В лагерях было голодно, а на воле не лучше — ночью занимали очередь за хлебом, и дома хоть шаром покати, клеенка на столе и та вся потрескалась и протерлась на сгибах.

Да и что такое воля? В лагерях, как ни странно, человек был внутренне более свободен, чем на воле: никто не заставлял его ходить на партсобрания, можно было не бояться, что тебя арестуют, лишат семьи и имущества… Чего нет — того и Бог не возьмет. А здесь ты день и ночь «под колпаком» — под приглядом пристальных незаметных глаз, под «прислухом» чьих-то ушей. Как ни осторожен был Павел Груздев, хлебнувший сполна тюремного опыта, но, следуя этому же опыту, сухарики всегда держал наготове — знал, что в любую минуту может снова оказаться за решеткой.

— Павло, тебя что-то в контору вызывают! — кричит ему на работе бригадир.

— Прихожу, — вспоминал о. Павел. — Груздев! Ты арестован!

Повторные лагерные сроки были всегда в практике ВКП(6), которая расшифровывалась остряками еще как «Второе Крепостное Право (большевиков)». Так ведь оно и было по сути, и еще страшней — что хотели, то и творили с народом. А народ, как ни странно, не утратил способности шутить и смеяться, и чувство юмора ценилось очень высоко. И особенно — в лагерях. Когда страдания твои превысят всякую меру, и ты подойдешь к самому краю пропасти и посмотришь вниз, в бездонную черную глубину ее, и увидишь вдруг, что — там ничего нет, и отойдешь от пропасти, то вот эти следы твои от края пропасти и будут тем самым юмором, спасительнее которого нет ничего на свете. Это определение юмора, отчасти заимствованное мною у одного писателя, схоже с исторической легендой, в которой некий татарский хан послал своих воинов грабить богатый город. Они ограбили и вернулись.

— Что делают жители? — спросил их хан.

— Плачут, — ответили воины.

— Идите и ищите еще, что у них спрятано.

Воины вернулись во второй и в третий раз с награбленным добром, и хан вновь и вновь спрашивал их:

— Что делают жители?

— Смеются, — наконец ответили воины.

И тогда хан прекратил грабеж, так как понял, что у жителей города уже ничего нет.

Так порою самыми веселыми людьми бывают нищие, арестанты и монахи.

«Монаху нечего терять, когда придется умирать», — говаривал батюшка.

У каждой эпохи — свои шутки, свои приколы, свой фольклор. Эпоха построения коммунизма в отдельно взятой стране знаменита шутками типа:

— Садитесь, дорогой товарищ.

— Спасибо, сесть мы всегда успеем.

А если вы попросите кого-либо добавить вам чего-то — ну, например, сахара в чай — не удивляйтесь, если вам сострят в ответ:

— Прокурор добавит!

Сроки добавляли во все годы, особенно в 37 — 38-е и военные, а в 1948–49 многих бывших лагерников брали повторно с воли, их так и называли — повторниками. Помели «по сусекам» и в Управлении МГБ Ярославской области, а тут вот оно — громкое дело, как на блюдечке, «церковно-монархическая организация» из 13-ти человек! Срочно была затребована справка 18685 на Груздева Павла Алексанровича, а также послан запрос в Тутаевский райотдел МГБ, откуда под грифом «Совершенно секретно» пришла бумага следующего содержания:

«Груздев Павел Александрович, 1911 года рождения, уроженец гор. Молога Ярославской области, по происхождению из семьи служащего, воспитывался у теток-монахинь быв. Мологского Афанасьевского женского монастыря. Проживает в гор. Тутаеве, улица Крупская, дом № 69. Работает в качестве рабочего при базе «Заготсено».

Груздев 30-го июля 1941 года был осужден на 6 лет ИТЛ, как участник антисоветско-церковной группы по ст. 58–10–11 УК РСФСР. Прибыл из ИТЛ в 1947 году, после отбытия срока наказания. В настоящее время Груздев является активным церковником, состоит в церковной двадцатке, исполняет обязанности псаломщика при церкви. Ведет замкнутый образ жизни. Антисоветских проявлений не установлено.

Начальник Тутаевского РО МГБ подполковник Сироткин».

Несмотря на отсутствие «антисоветских проявлений», старший оперуполномоченный Управления МГБ Ярославской области капитан Волков 26 ноября 1949 года выписывает Постановление на арест Груздева Павла Александровича за подписью и печатями начальника УМГБ генерал-майора Покотило и зам. прокурора, младшего советника юстиции Ф. Гвоздева:

«Рассмотрев поступившие в Управление МГБ Яросл. обл. материалы о преступной деятельности Груздева П. А. … беспартийного, в 1941 году судимого на 6 лет ИТЛ, одинокого. НАШЕЛ:

что ГРУЗДЕВ активный церковник, по возвращении из мест заключения проводит антисоветскую деятельность».

28 ноября был выписан ордер за номером 268 и выдан начальнику Тутаевского РО МГБ «тов. Сироткину на производство ареста и обыска гражданина Груздева Павла Александровича по адресу: гор. Тутаев, ул. им. Крупской, дом № 69».

«Павло, тебя что-то в контору вызывают…» Обыск в родительском доме был недолгим: все, что можно было конфисковать «церковно-антисоветского», было изъято еще в 41-м году, поэтому в «Акте описи имущества» в графе «Наименование имущества» всего одна запись: «Лично принадлежащего имущества Груздеву Павлу Александровичу при обыске не оказалось». А на оборотной стороне Акта — там, где указано, что «все вышеперечисленное имущество сдано под ответственность на хранение», начертана чьей-то малограмотной рукой следующая резолюция: «За отсутствием, ничего не передавалось».

«Монаху нечего терять…»

И снова — Серый дом, закрутилась следственная машина. «Дело к производству» принял майор Заплотин. Первый допрос— 2 декабря в 21.30. Сначала— стандартная анкета: кто, где, когда.

«Беспартийный, образование низшее, из рабочих, до революции репрессиям не подвергался, после революции в 1941 году в мае месяце УНКВД Ярославской обл. был арестован и осужден ВТ к 6 годам ИТЛ; наград при Советской власти не имеет; состоит на учете в Тутаевском РВК, в Красной армии не служил, в белых и других контр-рев. армиях не служил…»

А вот в пункте 19 — «Участие в бандах, к.-р. организациях и восстаниях» — «являлся участником антисоветской церковно-монархической организации». И — пошло-поехало по накатанному руслу: «Кем были вовлечены?» «Какое обвинение вам было предъявлено?» «Кто вместе с вами привлекался к уголовной ответственности из участников организации?» И вопросы, и ответы — словно вызубрены наизусть. Допрос закончен в половине двенадцатого ночи.

Следующий вызов в кабинет майора Заплотина — спустя две недели, 14 декабря в 9 часов вечера. Следователь основательно подготовился и напористо пытается взять быка за рога, нащупать что-нибудь новенькое в преступной деятельности Груздева. Время от времени он берет допрашиваемого «на пушку», внушает ему, что следствию все известно и надо только «дать правдивые показания». Прием очень распространенный, когда обвиняемый должен обвинять себя сам, мучительно припоминая, не сболтнул ли он где-то чего антисоветского, а, может быть, слышал и не донес, зато на него донес тот, кто это сказал, да и сказано было с единственной целью — проверить твою гражданскую благонадежность…

Но Груздев — «арестант матерый», выдержал не один допрос, поэтому на удочку следователя не клюет. Что было — то было, гражданин начальник, а чего не было — того вы мне никак не пришьете:

«Я не отрицаю, что как до ареста меня органами НКВД в 1941 году, так и после отбытия наказания являлся активным церковником, систематически посещал церковь, пел на клиросе. Мне, как пользующемуся авторитетом среди верующих, священник Тутаевской (Леонтьевской) церкви Смирнов Дмитрий Иванович в начале текущего года предлагал выполнять функции псаломщика упомянутой Тутаевской церкви, но я от этого отказался. Однако после отбытия наказания я никакой антисоветской деятельности не проводил».

Вопрос: «Неправда, вы после отбытия наказания, в силу своей враждебности к Советской власти, проводили антисоветскую деятельность. Почему вы уклоняетесь от дачи правдивых показаний по существу этого вопроса?»

Ответ: «Повторяю, что никакой антисоветской деятельности после отбытия наказания я не проводил и никакой враждебности к Советской власти не имел». Вопрос: «Вы также скрываете от следствия о том, что после отбытия наказания состояли в церковной двадцатке и исполняли обязанности псаломщика тутаевской церкви. <…>».

Ответ: «Я следствию говорю правду, в церковной двадцатке я не состоял, это можно проверить по церковным спискам, псаломщиком не был, однако должен откровенно сказать, что участвуя в церковном певческом хоре, я иногда из-за отсутствия псаломщика читал часы (часослов)».

Вопрос: «Следовательно, иногда выполняли функции псаломщика?»

Ответ: «Да, совершенно верно, в этом случае я выполнял обязанности псаломщика, но это носило случайный характер, когда я сам изъявлял желание по просьбе верующих».

В течение двух с половиной часов длится этот полночный допрос с однообразным выяснением, был ли Груздев псаломщиком или нет — как будто это запрещено законом! Одновременно закидывается сеть в отношении священника Смирнова — подвергался ли он репрессиям? Неужели в органах об этом ничего не знают! Но цель всё та же — «прощупать» подследственного, авось где-то даст слабину…

Ответ: «Священник Смирнов Д. И., в 1941 году вместе со мной был арестован органами НКВД и проходил по одному делу со мной как участник антисоветской церковной организации, осужден был к 6 годам ИТЛ так же, как и я, причем до ареста нас в 1941 году являлся сторожем или псаломщиком, точно не помню, а после отбытия наказания он был назначен священником Тутаевской церкви».

Вопрос: «Какую антисоветскую деятельность проводит священник Смирнов в настоящее время?»

Ответ: «Мне об этом совершенно ничего не известно».

Майор Заплотин отпускает заключенного в половине двенадцатого ночи, но уже через десять минут Груздева вновь требуют в кабинет следователя. Время далеко за полночь, шестой час подряд из обвиняемого пытаются вытянуть хоть что-нибудь, снова звучат одни и те же вопросы.

«Почему вы умалчиваете о проводимой вами антисоветской деятельности после отбытия наказания?»

Ответ: «После отбытия наказания я никакой антисоветской деятельности не проводил и прошу следствию мне в этом верить».

Через неделю, 22 декабря, состоялся третий, и последний, допрос. В отличие от предыдущих, он проходил днем, протокол зафиксировал начало — 12.45 — и окончание — 14.45 — допроса. Следователь и заключенный ходят по кругу, не выходя за пределы обвинения 1941 года, и слова повторяются одни и те же — скупые, протокольные. Павел Груздев уже знает цену каждому слову — это как «шаг вправо, шаг влево — расстрел».

А скоро уже Новый год, и майор Заплотин торопится поскорее спихнуть дело — может быть, думает о новогодних подарках своей жене и детям — а что выжмешь из этого Груздева? Маленький, худенький, остриженный наголо, беззубый, с оттопыренными ушами…

Битый-перебитый, крученый-перекрученный зек с шестью годами лагерного стажа, да еще в Бога верует: «Не скрывал, — говорит, — и не скрываю». Да ну его… возиться с ним бесполезно.

27 декабря 1949 года уже готово обвинительное заключение по делу № 1571, завизированное по всей форме начальником УМГБ по Ярославской области генерал- майором Покотило и зампрокурора Гвоздевым:

ОБВИНИТЕЛЬНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ

По обвинению ГРУЗДЕВА Павла Александровича, в преступлениях, предусмотренных ст. ст. 58–10 п.1 и 58–11 УК РСФСР.

Управлением МГБ по Ярославской области 1 декабря 1949 года за антисоветскую деятельность арестован и привлечен в качестве обвиняемого ГРУЗДЕВ Павел Александрович.

Проведенным расследованием установлено, что в мае-июне 1941 года Управлением НКГБ по Ярославской области была ликвидирована антисоветская церковно-монархическая организация «истинно-православная церковь», существовавшая в городе Ярославле и Тутаеве под руководством архиепископа Варлаама РЯШЕНЦЕВА.

Активный участник этой организации священник ВОРОПАНОВ, выполняя указания РЯШЕНЦЕВА, устанавливал связь с антисоветски настроенными церковниками, в том числе установил их в 1940 г. и с ГРУЗДЕВЫМ, которого в том же году вовлек в упомянутую антисоветскую организацию.

ГРУЗДЕВ, будучи участником указанной антисоветской организации, проводил по указанию ВОРОПАНОВА активную антисоветскую деятельность, участвовал в нелегальных сборищах, размножал и распространял среди верующих стихотворения антисоветского содержания, клеветал на политику ВКП (6) и Советского правительства и условия жизни в Советском Союзе.

По существу предъявленного обвинения ГРУЗДЕВ виновным себя признал. <…> На основании изложенного обвиняется:

ГРУЗДЕВ Павел Александрович, 1910 г.р., уроженец дер. Борок быв. Мологского р-на Ярославской области, русский, гр-н СССР, беспартийный, образование низшее, холост. В 1941 г. Военным трибуналом войск НКВД Яросл. обл. как участник антисоветской организации церковников был осужден к 6 годам ИТЛ и 3 годам поражения в правах. Наказание отбыл в мае 1947 г.

До ареста проживал в городе Тутаеве, Ярославской области, работал в Тутаевском Заготсенопункте рабочим.

Считая следствие законченным, а добытые материалы достаточными для предания ГРУЗДЕВА Павла Александровича суду, руководствуясь ст. 208 УПК РСФСР следственное дело № 1571 по согласованию с прокурором Ярославской области направить на рассмотрение Особого Совещания при Министре Государственной безопасности Союза ССР.

Ходатайствуем подвергнуть ГРУЗДЕВА Павла Александровича ссылке на поселение».

Отсидел? Ничего, «прокурор добавит»… До решения Особого Совещания Груздева перевели в Коровницкую тюрьму. Как шутили заключенные: «Машина ОСО — две ручки, одно колесо». Выписка из протокола № 14 Особого Совещания от 25 марта 1950 года была лаконична:

«Слушали.

Дело № 1571 УМГБ Ярославской области, по обвин. ГРУЗДЕВА Павла Александровича, 1911 г.р., ур. Ярославской обл., русского, гр-на СССР, беспартийного./Обвин. по ст. ст. 58–10 ч.І и 58–11 УК РСФСР

Постановили

ГРУЗДЕВА Павла Александровича, за принадлежность к антисоветской группе сослать на поселение в Северо-Казахстанскую область Казахской ССР. Выдан наряд для этапирования в ссылку на поселение».

— Груздев! — вспоминал о. Павел. — Вот что — тебя навечно приказали сослать.

— На Соловки?

— Не наше дело!

Первый вопрос о. Павла: «На Соловки?» Очень уж хотелось ему побывать на святых Соловецких островах. «Голоден, как соловецкая чайка», — эта батюшкина поговорка тоже оттуда, с пересыльных этапов.

«В Коровниках сижу, — вспоминал он. — Собрали этап большущий. Отец Павел Горобков был из Солигалича, помяни его Господи, он помешался в тюрьме. Собрали этап и погнали».

Когда колонну арестантов гнали из Коровницкой тюрьмы на вокзал, отец Павел увидел на дороге камешек: — Я иду — вот оно, Всполье-то, — а камешо́к и валяется вот такой.

А у о. Павла уже как традиция: из Хутынского монастыря железину кованую привез, с Валаама — кирпич у него был… «Думаю, хоть с Родины возьму камешо́к-то. Наклонился, а охранники сразу затворами защелкали:

— Ты чего?

— Ничего, ребята.

Скорее в рот его. Жив еще у меня этот камешо́к-то!»

Из Ярославля повезли арестантов в Москву, в Бутырки. «Рядом церковь Иоанна Крестителя, — рассказывал батюшка. — Пересыльная тюрьма — огромная. Вот так корпуса, а в середке — пространство. Нас всех, может, тыща человек, поместили. Сидим. А есть-то охота! Да сохрани, Господи, заключенных арестантов — праведные! — как начали нам из окошка буханки хлеба пулять. И передачу-то носят. Да родные, дай вам Господи доброго здоровья!»

В тюрьме людей много, а крыс еще больше. «А что поделаешь! Да творение Божие, не тронь ты меня, крыса, хвостом, не кусай ты мое грешное тело!»

Дня три посидели. «Собирайтеся с вещам!» «А какие у арестанта вещи? — восклицал батюшка. — Да ничего нет! Ладно. Погрузили вещонки в вагоны, поехали. Привезли в Самару. Пересыльная тюрьма. Там уж у них комендант распоряжается: «Эй, попы! Вон туды. Блатные, в эту сторону подите». На вышке охранник стоит с автоматом».

В самарской пересыльной тюрьме отец Павел вместе с другими заключенными встретил Пасху 1950 года. В этот день — воскресенье — выгнали их на прогулку в тюремный двор, выстроили и водят по кругу. Кому-то из тюремного начальства взбрело в голову: «Эй, попы, спойте чего-нибудь!»

«А владыка — помяни его Господи! — рассказывал батюшка, — говорит нам: «Отцы и братие! Сегодня Христос воскресе!» И запел: «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав…» Да помяни, Господи, того праведного стрелка — ни в кого не выстрелил. Идем, поем: «Воскресения день, просветимся людие! Пасха, Господня Пасха! От смерти 6о к жизни и от земли к небеси Христос Бог нас приведе…»

В пасхальных песнопениях — а вся служба на Пасху поется — есть одно удивительное место: «К свету идяху Христе веселыми ногами». Как только я впервые услышала вот это — «Ко Христу идем веселыми ногами» — так сразу же вспомнила о. Павла в самарской тюрьме и Пасху 1950 года. С тех пор это песнопение для меня неразрывно связано с батюшкой.

Из Самары повезли арестантов неизвестно куда. В вагонах решетки, хлеба на дорогу не дали. «Ой, да соловецкие чудотворцы! Да куды же вы, праведные, нас отправляете?» Едут сутки, двое, трое… Из дальнего окна горы видать. И снова — «с вещам!» Вышли все, собралися, стали на поверку. Выкрикивают вновь прибывших по алфавиту.

— А! Антонов Иван Васильевич! Заходи.

Номер 1 зашел.

— Августов…

Заходит.

— Б!.. В!.. Г!.. Заходи! В зону, в зону! Гривнев, Годунов, Грибов… Донской, Данилов…

— А Груздева что нет? — спрашивает о. Павел.

— Да нету, — отвечают ему.

«Как нет? — думает. — Я у них самый страшный фашист. Не вызывают меня! Видно, сейчас еще хуже будет».

Всех назвали, никого не осталось, только два старика да он, Павел Груздев.

— Паренек, ты арестант?

— Арестант.

— И мы арестанты. Ты фашист?

— Фашист.

— И мы фашисты.

«Слава Тебе, Господи! — облегченно вздохнул о. Павел и пояснил. — Свои, значит, нас фашистами звали».

— Дак паренек, — просят его старики, — ты ступай к этому, который начальник, скажи, что забыли троих!

— Гражданин начальник! Мы тоже из этой партии три арестанта.

— Не знаем! Отходи!

Сидят старики с Павлушей, ждут. Вдруг из будки проходной выходит охранник, несет пакет:

— Ну, кто из вас поумнее-то будет?

Старики говорят:

— Так вот парню отдайте документы.

— На, держи. Вон, видишь, километра за три, дом на горе и флаг? Идите туда, вам там скажут, чего делать.

«Идем, — вспоминал о. Павел. — Господи, глядим: «моншасы да шандасы» — не по-русски всё кругом-то. Я говорю: «Ребята, нас привезли не в Россию!» Пришли в этот дом — комендатура, на трех языках написано. Заходим, баба кыргызуха моет пол.

— Здравствуйте.

— Чего надо?

— Да ты не кричи на нас! Вот документы настоящие.

— Э! — скорчилася вся. — Давай уходим! А то звоним будем милиция, стреляю! Ах ты, зараза, еще убьют!

— Завтра в 9–10 часов приходим, работа начнем!

Пошли. А куды идти-то, батюшко? Куды идти-то? Спрашиваем тюрьму. Да грязные-то! Вшей не было. Обстриженные-то! Господи, да Матерь Божия, да соловецкие чудотворцы! Куды же мы попали? Какой же это город? Везде не по-русски написано. «Вон тюрьма», — говорят. Подходим к тюрьме, звонок нажимаю:

— Передачи не передаем, поздно!

— Милый, нас возьмите! Мы арестанты!

— Убежали?

— Вот вам документы.

— Это в пересылку.

Не принимают. Чужие.

Приходим опять в пересылку. Уж вечер. Солнце село, надо ночлег искать. А кто нас пустит?

— Ребята, нас там нигде не берут!

— Ау нас смена прошла, давайте уходите, а то стрелять будем!

«Что ж, дедушки, пойдемте». А чё ж делать? В город-от боимся идти, по загороду не помню куда шли напрямик. Река шумит какая-то. Водички попить бы, да сил уж нет от голода. Нашел какую-то яму, бурьян — бух в бурьян. Тут и упал, тут и уснул. А бумажку-то эту, документы, под голову подложил, сохранил как-то. Утром просыпаюсь. Первое дело, что мне странно показалось — небо надо мной, синее небо. Тюрьма ведь всё, пересылка… А тут небо! Думаю, чокнулся. Грызу себе руку — нет, еще не чокнулся.

Господи! Сотвори день сей днем милосердия Твоего!

Вылезаю из ямы. Один старик молится, а второй рубашку стирает в реке.

— Ой, сынок, жив!

— Жив, отцы, жив.

Умылись в реке — река Ишим. Солнышко только взошло. Начали молитвы читать:

«Восставше от сна, припадаем Ти, Блаже, и ангельскую песнь вопием Ти, Сильне: Свят, Свят, Свят ecu Боже, Богородицею помилуй нас.

От одра и сна воздвигл мя ecu, Господи, ум мой просвети и сердце…» Прочитали молитвы те, слышим: бом!.. бом!.. бом!.. Церковь где-то! Служба есть! Один старик говорит: «Дак вона, видишь, на горизонте?» Километра полтора от нашего ночлега. «Пойдемте в церковь!»

А уж мы не то чтобы нищие были, а какая есть последняя ступенька нищих — вот мы были на этой ступеньке. А что делать — только бы нам причаститься! Иуда бы покаялся, Господь бы и его простил. Господи, и нас прости, что мы арестанты!

А батюшке-то охота за исповедь отдать. У меня не было ни копейки. Какой-то старик увидал нас, дает три рубля: «Поди разменяй!» Всем по полтиннику, а на остальное свечки поставили Спасителю и Царице Небесной. Исповедались, причастились — да хоть куда веди нас, хоть расстреляй, никто не страшен! Слава Тебе, Господи!»

Во городе большом

есть церковь новая.

Воздвигла Божий дом

сума торговая.

И службы Божии

богато справлены.

Икон подножия

свечьми уставлены.

И стар, и млад взойдет,

сперва помолится.

Поклон земной кладет,

кругом поклонится.

И клира стройное несется пение.

И дьякон мирное

твердит глашение

о тех, кому в удел

страданье задано…

А в церкви дым густой

стоит от ладана.

«Выходим из церкви, — продолжал рассказ о. Павел, — а народу-то, старух-то около паперти! Увидали нас: «Це ж арестанты, це заключенные, це голодающие!» Там украинцы в основном. Матушки! Кто поляницы — хлеб так у них зовут, кто сушеных дынь, кто соленых арбузов, макитры с медом — кто чего нам навалили!

— Сынок, не утруждай желудок, — предупреждает меня старик, — лопнет с голоду-то!

— Батюшка, ем, да и лишка вроде, а охота…

— Ну, сытый?

Взял этот старичок буханку хлеба — поляницу, перекрестил, поцеловал и говорит:

— Спасибо вам, добрые люди! Вы нас, несчастных, на земле накормили, а вас Господь на небе накормит.

Дает мне буханку, второму старику — буханку. Идем городом, он спрашивает:

— Парень, ты монах?

— Рясофорной.

— Где жил?

— В Хутыни.

— А я — грешный архимандрит Ксенофонт Верхотурского монастыря.

— Благослови, батюшка!

— Во имя Отца и Сына и Святаго Духа.

— А ты кто, старик?

— А я грешный иеромонах Елисей, Соловецкого монастыря ветеринар.

— Благослови, батюшка!

— Бог благословит!

Идем — мы всех богаче! Буханку хлеба-то я дорогой съел. Есть охота! Приходим в это учреждение, в комендатуру. Тут уж не по номерам, а по фамилиям:

— Груздев!

— Да.

— Ну, что — святоша?

— Ребята, какой уж святоша, я грешный и окаянной.

— Работать можете?

— Да могу, наверно.

— Так вот что, заключенный Груздев, отправляем вас в Облстройконтору, там вам дадут работу.

— Давайте, ребята…»

Так началась ссыльная жизнь Павла Груздева в городе Петропавловске, где в первый же день причастились они со стариками-монахами в соборной церкви Петра и Павла. Настоятелем Петропавловской церкви был протоиерей Владимир Осипов. Исповедуя стариков, узнал он, что они служители церкви и обещал похлопотать за них. Восьмидесятилетнего архимандрита Ксенофонта определили вскоре в Петропавловскую церковь алтарником, сказав ему при этом в комендатуре:

— А ты, дедушко, ступай в храм, тебя попы приютят. Иеромонаха Елисея отправили в колхоз, заведовать фермой — видимо, сочли его трудоспособным. Отцу Елисею было 60 лет, да к тому же он имел специальность врача-ветеринара. А Павла Груздева в областной строительной конторе поставили на камнедробилку:

— Тебе, святоша, только камни дробить… У нас никто план не выполняет, а ты и подавно!

Жил он первое время в подвале школы вместе с другими ссыльными, много там было разного народа: и баптисты, и националисты, как говорил о. Павел — «до фига».

«Пришел на работу, — рассказывал батюшка, — как поглядел, а камни-то вот такие! Но план надо выполнять. Кувалду дали.

Утром-то работа начинается примерно с восьми, а я в шесть часов приду, да и набью норму, еще и перевыполню.

— Ох, — урки говорят, — попы нам дорогу засирают! Ну, чего тут сделаешь! Живу-то в подвале.

— Ребята, бриллиантовые, какие вы красавчики, глаза у вас, как огонь, черные! Какой уж там огонь — киргизы! А они мне — иди в церковь, там попов много!

В Петропавловском соборе настоятель о. Владимир сразу Павла Груздева заприметил:

— Ты, парень, петь умеешь!

Поставил его на клирос. И пел, и «Апостола» читал. «А грязный-то! — вспоминал о себе отец Павел. — Рубашки купить не на что еще! Получил зарплату — первым делом рубашонку да штанишки купил. А уж на ногах наплевать — что-нибудь…»

Однажды в храме подходят к нему старичок со старушкой, Иван Гаврилович и Прасковья Осиповна Белоусовы:

— Сынок, — говорят, — приходи к нам жить.

Улица у них называлась так же, как в Тутаеве — имени Крупской, дом 14/42.

«Двадцать рублей денег в месяц да отопление мое — поступил я на квартиру, — вспоминал о. Павел. — А тут собрание, землю дают.

— Груздев!

— Что?

— Вот земли целинной край. Надо земли?

Я дома спрашиваю:

— Дедушко, сколько брать земли-то?

— Сыночек, бери гектар.

Я прошу гектар. «Меньше трех не даем!» «Давайте три».

Вспахали, заборонили, гектар пшеницы посеяли, гектар — бахча: арбузы, дыни, кабачки, тыквы, гектар — картошка, помидоры. А кукурузы-то! Да соловецкие чудотворцы! Наросло — и девать некуда. Прихожу к завхозу:

— Слушай, гражданин начальник, дай машину урожай вывезти.

— А, попы, и здесь монастырь открывают!

— Да какой тебе монастырь, когда и четок-то нету!

Ладно. Привезли всё. То — на поветь, то — в подполье, пшеницы продали сколько-то, картофель сдали, арбузы на самогонку перегнали, за то, за другое, за подсолнухи много денег получили! Да Господи, чего делать-то! Богач!»

Давно ли скитался бесприютный арестант по ночному пригороду Петропавловска — нищее нищего? А вот уже сыт и одет, и дедушка с бабушкой как родные, и хозяйство крепкое, словно «и здесь монастырь открывают!» Да и на работе премию дали за хороший труд.

— Дедушко, давай корову купим!

«А я в коровах толк понимаю, — рассказывал о. Павел. — Пошли с дедушкой на базар. Кыргыз корову продает.

— Эй, бай-бай, корову торгую!

— Пожалуйста, берем.

— Корова большой, брюхо большой, молоко знохнет. Э, кумыс пьем! Бери, уступим!

Гляжу: корова-то стельная, теленка хоть вынь. Я говорю:

— Дедушка, давай заплати, сколько просит.

Взяли корову, привезли домой. Прасковья Осиповна увидела нас:

— Да мале́ры, да что же вы наделали, ведь сейчас околеет корова-то! Закалывать надо!

— Бабушка, попросим соловецких чудотворцев, может быть, и не околеет.

Корову на двор поставили, а сами уснули. Ночью слышу неистовый крик — старуха орет. Думаю: матушки, корова околела! Бегом, в одних трусах, во двор! А там корова двух телят родила. Да соловецкие! Вот так разбогатели!»

«Жить бы да жить и радоваться!» — как говорил о. Павел. Только в 50-м году нашли у него рак. «Вот здесь, на губе, — рассказывал батюшка валаамским монахам. — Пошел в больницу, врач говорит: «Ох, сейчас вырежу». Выдрали этого рака — и рака нету! С тех пор не бывало ничего».

Всё-то у отца Павла с шуткой-прибауткой — как будто не о страшной болезни вспоминал, а о забавном случае. А уж остроумия ему было не занимать, и оно частенько выручало его — даже в общении с уголовниками.

«А урки-то меня не любили, — говорил батюшка, — за то, что работал хорошо. Один из них как-то нарисовал мой портрет на стенке — я ходил не знаю в чем, а тут изображен в сапогах, в рясе, шапка, на шапке крест, и сам с кадилом и с крестом и написано:

«Груздев — поп». И лицо мое. Ну, чего делать-то? Стирать? Я взял и подписал внизу: «Умный пишет на бумаге, а дурак на стенках». Пока в контору ходил, всё стерли!»

И в лагерях, и в ссылке люди были самой разной национальности — латыши, эстонцы, украинцы, немцы, киргизы, туркмены — в общем, полный интернационал. И о. Павел как-то очень схватывал всякие словечки из других языков, ему нравилась эта определенная языковая игра, он чувствовал вкус речи не только русской. Бывало, сядет в Тутаеве за стол — а уже знаменитый старец — и начинает командовать:

— Так, керхер брод!

Кто знает эту игру, тут же подхватывает:

— Шварц или вайс?

Он говорит:

— Шварц.

Скажет «мэсса» — ему ножик подают, «зальц» — соль.

Из Казахстана вывез словечки: «агча» — деньги, значит, «бар» — есть, «йек» — нет…

Даже в батюшкином дневнике записано: «Кыргызы, когда проголодаются, говорят: «Курсак пропол».

И различия в вере решались о. Павлом как-то запросто.

Был у него сосед-туркмен по имени Ахмед. Однажды идет Ахмед на рыбалку с удочками:

— Паша, моя пошла рыбу ловить. Пойдешь со мной?

— А есть еще удочка?

— Есть.

Пошли. Приходят на речку.

— Твоя здесь лови, моя туда пошла.

«Покидал, — говорит о. Павел, — покидал — ничего не ловится. Вернулся домой, подоил корову. Потом прихожу на базар, а там две арбы рыбы. Я взял целое ведро рыбы за копейки, принес домой, смотрю — сосед идет, несет два хвостика жиденьких

— Ну как, Ахмед, рыбалка?

— Да вот, плохо.

— А у меня вон ведро целое.

— А ты где ловил?

— Да там же, где и ты.

— А как же так?

— А ты кому молился?

— Магомету.

— А я — Петру и Павлу.

Упал Ахмед на колени, руки к небу воздел и говорит:

«Петр и Паша! Бей Магомет наша!

Наш Магомет совсем рыба нет!»

Столько всяких людей и событий повидал о. Павел за годы своих лагерных странствий, что стал он как бы кладезь неисчерпаемый — иной раз диву даешься, чего только с ним ни случалось! Как-то раз командировали их, административно-ссыльных, в поселок Зуевку на уборочную. Совхоз Зуевка находился в тридцати-сорока верстах от Петропавловска и будто бы там что-то случилось: без присмотра осталась скотина, птица домашняя, урожай не убран. Но правды никто не говорит.

«Привезли нас на машинах в Зуевку, — рассказывал о. Павел. — А там что делается-то! Родные мои! Коровы ревут, верблюды орут, а в селе никого, будто все село вымерло. Кому кричать, кого искать — не знаем. Думали, думали, решили к председателю в управление идти. Приходим к нему… ой-й-ой! Скамейка посреди комнаты стоит, а на скамейке гроб. Мат-тушки! А в нем председатель лежит, головой крутит и на нас искоса поглядывает. Я своим говорю:

— Стой! — а потом ему: «Эй, ты чего?»

А он мне из гроба в ответ:

— Я новопреставленный раб Божий Василий.

А у них там в Зуевке такой отец Афанасий был — он давно-давно туда попал, чуть ли не до революции. И вот этот-то Афанасий всех их и вразумил: «Завтра пришествие будет, конец света!» И всех в монахи постриг и в гробы уложил… Всё село! Они и ряс каких-то нашили из марли да и чего попало. А сам Афанасий на колокольню залез и ждал пришествия. Ой! Детишки маленькие, бабы — и все постриженные, все в гробах по избам лежат. Коров доить надо, у коров вымя сперло.

— За что скотина-то страдать должна? — спрашиваю у одной бабы. — Ты кто такая?

— Монахиня Евникия, — отвечает мне.

Господи! Ну что ты сделаешь?

Ночевали мы там, работали день-другой как положено, потом нас домой увезли. Афанасия того в больницу отправили. Епископу в Алма-Ату написали — Иосиф был, кажется, — он это Афанасиево пострижение признал незаконным, и всех «монахов» расстригли.

Платья, юбки свои надели и работали они как надо.

…Но семена в землю были брошены и дали свои всходы. Детишки маленькие-то бегают: «Мамка, мамка! А отец Лука мне морду разбил!» Пяти годков-то отцу Луке нету. Или еще: «Мамка, мамка, мать Фаина у меня булку забрала!» Вот какой был случай в совхозе Зуевка».

Начнут, бывало, в Верхне-Никульском бабки приставать к отцу Павлу:

— Батюшка, когда конец света?

А он этих разговоров терпеть не мог — о светопреставлении, об антихристе… Никакой новомодной мистики отец Павел не признавал, а относился ко всему реально, по-житейски.

Был еще такой случай в Петропавловске. На улице Крупской умерла соседка Прасковьи Осиповны и Ивана Гавриловича, звали ее Елена Ефремовна, а в просторечье Ахремовна, подруга хозяйкина. «Хозяйка у меня вдруг варит квашёнку, — вспоминал о. Павел.

— Иван Гаврилович, что такое?

— На поминки пойдет, Ахремовна умерла.

Самогонку делали вроде пива — 15 градусов — варили целую кадку и пили ковшиком. Ушла Прасковья Осиповна на поминки к подруге, а там старух набралось человек двадцать, над усопшей псалтирь читают.

— «Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых…»

— Врешь, не прочитаешь!

— Ну, давай еще по ковшичку нальем.

«Читали, читали, — рассказывал батюшка, — и уснули. Аух! Час ночи. Шли по Крупской два охломона:

— Давай зайдем, простимся с Ахремовной!

— Пойдем простимся.

Когда покойник в доме, дверь не запирают. Зашли — старухи все спят. И читалка спит, зараза, — по ковшичку хватили. Выпили и парни по ковшичку:

— Ахремовна, прощай!

Один говорит:

— Эх, Ахремовна, и читать-то по тебе некому — все спят.

А второй:

— Пускай сама читает! Ахремовну из гроба приподняли, под голову повыше подложили, очки одели.

— Давай псалтирь-то!

Положили ей псалтирь и ушли. Читай сама!

Вот среди ночи одной старухе приспичило. Встала кума:

— A-а! Ахремовна читает! — как заорет.

И молнией из дома! Кто из окон, кто из дверей повыпрыгивали — все, никого нету! Ахремовна, читай сама!

У кого-то из мужиков ружье висело в клубе. Схватил ружье, в окошко наставил:

— Ахремовна, не шути! А то выпалю! Из обоих стволов!

Наутро приходит домой Прасковья Осиповна. Ей Иван Гаврилович и говорит:

— Ну что, мале́ра, помянула?»

«У нас «дура», у них «мале́ра», — поясняет о. Павел.

С Прасковьей Осиповной и Иваном Гавриловичем, своими хозяевами, Павел Груздев жил душа в душу, как одна семья, они считали его своим сыном. Люди это были простые, глубоко православные — «и дедушко, и бабушка», как ласково называл их Павлуша. Как и в Вятских лагерях, сложилась у них небольшая православная общинка: монашек в ссылку привезли верхотурских — мать Егора, мать Тавифа, мать Асинефа, игумения Олимпиада Верхотурского женского монастыря, монахи с Соловков, отец Паласий…

Раз в месяц ходили отмечаться в спецкомендатуру Петропавловска — «придем, документы проверят, никуда не убежал ли». И вот у главного коменданта Юртонова, который им печати ставил, умер отец. А он НКВДешник, но отца захотел отпеть. «Его на кладбище принесли, — рассказывал о. Павел, — флаги спустили… А я говорю:

— Ребята, граждане начальство, разрешите и нам свое дело делать.

— Пожалуйста.

Запели мы на глас восьмый «Благословен Бог» и «Аллилуйя».

— Попы, попойте еще! — стали просить нас. — Приходите!

Аух, нельзя!»

Так день за днем, месяц за месяцем наступил и 53-й год. «Прихожу с работы домой, — вспоминал о. Павел, — дедушка мне и говорит:

— Сынок, Сталин умер!

— Деда, молчи. Он вечно живой. И тебя, и меня посадят. Завтра утром мне снова на работу, а по радио передают, предупреждают, что когда похороны Сталина будут, «гудки как загудят все! Работу прекратить — стойте и замрите там, где вас гудок застал, на минуту-две…» А со мною в ссылке был Иван из Ветлуги, фамилия его Лебедев. Ой, какой хороший мужик, на все руки мастер! Ну все, что в руки ни возьмет — все этими руками сделает. Мы с Иваном на верблюдах тогда работали. У него верблюд, у меня верблюд. И вот на этих верблюдах-то мы с ним по степи едем. Вдруг гудки загудели! Верблюда остановить надо, а Иван его шибче лупит, ругает. И бежит верблюд по степи, и не знает, что Сталин умер!»

Так проводили Сталина в последний путь рясофорный Павел Груздев из затопленной Мологи и мастер на все руки из старинного городка Ветлуга Иван Лебедев. «А уж после похорон Сталина молчим — никого не видали, ничего не слыхали».

И вот снова ночь, примерно час ночи. Стучатся в калитку:

— Груздев здесь?

Что ж, ночные посетители — дело привычное. У отца Павла мешок с сухарями всегда наготове. Выходит:

— Собирайся, дружок! Поедешь с нами!

«Дедушко ревит, бабушка ревит… — «Сынок!» Они за столько лет уже привыкли ко мне, — рассказывал о. Павел. — Ну, думаю, дождался! На Соловки повезут! Всё мне на Соловки хотелось… Нет! Не на Соловки. Сухари взял, четки взял — словом, все взял.

Господи! Поехали.

Гляжу, нет, не к вокзалу везут, а в комендатуру. Захожу. Здороваться нам не велено, здороваются только с настоящими людьми, а мы — арестанты, «фашистская морда». А что поделаешь? Ладно. Зашел, руки вот так, за спиной, как положено — за одиннадцать годов-то пообвык, опыта набрался. Перед ними стоишь, не то чтобы говорить — дышать, мигать глазами, и то боишься.

— Товарищ Груздев!

Ну, думаю, конец света. Все «фашистская морда», а тут товарищ.

— Садитесь, свободно, — меня, значит, приглашают.

— Хорошо, спасибо, но я постою, гражданин начальник.

— Нет, присаживайтесь!

У меня штаны грязные, испачкаю.

— Садитесь!

Всё-таки сел я, как сказали.

— Товарищ Груздев, за что отбываете срок наказания?

— Так ведь фашист, наверное? — отвечаю.

— Нет, вы не увиливайте, серьезно говорите.

— Сроду не знаю. Вот у вас документы лежат на меня, вам виднее.

— Так по ошибке, — говорит он.

Слава Тебе, Господи! Теперь на Соловки свезут, наверное, когда по ошибке-то… Уж очень мне на Соловки хотелось, святым местам поклониться. Но дальше слушаю.

— Товарищ Груздев, вот вам справка, вы пострадали невинно. Культ личности. Завтра со справкой идите в милицию. На основании этой бумаги вам выдадут паспорт. А мы вас тайно предупреждаем… Если кто назовет вас фашистом или еще каким-либо подобным образом — вы нам, товарищ Груздев, доложите! Мы того гражданина за это привлечем. Вот вам наш адрес.

— Ой, ой, ой! — замахал руками. — Не буду, не буду, гражданин начальник, упаси Господь, не буду. Не умею я, родной…

…Господи! А как стал говорить-то, лампочка надо мной белая-белая, потом зеленая, голубая, в конце концов стала розовой… Очнулся спустя некоторое время, на носу вата. Чувствую, за руку меня держат, и кто-то говорит: «В себя пришел!»

Что-то они делали мне, укол какой, еще что… Слава Богу, поднялся, извиняться стал. «Ой да извините, ой да простите». Только, думаю, отпустите. Ведь арестант, неловко мне…

— Ладно, ладно, — успокоил начальник. — А теперь идите!

— А одиннадцать годков?

— Нету, товарищ Груздев, нету!

Лишь укол мне сунули на память ниже талии… Потопал я».

Дома дедушка с бабушкой встретили известие с великой радостью. В этот августовский вечер 1954 г. ссыльные — а было там человек двести — сняли самую лучшую квартиру и пели песни:

Ой да станут воды…

На душе у всех был праздник.

Два дня понадобилось, чтобы оформить паспорт — «он и теперь еще у меня живой лежит», как говорил о. Павел. На третий день вышел Груздев на работу. А бригадиром у них был такой товарищ Миронец — православных на дух не принимал и сам по себе был очень злобного нрава. Девчонки из бригады про него пели; «Не ходи на тот конец, изобьет тя Миронец!»

— Ага! — кричит товарищ Миронец, только-только завидев Груздева. — Шлялся, с монашками молился!

Да матом на чем свет кроет:

— Поповская твоя морда! Ты опять за свое! Там у себя на ярославщине вредил, гад, диверсии устраивал, и здесь вредишь, фашист проклятый! План нам срываешь, саботажник!

— Нет, гражданин начальник, не шлялся, — отвечает Груздев спокойно. — Вот документ оправдательный, а мне к директору Облстройконторы надо, извините.

— Зачем тебе, дураку, директор? — удивился товарищ Миронец.

— Там в бумажке все указано.

Прочитал бригадир бумагу:

— Павлуша!..

— Вот тебе и Павлуша, — думает Груздев.

Разговор в кабинете директора получился и вовсе обескураживающим.

— А! Товарищ Груздев, дорогой! Садитесь, не стойте, вот вам и стул приготовлен, — как лучшего гостя встретил директор «товарища Груздева», уже осведомленный о его делах. — Знаю, Павел Александрович, всё знаю. Ошибочка у нас вышла.

Пока директор рассыпается мелким бисером, молчит Груздев, ничего не говорит. А что скажешь?

— Мы вот через день-другой жилой дом сдаем, — продолжает директор Облстройконторы, — там есть и лепта вашего стахановского труда. Дом новый, многоквартирный. В нем и для вас, дорогой Павел Александрович, квартира имеется. Мы к вам за эти годы присмотрелись, видим, что вы — честный и порядочный гражданин. Вот только беда, что верующий, но на это можно закрыть глаза.

— А что ж я делать буду в доме вашем-то? — удивляется Груздев странным словам директора, а сам думает: «К чему все это клонится?»

— Жениться вам нужно, товарищ Груздев, семьей обзавестись, детьми, и работать! — довольный своим предложением, радостно заключает директор.

— Как жениться? — оторопел Павел. — Ведь я монах!

— Ну и что! Ты семью заведи, деток, и оставайся себе монахом… Кто же против того? Только живи и трудись!

— Нет, гражданин начальник, спасибо вам за отцовское участие, но не могу, — поблагодарил Павел Груздев директора и, расстроенный, вернулся к себе на улицу Крупскую. Не отпускают его с производства! Как ни говорите, а домой охота… Тятя с мамой, сестренки — Олька со шпаной, Таня, Лешка, Санька Фокан… Пишет Павлуша письмо домой: «Тятя! Мама! Я уже не арестант. Это было по ошибке. Я не фашист, а русский человек».

«Сынок! — отвечает ему Александр Иванович Груздев. — У нас в семье вора сроду не было, не было и разбойника. И ты не вор и не разбойник. Приезжай, сынок, похорони наши косточки».

Снова идет Павел Груздев к директору Облстройконторы:

— Гражданин начальник, к тяте бы с мамой съездить, ведь старые уже, помереть могут, не дождавшись!

— Павлуша, чтобы поехать, вызов тебе нужен! — отвечает начальник. — А без вызова не имею права тебя отпустить.

Пишет Павел Груздев в Тутаев родным — так, мол, и так, без вызова не пускают. А сестра его Татьяна, в замужестве Юдина, всю жизнь работала фельдшером-акушером. Дежурила она как-то раз ночью в больнице. Господь ей и внушил: открыла она машинально ящик письменного стола, а там печать и бланки больничные. Отправляет телеграмму: «Северный Казахстан, город Петропавловск, Облпромстройконтора, начальнику. Просим срочно выслать Павла Груздева, его мать при смерти после тяжелых родов, родила двойню».

А матери уж семьдесят годков! Павлуша как узнал, думает: «С ума я сошел! Или Танька чего-то мудрит!» Но вызывают его к начальству:

— Товарищ Груздев, собирайтесь срочно в дорогу! Все про вас знаем. С одной стороны, рады, а с другой стороны, скорбим. Может, вам чем подсобить? Может, няню нужно?

— Нет, гражданин начальник, — отвечает Павел. — Крепко вас благодарю, но поеду без няни.

— Как хотите, — согласился директор.

«Сейчас и пошутить можно, — вспоминал батюшка этот случай. — А тогда мне было не до смеху. На таком веку — покрутишься, и на спине, и на боку!»

Для Прасковьи Осиповны и Ивана Гавриловича это было тяжелым ударом:

— Дедушко! Бабушка! Меня отпустили домой!

— Ничего не отдадим тебе, — расстроились старики. Все вещи, которые были у Павла — одежду и прочее, заперли в комод на ключ. — Приедешь обратно, всё твое будет!

Чтобы утешить стариков, пообещал Павел Груздев, что вернется к ним. А сам в чем был — в худой фуфайке, во всем рванье — сел на поезд, приехал домой. Но вернуться в Петропавловск ему уже не пришлось — вскоре после его отъезда умерла Прасковья Осиповна. «Думаю, из-за меня», — печалился отец Павел. Всю жизнь вспоминал их как самых близких людей, как отца с матерью. На старинном дореволюционном евхаристическом сосуде было у него выгравировано в церкви в селе Верхне-Никульском: «Прасковья. Иоанн». Это — петропавловские дедко и бабка, чей дом стал для него, ссыльного изгнанника, родным домом на далекой чужбине…

Часть вторая

Глава X. Помоги мне, Господи, поприще и путь священства без порока пройти

Когда Павла Груздева уводили из родительского дома в первый день декабря 1949 года — это был уже третий арест, всё по одному и тому же делу архиепископа Варлаама (Ряшенцева) — то конвоир, сопровождавший его в тюрьму, предложил выбрать «из двух зол меньшее»: путь их лежал через обледенелую Волгу, и милиционер, по воспоминаниям о. Павла, сказал ему:

— Лучше тебе в проруби утопиться, чем идти туда, куда ты идешь.

Конечно, в памяти заключенного Павла Груздева свежи были все пытки и побои, перенесенные им в ярославской тюрьме, страшный голод и холод военных лагерных лет, издевательства урков…

— Давай, — предложил милиционер, — я отвернусь, а ты прыгай в прорубь, все меньше тебе мучаться.

Так искушал враг рясофорного Павла Груздева, который, хотя и не был пострижен в монашество официально, но по внутренней своей сути был истинным иноком с младых лет. Сколько же пришлось пережить и претерпеть ему, уроженцу затопленного Китеж-града, прежде чем Господь принял его в число своих священнослужителей! Отчего это так? Многие становятся священниками без каких-либо особых затруднений, а здесь с первых лет жизни каждый день посвящен служению Богу, к Нему стремится сердце и все помышления, но не у алтаря находишься ты, а на самой низшей ступеньке — «а уж мы не то чтобы нищие были, а какая есть последняя ступенька нищих — вот мы были на этой ступеньке…»

«Лучше тебе в проруби утопиться…»

И всё-таки он вернулся из далекого Северного Казахстана — с «вечного поселения» — в родной Тутаев, как когда-то, в 47-м, вышел из-за колючей проволоки уральских лагерей. После Вятлага возвращался Павел Груздев домой — весна была в самом разгаре, и окраина бывшего Романова — Леонтьевка — утонула в цветущей черемухе, и яблони в садах стояли как подвенечные… «Вся земля — невеста Твоя, Господи!» Из казахстанской ссылки вернулся изгнанник осенью 1954 года. Вековые липы на Волжской набережной медленно роняли золотые листья, романовские церкви возносили в небо уцелевшие купола, отливала ласковой осенней синью матушка-Волга — та самая, в которой советовали утопиться арестанту Груздеву…

— Тятя с мамой приняли меня с радостью, — вспоминал о. Павел. — Устроился я на работу.

На работу устроиться было очень трудно — «статья у Паши была такая, что нигде его не брали». Объявить-то, что «по ошибке» — объявили, а реабилитации как таковой не было. Вот и пришлось Павлу Груздеву чуть ли не целый год «угощать вином» главного инженера Тутаевской КППБ — «Конторы коммунальных предприятий и благоустройства», чтобы приняли его, бывшего лагерника, хотя бы чернорабочим. Мостил дороги, благоустраивал парки и скверы, зимой проруби чистил — самая черная работа, как обычно, на плечах о. Павла.

А дома всё та же нищета в 50-е, как и в прежние, годы… Как-то раз на праздник собрался Павел Груздев на правый берег в Воскресенский собор — «пойду в собор, Спасителю поклонюся». Сам-то приехал из Петропавловска «во всем рванье», просит мать:

— Мамо, нет ли подрясничка какого?

— Сынок, конфискация!

— Мамо, нет ли кальсон каких?

— Сынок, только из мешков нашитых!

Ну что поделаешь! Пришел в собор на службу, многие узнали Павла Груздева, не забыли еще, хоть и одиннадцать лет в лагерях был.

— Павлуша, петь-читать не разучился? Прочитай Апостола-то!

В Воскресенском соборе служил в то время отец Петр, а диакона звали Алексей — «Алексаша». А поскольку день был праздничный, особый какой-то, присутствовал на богослужении недавно рукоположенный епископ Угличский Исайя, управляющий Ярославской епархией.

«Вышел я Апостола читать, — рассказывал отец Павел. — Прокимен как дал!»

Голосина здоровый, и службу всю назубок знал. Услышал епископ Исайя нового чтеца:

— Кто это?

— Да вот, арестант пришел, — объясняют ему.

— Позвать в алтарь! — велит владыка.

«Поскольку я был уже рясофорный, порядок знал, — вспоминал батюшка свое знакомство с Преосвященным Исайей. — Поклон престолу, поклон владыке, стал под благословение».

— Ты, парень, откуда? — спрашивает владыка.

— Из Хутыни, — отвечает Груздев.

— За что сидел?

— Вроде ни за что.

— Документ есть?

— Так вот, — показывает документ Павел Груздев.

— А реабилитация?

Молчит в ответ.

— Ладно, — говорит владыка. — Какие литургии знаешь?

— Иоанна Златоуста, Василия Великого.

Поэкзаменовал еще его владыка.

— Тебя нечего учить, всё тебе знакомо. Приезжай ко мне в Ярославль, рукоположу. Как на крыльях летел обратно через Волгу к себе домой Павел Груздев. Ведь он с детства, с мологских монастырских лет мечтал стать священником — и эта мечта не оставляла его ни в родной деревне Большой Борок, ни в ярославской тюрьме, ни в лагерях, ни в пересылках… Каким воистину крестным путем почти полвека вел его Господь к принятию священного сана — «и спасительная страдания восприемый, крест, гвоздия, копие, смерть…»

— Мне владыка говорит: «Приходи! — рассказывал отец Павел. — Возьми у священника, кто тебя знает, характеристику, и приходи!»

Отец Дмитрий Сахаров — он наш, мологский, у нас служил в Афанасьевском монастыре. А теперь в церкви Покрова на левой стороне Тутаева. Я к нему:

— Батюшка милой! Мне бы справочку, несколько строчек!

— Да-да, конечно, Павлуша! Хорошо, уже пишу!

Пишет: «Павел Александрович Груздев, 1910 года рождения. Поведения прекрасного, не бандит, ничего, но в политике… — тут отец Павел замялся, словно подыскивая то слово, которым охарактеризовал его священник Дмитрий Сахаров, — в политике какой-то… негоден я!»

— Неблагонадежный? — подсказал о. Павлу кто-то из слушавших его рассказ.

— Неблагонадежный! — подтвердил батюшка.

Ставит о. Дмитрий точку на бумаге и подписывается: «Протоиерей Дм. Сахаров».

— Ладно. Прихожу к владыке, — продолжал свой рассказ отец Павел. — Подаю ему бумажку. Берет он в руки, читает. Потом меня спрашивает:

— Павлуша! А как у Вас с желудком, расстройства нету? Я ему:

— Так нету пока, владыко.

— Так вот, Павлуша, когда Вас чего доброго припрет, этой-то бумагой воспользуйтесь.

— Владыко, благословите! — отвечаю.

Преосвященный Исайя, управляющий Ярославской епархией, был рукоположен в архиерейский сан 28 ноября 1954 года, в возрасте 72-х лет. Он так же, как и Павел Груздев, прожил долгую многотрудную жизнь, прежде чем стал священником и принял монашество. В миру — Владимир Дмитриевич Ковалев, родился в Угличе, образование получил в Рыбинском речном училище, по окончании которого в 1903 году более сорока лет работал на речном транспорте. Конечно, ни в 20-е, ни в 30-е годы о принятии священства не могло быть и речи! Он стал диаконом после войны, когда ему было 64 года, и уже через восемь лет хиротонисан во епископа Угличского, коим и пребывал до дня своей смерти.

Воистину Божий промысел соединил в Воскресенском соборе этих двух людей — недавно рукоположенного епископа и бывшего арестанта Павла Груздева. Владыка Исайя, много повидавший на своем веку, с первого взгляда определил в немолодом уже «каторжнике» истинного служителя алтаря Божия, и потом, в течение нескольких лет, когда решалась судьба Груздева, архипастырским своим попечением помог ему преодолеть все препятствия на пути к священству.

О том, каким напряженным внутренним трудом отмечены годы после возвращения из ссылки, свидетельствуют некоторые сохранившиеся тетради о. Павла, в которых по ночам — днем-то работал — писал он акафисты и молитвы, собирая тысячелетнее молитвенное наследство Русской Православной Церкви. Это было своего рода подвижничество — допотопным железным перышком, буковка к буковке, славянским шрифтом переписывать в тетрадь старинные тексты. До сих пор в доме Груздевых на ул. Крупской лежат в коробочке исписанные перья — «вон их сколько, осталось-то после батюшки…»

Как водил он этими перышками по бумаге, держа их в заскорузлых рабочих руках — а руки у него были настоящего работяги, крепкие, пальцы толстые — кто-то даже сравнивал их с руками крота. В своей рабочей бригаде КППБ, или горкомхоза, Павел Груздев внешне мало чем отличался от других.

«А что вспоминать? — недоумевают его сослуживцы, когда расспрашиваешь их о Груздеве, прославленном уже ныне старце. — Как приписки вместе делали, начальству очки втирали?»

«Вот так благочестие!» — скажет иной читатель.

«Так ведь семьи у всех, кормиться надо, — объясняет землячка Павла Груздева, работавшая с ним в то время в одной бригаде. — На работе что сплутуем, так все вместе, бригада дружная. А работал Паша хорошо — не уйдет, пока всё не сделает. Чаще всего дороги мостили из камня, камушек к камушку подбирали». Как-то раз, будучи уже в сане архимандрита, отец Павел слегка даже похвалился:

— А те камни, которыми я дорогу мостил, до сих пор в Тутаеве не шелохнутся!

То есть вот как крепко сделано!

И дорогу к Богу мостил он так же прочно — камушек к камушку.

Вся предшествующая жизнь о. Павла — «по монастырям да по тюрьмам», как говорил батюшка — научила его новой мудрости во Христе. Эта мудрость именно нашего двадцатого века — поэтому в деяниях подвижников былых времен не встретишь ничего похожего. Отец Павел эту мудрость вынес на своей шкуре из лагерей — «одиннадцать лет по крохам собирал», как признался он однажды. Оттого и мог он завернуть ругательное словцо наравне со всеми рабочими из бригады, ничем не выделяясь из их среды. Такое вот странное и высокое смиренье. А поскольку вся советская «исправительно-трудовая» система была направлена на то, чтобы не дать простому человеку заработать, то приходилось приписки делать — разве мог о. Павел выступить в роли этакого «праведника», когда семьи у всех, детишек кормить-одевать надо?

О том, что еще до рукоположения своего в священный сан Павел Груздев обладал этим удивительным даром — какой-то высшей духовной деликатностью и тактом — свидетельствует следующий случай.

Как-то вечером после работы шел он берегом Волги к Казанскому храму на всенощную. Там откос высокий, заросший деревьями и кустарником. Миновал пристань и вдруг видит: на берегу в кустах пара любовью занимается. Она — из его бригады, а он — кладовщик.

И они его увидели, смутились, вспугнул он их.

— Не обращайте внимания, — говорит им Павел и жест показывает характерный, рука об руку. — Сам на это иду.

А в действительности шел в церковь помолиться.

Таков был о. Павел, лагерник и монах! Оставаясь внешне простым работягой, «Павлушей-арестантом», внутренне он был непостижим для многих.

«Кто поймет духовного! — восклицал апостол Павел. — А духовный видит всех».

Безошибочным внутренним оком присмотрел Павел Груздев невесту для своего младшего брата Шурки. Александр Александрович в 55-м году осенью вернулся из армии, пришла пора жениться — мать уже старая, в доме помощница нужна. Один раз идет Павел на Волгу прорубь чистить — экипирован как полагается, в шапке- ушанке, с пешнёй — а Нина, будущая его сноха, пришла на прорубь белье полоскать. Так и познакомились. Отец Павел сам и венчал их потом в Верхне-Никульском.

Со временем этот дар — благословлять браки — проявлялся в батюшке безошибочно. И если скажет, что ничего не выйдет: «Все равно жить вместе не будут» — то, как показала жизнь, так и случалось.

Зимой, бывало, не только проруби приходилось чистить, но и елку новогоднюю сторожить. В 50-е годы левобережье Тутаева считалось главной частью города-завода на правой стороне еще не было. И вот на площади Ленина установят большую елку, украсят новогодними игрушками. В горкомхозе решают: кто пойдет сторожить? Конечно, Груздев! На Груздева положиться стопроцентно можно. Отец Павел наденет полушубок, веревкой подпояшется и до полуночи вокруг елки ходит. А хулиганья он не боялся нисколько. Да и хулиганство в те годы было редчайшим случаем.

Поозорничают иногда, особенно на Святки. На улице Крупской собралась как-то молодежь в компанию, взяли моду — то поленницу на праздник раскатают, то дверь снаружи палкой подопрут, а сами в окошко стучатся, дескать, открывай, хозяин! Вот ночью давай стучать и к Груздевым, а дверь-то заперли. Стоят, ждут — что будет? А Павел вышел с заднего хода и так всю компанию отчехвостил, что мало не показалось.

«Нисколько он ничего не испугался, — вспоминает один из озорников. — Я, мать честная, шапку на уши поглубже натянул, чтобы не слышать, как он ругается. С тех пор как рукой сняло — никого мы уже не запирали».

Так что хотя и был Павел Груздев внешне «как все», но и побаивались его, и уважали. Тутаевские священники здоровались с ним за руку. Однажды рабочие горкомхозовской бригады укладывали водопровод к бане недалеко от храма Покрова. Проходил мимо них отец Владимир, тогда еще молодой батюшка Покровского храма. Подошел к Павлу Александровичу, за руку поздоровался, побеседовали они. А одна из укладчиц стрельнула глазками вслед уходящему о. Владимиру и говорит Груздеву со смехом:

— Этому бы парню я спину в бане потерла!

— Ты что, дура! — пресек ее Павел. — Это же священник!

Три года потребовалось на то, чтобы решить все необходимые формальности для рукоположения Павла Александровича Груздева. Сохранившаяся переписка свидетельствует, как непросто было получить священный сан человеку с клеймом заключенного.

В Пасху 1955 года Павел Груздев пишет официальное прошение на имя управляющего Ярославской епархией владыки Исайи:

«Преосвященнейшему Епископу Исайе

от Павла Александровича Груздева покорнейшая просьба.

Христос Воскресе!

Ваше Преосвященство, Владыко Святый! Господь наш Иисус Христос святым ученикам своим и апостолам, а в лице их и всем христианам сказал: «Жатвы убо много, делателей же мало». На основании этих святых слов дерзнул и аз, недостойный, молити убо Вас, Господина жатвы, да изведете меня делателя на жатву Господню: то есть причесть мое недостоинство к лику служителей святого Алтаря. Множество верующих нашего города Тутаева мне заявляют, почему я с моими знаниями и способностями не прошу Вашу святыню о рукоположении меня во священники. И сам я духом чувствую, что моя дорога должна идти на службу Богу…»

В своей «Автобиографии» Павел Груздев пишет:

«Рядом с нашей деревней Большой Борок находился Мологский Афанасьевский монастырь, в котором проживали три мои родные тетки: монахиня Евстолия и инокини Елена и Ольга. Под их наблюдением я получил христианское воспитание и любовь к святой Церкви. Юношество свое я провел в кругу своих родных и в упомянутой обители, где пас коров, звонил на колокольне, приучался к чтению в храме. После ликвидации Афанасьевского монастыря 31 марта 1929 года с благословения игуменьи Августы (Феоктисты Неустроевой) я переехал на жительство в город Новгород, Ленинградской обл., где и работал на судостроительной верфи Деревяницы, возле Спасо-Преображенского Варлаама Хутынского мужского монастыря. Там в свободное от работы время пел и читал на клиросе, звонил на колокольне и т. д.

В 1932 году возвратился на родину к родителям и работал до 1938 года в Государственной Селекционной станции (бывший Афанасьевский монастырь) на скотном дворе. В 1938 году из затопляемой зоны наша семья переехала в г. Тутаев, где я обустроивал дом и ходил в храм на клирос, пел и читал, а иногда пономарил. 13 мая 1941 г. был арестован по обвинению — группа церковнослужителей, возглавляемая архиепископом Варлаамом Ряшенцевым, и обвинен по статье 58 част 1, пункт 10–11, Судом приговорен к 6-ти годам исправительно-трудовых лагерей. По отбытии срока вернулся на родину. Работал на сенопресе в качестве рабочего, а в свободное время постоянно ходил в церковь святителя Леонтия, где пономарил, читал и пел на клиросе.

1-го декабря 1949 года за старые преступления был сослан на вольную ссылку без лишения прав гражданства на неопределенный срок в г. Петропавловск Северо-Казахстанской области. Работал там чернорабочим в «Облстройконторе», и опять же в свободное время всегда ходил в собор св. Апостолов Петра и Павла, где был уставщиком и чтецом на клиросе. 20 августа 1954 г. был вызван в спец, комендатуру КГБ, где было мне объявлено, что все ограничения с меня сняты, могу жить и работать где угодно и как угодно. По прибытии к родителям я побывал в некоторых храмах Ярославской обл. и убедился, что именно жатвы много, а делателей мало.

Прошу, если будет Ваше Архипастырское благословение и воля, то рукоположите и назначьте меня священником в какой-либо приход по Вашему усмотрению. С Богослужением Православной Церкви знаком. Духовно-нравственное мое поведение могут засвидетельствовать:

1) Мой духовник, священник Ярославской Феодоровской церкви о. Димитpий Смиpнов, с которым я забран был и судим по одному делу.

2) Алтарница той же церкви монахиня Агафангела (Анфиса Силантьева).

3) Сторожиха церкви Архангелов села Норское Манькова Екатерина Ивановна.

4) Псаломщик села Крест Ярославского р-на инокиня Агапия.

Упомянутые лица меня и жизнь мою знают до ноты. Из города Петропавловска характеристику можно затребовать от настоятеля собора протоиерея о. Владимира Осипова. Для личных объяснений по первому Вашему вызову прибуду в отделение Патриархии.

Остаюсь преданный всецело воле Божией и Вашему Архипастырскому попечению

Павел Груздев.

Прошу Ваших святых молитв.

г. Тутаев 25 IV 1955 г.»

Спустя месяц из Тутаевской Покровско-Леонтьевской общины в епархиальное управление г. Ярославля была направлена характеристика:

«Сим удостоверяем, что гражданин г. Тутаева Ярославской области Павел Александрович Груздев нам известен. Характеризуем его беспристрастно как примерного сына Святой Православной Церкви. Он один из немногих по городу Тутаеву проявляет себя человеком глубоко верующим, трезвым и некурящим. По воскресеньям и праздничным дням бывает в храме за Богослужением. Нередко принимает активное участие во время Богослужения в пении и чтении на клиросе, службу он знает хорошо. Неизменно, каждый год, он бывает на исповеди и причащается Святых Христовых Тайн. Всегда был и есть близок к Святой Православной Церкви. <…>»

Но, как выяснилось, для рукоположения в священный сан нужна была не только характеристика, а официальная реабилитация, и на очередном прошении Павла Александровича Груздева:

«Настоящим прошу Ваше Преосвященство принять меня в церковный клир в качестве священника и назначить в село Домино Тутаевского района», датированном 11 декабря 1956 года, появляется следующая резолюция епископа Исайи:

«Необходимо снятие судимости, хлопочите»

Епископ Исайя, 22. XII — 1956 г.»

Только что прошел двадцатый съезд партии, разоблачивший культ личности Сталина, и сотни тысяч людей — те, кто остался жив, пройдя адовы круги ГУЛАГа, — обратились в Президиум Верховного Совета СССР с просьбой о реабилитации. В начале 1958 года дошла очередь и до Павла Александровича Груздева. Заседание Президиума Верховного Совета СССР, рассмотревшее дело Груздева, состоялось 21 января 1958 г., о результатах его сообщила выписка из Протокола № 66:

«Ходатайство о снятии судимости Груздева Павла Александровича, осужденного военным трибуналом войск НКВД Ярославской области 30 июля 1941 года по ст. ст. 58–10 ч. 1 и 58–11 УК РСФСР к 6 годам лишения свободы с поражением прав на 3 года.

Наказание отбывал с 13 мая 1941 года по 13 мая 1947 года.

Дело № МП-1944

Снять судимость с Груздева П. А.

Печать

Секретарь Президиума Верховного Совета СССР –

М. Георгадзе (подпись)».

«— А одиннадцать годков?

— Нету, товарищ Груздев, нету!»

Во второе воскресенье Великого Поста 9 марта 1958 года Павла Груздева рукоположили в диакона, а через неделю, 16 марта — в иереи. Это было Крестопоклонное воскресенье. Феодоровский кафедральный собор Ярославля, где рукополагали о. Павла, был полон народу. Пришли многие, кто знал Павла Груздева еще по Мологе, до ареста в Тутаеве и после…

«Вся церковь плакала, — вспоминал о. Павел. — Из нищеты… ой! Арестант ведь! Не мог и я удержаться — плакал…»

«Помоги мне, Господи, поприще и путь священства без порока прейти. Иерей Павел Груздев», — записал батюшка в своем дневнике в этот знаменательный день.

«Беднота страшная была, когда он в священники пошел, ой, беднота! — вспоминает батюшкин брат Александр Александрович. — Зато голова у него была на плечах!»

Даже наставник о. Павла, иерей Алексий Скобей, которого «прикрепили» к только что рукоположенному Груздеву, сказал ему:

— Павел, чего мне тебя учить? Лучше ты меня учи!

На первых порах дали им что-то вроде стажировки — ездить по селам и деревням, исповедовать, причащать немощных прихожан на дому, соборовать…

«Раз, другой поехали мы с ним, — вспоминал отец Павел, — а после он всё в машине спал, а я служил. Вот как-то баба одна меня спрашивает:

— Да поп ли ты?

— Да, — отвечаю, — я священник. А чего тебе, баба?

— Да много вас теперь всяких… Трудно батюшку-то сыскать!

… Исповедал ей одно, исповедал другое. Ладно. Пошел уже.

— Куды запрыгал? — кричит. — Погоди! Воротись!

— Ну, чего тебе?

— Так вот, я вином торговала, да вино-то водой разводила… Грех?

Снова давай фартук, надевай епитрахиль и — «прощаю и разрешаю!»

Позднее отец Павел не раз повторял: «Много попов, как клопов… Мало-мало батюшек».

Сам же он учился духовной мудрости не только у святых отцов, но и у простого народа. Даже у сварливой бабы, торгующей вином, нашел что взять — истинную правду, как только народ умеет сказать в простоте сердца: «Трудно батюшку сыскать!»

И себя отец Павел всегда считал на служении у народа: «Не народ — слуга священника, а священник — слуга народа. А сейчас, к сожалению, наоборот…»

Но и народ — тоже палка о двух концах, люди-то все разные. Иной раз так нахамят священнику — «слуге народа»… «Куды запрыгал?»

Вскоре о. Павла назначили настоятелем Воскресенского храма села Борзово Рыбинского района. Он приехал туда за два дня до Пасхи 1958 года. Увидали его женщины в церкви: идет поп по дороге босиком, сапоги на палке через плечо несет.

— Ой, кого это к нам прислали! — чуть ли не запричитали сразу.

Заходит отец Павел в Воскресенский храм — а грязища везде, немыто… Он и говорит:

— Бабы, когда Пасха?

— Ну и поп, не знает, когда Пасха будет! — стали бабы возмущаться.

А ума-то не хватило понять, что батюшка их этими словами обличил: что ж вы, бабы, в храме не убрались, а ведь Пасха через два дня!

Отец Павел начал свое священническое служение в годы хрущевского гонения на Церковь, когда глава государства во всеуслышание объявил, что закроет все храмы и покажет по телевизору последнего попа. Словно каким-то неотвратимым лейтмотивом, воистину «красной нитью» проходит через всю жизнь о. Павла это слово — последний… «Последние насельники обители Христовой»… «последний наместник монастыря»… «последняя игумения»… «последний монах»… и даже так— «последнего попа»… Это слово настолько впиталось в глубину сердца о. Павла Груздева, в его кровь и плоть, что самого себя он чувствовал именно так: «Я — последний…»

Казалось бы, только-только начали открываться в войну православные храмы, верующие вздохнули свободнее, и Русская Церковь обрела надежду на возрождение. В 1946-м году произошло радостное событие — возобновилась монашеская жизнь в Троице-Сергиевой Лавре. Наместником Лавры был назначен архимандрит Гурий (Егоров), духовный отец двух будущих ярославских архиереев — митрополита Иоанна (Вендланда) и архиепископа Михея (Хархарова). Архимандрит Гурий был в 30-е годы репрессирован, отбывал срок заключения на строительстве Беломорканала, хлебнул с лихвой лагерной баланды. При нем и началось возрождение обители преподобного Сергия.

Когда Павел Груздев вернулся из лагерей, невероятным известием стало для него открытие Лавры. Отец, Александр Иванович, говорит ему:

— Па́влушка! Вот вроде Лавру открыли. На́ деньжонок, съезди, побывай в Лавре-то!

«Я и поехал, — рассказывал о. Павел. — Приезжаю, смотрю — всенощная идет (год 55-й, может, 56-й). Вроде как и монахи ходят. Вышел один монах читать шестопсалмие. Ну, я думаю — робот! Всех монахов-то пересажали, извели. Я и подошел к нему потрогать, почувствую — железо или не железо. А тот говорит:

— Поаккуратнее. Не толкайтесь.

И дальше стал читать».

Монахом этим был о. Алексий (Казаков), один из первых насельников Лавры после ее открытия, потом его на приход перевели куда-то в Самару. В обители преподобного Сергия состоялось их знакомство с Павлом Груздевым, которое переросло в крепкую дружбу.

По годам они были примерно ровесники, люди, что называется, старой закалки, оба впоследствии стали архимандритами, но служили в глубинке, изредка встречаясь и переписываясь. Вот одно из таких писем о. Алексия (Казакова), написанное 1 марта 1986 года отцу Павлу в Верхне-Никульское:

«Дорогой старец, всечестнейший и досточтимейший отец Архимандрит Павел, благослови!

Рад и утешен твоим письмом и поздравлением. Спаси Господи! и паки — Спаси Господи!

Живу по милости Божией. Избёнка покрыта и одежонка пошита.

В Лавре я не был давно. И прямо скажу: охоты нет. Все новые и люди, и порядки. Всё натянуто, надуто, чопорно. Так потихоньку живу, служу.

Молись о мне.

Целую братски

недостойный Архим. Алексий.

Р. S. Кланяюсь Мари и Николаю Хлебному»

Архимандрит Алексий (Казаков) умер раньше о. Павла, в 1988 году, похоронен где-то на своем приходе. Потому-то так часто повторял отец Павел: «Я — последний…», что не только пришлось ему поминать всех усопших друзей и близких своих, быть свидетелем целого века, но постепенно он действительно оставался почти единственным носителем старого православного духа — духа удивительного, теплого, совсем домашнего.

Одна из самых характерных особенностей отца Павла — где бы он ни был, всегда первым делом своим считал отдать долг памяти «прежде усопшим отцам и братиям нашим» — служил молебны и панихиды на могилах как прославленных, так и безвестных подвижников благочестия. Всегда был неутомимым паломником, молитвенником и исследователем одновременно.

«Был и молился в Псково-Печерской обители 24 июля 1959 года, — сделана запись в батюшкином дневнике. — Исповедовался у иеросхимонаха Симеона. Участвовал за Богослужением. Священник Павел Груздев».

Несколько дней живет он в монастыре, изучая его историю и святыни. Многое связывает Псково-Печерскую обитель с древним Великим Новгородом и с родной мологской землей. Отец Павел переписал от руки Акафист и службу преподобному Корнилию, Псково-Печерскому чудотворцу, замученному царем Иоанном Грозным в 1570-м году, когда после казни Великого Новгорода царь двинулся на Псков.

«Сей Акафист и служба преподобному Корнилию списаны в Псково-Печерском монастыре 26 июля 1959 года, — отмечено в дневнике о. Павла. — Списал многогрешный и недостойный священник Павел Александрович Груздев. Молитвами святого преподобномученика Корнилия помилуй нас, Господи!»

Должно быть, и Акафист Пресвятой Богородице ради чудотворной иконы Ея «Умиление» Псково-Печерской, и Акафист Преподобным Псково-Печерским первоначальникам и старцам, устроителям обители, также, как и многочисленные тропари, кондаки и молитвы Псково-Печерским чудотворцам, списаны отцом Павлом с церковных книг Псково-Печерского монастыря. Кое-где он прямо указывает на это: «Молитва со службы преподобной Вассе в Псково-Печерской обители».

Период оживления церковной жизни в России в военные и послевоенные годы был недолгим. В конце 50-х снова один за другим стали закрываться храмы. Это гонение на Церковь было более скрытым, чем в 20–30 годы, но духовный урон от этого не становился меньше. Вскоре после возвращения своего из Псково-Печерской обители отец Павел услышал нерадостную весть: Воскресенский храм села Борзово Рыбинского района подлежит закрытию…

Глава XI. «Уж ты ветка бедная, ты куда плывешь?»

Кажется, еще в раннем детстве началось странничество о. Павла — в годы первой мировой войны, когда его, как старшего, отправила мать по дворам куски собирать. Уже тогда, в четырехлетием возрасте, дорога привела его к храму — в Мологскую Афанасьевскую обитель. А потом — Новгород, Молога, Тутаев, уральские лагеря, Северный Казахстан… Словно невидимая мощная сила гонит его из одной разгромленной обители в другую, из родного отечества на чужбину, из храма — за колючую проволоку…

Враг ежедневно гонит

Веру, надежду, любовь.

Гонят тебя, моя вера!

Гонят тебя, надежда!

Гонят тебя, любовь!

Каким-то чудом — всемогущим промыслом Божиим — успевает Павел Груздев принять священство от руки такого же на склоне лет рукоположенного церковнослужителя, архиерея Исайи, в короткий период «оттепели» церковной жизни. И вот, не прослужив и двух лет в Воскресенском храме села Борзово, вынужден оставить свой приход, оставить храм на медленное умирание.

Жалко было о. Павлу расставаться с прихожанами, которые успели полюбить его — многие из них приезжали потом к о. Павлу на службу в Верхне-Никульское; жалко было оставлять без присмотра прекрасные старинные иконы, обреченные на неизвестность — сколько было случаев святотатства по закрытым храмам! Как-то раз признался даже о. Павел: хотел увезти с собой древнюю икону Богородицы, а вместо нее вставить в киот копию, написанную братом Алексеем, талантливым художником. Но не поддался на это искушение:

«Не буду первым храм зорить» (то есть разорять). Оставил всё как есть на волю Божию. А что поделаешь?

Неизвестно когда, в какие именно годы, пришла к о. Павлу и стала его любимой песня «Ветка» — может быть, он знал эту песню еще от отца с матерью, от бабки Марии Фоминичны? Или от певчих инокинь Мологского Афанасьевского монастыря? Или пели ее заключенные на пересыльных этапах, в вагонах без окон?

Уж ты ветка бедная, ты куда плывешь?

Берегись, несчастная, в море попадешь!

Там тебе не справиться с бурною волной,

Как сиротке бедному с гордостью людской.

Одолеет, лютая, как ты ни трудись!

Далеко умчит тебя, ветка, берегись!

— Для чего беречься мне? — веткин был ответ.

Я уже посохшая, во мне жизни нет.

От родного деревца ветер оторвал,

Пусть теперь несет, меня куда, хочет вал.

Я и не противлюся, мне чего желать,

Ведь с родимым деревцем не срастись опять.

«15–28 февраля 1960 года служил последний раз Литургию в селе Борзово, — сделана запись в батюшкиных тетрадях. — 7–20 марта 1960 г. начал службу в Свято-Троицком храме села Верхне-Никульское».

Словно ветку к родимому деревцу, прибило пятидесятилетнего странника к родным мологским берегам: село Верхне-Никульское и его окрестности испокон веку считались мологской землей. Лишь после затопления Мологи эти края вошли в состав Некоузского и Брейтовского районов. Но как невозможно оторванной ветке срастись со своим деревцем, так невозможно китежанину вернуться в родимый Китеж-град, оттого-то отец Павел живет словно в двух измерениях, старом и новом — даже даты всегда записывает по старому и новому стилю.

Отцу Павлу было предложено на выбор три прихода в Некоузском районе: Воскресенское, Верхне-Никульское и райцентр Некоуз. Некоуз ему не понравился. В Воскресенском он сам старосте не приглянулся — маленький, плюгавенький…

— Нам такого не надо, — сказала старостиха. — Нам попа надо представительного, видного, «ражо́го» (то есть красивого).

А в Верхне-Никульское приехал, там староста еще с войны была, Катерина Алексеевна Лебедева, открыла ему храм, и отец Павел перед иконой «Достойно есть» — она стояла в летней церкви — отслужил молебен.

— Так пел, так пел, — вспоминают прихожане, — что староста сказала: «Приезжайте, мы вас возьмем».

В те годы старосты заправляли в церкви практически всем, а священник вроде как был у них «по найму». От старосты во многом зависела регистрация священника на приход в Совете у уполномоченного по делам религии. В Верхне-Никульском этот вопрос благополучно решился, и 7 марта 1960 года управляющий Ярославской епархией епископ Исайя издает Указ:

«Моим определением от 7-го марта 1960 года настоятель Воскресенской церкви села Борзова Рыбинского района священник Груздев Павел Александрович переводится, согласно прошению, настоятелем Троицкой церкви села Верхне-Никульского Некоузского района Ярославской Епархии.

Настоящий Указ вступает в силу после регистрации у Уполномоченного Совета по делам РПЦ по Ярославской области и обязательной явки к Благочинному».

Старинное село Верхне-Никульское до сих пор принадлежит к одному из тех заповедных уголков русской глубинки, которые принято считать «медвежьей глухоманью», но именно эту глухомань выбирали в качестве родовых гнезд богатые русские аристократы, изысканные ценители красоты — а место и впрямь удивительное.

На высоком левом берегу реки Ильдь располагалась когда-то княжеская усадьба — владельцами села Верхне-Никульского и окрестных земель были с XVI века князья Солнцевы. В живописном княжеском парке стоял белокаменный дом классической архитектуры с колоннами и бельведером. Левый берег был «княжьим», а на правом берегу жили крепостные крестьяне. В конце XVIII века последний представитель знатного рода Иван Егорович Солнцев разорился и пропал без вести. Таинственное исчезновение князя вызвало разные слухи и толки среди крестьян, которые уважали своего барина за богатырскую стать и силу.

Интересно, но в XIX веке фамилия Солнцевых вновь озарила историю села Верхне-Никульского, прославив его на весь мир именами братьев-художников Федора и Егора Солнцевых. Были ли они в родстве со знатными владельцами села? Достоверно об этом ничего не известно, так как отец их, Григорий Кондратьевич Солнцев и мать Елизавета Фроловна числились крепостными крестьянами графа Ивана Алексеевича Мусина-Пушкина, который приобрел село Верхне-Никульское со всеми землями и крестьянскими душами в начале XIX века. Сын того самого Алексея Ивановича Мусина-Пушкина, обер-прокурора Священного Синода, знаменитого собирателя древностей и первооткрывателя «Слова о полку Игореве», который не-мало занимался историей и древностями мологской земли, Иван Алексеевич был образованнейшим человеком и продолжил отцовские традиции меценатства.

Однажды в селе Верхне-Никульском состоялась встреча графа с 11-летним мальчуганом Федором Солнцевым, которая во многом определила жизненный путь будущего художника. Об этой встрече вспоминал сам Федор Григорьевич Солнцев:

«Наступил памятный 1812 год. Началась Отечественная война с Наполеоном. В эту тяжелую годину набор в армию был особенно большой. В селе остались только женщины, старики да дети. Все держали наготове палки, ухваты и прочее, намереваясь с этим оружием встретить грозного неприятеля-француза. Но французы до нашего села не дошли. Только приезжала к нам русская конница, и крестьяне плели для солдат шептуны. Это обувь, вроде крестьянских лаптей из пеньки, теплая и в то же время удобная для ноги в стремени. Припоминаю, что многие ребятишки, в том числе и я, ложились на землю, и нам казалось, что мы слышим гром пушечной пальбы, раздававшийся под стенами сельской белокаменной церкви. Однажды в село приехал граф И. А. Мусин-Пушкин. Увидев меня среди сельских ребятишек, он спросил:

— Ты Солнцев?

— Я.

Он взял меня за подбородок, повертел и, обращаясь к графине, сказал:

— Посмотри, как природа видна.

Что хотел сказать этим граф, я не знаю. Графиня обласкала меня, подарила разных гостинцев и отпустила».

Загадочная фраза Ивана Алексеевича Мусина-Пушкина наводит на мысль, что родство между крепостными Солнцевыми и бывшими владельцами села князьями Солнцевыми все-таки существовало. Хотя фамилия Солнцевы в Мологском уезде не была редкостью: мать о. Павла Александра Николаевна — тоже урожденная Солнцева. Но что иначе может обозначать эта фраза: «Посмотри, как природа видна?» И почему в толпе сельских ребятишек граф выделил Федора, прямо спросив его: «Ты Солнцев?» Или графа заинтересовало прежде всего художественное дарование мальчика, с шести лет рисующего пейзажи на берегу реки Ильдь, где он собирал и растирал с водой мелкие цветные камешки, получая таким образом синюю, красную и другие краски? Рисовал Федор и лубочные картинки, и иконы, увиденные им в церкви. Эта была та самая церковь Святой Троицы, где на протяжении более полутора веков будет бережно храниться память о роде Солнцевых.

Отец семейства Григорий Кондратьевич, получивший «вольную» от графа Ивана Алексеевича Мусина-Пушкина, уехал в Петербург и был устроен служащим в дирекцию императорских театров. Он умер 2 марта 1840 года в возрасте 68 лет и похоронен на Смоленском кладбище. Мать Елизавета Фроловна, простая и добрая женщина, пользовалась большим уважением среди крестьян, воспитала пятерых детей, из которых двое вошли в историю мировой культуры. Эта скромная труженица похоронена на сельском кладбище близ церкви Святой Троицы, в советское время могила ее была забыта.

Только в 1988 году обнаружили местные краеведы, что могила Елизаветы Фроловны Солнцевой сохранилась и — цитирую по районной газете «Вперед» от 15 апреля 1989 года — «ее место знает сельский священник. Оказывается, на протяжении 150 лет священники оберегали могилу, и каждый священник, умирая, передавал ее следующему».

Этим сельским священником и был отец Павел, который со дня своего назначения на приход села Верхне-Никульского 7 марта 1960 года стал как бы «хранителем памяти», а точнее, продолжал им оставаться: «Вера — это память».

«Отец Павел как-то особо относился к могиле матери художников Солнцевых, — рассказывают о батюшке. — Могила была ухожена, очень приметная».

Первые свои золотые медали и Федор, и Егор Солнцевы получили за картины, воспевающие родные места: село Верхне-Никульское, заливные луга Мологи… Дипломная работа выпускника Петербургской Императорской Академии художеств Федора Солнцева называлась «Село Верхне-Никульское, крестьянское семейство за обедом», а пейзажное полотно его брата, выпускника той же Академии — «Вид окрестности Мологи вечером при закате солнца, с возвращающимся с пастбища стадом».

Воспоминания детства — деревенский быт, игры на заливном лугу возле реки Ильдь, где после разлива вили в траве гнезда иволги, по-местному их так и звали — «луговики» таинственные остатки княжеской усадьбы на горе со старым запущенным садом и полуразрушенным домом, запах скошенного разнотравья, где каждая трава имеет свой аромат — оттого-то мологские коровы давали до 20 литров молока в день, и уже в то время велись научные разработки по заготовке сена и клевера в пойме Мологи — всё это, приумноженное талантом молодых художников, жило, дышало и зачастую невидимо присутствовало на их картинах.

Неслучайно также Федор и Егор Солнцевы прославились великолепными работами — образами Исаакия Далматского, Спасителя и Апостола Петра в мозаике — выполненными ими в главном кафедральном Исаакиевском соборе в Петербурге. Это высокохудожественное церковное чувство зародилось еще в детстве — под сводами «сельской белокаменной церкви» Святой Троицы.

Мусины-Пушкины, которым принадлежало село Верхне-Никульское со всеми окрестными деревнями и крестьянами в первой половине XIX века, здесь никогда не жили — их имения Иловна и Борисоглеб находились на реке Мологе. Старинный княжеский дом первых владельцев села Солнцевых разрушился, а после отмены крепостного права крестьяне стали приобретать земли и строить дома на левом высоком берегу реки Ильдь. Та часть села, что находилась в ложбине на правом берегу, постепенно исчезла совсем.

К началу XX века Верхне-Никульское представляло собой богатое село с хорошо построенными добротными домами, украшенными резными наличниками и кружевной отделкой карнизов, со старым княжеским липовым парком. В селе было 260 человек жителей, а в целом приход села Верхне-Никульского насчитывал более двух тысяч крестьян близлежащих деревень: Борки, Глинники, Плес, Григорово, Малый и Большой Залом, Середка, Александровка, Великово, Высоково, Угол, Грибово и другие. Богослужение в церкви Святой Троицы никогда не прерывалось, даже в трагический переломный 1918 год, когда вспыхнули восстания на мологской земле.

«У меня дядя рассказывал, — вспоминает один из старожилов этих мест. — В Марьино был центр восстания. Когда его подавили карательные отряды — латышские стрелки — прокатилась волна расстрелов. В Марьино церковь сразу же закрыли в 18-м году после восстания. В Веретее расстреляли 13 человек. Священника держали три дня под арестом, хотели казнить первого. Но он всенародно отрекся от веры — умер потом в 47-м году. От Верхне-Никульского до Марьино километра два, церкви стояли друг против друга. Каким-то чудом в Верхне-Никульском церковь не тронули».

История храма, в котором служил отец Павел более тридцати лет, берет свое начало еще в эпоху Екатерины II — по некоторым сведениям, сама императрица подписала Указ на освящение места и строительство новой церкви в честь Святой Живоначальной Троицы в селе Верхне-Никульском. У о. Павла хранился в алтаре этот Указ вместе с мощами какого-то святого. Церковь строили долго, лет сорок — строительство было закончено в 1806 году. Основателями и благотворителями храма считаются дворяне Глебовы, их семейный склеп находится в ограде церкви у южной стены. Минувшим летом я была в Верхне-Никульском — могилы поросли бурьяном, но говорят, что обычно сюда приезжает и ухаживает за могилами краевед из Петербурга Константин Озеров.

«Все знатные люди схоронены, — рассказывает мне Анастасия Васильевна Белякова, ее дом — по соседству с храмом. — Один краевед ездил, чистил, обихаживал, а нынче что-то нет. Встречался с отцом Павлом — как начнут про Мологу говорить, заслушаешься…»

На могиле Николая Ивановича Глебова когда-то стоял красивый, старинной работы крест, горели огоньки лампад. Со временем всё это исчезло, остался лишь четырехугольный мраморный столп, по краям которого высечена эпитафия:

1

Здесь погребено тело

коллежского советника

Николая Ивановича Глебова

род. в 1755 году

преставился 1817 году августа 18

Жития ему было 61 год.

2

Светило мирных дней,

ты жребий свой познало.

О, как не плакать нам,

когда тебя не стало.

3

Не лейте слез на персть,

нам дух его вещает,

кто был религии и человеков друг,

кто жил лишь для детей,

кто верный был супруг,

не умер тот, коль жизнь его

в вас оживает.

4

Так лучше пролием

о нем мольбы обильны.

Всели его, Творец,

в Твои жилища мирны.

Рядом с могилой Николая Ивановича Глебова похоронен его сын Андрей Николаевич, умерший 19 февраля 1854 г. 67 лет от роду, — говорят, он погиб на охоте в схватке с медведем.

От старой деревянной Ильинской церкви, которая стояла на кладбище еще в незапамятные времена, осталось только престольное место. Отец Павел знал, что здесь находился престол, освященный в честь Ильи Пророка, и огородил это место оградой, чтобы никого не хоронили.

В Троицком храме о. Павел указывал на две иконы, перенесенные сюда из старой Ильинской церкви — это древнего письма икона Ильи Пророка и образ трех святых: священномученика Иоанна, святителя Николая и Георгия-Победоносца. Стены и потолки Троицкой церкви были расписаны прекрасными фресками. Когда во второй половине XIX века архиепископ Ярославский Ионафан, объезжая отдаленные приходы Мологского уезда, был в селе Верхне-Никульском, то сделал выговор старосте Троицкой церкви, что печи в храме коптят и чернят фрески. Отец Павел рассказывал этот эпизод, и в синодике у него был записан архиепископ Ярославский Ионафан. У батюшки было много книг дореволюционного издания по истории Мологского уезда и села Верхне-Никульского, в том числе и «Обозрение Ярославской епархии архиепископом Ионафаном в 1882 году», где описывается этот случай.

В зимнем храме фрески украшали потолок и алтарь, потом они были закрашены на несколько раз. Великолепная роспись летнего храма сохранилась, но в 1987 году произошла трагедия — обрушился купол летней церкви. Позднее ленинградский краевед К. Озеров разыскал в Ярославле архивные документы, в которых говорилось, что трещина в летней церкви — еще со времен строительства храма.

Иконостас летней церкви был необыкновенной красоты. «Отец Павел с большой уверенностью говорил мне, что эскиз для этого иконостаса делал Федор Солнцев, — рассказывает Татьяна Львовна Васильева, возглавляющая комитет историко-культурного наследия Ярославской области. — Я нигде не могла найти документального подтверждения этому, но аналоги того, что сделано Солнцевым и то, что мы видим в Троицком храме — да, это действительно могли быть его труды, можно провести параллели, укладывается всё и во временные рамки».

— Церковь летняя была рай небесный, вся расписана до верха, — вспоминают прихожане. — Царские врата сияли… Такой церкви, как у нас, нигде нет — красота и уют!

По церковной описи царские врата в летнем храме расписаны также академиком Федором Солнцевым.

Престол летней церкви был освящен в честь Святой Живоначальной Троицы, а в зимнем храме — северный придел Казанской Божией Матери, а южный — святителя Николая, Мир Ликийских чудотворца. Иконопись зимнего храма несет в себе многие черты солнцевской школы. Вообще XIX век отчетливо проступает во всем облике и убранстве Троицкого храма — и живописью, и архитектурой, и самим духом своим он очень напоминал о. Павлу Мологский Афанасьевский монастырь и тот, с детских лет памятный, храм Святой Троицы в родной обители.

Всякий раз, знакомя гостей с историей храма села Верхне-Никульского, рассказывая о его святынях, о людях, похороненных на кладбище Троицкой церкви, отец Павел вспоминал любимую Мологу… Да и как ему было не вспоминать ее, эту древнюю обитель Китеж-града, когда незримые духовные узы так явственно протянулись между этим Троицким храмом и тем, покоящимся на дне моря в нескольких десятках километров отсюда?

Как было не вспоминать ему родную Мологу, когда мологские монашки, выгнанные из святой обители кто куда, вот уже под старость лет волею Божией добрались до Верхне-Никульского — «к тебе, батюшка, умирать приехали».

Как было не вспоминать ему Мологу, где еще в детстве слышал он от мологских монахинь о чудесной иконе «Достойно есть», которая в начале века была привезена в Троицкий храм села Верхне-Никульского из далекой Афонской обители.

Икону Божией Матери «Достойно есть» привез с Афона иеромонах Иосиф, по фамилии Мраморный, который жил в монастыре на горе Карея с 1909 по 1915 г. при игумене Макарии. Родом иеромонах Иосиф был из села Верхне-Никульского. Когда уезжал он с Афона, игумен Макарий говорит ему: «За твою службу я подарю тебе икону Матери Божией «Достойно есть».

И специально для храма Святой Троицы села Верхне-Никульского была написана копия с чудотворного Афонского образа, о котором предание гласит следующее.

В 335 году недалеко от Карейского монастыря на Афоне жил один старец со своим послушником. Однажды отправился он на всенощную службу в Карейский собор, а ученик его остался стеречь келью и совершать службу дома. Ночью в дверь кельи постучался незнакомый инок, которого ученик почтительно принял, и оба начали молиться. Когда пришло время величать Пресвятую Богородицу, они встали пред Ее иконою и запели древнюю песнь: «Честнейшую Херувим и славнейшую без сравнения Серафим…» Но гость сказал: «У нас не так величают Божию Матерь. Мы поем прежде: «Достойно есть яко воистину блажити Тя Богородицу, присноблаженную и пренепорочную и Матерь Бога нашего» — и после этого уже прибавляем: «Честнейшую Херувим и славнейшую без сравнения Серафим…»

Молодой инок стал просить гостя записать эту дивную песнь, и тот начертал ее на камне, который, как воск, умягчался под его рукой. «Научи всех христиан, чтобы так славословили Пресвятую Богородицу», — сказал на прощание чудесный гость и, назвав себя Гавриилом, мгновенно исчез.

Старец, возвратясь из Карей, узнал о происшедшем и объявил о том собору святогорцев. С тех пор Церковь воспевает архангельскую песнь «Достойно есть», а икона, перед которою она была воспета архангелом Гавриилом, перенесена в Карейский Собор.

«О пресвятая Дево Богородице, в скорбех наших едино утешение, Тобою, Дево Богородице, пение послушника Афонского чудесно дополнися: восполни убо и наша силы духовныя, яко да возможем достойно пети тя, воистину рождшую Спасителя миру», — так начинается одна из молитв перед иконой «Достойно есть», записанных в тетрадях отца Павла.

«Достойную» Троицкого храма, привезенную с Карейской горы иеромонахом Иосифом в 1915 году, несли на руках со станции Шестихино до села Верхне-Никульского более десяти километров по проселочной дороге.

Говорят и так, что «Достойную» несли на руках от самого Афона…

Из всех святынь своего храма отец Павел выше всего ценил икону Божией Матери «Достойно есть» — и главный праздник в его церкви был 24 июня, когда съезжались на «Достойную» сотни людей отовсюду.

Однажды на праздновании «Достойной» батюшка вошел в алтарь, поднял голову и громко крикнул три раза:

— Отец Иосиф! Отец Иосиф! Отец Иосиф! Слышишь меня?

У о. Павла была удивительно сильная духовная связь со всеми, кого он поминал в молитвах — и с живыми, и с мертвыми… Видимо, и в этот момент батюшка духом был с иеромонахом Иосифом — «виновником торжества» чудесного образа в Троицком храме. Отец Иосиф после революции был расстрелян в застенках Петербургской тюрьмы…

В иконе «Достойно есть» помещены частицы мощей трех святых угодников Божиих: мученика Трифона, священномученика Харалампия и преподобного Нила Синайского.

Под покровом «Достойной» храм в Верхне-Никульском остался нетронутым в годы гонений, только где-то уже перед войной с колокольни Троицкого храма скинули колокола. «Как была заварушка в 30-е годы, их и своротили». Один колокол был такой огромный, что не проходил в проем колокольни, до сих пор в кладке видны большие выщербины от литых боков сверженного колокола. В войну, говорят, хотели перелить колокола на пушки.

По другим сведениям, колокола Троицкого храма звонили «еще при монахинях, что в сторожке жили». Монахини Мологского Афанасьевского монастыря Маргарита (Введенская) и Евфалия жили при Троицком храме в левой сторожке для священников. «Они уехали из Мологи скрываться и сюда доехали». Трудно сказать, какие это годы — 30-е или 40-е. Монахиня Маргарита умерла еще до о. Павла, а монахиня Евфалия (тетя Фаля) купила домик недалеко от церкви, помогала о. Павлу на службах — пономарила, кадило подавала. Батюшка ее и хоронил.

«Мы здесь пятьдесят лет живем, с 1949-го, — рассказывает мне соседка о. Павла Анастасия Васильевна. — Помню, как валялись колокола у храма — я их видела…» Отец Павел, так любивший колокольный звон, — он и сам был звонарем в Мологе — мечтал поднять колокол на колокольню Троицкого храма. Будучи большим знатоком колокольного искусства, на все лады умел батюшка подражать колокольному гласу:

Как-ак к обедне зазвонят,

Со-обирай-ся жи-во, брат…

Или:

Все монахи воры-воры,

А игумен плут, плут…

Или:

Братия, на Толгу кыш-ш-ш!

В войну служил в храме отец Леонид, вернувшийся из заключения. «Всю войну было много народа в церкви, — вспоминают старожилы Верхне-Никульского. — Староста Катерина Алексеевна — она была строгая и верная — держала всё в порядке, покупала дрова, в основном старые пристройки — много их было. В войну народ без копейки — а налоги-то какие! Церковь давили налогами, но всё уплатит».

В соседнем Марьино в войну церковь тоже была действующей, служил там старенький отец Димитрий. Верхне-Никульская староста Катерина и ему помогала. Когда о. Димитрий умер, о. Леонид некоторое время служил вместо него в Марьинской церкви. Потом церковь в Марьино закрыли. Уехал и отец Леонид — в Рыбинск. Плакали все, не хотели его отпускать.

После о. Леонида в селе Верхне-Никульском служил о. Петр, который умер при храме и был похоронен у южной стены. Могилы о. Петра не сохранилось — как поехали трактора вокруг церкви, так всё своротили. Остался только деревянный крест с лампадкой. Отец Павел, присмотревший себе местечко на кладбище рядом с мологской монахиней Манефой и блаженной Евгенией, о тракторах у храма предупреждал за два десятка лет вперед.

— Отец, как же мы тебя Еньке в ноги положим? — хлопотали прихожане. — Давай в церковной ограде!

— А вот поедут вокруг церкви трактора по костям! — не соглашался отец Павел.

«Сказал, как в руку положил!» — вспоминают сейчас в Верхне-Никульском.

Вообще с захоронениями у церкви работы очень много. С южной стороны алтаря покоятся родственники княгини Магаловой-Азанчевской, у них было поместье в Мурзино. Магалова сейчас живет в Париже, создала благотворительный фонд помощи бывшим своим фамильно-родовым местам. Княгиню Магалову хорошо знают в Рыбинске, приезжала она в 1993 году и в село Верхне-Никульское. Надгробные плиты на могилах ее родственников вросли в землю, недавно их расчистили. Я разобрала одну из полустершихся надписей:

«Азанчевская (неразборчиво)

род. 19 октября 1862 г.

скончалась 1 сентября 1863 г.»

Раньше здесь был фамильный склеп, но потолок рухнул, потом пропала деревянная ограда.

Прямо за алтарем покоится и церковная староста Катерина Алексеевна Лебедева, верный помощник о. Леонида, о. Петра, а после них служил здесь о. Иосиф, украинец, но всего два года. На могиле Катерины Алексеевны стоит крест без надписи, но есть фотография — простое русское лицо, волосы повязаны платком, лет ей на фотографии около семидесяти. Действительно — «строгая и верная», видно, что много пережила и повидала на своем веку. До войны старостой Троицкой церкви был ее муж — наверно, погиб на фронте.

Сама Катерина жила в деревне Заломы — это 7 километров от Верхне-Никульского, на каждую службу пешком ходила — на всенощную и на обедню — а дороги тогда еще не было, как сейчас. Дорогу начали строить в 1959 году — как раз накануне приезда отца Павла.

Потом свой дом в Заломах Катерина Алексеевна продала и жила в правой сторожке при храме до самой смерти. Старостой она была опытной, потому-то сразу и сказала отцу Павлу:

«Приезжайте, мы вас возьмем».

Хотя внешность у о. Павла действительно была такая — маленький, худенький, кожа да кости, только черная борода, как у цыгана. Так и сказали в Верхне-Никульском, когда увидели, что Катерина ведет нового священника: «Черный, как цыган».

А как начал служить отец Павел в Троицкой церкви, то народ к нему «партиями валил» — приезжали многие из Борзова на службу к своему батюшке, из окрестных сел и деревень, из соседней Тверской области. А где народ — там и доход. Как-то раз пришла староста из Воскресенского — та самая, что отказала о. Павлу по причине его «непредставительной» внешности.

«Ну что, побраковала мной?» — шутя сказал ей о. Павел.

«С первых дней, как приехал, всё оживилось у нас, — вспоминают прихожане. — Он ведь монастырского воспитания, день и ночь работал. А службы какие!..»

Но благодатная красота богослужений нового священника, особый уют в храме, множество народа — все это явилось не сразу. Первым делом, как определили о. Павла служить в Верхне-Никульском, пришел он — вычистил туалеты, это был март месяц 60-го года.

Сначала туалеты вычистил, а потом в храм пошел всенощную служить. Церковный домик, где жили священники — и о. Леонид, и о. Петр, и о. Иосиф — вот уже несколько лет пустовал, потолок провис, того и гляди рухнет. Первую ночь о. Павел лег спать на столе, а голову положил там, где ниша от окна: «Если рухнет потолок, так хоть жив останусь».

В храме тоже все запущено, грязь, копоть. «Взял лопату и давай пол скрести лопатой». Потолки черные, лампадки чуть светят. «Сел отец Павел на амвон и ревит», — как рассказывают его близкие. За помощью — ну к кому обратиться? Просит брата:

— Шурка, приедь, помоги!

Вдвоем работали недели две.

— Я со стремянки ему все белилом и выбелил, — вспоминает Александр Александрович. — Это не чтобы маховой кистью хлоп! Потолок был — до чего же закопченый!

Однажды, когда белили потолки, соседка пришла, принесла молока и оладий. Поели. Остаток о. Павел стал прятать по карманам.

— Ты что делаешь? — спрашивает его Шурка.

— Так обидится, если оставим! — отвечает о. Павел.

«Вот какой был! — говорит Александр Александрович. — Мне бы даже не подумать».

И не было случая, чтобы о. Павел не отблагодарил кого-то за помощь. В сторожке сделали ему потолок. Рабочие приедут — он никого не отпустит без угощения, всех за стол посадит. Кладбище стал расчищать от завалов — там много было деревьев повалено — деревенские ребятишки прибегут, бывало, на помощь — он им то конфет, то пряников купит.

В течение пяти-шести лет кладбище привел в полный порядок. Подкрасил сам церковь, подремонтировал ее. На фасаде летнего храма на фреске краска пооблупилась — там был изображен лик Христа и голубь рядом. У о. Павла лестницы не было, он говорит соседскому мальчишке:

— Давай-ка с тобой, Володька, полезем.

Володька дома лестницу взял, поднялись на колокольню, а с колокольни перебрались на летнюю церковь. Поставили лестницу, отец Павел фасад подкрашивал, а Володька лестницу держал.

— Наверно, с неделю лазал, — вспоминает сейчас Владимир Иванович. — Всё голубя рисовал. Заберется, порисует, спустится, смотрит: «Чего-то не то». Опять лезет рисовать.

Так началось служение отца Павла при храме Святой Троицы на незатопленном островке мологской земли.

— Такой человек житейский был, — говорят о нем в Верхне-Никульском. — Ну наш человек! Веселый, очень земной, всегда с людьми…

«По первости бедновато жил, — вспоминают соседи. — Помогали ему едой. Народ принесет кто чего. К нам прибежит — молока попьет, хлеба поест. Потом огород завел у себя — картошка, помидоры, лук, огурцы. Дом церковный как стоит, от него с правой стороны к кладбищу огородик был — сотки полторы-две. Он этот огород раскопал, там до него всё запущено было».

«3–16 июля 1961 года. Воскресенье, — сделана запись в батюшкином дневнике. — В 8 часов вечера был сильный ливень, все залило и прихвостало градом. Прощай, огурцы!»

«Но не погибли! — радуется батюшка в конце лета. — Столько было огурцов, насолили две кадки».

«5–18 июля 1961 года. Вторник, — продолжает о. Павел дневниковые записи. — На сегодняшний день всё мое достояние составляет 5 рублей и никаких запасов.

Но хоть мошна пуста да совесть чиста. Никому не завидую. Легче помирать».

Будничная жизнь о. Павла видна, как на ладони. Сокровенная молитвенная жизнь подвижника и исповедника скрыта от всех. Только иногда, косвенным путем, приоткрывалась самым близким людям тайна этой иной, иноческой жизни.

«Я десять лет с ним общался, — рассказывает его духовный сын, иеромонах. — И заметил из некоторых слов, что он, когда получил священство, подвизался. Прямо об этом он ни разу не говорил, все обмолвками: «Бывало, встану тут над обрывом у речки, возьму и всех евангелистов прочитаю. Или Псалтирь за день».

Отец Павел знал наизусть все четыре Евангелия и всю Псалтирь.

Зеленокудрые леса,

Гостеприимные дубравы

И голубые небеса —

Священный храм Господней славы.

Я, недостойный, здесь стою

Под кущами земного рая,

На мир Божественный взирая,

Псалмы в честь Господа пою.

О, если бы моя душа

Была чиста, как эти долы,

О, если б жил я не греша,

Храня небесные глаголы!

Иной раз ночью залезет отец Павел в дупло большого дерева и читает все псалмы по памяти. Было на кладбище такое дерево с большим дуплом, а преподобный Павел Обнорский, Ангел-хранитель Павла Груздева, подвизавшийся в дремучих вологодских лесах, три года жил в дупле липы в полном уединении и молитве.

Батюшка даже в храм не проводил электрического освещения. Солнце встает, рассветает — начинается Литургия. Всенощная в Великий Пост — солнце весеннее, клонится к закату, и сумерки такие синие.

«В храм входишь, — вспоминает его духовный сын, — там свечечки горят, батюшка ходит с кадилом, ладан клубится, хор поет — старушек пять-шесть. И всё в неразрывной связи с природой— пение, чтение… Особая атмосфера сохранялась».

Отец Павел, несомненно, чувствовал глубокую связь природы с молитвой и поэзией, не случайно в тетрадях его молитвенные тексты перемешаны со стихами и наблюдениями над жизнью природы: когда снег выпал, когда грачи прилетели, когда ливень огурцы «прихвостал»… И молиться он любил не только в храме, но над обрывом у речки и в дупле дерева под звездным небом…

Ночь. Все спят, лишь месяц бродит над селом,

Обсыпает избы словно серебром.

Да в выси небесной, точно ряд лампад,

Звездочки святыя пурпуром горят.

Тысячелетняя история православия, его молитвы, предания и притчи, могучая жизнь земли, восход и закат солнца, цветение плодов и сбор урожая — всё это таинственно-непостижимым образом соединилось в одном человеке, настолько простом и житейском, что самая высшая похвала ему была услышать из уст народа: «Ну наш человек!»

Особенную благодать, окружавшую отца Павла и неизменно присутствовавшую везде, где он находился — и в храме, и в доме, и в лесу, и на огороде — чувствовали все, только по-разному ее называли. Но лучше всех эту благодать чувствовали дети. И ему было с ними хорошо. И хотя они — босоногая детвора, озорники, а отец Павел — священник, а вскоре иеромонах и игумен, чья жизнь прошла «по монастырям да по тюрьмам», разницы ни в возрасте, ни в положении не ощущалось ровным счетом никакой. Встретятся жарким летним днем на речке:

— Дядя Павел! — кричат ребятишки. — Айда с нами наперегонки до того берега!

— Борода тормозит! — смеется «дядя Павел». — Где мне с вами!

Жара на лугу пасется, не шелохнутся шмели.

Ветки под тяжестью солнца нагнулись до самой земли.

По черной, как деготь, дороге ветер бредет налегке.

Лето босые ноги моет в прохладной реке.

А зимой любил отец Павел играть с ребятами на горке, пока еще был помоложе. «Там за церковью у нас такая гора есть к реке, — вспоминают участники этих игр. — Ну, молодежи-то много, человек сорок было в деревне, придут кататься на лыжах с горы. Вечером иногда и отец Павел выйдет. Озорник он тоже был хороший! И в снежки играли, и с горки друг друга сталкивали. А попа столкнуть все-таки интересно! И нам смешно, и ему. Человека два-три подбегут, подтолкнут — куда шапка, куда бороденка трясется».

Соседскому мальчишке, которому в 1960-м году было 12–13 лет, отец Павел, став уже известным ярославским старцем, архимандритом, подарил свою фотографию с дарственной надписью: «Володьке, другу моего детства. Отец Павел».

«Хотя у нас детства не было, нужда да горе, — вспоминаются мне строки батюшкиного письма к родным в Тутаев, где он просит не обижать племянников, Лену и Сашу, — пусть хоть они порадуются!»

«Он про детство мало говорил, — рассказывает Владимир Иванович Овчинников. — Видимо, всё-таки тяжело было. Семья большая, а он старший…»

Уж ты ветка бедная, ты куда плывешь…

После стольких странствий обрел, наконец, Павел Груздев пристанище на долгие годы. В начале своей службы в селе Верхне-Никульском отец Павел пишет в дневнике:

«Боже, благодарю Тебя, Ты дал мне высшую радость пред Твоим престолом возносить молитвы от лица всей церкви. Ты призвал меня на великое дело апостольства. Дай мне силы право править слово Твоей истины и пошли дождь Твоей благодати на мою духовную ниву…»

Глава XII. «Тобой дано святое слово…»

21 октября 1960 года в Ярославле умер епископ Угличский Исайя, управляющий Ярославской епархией. «Архиерейство его да помянет Господь Бог во царствии своем всегда, ныне и присно и во веки веков, — пишет отец Павел о кончине епископа Исайи. — Царство Ему Небесное. Он меня рукополагал в сан священника».

Владыка Исайя (Ковалев) умер в возрасте семидесяти восьми лет и был похоронен на Красноперекопском кладбище. Погребение возглавлял епископ Подольский Никодим (Ротов) с духовенством епархии. 23 ноября 1960 г. он назначается на Ярославскую кафедру, вскоре становится постоянным членом Священного Синода, а 10 июня 1961 года возводится в сан архиепископа Ярославского и Ростовского.

Когда-то шестнадцатилетним юношей Борис Ротов, студент Рязанского педагогического института, начал свое церковное служение в Ярославле под духовным руководством архиепископа Димитрия (Градусова), в схиме Лазаря, который и совершил его пострижение в монашество.

Почти десять лет служит иеромонах Никодим на ярославской земле: сначала он был священником в отдаленных приходах, после исполнял обязанности секретаря архиепископа Димитрия, был настоятелем кафедрального Федоровского собора. В 1956 году иеромонаха Никодима назначают в состав Русской Духовной Миссии в Иерусалим, вскоре он становится начальником Миссии и возводится в сан игумена, а затем — архимандрита. В 1959-м возвращается в Россию, где в возрасте чуть более тридцати лет становится одним из главных высокопоставленных церковных лиц. До сих пор имя владыки Никодима служит предметом самых горячих споров, из которых несомненно вытекает только одно — этот человек так спешил исполнить свое предназначение, что часто повторял слова великого русского полководца: «Мне нужно воевать, а потом пусть рассудит меня история».

Многолетние дружеские отношения между владыкой Никодимом и отцом Павлом начались в то время, когда после кончины епископа Исайи владыка Никодим возглавил Ярославскую епархию. Вскоре отец Павел пишет прошение на имя молодого владыки:

Его Высокопреосвященству,

Высокопреосвященнейшему Никодиму,

Архиепископу Ярославскому и Ростовскому,

от священника села Верхне-Никульское

Некоузского района

Груздева Павла Александровича

ПРОШЕНИЕ

Ваше Высокопреосвященство, милостивый мой архипастырь и отец. Сегодня 3/16 августа. От дня рождения мне исполнилось 50 лет, которые провел в мире и вся яже в нем. Перешагнув на вторую половину моего века, молю и прошу Господа и преподобного Антония Римлянина, в коего день памяти я родился, провести остальные дни моея жизни в монашеском чине, к коему имею желание во все дни жизни моея. А посему прошу Вас, милостивого моего архипастыря и отца, если будет на то Ваша воля и Благословение, удостоить меня монашеского пострига.

Повергаю себя и свою волю

у ног Вашего Высокопреосвященства.

Нижайший и многогрешный

Ваш послушник

священник Павел Груздев.

16 августа 1961 года.

На основании этого прошения архиепископ Ярославский и Ростовский Никодим подал рапорт в Московскую Патриархию, откуда в ноябре 1961 года пришел следующий ответ:

«Канцелярия Московской Патриархии сообщает Вашему Преосвященству резолюцию Его Святейшества, положенную на Вашем рапорте от 1-го ноября 1961 года, о пострижении в монашество священника Павла Груздева:

«1961 нб. 9. Благословляется».

В то время как иерей Павел Груздев получил благословение Святейшего Патриарха Алексия на постриг в мантию, он уже остался без родителей — Александр Иванович и Александра Николаевна умерли в Тутаеве в самом начале священнического служения о. Павла, словно дождавшись, когда сын их станет священнослужителем. Отец Павел и отпевал обоих. «Приезжай, сынок, похорони наши косточки…» Александр Иванович умер в четверг 13 ноября 1958 года в два часа ночи. Перед смертью долго болел.

«Тятю вся нищета поминает и молится за него, — написано в дневнике о. Павла. — Душа его во благих водворится. Если бы мы, Его дети, были такими, каким был тятя!»

«Приведи, Господи, помереть в вере христианской, как умер тятя, — пишет о. Павел в другой тетради. — Всю жизнь был усердный к Богу молитвенник».

«Помяни, Господи, рабов твоих Александра и Александру…»

Мать пережила отца ненадолго. Ни на что вроде не жаловалась, трудилась с утра до ночи. И упала-то на огородной грядке. В этот день Александра Николаевна до обеда шила на швейной машинке, потом говорит младшему сыну:

— Шурка, что-то у меня голова заболела, пойду в огород, повыбираю лук.

Приходит Нина, сноха:

— Где мама-то?

Хотела показать ей, что тетка из Москвы посылку прислала с яблоками. Пошла в огород и тут же бежит обратно:

— Пойдем скорей, с мамой плохо.

А мать-то, видать, внаклонку поработала, у нее с головой еще хуже — и случилось кровоизлияние в мозг. Маму скорей в дом перенесли, она лежала еще с неделю. Телеграммой срочно вызвали о. Павла из Верхне-Никульского, он сразу приехал, собрались все родственники, братья и сестры — шестеро детей было у Груздевых.

«Помяни, Господи, рабу Твою Александру, умершую 25 августа по старому стилю, 7 сентября н./ ст. в 2 часа дня, — пишет о. Павел в дневнике. — Год рождения ея 1890, г. Молога, деревня Новоселки. Похоронена на кладбище рядом с тятей. Была милосердна, яко самарянка».

С молодых лет работала Александра Николаевна не покладая рук. Отец Павел еще помнил дом в Рыбинске, где мама жила в прислугах у какого-то хозяина. «Павлуха мне этот дом показывал, где мама-то жила, — вспоминает Александр Александрович Груздев. — Вся черновая работа ее».

Своих родителей о. Павел всегда приводил в пример как образец христианской добродетели. Трудолюбие, простоту и чистое сердце ценил отец Павел в людях превыше всего. Такими были Алeксандр Иванович и Александра Николаевна Груздевы. Об их простоте рассказывал о. Павел такой случай. Едут отец и мать в пригородном поезде, а денег-то на два билета не хватило — пришлось купить один билет на двоих. Вдруг видят — контролер идет.

— Мать, лезь под лавку, — говорит Александр Иванович.

Что ж делать, лезет Александра Николаевна под лавку. Контролер подходит:

— Ваш билет!

Отец подает билет контролеру. Тот посмотрел и спрашивает:

— Дедушка, куда едем?

Наклоняется Александр Иванович под лавку:

— Мать, куда едем?

«Пока живут на белом свете такие люди, — говорил о. Павел, — которые правой руки от левой отличить не могут, мир стоять будет».

Мать вместе с сестрой Тоней приезжала к о. Павлу в заключение на лагпункт № 2 Вятских исправительно-трудовых лагерей. При встрече он сумел передать ей маленькое распятие из финифти еще со времен Мологского монастыря: «Возьми, мама, сбереги, а я уж, наверное, не выйду…»

Среди множества старинных песен, которые так часто пел отец Павел на разные случаи жизни, есть одна, посвященная умершей матери:

Тебя уже взяла могила,

а я один остался здесь.

Но ты и там не разлюбила,

любовь и в тесном гробе есть.

Когда отпевали Александра Ивановича в 58-м году и Александру Николаевну в 61-м, собрались все свои и пели очень много духовных песнопений. Отец Павел любил петь молитвы. Кто-то из родни и говорит:

— Хватит петь-то вам!

— Пели и петь будем! — повернулся и как припечатал отец Павел.

«Царство им небесное, — пишет батюшка в дневнике о кончине своих родителей, — оба померли по-христиански с напутствием Святых Таин и могилки рядом, а на похороны все собрались и помянули как следует. По обоим на дому служили Парастасы, а утром в день погребения полную панихиду. Тятю отпевали в храме святителя Леонтия соборне, а Маму у Покрова Божией Матери тоже соборне».

Когда-то в далекие мологские годы мать Александра Николаевна не благословила своего старшего сына Павлушу — надежду и опору семьи — принять монашеский постриг. И Павел не пошел против воли матери, хотя душой и телом всегда был монах. Промысел Божий совершился уже «во второй половине века», отпущенного отцу Павлу, когда проводил он в последний путь своих родителей. И благословение Святейшего Патриарха Алексия, помеченное датой «1961 ноября 9», пришло после сороковины со дня смерти матери. А 14 (27) ноября отцу Павлу снится сон в Верхне-Никульском — такой образно-пророческий, что батюшка записал его полностью у себя в дневнике:

«14–27 ноября 1961 года. Приснился сон, вроде огромный и прекрасный луг, и отмежеваны полосы, и одна хорошая прямая полоса, и она никому не принадлежит, я вроде и думаю: возьму я ее себе. А кто-то говорит: «Бери, у вас есть две, надо и третью». И я на колышке написал — Груздева.

Думаю так, есть две могилы Тяти и Мамы, а третью взял для себя, хватит, Слава Богу пожил, жизнь моя прямая. Ни у кого сроду ничего не украл и сроду никому не завидую, своя есть полоса — прямая чистая жизнь, смерти не боюсь. Священник Павел Груздев.

Никем не обижен всю жизнь, но с одним мужчиной меня Господь на страшном суде рассудит. Господи, Ты ему судья, язык клеветника — змеиный яд.

Всю жизнь живу — Богу верую от всея души, всех люблю, как сам себя, даже шибче, всем желаю только добра, и нет на свете краше Родины нашей».

Но полоса, отмежеванная Павлу Груздеву, предвещала вовсе не смерть. «Бери, у вас есть две», — это две чистые благочестивые жизни отца и матери. «Надо и третью…» Не случайно сон этот приснился после того, как решилась судьба о. Павла, и он стал готовиться к пострижению в мантию.

Истинное монашество — многотрудное духовное искусство и опасное. «Мы, монахи, и денно, и нощно, и всякую минуту нашей жизни уподобляемся воинам, борющимся со своими врагами, — написано в дневнике о. Павла. — Должны, как они, быть на всегдашней страже, если не против внешних, то против опаснейших еще внутренних врагов — наших страстей, и горе изнемогающему».

В это Христово воинство и вступил иерей Павел Груздев поздней осенью 1962 года:

«12 ноября нового стиля в Понедельник в Ярославле в Феодоровском кафедральном соборе от руки Его Высокопреосвященнейшаго Никодима, архиепископа Ярославского и Ростовского, принял пострижение в мантию. Иеромонах Павел Груздев».

При пострижении о. Павла владыка Никодим оставил ему его имя — то есть, по сути, сохранил весь его жизненный путь и духовную биографию — и это тоже было волей Божией, как бы знаменующей, что Павел Груздев всегда шел иноческим путем и менять в его судьбе ничего не надо. Только Ангелом-хранителем о. Павла теперь стал святитель Павел, патриарх Константинопольский, исповедник. И новый день именин иеромонаха Павла совпал с днем празднования памяти преподобного Варлаама, Хутынского чудотворца, которому Павел Груздев «столько годков служил!»

В день своего пострижения в мантию новоначальный инок пишет в дневнике стихи:

О. ПАВЕЛ! 12 НОЯБРЯ 1962 ГОДА

Тобой дано святое слово,

произнесен святой обет.

Под знамя стал ты Иеговы,

клялся забыть людей и свет.

Ты изрекал: отдам всю волю,

покой свой в жертву принесу,

восприиму в свою я долю:

труды и пост, души красу.

Предстану Господу в молитве,

не уставая день и ночь,

пребуду в непрестанной битве

с страстьми, их отгоняя прочь.

Облекся ты в хитон смиренья

и дал обрезать волоса,

клялся иметь запас терпенья,

душой стремиться в небеса.

Считать себя всех мук достойным,

не прекословить, не роптать

и в поношеньях быть спокойным,

на всяк день миру умирать.

Воспринял ты Христово бремя,

благое иго ты понес,

не бойся — не погубишь время,

в отчизну вовремя придешь.

Запишут ангелы святые

твой каждый вздох, твой каждый труд,

возблещут здесь дела простые

там как алмаз и изумруд.

Что здесь отдашь, там восприимешь,

что здесь погреб, там воскресишь,

сто крат умноженным увидишь,

то, что здесь жертвою быть мнишь.

Терпи ж и радуйся: унынью

не дай собою обладать,

блюдись, чтоб с горькою полынью

святых цветов не замешать.

Не растворяй пустой печалью

трудов для неба и Христа:

будь твердой каменной скрижалью

для Божьих слов и для креста.

Будь диким робким голубочком,

страшась и бегая людей,

да будет Крест тебе порукой,

щитом от вражиих сетей.

Не уповай на человека,

всечасно Бога призывай,

трудись для будущего века,

о горнем мудрствуй и вещай.

Не озирайся, взявши рало,

иди вперед, спеши домой,

молись и сетуй, что так мало

трудов и слез несешь с собой.

Иди спеши: жизнь скоротечна,

ударит вдруг твой смертный час;

смотри, блюди, не будь беспечным,

чтоб твой светильник не погас.

Возжги его живою верой,

возлей святой елей любви,

поддерживай святой надеждой,

терпеньем пламя сохрани.

И вот придет Жених желанный,

предстанет вдруг и воззовет,

имей ответ на глас нежданный,

и Он в чертог тебя введет.

«Будь истинным иноком, и Господь не оставит тебя». Это изречение совпадает в тетрадях о. Павла с другим: «Живи проще, и Господь не оставит тебя».

Сам отец Павел во всей полноте обладал этой иноческой — ангельской — простотой, которая была не только Божьим даром, но результатом долгой кропотливой внутренней работы над собой в течение всей его жизни. Кое-где в дневниках отца Павла, по отдельным записям и изречениям, можно догадаться, как строг он был к самому себе, какие высокие требования предъявлял к собственной духовной жизни:

«Монах, нуди себя на добро».

«Работающего монаха искушает один бес, а на праздного нападает бесчисленное множество бесов».

«Пост и молитва — доктора монахов».

«Подвиг есть в сражении,

Подвиг есть в борьбе;

Высший подвиг — в терпении,

Любви и мольбе».

«Жизненный путь иноков усеян не ландышами и розами, а тернием и крапивой. Господи Иисусе, молю Тебя, смилуйся надо мной!»

«Кто не хочет, тот не должен близко подпускать к себе диавола, ему весьма легко запустить в душу маленький клинышок. Один стакан вина не велико зло, но им начинаются безумные пиры. Единичное посещение театра — такой маленький грех, но он может привести к разнузданной жизни. Обсчитывание на копейки может перейти в крупное воровство. Тайные грехопадения кончаются явным позором. С грешником происходит то же, что с падающим камнем — чем дальше он падает, тем сильнее становится быстрота падения. Берегись маленьких клинышков, они в искусных руках могут причинить погибель. Даже железный слиток можно разбить, лишь бы найти в нем щель для маленького клинышка. Избегай слов: «Это — мелочи». В нравственной жизни ничто не мелочь, но всё значительно».

«Считай себя хуже всех — будешь лучше всех.

Если ж ты мнишь о себе, что ты лучше всех — ты глубоко ошибаешься, ты хуже всех — накипель».

Иногда кажется, что о. Павлу вовсе не знакомо было чувство духовной гордости — этого главного врага монашествующих. Простотой и юмором выбивал он самый «маленький клинышок» из рук врага. Всю ночь молится — чаще всего на кладбище, а утром чуть свет высунет голову из раскрытой форточки своей церковной сторожки и кричит соседке Насте:

— Настасьё-о!

А Настя в колхозе работала с утра до вечера, и на своем огороде успевать надо — вот она с ранней зари на ногах.

— Ой, Настасья, — кричит о. Павел, — поп только встает, а ты уж наработалась?

А сам всю ночь в молитве провел.

Настя-то, простая колхозница, сначала батюшку на «вы» звала — священник всё-таки и по возрасту на 18 лет старше. Отец Павел приказал ей при всем народе:

— На Вы меня не звать!

Как-то раз московская интеллигенция собралась у о. Павла, а он повел их к Насте в гости по-соседски. Сидят все за столом, угощаются. Один — был такой Коля- врач — слушал, слушал, потом говорит Насте:

— Почему Вы отца Павла на ты зовете?

Дескать, как же не стыдно Вам?

— Вы его спросите, — отвечает Настя. — Вот он сам налицо, как красное яйцо.

Отец Павел и говорит:

— Так нужно.

«Его все свои на ты звали, — вспоминает теперь Анастасия Васильевна. — Батька, батя — все на ты».

В шестидесятые годы о. Павел не любил, чтобы к нему обращались «батюшка» — неизвестно, по каким причинам. Как-то раз приехали в Верхне-Никульское две женщины, очень об отце Павле наслышанные. А он чистил в это время туалет — одет, как обычно, штаны, рубаха. Женщины подходят к нему:

— А где батюшка?

— Батюшка? Там где-то, — махнул рукой о. Павел.

Они пошли дальше. Им говорят — да вот он, батюшка-то. А о. Павла кто назовет «батюшкой», он сразу в ответ: «Чего, матушка?»

Те подходят:

— Отец Павел, что это Вы тут делаете?

— Как что? Говно чищу, — отвечает старец. — Навалили, а я убираю.

Конечно, вопрос глупый — неужели сами не видите? Вместе с тем ответ о. Павла имеет и второй, духовный смысл: ведь он священник, очищает людские пороки…

Под гнетом горя и неволи

и непосильного труда

я прожил, мучаясь до боли,

все жизни лучшие года…

Я видел свет через оконце

темницы духа моего,

и не бросало счастья солнце

ко мне луча ни одного.

Но пред победною судьбою

я не дал духу рабски пасть,

и у нея глухой борьбою

отвоевал я жизни часть.

Теперь живу я, Слава Богу,

служу святому алтарю,

принадлежу святыне дела —

служенью правде и добру.

Это стихотворение сочинил сам о. Павел — иногда он не только молился, но и писал стихи. Наверное, настоящий инок не может не быть поэтом — чувствуется здесь какое-то кровное духовное родство. Да и что такое все наши молитвы, как не высшая поэзия? Да и сам Господь — «великий Художниче мира», как поется о Нем в акафистах?

О Боже мой, благодарю,

что даровал моим очам

увидеть мир — Твой вечный храм,

и землю, небо и зарю.

Везде я чувствую, везде,

Тебя, Господь, в ночной тиши,

и в отдаленнейшей звезде,

и в глубине моей души.

Пока живу, Тебе молюсь,

Тебя люблю, живу Тобой,

когда умру, с Тобой сольюсь,

как звезды с утренней зарей.

Хочу, чтоб жизнь моя была

Тебе немолчная хвала,

Тебя за полночь и зарю,

за жизнь, за смерть благодарю.

Батюшка даже указывает страницу 180 из журнала «Душеполезный собеседник» за 1909 год № 6, откуда взято это стихотворение. Очень любил о. Павел ворошить старые дореволюционные журналы — собирал и привозил их отовсюду. А сколько у него было прекрасных старинных книг! Какая-то их часть сохранилась еще со времен Мологского Афанасьевского монастыря, хотя очень многое изъяли при обыске и конфискации в 1941 году. Но большая часть книг была собрана отцом Павлом, когда он жил в Верхне-Никульском. Поедет в Москву или Петербург, обойдет все антикварные букинистические магазины.

«Приедешь, бывало, встречать его к поезду в Шестихино, — вспоминает «друг детства» Владимир Иванович, — он из вагона вылазит — одна стопка книг, перевязана веревочкой, другая стопка, третья… Так и возил их пачками».

И все, кто был в сторожке о. Павла, обращали внимание на множество старинных книг на стеллажах. Сам отец Павел был человек настолько начитанный, что свободно разговаривал на любую тему и с докторами наук, и с академиками — много их ездило к нему из соседнего поселка Борок, элитного академгородка, построенного И. Д. Папаниным. Кто бы ни приезжал в церковный домик при храме Святой Троицы в Верхне-Никульском, чувствовал особую атмосферу, которую трудно передать словами. Как вспоминает один из близких к о. Павлу людей, в то время работавший в милиции:

«Я тогда не знал о. Павла и приехал в церковь села Верхне-Никульского как представитель власти с участковым милиционером, чтобы сфотографировать все церковные ценности, которые могут украсть. Такое было у нас задание. Отец Павел, выслушав, говорит нам:

— Ребяты, подождите, всё сделаем. Садитесь за стол.

Погода была плохая, мы устали с дальней дороги и, не занимаясь своим делом, сели за стол. И вот в беседе о жизни — что-то такое простое, душевное — я вдруг почувствовал особую атмосферу этого дома. Представьте, сторожка, в углу два десятка икон, мерцание лампад… Как сейчас помню, в полумраке — огромная икона Спасителя, ковчежна, работа начала XIX века, прекрасной сохранности, чуть закоптившаяся. И этот лик так строго смотрит на меня. И тут же — теплая печка, кошка, мирная беседа.

Я даже не знаю, что на меня повлияло больше — отец Павел с его словами, с его домашней обстановкой или этот лик Спасителя. Именно всё мирное такое, идет разговор за жизнь. Отец Павел спрашивает, как служба — и такие вопросы профессиональные задает: как идет раскрываемость преступлений, какие мазурики где-то как-то там себя проявили.

Это было удивительно — проехать двести километров по бездорожью, забраться в глушь, и вдруг человек проявляет такие недюжинные знания, даже словесные обороты употребляет как профессионал.

В эту первую встречу он подарил мне книжку Немировича-Данченко «По привольям, раздольям» — очерки, рассказы, издательство Ивана Дмитриевича Сытина. Книга дореволюционная, такая уже полуразвалившаяся — отец Павел собирал старые книги. На ней написал: «Прекрасному человеку, которого зовут Володя, где он живет, не знаю, а он хороший человек. Павел Груздев».

Утром вместе с о. Павлом мы вошли в храм, я сфотографировал все, что могут украсть: лампады, иконы, кресты, всё и вся — необязательно из драгоценного металла. И уехал. Но зерно душевности осталось. Это трудно объяснить. Чувство он заронил во мне такое — что вот именно там Россия. «Тут русский дух, тут Русью пахнет…» Пусть это литературное выражение, но так оно и было».

Чтобы представить себе церковную сторожку, где жил о. Павел, достаточно вспомнить стихотворение о смерти сельского священника Захара, где описывается дом и домашняя обстановка:

Комнаты в нем малы, с низким потолком,

но во всем порядок, чистота кругом.

Целый ряд икон там во святом угле,

на накрытом тут же небольшом столе

книга в переплете кожаном лежит,

рядом крест в оправе при огне блестит.

Свернут аккуратно близ епитрахиль,

и на нем сверкает золотая пыль.

На стене картинок виден целый ряд,

чинно по порядку все они висят.

Все архиереи — вот из темноты

видны Филарета строгие черты.

Тут же два монаха, вид монастыря,

да войны прошедшей два богатыря…

У о. Павла на стенах висели такие же картины и фотографии, портреты близких людей. Много фотографий святых мест и святых новомучеников двадцатого века — митрополита Петроградского Вениамина, митрополита Киевского Владимира и других — хранилось в папках на стеллажах. В сенях и над печкой отец Павел развешивал пучки лекарственных трав, которые по монастырской своей выучке собирал он в полях и лесах, оттого в доме всегда пахло ароматами разнотравья.

По углам церковной ограды стояли еще три такие же церковные сторожки: одна, напротив дома о. Павла, была для гостей; вторая, в юго-восточном углу, до революции служила ризницей, о. Павел хранил здесь капусту; третья была пекарней, где пекли просфоры.

Тот конец села, где на высоком берегу реки Ильдь — река течет здесь с поворотом — стоит Троицкая церковь, так и называется — Церковный конец. Он небольшой — улочка и рядом дома, дворов около двадцати. Идущий от церкви в глубь деревни Длинный конец — дворов 60. А если в село Верхне-Никульское идти с дороги, которая по-местному названа в шутку БАМом (в 70–80-е на всю страну гремела знаменитая стройка БАМ — Байкало-Амурская магистраль) — то увидишь Семичастный конец, то есть конец, состоящий из семи частей.

Со стародавних времен каждый конец села Верхне-Никульского имел свой церковный праздник: на Церковном конце праздновали Введенье — 4 декабря — Введение во храм Пресвятой Богородицы, Длинный конец праздновал Николу 19 декабря, а Семичастный — Ильин день 2 августа. Это были дореволюционные традиции, которые передавались из поколения в поколение, как объясняют жители Верхне-Никульского:

«Село-то большое, священнику за один день обойти всех трудно. А в гостях побывать надо у каждого — это не отцом Павлом установлено, так было, пока церковь существовала. Поэтому у каждого конца свой праздник, так же, как в каждой деревне или группе деревень. Например, у нас в Семичастном углу дед живет — мы идем туда на праздник летом, в Ильин день. У нас Введенье — все к нам идут. Собирались, песни пели, под гармошку плясали. И отец Павел ходил по домам в гости. Еще какой обычай — священник приходит, его, как правило, чем-то одаривают. Кто пироги дает, кто яйца, кто муки, кто чего. Ведь священник брал и содержал приход, от государства ничего не получал. Кормить надо священника. И продуктами давали, и деньгами в церковь носили. Кто как мог. Но поддерживал, как правило, каждый. Не принято на Руси было, даже в самые тяжелые времена, чтобы каждый сам по себе — это не сейчас…»

Престольный церковный праздник Святой Троицы считался общим для всего села. Посреди Верхне-Никульского, где сейчас разбит сквер, раньше находилась большая площадка, огороженная лавочками. Сюда приходили на праздник из других деревень, обычно бывали драки. «Зарежут кого-то — нормальное явление, — рас-сказывают старожилы. — После каждого праздника месяца через три-четыре приезжал суд, разбирали, судили». Иногда даже говорили так: «Праздник плохо прошел — никого не зарезали, никого не убили. А если зарезали — о! праздник прошел как надо».

Так старинные традиции соединялись с современными, атеистическими. Народ, который назвал себя именем Христа — крестьяне, то же самое что христиане — потеряв Бога, стал умирать и деградировать, пьянствовать и драться на ножах. И в церковную сторожку отца Павла часто шли не за духовным советом и утешением, а за стопкой с большого похмелья. Придет, бывало, такой бедолага:

— Батька, налей!

О. Павел сначала отругает его как следует:

— Бессовестный ты!

— Ну что, батька, сделаю, ну мучаюсь я.

— На вот, и больше не приходи.

Нальет ему рюмку.

— Спасибо на добром слове, — выпьет мужичок и пойдет, знает, что больше не нальют.

«А толчок надо человеку дать, — комментирует эту ситуацию сосед о. Павла. — Он ведь помереть может. Я сам знаю, как тяжело народу».

Раньше хоть в колхозах дисциплина была: в посевную, сенокос или уборочную не сильно попьянствуешь. А как начнется осень, зарядят дожди, начнут стучаться в окошко к о. Павлу: «Батя, займи до аванса».

В Верхне-Никульском с 62-го года был колхоз «Великого», по названию головного села, где располагалась контора. Все мужики — то в колхозе, то на шабашке, рыбы много ловили — залив-то рядом.

По первости мужчин в храме совсем не было, одни бабы. На крестный ход икону некому нести — это всегда считалось в церкви сугубо мужским делом. Празднуют «Достойную» — полагается крестный ход, а икона-то — благословение Афонское — большая, тяжелая.

Отец Павел говорит:

— Девчонки, икону понесёте!

И несли.

Потом, рассказывают, стал ездить в Троицкую церковь один парень из Бежецка, звали его Коля. Но такой странный — встанет посреди храма и стоит. Отец Павел говорит своей алтарнице Надежде — она же была и старостой церкви после Катерины Алексеевны:

— Надежда, иди попроси Николая кадило раздувать.

Надежда к Николаю подходит:

— Коля, помоги!

Коля стоит.

Она с другого боку:

— Коля, отец Павел просит!

Коля молчит. Надежда его в сердцах отругает, уйдет в алтарь, сама раздувает кадило.

«Простая была баба, хорошая, — вспоминают прихожане старосту Надежду. — Только ругалась много. Отец Павел над ней посмеивался, рассказывал, как она свою корову материт: «Надежда доит корову. Надоила целое ведро. Корова ногой ведро и опрокинула. Надежда ругается, ведро корове на рога одела. Корову в стойло загнала, сама домой, легла на печь, плачет, маремьянку пьет. Жалко молока — целое ведро! Утром корову выгоняет, а у той ведро на рогах».

Отец Павел говорил не «валерьянка», а «маремьянка»: «Расстроюсь, выпью маремьянки».

Вообще словечки у него были интересные, своеобразные. «Жамкнуть» — значит «есть».

— Нинка, ты жамкнуть чего-нибудь привезла?

— Давай жамкнем!

Хлеб называл по-старинному «па́пошник». Наготовит огромную кастрюлю щей или супа и несет в сторожку — а все бегом.

— Девчонки, вот вам приготовил и па́пошнику свежего принес!.

Как в пословице: «Захочешь па́пки — протянешь лапки».

А Надежду один раз сильно проучил за то, что подала холодное кадило. Иногда, бывало, за хорошую службу он своей алтарнице то конфет, то печенья в подол насыпет. А тут она подает ему кадило — угли совсем холодные. Он ей говорит:

— Надежда, подставь подол.

Она думала, он ее конфетами одарит. А сама в церковь новый костюм надела, юбка из бостона — подол-то подставила, а отец Павел хлоп ей на юбку угли из кадила. Надежда как заорет! А это чтобы не думала о своей бостоновой юбке больше, чем о церковной службе.

Вообще удивительно, но отец Павел к одному и тому же греху, но в разных людях, относился по-разному. Не было у него, как бывает — «всех под одну гребенку!» Над старостой Надеждой посмеивался, а одну бабу прогнал из храма: «Я тебя соборовать не буду, ты матом ругаешься!»

Он до такой глубины видел человека, что знал даже то, о чем сам человек не догадывался. Поэтому слова и поступки отца Павла были для многих загадкой. А разгадка порою была так проста! Приехала чья-то алтарница из Тверской области на «Достойную».

Только в храм зашла, народу много, а отец Павел кричит ей:

— Марья, холодное кадило не подавай!

Пошла она на исповедь, думает — то спрошу, другое. Слова не успела сказать, он ей:

— Прощаю, разрешаю от всех грехов. Только холодное кадило не подавай. «Как холодное? — думает она про себя. — Я подаю — всегда угли разгоряченные, даже пышут».

Едет она обратно в поезде и все рассказывает соседке, духовной дочери о. Павла. «Меня как осенило! — вспоминает эта женщина. — Отец Павел не раз Надежде старосте говорил: «Ты ладану не жалей!» Говорю Марье:

— Ты, наверно, ладану мало кладешь.

— Ой, правда. Два шарика положу, жалко станет, один обратно выну.

— А черт ведь углей не боится, черт ладану боится!»

Об этой прозорливости о. Павла уже в начале 60-х годов были наслышаны многие. Вот поэтому, когда владыка Никодим, будучи архиепископом Ярославским и Ростовским, хотел перевести священника Павла Груздева в Воскресенский собор г. Тутаева, уполномоченный по делам религий обосновал свой отказ тем, что «Груздев — чудотворец».

— Там Спаситель чудотворный и Груздев — чудотворец, они обое-то дров наломают! Владыка Никодим, от чьей руки принял монашеский постриг Павел Груздев, уже в октябре 1963 года был назначен митрополитом Ленинградским и Ладожским (перед этим два месяца он служил в Минске), так что Ярославской епархией он управлял недолго — не более трех лет. Но духовное общение между митрополитом Никодимом, высокопоставленным церковным администратором, и отцом Павлом, лагерником-монахом из села Верхне-Никульское, сохранилось на многие годы.

Занимая должность Председателя Отдела внешних церковных сношений с 1960 года, владыка Никодим руководил всей деятельностью Русской Православной Церкви за рубежом, возглавлял многочисленные делегации РПЦ на различных Всеправославных Совещаниях и проч.

Политика митрополита Никодима, с одной стороны, служила упрочению позиций Русской Православной Церкви внутри государства — не просто атеистического, а зачастую прямо агрессивного по отношению к православной вере; с другой стороны, ярко выраженное экуменическое направление этой деятельности как бы размывало основу того тысячелетнего православия, которое так бережно хранили русские люди на протяжении веков: «Умрем за букву АЗЪ…»

По воспоминаниям близких к о. Павлу людей, он не принял экуменизма владыки Никодима — «и не мог принять! Отец Павел за православную веру одиннадцать лет в лагерях сидел. Какой тут экуменизм?!»

Перед последней поездкой митрополита Никодима в Рим в августе 1978 года верхне-никульский старец, по словам его келейницы Марьи Петровны, сделал владыке Никодиму предупреждение:

— Владыка, не езди в Рим!

Иногда слова отца Павла передают еще более красноречиво:

«Никодим, не езди к папе римскому туфлю целовать, а то умрешь».

5 сентября на приеме у папы Иоанна Павла I митрополит Никодим, страдавший тяжелым сердечным недугом и переживший к тому времени пять инфарктов, скоропостижно скончался.

«Владыка, не езди к папе римскому…»

Митрополит Никодим всегда боялся умереть внезапно — мысль о том, что жизнь его может оборваться в любой момент, не покидала его. И почему-то ему казалось, что он окончит свои дни в лагере или в тюрьме. На эту мысль навел его странный сон, о котором рассказывал сам владыка Никодим. Будто бы он смотрит альбом с фотографиями: на первой странице — его детский снимок, на последующих — вся его жизнь, и невидимая рука листает этот альбом, остановившись перед последней страницей. Во сне владыка стал просить, чтобы ему показали эту последнюю страницу. И на ней он увидел себя в ватнике на лесоповале в полном бесчестии. Этот сон он воспринял как пророческий.

Но умереть в застенках за веру, окончить свои дни на лесоповале или строительстве дамбы, как многие великие подвижники нашего века — это как раз смерть безупречно честная. Испустить последний вздох на красивом ковре у папы римского и в тот момент, когда душа расстается с телом, слышать над собою чтение католических молитв — вот где настоящая трагедия для русского святителя!

Об отношении православия к католичеству говорит такая запись в дневниках отца Павла: «Святому преподобномученику Макарию Овручскому латиняне предложили соединиться с ними, потому что и у них де вера христианская. Преподобный на это твердо отвечал: «Какое общение возможно для нас с вами? Вы оставили правила вселенских соборов и вместо того, чтобы быть под главою Христом Господом, преклонились пред властителем земным, папой римским».

«Золотые слова», — комментирует отец Павел ответ преподобного Макария Овручского.

«У о. Павла были хорошие отношения с владыкой Никодимом до того, как тот занялся экуменическими делами, — говорит батюшкин духовный сын. — Отец Павел больно переживал и был категорически против экуменизма. Получилось, что митрополит Никодим вышел на мировую арену, и политические дрязги перемешались с католическими».

В тетрадях о. Павла сохранилось стихотворение «На вечную память митрополита Никодима» и рисунок намогильного креста в Александро-Невской Лавре, где погребен владыка. С надгробия митрополита Никодима отец Павел полностью переписал надпись:

«Господи, аз яко человек согреших, Ты же яко Бог щедр, помилуй мя, видя немощь души моея.

Иисусе, Боже сердца моего, прииди и соедини мя с Тобою навеки».

Эти слова заповедовал написать на своей могиле владыка Никодим еще за несколько лет до своей скоропостижной кончины.

Глава XIII. «Изведи из тюрьмы мою душу…»

С именем митрополита Никодима связан особый период церковной жизни, о котором, как любил говорить сам владыка, нельзя прочитать ни в одном учебнике, ни в одной книге. Этот период начинается во времена хрущевских гонений на Церковь и продолжается в эпоху брежневского застоя, когда слова популярной песни «Всё хорошо, прекрасная маркиза» как нельзя лучше подходили к политике государства. Декларированные идеи прикрывали прямо противоположную суть вещей: так было и с декларацией Свободы совести, отделения Церкви от государства.

На самом деле осуществлялся партийно-государственный диктат. Уничтожить православие на Руси путем открытых массовых репрессий не удалось, но «тихие репрессии» по отношению к Церкви и верующим имеют все тот же тотальный характер, только действия репрессивной машины становятся более изощренными. Созданный при Совете министров СССР как посреднический орган между Церковью и государством Совет по делам религий в действительности превратился в орган давления на Церковь. Его уполномоченные на местах (в областях) являлись единоличными представителями власти со своей печатью. Предполагалось, что с их помощью Церковь в СССР будет ликвидирована к 1970 году. Но сам Хрущёв сошел со сцены намного раньше.

В начале 60-х годов власти настолько ужесточили условия приема в духовные школы, что поступить в семинарию обычному молодому человеку, окончившему школу или отслужившему в армии, стало невозможно.

«В семинарию поступали либо люди, имевшие душевное расстройство, либо совсем никчемные, с точки зрения властей, для общества — малообразованные, из провинции», — пишет выпускник Ленинградских духовных школ митрополит Смоленский Кирилл.

Откуда же было взяться в Церкви хорошим священникам, когда будущих служителей алтаря просеивали сквозь мелкое сито еще до получения семинарского образования? Тот, кто добивался своего рукоположения в священный сан вопреки всем запретам, навлекал на себя пожизненный гнев властей и попадал в разряд «неблагонадежных».

Выпускнику юридического факультета Ленинградского университета — ныне священнику о. Евгению — для поступления в духовную семинарию пришлось заручиться рекомендацией митрополита Никодима, но в конечном счете даже эта рекомендация не помогла ему.

«Митрополит Никодим был очень влиятельным иерархом, и с ним считались власти, — пишет отец Евгений Касаткин в своих воспоминаниях. — В ряде случаев он мог даже успешно ходатайствовать за опального священника. И вообще он мог многое, чего не могли другие архиереи. Этот человек обладал феноменальной памятью, поразительной работоспособностью и тонким дипломатическим чутьем. Благодаря ряду дипломатических приемов на международном и правительственном уровне ему удалось предотвратить (подготавливавшееся уже!) закрытие Санкт-Петербургских духовных школ.

Дипломатическое маневрирование его с советскими чиновниками некоторых смущало. Но надо отметить, что даже зарубежные корреспонденты, которые делили наших архиереев на преданных Церкви и «предателей» (хорошо так делить из-за океана в спокойных кабинетных условиях!), считали владыку Никодима «личностью неразгаданной». У духовенства Санкт-Петербургской епархии (да и не только) память сложилась крайне неоднозначная об этом иерархе. Одни отзываются о нем как о святом подвижнике, другие отказываются служить Литургию на подписанных им антиминсах.

Так вот, в тот момент митрополит Никодим меня знал и рекомендацию в семинарию мне дал. Бедное семинарское начальство оказалось в сложном положении: с одной стороны, при моих документах имелась рекомендация митрополита Никодима, а с другой стороны, в том же личном деле было напечатанное на машинке краткое содержание газетного на меня фельетона. В этот момент митрополит был где-то за границей. По возвращении его у нас состоялся разговор. Владыка Никодим пояснил мне, что существуют круги, заинтересованные в том, чтобы меня в семинарии не было. И бездействовать они, конечно, не будут.

Оставался один-единственный выход — найти архиерея, который согласился бы рукоположить меня в священный сан без официального семинарского образования, только на основе самостоятельной подготовки, — вспоминает о. Евгений. — И такой архиерей нашелся!

Это был весьма уважаемый иерарх — архиепископ Иркутский Вениамин. Человек глубокой, строгой духовной жизни, он пользовался огромным авторитетом среди верующих (и не только в Иркутской епархии!). Его любвеобильность, молитвенность, общительность создавали вокруг него такую атмосферу, что после общения с ним каждый человек чувствовал себя обновленным.

В жизни он много претерпел за веру. После войны был репрессирован и десять лет пробыл на Колыме. Как известно, живыми оттуда возвращались немногие. Когда он работал в шахте, там однажды произошла авария, во время которой его травмировало глыбой в грудь. После относительного выздоровления он был признан непригодным к физическому труду, и его оставили при санчасти в качестве фельдшера. Служба в санчасти лагеря не только спасла жизнь владыке, но и дала все-таки возможность тайно молиться.

Нательного креста носить не разрешали, иметь иконы — тем более. Чудом сумел владыка сохранить в заключении иконку Божией Матери, напечатанную на тонкой бумаге. В лагере часто делали обыски. Чтобы утаить свою единственную святыню от надзирателей, он складывал ее тонкими узкими полосками — «гармошкой» — и зажимал между пальцев, поднимая руки вверх. Видя такую откровенность, обыскивающие не требовали раздвинуть пальцы. Тогда была бы беда. Но Бог хранил. На настольном календаре владыка нарисовал медицинский крест красного цвета, а для маскировки сделал надпись: «Чистота — залог здоровья». В удобный момент на эти крест и иконку он молился. Когда владыка стал Иркутским архиереем, этот самодельный календарь сохранялся на память на его письменном столе.

Много перестрадавший сам, владыка живо откликался на человеческие страдания и всегда был готов протянуть руку помощи. В приезжавших клириках он видел прежде всего священников, служителей Бога. Встречал их радушно, сажал с собой за стол, предлагал ночлег и старался окружить домашним теплом, как дорогого гостя. В то же время всё это не значило, что владыка был чрезмерно мягким и безвольным. Далеко не так! Со всем этим он умело сочетал строгость и требовательность. С глубокой благодарностью я буду помнить этого человека всю жизнь. В осеннюю Казанскую 1967 года в Знаменском соборе города Иркутска архиепископ Вениамин рукоположил меня в священники».

За свои самостоятельные действия иркутский владыка Вениамин и сам принял на себя такое же гонение.

К нему неоднократно приходили с вопросами: «А вы, когда принимаете людей в епархию для рукоположения в священный сан, хотя бы спрашиваете документы и интересуетесь ли их прошлым? Ведь могут приехать люди неблагонадежные!»

Спустя некоторое время в областной газете появилась погромная статья против Церкви: «А пастыри кто?» Бедного владыку Вениамина трясли по политическим обвинениям, результатом которых в послевоенные годы был концлагерь на Колыме. К старому нелепому обвинению в сотрудничестве с Гитлером было добавлено и новое: владыка Вениамин, дескать, подбирает кадры духовенства из неблагонадежных людей.

Такой удар принял на себя престарелый архиерей только за то, что позволил себе самостоятельно решить, что рекомендуемый человек достоин священного сана. Вскоре владыку Вениамина перевели в другую епархию.

Второй пример архиерейской власти прямо противоположен первому. В одной из центральных епархий был также священнослужитель, неугодный «органам». Человек безукоризненный, он не давал ни малейшего повода каким-либо образом придраться к нему. И тут на помощь властям пришел епископ. Однажды этот священнослужитель под вечер зашел к своему другу, священнику соседней епархии, до которого от его дома было 15 минут ходьбы. Но дорога лежала через речку, разделяющую две разные области и, следовательно, две епархии. А по церковным канонам без согласия правящего епископа священник не имеет права покидать епархию. Об этом визите узнал владыка и быстро сориентировался в поиске обвинения в каноническом нарушении. И вот посещение друга священника было истолковано как самовольная отлучка из епархии (на целых полчаса!). Так владыка выручил «органы», у которых не хватило фантазии на обвинение. Священник был запрещен в священнослужении, а владыка повышен в очередном церковном звании.

Эти два случая из жизни шестидесятых — семидесятых годов лучше многих учебников показывают суть того, что происходило в нашей Церкви. Отец Павел, еще в Мологском Афанасьевском монастыре воочию видевший такие высокие образцы святительского служения, какими являлись Патриарх Тихон и митрополит Ярославский Агафангел, и позднее, в лагерях, встречавший истинных святителей в арестантской робе — «была там целая епархия!» — в середине шестидесятых годов однозначно приходит к ясному выводу:

«Много архиереев, но не все святители. Оказывается, и архиереи…» Длинное многоточие. Эта запись помечена в дневнике датой 11 мая 1967 года. Отец Павел уже возведен в сан игумена, но церковные регалии не мешают ему здраво смотреть на суть вещей.

«23 мая старого стиля (5 июня н/ст.) в день Всех Святых, в земле Ростово-Ярославской просиявших, удостоен возведения в сан игумена в Ярославском Феодоровском кафедральном соборе архиепископом Ярославским и Ростовским Сергием, — записано в дневнике об этом важном событии. — Накануне за всенощной читал шестопсалмие и канон».

В эти годы в тетрадях о. Павла появляется мысль о том, что значит истинное церковное служение:

«Служение в священном сане есть сораспятие Христу на кресте, а с креста не сходят, а возносятся и снимаются».

Стремление властей осуществлять меры по гонению на Церковь руками правящих архиереев как бы переворачивало вверх дном всю традиционную систему святоотеческого благочестия. Но многие епископы умели вовремя распознать коварство безбожников.

«Одни из них находили выход из положения дипломатическим путем, — обрисовывают ситуацию того времени очевидцы, — другие откровенно противостояли произволу, третьи соглашались с требованиями уполномоченных, четвертые сочетали дипломатию с противостоянием».

Духовная дочь митрополита Ярославского и Ростовского Иоанна (Вендланда) рассказала о том, что в дневниках его сестры, монахини Евфросинии, после ее смерти прочитали запись: «Бедный владыка! Как тяжело ему, что близкие люди предают его». И дальше назывались имена людей из окружения владыки, которые доносили в «органы» всю информацию о том, что делает, говорит и с кем встречается митрополит Иоанн.

В 20–30 годы с духовенством расправлялись открыто: мученическую кончину и мученические венцы приняли тысячи церковнослужителей. А что делать священнику, который слышит от уполномоченного по делам религий откровенное предупреждение: «Не смейте поднимать приход, а то сниму с регистрации?» Практиковался и такой метод: прежде чем зарегистрировать молодого священнослужителя на приход, с ним проводили беседу, при которой присутствовало третье лицо. Большая часть этой беседы заключалась в том, что уполномоченный по делам религий выходил за дверь, а присутствующее третье лицо вступало в разговор, в котором желающему зарегистрироваться священнику предлагалось доносительство на сослуживцев и прихожан. От результатов разговора зависел и вопрос регистрации, при этом причины отказа уполномоченные не обязаны были объяснять.

Известен достоверный случай, когда в одной области владыка назначал в кафедральный собор семерых диаконов одного за другим. Всем семерым уполномоченный по делам религий отказал в регистрации после их беседы с упомянутым третьим лицом — молодые люди не хотели торговать совестью…

Любого священника в любой момент могли объявить «неблагонадежным» со многими вытекающими последствиями. Даже неоднократно имели место фабрикации уголовных дел против духовенства.

Вот в такое время принял монашеский постриг и дал святые обеты служения Христу отец Павел. Хоть и назначен он был в один из отдаленнейших приходов епархии, в покое его не оставили.

— Клеймо заключенного долго еще на мне будет, — повторял он до последних лет своей жизни.

Часто, приехав с проверкой в Троицкий храм села Верхне-Никульского, представители власти с удивлением видели вместо священника убогого старика, одетого в сатиновую рубаху и такие же штаны с одной закатанной до колен штаниной, который вместо того чтобы с почтением и боязнью встретить официальных гостей, сновал мимо них туда — сюда с полными ведрами всяких нечистот — то туалет по своему обыкновению чистит, то помои выносит… Один раз так и не дождались его — плюнули и уехали. А что с дураком разговаривать?

Некоторые представители органов проявляли настойчивость. Начнут задавать каверзные вопросы;

— А как вы относитесь к Ленину?

Отец Павел, крестясь на столб с электропроводами, отвечает:

— Спасибо Ленину, он свет дал.

Так и Христа испытывали фарисеи, чтобы уличить его в каких-либо неблагонамеренных помыслах против существующей Римской власти. Подав допрашивающим его монету с изображением императора, Христос ответил: «Отдавайте Кесарю кесарево, а Богу — Богово».

Этому учил и отец Павел — быть законопослушным гражданином и свято беречь православную веру. Что касается вождя мирового пролетариата, то когда захоронили его в 1924 году — произошло это еще при Святейшем Патриархе Тихоне — то повредили при сооружении мавзолея канализационные трубы, и из-под коммунистической пирамиды потекли вонючие нечистоты.

— По мощам и елей, — сказал на это отец Павел.

Конечно, за такие высказывания в то время могли не только с прихода снять, но и статью дать соответствующую. Отца Павла спасало только его юродство. Он так и говорил: «Если я юродствовать не буду, так меня опять посадят».

Избранный им подвиг юродства во Христе давал единственную возможность быть свободным в несвободной стране. «Изведи из тюрьмы мою душу исповедаться имени Твоему, Господи», — эти слова псалмопевца царя Давида молят Бога о той свободе, которую никто не может забрать у человека — свободе Богообщения.

«Идеже несть Тебе, Господи, тамо пустота, идеже Ты обитаеши, тамо вся благая…»

«Не страшны тому бури житейские, у кого в сердце сияет светильник Твоего огня. Кругом непогода и тьма, и вой ветра: в душе его тишина и свет, там тепло и покойно, там Христос, и сердце поет: Аллилуйа».

Так и отец Павел пел «Аллилуйа» всего в нескольких метрах от милицейского поста. Это было в начале 60-х годов на Смоленском кладбище г. Ленинграда у часовни блаженной Ксении Петербургской. В то время святая блаженная Ксения еще не была канонизирована, но народ почитал ее. Часовня Ксении Петербургской, закрытая сразу после революции, вновь была открыта в послевоенные годы. Весь день в часовню стояла очередь и группами туда пропускали людей. На стене часовни была еще старинная мраморная доска с кратким житием блаженной Ксении.

И вот в 1961 году уполномоченный по делам религий Ленинградской области отдал распоряжение закрыть часовню. Закрытию предшествовал пасквиль в газете, а вскоре появился и кинопасквиль под названием «Правда о блаженной Ксении». Поскольку народ посещал часовню большим непрерывным потоком, то сначала посещение часовни вместо бывшего ежедневного ограничили воскресными днями. Затем в один из воскресных дней часовня не открылась. Но народ подходил к закрытой часовне и молился. Тогда организовали стационарный милицейский пост неподалеку от часовни, и милиция патрулировала, отгоняя верующих от гробницы Ксении. Несмотря на это, отец Павел решил отслужить панихиду на ее могиле.

Блаженная Ксения, всегда дорогая,

Упокой, Господи, душу Твою.

В молитвах всегда я Тебя вспоминаю,

В стихе Тебе славу пою, —

писал отец Павел в своем стихотворении, посвященном памяти блаженной Ксении Петербургской.

Давно существует предание:

«За тех, кто поминает меня,

Всегда у престола Господня

Ответно молюся и Я».

«Списано в Ленинграде в часовне на могиле Рабы Божией Ксении в 1960 году» — читаем в дневниках отца Павла.

В Ленинград он приезжает часто, любит бывать на Смоленском кладбище. И вдруг в один из приездов видит милицейский пост. Что делать? Отец Павел снял сапоги, завязал их веревочкой, перекинул через плечо, надел на шею на шнурке консервную банку, положил туда пятак и стал служить панихиду. Один человек подошел, второй, собралась небольшая группа, стали подпевать: «Аллилуйа, аллилуйа, аллилуйа! Слава Тебе, Боже…»

Милиция, конечно, увидела: засвистели, побежали. «Я только закончил панихиду, — рассказывал отец Павел, — сапоги через плечо и бежать. Один сапог спереди, другой сзади, консервная банка на шее болтается, пятак гремит. Они мне на пятки наступают: «Стой, стой!» Я к ним повернулся, вытаращил глаза и говорю: «Стою, стою», — с одышкой. Посмотрели на меня, посмотрели на пятак, махнули рукой и ушли. И я пошел дальше».

Дай, Господи, в райских селениях

Вечную радость Тебе и покой.

О нас помолися, блаженная Ксения,

И встречи на небе с Тобой удостой.

Спустя некоторое время часовню Ксении Петербургской оградили пространной глухой оградой. Такой же оградой закрыли подход к мозаичному распятию церкви Спаса-на-Крови, к которому подходило приложиться много народу ежедневно. Надгробие с могилы блаженной Ксении было снято, а в часовне устроили монументную мастерскую. Когда в период празднования 1000-летия Крещения Руси встал вопрос о канонизации блаженной Ксении, то Ленинградский уполномоченный по делам религий заявил, что это произойдет только через его труп.

«Конечно, труп уполномоченного никому не понадобился, — рассказывают очевидцы этих событий. — Канонизация произошла, и часовня была открыта вновь. А в кладбищенской церкви Смоленской Божьей Матери, к которой блаженная ночами таскала кирпичи для строительства, был сделан придел в честь святой блаженной Ксении Петербургской».

Когда реставрировали часовню, там оказался огромный монумент Ленина, часовня-то была монументной мастерской. Вынести монумент Ленина через дверь не позволяли его размеры. Тогда один рабочий кладбища взялся монумент расчленить и частями вынести, что и сделал. Это стоило ему пяти лет тюрьмы. Так что не обошлось без жертв даже открытие часовни.

После назначения митрополита Никодима на Ленинградскую кафедру отец Павел — всегда желанный гость в митрополичьих покоях в здании Ленинградских Духовных школ на Обводном канале. Вспоминают, что первым действием нового митрополита была отмена цензуры на проповеди. Как ему это удалось в 1963 году? Возглавляя Отдел Внешних Церковных сношений, митрополит Никодим обладал реальной властью и умел использовать эту власть в интересах Церкви.

Конечно, только глубокая вера могла соединить таких совершенно разных и по возрасту, и по жизненному опыту людей, как митрополит Никодим и отец Павел. Владыка Никодим хлопотал за священника «с клеймом заключенного» еще будучи ярославским архиереем. Думаю, что отец Павел, всю жизнь гонимый, был еще просто по-человечески благодарен владыке Никодиму за его отношение к нему, «каторжнику». Приедет в Ленинград, зайдет в митрополичьи покои, одет как всегда, зимой — тулуп и валенки, а летом вовсе босой. Встанет позади всех. А владыка Никодим за трапезу приглашает, всегда о. Павла посадит рядом с собой: «Отец Павел, иди сюда!» Еще и велит своему шоферу отвезти верхне-никульского старца на вокзал:

— Отвези батюшку! Как-то раз стоит отец Павел на улице у автомашины, дожидается шофера. Тот вышел, увидел босого старика, вернулся в митрополичьи покои, спрашивает владыку:

— А где батюшка-то?

Такое случалось с о. Павлом нередко. Юродствуя во Христе, он отводил от себя внимание своим «дурацким» видом и поведением, но неизменно привлекал взоры других «властителей» нашего общества — лифтеров, дворничих, продавщиц… Ох, и попадало ему, бывало, от них за свою «бомжовую» внешность! Однажды в ГУМе стоял отец Павел у какого-то отдела, дожидался брата и сноху, которые ушли за покупками. Привязалась к нему уборщица, давай ругаться:

— Что ты тут стоишь, цыган, выметайся живо, а то милицию позову!

Отец Павел в те годы и впрямь выглядел, как цыган — борода еще не седая, черная, сам худой, подвижный — его и в Верхне-Никульском «цыганом» звали. Отвечает уборщице спокойно:

— Я не цыган, я священник. У меня и справка есть.

Достал из нагрудного кармана удостоверение за подписью ярославского архиерея Исайи, показывает уборщице.

— Ой, простите, ой, извините! — стала та оправдываться.

В другой раз в Ленинграде на Невском проспекте купил отец Павел красивую фарфоровую кружку в подарок родным — еще мама была жива в Тутаеве — и бежит с этой кружкой в руке по Невскому проспекту — босой, с сапогами через плечо, — опаздывает на поезд. Увидел его постовой милиционер, засвистел, кругом закричали все:

— Держите вора!

Отец Павел объясняет милиционеру, что вот, я священник, опаздываю на поезд, а кружку не украл, а в магазине купил, и чек есть на дне кружки. Хороший человек оказался милиционер — задерживать не стал, поймал машину и говорит шоферу:

— Подбросьте батюшку до вокзала, на поезд опаздывает!

Так что и на поезд успел отец Павел.

Вместе с митрополитом Никодимом 13 февраля 1968 года отец Павел посещает любимый Новгород, участвует в служении всенощного бдения и Божественной литургии в день памяти святителя Новгородского Никиты. Еще осенью 1966-го, побывав в Новгороде, отец Павел нашел церковную жизнь великого древнего города в страшном запустении: «Боже мой! Как все убого, как все беспорядочно! Великий Новгород, где же былое твое торжественное богослужение? <…> Ведь Ленинград рядом, какое там благолепие, какие прекрасные службы, а тут скудость и убожество».

К тому времени в Новгородской епархии остались открытыми только 25 храмов, а в самом Великом Новгороде действующим был единственный кафедральный храм апостола Филиппа. Возглавлял епархию престарелый архиепископ Сергий и противостоять давлению местных властей он не мог. Практически всем управлял уполномоченный. Митрополит Никодим, зная плачевное положение дел в Новгороде, обратился к Святейшему Патриарху Алексию I, и вскоре состоялось присоединение Новгородской епархии к Ленинградской.

Получив титул митрополита Ленинградского и Новгородского, владыка Никодим с присущей ему энергией взялся за обустройство церковной жизни в Великом Новгороде и первым делом добился разрешения властей на использование в богослужебных целях нижней части храма апостола Филиппа. Здесь был сооружен алтарь, возведен новый иконостас, и в феврале 1968 года состоялось освящение нижнего храма. Видимо, на этом торжественном событии и присутствовал отец Павел. Он любил богослужения владыки Никодима, и сам митрополит Никодим выше всех других дел ставил именно богослужение: «Я всё могу быстро делать, кроме службы».

«30 августа старого стиля в понедельник, — читаем запись в дневниках о. Павла, — участвовал за совершением поздней Литургии, возглавляемой высокопреосвященнейшим митрополитом Никодимом, при участии преосвященных епископов Милитона и Дамаскина, в Троицком Соборе Александро-Невской Лавры. Был совершен крестный ход, но погода не благоприятствовала, моросил мелкий дождь, как из сита».

В этот день, 12 сентября по новому стилю, празднуется перенесение мощей благоверного князя Александра Невского.

Сохранились поздравительные грамоты, отправленные отцу Павлу в Верхне-Никульское, от заместителя митрополита Никодима по отделу внешних церковных сношений епископа Ювеналия — это поздравление с Пасхой 1965,1966,1967 годов, Рождественское поздравление 1966 года от архиепископа Пермского Леонида, пасхальное послание из Тулы от архиепископа Германа. Вот одно из таких посланий:

ЕГО ПРЕПОДОБИЮ,

ИЕРОМОНАХУ ПАВЛУ ГРУЗДЕВУ

Ваше Преподобие,

ХРИСТОС ВОСКРЕСЕ!

В день всемирной радости о Спасителе нашем, боголепно воскресшем от Гроба, примите мое сердечное пасхальное поздравление.

Жизнодавец и Бог наш да исполнит Своей благодатной радостью и небесной помощью Ваше служение во славу Божию.

С любовью о Воскресшем Господе

Заместитель председателя отдела внешних сношений Московской патриархии епископ Зарайский Ювеналий

Пасха Христова

1966 г. г. Москва

Между тем будничная жизнь верхне-никульского старца течет своим чередом: богослужения в сельском храме, крестины, похороны, огород, грибы, домашние хлопоты, болезни… И хотя эта жизнь, на первый взгляд, далека от событий в высших церковных кругах, от напряженной сложности взаимоотношений Церкви и государства — духовно она не менее насыщена, чем те же архиерейские богослужения в Александро-Невской Лавре. Всякий раз, когда мне рассказывают о блаженной Енюшке, которая появилась в доме о. Павла неизвестно откуда, или когда я беру в руки написанные круглым и четким батюшкиным почерком его письма к родным в Тутаев — меня охватывает светлое радостное чувство, как будто земное соприкоснулось с небесным и вечным.

«Христос Воскресе! Саша и Нина, и Ленок, и все остальные, — пишет о. Павел младшему брату и снохе 16 мая 1968 года. — Шлю привет и Божие благословение и на 19 жду сюда. Живу неважно, как Маша Засыпина, быстро гаснет зренье, а остальное всё терпимо.

Умерла Екатерина Алексеевна, вот уже прошел 20-й день (староста Е. А. Лебедева. — Авт.). Сегодня занялся стиркой, а чего ты сделаешь! Охота бы, пока еще вижу, побывать в Москву Леночке за гостинцем, да едва ли — ощупью не поедешь, сердечко пошаливает, да ладно. Вся суть в зренье, но воля Божья. Уж больно-то и не отчаиваюсь, я ведь не избалованный. Живут люди и без зрения. Вот как Енюшка? И ее-то жалко, ведь уж 9-й год, привык, что поделаешь. Так что жду.

До свидания. Игумен Павел.

У Енюхи сегодня Пасха, а то ищо все был пост».

Как видно из этого письма, блаженная Енюшка живет у о. Павла «уж 9-й год» стало быть, почти с первых дней его служения в Верхне-Никульском. Никто так до сих пор и не знает, как её фамилия, откуда она родом. В церкви поминают её как «девицу Евгению».

«Она была очень чистый доверчивый человек и работящая, — рассказал мне историю Енюшки батюшкин духовный сын, священник соседней епархии. — Она торговала в керосиновой лавке, и заведующий обманул её, сделал растрату, а списал на неё. И она целый год работала бесплатно. «Чем она питалась?» — говорил батюшка. На самом деле Енюшка была честнейший человек».

Отец Павел очень высоко отзывался о ней: «Никогда я не видел, чтобы она кого-нибудь осудила».

На первых порах Енюшка помогала ему в церковной жизни, но потом они вместе съездили в Почаев, и Енюшка получила там как благословение куклу блаженной Паши Саровской. Рассказывают, что еще в Почаевской Лавре Енюшка куда-то исчезла, и отец Павел долго искал её. А после этой поездки она и вовсе почти перестала разговаривать, часто надолго исчезала и совершала такие поступки, что, по свидетельству соседей, как бы сошла с ума, стала глупая.

Но по другим признакам, она юродствовала и благословение на юродство получила именно в Почаевской Лавре вместе с куклой Паши Саровской. И она играла с этой куклой так же, как играла с куклами блаженная Паша в Сарове. И очень много озорничала и досаждала отцу Павлу. Но у юродивых это озорство всегда имеет какой-то смысл. И надо сказать, отец Павел понимал этот смысл и терпеливо переносил причуды Енюшки.

«14 декабря 1966 года. Сегодня целый день занят был тасканием дров с кладбища, вырубал сухие кусты и сучки и т. д., вычистил прорубь, наносил воды, устал ой как. Пришел и забрался на печь, тепло так и задремал. В это время тетка Еня загрела самовар, опустила лучину, а трубу-ту и не наставила. Столькё начадила, даже во рту горько, лежу да и думаю: «Господи, а огонь-то неугасаемый, а адо-ть кромешный, а черьвё-ть неусыпаемый. Да прости ты меня, Господи!» — и бегом с печи правило читать, а то завтра заказная обедня. Игумен Павел».

Частенько, как только уйдет в баню о. Павел, Енюшка юродивая закроет все двери и не пускает его обратно:

— Я тебя не знаю. Ты кто такой?

Он потом стал форточку открытой оставлять и лазал в дом через форточку.

Однажды воры пришли — отец Павел только в церкви начал служить.

— Сказали, поп, у тебя золото есть.

— Нате, ребята, пять рублей, старуха принесла.

— Сам жри их.

А Енюшка сидит за печкой и повторяет: «Живый в помощи», «Живый в помощи», дальше не знаю».

Воры повернулись и ушли.

Потом Енюшка заболела — «жалко её» — отец Павел ухаживал за ней, как за малым ребенком, обмывал полностью, ходил до самой ее смерти.

«Самая мудрая милостыня, — записано в дневнике о. Павла, — это когда человек принимает на свое постоянное иждивение какого-нибудь беспомощного человека — будь то убогий, лишенный возможности трудиться, старик, или семья беспомощных сирот».

Милостыня эта не только самая мудрая, но и самая трудная, и не аромат священного ладана, а зачастую совсем другой запах сопровождает её. Приходит как-то раз отец Павел — Енюшка вся в нечистотах. Нагрел воды, стал мыть её. Помыл в два часа ночи, а она и говорит:

— Ставь самовар, чайку попьем.

Потом вообще говорить перестала, молча играла с куклой.

Отец Павел ухаживал за блаженной Енюшкой двадцать лет, и когда она умерла («Бабка Еня умерла 10 минут 12-го ночи 13/26 ноября 1980 г. со среды на четверг» — записано в дневнике о. Павла), то эту куклу он брал с собой на кладбище, когда шел служить панихиду, ставил её на могилу бабки Ени и служил.

И после смерти блаженной Енюшки отец Павел почитал её как святую — любил молиться на её могиле, и сама могила до сих пор настолько ухожена — красивый крестик, две лиственницы, посаженные батюшкой, и никакого бурьяна — отец Павел два ведра соли специально высыпал, чтобы трава не росла.

«Изведи из тюрьмы мою душу исповедаться имени твоему, Господи…»

Как по-разному исповедовали Христа высокопоставленный митрополит Никодим, блиставший словно яркая звезда на церковном и государственном небосклоне, и безвестная блаженная Енюшка, чьей фамилии мы даже не знаем! Сохранилась только её фотография — удивительно доброе лицо с детскими светлыми глазами… Чем-то похожа она на Дарьюшку Соловецкую, сказание о которой записано в батюшкиных тетрадях: «Некоторые случаи из жизни великой Рабы Божией монахини Исидоры (Дарьюшки), подвизавшейся в Петербургском Ново-Девичьем монастыре». Соловецкой прозвали Дарьюшку за её любовь к паломничествам в Соловецкий монастырь, где она бывала более двадцати раз.

Соловецкая ты свет моя дороженька,

будто золотом ты посеяна

и серебром пересыпана,

и дорогим камешком кладена.

По Соловецкой-то дорожке

течет речка медвяная,

бережка-то сахарные.

По левую сторонушку

тут березки стоят кужнявые,

они шелками переиваны

и цветами-те все усажены.

Да еще по той дорожке

стоят липеньки-то зеленыя,

они золотом-то поиваны,

цветами те все усажены. <…>

Как по правую-то сторонушку

стоят кресты да все золоченые.

Как по Соловецкой-то дороженьке

все идут те православныя:

все идут да удивляются

и крестам все поклоняются.

Все идут да потихошеньку,

будто по золоту да по серебру,

да по хорошему жемчугу.

Они идут да медом-те напиваются,

сахаром-те насыщаются.

Как на каменном на острове

стоит церковь соборная,

соборная да богомольная.

Во церкви да во соборной

почивают угодники

Зосима, Савватий и Филипп, и Герман.

Там монахи да хорошие

по лесам расходятся

да Богу молятся,

все схимники да пустынники…

Как нетороплива цветистая старинная речь, и впрямь словно златом-серебром пересыпанная, повествующая о Соловецком богомолье рабы Божией Дарьюшки! Встретил «худую богомолку» сам «набольший батюшка архимандрит Иларьюшка», стал в своей келье чаем поить из самовара — «курганчика»:

Ну, красное солнышко,

мы к обедне сходим,

за тебя помолимся,

а ты оставайся у меня в келье,

пей, ешь и Богу молись.

«Стала богомолоцка из курганчика цедить — вода потекла. Богомолоцка испугалась, завернуть-то не умеет, а вода-то течет да течет. Не знает, за что хватиться: подставила с сахаром сахарницу — сахар весь подмочила. Из сахарницы-то воду в трубу вылила, дым — mo пошел во все углы. А курганчик не унимает: вода течет да течет, и со стола-то гудит, и на половицах-то журчит…»

Чем не блаженная Енюшка? Дивное дело: в древней ярославской глубинке, еще хранящей память о битве с татарами ростовского князя Василька и о «шести ханах» — шести русских богатырях, замученных за православную веру, в честь которых и названо было село Шестихино — словно смыкается разорванная связь времен и хранится в нетленной чистоте сокровище старинного православия, несмотря на все репрессии и гонения…

И сама жизнь отца Павла словно переплетается с притчей — не поймешь, где кончается реальность и начинается преданье.

И за трапезой высокопоставленного митрополита Никодима, и на Смоленском кладбище, у часовни Ксении Петербургской, и в церковной своей сторожке рядом с блаженной Енюшкой отец Павел всегда остается самим собой — простым и непостижимо мудрым старцем из затопленного Китеж-града.

Конечно, влияние советского времени настигает его и здесь — то и дело кто-нибудь из своих же церковных или сельских, пишет донос на о. Павла архиерею: такой-де у нас священник — пьет, матерится и паче того, еретик-католик!

«Вызывает меня владыка, — вспоминал отец Павел один из таких случаев доноса. — Прихожу в епархию, владыке в ноги поклонился.

— Ругаешься матом? — спрашивает.

— Ваше преосвященство, преосвященнейший владыка, я ведь каторжанин, одиннадцать лет в лагерях.

— Пьешь? Сколько? Одну стопку, две?

— А сколько нальют. Принесут покойника хоронить на кладбище — как на поминках не выпить, когда угощают!

— Католик? Еретик? — допрашивает владыка. Тут я трижды перекрестился — вот так! — показал отец Павел, как испокон веку крестятся на Руси, — и говорю:

— Слава Богу, православный! Отец православный, мать православная, дед православный и я! Бог был, есть и будет!

— Иди, — говорит владыка. — Будешь на поминках угощаться, за меня стопку выпей.

Этим архиереем, попросившем о. Павла и за него «стопку выпить», был Преосвященнейший владыка Никодим, архиепископ Ярославский и Ростовский.

А покойника принесут — в церковь не заносят: партийный. Сразу на кладбище.

— Отец Павел, отпеть бы!

— Пойдешь отпевать, — говорит батюшка, — стопку нальют. Как отказаться? А где стопка, там и две. А закусить нечем. Выпьешь, бородой утрешься — и всё.

За многолетнее свое служение в Троицком храме стольких сельчан похоронил и отпел отец Павел!

«Мы как-то сидели с ним, посчитали, — вспоминал сосед о. Павла, — пока он служил в Верхне-Никульском, похоронил и отпел в церкви 120 жителей села. Прямо по домам всех перечисляли, кто умер».

Конечно, отец Павел был для всех настолько свой, родной человек, что помнил историю каждой семьи в несколько поколений. Приходит к нему женщина, умер ее отец, а она сама в возрасте. А батюшка не только отца, но и деда знает: «Вот, помнишь, как умирал дед-то твой (по имени-отчеству назвал), смотри, и отец вроде повторяет так же!» То и дело в батюшкиных дневниках встречаются поминальные записи:

«12/25 мая 1966 года померла прекрасный человек, чуткий и отзывчивый товарищ, замечательный работник на медицинском поле Варвара Георгиевна Лаврова. Таковых есть Царствие Божие. Прах Её покоится на кладбище села Верхне-Никульского под большим кустом сирени».

«8/21 марта 1968 года в четверг умер прекрасный человек, истинный христианин, неутомимый труженик и усердный почитатель храма Божия, гражданин деревни Золотково Некоузского района Ярославской области Кожин Алексей Иваныч. Похоронен на кладбище села Кузьма Дамиан, чин погребения совершался в Крестопоклонное воскресенье в храме села Верхне-Никульское. Царство Ему небесное. Помяни Его, Господи. Это был цвет Церкви и столп Православия».

Среди вековых лесов и заливных лугов бывшей мологской земли затопленная Молога то и дело напоминает о себе — то именами последних монахинь Мологского Афанасьевского монастыря, то сверкающими, словно солнечный луч, воспоминаниями детства. Когда-то отвозившая Павёлку Груздева в военкомат на запряженном лучшем жеребце Бархатном монахиня Манефа пришла пешком к о. Павлу ранней весной 1962 года.

«Я видела, как она шла, — вспоминает соседка Настя. — Высокая, жакетка подпоясана ремнем, на голове шаль».

«Шали́нка», — говорил отец Павел. Конечно, он помнил, как восседала Манефа на козлах в подряснике, белом апостольнике и перчатках, и сейчас она сохранила ещё былое величие, но ей пошел уж восьмой десяток.

«Манефа умерла 1/14 апреля в субботу Похвалы Богородицы полдевятого вечера в больнице села Марьино,» — записано в дневнике отца Павла.

На могиле Манефы установлен крест с надписью: «Волкова Манефа Аполлоновна. 1888 — 14 / ІV 1962 г.»

Позднее к Манефе он подхоронил и блаженную Енюшку, и сам думал упокоиться рядом с ними. Сейчас в этой намоленной могильной оградке под двумя красивыми лиственницами лежит в формочке и земля с могилы отца Павла…

«Смотришь, опять ведро соли попер к Манефе и Евгении, чтобы трава не росла, — вспоминают соседи. — У отца Павла здесь всегда были молебствия — столы собирал, людей угощал. Панихиды отслужит, угольки соберет и оставит в формочке».

«Инокиня Мологского Афанасьевского монастыря Мария Брызгалова умерла 3-го января н/ст. 1966 года в 11 ч. 52 мин. в г. Рыбинске, — сделана еще одна запись в батюшкином дневнике. — В монастыре была пчеловодом и чеботарем».

«Матушка игумения, медку-то благословите!» — приходят издалека — со дна Рыбинского моря — детские воспоминания.

«Я о тебе, дитя моё, помолюсь…»

Затопленный Китеж-град, великое переселение на плотах по Волге, тюрьма, лагеря и ссылки — столько пережил отец Павел, что приобрел истинную мудрость во Христе, потому и юродствовал, и озорничал, даже на той таинственной черте, где жизнь граничит со смертью.

Хоронил одного сельчанина, шебутного деда, крепкого работягу — хороший был мужик, но в Бога не верил, — поставил на могиле старинный кованый крест с распятием Спасителя, а на кресте повесил фанерку с надписью: «Во блаженном успении вечный покой безбожнику Алексею Братухину». Так ведь и впрямь — веришь ты в Бога или нет — а живешь и умираешь под святым кровом Его.

В другой раз, наоборот, сильно проучил о. Павел одну женщину за пренебрежение к церкви. Умер у нее муж. «А она вместо того, чтобы в церкву ходить на всенощную, в клуб пошла», — вспоминают прихожане. «Ох, проучу я Марфу!» — решил отец Павел. Сделал чучело — копия её муж, поставил у неё в огороде. Марфа в сумерках идет из клуба, как заорет:

— Ой, Иван с кладбища пришел!

Народ из клуба вывалил:

— Что Марфа орет?

Посмотрели — видят чучело. Кто-то сказал: — Это только отец Павел может так подшутить.

На другой день Марфа приходит к батюшке:

— Отец Павел, как ты меня напугал!

— Что такое? Я тебя не пугал.

— А кто чучело сделал?

— Это твой муж за тобой с кладбища приходил. Ты в церкву на всенощную не ходишь, а в клуб идешь!

Стала после этого Марфа в церковь ходить.

Какие бы поступки ни совершал отец Павел, в них всегда присутствовал дар художника — то непостижимое «свыше», что со временем становится классикой. Должно быть, этот дар «свыше» и привлекал в церковную сторожку о. Павла людей, чьи имена уже навсегда вошли в историю отечественной науки и культуры.

Глава XIV. «И был, к несчастью моему, я взыскан муз любовью…»

«Только полное понимание трагизма жизни с начала до конца и собственный опыт глубокого и нескончающегося страдания имеют право сознательно принять жизнь такой, какова она есть, и считать её в конечном итоге прекрасной. Но это мне кажется возможно только при убеждении в существовании абсолютного начала… Постигнуть его природу невозможно. Но мне довольно убеждения, что оно существует и дает о себе знать, с такой силой манифестируясь во всякой красоте и во всяком добре…»

Так писал незадолго до смерти друг и солагерник о. Павла, известный биолог, поэт и философ Борис Сергеевич Кузин. Лагерная судьба соединила их ещё в военные годы, вместе они были в ссылке в Казахстане. Борис Сергеевич освободился на год раньше о. Павла — в 1953-м. Сразу после освобождения в июне этого же года его пригласил на биостанцию в Борок Иван Дмитриевич Папанин, а вскоре назначил своим заместителем по научной части.

Дважды Герой Советского Союза, кавалер восьми орденов Ленина, увенчанный славой и властью, контр-адмирал Папанин не сомневаясь взял себе в помощники человека, только что отмотавшего лагерный срок длиной в 18 лет — и не прогадал!

«Благодаря этому альянсу талантливого администратора — И. Д. Папанина и талантливого научного организатора — Б. С. Кузина — маленькая биологическая станция в Борке превратилась в головной институт по ряду ведущих проблем, разрабатываемых отделением биологических наук академии», — вспоминают ученые Борка.

«Все лаборатории возглавляли очень видные профессора, они все вернулись из мест отдаленных… Это были живые энциклопедии, мудрые и такие простые люди! Поселок только строился, жилищные условия были самые примитивные. Кирпичи и блоки выгружали все вручную после работы и пели:

Сам Папанин адмирал

городок наш основал,

много домиков построил,

институту имя дал!

Когда о. Павла назначили на приход в Верхне-Никульское, по соседству с Борком, маленькая биостанция превратилась уже в институт биологии водохранилищ, а позднее в Институт биологии внутренних вод АН СССР. Пробивной Папанин обратился к А. Н. Косыгину, который в то время был зампредседателя Совета Министров СССР и возглавлял Госплан СССР, с тем, чтобы включить в план дорожного строительства постройку асфальтированного шоссе от станции Шестихино до поселка Борок. Дорога нужна, была как воздух. Не раз грузовые машины в непогоду застревали в пути, и 16 километров от Шестихино до Борка приходилось преодолевать с неимоверными мучениями.

«Помню, как-то вошел ко мне поздним вечером профессор Кузин в мокром брезентовом плаще и грязный с ног до головы, — вспоминал Папанин.

— Что случилось, Борис Сергеевич? — встревожился я.

— Двенадцать часов добирался на грузовике от Шестихино до Борка. Если бы не трактор, до сих пор в грязи сидели бы, — безнадежно махнул рукой Кузин».

Известие о строительстве дороги с ликованием встретили во всем районе. К осени 1959 года асфальтированное шоссе протянулось от железнодорожной станции до самого Борка. Знал бы Иван Дмитриевич Папанин, какую услугу он оказал многим паломникам — это были не сотни, а тысячи людей — приезжавшим к о. Павлу в Верхне-Никульское, так что даже остановка автобуса стала называться «Отец Павел». Иван Дмитриевич и сам не раз бывал в гостях у верхне-никульского старца, подарил о. Павлу свою книгу «Лед и пламень» с дарственной надписью. Знаменитый полярник, начальник первой в мире дрейфующей станции «Северный полюс — 1», Папанин родился и вырос на берегу Черного моря, в Севастополе, отец и дед его были матросами. То же босоногое голодное детство, что и у о. Павла, только маленький Павлуша Груздев убежал в монастырь, а Папанин в школе «попа не любил, и уроки его — поп заставлял молитвы петь, а у меня слуха никакого». Подростком ушел на завод, чтобы кормить семью, а потом на флот и в революцию. Была в его биографии даже такая страница, как чекистская служба — в начале 20-х годов он работает комендантом Крымской ЧК, о чем достаточно простодушно пишет в своих воспоминаниях. О нем говорили: «Папанин родился в рубашке».

И действительно, это был баловень судьбы и правительства — он сумел не обагрить свои руки кровью невинных жертв, при этом искренне верил в идеи революции, выполнял задания партии, и никакие репрессии никогда не коснулись его.

А сохранить в чистоте свою совесть, да так, чтобы остаться на свободе и заниматься любимым делом, практически было невозможно. Взять хотя бы тогдашнего президента Академии наук СССР Сергея Ивановича Вавилова, который возглавлял Академию после того, как в 1943 году расстреляли его родного брата, выдающегося ученого-генетика, академика Николая Ивановича Вавилова. Сталин любил такие изощренные сюжеты: брата расстреляем, а тебе предложим его должность и полюбопытствуем, будешь ли ты примерным гражданином. И Сергей Иванович был таким примерным ученым и гражданином, работал на посту президента Академии не покладая рук, только его часто мучили сердечные приступы, и он постоянно носил в кармане таблетки нитроглицерина. От одного из таких приступов он и скончался январской ночью 1951 года.

Папанин описывает последнюю встречу с ним перед экспедицией научно-исследовательского судна «Витязь». Двойная идеология эпохи ломала хребет даже таким внешне благополучным людям, как С. И. Вавилов. Но те, кто вернулись из лагерей, кто не был расстрелян, не умер от голода и холода в нечеловеческих условиях, снова «вставали в строй» — а строй этот назывался социалистическим — и трудились на благо Родины, героически создавая славу первой в мире Стране Советов.

Так и институт «Борок», возглавляемый Папаниным, собрал под своим кровом талантливейших ученых, многие из которых, как принято было говорить, имели «темное прошлое». Они-то и создали мировую известность институту.

Это были не только высоко-эрудированные профессионалы, но часто люди глубоко религиозные, несмотря на все атеистические запреты времени.

Тот же Иван Дмитриевич Папанин, хотя в детстве и не любил попов, но в церковь входил только с непокрытой головой и шапку держал в руке, как простой крестьянин.

— Я Папанина уважаю, — сказал как-то раз отец Павел. — Он в церкви всегда шапку снимает.

Случалось, что кавалер восьми орденов Ленина Папанин и «арестант матерый и монах бывалый» отец Павел вместе выпивали и закусывали — в сторожке при Троицком храме это дело не только житейское, но и святое. О чем они говорили? Этого никто не знает. Лишнего слова из о. Павла не вытянешь — «у него ничего нельзя было спросить серьезно — время такое, что он никому не доверял, отшучивался».

Всё повторял, бывало: «Пуганая ворона куста боится». Ведь любая неосторожность могла причинить вред и ему, и его собеседникам — людям видным, известным, со званиями. Ведь за дружбу с «попом» они могли серьезно поплатиться.

Контакты со священниками считались предосудительными, «всё было такое тайнообразующее», как выразился один из близких о. Павла. Хотя такие люди, как Кузин, Арцимович, Кузнецов, об этом никогда не думали. На их интеллектуальном челе словно была запечатлена печать старинного благородства времен еще дореволюционной России, и эту неизгладимую печать они пронесли до могилы. И в о. Павле, несомненно, привлекали их в первую очередь человеческие черты, то же высокое благородство, скрытое за стареньким поповским зипуном.

Воспитанник Московского университета, свободно владеющий одиннадцатью европейскими языками, тонкий знаток музыки, живописи и поэзии, словно вобравший в себя всю изысканную эстетику серебряного века, Борис Сергеевич Кузин в 30-е годы был близким другом Осипа Мандельштама, за что и поплатился, так как именно ему Мандельштам прочитал свое выстраданное:

Мы живем, под собою не чуя страны,

Наши речи за десять шагов не слышны,

А где хватит на полразговорца,

Там припомнят кремлевского горца.

Его толстые пальцы как черви жирны,

А слова как пудовые гири верны.

Тараканьи смеются усища,

И сияют его голенища.

А вокруг него сброд тонкошеих вождей,

Он играет услугами полулюдей.

Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет,

Он один лишь бабачит и тычет.

Как подкову, дарит за указом указ —

Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.

Что ни казнь у него — то малина

И широкая грудь осетина.

Кузин был арестован в 1935 году за «недоносительство», но выжил в сталинских лагерях, в отличие от автора стихотворения, умершего от голода в пересыльных бараках Владивостока. Кузину в лагерях встретился отец Павел — «голоден был, а ты накормил Меня» — поэтому Борис Сергеевич и смог вернуться к науке. О тех страшных годах он вспоминал в стихотворении:

Книги сжигают по ябедным спискам.

Шепотом люди о самом близком,

Ставни закрыв, говорят меж собой.

И никогда не узнают потомки

Слов отреченья в чугунной ночи.

Солнце в кутузке И совесть в котомке…

Шорохи… Тайна… Потемки, потемки…

Слышишь ли? Дышишь ли?..

Тише! Молчи!

Мало того, что Кузин был человеком высокой чести, он обладал еще и острым ироническим умом, и до сих пор в Борке помнят его эпиграммы:

Коли бульон, тогда уж с сельдереем,

Коли обедня, то с архиереем,

Коль протирать, то протирать с песком,

Коли дурак, то выбирать в местком.

Сам Борис Сергеевич признавался спустя много лет после лагерей:

И был, к несчастью моему,

Я взыскан муз любовью.

И даже угодил в тюрьму

За склонность к острословью.

Борис Пастернак так высоко ценил поэтические воззрения Кузина, что именно ему в 1948 году послал стихи из романа «Доктор Живаго».

Даже на сохранившихся фотоснимках Кузин запечатлен как совершенно независимая от эпохи личность — с изящными усиками и франтоватой бабочкой на белоснежном воротничке — а это вам не конец 19-го века, сударь, а вторая половина двадцатого — сами-то Вы давно из лагерей? Борис Сергеевич Кузин явился той связующей живой нитью, которая соединила о. Павла с культурой серебряного века русской поэзии, и в те годы, когда трагический «Реквием» Анны Ахматовой числился в списке запрещенной литературы, отец Павел частенько повторял вслух стихи из «Реквиема»:

Муж в могиле, сын в тюрьме —

Помолитесь обо мне…

Сын Анны Ахматовой и расстрелянного в 1921 году Николая Гумилева, тоже не одно десятилетие хлебавший лагерную баланду, ученый-этнограф Лев Николаевич Гумилев приезжал в Борок специально к Б. С. Кузину, чтобы проконсультироваться относительно своей теории этногенеза.

Как биолог, Борис Сергеевич Кузин придерживался собственных независимых воззрений, например, был категорически против теории Дарвина, утверждал, что «нет никакой эволюции, она прерывается во многих видах». А тем более как человек, убежденный в существовании Бога — «абсолютного начала» — Кузин не мог принять «обезьянних» изысканий Дарвина.

Почти 15 лет Борис Сергеевич Кузин был, по сути, руководителем Борковского института, так как Папанин жил в Москве, работал в ОМЭРе — Отдел Морских Экспедиционных Работ — в Борке бывал наездами. Должность директора института он занимал на бумаге, а «фактически всеми делами ведал Кузин».

До сих пор в Борке сотрудники института с любовью вспоминают своего первого начальника, и сам Папанин признается в воспоминаниях, что «атмосфера в институте — или, как говорят, моральный климат — во многом зависела от прекрасного человека и большого ученого Бориса Сергеевича Кузина». Совершенно свободный от какой-либо начальственной «вельможности», Кузин каждого входящего в его кабинет встречал, встав из-за стола, шел навстречу и предлагал сесть.

«Мне было 18 лет, молоденькая девчонка, только начала работать в институте, — вспоминает одна из сотрудниц. — И вот на несколько дней надо было мне уехать, я написала заявление об отпуске без содержания. Вхожу к Кузину — длинный ковер, он встает из-за стола и идет навстречу, ведет тебя, усаживает на стул. Говорит: зачем вам это заявление, вы и так 50 рублей получаете, у вас еще из зарплаты вычтут. Езжайте так, без заявления. Это он, замдиректора, меня уговаривает!»

Борис Сергеевич страдал тяжелым пороком сердца, но работал в институте, пока хватало сил, а когда вышел на пенсию в 70-м, Борок не оставил и в Москву не вернулся, хотя имел там квартиру. Завещал похоронить себя на кладбище в Верхне-Никульском по церковному обычаю.

Отпевание Бориса Сергеевича Кузина в Троицком храме, которое совершил отец Павел, до сих пор вспоминают как великое событие. Кузин умер 26 апреля 1973 года в Великий Четверг на Страстной неделе, и все сотрудники института — верующие и неверующие — присутствовали в церкви на его отпевании. Многие за это серьезно пострадали, слетел с должности секретарь парторганизации Г. Рачинский.

«Когда не так давно по телевидению показывали события, связанные с погребением Б.Л. Пастернака, то невольно вспоминались похороны Бориса Сергеевича, — написала в 1993 году Алевтина Шилова, доктор биологических наук. — Всё было один к одному, только в районном масштабе».

Из всех сословных привилегий

Какая может быть честней,

Чем вечно числиться в побеге

От надвигающихся дней?

Эти стихи Кузина, наверное, лучше всего выражают его отношение к жизни и к смерти…

На три года старше Кузина был Сергей Иванович Кузнецов — тоже коренной москвич, родился на самом стыке столетий — в 1900-м году. «Как в детстве крест ему надели, так и не снимал никогда». Сергей Иванович был до корней волос верующий человек и не скрывал этого.

Сын известного московского архитектора, Кузнецов много пережил в жизни: у них отобрали двухэтажный дом в Москве, оставили им только комнату, его чуть не выгнали из университета. Но он все-таки сумел закончить Московский университет в 1923-м году, в совершенстве владел тремя европейскими языками (немецкий, французский, английский) и, отдав науке почти семьдесят лет из своих прожитых 87-ми, стал основателем отечественной пресноводной микробиологии, войдя в академические научные каталоги.

С 1942 года работая в Институте микробиологии АН СССР, Кузнецов получал в войну мизерный паек для интеллигентов, один раз от голодного обморока упал с трамвая, долго болел. В Борковском институте Сергей Иванович Кузнецов стал работать с самого его основания по приглашению И. Д. Папанина, причем, как вспоминает последний, «совершенно безвозмездно взял на себя заведование микробиологической лабораторией».

Папанин как руководитель института выдвинул Кузнецова в членкоры Академии Наук, но на партсобрании, где обсуждалась кандидатура Сергея Ивановича, многие были против этого выдвижения, сказали даже, что Кузнецов носит крест. Всё равно Папанин настоял на своем. А когда Сергея Ивановича выдвинули в академики, он сам отказался — «ему не до регалий», как вспоминают в Борке.

Может быть, просто решил таким образом не привлекать внимания к себе, не вызывать неизбежного злословия по поводу креста. Он ведь каждое воскресенье — погода, непогода — ездил в церковь к отцу Павлу и всю службу на коленях стоял. А это были 60-е годы! И так до конца своих дней. Отец Павел и отпевал его в Москве в 1987 году.

Батюшка очень любил и уважал Сергея Ивановича, частенько сам приходил к нему в гости в Борок, также, как и к Борису Сергеевичу Кузину, а Кузин и Кузнецов были друзьями. Кузин — высокий, бритоголовый, в бабочке, а Кузнецов с усами, как у моржа — его так «моржом» и прозвали на Байкале, где он был в экспедиции — и всегда улыбается, плохо ли, хорошо ли…

— Это был настоящий русский человек, истинный христианин, — говорят о Кузнецове в Борке.

Получал Сергей Иванович как членкор большую зарплату, но все раздавал на церковь, на людей, а «сам ел морковку и капусту». У него денег попросят в долг — кому мебель, кому квартиру кооперативную надо купить — он даст и забудет, ему и не возвращают.

Конечно, это был своего рода подвижник, «взысканный любовью муз», и наука и вера не противоречили друг другу. Отец Павел приезжал к нему в Москву как домой — ключи от квартиры возьмет, еще и родственников с собой прихватит, чтобы столицу показать. Один раз даже через окно к Кузнецову залазили — замок-то английский захлопнулся — так в центре Москвы и полезли через форточку.

Отпевал отец Павел и доктора биологических наук Михаила Алексеевича Фортунатова. Фортунатов был знатного княжеского рода, камчадал, на него в свое время написали донос, что хочет Камчатку республикой сделать, он отсидел свой срок, потом его реабилитировали. И тоже «взыскан муз любовью», лично знал Николая Гумилева и Владимира Маяковского.

Интересна судьба «невыездного» Филарета Дмитриевича Мордухая-Болтовского, дворянина по происхождению, родившегося в Варшаве. Отец его заведовал кафедрой в Варшавском университете, а дед был начальником Петербургской железной дороги, имел поместье в Тверской губернии. И вот в этом тверском имении служил у них на побегушках будущий всесоюзный староста М. И. Калинин. И, видимо, осталась у Калинина добрая память о своих хозяевах, потому что потом он подарил им свой портрет с дарственной надписью. И этот портрет спас им жизнь. Пришли в 30-е годы их арестовывать, увидели портрет Калинина с надписью и ушли. Поэтому Филарет Дмитриевич Мордухай-Болтовской в лагерях не сидел, но и за границу на международные конгрессы его не пускали, хотя он знал пять языков, был видным биологом.

Как пишет о нем Папанин: «Одним из первых приехал к нам гидробиолог профессор Ф. Д. Мордухай-Болтовской, большой знаток планктона, человек на редкость беспокойного характера и отменных способностей». И хотя верующим Филарет Дмитриевич не был, а обладал даже некоторой долей снобизма, но русскую историю и историю всех церквей Ярославского края знал не хуже Бориса Сергеевича Кузина, а Кузин считался историком непревзойденным и одним из лучших знатоков русского языка — это общепризнанно.

Таковы были люди, определявшие духовную жизнь академического Борка. «Это было то поколение — какая доброжелательность! Как они относились друг к другу и к своим ученикам! Они зависти не знали, никаких интриг, хамства!.. Их реабилитировали, и они собрались в Борке, создав особый микроклимат науки. В Борок приезжали на год, на два, а оставались на тридцать лет…»

И все эти тридцать лет длилась духовная дружба верхне-никульского монаха с борковскими учеными, и это были отношения «на равных», как отмечают многие.

«Приезжают члены-корреспонденты, доктора наук какие-нибудь — вы бы видели, как батюшка в стареньком подрясничке, ремнем подпоясанным, в старой скуфеечке — но как он ходил с этим чином из Академии, как разговаривал! На высоте — как равный с равным. Никакого подобострастия, никакого человекоугодия, заискивания, ни гордости, ни превосходства… Я видел со стороны, — вспоминает отец Сергий, духовное чадо батюшки, — как подходили к этому высокому чину из Академии наук другие люди, как они уважительно с ним раскланивались, а отец Павел кричал:

— Серёга, принеси вишневки!

А вишневка — это такая залитая водкой вишня, добавляется немного песочку, и она стоит, вишня отдает сок и получается очень вкусно. Я бегом несу ковшик вишневки, и вот все эти чины — сначала отец Павел глоточек делает, потом другие по очереди — все из этого ковшика при мне отпивают вишневки».

И встречи, и отношения с высокими чинами из Академии наук, которые приезжали в Борок по делам, и обязательно ученые из Борка везли их в гости к о. Павлу — постепенно это стало традицией, несмотря на то, что такие визиты не поощрялись партийными органами — но если президент Академии наук Александров Анатолий Петрович решил завернуть к о. Павлу, кто ему запретит? — и заворачивал, и в гости к себе в Москву приглашал — и встречи, и отношения эти были разными. Одни академики приезжали в Верхне-Никульское на роскошных автомобилях, знакомство их с батюшкой порою ограничивалось глотком вишневки. Другие гостили у о. Павла несколько дней, тайно исповедовались и причащались.

Отец Павел был духовником ученого-физика с мировым именем Льва Андреевича Арцимовича, разрабатывавшего проблему управляемого термоядерного синтеза. Герой Социалистического труда, награжденный четырьмя орденами Ленина и двумя орденами Трудового Красного Знамени, «закрытый академик», работавший в «почтовом ящике», т. е. в закрытом предприятии, Арцимович часто приезжал в Борок, в Институт физики земли, всегда его сопровождала охрана.

«А он от охраны убегал в Верхне-Никульское, — вспоминают ученые Борка, — к о. Павлу на рыбалку, вместе они босиком здесь бегали…»

Частенько рассказывают случай, как Лев Андреевич подарил о. Павлу наручные часы. «Арцимович к нему приезжал — все это знают, исповедовался, причащался тайком. И подарил ему шикарные академические часы».

«Вот, — говорит батюшка, — я их надел и в Борок. Встречаю знакомого:

— Видел?

— Чего?

— Часы, академические.

А тот:

— Посмотри на мои ноги.

— Чего?

— А ботинки у меня новые, немецкие.

— Обмоем? У меня чекушечка есть.

— И у меня есть.

Пошли в сторону на бережок под вышку, сели на солнышке, огурчик у нас с собой был. Выпили и так сладко задремали. Просыпаемся. Я смотрю на него внимательно, и он на меня смотрит. Потом говорит:

— Батюшка, а сколько время-то?

Я гляжу, а часов-то у меня уже нету. А у него ботинок.

— А что тебе время? Обувайся, да и пошли».

Как-то раз в Москве, приехав «в гости к Левушке», отец Павел познакомился с тогдашним президентом Академии наук М. В. Келдышем. Об этом визите о. Павел сам рассказывал — конечно, в своем духе. Звонит с вокзала Арцимовичам:

— Я приехал.

— Батюшка, мы за тобой машину высылаем.

Сначала его водитель не хотел в машину пускать:

— Ты, — говорит, — на попа не похож.

А отец Павел в своем зипуне, перемотанном веревкой… Ладно, подъехали.

Лифтерша в доме грудью на пороге встала:

— Иди, иди, родимый, какой ты священник, разве бывают такие священники? На тебе три рубля и уходи!

В общем, кое-как поднялся на четвертый этаж к Арцимовичам. А у них гости — сидит Мстислав Всеволодович Келдыш и еще каких-то трое ученых. Застолье, чинная беседа… А отец Павел везде, как рыба в воде, не зря вспоминают о его московских «научных» визитах: «Приедет к Левушке, а там еще круг, но он же столько всяких побасенок, рассказов знал — и всё к слову…»

«Батюшка веселый был рассказчик, но он всегда очень тонко чувствовал, какая сидит аудитория, какой народ. Кто хочет просто что-то интересное — он начинал рассказывать смешные случаи, и смеялись, держась за животы, в течение часа-двух хохотали…

Настолько живое у него было слово, настолько пропитанное духом! Очень остроумный — и всё из жизни, из жизни. Весело — как огромный какой-то праздник.

У него смех не пустой, выхолащивающий человека, а такой, что у всех поднималось настроение, радостно становилось, все чувствовали себя каким-то одним организмом.

А когда видел, что достаточно церковный народ собрался, то рассказывал, казалось бы, одно и то же — о лагерях, какие там высокодуховные люди были, о себе. Из лагерной жизни приводил нравственные примеры…»

Лев Андреевич Арцимович сам с иронией относился к любому официозу и вельможности, умел озорничать, как ребенок. С отцом Павлом они были в этом смысле два сапога — пара. Даже перед своим 60-летним юбилеем в феврале 1969 года Лев Андреевич хотел удрать в любимый Борок, к отцу Павлу и говорил своей жене Нелли:

— Нет, к чертям собачьим это торжественное празднование! Старым дураком выглядеть не хочу. Поедем лучше в Борок. Ведь зимой-то там никогда не были. Здорово я придумал?

Крепкая дружба связывала Л. А. Арцимовича с Борисом Сергеевичем Кузиным, М. А. Фортунатовым. «Мы говорили об обычаях басмачей в пустынях Средней Азии, о повадках контрабандистов, сравнительных достоинствах кинжалов, изготовляемых разными народами, — пишет Фортунатов в своих воспоминаниях. — Лев Андреевич любил рассказывать о своих предках и гордился тем, что в начале XIV века его прямые предки сражались с рыцарями тевтонского ордена и участвовали в знаменитом сражении при Грюнвальде. В семье Арцимовичей, в детские годы Льва Андреевича еще хранились рыцарские доспехи, которыми пользовались в XIV–XV веках рыцари Арцимовичи. Лев Андреевич хорошо знал не только русскую историю, но также историю Эллады, Рима и западноевропейских средневековых государств».

Сохранилась фотография, запечатлевшая отца Павла с академиком Арцимовичем и его дочерью на пороге Троицкого храма Верхне-Никульского. Отец Павел босой, в рубахе навыпуск, под которой видны темные ленты монашеского парамона. Лев Андреевич одет «с иголочки», в модных ботинках. Рассказывают, что исследования физики атомного ядра не прошли даром для его здоровья и для здоровья его дочери. Умер Лев Андреевич в один год с Б. С. Кузиным по той же причине — затяжной болезни сердца. Отец Павел ездил в Москву, отпевал и хоронил Льва Андреевича.

В 1981 году в издательстве «Наука» вышла книга «Воспоминания об академике Л. А. Арцимовиче», которую вдова академика подарила верхне-никульскому старцу с дарственной надписью:

Глубокоуважаемому Отцу Павлу Груздеву

на добрую, долгую память.

Н. Арцимович.

В разных человеческих судьбах отражен характер столетия, свидетелем которого с начала и до конца стал верхне-никульский «последний старец». Сокрушительный удар был нанесен не только по Церкви и духовенству — казалось, невидимая злая сила пытается уничтожить, сломать и раздробить все живое, талантливое, светлое, что есть в народе и лучших его представителях — ученых, поэтах, художниках, всех, кто каким-либо образом «взыскан муз любовью».

И недаром сердечная болезнь, от которой умерли Л. А. Арцимович и Б. С. Кузин, президент Академии наук С.И. Вавилов и митрополит Ленинградский Никодим, стала болезнью эпохи.

Старинное село Верхне-Никульское и современный академгородок Борок явились чем-то вроде духовного средоточия, где пересеклись нервные узлы эпохи, в которых борьба уничтожающего начала и начала побеждающего выразилась как-то особо зримо в судьбах людей, так или иначе причастных к биографии лагерника-монаха о. Павла.

Не жизни жаль с томительным дыханьем,

Что жизнь и смерть? А жаль того огня,

Что просиял над целым мирозданьем,

И в ночь идет, и плачет уходя…

И если об о. Павле часто говорят, что это человек из того мира, когда «еще русский народ был», то о Кузине и Кузнецове, Арцимовиче и Фортунатове можно сказать, что это люди той эпохи, когда были еще русская наука и русская культура, хотя и со смертельной болезнью сердца…

«У нас ведь у всех — у кого мать, у кого отец репрессированные, — рассказывают сотрудники Борковского института. — На отпевании Виталия Ивановича Романенко о. Павел так и назвал большевиков: «Это варвары XX века». Не потому, что с религией сотворили, с верой православной, а потому, что всю жизнь нашу исковеркали, с ног на голову поставили.

И в то же время люди успешно в этом строю работали — те же Келдыш, Арцимович… Дело, видимо, в том, что были просто члены КПСС и те, которые «копытом рыли» — вот разница в людях. Ведь если нормальный человек, то хоть он член партии, хоть беспартийный… А если плохой, то в любой ипостаси, хоть и священником будет…»

Отец Павел уже в последние годы часто перечислял: Серый Дом — раз, Коровники — два, Бутырки — три и так далее — т. е. тюрьмы и лагеря, через которые он прошел. И лучшие друзья его, действительно, были те, кого так или иначе коснулись репрессии: или сами сидели, как Борис Кузин и жена его Ариадна Валерьяновна, известный архитектор, или отец и мать, другие родственники, прошли через лагеря. Очень любил о. Павел Виталия Ивановича Романенко, талантливого ученого, доктора биологических наук — звал его «Виталька». У Виталия Ивановича была репрессирована мать.

Один раз на двух машинах — семья Романенко, семья Ривьер и отец Павел — это был год 74-й — поехали в паломничество по ярославским святыням: Воскресенский собор и храмы левобережья Тутаева, Ярославль, Ростовский кремль…

«Отец Павел везде водил нас — в Тутаеве на святой источник, рассказывал, как они приплыли из Мологи по Волге, сколотив из своего дома большой плот, как здесь его собрали, и в этом доме у о. Павла была маленькая комнатка у кухни — он думал, что вернется. Воскресенский собор он знал досконально — все фрески на стенах, левый и правый придел… Но лучше всего он знал Ростовский Кремль — каждый его собор, и кто его строил, и какие настоятели, и кто где похоронен, и чьи могилы забыты, и какие личности были замечательные…»

Когда отец Павел отпевал Виталия Ивановича в 89-м году, встал в церкви перед гробом на колени: «Помнишь, Виталий, мы ездили с тобой…»— так вдохновенно, искренне, все заплакали. Очень переживал его смерть. «Отец Павел говорил, что всем нам, кто дружил 30–40 лет, надо места рядом на кладбище, — вспоминают борковские, — так и получилось. Все рядышком лежат…»

Дружил о. Павел с вдовой Б. С. Кузина — Ариадной Валерьяновной, звал ее просто тетя Руся. Она обладала громким басом и курила папиросы «Беломор». Отец Павел частенько в шутку передразнивал её — тоже говорил басом. Он идет в баню в Борок, Ариадна после бани встречает его:

— Отец Павел, заходи ко мне.

— Мы с ней по водочке выпьем и по домам, — вспоминал батюшка.

Конечно, эта простота отношений была лагерной закваски, так дружить могли только бывшие зеки.

И с борковским хирургом Анатолием Карповичем Мусихиным тоже связывало о. Павла лагерное прошлое — «мы с Мусиным отцом в лагерях сидели». Конечно, не потому возникали эти близкие дружественные отношения, что кто-то вот «в лагерях сидел», а просто действительно так получалось, ну что поделаешь, если так оно и было…

Тот век, с которым срослась судьба последнего старца — архимандрита Павла Груздева, наверное, точнее всего будет охарактеризовать как столетье, которым пытались сломать хребет русской нации. И под этим беспощадным натиском так всё перемешалось в Отечестве нашем и в самой матушке Церкви, что вряд ли кому под силу будет разобраться, где что от Бога, а где от лукавого…

И отец Павел не разбирался, не мудрствовал — он просто прожил эту жизнь и это столетье, чувствовал людей, чувствовал время.

«У о. Павла было ощущение Бога, — рассказывает борковский художник, которому батюшка предсказал священство. — И он ничего не боялся, очень был смелый. Мог что-то и нарушить из традиционного благочестия. Я вот, поскольку начинающий священник — бывает, всего боишься, всяких отходов, отступлений от правил. А он чувствовал, что истинно, а что нет. Бывает, по мелочи не согрешишь — а по-крупному… Сейчас в практике священнической сплошь и рядом, куда ни кинь — везде клин. Как быть? Я думаю, что не научат этому в семинариях. Это чувствовать надо — как поступить».

«Никогда никого не настраивал на религиозный мотив, — вспоминают борковские, — не укорял нас, что мы такие — не соблюдаем обряды. Даже тени не было. Спросишь его в пост:

— Батюшка, можно ли это есть?

— Да ешьте, ребята, всё! Людей не ешьте».

«Строгий чин, посты… А отец Павел говорил: «За еду никто не будет в аду».

— Кружку молока — выпей, кровь у людей не пей!

Вот что главное».

Иной раз отец Павел говорил как будто даже крамолу с точки зрения церковной — например, спрашивают о каком-либо человеке:

— А крещеный ли он?

— Да мне-то какая разница, — отвечает батюшка. — Все равно.

Конечно, это очень трудно объяснить, если не знать обстоятельств времени. Ведь в те годы всячески преследовалось и запрещалось таинство крещения: у родителей, которые приносили ребенка в церковь, обязательно спрашивали паспортные данные, затем при проверке о факте крещения сообщалось по месту работы, где производилась обработка «провинившихся», тем более запрещалось крестить кого-либо на дому.

Но многие священники, в том числе и отец Павел, преступали этот запрет властей. Как говорил батюшка, когда его приглашали на дом окрестить ребенка: «Возьмем грех на душу, окрестим!» Но шутки шутками, а могли и с прихода выгнать. Отец Павел в таких случаях давал совет правды не говорить, как вспоминает один священник: «Тогда запрещали крестить на дому, но тайком мы все-таки это делали. И вот я как-то приехал к о. Павлу, а он говорит мне:

— Батюшка, меня вызывали в исполком, спрашивали, не крещу ли я на дому. А я говорю — нет, ничего подобного.

А отец Павел просто так ничего не говорил, и это было, конечно, для меня предупреждение. Приезжаю домой — лежит бумага: «На вас жалоба, что Вы в поселке Октябрь крестили на дому». Вспомнил я о. Павла, говорю начальству в исполкоме (прости, Господи, ложь во спасение):

— Нет, ничего я там не делал.

Они мне только пальцем погрозили:

— Ну, смотрите!

А тогда это было очень строго — лишили бы регистрации, оштрафовали, что угодно». Один раз сосед о. Павла, частый гость в его доме, возьми да и спроси — зашел такой богословский разговор за рюмкой водки:

— Что ж ты меня не убеждаешь, что в церковь надо ходить?

А батюшка отвечает:

— К Богу каждый должен сам придти, своей дорогой. Если тебя так воспитывали с детства, что Бога нет, как же ты можешь поверить, что Бог есть? Настанет время, сам придешь к Нему. Если есть у тебя Бог в душе, так Он и направит тебя на дорогу, Он тебе и подскажет. Слушай голос, который внутри у тебя.

Рассказывают, что один человек очень хотел окреститься у о. Павла, но никак не мог, не получалось — всё какие-то обстоятельства… И таинство крещения, к которому долгие годы стремился этот человек, совершилось перед самой его смертью. Окрестился и умер. «Как долго ты шел к своему счастью!» — сказал на это батюшка. Ведь таинство крещения снимает все грехи…

Однажды батюшке пришлось совершить обряд крещения прямо в борковской бане. Отец Павел каждую пятницу вечером ходил в общую мужскую баню в Борок — это тоже традиция. И был такой случай — подошел к нему в бане молодой человек:

— Батюшка, крести меня, пожалуйста.

А это был сын высокопоставленных родителей — таким людям, конечно, никого в семье крестить нельзя было, выгнали бы с работы, выговор по партийной линии влепили. И они ни в коем случае не собирались крестить сына. А он в бане подошел к о. Павлу.

— Как я тебя крещу? — говорит батюшка. — Приходи в церковь.

— Нет, здесь крести!

— Как же тебя здесь крестить? Я без облачения, — отказывается о. Павел.

— А как Иоанн Креститель Христа во Иордани крестил? — не отстает парень. — Тоже без облачения был!

И так умолял он отца Павла до тех пор, пока батюшка не согласился. Отвел он парня в уголочек, из тазика три раза окропил и крестил — прямо в бане. Конечно, это был голос свыше, который «внутри у каждого есть», потому что вскоре этот парень погиб, и родители были в страшном отчаянии, что им нельзя отпеть сына. И когда отец Павел рассказал им, как крестил его, для них это было огромное утешение, что они могут отпеть и поминать погибшего сына.

За тридцать-сорок лет в Борке сложились свои традиции, но «баня» и «отец Павел» — это традиции самые коренные и почитаемые. Частенько в бане завязывались знакомства на долгие годы, как вспоминает один из борковцев: «Кто приехал в Борок — сразу ведут в баню. Хорошая баня. Так и со мной поступили. Вот в этой бане я и встретил отца Павла. Он всех знал. Меня, естественно, сразу представили:

— Вот, появился художник в Борке.

Он посмотрел:

— А верно, что лик писать труднее всего?

— Так конечно.

Хотя я тогда не писал ликов — 20 лет назад. А он мне с первой встречи в лоб:

— Приходи ко мне!

И потом:

— А кисти-то у тебя есть? А то я дам».

«Мы зачастую встречались в бане, — вспоминает другой борковский знакомый о. Павла, — и я затаскивал его к себе домой, он очень любил смотреть по телевизору «В гостях у сказки» — каждую пятницу часов около пяти вечера. Замечательно! Батюшка садился в кресло, мы ставили бутылочку коньячка или чего-нибудь еще, легкий ужин, и смотрели сказку».

Традиции «баня» и «отец Павел» сохранялись неизменными и для иностранных делегаций, которых много приезжало в академический Борок в 70–80-е годы. По воспоминаниям И. Д. Папанина, это были ученые из Франции, США, Японии, ГДР, Великобритании, Польши, Венгрии… Борковские ученые любили возить их в гости к о. Павлу. А отец Павел — это всегда отец Павел, ему хоть американского президента привези в годы холодной войны, тотчас международная напряженность исчезнет.

«Я в аккурат подъехал, когда у него в Верхне-Никульском делегация американская сидит за столом, — вспоминает батюшкин брат. — И всё в самом разгаре. Стол уставлен не знамо чем, переводчик с ними. Выпили стопочки две, а может, три. Одна американка вышла из-за стола, батюшка её и похлопал по мягкому месту:

— Девка, у тебя ж… a-то какая добрая!

Переводчик понял, но не стал переводить ей».

И настолько этот жест был отцовским и русским, что американцы именно так его и восприняли — по-отцовски и по-русски — и потом всё время батюшку вспоминали и присылали ему из Америки приветы. Так и звали его: «Фазе Пол».

«Это был год 76–77-й — время достаточно сложное, — вспоминают борковцы. — Но мы совместно с американцами проводили научные исследования, ездили на катерах, заодно и отдыхали. С отцом Павлом хорошо тогда покуролесили! Даже в бане мылись у Овчинниковых с американцами…»

Обладая высоким артистизмом, отец Павел мог, юродствуя, похлопать американку по «доброй заднице», спеть неприличную частушку в собрании академиков, но «никогда он не напрашивался ни на какую дружбу», не имел корысти.

«Это был тихого достоинства порядочный человек», — как выразился о нем один ярославский художник, ровесник о. Павла.

«Меня познакомили с ним ученые из Папанинского института, — вспоминает этот художник. — Они организовали у себя молодежное кафе — а были такие старцы лет по семьдесят, но кафе считалось молодежным — и пригласили меня с выставкой. Выступал даже один граф — Фортунатов, камчадал. Потом они пошли проводить меня, и по дороге мы завернули к о. Павлу, с которым ученые из Борка очень дружили. Среди них профессора, академики, но для о. Павла это невелика заслуга — «перед Богом все равны». Он чувствовал себя равным, но не свысока. «Вы бы мне помогли чего-то», — так по-простому, по-домашнему… Он больше чувствовал себя монахом, чем священником — раньше при монастырях жили такие старцы…»

Глава XV. «Всю пшеницу Господь в закрома прибрал…»

Сохранился один удивительный снимок архимандрита Павла — седобородый старец в полном монашеском облачении с посохом в правой руке стоит у подножия столетней сосны, вглядываясь вдаль с напряженной болью в глазах. Словно видит он затопленную Мологу, древний Афанасьевский монастырь с Тихвинской Богоматерью в облаках над входом — сокровенный Китеж-град, ушедший на дно морское…

«Однажды я спросил его, — вспоминает батюшкин духовный сын. — В старину-то здорово было?» –

«Не высказать…» — ответил он.

И так он это произнес, так вздохнул, что не передать словами — какой был мир в монастырях, какая красота духа, сколько подвижников, сколько удивительных людей было… В каждом селе — церкви, колокольный звон, часовни, кресты, кругом ласково кланяются, ласково встречают. Я не хочу представлять всё в розовом свете, но сколько святынь было…»

После возвращения из лагерей, приняв священство и монашество, отец Павел без устали паломничает по древним обителям, где чудом сохранилась монашеская жизнь: Псково-Печерский монастырь, Почаевская Лавра, восстанавливающаяся Троице-Сергиева обитель…

Особенно близки ему Печоры — многое связывает их с Мологой и Великим Новгородом. «Был и молился в Псково-Печерской обители 24 июля 1959 года, — читаем в батюшкиных тетрадях. — В это же самое время был в 1963 году и имел счастие принять благословение от Антиохийского Патриарха Феодосия. Иеромонах Павел».

«9–22 октября 1966 г. был паки в Печорах, молился в Богом зданных пещерах, — пишет батюшка три года спустя. — 10–23 исповедывался у схиигумена Луки. Святые Таины принял от руки епископа Феодора. Игумен Павел».

Псково-Печерский старец — схимник о. Лука 52 года провел на Валааме. Тоже ярославец, тоже «китежанин» — только не из Мологи (о. Лука родился в 1880 году в селе Годеново Ярославской губернии), но также потерявший свое отечество в результате «глобальных» советских преобразований: святой остров Валаам, где в 25-летнем возрасте принял о. Лука (в миру — Иаков Савельевич Земсков) послушание, а затем и монашество, в 1918-м году по ленинскому декрету отошел от России к Финляндии, и все валаамские монахи оказались за пределами родины.

«По инициативе о. Луки с благословения Святейшего Патриарха Алексия семь валаамских старцев в 1957 году вернулись в Россию. Их с любовию приняла братия Псково-Печерского монастыря», — написано в некрологе о кончине схиигумена Луки († 2 декабря 1968 года). Этот некролог вместе с фотографией старца в схимническом облачении отец Павел поместил в своем дневнике, сделав снизу приписку: «Я несколько раз исповедывался у о. Луки».

«За 11-летнее пребывание в Псково-Печерском монастыре о. Лука снискал любовь и доверие не только со стороны братии, но и множества паломников, приходивших в монастырь. Не было человека, который, уезжая из монастыря, не посетил бы этого замечательного старца». Схиигумен Лука погребен в пещерном кладбище на месте, заранее им самим приготовленном, рядом с почившими валаамскими его собратьями…

Отцу Павлу не довелось побывать в Оптиной пустыни — в те годы она была осквернена и закрыта — но великие оптинские старцы, без сомнения, были его духовними учителями. Затопленная Молога навсегда сокрыла скромный памятник из черного мрамора на городском кладбище за алтарем церкви Всех Святых — этот памятник воздвигли своему отцу, Ивану Григорьевичу Путилову, три его сына, три монаха — все трое стали игуменами. Отец Павел с детских лет помнил надпись на этом памятнике: «Под сим камнем погребено тело московского купца Ивана Григорьевича Путилова. Жития его было 57 лет; скончался 1809 года января 2 дня», а с другой стороны написаны имена его детей, воздвигнувших памятник: «Путиловы дети: Моисей, игумен Оптиной пустыни, Исаия, игумен Саровской пустыни, Анатолий, игумен Малоярославского Никольского монастыря». «Первым насельником Оптиной пустыни в 1625 году был игумен Сергий, — так начинается тетрадь о. Павла под заголовком «Старцы и подвижники Оптиной пустыни». — В 1630 году там была деревянная церковь, шесть келий и 12 человек братии, и управлял ею иеромонах Феодор.

В 1795 году митрополит Платон назначил в Оптину строителем иеромонаха Иосифа, а через год вместо него был назначен о. Авраамий. До этого он жил в Пешношском монастыре и занимал должность огородника. Отец Авраамий был болезненный и смиренный, он пробовал отказаться от управления обителию, но старцы Самуил Голутвинский и Иоанн Пешношский сказали, что это зов Божий, и о. Авраамий отправился в Оптину. Обитель он принял в очень бедном состоянии, даже «не было полотенца руки обтереть служащему», братии было три престарелых монаха.

Отец Авраамий очень много сделал для блага обители и помер в 1817 году. После него настоятелем был Маркел, а потом Даниил. Впоследствии в Оптиной пустыни проживало многое множество благочестивых старцев. Но! Столп и украшение пустыни — это великий старец архимандрит Моисей. Он родился 15 января 1782 года в благочестивой семье Путиловых в Борисоглебске. Родной брат о. Моисея, игумен Анатолий, родился в 1795 году. В 1812-м он жил в Москве, где жестоко пострадал от французов и еле остался жив. В пустыни о. Анатолий был начальником скита, коим управлял 14 лет. Впоследствии некое время он был настоятелем Ярославецкого Николаевского монастыря. В 1853 году возвратился на покой в любимую им Оптину пустынь, где и помер 7 августа 1865 года. Он погребен рядом с братом о. Моисеем, о. Анатолий беспрерывно почти всю жизнь жестоко страдал от ран на ногах».

«Господи! Сколько в Оптиной пустыни было великих подвижников благочестия! — восклицает о. Павел. — Иеросхимонах Лев, архимандрит Моисей, отец Исаакий, иеросхимонах Макарий, иеросхимонах Иосиф, игумен Анатолий, игумен Антоний, отцы Иларион, Варсонофий и многое множество других светил монашеской жизни, но среди всех этих иноческих светил блистал, аки пресветлая луна посреди звезд, великий старец иеросхимонах Амвросий. Он родился 23 ноября 1812 года в селе Большой Липовице Тамбовской губернии от пономаря Михаила Феодоровича и жены его Марфы Николаевны Гренковых и во святом крещении назван Александром. В 1836 г. он окончил духовную семинарию и был направлен воспитателем в Липецкое духовное училище. Вскоре он заболел, и надежды на поправление почти не было, и он дал обет в случае выздоровления пойти в монастырь на службу Богу, что и исполнил с благословения Троекуровского подвижника Илариона, который сказал ему: «Иди в Оптину, ты там нужен».

В апреле 1840 года он был одет в монашеское платье и нес послушание на хлебне, варил дрожжи, пек хлеб и булки. В ноябре месяце 1840 года его перевели в скит. В скиту он нес послушание помощника повара. Старец Лев называл его «химера», т. е. пустоцвет, но за глаза про него говорил: «Великий будет человек». В 1842 году он был пострижен в мантию с именем Амвросий, в 1845 г. рукоположен во иеромонаха, в 1846 г. был вынужден выйти за штат.

Он любил повторять: «Выговоры и замечания монаху — это щетки, которыми стирается греховная пыль с его души, а без этого он заржавеет». Отец Амвросий говорил: «Праведных ведет в Царствие Божие апостол Петр, а грешных — Сама Царица Небесная». «Сидор да Карп в Коломне проживают, а грех да беда с кем не бывают». «Не хвались, горох, что ты лучше бобов, размокнешь, сам лопнешь». О. Амвросий помер 10 октября 1891 г. и похоронен в Оптиной пустыни».

В своих дневниковых записях отец Павел отмечает не только факты оптинского бытия, но и рисует очень художественно живой образ того или иного подвижника, метко схватывая его поговорки, словечки, даже пословицы, которые он получает или придумывает сам для других — а ведь ныне все описываемые батюшкой лица канонизированы, причислены к лику святых.

Вот как, например, предстает в тетрадях о. Павла преподобный Нектарий: «Иеросхимонах Нектарий — это был последний старец Оптиной пустыни. Родился он около 1856 года, родина его г. Ливны, родителей звали Василий и Елена, по фамилии Тихоновы. Николай Тихонов пришел в Оптинский скит в 1876 году, где и был назначен в келейники к о. Амвросию, который ради смирения дал ему кличку «губошлеп». В скиту он прожил около 50-ти лет, неся различные послушания, в том числе на клиросе. У него был чудный голос.

После ликвидации пустыни, каковое произошло на Фомино воскресение 1923 года, батюшка Нектарий поселился в селе Холмищи, с ним же перебрался и его келейник Петр. Скончался отец Нектарий 29 апреля ст./ стиля 1928 года, достигнув 72-летнего возраста. Могилка его находится на сельском кладбище с. Холмищи. Помяни его, Господи! о. Нектарий имел такую поговорку: «Ну-те хорошо». Еще батюшка Нектарий любил говорить так: «Ведь вы сто книг прочитали, а я человек темный». «Монаху три дороги — в храм, в келью и в могилу».

Келейное правило о. Нектария:

30 раз — «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного». 10 раз — «Пресвятая Владычице Богородице, спаси мя». 10 раз — «Святый Ангеле Хранителю мой, моли Бога о мне» и 10 раз — «Вси Святии, молите Бога о мне». И как скажешь: «Вси Святии, молите Бога» — так Вси Святии скажут на небе: «Господи, помилуй!» — и будет тебе приобретение».

Не только прославленных старцев Оптиной пустыни описывает отец Павел в своих дневниках, но и мало кому известных людей Божиих — таких, например, как блаженный Гаврюша:

«Он был один из тех, кого Господь уподобляет детям, сказав, что таковых есть Царствие Божие. Гаврюша родился на Орловщине в Ливенском уезде, а лет сорока от роду прибыл к батюшке Амвросию в Шамардино. Он был расслаблен, трясся всем телом и еле мог говорить и принимать пищу. Ноги его не действовали, он лежал и молился Богу. Замечали, что ему многое открыто.

Однажды во сне Гаврюше явился о. Амвросий, и он встал на ноги и сказал, что пойдет в Шамардино. Но ноги его были очень слабые и походка неровная, так что мать его хотела везти по железной дороге, но он пошел пешком. Отца Амвросия он встретил под Шамардином, тот тихо ехал откуда-то.

«Батюшко! — закричал Гаврюша своим малопонятным языком. — Ты меня звал, я пришел!» Батюшка Амвросий подошел к нему и сказал: «Здорово, гость дорогой! Живи тут!»

Таинственный дар старчества, непостижимой волею свыше передававшийся от учителя к ученику, затеплил огоньки и в других обителях, когда возмужавшие под руководством старцев иноки продолжали свой духовный путь самостоятельно: наместник Тихоновой Калужской пустыни архимандрит Моисей, например, был воспитанником оптинского старца Леонида, также как и духовник Тихоно-Калужской пустыни иеромонах Ефрем, в схиме Иоанн. О нем отец Павел пишет:

«В 1829 году пришел в Оптину пустынь. Когда о. Леониду доложили о пришельце, прозорливый старец шутливо сказал так: «Наш брат Иван, Ивашка будет наш, у него грязная рубашка, но мы его так уберем, что и родители не узнают и откажутся от него». Иоанн был взят о. Леонидом к себе в келейники, о. Ефрем был очень мудрый старец, и когда его спрашивали, в какой академии он кончил курс, шутливо отвечал на этот вопрос: «В монастыре! Да вот горе-то: 40 лет учусь, а все кончить курса не могу. Придется учиться до смерти, чтобы не лишиться венца».

Упоминает о. Павел древнего старца архимандрита Мельхиседека, в свое время удостоенного беседы со святителем Тихоном Задонским; флотского иеромонаха Геннадия, подвижника; прозорливого иеродиакона Мефодия, 20 лет лежавшего на одре болезни; бывшего валаамского игумена Варлаама и многих, многих других, подвизавшихся в Оптиной пустыни…

Откуда всё это было ему известно? Что-то записал по памяти от лагерных монахов — «была там целая епархия!», в том числе и насельники из Оптиной пустыни; что-то вычитал из старинных журналов «Русский паломник», «Странник» и других, которые смог отыскать в антикварных букинистических магазинах… Ведь никаких книг не издавалось!

Сокровенно переплетаются иноческие судьбы и судьбы многих русских монастырей! Тот же валаамский игумен Варлаам, живший в Оптиной: «Он был сотаинник преподобного Германа Аляскинского в юные их годы на Валааме, — пишет о. Павел. — Игумен Варлаам имел дар слез и добродетель крайнего нестяжания. Приходили воры — «А вас, батюшка, воры обокрали?» — спросили его. «Что же красть-то? Щепки, что ли?» — улыбнулся старец».

Валаам отец Павел полюбил какой-то особенной любовью — к этому скалистому острову в Ладожском море тянулось его сердце, как тянется сердце китежанина к затопленной родине. Спасо-Преображенский Валаамский монастырь лежал в руинах, были разрушены и осквернены все скиты святого Валаама, на берегу Никоновской бухты устроили турбазу, а в самом сердце острова, там, где над Монастырской бухтой возвышаются купола Преображенского собора, был открыт дом-интернат для инвалидов и престарелых. Здесь же, в бывших корпусах монастыря ютились так называемые «выселенцы» — сосланные из Питера за «101-й километр» бомжи и прочие «антисоциальные» элементы.

— Мужики! Жить будем, служить будем! — сказал отец Павел валаамским бомжам, прорицая будущее восстановление Валаама и возобновление монастырской жизни. «Так мне мужики морду набили!» — то ли в шутку, то ли всерьез признавался он потом…

Море, море! Сине-фиолетовая беспокойная Ладога, штормящая порою так, что волны поднимаются до шести метров и обрушиваются на скалы Валаама ударами страшной силы, вырывая с корнем ели, ломая сосны… «Кто на море не бывал, тот Богу не молился», — сложена на Руси пословица.

«7 сентября 1977 года на Валааме была буря, которой очень много наломало и повалило с корнем лесу», — пишет о. Павел о своих поездках на Валаам.

«Валаам — это есть святое место, где каждая пядъ земли обильно полита потом монахов и подвижников благочестия» — это тоже батюшкины слова. С тех пор, как в 60-х годах открылось регулярное теплоходное сообщение «Ленинград — Валаам», отец Павел — частый паломник на святой остров.

О дивный остров Валаам,

рука божественной судьбы

воздвигла здесь обитель рая,

обитель вышней чистоты:

обитель чудную, святую,

жилище избранных людей,

обитель, сердцу дорогую,

обитель мира от страстей, —

сохранилось в тетрадях о. Павла стихотворение валаамского инока, воспевающего историю и святость Спасо-Преображенской Валаамской обители…

Какое место ты избрала,

какой воздвигнула алтарь,

и как прилежно воспевала

в нем Бога истинного тварь!

Но было здесь иное время,

стояло капище богов,

и жизнь греховная кипела

под оком бдительных жрецов.

Не знаю я, как долго длилась

та служба мерзостным богам,

но милость Божия явилась

на сей гранитный Валаам.

Андрей Апостол — есть преданье, —

Крестом рассеял мрак греха,

предрекши Веры процветанье,

поста, молитвы и труда.

Сбылося Божье слово верно,

тот Крест прогнал врагов Христа,

и ныне зрим, как ты священна,

обитель Вышняго Царя…

Валаамское предание утверждает, что святой апостол Андрей Первозванный от славян новгородских поднялся вверх и достиг Ладоги, где утвердил на пустынных скалах Валаама каменный крест как символ торжества христианства и предрек основание обители.

Утрачено житие преподобных Сергия и Германа, валаамских чудотворцев, основателей обители. Но до сих пор в одном из отдаленнейших уголков валаамского архипелага — на Емельяновских островах — сохранился скит преподобного Авраамия Ростовского, в житии которого говорится, что он пришел на Валаам в 960 году при игумене Феогносте, и в это время здесь была уже значительная монастырская обитель, а Феогност был третьим после Сергия и Германа настоятелем монастыря.

С Валаамских островов вышли многие основатели северорусских монастырей: Арсений Новгородский, пришедший на Валаам из Новгорода в 1393 году, основал на острове Коневец Коневский монастырь, прославленный чудотворной иконой Коневской Божией Матери; жил на Валааме до 1429 года инок Савватий, один из основателей Соловецкого монастыря; в 1474 году пришел на Валаам отрок Алексий, принявший монашеский постриг с именем Александра, будущий основатель Троицкого Свирского монастыря. На Святой остров, где находится в скале келья-пещера преподобного Александра Свирского, попасть очень трудно — но что же это за дивное, поистину святое место!

Много раз разоряемая шведами, обитель утвердилась при Петре Первом, начала отстраиваться, но указ императрицы Екатерины II о «монастырских штатах» подействовал на монастырь «хуже шведского разорения»: монастырские земли были отторгнуты, обитель пришла в крайний упадок, оставаясь «за штатами». Возобновил монастырь на Валааме Петербургский митрополит Гавриил, назначив настоятелем его монаха Саровской пустыни о. Назария, искусного строителя, причем на отговорки Тамбовского владыки, не желавшего отпускать о. Назария из своей епархии и по этой причине охарактеризовавшего его как человека неумного, митрополит Гавриил ответил: «У меня много своих умников, пришлите мне вашего глупца».

Без сомнения, отец Павел знал историю Валаама лучше, чем кто бы то ни было: «Любитель монашества и возобновителъ Валаамского монастыря митрополит Гавриил (Петров), — указывает батюшка в своих тетрадях, — родился 18 мая 1730 года в Москве, скончался 26 января 1801 года в Новгороде.»

Игумен Назарий стал настоятелем Валаамского монастыря в 1782 году, по его проекту на месте старой деревянной пятиглавой Спасо-Преображенской церкви был возведен над нетленными мощами преподобных Сергия и Германа каменный Спасо-Преображенский собор, начато восстановление всего монастырского комплекса.

Вступивший на престол в 1796 году Павел I отменил все постановления своей матери о монастырском землевладении. Валаамской обители были возвращены рыбные ловли, сенные покосы и другие угодья. В 1802 году о. Назарий уходит на покой и возвращается в свою родную Саровскую пустынь. «Великий подвижник и учитель благочестия Валаамский игумен Назарий помер в Саровской пустыни 23 февраля 1809 года 74 лет и погребен за алтарем теплой церкви», — пишет о. Павел.

Глубоко почитая основателя старчества — преподобного Паисия Величковского («Помяни, Господи, схиархимандрита Паисия, Величковский, помер 15 ноября 1794 года»), отец Павел наказывал всем, кто едет на Валаам, кланяться могилке старца иеросхимонаха Клеопы — «это достойный ученик Паисия Величковского».

«Великий подвижник, иеросхимонах Клеопа, — пишет о. Павел, — помер на св. острове Валааме в скиту Всех Святых в 1816 году, а поселился в 1811 году».

«Помяни, Господи, рабов Твоих игумена Сергия, монаха Арсения, он был фотографом, старца Феофила, старца Арсения — они жили в скиту Всех Святых», — перечисляет о. Павел и других валаамских старцев.

Имена их не столь известны и прославлены, как имена оптинских подвижников, но для о. Павла одинаково свята память как просиявших, так и безвестных угодников Божиих. В каждый свой приезд на Валаам о. Павел непременно расчищает поросшие травой и мхом могилы валаамских подвижников, записывает в тетрадь всё, что удается ему узнать из полустершихся надписей.

На Валааме два монастырских кладбища — старое и новое, так называемое «игуменское», потому что здесь находятся могилы бывших игуменов Валаамского монастыря, в том числе преподобного Дамаскина, жившего на Валааме 62 года, из них управлявшего обителью 42 года — при нем монастырь достиг своего расцвета, став одной из самых значительных обителей XIX столетья.

Сохранилось несколько тетрадей архимандрита Павла, посвященных его паломничествам на Валаам. То шутливо, то благоговейно описывает он свои впечатления «очарованного странника» (кстати, с героем своей повести «Очарованный странник» рясофорным монахом Иваном Северьяновичем Флягиным Н. С. Лесков встретился на Валааме).

«Поездка на остров Валаам в сентябре 1970 года», — так озаглавлены первые путевые заметки о. Павла.

«2 сентября в 8 часов 30 минут началась посадка на туристический теплоход «Родина». Я занял каюту № 5 со всеми удобствами: чистое постельное белье, спокой и тишина. И ровно в 9 часов вечера красавица «Родина» отчалила от пристани г. Ленинграда и помчалась по матушке Неве в бурное Ладожское озеро на священный остров Валаам.

Утром в 10 минут седьмого я увидел на горизонте о. Валаам. Площадь Валаама — 18 километров, по радио предупреждали, что можно на острове заблудиться. В 8 часов 45 минут «Родина» причалила к небольшому острову Пилотсари, и отдыхающие айда в лес, и я бродил по острову — ну и чего?

Да ничего, наш ярославский лес и не сравнишь со здешним, здесь очень много камню, дак ведь всякому своя сопля солона, али ищо говорят: «Всякой кулик свое болото хвалит». Ровно в 1 час дня раздался третий гудок теплохода, и он от Пилотсари пошел на Валаам, а пассажиров первую смену пригласили на обед, и вроде все пошли, потому что на обед отказа нет.

Пообедал — щи из свежей капусты, да на тарелке покрошено огурцов свежих, толкеной картофей с котлеткой и стакан компоту. Летим на всех парах на Валаам!

В 2 ч. 40 мин. подчалили к о. Валааму, и сразу же организовались группы с экскурсоводами, но так как экскурсии в монастырь не идут, я направился один и осмотрел все здания, конечно же, бегло. Был на старом и новом монастырских кладбищах, поклонился могилке о. Дамаскина и других игуменов, и в 8 ч. 30 мин. вечера теплоход взял курс на Ленинград».

От Никоновской бухты, куда причаливают туристические теплоходы, до центральной монастырской усадьбы идти по лесу пешком километров шесть — семь. И конечно, в первый свой приезд отец Павел успел осмотреть очень мало. Но приросло его сердце к святому острову, так что снова и снова — «паки и паки» — возвращается он на Валаам.

«30 августа старого стиля (12 сентября по новому) в 8 часов вечера на прекрасном туристическом теплоходе я отправился на святой остров Валаам, куда после штурмовой 10-ти балловой качки прибыли в 9 часов утра 31 августа 1977 года, и я отправился посмотреть бывший Спасо-Преображенский Валаамский монастырь и остров.

Монастырские здания прекрасные, в особенности собор — это жемчужина искусства и архитектуры, но в запущенном состоянии, как и все храмы монастыря и скитов. Собор двухэтажный, верхний — летний, а нижний — зимний, в котором покоятся в недрах земли святые мощи св. преподобных Сергия и Германа, Валаамских чудотворцев.

Храм в настоящее время превращен в продуктовый склад, и посторонним лицам вход воспрещен, а по сей причине не сужду о внутреннем состоянии, но думаю, склад есть склад. Был в продуктовом и промтоварных магазинах — где первая необходимость есть в достаточном количестве, бери сколько угодно.

Осмотрев монастырь, я направился на старое монастырское кладбище, где не сохранилось ни одного намогильного креста, но кой-где встречаются намогильные плиты, большинство черного мрамора, на которых сохранились надписи, я их все списал.

Осмотрев старое кладбище и монастырь, я пошел на новое, или игуменское, кладбище, это на восток от монастыря примерно в полутора километрах, по прекрасной, монахами саженой пихтовой аллее. На месте бывшей пустыньки игумена Назария сохранился в память его сооруженный игуменом Дамаскиным прекрасный черного гранита крест, но места пустыньки я не нашел, да мешал дождь».

Очень подробно описывает о. Павел игуменское кладбище в своих паломнических впечатлениях 1981 года, поэтому следуем дальше за батюшкой в уединенный скит Всех Святых, в котором о. Павел «не встретил ни одной живой души».

«На мой взгляд, — пишет он, — этот скит для монахов был «лестницею, ведущей в Царствие Небесное». Перед входом в ограду с восточной стороны стоит прекрасная часовня во имя Страданий Спасителя, а за ней за железной оградкой и под скромным железным крестом сохранилась могилка с мраморной плитой, на которой высечено: «Иеросхимонах Антипа, любитель безмолвия и молитвы, проявивый плод блаженною своею кончиною, благодатный дар прозорливости, скончался 10-го января 1882 года 66 лет».

От могилки отца Антипы через святые ворота, на которых сохранилась одна воротня, я взошел в скит прямо в церковь, на которой написано, что «Памятник охраняется Государством», но, на мой взгляд, монахи во много раз лучше оберегали. В верхнем храме пол выломан, иконостаса нет, одним словом, сохранилось только здание, да на колокольне колокол, да и тот без языка. Сохранились мраморные запрестольные киоты, но без икон. Осмотрев храм, я обошел бывшие кельи иноков — ни одного окна, ни одной двери, множество рухнувших потолков, выломанные полы и так далее.

Внутри скита есть прекрасный гранитный колодец круглой формы (вырыт в 1876 году, глубина 5 аршин), но весь захламлен, даже чурбанья дров плавают; для чего? Не знаю, не приведи Господи и знать. Сохранилась внутри скита намогильная плита, на которой высечено: «Схимонах Онуфрий, скончался 12 августа 1925 г. на 82 году, жил в монашестве 49 лет, благодушно терпел болезни и слепоту». Видал еще две могилки, но надписи изгладились. На наружной алтарной стене храма прекрасно сохранился черный мраморный крест.

На обратном пути я остановился у прекрасного большого мраморного креста, поставленного игуменом отцом Дамаскином, и близ дороги лежат обгорелые бревна от пустынной кельи игумена Дамаскина. Выйдя на центральную дорогу и положив издали земной поклон видневшемуся монастырю, я пошел на пристань, до которой от монастыря километров 6–7, мимо Гефсиманского скита, а также Воскресенского, на котором разместилась турбаза. Храм прекрасный, двухэтажный, не штукатуренный, к нему ведет каменная лестница. А тут и красавец теплоход — придя в свою каюту и выпив бутылку лимонада с хлебом, я свои уставшие донельзя ноги затащил на койку и сразу же уснул богатырским сном, даже не слыхал, как и отчалили. Прощай, дивный остров Валаам, прости, земной поклон Тебе, п-р-о-с-т-и».

В семидесятых годах о. Павел был на Валааме раза три-четыре: сначала ездил один, потом «с дурочками», как ласково называл он своих духовных чад из Питера, которые сопровождали его в этих поездках. Как-то раз на большом туристическом теплоходе объявляют, что пора всем в ресторан ужинать. Отец Павел говорит:

— Девки, я монах, что я в ресторан пойду? Вы идите, а я тут пожую.

Они ушли, он остался в каюте, слышит по радио — опять объявляют:

— Одно место пустое, срочно просим пройти к своему столику.

Надо идти, раз такое дело. Поднялся о. Павел в ресторан, нашел свое незанятое место, помолился перед трапезой, стол благословил. Мужики рядом сидят, спрашивают:

— Дедушка, ты помолился, стол-то свой благословил, а наш столик можешь благословить?

— Почему нет, — отвечает о. Павел.

Мужички тогда на бутылку 40-градусной показывают;

— А это можешь благословить?

— А что здесь благословлять-то? — говорит о. Павел. «Ну, благословил, — рассказывал он потом, — и так, говорит, мы наблагословлялись, что назавтра торговать нечем было». Т. е. запас спиртного на теплоходе кончился.

«Вот, кажется, всё какие-то байки, всё такое житейское, — добавлял, вспоминая этот случай, духовный сын батюшки, священник, — а всё приводит к Богу и молитве. Прибаутки какие-то, а хочется в Церковь».

Так и о своей поездке на Валаам в начале 80-х годов о. Павел рассказывал валаамским монахам словно шутя, играючи — этот рассказ записали на диктофон иноки с Северного Афона, когда после открытия Спасо-Преображенского Валаамского монастыря приезжали они к о. Павлу за благословением в Верхне-Никульское.

В 1980-м году Валаам был объявлен историко-архитектурным и природным музеем-заповедником, начаты реставрационные работы на центральной монастырской усадьбе. О своем древне-монашеском вторжении на современный научно-реставрационный объект Валаам с юмором и какой-то сокрытой печалью вспоминал верхне-никульский старец:

«Подъехали к пристани. Воскресенский скит. 15 июля. Надел подрясник, скуфейку. Пароход в 6 часов утра приплыл, а выход на остров по расписанию — в 10 часов. Я к капитану — бух в ноги:

— Праведный капитан, бриллиантовый, вытащи меня на берег.

— А кто тебя держит?

— Вона, вахтер не выпускает.

Пошел капитан к вахтеру:

— Выпусти, — говорит.

Со мной трое девок. Зашли в скит, спели «В Рождестве девство…»

Так в полном монашеском облачении отец Павел вместе с духовными чадами («Со мной трое девок») с пением тропарей и других духовных песен прошли по лесной дороге все шесть с лишним километров от Никоновской бухты до центральной усадьбы.

«Перед Спасо-Преображенским собором спели тропарь Преображения, — рассказывает о. Павел. — Собор в досках. Я сел у входа в собор.

— А вы, девки, ступайте вокруг собора, пойте: «На горе преобразился еси…»

Идет мужик. Прошу его:

— Пусти меня в собор!

— Я не имею права впустить. Ступай к начальству.

— А где?

— Вон дверь.

Зашел. Стучу: «Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе Боже наш, помилуй нас». Молчат. По громче стучу: «Молитвами святых отец наших…» Может, глухая?

— Можно?

Баба сидит нога на ногу и курит. Глаза, как у привидения.

— Как сюда попал?

— Ты брось цигарку, дурочка, а то сгоришь. Мне от Вас охота Вашей помощи, как бы в собор попасть.

И… (Здесь о. Павел делает такой жест — пощелкивает пальцами — «агча» — деньги, значит).

По-другому заговорила:

— Пожалуйста.

— Только я не один, а с дурочками.

— Нет — нет! Дурочек не возьму, еще взорвут.

Дали нам две каски, поднялись в собор. Хоть худо, хоть разрушено всё, но хорошо!

— Как к преподобным-то пройти?

— Вон там мужики. С левой стороны вход.

— Пустите, пожалуйста!

— Нельзя!

Она мне: «Товарищ батюшка, у нас смена. Я вас пущу, но извините, обыщу, нет ли взрывчатки».

— Спойте мне валаамским напевом! — неожиданно прерывает о. Павел свой рассказ, обращаясь к валаамским монахам…

И в этом неожиданном обращении слышится такая печаль по Валааму — «о дивный остров Валаам!»

«Выпустили нас, обшарили опять, — заканчивает о. Павел. — «Мы не воры!» Дали нам проводника, мальчишку. На кладбище еще келья отца Назария стояла. Недавно ее сломали: одна половина туды, другая сюды…»

Одной желаю лишь отрады,

о сем с надеждой я молюсь —

прожить в стенах твоей ограды,

пока за гроб переселюсь.

«Отца Павла тянуло на Валаам, — вспоминают его духовные питерские чада. — В Спасо-Преображенский собор зашел в нижний зимний храм, там был склад. На месте, где сейчас находится рака преподобных Сергия и Германа, стоял ящик с помидорами. Отец Павел отслужил перед этим ящиком молебен — «какое место здесь благодатное!» — почувствовал эту благодать, он ведь не знал, что там упокоены Сергий и Герман Валаамские… Залез на колокольню — его строители не пускали, он говорит им: «Пустите, я последний монах!»

«Всю пшеницу Господь в закрома прибрал, одного меня, окаянного оставил», — как вздох, вырвалось однажды из груди архимандрита Павла.

Расчищая надписи на могильных плитах Валаама, разгребая завалы мусора в оскверненных алтарях, поминая последних насельников Оптиной пустыни, Афанасьевского монастыря, где отроком получил он благословение от Святейшего Патриарха Тихона на монашеский путь, вспоминая всю «лагерную епархию», расстрелянного своего духовника иеромонаха Николая (Воропанова), замученного епископа Тутаевского Вениамина (Воскресенского), митрополита Ярославского Агафангела и других — архимандрит Павел ощущал себя плоть от плоти и дух от духа этой Господней пшеницы, взращенной на нивах той, еще незатопленной Руси, перемолотой страшными красными жерновами…

Поэтому так часто повторял он: «Я — последний…»

«5 (18) июня видал во сне отца Николая, очень хорошо, — пишет в дневнике батюшка (запись 1968 года) о своем расстрелянном духовнике. — Он был ко мне вроде такой ласковый и дал мне много, много просворок и даже благословил меня. Царствие Ему Небесное и вечный покой. Блажени яже избрал и приял ecu Господь. Вечная Ему память».

Возможность поклониться могилкам безвестных подвижников на Валааме, отслужить панихиду по всем, «яже избрал и приял» Господь, особенно радовала отца Павла, потому что могилы многих дорогих ему людей он посетить не мог — это были или общие захоронения мучеников ГУЛАГа, или затопленные кладбища родной Мологи, где покоились его деды и прадеды, озорная, с характером, бабка Марья Фоминишна — «хозяйка деревни», гулявшая за баней с нищей братией, где был похоронен мологский юродивый Лешинька, молившийся так, что «столп света стоял от земли до неба», где нашли вечный приют игумении Афанасьевского монастыря, в том числе величественная мать Иннокентия, не вынесшая тяжкого духовного бремени «реорганизации» обители — это она когда-то, в грозовом 18-м, гремевшем взрывами красноармейских орудий, отправила Павёлку в баню со Святейшим Патриархом Тихоном — «спинку потереть…» — и всем этим людям, как прославленным ныне, так и безвестным, отец Павел всю жизнь хранил какую-то рыцарскую верность, берег живую память о той Святой Руси, которую «не высказать словами».

Даже в своих воспоминаниях о поездках на Валаам в июне 1981 года о. Павел называет Ладогу по-старинному «Нево-озеро». Эти воспоминания — самые обширные и подробные:

«14–27 июня 1981 года я приобрел туристическую путевку на прекрасный остров Валаам, на котором много столетий существовал Спасо-Преображенский монастырь. После обеда я отправился на пристань Озерная, от которой отходят теплоходы на Валаам. Налюбовавшись красавицей одетой в гранит Невой и снующим по ней шикарным пароходам, каких я сроду и не видывал, и по объявлении посадки и оформлении документов я занял удобную каюту с идеально чистой постелью, при вежливой обслуге, и отправился паки посетить святый Валаам и поклониться могилкам там похороненным подвижникам.

Погода была прекрасная, тихая, я думал, что всю ночь буду любоваться на дивное Нево-озеро, ан — нет, лег маленько полежать, да и уснул, да и крепко. Слышу сквозь сон, что мотор затих. Перекрестился: открыл глаза, взглянул в окно и гляжу — стоим у причала, на котором написано «Причал Валаам». Вышел на берег, купил корней лекарственного растения «калган», возвратился в каюту, выпил стакан лимонада и отправился на берег.

Сразу же на горе расположен Воскресенский скит, построенный при игумене Пафнутии в 1906 году. Храм двухэтажный, что вверху находится — не вем, но над входом в нижний этаж написано «Клуб». Обойдя кругом церкви, посмотрел на здания бывшие монашеская, а теперь превращенные в Турбазу, а что это обозначает, мне не сообразить. Тут же на площади сохранился прекрасный мраморный колодец круглой формы. К храму с дороги ведет широкая гранитная лестница о 50-ти ступенях, разделенная на три площадки.

Воскресенский скит обосновался так. Сперва в 1846 году на его месте была построена часовня во имя святого апостола Андрея Первозваннаго. В 1901 году на средства богатого мужика Сибирякова приступили к строительству церкви. В 1906 году храм был полностью готов. Высота храма с крестом более 23 метров. На колокольне было 8 колоколов. Храм двухэтажный, верхний этаж освещается 10 окнами, а нижний полуподвальный — 12-ю полуокнами. На скитском дворе стоит каменный двухэтажный дом с мезонином. В нем помещались кельи, кухня, трапезная и другие хозяйственные службы, опричь еще два каменные дома. Скит обнесен массивной каменной оградой. Вблизи скита был разведен фруктовый сад, а внизу у пристани, там, где раньше грудились голые камни, был разработан довольно большой участок под огород, но теперь все заросло бурьяном. Нет монахов — некому обихаживать.

Осмотрев скит, я отправился далее к центру острова, в бывший монастырь. По пути к монастырю примерно в 2-х километрах по левую сторону дороги стоит Гефсиманский скит. Церковь деревянная, невелика, обшита тесом, почему-то не ободрали и покрашена светлой охрой. На алтарной стене большой накладной крест, покрашен белилами. В церкви Тамерлан прошел, всё разбито. Кресты на храме все сломаны, за исключением одного — юго-восточного. Налево через дорогу стоит полуразрушенная часовня, превращенная в отхожее место.

Гефсиманский скит сооружен усердием игумена Маврикия, умершаго 19 февраля 1918 года. Его тщанием воздвигнут большой гранитный Крест на берегу малой Никоновой бухты — налево от Гефсиманского скита. От креста я пошел на так называемую гору Элеон, где поднявшись на 50-метровую высоту, можно увидать прекрасную деревянную большую часовню, аки храм, во имя Вознесения Господня. Прежде здание было обшито тесом, а теперь все ободрано. Подумал — кому надо было сделать такое безобразие? и свалив вину на сатану, пошел дальше. По пути стоят бывшие Гефсиманские ворота, вернее, гранитные вереи от них. Подальше мостик через канал, а за мостом стояла деревянная часовня во имя Тихвинской иконы Божией Матери, построенная в 1844 г., но теперь не существует.

Пройдя еще километров 5–6, я увидел во всем своем величии представший моему взору бывший Спасо-Преображенский Валаамский монастырь. Первым делом я осмотрел около бывшей пристани открытую каменную часовню во имя Благовещения Пресвятой Богородицы, где для богомольцев служились молебны. В часовне сохранился полированный черного мрамора иконостас, но без икон. Немного поодаль сохранилась ощо часовенка, но в плачевном состоянии — аух. От этой часовни идет дорога в монастырь. На площадь, где расположена обитель, надо подняться по массивной гранитной о 62-ступенной лестнице. Направо стоит часовня во имя Знамения Божией Матери, воздвигнутая в 1865 году, но в ней, окромя стен да иконостаса из черного гранита, ничего не сохранилось. Тут же находится магазин, где продавались иконы, свечи и другие предметы религиозного назначения.

Осмотрев часовню, я через центральные Святые ворота взошел на главную территорию монастыря. Спасо-Преображенский собор в процессе реставрации, находится в лесах. Тут сидели двое рабочих, и, попросив у них разрешения, я обошел вокруг собора, где повстречал возможно бригадира али какого-либо начальника, который мне любезно предложил осмотреть внутреннее здание собора. Господи! милостивой батюшко, да что же это была за красота, которая в настоящее время поругана и осквернена! Пройдя в алтарь и положив земной поклон на том месте, где стоял святой престол, я приложился к запрестольному настенному изображению Преображения Иисуса Христа и осмотрев иконостас, в котором нет ни одной иконы, настенная живопись частично сохранилась, но большинство облупилось, пропев тропарь и кондак Преображению и поблагодарив проводника — спаси его Господи — я вышел из собора. В нижний храм не пустили, потому что там находится склад.

Спасо-Преображенский собор начал строиться в июне 1887 года, а к концу 1890 г. собор стоял уже готовый, в 1892 году нижний этаж собора был освящен. Вышина собора с колокольней 33 сажени. На постройку собора пошло более 3,5 миллиона кирпичей собственного изготовления. В храме могло молиться 3500 человек. Внутренность собора была прекрасно расписана своими иноками под руководством монахов Алипия и Луки. Всего в верхнем соборе было написано 72 картины и 130 изображений святых, но, к сожалению, большая часть живописи безвозвратно погибла. В библиотеке монастыря было более 15 тысяч книг. Но что было — то быльем поросло.

Из собора я отправился на так называемое «Старое кладбище» на котором не сохранилось ни одного креста, но каменные плиты частично есть. Осмотрев кладбище и пропев краткую литию, я направился в бывший Никольский скит, расположенный примерно километрах в двух от обители на отдельном пустынном островке, который в настоящее время соединен с центральным островом лавой. Подойдя к храму, который был заперт, а на дверях трафарет, что здание охраняется государством, я попросил разрешения впустить меня в храм. Но что я увидал — только голые стены, в алтаре груда разломанных киотов и другой церковной утвари. Перед пустым, киотом., в котором когда-то помещалось резное, дивной работы и очень древнее изображение святителя и чудотворца Николая, я пропел тропарь и кондак и вышел из храма.

На этом же острове, на берегу залива сохранился прекрасный гранитный крест, на котором выгравировано, что он сооружен усердием игумена Дамаскина. Взяв, аки святыню, валяющуюся сосновую ветку, я побрел дальше — на новое кладбище.

Новое кладбище от монастыря на восток расстоянием околу полутора километров и находится в плохом бесхозяйственном состоянии, а когда-то оно было жемчужиной Валаама. За алтарем храма сохранились могилы игуменов обители, а именно:

1. Раб Божий игумен Пафнутий; настоятель Валаамского монастыря, скончался 31 мая 1907 года, на 61 году от роду, прожил в монастыре 37 лет. «Яко же во Адаме вси умирают, такожде во Христе вси оживут». (Коринфянам — 15:22) «Не забудьте мене, братие, егда молитеся».

2. Раб Божий игумен Дамаскин, Валаамскаго монастыря настоятель. Скончался 23 января 1881 года, на 86 году от рождения. «Не отидет память его от имя его в роды родов». (Сир. 39:12). «Молю же вы, братие, стойте в вере — мужайтеся, утверждайтеся» (Кор.  16:13).

«И ослабев умре в старости добрей». (Быт. 25:8).

3. Игумен Виталий, настоятель Валаамского монастыря, скончался 3-го марта 1905 года, на 64 году от роду, прожив в монастыре 37 лет.

4. Раб Божий игумен Павлин, управлял обителию с 10-го мая 1918 года по 27 марта 1933 года — на покое схиархимандрит Павел, скончался 5 ноября 1935 года.

На территории кладбища была каменная келья, в которой жил игумен Назарий, здесь же находилась небольшая деревянная часовня во имя преп. Сергия Радонежского, но теперь не сохранилось ни то, ни другое, даже места не найдешь, во как.

Но как-то сохранился большой мраморный крест, сооруженный игуменом Дамаскином в память игумена Назария.

Кладбищенская церковь построена в 1876 году из кирпича валаамского производства; на кирпичах штамп В.М. (Валаамский монастырь) и год изготовления. У входа в церковь вытесанные из гранита колонны. Пол в церкви из черной валаамской плитки и серого гранита. Иконостас и живопись утрачены. В нескольких шагах от церкви воздвигнута арка, над которой возвышается колокольня. Под холмом у подпорной стенки мраморный колодец круглой формы с надписью, что «Сей колодец высечен при игумене Дамаскине и глубина его 5 аршин».

Был в бывшем монастырском саду, что под скалой на берегу озера, но нет там никакого порядка, всё заросло, всё поломано, аух, нет хозяйского глаза. Когда-то в этом саду стояла деревянная часовня во имя Покрова Богоматери. На охранной доске была надпись, что «Часовня построена по указу Петра I в 1710–1715 годах, в честь погибших воинов, охранявших Валаам и Приладожье». На месте этой реликвии я нашел груду углей, горелое железо от крыши и груду головешок. Вот так.

Немного не доходя до монастыря по центральной дороге есть отворотка влево, в скит Всех Святых, как его теперь именуют — «Белый». Километрах в полуторах от дороги нависает скала. На ней высечена надпись «Сделана сия дорога 1845 г.» еще несколько шагов — и стоит прекрасная кирпичная арка, воздвигнутая в начале моста, называемого Владимирским. За дубовою аллеею слева от дороги красуется великолепная гигантская сосна-великан. Двухствольное дерево, высотой 30 метров, возраст ея 350 лет, но находится в хорошем состоянии. Диаметр ствола сосны 112 сантиметров. Через заросшее бурьяном поле справа от дороги стоит большой гранитный крест. Пройдя дубовую аллею, видишь каменную часовню во имя страданий Христовых, в настоящее время в убогом виде, вся избезображена; а метрах в 8–10 от нее за железной оградкой и под скромным железным крестом сохранилась могила иеросхимонаха Антипы.

На территорию скита ведут главные восточные ворота с одной воротней, а другая тут же лежит на земле. Я хотел ее навесить, да где тут; здесь нужны силы не старческие. Церковь двухэтажная, построена в 1850 году. Неподалеку от церкви вырыт колодец, облицованный серым тесаным гранитом с высеченной на нем надписью, что «Сей колодец глубиною семь аршин высечен в скале в 1857 году при настоятеле игумене Дамаскине». Раньше, то есть при монахах, колодец имел крышу в виде часовенки с небольшой главкой и крестом, теперь утраченным. В колодце я насчитал плавающих в воде 9 штук чурбаньев и досок. Кто их накидал туда и зачем? Не знаю. Опять возложив вину на сатану, я пошел обратно на теплоход.

Прости, дорогой дивный остров Валаам, царство небесное и вечный покой труженикам, которые тебя созидали, еще раз прости!

Архимандрит Павел».

Глава XVI. «И так близко подходит чудесное…»

«Он не хотел казаться старцем, он просто им был».

Эти слова, сказанные об архимандрите Павле, выражают главное в нем — необыкновенную человеческую искренность.

«А то ведь как у нас сейчас, — признался в разговоре со мной один священник. — Начитаются книжек и давай учить!»

Отец Павел никогда не учил в прямом смысле, как вспоминает о нем его духовное чадо, иеромонах: «Если точно сказать, то от руководства чисто монашеского духовного он отказывался, все повторял «Да ничего у меня нет, только что лагеря…» А исповедовать, причащать, принимать, посоветовать, помочь кому-то — никогда не отказывался».

— Отец Павел, а как ты узнаешь о человеке, предсказываешь? — спросили однажды старца.

— А почем я знаю? — ответил он.

«Всё это связано, по-моему, с простотой, — пытается объяснить прозорливость о. Павла его духовный сын, священник. — С детства в монастырях, он этой жизнью пропитан. И живет, как хочется, как считает нужным — а потом оказывается, так и надо…»

И дневниковые записи о. Павла полны простых и прекрасных событий, из которых самые важные — первый снег, прилет грачей, сбор урожая…

«5/18 октября 1961 г. нашел в огороде на гряде 4 свежих огурца», — пишет о. Павел, а через год добавляет:

«5/18 октября 1962 г. не только огурцов нет, и землю-то всю снегом замело, стужа страшная».

И вновь через три года о. Павел останавливается на той же дате, словно интересно ему наблюдать за этим круговращением времени:

«1965 г. 5/18 октября. Морозов ощо не было. Шура с Катериной ходили по грибы в лес и наломали… (неразб.) Сам видал. А я в этот день пилил дрова».

Иногда целый год отмечен вниманием о. Павла, как, например:

«1964 год. Год изобилия плодов земных и самой благорастворимой погоды, грибов было множество всяких, ягод многое множество, в особенности малины. Огурцов и помидоров великое множество, а картошки! Такого урожая не было от начала мира, а крупная какая да вкусная! Слава Тебе, Господи! Труд людской не пропал даром».

Но год на год не приходится, как то видим мы в дневниках о. Павла:

«1965-й. Беда, а не год, всё время стужа, дождь, и урожай не ахти. Сегодня 2/15 августа, а я еще не снял ни одного огурца, да, пожалуй, и не будет. Яблоков — все яблони пустые, ягод тоже очень мало, правда, много вишни и кружовнику, а помидоры никуды не годны и грибов тожо где да инде. Какое-то будет картофей? Да уж, Господи, не умрем с голоду, в магазинах всего много, слава Богу.

Уж я ли не грибовик? Кажинный год все насоливал ведер пять али больше, а ноне вота — одно ведро, да и то непрокие, а белых за всю осень нашел штуки три али четыре, не ражой год. 17 сент».

«1965 год. Картошка гнилая, лук сопрел, помидоры сгнили и рыжиков нет, а белые белки сожрали, а огурцы и не цвели».

Или:

«1967-й. Небывалой год, год изобилия плодов, год прекрасной погоды, а урожай — стопудовой, а картофью, ой, батюшки! поди и не съесть. Ой, а огурцов, а помидор! Дак ведь все на корню вызрели, и ни один не сгнил. Ягод в лесу, ну только бери, в особенности малины. А грибов! Ой, батюшки, отродясь не видывал такого чуда, дак ведь белых-то было страху подобно, да все ядреные да хорошие. А серух, а груздей! Господи Боже милостивый, дак это только бери, ведь сроду-то где не росли, тут и грибы. Господи! А яблоков-то, ну оказья, дак ведь никто и не воровал, ведь коров-то яблоками кормили. Ой, и яблоки были, ну скуснятина! Ой и год, ну и благодать! Зато все живут, ни в чем нужды нет. Слава Тебе, Господи! Слава Тебе! 1ноября. Юбилейный год, золотой год».

И как всегда, земное и небесное, временное и вечное так близко соприкасаются у о. Павла, что итоги урожая и мысли о смерти расположены рядом, на одной странице:

«Как ни живи, а умирать обязательно надо, — пишет о. Павел после перечисления огурцов и помидоров. — Приведи, Господи, умереть христианской кончиной, и чтобы помянули добрым словом. Да я сроду никому не желаю плохого, а Церковь с детства люблю как родную мать, а кому Церковь не мать, тому и Бог не отец».

Часто в сновидениях являются о. Павлу чистые, светлые образы прошлого, люди из той, незатопленной жизни:

«Сегодня ночью с 3-го на 4-е января 1964 года с пятницы на субботу видал во сне батюшку отца Иоанна Кронштадтского. Как будто он с кем-то вдвоем посетил наш родительский дом и пили у нас чай. Батюшка был одет в светло-кофейного цвета подрясник и с открытой головой и много-много чего-то говорил и был ко мне так ласков. Тут же была и моя мама, но за дверью, в сенях. Я ее вроде подвел к батюшке под благословение. Что батюшка говорил? Всё я заспал. Вишь, больно спать-то я лют».

«Ох, робята, робята, не живи, как хочется, а живи, как Бог велит! — словно слышу я голос о. Павла среди его дневниковых записей. — Сегодня в доме с людями, а завтра во гробе с червями».

«Лучше быть последним грешником, чем мнимым праведником», — тут же предупреждает батюшка.

То и дело в будничные события вписывает о. Павел то детские присказки, то шутки-прибаутки…

Рисовал Олег слона,

да перестарался,

Получилось полслона,

карандаш сломался.

Или:

Братик мой гулять идет:

боты задом наперед.

Вышел он и рассмеялся:

«Я без мамы обувался!»

«Сокрою от разумных и премудрых, — сказал Христос, — и открою младенцам…» Так было открыто и отцу Павлу…

«18 ноября выпал первый снег, — читаем в батюшкиных дневниках. — А 6 ноября я ищо из Верхне-Никулъского до Шестихина шел босиком 10 км».

И здесь же четверостишие:

Волк встретил бюрократа и не рад —

был слишком черствый бюрократ.

И волку после той трапезы

пришлось поставить в пасть протезы.

«Спрашиваю его однажды, — вспоминает духовный сын. — «Батюшка, почему ты босиком ходишь?» Лукавый, конечно, вопрос. А он отвечает: «Так, спорт!» «А чего ему не ходить босиком, попу-то? — шутили мужики в деревне. — Ноги спиртом натрет и идет: хрум, хрум, хрум».

Ехал как-то автобус от станции Шестихино, шофер пьяный, и немного не доезжая до села Верхне-Никульского, кувырнулся автобус в кювет. Народ весь посыпался.

Старуха одна лежит, придавило ее сверху, и кричит:

— Никола угодник, отец Павел, помогите!

А мужик рядом отвечает:

— Щас, щас, щас — вон Никола угодник уже с неба летит, а отец Павел босиком поспешает к тебе на помощь!

Так и было: с тех пор как в декабрьскую ночь 1941-го привязали его уголовники босого к дереву, не мерз отец Павел даже в самые лютые морозы.

«Однажды пошел нас провожать до остановки в Верхне-Никульском, — вспоминает один священник, — там до дороги метров 500. Зима, мороз, а он в драной безрукавке-телогреечке и валенки в дырах. Говорю ему:

— Отец Павел, вернись, мы сами дойдем, ведь замерзнешь!

А он так резко мне в ответ:

— Я никогда не мерзну!

И действительно, многие подтверждают это:

«В храме не топлено, батюшка исповедь принимает — мне в пальто холодно, а он в тонком подряснике да епитрахиль сверху, а руки горячие».

Это была та особенная благодать Святаго Духа, которая согревает без всякого огня.

И все-таки батюшка очень любил земное тепло, всегда жарко топил печи. Это уж если заезжий человек в будний день попросит исповеди, отец Павел никогда не откажет, поведет в храм и примет исповедь в нетопленном храме. А дома у о. Павла всегда тепло.

— Ты, наверное, отец Павел, мерз очень? — спросил однажды сосед Володя у батюшки.

— Ох, Вовка, как в Северном Казахстане-то холодно! — ответил тот.

И, конечно, баньку о. Павел очень любил, хоть и ходил в Борковскую баню босой за несколько километров — сапоги или валенки через плечо и, как говорят деревенские: хрум, хрум, хрум. Однажды через это банное паломничество пришлось отцу Павлу расстаться со своим босоногим чудачеством.

«Пошел я в баню, напарился, обратно иду босой, — рассказывал отец Павел, — сапоги на палке за плечом несу. Увидал меня милиционер: «А, такой-сякой! Пойдешь у меня куда надо!» С той поры я и кончил».

Милиции отец Павел остерегался. Но стражи порядка, бывало, ездили к нему, даже начальник Некоузского РОВД любил наведываться к о. Павлу в Верхне-Никульское.

Один раз батюшка оставил ночевать у себя в доме приехавшего из Ярославля милиционера, хотя видел его впервые и по лагерной привычке был осторожен в контактах с представителями власти. Этот милиционер стал потом духовным чадом батюшки, он и рассказал об этом ночлеге:

«Я остался ночевать, и отец Павел меня спрашивает:

— Володька, у тебя есть пистолет?

— Есть.

— А ты меня не застрелишь?

— Да нет, — говорю.

Я тогда не мог понять, почему он такой вроде глупый вопрос задает.

Я достаю пистолет, который у меня всегда под ремнем был засунут — не в кобуру, а чисто как опер я всегда носил под ремнем брюк пистолет Макарова — боевой, снаряженный, казенный табельный пистолет и отдал ему. А он в сторонке — было у него такое помещение, шторкой закрывается, кровать у печки, отделанной кафелем, — и он туда пошел спать, а пистолет под подушку засунул.

Я уж не помню, где мне постелили — может быть, на полу, народу много, может быть, на диване, как почетному гостю. Утром проснулись. Я говорю:

— Батюшка, где мой пистолет?

И он рассказал мне, почему так сделал. Он был когда-то осужден на много лет, побывал на поселении — и у него всё время было такое чувство к работникам не МВД, где я служил, а к НКВД — что это довольно-таки расстрельная команда. И меня он боялся.

Потому и спросил этот пистолет — может, не даст? А я отдал. У меня и мысли-то даже не было».

Много народа ездило к о. Павлу, иные с чистым сердцем, а иные и с камнем за пазухой, как сказал один ярославский священник: «Время такое было — уполномоченные по делам религий, стукачи в церкви, слово лишнее не скажешь. А отец Павел своей простотой спасался. Приедут к нему, бывало, всякие, кто-то и с двойной мыслью. А батюшка говорил: «Сухая ложка рот дерет». Он ведь как: ящик водки, ведро вишни — всё в бочку, получается вишневка, берет черпак, наливает всем. А захмелели — уже лучшие друзья. Все ведь люди».

«Отец Павел пил для того, чтобы не считали его святым», — как теперь понимают многие. «Я, помню, боялась, что он сопьется, — призналась как-то его духовная дочь, — но сказать ему не осмеливалась. Отец Павел в ответ на мои мысли подарил мне книжку об одном святом отце, и там было написано, что когда этот старец обличал людей трезвым, его били, а когда пьяным, ему прощали и не трогали его. И я поняла, что отец Павел не просто пьет…»

«Вот, говорят, матом ругался, — рассказывает художник из Борка. — Он, действительно, как появится кто-то, наслышанный о «святом старце», такое «заворачивать» начнет — развлекает. Специально. А вот у меня жена — так до сих пор не верит, что отец Павел на это способен, потому что она ни разу не слышала.

Я слышал, и очень часто, и не знаешь, куда и деться. Я уже тогда стал храмы расписывать в Некоузе и разговорился как-то с алтарницей Марией, она в монашестве Серафима. Я ей говорю: «Мне больно не по себе, когда отец Павел ругается матом». А она мне: «Ты не обращай внимания, значит, достоин. Отец Павел юродствует».

И рассказала мне — потом я выяснил, что никто не знает об этом — когда она была парализована и не могла ходить, а только лежала, отец Павел пешком из Верхне-Никульского до Старого Некоуза ходил к ней каждую неделю и носил еду. А там километров двадцать будет по прямой. Вот мать Серафима и сказала, что если кого материт — так надо».

От детски-беззащитного до грозно-обличительного меняется облик о. Павла, но всегда неизменной остается главная его заповедь, которую он выразил словами: «Где горе слышится, где тяжко дышится — там первый будь».

«Отец Павел — это такой человек, — вспоминают в Верхне-Никульском, — где-то кто-то заболел, никто еще ничего не знает, а он уже придет проведать».

«В селе такой случай был: жена лежала в больнице, родила девочку. А муж, конечно, стал «копытечко обмывать», т. е. ушел в загул. И в результате сгорел дом у них. Батюшка всё, что мог, отдал погорельцам. А девочка эта потом выросла, Ирина ее звали, и в свою очередь, когда с батюшкой случилось плохо, спасла его. Это году в 79-м было, когда операцию ему делали, желчный пузырь вырезали — он из дома выполз и потерял сознание. Так вот она его нашла и вызвала скорую помощь, и батюшка остался жив».

«Счастлив тот, кто отыщет в нужде юного талантливого человека, — читаем в тетрадях о. Павла, — вовремя поможет ему и выведет на дорогу». Многим сельским ребятам помог о. Павел выучиться, получить образование — то пять, то десять рублей подкинет к стипендии, а это уже деньги в то время, можно жить.

«У моих родителей ничего нет, и родители жены — тоже не богаче, — вспоминает сосед о. Павла, — а те деньги, которые давал о. Павел — 10,15 рублей к шестидесяти рублям, которые мы получали — уже кормили, можно что-то купить. И многим другим ребятам он помогал, я знаю».

А деньги присылали о. Павлу прямо в конвертах, как Иоанну Кронштадтскому — кого о здравии помянуть, кого о упокоении. «Он в богослужении очень порядочный человек, — говорят сельчане, — не забывает никого никогда. Если прислали ему помянуть человека — он обязательно назовет его на проскомидии. Ведь за что народ попов не любит? Корысть большая, деньги хочется заработать. А этот и получал, и отдавал людям…»

Отец Павел всегда видел, кому требуется его помощь — «словами или делами»:

«Я ехала из Ярославля с похорон отца, он был известным хирургом, хоронил его весь Перекоп, — вспоминает сотрудница Борковского института. — Конечно, мне было очень тяжело. И в поезде ко мне подсел отец Павел — я тогда еще не знала, что это он, — разговорил меня, развеселил, утешил как-то, и в Шестихино я сошла с поезда совсем другим человеком. Так мы познакомились с батюшкой».

«Не смею не принять Христа, а в чьем лице придет Он, не ведаю», — эти слова архимандрита Иннокентия, наместника Спасо-Яковлевского Димитриева монастыря в Ростове Великом, записаны в дневнике о. Павла. «Архимандрит Иннокентий был племянником о. Амфилохия. Он всех любил и всех принимал. Умер 27 февраля 1847 года на 76-м году».

«Помяни, Господи, Ростовского иеромонаха Амфилохия, — здесь же пишет о. Павел, — он сорок лет был гробовым при мощах святителя Димитрия. Отец Амфилохий был великий подвижник благочестия. Помер 26 мая 1824 года 76 лет».

Отец Павел почти каждую службу рассказывал в проповеди об одной женщине, которой сообщили, что Господь придет посетить их. Есть такое стихотворение:

Господь решил нас посетить,

но кто удостоится чести?

В чьем доме будет Он гостить?

И вот эта женщина «сказала в сердце своем, а может, ко мне Он придет?» И стала наводить порядок в доме. Приходит ребенок, просится к ней в дом.

— Нет, нет! У меня Гость будет великий! — отвечает она. Приходит старушка.

— Иди в другое место! — говорит ей хозяйка дома.

И нет, и нет Гостя. Заснула она и думает: «Надо же, не пришел ко мне Господь».

А Господь явился весь светлый и говорит:

— Что же ты Меня не приняла?

— Как же, — отвечает женщина, — я ждала Тебя весь день.

— А ребенок? а старушка? это ведь Я и был, — говорит Господь и добавляет:

Кто бедным в беде не поможет,

тот Мне упустил послужить.

Этот пример постоянно приводил в своих проповедях о. Павел. И часто рассказывал, как в одной семье приняли женщину с ребенком, а оказалось, что это была Божья Матерь.

Гостеприимство самого о. Павла называют подвигом, и в самом деле — отслужит всенощную, отслужит Литургию, всех исповедает, за столом посидит, поговорит со всеми, выслушает внимательно, а тут еще целая команда приедет, и он с ними весь вечер — разговаривает, песни поет.

«Откуда у старика столько сил? — удивляется его духовный сын, священник. — Тут, бывало, придешь после Литургии, поел и ноги вытягиваешь, а он целыми днями с людьми. Господь укреплял».

«Я видел, как после службы лег он уже отдохнуть. Звонок — кто-то приехал. И вот старец немощный поднимается с огромным трудом, встает с постели, идет, выслушивает, разговаривает, шутит… Подвиг превозмогания себя, преодоления себя — необычайно могучий дух».

Всегда говорил за столом:

— Ребяты, вы дома!

И впрямь, как дома — уходить не хочется.

Мог сказать: «Извините, ребяты, вы сидите, а я пойду спать», — так ласково, без всякой обиды. У гостей уже свои какие-то интересы, беседуют друг с другом, а он уходит. Но чаще оставался до конца, причем сам не посидит — одно несет, другое, третье — «колбасинами из холодильника таскает», как выразился его воспитанник.

«Набьется нас в комнату тридцать человек, а комнатушка-то — видели? — сидим, не повернуться, — вспоминает ярославский священник. — А у него как: ставит трехлитровую банку икры на стол, все черпаем ложками, а она еще даже от пленок неочищенная, свежая.

Или я всё смеялся: достает шланг. Т. е. это мне так показалось, а он говорит:

— Вот, рыба угорь.

Ее тоже на стол, порезали ломтиками, вкусная оказалась. Ему же везут кто чего: кто-то в ресторане работает, кто-то в магазине. Он всё в таком виде на стол и ставит — а кому сервиз делать? Такая толпа! У кого есть тарелка, у кого нет, у кого ложка, у кого вилка».

Или как шутил о. Павел:

Господь велел ученикам:

коль вилки нет, хватать рукам.

И еду готовил руками. Кулинарным искусством отец Павел владел отменно. «Даже сам блюда придумывал, — рассказывает его духовный сын. — Я, к примеру, не очень-то люблю капусту. А он однажды сделал мне капусту тушеную — я попробовал, просто удивительно, было как мед!

И все эти действия, когда он готовил — как бы растворял любовью, во всем чувствовалось его духовное благословение.

Вот, например, привезли мы рыбину в Тутаев, в гости к его брату. Отец Павел стал разделывать рыбу — вы бы видели, как это было художественно: он ее аккуратно всю вычистил, обрубил топориком головку — большая такая, судак — потом ювелирно, можно сказать, отделил беленький чистенький жирочек, печёночку… Насколько это была вкусная уха!

А вот здесь на фотографии отец Павел несет грибочки — видите его лицо? Он так умел вкусно это сделать — просто не наесться. И всё-то у него за столом было удивительно вкусное — даже самая простая картошечка».

Еще с мологских монастырских лет любил отец Павел грибной промысел. И в лагерях его умение жить в лесу и кормиться лесными дарами спасло от голодной смерти многих людей. Грибник он был непревзойденный!

«В нашей местности груздей днем с огнем не найдешь, чрезвычайно редко встречаются, — рассказывает сосед о. Павла. — А у батюшки было два или три места таких, которые знал только он. Так и не показал! Сколько раз его пытал:

— Отец Павел, ну хоть скажи где!

— Ну, как тебе объяснишь, — отвечает. — Идешь по дорожке по этой, по той…

Сколько раз ходил — не могу найти это место, и все!»

Может быть, отец Павел и не скрытничал, все честно объяснял, но ведь грузди такие грибы, которые не каждый умеет собирать. А батюшка умел и собирал, пока позволяло зрение. Радовался, как ребенок, каждой находке, и один раз даже измерил вес и параметры найденного боровика:

«1/14 сентября. Вторник, ходил в лес по грибы, нашел боровик весом 1 кг 200 грамм, шляпа 33 сантиметра, вышина корня 27 см и ни капли не гнилой. Вот это гриб!»

«1973 год, — пишет батюшка, — небывалый урожай белых грибов».

Несколько раз в лесу гонял о. Павла лось. Ходил батюшка чаще всего в сторону Шестихино, поворачивал налево около Орехово — это его любимые места были, там березняк хороший такой.

«Собираю как-то раз грибы, — рассказывал о. Павел. — Слышу — сзади меня кто-то фырчит. Оборачиваюсь, а там лось стоит около корзины. Я и так, и этак к корзине — не подпускает! Уж я и крестился, и «Господи, помоги», и всех святителей и угодников вспомнил. Так до окраины леса и довел меня сзади. Постоял я, постоял, дождался, когда лось уйдет, только часа через два за корзиной вернулся».

«Какие грибы солил отец Павел! — вспоминают сельчане. — А рыжики с растительным маслом как подаст! Как по рюмочке водки выпьем!»

«Да что же это такое! — возможно, придет в недоумение иной читатель. — Всё «по рюмочке», да грибочки, да картошка с капустой… А где жизнь подвижника, где предстояние Богу?»

Есть у о. Павла стихотворение в тетрадях, называется «Инок»:

В убогой келье одинокой

на хладных каменных плитах,

в тиши обители далекой

молился пламенно монах.

Просил у Господа прощенья,

самоотверженности, сил,

чтоб побороть те искушенья,

что он с трудом переносил.

На нем лежало послушанье

пришельцев бедняков кормить,

но к ним святого состраданья

не мог в душе он породить.

Был полдень, в келье одинокой

вдруг свет лучистый осиял

и уголок молитвы скромной

лучею теплою обдал.

И инок увидал в смятеньи

Христа в хитоне пред собой,

он пал на землю в восхищеньи,

был полон радости святой.

То был Господь не в час страданья,

не в час распятья на кресте,

не в час молитвы Гефсиманской

с следами крови на лице.

То был Господь, когда полями

на Пасху в град Иерусалим

спокойно шел с учениками,

с толпой, грядущею за ним.

Из глубины души смиренной

в восторге инок возгласил:

«Кто ж я, что Ты, Господь вселенной,

меня сегодня посетил?»

Тут звон внезапные страданья

в душе монаха возбудил,

уже идти на послушанье,

оставить Господа нет сил.

И он пошел туда, где ждали

те, кто так часто голодал,

кого мученья так терзали,

что запах хлеба убивал.

Им ныне монастырь казался

звездою райскою златой,

и хлеб, что щедро раздавался,

казался трапезой святой.

Окончив инок послушанье,

обратно в келию спешит,

в душе тревога ожиданья,

и сердце трепетно стучит.

Ушел ли Гость неоцененный

иль ждет его Он, может быть?

С надеждой тайною святою

спешит он дверь приотворить.

И что же — дивное виденье

он снова в келье увидал,

и оправдалось ожиданье,

Господь опять пред ним стоял!

И глас Божественный раздался:

«Зачем ты возроптал тогда?

А если б в келье ты остался,

то Я ушел бы навсегда».

И с обыкновенной картошечкой происходили у о. Павла такие чудеса, что только свидетельство официального представителя закона позволяет поверить в это. Милиция подтвердила, так сказать. Хоть и с великим изумленьем.

«Однажды мы поехали к о. Павлу — яркий солнечный день, август. Село от трассы расположено в километрах 1,5 и мы поехали дорогой, которую местные называют БАМ, там более-менее сухо, и через картофельные поля выезжаешь, минуя магазин, к сторожке о. Павла, т. е. делаешь как бы круг. Я, будучи за рулем, обращал внимание на качество дороги, на то, что вокруг — т. е. помнил больше, чем мои пассажиры.

И вот, двигаясь через так называемый БАМ, я обратил внимание, что картофельные поля осыпаны колорадским жуком — всё красно, как виноград. Настолько много, что я даже подумал, что можно выращивать колорадских жуков и варить из них суп-харчо. И с таким игривым настроением приехал к о. Павлу.

Нас приняли как дорогих гостей. И вот в застолье, в разговоре — как картошка? как лук? в деревне всегда говорят о сельском хозяйстве — зашла речь о засильи колорадского жука. И отец Павел говорит:

— Ау меня нет колорадского жука.

У него было два участка картошки — между сторожкой и кладбищем, 10 х 10, и уже в церковной ограде — как бы мини-монастырь. Но я-то прекрасно видел, что кругом колорадские жуки — даже у соседки напротив. И вдруг: «У меня нет». Я как оперуполномоченный — ха-ха! — засомневался.

За столом уже покушали все, никто не слушал другого, я думаю: «Нет, сейчас я найду колорадских жуков. Не может такого быть! Конечно, он врет!»

И я вышел — светло было, августовские сумерки — посмотреть между сторожкой и кладбищем колорадских жуков. Найду несколько и уличу! Пришел, начал на карачках между рядами картошки ползать. Смотрю — ни одной личинки, ни одного жука!

Не может быть! Кругом красно, а здесь…

Даже если до нашего приезда были на участке колорадские жуки, там должны быть проеденные дыры на ботве.

Я облазал всё — ничего нет! Ну, не может такого быть, это неестественно! Думаю — на втором участке всяко есть! Я, будучи опером, т. е. человеком, который всегда во всем сомневается, ищет врагов и знает, что враги есть, — думаю, я найду!

Ни-че-го!

Пришел и говорю:

— Батюшка, я вот сейчас на той делянке картофельной был, на этой был — действительно, ни одного не только колорадского жука или личинки, но вообще признаков того, что они были.

Отец Павел как само собой разумеющееся отвечает:

— Да ты зря и ходил. Я молитву знаю.

А я опять про себя думаю: «Хм, молитву! Чего он такого говорит! Мало ли какая молитва!» Да, такой вот я Фома Неверующий был, хотя ни на одном листе картофельном не нашел даже дырки от гнуса того.

Я был посрамлен. А ведь жуки колорадские прямо мигрировали, они ползли…»

… И так близко подходит чудесное

к покосившимся старым домам…

Отец Павел настолько любил стихи и песни, что на любой случай была припасена у него поэтическая притча или шуточный стишок, а если нет, то он сочинял сам. Где-то через месяц после «милицейской проверки» отец Павел сочинил песню про колорадского жука:

Вот цветет картошка,

зеленеет лук.

И ползет на грядку

колорадский жук.

Он ползет, не зная

ничего о том,

что его поймает

Володька-агроном.

Он его поймает,

в сельсовет снесет.

В баночку посадит,

спиртиком зальет.

Отцвела картошка,

пожелтел уж лук.

В баночке балдеет

колорадский жук.

Вот такая песня на мотив «Ой, цветет калина…»

«Да ты зря и ходил. Я молитву знаю…»

«Велика была его молитва, — говорят об отце Павле. — Велико его благословение. Истинные чудеса».

«На самой службе он стоял словно какой-то столп духовный, — вспоминают о батюшке. — Молился всей душой, как гигант, этот маленький ростом человек, и все присутствовали, как на крыльях, на его молитве. Такая она была — из самого сердца. Голос громкий, сильный. Иногда, когда совершит таинство причастия, он просил Господа по-простому, как своего отца:

— Господи, помоги там Сережке-то, что-то с семьей… Прямо у престола — и этому помоги, и этому… Во время молитвы всех перечислял на память, а память у него была, конечно, превосходная».

Ты молись за всех живущих,

за несчастных и счастливых,

за трудящихся, зовущих

на работу и ленивых.

Помолися за богатых

и ютящихся в лачугах,

и за всех, тоской объятых,

и томящихся в недугах.

Помолись за изнуренных,

но не сломленных борьбою,

и за всех обремененных

и обиженных судьбою.

И за тех, кто в грешной битве

так успел ожесточиться,

что не просит о молитве

и не может сам молиться.

Помолись ты за страдавших,

за убогих и смиренных,

за жестоких, правду гнавших,

и за правду убиенных.

Но с особенным усердьем

помолись о тех, рыдая,

кто пред Божьим милосердьем

головы не преклоняя,

из житейской грешной битвы

уходил в мир тьмы и тленья,

не шепча святой молитвы

и не веря в воскресенье.

Часто, когда заканчивалась служба и подходили к концу молитвы, отец Павел просил прихожан:

— Давайте теперь помолимся за тех, о ком молиться некому…

О том, как Господь откликался на молитву отца Павла, вспоминают многие. У одного московского батюшки было пятеро детей, а они жили в коммуналке, и у всех дети, у всех заявления на квартиру, дом плохой, но никому ничего не давали.

Отец Павел говорит:

— Напиши!

— Да писали уже, батюшка, бились-бились!

— Ты напиши, я помолюсь, — настаивает о. Павел.

И действительно, дали им прекрасную просторную квартиру, несколько комнат, и место замечательное — остановка метро «Красные ворота». Отец Павел всегда потом гостил и ночевал в этом доме и своих еще гостей кучу привезет.

«Родилась у нас Дашенька, внучка моя, — рассказывает одна женщина. — А дочь, когда была беременна, на Успенский пост отмечала свой день рождения — с пьянками, с гулянками. Я ей говорю:

— Побойся Бога, ведь ты же беременна.

И когда родился ребенок, определили у него шумы в сердце, очень серьезно — на дыхательном клапане дырка. И девочка задыхалась. Еще днем туда-сюда, она плачет, а ночами вообще задыхается. Врачи сказали, что если доживет она до двух с половиной лет, будем делать операцию в Москве в институте. Раньше нельзя.

И вот я к отцу Павлу все и бегала: «Батюшка, помолись!» А он ничего не говорил. Вот приду, скажу — и ничего не говорит.

Прожила Даша 2,5 года. Присылают нам вызов на операцию. Бегу к батюшке.

— Батюшка, что делать? Вызов на операцию пришел, ехать или не ехать?

А он говорит:

— Причасти и езжайте.

Вот они поехали. Они там в больнице, а я плачу, да все к батюшке бегаю:

— Батюшка, помолись!

А потом он мне так сердито говорит:

— Да выздоровеет твоя Дашка!

И слава Богу, вот — Дашка его молитвами выздоровела».

«Господь слышал молитву о. Павла быстрее, чем других, — вспоминает один священник. — Кто приедет к нему, у кого что болит — батюшка постучит так запросто по спине или потреплет за ухо:

— Ну ладно, всё, будешь здоров, не беспокойся.

А сам-то пойдет в алтарь и молится за человека. Господь услышит его молитву и поможет этому человеку.

Конечно, явно я не могу сказать: вот хромал, подошел к о. Павлу и сразу запрыгал. Не всегда это явно. Человек скорбел-скорбел, а помолился у о. Павла, исповедался, причастился, пообщался, попросил его молитв, так всё постепенно и отлегло. Пройдет неделя, а он уже здоров».

«Молитва везде действует, хотя не всегда чудодействует», — записано в тетрадях о. Павла.

«На молитву надо вставать поспешно, как на пожар, а наипаче монахам».

«Господи! Молитвами праведников помилуй грешников». «Погубляет человека не величество, не множество грехов, — пишет о. Павел, — но нераскаянное и ожесточенное сердце».

Поэтому покаяние дороже всего, любых даров Божиих: «Не проси у Бога никаких откровений, кроме одного: «Господи! Даруй мне зрети моя прегрешения…»

«Одного проси — Господи, прости!» — учит отец Павел.

Слезы, слезы покаянья!

В полуночные часы

вы пленительней блистанья

бриллиантовой росы…

«Покаяние есть лестница, возводящая нас туда, откуда мы ниспали».

Исповедь у о. Павла была настолько духовной, что после нее каждый чувствовал радость и чистоту в своем сердце. Никогда не исповедовал дома. Брал за руку, вел в храм — как бы сам ни чувствовал себя плохо, топлено или не топлено в храме. Надевал епитрахиль, велел читать «Верую». Постоянно заповедывал чадам:

— Храните православную веру!

Это его всегдашнее указание.

«Я знаю, и мне говорили знакомые, что если кто-то забывал какой грех, отец Павел подсказывал, что ты забыл, — вспоминает батюшкин духовный сын. — Неоднократно было, что говорил тебе о том, что у тебя дома случилось, или что ждет тебя, когда приедешь, что через несколько лет будет».

«Придешь к нему, а он уже всё знает. И споет что-нибудь такое, точь-в-точь про тебя. Не на исповеди. А на исповеди так скажет — прямо в глаза. Мне дак говорит:

— Толянка, я все твои грехи знаю.

Ну и, соответственно, ничего не утаиваешь, и общаться легко».

«Едем к нему с матушкой Евпраксией, — рассказывают московские чада. — «Давай исповедоваться отцу Павлу!» — и про себя исповедуемся. Приехали — где остановились мысленно, на каком месте, так он говорит:

— С этого продолжай.

Все мысли читал».

«Иной раз Литургия уже заканчивается, а приехал незнакомый человек и хочет причаститься — такие у него обстоятельства, например, уезжает в глухомань, где нет церкви. Отец Павел говорит:

— Ну, давай!

Накрывает его епитрахилью и спрашивает:

— Людей не убивал?

— Не убивал.

— В тюрьму не сажал?

— Не сажал.

— Прощаю, разрешаю от всех грехов, — говорит батюшка, потому что ему уже всё про этого человека открыто, все его грехи».

Исповедывал отец Павел быстро: народу целая толпа. А поговорить, пообщаться — это уже потом, на лавочке. И всегда не просто исповедывал, а скажет несколько теплых слов индивидуально. И каждый уносит эти слова в своем сердце — «ими и живешь до следующего приезда».

Приход в основном был «приезжий», свои, сельские, в храм почти не ходили.

«Нет пророка в своем Отечестве».

В 60-е годы приезжали с окрестностей, в дневнике о. Павла сохранилась запись:

«1965 год. 21 ноября — 4 декабря. Суббота. Введение во храм Пресвятой Богородицы. Вчерась служил всенощное бдение, в половине которого меня известили, что Литургию служить нельзя по случаю карантина, вишь болезнь у животных ящур, и карантин наложен только на церкви Некоузского района, в котором про эту болезнь и не слышно; предостережение очень хорошо, но как жалко было смотреть на горько плачущих людей, прибывших помолиться и выполнить свои христианские обряды из Брейтова, Черкасова, с Сити и т. д. Но я верю, что Бог поруган не бывает, и усердие и вера этих людей вменится им вместо молитвы в храме.

Накануне Крещения Господня карантин снят, и святая Церковь вновь исправляет все богослужения. Оказывается, эта болезнь очень серьезная, и лучше не служить некоторое время, чем подвергать людей опасности».

«Если верующие в церковь не пришли, служить надо для ангелов», — говорил отец Павел.

«Плох тот священник, который мзды ради служит».

Бывало, и отец Павел служил «для ангелов». А уже в 70-е — 80-е годы приезжали отовсюду, как вспоминает ярославский священник: «Садимся на Рыбинскую электричку, и все к отцу Павлу, человек пятьдесят. Каждый подойдет: «Батюшка, благослови». Уже поезд трогается, мы все целуемся и обнимаемся. Как автобус остановится в Верхне-Никульском, так идет большая толпа, целый крестный ход к нему. Я как-то приехал пораньше, а отец Павел знает, что сейчас автобус должен придти — выглянул в окошко, а по полю-то идет народищу… Все к нему».

«Большая любовь была у него к людям, — добавляет этот батюшка. — Всех принимал».

«Брал чужое и нес как свое».

«Такие камни в душе к нему тащили, — вспоминает духовная дочь, — а уезжали налегке. А он встречал нас веселый, а после в лёжку лежал».

«Когда отмолит или исцелит человека — сам попадал в больницу, так враг на него злобился».

Борковская больница, где несколько раз находился на стационарном лечении отец Павел, в такие дни становилась местом настоящего паломничества, так что врачи вынуждены были ограничивать прием посетителей.

«Бывало, приедешь — а он в больнице, — вспоминает духовный сын. — Так всё в душе и упадет. Едешь в Борок — ну, слава Богу, пропустят к нему — столько радости! Или он сам выйдет. Он больной, но всё спросит, поговорит, утешит. В больницу везешь ему что-нибудь, а он тебя посадит — там, в больнице же, и чаем напоит, и накормит, и с собой всего надает, угостит».

В палате, где лежал отец Павел, все больные видели, что это необыкновенный батюшка: куча народа к нему идет, и все с вопросами жизненными, серьезными, и несут все, дарят, так что уже под кровать не входит, отец Павел стал потом к соседу под кровать складывать. И вот один из таких интеллигентных борковских мужчин, лежащий в одной палате с о. Павлом, человек от Церкви далекий, решил обратиться к батюшке с интересным вопросом:

— Дедушка, я смотрю, к тебе столько людей идут, всё какие-то просьбы важные. У меня тоже серьезная просьба. Я уже третью ночь не сплю, ко мне соседа положили, он храпит да храпит… Ты не сможешь выручить?

Отец Павел отвечает:

— Будет сделано!

Подходит к тому соседу:

— Тебе ничего не говорили?

— Нет, ничего, а что?

— Да здесь до тебя один вшивой помер.

Тот схватился и бежать!

А мужчина несказанно был благодарен, что батюшка нашел выход из трудного положения.

«Когда он в больнице лежал, там был просто праздник! — вспоминают о батюшке. — Вышучивал свою болезнь, никогда не жаловался».

В Борковской больнице отец Павел знал всех и вёл себя по-хозяйски. Иной раз гостей, как на экскурсию, водит по больнице. Так и говорил:

— Я здесь хозяин.

Зайдет в женское отделение, скажет там кому-нибудь:

— Катька, у тебя будет двойня.

И никогда не ошибался.

Однажды уборщица мыла в его палате полы, а отец Павел лежал, отвернувшись лицом к стенке. И захотелось уборщице проверить, правду ли говорят люди, что это прозорливый старец. Думала она, думала, потом и спросила:

— Отец Павел, а какая я?

— Хорошая ты баба, Тамарка, — отвечает батюшка, — только на передок слаба. Брось ты своих мужиков, живи, как люди!

Тамарка так и села, ведь о. Павел ее в глаза не видел и имени ее не знал.

«Шурик и Нина! — пишет отец Павел родным в Тутаев. — Не удивляйтесь, я в настоящее время в больнице, диагноз Таня скажет, это главная моя лечащая медсестра. Звать ее Таня (красивая), а мужа ее звать Саша (умный). Если имеете возможность, примите Их, как меня. Ко мне пока ездить воздержитесь, все равно свидания не дадут, и продуктов мне никаких не нужно.

Нина! Татьяше-то с Сашам плесни, да и сама побулькай. Вот такие дела. С неизменной любовью и лучшими пожеланиями игумен Павел (Груздев).

6 ноября 1969 г.

Борок. 7-я палата.

Храни Вас Господи».

Всегда с шутками, всегда очень мужественно и жизнерадостно переносил о. Павел свои болезни, а ведь не раз находился он на грани жизни и смерти. Однажды дома в Верхне-Никульском начался приступ, и отец Павел с этим приступом шел пешком почти пять километров до Борковской больницы — тут и здоровый не каждый бы выжил. Состояние было критическое. Оперировал батюшку хирург Анатолий Мусихин, и в этот раз он спас ему жизнь. В тетрадях о. Павла сохранилась такая запись:

«Случилось так: некоему мужу делали сложную операцию, врачи приложили всё знание и старание, чтобы продлить дни его бытия на земле, но, к сожалению, безуспешно. Клиент врезал дубаря, то есть умер. Очнувшись в загробном мире и увидав человека со связкою ключей в руках, спросил его: «Доктор! Как операция, благополучно обошлась?» И услышал такой ответ: «Я не доктор, а апостол Петр».

Вот так бывает».

Этот случай относится к самому о. Павлу. И о нем мало кто знает, потому что батюшка рассказывал об этом только своему духовному сыну, очень близкому другу.

Отец Павел всегда молился за тех, «о ком же молиться некому» — была у него своя, особая молитва: «Помяни, Господи, тех, кого помянуть некому нужды ради». Т. е. тех, у кого не осталось родной души на земле, или нет денег, чтобы их помянуть. И вот когда о. Павлу делали сложнейшую операцию на желчном пузыре, в этот момент фактически наступила его смерть. Он очнулся на том свете и увидел огромное множество людей, которые пришли за него молиться, и в том числе архимандрита Серафима, убиенного за позолоченную митру, который был его духовным другом еще с Великого Новгорода. И вот огромное количество народа…

— А кто это? — спрашивает о. Павел.

— Это те, за которых ты молишься: «Помяни, Господи, тех, кого помянуть некому нужды ради». Это они за тебя пришли просить.

Отец Павел не раз это повторял, из чего можно было сделать вывод, что это они его вымолили у Господа, чтобы он дальше жил, хотя операция была очень тяжелой.

«Он за них, за этих людей, каждую Литургию молился, — говорит батюшкин сын. — Он многих в Литургию перечислял, стольких монахов, архимандритов, видимо, кого он знал на память по именам…»

«Коллективу Груздевых шлю привет и Божие благословение, — пишет о. Павел родным в Тутаев. — Жив и бегаю, сделали операцию, все лишнее удалили. Лежу в палате один под особым наблюдением и охота бы выписаться на 15 февраля, а если будет все лады, то 21 буду у Вас. Вот такие дела. Делают 4 укола в ж…. да много таблеток, из палаты не выхожу, более лежу да перебираю чотки, питание прекрасное, посещают более чем надо, все есть, дома Марья, голова не болит, давления нетути, да пока все слава Богу.

С приветом — игумен Павел,

день Суббота, а число не знаю».

Марья, батюшкина келейница, появилась в доме о. Павла, когда жива еще была Енюшка. Тяжело одному справляться с такой нагрузкой; батюшка и стирал, и готовил, и за бабкой Еней ухаживал, как за малым дитем.

«13 декабря 1973 года вышел из строю чайник, в котором я кипятил воду для чая, — жалуется батюшка в своем дневнике. — Вишь ты, потек, да ладно, в ковшике вскипячу».

«17–30 октября, 1975 год. Четверг, в ночь навалило снегу до бела и во весь день не растаял, к вечеру мороз, стирал белье, настирал две плетушки».

Спустя некоторое время — вот беда — сломалась стиральная машина «Вятка».

«Служила исправно около семи годов, — пишет о. Павел, — а что сделать, коли изломалась, всему есть предел».

Просил батюшка одну из прихожанок пожить у него, помочь с хозяйством, но у той свое на уме: «Мне 42 года, еще молодая». Отец Павел и говорит ей: «Глупая послушница хуже ворога».

А тут и болезни одолевают. «О Владычице мира, буди ходатаица! — читаем в батюшкином дневнике. — Исцели болезнь души и тела моего, шибко я болею. 4 сентября 1966 г. Господи! Хоть бы не было хуже».

«1967 год. Благовещение Пресвятой Богородицы. Что-то здорово занедужилось, или воспаление легких али грипп, не знаю чего, только здорово невмочь, жгет, колет бока, дышать худо, а кашель, как труба на Павловском заводе в Рыбне.

Вон выпил стопку водки да ложку соли, да меду стопку, да малины жмень, да чаю щепоть — всё это вскипятил и выпил, думал, как рукою сымет, ан нет, вишь ты, вырвало. Попил холодненькой водички да клюквы маленькё и вроде ничего, толькё бока вишь колет.

Господи! дока проваляюсь, ведь пятая неделя поста идет, а я и служить не могу. Ну буди воля Господня, Господь не оставит.

Вишь ты, ушел бы в больницу, боюсь оставлять — а кто служить-то будет?

Что-то больно уж колет меж крыльцам, дак ведь ну и пожил уж на шестой десяток.

Градусник ставил, все равно не легче».

Когда в доме появилась Марья Петровна — «батюшка за ней, как за каменной стеной». Трудолюбивая, с характером, повидавшая на своем веку столько, что могла и «в лоб врубить» незадачливому посетителю, Марья хорошо знала церковную службу и стала для батюшки крепкой опорой в церковных и домашних делах: «Дома Марья, голова не болит».

Иногда, желая выразить свою почтительность, приезжавшие к отцу Павлу верующие называли Марью «матушкой», на что она с возмущением отвечала:

— Да какая я вам матушка! Жен поповских матушками называйте, а у меня имя есть — Марья!

Но как-то раз призналась:

— За «матушку»-то отвечать на небесах придется!

Поэтому не надо, чтобы тебя почтительно величали, пусть уж лучше бранят и ругают.

Однажды, приехав к батюшкиной келейнице в Толгский монастырь, где после кончины о. Павла приняла она монашеский постриг, я, не зная, как к ней обратиться — ведь монахиня! — спросила:

— Марья Петровна, как мне Вас называть?

— Да хоть Манькой назови! — ответила она.

А ведь Марья с восемнадцатого года рожденья!

— А как ты, батюшка, Марью-то завлек? — в шутку спросили как-то о. Павла. — Ведь, наверное, немало трудов положил?

— Н-не-т, не завлекал я Марью, — покачал головой батюшка. — Такого «дурака», как Марья, не завлечешь! Да, Манечка? — попросил подтвердить отец Павел.

— Ой-ой, да Господи, Пречистая Богородица! — всплеснула руками Марья. — Кто же меня завлечь-то может? Люди добрые!

— Я Марью еще до ареста в храме видывал, в Тутаеве, — рассказывал батюшка историю своего знакомства с Марьей. — Бывало, соберемся в церкви-то, на клиросе поем, а туда и Марья приходила — пела, а я и думаю: «Как же баба-то хорошо поет, какая ж она умная!» Потом меня посадили… Сами понимаете, не до Марьи стало, — попробовал отшутиться батюшка.

Но помолчав, продолжил:

— Спасибо Марье! Спасибо, родные мои! И выстирает, и присмотрит за больным, хотя похлебку варить не умеет, я сам посолю, — шутка, конечно, всё Марья умеет! Как она сварит, никто так не сварит! А главное, что Марья мужа на фронт отправила, да? И муж ее герой, погиб за Родину…

— Сначала мой отец, — добавила Марья.

— Всё это она пережила, — рассказывает о. Павел. — Потом мать похоронила. Ее мать истинная христианка была, до смерти Марья кормила мать, ничем ее не обидела. Дочку вырастила и воспитала, будучи вдовой — всё это Марьины труды. У дочки сын — Павёлко, выучила внука, тоже Марьины труды. Теперь Павёлко, внук Марьи — врач, доктор! А ко всему тому и меня теперь досматривает. Спасибо Марье, пошли ей Господи крепкого здоровья! Так что не завлекал я ее, Марья — труженица! А теперь, Маня, давай споем! — обратился батюшка к Марье Петровне.

И они запели: «Помощник и Покровитель бысть мне во спасение…»

Марьина помощь тем более требовалась батюшке, что с возрастом он стал всё больше и больше слепнуть.

«Очки стали нужны с 20-го октября 1961 г. на 51 году жизни», — отмечает отец Павел в дневнике.

«Быстро гаснет зренье», — жалуется он родным в письме от 16 мая 1968 г.

«Дом не на кого оставить, а я уж стал плох (ослеп)», — пишет он в начале семидесятых.

Несколько раз делали батюшке операцию в Московской глазной клинике, ездил он и к Святославу Федорову в Микрохирургию глаза, но зрение восстановить не удалось.

«Когда лежал с глазами, — вспоминает батюшкин духовный сын, — рассказывал, как укол в глаза делали.

— А больно? — спрашиваю я.

— Очень. Аж пот по всему телу пройдет.

Но он ни крика не издавал».

«Родные мои! Шурик, Нина, Серега (праведной), Саша (№ 2), шлю привет и Божие благословение. С праздником Рождества Христова!!! — пишет отец Павел в письме 12 января 1982 года. — Я в настоящее время жив, мню ощо поживу, но на 85 процентов слепой. Аух, здесь народ меня не обижают и говорят: будем под руки водить, так что думаю, что вам я не надоем… Александр А! если имеешь возможность, то навести мое убожество 17 января ради того, что я кой-что припас на день Вашего рождения и именины Н. Ан., Я сам не в силах один к вам приехать, если приедете и увезете, то буду очень рад…

Нищой и слепой старик

Игумен Павел.

Саша, я уже рухнул. Я беспомощный, т. е. слепой и бессильный. Аух — в общем, дом престарелых».

Мужественно переносил отец Павел медленное угасание зрения — ведь столько пережил, и физические силы организма на исходе, он и сам это понимает, и пишет в одном из писем, что «болезнь связана со старостью, а старый и подорванный организм плохо справляется с заболеваниями».

Но через все немощи с огромной силой проявляет себя другая стихия — и чем больше слепнет батюшка физически, тем острее в нем духовное зрение. Как будто воля Божия заключается в том, чтобы показать, что не нужно телесное зрение тому, кто видит внутренними очами.

«Вот слепой, а иной раз… — вспоминает художник из Борка, — Я в храм пришел — народу толпа, а я в новой белой куртке, встал поодаль… Вдруг отец Павел кричит через весь храм:

— Юрка! Ты чего это так вырядился?

Все говорят: «Слепой, а видит».

Как-то раз одна из его духовных дочерей поехала к батюшке на службу, а женщина по имени Матрона дала ей рубль, чтобы она помянула всех ее близких. Рубль в те годы был весомыми деньгами. Та приехала в Верхне-Никульское, свои записки подала, а Матронин рубль забыла. Идет служба в церкви, народ стоит, молится. Вдруг отец Павел из алтаря выходит во время проскомидии и кричит на весь храм:

— Нинка, а где Матронин рубль?

Крикнул и ушел в алтарь. Нина так и осталась стоять…

Случаев батюшкиной прозорливости не счесть…

«Самого главного глазами не увидишь, — зорким должно быть сердце», — сказано в одной известной книге.

«За время учебы в духовной семинарии Троице-Сергиевой Лавры я очень многих людей познакомил с отцом Павлом, — вспоминает батюшкин духовный сын, священник. — С одним парнем Женей из Куйбышева — у него был очень серьезный вопрос. И этот Женя горел искренним желанием встретиться с батюшкой. Вот однажды идем мы с ним на уроки, про батюшку разговариваем, заходим в Лавру и отец Павел навстречу:

— О, преславное чудесе! Толька! Ты-то как тут?

Обнялись. Я говорю:

— Батюшка, вот Женя, у него вопрос серьезный.

А у Жени была девушка, дочь священника, и хотела, чтобы они как можно скорее поженились. Женя восемь лет учений за спиной имел и уговаривал девушку подождать, чтобы он сдал экзамены в Духовной Академии. Она почему-то настаивала. Всё уже приготовили к свадьбе, костюм сшили, осталось чуть ли не три дня. Я говорю:

— Батюшка, у Жени свадьба через несколько дней.

А отец Павел прямо так нехорошо мне в ответ:

— Ты скажи ему, чтоб он свое хозяйство-то в дверях прижал.

— Батюшка, ну поймите! — говорит Женя.

— Не-не-не, баба — дура!

Женя такой растерянный, как ушел от нас — непонятно. А через два дня заболел, положили его в больницу. И в это же время узнаем, что девушка в положении, беременна от другого. И Женю с позором выгнали из семинарии, ректор не стал разбираться, кто виноват. И было ему, конечно, очень больно, но он поехал к батюшке, низко кланялся, что по его молитвам расстроилась эта свадьба».

Едут к батюшке в Верхне-Никульское, а он уже знает — кто, с какими мыслями, с какими просьбами… Тот же семинарист из Троице-Сергиевой Лавры вспоминал, как поехала к о. Павлу схимонахиня Мария:

«Это духовное чадо довольно известного московского видного исповедника иеросхимонаха Самсона. Она большой подвиг несла, много скорбей и болезней у нее было. В последнее время уже с постели не могла встать. И я, будучи священником и в то же время заканчивая духовную семинарию, каждую неделю посещал ее, исповедывал и причащал. Она очень хотела повидаться с отцом Павлом. Несмотря на болезнь, собралась, поехала, а точнее сказать, ее везли, тем более, что она очень полная. Приехала в село Верхне-Никульское, села на лавочку у церковной сторожки и ждет, когда батюшка выйдет. А батюшка вышел и конкретно сразу ей в лоб:

— Какая ты хитрая! Я одиннадцать лет копил, а тебе за пять минут высыпал бы всё?

К чему это он сказал? Она говорит, не знаю».

На самом деле и впрямь «хитрая» мать Мария! Ехала она к батюшке с мыслями, чтобы он поделился с ней духовной мудростью, а отец Павел «в лоб ей» и врубил: мудрость-то его лагерная, «одиннадцать лет копил», так что за пять минут на блюдечко не высыпешь…

«Ничего у меня нет, только что лагеря…»

Рассказывают, как одного игумена из Вологодской области назначили наместником монастыря св. Димитрия Прилуцкого. Не хотелось ему брать на себя административные функции, и он поехал в Верхне-Никульское за советом к о. Павлу. Открывает дверь сторожки — а там в полумраке стоит отец Павел и держит в руках икону. Игумен подходит ближе под благословение и видит, что о. Павел благословляет его иконой преподобного Димитрия Прилуцкого.

Для многих встреча с отцом Павлом была настоящим ошеломлением. В соседнем Пошехонском районе приезжая семья москвичей ремонтировала храм — отец и сын полностью крышу перекрыли.

«И настолько был я рад, — вспоминает священник, — что не знал, как их отблагодарить. Они мне говорят:

— Для нас лучшая награда, если ты нас к отцу Павлу свозишь.

И мы поехали.

Что было удивительно, когда мы подошли к сторожке, дверь открывается, и батюшка кричит:

— Сашка, заходи!

Сашка — это который крышу крыл. А он здесь впервые. И стоял он ни жив ни мертв — настолько был поражен. Думал, что я сказал».

Конечно, духовными очами отец Павел видел больше, чем телесными. Но он любил и земной мир с его снегопадами и дождями, цветением трав и прилетом грачей, с его радостями и огорчениями, курьезами и нелепостями… Об этой земной любви свидетельствуют его дневниковые записи, которые батюшка вел, пока позволяло зрение…

«11 мая 1963-го года 1/2 11-го ночи П.А. Юдин купался в заливе. Почему? Сам не знаю. Вернее всего, набрело».

«6 мая н/ст. 23 апреля ст./ст. 1965 г. Георгиев день.

Страшная стужа. Навалило снегу добела, и во весь день не растаял. Грачи сидят на гнездах, все согнулись от холода. Дома без печки тоже иззябнешь, не помню такой весны, к чему это? Может, май холодный, дак год хлебородный, давай Бог. Ведь и птички не поют, все от холода».

«20 апреля — 3 мая 1966 г. У грачей вылупились робята, орут на всю березу».

«10–23 ноября выпал первый, но сырой снег, а на улице тепло-тепло, знамо поди растает, да уж вроде бы и не надо таять-то».

«12 марта н/ст. 1967 г. Сегодня видел скворцов, но а грачей ощо не видал».

«5 мая. Пятница. У грачей появились птенцы, на улице очень тепло, всё зазеленело. Слава Тебе, Господи! Прожили зиму».

«Сроду не слыхивал, чтобы человеку можно потерять штаны с себя, но слыхал и даже видал 23/ѴІ — 1967 г.».

«24 августа. Четверг, первая холодная ночь, даже чуть ли не заморозок».

«1968 год. 20 октября н/ст. Воскресенье. Снегу навалило — стрась, на улице стужа — беда, но думаю, что это ощо не зима, а замерек, кто летом деньги не берег, вот оно и дает знать, где раки зимуют».

«11 мая 1969 г. Воскресение, у грачей появились детишки и слыхал пение соловья, но ищо холодновато».

«1971 год. 7 ноября н/ст. Воскресенье, с утра целый день валит снег, мелкий, но довольно спорый, всю землю покрыл нагусто. Зима, дай Бог».

«14 марта н/ст. 1974. Четверг. Был обыденкой в Рыбне и первый раз в жизни ничего не купил, в магазинах и на рынке всего изобилие, и деньги были полторы сотни, а ничего не купил, что-то ничто не интересует, а почему? Да потому что идет семой десяток годов-то, отынтересовался. Сыт, обут и одет, и Слава Тебе, Господи.

Между прочим, купил булку за «гривенник» и на ходу съел. Вот и все».

«17-го марта 1974 г. прилетели грачи, но холодно».

«27 марта ст./ст. 1974 года. Вторник, на улице — как середозим, навалило снегу и морозит. Бедные, бедные грачи, сидят съежились, даже и не орут. Сварил два ведра картошки, моментально склевали, чем-то надо ищо кормить? Аух».

… И так близко подходит чудесное

к покосившимся старым домам…

Никому, никому не известное,

но от века желанное нам.

Глава XVII. «Не бойся сильного грозы…»

Последние дневниковые записи в батюшкиных тетрадях относятся к концу семидесятых — началу восьмидесятых. «1978 год. 17/30 сентября. Суббота, целый день валит мокрый снег, землю покрыло добела. В полдни похраняли трагически погибшего председателя колхоза «Великово» Смирнова Александра Иваныча, 38 лет, разбился на машине, перелом позвоночника. Аух».

Отец Павел всегда очень уважительно относился к труду колхозников, не обращая внимания на советскую идеологию — ведь это тот же крестьянский труд. Ладил с колхозным начальством, с председателем. Как-то раз выдался неурожайный год, все переживали, какая картошка уродится, как успеть собрать ее при такой-то погоде. Отец Павел говорит прихожанам:

— Старухи, свою картошку собрали, идите помогать колхозу.

И всё повторял:

— Мы спим, а хлеб-то едет к нам. Так верующие они или неверующие, коммунисты или не коммунисты, спаси их Господи, что нас кормят.

«На хлеб-то молиться надо, каким трудом эта пшеничка достается», — говорил батюшка.

В Троицкой церкви отпел он многих партийных начальников, «верующих и неверующих», как вспоминает его духовный сын: «Один раз был такой случай. Эконом Троице-Сергиевой Лавры, мой одноклассник, архимандрит Спиридон, давно горел желанием приехать к батюшке. И вот мы с ним отправились. Я когда ехал, обычно гостинцы вез — все-таки в деревне и столько паломников, а он всегда всех кормит с одного стола. А ехали мы с экономом — ну ничего не взяли, даже куска хлеба. А есть хотим — просто ужасно. И вот мы с отцом Спиридоном в скуфейках и сапогах идем по грязи через поле к сторожке отца Павла. Только я дверь открываю, кричу:

— Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе Боже наш, помилуй нас! Батюшка застегивает пуговку у подрясника, говорит: — Толька, пойдем Ваську отпевать.

Васька помер — председатель сельского совета. Я говорю:

— Батюшка, вот это эконом, приехал с тобой повидаться, побеседовать…

Отец Павел в ответ:

— А я ничего не сэкономил.

Пошли в храм, начали отпевать председателя сельсовета — ну, один из таких «организаторов коммунистической партии» — смотрю, батюшка отпевает, но не упоминает «раба Божия»:

— Упокой, Господи, Василия, упокой, Господи, Василия…

Кругом представительные люди стоят, а он подходит ко мне, одевает епитрахиль:

— Толька, читай Апостол!

А я как пришел в грязной куртке, в сапогах, без подрясника — и вдруг епитрахиль поверх, неудобно как- то… Но я «Рече Господь» прочитал. Смотрю, он епитрахиль одевает на отца Спиридона:

— Дорогой батюшка, читай Евангелие.

И вот когда он все покадил, взял разрешительную молитву, свернул ее — читать почему-то не стал, а благословил этой разрешительной — подошел к покойнику, лицом к лицу и говорит:

— Васька, а мы же с тобой жили хорошо, не ругались.

Как к живому… И настолько было просто, что все родственники заплакали.

Отнесли покойника к могиле рядом с храмом, стали хоронить, тут же митинг по этому случаю… Отец Павел говорит:

— Толька, а мы вперед, а мы вперед!»

…Он видел духовную реальность так же четко, как физическую, а с годами еще отчетливее, оттого и разговаривал с мертвыми, как с живыми — «у Бога все живы», и знал, что он с духовным сыном — священником будет «вперед», быстрее допущен к Господу, чем те, кто митингует у храма…

Ярославские священники, ездившие к отцу Павлу на исповедь в те еще времена, когда «слова лишнего в церкви не скажи», находили в нем «отдушину, дыхание какое-то».

«Мы все к о. Павлу на исповедь ездили, — рассказывает один из священников. — Такие наставления он делал! Однажды — никогда не забуду — поисповедал меня, хлопнул по спине и говорит:

— Не бойся сильного грозы, а бойся нищего слезы!»

И сам о. Павел не боялся ни начальства, ни доносчиков, ни бандитов! «Господь дал ему такую силу, что он мог умирить злобствующего человека», — говорит батюшкин духовный сын.

«Однажды слышу во дворе у церкви шум какой-то, — рассказывал батюшка. — А ночь на дворе, глухая ночь.

— Марья! — зову. — Выгляни, како не добрые люди-то? Вышла тихонько, в щелочку поглядела и мигом ко мне:

— Батюшко, воры на дворе!

— Какие такие воры! Ты, Марья, не разглядела их!

— Самые настоящие! Воры — они и есть воры!

Хорошо! Надел подрясник, перекрестился иконам. Пощупал пальцами — параман[5] на мне. На случай, если убьют, так хоть в парамане монашеском. И выхожу во двор:

— Ой, ребята! Да какие вы хорошие, да какие золотые-бриллиантовые!

А они мне в ответ:

— Не болтай!

«Что за «не болтай», — думаю, — кто такие? Ах ты, зараза, я у себя дома и не болтаю, а разговариваю!»

Уж вижу сквозь очки, два парня стоят, да какие красавцы! Два маленькие рядом, а тот поболее, видно, главарь, лежит на лавочке в дворе. Я ему: «Робята!» А он меня матом… Тогда я его шибче!

— А ты чего ругаешься? — не вытерпел главарь.

— А зачем ты хамишь, да еще у храма? — спрашиваю.

— Я вор, — отвечает, — в лагерях был.

— Так и я в лагерях был, — говорю, — меня в том не переплюнешь!

— В лагерях? — удивился. — А где?

— Кировская область, Вятские трудовые лагеря.

— На каком пункте? — спрашивает.

— На третьем, — отвечаю.

Вижу, тянет мне руку: «Держи краба!» Друзья…

— Робята! — обращаюсь к ним. — Уж не троньте меня, старика. Глядите-ка, милые, ведь ни одной черной волосины нету, все седые! А тронете, чем попользуетесь — ведь церковь-то! Робята мои, да милые, а бутылку я вам и так дам, только чтобы Марья не видала, а то…

Молодому я начал говорить:

— Паренек, женися! Красавец-то ты какой! Ой-й, что ты! Глаза режет, а чем ты занимаешься? Я и рубашку тебе дам венчаться-то, есть у меня рубашка, в которой меня в монахи подстригали. Еще жива, лежит! Хорошо!

А этот, что на лавочке, говорит ему:

— Ладно, брось старика, сам околеет.

— Нет, не околею, — возражаю ему. — Жду христианской кончины.

А тому парню-красавцу на прощание и говорю:

— Женися, я тебе на такое дело всю зарплату отдам… вот только получу.

Собрались они и пошли с Богом. Думаю: «Слава Тебе, Господи! Людей от греха сохранил».

— Батюшка, как же Вы здесь живете один в такой глуши? — переживала наведывавшаяся в Верхне-Никульское по служебным делам председатель комитета историко-культурного наследия.

— Ну что ты говоришь, Танька, кого мне здесь бояться? — отвечал батюшка. — Вот тут воры приходили на днях, я с ними покалякал, не тронули они меня, так и ушли…

«1978 год, 6 октября. Пятница. — сделана запись в батюшкином дневнике. — В 7 часов утра встал, умылся, прочитал утренние молитвы, взял ведро, пошел на улицу вылить грязную воду. Проходя мимо церкви, заметил в окне храма с северной стороны выпиленную решетку, попросил Ольгу, чтобы отперла храм, и взойдя в него, обнаружил кражу четырех икон, а именно:

1. Казанской Божьей Матери.

2. Скорбящей Богородицы.

3. Всех святых.

4. Святцы. Сентябрь месяц.

Престолы и жертвенники не потревожены и ничего не набезображено. Пошел к старосте и к участковому милиционеру, также сообщили в районный отдел уголовного розыска, оттуда прибыли работники, осмотрели, составили бумагу и сказали, что будем принимать соответствующие меры.

Что будет, время покажет. Не жалко икон, потому что как я умру, служить некому будет, а то обидно, что воруют люди молодые, прекрасно воспитанные, образованные, которые имеют полную возможность работать где угодно, хоть в городе на производстве, хоть в любом колхозе — везде жить можно прекрасно, но почто воруют? На что иконы? Всё равно не молятся. Не пойму, не моего ума дело… Вот так. Игумен Павел. Село Верхне-Никульское».

«Не знаю. Не приведи Господи и знать». Батюшка как-то не мог уразуметь корысти, подлости, цинизма… Мог только скорбеть о человеке, совершившем тяжкий грех: «Он достоин сожаленья».

И вот это отношение батюшки ко греху часто приводило согрешившего человека к покаянию. Украли у него из храма краску — свои же мужики, деревенские. Потом приходят, выпить им надо, стучатся:

— Отец Павел, дай стаканчики.

Батюшка выходит, выносит им стаканы, огурцы, картошку:

— Ребята, вам закусить надо.

А сам знает, что это они у него краску украли.

— Отец Павел, выпей с нами!

Батюшка с ними выпил, сидит, вздыхает:

— Ох, робята, краску у меня украли.

Те молчат.

«Утром встаю — краска у дверей», — вспоминал отец Павел.

И за то, что «людей от греха сохранял», сильно злобился враг на отца Павла. И нападения были не только в духовном, но в самом прямом физическом смысле.

«На 17 сентября — Вера, Надежда, Любовь, — рассказывает батюшка, упоминая празднование святых по старому стилю. — Рыбинские наши две монахини — мать Мария и мать Надежда. Я у них останавливался на Бебеля. Пошел на всенощную. В подряснике, скуфейке — иду, где потемнее: не все видят. А надо наоборот, где посветлее. Два парня подходят:

— Дай прикурить.

— Сроду не курю.

Опля — в рот мне сунул, как грецкий орех, что-то.

— Ты наш.

Ну, думаю, Господи, прими мою душу. Ведите с миром. А что сделаешь? Ничего.

Идем. Вошли в дверь, в другую дверь, в подвал.

— Попа надыбал!

Голосов несколько:

— Поп!

Стою. И женские голоса. Фонарики на меня наставляют. А один голос говорит:

— Это не поп. Это отец Павел.

— Ну что делать-то!

Моментально вытащили штуку эту — кляп.

— Отец Павел! Узнаю! Наливай!

Пол-литровую банку из-под консервов налили. Ну, думаю, легче умирать будет. Убьют, так хоть не больно.

— Ну как?

— Велика чаша, да по грехам моим мала.

— К такой матери…

— Спасибо, ребята.

Он руку в карман:

— Защурься!

Идем. Минут сорок идем. Думаю, в люк сейчас спустят. Толкнул меня — вот она, улица Бебеля, где мои монашки живут.

Мать Мария встречает:

— Батюшка, как ты измучился, какой ты бледный!

— Так налей ему рюмочку, — говорит мать Надежда…»

«Приидите, приимите духа премудрости. — поет голос батюшки с диктофонной ленты. Таким он был, этот удивительный старец — за Господа всё терпел. О терпении говорил:

Терпел Моисей,

Терпел Елисей,

Терпел Илия,

Потерплю и я.

Почему-то особенно доставалось отцу Павлу за Николая Чудотворца.

Может быть, оттого, что молитвенно вся жизнь Павла Груздева крепко была связана с этим святым — ему он молился, когда в Никольские морозы привязали его уголовники босого к дереву, и когда стал священником, служил в селе, названном в честь святого Николы — угодника Божия; может быть, оттого, что сам батюшка был так же отзывчив на любое горе, как и Николай Чудотворец Мирликийский… Но только именем Николы много обид перетерпел отец Павел. Вез он однажды с Марьей большую икону Николая Чудотворца из разоренного храма села Великого. Кондукторша говорит:

— Ваши билеты!

Они показали.

— А за этого старика кто платить будет? — кричит кондукторша, показывая на икону. Высадили их из автобуса прямо на дороге.

В другой раз пошел отец Павел на выборы в центральную усадьбу Марьино. А раньше как — чтобы народ заманить, открывают буфет на избирательном пункте, подкидывают чего-нибудь дефицитного, вкусного. Отец Павел проголосовал и идет в буфет. Подает деньги.

Буфетчица ему заявляет:

— А тебя, поп, Николай Чудотворец накормит, уходи отсюда.

«Так мне было обидно, — вспоминал батюшка. — Всю дорогу шел до церкви, плакал».

Когда осенью 1978 года обокрали храм в Верхне-Никульском и забрали четыре иконы, о чем пишет отец Павел в своем дневнике, то хотели унести и образ Николая Чудотворца, как вспоминает духовная дочь о. Павла:

— Нинка, церковь обокрали! — встретил меня батюшка. — Не реви, дура, церковь стоит, и отец Павел здесь.

Вошли: старостиха, милиция. «Скорбященскую» украли, еще какие-то. И Николая Чудотворца нет. А его ликом к стене прислонили, задняя доска темная, впотьмах- то и не заметили. Отец Павел говорит:

— Николай Чудотворец от нас уходить не захотел.

У воров была лестница из черемухи, а веревки — канаты с корабля. Ребята потом попались. Они иконы бросили в яму, а пошел дождь, размокли.

Таких в зонах не любят — святотатцев забивают.

«Он достоин сожаленья…»

«У о. Павла было несколько краж из церкви, — рассказывает председатель комитета историко-культурного наследия. — В частности, три раза крали икону «Неопалимая купина», а я выступала экспертом по всем этим трем делам. И всегда икона возвращалась.

Украдут «Неопалимую купину», отец Павел говорит:

— Успокойся, Танька, раз «Неопалимую» украли — всё, приведет за собой.

И в третий раз, когда «Неопалимую» выкрали, икона вернулась, а вот другие не удалось найти. Ведь кражи совершались, и наказывали тех, кто совершал их, но сами иконы уже невозможно было вернуть, они уходили за границу. Тут четкое разграничение функций: были те, кто давал сведения столичным коллекционерам о том, что есть такая икона и в каком храме, другие крали, третьи перепродавали — т. е. длинная цепочка, технология отработана. Очень быстро иконы могли из какой-нибудь сельской церквушки перекочевать в столицу, а оттуда и на Запад».

Отец Павел попросил знакомого милиционера провести сигнализацию в храм.

«Привез всё, что необходимо, — вспоминает тот, — приборы, датчики, звонок громкого боя, провода — всё это стоило чисто по себестоимости 300 рублей. Почему помню — отец Павел заплатил больше, хотя речь не шла о цене и сказал: «Очень хорошо сделал». Что меня удивило — когда я работал в других церквях, священники не лично, а старосту, например, поставят за твоей спиной, которая дышит тебе в затылок — такое вот «недремлющее око» — а у отца Павла было по-другому. Он дал мне ключи и, что меня поразило — материальные ценности в храме, касса, деньги — я работал один. В летнем храме нашел 40 бутылок водки. То ли староста, то ли он сам — спрятали и забыли. Прихожу и говорю:

— Батюшка, я там нашел водки, наверно, ящика два. Он:

— Не может быть.

— На самом деле, мне нужно было провод провести, отодвинул, а там…

— Неси, — говорит, — будем пробовать, не прокисло ли.

Дал мне бельевую корзину из ивового прута, и я с этой корзиной пришел в храм, сгрузил эту водку, вернулся назад. Попробовали, а водка — да, хорошая штука».

Сигнализация эта потом не всегда работала — крысы провод переедали. Перекусит хвостатая — и звон на всю деревню.

— Манька! — всполошится о. Павел. — Воры лезут, пошли!

Он действительно был смелым человеком, но никогда не геройствовал, напротив, старался быть осторожным, смотрел на все реально. Если видел на улице пьяную компанию, переходил на другую сторону. Учил осмотрительности своих духовных чад. «Ночью три раза звонили, — вспоминает духовная дочь. — А страшно! Думаю, позвонят четвертый раз, открою. Утром стала о. Павлу говорить, он; «Дура, умно ты сделала. Я бы не утерпел, выскочил. Тебя по башке, и мне по башке».

«Монах должен быть осторожен, да!» — повторял батюшка слова оптинского старца иеродиакона Палладия. Потому что ловушки от врага могут быть со всех сторон, чуть только возомнишь о себе нечто. На Валааме рассказали мне такой случай. Ранней весной начал подтаивать лед на Ладоге, а один монах решил перейти со своего острова, где он жил в скиту, на центральный остров Валаам.

— Лед хрупок, — предупредили его.

— А мне Бог поможет! — сказал монах.

Пошел и провалился под лед, утонул.

И отец Павел, бывая на Валааме, очень хотел попасть на уединенный Святой остров, но это ему никак не удавалось. Однажды и катер уже был готов, но Ладога начала штормить. И батюшка отказался от поездки.

Ведь отвага вовсе не в том, чтобы подвергать себя риску, а в том, чтобы жить по-евангельски, несмотря на все козни врага. А что значит «по-евангельски»? Об этом есть стихотворение в тетрадях о. Павла, оно так и называется:

По-евангельски

Старец Божий шел дорогой, ветхой ризой прикрывая

драгоценный свиток книги, слов Божественных и дел.

Видит — нищий на распутьи пал, от холода страдая,

старец снял свою одежду и бездомного одел.

По дороге в это время должника вели в темницу,

и о долге Божий старец провожатых вопросил,

сговорился живо с ними, и, Евангелья страницы,

лобызая книгой ценной долг страдальца уплатил.

Старец в келию вернулся, ученик спросил:

— Учитель, кто с тебя сорвал одежду?

Неужель безбожный тать?

Старец кротко улыбнулся:

— Нет, не тать, а мой Спаситель

взял одежду, обещая мне прекрасней ризу дать.

— А Евангелие?

— Сыне, мне оно всегда твердило,

чтобы продал я именье, нищей братии помог.

А имения в пустыне у меня ведь только было

что Евангелье. Я сделал то, чему в нем учит Бог.

И отец Павел «буква в букву» выполнял все заповеди, записанные им в своих тетрадях.

«Самая мудрая милостыня — принять на иждивение беспомощного старика…» И принимал — «жалко Енюшку…»

«Счастлив тот, кто отыщет в нужде юного талантливого человека…» И батюшка находил.

«Отдай Евангелие, чтобы помочь ближнему…» Было у о. Павла прекрасное чеканное Евангелие. И вдруг его духовный сын видит: с обратной стороны, где поля загибаются, идет листочек наклеенный, и тут вырезана такая вот серебряная штучка, пластиночка.

«Т. е. не хватает, отрезано какой-то неумелой рукой. Я говорю:

— Батюшка, что это такое?

— Да, — отвечает, — мужикам на блесну отрезал.

Попросту кто-то попросил, а он отрезал».

«12-го марта 1979 года. Понедельник. — читаем одну из последних записей в батюшкином дневнике. — Ездил в город Рыбинск навестить старушку, жительницу нашего села Арлапову Парасковью Тимофеевну, 91 года.

Она сроду не была в замужестве, — «девка нерядиха…» Вся её жизнь прошла — работа да забота, а характер-то — огонек! Хочу спастися, но до меня не дотрони- ся! Вот так и жила наша Паша. Пока была в силе, всё было прекрасно, где день, где неделю приют находила у всех. Но вот пришла глубокая старость, стало самой себя не обслужить, а кто будет возиться со старухой? Да притом же с брюзгой, здесь у нас в селе большинство в преклонном возрасте, всем самим до себя, а старость — не радость, захирела наша Паша.

Вот тут и оказала неоценимую услугу председатель Веретейского сельского совета Нина Николаевна, а фамилию не знаю; охлопотала Пашу в дом престарелых, дала человека, который доставил ее до места в Гаютино, устроили все по-хорошему, да сохрани Ты, Господи, Нину Николаевну за еённую заботу: живет Паша — пишет, что хорошо, всем довольна, но соскучала. Вот и собрались две ее приятельницы навестить ее в Гаютине.

Наварили, напекли, сели-поехали, до Пошехонья доехали, там ночевали, Пошехонья не видали, в Гаютино не попали. Вишь ты, дороги нет, а может, толку. Ладно, хоть сами-то домой вернулись, бойки-то дома, за мужниной спиной.

Но вот получили известье, что дом престарелых переведен из Гаютина в город Рыбинск, вот и надумали мы навестить нашу Пашу. Сказано — сделано. Саша, Паша да я третий поехали, а пошто? Приехали в Рыбну рано, около семи часов утра, а куды подешь?

Таку — тo рань, пообогрелись и пришли в Дом-интернат на улице Н.-Папушевская в 10 ч… Это колоссальное, прекрасное трех-, а пожалуй, и четырехэтажное здание, масса свету, идеальная чистота, вежливое обращение, дежурная нам всё рассказала, на каком этаже, в какой комнате. Предложили нам раздеться в особой комнате, что мы выполнили, дали белоснежные халаты, показали комнату, и вот наша Паша…»

Здесь обрывается листочек батюшкиного дневника. И приходят на память слова из проповеди святителя Иннокентия Иркутского:

«Молюся вам, любимицы мои, еже бы нам получити Царство Небесное. Чим же получити? 1) Даяти ясти алчущим, 2) даяти пити жаждущим, 3) приимати странныя, 4) одевати нагия, 5) посещати немощныя, 6) в темницы ходити, 7) споследовати, во еже погребати мертвыя. Сими добродетельми получим Царство Небесное».

Кажется, как просто! А попробуй выполнить на деле! Отец Павел творил эти заповеди изо дня в день, из года в год — «в общей сложности вся его жизнь — живое исполнение Евангелия любви…»

Очень сострадал заключенным. Как-то раз возвращался из Питера на поезде — видит, милиция поймала паренька и ведет его. «Точно, сейчас посадят». Отец Павел все вещи из чемодана в проход вытряхивает — вроде как вывалилось у него. Милиция остановилась, батюшка говорит пареньку:

— Ну, ты чего стоишь, помогай, не видишь, что ли! Паренек наклонился, отец Павел спрашивает его:

— Ну что, жрать хочешь?

Парнишка в ответ:

— Да, батюшка, есть хочу.

Он говорит:

— Ну подожди, я тебе помогу, ты уматывай отсюда. Поезд дергает, толкает, отец Павел милицию просит:

— Ну, мужики, помогайте!

Те тоже стали помогать. Раз — смотрят, а паренька-то и след простыл!

Но то, что делал отец Павел — безусловно, делал он по наитию Святаго Духа, точно зная, кому можно помогать, а от кого держаться подальше. Поэтому невозможно копировать поступки о. Павла — некоторые духовные чада пытались следовать своему наставнику, не имея на это благословения и были наказаны.

«Со мной пожелал переписываться один парень из дисциплинарного батальона, — рассказывает батюшкин сын, священник. — Он хороший человек, но поскользнулся где-то там, в армии, и сидел в дисбате. Свели его со мной через переписку, надеясь, что он от меня узнает о Церкви, о ее учении, и это поможет ему изменить жизнь к лучшему. В это же время я спросил о переписке отца Павла. Батюшка запретил мне переписываться с ним. Но мне, как молодому священнику, хотелось помочь ему, раз он желает креститься, узнать о Церкви. И так как парень писал мне, я все-таки ему ответил, не послушался о. Павла. И потерпел за это — он у меня украл все деньги, что я скопил на поездку к иконе Ченстоховской Божией Матери, украл Евангелие, серебряный крест, несколько книг и уехал».

«А один мой товарищ принял знакомого после тюрьмы, — добавляет тот же священник к своему рассказу. — И одежду ему дал, и накормил-напоил, а тот его убил гантелей. Поэтому важно, как учил отец Павел — не слепо следовать тем же заповедям, а иметь благоразумие — оно выше всех добродетелей — и благотворить в первую очередь своим близким, тем, кого ты хорошо знаешь и доверяешь, а остальным при людях дать милостыню…»

«Молитва и пост приводят к вратам рая, а милостыня отверзает их», — записано в тетрадях о. Павла.

«И псов, просящих хлеба, не прогоняют, зачем же мы гоним того, кто создан по образу и подобию Божию?»

Батюшка постоянно заповедовал — творить милостыню, как о. Иоанн Кронштадтский: «Милостыня прежде всего благодеяние для того, кто ее подает».

«Аще убогим будем давать милостыню, отдаст вам Бог оную на том свете, — учил святитель Иннокентий Иркутский, — и кто больше дает, тому и Бог больше отдает, а кто меньше дает, меньше тому подает».

Милостыня — приобретение для вечности, но и в земной жизни она возвращается благом.

«Мне подарил пятирублевую бумажку, на которой написал: «Береги», — вспоминает батюшкин духовный сын. — В плане того, что надо давать милостыню, чтобы денежки водились».

У о. Павла постоянно везде деньги лежали — таким образом он напоминал, чтобы не забывали творить милостыню.

«Сам очень милосердный был, — вспоминают о батюшке. — У кого-то в селе пала корова — единственная кормилица, так он где-то нашел денег и отдал без возврата. Он мог последние денежки отдать».

«Нищой с нищова никогда не взыщет», — повторял батюшка. И еще говорил: «Бедный-то ох, а за бедным-то Бог».

Самое страшное — нищего обидеть. И необязательно того нищего, который стоит с протянутой рукой, а любого беззащитного человека, кто так или иначе зависит от тебя.

«Если кто от тебя заплачет— ух…!» — говорил батюшка так, словно нет более тяжкого греха на белом свете.

«Не бойся сильного грозы, а бойся слабого слезы…».

Отец Павел запросто мог назвать любого митрополита «Ванькой» или «Володькой», но был особенно внимателен к учителям, библиотекарям, музейным работникам, медсестрам, нянечкам и другим представителям самой нищей категории нашего общества — работникам культуры и здравоохранения, получающим копейки за свои труды…

«Ванькой» называл отец Павел митрополита Ярославского и Ростовского Иоанна (Вендланда), который после кончины архиепископа Сергия в 1967 году занял ярославскую кафедру. На древнюю ярославскую землю он прибыл из Америки, где в течение пяти лет исполнял должность Патриаршего Экзарха Северной и Южной Америки, был митрополитом Нью-Йоркским и Алеутским. И вдруг верхне-никульский старец называет его Ванька!

Духовные чада митрополита Иоанна, с которыми довелось мне встречаться и беседовать, с большой любовью вспоминали и владыку Иоанна, и архимандрита Павла, не скрывая того, что владыке «доставалось» от батюшки. Как сказала об этом Елизавета Александровна Александрина, в тайном постриге монахиня Елизавета: «У отца Павла такое отношение своеобразное было ко всем архиереям…»

Но именно владыка Иоанн возвел о. Павла в сан архимандрита.

Настоятелю Троицкой церкви

с. Верхне-Никульское

Некоузского района Ярославской области

Игумену о. Павлу (Груздеву)

Дорогой отец Павел!

Святейший Патриарх Пимен, по моему представлению, ко Дню Св. Пасхи удостоил Вас саном архимандрита.

Прошу Вас в удобное для Вас время, желательно не позднее 20 мая, но не в среду и четверг, прибыть ко мне для возведения Вас в этот высокий сан.

Бог да благословит Вас.

Иоанн,

митрополит Ярославский и Ростовский»

«27 апреля ст./ст. — 10 мая н./ ст. 1983 года возведен в сан архимандрита митрополитом Иоанном», — свидетельствует последняя по времени дневниковая запись в батюшкиных тетрадях.

Событие это произошло в Архиерейском доме на улице Емельяна Ярославского, в домовой церкви святителя Иннокентия, апостола Америки и Сибири, канонизированного совсем недавно — определением Священного Синода от 6 октября 1977 года. Как раз в 1977 году митрополит Иоанн переехал в новое епархиальное управление и освятил здесь домовую церковь во имя святителя Иннокентия, о котором он писал, еще будучи в Америке.

В епархиальном управлении на втором этаже находились покои архиерея, а внизу были кухня и домовая церковь. Отец Павел приехал на свое возведение в сан архимандрита — первым делом вывалил на кухню двух огромных судаков. Когда владыка Иоанн посвятил его, новообращенный архимандрит громко скомандовал в Архиерейском доме:

— А теперь все наверх! — Т. е. на трапезу с судаками. Митрополит Иоанн рассмеялся.

— Нинка! Архимандрит я! — шутливо хвастался батюшка своей духовной дочери.

— Из Питера Дуся митру привезла — тогда и митру-то трудно было сыскать…

«Сознание своего достоинства, своего сана архимандрита сочеталось в нем с удивительным смирением, — вспоминают духовные чада о. Павла. — Он был настолько приветливый, ласковый, что иногда можно было забыть о том, что он архимандрит. Но в нем чувствовалось что-то… Не зря он про себя говорил: «Мала куча, да вонюча», «Мал золотник, да дорог».

«Насколько это был человек-магнит, человек просветленный — как он относился к нам!»

«Вот он стоит в храме. Говорит проповедь — голос сердечный, проникает до глубины души — и все чувствуют, что это отец, который их любит. Любовь его изливалась необыкновенная, каждый ощущал на себе его внимание.

Возьмет, бывало, в свои руки твою — а руки у него мягкие, теплые — в глаза посмотрит и так поворкует… От него всегда едешь как на крыльях — не было случая, чтобы по-другому. Совершенно твой внутренний мир изменился — у тебя праздник в душе, хочется жить».

«День-два, проведенные там, обычно суббота-воскресенье, выходные дни, давали заряд на месяц — я не знаю, как это объяснить. Отец Павел плохо видел, и в течение дня ему докладывали, кто приехал — а ехали и ехали, как в московском метро — у-у! — круглосуточно едет народ.

— Отец Павел, Володька приехал!

— Какой Володька?

— Да вот, Володька шофер.

— А, Володька наш!»

Очень много духовенства окормлялось у о. Павла, и с годами все больше и больше, так что в Верхне-Никульском образовалась своя «кузница кадров», или «Академия дураков», как шутил о. Павел. И это была настоящая духовная Академия, по сравнению с которой меркли Академии столичные. Духовные уроки архимандрита Павла были просты и запоминались на всю жизнь.

«Как-то раз я задумался, мог бы я быть таким послушником, чтобы беспрекословно выполнять все послушания, — рассказывает батюшкин воспитанник, священник. — Ну а что, наверное, смог бы! Что скажет батюшка, то я бы и делал. Приезжаю к нему — а он, как вы знаете, частенько на мысли отвечал действием или каким-нибудь рассказом. Он меня, как обычно, сажает за стол, тут же Марья начинает что-то разогревать. Он приносит щей, наливает. Щи были удивительно невкусные. Из какого-то концентрата — а я только что причастился — и сверху сало плавает. И огромная тарелка. Я с большим трудом съел. Он:

— Давай, давай-ка еще!

И несется с остатком в кастрюле — вылил мне всё — ешь, доедай! Я думал, меня сейчас стошнит.

И я исповедал собственными устами:

— Такого послушания, батюшка, я выполнить не могу! Так он меня обличил».

Отец Павел умел дать почувствовать человеку духовное состояние — радость, смирение…

«Однажды накануне «Достойной» — было много духовенства у него — он мне говорит: «Батюшка, ты сегодня будешь ризничий!» — вспоминает один из священников. — «Вот эта риза — самая красивая, надень, и другим выдашь». И, наверно, все-таки какое-то тщеславие у меня было: «Вот, какая риза красивая!»

И буквально через несколько минут — отец Павел был дома, а я в церкви, он словно почувствовал мое состояние — летит:

— Ну-ка, снимай ризу!

И отец Аркадий из Москвы приехал, к нам заходит:

— Отдай отцу Аркадию!

Меня, как молнией, с головы до пят прошибло — я так смирился. И в этом состоянии чувствовал себя, как на небесах — в каком-то благоговении, в радостном присутствии чего-то важного, т. е. он дал мне понять, что такое смирение. Я надел самую старенькую ризу, но был самый счастливый в эту службу».

«Учил нас — целая группа священников, мы стояли в алтаре у жертвенника: «Отцы и братья! Совершайте святыню во страсе Божием!»

Отец Павел мог юродствовать и совершать «хулиганские» поступки в присутствии самых высоких должностных и церковных лиц — в покоях митрополита, на трапезе в монастыре, при встрече с представителями областной администрации — но что касается алтарного служения, то он предстоял Богу коленопреклоненно, был неукоснительно строг в соблюдении церковного устава и требовал этого от священства.

«Совершайте святыню во страсе Божием!» Однажды позволил одному монаху за столом у Груздевых съесть жареную куриную ножку — просто видел, что ему очень хотелось и благословил, хотя монах мяса есть не должен. И вот этот молодой человек, ободренный снисходительностью батюшки, на следующее утро, когда все собирались в церковь на Литургию, предложил отцу Павлу:

— Батюшка! Может, Вам чайку, кишочки-то погреть с утра?

Очень строго ответил на это отец Павел:

— Сколько священником служу, а с каплей воды или крошкой хлеба во рту в алтарь не входил с утра. Не то чтобы Литургию служить, а так… Вам, батюшки, того же советую. Никто в том грехе вам не поможет, и я не отмолю. Господь не простит!

Попы, не кощунствуйте! — прямо так и говорил».

«Мне уже недолго осталось, а вы не кощунствуйте!»

Грозно обличал в том, что неправильно служат, неправильно причащают, сокращают богослужение. А вот отцу Василию, выгнанному из Тверской епархии, который приехал к батюшке в Верхне-Никульское, сказал:

— Тебе все грехи простятся — за то, что ты службу не сокращал.

«Нас, священников, сильно строгал, — вспоминает один ярославский батюшка. — Иногда даже закричит. И много не разговаривал, неинтересно ему с нами было, с белым духовенством. С монахами много общался. Любил очень врачей, учителей, интеллигенцию — с ними всегда ласково и подолгу беседовал. И они его любили».

И хотя многие из них не умели даже подойти под благословение к старцу, и, конечно, не понимали, что батюшка — великий старец, любовь эта, искренняя и крепкая, была исполнена радостной благодати, о чем лишь теперь, спустя годы, догадываются обласканные батюшкиным вниманием борковские ученые и врачи, ярославские и рыбинские музейщики…

«Какие мы были счастливые и даже не понимали этого! Ведь батюшка — он такой, что ему можно было всё сказать…»

«Как он людей любил! Я сижу у него и думаю: «Господи, неужели всё это кончится?»

«Ты меня на людях не обнимай и не целуй, — говорил батюшка научной сотруднице из Борка. — Ты мне ручку должна целовать. А обниматься — за угол зайдем и наедине, — шутливо добавлял о. Павел. — А при моих прихожанках не надо».

Конечно, знал батюшка, кому и какое слово сказать, видел на много лет вперед. «В церковь я не ходил, ведь я преподаватель, тогда это было чревато, — вспоминает художник из Борка. — И вот служба идет. Стою, жду, когда закончится, чтобы поговорить с батюшкой. А он мимо проходит с кадилом, кадит и руку протягивает:

— Здорово!

А после службы всегда поговоришь с ним, пообщаешься… Один раз сидим на лавочке у дома о. Павла. Он вдруг говорит мне:

— Отец наш благочинный,

Тулуп овчинный,

В кармане ножик перочинный.

А я тогда даже не знал, что такое благочинный…»

А батюшке в то время было уже открыто, что этот художник примет священство и станет благочинным Некоузского района.

«Меня быстро — в течение трех лет, как я стал священником — благочинным сделали».

«Когда рухнул купол в летней церкви, — продолжает вспоминать мой собеседник, — отец Павел сказал:

— Антиминс откопайте, это святыня, его в 1927-м году освящали.

Антиминс в честь святой Троицы. Мы все стали копать — я, Коля Борисов, еще мужики. А купол падал — такой железный обруч свалился и задел верхним краем престол, и престол был в земле, в каменьях засыпан так, что у него один верхний угол торчал выше других. И я, копая, на него наткнулся. Разрыл всё и достал Евангелие, в которое и был сложен антиминс.

Всё это достал, иду к батюшке:

— Что делать, я к антиминсу притронулся!

А я ведь мирской человек, мне нельзя, только священнику можно. Отец Павел отвечает:

— Значит, так благословили.

И сразу всем командует:

— Мужики, кончайте копать, уходите».

Купол в летнем храме рухнул в 1987-м году.

Приближалось время, о котором последние оптинские старцы пророчествовали:

«Россия воспрянет…»

«Явлено будет великое чудо Божие, да…»

Глава XVIII. «Где нет любви, там всё мертво»

Тысячелетие принятия христианства на Руси называют вторым крещением Руси. И это действительно так. Некрещеные, неверующие, потерявшие историческую память люди потянулись в храмы — те, которые еще остались — и воочию начало сбываться пророчество о том, что воссоединятся «все щепки и обломки» и воскреснет православная Россия.

«На костях мучеников, как на крепком фундаменте, будет воздвигнута Русь новая, — по старому образцу, — крепкая своей верою в Христа Бога и во Святую Троицу! — предсказывал св. прав. Иоанн Кронштадтский. — И будет по завету св. князя Владимира — как единая Церковь! Перестали понимать русские люди, что такое Русь: она есть подножие Престола Господня!»

«Воскресает вера… Радостно мне!» — говорил архимандрит Павел на праздновании иконы Толгской Божией Матери в открывшемся после долгих лет запустения Толгском монастыре.

— Креститься-то хоть умеешь? — спросил он приехавшего на праздник ярославского корреспондента и поцеловал его в лоб. — Бог тебя благословит!

В эти годы приходит великая слава к мологскому старцу. Но он — всё тот же, ответы его многих шокируют, и лишь спустя время открывается истинное значение его слов.

— Молиться ли за Горбачева? — спросили у отца Павла.

— Господь и за врагов велел молиться, — ответил он. «Тогда еще никаких намеков не было, что Горбачев всё развалит, — вспоминает об этом эпизоде один священник. — Все были удивлены».

Конечно, некоторая эйфория охватила общество, закружилась голова от невиданных ранее свобод… Многотысячными тиражами выходили запрещенные ранее книги, стала издаваться церковная литература, открывались храмы и монастыри. Но с какой осторожностью отзываются старцы — те, дореволюционного еще православия воспитанники, которых остались единицы — о процессе столь быстрого «воцерковления»:

«Теперь наступают такие дни, что имя христианское слышится повсюду, храмов открывается даже больше, чем можно найти молящихся, но не будем спешить радоваться, — предупреждает архимандрит Иоанн (Крестьянкин) из Псково-Печерского монастыря. — Ведь как часто это только видимость, ибо внутри уже нет духа христианского, духа любви, духа Божия…но царит там дух века сего — подозрительности, злобы, раздора. Духи-обольстители и учения бесовские уже явно проникли в церковную среду. Священнослужители, народ церковный, попуская себе ходить в жизни в похотях сердец своих, одновременно молясь Богу и работая греху, получают за это должное вознаграждение».

«Приходит время: закрытые храмы будут реставрировать, оборудовать не только снаружи, но и внутри, — пророчествовал схиархимандрит Лаврентий Черниговский († 1950). — Купола будут золотить как храмов, так и колоколен, а когда закончат всё, наступит то время, когда воцарится антихрист. <…> И видите, как всё коварство готовится? Все храмы будут в величайшем благолепии как никогда, а ходить в те храмы нельзя. <…> А вы для нашей церкви в ремонте будьте умеренны, в ее наружности — наружном виде.

Больше молитесь, ходите в церковь, пока есть возможность, особенно на Литургию, на которой приносится Бескровная Жертва за грехи всего мира. Почаще исповедуйтесь и причащайтесь Тела и Крови Христовой, и вас Господь укрепит».

Когда в летнем Троицком храме обрушился купол, отец Павел перенес этот удар достаточно спокойно. «Вот здесь — это редкий снимок, когда у батюшки рухнул храм, — показывает мне фотографию духовный сын о. Павла. — Считается, что Рыбинское водохранилище подняло уровень почвенных вод, и произошла усадка храма, и рухнул один из куполов и полностью сокрушил алтарь. И я для потомков сделал этот снимок через окошко террасы, как батюшка шел от храма. Спрашиваю его:

— Батюшка, наверное, тяжело?

Он:

— Нет, ни капли.

Но он никогда не жаловался — до последнего, уже и трубочка у него после операции, и слепой совершенно: «Нет, всё хорошо».

Другие считают причиной обрушения купола архитектурную ошибку, допущенную еще при строительстве храма. Как бы то ни было, но купол любимой батюшкиной летней церкви — «рай небесный» — где стояла чудотворная икона Божией Матери «Достойно есть», так почитаемая отцом Павлом — обрушился неожиданно и страшно, так что батюшка лишь по счастливой случайности остался жив. В этот день, как обычно, он готовился к службе в алтаре, разложил всё необходимое. Потом видит: ноготь у него заузился, пошел к Насте остричь. И в это время на то самое место, где он стоял, купол сверху весь и рухнул — «такая махина».

«А Евангель ангелы на подоконник переложили, — утверждают духовные чада батюшки. — Саму Евангель, да-да… Это мать Евпраксия рассказывала».

«Когда произошло обрушение, там же ветер гулял в храме, — вспоминает председатель комитета по историко-культурному наследию. — И мы все иконы прибрали, полное описание сделали, проект противоаварийных работ, но батюшка как-то не очень хотел, чтобы там проводились реставрационные работы. Он знал, что в общине денег нет, прихожане не потянут, а помощи действенной, очевидно, ни от епархии, ни от государства он не ожидал.

Отец Павел позаботился о всех иконах, а сень напрестольную, которая была в летнем храме, передал в Федоровскую церковь Ярославля — она там сейчас в алтаре. Это сень, укрепленная на четырех столбах, расположенная над престолом, — редкая, золоченая, замечательная. Тогда Федоровская церковь только что открылась — в 1988-м году, там в июле состоялась первая служба, как раз накануне тысячелетия Крещения Руси. И батюшка передал туда эту дорогую напрестольную сень. Хотя, представьте, как ансамбль собственной церкви разорять — это же своё, очень трудно психологически…»

Конечно, ремонт храма отнял бы и силы, и время, а то и другое уже истекало — отец Павел чувствовал это, и всё, что у него было, отдавал людям: «Утешайте, утешайте народ Мой…»

«Положим, что я затворю двери моей келии, — отвечал преподобный Серафим Саровский молодому иноку, который беспокоился, что слишком много людей тревожат старца. — Приходящие к ней, нуждаясь в слове утешения, будут заклинать меня Богом отворить двери и, не получив от меня ответа, с печалию пойдут домой. Какое оправдание могу тогда принести Богу на Страшном суде Его?»

«О преподобном Серафиме Саровском мне дала почитать монахиня Евпраксия в 1985-м году, — вспоминает духовная дочь о. Павла из Москвы. — Тогда еще ничего, никаких книжек не было.

Прочитала и говорю:

— Матушка, как бы нам найти такого батюшку, как преподобный Серафим Саровский, к которому ехали со всех сторон?

Мать Евпраксия отвечает:

— Ты знаешь, приезжает к нам в Новодевичий монастырь батюшка, архимандрит Павел. Уж как с ним все! Ой, протодьякон-то как с ним, а епископ-то Григорий! Как они с ним! И он ведь меня приглашал! Я его в больнице навещала, когда он лежал в Первом Медицинском институте. И он мне сказал: «Приезжай в Верхне-Никульское!» Благословил.

И вот мы стали ездить к отцу Павлу».

Монахиня Евпраксия была алтарницей Новодевичьего монастыря у митрополита Ювеналия.

— Велика мать Евпраксия перед Богом! — говорил отец Павел.

А когда она умерла в 1990 году, наказывал, чтобы ездили к ней на могилу молиться. Незадолго до смерти мать Евпраксия просила у о. Павла благословения на строительство дачного дома.

— Какая тебе стройка! — ответил батюшка. — Поедем мы с тобой в Толгский монастырь, будем в одной келье.

— Как это — в одной келье? — недоумевала мать Евпраксия. — Ничего не поняла!

Когда у нее случился инсульт, все надеялись, что она поправится, и действительно, она стала поправляться.

«Перед тем, как ехать к о. Павлу, я позвонила матушке Евпраксии, чтобы взять у нее благословение. «Пускай едет», — ответила она через свою сиделку. Это было 22 декабря 1990 года, — вспоминает духовная дочь батюшки. — По приезду 23 декабря в село Верхне-Никульское я встретилась с о. Павлом накануне службы. Он спрашивает:

— Как мать Евпраксия?

— Батюшка, ничего, слава Богу.

И он ушел в алтарь. Заканчивается служба, батюшка выходит с крестом, дает нам приложиться. Я подхожу, он говорит:

— Всё, Наталья, мать Евпраксия… Всё!

Я не поняла, что это всё. Возвращаюсь в Москву. И вот именно в те часы, в те минуты, когда батюшка это сказал, с монахиней Евпраксией случился повторный инсульт, и она умерла».

Что значили слова «в Толгском монастыре в одной келье», никто до сих пор не знает. Многое из того, что говорил верхне-никульский старец, становится понятным лишь десятилетия спустя. В 1987 году батюшка сказал своим московским чадам:

— Скоро в Москве-то жить будет нельзя.

«И мы стали приобретать по благословению батюшки дома, — вспоминает его духовная дочь. — Уже все практически приобрели, а у меня ничего не получается. Подхожу как-то к нему, говорю:

— Батюшка, дом хотела приобрести, и ничего не выходит.

А он повернулся ко мне:

— Наташка, в Тутаеве за 15 тысяч.

А-а! Я и рот не смогла закрыть.

В 87-м году 15 тысяч — это какие же деньги!

Но приучены с детства вопросы второй раз не задавать, нельзя. Отошла и думаю: «Это что ж, пятиэтажку, что ли, какую?»

И вот в 1997 году священник Крестовоздвиженского храма в Москве отец Андрей — он очень почитает о. Павла и получил от него благословение на священство — подходит в храме к окошку свечному, где работает моя дочь Мария и говорит ей:

— Знаешь, мне предложили дом в Тутаеве. Я поехал к владыке за благословением, а он сказал: «Нет, тебе — нет».

Я помолился, и ответ идет: «Марии».

Всё с домом у нас решилось в Димитриеву родительскую субботу. Сговорились за 15 миллионов рублей по тем деньгам, а пока оформляли, они превратились в 15 тысяч (деноминация). Всё, как батюшка сказал!»

Дом этот, как и груздевский, перевезен из затопленной Мологи, и хозяева его — бывшие мологжане, родом из Большого Борка. О них о. Павел писал в «Родословной»: «Решили перебраться в г. Тутаев и перевезти свои избы: 1-ый — Усанов Павел Федорыч. 2-ой — Груздев Александр Иваныч. 3-ий — Бабушкин Алексей Иванович и др». Вот это и есть те самые Усановы. Люда, хозяйка, рассказывала:

— Отец Павел приходит к нам как-то, да и говорит: «Дом я твой куплю». А сам вскоре умер. Как же так?

А вот как: «В Тутаеве за 15 тысяч!»

Едут к батюшке — хоть бы словечко одно от него услышать! А он, бывало, с порога как скажет тебе то самое, за чем ты к нему приехал — и рта не успеешь раскрыть.

«Я одно время решил читать Иисусову молитву — вроде получалось немного, так, начало. Дай, думаю, благословение старца возьму, может, получится, — вспоминает батюшкин духовный сын. — Еду к нему, а сам тороплюсь, у меня еще дела. Он меня встречает — обычно накормит, а тут:

— Давай, вот машина, как раз успеешь на поезд.

Я только дошел до Верхне-Никульского — и вот: «Давай обратно!»

— Батюшка, я пришел спросить насчет молитвы…

— Поезжай, поезжай!

— А как молитва Иисусова, пойдет?

— Не пойдет! — закричал.

И все. Как раз успел я на поезд и все дела сделал».

«Великая любовь была у него к людям», — вспоминают о батюшке.

«Я сам лично наблюдал такую вещь, — говорит его духовный сын. — Приезжали люди после смерти близких, люди, которым в жизни не оставалось никакой зацепки, никакой надежды… И батюшка ничего особенного не говорил, никаких внушений не делал, просто сидел, рассказывал о чем-то, поил чаем.

Но от него всегда едешь как на крыльях — не было случая, чтобы по-другому. Совершенно твой внутренний мир изменился — у тебя праздник в душе, хочется жить. И все так чувствовали — он давал импульс духовный, чтобы человек жил дальше, чтобы мог перенести самое трудное.

И я задумался — как же так? Люди совершенно другие уезжают от батюшки. И вот я раздумываю, а он повернулся ко мне и говорит:

— А я исцеляю.

Прямо на мои мысли в ответ — и дальше своими делами занялся. Т. е. он исцелял общением. За его страдания, за лагеря, которые он прошел, за веру и терпение Господь дал ему дар исцеления душ».

«Когда у меня умерла мамочка, я думал, что вообще не избавиться от этой сердечной боли и скорби. Душа в душу столько лет вместе — она ведь меня и за отца воспитывала. Я приехал к батюшке, пообщался — и сразу прошла эта сердечная боль. Память, жалость — всё осталось, а эта ноющая боль ушла».

Даже смертельно больным отец Павел поднимал настроение, внушал веру в жизнь. Одна матушка была уже тяжело больна, к ней приехал духовный сын о. Павла, священник. Она ему говорит:

— А я знаю, батюшка, что я умираю.

— Почему так решила? — спрашивает он.

— Мне дают такие таблетки, думают, я не знаю, какие — когда человек при последнем издыхании.

— Да ну, брось, вон отец Павел сказал, что ты еще у него побываешь.

— Он так сказал? — обрадовалась матушка. — Да что ты?

И близкие повезли ее на пуховых подушках к отцу Павлу — это уже было перед смертью. И он так ее развеселил:

— О, матушка! С таким-то задом ты еще помирать собираешься!

И она уехала веселая, с легкой душой.

Исцелял отец Павел и некоторые болезни, в основном кожные — аллергия, золотуха, экзема, различные лишаи и струпья.

«Он рассказал мне историю, как получил этот дар — лечения кожных болезней — от какого-то человека. Может быть, и в тюрьме, — вспоминает батюшкин воспитанник. Потому что там, по словам о. Павла, он встречал очень высокодуховных людей, старцев.

А тому человеку дала этот дар сама Божия Матерь, — Я лично видел, как отец Павел вставал, надевал епитрахиль, читал молитвы, намешивал лечебный состав. Я говорю:

— Батюшка, может, подскажешь, я буду помогать.

Он:

— Нет, то же самое сделаешь, а не получится. Тут слова надо знать».

В тетрадях о. Павла сохранился рецепт этой лечебной мази:

«Мазь против лишаев.

Взять 1 желток яичный свежий и 1 столовую ложку свежего сливочного масла, 1 ложку хорошего чистого дегтю, всё это мешать, пока не получится густая мазь: ею намазывать пораженные места два раза в сутки, покрывая сверху чистыми бинтами. От этой мази очень хорошо залечиваются и разные струпья».

Мазать надо на восходе и на заходе солнца, а детям в любое время можно. Обмажешь, бинтиком или чистой тряпочкой обмотаешь — и наутро всё счищается, розовая кожа под этим.

Так о. Павел ребеночка из Борка выходил — не знали, что и делать с ним. Даже врачи отказывались лечить такие экземы. За исцеление денег никогда не брал. Девчонки приходят, благодарят, а он:

— Поменьше гуляйте! Это у вас от гуляния!

Мне рассказали еще один очень трогательный случай, как отец Павел исцелил умирающую овцу. В одной из деревень травили в доме крыс, при этом нечаянно отравилась овца. А у нее несколько ягнят, да и жалко смотреть на страдания умирающего животного.

Пошли к о. Павлу. Батюшка дал четверговой соли, которую каждый год собственноручно делал в Великий Четверг, как испокон веку принято было на мологской земле — это старинная многовековая традиция.

Рецепт такой. Накануне в Великую Среду берешь соль и сухое овсяное толокно, всё это смешивается, слегка увлажняется, чтобы получилось, как глина. Завязываешь в марлю и кладешь в печь на ольховые дрова — обязательно ольховые, как говорят в народе — елоховые. Рано утром до восхода солнца надо поджечь эти дрова. А после обедни в Чистый Четверг эту четверговую соль вынимают из печи, она становится слитком темного цвета, а тряпочка сгорает. Потом раскатываешь ее скалочкой, и она имеет вкус свежего вареного яйца.

Этой солью разговляются в Пасху, она считается целебной.

И вот отец Павел дал для умирающей овцы этой соли, еще кое-каких снадобий, а сам пошел в храм к чудотворной иконе «Достойной», положил три поклона, и овца поправилась.

Батюшка настолько пропитан был старинным духом, той размеренной крестьянской и монашеской жизнью, что к стремительному воцерковлению общества относился так же осторожно, как и псково-печерский архимандрит Иоанн (Крестьянкин), который в 1992 году говорил:

«Дорогие мои, нельзя в наше время жить бездумно! Мы все, даже и те, кто уже давно в ограде Церкви, испытываемся сейчас силой нового религиозного сознания, ложной христианской духовности».

Многие принимают духовный сан, но духовными не становятся. Об этой ложной, актерской духовности еще в XIX веке предупреждал святитель Игнатий Брянчанинов: «Важная примета кончины монашества — повсеместное оставление внутреннего делания и удовлетворение себя наружностию на показ. Весьма часто актерскою наружностию маскируется страшная безнравственность. Истинным монахам нет житья в монастырях от монахов-актеров».

«Черные ризы не спасут нас, если живем худо, — записано в тетрадях о. Павла, — и белая одежда не погубит, если творим волю Божию».

Воспитанник о. Павла горячо мечтал принять, как батюшка, священство и монашество. Но отец Павел не благословил. Сказал только:

— Ручками на жизнь заработаешь. У тебя ручки золотые.

И как получилось: приехали они с батюшкой в Троице-Сергиеву Лавру, и отец Павел познакомил его с замечательным резчиком, который учился в Лавре в семинарии, тот и научил батюшкиного сына резьбе по дереву. На обратном пути батюшка говорит:

— Ну, я всё для тебя сделал.

«Я думаю: «Что хоть сделал-то?» — вспоминает батюшкин воспитанник. — И только с годами понял, что с этого пошла резьба моя».

«Ручками на жизнь заработаешь…» В доме Груздевых мне дали послушать кассету с воспоминаниями племянника блаженной Пелагеюшки Рязанской. Она также не дала благословения своему племяннику на принятие священного сана, сказав, что в наше время очень трудно сохранить священнические обеты. А ведь с людей духовного сана и спрос больше, чем с мирян.

«Господь преимущественно назирает за поведением архиереев и священников, за их деятельностью просветительскою, священнодейственною, пастырскою, — писал в 1907 году св. Иоанн Кронштадтский. — Нынешний страшный упадок веры и нравов весьма много зависит от холодности к своим паствам многих иерархов и вообще священнического чина».

Эти процессы внутри Церкви начались давно, и в XIX веке великие святители с болью писали об охлаждении духа христианского, духа любви.

«И вот вы видите, что и у нас… распространяется взаимная холодность, иссякает братская любовь… всюду проходит разделение… Господи! — скорбел святитель Феофан Затворник. — Это ли ученики Твои, которым сказал Ты: «О сем увидят, яко Мои ученицы есте, аще любовь имате между собою!»

«Пойми время, — читаем в письмах святителя Игнатия Брянчанинова. — Не жди благоустройства в общем церковном составе, а будь доволен тем, что предоставлено, в частности, спасаться людям, желающим спастись».

И еще писал святитель Игнатий: «Отступление попущено Богом: не покусись остановить его немощною рукою твоею. Устранись, охранись от него сам, и этого с тебя достаточно. Ознакомься с духом времени, изучи его, чтобы по возможности избегнуть влияния его».

«Тогда, хотя имя христианское будет слышаться повсюду, и повсюду будут видны храмы и чины церковные, но всё это — одна видимость, внутри же отступление истинное», — пророчествовал св. Феофан Затворник.

И архимандрит Павел прозорливо видел эту истинную внутреннюю жизнь — и отдельного человека, и общества в целом.

«Один мой знакомый из Москвы очень хотел стать священником, постоянно приезжал ко мне, помогал при церкви, — вспоминает духовный сын о. Павла, настоятель сельского прихода. — Спрашиваю батюшку об этом парне.

— Не выйдет, — отвечает он. — Не пойдет в священники.

Думаю, может, ошибся? Он этого парня никогда не видел. Говорю через месяц, два, потом через год.

— Не пойдет! — и все.

— А почему?

— Кончит, как Иуда, — отвечает батюшка.

И сейчас есть все основания думать, что он был прав».

«Можно и в монастыре быть грешником, — записано в тетрадях о. Павла, — можно уединиться в пустыню и не получить спасения, но можно жить в обществе среди людей и исполнять обязанности своего звания, быть благочестивым человеком и наследовать вечное спасение».

Поэтому отец Павел не разделял людей на «церковных» и «нецерковных», всех принимал, всех согревал отеческой любовью.

«Не строй церковь, пристрой сироту, — читаем в тетрадях о. Павла. — Из-за сирот и солнце сияет». И речь здесь не только о сиротстве «без отца-матери», но еще и о духовном сиротстве:

«Ныне время, когда иссякли благодатные руководители подлинно духовной жизни» (Архимандрит Иоанн (Крестьянкин), 1991 год).

Одного московского священника отец Павел звал по-гречески «Аксиос» (фамилия его созвучна с этим словом), что в переводе означает «истинно». Этот священник окормлял брошенных духовных чад. Когда мне об этом рассказали, я даже не поняла сначала, как это — брошенных?

«Ну бывает, человек заболел или с работы его уволили, — объясняет мне батюшкин духовный сын, священник. — До этого он в церкви или где-то там в монастыре был нужный человек, его принимали как духовное чадо. А оказался без денег, здоровья нет — и до свидания! Вот этот «Аксиос» (как называл его о. Павел и повторял при этом: «Аксиос — это истинно!») и принимал таких брошенных чад, чтобы не остались без духовного окормления».

«В Церкви — как в миру», — много раз слышала я от разных людей. В Верхне-Никульском напомнили мне такую историю из жизни оптинских старцев. Преподобный Амвросий Оптинский, когда приехал к нему царь, сказал:

— Государь, на тебе лежит ответственность воспитывать народ.

— А как же Церковь? — возразил Государь.

— Церковь из мира, — ответил старец. — Как в миру, так и в Церкви. Желая узнать, что думает преподобный Амвросий о будущем, царь спросил его:

— Как миряне будут жить?

— Как скоты, — ответил Амвросий.

— А монахи?

— Как миряне.

Кажется, наше время вполне исполнило пророчество преподобного оптинского старца Амвросия.

«Мы ведь все из мира, — признался один священник. — И все мирские пороки несем с собой в церковь. Да еще искушения у алтаря начинаются».

«Воры не идут туда, где солома и мякина, а туда, где золото и драгоценные камни», — записано в тетрадях о. Павла.

Так и в духовной жизни — где более святость и благодать, там жди особо яростных нападений бесовских.

«Чадо мое! Аще хочеши Господу Богу служити, приуготовь душу свою ко искушениям и потерпи», — предупреждал ученик Христов апостол Павел. И повторял, что только «любовь побеждает всё»:

«Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая, или кимвал звучащий.

Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви — то я ничто.

И если я раздам всё имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы.

Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине, всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит.

Любовь никогда не перестает быть…»

И ни молитвы, ни поклоны, никакие дела во славу Божию не спасут, если нет любви. «Братия! Без любви нет жизни, — записано в батюшкином дневнике. — Где нет любви, там всё мертво».

Однажды ехал о. Павел на машине с одним ярославским священником, тому стало плохо в дороге, что-то с сердцем. Остановились у сельской церкви, стучатся к настоятелю:

— Помогите! Тот вышел:

— Ничем не могу помочь, у меня матушка болеет.

— Дайте хоть кружку воды!

— Уходите, а то собак спущу!

Еще один человек вышел, глухонемой, на рот показывает: «Ав, ав!» Выгнали со двора о. Павла вместе с больным священником.

А когда стал архимандрит Павел в почете, на службе в Толгском монастыре подходит к нему этот настоятель чуть ли не с распростертыми объятиями:

— О, отец Павел, здравствуйте!

— Это кто? — спрашивает батюшка.

Тот называет себя.

— А, это ты меня выгнал! — говорит о. Павел во всеуслышание.

Потому-то и боялись верхне-никульского старца, что не взирал он на чины и звания церковные, ни на какие светские должности. «Где нет любви, там всё мертво». Ценил в людях превыше всего чистое сердце — только оно способно вместить в себя ту любовь, которая «долготерпит, милосердствует и всё переносит…»

В тот день в Толге архимандрит Павел возглавлял богослужение в честь тысячелетия принятия христианства на Руси. В этом же 1988 году батюшка был награжден Патриаршей грамотой. Эта большая красивая «Божией милостию Патриаршая грамота» сохранилась в его архиве:

«Дана Архимандриту Павлу (Груздеву), настоятелю Троицкого храма с. В.-Никульское Ярославской Епархии, в Благословение за усердные труды во славу Святой Церкви.

Патриарх Пимен

1988 года месяца Апреля в 1 день в граде Москве».

«Сколько здоровья и сил надо было положить Патриарху Пимену, чтобы сохранить Церковь в чистоте! — вспоминает воспитанник о. Павла. — Приносят указ в Патриархию — такой-то храм закрыть, там будет станция метро. И Пимен должен ставить свою подпись».

Отец Павел очень высоко отзывался о Патриархе Пимене: «Это Церковник с большой буквы». Пимен много пострадал за веру, сидел в лагерях 25 лет. Он очень любил молиться в храме Ильи Пророка, что недалеко от храма Христа Спасителя на Обыденке, поэтому и зовется в народе «Илья Обыденный». В этом храме находится чудотворная икона Божией Матери «Нечаянная радость». Каждую пятницу Патриарх Пимен читал акафист перед этой иконой. В годы войны он оказался в ситуации — или жизнь, или смерть — и в это время ему явилась икона «Нечаянная радость». И отец Павел также любил бывать в храме Ильи Обыденного.

Часто приезжал батюшка в первопрестольную, бывал на богослужениях в московских храмах, Новодевичьем и Свято-Даниловом монастыре. В Москве архимандрита Павла хорошо знали и почитали как высокодуховного старца. Вот один их таких приездов, о котором вспоминает воспитанник о. Павла:

«1987 год. Москва. Первая неделя Великого Поста. Богоявленский Патриарший собор. Патриарх Пимен читает Великий канон. Всё время пристально смотрит на о. Павла. После богослужения отец Павел в монашеском своем одеянии стал на паперти благословлять народ. А к нему всё подходят и подходят — вот, старец! — каждому о. Павел отвечает на его вопрос: «Тебе замуж», «Тебе разводиться», кому что. Так устал, говорит потом:

— Ведите меня отсюда, а то я упаду.

И тут подбегает какая-то девица:

— Меня благословите на что-нибудь.

На «что-нибудь», главное! Отец Павел и «благословил»: «Иди пос…ы». Как она стала возмущаться!

— Что это за хулиганство! А с отцом Павлом была матушка Соня, жена священника Аркадия Шатова, она девице-то и говорит:

— Это великий старец. Раз сказал, иди хоть каплю выжми, а то рак будет.

Та пулей полетела под сторожку».

То за хулигана, то за нищего примут, бывало, о. Павла: как-то раз подъехали к Свято-Данилову монастырю, батюшка из машины вышел, а ездил он в обычной одежде, а священническую возил с собой, потом на службу переодевался. Идет какая-то женщина, увидела отца Павла:

— У вас старичок-то какой старенький, я ему подам. Ей говорят:

— Это не старичок, а великий священник, старец.

А отец Павел ей:

— Я тебе сам подам.

В Даниловский монастырь приедут, батюшка после богослужения долго по кельям ходит — каждый монах его к себе зовет, каждому хочется, чтобы отец Павел к нему зашел. Так всё и ходит по монастырю — и час, и два, и три — всё монахов благословляет. Только скажет: «Накормите моих девчонок», т. е. духовных чад, он один никогда не ездил. «Девчонок», или, как еще говорил батюшка, «дурочек», накормят, у о. Павла душа спокойна, он и ходит по кельям, не торопится.

А монахи-то все в основном молодые, для них целое событие — старец приехал! Слушают, затаив дыханье, боятся слово пропустить.

«С ним в любой монастырь приедешь — такое к нему большое уважение! — вспоминает духовный сын о. Павла. — Я как приходской священник — с благоговением, со страхом, а он как рыба в воде — в Троице-Сергиевой Лавре, в Толге, в Спасо-Яковлевском монастыре — везде чувствует себя, как хозяин»,

«Кого-то по спине похлопает, прибауточку, сказенку какую-то выскажет. И такая у него любовь, и открытость, и ясность, и чистота, и правда — вокруг него всегда целая толпа, и паломники, и молящиеся: «Отец Павел, помогите, я там хромаю, там кто-то в тюрьме сидит…» И Господь как-то сразу его умудрял, он мог ответить на любой наболевший вопрос просителям».

Иногда о. Павла приходилось буквально вытаскивать из толпы! «В Толге праздник иконы Толгской Божией Матери был уже в разгаре, когда отец Павел появился, — вспоминает батюшкин духовный сын. — После Литургии народ как хлынет к нему! Толя кричит мне:

— Спасай отца Павла! Я схватил его, веду, но у меня даже пуговицы посыпались, еле выдернул его из толпы».

Толгу отец Павел помнил еще мальчиком, подростком — его воспоминания относятся к началу 20-х годов:

«Из Мологи из нашего монастыря — кока Оля, моя тетка, Катька Манькова, Ленка-регентша — поехали на Толгу исповедаться.

— С Вашего благословения, игумения.

— Бог благословит. Вот вам фляга топленого масла, фляга сметаны, гороховой муки — везите на Толгу монахам.

Набрали всего и повезли.

Приезжаем на Толгу — монахов уже немного, человек 10–12 осталось. Архимандрит Григорий (Алексеев) — у меня его карточка есть, сестра у него была Катерина. Такой монах был — «блажен муж». Он в лагере помер.

Как заходишь на паперть собора, налево дверь, там комнатка есть, мы там и ночевали, под колокольней… Зимняя церковь уже не служила, только собор…»

Когда стали восстанавливать Толгу в 87-м году, для батюшки это было огромной радостью. Частенько в проповедях говорил он:

«Монастырь ваш, родные мои сестры, знаю давно, с детства. Очень страдал и горевал, когда закрыли сию древнюю обитель. А что поделаешь? Вот сподобил Господь меня, старика, видеть ее вновь возрождающейся вашими руками и молитвами.

Помню, как возвращался из тюрьмы, как заехал на Толгу… Господи! Вокруг разорение, заросли кустов и мерзость запустения. Стал на коленки, заплакал… Монахи, родные мои, где вы?! А-а-ух! Никого нету. Отковырял окошечко, забрался в храм. Прошел к алтарю. Вот где стою теперь. Пропел тропарь Спасителю и Толгской Божией Матери, святителю Трифону, основателю монастыря. Слава Тебе, Господи!

А теперь обитель возрождается, живет и процветает! И помогает ей в том Заступница наша Пречистая Богородица. Храните веру православную — за то Господь с вас спросит! И дай вам Бог доброго здоровья и сил в вашем труде!»

Батюшка много подсказал игумении монастыря, особенно в отношении всяких хозяйств, помещений, содержания животных, посевов — видно было, как хорошо он знает уклад монастырской жизни. Для толгских монахинь приезд о. Павла — счастье на целый день. «Они к нему словно к отцу родному со своими бедами, как ласточки, летели. А он: «Девчонки!» — воркует и что как скажет — они прямо все сияли. От него благодать исходила, утешение чрезвычайное…»

«Я тогда в Толге жила, занималась снабжением, — вспоминает одна монахиня. — Весь день в хозяйственных хлопотах, разъездах. Некогда было книгу почитать, а мне хотелось об иконе Толгской Божией Матери побольше узнать. И вдруг сестры говорят: к нам старец приехал, очень прозорливый. Я думаю, вот бы сказал он мне о Патриархе Тихоне и еще пусть скажет об иконе Толгской Богоматери. Выхожу, а вокруг него толпа народа, и он сестер обеими руками благословляет направо и налево, без разбора. Увидел меня, обхватил рукой за шею — вот так — и говорит:

— А Патриарх Тихон очень ваш монастырь любил. И икону Толгской Богоматери сильно почитал. Я тебе о ней книгу подарю.

У меня мурашки по коже побежали, оттого что он мои мысли насквозь видит. А книгу он мне потом, правда, подарил».

Частенько пел отец Павел песню толгских иноков:

Всё со временем проходит:

горе, счастье пролетит…

К разрушению всё стремится —

кто сей доли избежит?

Кедр высокий с облаками

наравне вчера стоял.

Ныне вниз лежит ветвями,

бурный ветр его сломал.

Так, увы, и нас подломит,

может быть, внезапно, смерть,

В глубине земли схоронят

наше тело, нашу персть.

И цветочек тот прекрасный

рощу кедров украшал,

Ветер дунул вдруг ненастный,

и цветочек тот завял.

Так, друзья, и мы завянем,

скоро век наш пробежит.

Расцветать мы перестанем,

когда дух наш улетит.

Здесь гуляя, гость любезный,

между кедров и цветов,

помни рок свой неизбежный,

берегися от грехов!

И почаще ты молися

здесь, в обители святой,

благо делать не ленися,

и обрящешь ты покой.

Ждет тебя страна иная,

счастье вечно там живет.

Там на небе благо рая

твое сердце обретет!

«День трудись, а ночь молись», — наставлял о. Павел монашествующих. Послушница из Толги вспоминает: «Сестры подходят к батюшке, одна просит о том помолиться, другая еще о чем-то… А я не знаю, о чем просить. У меня было послушание на коровнике. Мне кто-то из сестер и говорит: «Попроси: батюшка, помолись за коровниц!» Я, что сказали, то и повторяю:

— Батюшка, помолитесь за коровниц…

Как он обнял меня! Что и говорил, не помню…»

Такое простосердечие всегда как-то очень трогало о. Павла. Хотя бывали и курьезы. В одном из монастырей послушание привратницы выполняла очень хорошая добрая монахиня. И вот как-то раз приезжают высокопоставленные гости, спрашивают:

— Где найти матушку игумению?

— А матушка в отъезде за границей, ей должны делать операцию.

— Какую? — интересуются гости.

— Кесарево сечение, — отвечает монахиня.

Гости в шоке. А монахине откуда знать? Где-то она услышала «красивое выражение», ей и запало на память — «кесарево»! — а что это такое — ей и невдомек. Так и оконфузила в простоте сердца и себя, и матушку игумению.

«Дурак за дуру помолится, дура за дурака поклон положит», — сказал на исповеди отец Павел этой монахине, приехавшей к нему в Верхне-Никульское.

Много их приезжало — исповедаться, причаститься, попросить совета. Иногда и без всяких слов получали хороший духовный урок.

«Как-то две монахини приехали в Никульское под самый Новый год 31 декабря, — рассказывает батюшкин воспитанник. — Ну, естественно, что-то поделали, помогли нам по хозяйству. А на следующий день соседка Настя пригласила нас в гости. Мы захватили бутылочку, а там уже полный стол — мясо, котлеты, рыба всякая разная. Приходим и начинаем есть. Рождественский пост. Эти две монахини сидят — как в рот воды набрали. Такими глазами смотрят на нас! Так ничего и не поняли».

«Сумасшедший грех, когда придешь в гости и будешь из себя святошу строить», — поясняет мой собеседник.

В отношении поста батюшка держал неизменную позицию: пост должен быть прежде всего духовным. Будь внимательнее к себе и к ближнему своему, остерегайся кого-нибудь невзначай обидеть, не причиняй зла — «не ешь людей», как говорил батюшка.

«Берегись измерять пост простым воздержанием от пищи, — записано в батюшкиных тетрадях. — Те, которые воздерживаются от пищи, а ведут себя дурно, уподобляются диаволу, который хотя ничего не ест, однако же не перестает грешить».

Архимандрит Павел очень высоко ценил истинную монашескую глубокую внутреннюю жизнь. «Молитвами иноков Господь содержит сей мир». Но если увидит в человеке духовного сана лицемерие — то держись! Тут уж скажет не в бровь, а в глаз: «Говно от черной курицы».

Насквозь видел то «коварство», о котором пророчески предупреждал схиархимандрит Лаврентий Черниговский: «Настанет время, храмы будут ремонтировать…»

«Берегитесь показного делания!» — остерегают старцы. — 118 монастырей открылось, а без монахов, — слушаю я запись беседы архимандрита Павла с приехавшими к нему в Верхне-Никульское валаамскими монахами.

Разговор идет серьезный — почему не те люди в священники идут?

Батюшка отвечает просто:

— Не ради Исуса, ради хлеба куса.

Служителем Церкви стало быть выгодно, почетно. Но что делать истинным монахам, взыскующим Христа? Куда им податься? Куда бежать из восстанавливающихся обителей, где «всё как в миру?»

— Батюшка, думаю, где бы дом купить в лесничестве, в глуши.

— Не бери. Сожгут, — отвечает старец. — Соловецкий Вениамин купил дом в глуши — и его убили, и келейника.

Да, податься некуда, и хорошо, что рядом есть еще родное батюшкино плечо. Батюшка и утешит, и вразумит, и песенку споет из той затопленной монастырской жизни, что покоится здесь неподалеку на дне рукотворного Рыбинского моря…

Даже не песенка, а настоящий Акафист великому монашескому угоднику Самовару:

Радуйся, крепким чаем, в тебе вскипяченным,

монашеские сердца увеселяющий!

Радуйся, на покупку того чая

монашеские карманы облегчающий!

Радуйся, самоварче-варче,

монашеский угодниче!

(припев поется дважды)

Чаю монах напьется,

в постелю заберется

и благ, будет вопить: «Аллилуйя!»

И как на крыльях, возвращается монах в свою обитель, и крест монашеский ему не в скорбь, а в радость.

Не бойся тернии креста,

не говори: темна дорога!

Поверь, что крестный путь Христа —

награда высшая у Бога.

Сгибаясь низко под крестом,

не омрачай души сомненьем,

но горячо молись о том,

чтоб крест твой был тебе спасеньем.

«Отец Павел был очень строг к ношению монахами парамана, — вспоминает его духовный сын. — Параман — это часть нательной монашеской одежды: спереди — крест деревянный с двумя отверстиями, называется параманальный крестик, от него веревочка туда и сюда — лентами такими, эти ленты сходятся за спиной и там такой плат, на котором изображены орудия казни Христа — крест, копие, лжица, чаша даже бывает. И надпись по-старославянски: «Аз язвы Господа моего на теле моем ношу». Каждый монах должен носить параман. И, бывало, кто приедет к батюшке:

— Ты монах?

— Монах.

Он так рукой потрогает спину:

— А параман здесь?

Если ему говорят в ответ: «Да нет, батюшка, он у меня там, в сумке…»

— Ну какой же ты монах, если параман не носишь!»

Да, батюшка был великий знаток монастырской жизни, часто повторял: «Я светской жизни совсем не знаю — праздники там, гулянки… Монастырску жизнь знаю всю!»

«Чадо ты мое сопливое», — с огромной отцовской лаской обращался батюшка к молодым монахам. И самой большой радостью было для него увидеть в человеке истинного инока — неважно, принял он постриг или еще нет.

Однажды приехал к старцу молодой священник из Татарии, недавно рукоположенный иерей Андрей. И когда подходил он под благословение к батюшке, тот вдруг спрашивает:

— Иерей Андрей?

И так обрадовался необыкновенно.

— Женатый?

— Нет, батюшка, неженатый.

— Неженатый? Ох, какой же ты молодец!

И еще раз: «Молодец!»

И мягко так, по-отечески, называет его запросто: Андрей, Андрюша.

— Ну, монах! Ты монах, только монах!

Несколько раз повторил: «Монах, монах, монах!»

— Как же мы тебя назовем?

Задумался и вдруг:

— О! Антоний!

И запел тропарь преподобному Антонию Римлянину. Наизусть пропел весь тропарь и говорит:

— Запомни! Третьего августа!

«Потом, когда совершился постриг, брату моему действительно дано было имя Антоний, — вспоминает двоюродная сестра иерея Андрея, присутствовавшая при этой встрече. — Причем постриг откладывался два раза по независимым от о. Андрея обстоятельствам и совершился только на третий раз, а именно 3 августа по старому стилю (16-го по новому), в день памяти преподобного Антония Римлянина. Имя присваивал архиепископ Татарский Анастасий. Имя монаха составляется из первых букв мирского имени, был еще вариант Анатолий, но дали Антоний.

Во время разговора батюшка всё время держал о. Андрея за руку — очень долго, как отец сына. И вдруг начал петь какие-то скороговорки, частушки, совершенно непонятные, что-то про птиц. Потом говорит:

— Поехали со мной в Ростов!

Как раз из Спасо-Яковлевского монастыря гости были.

И так стал его звать, но брат мой растерялся. А тетушка дала отцу Павлу денежку в руку:

— Это вам на дорогу.

Отец Павел очень восторженно отозвался, что Андрей неженатый и будет монахом и стал благодарить тетушку за сына:

— Спасибо, спасибо тебе за сына. Ты береги его.

Она расчувствовалась, расплакалась. Эта встреча словно была посвящена моему брату. Люди стояли рядом и наблюдали, но он общался только с ним». Батюшка был для всех истинно отец родной, но для монахов — особенно. Мог обласкать, а мог отругать при всех, обличить, если это надо. Соберется, бывало, духовенство за праздничной трапезой и давай, как в басне Крылова: «Кукушка хвалит петуха…»

Однажды выслушал батюшка длинную хвалебную речь в свою честь, потом и говорит «оратору»:

— Ты скажешь, как в лужу пернешь.

Все от хохота упали.

«Не тот друг, кто медом мажет, — повторял батюшка, — а тот, кто правду скажет». И еще приговаривал:

Не в шумной беседе друзья познаются,

друзья познаются в беде.

Гром грянул, и слезы польются,

тот друг, кто поможет тебе.

И следовал завету оптинского старца Амвросия: «Замечания и выговоры монаху — это щётки, стирающие греховную пыль с его души».

Хоть и грубоват был порою батюшка, но всегда по сути. И в других ценил такую же прямоту и откровенность.

Как-то раз батюшка с духовными чадами был в гостях у своего воспитанника, священника. Стол, конечно, для них накрыли — чего только нет! А время, известно, какое — продукты все дефицит, ничего не купишь, не достанешь. У простого народа на столе — картошка да капуста. Ну а уж священникам несут всё самое дорогое, вкусное — так испокон веку на Руси положено. И вот духовная дочь о. Павла села за этот богатый стол, у нее и сорвалось с языка:

— Только у попа и пожрать!

Отец Павел расхохотался. Потом, как приедет она в Верхне-Никульское, кормит ее и повторяет:

— Ешь, Нинка, только у попа и пожрать!

«По первости, когда я ездил к о. Павлу — молодой еще священник был, — вспоминает его духовный сын, — неудобно как-то, что такой старец, архимандрит, начинает на стол собирать каждый раз, как только приедешь. «Марья!» — то начнут картошку жарить, то рыбу в холодильнике смотрят. Я думаю, что уж мне, недостойному, я приезжаю за духовным окормлением, можно обойтись и так, без еды. Ладно. Приезжаю как-то к батюшке. Марья говорит:

— Ну, я пойду разогревать.

Он:

— Сиди.

Обычно сразу чай, а тут разговариваем — мне даже как-то не по себе, я уж про свои мысли забыл. Потом пошли в храм, долго-долго там были. Вернулись из храма. Марья опять:

— Я вам разогрею рыбки.

— Подожди, Марья!

И опять разговариваем. С воодушевлением еще час или два. Я уж точно проголодался, есть хочется.

И вот он полез, выдвинул ящик, достал оттуда четверговой соли, положил ее на бумагу, — а он так весело всё делал, задористо — раз! — достанет, — раз! — развернет, всё у него красиво, и скалочкой — раз, раз! — такая маленькая соль, аккуратненькая.

Взял круглый московский хлеб, порезал, в соль обмакнул и так смачно начал есть, квасом прихлебывает и на меня посматривает лукаво. У меня слюни потекли.

— Хочешь?

Налил мне квасу, хлеба дал, соли подсыпал — и я как начал есть! Господи, сроду ничего вкуснее не едывал! Паче меда устам моим этот хлеб с четверговой солью…

И вот он мне на мои мысли — и частенько так — отвечал действием».

— Поповской яичницы хочешь? — возьмет да и спросит, бывало, батюшка, какого-нибудь новичка, неискушенного в «поповской» кулинарии.

«Я думаю: «Какая поповская яичница? О чем он говорит?» — вспоминает один из гостей.

— Нет, не хочу.

— Сейчас поешь.

Ну а в хлебосольстве он великий мастер. Дал команду:

— Марья, сделай нам поповскую яичницу!

Что такое? Ясно, что жаргон — «поповская яичница». А это оказалась икра из свежевыловленной рыбы, зажаренная с маслом».

«Поповскую яичницу» довелось и мне попробовать в доме Груздевых — приготовил ее собственноручно батюшкин младший брат Александр Александрович.

— И чаю, — говорит, — тебе сделаю по-архиерейски.

— Как это — по-архиерейски?

— А вот так.

Насыпает заварки в ситечко и заливает кипятком прямо над чашкой.

— Ну, архиереи же богатые, они заварку не экономят.

Пока я ем поповскую яичницу, запивая архиерейским чаем, Александр Александрович вспоминает к слову визит архиерея в груздевский дом:

«У меня 26 января день рождения, у Нины 27-го — день Ангела, мы собрались все вместе, стол накрыли. И вот вечером открывается эта дверь, входит здоровый детина, вот с такой же, как у нас в углу, палкой.

— Здеся Груздевы живут?

Я говорю:

— Здеся.

Он сразу проходит вперед, палку эту свою ставит в угол. Я гляжу, а за ним сзади Павлуха идет, в простенькой такой вязаной рубашонке.

Архиерей Леонид — так звали детину — приехал откуда-то в Ярославль, потом его в Ригу перевели. Он и говорит:

— Братишка ваш пьяный в Рыбинске валялся, подобрали его, привезли к вам.

«Нет, — думаю про себя, — такого не бывает. Свистишь ты!»

Павлуха мне потихонечку в руку денег сует — ну что же, конечно, у нас закуска не архиерейская — беги, значит, в магазин. И вот архиерей садится за стол, простой такой, и компанию поддержал. С ним еще священника два или три, его сопровождающие…»

Всё, что каким-либо образом так или иначе связано с отцом Павлом, сразу приобретает оттенок почти сказания. Словно возвращаешься в те далекие времена, когда архиереи еще ходили пешком — как святитель Димитрий Ростовский, выходивший из Ростова чуть ли не за сутки, чтобы попасть в Ярославль к заутрене. Или сами прислуживали гостям за трапезой — как митрополит Иоанн Тобольский, всея Сибири чудотворец.

А до наших дней дошло предсказание великого Серафима о том, что онечестивятся архиереи, так что даже Воскресению Христову верить не будут…

Отец Павел еще в 30-е годы видел мощи преподобного Серафима Саровского в Антирелигиозном музее в Москве, в Донском монастыре. Ему запомнилось, что были поручи из белого глазета, на них написано: «Отче Серафиме, моли Бога о нас». «Мы — копеечные свечки, а он, как пудовая свеча, всегда горит пред Господом — как прошедшею своею жизнию на земле, так и настоящим дерзновением пред Святою Троицею», — записано в тетрадях архимандрита Павла.

Ночь. Как безмолвные зрители,

звездочки смотрят с небес.

Тихо вблизи от обители

тянется Саровский лес.

Келья там есть одинокая,

в ней Серафим обитал.

Знала пустыня широкая,

подвиг как он совершал…

В тетрадях отца Павла преподобный Серафим Саровский предстает по-мужицки, с топориком в руках, и так же крепки и благодатны, как сосновый дух, его молитвы…

Тихо тропинкой лесной пробирается,

в кожаной мантии, в лычных лаптях,

крест на груди его медный качается,

сумка с песком у него на плечах.

Вьется Саровка извилистой впадиной,

сосен столетних красуется строй,

и на ходу подпираясь рогатиной,

движется старец неспешной стопой.

Телом согбенный, душою смиренный,

в пустыньку он помолиться идет,

но и молитву творя сокровенную,

он для трудов свой топорик несет.

Белый на нем балахон, серебристые,

шапочкой ветхой прикрыв волоса,

вглубь он души устремляет лучистые,

полные ласки душевной глаза.

Всем изнемогшим в огне испытания:

«Радость моя! — он твердит. — Не скорби!

Бури душевные, грозы, страдания,

Господа ради с улыбкой терпи».

Учит искать он богатство нетленное,

чтоб не владела душой суета,

ибо всё мира сокровище бренное

нашей душе не заменит Христа.

«Где бы нам найти такого батюшку, как Серафим Саровский…»

Ехали люди в Верхне-Никульское — один, второй, десятый, восемьдесят пятый — каждый старался что-нибудь подарить батюшке: кто икону, кто книги, открытки, пластинки, кто из одежды что-нибудь, кто деньгами, кто вёз консервы, конфеты, масло, шоколад, цитрусовые — великий перечень, а ведь тогда было время страшного дефицита. Но сколько бы ни дарили батюшке — он дарил больше. Одной рукой принимал, а другой раздавал.

— Пойдем, я тебе покажу, мне рыбаки рыбу привезли, — сказал как-то отец Павел очередному гостю.

«А было уже в зиму, — вспоминает тот, — холодно, в чулане вообще лед. Мы выходим в чулан — а там где-то 35–40 сантиметров глубиной — весь пол засыпан свежей рыбой, навалом.

— Батюшка, откуда это?

— Да вот, рыбаки проплывали с Борка, пришли в гости и рыбы мне насыпали.

А у меня одна мысль — там, наверно, тонна рыбы — куда девать-то? Пока мы разговаривали, кто-то стучит в дверь — из деревенских, с Марьино, что ли. Потом другой откуда-то. А батюшка говорит, говорит что-то, раз — тому кулек рыбы, раз — тому пакет рыбы… Думаю, хоть тонну привезли, а он ее в два счета раздал. Он просто любил раздавать?

Действительно, огромное богатство проходило через руки о. Павла, но он всё раздавал — деньги, продукты, даже иконы «пристраивал» как он выражался, т. е. дарил тому, кому считал нужным — а сам хранил монашескую бедность. Точнее сказать, «бедным он не был, а просто образ жизни такой монашеский вёл». Ходил всю жизнь в сатиновой рубахе и штанах, одежду ему шила по «спецзаказу» духовная дочь.

— Купи мне ткани на штаны, — скажет ей отец Павел.

«Покупаю фланель со штапелем на шаровары — он на резинке носил, с карманами, сатин на рубашку — как правило, синий, рубаху тоже всегда шью «с карманами». Однажды монахини с Толги сшили батюшке штаны, но узкие — «хоть руки в штанины просовывай». «Нет, только ты мне шей!»

Приехал как-то в Верхне-Никульское молодой ярославский священник. Видит: бедно старец живет. Захотелось ему помочь, он в Ярославле и обратился к владыке Платону: «Так и так, бедствует старец». Владыка думает про себя: «Может, я чего не доглядел, может, старец-то голодает…» Приезжает отец Павел в епархиальное управление, владыка Платон издалека его увидел и кричит:

— Ты что, отец Павел, плохо живешь? Может, тебе деньги нужны?

А отец Павел в ответ:

— На что мне деньги — гроб, что ли, ими оклеивать?

А тот священник, который приезжал в Верхне-Никульское, как раз это слышал и смутился. Хотел помочь, а батюшка вразумил, что ты хоть бы моего благословения спросил…

Вразумлять молодых священников приходилось часто — вот вроде и знают, что старец, что мудрее их батюшка и по годам, и по сану, но всяк норовит еще и сам старца «вразумить». Однажды приехал такой, упал перед батюшкой на колени и говорит:

— Отец N тебя обманывает!

Батюшка не стал слушать, прогнал его. Получается, что старец-то дурак, сам не видит, не знает?

Такая интересная вещь: в Москве и в Петербурге архимандрита Павла больше почитали как высокодуховного старца, чем у себя на родной ярославской земле — «нет пророка в своем Отечестве». За трапезой в Новодевичьем монастыре митрополит Ювеналий всегда садил отца Павла по правую руку как самого почетного гостя и терпеливо сносил все «хулиганские» выходки верхне-никульского старца. Подойдет, бывало, отец Павел к владыке:

— Дай денег старику на обратный билет.

Митрополит Ювеналий достает деньги, отдает их батюшке. Конечно, отец Павел не просто чудачествовал, каждое его действие имело смысл.

Вот, например, сидит за трапезой у владыки Ювеналия московское духовенство. «Я смотрю, — рассказывает отец Павел, — справа от меня молодой священник корочки хлебные не ест: мякиш вынет, а корочки оставляет на столе. Он отвернулся, а я — хвать эти корочки — и к себе в тарелку. Все на меня посмотрели, а этот священник покраснел».

«А как еще вразумлять? — спрашивает батюшкин воспитанник. — Не будешь ведь всякий раз говорить. Этот священник не голодал, в лагерях не сидел, вот и обращается так с хлебом».

— А я не могу это видеть, — сказал отец Павел. — Сколько труда в эту пшеничку вложено!

Время великой славы архимандрита Павла было и временем великой скорби. Враг никогда не оставлял о. Павла в покое, но когда имя его прославилось далеко за пределами родного края, искушения и нападения на верхне-никульского старца стали особенно изощренными. Казалось бы, с такой любовью относился он ко всем людям, что должен был надеяться и на ответную любовь или хотя бы благодарность от близких, от своих прихожан, от жителей села Верхне-Никульского, которое навеки вошло в историю как место служения великого старца. Хотя сам отец Павел как раз делал всё для того, чтобы его не считали святым. Приедет, бывало, какая-нибудь восторженная почитательница, наслышанная о «святом старце», а батюшка уже всё знает наперед, что она приехала, уйдет из сторожки к заливу за водой.

Возвращается с ведрами, босой, одна штанина закатана, другая так, — гостья разочарована до глубины души: «Вот какой отец Павел, я-то думала…»

А он ей в ответ:

— Ты дура, и я дурак.

И, конечно, хотя сельчане не раз были свидетелями прозорливости своего чудаковатого священника, они, как и многие, не понимали, что это за человек. Так, расскажут друг другу на уровне деревенских сплетен — «свинья борову, а боров всему городу»:

— Слыхали, что с трактористом-то?

— А что?

Вышел отец Павел к церкви, а по дороге пьяный тракторист едет:

— Эх, я вам сейчас башенку-то сверну!

Башня угловая — в церковной ограде. Отец Павел ему отвечает:

— Не успеешь ты мне башенку свернуть, тебя самого трактор задавит.

Через три дня того тракториста трактор и задавил.

Но чем больше сиял вокруг Троицкого храма ореол благодатной славы его настоятеля, тем более с настороженной неприязнью поглядывали некоторые из окрестных жителей на его сверкающие купола. Один за другим шли доносы в епархиальное управление: собирали подписи под общественными письмами, что отец Павел разворовал все иконы из храма, что он стар и слеп и служить не может, чтобы дали нового священника.

«К моей Татьяне приходили, — вспоминает один из жителей, — просили поставить свою подпись. Там было написано, что отец Павел даже причастие мимо рта проносит».

Конечно, всё это было клеветой и злобой, разжигаемой от лукавого. Но батюшка очень скорбел душой.

— Хуже, чем в НКВД, — вырвалось у него однажды.

Конечно, даже тот следователь по фамилии Спасский, который бил его на допросах так, что один лишь зуб «живой остался», как выражался батюшка, кто он ему? — чужой человек, хоть и злой, и жестокий, но всё-таки действовал этот садист по долгу службы. А по какому долгу подписывают клеветнические письма эти «церковные люди», которых о. Павел исповедовал и причащал неоднократно, помогал молитвой, советом, добрым словом?

Ездила к батюшке одна женщина из Рыбинска, а потом оказалось, что она книги у него ворует и отвозит тому священнику, который написал донос на Павла Груздева в органы НКВД в 41-м году. Сколько всего у отца Павла разворовали, пользуясь его гостеприимством — кто знает… В храме Николая-чудотворца в Никольском скиту на Валааме изображена на стене картина — «Святитель Николай-чудотворец спасает от казни неповинных». Когда мы вошли в Никольский храм с духовной дочерью о. Павла, она, посмотрев на картину-фреску, неожиданно сказала:

— У меня такая же точь-в-точь картина святителя Николая, мне отец Павел подарил: «На, — говорит, — возьми, пока не украли».

Батюшка и сам чувствовал свою физическую немощь и собирался уходить несколько раз. Заболеет он, лежит в постели, староста придет:

— Вставай, старик, иди служить! Нашей церкви доход нужен!

Духовные чада батюшки, чтобы ему было легче служить, писали для него молитвы крупными буквами, и потом эта от руки написанная служба лежала на аналое, хотя отец Павел, конечно, многие молитвы знал на память. Но все-таки не раз стремился он «освободить место», чтобы не было нареканий. Сохранились в его архиве два указа за подписью архиепископа Ярославского и Ростовского Платона с разницею буквально в четыре месяца.

От 15 июня 1986 года, который гласит:

«Архимандрит Павел (Груздев Павел Александрович) увольняется с должности настоятеля Троицкой церкви с. Верхне-Никульское Некоузского района Ярославской области, согласно прошения почисляется за штат по состоянию здоровья. С получением настоящего Указа Вам надлежит сдать справку о регистрации Уполномоченному Совета по делам религий при Совете Министров СССР по Ярославской области».

От 19 сентября 1986 года, прямо противоположный первому:

«Ради пользы Святой Церкви Вы назначаетесь на должность настоятеля храма Святой Троицы с. Верхне-Никульского… После получения регистрации у Уполномоченного Совета по делам религий… приступить к исполнению своих обязанностей».

И такая вот круговерть «увольняется — назначается» происходила неоднократно. А куда пойдешь? Однажды даже крест слетел с Троицкого храма, когда отец Павел собрался уходить.

«Объявил нам: «Я ухожу». Проповедь сказал такую чудаковатую, — вспоминает батюшкин духовный сын. — А ночью крест с одного купола пропал. Утром отец Павел стоит в дверях сторожки:

— Юрка, я собрался уходить, а ночью крест — аух! Крест улетел! Все бросились искать. Куда он упал? И в кустах, и везде вокруг глядели… Я взял бинокль, давай смотреть на крышу церкви. Нигде нет! В самом деле, куда он исчез? Отошел к магазину, глянул в бинокль, а крест среди куполов в расщелину упал, один край торчит».

«Такая страница не очень приятная была в его жизни, — рассказывает о батюшке тутаевский священник, — когда к нему был назначен настоятелем церкви отец Вячеслав. А батюшку уволили за штат. Это был 90–91 год. Отец Вячеслав по неопытности, видимо, вёл себя как хозяин, всё по-своему. Помню, батюшка сильно переживал…»

«Здесь одна фотография есть, — показывает мне фотоснимок батюшкин духовный сын из Тверской епархии. — Новый настоятель очень ревновал народ к отцу Павлу, не пускал батюшку в храм. Вот о. Павел сидит на ступеньках храма. Потом этого священника тоже убрали отсюда».

На пороге родной Троицкой церкви сидит отец Павел в стареньком подряснике, рядом с ним белая коза. Не видно ни печали, ни обиды на лице старца — доброе у него лицо, ласковое, будто хорошо ему здесь сидеть с этой козой… «Обидел ли кто тебя — огради крестным знамением грудь: вспомни, что происходило на кресте — и всё погаснет…» — записано в тетради о. Павла.

«Пожалей обижающего тебя, ибо он одержим лютым зверем — яростию, демоном неистовым — гневом…»

Отец Павел опасался, что его могут выгнать и из церковной сторожки, которая более тридцати лет была для него родным домом. Он прожил жизнь, прошел лагеря и готов, кажется, и к такому повороту событий: быть изгнанным на старости лет куда глаза глядят.

Отец Павел направляет запрос в юридическую консультацию, откуда ему приходит ответ следующего содержания:

«Груздеву Павлу Александровичу. На Ваш вопрос о выселении — нет таких оснований:

Во 1-х, нет решения Сельского Совета, что дом при церкви специального назначения.

Нет договора о том, что Вы прописаны в этом доме на время службы в церкви с. Верхне-Никульское.

Если бы Вы жили в здании самой церкви, а то дом только в ограде.

Прослуживший в этой церкви около 30 лет и возраст 80 лет выселению не подлежит из любого помещения.

Юрист-консульт».

Уж ты ветка бедная, ты куда плывешь?

Великим постом 1992 года заболела Марья — верная помощница, возраст-то у нее тоже восьмой десяток. «А нагрузка какая — и гости, и пост идет, — вспоминает батюшкин воспитанник. — Она отговела весь Великий пост и до того себя довела, что в Великую Субботу — мы решили перед Пасхой помыться, истопили баню, сначала мы с батюшкой идем, потом они с Настей, — Марья пришла из бани, губы синие, у нее случилось плохо с сердцем. Она и на Пасху не служила, без нее пели. Марья не могла оклематься с неделю. Потом с ногой у нее что-то, ну, батюшка и решил: чего буду здесь один делать да слепой, надо уезжать. И всё это очень быстро — с Пасхи до «Достойной». 24 июня отслужил в последний раз «Достойную», и 29-го он переехал».

Глава XIX. «…И рана в сердце — от родного Отечества»

— Выжили батюшку, а кому он помешал? — сокрушается соседка Настя. — Он здесь хотел умереть…

— Утащили, сорвали человека, — сердятся мужики. — Он был наш духовный отец — крестьянин, сам себя кормил…

Батюшка всегда благословлял своих духовных чад покупать дома, строить бани, жить на земле, кормиться своим трудом.

«И это верно, это исконно по-русски, — вспоминает батюшкин воспитанник. — Отец Павел наставлял своих прихожан на любовь к земле и трудолюбие. Говорил весной: «Пора картошку садить», а осенью: «Марья, насолила ли ты капусту, а ну, принеси попробовать!» Специально говорил, чтобы все слышали.

— Ой, отец Павел спрашивает, насолила ли Марья капусту, а я-то…

Чтобы было всё свое, если есть возможность, а не покупать».

К нему приезжаешь — совершенно особенный какой-то мир.

— Кабаны за БАМом стадами ходят, — говорит батюшка. — Бьют их наши охотники.

А Марья сообщает:

— У Овчинниковых медведь два бидона молока выпил. Молоко-то колхозное. Бидоны размял все, холодильник на улице разобрал и ушел. Вот набезобразничал.

— Володька Овчинников, Коля Красивый лабаза́[6] делают, — продолжает разговор отец Павел. — Что ты! Заряжай ружьё! Картечью заряжают. Сидят полпервого ночи — вот он, медведь идет!

— Патрон упал! — говорит один.

А второй:

— Ау меня ружьё упало!

— Так нас, сука, медведь убьет!

— Пока искали, и лабаза́ упали…

— Да они, наверно, приняли! — смеются гости.

А зимой приедут паломники — дорога дальняя, озябнут. Батюшка с Марьей просвиры в сторожке пекут.

— Полезайте на печку!

«Влезли да уснули, да так хорошо… А он просвиры испек и ушел на службу.

— А! Что же мы проспали!

Так, значит, батюшка велел…

«Однажды мы приехали, службы не было, — вспоминают духовные чада. — И мы сидели с батюшкой да так наговорились обо всем, расспросили его… Я и говорю:

— Батюшка, как же так хорошо всё!

А он отвечает:

— Хорошо, когда Литургия!»

Пасхальная радость сопровождала каждое богослужение батюшки. Просто, незатейливо и дружно поет хор — но ощущение, будто присутствуют ангелы…

«Из первых впечатлений — конечно, вот эта служба. Словно постоянный праздник в храме…»

«Вспомнилось, как мы вокруг храма шли — многие отмечали, что такого крестного хода нигде не было. И я не участвовал в таких крестных ходах, как у батюшки. Необязательно пасхальный — а например, в «Достойную» или на Светлой седмице — настолько радостно было! Эта радость чувствовалась при любой службе с батюшкой — даже когда он панихиды служил — всегда какое-то торжество».

«Каждому человеку первое дело — исповедаться и причаститься, — вспоминают прихожане. — Причастишься, потом наешься, напьешься, да еще хором напоемся в сторожке стихов всяких — и весёленькие расходимся по домам».

Под тенью навеса, под деревом гладким

Сидел у колодца Христос,

Пришла Самарянка обычным порядком

Наполнила свой водонос.

Христос попросил поделиться водою,

Она же сказала в ответ:

«Ведь я Самарянка, а с нашей средою

Общения, кажется, нет».

Христос ей заметил:

«Ах, если б ты знала,

Кто воду живую дарит,

Того бы искала,

Того бы просила,

Кто ныне с тобой говорит!»

Эту песню затягивает батюшка звучным бодрым голосом, а Марья подхватывает высоко и звонко:

Тогда Самарянка домой побежала,

Забыла про свой водонос,

В селенье вбежала и всем рассказала:

«Идите, явился Христос!

Он там у колодца сидит, отдыхает,

С любовью твердила она, —

Послушайте только, как он рассуждает,

Каки дорогие слова!

Он всё мне сказал, что я сделала тайно,

Идите, Он скажет и вам!»

И шли самаряне великой толпою,

И верили Божьим словам.

Долго не смолкают песни в тесной сторожке Троицкого храма, словно раздвигаются старые стены, и душа твоя — на Святой земле, где ходит Христос — живой, не распятый… Таких песен знал отец Павел неисчислимое множество. А сколько песнопений посвящено Богородице, Заступнице Небесной!

В неизвестности смиренно

В Назарете ты цвела,

Средь молитв уединенно,

Мирно жизнь твоя текла.

Но святой своей десницей

Бог Тебя приосенил,

И Небесною Царицей

Кроткой Деве быть сулил.

Из народных песен особенно любил отец Павел петь «Среди долины ровныя» и «Сорви, Дуня, лопушок, лопушок…» И пел задорно, и старух своих еще подзадоривал. Псаломщица у него была Екатерина, стояли как-то у храма зимой, он говорит:

— Катюшка! — ей за 80 и ему за 80 — Катюшка, знаешь, как я в детстве за коровами гонялся?

Снял сапоги и бегом вокруг храма побежал.

Как говорят, отца Павла «в округе каждая собака знала». «Приходим с ним в Борковскую столовую, а очередища, — вспоминает батюшкин духовный сын. — Отец Павел берет черпак, идет на кухню. Кричит:

— Тебе первого — щи или бульон куриный? Я думал, сейчас милицию вызовут».

А у отца Павла и милиция вся «своя». В Рыбинске как-то ждал, ждал поезд, а сам с сумками, да с Марьей, да еще молодого священника с собой прихватил в гости на приход. Говорит ему:

— Толька, так, бери сумки, пойдем на рынок.

«Он передом идет, босой, в своих шароварах, волосы распущенные, рубашка навыпуск, а я иду сзади, весь в мыле, — рассказывает молодой батюшка. — Заходим на рынок, смотрю — лежит дыня, и ножик в дыню воткнутый, и грузин какой-то старый рядом стоит.

Отец Павел восклицает:

— О! Дыни! Батюшка, давай-ка!

Берет эту дыню, берет нож и отрезает ломоть такой большой:

— На, Толян, держи!

Другой ломоть:

— Марья, держи!

И сам себе тоже ломоть отхватил. Там от дыни уже ничего не осталось, такие он пластики отрезал. Грузин смотрит, не знает, что сказать. Отец Павел ему:

— Чего? Вкусная дынька у тебя. Ладно, не расстраивайся. Давай еще возьмем!

А я думаю — куда нести, он и так на меня мешков навешал.

И вот он взял две или три дыни, арбуз еще подкупили и вернулись на вокзал. На вокзале отец Павел ни минуты не сидел, всё к нему люди подходили. И вот чуть секунда свободная, он мне:

— Толька! Марья пусть остается с сумками, а мы пойдем.

И прямиком, где милиция — открывает дверь в отдел внутренних дел и кричит что есть мочи:

— Васька! — сколько есть сил.

Выходит начальник.

— Васька! Или вези, или сади!

Ну, тут милиция сразу все сумки похватала, посадили нас на поезд и рукой помахали».

Приедут в Верхне-Никульское из округи — зовут отца Павла в какую-нибудь деревню, нужно, к примеру, кого-то исповедать и причастить. А туда ехать — за один день не обернешься. Увезут о. Павла, а там оставляют ночевать. И уже свои, близкие люди. Эти знакомые передают своим знакомым, так отец Павел и обрастал «связями» — «он ведь очень простой был в этом отношении человек».

«Все ездили к нему — от развозчика хлеба до секретаря райкома».

Развозчик хлеба — Коля Левчиков, по прозвищу Хлебный — возил постоянно хлеб в магазин, а заодно и гостей о. Павла подбрасывал, да и самого батюшку частенько, куда тому надо. Как-то раз поехал отец Павел с Колей Хлебным по деревням, взял причастие.

Коля хлебом торгует, а батюшка причащает. И в каждой деревне стремятся батюшку угостить и Колю Хлебного тоже.

До чего наугощались — как вспоминал отец Павел: «Въехали куда-то, остановились — я задремал, а тут очнулся— гляжу, кругом птицы летают… Ах, как жаль, что я проспал — наверное, это уже рай! Райские птицы летают! А на самом деле мы въехали в курятник…»

Настолько отец Павел понимал людей — и простых жителей округи, и ученых-академиков из Москвы и Борка, и партийцев, и церковников — настолько сочувствовал им и любил каждого человека, что зачастую поступал нетрадиционно, следуя не букве благочестия, а духу любви. Он был очень добрым. И советы давал из доброго сердца, исходя из житейской ситуации, а не из каких-то писаных правил.

«Скажем, скрывается одна женщина, что она в церковь ходит, — вспоминает батюшкин духовный сын, священник. — Почему скрывается? Господь велел нам исповедывать религию, не прятаться. А батюшка благословлял — нет, так надо, тайно».

«Или еще он говорил: «Здесь две женщины, коммунистки, они верующие. Вот как служба начинается, они вокруг храма ходят». Но не называл кто. А как же! С работы выгонят — хлеба лишат. А батюшка к хлебу относился так, что кормиться надо…»

«Ведь действительно, когда и первых христиан подвергали пыткам, не все же выдерживали такое, — рассказывает мой собеседник. — Без помощи Божией это невозможно. Но ведь они не осуждались за то, что предавали Христа — неимоверные пытки, и они отказывались. Но это им не вменялось в вину, потому что насилие. Не осуждались, но и венцов не зарабатывали. Так и здесь. Если хлеба лишают — думаю так, что это не в осуждение, но и не в заслугу. А если они добровольно отрекаются от Христа — тогда да, осуждаются».

Еще один удивительный пример того, как относился о. Павел к чужому труду, которым человек зарабатывает на хлеб насущный. Приехал один врач из Москвы:

— Батюшка, я могу оказать Вам самую современную медицинскую помощь — у Вас здоровье намного улучшится.

И достает какие-то приборы, электропровода, «еще что-то типа расческа массажная, только большая, — вспоминает батюшкин духовный сын. — Старец после службы, и вот сидит полчаса — тот ему присоединяет приборы к запястьям, к затылку. Потом, когда гости уехали, я спросил:

— Батюшка, а что, действительно помогает?

— Да ну! — махнул он в ответ рукой.

— А что же ты сидел?

— Надо же человеку чем-то на хлеб зарабатывать!

И вот он чуть ли не 40 минут терпел все эти датчики, как тот над ним издевался…»

И такая необыкновенная любовь была у батюшки, что иногда он поступал вопреки всем правилам. Разрешал даже — лежал как-то в Борковской больнице, и сосед его, молодой парень, по ночам тайком встречался со своей девчонкой, — так батюшка его ночью в окошко выпустит, а утром опять окно открывает, чтобы тот в палату залез. Казалось бы, нарушитель, а вот такая любовь.

А уж если с кем какое несчастье, батюшка утешит и поддержит как никто другой. «В 91-м году мы с племянницей приехали 14 февраля к батюшке, — вспоминает духовная дочь из Москвы. — Батюшка тогда еще причащал. И вот подходим к причастию, и вдруг он мне говорит таким голосом, ну таким родным:

— Наташа, Божья Матерь с тобой!

На душе у меня ликование, слезы лились прямо рекой, не пойму, в чем дело. Домой приехала, рассказываю всем, и все так радуются за меня, всем тоже хочется, чтобы батюшка им такие слова сказал. А что же на самом деле произошло? 27-го февраля у меня умер брат, 60 лет ему было, народный художник СССР, Кирюхин Олег Сергеевич. Он пришел с работы и вот за восемь часов всего и умер. Родной брат. И когда состоялись похороны — я бы раньше даже представить такого не могла, а здесь мы с мамой всё восприняли спокойно. Это уже батюшка знал, что произойдет.

Так же и через год приехали мы с племянницей, остановились у Насти. После службы в храме пошли на кладбище к Енюшке и монахине Манефе. Пришли на могилку, а бежит Настя:

— Что ж ты, Наташа, ходишь, тебя там батюшка ждет!

— О! Сам батюшка ждет!

Приходим к Насте, а у нее такая большая икона висела «Всех скорбящих Радость с грошиками». И вот стол собранный, сидит батюшка, а по бокам — отец Григорий и Анатолий. И батюшка очень долго с нами сидел. Прошло две недели — у меня сестра умерла. А нас у мамы только трое было. Но, укрепленные батюшкиными молитвами, мы спокойно всё пережили».

«И знал батюшка все наши трудности и сложности, все мысли. Не могу забыть тот случай, когда дорогой к батюшке я всё думала: «Как же говорят, что католики…» — помните, тогда еще на Украине только начинались все эти проблемы. И вот только заходим в сторожку. А батюшка говорит: «О, приехали! Девки, не ходите к католикам!»

И так вот мимоходом батюшка одному ответит, другому, еще и на будущее скажет.

— Катерина, а ты никак двойню несешь?

— Ой, ты наговоришь, батюшка!

Поехала в Ярославль и точно — двойня.

Шуру Куликову всё по имени-отчеству звал. Она думает про себя:

— Чего он меня величает? Звал бы просто — Куличиха.

На другой день выходит из дома, а батюшка ей:

— Куличиха, привет!

Алтарница из соседней епархии Елизавета Алексеевна приехала на «Достойную». Подходит исповедоваться, а батюшка громко ей так на всю церковь:

— Лизавете скажут — испеки пироги! А она в ответ — не буду!

Лизавета заулыбалась, батюшка ее накрыл епитрахилью и разрешил.

«Через неделю у нас престольный праздник, — вспоминает священник, у которого служила Елизавета Алексеевна. — Воскресенье, ей надо печь просвиры. А они с псаломщицей повздорили, и Лизавета демонстративно отказалась печь просвиры. Я прихожу:

— Лизавета!

Ни в какую!

— Вспомни, что тебе отец Павел сказал: «Лизавету будут просить испечь пироги, она скажет — не буду».

Она так задумалась и ночью все-таки испекла».

Нет, невозможно представить село Верхне-Никульское без отца Павла — без его богослужений, его молитв, остроумных его словечек и розыгрышей, без старинной монастырской обстановки в его доме…

«Очень мне хотелось узнать, как он дома молится, — рассказывает священник из Пошехонского района. — Мы с матушкой вечером долго сидели, он говорит нам: «Ну ладно, вы тут помолитесь…» А сам раз — за шторку. У него кровать у печки, там занавески висели. Мы постелились на полу, на диване…

Я слышу, он сидел, сидел, потом начал петь: «Господи, воззвах к Тебе, услыши мя, услыши мя, Господи…»

Долго-долго пел, я так под его пение и уснул. Утром просыпаюсь в пять часов. Дверь открыта настежь. А на улице — осень была, иней такой, холодище! Отец Павел идет босиком, в своих шароварах, с кладбища, иконки в руках держит — к бабке Еньке на могилку ходил, утренние читал. Я на минуту выйти не мог, замерз, а он босиком утренние читал».

Очень любил батюшка слушать дома детские сказки — был у него проигрыватель, пластинок много. Телевизор не смотрел, хотя на 20-летие служения сотрудники Борковского института подарили ему телевизор — маленький, черно-белый, это был конец семидесятых…

«Он и тогда-то телевизор не включал, — вспоминает его духовный сын, — а сейчас бы увидел, плюнул в телевизор и выбросил. И сказал бы: «Мне этот ящик больше никогда не приносите». Новости — да, слушал радио день и ночь, помнишь, был приемник «Океан?»

В церковной сторожке о. Павла несколько лет хранились две таинственные вещи — схима и гроб. Схимническое облачение было аккуратно убрано в чемодан, который лежал под кроватью.

«Да, ему схиму привозили уже, — рассказывают соседи, — знаете, такой наряд для монаха, который совсем отрекся от мира, дал обет полностью посвятить себя Богу. И у о. Павла была такая схима, треугольная, с капюшоном — лет 78 ему тогда было. Толга в то время восстанавливалась, из Толги ему и привезли, кажется, эту схиму. Батюшка всё говорил:

— Вот, схиму хотят на меня одеть.

Но ему-то это не надо было.

— Хотят, — повторял он. — Но на что мне это всё? Богу я и так служу.

Конечно, отец Павел всю жизнь с людьми прожил. И уйти в монастырь, отказаться от всех этих забот о других людях, от того, что тащил всегда этот груз, помогал, кому мог…»

Батюшка так и не принял схиму. Остался до последних дней с людьми — и церковными, и мирскими — с земными житейскими людьми. Приезжает к нему духовный сын из Ярославля на мотоцикле: «Я как рокер прикатил — отец Павел сел сзади меня, говорит:

— Поедем к Овчинникову, у него там какой-то праздник.

От сторожки церковной до Овчинниковых метров 30–35. Дом деревянный, у них там две длинные лавки, стол, человек пятьдесят мужиков сидят, женщины хлопочут, то-се… И мы с отцом Павлом вгоняем мотоцикл во двор с грохотом, я глушу, шлём снимаю, входим в дом. Я позади батюшки, как его телохранитель. Входим, и он объявляет присутствующим:

— Вот приехал на мотоцикле к вам. А это из Ярославля Володька.

Местные смотрят — какой мотоцикл! какой Ярославль! — но точно, видят мотоцикл. Отец Павел любил пошутить — вот мы с Володькой из Ярославля приехали! Тут метров тридцать, а все были поражены — надо же, отец Павел на мотоцикле! Ну, наливай! Дальше не помню. Помню, что мотоцикл остался у Овчинниковых, а мы с отцом Павлом пошли обратно обнявшись, веселыми ногами, в сторожку».

Принять схиму — тут уж не до шуток. Схимническое облачение — знак высокой духовности, а батюшка избегал всего внешнего. Наоборот, всячески чудачил и хулиганствовал. Так что на мотоцикле влететь к Овчинниковым — это да, это в духе о. Павла. Он даже гроб себе заказал — веселый такой гроб получился, «как игрушечка». В этом гробу потом банки с вареньем перевозили, когда батюшка переезжал в Тутаев.

Гроб и смертное облачение батюшка приготовил для себя еще в Верхне-Никульском — позаботился, чтобы в случае необходимости не обременять близких хлопотами.

«Смертное свое облачение отец Павел заказал в 1980-м году, — вспоминает его духовная дочь. — У монахов погребальное одеяние особенное: наличник — лицо покрывать, поручи, епитрахиль… Сделала ему в первый раз наличник маленький — не угодила.

— Это, — говорит, — только нос покрыть.

Пришлось переделывать».

А гроб изготовил для батюшки один хороший мастер — там же, в Верхне-Никульском. Делал не торопясь, от души — «не полгода, что ли» — и гроб получился на заглядение, из древесины самого высокого качества, украшенный со вкусом резьбой, — богатый, уютный гроб — «лежи не хочу». И все понимали, что батюшка не просто уезжает из Верхне-Никульского — он уезжает умирать.

— Вот так и живу, так и юродствую, — говорил отец Павел духовным чадам незадолго до отъезда. — А уж теперь и конец приближается. Надёжа есть: Толя могилу выкопает, отец Евстафий крест поставит. Одеть всё есть во что…

«Пора искать гавань, — рассказывает батюшкин духовный сын. — А для нас, которые ездили к о. Павлу десятилетиями, это было удивительно, что он собирается уехать. Никто не верил. Он мне говорит:

— Володя, вот есть предложение в Толгу поехать. Есть предложение в Ростов в Спасо-Яковлевский монастырь. Есть предложение о. Николая в Тутаев, к брату Сашке.

— Батюшка, наверно, лучше в Тутаев! На левой стороне — родительский дом, все, кто жил в Мологе. Всяко тебя люди не оставят».

Тутаев всегда был для батюшки родным городом — с тех далеких лет, когда вместе с отцом Александром Ивановичем причалили они на плотах с домашним скарбом к левому берегу, вместе с другими мологжанами-переселенцами обустроились на окраинной улице Крупской. Отсюда уводили его в тюрьму, в родной дом он вернулся из лагерей, здесь похоронил на Леонтьевском кладбище отца и мать. Где же еще «искать гавань?» Настоятель Воскресенского собора о. Николай предложил о. Павлу две комнаты в церковной сторожке, и батюшка согласился.

Решение о переезде было подтверждено епархией:

«Священно-архимандрит Павел Груздев, настоятель Троицкого храма села Верхне-Никульского Некоузского района Ярославской области, увольняется за штат согласно прошения по состоянию здоровья и переводится на покой при Воскресенском соборе г. Тутаева с правом служения».

И подпись архиепископа Платона с личной печатью.

Переезд состоялся ясным солнечным днем 29 июня 1992 года. Во дворе Троицкой церкви скопилась груда машин. Помощь с транспортом оказали и Ростов, и Толга, о. Григорий с Рыбинска технику подогнал.

«Эвакуация», как выразился Толя, батюшкин послушник, осуществилась в один день.

«Стали грузить на «Урал» — что там из мебели? — вспоминают участники переезда. — Стул, еще стул, кресло, сундук, подставка из-под старого телевизора «Рекорд-6», который не включался долгие-долгие годы. Перешли в кладовки, а там — несметное количество банок варений, солений, картонных ящиков с книгами, постельными принадлежностями, одеяло, подушки, всевозможное тряпье. А как в бортовую машину погрузить соленья-варенья? И вспомнили, что есть гроб. И мы в этот гроб — а его поставили в «Урал» — упаковали банки варенья, соленья, и всё это перемежалось стружкой, соломой, упаковочным материалом».

Погрузили ящиков двадцать вина, водки, ликеров, наливки, настоек, шампанского — кто бы ни приезжал, все дарили о. Павлу. И 40-литровый алюминиевый молочный бидон с деньгами — люди давали, а складывали в бидон. Фотографии, иконы, киоты, книги… У батюшки была очень богатая библиотека, но в связи с переездом она была, по сути дела, утеряна, погибла, а частично и расхищена, потому что в один день все книги перевезти не смогли, а оставшиеся «разошлись» в неизвестном направлении. В Рыбинске потом продавали эти старинные книги втридорога, да еще с автографом о. Павла. Да и в Тутаеве — батюшка слеп, ему не до книг — сгрузили где-то всё в кладовке, и, как говорят — «крысы всю библиотеку погрызли».

Когда-то отец Павел любил красивые старинные вещи — посуду, кресты, книги. У него был замечательный художественный вкус — даже икону «Достойно есть» так украсит молодыми кленами в храме, не налюбуешься! После праздничной службы все расходятся, каждый по кленовому листику берет, как святыню. Духовный сын вырезал для батюшки из дерева кресты — о. Павел говорил: «Мне всегда хотелось, молодому-то, таких крестов».

«Крест сделал из кипариса, с обратной стороны — преподобный Варлаам Хутынский. Отец Павел в Хутынском монастыре жил в Новгороде несколько лет. Он и говорит:

— Вот, Толянко, в этом кресте и похорони меня.

А сам не вытерпел и подарил отцу Сергию из Тверской епархии. Он такой человек — захочется, вступит в голову, раз — и подарил».

Но когда переезжал отец Павел в Тутаев, навсегда покидая уютную, с любовью обустроенную церковную сторожку — единственный в его жизни «собственный» дом — то, как говорится, «снявши голову — по волосам не плачут». Сильно скорбел и переживал батюшка только о прекрасной библиотеке времен еще Мологского Афанасьевского монастыря, которую он пополнял в течение всей своей жизни.

Вместе с о. Григорием вернулся батюшка во второй раз в Верхне-Никульское, чтобы забрать оставшиеся книги, но их не пустили даже в церковную ограду. Здесь хозяйничал уже новый настоятель — недолго, правда, но память о себе оставил бесславную. «Нас с отцом Григорием из Верхне-Никульского, как говно с лопаты выкинули», — вспоминал батюшка.

«У меня шесть ранений на теле, полученные в боях, и одно — на сердце, от родного Отечества». Эти слова великого полководца Михаила Илларионовича Кутузова относятся и к архимандриту Павлу — последнему старцу. Сколько клеветы вылилось на него, сколько злобы! «Все иконы из храма разворовал…» Когда отец Павел стал служить в Верхне-Никульском, разоряли многие окрестные церкви: «Козьма Дамиан за рекой Ильдь через Мурзинский мост, — вспоминают старожилы, — в Марьино Благовещенскую… Отец Павел не зевал: все иконы то на плече, то машину наймет — свозил к нам, в Никульское».

«Из Космодемьянска икону откопал — тридцать лет была закопана — Казанская Божия Матерь, сейчас она на Толге».

«Некоторые вещи чудесным образом попадали к отцу Павлу, — рассказывает духовный сын. — Громили Шёлдомежский монастырь в Тверской епархии на реке Сить. Приходят к о. Павлу женщины, приносят сверток — «возьмите, мы боимся разворачивать». А там оказался целый сверток евхаристических сосудов дореволюционных».

Отец Павел собирал и спасал старинные иконы и богослужебные предметы в то варварское время, когда даже в музеях — казалось бы, очагах культуры — святыни уничтожали беспощадно. «Спросите у реставраторов, как в 70-х годах вывозили вторчермет машинами — из музейных хранилищ сосуды, финифть и прочее — велели разбивать молоточком вдребезги и вывозить», — рассказывает ярославское духовенство. Отцу Павлу частенько приносили из округи иконы, старинные вещи, зная, что этот священник не поскупится и купит.

«Причем так — продают икону за 50 рублей, а узнают, что отцу Павлу — продают за 100 рублей».

И вот всё то, что свозил отец Павел из других храмов, что собирал он в течение многих лет — когда начали открываться храмы и монастыри в конце восьмидесятых, батюшка отдавал туда — это было, по сути, его великое благословение.

«Когда меня на приход направили, — вспоминает молодой священник, — там 15 лет служб вообще не было, вороны летали. Пошехонский район… Я был так расстроен, приехал к о. Павлу:

— Батюшка, там невозможно служить.

Он говорит:

— Если бы я был архиереем, я бы тебя дальше направил.

Книжек мне надавал, про Адриана Пошехонского рассказал и пожертвовал икону с мощами преподобного, она у меня единственная. Мы ее сейчас ежегодно 2 декабря на празднование Адриана Пошехонского привозим в г. Пошехонье и совершаем с ней торжественную службу. Отец Павел дал мне акафист Адриану Пошехонскому, дал очень редкий акафист нашему святому Севастиану Пошехонскому. Батюшка любил петь стихиру на «Хвалите» Адриано-Пошехонской службы — это «Слезное твое рыдание» и канонарий. Он очень любил петь».

«Отец Павел был в нашем храме на открытии, — вспоминают в другой церкви. — Подарил икону святого великомученика Георгия, великомученика Димитрия Солунского, мучеников Феодора и Евдокии — они в иконостасе стоят — и большой крест деревянный. Очевидно, из закрытых храмов приносили, а вот храм открылся, он и передал для служения».

«Да, я батюшку всегда поминаю, — отзывается настоятель. — Чудный был батюшка…»

На Толге — икона Серафима Саровского в полный рост, распятие из Марьино, две иконы Казанские, плащаница; в Спасо-Яковлевском монастыре — «Голгофа с предстоящими» из Косьмодемьянского (о. Павел купил за 150 руб.), икона святителя Иоасафа Белгородского, мологская — Михаила Архангела и другие, — всё это передано архимандритом Павлом в открывающиеся монастыри.

В Леонтьевском храме г. Тутаева — икона Божией Матери «Утоли моя печали». Конечно, невозможно перечислить всё. Но ощущение такое, будто верхне-никульский старец незримо присутствует в этих храмах, в этих святых обителях, где тысячи людей молятся перед древними иконами, спасенными им от гибели…

«Где родился, там и пригодился, — говорил батюшка. — А умру, от вас не уйду».

Всю жизнь искал архимандрит Павел следы чудотворной святыни Мологского Афанасьевского монастыря — той самой Тихвинской иконы Божией Матери «от рода ярославских князей Феодора Черного», под благодатным покровом которой вырос и воспитался последний старец. И вот в 1976 году в издательстве «Наука» вышел сборник искусствоведческих статей «Средневековая Русь» под редакцией корифеев с мировым именем (Д. С. Лихачева и других), где известный специалист, ныне директор Музея изобразительных искусств им. Пушкина В. И. Антонова мимоходом, буквально в нескольких абзацах, сделала заявление о том, что икона «Богоматерь Одигитрия», хранящаяся в фондах Ярославского художественного музея, и является знаменитой чудотворной «Тихвинской Богоматерью» затопленного Мологского монастыря.

«Отец Павел пришел в музей, прочитав статью искусствоведа В. И. Антоновой в сборнике «Средневековая Русь», — вспоминает председатель комитета историкокультурного наследия Т. Л. Васильева. — Он всегда помнил о чудотворной Тихвинской иконе, и статья Антоновой пробудила в нем надежду найти эту дорогую для него святыню».

Сначала отец Павел дал письменное описание иконы Тихвинской Богоматери, указав ее приметы: задняя стенка «старинной, самой простой, грубой и неискусной отделки», топорной — в буквальном смысле — работы; небольшой сучок у внутреннего угла левого глаза Богоматери, по причине которого постоянно облупливалась краска. А когда о. Павел увидел икону, хранящуюся в фондах музея, только и сказал:

— Она, голубушка!

Упал перед ней на колени и долго молился.

Но в батюшке всегда совмещались одновременно глубокая вера в Бога — «Ты еси Бог, творяй чудеса!» — и очень здравый, реальный взгляд на житейские обстоятельства. И когда сотрудники музея стали оспаривать, что икона эта не «Тихвинская», а «Богоматерь Одигитрия» из древнего несохранившегося монастыря Рождества Богородицы, который стоял на площади Богоявления в Ярославле, и что сведения В. И. Антоновой ошибочные, — отец Павел засомневался.

«Да потому, что мы навели такие сомнения, — говорят музейные работники. — Трудно вот так вдруг признать за святыню. Но по тем признакам, что были — это «Тихвинская». Тут каждый боится брать на себя ответственность, должно быть что-то неоспоримое настолько, чтобы сомнений ни у кого не было».

Из разгромленного Мологского монастыря икону «Тихвинской Богоматери» вместе с другими монастырскими древностями увез в январе 1930 года директор Мологского музея, выпускник Петербургской Академии художеств Василий Васильевич Цицын. Все привезенные в музей памятники были поставлены на учет и занесены в инвентарные книги. Но уже в декабре 1930 года по распоряжению начальника Мологского РОО ГПУ сотрудник отдела Бажанов изъял из музея 45 древних памятников и среди них «Богоматерь Тихвинскую». С иконы были сняты части серебряного оклада, в том числе и 4 пластины серебра, закрывавшие оборот иконы. Эти документы о судьбе древнего образа сохранились в Рыбинском архиве. Акт о снятии и взвешивании серебра — последнее свидетельство о «Тихвинской Богоматери».

9 апреля 1931 г. директор Ярославского музея Иосман, узнав, что «Тихвинская» конфискована, направил секретное письмо в полномочное представительство ОГПУ по Ивановской области с просьбой отдать распоряжение в Мологу, чтобы оттуда выслали икону в Ярославский музей «в упаковке, гарантирующей сохранность».

Почему директор Ярославского музея обратился в представительство ОГПУ по Ивановской области — неизвестно, как и многое в этой истории, тем более что вскоре начались репрессии музейных сотрудников. Фамилии Иосмана больше в документах музея не встречается, срочно покинул Ярославль молодой реставратор Н. В. Перцев, также подписавший секретное письмо. Что стало с Тихвинской иконой Мологского монастыря? Сейчас ни в одном музейном собрании Ярославской области нет иконы, совпадающей по размеру и описанию с «Богоматерью Тихвинской».

Мог ли ошибиться отец Павел, признав «Тихвинскую» в иконе «Богоматерь Одигитрия?» Никто из музейных сотрудников не знает, каким образом «Одигитрия» попала в Ярославский художественный музей. Документов о ее поступлении не сохранилось (а возможно, их и не было), но со слов тогдашнего директора музея В. П. Митрофанова известно, что икона «прибыла из милиции» около середины 30-х годов.

Какова же история бытования в музее этой иконы, перед которой упал на колени отец Павел со словами «Она, голубушка!» и долго молился? Впервые икона была зафиксирована в музейной описи 1941 года, а с 1950 по 1959-й «Богоматерь Одигитрия» находилась на реставрации в Государственной центральной художественно-реставрационной мастерской, но реставрационный паспорт ее ныне отсутствует. Икона была включена в каталог Всероссийской выставки в 1974 г. в музее им. Андрея Рублева. Но в том-то и дело, что в каталоге она лишь числилась, а на экспозиции ее никто не видел. По неизвестным обстоятельствам привезенную из Ярославля икону экспонировать не захотели.

— Почему? — спрашиваю я очевидцев тех событий, сотрудников Ярославского художественного музея.

— Понимаешь, — отвечают мне, — здесь чисто субъективные мотивы. Странная она какая-то, слишком динамичная, ни в какую экспозицию не вписывается. Ну что с ней делать? Директор музея и отказалась ее экспонировать.

Потом отвергнутая «Одигитрия» долго стояла в фондохранилище художественного музея — на полу, открытая всем сквознякам, пока ее, по выражению реставраторов, «не начало рвать», т. е. стали выворачиваться, поползли вкривь и вкось древние доски, рубленные топором. Музейщики скрепили «ласточкой» заднюю стенку и перенесли икону в более благоустроенное помещение.

По словам реставраторов, икона практически не изучена: несомненно только то, что доска принадлежит двенадцатому веку, а на ней — несколько слоев записи, причем один кусочек сохранился от тринадцатого века, другой — шестнадцатого, а третий — девятнадцатого…

После того как странная «Богоматерь» была отвергнута московскими экспозиционерами, отношение к этой древнейшей иконе сложилось тоже весьма странное.

— Двенадцатый век — подумать только! — восклицают реставраторы. — Еще до прихода монголо-татар на Русь! Уникальнейший памятник — и, по сути дела, в забвении.

Иконы ведь тоже как люди: им нужна забота, нужна любовь, нужны молитвы — тогда они оживают. Архимандрит Павел понимал это как никто другой. «Сколько бы не было икон или других святынь, каждая вещь была после кого-то, имела свою историю, поэтому он хранил ее, — рассказывает батюшкин духовный сын, священник. — У меня есть икона «Умиление», она написана в Серафимо-Дивеевском монастыре, освящена на мощах Серафима Саровского. Когда в Тутаеве отец Павел был уже слепой, нацарапал на обороте: «Храни как зеницу ока».

«Только достойный гражданин земного Отечества может быть гражданином Неба», — сказано у святых отцов. Как любил батюшка свое Отечество — святую Русь, она же подножие престола Господня! Как любил затопленную Мологу! Никто так не знал историю всех ярославских святынь, не помнил в подробностях, сколько колодцев в каких деревнях, — нет этого ни в одной книге и уже никогда не будет! Рассказывал отец Павел о Киприановой пустыни — сейчас и название-то это забыто. Киприан Тропский был другом преподобного Адриана Пошехонского (середина XVI века). А почему Тропский — потому что тропа была протоптана от Киприана к Адриану. Отец Павел помнил, как с левой стороны у тропы была сделана рака, и под спудом почивали мощи Киприана Тройского. Там была единственная в советское время церковь, где можно было заказать крестные ходы.

А сколько сил положил отец Павел на восстановление Троицкого храма в Верхне-Никульском! И красил сам, и белил. «Всё строил, как мастер! — вспоминают прихожане. — На Новый год крышу железом покрыл, а в апреле купол провалился — ведь батюшка всю зиму ходил по крыше, как не провалился сам!»

«Сколько после него осталось — и железо, и стекло, и гвозди, и краски!»

Всё, что «не пристроил» отец Павел, распродал потом «новый хозяин» — тот самый, что не пустил батюшку даже в церковный двор. Разве что дрова не распроданы, а дров отец Павел запас на много лет вперед — «каждое полено дорожил», как говорят старушки.

«До сих пор его дровами топим», — сказал в октябре 1998 г. отец Георгий, тот самый «Юрка-художник», которому батюшка предсказал священство.

Мечта была у о. Павла колокол повесить на колокольне Троицкого храма. Ведь и в Мологском монастыре был древний Троицкий храм с четырехъярусной колокольней. Подростком звонил о. Павел в колокола, знал и любил колокольный звон и напевы. Ведь звон — это богослужение своего рода. Поднимаешься на колокольню, сначала молитву читаешь, псалом 50-й. А потом вникаешь в колокольное искусство… У батюшки и колокольчик в монастыре был закопан под окном. Когда разоряли Мологскую обитель, он взял и закопал колокольчик. Хоть что-то надеялся спасти. Так и затопили потом Мологский монастырь вместе с этим колокольчиком…

И вот, как в те годы, когда выселяли мологжан с обжитой земли, чтобы затопить древний край со всеми его святынями, дубовыми рощами, заливными лугами, церквями и погостами, и о. Павел со всей семьей вынужден был эвакуироваться из Мологи в Тутаев по Волге на плотах, так и сейчас, на склоне лет, не подобная ли «эвакуация» происходит с верхне-никульским старцем, которого выводят под руки из обжитого дома и увозят опять в Тутаев…

Администрация Борковского института предлагала отцу Павлу благоустроенную двухкомнатную квартиру, чтобы он жил в Борке на покое. Но батюшка не признавал благоустроенных квартир. Он родился крестьянином и монахом и дожить хотел на земле, рядом с храмом. И хотя церковная сторожка при Воскресенском соборе оказалась мало пригодна для проживания, отец Павел спокойно и терпеливо переносил все неудобства. Ни умывальника, ничего не было!

А ведь это на девятом десятке лет, слепой, много раз прооперированный старец, у него и трубочка была выведена после операции — за ним уход и чистота нужны, а здесь сплошная антисанитария. Духовные чада хлопотали ему квартиру, в администрацию Тутаева было направлено официальное письмо за подписью архиепископа Ярославского и Ростовского Михея:

№ 312

от 23 ноября 1995 года.

Главе администрации г. Тутаева

Зелинскому Ю.И.

Многоуважаемый Юрий Иванович!

В Вашем городе, в сторожке при Воскресенском соборе в исключительно не приемлемых жилищных условиях, в связи с тяжелой болезнью, проживает 86-летний заштатный клирик Ярославской Епархии, верой и правдой прослуживший Церкви Божией и Державе Российской более 30-ти лет — Архимандрит ПАВЕЛ (Груздев Павел Александрович).

В лихолетье отец Павел был незаслуженно репрессирован, но затем оправдан, реабилитирован.

Многоуважаемый Юрий Иванович, почтительнейше прошу Вас выделить отцу Павлу, для создания ему человеческих условий, ведомственную трехкомнатную квартиру. Глубоко верю, что за Ваше милосердие Всемилостивый Господь воздаст сторицею.

С многим уважением и благими пожеланиями

Михей,

Архиепископ Ярославский и Ростовский.

«В последнее время и наши власти плохо с ним обошлись, — вспоминает тутаевская духовная дочь батюшки. — Пришел как-то наш мэр в храм, я к нему подхожу, говорю о квартире. А он в ответ:

— У меня стоматолог грозится уехать, а вы для отца Павла…

— А сколько лет он сидел? За что? — спрашиваю. — Неужели однокомнатной квартиры не заслужил?

Потом мэр все-таки прислал комиссию.

— Батюшка, может, получится что-то с квартирой? — говорю о. Павлу.

А он:

— Нет, она мне не пригодится».

Комиссия, обследовавшая жилищные условия архимандрита Павла, состояла из самых влиятельных «отцов города». И надо же было такому случиться, чтобы в то самое время, когда представители комиссии заседали в церковной сторожке о. Павла при Воскресенском соборе, к батюшке постучался его духовный сын, священник, только что вернувшийся из поездки в Иерусалим:

«Я встретил в Иерусалиме очень близкого друга архимандрита Павла — отца Нафанаила. Он сейчас инспектор Одесской семинарии. Отец Нафанаил передал мне для батюшки ладану, потому что о. Павел очень любил ладан, и где бывал, всегда просил. Он говорил: «Люди спидом болеют, а я ладан люблю». (Т. е. понимай так — с ладаном никакой вражина не привяжется). И я, конечно, как только приехал в Тутаев, сразу побежал к нему: батюшке подарок сделать, рассказать, как я ездил. И вот я стучусь в дверь:

— Молитвами святых отец наших…

А в это время у него сидит мэр города, директор крупного моторного завода, все представители власти. И как отцу Павлу поступить? Если сказать: «Толька, не ходи!» — меня он может обидеть. И мне понравилось, как он моментально среагировал, кричит:

— Толька, ты ко мне не ходи, у меня тут вся мэрия — эсэсэсэрия!

Вроде как оскорбление в адрес власти получилось, но сразу понятно всё!»

Святыни из дальних мест отец Павел очень любил и делился ими со всеми. «У него большой набор святынь был дома, и он их с любовью доставал и частенько дарил, — вспоминает батюшкин духовный сын. — Со мною отец Павел поделился святынями, которые дал ему покойный митрополит Никодим: горох иорданский (у него была такая песенка про каменный горох «Близ святого Иордана»), кусочек дерева Божией Матери из Каира, с Фаворской горы камешек, с озера Тимиретского ракушка, еще чего-то там…»

В нищей сторожке ютился великий старец, но само его присутствие одухотворяло жизнь собора настолько, что тысячи людей съезжались на богослужения в Воскресенский собор и считали за милость Божию подойти под благословение к старцу.

— Вот я умру, и народу будет меньше в храме, — говорил батюшка.

«И правда, — подтверждают прихожане. — Каждое воскресенье к батюшке ездили».

«Здесь не было дня, когда бы к отцу Павлу не приезжало человек десять в среднем, — вспоминает настоятель Воскресенского собора. — И рано утром, и поздно вечером, много монашествующих, священников…»

Конечно, Марья всех не пускала. Ведь столько народа! А батюшка всё видит. Если кому-то очень надо, он Марье говорит: «Одень меня, я сам выйду».

Приедет архиерей на престольный праздник, а люди не к архиерею, а толпой к отцу Павлу:

— Батюшка, благословите.

Отец Павел однажды на такую хитрость пошел;

— Знаете что, — говорит, — когда архиерей здесь, священник не благословляет. Идите все к архиерею!

А иные издалека, им так к батюшке хочется! Две старушки ходили, ходили, потом раз — к о. Павлу:

— Ой, батюшка, мы ведь из Вологды!

— Да? Ну и как там?

— Ничего, хорошо. Батюшка, вот Вам денежек…

Он денежки взял:

— Ну, я помолюсь за вас.

Старушки и просят:

— Батюшка, так Вы уж нас благословите!

Отцу Павлу ничего не оставалось — благословил их с любовью.

— Ох, уж эти мне вологодские проходимки!

Поверье такое есть, что в Вологде народ особый, «себе на уме». Отец Павел как-то раз и частушку спел:

Перестройка, перестройка,

охватила всю страну.

Не охватила перестройка

только Вологду одну.

Престольные праздники Воскресенского собора о. Павел очень любил, всегда приезжал на них, когда еще жил в Верхне-Никульском — день памяти святых князей Бориса и Глеба, священномученика Харлампия (очень почитал его батюшка и каждый год 23 февраля был на этом празднике), десятое воскресенье…

Служить в те годы (70–80-е) священникам в других храмах, кроме своего, было запрещено, но батюшка участвовал в богослужении тем, что читал канон — дерзновенно, громко. А когда отец Павел вышел за штат и поселился при Воскресенском соборе, архиерей дал ему право богослужения, что было для батюшки большой радостью и утешением.

«Батюшка всегда чувствовал, что он не настоятель и всегда благодарил меня за то, что вот я разрешаю ему служить, — вспоминает настоятель собора. — Я много раз говорил ему: «Батюшка, я никогда не против и всегда рад, что Вы служите». Но он все равно благодарил. И в алтаре каждого священника подбодрит, каждого поддержит — в воскресенье служил он и в праздники».

В богослужениях Воскресенского собора отец Павел участвовал еще в 30-е годы: пел на клиросе, читал… И когда вернулся из лагерей, первым делом пошел в собор — «пойду, Спасителю поклонюся». Здесь увидел «Павлушу-арестанта» архиерей Исайя и рукоположил во священство. Сюда хотел направить верхне-никульского «бывалого монаха» владыка Никодим, но этому воспрепятствовали органы: «Там Спаситель чудотворный и Груздев — чудотворец, они обое-то дров наломают». И, конечно, архимандрит Павел знал всю историю собора, как «Отче наш»: все его иконы, фрески, храмовые молитвы.

«Один раз предложил нам — я бы сам не догадался, — вспоминает настоятель собора. — У нас икона Божией Матери «Благодатное небо» долгое время была без внимания, а ведь она чудотворная, одна из самых любимых икон святого праведного отца Иоанна Кронштадтского, который всегда служил перед ней молебен, когда приезжал в собор. «Благодатное небо» внизу стоит, в нашем храме. И вот переходим в летний, наверх — у нас утром после службы перенос должен был состояться — отец Павел говорит:

— Давайте отслужим молебен иконе Божией Матери «Благодатное небо», поскольку она чудотворная.

И два слова сказал — таких проницательных. Сейчас всегда, как переносим икону «Благодатное небо» в летний храм, совершаем перед ней молебен».

При архимандрите Павле возобновились крестные ходы с чудотворной иконой «Всемилостивый Спас»:

«Сколько я помню, батюшка всегда благодарил за крестные ходы, которые мы стали совершать по правому берегу и по левому. На левобережье непременно останавливались со «Спасом» у дома о. Павла. (Эта традиция сохранилась и доныне. — Авт.). В последнее время батюшку приходилось уже водить под руки, но даже если по состоянию здоровья он не мог пройти крестный ход, всегда выходил на улицу, поздравлял всех нас с праздником, желал, чтобы лучше работали».

«Батюшка, конечно, тоже искал общения с людьми, рад был выйти на скамеечке посидеть, чтобы к нему подошли после службы прихожане. К себе он звал немногих, но кого звал — того не отпускал без угощения, без теплой беседы». И, по слову апостола Павла: «Для всех он был всем», — иначе не скажешь.

«Батюшка устал, лежит на кровати, а я рядом на коленочки встала около него, прижалась к ручке, а он всё спрашивает, спрашивает, — вспоминает служащая из Леонтьевского храма. — Потом на часы смотрю: «Ох, без пятнадцати пять!» А мне в пять часов на колокольню, и храм открывать надо; я уборщицей работала. Это как же мне с правого берега на левый перелететь? Пароход через полчаса ходит. — Батюшка! — взмолилась. — Время-то без пятнадцати пять, а я у тебя! А мне храм в пять часов открывать!

Он говорит;

— Благословляю, иди.

Бегу — не бегу, а лечу, у меня крылья. Вниз по горе — ничего себе гора, я всех людей посшибаю! И пароход стоит. Ему уже на той стороне надо быть, понимаешь! Вбегаю — пароход пошел. Как на гору взбежала, как храм открыла — ничего не знаю. Всё успела, всё сделала, и священник идет службу служить. За пятнадцать минут — вот только у батюшки сидела! Вот что значит Дух Святой! Батюшка помолился, я всё и успела».

По-прежнему зорко видит о. Павел, кому требуется его помощь. «Вот один случай, — вспоминает староста Воскресенского собора. — Была родительская суббота, а я без денег. Иду в храм, посчитала — денег только на буханку белого, а мне мужу обязательно купить надо, ему черный нельзя. Я думаю: положу на канун, ведь родительская, как не помянуть! Пришла, свечки поставила. Панихиду служат. И идет послушник батюшкин Анатолий, он каждое воскресенье приезжал к нему из Ярославля, и несет мне такие булки белые, отродясь я таких не видела.

— Это отец Павел прислал Вам.

И я заплакала, что мне ни тратить деньги, ни занимать — ничего не пришлось». «Батюшка сказал мне, что у меня рак и благословил на операцию, — рассказывает одна прихожанка. — Операция была назначена — сложная, заготовили кровь для переливания. Могло случиться что угодно… Но всё прошло, как в сказке, даже врачи удивились. А батюшка сказал:

— Тебя вымолили. У тебя ракушка была.

Я ему всем обязана».

Кто как мог, так и благодарили о. Павла — подарками, молитвами, любовью. «В последний день заговенья перед постом я котлет напекла. Завернула, чтоб не остыли, и бегом к батюшке. Стучусь. Марья открывает:

— Ты чо?

— Марья, я принесла батюшке горяченьких котлеток, сегодня день заговенья…

Перед моим носом дверь хлоп — и закрылась. Я стою, думаю: «Да ладно, воля Божия будет — возьмет, нет — так сама съем».

Пойду уж, наверно, батюшке неугодны мои котлеты. А я горяченькие, в пакете, вот здесь, на груди спрятала. И вдруг дверь открывается, Марья взяла мои котлеты и дверь закрыла. Слава Богу!»

Есть у известного писателя Н.С. Лескова, который сам был сыном священника и вырос в церковной среде, удивительные строки о том, что Дух Святой «теплым голубочком за па́зушкой приоборкается». Так и всё, что связано с батюшкой — «теплым голубочком» — как-то вот именно «приоборкается». Как те «горяченькие котлеты», спрятанные на груди на заговенье. «За пазушкой…»

Но и дури «святой» тоже хватало. Лежал отец Павел в больнице. «Вхожу к нему в палату, — рассказывает духовный сын, — а его кровать стоит посередине, а под ней две бабы пролазят, как под плащаницей, считая о. Павла святым».

А одна приехала, спрашивает:

— Батюшка, можно ли туалетной бумагой подтираться?

— А почему нельзя?

— Ну как же, комфорт…

— Ну так наждачкой подтирайся!

Когда произошло «второе крещение Руси», и недавние советские граждане стали обретать забытую церковность, то, конечно, никак нельзя сразу «из грязи да в князи», из греховного, безбожного состояния — чуть ли не в святость.

А многие, начитавшись богодухновенных книг, тут же кинулись из одной крайности в другую.

И пошло — «кто в лес, кто по дрова», да еще всяк другого учит. У многих, что называется, просто «крыша поехала».

Отец Павел и высмеивал такую «богодухновенную» дурость. Он был реалист, трезво смотрел на происходящее. Мог и «отшить» какого-нибудь начитавшегося книг романтика от подвигов во славу Божию.

Как-то раз в Толге подошла к старцу не совсем скромно одетая девушка:

— Батюшка, я хочу в монастыре подвизаться.

— Не подойдешь!

Поскольку отец Павел был слеповат, девушка решила обежать вокруг, и еще раз к нему «подмаслилась», спрашивает таким елейным голоском:

— Батюшка, разрешите, я очень хочу потрудиться в монастыре!

— А ты откуда приехала? — вопрошает старец.

— Из Владивостока, — отвечает она, думая, что сейчас он ее благословит — надо же, такой путь проделала!

— Вот откуда приехала, — говорит о. Павел, — туда и поезжай!

Да и сами возрождающиеся святые обители очень мало напоминают нынче места уединенной молитвы — чтобы выжить материально, приходится вертеться, как белка в колесе. Что поделаешь, такова жизнь, таково время. Архимандрит Павел, соединивший в себе эпоху незатопленного еще Китеж-града с эпохой «второго крещения Руси», отчетливо понимал двойственность новой русской духовности. Был такой случай. Приехала к о. Павлу в Тутаев игумения одного из монастырей. У самого порога упала на колени и поползла к старцу со словами:

— Прошу Ваших святых молитв, чтобы владыка вернул «Мерседес!»

Что оказалось: заграничные спонсоры подарили монастырю «мерседес», а владыка забрал его себе для епархиальных нужд, игумении же дал взамен «Волгу». И вот матушка игумения приехала просить у старца «святых молитв».

Всё-таки отец Павел немного оторопел, но сразу же нашел, что ответить:

— Не будем травмировать Богородицу, она в отпуске!

Вот такое смешение времен, понятий, даже лексики! И архимандрит Павел чувствовал это и отвечал на том же языке!

Келейница батюшки Марья Петровна никак не могла запомнить иностранного слова «Мерседес» и окрестила иномарку по-своему: «Мельхиседек». Так по-библейски и встречала батюшкиных гостей:

— Ты на «Мельхиседеке» приехал?

Своеобразно относился батюшка и к современному печатному церковному слову. Однажды прямо сказал приехавшему к нему издателю, редактору церковной литературы:

— Я бы тебя отредактировал!

Конечно, восстановить храм из руин — дело непростое. Но ещё более сложно восстановить утерянную связь, на которой испокон веку держалось русское православие — это связь Предания, которая на Руси всегда передавалась через старцев. А сейчас в церковной ограде — как правило, большинство «неофиты», люди, недавно воцерковленные. Даже в священство приходят не дети священников, как бывало раньше, а недавние атеисты. И соответственные методы несут в духовную жизнь.

«Было какое-то громкое скандальное неприятное дело, в котором оказались замешаны три епархии, в том числе Ярославская, — вспоминает представитель администрации Ярославской области. — Священник — из бывших партийцев, пятнадцать лет работал в обкоме, потом ушел в священнослужители.

— Что делать, отец Павел? — спрашиваю батюшку. — Как же так можно?

— Не переживай, — отвечает. — На тебе лучше земельки с могилы московской Матронушки.

Оторвал полоску от газеты и заворачивает эту землю. А на полоске — газетный заголовок крупными буквами: «Коммунисты в ответе за всё» (газета еще семидесятых годов)».

«Помню, приехала к батюшке с переживаниями, что так много в церковной среде плохих священников. Он говорит:

— То ли еще будет! Делай свое дело и не обращай внимания!»

И это говорил батюшка каждому: «Делай своё дело!»

Есть даже такая пословица: «Послушание паче поста и молитвы». И архимандрит Павел всегда с большим уважением относился к послушанию человека, к его работе, кем бы тот ни был — врачом, кинооператором, кровельщиком…

— Желаю, чтобы у вас было меньше дорожно-транспортных происшествий! — скажет, бывало, старец, сидя на лавочке у своей сторожки в Тутаеве очередному приехавшему гостю, начальнику трамвайно-троллейбусного депо.

— Откуда он знает? — удивляется гость. — В самую точку попал.

Приезжал к о. Павлу еще в Верхне-Никульское кровельщик из Рыбинска — он потом, со временем, и отреставрировал рухнувший купол летнего храма.

«Сколько из фирм приходили! — говорит нынешний настоятель Троицкой церкви. — Посмотрят на купол:

— Нет, не возьмемся, как туда и залезть!

А этот — такой мужик, в одиночку всё сделал. Они с о. Павлом в одном лагере сидели, в разное, конечно, время — отец Павел по политической, а он за хулиганство. Ведь такая жизнь у парня — мать посадила его в поезд шестилетнего и отправила куда глаза глядят. Он всё по свету и мыкался. Марья, помню, говорила:

— Мне его больше всех жалко.

А он ей:

— Бабка, свари мне манной каши!

Ест, а у самого слезы текут. Он замкнутый очень, суровый. А на купол лезет — я посмотрел, всё у него основательно, продумано, не авантюрист какой-то.

Он о. Павлу говорит:

— Я за свои грехи, наверно, в аду буду.

— Нет, — отвечает батюшка, — не будешь. Ты столько храмов отремонтировал!»

А своей духовной дочери, работавшей в онкологической больнице, отец Павел прямо так и сказал; «Твои молитвы — в больных!»

— Батюшка, молюсь я мало, — призналась она как- то. — Приду домой с работы, только: «Господи, помилуй!» и всё, и завалилась.

— Наташка, твои молитвы — в больных!

«Ведь у нас очень тяжелые больные в радиологии, — рассказывает Наталья Сергеевна. — Я приносила им фотографии батюшки, показывала, и люди просили его, подавая за здравие, и такие чудеса совершались… У меня была ниточка с его облачения — однажды она упала мне на руку, когда я подходила в храме ко кресту, — и я эту ниточку давала больным, которые жаловались на боли. Ни принятые лекарства, ни процедуры боль не снижали.

— Покажи, где болит? — спрашиваю.

И вот, где болит, так она и ложилась, ниточка, и боль стихала.

Но произошел такой случай: в машине оставила сумку, поднялась к родственникам, вернулась — сумки нет. А там лежала ниточка.

Вот еду к о. Павлу и говорю про себя: «Отец Павел, ниточки нету. Хоть подари мне что-нибудь». Захожу к батюшке, встретил он меня, состоялся с ним разговор, и в конце разговора батюшка с руки снимает четки и меня этими четками благословляет».

«Твои молитвы — в больных!»

Не раз учил батюшка, что только молитва из чистого сердца доходит до Бога. Рассказывал на проповеди такую притчу:

«Родные мои, время — двадцатый век. Время всяких расколов, плутовства, чего и не надо. Да Господи, хоть утром встаешь: «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа». Одна секунда. Только и всего. Но один раз перекреститься по-настоящему! Чем сто раз махать руками. Обед пришел. Стопка на столе стоит, скорее лопать надо. Да хоть так, хоть мысленно: «Господи, благослови!» Вечер пришел. Опять устал, давление, радикулит. Да хоть кто-нибудь: «Слава Тебе, Господи!» Тело сыто — напился, наелся, спать завалился, а душа голодная. <…>

Расскажу вам. Едет архиерей по морю молиться в Соловки, в монастырь. И глядит, что-то народ показывает на островок. «Владыко, все утверждают, что на том островке три святых человека живут». Архиерей: «То не то, всё не так…» «Владыко, мы тебя не слушаем, наплевать нам на тебя, а там святые живут».

Архиерей приказал корабль остановить, спустился в шлюпочку и поплыл со своими приближенными на этот островок. Подъезжает. Стоят трое, Бог знает во что одеты — в лаптях ли, босиком ли. Кланяются. Владыка их перекрестил.

— Ну, расскажите, добрые люди, кто вы и сколько здесь пропадаете.

— А мы не знаем, владыко, сколько годов — может, двадцать, а может, тридцать. Мы были рыбаками, промышляли рыбу на этом море. Поднялась сильная буря, всё разметало. Мы трое на доске дали Богу обещание: «Господи, если очутимся на земле, с этого места не уйдем, будем жить до конца нашей жизни».

— Ну, это ладно, вы исполняете свою обязанность. А как молитесь, главное?

— Да владыко, какие мы молитвенники! Учили аз, буки, веди, да и то не научились. А знаем, что на небе Святая Троица — Бог Отец, Бог Сын, Бог Дух Святый. И мы — это Вася, это Ванька, это Илюшка — сами сочинили молитву: «Трое вас и трое нас. Помилуй нас».

— Ой-ой-ой! Надо учить вот такую молитву: «Отче наш, иже еси на небеси…»

Выучили молитву. Благословил их владыка и уехал на свой корабль. Темная ночь. Архиерею не спится, ходит по палубе, да и глядит:

— Что же?

В той стороне, где остров — зарево!

— Ой, — говорит, — наверное, тех чудаков домишко горит! Расстроился. Жалко бедных людей! А свет все ближе, ближе… Архиерей протирает глаза — разглядел, а это те трое подхватились за руки да и бегут.

— Владыко, мы забыли молитву! Давай снова учить!

Архиерей говорит:

— Милые люди! Я у престола Божия стою, все молитвы знаю, но по морю бегать не умею! Мне не пробежать. А вы только и знаете: «Трое вас и трое нас, помилуй нас», но у вас чистое сердце. Пойдите с Богом на свой святой остров и живите и молитесь так, как вы молитесь».

— Родные мои! — заканчивает батюшка. — Это сказал я про молитву, как молиться. Не про многоглаголание!

Архимандрит Павел прожил необыкновенно могучую жизнь, поэтому и смотрел в сердце человека, в его суть и учил молиться так, как молились три рыбака на заброшенном островке в Белом море, недалеко от Соловков.

Соловецкая обитель и соловецкие чудотворцы всегда были особенно близки о. Павлу. Ведь он сам много перетерпел в застенках.

«Соловецкие — это созвучно с ним, как побратимы, — говорит батюшкин духовный сын. — Что такое Соловки? Это Соловецкий лагерь особого назначения, там смертники. И архимандриты, и епископы… Их привязывали, скидывали с гор, мучали…»

«Митя, напиши мне, пожалуйста, тропари Зосиме и Савватию, — просит отец Павел из заключения в письме к священнику Дмитрию Смирнову от 7 апреля 1944 года. — Этим ты мне доставишь большое утешение».

И дальше рассказывает о тех друзьях по несчастью, своих солагерниках, которые умерли у него на руках: «Митя, я встретился здесь с Дубровишниным, и мне пришлось даже положить его в гроб и одел честь честью, справили обряд. Здесь был некто Гурий из Киева, вот мы с ним и отдали А. Анд. последний долг. Это было 10 марта 1942 года. Был здесь из Сарова иеромонах Паисий, тоже помер. Да, Митенька, приведет ли Бог нам встретиться с Вами, ну будем надеяться. Еще прошу тебя — поминайте меня на проскомидии, вынимайте за меня частицу. Помните слова Апостола: «Молитесь за други Ваша…»

И чадам своим батюшка заповедовал в критических ситуациях призывать на помощь соловецких святых.

«Приехала я к батюшке, говорю: «Так маме плохо». А у него висела икона Зосимы и Савватия. Отвечает мне:

— Когда будет плохо, прямо говори: идите сюда, помогите, преподобные Зосима и Савватий, соловецкие чудотворцы!

И много было в жизни сложностей и трудностей, и так просила, и тут же являлась помощь».

Когда в Воскресенский собор г. Тутаева приехал Святейший Патриарх Алексий II в 1993 году — это был первый визит Святейшего на ярославскую землю со времен Патриарха Тихона — то архимандрит Павел приветствовал его столь трогательной речью, что Алексий II, оставив охрану и нарушив строгий распорядок своей поездки, пошел в гости в «хибарку» ярославского старца.

«Когда приезжал Святейший Патриарх в Тутаев, мне пришлось служить во время этого торжества, — вспоминает батюшкин духовный сын. — Есть такой обычай — при встрече архиерея, а тем более Патриарха, преподносить крест. Стоят священники, и последний должен держать крест. Это почетное место предоставили отцу Павлу. Он в митре, с крестом, уже очень плохо видел. Пришлось нам, двум священникам — отец Григорий из Рыбинска и с другой стороны я — поддерживать батюшку. И вот он стоит и держит на подносе крест. И говорит мне:

— Толька, я знаешь, что сейчас Святейшему скажу?

— Что, батюшка?

— Ваше Святейшество, я, как Ленин — всё по тюрьмам да по ссылкам, всё по тюрьмам да по ссылкам…»

В приветственной речи Патриарху Алексию II архимандрит Павел вспомнил Мологу и то, как отроком получил он благословение от Патриарха Тихона на иноческий путь.

— Вы, Ваше Святейшество, впервые на ярославской земле. Я, как старейший клирик, приветствую Вас.

Рассказал, как игумения отправила его в баню мыться вместе с Патриархом Тихоном: «Иди, Павёлко, спину помоешь Святейшему». Как Патриарх Тихон надел на него подрясник, ремень и скуфейку.

— Ваше Святейшество! Вот смотрите, — показывает о. Павел на свою мантию. — Митрополит Никодим Ротов дал».

Показывает подрясник — «другой митрополит дал». Митру — тот дал, еще что-то — другой…

Всё это свидетельствует о том, что пришлось пережить батюшке в самые трудные времена.

— А Тебе крест! — говорит о. Павел Святейшему.

И подносит ему крест.

— Батюшка, дорогой, как имя, откуда? — растрогался Патриарх.

— Ваше Святейшество, — говорит отец Павел, — у меня к Вам просьба!

— Дорогой батюшка, слушаю!

— Вы после обедни ко мне с Марьей на похлебку заходите, — приглашает старец.

«И Патриарх пошел, — вспоминает настоятель Воскресенского собора. — Охрана не ожидала, и владыка не ожидал. Всё просто было и хорошо. Охрана переживала: «Скорей, скорей», — у них там времени в обрез».

Мне посчастливилось встретиться с человеком, который присутствовал при разговоре архимандрита Павла со Святейшим Патриархом Алексием II в сторожке при Воскресенском соборе. И оказалось, что ярославский старец зазвал Святейшего не просто чайку попить.

Он прямо и конкретно предупредил Главу Русской Православной Церкви о тех событиях на «самостийной Украине», которые предстоит пережить, но сказал, что в конце концов всё уладится.

«В Киеве никогда не было Патриарха, — наставлял украинскую паству архимандрит Лаврентий Черниговский в середине XX века. — Патриархи были и жили в Москве. Берегитесь самостийной украинской церкви и унии!» И всегда повторял, чтобы ни в коем случае не входили ни в какой раскол.

На прощанье Патриарх Алексий II подарил батюшке свою фотографию с дарственной надписью, а отец Павел выпросил у Святейшего платок.

— Как, батюшка, ты у него платок выпросил? — удивлялись духовные чада.

— А так! — весело отвечал батюшка. — «А что ты мне в подарок привез?» Он говорит: «У меня ничего нет, вот только один платок». «Ну, давай платок!»

Конечно, не ради озорства выпросил батюшка платок у Святейшего Патриарха. Но кто поймет поступки старца, юродствующего во Христе! В народе есть примета: дарить платок — к разлуке. И, конечно, архимандрит Павел знал, что эта встреча с Патриархом в сторожке Воскресенского собора — первая и последняя…

Глава XX. «Нам венцы готовятся»

«Я очень люблю поминать умерших, а, может быть, и меня кто помянет», — записано в батюшкином синодике.

Это длинный список имен, составленный на шестидесяти страницах — словно свод прожитой жизни.

Первый, кого молитвенно поминает батюшка — Святейший Патриарх Тихон, отечески благословивший отрока Павла Груздева на монашеский путь. Молится батюшка и о упокоении родителей Патриарха Тихона — иерея Иоанна и Анны. В молитвенных поминаниях архимандрита Павла всегда присутствует дух семейственности, создающий какую-то особенную, почти домашнюю близость. «Се, Мати, сын Твой!»

За Патриархом Тихоном следом идет Святейший Патриарх Никон (1681 г. † 17 августа). Память о нем — так же с детских лет, со времен Мологи. «И когда везли Патриарха Никона в ссылку на Белоозеро, игумен Корнилий с братией Мологского монастыря вышли отдать честь опальному Патриарху, за что были избиты стрельцами…» Отец Павел не очень стремился вникать в какие-то исторические ситуации, но ценил прежде всего красоту человеческого духа, величие поступка. Оттого и запало монастырское сказание о ссыльном Патриархе и избитых иноках в душу послушника Павёлки, так что до конца дней своих поминает он Патриарха Никона, так же как и игумена Корнилия с братией.

С таким же молитвенным усердием относится и к памяти староверов: «Помяни, Господи, раба Твоего протопопа Аввакума († 1 апреля 1681 г.) и рабов Божиих Анастасию (жена его), Марию (мать его), Лазаря, Епифания, Никифора, Никиту, и их святыми молитвами меня, многогрешного, помилуй. Вечная им память, вечный покой».

И это поминание воздается отцом Павлом за величие духа Аввакума, гонимого протопопа, и его семьи. Репрессии за веру были во все времена, и отец Павел, неоднократно репрессированный сам, прежде всего поминает таких мучеников за веру. Среди них — митрополиты Владимир Богоявленский, Вениамин Гдовский, Агафангел Преображенский, Серафим Чичагов, Иосиф Петровых, Петр Крутицкий… Конечно, и те, чьи имена связаны с Павлом Груздевым одним «архивно-следственным делом»: архиепископ Варлаам Ряшенцев, епископ Вениамин Воскресенский…

Словно вся история и география русского монашества отражена в батюшкином синодике и крепко переплетена с его собственной жизнью: это и затопленные Мо- лога и Юга, Толга, Новгород, Саров, Валаам, Оптина, Соловки, Афон, Глинская пустынь, Северный Казахстан и Сибирь — даже до Иркутского Вознесенского монастыря простирается батюшкина молитва. Часто отец Павел не ограничивается только упоминанием имени и рисует в нескольких словах сам образ человека — труженика, молитвенника, страдальца, отшельника, юродивого во Христе…

«О упокоении Схимонаха Никодима.

Соловецкий. Жил в пустыни в четырех верстах от монастыря между горами в глубокой лесной лощине. Близ келии был выкопан колодец. Питался сухим хлебом, смягченным водой. Вареную пищу употреблял только в праздники, масла на его трапезе никогда не было. о. Никодим прочитывал все Евангелие каждодневно. Прожил в пустыне 17 лет, помер 3-го ноября 1854 года. Помяни его, Господи. <…>

Блаженного Косьмы. Жил в городе Бирске, часто употреблял слово «Ох, робята, робята». Помер 12 ноября 1882 года.

Блаженной Павлы. Ходила зиму и лето босая и в одной рубашке, ночевала на кучах навоза, зимой находила ночлег в ометах сена или кладях хлеба. Старец Косьма Бирский, когда его спрашивали о чем, об ея прозорливости отзывался так: «Что меня спрашивать? Чего я знаю, на печке лежа? Вон спрашивайте лохматую девку Пашку, она всё знает. Я ничего не знаю». А она его звала Кузька — дурак. Виду Паша была страшного, высокая, черная лицом от жары и ветра, волосы стриженые торчали вверх; рубашка грязная, одни лохмотья, грязные босые ноги, сколько ей ни давали одежды, но она всегда оказывалась раздетой. Померла 21 ноября 1891 года, похоронена в монастыре гор. Бирска, на камне могилы надпись, что здесь погребена юродивая раба Божия Паша Казанцева. <…>

Послушника Николая. Николаша — ангел Божий, человек небесный, поступил в Оптину 16 лет, прожил с небольшим год, помер от чахотки. <… >

Послушника Игнатия Новгородского Антониева монастыря. Я его хорошо знал. <…>

Помяни, Господи, рабу Твою Матрону и родителей ея Павла и Наталью. Матрона, по прозванию Босоножка, жила в г. Петропавловске. Царство им небесное. <…>»

В синодике архимандрита Павла упоминаются многие и многие, мало кому известные, подвижники благочестия.

«Господи! Сколько померло, и все праведники, один я грешник. Помилуй мя, Господи» — восклицает батюшка между строк. Здесь и вся груздевская родня, и земляки, сестры и матушки Мологской Афанасьевской обители, и односельчане, и просто знакомые…

«Помяни, Господи, рабу Твою Антонину. Антонина Петровна была высоко-христианской жизни и усердная почитательница о. Иоанна Кронштадтского. Умерла 3–16 апреля 1966 года в г. Рыбинске в субботу на Пасхальной неделе».

Кого только ни поминает архимандрит Павел! Даже загадочное лицо русской истории старца Феодора Кузьмича, о котором ходят легенды, что это никто иной, как император Александр I. «Помер 20 января 1864 года в 8 ¾ часов вечера, — с удивительной точностью указывает отец Павел. — Похоронен в Алексеевском монастыре г. Томска. Его молитвами помилуй нас, Господи».

«О упокоении…

Р.Б. Андрея и Марии, родители святителя Иоасафа; Димитрия и Даниила, дедушки святителя Иоасафа.

Старца Иерофея. Похоронен у Троицы на кладбище г. Тутаева <…>

Помяни, Господи, Югского старца Адриана.

Схимонаха Вассиана.

Раба Божия Иоанна Евфимовича, помер 15 окт. 1906 г. 104 годов от рождения близ Вышнего Волочка <…>

Схимонахину Пелагию, Елену, Параскеву, Иосифа у Пятницы на Бору.

Монахину Евстолию.

Монахину Сарру, она затушила подожженные французами фитиля в 1812 г. и предотвратила этим взрыв Новодевичьего монастыря. Померла 18 марта 1840 года.

Помяни, Господи, старца Варнаву. Подвизался в Брянских лесах, помер от побоев, нанесенных разбойниками».

«Вот ради этих покойничков вроде бы надо и пожить, кто их помянет? — пишет о. Павел. — В городах батюшки перегружены, а в селах батюшек всё меньше и меньше, вот, пожалуй, и пожить да попоминать ищо надо».

«Последняя староста церкви села Правдино Мария Петровна Гаганова; умерла 2-го мая н/с 1978 года. Царство ей небесное».

Читая этот бесконечный список имен, уходящий, словно журавлиный клин, в небеса, вдруг на чистой странице видишь четкие, написанные по старой орфографии, батюшкины строки:

«По смерти моей Бога ради прошу вписать и мое имя в сей синодик. Священник Павел Груздев.

Нам венцы готовятся. I. П».

«I. П.» — сокращенно «іерей» или же «іеромонах» Павел, потому что «игумен» пишется с начальной «И», а значит, эта запись отца Павла сделана не позднее 1966 года, когда он был возведен в сан игумена. И до того неоспоримо это блеснувшее, как молния, прозрение — «Нам венцы готовятся» — среди поминальных строк батюшкиного синодика, что и ты, озаренный на мгновенье, словно прошиблен этой молнией до глубины сердца…

«Нам венцы готовятся…» Как пронзительно и страшно!

«Закопайте меня поглубже и подольше не выкапывайте», — сказал батюшка перед смертью толгским монахиням. Он знал и видел на много лет вперед, и судя по всему, не очень-то хотел своего официального прославления. Таким он был при жизни — и схиму не принял — таким ушел и в мир иной. Лишь одного хотел он: «Будете меня вспоминать». Просил сердечной, молитвенной памяти… «Всех поминай, и тебя Господь помянет».

«Он сам был очень внимательный в этом отношении, я — говорит батюшкин духовный сын, священник, — и нам заповедовал: если где бываете на могилках подвижников, монахов, чтобы всегда совершали панихиды.

«Молитва его была великая, — продолжает мой собеседник. — Он благословил меня поехать на Валаам, и я чувствовал, будто кто меня на руках носил. Везде меня монахи с любовью принимали. Я там служил и побывал, как в раю. Батюшка всё заранее описал; и аллею одинокого монаха, и игуменское кладбище, и Никольский скит — все эти святыни, и в особенной степени в детском садике старое монашеское кладбище, которое было тогда неухоженным и заброшенным. И там я испытал такую вещь, какую ни до, ни после не испытывал. Я вдруг почувствовал вечность. Такую бездну вечности — как бы всё открылось — как нам предстоять там придется… И почувствовал это совершенно свободно, без натуги, без помышления, по молитвам батюшки…»

В последний День Ангела архимандрита Павла 19 ноября 1995 года в Воскресенский собор г. Тутаева приехали и валаамские монахи поздравить батюшку.

— Спасибо, родные мои! — отвечал отец Павел на их приветственную речь. — Я рад, что мое имя возносится в молитвах на Валааме!

Народу в этот день собралось в Воскресенском соборе — не протолкнуться.

«Мы от нашей церкви купили батюшке коробку конфет и иконку, — вспоминает одна из поздравляющих. — А как пролезть? Около батюшки уже стояли всё высокое духовенство, матушка игумения с такой просфорой, как каравай. Не пролезешь без помощи Божией! Прошу стоящего рядом священника:

— Благословите меня батюшку поздравить!

Тот плечо продвинул, я и протиснулась. Говорю:

— Батюшка, поздравляю Вас с Днем Ангела! Ангелу Вашему злат венец, а Вам — доброго-доброго здоровья!

Он в ответ:

— А ты, баба, кто будешь?

— Батюшка, я уборщица из Леонтьевского храма Нинка.

— А, полудурок, Нинка-то?

И начал мне говорить что-то про матушек, я хорошо не помню. Он говорит мне, а я реву… Так сердце захлынуло! Ох, батюшка милый…»

«Я — последний…» Что значат эти слова? Ведь старцы ещё есть и, Бог даст, будут на Святой Руси. Но: «Пойми время…» Духовным чадам перед смертью сказал: — Берёте благословение у священника, оно должно быть таким — «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь».

«Я из очень православной семьи, для меня священник — значит священник, всё, никаких больше обсуждений, — рассказывает духовная дочь о. Павла об этой заповеди старца. — А теперь — нет. Гляжу — какое благословение. Вы поняли?»

— Ну, почему, почему последний? — напрямую спросила я однажды у батюшкиного воспитанника — священника.

— Я думаю, прежде всего потому, что дар старчества отец Павел не смог никому передать, — ответил этот молодой батюшка, духовный сын последнего старца. — Я много об этом размышлял.

Вот оптинские старцы. Умер старец Леонид — дух старчества почил на отце Макарии. Когда умер старец Макарий — все думали, на кого перейдет этот дар? Было очень много достойных преемников — келейники, близкие к старцу люди… И вот даже неожиданно где-то для всех дух старчества почил на отце Амвросии. А на него даже и не думали — такой немощный вроде сосуд. Но в нем неожиданно открылся этот дар старчества. А дар такой, что его ничем, никаким напряжением воли, никаким подобием, что «я похож на старца» — не заменишь. Потому что тысячи людей не могли обмануться, на второй бы день не пришли.

И вот — я не могу сказать, как это открылось мне — дух старчества архимандрита Павла искал, на ком ему опочить. И не нашел.

И тогда отец Павел стал раздавать свои духовные дары. Вы обратили внимание — откуда у его духовных детей дарования отца Павла? Ведь их раньше не было, не замечалось! У одного вдруг появился великолепный голос, и он поет, как отец Павел. Другой стал замечательным рассказчиком — и словечки, и шуточки, и даже интонация — точь-в-точь, как у батюшки. Третий получил в наследство дар батюшкиной доброты, доброго сердца. Передал архимандрит Павел и особенный дар своей молитвы…

Духовная близость отца Павла с оптинскими и валаамскими старцами выражалась в тех заповедях, которые повторял он сам своим духовным чадам. Вот, например, любил приговаривать, как оптинцы: «Никого не обижаю, никого не осуждаю, и всем мое почтение».

Спросят его, бывало:

— Батюшка, как спастись?

— Никого не обижай, никого не осуждай, и всем твое почтение!

А как он принимал человека! Даже не словами, а просто жестами. «Я сам видал, — вспоминает батюшкин духовный сын. — Вот, скажем, собираемся мы в алтаре Воскресенского собора перед Богослужением. Батюшка сидит. И тут входит брат настоятеля в алтарь. Батюшка поворачивается к нему: «О!» — лик его вдруг просветлел. И вошедший преображается, словно осветило и его, он засиял. И такое впечатление — кажется, его единственного батюшка и ждал, этого человека. Даже некоторая шевельнется зависть, а на самом деле он и тебя также принимает, и другого. И жестами, и лицом:

— О! Отец Николай!.

Это о. Николай вошел, и у него сразу улыбка, весь просветлеет, летит к батюшке, тот его обнимет, прижмет к груди:

— Ну, как там?

Отец Николай про себя думает: «Он меня ждал!» И так расспросит, в каждое дело вникнет, утешит, поговорит. Будто только этого человека он и ждал, и он ему самый родной».

Эту искренность, эту открытость и любовь, действительно, не заменишь никаким подобием, никаким книжным благочестием. Наверное, дар старчества — это прежде всего дар любви.

«Иду в Москве к батюшке, он у о. Аркадия Шатова останавливался, — вспоминает духовная дочь. — Иду и думаю: «Батюшка, как бы мне хотелось к твоему плечу прижаться, так плохо мне».

Прихожу, он дверь открывает, и вот так мою голову к своему плечу прижимает. Он уже знал, кто к нему идет и с какими мыслями. Потом я его провожаю на поезд, а он меня стал о дочке расспрашивать. Я постеснялась ему рассказать, что у нее по-женски болезнь, ей при родах занесли инфекцию. А потом у неё начался сильный воспалительный процесс. Приехала я к батюшке в Тутаев:

— Помолись за дочку!

Она уже совсем не вставала, а на восьмой день стала поправляться. Он ей и сына предсказал:

— Будет у вас Андрюшка».

Почему говорил батюшка: «Всех люблю — и верующих, и неверующих?» Но ведь и Христос принимал даже неверных… Как может спастись неверующий человек? Наверное, любовью. Той любовью, о которой апостол Павел сказал, что она выше, чем вера и надежда: «А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше».

«Идем с батюшкой по тропинке к Шестихино. Я ему уступила, чтобы батюшка шел — снег весенний, слякоть. Сама около тропиночки хлюпаю, а валенки-то и не мокрые. Это так батюшка молится».

И обладая такими чудодейственными дарами, ни разу не поставил себя верхне-никульский старец выше других людей, наоборот, был наравне со всеми: «Из Москвы приехали мы с батюшкой на станцию Шестихино, — вспоминает духовная дочь. — И батюшка стал шутить с рыбаками — так по-простому, по-деревенски. Я отошла в сторону, смутилась. А он мне потом говорит: «Ну что ты, это я в церкви батюшка, а так простой человек».

Иногда трудно было понять слова и поступки старца. Приехала в Тутаев послушница из Спасо-Преображенского монастыря на Валааме. «Еду, а сама думаю: наверно, обличать будет. Он мою руку взял, и палец большой вот так крутит. Все вопросы спросила, потом грехи свои говорю. Он в ответ:

— Это пройдет.

— А у меня еще…

— И это пройдет.

— А у меня ещё…

— А это вообще пустяк.

В конце нашего разговора подхожу под благословение. Он раз — ребром ладони мои руки разъединяет. Трижды разъединял. На прощание благословил как надо. Марья в коридоре мне сказала:

— Ты хоть валаамская, а дура!

Для меня это было как высшая похвала».

Послушнице этой, приехавшей с Валаама, отец Павел предсказал, что она будет монахиней. И встретились мы с ней на Валааме в июне 1999 года, на праздник Всех Святых, — она уже приняла постриг в мантию.

Здесь же, на святом Валаамском архипелаге я впервые услышала о таком явлении в нашей Церкви, как младостарчество. Гостиничный послушник Александр рассказал мне о послании Патриарха Алексия II, где Святейший предостерегал духовенство от этого соблазна. Что такое младостарчество? «Начитаются книжек и давай учить!»

«Патриарх в послании велел священникам на исповеди грехи не выпытывать. И в старчество не играть! — объясняет духовный сын о. Павла. — Ведь это даже не фарисейство: фарисей одно скажет, а другое сделает. А тут вроде и говорят, и делают как надо, а гордыня! Как сказал один профессор богословия: «Морально-нравственным может быть и сатана». Вера правильная, а жизни нет!»

«Не проси у Бога никаких даров, — строго предупреждал архимандрит Павел, — кроме одного: «Господи! Даруй мне зрети моя прегрешения!»

«Житейский опыт нужен, — говорит батюшкин духовный сын, сельский священник. — Помню, как батюшка рассказывал, сколько раз ему приходилось телей у коров принимать. Не может разродиться корова — отца Павла просят, чтобы помог, и он помогал, как ветеринар. Он и агроном прекрасный был. Сейчас мне самому невольно приходится всё это делать — и телята, и коровы…»

Могучую жизнь прожил последний старец с Богом и народом, и умирал как богатырь. «Нам венцы готовятся». В последние дни приехала к нему духовная дочь из Ярославля, плачет…

— Не скули! — запретил он ей. — Я там буду вас всех еще лучше видеть, чем здесь.

— Бабы, девки, старухи! — наказывал батюшка. — Помяните меня не рёвом, а добрым словом!

«Я был с ним в последние часы его жизни, — вспоминает батюшкин духовный сын. — Меня поразило, как он умирал! Он лежал в больнице — мы его соборовали с отцом Сергием из Тутаева — батюшка уже только слышал нас, но ничего не отвечал. Он умер ночью — и я видел, как напрягалось вот так его лицо, как душа хотела выйти из тела, но тело у него было все-таки довольно крепкое. Он лежал седой — и такое возвышенное, такое одухотворенное лицо — настоящий богатырь духа! Это отец Павел прошел свой жизненный путь. Лежал без сознания — и напрягался — и потом опять лицо спокойное. Чисто Илья Муромец — величия печать на нем была… Я смотрел на него и думал: «Вот как умирают великие подвижники».

Крестьянин, монах, лагерник — могучий дух и крепкое мускулистое тело — таким был отец Павел. И столько было в нем жизни, что невозможно представить, чтобы эта жизнь оборвалась. Даже в последние дни в тутаевской больнице — приехали борковские и теперь вспоминают: «Длинный коридор, Юра вышел, говорит:

— Вас отец Павел зовет.

Входим в палату, он лежал на кровати, а схватил и обнял нас с такой силой, как молодой. У него мускулы ведь прямо как железо».

Еще об одном больничном посещении невозможно не вспомнить. Тогда только входил в моду бальзам «Биттнер», надо было принимать его по каплям для хорошего самочувствия. И вот кто-то купил этот бальзам и принес отцу Павлу в больницу. Отец Николай в это время был в палате, родня груздевская, еще кто-то… Отец Павел достает стопки, берет бальзам:

— Разливай!

И ничего, выпили в один присест!

«Ох, батюшка милый…»

Известие о кончине архимандрита Павла моментально облетело всех, добралось и до Валаама, столь любимого батюшкой…

«Я была комендантом летней гостиницы, — вспоминает монахиня с Валаама. — Чистили на кухне в монастырской трапезной картошку. И входит иеромонах Борис, говорит:

— Отец Павел умер.

Мы все сразу пошли в храм. Отслужили заупокойную. Отец Борис сильно скорбел, стал говорить речь о батюшке, не выдержал и заплакал, ушел. На похороны вылететь не смог — у нас вертолет три раза в неделю: понедельник, среда, пятница. А отец Павел умер в субботу 13 января. Хоронили в понедельник. Никак отец Борис не успевал».

«Когда известие пришло, что скончался наш батюшка, было очень тяжело, — вспоминает духовная дочь из Москвы. — Муж думал, что я не в силах буду собраться. А потом ничего, собрались, приехали вот сюда. Стою у гроба батюшки и думаю: «Как же теперь ответ от тебя получать, батюшка? Как будем узнавать твои ответы, когда особенно тяжело и трудно?» И мыслям моим в ответ идет: «Заказывайте панихиды». И вот бывает какая трудность, закажешь панихиду и всё разрешается. А если уж на могилку не получается приехать, подойдешь к фотографии и просишь: «Батюшка, помоги!»

А гроб-то батюшкин, который он заказывал еще в Верхне-Никульском — резной, великолепный гроб — исчез перед похоронами. И здесь не обошлось без искушений! Хватились, а гроба-то и нет! Пришлось заказывать новый. Вышел гроб на скорую руку — самый простой.

«Потом узнали через людей, что гроб батюшкин продали, — вспоминают в Тутаеве. — Умерла скоропостижно заведующая магазином. Так говорят, на гроб приходили смотреть! Наш главбух целую неделю не могла успокоиться, все повторяла — ой, какой гроб был, какой гроб!»

А батюшку похоронили, как и жил — в монашеской простоте. Видно, Господь так решил: пусть завмагом лежит в роскошном гробу, а ты, старец, куда тебе?

«Отец Павел и не знал, — говорит батюшкин брат. — А к нему и в таком гробе ходят, тропа не заросшая. Мне вот мать велела: иди сходи, там калитка не открывается, снегу намело, подолби! Я взял топор и пошел. Подхожу к могильной оградке, а там уже всё сделано: кто-то лед отдолбил так, что мне бы не отдолбить».

Идут и идут люди на могилку к батюшке — знакомые и незнакомые, близкие и дальние…

«Молодая пара летом приехала — машина шикарная у нашего дома останавливается, — вспоминает Александр Александрович. — Видать, им сказали, что Груздевы проводят. Я и проводил до батюшкиной могилы. Они дают мне 50 тысяч (по тем деньгам).

— Нет, — говорю, — я не возьму.

— Возьмите, это отцу Павлу. Он нам большое дело сделал. У нас в семье была такая неурядица, а он нам всё наладил…

В другой раз рано утром мужчина стучится — такой интеллигентный, в очках, седой. Стал спрашивать про отца Павла. Потом пошел на кладбище и деньги мне дает: «Это на украшение могилки». Он не склонен был о себе рассказывать, сказал только, что приехал из Подмосковья…»

Священников, монахов много приезжает к батюшке, служат панихиды.

«Сейчас, когда архимандрит Павел скончался, я много слышу о том, что не зарастает народная тропа к его могилке, — говорит митрополит Крутицкий и Коломенский Ювеналий. — Очень многие почитают его. Когда я бываю на Толге, игумения монастыря рассказывает, что монахини часто посещают его могилу и молятся там. И многие утверждают, что по молитвам на могиле отца Павла Господь им помогает».

А в народе считают батюшку святым. Молятся ему, освящают приношения на его могиле.

— Батюшка, благослови хлеб коровам! — просит Нина из Леонтьевского храма.

Хлеб на могилке освятила и бежит коров доить.

— Ешь, Майка, ешь, это батюшкино благословение!

И через год, через два, через пять лет — столько времени прошло с его кончины — сбываются предсказания архимандрита Павла. Той же Нине из Леонтьевского храма однажды сказал батюшка, что оставит она дом, хозяйство, огород, скотину, оставит мужа и внуков и уйдет в далекий монастырь, будет скрываться. Так и вышло. А келейница батюшкина Марья Петровна, ныне монахиня Павла, иной раз так даже поворчит немного на предсказания старца:

— Только теперь понимаю его слова! Нет, чтобы сразу понятно сказать, по простому!

Да, загадочен и образен язык старчества — многое понимаешь лишь годы спустя. «Приехали мы к отцу Павлу с женой моего племянника — она тогда работала техником-инженером в институте, — рассказывает батюшкина духовная дочь из Москвы. — Приехали, а он ей говорит:

— Ты кто будешь?

Она отвечает:

— Татьяна.

А у нее такая стрижка была — с челкой, как у вас. Отец Павел и говорит:

— С хохолком, с хохолком, два туда, три сюда!

Она ничего не понимает, спрашивает меня:

— Это что такое?

Я и сама не знаю. А теперь она — главный бухгалтер пенсионного фонда. Вот, «два туда, три сюда» — считает всё…»

«Был у нас крестный ход на «Достойную», и отец Павел, проходя мимо меня, вдруг поворачивается и весело говорит:

— Наташка! Почаевская!

И дальше пошел. Сколько ни думала — ну куда приложить это: «Почаевская!»?

— Вот она — Наташка Почаевская! — показывает мне моя собеседница Наталья Сергеевна свою внучку, родившуюся в апреле 2001 года. В это время в Москву привезли чудотворную икону Почаевской Божией Матери, и дочь Натальи Сергеевны, будучи на сносях, пошла в монастырь поклониться Почаевской иконе.

И на другой день родила девочку, которую назвали в честь бабушки Натальей.

— Наташка! Почаевская!

А прошло более пяти лет с кончины архимандрита Павла!

Многие удивительные случаи происходят на могиле батюшки. Я не буду пересказывать то, что слышала от других, а расскажу только два происшествия, свидетелем которых была я сама.

В Радоницу 2000 года мы были на могиле батюшки вместе с его духовной дочерью из Петербурга и несколькими тутаевскими матушками, одна из которых — многодетная мать семейства. И вдруг эта многодетная мать дает деньги приехавшей из Петербурга женщине:

— Это вам на дорожку!

Та напрочь отказывается:

— Ты что, у тебя столько детей!

Но матушка настаивает, и деньги приходится взять. А потом оказалось, что у духовной дочери о. Павла вынули на вокзале кошелек, и она смогла купить билет на обратный путь только потому, что у нее сохранились в кармане деньги, которые дала ей тутаевская матушка. Иначе она просто не смогла бы уехать!

В другой раз я была на могиле батюшки одна и молилась о своих близких. И вдруг приходит женщина, садится на скамеечку, мы разговорились. И совершенно неожиданно она рассказывает мне о той же самой ситуации, что и у моих близких— как она просила батюшку помолиться за своего сына — и то, что батюшка сказал ей в ответ…

— Как Вас зовут? — спрашиваю я женщину.

— Тамара, — отвечает она.

— А Вашего сына?

— Владимир.

А я молилась о Тамаре и о Владимире, о своей маме и о своем брате!

«Не скули! — вспоминаются батюшкины слова. — Я вас там всех еще лучше буду видеть, чем здесь…»

Приходит батюшка и во сне. «Нинка! А я живой!» — однажды приснился он своей духовной дочери — той самой, что шила ему сатиновые штаны и рубашки из мягкой фланели.

«Я увидел его вместе с покойным митрополитом Иоанном Петербургским и моим хорошим знакомым протоиереем Иоанном Державиным из Куйбышевской епархии, который тоже умер, — рассказывает батюшкин воспитанник. — Я ощущаю, что это тот мир, там много народу… И отец Павел — маленький, как всегда он был в жизни — но перед ним все расступаются, все приветствуют его с таким почтением, словно он царь, все радуются ему, а он идет, как обычно — кому-то там что-то скажет, кому-то рукой махнет. И подошел ко мне и дал что-то, я посмотрел: Евангелие и крест».

Я никогда не видела отца Павла при жизни и, конечно, не могла и подумать, что приехав из Иркутска в Ярославль, буду писать книгу об удивительном старце. Первые страницы этой книги написаны ноябрьским вечером в Димитриевскую родительскую субботу 1997 года.

А в ночь на понедельник 3-го ноября мне снится Троицкая церковь села Верхне-Никульского, занесенный снегом церковный двор, батюшкина сторожка… Везде огромные сугробы — они светлые, словно светятся изнутри, и отец Павел в монашеском одеянии с деревянной лопатой в руках расчищает тропинку к своему дому. Ощущение необыкновенной радости и чистоты!

— Батюшка дорожку расчищает, — сказала мне духовная дочь о. Павла. — Батюшка всё устроит!

И, действительно, как-то всё пошло само собой, хотя порою искушения были очень сильными.

— Наташка, да наср. ть на искушения! — посоветовал архимандрит Павел через свою духовную дочь.

Это случалось часто: духовные чада батюшки рассказывают словно о себе, а через некоторое время я замечаю, что рассказанное ими напрямую относится и ко мне, к моей ситуации. Это один из приемов верхне-никульского старца: он также часто говорил собеседнику словно о ком-то другом, а потом получалось, что ситуация повторяется точь-в-точь. Духовная дочь батюшки Наталья как-то сказала ему:

— Отец Павел, к тебе ехать — столько всегда искушений!

— Наташка, да наср. ть на искушения!

«У него любимое слово — «наср. ть», — добавляет батюшкин брат к рассказу Натальи Сергеевны. — Что-нибудь скажешь, а он: «Да наср. ть!» И я сохраняю все «выражения» о. Павла, так как не считаю себя вправе изменять речь старца. Я как-то пыталась подобрать более благозвучные синонимы, но они упорно «выпадали» из текста. Просто не вставали в строку и всё. А батюшкины словечки крепко держались в тексте. И я оставила свои попытки «редактировать» старца.

— А то я бы тебя отредактировал! — предупредил отец Павел.

«У нас на работе в больнице главврач пристал к одной сотруднице — каждый день ругает и ругает, хоть плачь! А она такая интеллигентная, нервная, всё переживает, — рассказывает батюшкина духовная дочь. — Я как-то раз в коридоре ее остановила, она к главврачу в кабинет шла на «проработку». Говорю ей про батюшкин совет: «Да наср. ть!»

И что же? «Сижу, — говорит, — я в кабинете у главврача и про себя твержу одно: «Наср. ть!» И так легко вдруг! И главврач отчего-то ругаться перестал».

— А знаете, как открылось батюшкино слово? — спросили меня в доме Груздевых. — Обязательно в книге напишите! Это один человек сказал, да еще удивился, что мы не знаем: «Вы что, никогда не слышали? Со времен Куликовской битвы пошло: «Нас — рать!» Т. е. ангельская рать!

Вот отчего так легко становится! «Нас — рать!»

— Ведь мы всю святую рать на помощь призываем! — говорит батюшкина духовная дочь.

«Что-нибудь ему скажешь, а он: «Да нас — рать!»

А мы бы, «умные», «отредактировали»…

Дар старчества — великий, грозный, таинственный дар! И никаким подобием, никаким «благозвучием» его не заменишь!

Но и копировать нельзя слова и поступки о. Павла! То, что в устах старца — истина и тайна, в устах обычного человека превращается в обычную пошлость.

И если иной «младостарец», не имея ни жизненного опыта о. Павла, ни могучей его натуры, ни батюшкиной любви к людям, позволяет себе нечто подобное — то увы, это всего лишь заурядное хамство…

У архимандрита Павла был и такой прием: прямо не говорит человеку, а стишок расскажет или песенку споет — а всё пророческое, всё впоследствии сбывается. Гостил батюшка у своей духовной дочери в Петербурге, и в это же время приехала к ним знакомая из Новгорода, молодая девушка по имени Ира. Батюшка и прозвище ей сразу дал: «Ира Хрустальная». Он любитель был прозвищ!

«И вот вечером Ира ляжет отдохнуть, а батюшка сядет у ее кровати и колыбельные песни поет, — рассказывает духовная дочь. — А теперь у Иры Хрустальной трое детей! Вот, напел ей колыбельных!»

«Мы с мужем приехали к отцу Павлу, он спрашивает:

— Юрка, кем работаешь-то?

Муж отвечает:

— Шофером.

— Как там в песне-то поется? — говорит батюшка. — «Крепче за баранку держись, шофер!»

А через несколько дней муж ехал по дороге и почувствовал, как будто шины спустили. Вышел, посмотрел — шины на месте. А чувствует — что-то не то. Приехал домой, а утром его госпитализировали — левосторонний инсульт случился. «Такой сильный инсульт, а голова-то какая чистая!» — удивлялся завотделением. А в разговоре с батюшкой был такой момент. У меня недавно умерла мама, батюшка и спрашивает:

— Что, мама-то дура была?

Дура — это значит склероз.

— Нет, — говорю.

А он:

— А я за свою голову боюся.

Мой муж ему говорит:

— Что вы, отец Павел, у вас такая голова чистая!

— Юрка, чистая? — повернулся батюшка к нему.

И вот — «такой инсульт, а голова-то какая чистая!» — всё батюшкиными молитвами.

Отец Павел еще сказал: «Работай, работай шофером!» Через три недели муж поправился и сел за руль».

«Крепче за баранку держись, шофер!»

Батюшкины стихи и песни не раз поддерживали и меня в трудные минуты. Один случай был совершенно необыкновенный. Обстоятельства складывались таким образом, что я хотела прекратить работу над книгой. Помню свое состояние, как я подошла к письменному столу и взяла в руки одну из тетрадей отца Павла, просто полистать напоследок, меня это всегда утешало… Открыла где-то посередине и читаю стихотворение, которое раньше не попадалось мне на глаза. Сейчас я помню это стихотворение наизусть:

К тебе, трудящемуся брату,

я обращаюся с мольбой:

не оставляй на полдороге

труда, начатого тобой!

Не дай в бездействии мертвящем

душе забыться и заснуть,

трудом тяжелым и упорным

ты пролагай свой честный путь.

И чем бы в жизни ни грозила

тебе судьба — ты твердо стой.

И будь высокому призванью

до гроба верен всей душой!

Пусть гром гремит над головою,

но тучи грозные пройдут,

всё одолеет сила духа,

всё победит упорный труд!

— И вот, как послушаешься батюшкиного совета, всё ладно и получается, а нет — так всё идет наперекосяк, — говорят батюшкины чада.

Теперь и я могу свидетельствовать это.

Он служил народу, был его душой — молитвенной, песенной, празднующей, скорбящей… Оттого и не зарастает народная тропа к его могиле, и не смолкают песни в изголовье почившего старца.

Потонуло в цветущей черемухе Леонтьевское кладбище, и птицы поют так сладкоголосо! Давно ли еще лежал здесь апрельский снег, и черный грач, как одинокий инок, гулял в соседней ограде? По два ведра картошки варил, бывало, отец Павел для голодных грачей у себя в Верхне-Никульском, а среди акафистов и молитв нет- нет да и сделает запись: «9 мая у грачей появились дети. Орут на все село, но тепло не ахти».

Какой-то неиссякаемый праздник жизни продолжает совершаться на его могиле. «Я знаю, для чего живу — для славы Божией. Знаю, когда умру — когда будет угодно Богу. Знаю, куда иду — в небесное Отечество, и дивлюсь, что находят на меня иногда минуты печали».

1997–2002

г. Ярославль

Примечания

1

Священник Николай Любомудров канонизирован на Архиерейском Соборе 2000 г.

2

Вероятно, ошибка автора. Согласно изданию «Система исправительно-трудовых лагерей в СССР, 1923–1960. Справочник. М.: Звенья, 1998», с. 190, максимальной численность заключенных Волголага была в 1941 г. — 87791 человек. Это огромная цифра, население немаленького города, и нет никакой необходимости завышать ее на порядок. — Прим. верстальщика.

3

Архиепископ Серафим (Самойлович) канонизирован на Архиерейском Соборе 2000 г.

4

Высшая мера наказания.

5

Параман (церк.) — плат, носимый монахами на груди, с изображением креста осьмиконечного, орудий страстей Господних, (см. также гл. XVIII, стр. 511).

6

Лабаза́ — полати в лесу, полок или помост на деревьях, откуда бьют медведей.

Content

Н.А. Черных
Последний из Мологи
Жизнеописание архимандрита Павла (Груздева)

Введение

Последний из Мологи Жизнеописание архимандрита Павла (Груздева)

Часть первая

Глава I. «Таинство странное вижу и преславное…»

Глава II. Родословный корень Груздевых, в старые годы Терёхиных, происходивших из деревни Большой Борок Ярославской губернии Мологского уезда Боронишинской волости

Глава III. Обитель святителей Афанасия и Кирилла и иконы Тихвинской Божией Матери

Глава IV. «Оставляю обитель на руки Царицы Небесной…»

Глава V. «Город воли дикой, город буйных сил…»

Глава VI. «И объяли меня воды до души моей»

Глава VII. «Когда нас вели на расстрел…»

Глава VIII. «Голоден был, а ты накормил Меня…»

Глава IX. «Ко Христу идем веселыми ногами»

Часть вторая

Глава X. Помоги мне, Господи, поприще и путь священства без порока пройти

Глава XI. «Уж ты ветка бедная, ты куда плывешь?»

Глава XII. «Тобой дано святое слово…»

Глава XIII. «Изведи из тюрьмы мою душу…»

Глава XIV. «И был, к несчастью моему, я взыскан муз любовью…»

Глава XV. «Всю пшеницу Господь в закрома прибрал…»

Глава XVI. «И так близко подходит чудесное…»

Глава XVII. «Не бойся сильного грозы…»

Глава XVIII. «Где нет любви, там всё мертво»

Глава XIX. «…И рана в сердце — от родного Отечества»

Глава XX. «Нам венцы готовятся»

Примечания