Лили Чу

Камбэк

This edition published by arrangement with Laura Dail Literary Agency, Inc and Synopsis Literary Agency

© Литвинова И. А., перевод на русский язык, 2023

Copyright © Lily Chu, 2023

© Малахов Н. В., художественное оформление, 2023

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний "РИПОЛ классик", 2024

* * *

Для Найлы

Навеки, навсегда

1

В миг, когда на мой телефон приходит уведомление, я начинаю злиться еще до того, как вижу его текст. Этим напряженным рабочим утром сухость в глазах такая, что я с трудом моргаю, когда отрываю взгляд от монитора.

«ДР [1] Фиби», – мигает напоминание.

Я машинально смахиваю уведомление и на пару секунд зажмуриваюсь, пытаясь избавиться от раздражения. Последние несколько лет моя старшая сестра прекрасно справляется со старением без моих поздравлений, и нет причин нарушать традицию и в этот раз.

Даже не знаю, что бы я могла ей пожелать. Радостного дня, свободного от назойливых напоминаний о том, что у тебя есть сестра, – звучит не в духе «Холмарк»[2]. С днем рождения, надеюсь, ты отлично проведешь время, не рассказывая мне ничего о своей жизни, как обычно, а вот это может подойти.

Я подумываю о том, чтобы вообще удалить это событие из своего календаря, когда всплывает еще одно уведомление, сообщая мне, что пришло электронное письмо от отца. Сосредоточься на своих целях для достижения успеха, – гласит тема письма, как будто это прорывная идея. В тексте, перед адресной строкой, отец оставил обычное вдохновляющее напутствие: Увидел это и подумал о тебе. Сейчас самое время поработать над тем, чтобы стать партнером[3]. Не позволяй жизни отвлекать тебя от главного.

Я не утруждаю себя переходом по ссылке, зная, что она приведет меня на сайт «Гарвард Бизнес Ревью», а у меня уже израсходован ежемесячный лимит на бесплатное чтение статей. К тому же я прочитала их достаточно, чтобы знать, что это, скорее всего, очередная банальная сентенция о расстановке приоритетов или соотнесении целей с результатами, изложенная в виде списка я слишком занят, чтобы читать полные предложения, удобоваримом для деловых людей.

В моем случае успех имеет только один показатель, насколько быстро я могу стать партнером в юридической фирме «Йестерли энд Хавингс»[4], где до сих пор тружусь наемным юристом. Это не значит, что я не честолюбива. Если кто и хочет, чтобы я стала партнером, сильнее, чем мой отец, так это я сама.

Не могу вспомнить, когда он в последний раз интересовался моей жизнью вне работы. Видимо, для него это не имеет значения. Но ничего страшного, все равно у нас не сложились доверительные отношения.

Я убираю телефон обратно в сумочку и углубляюсь в составление памятной записки для Мередит – партнера, которого давно пытаюсь заполучить в качестве наставника, – когда раздается стук в дверь моего кабинета. Ричард Хавингс, один из управляющих партнеров и правнук первых Хавингсов из «Йестерли энд Хавингс», жестом приглашает высокую женщину пройти внутрь.

– Ариадна, это Бриттани Кэбот, с сегодняшнего дня она в нашей команде.

Досадуя на то, что меня потревожили, встаю и протягиваю руку, лишь слегка поникая под натиском ослепительной улыбки Бриттани.

– Рада познакомиться, – выдавливаю я из себя.

– Ариадна, я бы хотел, чтобы ты ввела Бриттани в курс дела. Оставляю ее в твоих надежных руках. – Ричард бросает теплый взгляд на Бриттани, и та лучезарно улыбается ему в ответ. – Нам повезло, что мы украли ее из прежней фирмы.

– Конечно.

Экскурсия по офису для Бриттани стоит часа или около того, что мне придется дополнительно вкалывать этим вечером. Но ничего не поделать, Ричард повернут на политесе, поэтому я делаю все возможное, чтобы излучать благодушие и вежливость, о чем бы меня ни попросили.

Ричард кивает, как только убеждается, что мы поладим, и оставляет меня наедине с Бриттани. На ней платье-футляр цвета кэмел и блейзер в тон, а ее лицо настолько идеальное, что я не могу не задуматься о том, что его черты явно претерпели коррекцию.

– Рада к вам присоединиться, – говорит она. – Ни хао![5]

Только не это. Я изо всех сил пытаюсь сохранить улыбку.

– Я не говорю по-китайски.

– Прости. Я имею в виду конничива![6]

Далеко не самое удачное начало разговора.

– Я – канадка.

Она хмурит брови, но явно не от стыда. Я знакома с ней всего тридцать секунд, но уже могу сказать наверняка, что Бриттани неведомо это чувство. Окружающий мир определенно никогда не ставил ее в неловкое положение.

– Но на двери табличка с твоим именем, и там написано Хюи.

– Произносится «Хуэй»[7], – поправляю я. – Рифмуется с сэнсэй.

– Ты уверена?

– Абсолютно, – сдерживаюсь, чтобы в ответ не исковеркать имя Бриттани и с мстительным удовольствием решаю отныне мысленно называть ее Бритни.

– Хм. – Она смотрит в окно поверх моего плеча. – Не могла бы ты показать мне, где что находится? Я знаю только, где мой кабинет.

Обычно этим занимается один из помощников, но Ричард поручил задачу мне, поэтому я закрываю свой ноутбук и веду ее на экскурсию. Мы не успеваем пройти и пары метров по коридору, как из-за угла появляется Мередит. Ее светлые льняные волосы блестят в безупречной укладке, а макияж, как и всегда, идеален. Туфли-лодочки телесного цвета и темно-синий костюм с юбкой так и кричат: «Прочь с дороги, или прирежу», в корпоративном смысле. Мередит настоящая бизнес-леди – я никогда не видела, чтобы она улыбалась на совещаниях.

Я хочу быть такой же. Неуязвимой. Непоколебимой.

– Бриттани, привет. Рада, что теперь ты с нами. Позволь мне показать тебе наш офис, а потом за чашечкой кофе поговорим о клиенте, о котором я упоминала.

А все мои приглашения на чашечку кофе, которые я посылала Мередит, были либо отклонены, либо перенесены в последнюю минуту. Ее взгляд скользит ко мне.

– Ариадна, мне нужна та памятка.

– Пока! – Бриттани/Бритни небрежно махнула мне рукой. Предоставленная самой себе, я смотрю им вслед, пока они, беззаботно посмеиваясь, удаляются по коридору.

Я возвращаюсь в свой кабинет и пытаюсь выполнить дыхательное упражнение по методу треугольника: вдох на три счета, задержка на три счета, выдох на три счета, повторить три раза, – но почти тотчас же отбрасываю все преимущества этой успокоительной техники и устраиваюсь за компьютером, чтобы погуглить свою новую коллегу-конкурентку. Оказывается, она окончила учебу позже меня, и, конечно же, ее мать дружит с Мередит и некоторыми другими ключевыми партнерами.

Я не должна злиться из-за этого, поскольку большинство сотрудников фирмы, включая меня, получили работу через личные связи и нетворкинг[8] – так, мой отец учился в юридической школе вместе с Ричардом. Однако во мне живет дух противоречия, и то, как все носятся с этой неженкой, вызвало у меня ярое негодование, от которого, по-хорошему, мне нужно избавиться, прежде чем я вернусь к работе.

Даже если Бритни всего мира могли начинать карьеру с более высокой ступеньки, в конечном итоге, как говорил мой папа, результативность – главное мерило успеха. И я с ним согласна. Мне только нужно работать усерднее и показать себя.

* * *

Домой я приползаю около одиннадцати вечера. В течение дня Бриттани несколько раз заходила ко мне, задавая никчемные вопросы, с которыми выпускнице одной из лучших юридических школ страны следовало бы разобраться самостоятельно – скажем, самой найти четко обозначенные туалетные комнаты. Я проявила бы больше радушия, если бы она не называла меня Адриенной всякий раз, когда отвлекала своими дурацкими просьбами.

Я скидываю туфли на высоком каблуке и ставлю их у двери, прежде чем положить сумочку на угловой столик. Снимаю с плеча черную сумку с ноутбуком, в котором меня ждет еще работа. Если повезет, удастся лечь спать раньше двух ночи.

Я прикрываю глаза, чтобы насладиться долгожданной тишиной, и потираю лицо, ноющее от вежливых улыбок, расточаемых целый день. В квартире пусто – моя соседка, Хана, консультант по разнообразию[9], в командировке. На этот раз ее поездка длится вот уже месяц, и тишина – именно то, что мне нужно, чтобы расслабиться. Зевая и круговыми движениями разминая затекшие плечи, я расстегиваю темно-синий блейзер и пересекаю кухню, смежную с гостиной, проходя мимо спящего на диване мужчины.

Ступая в свою комнату, я замираю, когда вялые синапсы мозга подают запоздалый сигнал тревоги. Кажется, я прошла мимо мужчины, спящего на диване.

Мужчина. На моем диване.

Я прокрадываюсь обратно на кухню, чтобы проверить, не померещилось ли мне.

В гостиной определенно лежит мужчина. Мое сердце подпрыгивает и бьется где-то в горле, в то время как я пошатываюсь, не в силах сосредоточиться на чем-либо, кроме незнакомца. Я гордилась тем, что всегда знала, как лучше поступить в той или иной ситуации. Но сейчас я в полной растерянности. Надо позвонить в полицию? Ринуться в атаку? Спрятаться в холодильнике? Прежде чем созревает решение, человек открывает глаза и смотрит на меня сквозь копну обесцвеченных платиновых волос. Я перестаю дышать. Мой мозг сосредоточен на единственной и совершенно бесполезной мысли о том, как разозлится мама, когда парамедики найдут меня мертвой в рваном нижнем белье. Похоже, мне суждено умереть в трусиках для месячных, поскольку у меня ранее не хватило времени на душ и стирку.

И тут вторженец отрывается от дивана и встает.

Мозг рептилии [10] командует: Бей, а не беги. Ты сможешь его одолеть.

Мозг неомлекопитающего спорит: Нет, ты не справишься. Посмотри на него.

«Посмотреть» как раз не проблема; я не могу оторвать от него взгляд просто потому, что оцепенела, будучи не в силах даже моргнуть. Незнакомец строен, высок, одет в черный свитер с вкраплениями красной нити, обтягивающий хорошо развитые мышцы шеи и предплечий.

Мозг рептилии: Вау!

Мозг неомлекопитающего: Вау!

Все части мозга хором: Вау, вау, вау!!!

Неважно, кто этот парень, но его внешние данные производят впечатление на мои гормоны, и оно сильнее паники.

Он откашливается:

– Привет.

И делает два шага в мою сторону, гибкий и уверенный, словно профессиональный танцор… или серийный убийца, выслеживающий свою жертву.

Эти движения выводят меня из ступора, и я хватаюсь за нож.

– Не… Не подходи, – только со второй попытки мне удается выдавить слова из пересохшего горла. К счастью, между нами есть преграда в виде кухонной стойки.

Его глаза округляются, и он поднимает руки, словно сдаваясь.

– Я – Джихун. Джихун! – Он настойчиво повторяет свое имя, словно это заклинание, способное уберечь от острой стали в моей руке.

– Мне плевать. – Я крепче сжимаю нож и поднимаю его выше. Прилив адреналина заставляет мое сердце биться так сильно, что трудно дышать. У меня в руках оружие, и при необходимости я им воспользуюсь.

Не стоит забывать и про телефон: им я тоже могу воспользоваться, надо только успокоиться. Не сводя глаз с парня, который, в свою очередь, таращится на меня, вытаскиваю мобильник из кармана, намереваясь позвать на помощь. Пока мой большой палец тянется к цифре «9» номера «911», поскольку я, хоть убей, не могу вспомнить, как добраться до экранного меню экстренного вызова SOS – девушка в беде, почему же так усложнили задачу? – телефон разражается нестройной веселой трелью да-ДА-ДА, которую я присвоила сообщениям Ханы.

Не сейчас, Хана. И все же, несмотря на угрозу, не сдержав любопытства, я немедленно проверяю экран. Если я умру из-за того, что отвлеклась в критический момент, виноваты в этом будут технологии с их алгоритмами, вызывающими зависимость.

Хана: Мой кузен Джихун приезжает погостить ненадолго. Оставила ему свой ключ. Извини, забыла предупредить.

Подобно хамелеону, я скашиваю один глаз, чтобы еще раз просмотреть сообщение, в то время как другой стараюсь не спускать с парня. Она, видите ли, забыла предупредить! Ни словом не обмолвилась о том, что по возращении домой я столкнусь с незнакомым мужчиной в нашей гостиной.

Если я переживу это, Хане несдобровать.

Наконец, я отрываюсь от телефона. Парень стоит не шелохнувшись.

– Как, ты сказал, тебя зовут? – грозно спрашиваю я.

– Джихун, – вырывается у него почти умоляющим шепотом. – Чхве Джихун.

– Ты – двоюродный брат Ханы.

– Из Сеула. – Его плечи опускаются. – Прошу прощения. Я не хотел вас пугать своим вторжением. Я пойду. Я могу остановиться в отеле.

Выражение его лица несчастное, но меня не прошибешь – я закалена убойным щенячьим взглядом Ханы. Хотя я на девяносто девять процентов уверена, что он тот, за кого себя выдает, это не те сто процентов, что мне требуются в чрезвычайной ситуации. Или, честно говоря, в любой другой ситуации, потому что я всегда действую только после достижения полной уверенности.

– Положи свой паспорт на журнальный столик, затем иди в ванную и закрой за собой дверь. – Мне нужно поговорить с Ханой, и я хочу, чтобы в это время он соблюдал безопасную для меня дистанцию.

– Это действительно необходимо? – спрашивает он, разглядывая нож. Когда я поигрываю холодным оружием, парень тяжело вздыхает и наклоняется к черной кожаной сумке, что стоит на полу. Швыряя на стол книжицу паспорта, он медленно пятиться в ванную, опасаясь повернуться ко мне спиной. Мы поддерживаем зрительный контакт, и щелчок замка, когда он закрывает дверь, звучит как выстрел.

Если этот парень и впрямь кузен Ханы, он, должно быть, искренне сожалеет об ее приглашении пожить у нас.

Я кладу нож на столешницу поблизости и звоню Хане.

– Привет, Ари, – поет в трубке бодрый голос Ханы. – Ты вовремя! Я как раз получила багаж. Джихун уже там?

– Здесь какой-то странный человек, это точно. – Я не спускаю глаз с двери ванной на случай, если предполагаемый Халк Джихун выскочит оттуда, чтобы сцапать паспорт.

– Я знаю, извини. Хотела сказать тебе раньше, но на работе полный завал, и я опоздала в аэропорт, – в голосе Ханы не слышно ни капли раскаяния. – А потом я просто забыла и вспомнила, только когда прилетела в Ванкувер.

Забыла. С таким же успехом можно сказать, что «забила».

– Ты никогда не упоминала о нем.

– Я уверена, что упоминала. Ну, не знаю. Как часто ты говоришь о своих кузенах?

– Я бы непременно сказала, если бы один из них собирался остановиться у нас.

Фоновый звук усиливается, как будто она вышла из терминала, чтобы поймать такси.

– Я знаю, ты не любишь сюрпризы, но все случилось так внезапно.

Я открываю паспорт и благодарю Бога за то, что имя написано латиницей и его можно прочитать. Чхве Джихун. Фотография соответствует, хотя он, должно быть, единственный человек на земле, кто хорошо выглядит на официальном удостоверении личности. Я почти готова поклясться, что тут не обошлось без фотошопа.

– Назови его фамилию. – Вряд ли она звучит как Чой.

– Он бы произнес ее как Чхве. Звучит так же, как у меня, но мы произносим, как белые люди. Чвээй, – она преувеличенно растягивает гласные.

Еще одно подтверждение. Теперь я уверена на девяносто девять целых и девять десятых процентов, но нужно убедиться до конца.

– Опиши его.

– Хм. – Я слышу, как она раздумывает. – Он мой двоюродный брат, так что кореец, это очевидно. Выше меня, рост около пяти футов десяти дюймов[11]. Невероятно суперстильный. На пару лет моложе нас.

Его паспорт подтверждает, что ему двадцать восемь. Неуместно просить Хану оценить его внешность, но она, словно услышав мои мысли, говорит:

– Все говорят, что он хорош собой.

Я захлопываю паспорт и бросаю его обратно на стол.

– Откуда ты знаешь?

– Мама не перестает указывать на то, какой он красивый, всякий раз, когда всплывает его имя. А потом говорит, что мне нужно брать его в пример и лучше ухаживать за бровями. К тому же ты сама его видела.

Да, видела, и это определенно тот парень, которого я отправила в ванную. Я прислоняюсь к кухонной стойке.

– Я подумала, что он убийца, и наставила на него нож.

– Ты ранила его? – спрашивает она с тревогой.

– Нет.

– Хорошо. Я уверена, что у него имеется медицинская страховка, но поножовщина – это недружелюбный прием, с точки зрения кросс-культуры[12]. Ари, прости, что сваливаю это на тебя, но он все-таки родственник и находится в затруднительном положении.

Он все же кузен Ханы, и я не могу его выгнать вон, поэтому приходится смириться с наличием нового жильца в квартире.

– Как долго он здесь пробудет?

– Не могу сказать. Но он тихий, – добавляет она.

Хоть какое-то разнообразие, поскольку Хана обладает темпераментом яркой личности.

– Что такого стряслось, раз ему пришлось прыгать на рейс в Торонто?

Она тяжело вздыхает.

– Разрыв отношений. Тяжелый.

Плохие новости. Не хочу показаться злючкой, но у меня большая нагрузка. Если незнакомец будет хандрить, попивая мерло из бутылки, и выслеживать свою бывшую в социальных сетях под аккомпанемент сентиментальных баллад, это не очень хорошо скажется на моей продуктивности.

Не успела тревога осесть, как голову поднял новый страх.

– Твоя мама приедет навестить его? – Вечная борьба Ханы за установление границ со своей матерью так пока и не привела к какому-либо ощутимому успеху. Если ее мама пронюхает, что поблизости томится раненая птица семейства Чхве, то я могу попрощаться с мирной домашней жизнью.

Хана фыркает.

– Боже, нет. Джихун держит это в секрете. Никто, кроме меня, не знает, что он здесь, поэтому не размещай его фотографии в своих социальных сетях. Ты же знаешь, она мониторит их, проверяя, чем я занимаюсь.

– Как будто я собиралась это делать. – Она же сказала, что он будет вести себя тихо. – Ладно, пусть остается.

Хана визжит от восторга.

– С меня должок, обещаю.

Прежде чем я успеваю ответить, с неприятным причмокиванием она посылает мне поцелуй по связи и отключается.

Я кладу телефон на стойку и убираю нож обратно в деревянную подставку. Быстро застегивая блейзер, я выхожу в коридор и стучу в дверь ванной.

– Э-э. Джихун?

– Вы вооружены? – Теперь, когда мои страхи улеглись, я замечаю, что у него глубокий хрипловатый голос без особого корейского акцента.

– Я отложила нож после того, как Хана поручилась за тебя.

Дверь открывается, и Джихун, отойдя к дальней стене, чтобы увеличить расстояние между нами, с опаской поглядывает на меня. Только теперь я улавливаю черты семейного сходства с Ханой. У обоих одинаково острые скулы, переходящие в сильную линию челюсти, и заостренный подбородок. Но даже с таким безупречным костным каркасом он выглядит совершенно разбитым. Темные круги под глазами, бледные губы плотно сжаты.

– Я – Ариадна, – представляюсь я с профессиональной улыбкой, которую обычно использую для работы и социального взаимодействия. Этого достаточно, чтобы передать сигнал «Я дружелюбна и не желаю вам зла», не располагая к чему-то большему.

– Ариадна, – он делает шаг вперед и произносит мое имя осторожно, выговаривая все слоги, так что оно звучит, как музыка. – Чхве Джихун. – Он слегка кланяется. Повисает неловкое молчание, пока он не спрашивает: – Мне можно выйти?

– Конечно. – Я отхожу в сторону. – Я покажу тебе комнату Ханы.

Он тащит два самых больших в мире чемодана и закрывает дверь спальни, напоследок одаривая меня вежливой улыбкой. Отлично, теперь я избавлена от неуклюжих светских бесед и могу сосредоточиться на памятной записке, которая должна быть готова к завтрашнему утру. Головная боль, просидевшая в засаде весь день, заявляет о себе. Я достаю из чехла ноутбук, но слишком рассеянна, чтобы работать. Вместо этого я наливаю стакан воды и устраиваю тихое скорбное прощание со столь желанным безмятежным одиночеством. Присутствие незнакомца в моем пространстве требует от меня быть общительной и дружелюбной, а не расслабляться с нечищеными зубами и в драных легинсах. Мне придется быть «включенной» постоянно, а не только на работе. Даже думать об этом утомительно, но я уже согласилась, и ничего уже не поделаешь. Влипла так влипла.

Я допиваю воду и отправляю Хане краткое сообщение, подробно расписывая, как она мне теперь должна. Затем, больше не в силах откладывать неизбежное, я выкидываю Джихуна из головы и открываю ноутбук.

2

Мой неизменный утренний распорядок включает в себя одно нажатие кнопки повтора сигнала будильника, мысленный обзор повестки дня, несколько глубоких вдохов, чтобы справиться с грузом предстоящих проблем, и попытки вытащить себя из постели. Этим утром мой ритуал прерывается сообщением.

Алекс: Время услуги.

Алекс Уильямс – вице-президент по связям с общественностью компании звукозаписи «Хайфен Рекордс»[13] и его сообщение не сулит мне ничего хорошего. Я смотрю на экран затуманенными глазами и пытаюсь настроиться на рабочий лад, и это после четырех часов сна. Разумеется, все усилия тщетны.

Я: Нет.

Звонит телефон, и я беру трубку, скидывая с себя одеяло.

– Нет – это законченное предложение, Алекс. К тому же сейчас шесть утра.

– Выбора нет. Ты – юрист «Люкс»[14]. Поскольку «Хайфен» является клиентом «Люкс», у нас общая проблема. Технически я назвал это услугой просто из вежливости, но все куда серьезнее. Инес сказала, чтобы я звонил тебе напрямую.

«Люкс», элитный консьерж-сервис, обслуживающий богатых, знаменитых и в высшей степени придурковатых, – самый хлопотный, но в то же время самый привлекательный из моих клиентов. «Люкс» может предоставить любые потребительские товары или услуги тем, кто способен щедро заплатить: от эксклюзивных ужинов и прогулок в экипаже, запряженном лошадьми белой масти, выкрашенными в мятно-зеленый цвет, до просмотра выступления аргентинской труппы клоунов-акробатов в парке. Компанией владеет Инес, невозмутимая женщина, которую все знают исключительно по имени, как Мадонну или Шер. Из всех известных мне женщин такая самопрезентация может сойти с рук только Инес, поскольку она создает мощный эффект присутствия, заполняя собой любое пространство, где появляется.

– Неужели кто-то из ваших рок-звездных инфантилов облажался? – Я опускаю слово «опять».

– Эй, как будто раньше такое бывало.

– Выкладывай детали.

Все так, как я и ожидала. Рок-группа, у которой славы больше, чем мозгов, разгромила снобистский ресторан, где «Люкс» устроил им приватный вечер от шеф-повара. Поскольку «Люкс» организовал мероприятие, им предстоит взять на себя ведущую роль в работе с командами пиарщиков и юристов «Хайфен», чтобы разрешить конфликт с рестораном и замять скандал. Теперь это становится головной болью и для меня как для адвоката компании «Люкс».

Мне не впервой сталкиваться с такими проблемами – клиенты «Люкс» бывают токсичным сочетанием властной требовательности и пренебрежения социальными нормами, – но ситуацию усугубляет необходимость вытаскивать кучу зазнавшихся придурков из ямы, которую те сами себе вырыли. Работая с «Люкс», я давно усвоила, что селебрити – это блестки человечества: они приятны глазу, бесполезны, кроме как для показа на вечеринках, и уборка после них превращается в сущий кошмар.

Кофе. Мне нужен кофе, чтобы разобраться с проблемами Алекса в такую рань. Я надеваю халат, подхватываю комплект одежды, приготовленный прошлой ночью, и открываю дверь своей спальни, обдумывая, что мне понадобится от клиента.

– Алекс, у нас есть… какого черта? – Моя нога зацепляется за что-то посреди пола, а телефон отправляется в полет. Я неуклюже приземляюсь на четвереньки, распластываясь на чем-то одновременно твердом и мягком и определенно живом.

Это Джихун, и он стонет от боли, корчась подо мной.

– Срань господня! – Я упираюсь ему в грудь обеими руками, но ненароком ударяюсь локтем об угол стула, прежде чем успеваю оторваться от лежащего тела.

– Ай! – Я снова падаю, и теплые руки Джихуна обвиваются вокруг меня, без сомнения, в целях самозащиты.

Обеспокоенные крики Алекса доносятся из-под дивана.

– Ари, ты в порядке? Мне вызвать полицию?

Я скатываюсь с Джихуна, чтобы достать свой телефон.

– Алекс, я споткнулась о своего нового соседа. Дай мне секунду.

– Перезвони мне. – Алекса мало что обескураживает после десяти лет работы в музыкальной индустрии.

Нажимая отбой, я поворачиваюсь к Джихуну.

– Прости, что я на тебя свалилась, но чем ты тут занимаешься?

Неприятная дрожь онемения расползается по моему предплечью. Джихун садится, потирая ребра с гримасой боли на лице, и мой мозг отключается, потому что на парне только пара черных брюк с низкой посадкой. Я даже не знаю, на чем остановить взгляд, который перемещается от впадины между его впечатляющими грудными мышцами к изгибу плеч, прежде чем опуститься вниз, к множеству кубиков V-образного пресса. Я даже не думала, что у мужчин бывают такие рельефные формы, разве что в рекламе нижнего белья. Любопытное открытие, но я не готова разбираться с ним в столь ранний час.

– Я медитировал.

– На полу? – Да еще и без рубашки, но, похоже, эта деталь смущает только меня, поэтому я опускаю замечание.

– Я заснул.

Он поворачивается, осматривая красную отметину, оставленную моим коленом. Я стараюсь не таращиться и почти преуспеваю в этом, пока в поле зрения не появляется стилизованная татуировка в виде черного тигра, которая обвивает его тело, спускаясь по боку от плеча и пересекая поясницу. У меня нет выбора, кроме как дать тату эстетическую оценку, которой она заслуживает, потому что тигр играет и перемещается при движении мускулов Джихуна, как живой. Это искусство, иначе не скажешь.

Впрочем, пора возвращаться к работе: надо бы узнать подробности о долбаных рок-звездах Алекса, а не пялиться на кузена Ханы. К тому же я не фанатка татуировок.

Я пробую согнуть руку в локте, и Джихун с беспокойством поворачивается ко мне.

– Ушиблась? – Он тянется ко мне, чтобы проверить мой локоть, когда я внезапно осознаю, что халат на мне распахнулся и из-под него выглядывает очень уж откровенная майка. Добавить к этому, что я сижу на корточках, а мои пижамные шорты… ну, они суперкороткие.

Он замирает, и мы смотрим друг на друга, кажется, целую вечность, пока не приходим в себя.

– Прости! – Его голос звучит почти как писк, когда он скрещивает руки на груди.

– Сама виновата! – Я запахиваю халат и вскакиваю на ноги. Что ж, свою дозу адреналина я уже получила и теперь могу обойтись без чашки кофе. Наклоняясь, чтобы подобрать оброненную одежду, я слежу за тем, чтобы шорты не слишком задирались на заднице. За спиной слышится какая-то возня: это Джихун спешно удаляется в свою комнату.

Я направляюсь в ванную, задаваясь вопросом, является ли ежедневная медитация на полу без рубашки одним из механизмов преодоления боли расставания, и размышляя о своем отношении к этому. Я щелкаю выключателем и с изумлением осматриваю столешницу. За одну ночь она превратилась в прилавок магазина «Сефора»[15].

На работе мне нужно выглядеть ухоженной, и мой стандартный набор косметики аккуратно сложен в ящике, подальше от чужих глаз. Джихуну же явно нравится обозревать свою коллекцию: его средства по уходу за кожей представлены в ослепительном многообразии. Я даже не узнаю большинство продуктов в броской упаковке, из-за чего сыворотки и кремы напоминают серьезные фармацевтические препараты. Длинные белые и серебристые цилиндры стоят группой рядом с гладкими черными тубами с различными масками. В основном это корейские бренды, но те, что с названиями на английском, были бы уместны на уроке химии. Гиалуроновая кислота. Пептиды. Ниацинамид.

Неудивительно, что он так хорош собой. Я смотрюсь в зеркало, отмечая мешки под глазами и веснушки, усеивающие лицо после многолетнего пребывания на солнце – все из-за того, что в 1990-х годах мои родители с презрением относились к любым средствам, блокирующим ультрафиолет. А это что? У меня что, растут волосы на подбородке?!

Уф, это всего лишь кошачья шерсть. Один из кризисов красоты преодолен, хотя у нас нет кошки, так что откуда взялась шерсть – другой вопрос. Холодный душ помогает мне прийти в себя, и, после того как отвечаю на несколько электронных писем от Алекса в промежутках между укладкой волос в привычный пучок и нанесением штукатурки на «рабочее» лицо, я готова явить себя корпоративному миру.

Джихун на кухне. При виде друг друга мы оба замираем. Теперь, когда мои надпочечники не накачивают тело гормонами страха, я могу лучше рассмотреть его и оценить.

Даже опухший от сна и перелетов, с подобием взъерошенного птичьего гнезда вместо прически, в безразмерном зеленом «худи» длиной до середины бедра, он нереально привлекателен. У него такие же монолидные глаза[16], как у меня, но гораздо крупнее, и, как говорила Хана, его брови свидетельствуют о тщательном уходе. Нижняя губа настолько полная, что кажется надутой. Я могла бы добиться такого эффекта только с помощью пластической хирургии или кропотливым трудом перед зеркалом, вооружившись средствами для придания объема и скульптурирования и хайлайтером. Треугольное лицо как будто маловато, чтобы вместить все эти выдающиеся черты, но наверняка шикарно смотрится на фотографиях, как и физиономия Ханы. Даже в реальной жизни мне интересно наблюдать за ним.

Он опускает глаза, явно смущенный столь откровенным разглядыванием.

– Привет. – Я пытаюсь вести себя непринужденно, как будто мы не видели друг друга полуголыми некоторое время назад. По крайней мере, я защищена броней делового костюма. И могу справиться с чем угодно в таком прикиде, пусть даже Хана порой называет его корпоративно-андроидным стилем.

– Доброе утро, Ариадна, – его низкий голос звучит еле слышно. Хана сказала, что кузен тихий, и до меня вдруг доходит, что он, возможно, застенчив.

– Можешь называть меня Ари. – Мне остается уповать на силу структурированного блейзера, который поможет скрыть тот факт, что я растеряна и не знаю, что бы еще сказать. – Ты нашел все, что тебе нужно? – Чем не стюардесса?

– Да, спасибо, – он отвечает, как пассажир стюардессе.

– Хорошо. – Правила приличия требуют быть вежливой, но я хочу, чтобы он знал, что у меня полно других дел и возиться с ним некогда. – Я задержусь на работе, так что ты тут распоряжайся на кухне на свое усмотрение. Если тебе лень готовить, могу подсказать несколько хороших местечек поблизости, где можно перекусить.

– Было бы здорово. – Он явно испытывает облегчение оттого, что его оставляют в покое, и я стараюсь не принимать это на свой счет, поскольку хочу того же.

Соблазн дать гостю совет, как насладиться окрестностями, перевешивает угрозу опоздания на работу. В конце концов, я встала в шесть утра, чтобы разобраться с проблемой Алекса. Так что имею право явиться в офис в 7:45 вместо 7:39. Я все равно приду первой.

Я хватаю блокнот и набрасываю карту пеших маршрутов, отмечая рестораны в шаговой доступности, станцию подземки и свои любимые тусовочные места. Мне нравится составлять туристические путеводители. Я даже завела специальный дневник, куда записываю интересные места. Глупо, потому что я редко покидаю провинцию, но для меня это идеальный способ бегства… сама не знаю, от чего. Словом, это пустая трата времени, поскольку время – деньги, если ваша работа оплачивается по часам, но иногда именно мечты о городских рынках специй или голубых водах с альбатросами помогают мне пережить день.

Я аккуратно сворачиваю мысли обо всех этих привлекательных местах и засовываю их подальше. Все это останется на потом, если «потом» когда-нибудь наступит.

– Вот мой номер телефона, – спохватываюсь я, записывая его на листке. – Ты мне тоже дай свой.

Я протягиваю ему трубку, и он выдерживает оскорбительно долгую паузу, прежде чем ввести свой номер. Затем он берет составленную мной карту и посылает вежливую улыбку к моим ногам.

– Спасибо, – говорит он.

Я киваю ему и направляюсь к двери. Мое внимание уже сосредоточено на проблемах наступающего дня, ни одна из которых не имеет отношения к мужчинам с татуировками тигров или живописным окрестностям. Вот почему меня бесит то, что я продолжаю возвращаться мыслями и к тому, и к другому, вместо того чтобы готовиться к встрече с клиентом. Я встряхиваю головой и сосредотачиваюсь на экране смартфона. Бесполезно: меня отвлекает заставка, городской пейзаж Буэнос-Айреса.

Пожалуй, мне все-таки следовало прочитать папину статью о том, как сохранить концентрацию.

3

Среда, 07:13.

Жить в квартире с моим новым соседом – все равно что жить с призраком. Видимо, из-за смены часовых поясов он просыпается в неурочное время, потому что я редко вижу его, хотя и замечаю следы его существования. Всякий раз, когда мы случайно сталкиваемся, от него исходит тревожный сигнал опасности, как от электрической изгороди. Джихун наблюдает за мной, оценивает меня, и я бы солгала, если бы сказала, что меня это не бесит в моем собственном доме, где он – гость.

* * *

Четверг, 07:58.

Три чашки лапши рамен упали мне на голову, когда этим утром я открыла кухонный шкаф в поисках кофе. Я отправляю Джихуну сообщение, как только прихожу на работу.

Я: Тебе нравится рамен.

Джихун: Да. Особенно корейского производства.

Я: Я не фанат лапши, особенно когда она сваливается мне на голову. Ты не мог бы складировать ее аккуратнее?

Джихун: Извини.

Он добавляет гифку с грустным котом. Я невольно улыбаюсь, но разве что слегка, потому что все равно не понимаю, в чем сложность разместить продукты так, чтобы они не вываливались? В конце концов, лапша пригодна для хранения на полке. Я обдумываю возможные варианты ответов и отправляю ему кошку с чашкой лапши на голове. Забавно, но и назидательно: мол, избавь меня от такого удовольствия.

* * *

Пятница, 10:10.

Я потираю шею, отворачиваясь от компьютера и размышляя, чем заняться дальше. Работа – это бесчисленное множество задач, требующих выполнения. Стоит только закрыть проект или отправить электронное письмо, как в очереди появляются еще семь заданий, готовых занять освободившееся место. Даже если бы каким-то чудом я завершила все на свете, возникло бы ноющее ощущение, что следует сделать больше.

Прежде чем я успеваю принять решение, звонит телефон. Это Алекс с хорошими новостями: «Хайфен Рекордс» расширяется и хочет привлечь меня на постоянную работу.

Я приободряюсь, потому что новая работа действительно выглядит очень заманчиво, даже если звукозаписывающий лейбл не такой солидный, как некоторые из наиболее престижных клиентов «Йестерли энд Хавингс». Затем Алекс спрашивает, что я знаю про к-поп? [17]

– К-поп? – В памяти провал, но я быстро соображаю: – Это поп-музыка. Из Кореи.

Молчание на другом конце провода красноречиво говорит о том, что моего ответа катастрофически недостаточно. Наконец Алекс объясняет:

– «Хайфен» сотрудничает с одной из крупных корейских развлекательных компаний по продвижению их артистов в Северной Америке.

– Я подтяну свои знания, – обещаю я. Удалось же мне освоить технологию установки стекла и производства кошачьего корма (не вместе) для других клиентов. Не поленюсь посмотреть и музыкальные клипы для «Хайфен».

– Самая популярная группа, с которой работает «Ньюлайт Энтертейнмент» [18],– StarLune [19], – продолжает он. – Возможно, стоит начать с них. Я пришлю тебе плейлист и несколько информационных бюллетеней об индустрии.

Мы болтаем еще немного, прежде чем прощаемся. На моем мониторе отражается широкая улыбка, которую я бы никогда не надела, выходя за дверь кабинета. «Хайфен» хочет работать со мной. Не с кем-то из партнеров, а со мной! Ричард уверяет меня, что я попаду к более крупным клиентам, если и дальше буду проявлять себя с лучшей стороны.

– Что тебя так обрадовало? – Бриттани не потрудилась постучать, прежде чем открыть мою дверь.

Моя улыбка гаснет, как будто ее отключили от питания.

– Ничего.

– Конечно. В общем, Мередит просила передать тебе, чтобы ты больше не заморачивалась тем, что она тебе поручила.

– Чем именно?

Бриттани пожимает плечами, уже закрывая дверь.

– Она сказала, что ты сама знаешь.

Я ума не приложу, о чем речь, но если спрошу, буду выглядеть нелепо.

А это не то, что поможет мне проявить себя с лучшей стороны.

* * *

Суббота, 14:30.

Хана: Джихун говорит, что тебя нет дома. Сегодня суббота.

Я: Настучал на меня?

Хана: Я сама спросила.

Я: В офисе, заканчиваю кое-какие дела.

Хана: Ты, верно, шутишь.

Я: Хочешь поворчать насчет моей работы?

Хана: Это потом. А прежде хотела узнать, ладишь ли ты с Джихуном.

Я: Знаешь, когда мужчина идет вразнос и все соседи в шоке, потому что до этого он слыл тихоней и держался особняком?

Хана: Хуни не серийный убийца.

Я: Возможно, именно поэтому ему пришлось так быстро слинять из дома. Полиция была на хвосте.

Хана: Как я УЖЕ ГОВОРИЛА, ему нужно время, чтобы проникнуться доверием к людям, и он переживает трудный период. Не любит рассказывать о себе.

Я: Ты уверена, что он твой родственник?

Хана: Смешно. У него был неудачный опыт общения с людьми, поэтому он осторожничает. Он предпочитает уединение. Это не ты.

Ага, классика: это не ты. Я нахожу немного странным то, что парень шарахается в сторону, когда мы встречаемся в коридоре. И не хочу брать на себя эмоциональный труд по выманиванию Джихуна из его скорлупы. Почему это я должна стимулировать его к разговору?

Потому что ты – хозяйка. На самом деле я достойна Тройной короны за то, что взвалила на себя эту ношу: как принимающая сторона, как старшая по возрасту и как хозяйка квартиры. Я корчу недовольную рожицу стене, прежде чем смириться с неизбежным.

Я: Постараюсь попробовать.

Хана: Умница. Мне пора. [Эмодзи в виде сердечка]

* * *

Воскресенье, 13:36.

Я: Привет, Джихун, проверяю, как ты устроился. Все нужное находишь? Как джетлаг, полегчало?

Я добавляю счастливый смайлик для пущей убедительности.

* * *

Воскресенье, 17:09.

От Джихуна никакого ответа. Ладно, не все безостановочно проверяют входящие сообщения.

* * *

Воскресенье, 18:32.

Джихун по-прежнему не отвечает. Я хмурюсь, глядя на пустой экран смартфона. Можно подумать, у него полно дел. Это простая вежливость – написать ответное сообщение, особенно когда к тебе обращается хозяйка квартиры. Что не так с этим парнем?

* * *

Воскресенье, 19:56.

Я не могу сказать, сидит ли он в своей комнате. С таким же успехом он может быть и мертв. Жду еще десять минут – и постучусь в его дверь.

* * *

Воскресенье, 20:05.

Джихун: Я в порядке, спасибо.

Сообщение пришло ровно через девять минут моего ожидания, как будто он специально рассчитал время. Выходит, я зря переживала. Да и с чего вдруг я вообще волновалась? Он взрослый человек и вполне может сам о себе позаботиться. Я посылаю еще один счастливый смайлик, потому что, в отличие от Джихуна, знаю, что вежливость требует быстрого ответа.

Его нежелание общаться со мной мне вполне понятно. Проблема в том, что я вроде как хочу поговорить с ним: как-то неловко все время сторониться соседа. Лучше, конечно, если он сам захочет завязать разговор, избавляя меня от необходимости делать первый шаг с риском попасть под холодный душ неприятия. Чтобы мне жилось спокойно рядом с таким красавчиком, не помешало бы дружеское общение. Но не перегибаю ли я палку, ожидая этого от парня, на халяву разместившегося у меня дома?

Взгляд скользит к экрану телефона. Наверное, я захожу слишком далеко в своих желаниях.

* * *

Понедельник, 09:10.

Я перечитываю ответ Ричарда на мою новость о предложении «Хайфен».

Отличная работа,

говорится в электронном письме.

Я знаю, что могу доверить тебе наших самых нестандартных клиентов.

Я записываю себе в актив две победы: отличную работу и доверие. Но вот как быть с нестандартными клиентами? Это проблема, поскольку Ричард не из тех, кто ценит какое-либо отклонение от нормы. Он даже никогда не наденет коричневый костюм. Только черный, серый или темно-синий, а самый модный его галстук – в косую полоску. Для Ричарда хороший клиент – это солидняк вроде нефтяной компании, где за столом переговоров восседают такие же консерваторы, как и он. Мелькает мысль, что контракт с «Хайфен» может повредить моей репутации. Что, если за мной закрепится слава юриста, способного работать только с чудаками?

Нет, я слишком глубоко копаю, выискивая скрытый смысл в письме, которое Ричард набросал, наверное, секунд за двадцать. Ладно, буду придерживаться своего плана, чтобы показать, чего я могу добиться с такими клиентами, как «Люкс» и «Хайфен». У меня все получится, и Ричард еще поспешит сделать меня партнером. «Биконсмит» [20] – мой большой приз, высокостатусный клиент, подобный тем, что заполняют послужные списки других сотрудников фирмы, и «Хайфен» поможет мне забраться на эту вершину.

* * *

Понедельник, 10:38.

Еще одно электронное письмо от папы о привнесении предпринимательского духа в корпоративный офис. Отец добавляет: Начинай присоединяться к собраниям, даже если тебя не приглашают. Проявляй находчивость.

Или ошеломляющее отсутствие здравого смысла, могла бы добавить я, но ни к чему говорить ему об этом. Он скажет, что мне нужно больше уверенности. Я отвечаю электронным письмом: Спасибо, папа! Отличный совет.

В холле Бриттани кричит кому-то по телефону, чтобы начинали совещание без нее, пока она по пути перехватит чашечку кофе.

Я не утруждаю себя чтением статьи, присланной отцом.

* * *

Вторник, 12:48.

Джихун: Где отбеливатель?

Я: Под умывальником в ванной.

Проходит три минуты, прежде чем любопытство берет верх.

Я: Зачем тебе?

Джихун: Мне нужно оттереть краску для волос.

Я: Что-что?

Джихун: Ты помнишь кафельную плитку в душевой кабинке?

Я: Да, она белая.

Джихун: Была белая, и я обещаю, что скоро она снова станет белой.

Я: Пришли мне фотку.

Джихун:…

Джихун: Лучше не надо.

Я: Джихун.

Двадцать минут спустя:

Джихун: Где купить еще отбеливателя?

На этот раз я отправляю гифку с плачущим котом.

* * *

Вторник, 17:31.

Бриттани без стука просовывает голову в мою дверь.

– Идешь пьянствовать?

Мне требуется минута, чтобы оторваться от работы.

– Что?

– Фуршет. Ты идешь?

При мне никто не упоминал о фуршете. Искушение велико, но Мередит поручила мне еще два задания, и я нервничаю при одной мысли о том, что не успею их выполнить.

– Может, в следующий раз.

Бриттани надувает губки:

– О, не будь букой. Там будут все.

Это соблазняет меня еще больше, потому что выпивка – беспроигрышный способ установить контакт. А затем она добавляет:

– Это в честь моего прихода в компанию! Так мило со стороны Мередит, что она все организовала.

Тогда к черту ваш банкет. Я маскирую недовольство привычной улыбкой:

– Действительно, очень мило.

Она машет мне кончиками пальцев с идеальным маникюром и уходит.

Я не отрываюсь от своих файлов, даже когда слышу, как вся команда направляется к бару.

* * *

Вторник, 22:26.

Когда я прихожу домой, Джихун лежит на полу: похоже, это его излюбленное место. Он поворачивается, чтобы встать, и я вижу, что его ноги процентов на восемьдесят состоят из мышц, подчеркнутых узкими джинсами. Просторная серая рубашка приоткрывает часть плеча. Хана права: парень не лишен чувства стиля, и оно проявляется не только в том, как он одевается, но и в том, как держится. Его волосы иссиня-черные, и я сопротивляюсь желанию броситься в ванную, чтобы проверить, как он справился с уборкой.

– У тебя красивые волосы, – вежливо говорю я.

Он проводит рукой по волосам и склоняет голову набок:

– Серьезно?

Ну, когда он так на меня смотрит, мне не до шуток. Прежде чем я успеваю ответить, он коротко кивает и исчезает в своей комнате. Я провожаю его взглядом, чувствуя, как в груди разливается странная боль, природа которой мне неведома.

Наверное, я просто голодная.

* * *

Четверг, 09:15.

Я: Сегодня утром споткнулась о твои башмаки. Их здесь очень много.

Джихун: [фотография чемодана, заполненного тканевыми чехлами] Люблю быть готовым к любому выходу.

Я: Это все ОБУВЬ? Почему каждая туфля в отдельном мешочке?

Джихун: Нельзя же запихивать Pradas в чемодан без защитной упаковки.

Я: Prada.

Джихун: Ты слышала о Prada? Мое восхищение.

Я: О боже, слышала. Только мне наплевать на Prada.

Джихун: Ты монстр. Посмотри [фотография коричневой туфли].

Должно быть, он напутал с изображением.

Я: Ну, туфля. Коричневая. Это Prada?

Джихун [гифка с испуганным котом]: Levlin. Ручная работа, прошивка медным шилом. На изготовление такой пары уходят недели. Нужен многолетний опыт. Это не просто обувь, это фантазия, воплощенная в реальность.

Я: Я могу купить за 20 долларов пару туфель, которые точно так же будут защищать мои ноги от грязного тротуара.

Джихун: Я же говорю, монстр.

Я: Монстр, который не хочет спотыкаться о твою обувь в коридоре.

Джихун: Справедливо. Однако признай, что обувь – это произведение искусства.

Я: Нет.

Джихун: Ладно. Прощаю.

Следующая гифка – глупый кот, поднимающий лапу в знак отпущения грехов. Я смеюсь. По крайней мере, в переписке мой сосед уже не такой зажатый.

* * *

Четверг, 14:01.

Я смотрю сквозь декоративную решетку окна на унылую вереницу машин на Бэй-стрит и представляю себе угловой офис, куда перееду через несколько лет. Я знаю один такой на пятьдесят четвертом этаже, с мягкой кожаной мебелью и темными деревянными шкафами. По вечерам я буду стоять перед панорамными окнами, наблюдая, как внизу сверкают фарами автомобили, превращая дороги в потоки жидкого золота. Я добьюсь всего, чего хочу и чего желают для меня мои родители. В конце концов, я – Ари, младшая, но надежная и целеустремленная сестра, а не Фиби, взбалмошная недоучка.

Но будешь ли ты счастлива? Этот въедливый голосок звучит совсем как у Фиби, которая так хорошо умела действовать мне на нервы. Я слышу ее интонации даже после того, как она исчезла из моей жизни на долгие годы.

Заткнись, бестелесный голос Фиби.

Я крепко зажмуриваюсь и пытаюсь не обращать на него внимания, но в такие моменты, как этот, с грузом усталости на плечах (и вовсе не от физической нагрузки), задаюсь вопросом, не кроется ли в том голосе намек на нечто большее, превосходящее мои цели.

Стоп. Это непродуктивные мысли. Они не помогут мне достичь желаемого. Я гоню их прочь и возвращаюсь к работе.

* * *

Четверг, 20:29.

Когда я прихожу домой, Джихун сидит в гостиной на диване в окружении полупустых пакетов из-под чипсов. В руке у него бокал на высокой ножке, на журнальном столике – открытый лэптоп. Он ставит сериал на паузу и улыбается мне. Улыбка легкая, но это первое по-настоящему доброжелательное выражение, которое я вижу на его лице, с тех пор как он приехал. Ему идет.

– Привет, Ари.

Я подумываю о том, чтобы поздороваться и, не пускаясь в разговоры, пойти прямиком на кухню, но это невежливо. К тому же мне хочется чипсов.

– Привет. – Я роюсь в ворохе пакетов. – Ты не закупил палочки с гикори? [21] Это же классика.

Он стонет и кладет руку на живот. Его черная рубашка усыпана крошками.

– Я хотел исследовать новые вкусы, которых нет у нас дома. Возможно, это было ошибкой. Угощайся.

Я хватаю пакет с сырно-чесночными хлебными чипсами и пробую на вкус. Корчу гримасу отвращения и принимаюсь за чипсы из водорослей со вкусом тайского соуса шрирача. Уже лучше. Тем временем Джихун идет на кухню и возвращается с бутылкой пива и двумя стаканами. Он наливает мне напиток, а я бросаю взгляд на экран лэптопа, где мелькает красивый мужчина в широкополой шляпе и черном пиджаке.

– Что ты смотришь? – спрашиваю я.

– Это моя любимая К-драма[22]. – Он колеблется. – Хочешь посмотреть?

Не то чтобы очень, но мне слишком лень идти в свою комнату. Я киваю с набитым ртом, смакуя чипсы с перцем халапеньо.

Он меняет настройки, включая английские субтитры. Я в полном недоумении, но не решаюсь приставать к Джихуну с вопросами. Довольно приятно грызть вредные чипсы и наблюдать, как сногсшибательные красавцы в водолазках препираются друг с другом.

Эпизод заканчивается, и Джихун косится на меня:

– Еще один?

Я киваю.

– И пиццу?

– Чипсы – неподходящая еда.

Он оживляется.

– Можно заказать с горгонзолой?

– Я знаю отличную доставку.

В ожидании пиццы мы смотрим еще один эпизод и, потягивая пиво, обсуждаем запутанные сюжетные линии. Я бы сказала, что это своего рода идеальный вечер, уютный и неожиданно спокойный.

Я делаю мысленную пометку извиниться перед Ханой за то, что назвала ее кузена серийным убийцей.

* * *

Пятница, 15:13.

Юко жестом приглашает меня в офис открытого типа компании «Люкс», который они делят с Инес. Та как раз разговаривает по телефону с личным помощником актера, настаивающим на платье, которое дизайнерский дом пообещал кому-то другому, очевидно, занимающему более низкую ступень в иерархии славы. Ее голос успокаивающий и невозмутимый, но она бросает свирепый взгляд на Юко, и та изображает рвотный рефлекс за своим столом. Юко делает мне знак наклониться поближе и шепчет на ухо:

– Помнишь тот маршрут, что ты составила для меня, когда я ездила на Сицилию?

– Конечно. Было весело.

Я включила в программу пикник с кейтерингом в природном заповеднике Зингаро, который всем очень понравился.

– Моя подруга собирается в Сингапур, и я хотела узнать, не могла бы ты и для нее организовать нечто подобное.

Я ощущаю прилив удовольствия. Планирование поездок – мое хобби, услада для моего деятельного и нацеленного на результат разума и источник ярких впечатлений, которых мне так не хватает в повседневной жизни.

– Без проблем.

Юко выкладывает мне некоторые подробности о предпочтениях своей подруги, и я делаю заметки в блокноте. Мой взгляд падает на экранную заставку компьютера Юко, где парень-азиат позирует на фоне голубой звезды, из-за которой выглядывает полная луна.

StarLune. Мне знаком этот логотип. Я уже просмотрела материал, присланный Алексом, решив углубиться в тему чуть позже. До начала контракта с «Хайфен» еще месяц, так что у меня вагон времени.

– Это Си, – говорит Юко. – Только не говори мне, что Ариадна Хуэй, адвокат-пурист, одна из старри[23].

– Из кого-кого?

Она корчит гримасу.

– Я знала, что такого просто не может быть. Старри – так называется фандом [24] группы StarLune. Откуда ты их знаешь?

– Мои клиенты.

Юко делает вид, будто падает в обморок.

– Если ты пойдешь на встречу со StarLune и не возьмешь меня с собой, я тебя убью. Я насмотрелась криминальных сериалов, так что твой труп никогда не найдут.

Я закатываю глаза.

– Ты же веган.

– Веганы могут подвергать насилию тех, кто этого заслуживает.

– Почему ты на них так запала? – Меня распирает от любопытства. Юко уже за тридцать, и она так фанатеет. А я даже в юности никогда не развешивала на стенах посте – ры с горячими рокерами.

Она поднимает руку и начинает загибать пальцы:

– Талантливые. Секси. Добросердечные. Забавные. Боги перформанса. Тексты их песен заставляют меня плакать и танцевать одновременно. – Она делает паузу и любовно поглаживает пальцами лицо кумира на экране. – Я упомянула ослепительную красоту?

– Ты сказала «секси».

Она вздыхает.

– С ума сойти.

Я снова смотрю на экранную заставку. Си действительно симпатяга, но поп-звезды – это не мое.

Инес подзывает меня, отвлекая от Юко.

– У меня к тебе интересное предложение, и я хочу, чтобы ты его рассмотрела, – говорит она вместо приветствия. – Это связано с путешествиями.

– В какой степени? – Я заинтригована. Я никуда не езжу, потому что не люблю брать отпуск в «Йестерли энд Хавингс»: не хочу, чтобы кто-то ставил под сомнение мою преданность работе.

Хотя думаю об отпуске. Часто думаю.

– Я планирую расширить бизнес и перейти на групповые эксклюзивные путешествия.

Мысленно я тотчас переношусь из офиса Инес на ужин при свечах на эгейском пляже с черным песком. Такая фотография висела на моей доске желаний несколько месяцев, пока я не убрала ее, чтобы не расстраиваться.

– Звучит заманчиво.

– Мне нужен свой человек на месте, кто вел бы переговоры лицом к лицу.

Мое сердце воспаряет ввысь.

– Я могу это делать.

– Я знаю, что ты можешь. – Улыбка Инес подобна солнечному свету. – Это очень важная работа, которая требует выстраивания деловых отношений. Я хочу, чтобы ты присоединилась к моей компании на постоянной основе.

Сердце тут же ухает куда-то вниз.

Проглатывая разочарование, я отрицательно качаю головой.

– Боюсь, это невозможно. – Сразу после того, как Ричард нанял меня, папа хвастался, что скоро я стану партнером и мне нужно всего несколько лет для этого. Я так близка к цели.

Инес на мгновение замолкает.

– Обещай, что подумаешь? Ты – мой главный кандидат.

Я не колеблюсь при ответе:

– Конечно.

Но раздумывать я не собираюсь, и мне больно говорить об этом. Я присягнула на верность «Йестерли энд Хавингс» и впряглась надолго. После стольких трудов я просто не могу упустить свой шанс на фирме.

Хотя это было бы забавно.

4

Мои субботы состоят из нескольких неизменных знаменателей: звонок родителям, работа и уборка. Лучше всего я справляюсь с делами, когда моя жизнь предсказуема. Хана насмехается надо мной, частенько повторяя, что так жить скучно. Но это говорит та, кто вечно жалуется, сколько денег тратит на готовый обед, потому что забыла его приготовить заранее.

Рутина – это благо, особенно теперь, когда я изо всех сил стараюсь не думать о предложении Инес. Как же оно соблазнительно! Путешествия. Работа с Юко и Инес в офисе, где люди разговаривают со мной или, по крайней мере, улыбаются. Смеются над моими шутками.

Я могла бы даже шутить в ответ.

Не позволяй этим мыслям пустить корни. Если эти сомнения разрастутся, как плющ на стене, они проникнут в мои планы, и те затрещат по швам, начнут осыпаться, пока ничего не останется.

Я заглядываю в комнату Джихуна, чтобы убедиться, что его нет дома, прежде чем поискать в своем плейлисте идеальную песню, которая мотивировала бы меня весь день. В следующее мгновение «Paradise City» [25] разрывает тишину квартиры.

То что надо. Я вступаю медленно, но уже вскоре выплескиваю далекими от музыкальности воплями все свои переживания, хватая со столешницы деревянную ложку, пока наполняю чайник и ставлю его на плиту. Воображая себя Экслом Роузом [26], я гоняю по кухне, прежде чем остановиться, широко расставить ноги и, откинувшись назад, пронзительно подхватить припев, победно вскидывая руку вверх. Мешковатая пижама болтается на мне в такт музыке, и в первый раз за всю неделю напряжение покидает мои мышцы. Теперь я предстаю Слэшем [27] и, наигрывая на воображаемой гитаре в виде деревянной ложки, умоляю чашку на столе увезти меня домой, да-да, и, когда пытаюсь выполнить сложный поворот в прыжке, чуть не сбиваю Джихуна, который неизвестно сколько времени стоял позади меня.

Полторы недели назад он до чертиков напугал меня, когда я обнаружила его спящим на диване. Но это ничто по сравнению с моей теперешней реакцией. Ложка вылетает из рук, когда я спотыкаюсь и приземляюсь на задницу посреди кухни, моя коса взметается вверх, и ее кончик с тяжелой резинкой хлещет меня по лицу.

– Оуу. – Я прикрываю глаз ладонью. – Какого черта ты вот так подкрадываешься ко мне?

– Я звал тебя по имени, но ты не слышала.

Бейсболка Джихуна надвинута так низко, что под козырьком с трудом можно разглядеть черты его лица, но с моего ракурса видно, что его глаза широко распахнуты в удивлении. Он явно не ожидал застать такое зрелище. Похоже, он только вернулся с пробежки, и если я на его месте выглядела бы красным и потным месивом, то его кожа лишь очаровательно поблескивает в свете ламп.

– Ты, э-э, пела? – он запинается на последнем слове, как будто знает, что технически именно это я и пыталась делать, но чувствует, что попытка не удалась.

– Нет. – Я заставляю Эксла и компанию умолкнуть.

– Это было… – Было бы забавно наблюдать за тем, как он силится найти безобидные слова для описания моих воплей, не будь я на грани того, чтобы сгореть от стыда. – Интересно, – наконец формулирует он.

Я смотрю в пол, чувствуя себя униженной, но краем глаза ловлю выражение его лица. Его губы плотно сжаты, а плечи подрагивают, как будто он из последних сил пытается удержаться от смеха.

– О боже! – У меня вырывается мучительный стон. – Говори уже. Это было ужасно. Я это знаю. Однажды мама Ханы заставила ее положить трубку, когда я пела в душе, потому что от моего пения у нее заболели уши.

Не в силах больше сдерживаться, он взрывается смехом. Я и не догадывалась, насколько он напряжен, пока не расслабились его плечи и не открылось лицо. Все это время он жестко контролировал себя, но теперь так заразительно хохочет, что не может стоять прямо и в конце концов утыкается лбом в гранитную столешницу.

– Нет-нет, – задыхаясь произносит он. – Музыка – это страсть. А ты о-о-очень страстная.

Я больше не могу сохранять невозмутимое выражение лица и прыскаю от смеха. И это действительно забавная ситуация. Наконец мы оба перестаем смеяться и вытираем глаза от выступивших слез.

– Если честно, я в ужасе оттого, что ты это увидел, – признаюсь я.

– Прости, что я рассмеялся. Мне не следовало этого делать. Некрасиво с моей стороны. И ты не так уж плохо пела.

– Не ври.

– Просто ты любитель, вот и все. Музыка – это искусство и ремесло, – он ухмыляется, – а Экслу Роузу трудно подражать.

Джихун направляется в душ, а я возвращаюсь к приготовлению кофе. Мне становится легче оттого, что он ведет себя как обычный человек. Я задерживаюсь у окна с чашкой в руке, прислушиваясь к шуму воды в ванной, и мысли порхают, как мотыльки, в голове. Они погибают один за другим, пока не остается только самый большой и сильный, с бледными крыльями, сотканными из электронных писем и докладных записок. Я не хочу работать. Не хочу браться за привычные субботние дела. Вместо этого меня переполняет необычное желание… ничего не делать. Нет, не так. Я готова заниматься чем угодно, лишь бы не открывать свой ноутбук.

Я тотчас одергиваю себя. Это не тот настрой, что мне сейчас нужен, поэтому я, пересилив себя, сажусь за стол и принимаюсь за работу. Джихун выходит из ванной, уткнувшись взглядом в телефон. Он в черных джинсах и свободной черной футболке, с босыми ногами и влажными после душа волосами.

– Что это? – Он показывает мне экран телефона с сообщением, которое я отправила ему прошлой ночью. Я не могла заснуть и, чтобы расслабиться, изучала некоторые маршруты путешествий, когда подумала о том, какие места в городе можно посоветовать Джихуну для ознакомления.

– Хана говорила, что ты не любишь толпы. Я отправила тебе список мест в окрестностях Торонто, где относительно тихо, так что при желании ты сможешь спокойно их исследовать.

– Потому что ты работаешь и хочешь, чтобы я убрался из квартиры? – Уголки его губ приподнимаются.

– Нет! Конечно, нет. – Хотя скорее да, но я в ужасе оттого, что мои намерения для этого человека как на ладони. Я не хочу прогонять Джихуна, но справедливости ради надо сказать, что и не жду с нетерпением его возвращения домой, когда пытаюсь работать. Каким бы тихим он ни был, его присутствие все же отвлекает.

– Это не проблема, Ари. Мне полезно подышать свежим воздухом.

Он молча просматривает сообщение, и я готова поколотить себя за бесцеремонность.

– Это всего лишь предложение, вдруг тебя заинтересует.

– Мне неловко выступать в роли оправдывающейся стороны. – Я не хотела навязываться.

Джихун качает головой с легкой улыбкой:

– Это очень мило с твоей стороны. Спасибо.

Он как-то странно смотрит на меня, и я не могу понять, что значит выражение его лица. Оно как будто грустно-задумчивое, но с чего бы ему так переживать из-за рекомендованных мною мест? Дать совет – это меньшее из того, что я могу сделать для него. Голос Ханы шепчет, что лучше бы составить парню компанию на часок-другой, но я не могу позволить себе такую роскошь. Я уже и так отстаю от рабочего графика и, поглядывая на свой ноутбук, чувствую, как от стресса подскакивает пульс.

Джихун уходит, и в квартире воцаряется тишина. Когда мой таймер срабатывает, показывая, что пришло время сделать перерыв, я достаю телефон, чтобы позвонить родителям.

– Привет, пап.

– Ариадна, рад тебя слышать. Как работа?

Я бросаю взгляд на папки, разбросанные по столу, с экспертизой для клиента, который никогда не помнит моего имени.

– Наверное, хорошо.

– Работай усердно. Тут твоя мама. – Он передает ей трубку, и я проверяю время. Разговор продолжительностью восемь секунд – в общем, как обычно.

На заднем фоне слышно, как мама отчитывает отца:

– Ты можешь хотя бы раз нормально поговорить с собственной дочерью?

– Мне нужно закончить в гараже. – Его голос затихает, когда отец уходит.

– Привет, мам.

– Привет, милая.

Некоторое время мы говорим о том, как белки выкапывают ее саженцы томатов. Потом мама спохватывается:

– Твоя сестра звонила мне на днях.

– Фиби? – спрашиваю, как будто у меня есть еще одна сестра кроме нее.

– Она вернулась в Канаду, живет в Монреале.

Я смеюсь:

– Как будто это надолго.

– Ари! – в голосе мамы звучат предупреждающие нотки, которые, впрочем, я успешно игнорирую.

– Ей станет скучно, и она уедет через месяц. Мы все это знаем.

Мама недовольно шикает на меня:

– Я бы хотела, чтобы вы, сестры, лучше ладили. Например, ты могла бы позвонить ей.

– Мы и так прекрасно ладим. К тому же Фиби не потрудилась дать мне свой новый номер. Я надеюсь, ты сказала ей те же слова, что говоришь мне.

Мама молчит, и я знаю, что она ничего не говорила Фиби. Меня бесит, когда она дает понять, будто только я одна должна делать всю работу, положенную хорошей сестре.

– Вы двое так похожи, – говорит мама.

Разговор о Фиби, как водится, портит общение, и я хочу положить трубку как можно скорее, пока мама не расстроилась окончательно.

– Что еще ты делаешь сегодня? – я стараюсь выдерживать нейтральный тон.

Три минуты спустя я отключаюсь и вскакиваю со стула. Фиби вернулась в страну, но ко мне это не имеет никакого отношения. Пусть она живет в Монреале, но это все равно что в Сан-Диего, Чиангмае [28] или Мехико. Она не думала обо мне ни в одном из этих городов или других мест, где побывала с тех пор, как уехала. Мне было тринадцать, когда она бросила школу и сбежала. Вот так, в одночасье, она исчезла из моей жизни, предпочтя заниматься более интересными вещами, чем те, что могла предложить ее скучная младшая сестра.

Выдыхая воздух слишком сильно, чтобы это походило на вздох, я устанавливаю таймер для очередного рабочего сеанса. У меня куча важных дел и задач, и мысли о Фиби не входят в их число.

5

В понедельник работа бесит сильнее, чем обычно. Выходя вечером из здания, я жадно глотаю воздух до тех пор, пока не начинает кружиться голова. На Бэй-стрит воздух по определению не может быть свежим, но все же здесь дышится легче, чем в офисе. В момент очередного вздоха приходит сообщение от Ханы. Всего одно слово:

Люди.

Этого достаточно. Работа Ханы как консультанта по корпоративному разнообразию предполагает беседы с людьми о том, почему не круто быть расистами, сексистами, гомофобами и попытки в вежливой форме убедить их не опускаться до такой крайности. Ее рабочие поездки представляют собой ядовитое сочетание физического и психологического изнурения.

Я: Ты в порядке?

Хана: Работа – отстой. В отеле кондиционер гонит арктический воздух. Мама увидела на моей страничке фотографию матча-латте [29] и говорит, что я слишком увлекаюсь фастфудом.

Я не удивлена, поскольку мама Ханы – это нечто. Попытки заставить Хану смотреть на себя собственными глазами, а не сквозь призму вечной критики со стороны матери, уверенной в том, что она помогает дочери и делает все для ее блага, – это непрекращающаяся душераздирающая вселенская битва.

Я стискиваю зубы и отправляю ответное сообщение:

Твоя еда – это твое дело.

Хана: Я знаю.

Мы перебрасываемся еще парой фраз о ненавистных вещах, после чего я отправляюсь домой. Джихун уже в своей комнате. Я не хочу стучаться к нему, но предпочла бы увидеть его в гостиной, чтобы не чувствовать себя такой одинокой в этот вечер. Я сижу на своей кровати, в голове пустота и в то же время сумятица. Я хочу что-то сделать, что угодно, но при этом ничего не хочу делать. Побеждает инерция.

Звонит мой телефон, и я бросаю взгляд на экран. Это мама, и я отклоняю звонок. Не хочу говорить о Фиби, а это единственная причина, по которой мама может звонить в такое время.

Минутой позже звонок повторяется. И снова мама.

Ладони покалывает. Она никогда не звонит так настойчиво. Я беру трубку.

– Мама?

Доносится какой-то судорожный всхлип:

– Ари? Милая?

Должно быть, дело плохо.

– Мам, все в порядке?

– Он… Все будет хорошо, это все, что тебе нужно знать. Я не хочу, чтобы ты волновалась. Ты меня слышишь?

Я слышу слова, но их трудно понять, как будто мой мозг отсеивает каждый второй слог, оставляя меня с оборванным сообщением. Осознание происходит очень медленно.

– Мама? Что случилось? Что-то с папой? – Я запинаюсь.

– Он в больнице. Мы в больнице.

– Мама!

– Он в порядке. Все в порядке. – Она успокаивает себя или меня? Первое страшнее. – У него был сердечный приступ, милая. Приехала скорая помощь. Он скоро поправится, я обещаю.

– В какой больнице?

– Тебе не нужно приезжать. Они сказали, что его выпишут через пару дней. Ему не нужна операция.

– Я спросила, в какой больнице.

Она вздыхает и сообщает мне, а потом добавляет:

– Я звонила твоей сестре.

Я улучаю момент, чтобы справиться со своей яростью из-за того, что она прежде позвонила Фиби, а не мне. Сейчас не время для этого.

– Хорошо.

Мы прощаемся, и я смотрю на свои дрожащие руки. У папы сердечный приступ. Он мог умереть. Что, если бы мамы не оказалось рядом, чтобы вызвать скорую? Что, если бы он был один?

Я даже не замечаю, что перешла в гостиную и стою посреди комнаты, пока Джихун не приоткрывает свою дверь.

Он тотчас оказывается передо мной, и я чувствую теплую тяжесть его рук на своих плечах.

– Ари, что случилось?

Я открываю рот, собираясь сказать, что ничего не случилось и со мной все в порядке, но вместо этого выкладываю правду:

– Мой папа болен. У него был сердечный приступ. Он в больнице.

Он прижимает меня к груди, позволяя уткнуться головой ему под подбородок, пока я шмыгаю носом. Я не то чтобы реву, но, похоже, просто не могу контролировать скорость своего дыхания и слезы, льющиеся из глаз. Джихун тихо шепчет что-то по-корейски, успокаивающе поглаживая меня по предплечьям. Он подводит меня к дивану и усаживает рядом с собой, беря меня за руку.

Ощущение уюта от его прикосновений борется во мне с чувством стыда за то, что я расплакалась перед человеком, по большому счету, посторонним. Я выдавливаю из себя смешок, пытаясь сохранить хоть немного достоинства.

– Извини, намочила тебе рубашку.

Я ожидаю, что Джихун воспользуется моим приглашением к обмену шутками, что станет первым шагом к выходу из неловкой ситуации, но он лишь внимательно смотрит на меня:

– Твоему отцу ничего не угрожает?

– Да, опасность миновала. – Мое дыхание поверхностное и неровное.

– А твоя мать? С ней все в порядке?

– Да, она с папой в больнице. – Я чувствую, как ко мне возвращаются силы. Родители в безопасности, и я цепляюсь за эту мысль.

Он удовлетворенно хмыкает и молча сидит рядом со мной, не ослабляя хватки, пока я то бездумно пялюсь на красные линии, пересекающие ковер на полу, то лихорадочно пытаюсь сообразить, что мне нужно делать.

Наконец я отстраняюсь от Джихуна и вытираю лицо.

– Мне нужно ехать в больницу.

Он кивает и отпускает меня.

Хотя мои мысли мечутся, тело словно приклеено к дивану. Ключи. Мне нужны мои ключи и мой бумажник. Надо ли мне переодеться? Вызвать такси? Нет, стоит поехать на своей машине. Но такси удобнее. Что мне взять с собой? Удостоверение личности? Все это так изматывает. Я чувствую, что мне нужно двигаться медленно, почти осторожно, как будто в спешке что-то во мне может сломаться, но из-за растерянности меня захлестывает противоположная потребность спешить.

Темные глаза Джихуна устремлены на меня.

– Ари? Что тебе нужно?

– Ничего, спасибо, – отвечаю я автоматически.

Он не принимает и этого намека отвалить в сторону.

– Скажи мне, что нужно, я помогу.

Чего я хочу, что мне нужно? Я хочу, чтобы этого не происходило, но это не обсуждается. Я хочу, чтобы Джихун ущипнул меня и сказал, что это все просто плохой сон.

Я не хочу оставаться одна, но не могу просить у него больше того, что он уже делает. Это несправедливо по отношению к парню, который все это время ясно давал понять, что не желает иметь со мной ничего общего.

– Я здесь, Ари. – На этот раз его рука поднимается к моему локтю. Я сминаю подушку свободной рукой, избегая его взгляда. Моя потребность в поддержке перевешивает неловкость от просьбы о помощи.

– Э-э. Поедешь со мной? В больницу?

Повисает минутное молчание, и я пускаюсь в извинения, смущенная тем, что проявила слабость. О чем я только думала? Я ведь могу сделать это сама. Мне не привыкать справляться со всем в одиночку.

– Извини, мне не следовало просить тебя. Это все от нервов. Со мной все будет в порядке. – Я встаю, и он поднимается вместе со мной.

– Конечно, я поеду с тобой, – говорит он мягким голосом. – Я сразу хотел предложить, но не хотел давить на тебя. Где твоя сумка? Я принесу.

В такси Джихун держит меня за руку, и его легкое прикосновение успокаивает меня. Приходит сообщение от Ханы, сплошь объятия и сердечки. Я бросаю взгляд на Джихуна.

– Ты написал Хане?

– Да. Она хотела позвонить, но я попросил ее не делать этого, потому что тебе не до того.

– О. – Я поглядываю на него краем глаза. Приятно, что кто-то присматривает за мной. – Спасибо.

Остаток пути проходит в тишине, и по прибытии в больницу мы сразу направляемся в отделение неотложной помощи. Здесь многолюдно, все разговаривают по телефону или между собой вполголоса, создавая атмосферу тревожного смирения. Я не удивлюсь, если больничный зал ожидания окажется одной из самых популярных пыточных в аду, можно даже не менять декорации. Я нахожу маму возле торговых автоматов, где она сидит, вперив взгляд в стену. При ярком свете заметно, что ее лицо измождено и осунулось, а мешки под глазами еще явственнее. Седые пряди в коротких черных волосах кажутся гуще, чем раньше, и впервые в жизни я понимаю, что она стареет и что однажды ее сердце тоже…

Нет. Нет. Нельзя об этом думать.

Ее взгляд фокусируется на нас, когда мы приближаемся.

– Привет, милая. – Она смотрит мимо меня, и я отступаю в сторону, чтобы она могла рассмотреть Джихуна.

– Это Джихун, кузен Ханы. Он гостит у нас и приехал со мной.

Джихун кланяется, а я тянусь к матери и неловко обнимаю ее правой рукой.

– Как папа?

– Отдыхает. Он в общей палате, поэтому я вышла, чтобы не смущать его соседа, который беседует с врачом. Твоя сестра звонила тебе?

Я делаю глубокий вдох. Снова Фиби.

– Нет.

– Я просила ее позвонить.

– Мы можем поговорить о Фиби позже. Когда я смогу увидеть папу?

– Он сам во всем виноват, – огрызается она, не сводя глаз с торгового автомата. – Слишком много работал. Я же говорила ему: давай сделаем перерыв. Мы уже много лет не ездили вместе в отпуск. Кому нужна эта работа только ради работы? – Мама повышает голос, и пожилая женщина рядом с ней сочувственно кивает.

– Мам, я не думаю…

– Ради чего все это? – она качает головой. – Ради посмертной надписи на надгробии: «Он ответил на электронное письмо в полночь»?

– Как это произошло? – Я не хочу говорить о трудовой этике отца. Джихун трогает меня за руку, бормочет что-то о кофе и исчезает.

– Днем он обмолвился о тяжести в груди, но сказал, что все в порядке. Он ждал пять часов! А потом потерял сознание после ужина. Был весь в поту.

– Как долго он здесь пробудет? – спрашиваю я, пытаясь удержать ее в состоянии сосредоточенности. Я где-то читала, что, заставляя людей думать о цифрах или фактах, можно их успокоить. – Пару дней?

– Они так думают. – Звучит сигнал ее телефона, и мама вскакивает на ноги так быстро, что чуть не теряет равновесие. – Мы можем его увидеть.

Мне неловко оттого, что я злоупотребляю добротой Джихуна, поэтому отправляю ему сообщение, чтобы он ехал домой, если хочет. Он присылает эмодзи в виде сердечка: милый, хотя и неубедительный ответ.

Больничный коридор залит ослепительным светом, который, кажется, молнией пронзает веки, вызывая головную боль. В палате у кровати возле двери толпятся какие-то люди, болтая с пациентом. Они приветствуют нас неуместно жизнерадостными улыбками, и я заставляю себя коротко кивнуть в ответ.

Мама раздвигает занавески вокруг отцовской кровати, и скрежет скользящих металлических колец заставляет меня вздрогнуть. Мы протискиваемся внутрь, и мама плотно задергивает их. На мгновение наши плечи соприкасаются, прежде чем она отходит в сторону.

Папа спит. Прошло много времени с тех пор, как я видела его с закрытыми глазами. На нем голубая хлопчатобумажная больничная пижама, к руке подсоединена капельница, грудная клетка опутана проводами.

– Ему вкололи обезболивающее? – шепчу я маме. Я хочу вцепиться в ее руку, но она скрестила руки на груди. Мне требуется вся сила воли, чтобы сдержать слезы и собрать их в тугой комок в горле, откуда им не вырваться.

– Они дали ему много лекарств. И подключили к мониторам.

Жутковато вот так стоять и смотреть на спящего отца. Его черные волосы, тронутые сединой в тех же местах, что и у мамы, выглядят тусклыми на фоне резкой белизны наволочки. Я могла бы сесть и держать его за руку, но это кажется неестественным. Мы не привыкли к прикосновениям. Я даже не могу вспомнить, когда он в последний раз обнимал меня.

Я смотрю на линии на кардиомониторе, и мне отчаянно хочется вытащить свой телефон, чтобы заняться чем-то другим, а не этим наблюдением. Рядом с нами семья соседа по палате шумно прощается с ним.

– Тебе скоро нужно будет уйти, – говорит мне мама, не отрывая глаз от папиных рук. – Я же говорила тебе, что нет никакой необходимости приходить.

– Я хотела.

Она слегка обнимает меня сбоку, и я зарываюсь в ее объятия. Мне тридцать лет, и я все еще нуждаюсь в своей мамочке.

– Я тоже скоро поеду домой. Фиби будет здесь завтра.

– Что?

– Она едет утренним поездом из Монреаля и остановится у подруги.

Я не отвечаю. В последний раз, когда моя старшая сестра была в Торонто, между нами произошла ссора, закончившаяся тем, что Фиби назвала меня забитым ребенком, которому нужно повзрослеть. После чего выбежала из кафе, где мы встретились за чашечкой кофе.

Меня взбесило то, что она умчалась, прежде чем я успела высказать все, что о ней думаю. Вернее, сказать, что вообще о ней не думаю. Вот что мне хотелось ей сказать. И я даже собиралась написать ей, но потом решила, что это не стоит усилий.

– Она скучает по тебе, – говорит мама.

Я бросаю на нее свирепый взгляд.

– Мне не нужно, чтобы ты пыталась все исправить, как мамочка из 1950-х, спасибо. Мы взрослые люди.

Она не отвечает, и мы смотрим, как папа спит, до тех пор, пока не появляется медсестра, чтобы сказать, что время для посещений подходит к концу. Я медленно приближа-62

юсь к кровати и сжимаю его руку. Он не двигается, и мама выводит меня из палаты.

Мы на мгновение останавливаемся в коридоре.

– Я буду держать тебя в курсе, – говорит мама.

– Я приду завтра.

– Посмотрим, что скажут по результатам обследования, хорошо, милая?

– Мама.

– Я обещаю, что ничего от тебя не утаю. – Она обнимает меня. На этот раз в ее объятиях больше уверенности, которой я так жажду, но она прижимает мои руки к бокам, так что я не могу ответить ей тем же. Момент близости слишком краткий, она почти мгновенно отстраняется.

– Иди домой и немного поспи.

Она машет мне рукой и возвращается в палату. Я не оглядываюсь, когда иду обратно по коридору в зал ожидания.

Мое сердце колотится от облегчения, когда я вижу Джихуна в низко надвинутой на лоб бейсболке, с защитной маской на лице. Я и не догадывалась, насколько сильно мне хотелось, чтобы он ждал меня. Он вскакивает при моем появлении.

– Домой? – спрашивает он.

Я киваю.

– Хочешь поговорить?

Я отрицательно качаю головой.

– Тогда пойдем. – Он обнимает меня за плечи, всего на мгновение, но я чувствую пустоту, когда он отстраняется.

6

Мы подъезжаем к дому, и, когда я достаю бумажник, Джихун отмахивается от меня и сам расплачивается с таксистом. Я лениво наблюдаю, как группа чуваков бредет по тротуару, хлопая друг друга по спине без видимой причины. Папа в безопасности, так что мне не стоит волноваться, но я не могу контролировать свое беспокойство.

Джихун обходит машину сзади и встает рядом со мной в молчаливом ожидании. Я не хочу домой. Мысль о том, чтобы сидеть взаперти в квартире, невыносима.

– Я скоро приду, – говорю я. – Хочу прогуляться.

Он оглядывает теперь уже пустынную улицу.

– Можно мне с тобой? – спрашивает он, приспуская маску.

– Уже поздно. – На часах почти десять вечера.

– Ничего страшного, я всю неделю бездельничаю. – Он слегка касается моей руки, так что я едва чувствую это прикосновение. – Я бы с удовольствием прогулялся, если тебе нужна компания.

Я готова сказать «нет» по привычке, но он неловко переминается с ноги на ногу, как будто нервничает из-за того, что его могут отвергнуть. Джихун действует на меня успокаивающе, и я не возражаю против его компании. Его присутствие ощутимо, но ненавязчиво.

– Конечно.

Мы бредем по переулку. С каждым шагом мой страх за папу ослабевает. Мама сказала, что он поправится, и она не стала бы лгать. Джихун с пониманием относится к моему молчанию и спокойно идет рядом, с любопытством разглядывая окружающие дома. Он останавливается у одного из них с крыльцом, украшенным диско-шарами, и оборачивается, когда я указываю на машину, припаркованную перед домом – старый «шеви», ослепительную фантазию на колесах. Руль обшит искусственным мехом, а на приборной панели красуется маленькая фигурка гавайской танцовщицы.

– Даже не знаю, веселые это соседи или кошмарные, – задумчиво говорит он.

Мы не решаемся заглядывать в окно и двигаемся дальше, неспешно придумывая историю об этом доме и его обитателях. К тому времени, как мы проходим еще два квартала, она обрастает множеством сюжетных линий, включая потайной ход в подземную пещеру, космические корабли и фургон с тако[30], и, пока мы соревнуемся друг с другом в изобретательности, Джихун расслабляется еще больше. Когда я останавливаюсь и, вооружившись палкой, пытаюсь нарисовать на земле инопланетян в космическом грузовике с тако, он смеется так громко, что вспугивает кошку поблизости.

– Твои инопланетяне – сущие уродцы. – От его улыбки в уголках глаз появляются лучики морщинок и все лицо словно озаряется. – Дай-ка мне палку.

– Твои еще хуже, – говорю я, когда он заканчивает.

Он хмурится:

– И правда. Ну, это все из-за палки. Она недостаточно заточена.

Давно я так не смеялась, хотя душу и царапает чувство вины за то, что веселюсь, пока папа в больнице. Разве я не должна прятаться в темной спальне, несчастная и страдающая?

Джихун смотрит на меня сверху вниз. Мы стоим под уличным фонарем, и тени играют на его лице, подчеркивая геометрические плоскости и угловатость черт.

– Ари? – Даже его голос звучит иначе: мягче, что ли.

Я делаю шаг, но останавливаюсь, когда кто-то слегка тянет меня за рукав. Все его движения нежны и точны.

– Что? – спрашиваю я.

– Тебя что-то беспокоит.

– Ну, вообще-то мой отец в больнице, – огрызаюсь я. Ничего не могу с собой поделать. Лучшая защита – это нападение, когда дело доходит до чувств.

– Я знаю. Мне очень жаль. – Он не поднимает взгляда, и я неловко поворачиваюсь к нему лицом. Становится ясно, что мы не сдвинемся с места, пока я что-нибудь не изреку.

– Приятно прогуляться здесь, – наконец выдавливаю я из себя, глядя на небо, лишь бы не встречаться с ним глазами. Свет уличных фонарей затмевает все звезды, которые могли бы высыпать.

– Это хорошо. Тебе нужно отвлечься.

Я фыркаю.

– Нет, в том-то и дело. Разве это правильно – веселиться, когда он болен?

– Ты чувствуешь себя виноватой.

– Пожалуй.

– И что, по-твоему, тебе следует делать?

Три темные сосны частично скрывают ворота перед домом через дорогу.

– Не знаю. Сидеть дома и грустить из солидарности?

– Это обрадовало бы твоего отца?

Ну как тут не рассмеяться?

– Только если я при этом буду работать. Иначе он счел бы такие посиделки пустой тратой времени, тогда как я должна пытаться получить повышение.

Я снова пускаюсь в путь, не желая вдаваться в подробности. Люди с хорошим чувством такта не стали бы развивать эту тему, понимая, насколько она деликатная. Но, видимо, Джихун не из их числа.

– Он хочет, чтобы ты добилась успеха.

– Можно и так сказать. – У меня такое чувство, что я могла бы обмотаться гигантским красным флагом, чтобы предостеречь Джихуна, но он проигнорирует и этот знак, лишь бы докопаться до сути чего-то, что он считает важным.

Мы поворачиваем налево и попадаем в небольшой парк. Я бы никогда не отважилась пойти туда ночью одна, но с Джихуном чувствую себя в безопасности. Мы шагаем по ярко освещенной тропинке, пока она не упирается в березовую рощицу. На мгновение я останавливаюсь на развилке, прежде чем решаюсь идти напрямик.

– Мои родители хотят того же самого, – говорит он наконец. – Чтобы я добился успеха. Ты знаешь, что моя мать и мать Ханы – сестры?

– Знаю. Они похожи?

Он издает неопределенный звук, который я принимаю за согласие.

– Я вырос в Пусане, но еще подростком мечтал получить художественное образование в Сеуле. Мои родители были против этого. Они хотели, чтобы я остался в школе, а потом поступил бы на стабильную государственную службу, которая кормила бы меня всю оставшуюся жизнь.

– Ты живешь в Сеуле, так что, полагаю, проигнорировал их пожелания?

Джихун пинает камешек, попавшийся под ногу.

– Когда я уехал, было много драмы. Мать целый год отказывалась разговаривать со мной. Всякий раз, когда я звонил домой, отец говорил мне, как он разочарован моим выбором.

– Тем не менее ты стоял на своем.

– Да. – Джихун снимает кепку и проводит рукой по волосам. – Было тяжело, но я знал, чего хотел. Я завел друзей и с ними начал двигаться к мечте.

– Что теперь говорят твои родители?

Он рассмеялся.

– Я сделал карьеру для себя, но в моей сфере высокая текучесть кадров. Родители все еще думают, что мне следовало устроиться на государственную службу.

Это заставляет и меня рассмеяться.

– Ох уж эти родители.

– Ты сейчас ничего не можешь сделать для своего отца. Тебе не за что себя винить.

– И все же чувство вины не отпускает. – Время около одиннадцати, и теплая ночь в сочетании с отсутствием людей вокруг делает меня более открытой, чем обычно.

Джихун, чуть склонившись, прижимает плечо к моему.

– Сердца – странные штуковины. Они никогда не делают того, чего мы хотим. Никогда не выбирают легкий путь.

– Это да. Так давай избавимся от них, принеся в жертву богу правильных поступков.

Он морщит нос:

– Однако я бы предпочел иметь сердце со всеми его выкрутасами, а не жить бесчувственным болваном. А ты?

Я думаю о своем образце для подражания, Мередит, которая скорее умерла бы, чем показала эмоции. Прежде чем я успеваю ответить, мы выходим на оживленную улицу и смешиваемся с веселой толпой людей, прогуливающихся по барам.

Мы держим путь на восток, но меня отвлекает мой спутник, который теперь идет, уткнувшись взглядом в землю. Все, что я вижу, – это козырек его кепки. Его руки засунуты в карманы джинсов, что довольно рискованно, учитывая, насколько они узки, а плечи ссутулены, словно он пытается стать как можно меньше. В моем представлении именно так ведут себя участники программы защиты свидетелей.

– Все в порядке? – спрашиваю я.

– Что? – Он вскидывает голову и тотчас натыкается на забор, который частично перегораживает тротуар. Я изо всех сил стараюсь не смеяться, хотя выражение его лица, когда он настороженно оглядывает местность в поисках новых препятствий, позабавило бы любого.

– Ты как будто нервничаешь.

От этого заявления он напрягается еще больше.

– Я в порядке.

– Конечно.

Мы двигаемся дальше. Я абсолютно расслаблена, чего нельзя сказать о Джихуне. Интересно, Хана рассказала всю правду о причине его внезапного отъезда из Сеула? Может, дело вовсе не в разрыве отношений, а история куда более захватывающая: скажем, бегство от мафии с бриллиантами и кокаином, зашитыми в швах его облегающих джинсов?

Вот уж нелепость, Ари.

Но… он действительно появился внезапно. Очень внезапно.

– На днях я узнала самую странную вещь. В Лас-Вегасе есть музей мафии. – Я внимательно наблюдаю за ним, но он никак не реагирует на слово «мафия».

– В самом деле?

– Держу пари, что где-то найдется и музей джопока. Или триады, или якудзы[31]. Словом, мафии всех мастей. – Я смакую, как конфетки, все известные мне названия организованной преступности.

Выражение его лица не меняется, разве что вспыхивает легкий интерес, когда Джихун останавливается у витрины с сырами ручной работы. Он бросает на меня заговорщический взгляд.

– А ты знала, что преступным миром Сеула заправляет один человек? Говорят, он слишком молод для теневого правителя, но весь город у него под каблуком. Он недавно исчез. В городе вспыхнули беспорядки, потому что бандитские группировки развязали междоусобную войну.

– Что? – Я пристально смотрю на него.

– Говорят, он остроумен и находчив. Хорошо одет. Обаятелен и красив, особенно с черными волосами.

– Очень смешно.

Я чувствую, что краснею, но тут он нарочито лукаво подмигивает мне, точь-в-точь как порочный сынок богатея, залезающий в свой «ламбо», что вызывает у меня дикий хохот. Он выглядит довольным собой.

– Мне всего лишь захотелось перемен.

Он принюхивается, когда мы проходим мимо фургона с буррито [32].

– Ты голоден? – спрашиваю я, чтобы сменить тему. – Мне нравится это место.

Он читает меню.

– Буррито с чана масала? [33] Буррито с куриными крылышками.

– Обещаю, что они хороши.

– Буррито с мороженым. – Джихун бросает на меня подозрительный взгляд. – Серьезно?

– Их лучше брать по пьяни, – признаю я. – Но, даже будучи трезвым, ты не пожалеешь, разрази меня гром.

Он вскидывает брови:

– Драматично для буррито. Ладно, заказывай ты для нас обоих. Я люблю сюрпризы.

Меня пробирает дрожь. Терпеть не могу сюрпризы.

Я заказываю два буррито на двоих: с тофу и пастой. Мы несем завернутые в фольгу лепешки к скамейке на углу. Уличный фонарь разбит, отчего обстановка в полумраке кажется интимной; люди, проходящие мимо по освещенному тротуару, становятся участниками шоу, а мы – зрителями.

В разговоре я по умолчанию использую канадский стандартный запрос о роде занятий.

– Хана не упомянула, чем ты зарабатываешь на жизнь.

Он колеблется.

– Я работаю в индустрии развлечений.

– Ага, так вот что ты имел в виду, когда говорил, что твои родители хотят для тебя чего-то более стабильного.

Он кивает, разглядывая мой буррито с пастой. Это равиоли с сыром и вегетарианские мини-фрикадельки в соусе суго, которые посыпают пармезаном перед тем, как завернуть в тортилью со шпинатом.

– Ну да, это сфера с довольно жесткой конкуренцией.

– Развлечения. Ты работаешь в К-драмах?

Он откусывает по кусочку.

– Неплохо, – удивленно произносит он. – Драмы – это не твое? Тебе же понравилась та, что мы смотрели.

– Хана их просто обожает, а я нахожу их слишком наигранными.

Джихун поднимает брови.

– И это говорит мне женщина, которая приняла меня за мафиози.

– Я никогда этого не говорила, но в свою защиту скажу, что ты везде носишь маску и кепку. Что я должна думать?

– Что я ценю хорошую защиту от солнца, – говорит он с серьезным выражением лица.

– Но сейчас ночь.

– Маска еще и согревает меня.

– Летом?

Он откашливается.

– Вернемся к твоей нелюбви к дорамам.

– У меня не так много свободного времени, а эпизоды в них длиною с полнометражный фильм. Это то, над чем ты работаешь?

Он отрицательно качает головой.

– Я – музыкальный продюсер и автор песен.

Интересно.

– Может, я знаю какие-то из твоих песен?

Джихун отводит взгляд.

– Насколько хорошо ты знаешь к-поп?

Я хмурюсь.

– Совсем не знаю, но мне нужно узнать больше для клиента. Ты слышал о группе под названием… – я на мгновение запинаюсь, пытаясь вспомнить. – Старри?

В его буррито с тофу входит майонез с васаби, о чем я забыла предупредить. Моя ошибка, потому что, когда Джихун откусывает, то почти сразу же резко вдыхает, а глаза слезятся. Он сказал, что любит сюрпризы, но я предполагаю, что это не включает химический ожог носовых пазух субстанцией на основе хрена. Я передаю ему салфетку.

– Извини, надо было предупредить тебя о васаби.

Джихун приходит в себя.

– Группа, о которой ты говоришь, называется StarLune.

– Да, точно. Говорят, они популярны. Тебе они нравятся?

Он выдерживает паузу.

– Ты никогда не слышала о StarLune?

– Пришлось столкнуться по работе, но вообще я мало слушаю музыку.

Его брови взлетают вверх:

– Ты не слушаешь музыку и не смотришь сериалы?

– Э-э, слушаю, но нечасто. Мне лучше работается в тишине. – Одна из помощниц в офисе вечно крутит подкасты об убийствах, и я понятия не имею, как ей удается сосредоточиться на работе.

Он качает головой:

– А как насчет графических романов? Вебтунов? [34]

– Нет.

– Видеоигры?

– Я тебя умоляю.

– Подкасты?

– Всемирная служба Би-би-си.

– Кинофильмы?

– Только если экшен со спецэффектами. Я не стану платить двадцать баксов за диалоги.

– Книги? – в его голосе звучит отчаяние.

Я бросаю на него суровый взгляд.

– Да, я читаю.

Джихун с облегчением прикрывает глаза.

– Я уж думал, нам придется забыть о дружбе.

Невежливо указывать на то, что мы знакомы всего лишь около десяти дней и едва ли ступили на территорию дружбы, так что я воздерживаюсь от ответной реплики.

– Я много работаю, – говорю я в свое оправдание. – Все эти развлечения требуют времени. Час телевизора вечером, игры на телефоне и кино в выходные? Допустим. Это составит шестнадцать часов в неделю. – Я сильна в цифрах. – Тридцать четыре полных дня в году случайного потребления контента. Это время контролирует развлекательная компания, а не я.

Мы заканчиваем с едой и прибираемся за собой.

– Ты не чувствуешь наслаждения от хороших историй? – спрашивает Джихун, когда мы снова трогаемся в путь.

– Я лишь хочу сказать, что слишком много бессмысленных вещей предназначено для того, чтобы, зацепив потребителя, компании могли продавать еще больше.

– Музыка и искусство несут смыслы и помогают людям проявить свою человечность.

Тонкая вертикальная морщинка возникает между бровями Джихуна. Я запоздало вспоминаю, что он зарабатывает на жизнь развлечениями.

– Я не имею в виду, что твоя работа бесполезна, – спешу заверить его.

– Спасибо тебе! – Он отвешивает мне легкий поклон. – Очень великодушно.

Я вздыхаю.

– Заслужила.

К моему облегчению, он смеется:

– Ты просто еще не нашла того, что тронуло бы твое сердце, Ари.

Снова звучит мое имя. Я никогда не думала, что так сильно нуждаюсь в этом, но каждый раз, когда он произносит мое имя этим вечером, на душе теплеет. Время уже переваливает за полночь, но никто из нас не предлагает идти домой. Как будто Джихун наконец решил, что я достаточно безопасна, чтобы, по крайней мере, вести со мной цивилизованный диалог. Даже более чем цивилизованный. Дружеский.

Общаться с Джихуном легко, и мы болтаем ни о чем и обо всем, по мере того как всплывают темы. Проходя мимо магазинчика боба[35], мы обсуждаем любимые вкусы чая с пузырьками (у меня это розовое молоко, у него – зеленый чай личи). Ветеринарная клиника поднимает вопрос о лучших домашних животных (кошки, единогласно). Круглосуточный минимаркет вызывает разговор о снэках, который быстро перерастает в спор о том, в какой стране лучший выбор – в Корее или Канаде. Мои фавориты, шоколадные батончики Coffee Crisp, имеют несомненное преимущество, но Джихун приводит веский аргумент в пользу кукурузных палочек Kkokkalcorn.

Парень – внимательный собеседник, хотя мы и говорим обо всякой ерунде. Хана – замечательная подруга, но у нее привычка иногда погружаться в свои мысли и терять нить разговора. Я не стала бы причислять открытое непринужденное общение и к достоинствам моей собственной семьи. Между тем Джихун пристально смотрит на меня, пока я говорю, а затем задает уточняющие вопросы вместо того, чтобы подхватить какие-то мои слова и взахлеб начать рассказывать свою историю.

Незаметно мы переходим к теме соквартирантов (общей для нас обоих).

– Я познакомилась с Ханой в университете. А ты где нашел своего соседа?

– На работе, – говорит Джихун. – Непривычно быть без него. Мы работаем в одной компании.

– Тебе не нравится жить одному? – Я люблю Хану, но обожаю, когда квартира находится в моем полном распоряжении. Так и было, пока она не натравила на меня гостя.

Он пинает камешек.

– Одному скучно. Мы вместе уже много лет, поэтому мне уютнее, когда он рядом. Как и остальные мои друзья.

Вау, мы очень разные люди.

– Тогда зачем ты приехал в Торонто?

Его лицо омрачается.

– Друзья поняли, что мне нужно немного побыть наедине с самим собой.

Я хочу расспросить подробнее, догадываясь, что за всем этим стоит чертовски интересная история. Но я понимаю, что не смогу отреагировать с той деликатностью, которой потребовали бы обстоятельства и Хана, поэтому отступаю и ограничиваюсь жалкой репликой:

– Логично.

Джихун бросает на меня недоверчивый взгляд, как будто ожидая назойливых вопросов, но подлавливает меня, когда я зеваю.

– Уже поздно, – говорит он. – Тебе завтра на работу.

Да, и этот факт меня бесит до отчаяния. У меня работа и завтра, и послезавтра, и послепослезавтра, и каждый день, пока я не умру.

Он видит выражение моего лица.

– Ты не хочешь идти на работу?

– Не имеет значения, хочу я или нет. – Я поворачиваю за угол, выбирая маршрут, который приведет нас домой.

– Имеет.

Я перекидываю волосы через плечо.

– Я – юрист. И должна работать в офисе. Таков порядок, и не имеет значения, как я к этому отношусь.

– Юрист – это твоя профессия, Ари. Но не то, кто ты есть.

Мы шагаем бок о бок, наши руки невольно соприкасаются, и я обдумываю его слова. Приятно их слышать здесь, в темноте, когда вокруг никого нет, но Джихун ошибается. Утром я снова буду собой, прежней, буду делать то же самое, что и раньше, потому что настолько отдаюсь работе, что она стала моей натурой.

Наверное, это немного грустно.

Но ничего не поделаешь.

7

Совершенно ясно, что Джихун успешно преодолел как свой затянувшийся джетлаг, так и любые сомнения по поводу меня.

Я знаю, что он полностью приспособился к восточному дневному времени, когда слышу, как он поет в шесть утра. Это не «Райский город», и я уверена, что он попадает в ноты. Или в тональность. Как бы это ни называлось.

Я знаю, что он привыкает ко мне, судя по тому, что заглядывает в мою комнату вскоре после шести утра и спрашивает, не хочу ли я позавтракать.

Я зарываюсь под одеяло, наслаждаясь обычной семиминутной дремой, но резко вскакиваю, когда слышу его голос у своей двери. Сдвигая маску для сна на макушку и зная, что мои волосы, должно быть, сильно растрепаны, хоть и заплетала их на ночь в косу, я изумленно таращусь на него. Даже Хана, спустя многие годы нашей дружбы, покоящейся на прочном фундаменте доброй воли, не осмелилась бы заглянуть ко мне в такую рань.

Джихун стоит на пороге в свободной черной рубашке и облегающих серых спортивных штанах – а что это, как не одеяние дьявола, склоняющее людей ко греху? – и смотрит на меня как ни в чем не бывало.

Срабатывает сигнал тревоги, и я заглушаю его резким движением – прикрываясь одеялом.

– Что? – рявкаю я.

Хотя мой голос далеко не ангельский, Джихун воспринимает это спокойно.

– Завтрак. Чего бы тебе хотелось? Я хорошо готовлю.

– Нет. Ничего. – Я потираю лицо. – Я не завтракаю.

Он хмурится.

– Это самый важный прием пищи за день.

Он что, нанят «Канадским кулинарным гидом»?

– Я в порядке.

– Что, даже хлопья не будешь? – Он делает паузу. – У нас их много.

– Боже, нет. – Я не настолько проснулась, чтобы проявлять вежливость или смириться с перспективой проглотить какую-нибудь отвратительную сахарную бомбу, которую он приготовит этим утром. Судя по количеству ярких коробок на кухне, он выкупил целый отдел хлопьев.

– Тогда я сварю тебе кофе.

Он исчезает, прежде чем я успеваю ответить.

Ясно, что Хана соврала. Несмотря на свою первоначальную сдержанность, Чхве Джихун в своем естественном состоянии – типичный Чхве, а вовсе не затюканный тихоня.

На кухне он оценивает свою коллекцию хлопьев, когда я собираюсь уходить на работу. Улыбка придает ему забавный, озорной вид, но на его глаза набегает тень, исчезая почти так же быстро, как появляется. Возможно, он ведет себя более непринужденно, но ясно, что испытания, выпавшие на его долю, оставили след.

– Вечером можем посмотреть фильм, – предлагает он, – если у тебя найдется время.

Я обдумываю его предложение. Звучит заманчиво и расслабляюще. Осмелюсь ли я сказать, что… весело? Жаль, что мне предстоит тяжелый день на работе.

– Я вернусь поздно. – Я знаю, что сожаление придает моему голосу резкости, но ничего не могу поделать.

– Я понимаю. – Он опускает глаза в пол. – Пока, Ари.

Я собираюсь сказать что-нибудь, что смягчит отказ и даст ему понять, что мне была приятна его компания прошлой ночью, но не знаю, как сформулировать, чтобы это не прозвучало бестактно и не выставило меня в глупом свете. Спасение приходит от сигнала моего телефона, поэтому я киваю Джихуну на прощание и убегаю. Непрерывный поток входящих электронных писем облегчает муки притворства.

Уже из офиса я отправляю Джихуну сообщение с адресом ближайшего кафе, которое мне нравится, в надежде частично загладить свою вину. Мы поздно легли спать, говорю я себе. Ему нужен кофеин.

Сосредоточиться на работе довольно проблематично: сказывается усталость, да я еще то и дело заглядываю в телефон, проверяя, нет ли новостей от мамы. Сообщения редкие и скупые, словно их пропускают через капельницу. Папа проснулся и чувствует себя лучше. Обследование продолжается. Папу переводят в другую палату. Фиби опоздала на поезд и приедет позже.

Иного я от нее и не ожидала.

Я собираюсь взяться за очередную сортировку электронной почты, когда приходит сообщение от Джихуна с фотографией капучино с корицей из кафе, о котором я упоминала.

Джихун: Я хотел принести домой круассан для тебя, но он выглядел так вкусно, что я его съел.

Чувство удовлетворения накатывает волной приятных мурашек.

Я: Наверное, это к лучшему. Мять в пакете столь идеальные круассаны – преступление.

Джихун: Ты часто сюда приходишь?

Я: Это худшая фраза для пикапа. Скажи мне, что ты никогда ее не используешь.

Возможно, это на грани флирта. Пульс учащается, пока я жду ответа. Не удается успокоиться, даже когда говорю себе, что это всего лишь шутка, так что ее игнорирование никак нельзя считать настоящим отказом.

Джихун: Я никогда не пользуюсь шаблонами.

Я: А ты уверен в себе.

А вот это уже определенно флирт.

Джихун: Не без этого. Готова?

Я: Скорее нет.

Джихун: Если бы я мог изменить алфавит, то поставил бы буквы U и I рядом[36].

Я мысленно прокручиваю шесть разных ответов, которые могут либо пресечь это в зародыше, либо дать возможность посмотреть, куда это все приведет. Я останавливаюсь на своем самом выигрышном варианте по умолчанию, немного стервозном, но дразнящем. Флиртоплеуха, как называет это Хана.

Я: Ужас какой. Ты погуглил худшую фразу за всю историю пикапа?

Джихун: Нет. Я искал плохие, а не худшие.

Я не могу удержаться от смеха, когда телефон снова тренькает.

Джихун: Хорошего дня, Ари. Было приятно прогуляться с тобой прошлой ночью. Надеюсь, с твоим отцом все в порядке.

Вечером я добираюсь до больницы и первым делом захожу в примыкающий к ней сувенирный магазинчик. На полках – бахилы, связанные крючком волонтерами, открытки с приторными пожеланиями скорейшего выздоровления (никаких сочувствующих, замечаю я с нездоровым интересом). Меня мучают сомнения, стоит ли купить что-то в подарок? Цветы не годятся, поскольку оба моих родителя считают, что это пустая трата денег. Шоколад, возможно, не лучший выбор для человека, выздоравливающего после сердечного приступа. Книги безопасны, но, задерживаясь перед витриной с брошюрами о правильном образе жизни, вдохновляющими автобиографиями и подборкой романов и триллеров, я с ужасом ловлю себя на мысли, что не знаю предпочтений собственного отца.

Забудь. С пустыми руками я поднимаюсь в палату и нахожу его спящим. У кровати мама наполняет чашку водой. Фиби сидит в мягком пластиковом кресле.

Она реагирует первой:

– Привет, сестренка. Давно не виделись.

С трудом сдерживаю интуитивно напрашивающийся ответ, что-то вроде едкой банальщины «и чья это вина?».

– Привет, Фиби. Как поездка?

Поздравляю себя с тем, что удалось выдержать нейтральный тон. Я даже не обмолвилась о том, как сильно она спешила навестить отца, едва избежавшего смерти сутки назад, что даже опоздала на поезд.

– Неплохо. В дороге я познакомилась с виолончелисткой из рок-группы. Она пригласила меня на свое следующее выступление.

– Только ты так умеешь, – с любовью произносит мама.

Только Фиби, это точно.

– Как папа? – спрашиваю я, возвращая разговор к приоритетной теме.

– Хорошо, – говорит мама. – Он вернется домой завтра, если ничего не изменится.

– Ему нужно будет расслабиться, – советует Фиби. – Может, он походит с тобой на уроки зумбы[37], мам?

Хочу возразить, но не могу. Она права, но я не хочу этого признавать. Отцу придется изменить свой образ жизни на более здоровый.

Фиби встает и потягивается, отчего ее кружевное платье в стиле кимоно – я почти уверена, что это неглиже, – спадает с ее татуированного плеча. Фиби всегда выбирала эклектичный стиль, и рядом с ней мой аккуратный деловой костюм кажется серой посредственностью, даже несмотря на то, что он благородного синего цвета. Окрашенные в медный цвет волосы с сильно отросшими черными корнями подстрижены беспорядочной копной длиной до плеч. На этом фоне ярко выделяются ее глаза, такой же длинной и узкой формы, как у меня, подчеркнутые подводкой, которая удлиняет их до висков.

Если верить науке, требуется четыре секунды, чтобы тишина стала неловкой, и я считаю до одиннадцати, прежде чем мама, привыкшая к роли миротворца, вмешивается с подробным изложением того, что с папой. Я пытаюсь слушать, но отвлекаюсь, бросая взгляды на него, лежащего на кровати. Если бы он не спал, то выглядел бы гораздо бодрее, но сейчас его лицо землистое и осунувшееся, а волосы в сальном беспорядке. Отец всегда очень аккуратный. По выходным он сортирует свои рубашки и выбрасывает любой носок, оказавшийся без пары. Это почти преступно – видеть его сейчас таким немощным, и во мне поднимается слабое чувство стыда, как будто я вижу что-то запретное или то, чего отец не хотел бы мне показывать. Фиби придвигается ближе, трогает меня за плечо. Я стряхиваю ее руку, и она отступает, закатывая глаза.

Когда мама заканчивает свой монолог, я задаю пару вопросов, и Фиби драматично вздыхает:

– Отстань от мамы. Она делает все, что в ее силах.

Я даже не смотрю на нее.

– Я только спросила.

– Девочки. – Раньше, когда она хотела, чтобы мы поладили, в ее голосе звучали умоляющие нотки. Но не сегодня. В этот раз она тверда как скала, когда по очереди указывает пальцем на нас обеих. – Довольно.

Мы замираем – в моем случае стоя – в упрямом молчании. Ни одна из нас не хочет проигрывать, заговаривая первой. Молчанка длится до тех пор, пока не заходит медсестра.

– Как у нас дела? – приветствует она нас.

Мама бросает взгляд на дверь, и мы повинуемся ее безмолвному приказу освободить палату. Я иду впереди, каблуки Фиби стучат позади меня.

– Почему в больницах всегда такой пятнистый пол? – недоумевает Фиби, постукивая ногой, пока мы стоим в коридоре. – Что это вообще такое? Линолеум? Плитка?

Поскольку она заговорила первой, я засчитываю себе победу и отвечаю в том же духе. Куда проще говорить о таких пустяках, как больничный пол, чем о причинах ее появления здесь.

– Это, наверное, винил. Легко моется и нескользкий.

Фиби морщится.

– Конечно, ты же все знаешь.

– В юридической школе разбирали конкретный случай, связанный с напольным покрытием.

– Супер. – Это в стиле Фиби. Несмотря на то, что она произносит всего одно слово, ее насмешливая интонация говорит о гораздо большем. И нет смысла спорить с ней по этому поводу, потому что она прибегнет к своей обычной защите.

«Это не то, что я сказала, Ари.

Тебе и не нужно было говорить. Я и так знаю, что ты имела в виду.

Я ничего не имела в виду. Ты ведешь себя как параноик».

Вновь повисает невыносимое молчание, и я срываюсь первой:

– Когда ты переехала в Монреаль?

– Несколько месяцев назад. Хотела улучшить свой французский, capisce? [38]

– Это по-итальянски.

Она бросает на меня мученический взгляд:

– Черт. Похоже, у меня еще куча работы.

Я невольно фыркаю. Суперспособность Фиби заключается в том, что она может рассмешить меня даже самыми глупыми комментариями, отшлифованными годами наших общих шуток. Она знает меня слишком хорошо, так что этот прием все еще работает. И меня это бесит.

Она выглядит довольной, как будто заработала очко, заставив меня отреагировать, но я стараюсь это игнорировать.

– Как долго ты пробудешь в Торонто?

Фиби указывает большим пальцем через плечо на палату отца.

– Посмотрим.

Мы наблюдаем за тем, как измученная медсестра проносится по коридору, прежде чем Фиби продолжает:

– Ты ни разу не позвонила мне.

– Что? – Мне не следует удивляться тому, что она переходит прямо к делу. Фиби всегда добивается того, чего хочет, с упорством бульдога и импульсивностью ребенка.

– После того как мы виделись в последний раз и поссорились. Ты не позвонила.

– Ты хочешь поговорить об этом здесь? Сейчас?

Она вскидывает брови:

– А когда еще?

– Очевидно, что обязанность позвонить лежала на тебе, поскольку это ты ушла, хлопнув дверью, а не я.

Она прикусывает губу:

– Ты могла бы написать по электронной почте.

– Вау, ты тоже могла бы, если бы не была такой идиоткой.

Проходящий мимо мужчина с малышом сурово смотрит на меня. Мы ждем, пока они пройдут, застывая, как в нашей любимой детской игре в статуи, за исключением того, что я чувствую, как волна стыдливого жара поднимается по моей шее. Надо же так опозориться на публике!

– Я? – наконец произносит она. – Это я-то идиотка? Круто.

– Вот именно. Как будто это не ты вечно убегаешь и ждешь, что я погонюсь за тобой.

Фиби фыркает и вперивает взгляд в потолок.

– Да, потому что именно так ты и поступаешь.

– Это тебе хочется, чтобы так было.

Она поворачивает голову ко мне:

– Ты ни черта не знаешь о том, чего я хочу.

Медсестра выходит из палаты и улыбается, не замечая напряженной атмосферы между нами или попросту равнодушная к происходящему.

– Теперь вы можете войти. Он проснулся.

Фиби благодарит ее приторным голосом. Я едва сдерживаюсь, чтобы не оттеснить сестру в сторону, когда мы заходим внутрь. Руки чешутся влепить ей пощечину. Вообще-то я не склонна к насилию, но Фиби пробуждает во мне темное «я». Ее каблуки стучат позади меня. Когда я смотрю сквозь занавеску на больничную койку, то вижу, как папа, с подложенными под спину подушками, хмуро разглядывает свои руки, в то время как мама сидит рядом, а ее пальцы порхают по экрану телефона.

– Ариадна, – его голос звучит немного хрипло. Отец смотрит мне за спину, где маячит моя сестра. – Фиби. Что вы обе здесь делаете?

Оборачиваясь, я вижу ошеломленное выражение на лице сестры. Несмотря на нашу стычку в коридоре, мы обмениваемся понимающими взглядами. Папа в своем репертуаре.

– У тебя был сердечный приступ, – медленно произносит Фиби. – Конечно, мы пришли.

– Я в порядке, – он пренебрежительно отмахивается. – Через пару дней буду как новенький.

– На самом деле восстановление проходит не так быстро, – возражает Фиби.

Мы с мамой бросаем на нее взгляды, и в кои-то веки она улавливает намек и смягчает свое отношение.

– Я имею в виду, конечно, папа! Это отличная новость.

– Ты можешь проявить деликатность? – в удивлении бормочу я.

– Заткнись, – цедит она в ответ.

Папа легонько дергает за одну из трубок.

– Все это ни к чему. Врачи вечно перестраховываются.

– Мартин, я не могу согласиться с тобой. – Мама скрещивает руки на груди. – Это тревожный звонок.

– Я в порядке.

– Это не так.

– Сулин. – Нам всем знаком этот тон, означающий конец разговора. Нет смысла спорить с папой, когда он в таком настроении. Мама поджимает губы, но решает промолчать, занимая себя бессмысленным перекладыванием предметов на приставном столике.

Папа поворачивает голову и смотрит на меня.

– Ариадна, как работа?

– Отлично, но мама сказала, что тебе нужно…

Он вскидывает руку и задерживает на ней взгляд, словно удивлен тем, что она утыкана иглами для внутривенного вливания.

– Я могу позаботиться о себе, – говорит он. – А тебе нужно беспокоиться о себе.

– Верно. – Я чувствую себя раздавленной. – Я привела нового клиента. – Надеюсь, это порадует отца.

– Хорошо. – Его веки слегка дрожат, прежде чем он распахивает глаза. – Я уже говорил тебе, что ты носишь слишком длинные волосы. Подстригись короче – это более профессионально.

– Хорошо, папа. – Комментарий о прическе – своего рода ритуал, проводимый раз в два года.

В конце концов в палате воцаряется тишина, полная противоположность вчерашней суетливой сцене, когда семья толпилась у постели своего родственника: все болтали, общались, обменивались нежными прикосновениями. Прошли годы с тех пор, как мы собирались все вместе, и даже во времена, когда мы жили в одном доме, у нас было принято уважать физическое пространство каждого. Я всегда думала, что это лучший способ существования. И тут я вспомнила, как Джихун дотронулся до моей руки, словно желая заверить меня в том, что я не одна, – он рядом. В этой палате мои родные люди, и мы стоим достаточно близко друг к другу, так что можно и соприкоснуться, но почему-то они кажутся настолько далекими, что до них не дотянуться.

– Пора дать вашему отцу немного отдохнуть, – говорит мама, вытирая ладони о брюки. – Мы будем дома завтра или послезавтра, так что я сообщу вам, как только устроимся.

Фиби обнимает папу, и я наблюдаю, как он с трудом приподнимает руки, но тут же роняет их и снова силится поднять, чтобы осторожно коснуться ее плеч. Я машу ему на прощание и выхожу за дверь.

– Хочешь, возьмем такси на двоих? – Фиби катит свой чемодан, шагая рядом со мной. – Нам по пути, дом моей подруги как раз в твоей стороне.

– Конечно.

Я не хочу разговаривать, и, к счастью, обстановка не располагает: таксист болтает по телефону, включив громкую связь, так что нам пришлось бы кричать, чтобы расслышать друг друга. Я с благодарностью принимаю передышку, пока мы едем. Когда мы поворачиваем на юг, на Джейн-стрит, Фиби машет мне телефоном.

– Я оставлю тебе свой номер на всякий случай, мало ли что произойдет.

Я откидываюсь на спинку сиденья, позволяя уличным фонарям светить сквозь мои закрытые веки.

– Хорошо. – Я не успеваю договорить, как мой телефон издает звук уведомления.

Привет,

приходит эсэмэска от Фиби.

Я потрясена. Она не потеряла мой номер. Она просто… не хотела мне звонить. Осознание того, что она даже не потрудилась набрать «А» в своем списке контактов, чтобы вызвать мое имя, камнем ложится на сердце, но не могу сказать, что для меня это неожиданность. Даже если бы Фиби потеряла мой номер, она могла бы спросить у мамы или написать мне по электронной почте, что, конечно, потребовало бы усилий, а это не в ее стиле. Нет смысла поднимать этот вопрос. Я слишком устала, чтобы затевать еще одну ссору, а без нее такой разговор точно не обойдется.

Мы сворачиваем на Блор-стрит.

– Я приехала, – говорит Фиби. – Скажешь мне окончательную стоимость проезда, и я переведу тебе деньги.

– Не бери в голову. – Я не отворачиваюсь от окна.

– Спасибо. – Такси останавливается, и Фиби мнется в нерешительности. – Послушай. Э-э, нам надо встретиться. Выпить или просто посидеть за чашечкой кофе.

Я смотрю на нее, и в этот момент она кажется неуверенной, что для нее нехарактерно. Должно быть, ей что-то нужно от меня, но я не хочу думать об этом, потому что на сегодня с меня хватит Фиби. Я нахожу самый простой выход из положения.

– Да, хорошо. Напиши мне.

Все, мяч на ее половине поля, и у меня такое ощущение, что он зависнет там надолго. Она кивает и выходит из машины. Слышно, как с грохотом закрывается багажник, когда она забирает свой чемодан.

– Куда дальше, леди? – таксист поворачивается ко мне.

– Подождите секунду.

Я наблюдаю за Фиби, когда она тащит свой чемодан вверх по кривым ступенькам крыльца. Ее силуэт вырисовывается в пятне света, струящегося из эркерного окна. Дверь открывается, и на пороге появляется женщина с высоким конским хвостом. Она смеется, крепко обнимает мою сестру и тащит ее в дом. Ни одна из них не оборачивается и не смотрит в ту сторону, где сижу я в темноте такси.

Я называю водителю свой адрес и направляюсь домой.

8

Поднимаясь в квартиру, я выбрасываю из головы мысли о Фиби и думаю о том, что бы такого съесть. Согласно моему еженедельному плану питания, этим вечером меня ждет порция нута. Здоровое и питательное блюдо. На воскресенье я, как обычно, приготовила киноа. Внезапно у меня в груди разливается пустота, и я не знаю почему. Нут хорош, и, чтобы побаловать себя, я даже купила органический продукт, переплатив два доллара за банку. Мне нравится питаться одним и тем же каждую неделю. Строгий порядок в моей жизни означает, что я могу сосредоточиться на главном.

Джихун лежит на диване, разглядывая авторучку, которую вертит в руках, но садится, когда я вхожу. Лишь только увидев его, я осознаю, как сильно мне хотелось, чтобы он оказался дома. Я плюхаюсь в кресло напротив него и тут же вскакиваю, чтобы убрать свою сумочку на место. Он наблюдает за мной, прежде чем грациозным движением подняться и принести два бокала и бутылку вина.

– Как ты догадался, что мне это нужно? – спрашиваю я и тянусь к бокалу.

Он ставит бутылку на столик.

– Мне тоже захотелось. Как твой отец?

Я ввожу его в курс дела и чувствую прилив облегчения, когда заканчиваю рассказ о поездке в больницу и встрече с Фиби. Я выжила после встречи с ней, и этого достаточно. Не имею ни малейшего желания думать о сестре.

– Чем ты занимался сегодня после кафе?

Джихун рассказывает мне о своем дне так, будто заново проживает все события. Он не упускает ни одной детали, даже случайной, и в любой другой ситуации я нашла бы это утомительным, но только не сейчас. Я закрываю глаза, когда он описывает двух собак, резвящихся в парке возле высокой каменной стены. У него особое чутье на детали, которые оживляют сцену, и я словно наяву вижу красный ошейник и пыльные лапы черной собаки и сухой сморщенный лист, застрявший в шерсти серого пса.

Спустя какое-то время я открываю глаза, улавливая восхитительный аромат, доносящийся из кухни, и обнаруживаю, что заботливо укрыта пледом.

О боже, я заснула, пока Джихун говорил. Это самая отвратительная грубость, какую я могла бы себе позволить, даже если его низкий хрипловатый голос можно продать как терапию для снятия стресса. Ему бы вести канал АСМР[39].

Я резко скатываюсь с дивана, вскрикивая, когда ударяюсь коленками об пол, и Джихун кричит из кухни:

– Ари, ты проснулась?

– Прости-прости. – Я поднимаюсь на ноги, растирая затекшие предплечья. – Мне нет оправдания.

– Ты просто вымоталась. – Похоже, он не воспринимает мой сон как свидетельство того, насколько «интересным» мне показался его рассказ. – Такое часто случается со мной и моими друзьями. Ты голодная?

– Очень. – Какой приятный повод избежать нутового ужина. Я ковыляю на кухню, где мне открывается удивительное зрелище: в кастрюлях на плите что-то булькает, а руки парня уверенно двигаются, то помешивая тут, то встряхивая там. Я проверяю время. Выходит, я проспала целый час.

– Это хорошо, потому что у меня тут слишком много еды. – Он откидывает волосы назад, но они тут же снова падают ему на глаза. – Я привык готовить на пятерых.

– Я думала, у тебя только один сосед по квартире.

Он делает паузу.

– К нам частенько заходят наши друзья.

Он поворачивается и хватает бутылку красного вина, щедро сбрызгивает им сковороду, после чего наливает бокал и передает его мне. Я делаю глоток и иду в свою комнату переодеться, чтобы моя рабочая одежда не пропахла кухней. Распуская волосы, собранные в тугой пучок, я массирую кожу головы кончиками пальцев, чтобы снять головную боль после сна в неудобной позе. Массаж иногда помогает.

Вернувшись на кухню, я пристраиваюсь на краешке стула и наблюдаю за уверенными движениями Джихуна. Мысль о том, что он готовит для меня, успокаивает. Мы с Ханой не относим себя к творческим гурманам, поскольку я стремлюсь к эффективности, а она – к удобству, но Джихун, похоже, получает истинное удовольствие, нарезая и перемешивая.

Рука Джихуна замирает над солонкой, когда он невзначай смотрит на меня.

– Твои волосы.

Я опускаю взгляд и пробегаюсь пальцами по волосам. На ощупь вроде бы все в порядке, никаких узелков или спутанных прядей.

– С ними что-то не так?

Он скользит глазами по всей их длине, до самой талии.

– Я никогда раньше не видел тебя с распущенными волосами.

Я отбрасываю их за спину. На работе нужна аккуратная прическа, так что убирать их вошло в привычку. Мои волосы противоречат одному из многих негласных правил офиса: сотрудник не должен выделяться своим внешним видом. Я и так выбиваюсь из канона своей азиатской внешностью, и не хочется усугублять это, выставляя напоказ роскошную шевелюру. Как-то на корпоративной вечеринке, куда я пришла с распущенными волосами, один из партнеров назвал это «образом гейши».

– Их волны такие же темные, как воспоминание о ночной реке.

Джихун небрежно бросает комплимент, как будто в этом нет ничего особенного, и тянется за шейкером. По крайней мере, я принимаю его слова за комплимент. Еще ни один мужчина не говорил мне ничего подобного.

– Спасибо.

Он улыбается и проверяет рисоварку. Это скучная канадская модель, поскольку я отказалась от дорогой импортной версии с надписью «Ваш рис готов!» по-корейски. Хана дулась три дня. Я потягиваю вино, чтобы скрыть свое замешательство, пока он выкладывает рис на шипящую сковороду.

Звонит мой телефон, и я бросаю взгляд на экран.

– Работа.

Звонок касался срочных обновлений в одном из моих проектов. Время для рабочих вопросов уже позднее, и, хотя я изо всех сил стараюсь быть профессионалом, по окончании разговора у меня ломит челюсть от попыток сохранять спокойный тон. Преподаватель юриспруденции настоятельно советовал нам придавать голосу деловую интонацию во время общения по телефону, и это сложнее, чем кажется.

Джихун смотрит на меня, когда я наконец нажимаю отбой.

– На работе ты разговариваешь по-другому.

– Да? – Я надкусываю зеленый лук. – Звучит не очень.

– Как-то жестче. Даже сурово.

Я поднимаю на него взгляд.

– Иначе нельзя. Мне нужно быть и жесткой, и суровой, чтобы мною не манипулировали. Ты можешь представить себе мягкотелого адвоката? Не хочу, чтобы меня принимали за слабака.

– И так всегда?

Я потираю виски.

– Зависит от того, чего люди ожидают от меня. С кем-то приходится быть более дерзкой. Резкой и прямолинейной.

Он склоняет голову набок:

– Дома ты совсем не такая.

– Но могу быть такой, если ты предпочитаешь такой стиль общения, – натянуто отвечаю я, испытывая странное чувство, будто меня подловили на чем-то.

– Мне нравится, какая ты со мной. Это больше похоже на тебя, настоящую.

Так и хочется фыркнуть – как давно мы знакомы? Сколько дней? Но он отчасти прав. Я хорошо понимаю, что на работе играю некую роль.

– Наверное, так оно и есть.

Он улыбается, глядя на рис.

– Хорошо. Мне нравится эта Ари.

Я не знаю, что сказать – культурные различия мешают разобраться, говорит ли он это просто из вежливости, – так что мне остается лишь наблюдать за тем, как Джихун раскладывает еду с выражением глубокой сосредоточенности на лице. Он даже нарезал зеленый лук для гарнира. Я бы никогда не стала утруждать себя этим, но выглядит красиво, да еще и пахнет вкусно. Чапчхэ [40] занимает место на столе вместе с тушеным тофу, жареным рисом и салатом.

– Никакого мяса, – уточняет он. – Хана говорит, что ты вегетарианка.

– Ты интересовался у нее? – Я хватаю палочки для еды и вгрызаюсь в стеклянную лапшу.

Джихун склоняет голову набок, затем достает кимчи [41] из неисчерпаемых запасов Ханы, нарезает ножницами капусту, прежде чем выложить ее на блюдо.

– Конечно. Мне же надо было узнать, что тебе нравится, а тебя я не хотел будить.

Не могу поверить, что он настоящий. Кто так заморачивается в наши дни?

– Ты – фантастический повар. – Я слишком увлеклась едой и забыла отдать должное повару. – Почему с такими кулинарными навыками ты питаешься лапшой быстрого приготовления?

– Я не люблю готовить только для себя. – Он прикусывает губу. – Совместная трапеза – это здорово. Я скучаю по таким посиделкам с тех пор, как покинул родину.

Поскольку я приканчиваю уже второй бокал вина, мне кажется, что самое время развить эту тему.

– Хана сказала, что ты уехал из Сеула из-за разрыва отношений. Хочешь поговорить об этом?

Джихун подцепляет палочками кимчи и рассматривает ниточки овощей, прежде чем медленно опустить их на тарелку.

– Разрыв отношений.

– Это тяжело. В смысле, расставание. – Я пытаюсь придумать что-то уместное, но разговоры об отношениях – не мой конек. Жаль, что рядом нет Ханы, уж она-то дока в таких делах. «Посредник» по типологии личности Майерс – Бриггс[42]. «Помощник» как 2-й тип эннеаграммы [43]. Знак Зодиака – Рыбы. Во всяком случае, так она говорит о себе, а для меня все это чушь собачья. Хотя, опять же со слов Ханы, такое мнение выдает во мне «Стратега» 8-го типа, Водолея.

– Да. – Он потягивает вино, хмурясь, как будто обдумывая, что сказать. – Мы были вместе долгое время, и даже не знаю, кем я был вне этих отношений. Я приехал сюда, чтобы подумать о том, чего хочу, и примут ли люди меня как отдельную личность, а не часть пары.

Что бы он ни говорил, тоска в его голосе звучит настолько явственно, что я задаюсь вопросом, порвал ли он окончательно со своей партнершей. Я бы не стала его осуждать, хотя, положа руку на сердце, почти ревную к объекту его внимания. Даже короткого знакомства с ним мне хватило, чтобы почувствовать, насколько он заботливый и внимательный. Когда Джихун слушает, кажется, что он полностью находится в моменте, и этот момент связан только с вами.

Я знаю его всего две недели, но такое отношение вызывает привыкание.

– Ты не мог разобраться с этим дома? – спрашиваю я.

Его кивок настолько решителен, что пряди волос подпрыгивают вслед за движением, словно живые.

– Мне нужно было уехать и проветрить мозги. Если бы я остался там, меня бы затянуло обратно. Как можно познать самого себя в той же обстановке, что определяла твою сущность на протяжении столь долгого времени?

Я не заморачиваюсь саморефлексией, но вижу, к чему он клонит.

– Я никогда не покидала пределов страны, так что не знаю.

Он наклоняет голову набок:

– Тебе не нравится путешествовать?

– Просто не было возможности, но я бы с удовольствием поездила по миру. – Я ковыряюсь в ростках фасоли на своей тарелке. – Я часто составляю маршруты путешествий, это мое хобби.

– Ага. – Это все, что говорит Джихун, но у меня остается неприятное чувство, будто я выдала нечто большее, чем просто слова. – Что-то вроде релаксации.

Так оно и есть, но я отвожу взгляд, стесняясь своего тайного увлечения.

– Ты и сам знаешь.

– Не знаю. Расскажи мне.

Я уклоняюсь от прямого ответа:

– Ничего особенного, разве только стремление к чему-то. Ну что-то вроде просмотра меню перед тем, как пойти в ресторан.

– Предвкушение.

Скорее, проживание чужой жизни, поскольку ни одна из этих поездок не предназначена для меня.

– А ты много путешествуешь?

– Мои поездки обычно связаны с работой, поэтому я мало что вижу, кроме гостиничного номера и места, где работаю. Кто-то другой занимается планированием и расписанием.

Я бы сказала, что это даже хуже, чем вообще никуда не ездить. Мы продолжаем ужин в молчании, пока Джихун не замирает с поднятым бокалом.

– Давай спланируем поездку, – предлагает он. – Наше идеальное путешествие.

Наверное, я одурманена вином и теплой интимной атмосферой совместной трапезы, потому что мой первый вопрос: «Куда?» вместо «С какой стати?».

Он ухмыляется и отодвигается от стола.

– Куда угодно. В любую точку мира. Мы могли бы отправиться в кругосветный круиз. Или найти маленькую деревушку в Альпах и целый месяц кормить коз.

– Ты знал, что козы могут лазать по деревьям? – Я обдумываю его предложение. – Я в деле.

Мы убираем со стола, обсуждая характер маршрута.

– Расслабляющий или активный? – спрашиваю я.

– Движение расслабляет меня. Я люблю пешие прогулки. – Он относит вино и бокалы в гостиную и возвращается за графином с водой. – Шумный или тихий?

Я задумываюсь, вытирая столешницу.

– И то и другое? Я бы хотела побывать в большом городе, но временами хочется и уединения. Чтобы не все время в толпе.

– Я тоже этого хочу, – говорит он. – Мне нравится быть с людьми, которых я знаю, но нервничаю, когда ко мне приближаются незнакомцы.

Мы проходим в гостиную, и он протягивает мне бокал. Наши пальцы слегка соприкасаются, и меня как будто бьет током. Должно быть, Джихун шаркал по ковру и набрал статического электричества.

– Для тебя принципиально важно знание местного языка? – спрашиваю я.

Он отрицательно качает головой:

– Я не стесняюсь опростоволоситься. Кто-нибудь да придет на помощь.

– У тебя прекрасный английский, – говорю я. – Ты научился у Ханы?

– Я учился в международной школе, а затем практиковался с Ханой и ее подругой из Ванкувера. А ты владеешь… – Он колеблется, глядя на мои волосы и лицо. – Другими языками? – Надо отдать ему должное, он не начинает наобум перечислять азиатские языки.

– Нет. Моя мама изъясняется на кантонском диалекте достаточно хорошо, чтобы заказать дим-сам[44], а папа говорит только по-английски, не знает ни слова по-китайски.

Он откидывается на подушки, выставляя напоказ линию подбородка. В некотором смысле я бы предпочла, чтобы он оставался тем далеким Джихуном последних дней, потому  что могу сказать, что с этой, более теплой версией, мне будет трудно жить под одной крышей.

Небольшое уточнение: жить под одной крышей, не пуская слюни.

Мы оговариваем еще некоторые детали. Никто из нас не нуждается в роскоши, но обоим нужен регулярный душ. Шопинг важен для Джихуна, но не для меня. Я хочу посетить основные достопримечательности, а он довольствуется их просмотром в интернете. Ни одному из нас не нравится стоять в очередях.

– Я к ним не привык.

– Что, в Сеуле нет очередей?

Он опускает взгляд на свой бокал.

– Не в тех местах, где я бываю.

– Ладно, Мистер Модный Музыкальный Продюсер. Мы будем избегать мест, где вам нужно стоять в очереди, как простым смертным.

Джихун краснеет.

– У тебя есть какие-нибудь идеи о том, куда мы можем махнуть?

– Да.

Блокнот путешествий лежит в моей сумке у двери, и я отправляюсь за ним, но не тороплюсь обратно в гостиную. Никто никогда его не читал. Даже Хана думает, что это всего лишь дневник.

Я задумчиво листаю страницы, когда доносится его оклик:

– Что ты там делаешь?

– Ничего. – Я запихиваю блокнот обратно в сумку и возвращаюсь. – У меня есть местечко на примете.

Он смотрит на меня с подозрением:

– Ты мне что-то не договариваешь?

– С чего ты решил, будто я что-то скрываю? – Я напускаю на себя обиженный вид.

Джихун кивает на мою сумку у двери.

– Ари. Ты не настолько непроницаема.

Я умею признавать поражение, но, когда смотрю ему в лицо, ловлю себя на мысли, что могу довериться ему.

– Я веду дорожный дневник. Делаю заметки об интересных местах.

Он не смеется, вопреки моим опасениям, только кивает.

– Это разумно – завести дневник идей. У меня есть записные книжки для моей музыки, но я постоянно их теряю.

– Ты можешь создать специальную учетную запись электронной почты и отправлять себе заметки. Моя подруга сделала это для своего ребенка и отправляет фотографии и сообщения, чтобы прочитать их спустя много лет. Это как цифровой дневник детства.

Он оживляется.

– Мне нравится эта идея. Ну, и куда, по-твоему, нам следовало бы отправиться?

Меня охватывают сомнения. Я могу найти то, что мне нужно, в интернете, но в моем блокноте уже намечен идеальный маршрут. Джихун ловит мой взгляд и улыбается. Он еще ни разу меня не подвел. Я принимаю решение и бегу за своим сокровищем.

Устраиваясь на диване рядом с ним, я перелистываю страницы. Сам по себе дневник ничем не примечателен: обычная тетрадь формата А5 Leuchtturmigiy с канареечно-желтой обложкой. Мне нравится, чтобы все мои путеводители выглядели одинаково, и у меня на полке стоят заполненные тетради в синих, зеленых и фиолетовых обложках. В самих записях нет особой рифмы или формы, они не организованы по континентам или странам, отелям и достопримечательностям. Скорее, это мешанина идей и информации, почерпнутых из разговоров, социальных сетей и новостных сюжетов, разжигающих мое воображение.

Джихун смотрит с интересом, но молчит, пока я не нахожу нужную страницу. Я делаю глубокий вдох и передаю ему блокнот:

– Вот. Камино де Сантьяго[45].

Он осторожно берет блокнот в руки. Это двухстраничный разворот с приблизительной картой Южной Франции, Испании и Восточной Португалии. Я отметила предпочтительный маршрут паломничества через Северную Испанию и дальше на юг.

Я предполагаю, что он взглянет на карту и вернет ее обратно, но вместо этого он изучает маршрут, прежде чем прочитать заметки о гостиницах, достопримечательностях и полезные советы, которые заполняют уголки страниц.

– Могу я посмотреть остальную часть блокнота? – спрашивает он.

– Зачем?

Он переводит взгляд на меня.

– Это потрясающе. Я хочу знать, какие еще места привлекли твое внимание.

Деваться некуда, верно? Раз заварила кашу, то теперь нужно ее расхлебывать. Я согласно киваю. Положа руку на сердце, я счастлива оттого, что могу поделиться своими впечатлениями. В мире столько чарующих мест, и поговорить с кем-нибудь о тех уголках, что меня особенно волнуют… ну, во всяком случае, это весело.

Джихун не торопится, просматривая страницы. Их не так много, поскольку я начала заполнять новый дневник всего пару месяцев назад. Он указывает на одну из записей.

– Мы можем увидеть самую старую в мире ветчину?

– В музее округа Айл-оф-Уайт [46]. А еще у них хранится древнейший арахис.

– Давай запланируем это для следующей поездки. – Он переворачивает страницу. – Ага, а здесь я был!

– «Атлантис Букс» [47] на Санторини?

Он кивает.

– Внутри очень извилисто и тесно, но можно купить книгу и почитать во внутреннем дворике на свежем воздухе. Городок славится одним из лучших закатных видов в мире.

Я вздыхаю, и Джихун наклоняется так, что наши плечи соприкасаются.

– Придет день, и ты обязательно побываешь там, – уверяет он меня. – Может, нам лучше отправиться в Грецию вместо паломнического маршрута?

Я разрываюсь на части, прежде чем вспоминаю, что все это фантазии. Мы никуда не поедем.

– Давай придерживаться Камино.

– Идеально, – соглашается он. – Пешком, в тишине. То что надо.

– Ты можешь заняться шопингом в Севилье. Или слетаем в Париж.

– Тогда поднимемся на Эйфелеву башню, – предлагает он. – Я никогда не был на вершине, только видел ее из отеля.

Я смотрю на свои записи.

– Лучшее время для путешествий – весна и осень.

– Осень, – говорит он с уверенностью. – Это мое любимое время года.

– И мое. – Я проверяю свой телефон. – Предлагаю провести три дня в Париже, а потом на поезде двинуться на юг. Мы можем договориться, чтобы автобус каждый вечер заранее забирал наши сумки, чтобы нам не приходилось тащить на себе багаж во время пешего пути.

Он хмурится.

– Разве это не отменяет смысла паломничества?

– Ты хочешь таскать огромную сумку по двадцать километров каждый день?

Джихун сопоставляет реальность с чистотой опыта.

– Нет.

Я закрываю блокнот и откидываюсь на спинку дивана.

– Жаль, что мы не можем отправиться прямо сейчас.

– Еще как можем, – возражает он. – Я же прыгнул в самолет до Торонто. С таким же успехом могу сесть на другой самолет до Парижа.

– Я не могу поехать в Париж. У меня работа.

– Тогда давай сделаем это в следующем году. А пока можем отправиться куда-нибудь, где не нужно пересекать океан.

– Пожалуй. – Я не знаю, что он имеет в виду, но предварительно открыта для осуществления этой идеи.

– Я даже не уверен, что меня больше привлекает в жизни. Я слишком занят работой. – Он отбрасывает подушку в сторону. – Книги. Нравятся ли мне истории или факты? А, может, головоломки? Графический дизайн? Скачки?

– Тут я тебе не помощник. – Я доливаю вина в наши бокалы. И вдруг меня осеняет: – Хотя нет, постой-ка.

Он крутит свой бокал.

– У тебя появилась блок-схема? [48]

Я пропускаю его слова мимо ушей.

– Ты свободен в эти выходные?

– Мне придется проверить свой календарь, поскольку ноль моих знакомых в этом городе умоляют о встрече.

– Отменяй всех нулей. Пока ты в Торонто, мы проведем День познания Джихуна.

Он удивленно вскидывает свои идеальные брови.

– Звучит как худшее название для национального праздника.

– Ну мы же отмечаем День Канады. Тоже не ахти как изобретательно.

– У нас День хангыля [49], когда мы празднуем создание нашего алфавита.

Я выдерживаю паузу.

– Честно говоря, это довольно круто. Так ты в деле?

– Не уверен, что смогу устоять.

Я уже засыпаю, когда приходит сообщение. Это будущий маршрут для Камино от Джихуна со всеми деталями, которые мы обсуждали, в комплекте с доступными рейсами в Париж из Торонто и Сеула. Сообщение заканчивается словами: «Застолбил в своем календаре» и ссылкой на приглашение встретиться в этот же день через год.

Он назвал это «Суперпобегом Джихуна и Ари». Я принимаю приглашение. Теперь и в моем календаре, отвечаю я.

Я лежу в постели и смотрю на экран телефона. Пока Джихун здесь, мы можем весело провести день, исследуя окрестности, но очевидно, что задуманное грандиозное путешествие никогда не состоится. Джихун задержится в Торонто всего на несколько недель, и, без сомнения, именно поэтому я чувствую себя с ним так свободно. Он безопасен, потому что между нами ничего не может случиться. Безопасен и наш суперпобег, который я могу планировать и предвкушать, не беспокоясь о том, чтобы отпрашиваться с работы, не думая о солнечных ожогах или волдырях. Это навсегда останется мечтой, идеальной и нереализованной.

Я нажимаю ссылку на карту, которую он включил, и провожу пальцем линию от Саламанки до Мериды. Возможно, однажды я совершу это паломничество, и мне интересно, вспомню ли я тогда Джихуна. И вспомнит ли он меня.

Хотя было бы забавно пройти по этому маршруту вместе.

9

Вместо того чтобы готовиться к Дню Джихуна, я сижу на балконе, разглядывая верхушки деревьев и эгоистично размышляя, что бы мне хотелось запланировать на День Ари. Пеший туризм? Охоту за сокровищами? Пляж? Я беру паузу. Разве мне когда-либо нравилось плавать или я только думала, что это должно мне нравиться? На самом деле большинство моих мыслей бумерангом возвращается к одному вопросу: по душе ли мне то, что значится в моем списке любимых занятий?

Скажем, моя работа.

Я хватаю дорожный блокнот и перелистываю страницы. В Стамбуле я могла бы поторговаться за шафран на базаре специй. В Белизе пройти или проплыть по пещере майя на месте археологических раскопок. В Танзании – подняться на Килиманджаро. Мир предлагает столько интересных вариантов, а я лишь заношу их в блокнот, сидя здесь, в Торонто, под гнетом стресса и работы, которой отдаюсь годами ради того, чтобы занять новый офис и почувствовать себя хотя бы наполовину тем, кем хотела бы стать.

Правда, я пока не знаю, что собой представляет та другая половина меня.

Движение в квартире привлекает мое внимание. Джихун видит меня, машет рукой и выходит поздороваться.

– Ты опоздаешь на работу. – Он перегибается через перила балкона, уткнувшись лицом в предплечья и выпячивая непревзойденную задницу, когда растягивает подколенные сухожилия. Он в шортах и пахнет синтетическим кокосом солнцезащитного крема – верный признак того, что собирается совершить свою обычную восьмидесятикилометровую пробежку или что-то в этом роде, как и положено приверженцу здорового образа жизни.

Я проверяю время. Джихун прав: я опоздаю на работу. Я неохотно выбираюсь из кресла.

– Долг зовет. Какие у тебя планы на сегодня?

Он не отвечает, и я не давлю на него. По всей квартире разбросаны открытые блокноты, заполненные перечеркнутыми строками и каракулями, и я подозреваю, что у него период творческого кризиса, если такое бывает у музыкальных продюсеров.

Хм, творческий кризис. У меня зарождается идея о том, чем заняться в День познания Джихуна.

* * *

Когда наконец наступает утро субботы, я первым делом звоню родителям. Папа уже дома, и мы с Фиби по очереди навещаем его. Мама ясно дала понять, что мне не будут рады в этот уик-энд, потому что у нее и так достаточно забот, связанных с попытками заставить его отдохнуть, а не заниматься обычными делами выходного дня.

Неудивительно, что Фиби не потрудилась позвонить мне.

– Ты готов? – взываю я к Джихуну. Я сублимировала свой дискомфорт от срыва привычного субботнего распорядка в полезное русло, организуя наше мероприятие с точностью военной кампании. – Сегодня мы поможем тебе найти себя.

– Если только я смогу провести день с тобой, Ари. Это все, что мне нужно. – Он поднимает взгляд, пока я поправляю прическу. – Может, оставишь волосы распущенными?

Я смотрю на него краем глаза, не отнимая рук от головы.

– Зачем?

– Они развеваются, когда ты двигаешься. Это красиво.

Я прячу раскрасневшееся лицо в сгибе локтя. Мне приятно выглядеть красивой, и я невольно чувствую себя своего рода антифеминисткой.

– Обычно я убираю их в пучок, когда работаю.

Он одаривает меня милой улыбкой.

– Делай, как тебе удобно.

Я на всякий случай засовываю заколку в карман, но встряхиваю волосами, так что они струятся до самой талии. Я как будто становлюсь похожей на саму себя, когда чувствую успокаивающую тяжесть волос на спине, а не постоянную стянутость на затылке.

Джихун протягивает руку, словно хочет дотронуться до них, но тут же спохватывается и отступает в сторону.

– С чего начнем? – спрашивает он.

Я смотрю на его длинные пальцы, гадая, каково это – если они запутаются в моих волосах.

– Что?

– Наш день. С чего начнем?

Я очнулась от транса. Не время фантазировать о Джихуне, хотя, учитывая его личную драму, проживание в Корее и нынешний статус моего соседа по квартире, я не уверена, что вообще наступит подходящее время.

Ладно, вернемся к делу.

Я проверяю составленный маршрут. Я попросила Юко помочь мне с некоторыми деталями, и она неистово хвалила мой план.

– Черт возьми, как же здорово у тебя получается. Могу я воспользоваться этим? – спросила она, просматривая некоторые из моих отвергнутых идей. – Это подошло бы нашим клиентам, когда им нужно развлечь людей.

– Да ради бога, – сказала я. В любом случае это всего лишь глупые затеи.

Через пять минут мы готовы отправиться в путь. Джихун наблюдает, как я натягиваю ботинки, с видом вежливого неодобрения, и я бросаю взгляд на его обувь. На ногах у него безупречно чистые кроссовки.

– Еще одна пара от Prada?

Он смотрит на меня в ужасе.

– Это Balenciaga. Balenciaga!

Его так легко дразнить, поэтому я замолкаю и отворачиваюсь, чтобы он не заметил моего смеха.

– Ах, Ари. – Он закатывает глаза. – Когда-нибудь я куплю тебе пару такой красивой обуви, что ты не сможешь сдержать восхищения.

Я никогда не испытывала особой симпатии к своему имени, но, когда его произносит Джихун, оно подобно ласке. Я засовываю бумажник в сумку.

– Мне не нужна обувь.

– У тебя могут быть как желания, так и потребности. – Я уже готова растаять от его мягкого мурлыкающего голоса, когда он устремляется к выходу. – Погнали.

Мы спускаемся в подземку, и Джихун наблюдает за людьми из-под низких полей шляпы, как будто долго томился в космосе и изголодался по человеческому общению. Тем временем я наблюдаю за ним. Его лицо или, вернее, глаза, которые только и видны поверх маски, настолько выразительны, что я могу прочитать почти каждую мысль, что отражается в них.

Я уверена на сто процентов, что если когда-либо и жил на земле человек, неспособный на откровенную ложь, так это Джихун. Приятно быть рядом с таким, как он.

Я откидываюсь на спинку сиденья и расслабляюсь под грохот метро.

* * *

Первая остановка – книжный магазин, и Джихун с любопытством заглядывает в витрину.

– Подержанные книги? – спрашивает он.

– Не просто какие-то подержанные книги, – поправляю я. – Здесь самый эклектичный ассортимент, который я когда-либо видела. – Перед нами ряды книг, которые визуально унифицированы и тематически хаотичны. Рукописный путеводитель по грибам Северной Америки соседствует со стратегией фехтования. Над ними возвышается трактат о том, как стать компетентным секретарем.

Я провожу Джихуна внутрь и позволяю ему осмотреться, с любопытством подбирая книги, и спустя несколько минут подхожу к нему.

– Сегодня мы сыграем в игру. В каждом пункте остановки победитель зарабатывает очко.

Джихун оживляется.

– Я азартен, – предупреждает он.

– Однажды я объявила Хане бойкот, потому что она получила посылку по почте раньше меня.

Джихун кивает, понимая, насколько все серьезно:

– Я готов.

Театральным жестом я достаю блокнот из сумки. Это скорее для пущего драматизма, потому что игра довольно проста.

– Первый раунд. Идеальная книга. – Я поднимаю глаза. Кассирша занята своим телефоном и не проявляет к нам никакого интереса, поэтому я продолжаю:

– У нас две минуты, чтобы найти самую вдохновляющую книгу.

Он оглядывается по сторонам, упершись руками в бока:

– По дизайну обложки или тематике?

– Полный пакет, и вдохновляющий – это широкое определение. Победитель определяется по обоюдному согласию.

– Самая вдохновляющая книга. – Он смотрит на меня сверху вниз. – Почему именно такой выбор?

– Ты, похоже, разочарован своей текущей работой. – Я листаю свои записи, не желая встречаться с ним глазами, потому что, как обычно, то, что поначалу казалось хорошей идеей, теперь как будто пронизано потенциальной драмой.

– Я не читала ни одной из твоих заметок, – добавляю я.

– Ты и не можешь их прочесть, – подмечает он. – Они на корейском языке. Ты же не знаешь корейского.

– И это тоже причина. – Я убираю блокнот в сумку. – Я подумала, что было бы неплохо найти книгу, которая мотивировала бы тебя.

Я избегаю смотреть на него, и тишина затягивается. Я недооценила его, и моя душа проваливается в черную дыру стыда. Полагаю, поиск любимого дела – тот еще квест.

Я никогда с ним не сталкивалась. Составление маршрутов для воображаемых путешествий, в которые я никогда не отправлюсь, не в счет, потому что это несерьезно. Я уже собираюсь пойти на попятную и предложить покинуть это место, когда он нарушает молчание:

– Ты наблюдательна, Ари. И абсолютно права. У меня проблемы. Раньше музыка лилась рекой, а теперь нет ничего, кроме водянистой скуки. Не за что ухватиться. – Он наклоняет голову набок и потирает затылок, рассматривая полки, а потом улыбается: – Мне стало легче с тех пор, как я появился здесь, но не насколько, как хотелось бы. Мне нравится твоя идея.

Осмелев, я поднимаю брови:

– Так ты принимаешь вызов?

– А у меня есть выбор?

– Конечно, если хочешь быть лузером.

Его глаза предупреждающе сужаются:

– Запускай таймер, Ари.

Начинается обратный отсчет, и мы расходимся, удаляясь каждый в свою часть магазина. Я просматриваю том 1970-х годов о мариновании, прежде чем перейти к руководству по ремонту дорог. Ни то ни другое не кажется особенно вдохновляющим для автора песен, и я продолжаю поиски. Мое внимание привлекает книга «Скульптуры из хлеба для забавы и прибыли». Среди иллюстраций – фотография поджаристой золотисто-коричневой русалки на ракушке. Изюм украшает ее шею съедобным ожерельем, а миндаль покрывает груди, как бюстгальтер.

Я мысленно откладываю книгу в стопку «может быть».

В другом конце магазина Джихун изучает названия книг на полках. Я чувствую укол вины. Предположив, что он читает по-английски так же хорошо, как и говорит, я надеюсь, что не поставила его в неловкое положение. Наверное, следовало сначала спросить; Хана всегда советует мне не экономить на словах.

Он ловит мой взгляд, и у меня слабеют колени. По мере того как мы лучше узнаем друг друга, Джихун кажется мне все более и более привлекательным. Например, когда он наклоняется ближе во время разговора, чаще прикасается ко мне, хотя, возможно, я всего лишь принимаю желаемое за действительное. Порой, когда он смеется или смотрит на меня как-то по-особенному, мне любопытно, что бы он сделал, если бы я прижала его к стенке и поцеловала. Вот и теперь меня одолевают подобные мысли, и они как будто транслируются по всему магазину, потому что глаза Джихуна широко распахиваются.

Его взгляд скользит к моим губам. Или, по крайней мере, мне так кажется.

Определенно я бы этого хотела.

Мой телефон тихо издает саундтрек к «Пиратам Карибского моря», который Хана установила в шутку, и мы оба отходим от полок. Поскольку все это время я занималась мысленным раздеванием Джихуна, вместо того чтобы сосредоточиться на выполнении задания, приходится схватить первую попавшуюся книгу, полагаясь на удачу.

Джихун подходит, торжествующе размахивая своей находкой.

– Я победил, – заявляет он.

– Не так быстро. – Я опускаю взгляд на книгу в своей руке. «Театральные интерьеры для вас!». – Арки авансцены очень стимулируют.

– Серьезно, Ари?

Я готова отстаивать свой ужасный выбор до самого конца.

– Театры подразумевают пьесы, а пьесы – это искусство. – Тут никакого обмана. Перед отъездом Ханы мы посмотрели «Операцию Обливион» с Сэмом Яо и Вэй Фанли. Впечатление потрясающее, даже для такого обывателя, как я. Химия между их персонажами просто зашкаливает.

– Это не имеет значения. Я уверен в себе. – Он показывает мне свою книгу, которая, кто бы мог подумать, называется «Вдохновляющие упражнения для умственной и физической силы».

Я даже не могу злиться на то, как он меня уделал.

– Невероятно.

– Я знаю. – Он листает страницы. – Здесь говорится, что я должен диктовать свои идеи добровольному помощнику, делая стойку на руках, чтобы воспользоваться приливом крови к голове.

– Добровольному помощнику?

– Ты готова выступить в этой роли? – Джихун прикасается пальцем к моему голому предплечью, и, к моему ужасу, по коже тут же бегут мурашки.

Я делаю все возможное, чтобы незаметно отодвинуться в сторону.

– Я подумаю. – Довольная тем, насколько ровно звучит мой голос, я увлекаю Джихуна в дальний угол магазина, где установлен ярко-бирюзовый торговый автомат, и вручаю ему монету в два доллара: – Опускай.

– Автомат по продаже книг?

– Считай это генератором идей.

Озадаченный, он вставляет монету в прорезь и наклоняется, когда приз с тихим стуком падает в лоток.

Мы разворачиваем коричневую бумагу и смотрим на книгу, которая называется «Ханна: История одной девочки».

Мои глаза округляются.

– Ты все подстроил.

– Ты не зря затеяла эту игру, Ари. – Он щурится, когда улыбается. – Я покупаю это для Ханы.

Он платит, и я беру обе книги и укладываю их в свою сумку.

– Я выиграл, – повторяет он, пожалуй, излишне самодовольно.

Я стараюсь не обижаться. Этот день посвящен Джихуну.

– На данный момент.

Он ухмыляется.

– Посмотрим.

10

На этот день я организовала через «Люкс» машину с водителем, и Грегор, освободившийся (после утреннего вызова, ждет, чтобы доставить нас в следующий пункт назначения. Мы приветствуем друг друга, я представляю ему Джихуна и устраиваюсь на заднем сиденье, укладывая сумку рядом с собой. Я знаю Грегора с тех пор, как в прошлом году произошел небольшой инцидент с одним из клиентов «Люкс», и мы хорошо ладим.

Джихун снимает маску и потирает за ушами.

– Ты вложила столько труда в это мероприятие.

– Мне приятно сделать это для тебя. – Я смотрю в окно на прохожих, спешащих по Блор-стрит. На этом участке улицы всегда оживленно: люди пьют кофе на ходу, покупают манго и цветы в магазинчиках на углу.

Грегор привозит нас на фермерский рынок выходного дня. Здесь наша вторая остановка. Летний урожай выставлен в торговых рядах под высоким сводчатым потолком, и Джихун прогуливается между прилавками с початками кукурузы и плетеными корзинами с красивыми матовыми сливами. Я покупаю ему панини с козьим сыром и жареной мускатной тыквой и увлекаю его на скамейку для пикника у пруда.

Я потягиваю сидр, пока Джихун оглядывается по сторонам.

– Что это за место? – спрашивает он.

– Преобразованное промышленное пространство. Раньше здесь делали кирпичи, так что мы сидим в старом карьере.

Управляясь с едой, мы осматриваем живописный пруд, усеянный водяными лилиями. Мое внимание привлекает рябь на поверхности.

– Гляди, щелкающая черепаха!

И тут происходит нечто невероятное. Джихун оборачивается, и моя вытянутая рука невольно бьет его прямо в грудь. Он начинает падать назад, размахивая руками в попытках удержать равновесие.

Он вот-вот рухнет в воду. Боже, я такая никчемная хозяйка. Вот почему у меня никогда не бывает гостей.

В следующий момент он исполняет лихой супергеройский пируэт, выпрыгивая обратно на дощатый настил. Я даже не могу описать это движение. Оно похоже на гимнастический трюк. Джихун слегка шатается, и я хватаю его за рубашку, оттаскивая от края.

Плохой ход, Ари, потому что теперь его руки обнимают меня за талию и он прижимается вплотную ко мне. Чувствуется тепло его тела. Я уже год не была в объятиях мужчины, а тем более такого мужчины, как Джихун. Он разительно отличается от тех, кто обычно встречается на моем пути, – безликих и будто слепленных из одного теста: все как один любят крафтовое пиво и катание на водных лыжах в компании бывших сокурсников, таких же, как они.

Наши взгляды встречаются, лица оказываются в опасной близости друг от друга, а его рука скользит ниже, сжимая мое бедро.

– Папа, смотри, черепаха! – визг ребенка в сочетании с появлением множества других малышей в окружении измотанных взрослых, сжимающих в руках стаканчики с кофе, разрушают атмосферу. Я осторожно отступаю назад, но Джихун следует за мной.

– Ари. – Он пристально наблюдает за мной.

Меня охватывает дрожь, когда он так произносит мое имя. Прежде чем он успевает сказать что-то еще, маленькая девочка бежит, как Наруто[50], по дощатому настилу с вытянутыми за спиной руками, скандируя:

– День рождения, мой день рождения!

Воцаряется полнейший хаос, и я пользуюсь возможностью, чтобы отстраниться.

Я уверена почти на сто процентов, что Джихун собирался поцеловать меня или поцеловал бы, если бы не маска, которую он повсюду носит. Мне нужно все хорошенько обдумать, потому что, вау, я вроде тоже этого хочу. Но мне нужна абсолютная уверенность в своих желаниях. Флирт – это весело, и фантазии – это потрясающе, но поцелуи – совершенно другой уровень. Поцелуй многое меняет. Да и откуда мне знать, окончательно ли он порвал со своей бывшей возлюбленной?

– Игра, – напоминаю я, стараясь не выдать своего смятения. На этой остановке не предусмотрено никакой игры, но мне нужно время, чтобы привести мысли в обычный жесткий порядок.

– Верно. – Теперь он отходит, и я едва сдерживаюсь, чтобы не сократить расстояние между нами. Не глупи, Ари. Подумай о последствиях.

Я лихорадочно соображаю.

– Очко достается тому, кто первым увидит водное животное. Лягушку, рыбу, цаплю, утку или черепаху. Начинаем на счет «три». Глаза закрыты, пока не пойдет обратный отсчет.

Я жду, и он послушно зажмуривается. Какой же он милый. Я хочу поцеловать его нежно и романтично, а потом повалить на землю.

– Раз, – начинаю я.

– Два, – говорит Джихун.

– Три.

Мы оба открываем глаза и приступаем к сканированию. Джихун наклоняется, стараясь заглянуть в темные глубины, и я изо всех сил стараюсь не глазеть на него так откровенно, рискуя, что мое неуместное подглядывание отразится в воде. Это заведомо проигрышная битва, потому что он стоит прямо передо мной, и черные облегающие джинсы идеально подчеркивают его длинные ноги.

Я перевожу взгляд обратно на воду, пока пульс замедляется после пережитого двойного потрясения: оттого, что чуть не утопила Джихуна, а потом еще и оказалась в его объятиях. Джихун, очевидно поглощенный поисками фауны, выглядит невозмутимым, и я следую его примеру, отбрасывая путаницу мыслей в сторону. Между нами ничего не может произойти, ничего не должно произойти, поэтому мне нужно сосредоточиться на роли гостеприимной хозяйки.

Жаль только, что тепло его тела и взгляд, устремленный на меня, не так-то легко забыть.

Я замечаю какое-то движение на берегу. Это утка. Может, кряква или красноголовый нырок, но я не биолог, и мои познания в утках ограничиваются только этими двумя видами.

– Утка, – с превеликим удовольствием объявляю я.

Он поворачивается, чтобы посмотреть.

– Ты победила.

Джихун умеет проигрывать так изящно, что мне стыдно за свой триумф, за бесполезное очко в бессмысленной игре, которую я придумала.

– Мы квиты.

Я делаю пометку в блокноте рядом со своим именем и стараюсь не смотреть на него. Он стоит близко, ближе, чем нужно, и наблюдает за мной своими большими карими глазами. Тут фоном должна бы звучать оркестровая музыка, когда в кадре появляются наши смеющиеся лица.

Сначала подумай.

Я отступаю назад.

– Готов к следующему раунду?

– Веди.

* * *

Грегор привозит нас на Аллею Граффити. Это грязный, вонючий переулок, бегущий параллельно Куин-стрит-Уэст. Лужи радужной воды заполняют трещины на разбитом асфальте и отражают волшебные муралы, покрывающие стены, двери и гаражи. Я вручаю Джихуну специальный мобильный телефон и новые наушники, которые Юко оставила для меня в машине. Я в большом долгу перед ней.

– Аудиотур.

Он берет меня за руку и вкладывает один из наушников мне в ладонь.

– Мы прослушаем это вместе.

Мы бредем по замызганному, фантастическому переулку, слушая женский голос, рассказывающий истории, стоящие за граффити: теги, мотивы, художники. Некоторые работы уже исчезли, закрашенные новыми идеями. Поскольку аудиогид у нас один на двоих, Джихун шагает почти вплотную ко мне, и на его лице блаженное выражение. Время от времени он напевает себе под нос и набирает заметки на своем телефоне. Он полностью погружен в этот опыт, и у меня возникает сладостное чувство, что я все делаю абсолютно правильно. Моя работа в «Йестерли энд Хавингс» приносит интеллектуальное удовлетворение, но оно не сравнится с тем, что я испытываю сейчас. Никто из моих коллег никогда не выглядит довольным работой, потому что все заточены только на выигрыш. А здесь – и я мысленно прищуриваюсь – все пронизано ощущением счастья. До меня понемногу доходит то, что Джихун пытался сказать на днях об искусстве и смыслах.

– Готов к финальной точке в игре? – спрашиваю я, когда экскурсия заканчивается. – Это очень просто.

– Готов. – Он вынимает наушник и ждет.

– Найди картину, которая лучше всего отражает твою жизнь. Две минуты на таймере.

Он оглядывается по сторонам:

– Их так много.

– Если сдаешься, я возьму последнее очко за победу. – Я перекидываю волосы вперед через плечо.

Он напрягается.

– Hana, dul, set[51], погнали.

Через тридцать секунд я уже проклинаю себя. Задание требует излишней откровенности, и я чувствую себя уязвимой. Передо мной косяк рыб, и одна из них плывет в противоположном направлении, но это не я, а Фиби. Я перехожу к кубистическому пейзажу с деревом на холме и рассматриваю его, но, хотя не понимаю смысла, твердо знаю, что это тоже не про меня. Когда таймер подает сигнал, я оказываюсь перед фиолетовыми силуэтами двух маленьких девочек в коротких платьицах. Они держатся за руки и смотрят на высокую стену. Будь мы с Фиби ближе по возрасту, сложились бы между нами другие отношения? Смогли бы мы довериться друг другу, чтобы вместе построить что-то, выходящее за пределы нашей общей ДНК?

– Готова? – окликает меня Джихун.

Я быстро отворачиваюсь от изображения. Нет смысла задаваться вопросом «Что, если?», когда у нас те отношения, что есть.

– Да. – Я оглядываюсь и указываю на кубистическое дерево: – Вот моя картина. Я – дерево, и мне нравится за всем присматривать. – По-моему, вполне безопасный ответ.

Он смотрит на меня так, будто знает, что я что-то скрываю, а затем отходит в сторону. Позади него дверь, настоящая, и на ней нарисованы две двери, в каждой из которых открываются еще две, и так дальше, пока двери не становятся размером с десятицентовик. Зрелище гипнотическое.

– Почему? – спрашиваю я.

Джихун встает перед изображением, обводя пальцами тонкий красный контур одной из дверей.

– Каждый раз, проходя через одну дверь в жизни, мы оказываемся перед выбором из двух других закрытых дверей.

– Что, если ты выберешь не ту дверь? Ты возвращаешься?

Он не отводит взгляда.

– Нет. Ты продолжаешь идти и надеешься, что следующий выбор будет правильным.

Это звучит как нечто сокровенное, что заставляет меня нервничать. Когда мой последний бойфренд порвал со мной, он сказал, что у меня эмоциональный интеллект баклажана – я перефразирую, но не могу поспорить с этим сравнением. Я чувствую себя здесь не в своей тарелке, как будто чего-то не понимаю и, если ляпну что-то не то, испорчу все на свете.

Я откашливаюсь и решаю оставить все как есть, не рискуя копать глубже.

– Ты победил. Это даже не обсуждается.

Он отвешивает глубокий поклон.

– Ты была достойным противником, но я смиренно принимаю свой триумф.

По крайней мере, он остроумный победитель.

– Десерт? – предлагаю я.

Он в последний раз окидывает взглядом переулок и кивает. Мы возвращаемся в машину, и всю дорогу я продолжаю болтать. Мы проезжаем мимо ресторана с олдскульной вывеской закусочной.

– Хана втрескалась в одного из официантов в том заведении.

– Что-то из этого вышло?

– Хана так переволновалась, что пролила на него напиток, а затем опрокинула на пол тарелку с жареной картошкой. Она даже не узнала его имени, и мы больше туда не возвращались.

Он смотрит через заднее окно на ресторан.

– Почему он ей понравился?

– Почему кто-то кому-то нравится? Феромоны. Красивые волосы. Изгиб губ в улыбке. – Как у него, например, но я упорно избегаю смотреть в его сторону. – Ты веришь в любовь с первого взгляда?

Я смеюсь.

– Хана не была влюблена в того парня. Иначе она бы осталась и завоевала его сердце.

– А я верю, – голос Джихуна звучит твердо.

Я стряхиваю красную нитку, прилипшую к моей рубашке.

– Тогда я надеюсь, что ты ее найдешь, – я стараюсь говорить непринужденно, но мне неловко от этого разговора.

Джихун – хороший человек. Я хочу, чтобы он был счастлив, но мысль о том, что он в кого-то влюбится, совершенно некстати расстраивает меня. Мы как будто построили странный маленький мир, только для нас двоих. Я теперь даже возвращаюсь раньше с работы, чтобы повидаться с ним, и каждый раз, когда открываю дверь и застаю его дома, мое сердце подпрыгивает от радости, которая нисколько не уменьшается от осознания того, что он здесь лишь на ограниченное время. На самом деле это облегчает задачу, позволяет воспринимать происходящее как краткосрочный летний роман. А что? Я – Сэнди, он – Дэнни[52]. Ну, вроде того. Я бы щеголяла в тех облегающих кожаных брюках.

Вскоре мы добираемся до «Юни-Лэнд», неприметного магазинчика в тихом переулке.

Я подаюсь вперед:

– Грегор? Ты с нами?

Он смотрит в зеркало заднего вида:

– Мисс Хуэй, вам не следует искушать меня, когда я на работе.

– Для тебя я – Ари, потому что мисс Хуэй – моя мать. Ты же любишь мороженое. Зеленый чай или праздничный торт?

Он смеется, смиряясь с неизбежностью:

– Праздничный торт. Двойная посыпка.

– Я мигом.

Джихун следует за мной и хмурит брови, оглядывая узкую улочку.

– Мы едим здесь? – Я понимаю его беспокойство, потому что место не самое живописное.

– Вон там.

Слева от нас маленькая занавешенная дверь, а за ней открывается настоящая фантазия. Мы попадаем в магазин мороженого, ныряя в розово-мятно-зеленый водоворот сладостей, разбавленный темно-синими головами единорогов, развешанными по стенам. Я наткнулась на это кафе тайяки[53], когда прогуливалась по городу, и была буквально очарована. Надеюсь, Джихуну тоже понравится.

Так и есть, и я улыбаюсь, когда он, как зачарованный, направляется к витрине с рожками, но не традиционными вафельными, а в форме рыбок из теста со всевозможными начинками.

– Ты первая, – говорит он, пока у самого глаза разбегаются.

Я делаю заказ для Грегора, а себе беру мороженое с заварным кремом и зеленым чаем. Джихун раздумывает, прежде чем заказать фирменный «единорог»: разноцветную феерию с маленькими пастельно-розовыми ушками моти [54] и золотым рогом.

Как только мы получаем наши заказы, я киваю на дальнюю стену, где две женщины кокетливо позируют с мороженым.

– Фотостена, – объясняю я. – Хочешь сделать снимок для своих социальных сетей?

– Нет. – Резкий ответ настолько не похож на обычно спокойного Джихуна, что застает меня врасплох. Замечая мою реакцию, он смотрит на меня из-под опущенных полей своей шляпы. – Я шифруюсь, из-за тетушки.

– Конечно. – Хана убьет меня, если я позволю ее маме узнать, что Джихун здесь. По крайней мере, один из нас это помнит.

В машине он снимает маску. Мы втроем наслаждаемся лакомством, а затем пытаемся протереть руки салфетками, которые рвутся при контакте с липкой кожей. Грегор заводит машину и ворчит себе под нос, когда ладони прилипают к рулю.

Я сдаюсь и обтираю руки о брюки, оставляя бумажный пух на ткани.

– Тебе было весело сегодня?

– Ты, должно быть, блестящий работник, – серьезно говорит он. – Знаешь, как доставить мне удовольствие.

Я знаю, что английский у него четвертый язык – однажды он обмолвился, что говорит еще на японском и китайском мандарине, – но от его формулировок кровь приливает к моему лицу.

– Просто удачные догадки.

– Нет, – он качает головой. – Ты запомнила наш разговор и совместила его со своим знанием города, чтобы придумать нечто уникальное. Ты очень внимательна к деталям.

– Я чувствую себя виноватой из-за того, что провожу с тобой не так много времени, – признаюсь я. Учти это, Хана. Я могу быть хорошей хозяйкой.

Он улыбается.

– Спасибо тебе за прекрасный день. Я смог забыть о своих тревогах.

Я смотрю на него с любопытством.

– И все же тебе это помогло?

Джихун смотрит мне в глаза, и у меня перехватывает дыхание.

– Помогло. Это был вдохновляющий опыт.

Он отворачивается к окну, что позволяет мне сосредоточиться на линии его подбородка, который, кроме шуток, отбрасывает тень на шею. Я хочу пробежаться по ней пальцами.

О нет. Нет. Прошло много времени, но я знаю это чувство. Влюбленность. Я влюблена в Джихуна.

Проклятье!

11

Топ-5 причин моего потенциального интереса к Джихуну.

1. Это лицо.

2. Это тело.

3. Не юли. Он милый.

4. Искренний.

5. Чувствительный, хороший слушатель, отличный повар. Чисто технически, это доводит список до семи пунктов.

Топ-5 причин, почему мне не следует влюбляться в Джихуна.

1. Тебе что, 12 лет? У взрослых отношения, а не влюбленности.

2. Работа. #ПАРТНЕР

3. Он живет в Корее.

4. Кузен Ханы. (Пожалуй, это главная причина.)

5. Не становись для него лекарством от прежней любви. (Тоже можно поставить первым пунктом. Или все же жизнь в Корее? Короче, трехсторонняя ничья, потому что все это веские причины.)

Джихуна нет дома, когда я просыпаюсь в понедельник, и на душе становится кисло. Я уже привыкла к нашей утренней рутине – кофе, дружеский треп и сводка новостей из Кореи, – и немного бесит, что опять приходится начинать день с проверки рабочей электронной почты.

Я включаю новостной репортаж, чтобы заполнить пространство каким-нибудь звуком. Войны, торговые сделки. Печаль, негатив. Пропал какой-то азиатский певец, но злой умысел вроде не подозревают. Вышел трейлер нового боевика с Сэмом Яо. Выключаю телевизор, потому что пора уходить.

На работе я принимаю две таблетки тайленола и выпиваю воды, чтобы избавиться от вечной головной боли, а потом безвылазно торчу за компьютером, пока в офисе не начинает гаснуть свет. Когда я наконец выхожу из здания, меня встречает темный промозглый вечер, и шерстяной блейзер не спасает от холода.

В трамвае у меня звонит телефон, и я отвечаю не глядя:

– Алло.

– Привет, Ари.

Это Фиби, и я всерьез подумываю о том, чтобы солгать, будто спускаюсь в подземку, и выиграть себе немного времени. Единственное, что меня останавливает, – это перспектива разговаривать с Фиби позже, когда у меня будет еще меньше сил.

– Что-то случилось? – спрашиваю я.

– Кто сказал, что обязательно должно что-то случиться? – голос у нее напряженный.

– Фиби, у меня был не самый легкий день. – Негласный призыв: скажи мне, чего ты хочешь, потому что я далеко не в том настроении, чтобы общаться с тобой.

Она шмыгает носом:

– Мама хочет, чтобы ты пришла завтра на ужин.

– Почему ты звонишь мне, а не она? – Я бросаю сердитый взгляд на телефон, гадая, не пытается ли мама таким способом заставить нас помириться.

– Мама занята тем, что уговаривает папу съесть морковку, чтобы укрепить здоровье сердца, и прячет от него ноутбук, чтобы он не мог больше сегодня работать.

Фиби так сухо излагает факты, и ее слова звучат так правдиво, что я ничего не могу с собой поделать. Я смеюсь.

– У меня много работы.

– И что?

– И то… – Я останавливаюсь на полуслове. Что, слишком занята, чтобы увидеть отца, которого чуть не потеряла? – Ничего. Я буду.

Этим вечером придется работать еще дольше, если завтра предстоит убить три часа на семейный ужин, но тут уж ничего не поделаешь.

Убить. Ничего себе. Мне не нравится, что именно это слово первым пришло на ум, когда я подумала о том, чтобы провести время со своей семьей.

Я покупаю букетик цветов в магазине на углу, чтобы поднять себе настроение, и захожу в квартиру, где Джихун разговаривает по телефону. Он стоит ко мне спиной, поэтому не слышит, как открывается дверь и как я раздеваюсь.

Он не слышит меня еще и потому, что милый, добрый Джихун в ярости. Я замираю на месте, не успевая снять вторую туфлю. Впервые при мне его голос звучит так громко и резко. Ссутулившись, Джихун расхаживает из угла в угол и говорит быстро-быстро. Затем останавливается и слушает, прижимая телефон к уху, опуская голову, опираясь рукой о стену.

Черт, во всем этом чувствуется кипучая энергия бывших отношений, и я разрываюсь между желанием незаметно прокрасться на цыпочках в свою комнату и желанием остаться в коридоре, чтобы подслушивать, потому что тот, с кем он разговаривает, может вызвать такой накал страстей, и мне хочется узнать больше.

Наконец он нажимает отбой и бьет ладонью по стене.

– Все в порядке? – спрашиваю я от двери.

Он оборачивается.

– Ты дома. Ты это слышала? – Глаза у него огромные.

– Да, но мой корейский далек от совершенства. – Я решаюсь задать вопрос: – Ты разговаривал со своей бывшей?

Он засовывает телефон в карман.

– Это личное.

Конечно, личное, но я уже взбудоражена работой и Фиби, а теперь он заставляет меня почувствовать, будто я переступила черту. Нет, так просто я не сдамся.

– Извини, что спросила.

– Это был трудный разговор с кем-то из недавнего прошлого, – его голос звучит примирительно, но мой пассивно-агрессивный режим активирован.

– Как я уже сказала, извини, что спросила.

– Ари. К тебе это не имеет никакого отношения. Ты не вправе злиться на меня. – Его губы сжаты в тонкую линию.

Мне следовало бы разрядить обстановку. В конце концов, я должна быть гостеприимной хозяйкой. Надо дать ему пространство для выражения чувств. Однако я не могу этого сделать даже в свой лучший день и уж тем более тогда, когда мой резервуар тактичности истощен до состояния безводной ямы.

– Неважно.

Он трет глаза.

– Пожалуйста, не будь такой.

– Проблема во мне?

– Я что, не имею права на прайвеси? – огрызается он. – Минутку для себя?

В спорах я хороша тем, что всегда знаю, когда нужно остановиться, чтобы не перейти черту. Фиби – единственная, с кем я никогда не обращала внимания на эту границу. С ней я не церемонилась, вечно лезла на рожон. Впрочем, это никогда не имело значения, потому что Фиби отпрыгивала в сторону и поджидала меня в кустах, чтобы нанести удар исподтишка.

Я ничего не говорю Джихуну.

Да мне и не нужно ничего говорить, потому что мои глаза блуждают по квартире – моей квартире, – и он понимает, кто из нас к кому вторгается.

– Забудь об этом. – Он хватает свою шляпу, всовывает ноги в кроссовки и выскакивает за дверь.

Я выжидаю секунды три и звоню Хане.

– Привет-привет, – она говорит по видеосвязи из гостиничного номера, завернутая в халат. – Что-то случилось?

– Хотела узнать, как ты там.

– Ну, это для эсэмэсок. А ты же звонишь по телефону.

И то верно. Иерархия коммуникации ставит телефонный звонок выше текстового сообщения, которое, в свою очередь, занимает ступень более высокую, чем пост в социальных сетях. Не дай бог появиться у чьей-нибудь двери без предупреждения. Это только для смертников или миссис Чхве, то и дело заглядывающей с проверкой под видом доставки еды.

– У меня проблема, и мне нужен совет.

– Это связано с Джихуном?

– Знаешь, не все мои проблемы связаны с твоим кузеном, – оскорбленным тоном заявляю я.

– Прости. Тогда в чем дело?

Я колеблюсь.

– Ладно, это насчет Джихуна.

– Ммхмм.

Я проверяю время.

– В Ванкувере еще только семь вечера. Почему ты в халате?

– Потому что я ненавижу человечество, так что надеваю свою мантию неудачника и считаю день законченным.

– Я тоже ненавижу человечество.

– Хорошо. – Она подходит к креслу у окна. – А что там с Джихуном?

– Ты первая.

– Мама.

– Что на этот раз? – спрашиваю я.

– Как обычно. Чем я питаюсь? Почему так много ем? Почему мотаюсь по командировкам, вместо того чтобы остепениться? Когда я приеду в следующий раз? Почему я вообще покинула родной дом?

Неудивительно, что мама Чхве переступила через все мыслимые и немыслимые границы: с этой женщиной действительно бывает трудно. Она считает, что корейский – по крайней мере, пусанский – подход к делу превосходит все культуры во все времена и во всех областях, особенно если сравнивать его с китайским и уж тем более с японским. Когда она принесла кимбап [55] и я назвала это корейскими суши, миссис Чхве отчитала меня за невежество, прежде чем раскрутить ролл и подробно объяснить, чем он отличается (и чем лучше) по вкусу, текстуре и составу. Когда я сказала ей, что не употребляю ветчину, она отказалась в это поверить и пыталась поднести ролл к моему рту, пока Хана не вмешалась и не отобрала его.

– Давай не будем сейчас об этом, – говорит Хана. – Лучше расскажи, что бесит тебя.

Откровения льются потоком. Все мелкие неурядицы на работе, от которых я, кажется, не могу избавиться. Ссора с Джихуном. Фиби. Бриттани с Мередит и Ричардом в большом конференц-зале.

– Да уж, не позавидуешь, – говорит Хана.

– Спасибо. Теперь твоя очередь.

– Разве ты не хочешь поговорить о том, что произошло? Что ты чувствуешь?

Я вскидываю руку в предостерегающем жесте:

– Ты знаешь, как я отношусь к чувствам.

– Ты знаешь, как я отношусь к разговорам о чувствах.

Она обожает говорить о чувствах.

– Похоже, мы в тупике.

– Подожди. – Хана оставляет телефон на столе, так что теперь у меня отличный вид на потолок, и я слышу ее приглушенный голос, когда она благодарит доставщика пиццы.

Хана возвращается, и ломтик пиццы уже свисает у нее изо рта, словно высунутый язык. Самое время отвлечь ее.

– Как прошел твой день? – спрашиваю я.

– Хорошая попытка. – Слова звучат невнятно, и она вынимает кусок изо рта.

– Ты планировала пойти прогуляться по парку Стэнли сегодня вечером, – продолжаю я. – Есть причина, помимо твоей мамы, почему ты прячешься в отеле?

Пицца вызывает у меня чувство голода, и я иду на кухню. Похоже, Джихун занимался готовкой, потому что я вижу нарезанный лук и горку риса. У меня нет сил на стряпню, так что я запихиваю в рот кусок хлеба.

Хана открывает банку диетической колы.

– Один парень поспорил со мной, что сексизма не существует и на самом деле в наши дни дискриминации подвергаются именно мужчины.

– Он ссылался на свой источник?

Она берет следующий кусок пиццы.

– Да. Это интернет и его личный опыт отца дочери.

– С этим не поспоришь.

– Потом он сказал мне, что улыбаться полезно, потому что женщины выглядят красивее, когда они счастливы.

Теперь мы обе смеемся, хотя это совсем не смешно, скорее абсурдно. Потом Хана вздыхает:

– Хуже всего то, что, честное слово, на сто процентов, он ничего не понял. Настаивал на том, что ему не нужны мои консультации, потому что, цитирую, он «хороший парень».

Что тут скажешь? Она налегает на пиццу, а я – на черствый хлеб.

– Не беспокойся о Джихуне, – добавляет она. – Он может сам о себе позаботиться.

– Да на душе как-то тошно.

– Может, вас связывает некое чувство? – Она складывает руки в преувеличенном молитвенном жесте над коробкой с пиццей.

– О, заткнись.

Хана опускает взгляд.

– У него там кое-что происходит, но он сказал мне, что собирается поговорить с тобой об этом. Ему нужно время.

Я неловко смеюсь.

– Но он мне ничем не обязан. У нас нет отношений.

Она выглядит испуганной.

– Фу. С моим двоюродным братом? – Ее глаза подозрительно сужаются. – Ари.

– Что? – Я нарочито копаюсь в холодильнике.

– Почему ты вообще об этом заговорила? Что-то назревает? Это стоит на повестке?

– Конечно, нет. Не волнуйся.

Она бросает на меня внимательный взгляд:

– Ладно.

– Мне нужно вернуться к работе, – я прибегаю к дежурной отговорке, позволяющей вырваться из любой ситуации.

– Ума не приложу, почему ты так отчаянно хочешь стать партнером в этой «Пукерли и Туперли», – ворчит Хана, стряхивая крошки с халата. – Тебе там никто не нравится. У тебя нет ни одного друга на работе. Они плохо к тебе относятся.

– Работа ради работы, – говорю я. – Это самая крутая фирма в городе, а значит, там работают лучшие юристы страны.

– Ты гробишь свою жизнь на то, что тебе даже не нравится. Это пустая трата времени.

– Мне это подходит.

– Ты не даешь себе ни единого шанса попробовать что-то другое.

Я корчу ей рожицу, и она понимает намек, что мне не хочется говорить о выборе карьеры прямо сейчас – или когда-либо еще. Я уже определилась с правильным путем, и добраться до финиша не получится, если сделать крюк.

Ей удается завершить разговор, прежде чем я успеваю надавить на нее насчет матери, и я прохожу мимо стола, где лежит открытый блокнот Джихуна, исписанный каракулями.

Я скидываю офисный костюм, переодеваюсь в уютные спортивные штаны, собираю волосы в свободный узел и возвращаюсь на кухню. Время ужина, и, как бы не хотелось, надо что-то приготовить. Но вместо этого я беру бутылку вина и выхожу на балкон.

Звуки города усиливаются, когда я забрасываю ноги на перила, расслабленно откидываясь на спинку кресла. К завтрашнему дню мне нужно подготовить докладную записку, но я почему-то достаю свой дорожный блокнот и перелистываю страницы. Как в калейдоскопе, передо мной мелькают места, которые я никогда не видела. Я говорила себе, что побываю там позже, но «позже» все никак не наступает. Я отбрасываю блокнот в сторону, разочарованная собой как никогда прежде.

Из глубины квартиры доносится мягкий щелчок замка входной двери, возвещающий о возвращении Джихуна.

12

По-хорошему, надо бы встать и извиниться.

Но я сижу, пью вино и притворяюсь, будто не знаю, что он дома, хотя улавливаю каждое его движение на слух. Раздается легкое постукивание, когда он кладет телефон на кухонную стойку. Я слышу звук захлопывающейся дверцы холодильника и скрип шкафчика.

Повисает долгая тишина, и я представляю себе, как он стоит посреди кухни. Я пытаюсь вести себя как обычно, но рука почти онемела и неуверенно дергается, когда поднимает бокал.

Извинись.

Ты не проявишь слабость, если признаешь, что отреагировала слишком остро, ведь так оно и было.

Его шаги приближаются к двери.

Я ставлю бокал на стол более решительно, чем это необходимо, и поворачиваюсь:

– Извини меня.

Мы ошеломленно таращимся друг на друга, потому что Джихун не то чтобы откликается на мои извинения: он произносит те же слова одновременно со мной. Он стоит у балконной двери, скрестив руки на груди и обхватив ладонями локти.

– У меня было плохое настроение, и я сорвала его на тебе, – говорю я, обращаясь к его левой подмышке, потому что не хочу смотреть ему в глаза. – С моей стороны было нехорошо выставлять тебя нежеланным гостем. – Набирая в грудь воздуха, добавляю: – Я рада, что ты здесь. Мне нравится с тобой.

Вот вам честность в действии. Хана гордилась бы мной, но меня немного подташнивает. Все-таки общение – не мой конек.

– Мне не следовало огрызаться на тебя, – говорит он. – Просто я был расстроен тем звонком из дома.

– Я поняла. – Кивком я указываю на бутылку. – Выпьешь?

– Пожалуй. – Он приносит бокал и садится рядом со мной. Некоторое напряжение остается, но это терпимо.

– Это связано с моей работой, – говорит он. – Тот телефонный звонок.

Я киваю, пытаясь скрыть свое облегчение. Проблемы на работе мне как-то ближе, чем рассказы об испорченных отношениях с возлюбленной.

– Я всегда знал, чего хочу, – продолжает он. – От жизни, я имею в виду. У меня была цель, и я усердно работал ради ее достижения.

– Понимаю.

– Я люблю большую часть своей жизни. Мне повезло, так повезло, что я могу заниматься тем, что мне по душе.

– Хорошо.

– Но я хочу большего. Я чувствую себя в ловушке собственной удачи. Как если бы успех посадил меня в клетку. – Он обхватывает голову руками, и, когда снова заговаривает, его голос звучит приглушенно. – Я неблагодарный.

– Эй. – Я тянусь к нему и пытаюсь отвести его руки от лица. – По-настоящему ценно только то, что ты чувствуешь.

– Что? – Он поднимает на меня покрасневшие глаза.

– Они хотят, чтобы ты продолжал творить то волшебство, все тем же способом, чтобы не испортил прежнюю магию, но сам ты чувствуешь, что повторяешься.

– Так и есть. – Он опускает глаза в пол. – Мне неловко идти против них, но я хочу расти.

– Перемены пугают, – говорю я. – Ты можешь уйти на новую работу?

Джихун качает головой, прежде чем я успеваю договорить.

– Я люблю свою команду, и мой уход поставил бы их в сложное положение.

– Это трудный выбор. Может, для начала внести некоторые изменения? Возможно, и тебе стало бы легче.

– Я пытался. – Он потирает лицо. – Боссы уговаривали меня остановиться.

– Не ломать шаблоны.

Он улыбается своему бокалу:

– Да.

– Со мной происходит прямо противоположное. Ты хотя бы знаешь, каких перемен хочешь. Я всегда думала, что знаю, чего хочу добиться на своей работе. А теперь сомневаюсь в этом.

– Ты же хочешь стать партнером. Это твоя цель.

– Наверное.

– Что, уже не так?

– Я не могу разобраться в своих чувствах. Раньше у меня никогда не было сомнений в том, что я делаю. – Я поднимаю на него взгляд. – А у тебя?

– Нет, пока не добился того, чего хотел. И тогда пришлось задуматься, не ошибся ли я в своих желаниях.

– Вот и я не знаю.

– Я никогда никому этого не говорил, – размышляет он. – Даже своим друзьям. И самому себе. Мне нравился сам процесс достижения цели, и я не задумывался, что будет после того, как я ее достигну.

Я хмурюсь:

– В самом деле? Потому что я это ненавижу.

– Почему?

– Мне нравится все планировать, – говорю я. – Чтобы понимать, что и ради чего я делаю. Но теперь я не уверена. Вообще я плохо справляюсь с неопределенностью.

– Нет, – возражает он. – Я видел твои списки дел.

Он ждет, пока я перестану смеяться, и продолжает:

– Ты купила цветы.

Я не сразу вспоминаю про букет, который оставила на столе.

– Купила по дороге с работы, чтобы оживить домашний пейзаж.

– Один похож на тигровый цветок, – говорит он. – Цветок моего дня рождения.

– Как это?

– У нас на родине каждый день ассоциируется с цветком. Тигровый цветок приходится на день моего рождения. А ты когда родилась? – Он проверяет в интернете, когда я называю дату.

– Примула, – читает он со своего телефона. – Что означает несравненную красоту. Какое точное описание.

Хорошо хоть солнце зашло, так что он не может видеть, как я краснею. Обычно я бы отмахнулась от подобного комментария или рассмеялась, но его комплимент кажется таким искренним, что на душе становится тепло.

– Нам нужно поесть, – говорю я.

Мы оба встаем и одновременно тянемся за вином, стукаясь головами, как в короткометражке «Трех марионеток»[56]. Вместо того чтобы заняться своей травмой, Джихун бросается ко мне, и его лицо искажено беспокойством.

– Я в порядке, – говорю я, когда он прикасается к моей голове. – А ты?

Он не отвечает. Зато его рука скользит по моим волосам, которые выбились из узла.

– Твои волосы распущены. – Он проводит по ним пальцами, не сводя с меня глаз. – Так бывает, только когда ты дома или со мной.

– Мне так больше нравится. – Я надеюсь, что он не замечает дрожи в моем голосе, и отступаю в тень. – Хочешь рамен?

Не могу сказать, что это мое любимое блюдо, но зато его легко приготовить. К тому же благодаря запасам Джихуна у нас этой лапши в избытке.

– Что? – Его глаза становятся огромными, а рот приоткрывается от удивления.

– Лапша. На ужин.

– Чтобы поесть. Ты имеешь в виду рамен на ужин[57]? – Джихун заливается смехом, но я не понимаю, что тут смешного, и он мне не объясняет. Только качает головой и подмигивает мне с улыбкой: – В другой раз. Сегодня мы можем приготовить что-нибудь вместе.

Он ведет меня на кухню, и, хотя момент упущен, все мои мысли – о его руке на моих волосах и его глазах, прикованных ко мне.

Я хочу большего.

* * *

После ужина Джихун лежит на диване, c блокнотом на коленях. В комнате тепло, и он стянул толстовку, оставшись в футболке с V-образным вырезом. Короткие рукава достаточно широкие, и, если он поднимет руку, обнажается половина груди. Кажется, он совершенно не осознает, насколько сексуально это зрелище, и я борюсь с желанием попросить его протянуть руку, чтобы достать мне что-нибудь с верхней полки.

Я сворачиваюсь калачиком в кресле с книгой, которую давно собираюсь прочитать, но, как обычно, мне трудно сосредоточиться. Мои глаза прикованы к странице, но мысли уносятся прочь от суровой, но изящно преподнесенной истории взросления. Странно, но я думаю о Фиби. Мы привыкли читать в библиотеке ранними летними вечерами, когда из-за жары время тянулось бесконечно медленно. Мне казалось, что те дни будут длиться вечно, а теперь посмотрите на нас: мы почти не разговариваем и боимся проявить заботу, что еще печальнее. Как будто чужие люди, безразличные друг к другу.

Мне неуютно от этих мыслей, и, отбросив книгу, я устраиваюсь поудобнее, кладу голову на один подлокотник, а ноги – на другой. Джихун отстегнул свои наручные часы и вертит их в руках, пристально разглядывая.

– Красивые часы, – говорю я. Они выполнены в стиле модерн 1960-х годов, с маленькими линиями вместо цифр на белом циферблате и коричневым кожаным ремешком.

– Мои любимые, – лениво произносит он. – Шедевр ручной работы. Эта модель заставила швейцарскую часовую индустрию молить о пощаде после того, как они попытались изменить правила в отношении японцев.

– Что, серьезно?

– Да, представь себе. – Он перекатывает часы между пальцами. – Я купил их, чтобы они напоминали мне о непрерывности процесса совершенствования, где все зависит только от твоих собственных усилий.

Он протягивает мне часы, которые все еще хранят тепло его запястья. Классический дизайн, и я не нахожу в нем ничего особенного.

– Волшебство кроется в глубине, вся работа под циферблатом, – объясняет он. – Японцы продолжали совершенствовать механику, пока не стало очевидным, что она может выиграть в очень престижном швейцарском соревновании. Можешь себе представить, как швейцарцы восприняли бы победу японской фирмы?

– И что произошло?

Он снова застегивает часы на запястье.

– Они закрыли конкурс, а когда вновь открыли его, изменили правила, чтобы в нем могли участвовать только европейцы.

– Это так несправедливо!

– Еще как. – Джихун с любовью поглаживает часы. – Но кто в конце концов оказался настоящим победителем?

Я бросаю взгляд на его блокнот.

– Это то, над чем ты работаешь? Песня о часах? – Мой интерес может показаться назойливым, но ведь я рассказала ему о своем тайном дневнике. Так что он задолжал мне один секрет.

– Песня могла бы быть о часах. Или о чем-то еще. – Он хмурится еще сильнее, и его лоб покрывается морщинами. – Ничего не складывается.

Я поворачиваюсь, чтобы лучше его разглядеть.

– Как ты вообще пишешь песни?

Он потирает затылок:

– Я задаю себе точно такой же вопрос.

Я запускаю в него подушкой.

– Серьезно. Ты начинаешь со слов?

– Иногда. Обычно это мелодия. Приходит как идея или чувство.

– Что у тебя в багаже на данный момент?

Он садится и улыбается мне:

– Не хотела бы ты написать песню, Ари?

Это вызывает у меня смех, и я вытягиваю ноги.

– Я не творческий человек.

– Все мы творческие люди. Каждый человек способен к творчеству, но некоторым недостает уверенности. Попробуй. Помоги бедному потерянному автору песен.

Почему бы и нет?

– На чем ты застрял?

Джихун отбрасывает блокнот в сторону и принимается мерить шагами комнату.

– В том переулке было еще одно граффити, рядом с изображением цветка. Часы, запертые в клетке. И этот образ все не выходит у меня из головы.

Он напевает мне мелодию, и даже без слов она вызывает у меня чувство тоски и желания.

– Звучит так, будто певец чего-то хочет.

– Так и есть. – Джихун выглядит довольным, постукивая авторучкой по носу. – Вопрос в том, чего он хочет.

Я показываю на его часы.

– Им нужно время.

Он следует за моим взглядом.

– Время, – размышляет он.

– Часы отсчитывают время, – говорю я, думая о своих оплачиваемых рабочих часах. – И эта функция измерения заставляет нас воспринимать их иначе.

Джихун склоняет голову над блокнотом, записывая мои мысли.

– Продолжай, Ари. Пожалуйста.

Я продолжаю говорить, обо всем и ни о чем. Джихун внимает и пишет, и я снова чувствую, что меня не только слушают, но и слышат.

– Положен ли мне бонус за сочинение песен? – Я делаю глоток воды.

Джихун смотрит на меня широко распахнутыми сияющими глазами, на его лице улыбка до ушей.

– Я дам тебе все, что ты захочешь, Ари.

Все что захочешь – это интересно. Я едва сдерживаюсь, чтобы не смотреть туда, где под задранной рубашкой виднеется краешек татуировки с тигром. Желая ему спокойной ночи, я оставляю его в творческих муках на диване.

Засыпая, я задаюсь вопросом, как будет звучать эта песня и доведется ли мне услышать ее когда-нибудь?

13

Джихун присылает мне свои мысли и фотоотчеты. Его сообщения сродни потоку сознания: случайные обрывки разговоров на улице, наблюдения за починкой сломанных ворот в парке. Это яркие моменты моего дня, и постепенно я включаюсь в игру. Обмен эсэмэсками оборачивается долгим непринужденным трепом, который служит приятным цифровым напоминанием о том, что существуют другие люди и жизнь за пределами священных, обшитых панелями темного дерева коридоров «Йестерли энд Хавингс».

Похоже, работа отступает на задний план.

И очень далеко.

Поначалу я думала, что дело во мне. Раньше моя голова примерно на девяносто процентов была забита работой и на восемь процентов – мыслями о Хане и моей семье. Оставшиеся два процента приходились на уход за собой и другие житейские заботы. Джихун, отец и Фиби ворвались в мой внутренний мир, чтобы отвоевать в нем больше места, чем им положено. Работе пришлось потесниться.

Я смотрю на часы: мне пора на встречу с Ричардом. Рабочие совещания с ним обычно радуют хорошими новостями, и в этот раз они наверняка будут связаны с компанией «Биконсмит». Я это знаю. Так и должно быть. Я много работаю, усерднее, чем любой другой сотрудник моего уровня. И уж определенно усерднее, чем Бриттани. Ассоциация с таким громким именем, как «Биконсмит», – это признание того, как высоко вас ценит фирма. Я готова к такому признанию.

Я прихожу в офис Ричарда точно в назначенное время, и его помощница кивком приглашает меня в кабинет, не отрываясь от экрана монитора. Ричард заканчивает телефонный разговор и указывает мне на одно из кожаных кресел перед своим столом. Я разглаживаю юбку на коленях, стараясь не уронить блокнот, когда скрещиваю ноги в лодыжках. Я никогда не прихожу на совещание с пустыми руками: мне нужны атрибуты для заметок.

Ричард вешает трубку и улыбается мне:

– Как ты, Ариадна?

– Хорошо, спасибо.

– Как Марти?

Ричард – единственный, кто при мне называет моего отца Марти. Я не уверена, что папа хотел бы, чтобы я распространяла историю о его сердечном приступе, поэтому ограничиваюсь нейтральным ответом:

– Все в порядке.

– Отлично. – Он кладет руки на стол. – Сегодня у меня есть для тебя кое-какие новости.

Вот оно. Мое сердце пускается вскачь, но я стараюсь сохранять спокойствие, по крайней мере, внешне.

– Да?

– Ты будешь довольна, особенно в свете твоей работы с «Хайфен Рекорде». Самым необычным нашим клиентом. А, Бриттани. Вот и ты.

Что она здесь делает? Бриттани садится на стул рядом со мной.

– Извини, я опоздала. Мередит рассказывала мне о перестройке, которую затеяли в марине рядом с коттеджем.

Он отмахивается от ее объяснений, как будто сам не говорил мне много раз о важности пунктуальности.

– Я знаю, как ты занята. Я позвал вас обеих, потому что мы вносим кое-какие изменения. – Он не ждет ответа. – Ариадна, ты продемонстрировала настоящее мастерство в работе с нашими некрупными клиентами. Я получил от «Люкс» лестные отзывы о твоей самоотверженности и твоем профессионализме.

Я задерживаю дыхание, ожидая продолжения. Начало хорошее, даже очень хорошее.

– Мы собираемся капитализировать этот успех. С сегодняшнего дня ты также будешь отвечать за «Куинз Брайд»[58], одного из клиентов Бриттани.

– Что-что? – недоумеваю я.

Бриттани притворно хмурится.

– Повезло. Это спа-центр, с ними так весело.

Спа? Ричард поручает мне спа-салон?

– Это освобождает Бриттани для работы с «Биконсмит». – Он улыбается ей. – Для тебя отличная возможность набраться опыта.

– Жду с нетерпением, – говорит она.

– Я сказал Мередит и остальным членам команды, чтобы они с сегодняшнего дня приглашали тебя на совещания, – продолжает он. – Я знаю, у тебя все получится. Передавай дела по «Куинз Брайд» Ариадне.

Я сознаю, что улыбка до сих пор приклеена к моему лицу, потому что от нее больно щекам. Мне нужно сохранять оптимистичный настрой перед Ричардом, но я подавлена несправедливостью. Теперь не я буду производить впечатление на «шишек», а Бриттани, допущенная к совещаниям с лицами, принимающими решения. Я работаю здесь гораздо дольше. Я выкладываюсь по полной. Меня не в чем упрекнуть. Я заслужила такого клиента, как «Биконсмит».

Он смотрит на нас обеих.

– На сегодня это все.

Я нарочно роняю свой блокнот на пол, чтобы найти повод задержаться, когда Бриттани вылетает за дверь и дружески прощается с помощницей Ричарда.

Когда я поднимаю глаза, Ричард уже набирает что-то на клавиатуре компьютера. Он делает паузу, как только осознает, что я не ушла.

– Тебе что-то нужно, Ариадна?

– Я рада, что у меня новый клиент. – Я выбираю позитивную линию поведения. Такие мужчины, как Ричард, не любят, когда им бросают вызов. Проводя большую часть рабочего дня в окружении людей подобного типа, пусть даже женского пола, я научилась изъясняться неестественно любезно, когда это необходимо.

– Вот и хорошо, – говорит он, возвращаясь взглядом к экрану. – Я знаю, что ты с привычным усердием возьмешься за этот проект.

– Мне бы хотелось поговорить о том, когда я смогу присоединиться к команде «Биконсмит» или клиента такого же уровня, – говорю я. – Возможность набраться опыта была бы очень полезна и для меня.

Его водянисто-голубые глаза останавливаются на мне:

– Вполне естественно, что ты думаешь об этом. Если ты проявишь себя с лучшей стороны в работе с этими клиентами, перед тобой откроются хорошие перспективы.

Я хочу отметить, что уже проявила себя, но вместо этого спрашиваю:

– Есть ли какая-то конкретная область, в которой вы ждете от меня прорыва?

Ричард поднимает руку:

– Ты – хороший юрист, иначе ты здесь не работала бы. Но при назначении на такие позиции иногда учитывается не только профессиональная подготовка. Мы выбираем юристов, подходящих для команды.

Я делаю вдох, настолько неглубокий, насколько могу, чтобы Ричард не заметил, как вздымается моя грудь. «Йестерли энд Хавингс» – место холодное и не только в части температурного режима, позволяющего мужчинам носить блейзеры в любое время года, но эмоционально фригидное. Обычно я не возражаю, потому что меня это устраивает. Но сегодня холод ощущается гораздо сильнее, и я толком не знаю, что изменилось.

– Спасибо, – это все, что я могу сказать.

– Спасибо тебе, Ариадна.

До конца дня у меня проходят встречи одна за другой, а это значит, что из офиса я выкатываюсь не только выжатая как лимон, но и разъяренная. Из головы не выходит фраза Ричарда о том, что им нужен юрист, подходящий для команды. И ни слова о моей эффективности или преданности делу, кроме этого эфемерного и неоспоримого качества пригодности. Я понимаю, что это значит, как и то, что мне нечего возразить. У нас с Бриттани схожая квалификация, так почему же она годится для команды, а я – нет? Может, все дело в том, что она внешне похожа на партнеров и большинство юристов, в то время как вспомогательный персонал этнически так же разнообразен, как брошюры на университетской ярмарке вакансий? Однако об этом я умолчу. Ричард разозлился бы из-за любого намека на расистские предубеждения, хотя на самом деле ведет себя как дерьмовый расист. Жаловаться на это – все равно что нарисовать мишень у себя на спине и разрушить репутацию жизнерадостного и трудолюбивого сотрудника, которую я нарабатываю все эти годы.

Приходит сообщение от Фиби с напоминанием о семейном ужине, как будто я совсем уж безответственная. Я даже не утруждаю себя ответом и чувствую, как мое настроение падает еще на восемь процентных пунктов. Я задумчиво смотрю на телефон и отправляю сообщение Джихуну.

Я: Собираюсь на ужин к родителям. Хочешь присоединиться?

Джихун: Они не будут возражать?

Я: Конечно, нет.

Даже если бы они возражали, его компания сейчас мне жизненно необходима. Я заслужила ее после сегодняшнего грандиозного облома. К тому же присутствие Джихуна заставит Фиби вести себя наилучшим – или, по крайней мере, подобающим – образом.

Джихун: Спасибо. Я бы с удовольствием познакомился с твоей семьей.

Я: Скоро буду дома.

Теперь, когда Джихун согласился пойти со мной, я с нетерпением жду этого ужина. Мне нравится, когда он рядом, когда кривит губы в улыбке или смеется, откидывая голову назад. Мне нравится, как он смотрит на мир, совсем не так, как я. Он дает мне отдохнуть от самой себя.

Моя профессиональная улыбка становится немного теплее, потому что я думаю о Джихуне. Да какое кому дело до моей улыбки? Меня все равно никто не видит, когда я выхожу из офиса.

14

– К чему эти подарки? – я киваю на коробку конфет и цветы в его руках, когда мы направляемся к машине.

– Я иду в дом твоих родителей, – говорит он. – Это правила вежливости.

– Да им все равно.

Он поднимает брови.

– А мне не все равно.

Мы замолкаем, пока усаживаемся в машину, и я завожу мотор. Наконец Джихун наклоняется ко мне:

– Ты так напряженно думаешь, что даже я это слышу. Что происходит?

– Ничего. Рабочие проблемы, но ничего страшного.

– Ари. Ты же помогла мне с моими рабочими проблемами. Расскажи мне. Я готов тебя выслушать, если ты хочешь поговорить.

К моему стыду, слезы подступают к глазам. Я не хочу говорить, но если этого не сделаю, то взорвусь. Это не самый лучший настрой перед семейным ужином. Я сдаюсь.

– Они дают мне завалящих клиентов. Я знаю, что это так.

– Что случилось?

Я придерживаюсь фактов, рассказывая ему о «Биконсмит» и «Куинз Брайд», и он мурлычет себе под нос, выказывая полное внимание.

– Я не знаю, что мне делать, – подытоживаю я.

– Ты хочешь, чтобы я только выслушал или чтобы дал совет?

– Как это у тебя так здорово получается? – Рядом с ним я почему-то чувствую себя пещерным человеком, для которого палка – первичный инструмент общения.

– В моей компании работают приглашенные психотерапевты, они обучают нас методам разрешения конфликтов, – объясняет он. – Никакое совместное творчество невозможно, если люди не умеют разговаривать друг с другом.

Я думаю об этом.

– Тогда совет.

– Тебе нужно решить, чего ты хочешь в этой ситуации. Отобрать у Бриттани «Биконсмит»? Тебя сильно задела история с «Куинз Брайд»?

– Вместо «Куинз Брайд» могли бы дать клиента поинтереснее, но это еще не все.

– Ричард не ценит твой вклад.

– И это тоже. – Я останавливаюсь на красный сигнал светофора и поглядываю на Джихуна. Он жестом просит меня продолжить мысль. – Я ждала этого, понимаешь? Мне стыдно, что я ошиблась в своих расчетах. Как финалист премии, ждала, когда услышу свое имя, но назвали другое.

– Я понимаю.

Всего два слова, и он не добавляет никаких бесполезных заверений. Просто сопереживание. Я чувствую, что он действительно понимает меня, и этого достаточно, чтобы заставить меня сделать глубокий вдох.

– Мне стало легче, – признаю я. – Спасибо.

Он улыбается:

– Я рад, что ты доверилась мне.

Остаток пути мы преодолеваем в молчании, погруженные каждый в свои мысли, но это комфортная тишина. Час пик на дорогах уже пройден, интенсивность движения ослабевает, так что мы довольно быстро добираемся до дома моих родителей, типового загородного бунгало с двором, окруженным высоким деревянным забором, и двумя машинами на подъездной дорожке. Мы выходим, и Джихун останавливается, чтобы распушить букет цветов. Он хмурится, и я прикасаюсь к его плечу.

Он берет меня за руку, переплетая наши пальцы, и придвигается ко мне почти вплотную. Я ошеломлена этим проявлением уязвимости и интимным ощущением наших сцепленных рук.

– Они не кусаются, – уверяю я и сжимаю его руку для пущей убедительности.

– Я хотел пойти с тобой, но обычно нервничаю перед знакомством с новыми людьми. А уж то, что они твои родители, заставляет нервничать еще больше.

Эмоциональная открытость – не мой конек, так что мне вряд ли удастся поддержать его в этом, но я все-таки делаю попытку.

– Я чувствую то же самое. Однажды, когда мне предстояло встретиться с семьей моего бывшего парня, я струсила и спряталась у них в саду. Они выращивали кукурузу, поэтому я думала, что меня не увидят.

– А они увидели?

Я киваю.

– Они все наблюдали за мной из окна и смеялись. После этого мы долго не продержались. В общем, я лишь хочу сказать, что ты не сможешь опозориться больше, чем это удалось мне.

– Это ты пытаешься подбодрить меня? – Он наклоняет голову набок.

– Ну, если это сработает.

Он смеется и тянет мою руку вверх, чтобы поцеловать.

– Как ни странно, это работает.

– Вот и хорошо. – Я веду его к двери, изо всех сил стараясь не думать о прикосновении его губ к моей коже.

Мы расплетаем пальцы, чтобы постучать в дверь, но Джихун отступает на полшага назад и встает у меня за спиной. Прежде чем я успеваю сказать что-нибудь ободряющее, дверь открывается.

– Ариадна, как движение на дорогах? – Папа выглядит значительно лучше, хотя лицо как будто осунулось еще сильнее. Или, возможно, я только теперь это замечаю. Он смотрит мимо меня на Джихуна.

– Добрались без пробок. Папа, это Чхве Джихун. Двоюродный брат Ханы из Сеула.

– Джихун, приятно познакомиться, – папа слегка улыбается ему, прежде чем протянуть руку.

Джихун кланяется и пожимает ему руку, а затем передает шоколад и цветы.

– Мистер Хуэй, рад видеть вас в добром здравии.

Папа выглядит смущенным, и я едва сдерживаюсь, чтобы не толкнуть Джихуна локтем, призывая помалкивать.

– Джихун приезжал со мной в больницу, – объясняю я.

– Ах, вон оно что. – Папа отходит в сторону, пропуская нас внутрь. – Они зря переполошились. Все оказалось не так страшно. Зови меня Мартин.

Джихун открывает рот, и я вмешиваюсь, прежде чем он успевает сказать что-либо, что обычный человек счел бы проявлением заботы и вежливости, но папа сочтет болезненно личным.

– Мама на кухне? – спрашиваю я.

В доме тихо, потому что мои родители не признают фонового шума вроде музыки, разговорного радио или включенного телевизора. Мама выходит из кухни и приветственно машет Джихуну.

– Рада видеть тебя снова, – говорит она. – Я уже заканчиваю с готовкой, а вы пока идите, отдохните с Фиби. Мартин поможет мне.

– Иду, Сулин. – Папа кивает мне. – Ты слышала, что сказала твоя мать. Иди, поговори с сестрой.

Фиби в гостиной не видно, но секунду спустя обесцвеченная шевелюра высовывается из-за угла.

– Привет, – она машет Джихуну. – Я – Фиби. Спасибо, что привел Ари навестить папу в больнице. Иначе она никогда бы не ушла из офиса. Как насчет вина?

– Я тогда сорвалась с работы, а вот ты даже не потрудилась сесть на нужный поезд, – в моем голосе уже звучат жесткие нотки. – Мне вина не надо, я за рулем. Джихун?

– Спасибо. – Джихун улыбается, как будто не замечая наэлектризованной атмосферы, хотя я чувствую, как он напряжен.

Фиби, словно фокусник, достает бутылку и два бокала, и я изучаю этикетку.

– Откуда это взялось?

Мои родители не из тех, у кого имеется винный шкаф, тем более что мама становится темно-бордовой после полбокала шардоне. К счастью, этот генетический дар обошел меня стороной.

– Конечно, я принесла. В этом доме суше, чем в Атакаме. – Фиби протягивает бокал Джихуну и оглядывает его с головы до ног, когда он садится рядом со мной на диван. – Двоюродный брат Ханы, да? Вижу сходство.

Беседа вполне светская. Все идет неплохо. Мои плечи слегка расслабляются.

– Через неделю или около того.

– Я жила там одно время. Красивое место, но слишком дождливое. – Ее передергивает.

Я и не знала, что она там жила. Они потягивают вино, и Фиби ерзает в кресле.

– Можно включить телевизор или какую-нибудь музыку? – спрашивает она. – Так, фоном.

– Боже, да. – Я не осознавала, насколько тяжелой может быть тишина, пока не уехала из дома. Шум – это социальная смазка, такая же, как алкоголь, домашние питомцы или экстраверты.

После недолгой возни она подключает свой телефон к экрану телевизора и запускает плейлист.

– Надеюсь, вы не против поп-музыки, – говорит она. – Это был адский год, и алгоритм подборки музыки решил, что мне нужно слушать самые оптимистичные композиции.

Экран вспыхивает голубым светом, прежде чем появляется картинка, на которой пятеро ослепительных красавцев-азиатов соблазнительно смотрят в объектив камеры.

– К-поп, Фибс? Серьезно? – старое прозвище срывается с языка, прежде чем я успеваю подумать, но Фиби, похоже, не замечает.

– Плейлист выбрал их, но я уверена, что это будет нечто запоминающееся, – говорит Фиби.

– Так и задумано.

– Есть ли на свете что-нибудь, что ты не можешь осуждать? – Фиби изображает искреннюю заинтересованность, как будто этот вопрос для нее очень важный.

– Я не осуждаю.

– Конечно, нет.

Музыка знакомая.

– Разве не это ты слушал на днях? – я поворачиваюсь к Джихуну. Мне тотчас становится не по себе оттого, что я вовлекаю его в свой спор с Фиби, да еще и высказалась про музыку, которая является его работой. Ари, ты – тупица.

Джихун забился в угол дивана и смотрит на экран пустыми глазами, как будто дистанцируясь от происходящего.

– Это StarLune, – говорит он. – Песня называется «Откровенность».

– Эй, это же та группа, о которой я тебя спрашивала. – Она мне знакома по плейлисту Алекса. Можно считать, что я провожу исследование для моей новой роли в работе с «Хайфен».

Фиби смотрит на экран.

– Тот синеволосый певец немного похож на тебя, насколько я могу судить.

У всех парней чрезвычайно художественный макияж, который выглядит почти как маска, дополненная блестками для лица.

Я бросаю на нее выразительный взгляд, и она закатывает глаза.

– Понятное дело, я не имею в виду, что все азиаты выглядят одинаково. – Она показывает на свое лицо.

– Мне иногда говорят такое. – Джихун за раз осушает половину бокала и невольно икает.

– Сразу в глаз! – говорим мы с Фиби одновременно и, не глядя, тычем друг в друга кулаками. – Сглаз, – кричим мы в унисон, и у меня в голове вспыхивает теплое воспоминание. Это одно из лучших ощущений: мимолетное мгновение полного взаимопонимания, подобного двум синхронным волнам.

Парни снова танцуют, и я присвистываю.

– Ты видела того, что справа? – восклицаю я. – С черными волосами.

– Видишь, как он двигает бедрами? – спрашивает Фиби.

Это трудно не заметить. Наступает минута молчания, когда я задаюсь вопросом, уместно ли мне как хозяйке пялиться на сексуальных красавцев в присутствии моего гостя – тоже привлекательного мужчины, между прочим. Когда исполнитель завершает свои провокационные пируэты, Фиби говорит:

– Боже, он что, герметично запечатан в эти штаны? – Она поворачивается к Джихуну: – Ты знаешь его имя?

Его рот сжат в тонкую линию.

– Они называют его Кей. Он известен своими танцами.

Фиби не отвечает, потому что мы обе любуемся Кеем, пока он сверкает своим прессом со стилизованными языками пламени, нарисованными поперек тугих мышц. Хотя танцор Кей – горячая штучка, мои глаза прикованы к певцу с синими волосами. Есть что-то завораживающее в том, как он двигается, и да, этот парень нереален.

– Неплохо, да? – Фиби подталкивает меня локтем.

Я сдаюсь.

– Беру свои слова обратно.

Песня заканчивается и сменяется «Моими любимыми вещами» из мюзикла «Звуки музыки», потому что плейлист Фиби такой же непредсказуемый, как и она сама. Моя сестра продолжает бомбардировать Джихуна вопросами. Чем он занимается в течение дня? Как долго он здесь пробудет? Он немного одуревает от перекрестного допроса, но умудряется отвечать, к ее полному удовлетворению. Раздается следующий залп. Живет он с соседями или один? Проходил ли военную службу? Что любит?

Это первый вопрос, который ставит Джихуна в тупик.

– Что люблю?

Фиби решительна, как всегда, когда докапывается до сути, презирая условности светской беседы, которую считает буржуазной ерундой.

– Представь, что ты на необитаемом острове. Чем бы ты там занялся, если вокруг ни души?

Взгляд Джихуна затуманивается, как будто он видит перед собой белый песок и пальмы. Призрачные необитаемые острова всегда тропические, потому что никому неохота воображать себя на холодных скалах в Баффиновом заливе[59], даже в качестве умственного упражнения.

– Музыкой, – говорит он наконец. – Я бы сочинял музыку.

– Ты занимаешься этим сейчас? – спрашивает она.

Он кивает:

– Я работаю в индустрии развлечений.

– Тебе это нравится?

– Нравится, – тихо произносит он. – По большей части.

Фиби смотрит на него тем взглядом, которого я всегда избегала в детстве – слишком глубоким. Я тщательно оберегала свои секреты, а Фиби была не из тех, кто может оставить в покое чужие тайны.

Мама просовывает голову в дверной проем:

– Ужинать, дети.

Я с готовностью вскакиваю, увлекая Джихуна за собой, чтобы вымыть руки перед едой.

– Извини за этот допрос, – говорю я. – Она такая, какая есть.

– Будет ли продолжение? – слабым голосом спрашивает он.

– Почти наверняка.

– Мне следовало подготовиться, как к школьным экзаменам. – Джихун храбро расправляет плечи, продумывая ответы к следующему раунду вопросов за ужином.

Но Фиби дает ему время вгрызться в курицу, поджаренную на гриле (для меня приготовлен тофу), и тушеные овощи, на которые папа смотрит с унынием. Хорошо хоть мама припасла сливочный соус с зеленым луком для всех остальных. Джихуну, возможно, трудно уследить за ходом беседы на английском, судя по тому, как он притих, а его глаза мечутся от одного лица к другому. Впрочем, не исключено, что он еще не оправился от шквала вопросов Фиби.

– Как дела в офисе? – спрашивает папа, передавая мне рис.

– Все в порядке.

– Сейчас в твоей жизни самое время работать над достижением целей.

– Да уж, не дай бог тебе повеселиться, – сухо замечает Фиби.

– Ты можешь наслаждаться плодами после того, как поработаешь на славу. – Папа откладывает вилку в сторону.

– Мартин, существует золотая середина. – Мама сердито смотрит на него, прежде чем натягивает улыбку для Джихуна: – Еще риса?

Ее попытки перевести разговор на другую тему терпят фиаско, когда папа поворачивается к Джихуну.

– Мы всегда знали, что Ари станет юристом, – говорит он. – Пойдет по отцовским стопам.

– Я уверен, что она – блестящий юрист, – дипломатично отвечает Джихун, и Фиби доливает ему вина.

– Мы собирались открыть фирму «Хуэй и Хуэй», пока она не решила отказаться от роли адвоката по семейным делам. Разбила сердце своему отцу.

Я пытаюсь улыбнуться:

– Папа, ты сказал, что будешь счастлив, если я займусь юриспруденцией.

– Верно-верно. – Он указывает на меня вилкой. – Я нутром чуял, что Ариадна не подведет.

– Потому что я – неудачница, да, пап? – голос Фиби напряжен.

– Я этого не говорил, Фиби, – папа пристально смотрит на нее через стол. – Однако ты не можешь отрицать, что тебе было бы трудно стать юристом после того, как ты бросила учебу.

– Я никогда не хотела быть юристом, в отличие от вашего золотого ребенка. Ты хотел этого для меня.

Моя мать поворачивается к нашему гостю:

– Джихун, ты не рассказал нам, чем занимаешься.

Бедный парень. Его опять втягивают в разговор. До конца трапезы мы с мамой делаем все возможное, чтобы не привлекать внимания к тому факту, что Фиби и папа отказываются общаться друг с другом. Этот семейный ужин в доме Хуэй не самый плохой, но, пожалуй, большего я не могу сказать. Лучше бы мы остались дома и ограничились едой на вынос. Я жалею о том, что потащила Джихуна с собой.

Спустя час мы возвращаемся в машину, нагруженные контейнерами с остатками блюд. Фиби ушла еще раньше, попрощавшись легким взмахом руки и еле заметной улыбкой, которая не коснулась ее глаз. Я откидываюсь на спинку

сиденья, упираясь в пучок волос, и быстро распускаю их для удобства.

– Извини за эту семейную драму. Мне следует купить тебе футболку с надписью: «Я выжил за ужином с Хуэями».

К моему удивлению, он широко улыбается.:

– Спасибо тебе.

– За что? За то, что подвергла тебя словесной игре в пинг-понг, замаскированной под ужин? – Я прикрываю глаза руками. Почему моя обычно скупая на эмоции семья не могла продержаться в том же духе пару часов?

– Ари. – Он наклоняется ко мне и отводит мои руки от лица. Я расслабляюсь и тяжело выдыхаю. – Твоя семья справляется с тем, что произошло. Я благодарен, что они открыли для меня свой дом.

Я бросаю на него косой взгляд:

– Первый раз такое слышу.

– Это правда. – Он поглаживат большими пальцами мои руки, не отпуская их и заставляя мое сердце биться учащенно.

Он точно собирается поцеловать меня. Я это знаю. Я вижу, как его взгляд перебегает с моих рук на губы, а затем, о боже, он проводит кончиком языка по своей нижней губе.

Напряжение вечера улетучивается. Я хочу этого поцелуя, хочу ужасно. Я наклоняюсь к нему слегка, только чтобы подбодрить, но не слишком демонстративно, на случай, если он отстранится и мне придется делать вид, будто ничего не произошло. Скажем, притворно поправить волосы, как если бы я по ошибке помахала кому-то рукой.

Он придвигается ближе, и мое сердце бешено колотится.

Я жду, но вместо поцелуя он медленно скользит рукой вверх по моему предплечью к самому плечу и проводит пальцем по обнаженной коже над воротником моей блузки. Его взгляд опускается, прослеживая дорожку вниз по моей шее, в то время как рука перемещается к моим волосам и медленно плывет по моей спине. Он не торопится, как будто у него в запасе все время мира, и мне интересно, как он поведет себя, сделай я первый шаг. Но я тоже жду, терплю эту сладчайшую из пыток, наблюдаю за его движениями.

Кажется, проходит вечность. И в какой-то момент он прижимается губами к моим губам.

15

Должно быть, это моя награда за то, что я пережила этот вечер. После того первого мягкого прикосновения губ Джихун отстраняется и нежно проводит большим пальцем по моей щеке.

– Ари?

– Вернись сюда. – Теперь, когда я знаю, что мы на одной волне, во мне больше уверенности в том, чего хочу. А хочу я, чтобы его руки обнимали меня, а мои руки обнимали его. Еще я знаю, что хотела этого с тех пор, как впервые увидела, как он готовит мне ужин.

Джихун смеется и идет мне навстречу. Мы целуемся, как подростки, на подъездной дорожке у дома моих родителей, и руки Джихуна скользят по моим распущенным волосам, когда он притягивает меня ближе, при этом мы оба пытаемся избежать смертельной травмы от нечаянного переключения передачи.

Только это совсем не похоже на подростковые забавы, потому что Джихун точно знает, как прикасаться ко мне, чтобы я совершенно точно растворилась в его ласках. Я смутно припоминаю свое решение не заходить слишком далеко, но ведь оно основывалось на неполной информации: я же не знала, насколько хорошо он целуется и насколько совершенны его прикосновения. Эти новые данные призывают меня к экстремальной и весьма приятной корректировке курса.

Я откидываюсь назад и блаженствую, пока его рот задерживается на моих губах. Он опускает руку, упираясь в мое бедро, и пытается притянуть меня ближе собственническим движением, которое блокируется консолью. Он оставляет нежный поцелуй на моей нижней губе, другой – в уголке рта, затем отстраняется с улыбкой и прикасается к моему лицу.

– Я был несколько рассеян за ужином, потому что думал только о поцелуе с тобой.

Дрожащими руками я завожу машину, стремясь поскорее тронуться с места, прежде чем затащу его на заднее сиденье.

– Это определенно изменило бы направление разговора за десертом.

Потому что это Джихун, Повелитель чувств, и он хочет поговорить, пока я веду машину, тогда как я хотела бы молча переживать этот момент. Однако я также хочу знать, что все это значит и что это значит для него. Бонус в том, что можно не думать о веревках, затянутых на моей груди Фиби и отцом.

– Я думал о том, чтобы поцеловать тебя, с того дня, как ты наставила на меня нож, – задумчиво произносит он. – После того как успокоился и понял, что смерть откладывается.

Так давно? Я поворачиваю голову и вижу, что он смотрит на меня с еле уловимой улыбкой, которая кажется такой интимной, предназначенной только для нас двоих. Он продолжает:

– Возможно, мне не следовало этого делать, потому что я скоро уезжаю.

Я нейтрально киваю дороге, расстилающейся передо мной. В его словах достаточно смысла, хотя я бы сделала это снова в мгновение ока.

– Но ты стала всем, о чем я могу думать. Твои губы. Твои волосы. – Он протягивает руку и накручивает прядь моих волос на палец, прежде чем отпустить ее. – Как же мне нравится быть с тобой, говорить с тобой.

– Ладно. – Это приятно слышать, но мне трудно ответить тем же или даже чем-то похожим. Вместо слов я прикасаюсь к его руке. Он подносит мою руку к своим губам и целует в ладонь, слегка царапая ее щетиной подбородка, отчего у меня мурашки бегут по коже. Я отдергиваю руку, чтобы сосредоточиться на дороге.

– Я не знаю, что может произойти, Ари, – в его голосе не звучат нотки обреченности или огорчения. Он просто констатирует факт.

Я обдумываю это.

– Ты вообще импульсивный человек?

Пока я смотрю в зеркало заднего вида, перестраиваясь на другую полосу, он откидывается на спинку сиденья.

– Не знаю.

– Тут либо да, либо нет. Это как быть оратором или слушателем. Ты приехал в Канаду по наитию. С такой подсказкой тебе, возможно, будет легче ответить.

– Пожалуй, вопрос поставлен неправильно. Я бы предпочел не импульсивность, а другое определение. – Он говорит по-корейски, прежде чем перевести на английский. – Это значит жить сердцем.

Жить сердцем.

– Следуй своей страсти, ты это имеешь в виду?

Джихун поворачивается ко мне.

– Да, но больше, чем это. – Он задумывается. – Все связано с твоей головой и твоим сердцем. Что тебе следует делать, и что ты хочешь делать. Иногда эти мотивы совпадают. Но зачастую идут вразрез.

– Когда нет конфликта, нет и необходимости принимать решение.

– Верно. Жить сердцем означает, что, когда нужно сделать выбор, ты делаешь тот, который волнует твое сердце, а не успокаивает твой разум. Импульсивность здесь ни при чем. Речь о том, правильное это решение или нет. То, как быстро ты его принимаешь, не имеет значения.

Я жду, когда загорится зеленый свет.

– Для тебя важнее вдохновение или практика?

Обдумывая это, он напевает несколько тактов песни, звучащей по радио.

– Как правило, вдохновение. – Он пожимает плечами так обреченно, что я это чувствую. – Совет мне ближе, чем приказ. Жизнь есть жизнь, и она непредсказуема. Как насчет тебя?

Жить сердцем – это уж точно не про меня.

– Думать своей головой, – говорю я.

– Это делает тебя счастливой?

У меня такое чувство, что моя голова и мое сердце какое-то время шли разными путями, а я только теперь это заметила.

– Не уверена.

Мы замолкаем ненадолго, слушая радио.

– Твои родители оба приехали из Китая? – спрашивает он, как будто только об этом и думал.

– Нет, родители моей мамы иммигрировали сюда из Малайзии еще до ее рождения, а семья моего отца живет в Канаде с конца 1800-х годов.

Мне часто задают этот вопрос. Люди, похоже, забывают, что азиатские иммигранты обустраивались здесь на протяжении многих поколений. Некоторые из моих учителей откровенно удивлялись тому, что мои родители говорят без акцента, как будто он является такой же частью азиатского фенотипа, как и черные волосы.

– Семья твоего отца приехала из Китая?

– Они родом из южного Китая, приехали работать на Канадской Тихоокеанской железной дороге. Папа говорит, что мы – потомки одного из трех братьев. Двое других погибли во время строительства. – Как и сотни других. Я помню, как в школе учитель едва задержался на этой странице учебника истории. – Мне сказали, что мой предок женился на дочери торговца.

– В вашей стране много иммигрантов, – говорит он. – Так много разных людей и культур.

– Мы выглядим китайцами, но для нас с Фиби приобщение к китайской культуре ограничилось дим-самами в Чайнатауне и красными конвертами[60] на Новый год по лунному календарю. – Всегда с десятью баксами, сколько бы лет нам ни было.

– У нас эта новогодняя традиция называется сэбэтон, – говорит он. – Мое любимое время года, когда я был маленьким.

Я вздыхаю.

– Это странно. Я выгляжу китаянкой, но чувствую себя канадкой. – Мне неприятно объяснять это, потому что я, очевидно же, этническая китаянка и в то же время таковой не являюсь. Или являюсь? Что это вообще значит? Почему я полагаю, что нельзя быть одновременно канадцем и китайцем, что только какие-нибудь Бриттани или Ричарды могут носить белую мантию? Я слышу голос Ханы, произносящий нараспев: Угу, интернализованный расизм[61].

Джихун ненадолго задумывается над этим.

– Ожидания людей, связанные с тобой, основываются на том, как ты выглядишь.

– Порой возникают проблемы, когда твое лицо не соответствует твоей культуре, – говорю я. – Мне начинают подсказывать, как себя вести, чем питаться, что мне должно нравиться, как я должна думать. Если бы мои бабушка и дедушка были французами, никто бы не ожидал, что я буду ходить в берете, и не приходил бы ко мне за рекомендациями по выпечке багета.

Он кивает, и я продолжаю:

– Я выросла здесь. Кроме моей внешности, нет ничего, что связывало бы меня с Китаем.

Он трогает меня за руку.

– Только тебе выбирать, кто ты есть, Ари. Больше никому. Я немного смягчаюсь.

– Звучит так, будто мне ненавистно быть китаянкой. Вовсе нет. Мне нравится быть самой собой. Я лишь хочу, чтобы другие принимали меня такой, какая я есть, а не выдумывали личность, основываясь на моей внешности.

– Это требует времени, и многие люди предпочли бы легкость поверхностного суждения, – говорит он.

– Я знаю. – По радио запускают рекламу глушителей, и я, не задумываясь, переключаюсь на другую волну. – Эй, это та песня, которую мы слушали перед ужином.

Не получая ответа, я поворачиваю голову и вижу, что Джихун таращится на приборную панель так, словно из нее вот-вот вырастут змеи.

– «Откровенность», – говорит он и косится на меню настроек. – Это канадская радиостанция? Широковещательная?

Я проверяю название.

– Да, они транслируют много поп-музыки. Хотя я впервые слышу здесь к-поп.

– Да, это необычно, – мягко произносит он. На его лице широкая улыбка, как я полагаю, оттого, что он услышал по радио корейскую песню.

– О чем она? – спрашиваю я, когда песня заканчивается. Я не слишком внимательно слушала английскую часть текста и рискую высказать догадку: – О любви?

Он смеется.

– Большинство песен – о любви, не так ли? А эта – о любви к честности, о том, чтобы видеть то, что перед тобой, ясными глазами, не затуманенными тем, что ты хочешь видеть.

Я хмурюсь:

– В самом деле? Она звучит так бодро. Танцевально.

Я чувствую, как он бросает на меня взгляд.

– Даже в легкой музыке могут быть серьезные тексты, – говорит он. – Ты ожидала услышать что-то вроде «детка, моя жизнь ничто без твоей любви, бум-бум-да», потому что это к-поп?

– Нет, – говорю я вполне искренне, потому что, несмотря на импровизированное руководство Джихуна по написанию песен, не задумывалась глубоко о содержании песен к-поп.

Хотя я прослушала плейлист Алекса, большая часть текстов там на корейском, так что я понятия не имею, о чем эти песни. Мой следующий шаг – погружение в творчество этой загадочной группы StarLune, но у меня еще есть время, прежде чем я начну работать с «Хайфен». Я собираюсь расспросить Джихуна подробнее об индустрии, но он проводит рукой по моему бедру, вызывая у меня дрожь. Рабочие вопросы придется оставить на потом.

Дороги свободны, и мы быстро добираемся домой. Меня это и радует, и тревожит. Поцелуй в машине – это одно, но я не знаю, что будет дальше. Мои сомнения исчезают, когда в лифте он прижимает меня к себе и смотрит на меня из-под полуопущенных век, с приоткрытыми влажными губами, с таким вожделением, что мои бедра сжимаются.

«Живи сердцем», – говорил он. Легче сказать, чем сделать, но на этот раз я собираюсь попробовать и побеспокоиться о последствиях утром. Лифт подает сигнал остановки, и мы отстраняемся друг от друга.

Я чуть не роняю ключ, пытаясь открыть дверь. Джихун откидывает мои волосы в сторону, чтобы уткнуться носом мне в шею. Одна его рука лежит на моей талии, а другой он упирается в дверной косяк у моей головы, и мы чуть ли не вваливаемся в освещенную комнату. Его прикосновения заставляют меня чувствовать, что он повсюду, и это ошеломляет меня восхитительным образом. Мы делаем небольшой перерыв, чтобы скинуть обувь, после чего я веду его к дивану. Это хорошее промежуточное место – диваны словно говорят «мне это нравится», исключая приглашение в спальню.

– Так пойдет? – спрашиваю я, усаживаясь и слегка дергая его за руку.

– Еще как. – Он запускает пальцы в мои волосы, пока я не притягиваю его ближе к себе.

Когда я целовалась со своим последним бойфрендом, мои мысли обычно были наполовину о нем, а наполовину о работе. С Джихуном такого не происходит. Его ласки заполняют мой разум, но они не кажутся чужими или неловкими. Они накатывают волнами приятных ощущений – его рук на моей коже, моих пальцев, пробегающих по его волосам, мягким, несмотря на черную краску.

Я отталкиваю его назад, опрокидывая на диван, и склоняюсь над ним, так что мои волосы падают вокруг шатром, скрывая нас от мира. Он тянет меня вниз, чтобы я могла целовать эту потрясающую линию подбородка. Мышцы его шеи напрягаются, когда он поворачивает голову, чтобы открыть мне доступ к его горлу, и издает утробный звук, от которого у меня кружится голова.

Я так увлечена им, что не слышу, как щелкает замок, пока не раздается веселый голос Ханы:

– Я вернулась пораньше!

16

Я знаю Хану Чхве уже десять лет.

Она – моя лучшая подруга и, наверное, самый С важный человек в моей жизни. Эта девушка знает меня лучше, чем кто-либо другой. Мы пережили полный спектр эмоциональных кризисов, включая расставания с возлюбленными и неудачи на работе, а также ее мать и мою сестру.

Я бы доверила ей свою жизнь.

Но прямо сейчас с той же радостью выстрелила бы в нее из пушки. В панике я отталкиваюсь от Джихуна, и тот с шокирующей скоростью скатывается с дивана и одним плавным движением опускается в соседнее кресло. Прежде чем я успеваю отреагировать на его гепардоподобные рефлексы, он достает свой телефон, притворяясь, будто прокручивает ленту новостей. Он подмигивает мне, пока я быстро приглаживаю волосы.

К счастью, Хана слишком занята разбором своих сумок и ничего другого не замечает. Джихун вскакивает, чтобы помочь, а я направляюсь на кухню и непринужденно засовываю лицо в холодильник, чтобы остудить обожженные щетиной щеки.

Как только багаж Ханы внесен в комнату, она лучезарно улыбается мне:

– Я хотела сделать тебе сюрприз! Мой последний учебный модуль отложили, поэтому я вернулась на неделю раньше, чтобы провести немного времени со своим любимым братиком. – С визгом она бросается к Джихуну, заключая его в объятия. – Ари хорошо за тобой ухаживает? Как твой папа, Ари?

Джихун бросает на меня печальный взгляд через плечо. Теперь, когда Хана здесь, все, что могло случиться, временно отправлено в мусорный контейнер. Пока брат с сестрой болтают, я разогреваю остатки маминых блюд, чтобы покормить Хану.

Следующие несколько дней у нее выходные, и она собирается поработать гидом Джихуна. Я стараюсь подавить вспышку ревности. В конце концов, не могу же я отпроситься с работы, чтобы провести это время с ним.

– Я знаю, что мое возвращение нарушает твой план остаться здесь, – говорит она Джихуну, набрасываясь на еду. – Однако есть хорошие новости. Дальше по коридору парень сдает квартиру через Airbnb. Это и удобно, и приватно, не то, что в отеле.

Ага, а вот это уже интересно. Оглядываясь, я вижу, как Джихун многозначительно шевелит бровями, глядя на меня, и мне приходится скрывать свой смех кашлем.

Мы договорились, что Хана будет спать со мной, а Джихун переночует в ее комнате. Он следует за мной на кухню с пустыми стаканами и ждет, пока Хана повернется ко мне спиной, чтобы, наклонившись, молниеносно поцеловать меня в уголок рта.

– Ты не хочешь, чтобы Хана знала? – шепчет он мне на ухо.

– Пока нет. – Она устроит мне допрос с пристрастием о моих намерениях и о том, что я себе думаю. Я к этому не готова.

– Как скажешь, Ари. – Он прижимается ко мне лбом и ласкает пальцами мое запястье, прежде чем мы возвращаемся в гостиную, чтобы обменяться вежливыми пожеланиями спокойной ночи. Прикосновение было легким, как перышко, но ощущение его пальцев остается на моей коже, когда я иду в свою комнату.

Хана следует за мной.

– Что за поездка. – Она зевает. – Еще раз спасибо, что присматриваешь за Джихуном.

– Это не было проблемой, – я сохраняю нейтральный тон. Хана падает на кровать.

– Как прошел ужин у родителей? Фиби была там?

Я разминаю затекшую шею.

– Это был ад. Папа и Фиби поругались прямо на глазах у Джихуна.

Ее брови слегка приподнимаются:

– Ты привела его на ужин?

От ее взгляда мне становится немного не по себе.

– Ты же просила меня быть хорошей хозяйкой.

– Просто ты никогда этого не делаешь, – говорит Хана. – Прошло шесть лет, прежде чем я поужинала с твоими родителями.

– Что ж, скажи спасибо, что тебя не было там сегодня вечером, потому что Фиби устроила бедному парню допрос по всей форме.

Хана клюет на приманку, которую я закинула, чтобы сменить тему.

– Ты собираешься встретиться с ней?

– Я видела ее сегодня вечером.

– Ты знаешь, что я не это имела в виду, – мягко произносит Хана.

– А какой смысл? – Я открываю ящик с такой силой, что он чуть не вылетает мне в руки. – Это она сказала, что позвонит, чтобы встретиться. Новость дня: она этого не сделала.

– Ты сказала ей, что чувствуешь из-за этого?

– Я чувствую себя прекрасно. – Я достаю пару чистых пижам, аккуратно сложенных в плоские квадраты.

Хана шумно выдыхает.

– Я не знаю, что сказать, когда ты становишься такой, но зато прекрасно вижу, что тебе не нравится, как складываются ваши отношения.

– Мне многое не нравится. Например, как вытекает вода, когда недостаточно хорошо встряхиваешь горчицу.

Она хмурится:

– Да, но жидкость, которая скапливается на поверхности йогурта, еще хуже.

– Спорно. Я хочу сказать, что жизнь – это не о том, чтобы нравилось все, что происходит. Иногда с чем-то приходится мириться, и этого достаточно. Выливаешь воду из йогурта. Обтираешь мокрую булочку.

– Это другой уровень, не сравнивай с сырым хот-догом. – Хана закладывает руки за голову. – Фиби – твоя единственная сестра.

Я не отвечаю, потому что устала и уже поздно. Когда я стою под душем, слова Ханы возвращаются ко мне, и я подставляю лицо под струи воды, так что громкое журчание наполняет уши. Она не понимает, насколько ненадежна Фиби. Как можно доверять тому, кто бросает тебя ради чего-то лучшего, зная, что ты пострадаешь от подобного решения? Иногда одной любви недостаточно.

Я корчу рожицу стенке и заканчиваю. С Фиби ничего не изменилось с тех пор, как она ушла, и я не ожидаю перемен и теперь. Я возвращаюсь в свою комнату и ложусь в постель, где Хана уже свернулась калачиком и спит.

Сон приходит медленно, пока мои мысли мечутся между Джихуном и Фиби.

* * *

Раннее утро застает меня на балконе, где я наслаждаюсь последними вдохами прохлады уходящего сумрака. Наступающий день уже накапливает густую влажность, которая покрывает кожу и проникает в легкие, пока тело не почувствует полного насыщения. Я еще не закована в кандалы нейлоновых чулок и счастлива в свободных шортах и без лифчика, набрасывая план развлечений для Ханы и Джихуна.

Можно сказать, что я трачу время впустую, потакая своим желаниям, тогда как мне следовало бы безжалостно сортировать свои электронные письма, но авторучка рисует каракули на странице в моем дорожном дневнике. В мой компьютер загружен и цифровой планировщик под названием Eppy, который отлично подходит для организации дня и содержит модуль планирования отпуска моей мечты, но я все равно всегда начинаю с ручки и бумаги. Я упираюсь ногами в стену балкона и размышляю. При составлении маршрута надо учитывать следующие соображения: запасы энергии, цели и внешние факторы.

На энергетическом фронте: с Джихуном все будет в порядке, но Хана устанет от дороги. Лучше всего провести день в спокойной обстановке.

Цели: Хана и Джихун давно не виделись, поэтому захотят поговорить и поделиться новостями. Так что исключаем шумные мероприятия, которые требуют большой вовлеченности от посетителей.

Внешние факторы: ожидается типичный августовский день в Торонто с убийственной влажностью, палящим солнцем и температурой под 40 °C. Ребятам понадобится прохлада и тень. К тому же в разгаре высокий туристический сезон, а Джихун не любит толп. Значит, никаких Островов Торонто [62] или больших музеев, хотя те, что поменьше, могли бы ему понравиться.

Я направляюсь на кухню, чтобы налить себе еще кофе. Одна из ярко-розовых мюли Ханы валяется у двери рядом с дорогими кожаными кроссовками Джихуна от итальянского или, возможно, японского люксового бренда.

Меня осеняет: теперь я знаю, каким должен быть их день.

Я проверяю кое-что в интернете и бронирую столик на обед, после чего отправляю сообщение Юко, и та обещает подключить свои связи. Затем я посылаю Хане электронное письмо с инструкциями: поскольку и она, и Джихун обожают сюрпризы, я даю расплывчатые формулировки и некоторые подсказки в стиле квеста «Охота за сокровищами», но разгадать их довольно легко.

Хана выходит из спальни с тканевой маской на лице.

– Ты не собираешься на работу? – Похоже, она удивлена.

– Хотела сначала кое-что сделать.

Она кивает и поправляет маску вокруг глаз, прежде чем рассеянно уставиться на балконные перила.

– Как все-таки прошел Ванкувер? – спрашиваю я.

Хана любит свою работу, но длительные поездки порой высасывают из нее все силы. Она потирает рукой колено.

– Сплошное расстройство. Это как неравный бой, понимаешь? Я получила электронное письмо, в котором сказано, что мой антирасистский семинар был расистским.

– Как это?

Она достает свой телефон и зачитывает с экрана:

– «Я была разочарована тем, сколько времени уделяется азиатам по сравнению с другими меньшинствами, когда очевидно, что азиаты больше всего выигрывают от системы и практически не страдают от дискриминации. Я призываю вас задуматься о том, что тренинг, проводимый китаянкой, вносит ненужную предвзятость в то, что могло бы стать семинаром, побуждающим к размышлениям. В конце концов, я и мои сторонники приходим слушать и учиться, чтобы помогать тем, кто действительно нуждается в помощи и понимании».

Мне хочется пробить стену и сквозь нее добраться до идиотки и врезать ей от имени Ханы.

– Я полагаю, китаянка – это ты?

– Все азиаты – китайцы для Леди Пробуждение. – Хана закрывает глаза и роняет телефон на колени. – Она еще и постоянно перебивала меня.

– Ты хорошо выполняешь свою работу, – подбадриваю я ее. – Важную работу. Возможно, ты не сразу заметишь разницу, но со временем лед тронется.

– Наверное, – говорит она без особого энтузиазма. – Противно слушать все эти оправдания, которые приводят люди, лишь бы не думать, что им когда-нибудь придется измениться. Та женщина даже не понимает, как усугубляет проблему.

Я протягиваю руку и сжимаю ее плечо.

– Отдохни немного, расслабься. Ты столько сил вкладываешь в свою работу, но тебе нельзя перегореть.

Она слегка улыбается небу.

– Слишком поздно.

Она закрывает глаза, и я понимаю намек на то, что мне лучше уйти. Я определенно опаздываю на работу, но не могу заставить себя беспокоиться об этом, когда напоследок проверяю программу их дня, чтобы убедиться, что все идеально. Тем более Хана так измотана, и я хочу подарить ей хотя бы несколько часов веселья и отдыха.

Мои старания не напрасны: в течение дня Хана и Джихун присылают мне сообщения, которые варьируются от счастливых смайликов до фотографий тех мест, где они находятся. Сначала их ждала частная экскурсия с гидом-доцентом в Музей обуви Бата, где Хана позировала на фоне гигантской кроссовки, затем обед в маленьком ресторанчике с лучшим в городе салатом капрезе. Каждое сообщение доставляет мне удовлетворение, которого я не нахожу в деловых электронных письмах и скучных совещаниях. Когда я проверяю свой телефон в тридцать шестой раз за последний час, появляется уведомление.

Фиби: Привет.

Я медленно кладу телефон обратно на стол и смотрю на него, как на тарантула. Фиби протягивает мне руку. Почему?

Ты сможешь понять это, ответив на сообщение, гений.

Я не хочу отвечать, будучи мстительным и недалеким гуманоидом. Мне не нужно досконально анализировать водоворот чувств в моей душе, потому что достаточно знать, что если вступлю в переписку, то перестану быть хозяйкой положения. Большую часть жизни мой рефрен неизменен: если Фиби хочет поговорить, первый шаг должна сделать она как дезертир из семьи.

Теперь она ставит под сомнение мои принципы.

Я смотрю в окно и с грустью думаю о том, почему жизнь не может быть простой. Я хочу иметь сестру, но хочу сохранить и этот гнев. Я срослась с этим чувством, оно стало моей броней.

Возможно, она ничего от тебя не хочет. Возможно, попросит купить хот-догов для папы. Нет, у него сердечный приступ. Никакого мяса, только тофу.

Постепенно до меня доходит. Я могла потерять отца. Этого не произошло, мне повезло. Теперь моя единственная сестра прислала мне одно-единственное сообщение со словом «привет», а я способна лишь на злобу.

Тут же хватаю трубку.

Что случилось?

– отправляю я сообщение.

Хотела узнать, свободна ли ты сегодня вечером. Может, выпьем по бокальчику? Я нашла классное местечко недалеко от нас.

Я гоню прочь свое мгновенное «нет». Возможно, нам было бы полезно встретиться, хотя я с подозрением отношусь к выбору времени. Такое скоропалительное приглашение может означать, что ее кинули и она просто ищет кого-то, с кем можно пойти выпить.

Я чуть не шлепаю себя по лицу. Фиби, может, и не очень хорошая сестра, но она моя сестра. Мне нужно изменить линию поведения.

Конечно.

Я удаляю сообщение. Пожалуй, это звучит слишком охотно.

Превосходно.

Нет, а это слишком пассивно-агрессивно.

Звучит неплохо.

Вот это, пожалуй, «золотая середина». Ответ положительный, но без лишних эмоций. Я убираю точку, чтобы избежать досадных проблем с пунктуацией, и отправляю текст.

Фиби: 9 вечера подойдет, или ты задержишься на работе?

У меня закрадываются подозрения, что дело нечисто, потому что это не та Фиби, которую я знаю. Та Фиби поглумилась бы над тем, что я отдаю работе свою молодость и свободное время. Но я все же решаю довериться ей.

Идет,

отвечаю я.

Тогда увидимся. Она скидывает мне адрес.

17

Время тянется медленно, и мне трудно сосредоточиться, поскольку мысли все время возвращаются к предстоящей встрече с Фиби. Единственный просвет – это приглашение встретиться с клиентом в офисе «Хайфен» через две недели. Алекс рассказал мне достаточно об этой группе, давая понять, что они неформалы, так что мне вдвойне интересна эта встреча. Тем временем Хана и Джихун веселятся, попивая чай боба в парке под идеальным дубом.

Я не завидую. Нет. Жизнь – это компромисс, и, делая свой выбор, я отказалась от ленивых будней, потому что хочу тот угловой офис. С кожаными диванами и прекрасным видом из окна, с дорогой мебелью и престижными наградами в рамочках.

Офис, где еще больше одиночества и работы на износ.

У меня в голове полный кавардак, когда я наконец иду на встречу с Фиби. Дверная ручка вызывает странные ощущения, и до меня не сразу доходит, что это бронзовый слепок тонарма для проигрывателя грампластинок.

Лонгплей. Я открываю дверь в крошечное помещение. Стены увешаны виниловыми пластинками, а в центре находится прямоугольный бар, который ведет в заднюю комнату, отгороженную от посетителей. Столешница бара заставлена проигрывателями.

– Привет, сестренка. – Фиби машет мне рукой со своего места. Она одета просто, но так умело дополнила свой образ аксессуарами, что на ее фоне я выгляжу серой мышью. Моя сестра чувствует себя уютно в своем прикиде, в отличие от меня, в камуфляже, позволяющем не выделяться из толпы корпоративных трутней «Йестерли энд Хавингс». – Согласись, милое местечко?

На другом конце бара парочка делит наушники на двоих, а несколько одиночек погружены в слышимую только им музыку. Я улыбаюсь ей, искренне очарованная баром. Кто бы мог подумать, что дурацкая забегаловка окажется такой атмосферной.

– Мне нравится.

– Я знала, что тебе понравится. Выпьешь?

Я изучаю меню, радуясь, что напитки и бар дают возможность поддержать разговор, пока алкоголь не ударит в голову.

– Интересно, что это за коктейль «Ни одной свадьбы и четверо похорон» из трех фруктовых ликеров, содовой и грейпфрутового сока?

– Хочешь попробовать? – Она листает меню.

Я бы назвала это пойло «Похмельем в стакане». Сегодня я устала, и мне бы следовало ограничиться минералкой «Перье». Но вместо этого я киваю, поскольку мое обычное отвращение к сладким напиткам уступает место любопытству.

– Да.

– А я возьму «Кошку на холодной кирпичной стене». – Фиби улыбается и бросает взгляд на бармена, который маячит в дверях задней комнаты. – В нем есть шартрёз. Король ликеров.

Мы делаем заказ, и я оглядываюсь по сторонам.

– Круто, что можно слушать пластинки.

Она достает пару альбомов и комплект наушников, которые можно разделить на двоих.

– Это не очень хорошо для качественного звука, но сойдет. Не волнуйся, они здесь все дезинфицируют.

Бармен вскоре возвращается с нашими напитками. Мой коктейль в пастельных тонах, дополненный завитками дыма, так и просится, чтобы его запостили с выразительным хештегом. Напиток Фиби ядовито-зеленого цвета, и в нем плавает одинокий кубик льда в форме кошачьей головы.

Мы чокаемся, делаем по глотку и молча меняемся бокалами. Она пробует мой коктейль и морщит нос:

– Фруктовый.

– Травяной, – выдавливаю я из себя и пытаюсь стереть лекарственный вкус с языка, потирая им нёбо. Это как растаявшие леденцы от кашля, причем самые мерзкие.

С дегустацией напитков покончено, и Фиби ставит пластинку Пи Джей Харви[63]. Я обдумываю и отбрасываю несколько тем для разговора, прежде чем останавливаюсь на таком варианте:

– В Монреале ты вроде неплохо устроилась. – Звучит нейтрально, ведь я же не добавляю «большое спасибо за то, что сказала мне о своем переезде». Фиби ушла из дома, когда мне было тринадцать, а ей – двадцать, и, возможно, наши отношения были испорчены из-за моего агонизирующего раннеподросткового эго.

– Там весело. Я живу в хорошем районе, недалеко от рекламного агентства, где работаю.

– Ты работаешь в офисе? – Я удивлена. Это не соответствует моему восприятию Фиби.

– Когда мне нужно. Я как фрилансер занимаюсь веб-дизайном, так что обычно могу работать из любого места.

Я пристально смотрю на нее.

– С каких это пор?

Фиби замирает с бокалом на полпути ко рту, и сквозь изгиб стакана виднеется злобная мордочка тающего кота.

– Вот уже несколько лет. Я попробовала и обнаружила, что мне это нравится, поэтому прошла обучение на онлайн-курсах.

– Я думала, ты работаешь бариста.

– Было дело. Я подрабатываю в баре у друга ради разнообразия, когда есть желание.

Я топлю замешательство в напитке. Фиби, похоже, довольна своей безалаберной жизнью, но я не понимаю, как такое возможно.

– Ты виделась сегодня с мамой и папой?

Она закатывает глаза:

– Можно подумать, что рапини[64] появился на этой планете исключительно для того, чтобы мучить папу. Он злился, потому что мама не разрешала ему работать дольше обычного рабочего дня.

Это похоже на папу.

– Помнишь, как он принес свои папки на мои уроки плавания, чтобы потом забрать нас, и ветер сдул его бумаги в бассейн?

– Он прыгнул за ними прямо в одежде и держал их над головой, как трофеи, пока все аплодировали.

Мы улыбаемся друг другу. Раньше мы проводили большую часть свободного времени вместе, Фиби присматривала за мной после школы, когда мама и папа работали. Эти воспоминания хранятся под замком, и Фиби – единственный человек, кто может разделить их со мной.

Мы заказываем вторую порцию напитков. Я отбрасываю всякую осторожность и выбираю «Маленькие неприятности в Большом Китае» – смесь зеленого чая и ликера сортилеж из виски и кленового сиропа. Фиби останавливается на «Поцелуе титанов» с узо, банановой содовой и мятой.

– Как поживает кузен Ханы? – спрашивает она. – Он милашка.

– На прогулке с Ханой. Она вернулась вчера.

– Да? Так они отправились на поиски приключений?

Я киваю и рассказываю ей о дне, который запланировала для них. Бармен подходит в середине моего монолога и ставит передо мной напиток, дополненный бумажным драконом и развернутыми листьями зеленого чая на дне. У Фиби из бокала торчит лишь веточка мяты. Мы делаем по глотку и снова обмениваемся.

– Банановая содовая на самом деле не так уж плоха, – говорю я.

– Потрясающе. – Она крадет еще глоток моего бокала, прежде чем я забираю у нее коктейль.

Она меняет пластинку, ставит альбом The Supremes[65], и мы сидим в неловком молчании. Я украдкой поглядываю на нее между глотками, но Фиби сосредоточена на разложенных пластинках.

Я скучаю по тебе.

Я так хочу это сказать ей.

Но вместо этого спрашиваю:

– Как долго ты здесь пробудешь?

– Еще не знаю. – Она поднимает на меня глаза, настолько похожие на мои, что становится немного не по себе, как будто смотришь в слегка искаженное отражение или заглядываешь в параллельное измерение. – Столько, сколько мне нужно. Я никуда не спешу.

– Разве тебе не нужно возвращаться к работе?

– При желании я могу работать и отсюда. – Она отпивает полбокала и морщится. The Supremes поют нам о том, что нельзя торопить любовь. – В любом случае, это неважно, Ари. Жизнь состоит не из одной лишь работы.

– Да, но ты все равно уедешь. Ты всегда так делаешь.

Ее глаза широко распахиваются, а я барабаню пальцами по столешнице, и в ушах грохочет. Какого черта я заговорила об этом? Вот уже много лет я избегаю разговоров о нашем прошлом. Нет необходимости поднимать этот вопрос. Что сделано, то сделано.

– Это несправедливо.

– Забудь.

– Нет, Ари. Я хочу поговорить. Я для того и позвала тебя. Беда, случившаяся с папой, заставила меня осознать, что я не хочу, чтобы между нами оставались такие отношения.

Она не берет меня за руку и не бросается ко мне в порыве чувств, потому что, какими бы разными мы ни были, нас обеих воспитали Мартин Хуэй, воплощение эмоциональной стабильности, и Сьюзен (Сулин) Хуэй, лишь немногим более эмоциональный человек.

– Хорошо, – говорю я.

– И это все?

– Я не хочу говорить об этом. Все в порядке.

– Но это не так.

Я чувствую себя загнанной в ловушку.

– Чего ты вообще от меня хочешь? Ты сбежала, когда я была ребенком. Ты никогда не звонила. И не писала. А теперь ты хочешь какой-нибудь особый значок сестры, потому что извинилась за то, что бросила меня?

– Конечно, нет. – Она свирепо смотрит на меня.

– Прости. Моя ошибка. – Я смотрю на часы. – Мне пора. Голова раскалывается, а завтра на работу.

– Да ладно, Ари. Моя жизнь не вертится вокруг тебя одной.

– Ты совершенно ясно дала это понять. – Я роюсь в сумке и бросаю на стойку немного денег. – Увидимся.

– Не будь такой. Давай поговорим.

– О чем?

Она опускает взгляд на свои руки. Вот и весь ответ, ничего другого я от нее и не ожидаю. Если я останусь, и мы поговорим, тогда мне придется вытащить на свет годы боли, которую я очень успешно прятала глубоко внутри.

Если часть меня и хочет остаться, так это та, что вечно страдает. Та уязвимая часть, которая нуждается в защите.

Поэтому я ухожу.

* * *

Хана уже в постели, в своей комнате, когда я возвращаюсь домой после прогулки, которая слегка остудила меня. Но она не смогла изгнать смятение из головы. Я не знаю, чего хочу от Фиби, и слишком устала, чтобы думать об этом.

Я чищу зубы, когда приходит сообщение.

Джихун: Скучаю по тебе.

Я ополаскиваю рот, прежде чем ответить:

Тебе было весело с Ханой?

Джихун: Я люблю Хану. Жаль, что тебя не было с нами, чтобы насладиться тем днем, который ты распланировала.

Я: Работа.

Джихун: Хочешь зайти?

Я: К тебе?

Джихун: Да.

Момент истины. Если я пойду к нему, последствия совершенно очевидны. Я пересплю с Джихуном или как минимум доберусь до фазы, следующей за поцелуями, но предваряющей секс.

Какая бы единица времени ни была быстрее наносекунды, именно столько мне требуется, чтобы принять решение.

Я: Да.

Беспокоиться о том, что придется объясняться с Ханой по поводу того, что я сплю с ее любимым кузеном, который скоро уезжает из страны, – это задача на потом. Я наспех одеваюсь и беру презерватив, чтобы быть готовой к любому развитию событий. Поразмыслив, я хватаю еще один презерватив, прежде чем забрать ключи. Такое чувство, будто я сбегаю тайком. Что ж, наверное, так оно и есть. Мое сердце бешено колотится, когда я открываю дверь достаточно медленно, чтобы она ненароком не скрипнула.

Все мои планы летят к чертям, когда я с истошным криком отскакиваю назад и захлопываю дверь. Потому что двое мужчин, одетых в черное, в бейсболках и масках, стоят прямо передо мной, протягивая ко мне руки.

18

Хана, спотыкаясь, выскакивает из своей комнаты, в защитном жесте выставив перед собой биту, которую обычно держит возле кровати.

– Что? Что такое? – кричит она. А в следующее мгновение недоуменно хлопает ресницами. – Почему ты одета и выходишь из дома среди ночи?

Раздается вежливый стук в дверь, и я отступаю назад, тогда как Хана выходит вперед с битой наготове.

– Снаружи двое мужчин, – шепчу я.

– Кто?

– Не знаю! Я не спрашивала. Почему там должны быть какие-то мужчины? Джихун из мафии, да?

От неожиданности Хана роняет биту и пытается подхватить ее на лету.

– О чем ты, черт возьми? Конечно, Джихун никакой не мафиози.

Я пропускаю ее слова мимо ушей.

– Держу пари, что у него кличка Красавчик Чхве.

– Его зовут не Красавчик Чхве.

– Тогда просто Красавчик.

Прежде чем она успевает ответить, мы слышим, как в конце коридора открывается еще одна дверь и раздается серия потрясенных восклицаний. Хана опускает биту.

– Джихун разговаривает с ними, – сообщает она, прикладывая руку к уху. – Они корейцы.

– И что? Как будто это исключает их из числа убийц.

– Как будто убийцы пришли бы по твою душу, – фыркает она. – Зачем лишние хлопоты, если можно спокойно дождаться, пока тебя убьет твоя работа?

– Не время для шуток, Хана, серьезно.

Из холла доносится бормотание голосов, и она прикладывает ухо к двери, широко распахивая глаза.

– Друзья Джихуна пришли его навестить.

– С приветом от мафии. Неудивительно, что он постоянно прячет лицо под маской.

– Клянусь Богом, я порой не понимаю, какой из тебя юрист. Они просто друзья, а не головорезы, хулиганы или крестные отцы. Я знаю, потому что встречалась с ними в Сеуле.

С битой в руке она распахивает дверь. Теперь, когда моя паника отступила, я вижу, что у мужчин имеется багаж, в который не входят зачехленные винтовки. Хана приветствует их, и все смотрят на меня через открытую дверь. Визитеры кланяются, и я машу им рукой. Джихун, не сводя с меня глаз, произносит одними губами: Прости.

Ясно, что мой секс по вызову отложен на неопределенный срок.

Дальше по коридору открывается дверь соседа, и Джихун рявкает на своих друзей, заталкивая их в нашу квартиру. В следующее мгновение все мы неловко толчемся в гостиной, окруженные разбросанным багажом.

Парни свирепо таращатся на Джихуна. Джихун, пунцовый от стыда, смотрит в пол. Взгляд Ханы мечется между всеми тремя, ее рот сжат в тонкую линию.

Я же чувствую себя лишней в этой компании.

Хана наконец-то улавливает мою безмолвную мольбу сделать что-нибудь.

– Как насчет того, чтобы кое-кого представить друг другу? – многозначительно говорит она Джихуну.

– Да, извини. Ари, это мои друзья, они приехали сюда с очень неожиданным, но коротким визитом по работе. – Он бросает на них взгляд, но парень – тот, что повыше ростом, – просто складывает руки на груди и качает головой.

Оказывается, высокого парня зовут Китаэ, или Кит, и он, должно быть, старше, поскольку Джихун называет его «хён», что означает «старший брат». Другой парень – Дэхен. Они снимают маски, и мы пожимаем друг другу руки, и, вау, что они добавляют в воду в Сеуле? Даже после тринадцатичасового перелета оба выглядят красавцами, с такими ясными глазами и сияющей кожей, о чем я могу только мечтать.

Замечая беспомощное выражение лица Джихуна, Хана, очевидно, решает, что восстановить порядок должна она.

– Я уверена, вам троим нужно многое наверстать, так почему бы вам не прийти завтра на ужин? – Она выпроваживает их, прежде чем кто-либо из мужчин успевает сказать хоть слово, и закрывает дверь.

– Ты сможешь поближе познакомиться с ними позже, – говорит Хана, пристраивая биту к стене. – Не хочешь сказать мне, куда это ты направлялась посреди ночи?

– Да так, прогуляться. А кто они на самом деле?

– Друзья Джихуна. Ты собиралась на прогулку в… – она бросает преувеличенно выразительный взгляд на запястье, на котором, увы, не оказывается часов, – . полночь?

– Да, – дерзко заявляю я.

– Так я и знала. – Она делает глубокий вдох. – Я далека от того, чтобы вмешиваться в твою личную жизнь, поскольку у тебя в ней чертовская засуха, но ты уверена, что Джихун – это лучшая идея?

Я скрещиваю руки на груди.

– Кто сказал, что это Джихун?

– Да я видела, как вы целовались, когда вернулась из командировки. Просто из вежливости не стала ничего не говорить.

– О. – Я прикусываю губу. – Я не хотела, чтобы это произошло. Это твоя вина. Ты меня не предупредила. Ты должна была знать, что жить в одной квартире с таким мужчиной крайне рискованно.

Она крепко зажмуривается:

– Я тебя умоляю, он мой двоюродный брат.

– А я всего лишь человек.

– Это на тебя не похоже, Ари. Если бы существовал плакат «Держись от греха подальше», то на нем было бы изображено, как ты грозишь пальцем.

Что верно, то верно, и это задевает меня, как никогда раньше.

– Я думала об этом, но, послушай. Трехнедельное проживание под одной крышей эквивалентно сотне пятичасовых свиданий. Два свидания в неделю – это все равно, что знать друг друга почти год.

– Это даже близко не соответствует действительности.

– Я лишь хочу сказать, что совместная жизнь ускорила процесс знакомства. – Я отвожу взгляд. – Он мне нравится.

– Будь осторожна, ладно? – Ее голос становится мягче. – Он переживает трудный период, и я не уверена, что ты хочешь связываться с человеком, который рано или поздно уедет из страны.

– Он же не сегодня уезжает.

– Я думаю, вам двоим следует поговорить об этом в ближайшее время. – Она убирает руку с моего плеча. – Кит и Дэхен здесь.

– Какое мне дело до этих таинственных незнакомцев?

И вообще, почему они здесь?

– Рабочая поездка, они же сказали.

– Что еще за рабочая поездка? Разве они не работают в той же развлекательной компании? Почему они не остановились в отеле?

Бита снова падает на пол, и Хана наклоняется, чтобы поднять ее.

– Не уверена, что они на бюджете, – говорит она приглушенным голосом.

Я узнаю больше завтра. Что я вынесла из ночного сумбурного знакомства, так это то, что нам предстоит совместный ужин, совсем как в доме моих родителей, наполненный молчаливым негодованием и громкими ожиданиями. Что ж, буду чувствовать себя как дома.

Мы расходимся по комнатам, и появляется сообщение от Джихуна.

Джихун: Это не та ночь, о которой я мечтал.

Я: Все в порядке, и еще Хана знает, что я собиралась к тебе.

Джихун: Извини.

Я: Не бери в голову.

Джихун: Ладно. Спокойной ночи, Ари.

Он посылает мне селфи с воздушным поцелуем, и я ложусь спать с улыбкой. Не стоит зацикливаться на том, что могло бы быть, но не случилось. Если мне нужно завтра быть дома к ужину, значит, надо прийти в офис пораньше.

* * *

Хана приветствует меня, когда я прихожу домой после утомительного рабочего дня, и сразу же хватает бутылки, которые она попросила меня купить в винном магазине.

– Соджу[66], а еще и вино.

– Как мило с твоей стороны, хотя я и ненавижу соджу. Хорошо еще, что ты взяла со вкусом персика.

– Со вкусом йогурта я бы не выдержала.

Я зажигаю одну из многочисленных ароматических свечей Ханы – «Отдых в бунгало», мягкое сочетание древесного дымка и претенциозности, – прежде чем переодеться в более удобную одежду и принести бокалы для напитков. Раздается звонок в дверь, и, когда Хана впускает мужчин, мои глаза устремляются прямо на Джихуна. За целый день он не написал мне ни строчки, и вид у него измученный. Да они все так выглядят. Должно быть, болтали до утра, да к тому же джетлаг.

Джихун протягивает мне коробку клубничного моти и снова представляет мне своих друзей. Мы обмениваемся рукопожатиями, и я стараюсь не пялиться. Дэхен одет в мешковатые брюки-карго и фланелевую рубашку, на голове – шапочка-бини, низко надвинутая на уши. Кит в черных джинсах и черном кардигане поверх белой рубашки. Оба соответствуют моему предыдущему впечатлению: убийственно привлекательны.

От неловкости нас спасает обычная светская грация Ханы, и мы без особых проблем справляемся с первыми минутами разговора. Выясняется, что им пришлось приехать по срочному делу к своему партнеру, и они решили остановиться у Джихуна, но тот оставил им номер прежней квартиры. Они хотели сделать ему сюрприз, поэтому не сообщили эсэмэской о своем приезде, и очень сожалеют, что напугали меня. Дэхен потягивает напиток, а Кит, Джихун и Хана по очереди выступают переводчиками, поскольку он не говорит по-английски.

Только когда подают еду, мне становится ясно, что странная атмосфера – отнюдь не плод моей больной фантазии. Я все-таки женщина неглупая. На юридическом факультете я входила в пятерку лучших студентов. Водительские права я получила с первой попытки, хотя экзаменатор пытался обмануть меня на перекрестке, где разрешен только правый поворот. Я поняла сюжет фильма «Начало»[67], не прибегая к Википедии.

Короче, я вижу, что в воздухе витают нерешенные проблемы. Джихун взбешен тем, что они здесь? Что поселились у него? Моему эго хочется думать, что он злится, потому что их приезд помешал тому, что могло бы обернуться весьма занятной ночкой, но я неохотно отметаю эту идею. Вероятно, он может справиться с тем, что не удалось переспать.

Напряжение, в чем бы оно ни коренилось, то нарастает, то спадает на протяжении всего вечера. За ужином Джихун сидит рядом со мной, и, после того как мы возвращаемся в гостиную, я беру свой бокал и откупориваю соджу.

– Нет-нет, – категорически возражает Кит. – Никогда не наливай себе. Жди, пока кто-нибудь наполнит твой бокал.

Моя рука замирает на бутылке, и я смотрю на Хану и Джихуна в поисках подтверждения. Она пожимает плечами, но Джихун с энтузиазмом кивает, забирая у меня бутылку.

– А если никто не заметит? – спрашиваю я.

Кит выглядит слегка потрясенным.

– Люди должны заметить, это проявление вежливости. Они же замечают, что происходит вокруг. Ну а если нет, то ты наливаешь кому-нибудь напиток, и тогда нальют тебе в ответ.

– Я наливаю кому-то, даже если он не хочет выпить? – не унимаюсь я.

Ритуал кажется грубоватым и вообще каким-то странным. Но все как будто согласны с этим, и, похоже, странной здесь выгляжу именно я.

– Даже тогда. – Джихун наливает нам всем соджу.

Я выпиваю и обнюхиваю пустой бокал с тошнотворным узнаванием.

– На вкус как те напитки, что я готовила в университете. Сладкая смесь и водка.

Джихун уже наливает вторую порцию.

– Это хорошо или плохо?

– По моему опыту, обычно это сначало плохо, потом лучше, а затем вообще здорово. Ну а после очень плохо. – Я чувствую, как мой пучок разваливается, поэтому распускаю его и встряхиваю волосами.

– Еще ты можешь говорить «джеонбэ», когда пьешь. Это как «на здоровье»… – Голос Кита прерывается, когда Джихун протягивает руку, чтобы поиграть с прядью моих волос, упавшей ему на колени. Кит прищуривается. Джихун безмятежно смотрит на него.

Наступает мертвая тишина, и Хана поглядывает на часы:

– Черт, уже поздно.

Мы стоим в коридоре у нашей двери, обмениваясь на прощание словами благодарности. Джихун ныряет обратно, когда остальные устремляются к двери его квартиры, и, притягивая меня к себе, крепко целует в губы. Он уходит, прежде чем я успеваю отреагировать.

Хана потирает лицо.

– Придурок. Прямо у меня на глазах?

– Прости, – бормочу я.

Мы проходим на кухню и начинаем убирать посуду.

– Твои волосы сегодня выглядели роскошно, – говорит Хана. – И задница отпад в этих джинсах.

– Спасибо. – Я расставляю бокалы в посудомоечной машине. – Что происходит?

– Ты о чем?

– Ты думаешь, я ничего не замечаю, но, даже если мне удалось уловить, как они себя ведут, должно быть, дело серьезное. Они злятся на Джихуна? Он злится на них?

Хана допивает свое вино.

– Я знаю только то, что, когда Хуни приехал сюда, у них зависла вся работа. Вот они и бесятся.

– Он кажется ответственным парнем. Разрыв наверняка был впечатляющим.

Джихун никогда не говорил об этом, и я сдерживаюсь всякий раз, когда хочу спросить. В этом нет смысла. В конце концов, он здесь ненадолго, а потом все, что было между нами, станет лишь воспоминанием.

Хана ополаскивает бокал под краном.

– Люди принимают странные решения, когда заходят в тупик. – Она смотрит на меня без своей обычной улыбки, и я первой отвожу взгляд.

Той ночью, перед сном, приходит сообщение от Джихуна:

Могу я увидеть тебя завтра?

Я: После работы?

Джихун: Пожалуйста. Я бы хотел побыть с тобой наедине.

Разве я могу сказать нет? Я засыпаю с широкой улыбкой на лице.

19

Телефон звонит, когда я угрюмо тащусь с тяжелой сумкой от метро. Это Джихун. Странно, обычно он предпочитает текстовые сообщения.

– Где ты? – требовательно спрашивает он.

– Привет, у меня действительно был хороший день. Спасибо, что спросил.

– Ари, это серьезно. Где ты?

Я перекидываю сумку на другое плечо.

– В переулке рядом с метро. Что случилось? Тебе нужно что-нибудь из магазина?

– Что ты видишь?

– Что за вопрос?

– Пожалуйста, ответь.

Я вздыхаю.

– Переулок. Вон там белка. Что я должна увидеть? Двух белок?

Мой телефон подает звуковой сигнал уведомления, за которым следует еще несколько. В метро сотовая связь плохо работает, так что это, должно быть, все сообщения, которые поступили, пока я была в пути. Их больше, чем обычно. Наверняка очередной бессмысленный кризис на работе.

Джихун не смеется, и по мне прокатывается волна дурного предчувствия. Его беспокойство, должно быть, заразительно, потому что, клянусь, я слышу крики с соседней улицы. Из телефонной трубки раздается взрыв корейской речи, когда Джихун с кем-то разговаривает. Затем его голос возвращается на линию.

– Я хочу, чтобы ты оказала мне услугу.

– Что? – Звучит подозрительно, но я уверена, что это как-то связано с его гостями.

Джихун что-то говорит, пока я выхожу из переулка, но я перебиваю его и замираю как вкопанная, впитывая открывающуюся картину.

– Что здесь происходит?

– Ари…

Я его не слушаю.

– О боже, должно быть, произошло убийство, или угроза взрыва, или что-то в этом роде.

Передо мной царит хаос. Фургоны новостных телеканалов, репортеры и видеооператоры выстроились вдоль тротуара, их окружают толпы людей с мобильными телефонами наготове. Что бы ни случилось, должно быть, это что-то ужасное, но разве не должны все они броситься врассыпную?

– Ари! – крик Джихуна отвлекает мое внимание. – Ты должна выслушать меня. Возвращайся к выходу из метро. Там стоит серебристая машина. Запрыгивай в нее.

– Ты, должно быть, шутишь. – Я стою на тротуаре, глазея на эту сцену. – Что случилось? Как ты узнал о том, что здесь происходит?

Девичья компания проталкивается мимо меня.

– Не могу поверить, что он был здесь все это время, – говорит одна из них. – Черт возьми, в моем собственном городе, а я даже не догадывалась. Мы даже могли пройти мимо него на улице!

– Исключено, – заявляет ее подруга. – Я бы тотчас узнала Мина. У меня на него чутье.

– Джихун? – Мой взгляд следует за девушками, пока они не вливаются в толпу.

– Постарайся не произносить моего имени. Наши фанаты узнали, что я остановился в вашем доме. Моя команда работает над этим.

– Не называть твоего имени? Твоя команда? Для чего тебе команда, черт возьми?

Мой телефон подает звуковой сигнал, и на этот раз я проверяю. Это сообщение от Ханы.

Я ТАК ВИНОВАТА.

– Чьи фанаты?

Я набираю ответ, пока Джихун бормочет что-то по-корейски.

Я: В чем?

Хана: В том, что не рассказала тебе о Джихуне. Пожалуйста, выслушай его.

Мне все это не нравится, и я возвращаюсь к звонку:

– Что происходит?

Джихун откашливается.

– Я собирался рассказать тебе кое-что.

– Кое-что? – Я включаю громкую связь, пока прокручиваю ленту социальных сетей. – Минутку. – #JihoonFound, #StarLune и #MinToronto [68] в топе новостей. Мировых новостей. Я нажимаю на одну из ссылок и читаю посты.

Мин в Торонто?

Никакой ясности. Я перехожу к следующему.

Джихун на заднем дворе моего дома @_starlune_ что за игры? #Минкогнито

StarLune, та самая к-поп группа? С видео, которое мы смотрели вместе? Я быстро отключаю его от громкой связи.

– Ари, тебе сейчас нельзя идти домой. Мне нужно, чтобы ты вернулась к метро и села в машину, – его низкий хриплый голос уговаривает меня, и я поворачиваю назад, слишком ошеломленная, чтобы спорить.

– Ты состоишь в группе и не счел нужным упомянуть об этом?

– Прости.

– Я приму это как «да». Постой-ка. – Я понижаю голос, внезапно осознавая, почему он просил меня не называть его имени. – Кит? Дэхен?

– Они тоже из StarLune.

– Ладно. – Мимо меня проносится еще одна группа, не только женщин и не только молодежи. – Это круто. Мне нравится.

Я возмущена поступком Ханы. О чем, черт возьми, она думала, скрывая это от меня? Мало того, она держала меня в неведении, когда знала, что я запала на него? Гнев белой вспышкой прорывается наружу, охватывая не только Хану, но и Джихуна, зачинщика всего этого.

Я быстро шагаю по переулку, сумка бьется о мою ногу в том же ритме, что и сердце в груди. Мои руки так ослабли, что я едва удерживаю телефон.

Я поворачиваю за угол, и, как и было обещано, там стоит серебристая машина. Тонированное стекло опускается, и я вижу Алекса Уильямса. Он машет мне рукой:

– Здравствуйте, Мисс Ненавистница Рок-Звезд. И посмотрите-ка на нас теперь.

– Черт возьми, ты издеваешься? – Я забираюсь внутрь.

Он мигом становится серьезным, когда видит мое лицо.

– Прости, Ариадна.

Я включаю Джихуна на громкую связь и поворачиваюсь к Алексу:

– Почему ты здесь?

– Как тебе известно, я возглавляю пиар-службу «Хайфен».

Я жду дополнительной информации, пока Джихун ведет таинственный разговор шепотом на своем конце линии. Алекс наконец сдается.

– Я как североамериканский дистрибьютор StarLune – непосредственный участник событий, и этот прекрасный беспорядок является моей проблемой. Но переживать не о чем, мы контролируем ситуацию.

Машина резко дергается, когда водитель пытается объехать толпу людей, сошедшую с тротуаров.

– Похоже, ты отлично справляешься, – говорю я.

Алекс поднимает взгляд от своего телефона.

– Скажи спасибо, что твое имя не просочилось. Это ничто по сравнению с тем, что могло бы быть.

– Ари, – раздается голос Джихуна в трубке, отчего я чуть не роняю телефон. – Алекс доставит тебя в безопасное место. Я уже здесь и жду.

– С тобой я позже поговорю, – рявкаю я в трубку и перевожу телефон в беззвучный режим, чтобы поискать в интернете ответы на свои вопросы.

Рядом со мной Алекс открывает было рот, но тут же закрывает, когда встречает мой свирепый взгляд. Я не хочу говорить с ним сейчас и выслушивать его витиеватые объяснения. Мне нужна непредвзятая и точная информация от случайных незнакомцев с нулевыми инсайдерскими знаниями.

– Ладно, поговорим, когда ты закончишь, – с легкостью соглашается он.

Я едва слышу его, потрясенная тем, что открываю для себя в интернете. Кит – лидер StarLune и главный танцор, а Дэхен – главный рэпер. В профессиональном мире они известны как Кей и ДиДи. Джихун? Сценическое имя: Мин. Роли: вижуал [69] и главный вокалист. Я даже не уверена, что означает «вижуал». Я выхожу из социальных сетей и задаю поиск по Джихуну. Первый попавшийся англоязычный сайт корейских сплетен выдает мне всю нужную информацию.

К-ПОП-ИДОЛ СКРЫВАЕТСЯ?

Не утихают слухи о местонахождении вокалиста StarLune Мина, которого не видели уже более двух недель. Newlight, продюсерская компания StarLune, отказывается комментировать исчезновение мегапопулярного певца, упоминая лишь о том, что музыканты заняты подготовкой к выпуску нового альбома. Источник, близкий к группе, сообщает, что квинтет морально истощен после недавнего мирового турне, проходившего с небывалыми аншлагами.

Похоже, это преамбула к демонстрации множества GIF-файлов Джихуна, которые я просматриваю с растущим изумлением. Парень, который живет в моей квартире, расхаживает в трениках и пьет кофе со льдом, – это тот, кто высовывает язык, чтобы сексуально коснуться подкрашенной губы? Выставляет перед камерой свои обтянутые кожей бедра, сжимая рукой промежность и запрокидывая голову? Этот гребаный фигляр?

– Джихун состоит в к-поп группе, – говорю я вслух, пробуя слова на вкус. – По сути, он является частью корейского варианта NSYNC[70].

– Чхве Джихун – исполнитель и автор песен одной из популярнейших поп-групп на земле, – поправляет Алекс. – Он известен как Мин.

– Выходит, он знаменит. – Я нахожу канал, полностью посвященный Джихуну, стильно прогуливающемуся по международным аэропортам. – Селебрити.

– Знаменитый – не то слово, – говорит мой сопровождающий с восторженным придыханием. – Они превосходят по популярности большинство артистов по всему миру. Тебе ведь это известно, не так ли?

– Я этого не знала. Да и откуда мне это знать?

Алекс поворачивается ко мне всем корпусом.

– Ты же не в пещере живешь? – Встречая мой непонимающий взгляд, он вздыхает, очевидно, вспоминая, что во всех вопросах, выходящих за рамки работы, я действительно пещерный человек. – Разве ты не читала материалы, которые я прислал тебе для ознакомления?

– Бегло просмотрела. В конце концов, до официального начала работы с «Хайфен» еще две недели. У меня все по плану!

– Не могу поверить, что ты не узнала его даже без этого, – Алекс сокрушенно качает головой.

– С чего бы мне его узнавать? Ты узнал бы вот так сходу лучшего певца из Норвегии? Египта?

– Я бы узнал, будь они так же знамениты, как StarLune, но мы можем обсудить это позже. Мистер Чхве не преувеличивал, когда сказал, что тебе нельзя возвращаться в свою квартиру.

– Почему нет?

– Их уже встречали такие толпы в аэропортах, некоторые фанаты даже чуть не погибли в давке. К тому же существует потенциальная угроза жизни.

– Прошу прощения? – Я откладываю телефон в сторону, настораживаясь.

– Да, в таком огромном фандоме не обходится без людей с психическими проблемами, и они не слишком обрадуются, узнав, что у Мина из StarLune есть девушка.

Смертельные угрозы – это уж слишком, и в голове не укладывается, поэтому я цепляюсь за факты.

– Я не его девушка. Он – двоюродный брат моей соседки по квартире. Кузен Ханы.

Алекс закатывает глаза:

– Я тебя умоляю! Я видел его лицо, когда он говорил о тебе.

Это приятно волнует меня, но момент не самый подходящий, чтобы насладиться этим ощущением. Я делаю такой глубокий вдох, что на выдохе досчитываю до одиннадцати.

– Послушай, Алекс, все это очень ново для меня, поэтому давай-ка притормозим. Хана, моя соседка по квартире, сказала, что ее двоюродный брат оказался здесь из-за разрыва каких-то личных отношений. Он никогда не представлялся как человек, которому нужна охрана, чтобы зайти в магазин.

Алекс натягивает маску пиарщика, хорошо знакомую мне по совещаниям с его участием.

– Я отвезу тебя к мистеру Чхве в безопасное место. Дальше он все сам объяснит.

– О боже! Моя работа. Что же будет?! – Фирма «Йестерли энд Хавингс» болезненно консервативна, и мне не видать повышения, если вся эта история выплывет наружу.

– Пока все в порядке. О тебе никто не знает. – К моему удивлению, он поворачивается и успокаивающе кладет руку мне на плечо. – Я обещаю, что сделаю все возможное, чтобы твое имя нигде не упоминалось.

– Ты можешь это сделать?

Он водит языком за щекою, думая, как сформулировать ответ.

– В настоящий момент все складывается хорошо.

– Но нет никаких гарантий.

Алекс пожимает плечами:

– В этой жизни не существует стопроцентных гарантий. Поклонники StarLune, хотя и пассионарные, в подавляющем большинстве люди разумные и понимают, что мистер Чхве заслуживает личной жизни.

Я обдумываю это.

– Как ему вообще удавалось передвигаться по городу, прежде чем его узнали сегодня?

– Маски, шляпы, азиат в красивом европейском районе города. Никто не ожидал, что он окажется здесь, и я полагаю, что ему крупно повезло.

– А потом везение закончилось, – говорю я.

Мы сворачиваем на Авеню-роуд.

– Одна из фанаток заметила мистера Чхве в продуктовом магазине, сфотографировала и проследила за ним до самого дома. Обычно фанатская этика предписывает выждать некоторое время, прежде чем публиковать сообщение, чтобы обеспечить кумиру конфиденциальность, но предполагаемое исчезновение мистера Чхве опрокинуло все нормы и правила.

– Вот откуда они знают, где я живу.

– Где он остановился, поскольку о тебе еще не упоминалось, – поправляет он. – К счастью, она не смогла проникнуть внутрь. Еще более удачно то, что вы с ним никогда не выходили из дома вместе, после того как его опознали.

– Тогда между нами нет никакой связи.

– На данный момент нет, но фанаты и репортеры прочесывают ваш район, выясняя, где обитает мистер Чхве. К тому же у твоей соседки такая же фамилия.

– По крайней мере они родственники, так что я буду всего лишь соседкой его кузины.

Он бросает на меня неопределенный взгляд.

– Что? – сердито спрашиваю я.

– Ари, не могу поверить, что говорю это – и, пожалуйста, отнесись к этому как можно профессиональнее, – но люди никогда не подумают, что ты была всего лишь соседкой.

Я хмурюсь:

– Почему это?

Он теребит в руках свой телефон.

– Господи, посмотри в зеркало. Ты не… уродина.

Я чувствую, как жар заливает мое лицо.

– Алекс!

– Это объяснило бы его таинственное исчезновение, особенно если кто-то видел вас вместе. Фанаты ни за что не поверят в такое совпадение: чтобы симпатичная женщина оказалась соседкой его кузины, и между вами ничего не было. Так не бывает. Ты же знаешь природу людей. Такому айдолу, как мистеру Чхве, достаточно засветиться в разговоре с женщиной, как тут же поползут слухи о свидании. – Он качает головой. – Гетеронормативная и навязчивая публика.

Я закрываю лицо руками:

– Этого не может быть.

– О нет, еще как может. Извини, что приходится так все излагать, но ты знаешь характер моей работы. Я смотрю на восприятие. Оптика бывает сильнее реальности, и я делаю то, что лучше для всех вас. – Он выглядит опечаленным. – Это бардак, Ари. Настоящий бардак.

– А где Хана? И те двое других, Кит и Дэхен?

– Все в безопасности и с мистером Чхве.

Звонит его телефон, и я смотрю, как мимо нас проезжает мужчина на велосипеде. Джихун бежал не от бывшей, а спасался от своей жизни мировой знаменитости. Почему? Надоело чувствовать себя связанным по рукам и ногам популярностью? Устал от внимания заискивающей толпы? Я обхватываю голову руками, и тут ко мне возвращается воспоминание. Проблемы на работе. Я-то думала, речь идет о повседневной офисной драме, но на самом деле он говорил о StarLune. Возможно, это его песню мы слышали в машине, а я даже не догадывалась.

Мой разум, как «Ленивая Сьюзен»[71], вращается по кругу, предлагая одни и те же блюда: Джихун – лжец, Хана – обманщица и – вечный фаворит – какого хрена. Я возвращаюсь к своему поиску в Google и натыкаюсь на изображение Джихуна, расхаживающего по подиуму сцены. Он кажется крошечной фигуркой на фоне бескрайнего моря фанатской толпы.

Это чересчур. Со злости я швыряю телефон на пол. Алекс тактично делает вид, будто ничего не замечает, когда минутой позже я наклоняюсь, чтобы поднять трубку.

Скроллинг продолжается.

20

– Ты! – Я указываю пальцем на Хану. – С тобой мы поговорим позже.

Она корчит гримасу и плюхается в кресло.

Кит и Дэхен – ах, прошу прощения, точнее Кей и ДиДи – сидят на диване, переводя взгляды с меня на Джихуна и свои телефоны пугающе синхронно, как кошки, отслеживающие лазерную указку. Я игнорирую их.

Джихун открывает рот.

– Ты, – говорю я. – Теперь твоя очередь. – Я демонстративно окидываю взглядом комнату. – Наедине.

Алекс безмолвно указывает на закрытую дверь соседней комнаты. Выражение его лица легко расшифровать: Бедный засранец. Джихун считывает это не хуже меня, и его лицо сморщивается так, что час назад я бы сочла это очаровательным, но признать это сейчас мешает злость. Я первой врываюсь в комнату. Джихун следует за мной и осторожно закрывает за собой дверь, загораживая ее спиной, как будто боится, что я попытаюсь сбежать. Бояться не стоит, потому что никто не уйдет отсюда, пока я не узнаю всю правду.

– Ты солгал даже о своем имени, Мин.

Он смотрит в пол.

– Формально нет, поскольку Мин – мой сценический псевдоним.

– Знаешь что? Ты можешь придерживаться своей формальности, потому что твоей лжи набралась целая коллекция, и я могу выбирать любую. Ты – певец. Знаменитый, если верить Алексу.

Он выглядит загнанным в ловушку, но медленно кивает:

– Да. Поп-айдол из StarLune.

Поп-айдол. Меня поражает, что это название должности, но профессиональная номенклатура не является вершиной моей проблемной пирамиды.

– Кит и Дэхен – вовсе не приятели, приехавшие сюда по работе, а твои всемирно известные коллеги по группе.

Какое-то мгновение он борется с этой мыслью, прежде чем признать поражение.

– Так и есть.

– Что еще ты от меня утаил? – Я прислоняюсь к столу. – Ты накормил меня такой монументальной кучей вранья. Думаю, тебе хотелось узнать, каково это – хоть раз побыть обычным человеком. Хорошая шутка.

– Нет! – Он протягивает ко мне руку, но замирает, когда я отшатываюсь назад и качаю головой. – Никогда, Ари. Клянусь, я хотел тебе рассказать.

– Какое удобное оправдание, когда тебя уже поймали на лжи, – я пытаюсь сдержать горечь в своем голосе, но получается плохо.

Джихун… Мин… кем бы он, черт возьми, ни был, проводит рукой по лицу.

– Знаешь, так бывает, когда не знаешь чьего-то имени, а потом проходит слишком много времени, и уже неудобно спрашивать.

– Это и близко не сравнимый опыт. Ты мог все рассказать мне в любое время за последний месяц. Да хотя бы вчера.

– Когда? Пока мы варили кофе после ужина? Вот так просто: «Да, Ари, совсем вылетело из головы, но на самом деле я – поп-айдол. А парни в гостиной – музыканты из моей группы. Передай, пожалуйста, сахар».

Меня уже занимает новая мысль, потому что, в отличие от моего сосредоточенного и линейного рабочего «я», другое «я» мечется и не находит себе места.

– А когда мы смотрели видео с твоим участием? – У меня вырывается отчаянный стон. – Как я могла не узнать тебя?

– На сцене я выступаю в совершенно другом образе, и тогда у нас был довольно оригинальный стиль, – чопорно произносит он. – К тому же ты в основном смотрела на Кита.

Это неоспоримо, но я не могу пойти на то, чтобы признать его правоту.

– Ты солгал мне.

– Я знаю. – Он смотрит мне в глаза. – Каждый раз, когда я пытался сказать, слова душили меня. Я знал, что ты будешь сердиться. И, кроме того, хотел обезопасить тебя.

– Обезопасить?

Джихун садится в кресло, обтянутое уютным серым твидом, прошитым тонкими красными нитками.

– Айдолам трудно встречаться с кем-либо. Некоторые фанаты расстраиваются, и бывает нелегко сохранить личность партнера в тайне. Я хотел оградить тебя от лишнего давления и пристального внимания.

Я опускаю ту часть, где он рассуждает о том, что мы встречаемся или собираемся встречаться, потому что это заслуживает отдельного разговора.

– Мне следовало самой сделать выбор.

– Нет.

Глаза превращаются в тончайшие щелочки от того, как сильно я прищуриваюсь:

– Что ты сказал?

– Как ты можешь делать выбор, не зная фактов? – Он потирает затылок. – Я могу рассказать тебе, как все это выглядит, но мои слова – ничто по сравнению с ощущением постоянной слежки за тобой.

– Ты полагаешь, что рассказать мне – значит рассказать всему миру? – огрызаюсь я. – Вряд ли я стала бы трезвонить о тебе на всех углах.

Молчание длится слишком долго.

– Вау, – ошарашенно выдыхаю я. – Конечно, ты боялся, что я тебя выдам. Вот почему держался так отстраненно, когда только приехал. А я-то решила, что ты просто застенчивый. – Не перегибаю ли я палку?

– Нет-нет! Хана доверяет тебе, и я лишь хотел сначала узнать тебя получше. Как Джихун, а не Мин из StarLune. – Он жалобно смотрит на меня. – Я собирался все рассказать тебе сегодня вечером, клянусь.

– Как благородно с твоей стороны. – Мне позволено быть резкой. Мне больно оттого, что он держал меня за дурочку, но Хуэи не говорят о чувствах, и я не собираюсь нарушать семейную традицию. Пора сосредоточиться на холодной, жесткой действительности. – И что теперь будет?

Он как будто испытывает облегчение, когда мы переходим к практической стороне дела, что, вероятно, свидетельствует о том, насколько сильно его напрягает все происходящее.

– Команда «Ньюлайт» мониторит новости в средствах массовой информации, – говорит он. – Алекс проверяет все места, где мы бывали вместе в Торонто, и заставляет их подписывать соглашение о конфиденциальности.

Это станет частью моей работы, когда я начну сотрудничать с «Хайфен», но ирония судьбы не вызывает у меня улыбки.

– Тебя нигде не узнавали целый месяц.

– Я был очень осторожен, и поначалу никто не знал, что я далеко от Сеула. Мне не повезло, что слетела шляпа в магазине.

Я перебираю в памяти наши совместные вылазки.

– Ты расплачивался кредитной картой.

– Она выдана на другое имя.

Прямо как секретный агент. Мне приходит в голову неуместная мысль.

– Миссис Чхве узнает, что ты был здесь и не навестил ее. Он морщится.

– Не поверишь, но сейчас меня это меньше всего беспокоит, хотя могу себе представить, что это вызовет семейный переполох, достойный телевизионной драмы. – Он делает паузу. – Я могу загладить свою вину перед тобой, Ари.

– Да? И как же? – Я жду, пока он пытается подобрать ответ, потому что, конечно, ничего у него не получится. Я даже не уверена, почему вообще разговариваю с ним. Мне следовало бы сказать ему, куда он может засунуть свою «Звездную Луну», и прекратить любое общение.

Я подхожу к окну. Мы находимся в роскошном пентхаусе на Авеню-роуд, который, как заверил меня Алекс, с точки зрения безопасности надежнее, чем отель. На юге виднеется кристаллическая архитектура Королевского музея Онтарио, и на меня накатывает волна такой сильной ностальгии, что я почти задыхаюсь. Все заботы десятилетней Ари сводились лишь к тому, чтобы правильно написать слово «птеродактиль» в рабочей тетради. Она даже представить себе не могла, в какое дерьмо вляпается двадцать лет спустя.

Джихун так и не отвечает, и я опять беру слово:

– Ты планировал слинять по-тихому? Вернуться к своей звездной жизни, ничего мне не сказав?

– Нет, никогда.

В его словах звучит искренность.

– Почему ты солгал о бывших отношениях?

– Хана сказала, что я выглядел слишком разбитым, чтобы появиться без всякой причины, и эта версия казалась наиболее правдоподобной. К тому же чувства, что я переживал, были достаточно близкими.

– Я хочу услышать всю историю. От и до. – Я хочу ему верить, но, честно говоря, он не слишком помогает мне в этом.

Джихун вскакивает, делает пару кругов по комнате и садиться на кровать, потерянно сминая покрывало в руке.

– Я не знаю, с чего начать.

– Попробуй с самого начала.

Джихун отпускает покрывало и разглаживает складки с задумчивым выражением лица.

– Ты знаешь, в скольких отелях я останавливался?

– Нет.

– Их сотни. Почти целый год мы жили в куче разных отелей. Я бывал в них чаще, чем в своей собственной комнате.

Не понимаю, ведет это к чему-то или мне предлагают обзор от TripAdvisor[72]. На свете много отелей, но они скорее расслабляют, если не считать джакузи, в которых, я уверена, форсунки для подачи воды никогда не бывают достаточно чистыми.

– Я работаю в StarLune более десяти лет. – Он хмурится, разглядывая свои руки. – Это лучшие годы моей жизни. Я живу, когда пишу песни, которыми дорожат наши слушатели и фанаты. Ребята из группы – это моя семья.

Я молчу в ожидании продолжения. Джихун упирается локтями в колени и наклоняется так, чтобы говорить в пол:

– Трудно быть кумиром. Да, есть слава, деньги и выступления. Но при этом нет уединения. Я не могу дышать без камеры у моего лица. Мы постоянно даем интервью, концерты, автографы фанатам – даже не знаю, что еще. На каждый день у меня строгое расписание, и я подчиняюсь ему, как робот.

– И что случилось?

Он поднимает на меня взгляд:

– Наше последнее шоу проходило на Олимпийском стадионе в Сеуле. Знаешь это место?

Я отрицательно качаю головой.

Он потерянно улыбается своим рукам.

– Это мечта любой поп-группы. Свидетельство того, что вы достаточно крутые, чтобы собрать стадион вместо арены. Почти пятьдесят тысяч зрителей на каждом концерте. Это был триумф.

– Судя по твоим интонациям, это не так.

– На последнем концерте я едва не сорвал шоу. – Он морщит нос и смотрит в окно, его взгляд мрачнеет. – Перед выступлением всегда царит организованный хаос. Все проверяется по три-четыре раза. Музыкальный фон, звук. Планы Б, B, Д, потому что на кону миллионы долларов за эти три часа ожидаемого совершенства. Сотни сотрудников вкалывают до седьмого пота, чтобы мы впятером могли сиять для наших фанатов так, как нам хочется.

– Что значит, ты едва не сорвал шоу?

– Я забыл текст первой песни. Я забыл хореографию. В голове царила пустота. Мой наушник передавал мне тарабарщину, потому что слова утратили свое значение для меня. Шоу начиналось, а я все напрочь забыл. Каждая попытка вспомнить проваливалась в какую-то бездну. Я чувствовал, что подведу всех. Фанатов. Моих музыкантов. – Теперь он говорит быстрее, и мне становится немного страшно.

Я заставляю себя моргнуть: глаза так широко распахнуты, что моментально высыхают.

– И что потом?

Джихун вскакивает, прислоняется к стене, а потом начинает мерить комнату резкими шагами:

– Кит увидел мое лицо и все понял. Он схватил меня, сильно, и ударил.

– Он… что? – Это не то, чего я ожидала.

Он прикасается к правой щеке, словно заново переживая удар.

– Он дал мне пощечину и сказал, чтобы я взял себя в руки. Потом заставил меня дышать вместе с ним. Дал мне кислород. Он испробовал все возможные приемы и техники за те двадцать секунд, пока толпа бесновалась по ту сторону сцены.

Я делаю глубокий вдох, взвинченная уже тем, что слышу такое.

– Это сработало?

Джихун выглядит отстраненным, как будто вернулся на ту сцену.

– Я отработал концерт, и никто не жаловался. Потом вернулся в свою квартиру, и там было холодно, потому что отопление было отключено: ведь я должен был находиться в отеле, где все праздновали завершение успешного турне. Я не мог вспомнить ни единой минуты из него. В лучшую ночь моей карьеры я сидел на полу и задавался вопросом, стоит ли оно того. Все эти овации, безумства, в то время как я чувствую себя одиноким, зная, что все это не для Джихуна. Только для Мина.

Я молчу, потому что, хотя душа едва не разрывается от жалости, мерзкая и мстительная частичка меня злорадствует: Разве ты не на это подписывался? Ох-ох, как тяжело быть звездой. Да многие люди убили бы за это.

– Потом произошло еще кое-что, и с меня было достаточно. Нам дали две недели отдыха, но я сказал остальным, что мне нужно больше времени. Ребята прикрывали меня, сколько могли, пока компания не обнаружила, что я пропал, и тогда им пришлось приехать за мной. Они в ярости.

– Скажи им, что тебе нужен перерыв. Зачем ходить вокруг да около?

– У нас скоро камбэк.

– Я не знаю, что это такое. – Я нащупываю в кармане монетку, достаю ее и рассеянно верчу в руках.

– Выпуск альбома. Это подразумевает ежедневные тренировки, занятия по хореографии. Репетиции музыкальных шоу. Бесконечные интервью, фотосессии. Люди повсюду. Снова камеры. – Он криво улыбается. – Однажды засняли, как я пять минут дремал на диване. Половина моего лица закрыта капюшоном худи. Так вот у этого ролика двадцать миллионов просмотров.

– Ничего себе. – Какое агрессивное вторжение в частную жизнь. И все же Джихун позволил это, так что, даже если теперь он протестует, тогда он должен был отчасти наслаждаться таким вниманием.

– Фанаты счастливы, и это самое важное для нас.

– Тем не менее ты уехал.

– Все, о чем я мог думать, так это о том, что в следующий раз снова не смогу выйти на сцену. Что, если опять забуду слова или перепутаю хореографию во время концерта? Что, если мои песни никогда не получат?.. – Он запинается. – Это как паралич.

Я могу посочувствовать этой тревожности исполнителя, так как сама испытываю подобное состояние на гораздо менее публичном уровне.

– Потом пришло сообщение от Ханы. – Он видит мое лицо. – Мы активно переписываемся.

– Она даже никогда не говорила мне о твоем существовании.

Монета выпадает у меня и катится к Джихуну. Он подхватывает ее и кидает мне.

– Это моя вина. И вина моей компании, но они пошли на это, чтобы обезопасить семью Ханы.

– Об этом мы с ней еще поговорим.

Он продолжает:

– Хана сказала, что собирается уехать из города. Я даже не думал. Просто спросил, могу ли я остановиться у нее, и улетел из Сеула.

– Никому не сказав об этом.

– Я сказал своим ребятам, но не компании. Мне нужно было хорошенько подумать.

Наверняка живет сердцем.

– О чем именно?

– О своем пути. – Его плотно сжатые губы и напряженная шея ясно дают понять, что он не хочет говорить об этом. Ничего страшного, потому что в конце концов причина его приезда – не самая важная часть.

Я мысленно откладываю это в сторону.

– Алекс говорит, что ваша группа – одна из самых крутых в мире. Жизнь – мечта.

– Слава не была мечтой. Музыка была моей мечтой. Общаться через нее с людьми, пробуждать в них чувства и мысли, приносить кому-то утешение, кому-то счастье. Все остальное не имеет значения. Только вот я больше не веду разговор с людьми. Я контактирую с фанатами, а они видят перед собой только Мина, а не Джихуна. – Он смотрит в окно. – Слава – это то, с чем ты миришься ради лучшей доли. Я знал, что будут жертвы, но не такие.

Я уклоняюсь от патетики и возвращаюсь к насущному вопросу.

– Судя по всему, ты как будто не уверен в том, что делать дальше.

Он прикусывает губу изнутри.

– Это тяжело. Когда приехали хён Кит и Дэхен, я почувствовал себя таким эгоистом. Решение не только мое. Оно влияет на весь коллектив StarLune. Я оказался никудышным членом команды.

– Так ты, похоже, не пришел ни к какому решению, даже после того как пробыл здесь почти месяц.

– Я думал, что все решил, а теперь не уверен в этом.

– Не уверен, – повторяю я. – Почему?

– Если я не вернусь, то подведу всех.

– Если ты не готов, значит, не готов.

Он смеется, но такого горького смеха я от него никогда не слышала.

– Я тренировался годами. Я приведу себя в порядок и преодолею это, потому что я в долгу перед ребятами и фанатами. Мои чувства ничтожны по сравнению со всем остальным.

– Так не должно быть. – Его логика сильно отличается от принципа «прежде думай о себе», которого я придерживаюсь.

Он покорно пожимает плечами.

– Для меня это так. Полагаю, я знал, чем все закончится, Ари. Знал, что вернусь, но мне нравилось врать самому себе, что могу все изменить.

И где же мое место во всей этой конструкции? Но я не готова задать этот вопрос, пока нет.

– Так что же дальше? – Монета снова выскальзывает у меня из пальцев и падает на пол. Никто из нас не тянется за ней.

Он выглядит грустным.

– Не знаю. Я хочу быть с тобой, продолжать то, что мы начали.

– Хорошо. – Я встаю и энергично хлопаю в ладоши. Я намеревалась прояснить общее положение дел и не хочу заводить этот щекотливый разговор о наших отношениях, по крайней мере, пока перевариваю новую информацию. – Позови сюда Хану.

– Ари, я…

– Хану, я сказала.

Он поджимает губы, но уходит, не говоря больше ни слова. Большая часть моей ярости улетучивается вместе с ним, и я обессиленно падаю в кресло, съеживаясь. Я понимаю, что он не мог найти способ сказать мне правду, но его вранье – это слишком, и мне еще предстоит во всем разобраться, прежде чем думать о прощении. Джихун солгал о том, кто он такой, даже когда я думала, что между нами возникла связь. Я не знаю, использовал ли он меня и – если так, – с какой целью? Совершенно ясно, что он невероятный лжец, и как поверить хоть слову из того, что он сказал сейчас и говорил когда-либо?

Не знаю, смогу ли доверять ему. Это ранит меня сильнее, чем я ожидала.

21

Если ложь Джихуна обидна, но теперь хоть немного объяснима, то скрытность Ханы непостижима.

Она входит бочком, глаза в пол.

– Привет. – Таким тоном можно успокаивать взбесившуюся медведицу. Обычно полное красок лицо Ханы бледно, и на нем лежит печать вины – как и должно быть, потому что она скрыла от меня адскую правду.

Я храню молчание, и она совсем сникает.

– Прости, – стонет она, закрывая лицо руками. – Я должна была сказать тебе.

– Что твой кузен, как говорят, один из самых известных певцов в мире? В самом деле, зачем мне это знать, даже если мы обычно все друг другу рассказываем?

– Я знаю, это выглядит ужасно.

– Выглядит? Это действительно ужасно, но еще хуже то, что ты поселила его в моем доме, позволяя мне барахтаться в неведении, как дурочке. Вот что ты наделала.

– Я же не знала, что ты влюбишься в него, – слабым голосом произносит она. – Джихун ведь не в твоем вкусе.

– И что? Теперь ко мне можно запускать табунами щедрых и милых суперкрасавцев?!

– Нет, но ты всегда встречалась с белыми парнями из корпоративного мира.

– Ты знаешь, где я работаю! Выбор там невелик. И тут речь о соседстве, а не о предпочтениях. – Я качаю головой. – Что бы ты сделала, если бы я узнала его?

Она фыркает:

– Пожалуйста. Я знала, что это не будет проблемой.

– Ладно, сейчас не об этом, – я возвращаюсь к сути. – Важно то, что ты не сказала мне, кто он такой.

– Разве это имеет значение?

– То, что у него миллионный фандом и что его разыскивают все массмедиа мира? Да, было бы полезно это знать. – Стала бы я относиться к нему по-другому, зная, что он богат, знаменит и за ним охотятся? – Не хочу думать об этом и даю волю гневу.

– Вот видишь!

Я качаю головой:

– Ты упускаешь суть. Дело не в том, кто он такой. А в том, что ты солгала мне. – Я хочу сказать ей, как мне больно от того, что она мне не доверяла, но не могу подобрать подходящих слов. Объясняться тяжело, даже с Ханой. Слишком много всего навалилось на меня этим вечером, и нет никакого желания выставлять напоказ свою слабость.

– Я не могла тебе сказать. Прости. – Она плюхается на кровать, как измученная морская звезда. – Это огромный секрет в моей семье.

– Я не понимаю, почему такая проблема в том, что вы двоюродные брат и сестра. Он живет в Корее.

На мгновение она замолкает.

– У них были неприятности с сасэнами[73]. Ты знаешь, кто это?

Я отрицательно качаю головой.

Хана обхватывает руками колени и притягивает их к груди.

– Фанаты, одержимые. Сталкеры.

– У Джихуна были такие?

Она кивает и заправляет волосы за уши.

– Эта девица начала с того, что следовала за ним по всем аэропортам. В конце концов она ворвалась в их общежитие и приковала себя наручниками к его кровати.

– Ты что, шутишь?

– Нет. Это было страшно. StarLune дебютировали незадолго до этого, так что еще даже не были такими популярными. Продюсер Джихуна предложил нам держать нашу родственную связь в секрете, чтобы фанаты не беспокоили нашу семью.

– Не могу поверить, что твоя мама согласилась с этим.

– Очевидно, ей, как тетушке Мина, польстило бы внимание публики. Но она изменила свое мнение, когда Джихун рассказал ей, что психофаны сделали с семьей своего кумира в Нью-Джерси. Они не оставляли родных в покое, следовали за детьми в школу, за родителями – на работу, непрерывно фотографировали. Затем однажды вломились в дом, чтобы забрать сувениры из детской спальни музыканта.

– Ты шутишь.

– Как бы дико это ни звучало, но такое было. Большинство фанатов-старри поддерживают и уважают музыкантов, однако попадаются, хотя и редко, одержимые психопаты.

– Невероятно.

Хана вскидывает голову с озорной ухмылкой на лице:

– У мамы чуть не разорвалась аневризма, когда StarLune прославились, а она не могла похвастаться перед своей церковной группой. Особенно после того, как сын миссис Парк получил повышение в своей фирме.

Меня душит смех – могу себе представить бессильную ярость миссис Чхве, – но я не хочу, чтобы Хана думала, что она сорвалась с крючка моего праведного гнева.

– Все это понятно, но речь идет обо мне. Я умею хранить секреты. В конце концов, я зарабатываю на жизнь хранением секретов.

– Я знаю, но во мне уже так прочно укоренилось сознание того, что мы никогда не говорим о Джихуне за пределами семьи. – Она опускает взгляд и ковыряет ногти. Я машинально шлепаю ее по руке, отваживая от вредной привычки. – И потом Джихун просил меня повременить, чтобы он мог рассказать тебе сам.

– Очевидно, он собирался это сделать сегодня вечером.

Она вздыхает:

– Он сказал, что ты заставила его почувствовать себя свободным и понравиться самому себе. Ему не нужно было притворяться или беспокоиться о том, что ты мечтаешь о Мине, а получаешь Джихуна. Он не хотел отказываться от такого счастья.

Это согревает меня, но недостаточно для прощения.

– За исключением того, что он притворялся все это время. Все крутилось вокруг него и того, что он чувствовал, чего хотел. Отношения строятся на доверии и взаимности, а меня держали в неведении.

Хана прикусывает нижнюю губу и смотрит в потолок.

– Начало отношений – это период познания, – рассуждает она. – Когда ты выясняешь, что твой партнер любит изюм в масляных пирогах или, скажем, гладит нижнее белье.

– Во-первых, кто из мужчин гладит свое нижнее белье? Во-вторых, отношения не начинаются с того, что ты застаешь его расхаживающим по дому в высоких носках и боксерах. Скорее, на этом они заканчиваются.

– Верно-верно, – соглашается она. – Я бы сказала тебе, будь у него такие привычки.

– Приятно знать, что ты мне хоть что-нибудь сказала бы.

Она вздрагивает, но мне не доставляет удовольствия вонзать нож глубже. Я чувствую… усталость.

– Я не пытаюсь его выгородить, – мягко говорит она. – Я только хочу помочь тебе понять, почему он так поступил.

Я возвращаюсь к главной проблеме, которая сводится к двум словам:

– Он солгал.

– Ложь в недомолвке, а не в намерении. Он никогда не отрицал, что выступает в StarLune.

Мы ходим по кругу, и это выводит меня из себя.

– С чего бы мне спрашивать его об этом? По-твоему, я только и думаю о том, что где-то рядом скрываются знаменитости? – Мне приходит в голову еще одна мысль: – Тебе даже не нравится к-поп. Ты почти никогда не слушаешь эту музыку.

Она закатывает глаза:

– Правильно, я иду против договора, который подписывает каждый гордый кореец, где говорится, что мы можем слушать только трот [74] и айдол-бэнды.

– Извини, – бормочу я.

Хана подталкивает меня локтем.

– Эй, по крайней мере, теперь тебе не нужно беспокоиться о разборках с бывшей. Поскольку ее нет.

Я бросаю на нее укоризненный взгляд.

– Отличный бонус.

Наступает долгое молчание.

– Что ты чувствуешь к нему теперь? – спрашивает она.

– Не знаю. – Я хватаю толстую прядь волос и начинаю нервно заплетать и расплетать косу. – Я совершенно сбита с толку. Парень, которого я встретила, он Мин или Джихун?

Она встает.

– Есть только один способ это выяснить. Узнай поближе их обоих.

– Тебе легко говорить. – Хочу ли я вообще встречаться с к-поп звездой? Нет, конечно, нет. Мне надо строить отношения с каким-нибудь адвокатом, уравновешенным человеком, который понимает меня и не покинет страну в ближайшие дни.

– Фигово, что ты втрескалась в моего кузена. – Она усмехается. – Но, как бы то ни было, полмира тоже без ума от него.

Я шлепаю ее, и она хихикает.

– Дай ему еще один шанс, – говорит она.

– Зачем?

Она смотрит на меня.

– Затем, что ты сама этого хочешь. Может, и хочу. Может, этого достаточно.

А может, и нет…

* * *

Алекс говорит, что отправит своего человека за нашими вещами, но мне ненавистна сама мысль о том, что кто-то будет рыться в моем ящике с нижним бельем.

– Я все куплю в магазине, и ты за это платишь, – заявляю я Алексу.

Он трет глаза, так что они краснеют и слезятся.

– Как будто это самая большая проблема, с которой я столкнулся сегодня. Только чеки сохрани. Я не переживу, если вдобавок ко всему мне еще придется разбираться с финансовым отделом.

– Я могу пойти с тобой, – предлагает Хана.

Я бросаю на нее свирепый взгляд:

– Ты можешь посидеть здесь и подумать о том, что натворила.

Она съеживается.

– Ладно.

Уединившись в своей комнате, я умываюсь прохладной водой и сажусь на кровать, наслаждаясь тишиной. Не проходит и пяти минут, как раздается стук в дверь.

– Ари?

Это Джихун. Самым разумным поступком было бы открыть дверь, пригласить его войти и поговорить, как цивилизованные люди.

Но как будто я могу сейчас это сделать. Я жду, пока он уйдет, затем хватаю свою сумочку и бегу по пустому коридору к входной двери.

Кондоминиум находится недалеко от Йорквилля, и я направляюсь на восток, к магазинам. В кафе за окном женщина с крашеными волосами и ослепительной беззаботной улыбкой напоминает мне Фиби. Что, если люди узнают мое имя и начнут преследовать мою семью? Что, если из-за стресса у папы снова откажет сердце? Я чувствую дрожь во всем теле и останавливаюсь как вкопанная на тротуаре, прикусывая щеку изнутри. Надо бы рассказать им по секрету. Или хотя бы Фиби, чтобы присматривала за папой.

Дыхание по треугольнику. Я чередую глубокие, отчаянные вдохи, не обращая внимания на снующих вокруг меня прохожих. Что мне делать?

Подумать об этом позже, когда приду в себя, вот что. Я переставляю ноги одну за другой, пока не начинаю двигаться на автопилоте, ныряя в хорошо знакомые магазины, где покупаю пижаму, нижнее белье и кое-какую повседневную одежду. Впереди выходные, так что мне не нужна свежая одежда для офиса, но, возможно, придется провести в кондоминиуме несколько дней. Я хватаю три рубашки и костюм. Ведь Алекс «угощает».

Когда я складываю покупки в пакет, ко мне возвращается привычная рассудительность. Похоже, я поддалась паническим настроениям Алекса и других. Ничего не случится. Никого не волнует, что какой-то певец был в Торонто, гостил у своей кузины. Уже через день эта история забудется. Просто сейчас все находятся в стрессе и преувеличивают важность происходящего.

Я направляюсь в Manulife Centre[75], где ныряю в фудкорт, покупаю тако и просматриваю свой телефон. Хана знает, что, когда я злюсь, лучше не вступать со мной в переписку. Должно быть, она предупредила об этом и Джихуна, потому что у меня нет никаких сообщений, кроме как от Алекса с просьбой зайти к нему, когда я вернусь.

Я откладываю телефон в сторону. Отсутствие сообщений от Джихуна можно истолковать и так, что он решил не париться по поводу того, что произошло между нами.

Ума не приложу, как относиться ко всему этому, и оттого закипаю еще сильнее. Я знаю, что хотела бы чувствовать: ярость, горечь предательства, весь набор этих жгучих и праведных эмоций, но в то же время… что-то мне мешает. А как бы я поступила на его месте? Сказала бы правду с самого начала? Хочется ответить «да», но, как заметил Джихун, знать, что ты должен что-то сказать, и заставить себя произнести слова – это два совершенно разных зверя.

То же самое относится и к Хане. Я лениво ковыряюсь в разваливающейся лепешке. Может, мы и лучшие подруги, но тут речь идет о семье. Она не могла предугадать будущее, да и не ошиблась, когда подумала, что парень, слоняющийся по дому, не в моем вкусе. Нет, все-таки это вина Джихуна. Из-за него, красавца, весь сыр-бор.

– Ари?

Голос до боли знаком. Я резко оборачиваюсь.

22

Фиби стоит рядом со мной, склонив голову набок.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает она.

Я киваю на тако, пытаясь казаться невозмутимой. После нашей встречи в баре пластинок я не раз подумывала о том, чтобы написать ей, но не знала, что сказать.

– Ем.

Она окидывает взглядом мексиканское месиво.

– Выглядит неаппетитно.

Я отпихиваю поднос в сторону.

– Так и есть.

– А я покупаю дорогущие угощения для прощального подарка хозяйке. – Она потряхивает коричневым бумажным пакетом, и я слышу перезвон стеклянных банок.

– Уже уезжаешь? – я стараюсь произнести это вежливо, но выходит язвительно.

Надо отдать должное Фиби, она не огрызается в ответ.

– Нет, я нашла квартиру в краткосрочную аренду. Предпочитаю иметь свое жилье. Это в том же районе. – Она ждет моей реакции с минуту, но я так опустошена, что не могу придумать хорошего ответа. Она прищуривается: – Что случилось?

– Ничего.

– Оставайся здесь. Присмотри за моим пакетом. – Она ставит его на соседний стул и исчезает в глубинах фудкорта. С вялым любопытством я перебираю ее покупки. Фиби всегда умела выбирать подарки – в детстве она подарила мне плюшевого кота, которого я так полюбила, что взяла с собой в университет, – и теперь я лишний раз в этом убеждаюсь. Она купила множество изысканных соусов, пасту к ним, маленькую баночку чего-то похожего на маринованный сыр. Хрустящий батон чиабатты завернут в коричневую бумагу и перевязан шпагатом. Мне хочется съесть все это, потому что тако не удовлетворило ничего, кроме простой физиологической потребности в пище.

– Вот. – Она ставит передо мной тарелку с чудовищно пышной выпечкой, посыпанной блестящей сахарной пудрой и начиненной зеленоватым кремом. Я наклоняюсь, чтобы понюхать это великолепие, и чихаю, когда сахарная пудра забивается в нос.

Фиби закатывает глаза:

– Это еда, а не кокаин.

– Заткнись. Что ты себе взяла?

Она с гордостью показывает два круассана.

– С миндалем и с сыром?

Фиби проводит рукой по своей лохматой гриве, после чего складывает оба круассана вместе и откусывает. Я корчу гримасу.

– Миндаль и сыр – классическое сочетание, – говорит она, осыпая стол крошками. – И не пытайся сбить меня с толку. У тебя что-то происходит. Работа?

– Как ни странно, нет.

– Тогда тот парень, Джихун?

Я провожу пальцем по кремовой начинке и облизываю его. Фисташка.

– С чего ты взяла?

– Мне показалось, что между вами что-то было, и ты вся в отца.

– Что это значит «вся в отца»?

Она отщипывает кусочек круассана.

– Разве тебе нравится думать о чувствах, обсуждать их или вообще признавать их наличие?

– У меня есть чувства.

– Я знаю. Хочешь поговорить о них?

– Нет. – На мой ответ Фиби вскидывает брови, и я свирепо смотрю на нее. – Ты надолго упорхнула из моей жизни, и вдруг у тебя появилось желание узнать мои самые сокровенные мысли?

Она краснеет и опускает глаза.

– Прости.

Мы сидим в тяжелом молчании, не глядя друг на друга. У меня в голове – путаница мыслей. Я хочу злиться на Фиби. Хочу злиться на Джихуна и Хану. Я даже вижу свой гнев, темно-красной нитью вплетенный в этот беспорядочный клубок эмоций.

Но я так устала злиться. Устала от того, что сестры нет в моей жизни. Нынешний вечер вымотал меня настолько, что больше нет сил ходить вокруг да около. Мне сегодня везет на неловкие разговоры, верно? Что ж, можно закрепить успех.

Мне не с первой попытки удается выдавить из себя слова:

– Почему ты не писала мне? Не звонила?

Фиби выдыхает так сильно, что крошки с ее губ летят мне на колени.

– Это тяжело.

– Что такого сложного в том, чтобы взять трубку и набрать номер?

Она отрывает еще кусочек от круассана.

– Это ты мне скажи.

Я крепко сжимаю губы.

Фиби продолжает:

– Ты всегда так злишься на меня, когда я пытаюсь с тобой связаться. Неизменно подчеркиваешь, насколько ты занята, и… – Она делает паузу, неопределенно пожимая плечами. – Это обидно, ясно тебе? Мне больно оттого, что вы с папой продолжаете считать меня какой-то неудачницей, потому что я не хочу делать того, чего хотите вы.

– Ты старше меня.

Фиби смотрит на меня с удивлением:

– И что?

– Ты ушла, когда мне было тринадцать! Мама сказала мне, что ты бросила учебу. Ты даже не захотела поговорить со мной об этом.

– Мне было всего двадцать. Я была напугана. Папа так бушевал, ты не представляешь. Типа, был вне себя от ярости. Он опасался, что я буду оказывать на тебя плохое влияние.

Ко мне не сразу возвращается дар речи.

– Папа сказал тебе держаться от меня подальше?

Она хмурится.

– Не совсем так.

– Но вроде того.

– Он дал понять, что у тебя другой жизненный путь. Хоть отец и трудоголик с ограниченным кругозором, но он не настолько жесток. Этот выбор я сделала сама, думала, что так будет лучше для тебя.

– Не могу поверить, что ты не поговорила со мной. С той, кого это затронуло больше всего. – Точно так же мне не верится, что мы обсуждаем это здесь, в фудкорте, но теперь, раз уж зашел разговор, я не знаю, смогу ли остановиться. Красная нитка гнева натягивается достаточно, чтобы сжать клубок и выдавить из него слова.

– Я не могла, – в голосе Фиби звучит грусть. – К тому времени, как я поняла, насколько тупо поступила, ты уже не хотела говорить. Ты вечно пропадала сначала в школе, потом на работе, и мы находились на разных этапах нашей жизни. Это становилось все труднее и труднее. Мы слишком отдалились друг от друга.

– Да. – Она права.

– Я скучала по тебе, – она говорит так тихо, что я едва ее слышу.

Я тоже скучала по тебе. Взволнованная, я хочу встать и уйти, как это сделала в баре «Лонгплей», и так же, как это сделала Фиби, когда мы пили кофе. Так проще, и можно сосредоточиться на том, что, как я не раз говорила себе, важнее всего. Для меня это работа – строгая и определенная, с понятными мне правилами. Работа, обычно поддающаяся контролю и в целом предсказуемая.

– Я хочу, чтобы у меня снова была сестра, – говорит она. – И сама хочу быть хорошей сестрой.

Натянутая до предела красная нить рвется от напряжения, и мой вздох такой отрывистый, что хлестко бьет по нервам.

– Я не знаю, что сказать.

– Тогда давай пока не будем говорить, по крайней мере, об этом. – Фиби отстраняется, но не в плохом смысле слова, она дает время, чтобы я могла все это переварить.

– Хорошо. – Я с благодарностью принимаю эту отсрочку. Нужно многое обдумать, а прямо сейчас это невозможно. В последнее время разум меня подводит, заставляя сомневаться во всем, что я считала ранее неоспоримым.

– Вместо этого мы можем поговорить о том, почему ты здесь, когда обычно в это время торчишь в офисе либо дома.

Я слишком устала, чтобы лгать, и примерно в трех минутах от обморока.

– Из-за Джихуна.

Она кивает.

– Он возвращается в Корею к StarLune?

У меня отвисает челюсть. Фиби смотрит на меня с беспокойством.

– Как ты узнала, кто он такой? – спрашиваю я.

– Посмотрев то видео еще несколько раз, я вроде как прониклась этой группой. Провела кое-какие исследования и выяснила, что настоящее имя Мина – Чхве Джихун, и без грима он выглядел как тот самый Джихун, что приходил к нам на ужин и был замечен сегодня в твоем районе.

Меня заметно потряхивает.

– Ты не подумала написать мне?

– Я решила, что ты бы сказала мне, если бы хотела, чтобы я знала.

– Я узнала обо всем только пару часов назад.

Она смеется, но замолкает, когда видит мое лицо.

– О, ты серьезно. Значит, тогда за ужином…

– Я думала, он двоюродный брат Ханы и не более того.

– Черт возьми. – Она прикусывает губу. – Что произошло?

Я выкладываю всю грязную историю, и Фиби не сводит с меня глаз. После моего рассказа воцаряется долгое молчание, пока она не хватает мою колу, чтобы сделать глоток.

– Даже не знаю, что сказать, – признается она. – Каков твой план?

– Он перед тобой.

– Вечное питание в фудкорте, по-моему, не вариант.

– Мало что может произойти, поскольку он возвращается в Корею.

– Существуют видеозвонки. Самолеты, в конце концов. – Она видит выражение моего лица. – А если посмотреть на это шире? Можно подумать, что он отправляется в какую-то неведомую даль, а ты изнываешь от тоски, стоя на пляже и вглядываясь в горизонт.

Видеозвонки, самолеты – все это, конечно, хорошо, но я не знаю, хочет ли этого Джихун. Предварительное примирение с Фиби слишком ново и непривычно для меня, чтобы я слишком уж откровенничала, поэтому приходится ограничиться общими фразами.

– Он – поп-айдол в Корее, а я – юрист в Торонто.

– Бедная Ари, – говорит она, но по-доброму. – Ари, чья жизнь была так идеально спланирована. Которой никогда не приходилось делать крюк. Которая всегда знала, где следующая остановка. Как ты намерена поступить теперь, когда перед тобой открылась еще одна дорога?

Я легонько пинаю ее по ноге.

– Никакой другой дороги нет.

– Нет, если ты ее не видишь. – Она встает. – Мне пора, я должна отвезти это. С тобой все будет в порядке?

Я занята тем, что хмуро смотрю на стол, так что не успеваю переварить ее слова, но уже автоматически киваю:

– Думаю, да.

– Ты можешь позвонить мне, Ари. В любое время, когда захочешь. – Она хватает свой пакет. – Я собираюсь пробыть здесь еще некоторое время.

– Спасибо. Послушай, ты можешь держать это в секрете? – Мне не хочется, чтобы эта история дошла до наших родителей раньше, чем я сама решусь им рассказать.

– Слушаюсь, командир. – Она шутливо отдает честь.

Я смотрю ей вслед и почти вижу, как за ней тянется нить. На этот раз клубок в моей груди кажется распутанным. На душе становится легче, и, хотя нам еще многое нужно сказать друг другу, возможности моего мозга ограничены, и я вынуждена занять его проблемой Джихуна, как более животрепещущей.

Что значит быть поп-айдолом? Это огромный и неведомый мне ранее мир. Я собираю остатки тако и выпечки и выбрасываю их в контейнер для пищевых отходов, исполненная вновь обретенной решимости. Мне нужно провести кое-какие исследования, чтобы точно понимать, с чем я имею дело. Решение, принятое вслепую, можно сразу отправлять на помойку, что бы там ни проповедовал Джихун о превосходстве чувств над разумом.

Я пишу Алексу, чтобы убедиться, что он один – не хочу разговаривать с Ханой и Джихуном, пока не разберусь со своими чувствами. Когда я возвращаюсь, он впускает меня в свой прокси-командный центр. Выражение его лица усталое, но довольное.

– И вот какие у нас дела. – Алекс указывает мне на уютное кресло от «Имз», обтянутое кожей коньячного цвета, пока сам крутится в своем кресле руководителя. – Все выглядит неплохо.

– Орда все еще дежурит возле моего дома?

– Да.

– И это, по-твоему, неплохо? – Пожалуй, нам следует определиться с понятиями.

– Конечно, потому что они поют, а не буянят. – Алекс крутит шеей, пока не раздается хруст позвонков. – Прогнозы обещают дождь, так что это поможет проредить толпу за ночь.

– Тогда я смогу вернуться домой.

– Кстати, насчет этого. – Его лицо приобретает серьезное выражение, и это означает, что мне не понравится то, что он собирается сказать. – Вернуться ты сможешь не раньше, чем через пару недель. А еще лучше – через месяц.

– Ты, должно быть, шутишь.

Алекс потирает нос.

– Некоторые особо упертые фанаты StarLune без труда установят связь между мистером Чхве и молодыми привлекательными азиатками, проживающими в доме.

– Алекс. Ты хорошо обдумал эти слова, решил, что именно их хочешь произнести, и позволил им слететь с твоих губ?

– Три раза отвечаю «да», – настаивает он. – Опять же, общественность не дремлет. Несколько злобных блогеров-сплетников хотят состряпать из этого историю – неважно, правдивую или нет. Мерзавцев хватает.

Я все-таки надеюсь, что страсти утихнут через несколько дней, но говорю Алексу то, что он хочет услышать:

– Я подумаю об этом. А как насчет работы?

Я уже мысленно представляла себе, как мог бы пройти разговор с Ричардом.

Ричард, хочу предупредить тебя… Я вроде как встречаюсь с певцом, и, если легионы его фанатов и СМИ прознают об этом, они могут начать обрывать телефоны офиса, чтобы раздобыть информацию обо мне.

Спасибо, Ариадна, ответил бы он. Как тебе повезло. И кто этот певец?

Тогда я пришлю ему видео, где синеволосый Джихун танцует, бросая обжигающие взгляды в камеру. Боже мой, о чем я думаю? Ричард – консерватор до мозга костей. Выпускник частной школы. Его семья, потомственные белые англосаксонские протестанты, вела крупнейшие дела еще до того, как Канада стала страной. Он бы счел это вопиющим скандалом.

– Пока все идет хорошо. Поскольку ваши имена никуда не просочились, твоей работе, как и семье, ничего не угрожает, – продолжает Алекс. От облегчения мои плечи расслабляются.

– Моя сестра знакома с Джихуном, – говорю я. – И мои родители тоже.

– С Джихуном как твоим другом и кузеном Ханы? Больше ничего они о нем не знают?

– Поскольку я сама ничего не знала, то и они соответственно. Хотя Фиби потом сама догадалась.

– Она может помалкивать?

– Да.

Между нами могут быть трения, но я верю, что Фиби не проболтается, особенно после того как я попросила ее держать язык за зубами.

Алекс потирает подбородок:

– Тогда пока оставим все как есть, раз уж они не в курсе. Я не хочу создавать еще больше проблем.

– Разве это не покажут в новостях?

– Еще как покажут! – Он включает телевизор, настроенный на круглосуточный новостной канал, где в эти минуты обсуждается нехватка больничных коек. – Для них это отличный инфоповод. И, к сожалению, сегодняшний день не богат другими горячими новостями. Чего бы я только ни отдал за какой-нибудь политический скандал.

В следующем эпизоде появляется мой многоквартирный дом и окружившая его толпа поклонников StarLune, на фоне которых корреспондент ведет репортаж.

– Горячие новости мирового шоу-бизнеса! Похоже, что Торонто стал убежищем для корейской поп-звезды – Мина из StarLune. Всемирно популярный певец, якобы пропавший из своего дома в Сеуле на несколько недель, был сфотографирован в местном продуктовом магазине. По всей видимости, он проживал инкогнито в этом здании в западном районе города.

– Вы – поклонница StarLune? – репортер обращается к женщине, которая держит в руке что-то похожее на фонарик, увенчанный голубым сердцем со звездой внутри. – Вы удивлены тем, что один из участников группы находится в Торонто?

Она встряхивает волосами цвета фуксии и выглядит восторженной.

– Нисколько! Ребята всегда питали слабость к нашему городу, и я очень рада, что Мин смог приехать сюда и отдохнуть так, как того заслуживает. Мы любим его. Мин, саранхэ![76] – Она складывает большой и указательный пальцы в сердечко и посылает воздушный поцелуй в камеру.

– Какая у вас любимая песня?

Женщина размахивает своим фонариком с сердцем, напевая мелодию, мне не знакомую. Люди в толпе присоединяются к ней, некоторые начинают танцевать, исполняя пируэты, которые, как я полагаю, связаны с песней. Другие начинают скандировать название группы, и репортер смеется.

– Вот они, счастливые фанаты StarLune. В последний раз группа приезжала сюда зимой в рамках их мирового турне. Тогда на «Роджерс Центр», главном стадионе города, с аншлагом прошли два концерта.

– Это полный бардак, – бормочу я.

Алекс выключает телевизор.

– Мистер Чхве – вижуал, и он очень популярен.

Ранее я уже слышала этот термин.

– Кто такой «вижуал»? – Алекс, мой Вергилий, должен провести меня по девяти кругам к-поп культуры.

– Самый привлекательный участник группы.

– Они официально ранжированы по внешности? – Очевидно, что, если бы существовал список самых сексуальных красавцев, Джихун стоял бы первым номером, но все-таки какая странная штука, эта поп-культура.

– Это не рейтинг, а скорее роль в группе.

Я опускаю голову, пытаясь переварить это, в то время как Алекс продолжает.

– Другие каналы показывали кадры из аэропорта, где StarLune всегда в масках, или кадры с концерта. Лицо мистера Чхве трудно разглядеть, поэтому я не думаю, что твои родители обнаружат связь, если увидят эти сюжеты в новостях.

Уже неплохо, хотя меня больше беспокоит не то, что фанаты раскопают информацию о моих родителях, а то, что родители узнают о том, что я привела поп-айдола на семейный ужин.

– А что насчет Джихуна?

Алекс выглядит озадаченным.

– В каком смысле?

Я с трудом сглатываю. Хоть я и не открыла дверь, когда он постучал, могу сказать, что буду чувствовать себя разбитой, если он уедет до того, как мы поговорим.

– Он еще не улетел домой?

– Нет. – Алекс делает паузу. – Мы пытались его отправить, но он отказался уезжать, пока не увидит тебя.

– Что?

– Что слышала, и остальные не поедут без него. – Алекс откашливается. – Не стану юлить, но ты окажешь мне большую услугу, если поговоришь с ним, чтобы мы могли вывезти их всех из Торонто. Сеульская команда гораздо лучше подготовлена, чтобы справляться с такими ситуациями. К тому же, как только он уедет, вся эта шумиха должна быстро утихнуть.

– Завтра.

Да, знаю, что мне нужно поговорить с ним, но я опустошена и совершенно не готова ни к каким обсуждениям. Сначала я хочу больше узнать о том, кто он такой, чтобы быть во всеоружии.

Алекс хмурится.

– Это бы мне здорово помогло. Ты даже не представляешь, как меня выручишь, если поговоришь с ним как можно скорее. Прямо сейчас, например.

– Я сказала, завтра. Первым делом, обещаю.

Я убегаю от Алекса и затаскиваю сумки с покупками в свою комнату, краем глаза замечая усиленную охрану в гостиной. А ведь мы находимся в частном пентхаусе. Джихун не уедет, пока мы не поговорим, и это успокаивает меня. Ситуация неприятная, но игнорировать Джихуна и Хану, вычеркивать обоих из моей жизни – не могу же я простить одного и не простить другого за один и тот же проступок, – это неразумно. Ну, может, и разумно, но непродуктивно, хотя мятежный подросток, живущий во мне, хочет поступить именно так, просто чтобы отстоять свою точку зрения.

Так же, как я годами обходилась с Фиби. И посмотрите, как меня это «осчастливило». Я отбрасываю эту мысль прочь, как и многие другие. Так лучше. Или проще, по крайней мере, пока что.

23

Одна в своей комнате, я оглядываю обстановку. Это более домашняя версия элегантного гостиничного номера, без фирменных ручек и конверта для чаевых, зато с аутентичными картинами на стенах. Полы из темного дуба устланы узорчатыми коврами, которые еле слышно шелестят под ногами. Развесив новую одежду в шкафу – зеркальном, с регулируемым освещением, так что можно любоваться собой при дневном или приглушенном свете и даже в ультрафиолетовых лучах, – я направляюсь в ванную.

Она больше напоминает выставочный зал. Обе раковины выполнены из цельного блока светлого камня с небольшим углублением под краном. Того, кто привык к более плебейскому белому фарфоровому умывальнику, это чудо сантехники сведет с ума практически плоской поверхностью и молниеносной скоростью слива. Полноразмерный набор туалетных принадлежностей от Amorepacific выставлен вдоль облицованной плиткой стены, как будто «Хайфен» держит это место полностью укомплектованным в ожидании важных персон.

Я разбираюсь с душевой кабиной и множеством форсунок, изучаю цифровую панель и задаю интенсивный режим с обычной температурой нагрева. Вода хлещет со всех сторон, даже под углом от пола, поднимаясь до самых голеней. Пар волшебным образом рассеивается, не затуманивая стекла. Я долго стою под горячими струями, выпаривая из себя прожитый день, и вдыхаю запах роскоши и богатства, источаемый гелем для душа.

На выбор даже были жесткие либо пушистые полотенца из органического хлопка.

После тщательного нанесения лосьона с цветочным ароматом, настолько легкого, что он мгновенно впитывается в кожу, я надеваю новую пижаму, заплетаю косу и забираюсь в кровать со своим ноутбуком.

Режим исследователя включен, и это меня немного успокаивает. Я снова контролирую ситуацию.

Первое, что я обнаруживаю, это то, что StarLune выпускает поразительное количество контента. Я просматриваю страницы интервью, влогов, музыкальных клипов, видеозаписей награждений и концертов, танцевальных практик и эстафетных танцев[77]. Здесь же клипы шоу варьете, включая тот, где они двигаются в унисон, одетые в надувные костюмы овощей. Этот ролик я смотрю исключительно ради развлечения, но он идет без субтитров, и я понятия не имею, что за контекст, цель или реакция публики. Возможно, это невероятное сумасшествие в порядке вещей для к-поп групп. Джихун – репа. Кит – лук-порей или, может, капуста напа. Стоит подумать об их влиянии и о том, почему они считаются лучшей или худшей группой в мире.

Впечатляет и фан-контент: подкасты, видео-реакции, фанкамы. Здесь же подборки и профили, еще больше видео с участниками группы. Листиклы[78], переводы текстов песен, GIF-файлы и так много шуток для посвященных, что я просто теряюсь.

Но надо выплывать. Я постукиваю пальцами по корпусу ноутбука, размышляя, как расставить приоритеты в этом информационном потоке. Первым делом я должна узнать имена всех участников. Этот простой поиск приводит меня к полезному стартовому видео.

Два часа спустя у меня горят глаза и кружится голова, потому что я просмотрела много видео. Это не просто мир, о котором я не подозревала, а целая вселенная. Я откладываю ноутбук в сторону – последние десять минут его вентилятор жужжит угрожающе громко, – и пытаюсь успокоиться.

Алекс и остальные не преувеличивали. Теперь, когда мои глаза открыты, даже не верится, что StarLune существовала, а я имела об этом лишь самое слабое представление. Та сфера жизни, знанием которой я довольствовалась, постыдно мала по сравнению с той, что я упустила. Степень известности, которой достиг Джихун, выше моего понимания. Журнал «Роллинг Стоун»[79] называет его одним из самых знаменитых людей в мире. Лучшие видео группы набирают более миллиарда просмотров.

Видео дремы Джихуна, вполне легальное, набрало до тридцати миллионов просмотров. Черт возьми, тридцать миллионов человек захотели посмотреть, как он, видите ли, дремлет. Или десять миллионов посмотрели его три раза, или три миллиона по десять раз каждый. Как ни крути, миллионы людей лично инвестировали в то, чтобы наблюдать за парнем, лежащим с закрытыми глазами.

Что меня больше всего беспокоит, так это то, что если бы я вовремя прислушалась к Алексу, то теперь не пыталась бы так судорожно выплыть из этого омута невежества. Если бы я провела исследование сразу, а не откладывала его на потом, мне бы не составило труда опознать Джихуна и его веселых ребят. Вот к чему приводят бесполезные переживания из-за недосягаемых клиентов вроде «Биконсмит» в ущерб текущим проектам.

Я открываю ноутбук и снова погружаюсь информационный серфинг, чтобы не думать об этом. Появляется видео с пением Джихуна. Из любопытства я кликаю на него.

Джихун – Мин – потрясающий. Другого слова не подберешь. Клип включает запись с концерта, и на сцене Джихун поет и танцует соло. Когда его глубокий голос опускается до хрипотцы, мурашки пробегают по моей коже. Он двигается с плавной легкостью, на достижение которой, должно быть, ушли годы работы.

Я не могу с этим справиться одна. Пора задействовать тяжелую артиллерию. Я хватаю телефон.

Хана появляется у моей двери меньше чем через пять минут.

– Я по-прежнему очень зла на тебя, – предупреждаю я, впуская ее внутрь.

– Знаю. Я полностью этого заслуживаю.

– Я готова пока забыть об этом, потому что мне нужна помощь.

– Понятно. – Она кивает. – Какая помощь?

Я жестом показываю на ноутбук.

– Джихун. Мин. Я понятия не имею, кто этот парень. Как будто это два разных человека, и я не знаю, кто из них настоящий.

– Это один и тот же человек. Мин – всего лишь его сценическая ипостась.

Вспыхивает экран ее телефона, и она корчит гримасу.

– Подожди.

Я оглядываюсь и вижу, от кого сообщение.

– О нет. – Если кто и расстроен больше меня, так это миссис Чхве, которая теперь обрывает телефон своей дочери.

Хана пожимает плечами:

– Это было настоящее светопреставление.

– Она в бешенстве?

В ответ Хана показывает мне текстовый блок размером с три экрана. Я выхватываю несколько английских слов, и этого достаточно, чтобы убедиться в том, что миссис Чхве, как обычно, не стесняется в выражениях: ложь, стыд, позор.

Остатки моего гнева трансформируются в сочувствие. Отношения Ханы с матерью и без того нелегкие, и то, что миссис Чхве теперь отчитывает ее через эсэмэски, означает, что Хана, должно быть, исчерпала свое почти безграничное терпение и начала игнорировать ее звонки. Она решительным жестом откладывает телефон в сторону:

– Вернемся к Джихуну.

– Ты хочешь поговорить о…

– О Джихуне. Да. Только о Джихуне.

– Прекрасно, но…

– Мы не будем ни на что отвлекаться.

Я замечаю ее покрасневшие глаза. Лучшее, что я могу сделать, – это оставить ее в покое.

– Ладно.

Она отворачивается, и я делаю вид, будто не вижу, как она проводит тыльной стороной ладони по глазам.

– Его двойственность сбивает тебя с толку.

– Они слишком разные, чтобы быть одним и тем же парнем.

Я перехожу к видео, где Джихун, в сетчатой майке под кожаной сбруей, опускается на колени и делает ритмичные толчки тазом под музыку. Изгибы его бедер в обтягивающих черных виниловых брюках, видит бог, отражают свет сцены, и, когда его пальцы скользят вверх по горлу, поднимаясь к лицу… я закашливаюсь, чувствуя, как в комнате внезапно становится очень душно.

– Непривычно смотреть это вместе с тобой, – говорит Хана.

– Да, я понимаю. – Я не могу отвести взгляд.

– Тебе нужно узнать его, когда он в образе Мина, но не на сцене, потому что это довольно увлекательно. – Она хмуро смотрит на стену, прежде чем ее лицо проясняется. – Я знаю!

Она хватает ноутбук и открывает ролик, где музыканты StarLune, в джинсах и худи, непринужденно развалившись в креслах, смотрят видеозапись на экране.

– Что это?

Хана пропускает рекламу.

– Видео-реакции.

– Я их уже насмотрелась. Вопли, восторги.

– Нет, то были фанатские видео. А это реакция группы.

– Они сидят и смотрят собственные музыкальные клипы, записывая это на пленку? – Я пытаюсь свернуть на Авеню Шуток, но меня почему-то уносит налево, на Улицу Фальши.

– Надо обязательно посмотреть финальную часть, где они вместе. Кончай воротить нос.

– Эй!

– Я ошибаюсь?

Я немного дуюсь от обиды, прежде чем ответить.

– Нет.

Она нажимает кнопку воспроизведения. Английских субтитров нет, но интонации и мимика парней, подкалывающих друг друга, довольно красноречивы.

– Не понимаю, как это поможет, – я протестую без особого энтузиазма, потому что на видео, которое они смотрят, Джихун выступает в черном бархатном блейзере, без рубашки и с толстой цепью на шее. От него так прет сексуальностью, что остальные свистят и шлепают его по затылку, когда он в смущении закрывает ладонями лицо.

– Они говорят Джихуну, что он выглядит аппетитно, – переводит Хана, что совершенно без надобности.

Я смотрю, как Джихун смеется с друзьями, и, клянусь, это тот, кого я знаю – вдумчивый парень, ценитель и коллекционер хорошей обуви, эксперт по зерновым хлопьям, любитель разбрасывать блокноты по всей гостиной. Но…

– Это же съемка, – неуверенно говорю я. – Он разыгрывает спектакль. Типа «Я обычный парень».

Она выдыхает медленно, с присвистом.

– Ты невыносима. Открой же глаза. Это Джихун. Такой же, как ты. Дурашливая Ари дома и суперпрофи Ариадна в офисе. Разные грани одного и того же человека.

За исключением того, что трансформация Джихуна гораздо более экстремальна, настолько экстремальна, что ей трудно доверять. Я отодвигаю ноутбук в сторону.

– Я не знаю, что делать.

В Хане просыпается консультант-психолог, и она садится на кровать, закидывая ногу на ногу и устремляя на меня критический взгляд.

– Тебе нужно определить, чего ты хочешь. Что ты имеешь в виду, когда говоришь: «Я не знаю, что делать»? Простить ли Джихуна? Продолжать с ним отношения?

– У нас нет отношений, – замечаю я с некоторой язвительностью. – Сначала ты вернулась раньше времени из командировки, а потом вмешалась его мировая слава.

– Хочешь совет? Тебе нужно понять, чего ты хочешь, прежде чем принимать какое-либо решение.

– Чего я хочу?

Хана выразительно кивает и смахивает волосы, прилипшие к губам, покрытым гигиенической помадой.

– Основываясь на своих приоритетах, ценностях и потребностях. – Похоже, она собирается читать мне лекцию, поэтому я поднимаю обе руки, останавливая ее.

– Я подумаю об этом.

– Знаю, как ты подумаешь. Запутаешься в мыслях, пытаясь убедить себя в принятии решения, которое не повредит твоей драгоценной карьере, независимо от того, насколько правильный этот выбор.

– Да нет, не буду. – Хотя знаю, что обязательно именно это и сделаю.

Хана выуживает из кармана монетку и передает ее мне:

– Орел или решка?

– Ты предлагаешь мне позволить однодолларовой монете диктовать мою жизнь?

– Годится для выбора между суши и пиццей на ужин, так что вполне сойдет. – Она постукивает по монете. – Орел – ты больше никогда не разговариваешь ни с Джихуном, ни со мной. Решка – ты признаешь, что мы оба облажались по разным причинам, в основном потому что мы люди, и прощаешь нас.

– Это просто смешно!

Хана кидает мне монетку, и я подбрасываю ее в воздух, чтобы потом поймать и прихлопнуть ладонью. Мы обе склоняемся над ней.

– Орел, – тихо говорит она. – Больше никогда не разговаривай с нами.

Я роняю монету.

– Разумеется, я не собираюсь этого делать.

– Тогда перестань притворяться, что этот вариант для тебя приемлем, и двигайся вперед.

Жестокая любовь, суровая Хана.

– Даже если я прощу его, у нас с Джихуном все равно ничего не получится, – говорю я. – Он живет в Корее. И скоро уезжает.

– То же самое было и два дня назад, когда ты была готова пойти к нему домой.

– Он – знаменитость. Не моя история.

– Повторяю, у вас все складывалось хорошо до того, как ты узнала об этом, и не похоже, что за последние шесть часов он стал другим человеком. К тому же среди твоих знакомых нет ни одного селебрити.

– Я работаю с ними через «Люкс».

– Ты не напрямую работаешь с некоторыми через «Люкс», – поправляет она. – При этом ты работаешь бок о бок с кучей придурков в «Пукерли и Туперли», и, похоже, тебе это достаточно хорошо удается. Почему многие из них носят имена, производные от глаголов, вроде Чейза или Роба? [80]

– Не забудь Скипа.

– Ты не работаешь со Скипом. – Она видит мое лицо. – Ах, ошиблась. Прости.

– Это все не для меня. – Я дергаю себя за волосы. – Я хочу стать партнером в своей фирме. Хочу быть лучшим юристом в городе. Хочу, чтобы люди приходили послушать мою лекцию по юридическим вопросам, что-то вроде аналога TED Talk [81]. Я не гоняюсь за рок-звездами.

– Айдол, – поправляет она. – Не рок-звезда.

– Что?

– Джихун – айдол к-попа, а не какой-то седеющий старик в легинсах, трахающий малолетних фанаток в гастрольном автобусе. Он дисциплинирован, усердно работает и тренируется ежедневно в течение многих лет, чтобы достичь того, чего хочет.

– Так же, как и я.

Она надувает щеки.

– Послушай. Ты смотришь на это с неправильного ракурса. Ты познакомилась с ним как с Джихуном. Он и есть Джихун. А Мином становится только на сцене. Это его сценический образ.

– Он солгал мне. – И это не маленькая ложь из серии «конечно, детка, то платье очень милое». Ложь Джихуна разнеслась по стратосфере.

– Прошлым летом, когда тот парень в баре попросил твой номер телефона, ты изобразила ирландский акцент и сказала, что через день улетаешь домой, в Мус-Джо[82].

Я свирепо смотрю на нее.

– Вряд ли то, что я избавилась от назойливого незнакомца, сравнимо с историей Джихуна. Он одурачил меня.

Вот оно. Вырвалось. Он одурачил меня – они оба одурачили, – и теперь я чувствую себя бесконечно глупой. Это ж какой недалекой надо быть, чтобы не заметить, что он как минимум недоговаривает? Я, юрист, хороший юрист, и не сумела разоблачить столь неуклюжее вранье. Что это говорит обо мне, о моей интуиции? Моей проницательности?

– Ари, – голос Ханы смягчается, – мир слишком большой, и ты не обязана знать о нем все. Вопрос в другом: теперь, когда тебе открылась еще одна его сторона, что ты собираешься делать?

– Ничего. Что я могу сделать?

– Ради всего святого. – Мимолетное сочувствие Ханы испаряется, сталкиваясь с непоколебимой силой моей жалости к самой себе. – Ты наконец прислушаешься к себе? Он тебе нравится. Тебе было весело с ним. Ты нравишься ему. – Она делает паузу. – Я никогда и ни с кем не видела тебя такой открытой, Ари. Такое чувство, будто вы знаете друг друга целую вечность. Да, он жил у нас, но вы же поладили. В конце концов.

Я вздыхаю, и на этот раз знаю, что Хана воспринимает это как мое поражение, что так и есть.

– Он мне действительно нравится, но я не могу избавиться от ощущения, что меня использовали. И чувствую себя… ничтожеством. Он окружен красивыми, знаменитыми женщинами, ему под стать. Они понимают и разделяют его образ жизни.

– Ты прекрасна и душой и телом, так что заткнись. Между прочим, Джихун говорит, что ты как раз понимаешь его как никто.

– Но не прессинг той жизни. К тому же они говорят по-корейски.

– Корейский – это не какой-то инопланетный язык, и для общения на нем не нужно ампутировать конечность. Купи чертово приложение.

Я пропускаю ее слова мимо ушей.

– Расстояние – вот проблема. Мы оба заняты на работе.

– А вот это уже более здравые опасения, – допускает Хана.

– Что делать – ума не приложу. – Я всегда знаю, что делать. Я не приступаю к действию, пока досконально не продумаю все от и до. Происходящее сейчас настолько выходит за рамки моего привычного опыта, что у меня нет даже идей насчет того, как разумно подойти к этому вопросу.

– Тебе не нужно ничего делать, кроме как поговорить с Джихуном, – заявляет Хана.

– Хорошо звучит в теории, – ворчу я.

Хана наклоняется и обнимает меня.

– Мне очень жаль, что я не сказала тебе.

– Я знаю. – Я больше не злюсь, только измучена до предела.

– И Джихун тоже сожалеет.

Я устала думать, на сегодня хватит. Головная боль прочно засела в левом виске.

– Мне надо переспать со всем этим.

– Утро вечера мудренее.

Она уходит, и я укладываюсь в постель.

Затемненные окна создают в комнате глубокий полумрак, почти как в кинотеатре перед началом фильма. У меня перед глазами мелькают первые кадры, в которых Джихун смеется и играет с моими волосами. Как он мог не сказать мне? Что еще он скрывает? Он так умело открывал мне только те части себя, которые сам выбрал, а я как лузер, душа нараспашку, говорила с ним о реальных вещах, важных для меня. Об истинных чувствах к работе и моей семье. Я думала, что все это по-настоящему, но время, проведенное вместе, оказалось таким же подлинным, как декорации на сцене.

Тяжелое разочарование пронизывает меня из-за потери того, что могло бы быть. Я бы хотела, чтобы все сложилось по-другому. Чтобы он жил здесь, чтобы был тем, за кого себя выдавал, и чтобы мы могли попытаться построить что-то вместе. Будь он обычным парнем, мы могли бы пройти долгий совместный путь, оставаясь на одной волне. Но как быть с теми кадрами, где толпа беснуется возле моего дома, где участники StarLune спешат к машинам в окружении охраны? Разве могут какие-либо отношения выдержать такие испытания, даже если не принимать в расчет расстояние? Я не участвую в состязаниях, которые не могу выиграть, и Джихун не нуждается во мне, когда у него под рукой столько публичного обожания.

Я зарываюсь лицом в подушку и пытаюсь мыслить рационально. Это разоблачение, возможно, и к лучшему. Оно сокращает мое время с Джихуном, в основном приятное, и через несколько дней от этого мимолетного романа не останется ничего, кроме воспоминаний. Я снова буду свободна и смогу сосредоточиться на карьере.

Это именно то, чего я хочу.

24

Хотя Джихун и видел меня не при параде, со спутанными волосами и опухшими от сна глазами, я не тороплюсь, когда утром привожу себя в порядок. Я распускаю ночную косу, укладывая волосы так, чтобы они ниспадали на плечи свободными волнами, и мысленно убеждаю себя, что делаю это только для собственного удовольствия. Вовсе не потому, что робею теперь, когда знаю, кто он такой. Ариадну Хуэй не пугают короли поп-культуры, даже если Джихун блистает на совершенно ином уровне, нежели отвергнутые звезды третьего сезона реалити-шоу.

Однако Ариадна Хуэй также обычно не говорит о себе в третьем лице, так что, похоже, все ставки биты.

Я провожу еще час в интернете, после того как просыпаюсь на рассвете и больше не могу сомкнуть глаз, потрясенная ночным кошмаром, в котором видела свой офис в осаде телевизионных камер. На этот раз я сосредотачиваю поиски на новостях StarLune и записях с концертов. Мелькают кадры прибытия и отбытия группы в плотном кольце секьюрити, сдерживающих толпы беснующихся фанатов с мобильными телефонами в вытянутых руках. В половине случаев я даже не могу сказать, кто из них Джихун, потому что лица музыкантов спрятаны под масками, солнцезащитными очками и шляпами, а от фотовспышек слепит глаза. Подобные испытания выглядят невыносимыми как физически, так и психически, заставляя по-новому взглянуть на его жизнь в аквариуме.

Однако меня поражают концертные съемки. Я ошеломленно наблюдаю, как он выступает на стадионах перед десятками тысяч зрителей. Что за человек способен удерживать неослабевающее внимание такой аудитории в течение нескольких часов? Хана может сколько угодно говорить об имидже и многогранности личности, равно как и о прочей ерунде, но факт остается фактом: Джихун – это один человек, и люди всего мира задыхаются от любви к нему и смотрят видео со сценой его дремы. У этого человека достаточно уверенности в себе и обоснованного высокомерия, чтобы выйти на сцену, зная, что он может управлять толпой одним движением.

Чего же он хочет от меня?

Похоже, Ариадна Хуэй все-таки немного побаивается знаменитостей.

Возможно, это наш последний разговор, но я хочу знать все, что мне следовало бы узнать в первую очередь. Я чувствую себя почти спокойно. Настроена решительно. Между нами ничего не случится, потому что разве может что-то случиться? Я была глупа, думая иначе. Несмотря на все эти доводы, мои мышцы напряжены, зубы нервно стучат, когда я наконец отправляю сообщение, над которым корпела не одну минуту. Я готова поговорить, если ты свободен.

Джихун оказывается у моей двери через тридцать секунд, но, когда я открываю ее, отступает назад, и его глаза скользят по моему лицу, как будто он хочет прочитать будущее разговора.

– Привет, – говорю я.

Это несколько ободряет его, он решается войти внутрь, и я жестом приглашаю его к столику возле окна. За раздвинутыми шторами открывается вид на Блор-стрит. Пасмурное утро и тронутые временем фасады старинных домов окрашивают улицу в приглушенно-серые тона. Белая рубашка Джихуна подчеркивает его загар, открывает мощную шею и выступающие ключицы. Волосы откинуты назад, и я вижу, что его левое ухо украшают два маленьких колечка, а еще одно свисает с правого. Я и не замечала, что у него проколоты уши.

Когда мы оба садимся, я смотрю ему в глаза.

– Что еще ты от меня утаил? – Лучше не откладывать великое очищение.

– Ничего.

– У тебя есть девушка?

Он резко вскидывает голову.

– Нет, конечно, нет.

– Кит и Дэхен в бешенстве?

– Скажем так, недовольны.

Звучит как сильное преуменьшение, поскольку им пришлось пересечь полмира, чтобы притащить его задницу домой, но я предпочитаю не развивать эту тему.

– Ты возвращаешься в Корею?

– Да. – Он теребит серебряную сережку. – Я должен.

– Почему?

Джихун морщит нос, глядя в окно.

– Компания в ярости. Я должен соблюдать свой контракт. – Он делает паузу. – У меня обязательства перед коллективом. В команде StarLune пять человек, и, независимо от моих личных чувств, мне нужно действовать в их интересах.

– Попирая собственные?

Он бросает на меня растерянный взгляд.

– При всем моем желании я не могу принять решение о распаде группы в одиночку. Это было бы эгоистично.

– Но ты собирался это сделать.

Он прячет руки в рукава черного свитера.

– У меня была фантазия, и она столкнулась с реальностью. Как и все фантазии.

Я продолжаю сыпать вопросами:

– Когда ты уезжаешь?

– Скоро. Я выбрал чудовищно неподходящее время. – Джихун смотрит в пол. – Добавил свою проблему к общему перенапряжению и стрессу, которые мы всегда испытываем при выпуске нового альбома. Я вынудил ребят лгать ради меня.

– Ладно. – Из-за его самобичевания мне трудно злиться на него. В конце концов, нам ничто не мешает расстаться на дружеской ноте. Я встаю и начинаю расхаживать по комнате, чтобы избавиться от нервной энергии, которая разливается по моей коже и проникает в кости. – Почему ты вообще замутил со мной?

Он со стуком роняет голову на стол.

– Я не думал, Ари. Я хотел только тебя – опять эгоистично с моей стороны. Я не думал ни о StarLune, ни о будущем, ни даже о твоих чувствах, только о себе. Я почувствовал связь, когда встретил тебя в тот первый день. Ты видишь меня, обычного человека, а не звезду. Ты относилась ко мне так же, как моя семья.

– У вас принято наставлять друг на друга ножи?

– До этого не доходит, нет. – Он ухмыляется, но ухмылка быстро ускользает. – Они ведут себя со мной так, будто я ничем не отличаюсь от остальных. Для них я не поп-айдол, только Джихун – парень, который работает на сцене, но тот же, кто чуть не сжег кухню, когда в тринадцать лет взялся готовить нурунджи[83]. Я чувствую себя обычным человеком с ними и с тобой. Мне спокойно. Я в безопасности.

Утром я проснулась, полностью уверенная в том, чего хочу, или, по крайней мере, хорошо представляла себе, что произойдет. Мы бы поговорили, попрощались, и со мной остались бы лишь приятные воспоминания. Теперь же, когда я вижу, как хмурится Джихун, становится ясно, что уверенности во мне не так много, как казалось. Мне тоже нравится быть с ним, и больно отказываться от этого. Мы знакомы едва ли месяц, но, проживая с ним под одной крышей, я чувствовала себя как никогда комфортно. На самом деле мне не было так хорошо даже с Ханой. Он солгал, и привкус обиды не исчезает, но и Хана, и Джихун объяснили, что на то были причины. Возможно, я не полностью с ними согласна, но понимаю достаточно, чтобы простить обоих.

– Люди угождают мне из чувства долга или с прицелом на какую-то выгоду. – Джихун проводит рукой по краю стола. – Ты никогда этого не делала. Поначалу ты казалась такой жесткой и холодной, какой бываешь на работе, но твои поступки были пронизаны добротой. Заботой.

Представь, что ты ведешь переговоры. Работаешь на своего клиента, мисс А. Хуэй, и твоя задача – выяснить все детали и составить наилучший план действий.

– Мне нравится, когда все организованно, – говорю я. – Предсказуемо. А происходящее сейчас – полная противоположность этому.

Он пересекает комнату, приближается ко мне и, протягивая руку, прикасается к моему подбородку, позволяя своим пальцам спуститься вниз по горлу. Мое сердце трепещет.

– А тебе не приходило в голову, что, возможно, ты не так сильно жаждешь рутины, как говоришь себе?

Я отстраняюсь:

– Что ты вообще знаешь о людях?

Он живет эксклюзивной жизнью поп-звезды. Ему никогда не приходится взаимодействовать с серой массой.

Джихун смотрит на меня с изумлением.

– Я изучаю людей. Наблюдаю за ними. Ты думаешь, мои песни рождаются из ниоткуда? Я вижу, как люди живут, страдают, истекают кровью, и страдаю вместе с ними. Это то, чего хотят люди, что им нужно, чтобы не чувствовать себя одинокими.

– Понимаю.

– Нет, Ари, потому что твоя душа не кровоточит, никогда. Ты совсем себя не знаешь.

– Ты недостаточно хорошо меня знаешь, чтобы так говорить, – огрызаюсь я.

– И все же это правда.

Я открываю рот, чтобы возразить… но не могу.

– Ты видела меня, настоящего меня, до того, как все это, – он обводит рукой комнату, – встало на пути. Я хочу, чтобы ты и дальше видела меня, а не Мина. Ты это можешь?

Я изучаю его. Он выглядит усталым, измученным и до боли искренним. В эту минуту передо мной Джихун, а не Мин. Что будет, когда он покинет эту комнату? Кем он станет тогда?

– Чего ты хочешь? – спрашиваю я, возвращаясь к столу и устраиваясь в кресле. – От нас, что бы между нами ни было.

– Лучший вариант – если я поеду домой, и мы забудем, что когда-либо встречались, – говорит он, глядя мне в глаза.

Кожу покалывает, а потом мне становится холодно, потому что он произносит вслух мои собственные ночные мысли.

– Я знаю.

– Ты этого хочешь? – спрашивает он.

– А ты?

– Я первый спросил.

– Ты же у нас любитель поговорить и тот, кто заварил эту кашу.

– Тогда отвечу нет. – Прежде чем я успеваю что-то сказать, он продолжает: – Я хочу быть с тобой, познавать тебя. У нас только-только все началось, но я вижу путь. Я не знаю, куда это все в итоге может привести, но это то, чего я хочу.

– Я тоже. – Слова вылетают сами собой, без раздумий, но они кажутся единственно правильными. Я позволяю себе поверить им, даже когда задаюсь вопросом, что, черт возьми, творю. Это совсем не то, что я решила ночью. Это не план, основанный на логике и холодной оценке фактов.

Наверное, я живу сердцем. Хотя пока не знаю, нравится ли мне это.

– И что теперь? – спрашиваю я.

Он наклоняется ко мне, и его пальцы скользят по моему сжатому кулаку.

– Я поцелую тебя, – произносит он с серьезным видом. – А потом мы поговорим.

Я уворачиваюсь:

– Сначала поговорим.

Теперь его очередь расхаживать по комнате.

– Я хочу, чтобы ты поехала со мной в Корею.

– Притормози, тигр. – Я хлопаю ресницами. – Что, прямо сейчас?

– Скоро. В гости. Ты сможешь познакомиться с другими участниками группы – Синем и Санджуном, тебе они наверняка понравятся. И ты им понравишься. Мы могли бы вместе исследовать Сеул.

Отпуск. Однажды я составляла для друга маршрут поездки в Корею, и мне самой ужасно захотелось побывать там. Помню, как я водила пальцем по извилистой реке Хан на карте, предаваясь мечтам. Это заманчиво, но… я прихожу в себя.

– Алекс говорит, что пока обо мне никто не знает. Если я поеду с тобой в Корею, этого уже не утаишь. И ты говорил, что будешь очень занят.

– У нас бы все получилось. В «Ньюлайт» предпочли бы, чтобы мы, ради поддержания имиджа, не встречались с девушками, но у меня нет официального запрета на отношения.

– Не поняла, как это?

– Нам не разрешали встречаться, пока мы были стажерами и в первые два года после нашего дебюта, – говорит он небрежно, как будто это обычная практика для работодателя. – Ну, типа, это помогает сосредоточиться на работе и позволяет избежать скандалов.

– Ээ… – Честно говоря, у меня нет слов.

– Санджун, один из наших парней, встречался с кем-то в течение года. «Ньюлайт» велели ему держать это в секрете, но не запретили отношения. Пока публика не знает, это не проблема.

– А если все-таки узнает?

– Это ставит под угрозу безопасность того человека, потому что не всем фанатам по душе такие отношения, но мы знаем способы, как сохранить конфиденциальность нашей частной жизни. – Джихун прислоняется к стене. – Расстояние – вот проблема, потому что я не могу остаться здесь. У нас впереди камбэк, и предстоит большая подготовка.

– Сколько времени это займет?

Он прикусывает губу.

– По меньшей мере еще месяца три практики, затем промоушен, плюс церемонии награждения в конце года. И еще через месяц закрытый фан-концерт.

– Наверное, мы придумаем, как переписываться с учетом разницы во времени. – Я решила, что хочу этого, так что собираюсь действовать.

– Отношения на расстоянии? Ты готова пойти на это?

– Похоже, других вариантов нет. Давай попробуем, а потом поговорим о визитах.

Он уже достал свой телефон и что-то отстукивает. Моя трубка жужжит, получая приглашение в календарь.

– Что это? – спрашиваю я.

– Следующий день после нашего VIP-концерта. Тогда у нас будет свободное время, возможно, даже несколько дней. – Он улыбается мне. – Сеул прекрасен осенью.

Я притворяюсь, что обдумываю его приглашение.

– У меня на примете несколько мест, которые я хотела бы посетить.

– Я уверен, что ты спланируешь лучший маршрут. – Он убирает свой телефон и подходит ко мне. – Я, конечно, буду рад сопровождать тебя.

– Я люблю ходить пешком, – предупреждаю я.

Теперь моя очередь придвинуться ближе, почти вплотную к нему.

Легкая улыбка появляется на его лице, и он перекидывает мои волосы через плечо, обнажая шею. Когда он наклоняется, чтобы прошептать мне на ухо, его губы касаются моей кожи.

– Я в курсе, – произносит он почти мурлыкающим голосом. – А я люблю ходить по магазинам.

Он не отстраняется, когда я провожу рукой по его груди и наклоняю голову так, что мои волосы рассыпаются по его предплечью.

– Я могу составить тебе компанию в шопинге, если мы пойдем в книжные магазины.

Его ладонь накрывает мою руку, прижимая ее к сердцу:

– Ты не умеешь читать по-корейски.

Свободной рукой я обхватываю его сзади за шею, прижимаясь пальцами к его теплой коже. Он дрожит.

– Не имеет значения. Мне нравятся книжные магазины. И я хочу увидеть розовую траву мухли.

– Я знаю идеальное место для фотографий. Заметано. – Он оставляет крошечный поцелуй прямо возле уха и чуть отстраняется, так что мы смотрим друг на друга. – Теперь поцелуи, – говорит он мне в губы. Его руки сжимают мои бедра, притягивая меня ближе.

– Подожди. – Я отклоняюсь в сторону и принимаю приглашение из календаря. – Вот, теперь это официально.

– Хорошо. – Он возвращает меня в свои объятия. – Я рад, что мы разобрались с планом путешествия.

Я не успеваю ответить, потому что он приступает к делу. Да мой ответ и не имеет никакого значения – сейчас определенно самое время для поцелуев.

Не уверена, так ли это, потому что мы ограничены временем его отъезда, но, клянусь, никогда еще я не запрыгивала в постель с мужчиной так быстро. Джихун что-то по-корейски бормочет мне в шею, согревая ее своим дыханием. Я кладу руку ему на грудь и на мгновение отвлекаюсь.

– Почему у тебя такая гладкая кожа? – Я наклоняюсь, чтобы еще раз проверить. И правда, ни волоска.

– Лазерная эпиляция. – Он целует мое плечо и позволяет своему языку проложить влажную дорожку. – Удобнее, чем постоянное бритье.

– А как насчет?.. – Я наклоняюсь ниже, и он перехватывает мою руку.

– Как насчет того, что ты узнаешь это достаточно скоро? – Он прижимает мою руку к постели и щекочет меня, пока я не закатываюсь от смеха так, что перехватывает дыхание. Он пристально наблюдает за мной, и, когда мои смешки сменяются судорожными вздохами, я притягиваю его к себе для поцелуя. Он отпускает мое запястье и скользит рукой по моему боку, оставляя поцелуи на моей шее.

Затем он ныряет гораздо ниже, пока у меня не перехватывает дыхание, но уже совсем по другой причине, и мой разум освобождается от всяких мыслей, поглощенный только им одним.

25

Спустя два часа удовольствия жужжит телефон Джихуна, и он неохотно перекатывается на другую половину кровати, выпуская меня из объятий. Поскольку рядом со мной кто-то тянется к телефону, мне ничего не остается, кроме как тоже заглянуть в свой гаджет. Я поворачиваюсь, с трудом разгибая затекшие ноги, и хватаю смартфон с прикроватного столика. Среди уведомлений, которые я установила прошлой ночью, чтобы быть в курсе новостей о StarLune и Мине – а постов много, – прячется сообщение от Ханы. Это гифка танца Джихуна с провокационными движениями бедер.

Так вот откуда у него такое мастерство. Практика. Я одобряю, чувствуя, как напрягаются и расслабляются его мышцы, когда мои пальцы обводят роскошную детализированную татуировку тигра на спине. Мемы с мужчиной, который в эту минуту со мной в постели, рождают ожидаемую тревогу. Публичная фигура, он делит свою жизнь с огромной и преданной армией поклонников. Во мне поднимается ужасное и крайне нежелательное чувство, и, хотя мне не нравится его признавать, оно достаточно легко поддается определению: несоответствие.

Джихун возвращается ко мне, смахивает мои волосы, чтобы поцеловать меня в плечо, прежде чем уткнуться лицом в мою шею. Когда он говорит, слова трепещут на моей обнаженной коже:

– Мой рейс забронирован на сегодняшний вечер.

Фантастический секс с Джихуном прямо перед его отъездом на неопределенный срок в Корею не входит в мой Зал славы лучших решений, но я ни о чем не жалею. Я прогоняю прочь беспокойство о том, что ждет нас в будущем, и сосредотачиваюсь на том, что происходит здесь и сейчас или, по крайней мере, произойдет в ближайшие несколько часов.

– Хочешь, я поеду с тобой в аэропорт? – Я дрожу, и он бросает взгляд на кондиционер, прежде чем натянуть одеяло мне до шеи.

– Я был бы рад. Никто не увидит тебя в машине. – Он снова целует меня, а потом трется кончиком носа о мою щеку. Какой же он невыносимо нежный и ласковый, и я стараюсь выбросить из головы все свои тревоги о славе StarLune.

Не получается. Вопрос вырывается прежде, чем я успеваю его сдержать.

– Ты спишь со своими поклонницами?

– Ари, никогда. – Джихун крепче стискивает меня в объятиях, но отстраняется, чтобы выпутаться из моей гривы, когда я взвизгиваю. Бережно собирая и откидывая мои волосы на подушку, он снова занимает свое место.

– Честно?

– Никто из нас не пошел бы на такое. – Он целует меня в висок и прижимается лбом к моей щеке, пока его рука поглаживает мой бок. – Это обернулось бы страшным скандалом и трудовым конфликтом. Слишком рискованно, да и хлопотно заводить отношения со старри. Начнешь беспокоиться о том, чтобы не разочаровать фанатов, когда они узнают тебя настоящего, а не кумира.

Его комментарии рождают другую мысль.

– Деньги.

– В каком смысле? – Он оставляет легкие поцелуи на моем предплечье.

– Ты богат.

Еще поцелуи, далекие от раскаяния.

– Это да.

Я отдергиваю руку и сурово смотрю на него:

– Все это время ты мог бы питаться в пятизвездочных ресторанах, но притворялся бедняком.

– Я не притворялся, – говорит он. – Теперь у меня есть деньги. Долгое время мы действительно бедствовали. Стажерами жили в переполненной общаге. Даже после нашего дебюта мы питались лапшой рамен и жили в двух комнатах впятером. Потолок над кроватью Синя протекал, когда шел дождь.

– Серьезно?

– Ему приходилось спать с ведром. – Джихун перекатывается на спину, увлекая меня за собой, так что я ложусь ему на грудь. – Да и век поп-айдола недолог. Мои деньги вложены в скучные инвестиции.

Я вспоминаю видеоролик из моей ночной кроличьей норы.

– Разве ты не коллекционируешь винтажные часы? – Помню, какой-то экземпляр оценивали в более чем полмиллиона долларов.

– Это инвестиции. – Джихун обхватывает руками мою поясницу и переводит разговор на другую тему. – Хён Кит и Дэхен хотели бы встретиться с тобой за обедом, как положено, без всяких недомолвок и лжи.

Мой желудок урчит достаточно громко, вибрируя между нами. Он смеется.

– Хана тоже придет.

– Я с удовольствием. – Мне любопытно поговорить с Китом и Дэхеном теперь, когда я знаю, кто они такие. Я вижу, насколько они дороги Джихуну. К тому же они могли бы открыть кое-какие грязные тайны из его прошлого. – Что насчет Алекса?

– Он говорит, что занят. – Джихун морщится. – Разгребает тот бардак, что я устроил.

Я одеваюсь при Джихуне и выхожу на кухню за кофе. Холодильник оснащен технологией уровня NASA, и я тыкаю какие-то кнопки, пока он не извергает из прорези забавные ледяные шарики для чашки Джихуна.

Пока я сражаюсь с холодильником, заходит Кит, и мы смотрим друг на друга. Теперь я знаю, что он – лидер StarLune, а еще и лучший друг Джихуна. Когда между нами все предельно открыто, он выглядит более усталым, но менее напряженным.

– Кофе? – предлагаю я, чтобы завязать разговор.

Он передает мне чашку, и я устанавливаю ее под носиком кофемашины.

– Я слышала, ваш рейс забронирован на вечер.

– Так и есть. – Взгляд Кита прикован к медленно наполняющейся чашке.

Я получаю достаточно кратких ответов на своей работе, где мне действительно платят за то, чтобы терпеть такое дерьмо. От Кита мне этого не нужно, поэтому я киваю и порываюсь уйти. Надеюсь, за обедом он будет в более разговорчивом настроении, но сейчас мне не до этого. У меня и так забот хватает.

– Ариадна. – Кит жестом останавливает меня. – Мы можем поговорить?

– О чем? – Я ставлю чашку Джихуна на кухонный стол и делаю глоток своего кофе.

Несчастная улыбка трогает его губы.

– Джихун говорил мне, что ты умная, так что должна знать.

Я машинально перехожу в наступление:

– Полагаю, ты хочешь задать мне вопросы личного характера о твоем друге, вместо того чтобы спросить его напрямую.

Слышно, как он бормочет себе под нос:

– Сначала Санджун, теперь Джихун. – Наконец он повышает голос: – Мы все порой задумываемся о том, чтобы бросить группу. Да, жизнь у нас нелегкая, но мы сами ее выбрали, потому что награда перевешивает жертвы.

Я смотрю на него с любопытством. В его голосе звучит горечь.

– Так ли это? – спрашиваю я. – И для тебя тоже награда превыше всего? Для всех вас?

Кофемашина подает звуковой сигнал, но Кит игнорирует его.

– Ты даже не представляешь, какой вред ему нанесешь, если не оставишь его в покое, – говорит он.

Я свирепо смотрю на него, затем бросаю взгляд в сторону спален и понижаю голос:

– Не имеешь ли ты в виду ущерб для StarLune?

– И это тоже, – говорит он. – Хотя Джихуну придется тяжелее всего. У него нет времени на отношения. Ему предстоит работать по восемнадцать часов в сутки. Как, по-твоему, ты впишешься в этот сумасшедший график? Что ты отнимешь у него, чтобы он мог освободить место для тебя?

Кит довольно дерзок. Я ставлю свою чашку на стол рядом с кружкой Джихуна, потому что чувствую, как напряжение стекает вниз по предплечьям, и это верный признак того, что руки вот-вот задрожат. Так и хочется послать Кита куда подальше, но я подавляю это инстинктивное желание. Он пытается защитить своего друга, говорю я себе. Защищает и свою драгоценную «Звездную Луну», и многие миллионы, которые она ему приносит, хотя для меня этот довод ничтожный.

– Тебе следует спросить об этом Джихуна, – говорю я.

– Джихун старается угодить всем вокруг, а это значит, что он застревает, – медленно произносит Кит.

– Застревает.

– Если я хочу пойти налево, ты хочешь пойти направо, а он оказывается посередине, как он может осчастливить всех?

Уступать я не собираюсь.

– Я не хочу идти направо.

– Я знаю, ты не хочешь идти направо, – говорит Кит сквозь стиснутые зубы. – Я использую направление как метафору для обозначения множества приоритетов, конкурирующих в борьбе за его очень ограниченное время.

– Да, я понимаю, спасибо. А еще я знаю, что он взрослый, приехал в Торонто сам по себе, оставался здесь, потому что так захотел, и уезжает, потому что вы его вынудили. Все это не имеет ко мне никакого отношения, так что не пытайся изобразить меня какой-нибудь Йоко Оно, крадущей твоего человека, потому что это чушь собачья, и ты это знаешь.

– Вы едва знакомы, всего лишь месяц, – с отвращением бросает Кит. – Ты думаешь, ради этого Джихуну стоит рисковать своей карьерой? Мечтой, на которую он работал с малых лет?

Как я работаю на свою мечту. Мое молчание служит ответом.

– Ты знаешь, что сделают фанаты, если узнают о тебе? Можешь попрощаться со своим прайвеси. – Он пристально смотрит на меня. – Если только это не то, чего ты хочешь.

Я забираю обе чашки и воплощаю в жизнь совет Ханы о том, как реагировать на дурацкие комментарии.

– Вау, – говорю я, выдерживая его взгляд. Для пущей убедительности я печально качаю головой, как будто размышляя о том, какой он жалкий человек, раз говорит такие отвратительные вещи. – Вау.

После чего покидаю кухню.

* * *

К тому времени, как я возвращаюсь в комнату, мне открывается обратная сторона совета Ханы, потому что в голове запоздало рождаются меткие остроты, которые хотелось бы выплеснуть на Кита. Джихун все еще в ванной, и я в раздумьях расхаживаю по комнате, но принимаю решение ничего не рассказывать. Я уверена, что ему самому следует разобраться с Мистером Вмешательством, и их утреннее общение, видимо, было схожего контекста.

Шум воды за стенкой стихает, когда звонит Юко из «Люкса».

– Я знаю, что сегодня суббота, но ты занята?

– Да. – Это непрофессиональный ответ, и я пытаюсь исправить оплошность: – Я имею в виду, что случилось?

– Ты нужна Инес на Ниагаре. Мы пытаемся привлечь отель «Ксанаду» в качестве клиента. Она организовала винный тур в последнюю минуту для кого-то из важных гостей, но, сама понимаешь, могут возникнуть всякие накладки. Она бы хотела, чтобы ты была под рукой на случай непредвиденных ситуаций.

Я бросаю взгляд через плечо на смятую постель.

– Не самое удачное время. – Тоже непрофессионально, но на этот раз оно того стоит.

– Ари, я сожалею. Это большое дело для нас, и мы не можем облажаться. Если ты сама не можешь поехать, может, посоветуешь кого-то из коллег?

Еще не хватало; я не могу позволить «Йестерли энд Хавингс» думать, будто я не справлюсь со своей рабочей нагрузкой, а доверить эту миссию некому.

– Ладно, я могу выехать через несколько минут. – К счастью, Алекс попросил кого-то пригнать мою машину из дома.

– Я пришлю тебе локацию и скажу Инес, что ты будешь там. – Юко отключается.

Я оглядываю комнату в поисках ноутбука и, обнаружив его, запихиваю в сумку. К тому времени, как Джихун выходит из ванной, я уже готова отправиться в путь.

Он оглядывает меня с головы до ног.

– Что случилось?

– Мне нужно на работу.

– Сейчас? – Лицо его вытягивается.

– Боюсь, что так. – Я стараюсь не чувствовать себя виноватой: в конце концов, это работа, и он уезжает по той же причине. – Чрезвычайная ситуация.

– Ты можешь поехать после обеда?

Я отрицательно качаю головой, радуясь, что появился повод пропустить обед с Китом.

– Мне очень жаль. Я не задержусь надолго.

– Тогда я отдам это тебе сейчас. – Он протягивает мне маленькую красную коробочку, украшенную золотым фризом и логотипом Cartier. Я замираю, уставившись на нее, и он щелкает замочком, открывая крышку.

– Это напоминание тебе о том, что нужно уделять время тому, что важно. – Он улыбается. – Мне, например. Нам.

Самые красивые часы, которые я когда-либо видела, покоятся на крошечной черной подушечке, и маленькие бриллианты вокруг циферблата сверкают в свете ламп, льющемся из ванной.

– Я не могу, – вырывается мой лепет. – Я не могу это принять.

– Я не согласен.

Он берет мою руку и обвивает запястье кожаным ремешком. Черт возьми. Теперь, когда часы на мне, мой протест сам собой умирает. Они великолепны.

Джихун выглядит довольным.

– Я знал, что этот стиль подойдет тебе идеально.

Я немного психую, но мне удается вымолвить:

– Спасибо тебе.

Он показывает мне свое запястье. Я вскидываю брови.

– Мы сочетаемся?

– Мне нравится, когда у нас в Корее пары одеваются в одном стиле, – оправдывается он. И опускает голову, почти застенчиво, заставляя меня рассмеяться и пригнуться, чтобы поймать его взгляд.

– Я не против быть в паре с тобой. – Я соединяю наши запястья и фотографирую. – Только для меня, – заверяю я его. – Клянусь не размещать в сети.

– Я доверяю тебе. – Он сияет, поглаживая мое запястье большим пальцем. – Я буду скучать по каждому нашему дню, Ари.

Я поднимаюсь на цыпочки, чтобы оставить поцелуй на его подбородке, но он наклоняется, чтобы поцеловать меня со всей страстью. На эти несколько секунд я забываю о Ниагаре и самолете, который через несколько часов унесет его домой. Поцелуи с Джихуном – как отдельная Вселенная, созданная для нас двоих.

На этот раз он первый отстраняется.

– Не опаздывай, – говорит он, на прощание целуя меня в макушку.

Теперь я чувствую себя настоящей предательницей, оставляя его ради работы.

– Я скоро вернусь.

Он не пытается остановить меня, и какая-то часть меня задается вопросом, неужели я хочу, чтобы он это сделал? Я спешно отправляю Хане эсэмэску с извинениями и отправляюсь на Ниагару. Мои мысли мечутся между Джихуном и работой.

Но Джихуна в них неоспоримо больше.

Пожалуй, лучше изменить это соотношение в пользу работы. Работа здесь и сейчас, а Джихун скоро уедет. Работа же останется со мной.

26

Я добираюсь до Ниагары за полтора часа и следую по навигатору к небольшой винодельне, расположенной чуть в стороне от живописной парковой автострады, что тянется вдоль реки к водопадам. Инес ждет под деревом и выглядит так, будто ей наплевать на все на свете. Белоснежный костюм выгодно подчеркивает темно-коричневый цвет ее кожи. Она всегда стильно одета, и ее образ обычно дополнен идеально подобранным шарфом от Hermes. Сегодня это эффектное сочетание бледно-розового и темно-зеленого цветов.

– Ари, спасибо тебе.

Я улыбаюсь, но в глубине души тоненький голосок возражает: Прямо сейчас у меня мог бы быть восхитительный секс с Джихуном. Я затыкаю его и сосредотачиваюсь на работе.

Она бросает взгляд на мое запястье, где новые часики искрятся на солнце.

– Картье?

– Это подарок, – говорю я.

Инес одобрительно кивает.

– Что?

– Кто-то ценит тебя так, как ты того заслуживаешь. Приятно это видеть. – Она указывает мне на свою машину. – Мы поедем вместе, чтобы по дороге поговорить.

Я проверяю свой телефон, пока Инес вводит меня в курс дела. Никаких весточек от Джихуна, и я стараюсь унять разочарование. Зато в телефоне появляется все больше уведомлений о StarLune. Мне следовало бы отключить их, но все-таки любопытно, что говорят люди. До сих пор все пребывают в шоке и гадают, почему он в Торонто, и обмениваются информацией о тех местах, где его якобы видели. Слава Богу, ни слова обо мне или Хане.

Остаток дня и ранний вечер проходят как в тумане, пока я сопровождаю Инес по винодельням, утрясая детали. Многое из того, чем занимается «Люкс», делается в последнюю минуту, чтобы удовлетворить прихоти клиентов, по-видимому, обладающих способностями мартышек планировать будущее. Все идеально: погода ясная и теплая, вино готово, а я жертвую своим последним днем с Джихуном ради избалованной светской львицы, которая придет насладиться этой благодатью со своей компанией паразитов.

Фишка в том, что от меня ничего особенного и не требуется, разве что посмотреть некоторые формулировки контракта, что я, вероятно, могла бы сделать по телефону. Почему я не проявила настойчивость в разговоре с Юко?

Когда выдается свободная минутка, я проверяю растущий трафик постов о StarLune. Включение уведомлений оказалось плохой идеей. Мне бы следовало убрать звук, но это все равно что наблюдать, как рушится здание. Я не могу отвести глаз. Хоть я и признала, что Джихун – Мин – и StarLune – это феномен, похоже, полностью так и не осмыслила этого до сих пор. Огромное количество постов втаптывает мое невежество в землю. Я убираю телефон, обещая себе просматривать ленту не чаще, чем раз в час. Ладно, каждые полчаса, вношу я поправку, бросая еще один взгляд на экран.

Когда мы добираемся до конечной остановки, уже почти шесть вечера, и я хочу вернуться в Торонто.

– У нас все хорошо? – спрашиваю я Инес, стараясь унять нетерпение в голосе.

– Я подброшу тебя обратно к твоей машине. – Она улыбается мне. – Какое облегчение для меня, что ты была здесь, хотя тебе не пришлось много работать. У некоторых виноделен возникают проблемы с особыми клиентами, которые приезжают без предупреждения, и я просто хотела быть во всеоружии.

– Конечно, – бормочу я.

Инес садится за руль, и я пишу Джихуну, что возвращаюсь. Когда звонит ее телефон, она включает громкую связь.

– Инес, – говорит она ровным голосом.

– Мисс Инес, гости пропали. – Это Грегор, водитель.

– Что? – Ее руки крепче сжимают руль.

– Дамы, которых я возил по окрестностям. Они куда-то делись.

– Куда? – спрашивает она. Я смотрю на маршрутный лист, пока Инес разговаривает с Грегором, и вижу, что в эти минуты гости должны наслаждаться мидиями, любуясь водоворотом в Ниагарском ущелье.

– В последнем заведении официант рассказал им о каком-то стриптиз-клубе, где выступают парни в одних только ботинках со стальными носками и, э-э, поясах для инструментов. Я думаю, он вызвал им такси, и они поехали туда.

Я стараюсь не хихикать в лицо Инес. Пояса для инструментов?

Инес, однако, справляется с этим как профи.

– Грегор, ты остаешься там на случай, если они вернутся.

– Будет сделано, босс.

Инес съезжает на обочину.

– Извини, мне нужно заняться этим.

– Конечно. – Моя нога начинает постукивать по полу от напряжения, но мне не дойти отсюда до своей машины, так что чем скорее разберутся с возникшей проблемой, тем раньше я попаду домой. Я украдкой бросаю взгляд на экран телефона. Поток новостей о StarLune зашкаливает, и я одним движением очищаю ленту. Не хочу, чтобы славой Джихуна так сильно тыкали мне в лицо.

Инес звонит местной даме, которая, что неудивительно, учитывая подсказки, точно знает, о каком клубе идет речь.

– Это «Отбойный молоток», – с энтузиазмом говорит женщина. – Да, я понимаю, почему их туда понесло.

Инес поднимает брови, поглядывая на меня. Мы обе думаем об одном и том же.

– Ты бывала там? – спрашивает она.

– Конечно. У них лучшие в округе начос путин[84].

Инес нажимает отбой и смотрит на телефон.

– Пояса для инструментов, – задумчиво произносит она. Я с трудом сдерживаю смех.

– Как думаешь, куда они запихивают рабочие носки?

Ее лицо дергается, когда она снова заводит мотор.

Бар находится примерно в десяти минутах езды, и Джихун звонит, когда мы заходим в маленькое тускло освещенное фойе. Я отвечаю на звонок, потому что хочу поговорить с ним на случай, если задержусь еще дольше.

– Ари? Где ты?

Хотя здесь не так шумно, как в танцевальном клубе, в зале фейерверк огней. Инес устремляется направо, и я осторожно принюхиваюсь, когда смотрю влево. Пахнет жареной едой, потом и духами Tory Burch, и я говорю громче, чтобы Джихун мог меня услышать:

– Я в баре.

– В баре? Я думал, ты уже едешь обратно. – Он скорее озадачен, чем расстроен. Я пробираюсь по залу, включая режим многозадачности – мне надо искать этих женщин и разговаривать с Джихуном, – но раздаются радостные возгласы, когда на сцену выходит мужчина, размахивая кувалдой. Зрелище больше действует на нервы, чем возбуждает, пока я жду, когда он ненароком достанет шест для стриптиза.

– Гости пропали. Мы пытаемся их найти… О боже.

Прямо передо мной возникает мужчина, в джоки [85] и поясе для инструментов.

– Хочешь повеселиться, малышка? – Он подергивает намасленными грудными мышцами. – Мне нравятся симпатичные. Я дам скидку, тебе будет хорошо.

В трубке раздается сдавленный кашель.

– Ари?

Бедный Джихун.

– Это по работе. Я тебе перезвоню. – Я нажимаю отбой.

Мастеровой подмигивает мне:

– Парень, да? Пусть присоединяется. Я не возражаю.

Я пропускаю его слова мимо ушей.

– Я ищу компанию из пяти женщин. В основном блондинки, и они, вероятно, пьяны.

Он поправляет пояс.

– Да? Что ж, выбор за тобой, малышка.

Я оставляю своего нового, практически голого друга и начинаю заглядывать в кабинки, все больше отчаиваясь продолжить путь домой. Впрочем, начос путин высотой около шести дюймов выглядит неплохо. Я отбиваюсь еще от одного мастера на все руки и собираюсь перепроверить столики, когда приходит сообщение от Инес.

Нашла их, говорится в нем. Встретимся у двери.

Лучшее послание в моей жизни. Я бегу обратно к выходу и встречаюсь с Инес. Она стоит снаружи и глубоко дышит.

– Как они? – спрашиваю я.

– Счастливы до чертиков, и сегодня я узнала несколько различных применений термина гибкость, – говорит она. – Давай я подброшу тебя до твоей машины. Грегор сможет забрать их.

Я фотографирую неоновую вывеску, включая надувного качка, посылающего воздушный поцелуй, и отправляю это Джихуну.

Я: Отвезу тебя сюда в следующий раз, когда будешь в Канаде.

Джихун: Жду не дождусь, малышка.

Я: Заткнись. Возвращаюсь.

Я удаляю очередной поток уведомлений о StarLune и на этот раз отключаю чертову настройку. Мне и без того хватает стресса, спасибо.

* * *

Похоже, я опаздываю.

Уже половина восьмого, и я проверяю свой телефон. Я держала Джихуна в курсе своего мучительно медленного продвижения и теперь вижу сообщение, которого так боялась. Нам скоро нужно выдвигаться в аэропорт.

Должна успеть, отвечаю я.

Через десять минут я понимаю, что продвинулась примерно на три километра. Вскоре приходит еще одно сообщение, зачитываемое голосовым помощником: Мы должны ехать. Буду скучать по тебе.

Я бросаю взгляд на экран и вижу, что Джихун добавил серию сердечек и свою фотографию с воздушным поцелуем.

Я никак не смогу добраться до кондоминиума вовремя, но собираюсь увидеться с Джихуном, и точка. Я продолжаю вести машину, просчитывая варианты. Можно поехать прямо в аэропорт, но я не смогу попрощаться с ним в зоне вылета, как принято у обычных людей.

Тут я бессильна, но у меня появляется идея. Я отправляю сообщение Джихуну:

Смогу встретиться с тобой.

Затем даю GPS-координаты автозаправки возле скоростного шоссе, ведущего в аэропорт.

Он присылает в ответ кучу сердечек.

Да.

Я нажимаю отбой и, больше не глядя на часы, жду, когда поток машин двинется с места.

Дорожные боги освящают мой дальнейший путь, не омрачая его заторами, но я все равно опаздываю, вкатываясь на пустынную заправку. Я проверяю телефон.

Мы здесь.

Ты далеко?

Затем, несколько минут спустя.

Мы должны ехать, иначе не успеем на рейс.

Черт бы побрал этих сексуальных стриптизеров в поясках. Я отправляю сообщение Джихуну.

Прости. Пробки. Я здесь.

Не могу поверить, что мы разминулись.

Я откидываюсь на спинку сиденья. Надо ли позвонить ему? Обязательно позвоню, как только слезы перестанут наворачиваться на глаза.

Теперь, когда Джихун уехал и шансы увидеться с ним в обозримом будущем – если вообще когда-либо – очень малы, я признаю, что, возможно, нахожусь на грани чего-то большего, чем просто влюбленность. Рядом со мной лежит ноутбук, и я со злостью швыряю его на заднее сиденье. Работа. Стоило ли разочаровывать Джихуна ради того, чтобы торчать возле Инес так, на всякий случай? Глядя через лобовое стекло на скучающего заправщика, пересчитывающего наличность, я начинаю понимать, что Хана пыталась сказать мне все эти годы. Работа есть работа, но она не обязательно должна составлять всю мою жизнь. Я пропускала ее слова мимо ушей, потому что ни в чем, кроме работы, не находила себя. Работа становится жизнью только тогда, когда жизнь пуста.

Но Джихун заполнил ее. Он проскользнул в трещины, о существовании которых я и не подозревала, и ракрасил ее изнутри. И вот он ушел, прежде чем у меня появился шанс привыкнуть к этому. Дорога передо мной такая же плоская и невыразительная, как шоссе, по которому я ехала. Серая. Бесконечная. Скучная.

Нет, брось, Ари. Ты драматизируешь. Жила же я как-то без Джихуна, и это не значит, что отныне столкнусь с трудностями и лишениями из-за того, что понравившийся мне парень покинул страну. У меня есть все, что важно для жизни: работа, здоровье, еда и кров.

– Возьми себя в руки, – шепчу я своему отражению в окне. Это совсем на меня не похоже. Я не заливаюсь слезами, просто не имею привычки плакать. – Что с тобой не так?

Беседа с самой собой не помогает, вероятно, потому что я не особо убедительна.

Я достаю телефон и усугубляю свое расстройство, просматривая видеоролики StarLune, чтобы увидеть лицо Джихуна. Экран освещает салон автомобиля ярким мерцанием, когда я останавливаюсь на интервью с субтитрами, которое музыканты StarLune давали японской телекомпании. Джихун говорит интервьюеру, что у него нет времени на свидания, потому что карьера и поклонники – самая большая любовь его жизни.

Я хмурюсь и перехожу к следующему ролику с участием Джихуна и Кита. Они в репетиционной студии, а видео записано в два часа ночи.

А вот Джихун в аэропорту, с опущенной головой, почти невидимый среди моря людей.

Джихун в центре сцены, слезы счастья струятся по его лицу, и все пятеро участников обнимаются и смеются.

Помню, Хана спросила меня о надеждах. На что я надеюсь? Чего хочу? Я думала, что хочу заставить родителей гордиться мною как лучшим юристом, хочу добиться успеха в карьере. Это было моей главной целью. Вот почему я так усердно работала, почему испытывала чувство вины, когда тратила время на что-то, не имеющее отношения к тому, чтобы получить больше клиентов, больше денег, больше почестей.

Даже когда мне нравилось заниматься чем-то другим. Скажем, составлять бесполезные маршруты для поездок, в которые я бы никогда не отправилась, или читать книгу, пока Джихун пишет в своем блокноте, или смотреть фильм с Ханой. Эти занятия не были продуктивными, за них нельзя было выставить счет, поэтому для меня они не имели никакой ценности.

Слезы все-таки пробиваются и льются потоком. Вокруг никого, кто мог бы стать свидетелем моего срыва, поэтому я позволяю себе расслабиться и вскоре плачу навзрыд, одна в своей машине.

Я хотела провести больше времени с Джихуном, а теперь он вернулся к своей прежней жизни. Он и не вспомнит юриста, случайную знакомую из Торонто, когда будет летать по всему миру. Наверное, я подозревала, что это конец, что бы он ни говорил. Мы будем переписываться каждый день, а однажды он будет слишком занят, чтобы ответить, а я не смогу переступить через свою гордость, чтобы позвонить ему два раза подряд. Потом я устану. Пройдет день, и еще два.

И постепенно все закончится. Медленный и жалкий распад.

Я не хочу, чтобы это случилось.

Голос Кита возвращается ко мне. Вы знаете друг друга всего месяц. Он хоть и мудак, но, по большому счету, прав. Это не более чем увлечение.

Но мне нравилось быть с Джихуном. Я сама себе нравилась, когда мы проводили время вместе. И кто я теперь без него? Что мне делать дальше, если его больше нет рядом?

Такие вопросы обычно рождаются только после большого количества вина, и, трезвая, я не готова отвечать на них, сидя на парковке автозаправки. А еще мне не нравится тот факт, что они крутятся вокруг мужчины и вообще другого человека. По крайней мере, когда я сосредоточена на работе, бразды правления в моих руках.

Я делаю паузу и шмыгаю носом. Нет, не так. Работа – это Джихун, но в другой форме. Зависимость. Мне это тоже не нравится, но больше ничего не приходит на ум.

Я вытираю слезы тыльной стороной ладони. Джихун уже мчится в аэропорт, и мне ни за что не выиграть скоростную гонку по шоссе 401.

Раздается стук в окно, и я откидываюсь на спинку сиденья, готовая к драке.

И тут я вижу улыбку Джихуна, и мое сердце исполняет танец, столь же сложный, как любая хореография StarLune. Он вернулся за мной!

27

– Ты же сказал, что уехал, – в моем голосе проскальзывают нотки обвинения, потому что у меня душевная ломка, и то, что он здесь, передо мной, не помогает.

– Я попросил водителя вернуться, когда получил твое сообщение. – Он протягивает руку, чтобы расстегнуть мой ремень безопасности, прежде чем нежно поцеловать уголок моего рта. Похоже, это его любимое место. – Хён Кит и Дэхен могут подождать несколько минут, пока я доберусь до аэропорта. Поедешь со мной?

Я даже не раздумываю, хватаю сумочку и телефон, прежде чем запереть дверь и последовать за ним к черному внедорожнику. Кроме водителя, внутри никого, только мы вдвоем. Джихун в черных брюках-карго и обтягивающей черной рубашке, маска сдвинута на подбородок. Такой же образ у него на кадрах видео из разных аэропортов, и меня снова пронзает мысль о том, что он вот-вот вернется в совершенно незнакомый мне мир.

– Ты плакала? – спрашивает он, проводя большим пальцем по моей скуле.

– Конечно, нет. – Наглая ложь, поскольку я не плакса, а очевидные доказательства у меня на лице.

– Ари, не грусти. – Он кладет руку мне на колено и поворачивает меня лицом к себе. – Мы скоро увидимся.

Я наклоняюсь и целую его, потому что не знаю, что сказать. В голове царит хаос, и я мечусь между отчаянием из-за его отъезда и мыслями о том, насколько нелепа надежда на наше совместное будущее. У меня нет плана на этот случай, и это особенно бесит. Мой телефон вибрирует, напоминая об уведомлениях, которые поступали в течение дня. Все эти люди думают о Джихуне и отслеживают каждый момент его странной жизни.

Как будто догадываясь о моем внутреннем смятении, Джихун отстегивает ремень безопасности, перебирается на центральное сиденье и снова пристегивается – безопасность превыше всего, – прежде чем взять мое лицо в свои ладони.

– Я рад, что нашел тебя. – Его поцелуй такой глубокий и страстный, что я задыхаюсь.

Когда мы отрываемся друг от друга, чтобы глотнуть воздуха, машина уже мчится по автостраде. Джихун прикладывает большой палец к моей губе, его взгляд серьезный.

– Теперь скажи мне, о чем ты думаешь.

Даже в полумраке салона черты его лица более выразительны, чем обычно. Неужели он?..

– Ты пользуешься косметикой? – Я современная прогрессивная женщина, но никогда не видела мужчину с естественным макияжем в реальной жизни.

– Да. Тебе нравится?

Я вглядываюсь в его лицо.

– Очень. Это твой обычный образ Мина? – Возможно, его макияж – эквивалент моей защитной брони, делового костюма, и физический индикатор того, что он перевоплощается в Мина. Или я слишком заморачиваюсь, и ему просто нравится подводить глаза.

– Наша компания предпочитает, чтобы мы выглядели безупречно на публике. – Он растягивается рядом со мной. – Алекс сказал, что фанаты дежурят в аэропорту с самого утра.

Это не способствует снижению уровня моей тревожности.

– Они проверили время вылета в Сеул или что-то в этом роде?

– Обычно мы не летаем коммерческими рейсами. Это небезопасно. У нас частный самолет.

У него частный самолет. Джихун, должно быть, прочитал мысли на моем лице.

– Это самолет компании «Ньюлайт», – спешит он заверить меня. – Лично мне он не принадлежит.

– Так вот как ты добрался до Торонто незамеченным? На частном самолете?

Он отрицательно качает головой.

– Я летел эконом-классом и прибыл без охраны. – Он смеется. – Думаю, тот, кто проверял мои документы, не из наших фанатов. Он меня не узнал.

– Но как люди узнали, что ты улетаешь сегодня?

Он наклоняется так, что наши лбы соприкасаются.

– Как только меня раскусили, старри поняли, что мне придется вернуться.

Моя теория о мафии не выглядит такой уж притянутой за уши.

– Звучит так, будто тебя похитили и вкололи лошадиную дозу стокгольмского синдрома.

Молчание длится так долго, что я задаюсь вопросом, услышал ли он меня.

– Ты оставила меня сегодня ради работы, – говорит он наконец. – Ты хотела туда пойти?

Я колеблюсь. Я хочу сказать «нет», потому что невежливо говорить ему «да», но и «да» не совсем точный ответ. Он понимает.

– Вот и со мной то же самое. У меня есть личные желания, но мои обязательства перед другими важнее. Побег из-за нескольких неудач был не лучшим способом справиться с собственными проблемами. – Он поворачивается ко мне и корчит гримасу. – Хён Кит, как обычно, отругал меня за то, что я слишком импульсивен.

– Это наверняка было драматично.

– Да. – Кажется, Джихуна совсем не беспокоит, что его исчезновение освещали мировые СМИ. – А теперь расскажи мне о своем дне.

Я благодарна за то, что появилась нейтральная тема для моего языка, в то время как мозг мечется между желаниями и сомнениями. Что между нами на самом деле? Что, по-твоему, произойдет после того, как ты ступишь на борт того самолета? Не то, чего ты хочешь, а то, что будет происходить каждый день. Каков план?

– «Люкс», как всегда, на высоте, но те женщины – это нечто. – Я бросаю взгляд на его грудь. – Ты можешь двигать грудными мышцами?

– Что?

– Ну, заставить свои грудные мышцы подпрыгивать?

– Никогда не пробовал. – Джихун смотрит вниз, и по его лицу видно, как он пытается. В следующее мгновение мышца под рубашкой подергивается, и он выглядит торжествующим.

Я медленно хлопаю в ладоши.

– Сексуально.

– А еще я умею шевелить ушами. Старри будут впечатлены, если я добавлю это в свой список трюков.

Я выглядываю в окно и убеждаюсь в том, что мы уже какое-то время стоим на месте.

– Что там, не авария ли? Движение медленнее, чем обычно.

Он пожимает плечами:

– Возможно, это моя вина. – Я не врубаюсь, и он уточняет: – Иногда съезжается столько фанатов, что это приводит к пробкам на дорогах.

Как, черт возьми, я могла подумать, что это хорошая идея? Парень одним своим существованием создает чудовищные пробки. Еще более сюрреалистичным выглядит то, что он принимает это как должное. Для него это норма, обычное явление.

– Ладно, – шепчу я.

– А может, и авария. Фанаты не всегда создают заторы.

– Ты действительно думаешь, что авария?

– Нет, – признается он. – Наверное, все-таки из-за меня.

Его тон достаточно непринужденный, но под ним скрывается напряжение, отражающее мои страхи. Я обдумываю новую тему, когда он прерывает молчание:

– Поговори со мной, Ари. Я же вижу, ты чем-то расстроена. Это из-за пробки? Или из-за того, что я уезжаю?

Я смеюсь и тут же внутренне съеживаюсь, потому что смех звучит ломко и насквозь фальшиво.

– Конечно, нет. У тебя работа. Это важно.

– Почему ты так говоришь? – Джихун отодвигается, чтобы посмотреть мне в лицо. – Ты тоже важна для меня. Я хочу, чтобы мы были вместе, и ты скоро приедешь ко мне. У нас все получится.

Нет, не получится. Я хотела, чтобы получилось, но реальная жизнь снова напоминает о себе. Ари и Джихун на расстоянии в полмира друг от друга – это полбеды, но как совместить юриста и к-поп идола? Невозможно, и я наконец вынуждена признать горькую правду.

– Ты будешь занят, когда вернешься, – говорю я медленно, не зная, как сказать то, что должна сказать.

– Я привык к этому. – Его телефон жужжит, и он хмурится, когда заглядывает в экран.

– Что там? – спрашиваю я.

Вместо ответа он показывает мне видео: у выхода на посадку толпа людей с этими звездными палками и транспарантами. Прокручивая запись, я почти не верю своим глазам.

– Это все для тебя?

– Это не так плохо, как может показаться. – Он выключает видео. – Старри будут в шоке, когда увидят Хёна Кита и Дэхена, поскольку насчет них информация еще не просочилась, – добавляет он. – Это отвлечет от меня внимание.

– Разве в аэропорту нет VIP-терминала или чего-то в этом роде? Зачем тебе нужно пробираться сквозь толпу?

Он одаривает меня кривой улыбкой.

– Ради фанатов. «Ньюлайт» хочет, чтобы нас увидели.

Такое ощущение, что они хотят выставить напоказ захваченного вражеского генерала, но я чувствую, что это наблюдение не встретит понимания, и держу рот на замке.

Это хуже, чем то, что творилось возле моего дома, и мне трудно такое принять. Одно дело – читать о славе Джихуна, и совсем другое – видеть ее воочию. Я и без того играю с ножом несоответствия, и теперь его отвратительное острие вонзается еще глубже. Я отправляю сообщение Хане, чтобы узнать обстановку.

В аэропорту. Сумасшествие, да?

Ее реакция полярно противоположна пофигизму Джихуна.

Не то слово,

отвечает она.

Прикройся чем-нибудь, когда откроется дверь, чтобы тебя не увидели.

Я об этом не подумала, но, по-видимому, Джихун обо всем позаботился, потому что уже копается в багажной сумке. Он достает оттуда пару огромных солнцезащитных очков, маску для лица и черное худи.

– Держи, – говорит он, передавая все это мне. – Под правильным углом телеобъектив может заглянуть внутрь автомобиля.

Я проверяю название бренда. Dolce & Gabbana. Я даже не хочу знать, сколько это стоит, но, опять же, на моей руке часы, которые наверняка не дешевле автомобиля среднего класса.

– Aish[86] – он в смятении прищелкивает языком. – Я забыл шляпу. – Он берет свою и надевает мне на голову, затем поднимает мой капюшон.

Маскировка душит меня, и выражение лица Джихуна не льстит моему эго. Он делает снимок.

– Для Ханы, – говорит он, показывая мне фотку. Я выгляжу как готическая мумия.

– Забавно. – Я стягиваю маску и закрепляю ее под подбородком, радуясь тому, что мы оба пытаемся добавить легкости последним минутам. – Удушающая экипировка. Не могу поверить, что это твоя постоянная униформа.

Он хмурится, глядя в окно, видимо уже планируя свою жизнь без меня.

Рубить по частям или одним махом? Я делаю глубокий вдох. Какова конечная цель продолжения этих отношений? Передо мной всегда стоит цель. Внезапно я жалею о том, что нам не удалось поговорить о будущем, о нас, о нем и обо всем остальном, но времени остается слишком мало, и я успею сказать лишь то, что считаю самым правильным.

Джихун думает сердцем, а это значит, что один из нас должен думать головой.

– Джихун. – Мой голос мягок.

– Не забудь, держись в углу, – говорит он, выглядывая в окно.

– Джихун.

Мой тон настораживает его, и он поворачивается ко мне, весь внимание.

– Ари? Что такое?

Мой рот открыт, но слова не идут. Ты поступаешь правильно, яростно напоминаю я себе. Покончи с этим, чтобы вы оба могли продолжать жить каждый своей жизнью.

Но все, что я могу, – это снова произнести его имя.

На этот раз он понимает, и его взгляд опускается.

– А. – Он нервно теребит в руках телефон. – Тебе не нужно этого говорить, Ари. Я знаю.

– Мы весело провели время, и ты мне нравишься, но…

– Но что? – Его глаза широко распахнуты.

– Ты знаешь, что это не сработает, – говорю я, уставившись на свои колени, чтобы не встречаться с ним взглядом. – Твоя жизнь – для меня другая вселенная.

– Это лишь внешняя сторона, – говорит он. – Мы – вот что имеет значение, и нам нужно только попробовать. Дай нам шанс, Ари. Рискни.

Я едва могу дышать, думая о толпах, ожидающих нас, о машинах, что запруживают шоссе. Как долго эти люди ехали сюда, чтобы хоть одним глазком увидеть Джихуна? Нет, не Джихуна. Мина.

– Я не могу, – раздается мой шепот.

– Мы уже говорили об этом. Ты не веришь мне, что у нас есть шанс? – Боль сквозит в его голосе. Я продолжаю тереть руки о бедра, пытаясь согреть их. Я ненавижу этот разговор, и, что еще хуже, с ужасом чувствую, что зря его затеяла. Это было правильное решение, но теперь, когда мы здесь, я хочу убежать от последствий того, что сказала.

– Мы не говорили об этом. Или недоговорили.

– Почему ты это делаешь перед самым моим отъездом? – Волнение Джихуна заразительно. Я пытаюсь восстановить дыхание, чтобы унять дрожь в голосе. Он прав. Момент непростительно неподходящий, но вряд ли было бы разумнее отправлять ему сообщение, пока он в полете или когда приземлится в Сеуле. Лучше объясниться лицом к лицу.

– Когда ты вернешься домой, на тебя свалится много работы, – говорю я. – Ты ясно дал это понять.

– Ты пытаешься сказать мне, что знаешь мое расписание лучше, чем я сам? – В нем вспыхивает гнев. – Я знаю свои приоритеты.

Я заслуживаю этого, но все еще уверена в своей правоте.

– Скажи мне честно, что у тебя найдется время для чего-то подобного. – Я не решаюсь произнести «для меня». Это слишком тяжело.

– Я хочу попробовать.

– Одного желания недостаточно, когда в сутках всего двадцать четыре часа.

В машине повисает долгая тишина, такая плотная и напряженная, что я почти ощущаю ее. Я отстегиваю часы со своего запястья и протягиваю ему:

– Я должна вернуть это тебе.

– Не делай этого, Ари. – Он смотрит умоляюще. – Время, которое я провел с тобой, так много значило… пожалуйста, не делай этого.

Я не могу даже поднять на него взгляд, но так и держу часы в вытянутой руке.

– Прости.

Кажется, что проходит вечность, и наконец я слышу вздох, такой тяжелый, что его можно принять за стон.

– Вот так, значит. – Его голос мягкий и задумчивый, как будто он говорит сам с собой. Он вырывает у меня часы.

Мое спазмированное горло пылает огнем. Я хочу заплакать, но не могу, только не перед ним, ведь все это моих рук дело.

Машина останавливается, и, выглядывая в тонированное окно, я вижу, как на нас надвигаются отряды секьюрити. Мое сердце трепещет от волнения, хотя от меня ничего не требуется, кроме как забиться в дальний угол сиденья. Джихун делает глубокий вдох и звонит кому-то, бормоча себе под нос, пока осматривает то, что ждет его снаружи. Теперь он сама деловитость, и я благодарна за эту перемену.

– Хён Кит и Дэхен выходят из своей машины. Через тридцать секунд откроется моя дверь, – говорит он после завершения разговора. – Тебе нужно держаться как можно дальше от меня. Голову не поднимай, смотри под ноги.

– Хорошо. – Точные инструкции необходимы, потому что я настолько не в своей тарелке, что фактически нахожусь в Марианской впадине.

– Могу я обнять тебя на прощание? – спрашивает он. Его руки сцеплены на коленях.

Я могу только кивнуть. Он на мгновение притягивает меня ближе, крепко сжимая мои предплечья и оставляя на щеке мимолетный поцелуй.

– Я хотел, чтобы все было по-другому. Жаль, что тебе не хватило смелости, – его голос хриплый. – Прощай, Ари.

– Прощай, Джихун. – к моему стыду, голос срывается, потому что я готова заплакать. Рассуждая логически, мы знакомы недостаточно долго, чтобы я настолько привязалась к нему, но это выходит за рамки всякой логики. Сердце колотится так сильно, что его стук, отдающийся в ушах, заглушает рев толпы снаружи.

Джихун наклоняется, чтобы поднять мою маску, и открывает рот, как будто хочет что-то сказать. Но вместо этого потерянно проводит рукой по волосам, прежде чем дверь распахивается навстречу такому ослепительному шквалу вспышек, будто в нас попал луч прожектора. Пульсирующая стена света от телекамер и телефонов фанатов отталкивает меня еще дальше назад, когда я инстинктивно прикрываю лицо рукой. Даже в этом аду Джихун сохраняет присутствие духа, осторожно открывая дверь ровно настолько, чтобы он мог вылезти наружу, сводя к минимуму шансы толпы заглянуть внутрь.

Он не оглядывается.

– Кто-нибудь может видеть через эти окна? – спрашиваю я водителя, после того как дверь закрывается.

Он смотрит, открывши рот, на это вавилонское столпотворение.

– Нет, мэм, стекла совершенно непрозрачные.

Получая такие заверения, я придвигаюсь к окну, чтобы посмотреть, как уходит Джихун. Он присоединяется к двум другим парням – должно быть, это Кит и Дэхен, – и все трое несколько раз кланяются публике. Толпа неистовствует, и оглушительные крики слышны даже в машине. Женщина пытается пробиться сквозь людскую массу, и ее чуть ли не скручивают охранники, в то время как трое участников StarLune отвешивают последний поклон и машут руками, позируя, чтобы дать камерам и фанатам возможность вдоволь насладиться зрелищем.

– Черт возьми, – вырывается у водителя. Он бросает на меня взгляд. – Прошу прощения. Никогда не видел такой толпы, а я возил Гарри Стайлса[87].

– Как вы думаете, кто-нибудь выследит нас? – спрашиваю я.

Мои переживания из-за Джихуна перекрываются новыми тревожными заботами о нашей личной безопасности.

– Я буду осторожен, – обещает водитель. Мы наблюдаем, как Джихун и его друзья, взятые в еще более плотное кольцо секьюрити, исчезают в здании терминала. Как только за ними закрываются двери, толпы людей устремляются на площадь, которую только что покинули кумиры, и вакханалия восторгов продолжается. – Вы готовы ехать?

– Да, пожалуйста.

– Понял.

Он заводит мотор, а я проверяю свой телефон. Невероятно, но Джихун уже в ленте новостей с видеозаписями секундной давности. Странно видеть его в разных ракурсах. Он делает жест, хорошо мне знакомый, но я не понимаю его смысла, поэтому отправляю сообщение Хане, моему эксперту по всему, что связано с Джихуном.

Я: Что он изображает руками? Как будто скрещивает большой и указательный пальцы.

Хана: Сердце. Означает, ты мне нравишься / люблю тебя.

Джихун слегка повернулся, когда мастерил руками сердечко, в сторону машины.

Или он делает это для обожающих фанатов, и я придаю этому слишком большое значение. Должно быть, так оно и есть, потому что я ничего от него не заслуживаю.

Водитель оборачивается:

– Мэм, вы хотите вернуться к своей машине или куда-то еще?

– К машине. – Я не хочу оставлять ее на ночь на заправке.

– Уже в пути.

Он выруливает на шоссе, а я изо всех сил стараюсь не думать о том, что произошло. Опуская взгляд, я вижу свои часы, поблескивающие на черном кожаном сиденье. Джихун, должно быть, забыл. Я подхватываю их дрожащей рукой и сжимаю в ладони. Можно отдать Хане, чтобы она переслала ему.

Я пропускаю ремешок сквозь пальцы и поигрываю циферблатом, наклоняя его из стороны в сторону, так что бриллианты отражают свет мелькающих за окном огней. Мои мысли возвращаются к толпе в аэропорту. Столпотворению, если точнее. Все эти люди кричали и скандировали имя Мина. Кей, Мин, ДиДи, звучало снова и снова, как будто это не обычные парни, а небожители. К ним отчаянно хотели прикоснуться, увидеть их вблизи. Мне трудно описать словами это парализующее зрелище, притом что я сама находилась в безопасности, в машине. Что чувствовал Джихун под прицелом тысяч глаз и объективов? О чем он думал, когда толпы людей тянулись к нему?

Я никогда не узнаю.

Я откидываюсь на спинку сиденья и убираю часики в сумку. Потом открываю в телефоне присланное Джихуном приглашение приехать к нему в Корею после концерта.

Мне больно, когда я отклоняю его.

Я поступила правильно, потому что Джихун живет в совершенно другом мире. Это может показаться пессимизмом, но теперь я вижу, что Кит был прав: для меня в этом мире нет места.

28

Проблема героического самоотречения в том, что после того как сознание собственного благородства тускнеет, ты снова застреваешь в привычной рутине.

Но теперь тебе грустно.

Джихун не связывается со мной. Я ожидала такого поворота и напоминаю себе, что именно этого и хотела. Беда в том, что, вопреки моим расчетам, его образ не стирается из памяти. Умом я понимаю, что поступила правильно, но мое тело, похоже, не соглашается. Я почти физически жажду его компании, и мне требуется вся сила воли, чтобы не смотреть на повторе миллионы клипов с его участием.

Жизнь не спешит отвлечь меня от тягостных мыслей. Я не составляю маршруты поездок для друзей, а работа почему-то превращается в утомительную суету. Папа регулярно звонит, чтобы дать совет, как поговорить с Ричардом по поводу моего карьерного роста. Я трачу много времени, издавая утвердительные звуки в трубку, чтобы не огрызнуться и не сказать ему, что его адвокатский опыт решения проблем усыновления и разводов несколько отличается от взаимодействия с акулами в «Йестерли энд Хавингс». Я пытаюсь поговорить с ним о его здоровье, но он каждый раз обрывает меня. В конце концов я сдаюсь, потому что мне самой тоже не хочется говорить об этом.

Как ни странно, Фиби напоминает о себе. После того как я рассказала ей про эпопею с Джихуном, она заверила меня, что всегда будет рядом, если мне захочется поговорить.

У меня такого желания пока не возникло.

Нет, поболтать, конечно, хочется, но с Ханой не получается. Едва оправившись от первоначального потрясения, она вообще отказалась говорить о Джихуне, ссылаясь на правило дружбы номер семь.

– Напомни, в чем суть? – спросила я. Наши правила дружбы охватывают целый спектр девичьих проблем: от запрета оставлять друг друга в баре, какой бы красавчик ни подкатил, до предельной честности в оценке выбора одежды. Я думала, у нас их шесть.

– Это похоже на поправку к американской Конституции: не говорить того, что может обернуться против тебя. Они всегда ссылаются на нее в криминальных сериалах.

– В дружбе нет пятой поправки.

– В нашей дружбе она отныне имеется, потому что тебе не понравится, если я скажу, что во всей этой ситуации ты ведешь себя как полная идиотка и пора уже повзрослеть и расширить свой мир, чтобы дать шанс Джихуну и собственной жизни за пределами этой ужасной юридической фирмы. – Она делает глубокий вдох, выпаливая все это разом.

– Я так понимаю, идея держать это при себе была скорее гипотетическим упражнением.

– Прости. – Она обхватывает руками колени. – Прости. Беда в том, что он в полном раздрае, и ты тоже, но при этом ведешь себя, как упрямая ослица, и…

Я жестом останавливаю ее, прежде чем она наговорит лишнего.

– Ты была права, правило дружбы номер семь.

После этого мы избегаем разговоров на больную тему, но то, что она сказала о Джихуне, ранит. Несмотря на всю мою рассудительность – а, положа руку на сердце, куда она меня завела? – я открываю одно из последних видео StarLune. На экране Кит, а рядом с ним Джихун. У меня сжимается горло, когда я вижу его. Он выглядит усталым, без следов косметики на лице, волосы спрятаны под шляпой, а подбородок прикрывает маска. Несколько минут я наблюдаю, как эти двое подтрунивают друг над другом по поводу подгоревшей еды.

Джихуна как будто выпотрошили, и, судя по обеспокоенным комментариям в чате, я не единственная, кто заметил, что он выглядит уныло, а его глаза не улыбаются. Должно быть, в его жизни произошло что-то еще, ведь не из-за меня же такая метаморфоза. Он говорил мне, как будет занят по возвращении. Без сомнения, это усталость от работы. Я не могу чувствовать себя виноватой за то, что поступаю правильно.

* * *

Мы с Фиби встречаемся в новомодном местечке: некогда заброшенная парковка превращена в уютный внутренний дворик с песком и пляжными зонтиками. Из динамиков льется тихая мелодия группы «Бич Бойз», пока мы потягиваем радлеры [88] из стеклянных кружек.

Фиби скидывает босоножки и зарывает пальцы ног с потрескавшимся голубым лаком на ногтях в песок.

– Почти как на пляже.

Проезжающая по Дандас-стрит машина сигналит клаксоном.

– Почти, – говорю я, глядя на сетчатый забор, окружающий стоянку.

– В моем новом доме по ночам становится жарко, так что приятно побыть на воздухе. – Она откидывает голову назад, и заходящее солнце высвечивает ярко-оранжевые и золотистые пряди ее волос. – Хотя собственное жилье того стоит.

Я делаю глоток радлера. Вместо лимонада в нем грейпфрутовый сок, так что коктейль не слишком сладкий.

– Разве тебе не хотелось бы осесть где-нибудь на постоянное жительство? Должно быть, утомительно переезжать с места на место.

Она нацепляет гигантские солнцезащитные очки, которые сидят на кончике ее крошечного носика, делая его похожим на пуговицу.

– Не для меня. Одна и та же рутина душит.

– Большое спасибо.

Глаза Фиби скрыты, но она поворачивает голову в сторону парочки, держащейся за руки, слева от нас.

– Почему ты думаешь, что это осуждение? Я не навязываю тебе свой образ жизни.

– Так кажется.

Фиби снимает очки, но, когда смотрит на меня, я жалею, что она их не надела.

– Почему?

Я и так сказала слишком много. У нас может быть общая история, но эта Фиби – женщина, что сидит передо мной, а не та, которую я создала в своем воображении, – незнакомка.

– Не бери в голову.

– Поговори со мной, Ари. Пожалуйста.

Я свирепо смотрю на нее.

– Почему тебе захотелось серьезного разговора именно сейчас?

– Ты хочешь, чтобы я попросила прощения за то, что остаюсь собой?

– А не хочешь попросить прощения за то, что бросила нас ради того, чтобы оставаться собой?

Пока длится молчание, «Бич Бойз» уступают место какой-то серф-рок-группе. Фиби смотрит на свой напиток.

– Я уже говорила, почему так поступила. Не знаю, как долго ты намерена злиться на меня и что от этого выгадаешь. Мы чуть не потеряли отца. – Она не развивает эту тему дальше.

Меня бесит здравый смысл в ее словах, потому что добрых семнадцать лет моей кислой обиды прилипают ко мне, как потный спортивный бюстгальтер. Что я получаю от этой мелочной войны? Ничего, разве что могу сказать себе, что Фиби – дрянь, ее решения дрянные, а потому не заставят меня усомниться в правильности моей собственной жизни. Но Фиби, довольная собой в роли моей полной противоположности, побуждает меня задуматься, а не открыты ли и передо мной такие же возможности, пусть даже с некоторым опозданием.

Она замолкает на мгновение, затем откидывается на спинку стула, отчего тот тревожно поскрипывает.

– Я жалею, что бросила учебу. Помню, завидовала тебе, когда ты получила диплом.

– Завидовала мне?

Фиби закатывает глаза.

– Ты даже не представляешь, как мама и папа гордятся тобой. «Ари вот-вот закончит университет. Ари – лучшая студентка. У Ари шикарная работа. Ари так преуспевает».

Она произносит это нараспев, наполовину насмешливо, наполовину удрученно.

– Так вот почему ты никогда не звонила?

– Возможно. У меня нет хорошего ответа. – Она корчит гримасу. – Звучит скверно. Я не очень хороший человек, черт возьми.

Мы потягиваем дорогущие коктейли из сока с пивом.

– Я хочу поговорить о другом, – я меняю тему.

Она как будто испытывает облегчение.

– Давай.

Я начинаю с нейтрального вопроса:

– Где ты жила до Монреаля?

– В Перу, несколько месяцев работала в отеле недалеко от Мачу-Пикчу[89]. – говорит она так, будто в этом нет ничего особенного.

Я почти робею, когда спрашиваю:

– Ты можешь рассказать мне об этом?

– Ты действительно хочешь знать?

– Мне нравится слушать рассказы о путешествиях, – признаюсь я. – Ведь я никогда нигде не была.

– Серьезно?

– Работа.

Фиби смотрит на меня с пониманием.

– Однажды мы съездим куда-нибудь вместе. – Она залпом допивает свой радлер, а мой взгляд скользит по ее лицу, проверяя, серьезно ли это небрежно брошенное предложение. Похоже, она не шутит. – Ладно, скажи мне, когда тебе станет скучно.

Мне совсем не скучно. В течение следующих двух часов Фиби потчует меня историями триумфов и неудач путешественника. О том, как опоздала на рейс до Лос-Анджелеса и познакомилась в баре с кинозвездой. Как познавала секреты приготовления эспрессо у человека, который утверждал, что научился этому на Сицилии у консильери[90]. Забавная и ироничная, она заставляет меня смеяться до колик в животе. И немного щемит сердце, когда я думаю о том, что все это у меня могло быть много лет назад.

Она подает знак официанту, чтобы тот принес счет.

– Знаешь, ты могла бы поехать в Корею. В отпуск.

Я пинаю песок под ногами.

– Тот поезд ушел.

– Я совсем мало знакома с Джихуном, но мне он показался хорошим парнем. Он непременно выслушает тебя, особенно если ты приложишь усилия, чтобы увидеться с ним.

– Проблема в том, что слушать нечего. Это было правильное решение.

Фиби проводит пальцем по запотевшему стеклу кружки.

– У тебя нет ни единого сожаления?

– Конечно, нет, – я бесстыдно лгу.

Она смотрит на меня скептически.

– Однажды психотерапевт провел со мной занятие по работе с мыслями. Хочешь послушать?

Для начала мне нужно смириться с тем, что моя сестра так небрежно упомянула психотерапевта. Вряд ли она могла научиться этому в доме семьи Хуэй.

– Я не знаю.

– Тебе будет больно это слышать? – с досадой произносит она.

– Возможно.

Она улыбается.

– Да, ты права. Хотя тебе стоит послушать.

Я жестом разрешаю ей продолжить. Позади нее официант распахивает калитку, впуская группу женщин в диадемах и гавайских рубашках.

Фиби смачивает горло.

– Я должна была сделать выбор, и психотерапевт предложил мне подумать о худшем, что может случиться. В твоем случае, допустим, ты делаешь шаг навстречу Джихуну. Что самое плохое из того, что может случиться?

– Он отвергает меня, – это вырывается прежде, чем я успеваю смутиться.

– Что происходит после этого?

Тут и думать нечего.

– Он навсегда исчезает из моей жизни. – Она пристально смотрит на меня, и я выдерживаю ее взгляд, прежде чем спросить наконец: – К чему ты клонишь?

– Господи, это все равно что вырывать зубы. – Фиби проводит рукой по волосам. – Объясняю на пальцах. Это отличается от твоего состояния здесь и сейчас?

Мне не нравится, к чему все это ведет, но я мотаю головой:

– Нет.

– Выходит, ты уже живешь по своему наихудшему сценарию. – Она встает и хватает свою сумку. – Тебе больше нечего терять. Подумай об этом.

Слова Фиби всплывают у меня в голове по дороге домой. Я не живу по наихудшему сценарию. Реальный худший сценарий – это остаться в пустыне без воды. Упущенная романтическая возможность – почти обычное дело. Вот почему в местных газетах и в интернете так много разделов о несостоявшихся отношениях. Не существует такого понятия, как единственная настоящая любовь, и я на сто процентов уверена, что моя жизнь – далеко не худшая.

Вот так-то.

* * *

Когда я прихожу домой, Хана лежит на диване, запрокинув голову назад, как будто пробуется на роль в фильме «Изгоняющий дьявола».

– Еда в холодильнике, – бормочет она.

Я внимательно смотрю на нее.

– Как все прошло с мамой?

– Жесть. Это меня убивает. Она ничего не хочет слышать.

Хана была вызвана в дом Чхве для очередного допроса по поводу ее роли в инциденте с Джихуном, что, по-видимому, переросло в обычное ворчание матери, недовольной жизнью дочери.

Слезы разочарования струятся из уголков ее глаз. Она посещает психотерапевта – тайно, потому что мама Чхве, если бы узнала, до конца дней клеймила бы себя как плохую мать, – но трудно идти против своих родителей. Особенно когда все, что они делают, якобы делается из любви.

– Что на этот раз? – спрашиваю я.

– Все. Даже моя рабочая поездка в Корею через пару недель – для нее лишний повод проконтролировать меня. Всучила мне не подлежащий обсуждению список того, что нужно привезти оттуда, и родственников, которых обязательно надо повидать.

Я подавляю всплеск эмоций, когда Хана упоминает о своей поездке в Корею. Со мной такое уже не в первый раз, и я предпочитаю не копаться в своих чувствах, выясняя, зависть это или угрызения совести. Хотя она едет в Пусан, а не в Сеул, мне не хватает смелости спросить, собирается ли она увидеться с Джихуном. Его часы спрятаны в глубине моего ящика для носков. Я не смотрела на них с тех пор, как он уехал.

Но этим вечером в центре внимания не мое разбитое сердце, а душевная боль Ханы. Я вспоминаю, что рекомендовал ей психотерапевт.

– Ты установила личные границы?

– На днях сказала ей, что больше не хочу слышать ее мнения о том, что я ем и как выгляжу.

– Это хорошо, – подбадриваю я ее.

– Технически это сработало. Она ни слова не сказала о моем внешнем виде. – Хана наклоняется к своей сумке и роется в ней. – Вместо этого она великодушно купила мне кое-что из одежды.

Она бросает мне какой-то сверток, и я ловлю его на лету.

– Это что, галстук?

Хана закрывает глаза.

– Хорошая попытка, но нет. Это брюки.

У нас с Ханой схожее телосложение, отнюдь не астеническое. Эти брюки я могла бы натянуть разве что до колена. Я проверяю бирку. Так и есть, размер чуть ли не детский.

– Вау, это какие-то игры разума на уровне Макиавелли.

– Я пожертвую их детскому благотворительному фонду, – говорит она.

Я сажусь рядом с Ханой и толкаю ее локтем в бок.

– Я знаю, тебе не нравятся мои лозунги коуча, но этот ты наверняка оценишь по достоинству.

Она поворачивается ко мне, приподнимая бровь.

– Да?

Я киваю и наклоняюсь ближе.

– Забей.

Это не остроумно и не стильно, но она смеется, и этого достаточно, чтобы вернуть улыбку в ее глаза. Большего мне и не надо. Когда она ложится спать, я прячу эти мерзкие легинсы в своей комнате, чтобы Хана не увидела их утром.

Получай, мамаша Чхве!

29

– Итак.

– Итак, – повторяю я как попугай.

Проходит неделя, и мы с Алексом встречаемся в баре после работы, чтобы подготовиться к моей предстоящей первой встрече со штатным юристом компании «Хайфен». Бриттани уже несколько раз обмолвилась о том, как она завидует мне с моими веселыми мелкими клиентами, тогда как ей приходится тратить время на скучные солидные компании, заключающие многомиллионные сделки. Иногда она не успевает домой к ужину, и Кенни так злится из-за того, что приходится заказывать еду из ресторанов.

Мне ничего не остается, кроме как изображать понимающую коллегу, но это трудно, особенно когда я вижу, как она возвращается вместе с Мередит, и у обеих в руках стаканы кофе из одного и того же заведения. Бриттани обретает все более весомую поддержку со стороны партнеров, и мне нужно найти ключ к карьерному росту. Постоянные разговоры отца на тему успеха не помогают.

Алекс расправляет лацканы пиджака и кладет руки на стол ладонями вниз: верный признак того, что он собирается сказать что-то важное.

– Мистер Чхве.

– Что насчет него? – Я смотрю в меню, чтобы избежать его взгляда.

– Вы встречаетесь?

Я не могу сдержать судорожного вздоха, от которого сотрясается меню, и сосредотачиваюсь на описании закусок из цветной капусты в панировке.

– Я не понимаю, какое это имеет отношение к тебе.

– Как человек, который вкалывал почти неделю и недосыпал, пытаясь скрыть твое существование от масс-медиа и чрезвычайно умных и въедливых фанатов, я имею право знать.

Touché[91].

– Мы больше не общаемся.

Его лицо смягчается.

– Прости.

– У нас бы все равно ничего не вышло, и я не хочу это обсуждать.

– Понятно. – Он откладывает меню в сторону. – С профессиональной точки зрения, «Хайфен» – официальный дистрибьютор StarLune. Мне нужно знать, сможешь ли ты заниматься этим проектом.

Я откидываюсь на спинку стула и свирепо смотрю на него. Обидно, что он думает, будто я не могу держать себя в руках.

– Мой профессионализм нисколько не пострадает. И потом, мы едва знали друг друга. – Последнее заставляет меня поперхнуться, потому что это правда, но в то же время и ложь.

– Хорошо. – Он бросает на меня недоверчивый взгляд. – Ты посмотрела информацию, которую я отправил?

Я киваю, благодарная за то, что нахожусь на более безопасной почве.

– Занятная индустрия.

– Звучит неубедительно.

Я переворачиваю меню.

– По большей части это фабрика музыки.

– Ты жила под одной крышей с Мином из StarLune, тебе виднее. – В голосе Алекса звучит отвращение.

– Я знала его не как Мина, – огрызаюсь я, злая на то, что опять в разговоре всплывает Джихун. Раньше, по крайней мере, работа была моей зоной безопасности. – И я сказала по большей части.

– Как ты думаешь, великие актеры – это творцы? А танцовщики?

– Да.

– Тогда ты согласна с тем, что творцом можно считать, скажем, даму Джуди Денч.

– Обычно я бы сказала «да», но сейчас отвечу «возможно», потому что подозреваю, к чему ты клонишь.

– Джуди Денч сама пишет свои роли? Создают ли танцоры собственную хореографию для «Лебединого озера»?

– Ты пытаешься сказать, что я полный профан в искусстве и мне следует проявлять уважение к его деятелям.

– Я бы не стал формулировать именно так, но по сути верно. – Он качает головой. – У тебя есть некоторые предубеждения, которые я настоятельно рекомендую пересмотреть. Это многомиллиардная индустрия.

Стоит подумать, но…

– Это деловая сторона. Странным представляется все остальное. Они проходят прослушивание, обучение, живут в общежитии, как в учебном лагере, прежде чем какой-нибудь корпоративный босс запихнет их в группу.

– Ты думаешь, что музыка более ценна, если они объединяются органично.

– Да.

– Как симфонический оркестр? Или первая скрипка тоже не считается творцом?

– А как насчет эстрадных шоу, когда они наряжаются и шлепают друг друга по задницам?

– Хорошо, – соглашается он после долгой паузы. – Меня от этого тоже коробит.

Я развиваю свою мысль, опираясь на знания, полученные во время запойного просмотра выступлений StarLune.

– К тому же они исполняют один и тот же танец для каждой песни.

– Хореография – это часть песни, и мы же не ожидаем, что танцор станет менять свои движения для каждого исполнения «Щелкунчика». – Он смотрит куда-то вдаль, как будто пытается найти подходящие слова. – Это узкий взгляд на предмет. Перед нами мультимедийный опыт, сочетающий в себе музыку, стиль, танец и перформанс. Совершенно иная концепция, непривычная для нас, но это не делает ее абсурдной или ничтожной.

Я делаю паузу, когда приносят напитки.

– Ты на удивление серьезно относишься к этому.

Он смахивает пролитые капли воды со стола.

– Ты задела одно из моих больных мест. Я трачу кучу времени, пытаясь убедить людей в том, что такие группы, как StarLune, по-настоящему профессиональны. Хоть они и возглавляют мировые чарты, люди видят азиатские лица и как будто отказываются верить, что здесь можно говорить о каком-либо творчестве или художественных достоинствах.

– Ладно. – Я стараюсь придать своему голосу оттенок безразличия, хотя и чувствую себя немного уязвленной. – Теперь мы можем перейти к делу?

– Это и есть дело.

– Хорошо, к другим делам. Расскажи мне, что там с «Хайфеном».

– Ари.

– Обещаю, никакого предубеждения.

– Хорошо, потому что я хочу, чтобы ты поехала в Сеул.

– В Сеул? – Я отставляю свой бокал. Не ослышалась ли я?

Там живет Джихун, нетерпеливо напоминает мне мозг.

Я могу встретиться с ним. Или, вернее, могла бы, если бы не бросила его, когда он уезжал из Канады. Работа определенно больше не является безопасной зоной.

– Да, и совсем скоро. Дезире должна была поехать со мной, но она раньше срока уходит в декрет.

Я хмурюсь:

– Разве тут не возникает конфликт интересов?

Он отрицательно качает головой:

– Ты не состоишь в отношениях с мистером Чхве, и никто, кроме нас, не знает, что все могло быть по-другому.

– Хорошо. – Я пытаюсь игнорировать пустоту в груди, пока она не перерастает в настоящую боль.

– «Ньюлайт» хочет познакомиться со мной поближе в процессе доработки североамериканских планов для одной из их дебютных групп. Так ты в деле?

Я кручу соломинку в пальцах. Обычно я не беру отпуск, но предложение Алекса дает мне шанс попутешествовать, не испытывая угрызений совести из-за того, что отлыниваю от работы. На самом деле поездка сулит карьерный рост, поскольку я смогу тесно сотрудничать с «Хайфен», и это показывает, что меня ценят.

Вот две веские причины, обосновывающие мое желание поехать в Сеул, и они не имеют абсолютно никакого отношения к возможности находиться в городе, где живет Джихун.

Однако я не принимаю быстрых решений, как бы ни хотелось поехать, и мне нужно посоветоваться со старшим партнером.

– Я дам ответ чуть позже.

– Тебе не придется встречаться с мистером Чхве. Мы не будем работать напрямую со StarLune.

Я неловко ерзаю на виниловом сиденье.

– Я и не думала об этом.

– Как скажешь. – Алекс бросает на меня долгий взгляд, но я возвращаю разговор к делам «Хайфен», и за ним мы проводим остаток вечера.

* * *

Следующий день в офисе окрашен фантазиями о том, что мне светит в Сеуле, в сочетании с беспокойством о том, что меня не будет на рабочем месте целую неделю, даже если я еду по делам. Меня не покидает чувство, близкое к страху, что из-за моего отъезда что-то пойдет не так.

Я отрываю взгляд от экрана компьютера и замечаю, что мой стакан пуст. Надо бы выпить воды, пока у меня не начался мандраж.

Кухня в «Йестерли энд Хавингс» – сплошь хром и стекло, хайтековский контраст с элегантной обстановкой загородного клуба, характерной для остальных офисных помещений. Небольшой холл ведет из обеденного зала к находящейся в дальнем углу закусочной, специально оборудованной для любителей поболтать.

Или пофигистов, как Бриттани, чей голос доносится до меня, когда я незаметно проскальзываю в закуток, где стоит кулер.

– Не понимаю, – говорит она. – Я пытаюсь дать ей понять, что нет ничего зазорного в том, чтобы быть китайцем. Это то же самое, что быть похожим на нас. Мне все равно, какого цвета кожа.

– Ты пытаешься, и это главное, – теперь звучит голос Мередит.

– Я делаю все, что в моих силах, но так трудно угадать, что у нее на уме. – Бриттани прикидывается несчастной. – Я знаю, что она ревнует, потому что Ричард пригласил меня участвовать в совещаниях с «Биконсмит».

– Тебя пригласили, потому что ты этого заслуживаешь, – говорит Мередит с праведным негодованием. – Ты усердно работаешь. Как я говорила тебе на днях за обедом, если бы она работала с таким же рвением, ей бы тоже поручили эти проекты.

– Она сразу ополчилась на меня, потому что я, видите ли, неправильно произнесла ее имя, но мое имя коверкают все кому не лень. И мне на это плевать.

– Бриттани, – голос Мередит такой теплый, как у психотерапевта на ток-шоу, который собирается преподать несколько жизненных уроков. – Не позволяй людям заставлять тебя страдать из-за того, что ты сильная, компетентная женщина и фантастический юрист. Не опускайся до их уровня.

– Ты права, – соглашается Бриттани. – Когда они падают, мы поднимаемся.

– Вот именно, – одобряет Мередит.

В этот миг прозрения я взвешиваю несколько вариантов.

Вариант первый: заявить о себе и использовать это как поучительный момент для создания более толерантного мира.

Анализ: я не способна на это.

Вариант второй: подойти к ним, посмотреть обеим в глаза, наблюдая, как они корчатся, и гордо удалиться.

Анализ: я, может, и выгляжу храброй, но в этом случае явно переоцениваю свои силы.

Вариант третий: уйти и забыть, что я что-то слышала, чтобы избавить Бриттани и Мередит от смущения.

Анализ: наиболее вероятный курс действий.

– Я не хочу, чтобы она чувствовала себя изгоем, – продолжает Бриттани. – Должно быть, это тяжело, когда тебя нанимают исключительно для соблюдения этнического разнообразия, в то время как остальные попали сюда в силу своих профессиональных качеств.

– Мы впечатлены тем, как быстро ты учишься и как стараешься, – успокаивает ее Мередит. – Твоя мама очень гордится тобой, Бриттани. Ты нам отлично подходишь.

Я так резко поворачиваю обратно, что чуть не спотыкаюсь о собственные ноги. Я выбираю третий вариант, но не для того, чтобы избавить кого-то от смущения. Скорее, чтобы самой не оказаться в дурацком положении.

Добираясь до кабинета, я плюхаюсь в кожаное кресло. В комнате приятно пахнет дорогим освежителем воздуха, который распыляют в офисе, чтобы свести на нет любые признаки человеческого присутствия. Я не осознаю, что дрожу, пока острая боль не пронзает челюсть оттого, как сильно стиснуты зубы.

Я машинально тянусь к телефону, но в последний момент передумываю, потому что не могу говорить об этом. Ни с кем.

Я выделяю две категории постыдного опыта. К первой относятся вполне житейские, хотя и унизительные ситуации: скажем, споткнешься на ступеньках при входе или ляпнешь какую-нибудь глупость. Эти переживания тускнеют с каждым пересказом и в конце концов перевариваются в банальные, но смешные анекдоты из жизни вымышленного персонажа. Они утрачивают способность причинять боль.

Между тем постыдный опыт второй категории наносит серьезный моральный ущерб. Это ливни с градом, когда лед проникает так глубоко в кости, что уже не тает. Это те нежелательные моменты разочарования, когда вам приходится сталкиваться с тем, без чего вы вполне могли бы обойтись. Если в первом случае вы сами оступились на лестнице, то здесь вас толкает в спину человек, которому вы доверяете больше всего на свете. Такие раны никогда не перестают кровоточить, и, пересказывая эти истории, если вам хватает сил, вы только расковыриваете их заново. Поэтому обычно помалкиваете, держите свою боль при себе.

Одним словом, если в первом случае вы овладеваете ситуацией, то во втором она овладевает вами.

Если кому-то здесь и должно быть неловко, так это тем двум женщинам, а не мне. И все же я оказываюсь в положении униженной, потому что в какой-то момент мои предки пришли из Азии, а не из Англии. Я даже не говорю по-китайски: Фиби всегда называла нас китайскими димсамами. Несмотря на то, что я ни черта не знаю об исторической родине, мне не разрешено быть просто канадкой, только канадкой китайского происхождения. Двойная национальность, похоже, вдвое уменьшает мою принадлежность к стране, превращая меня в вечного аутсайдера. Даже не знаю, как противостоять Бриттани и Мередит, не испытывая при этом странного чувства, будто я распродаю наследие, к которому не имею никакого отношения.

Хотя у таких «бриттани» преимущество на старте, я всегда верила папе, когда он настаивал на том, что упорная работа приведет меня к цели. Впервые я вынуждена признать, что он был слишком оптимистичен. Или Бриттани на самом деле превосходит меня как юрист, лучше подходит для этой фирмы? Как мне вообще узнать, в чем проблема: в моем таланте или во мне самой? Как раб на галерах, я гребла по озеру «Йестерли энд Хавингс», не замечая подводных течений. Хана однажды предупредила меня, чтобы я держала ухо востро, но куда там, я привычно отмахивалась. Ко мне все это не относится. Я особенная.

Я аккуратно промокаю глаза, стараясь не размазать тушь, чтобы кляксы не выдали, что я расстроена. По крайней мере, ясность позволяет принять одно из решений. Я отправляю Алексу сообщение – звонить не отваживаюсь, опасаясь, что голос дрогнет.

Пришли мне информацию о рейсе.

Я собиралась стать лучшим чертовым юристом «Йестерли энд Хавингс». Теперь я даже не уверена, что хочу именно этого, так почему бы не получить удовольствие хотя бы от поездки?

Только вот Бриттани не дождется от меня сувениров.

30

– Бизнес-класс, – говорю я Алексу, пытаясь скрыть волнение, когда мы поднимаемся на борт. Несмотря на все мои переживания из-за Джихуна, я впервые оказываюсь на борту самолета. – Экстравагантно.

– Компания оплачивает апгрейд, если полет длится более восьми часов, – самодовольно заявляет он, протирая подлокотники таким количеством дезинфицирующего средства, что у меня слезятся глаза от запаха.

Я сижу в ступоре и лишь спустя какое-то время позволяю себе расслабиться и оглядеться по сторонам. В воздухе стоит угнетающе нейтральный запах, пассажиры достают книги и гаджеты, устраиваясь поудобнее перед полетом. Вид у всех скучающий.

Мне предстоит неделя работы с «Ньюлайт», прежде чем я встречусь с Ханой, что приводит меня в восторг. Наши поездки в Корею частично совпадают, и я взяла несколько дней отпуска (пошли вы к черту, Йестерли и Хавингсы), чтобы мы могли вместе осмотреть Сеул, прежде чем она отправится на юг, в Пусан. Хана не упомянула о встрече с Джихуном, как и не удивилась моему странному отпуску, явно давая понять, что ждет, когда я сама заговорю об этом.

Я тыкаю носком ботинка в сумку, засунутую под сиденье передо мной. Она забита рабочими документами, которые надо изучить, но прошлой ночью я допоздна сидела с бумагами, и мне необходим перерыв. Проблема в том, что, если я не работаю, меня одолевают мысли о том, следует ли сообщить Джихуну о моем приезде в Сеул.

Потому что я этого не сделала. Я понятия не имею, чего вообще хочу. Встретиться? Поговорить? И что сказать?

Алекс любезно предоставил мне место у окна, так что я пользуюсь этим на всю катушку, вытягивая шею и разглядывая взлетно-посадочную полосу и сухую бурую траву по обочинам. Я собираюсь вытащить бортовой журнал, чтобы посмотреть, какие рестораны рекомендуют в Пномпене, когда на экране передо мной вспыхивает видео по технике безопасности. Оно на корейском языке с субтитрами на английском.

Я хлопаю ресницами, и Алекс издает сдавленный звук.

– Не может быть, – умудряется выдавить он. – Это же не…

– Они самые.

StarLune, одетые в щегольские костюмы, поют о том, где находятся выходы в этом самолете.

Он легонько толкает меня локтем.

– Дыши ровно, – говорит он, когда Дэхен начинает читать рэп, сообщая, что в экстренных случаях подушку сиденья можно использовать как плавсредство.

Мы с Алексом смотрим остальную часть видео, которое включает в себя огромный танцующий спасательный жилет и забавный фрагмент, где ребята спускаются по надувному трапу на поверхность некой планеты, похожей на Юпитер. Я молюсь, чтобы самолет не разбился по-настоящему, потому что не усвоила ничего из этой инструкции по выживанию. Джихун выглядит… хорошо. Да что там, сногсшибательно.

В самой глубине души я не могу поверить, что своими руками все разрушила. Более того, я проклинаю себя за то, что оказалась такой трусихой и отпустила его без боя. Он был прав. Я нашла сотню оправданий просто потому, что у меня не хватило смелости рискнуть.

Хуже того, я не просто отпустила его. Я заставила его уйти. Моя вина, на все сто процентов.

Сиденье сотрясается подо мной, и на мгновение меня охватывает страх. Скоро я зависну в воздухе, и моя жизнь будет зависеть от технологий и человеческого понимания аэродинамики. Все мысли, связанные с Джихуном, исчезают, когда самолет выруливает на полосу, прежде чем набрать скорость. Все вокруг по-прежнему выглядят скучающими.

Я поворачиваюсь к Алексу, и он смеется, когда видит выражение моего лица.

– Меня взлет тоже будоражит, – говорит он и протягивает мне жевательную резинку. – Держи, для ушей.

Я чувствую момент, когда самолет задирает нос к небу, и невольно задаюсь вопросом, не ударится ли он хвостом о землю. Мы поднимаемся ввысь, и я чуть не вывихиваю шею, наблюдая, как город внизу превращается в карту. Мы кружим над длинными линиями автомагистралей, овалами беговых дорожек и аквамариновыми точками открытых бассейнов. Когда мы взмываем выше, я впервые понимаю, что туман на самом деле – это низкое облако. Мы пронзаем облака. Самолет продолжает набирать высоту, пока даже эта воздушная вата не оказывается под нами, до странного плотная на вид.

Только тогда я откидываюсь на спинку кресла и улыбаюсь. Алекс что-то говорит, но из-за заложенных ушей и гула в салоне – я и не знала, что будет так шумно, – слов не разобрать. Он показывает мне поднятый большой палец, и я киваю.

К тому времени, как на столике передо мной оказывается бокал белого вина и упаковка рисовых крекеров, я достаточно успокаиваюсь, чтобы не смотреть в иллюминатор каждую секунду, поскольку снаружи все та же беспеременная облачность. Я пробегаю глазами подборку фильмов, но ни один не вызывает интереса, даже с дубляжом. Алекс уже спит в кресле по соседству.

Все возможности для развлечений в полете исчерпаны, и самое время заняться тем, чего я до сих пор старательно избегала. Алекс просил меня в рамках исследования проверить несколько фанатских аккаунтов StarLune, хотя нам и предстоит работать с другими группами «Ньюлайт». Это работа, уверяю я себя, а не сталкерские штучки.

Я захожу в социальные сети StarLune. В основном это постановочные фотографии и селфи, поэтому я скролю вниз до комментариев. Хотя в подавляющем большинстве это смайлики и гифки, попадается и несколько продуманных отзывов, достойных внимания.

Благодаря Wi-Fi в самолете следующий час проходит весьма познавательно, пока я изучаю посты, ответы и комментарии. Многие отмечают неземную красоту участников StarLune, но бесчисленное множество других говорят о музыке и ее влиянии. Тема, которая мне особенно интересна, звучит так: Какое счастье, что со мной @starlune.

Первый пост – гифка с танцующим потным Джихуном, и я задерживаюсь на ней, прежде чем двигаться дальше. На твит пришло более пяти тысяч откликов, и они варьируются от «плейлиста, который привел мою ленивую задницу в спортзал» до «я оказался в таком дерьме, но их тексты спасли мне жизнь».

На экране телевизора на спинке сиденья передо мной маленький самолетик стремительно продвигается на запад, в сторону Тихого океана. Я рассеянно слежу за ним и прихожу к неприятному для себя выводу. Я – ребенок. Да даже не ребенок. Скорее неуверенный в себе эмо-подросток, взирающий на мир из-под отросшей челки, который принципиально презирает все и вся, чтобы продемонстрировать свое превосходство. Я больше не могу смотреть на Джихуна свысока, потому что он признан поп-иконой не просто так. Несмотря на явную неприязнь к миру селебрити, после просмотра комментариев я убеждаюсь в том, что моя юридическая карьера, которая по большей части помогает богатым становиться еще богаче, не оказывает такого положительного влияния на мир, как его музыка.

Этот прорыв в самопознании вызывает у меня некоторую гордость, но никак не радость. Я – юрист. Я оцениваю факты. Я отступила от этого правила с Джихуном, потому что позволила своим предубеждениям встать на пути обретения опыта и знаний. Мне стыдно за себя, стыдно за то, что я не отнеслась к работе Джихуна с должным уважением. Хуже того, мне даже в голову не приходило, что она нуждается в уважении. Я думала не о его работе, а только о его славе, и мне интересно, как бы сложился наш разговор в аэропорту, если бы мое прозрение наступило раньше.

Алекс просыпается и хватает с виду помятую бутылку воды, которая принимает обычную форму, стоит только открутить крышку. После нескольких глотков он заглядывает в мой телефон.

– Превращение в старри?

– Нет! – Я переворачиваю телефон экраном вниз. – Провожу исследование, как ты и просил.

Он насмешливо улыбается:

– Ну-ну, расскажи это себе.

Прежде чем я успеваю огрызнуться в ответ, мое лицо раскалывается от широкого зевка, угрожающего вывихом челюсти. Алекс засовывает мой телефон ко мне в сумку.

– Отдохни немного. Лететь еще несколько часов, а на этой неделе тебе придется усердно поработать. «Ньюлайт» не тратит время даром.

Его голос доносится сквозь туман, потому что я уже засыпаю, думая о Джихуне и о том, как все могло бы сложиться, если бы не моя ошибочная уверенность в собственной правоте.

* * *

Наше прибытие в аэропорт Инчхон проходит спокойно, полная противоположность тому хаосу, который, как я знаю, царит при встрече группы StarLune. Я представляю собой измученный микс усталого тела и взбудораженного разума оттого, что наконец-то оказалась в другой стране, о которой мечтала долгое время. Даже бесконечная очередь на иммиграционном контроле ничуть не ослабляет моего энтузиазма. Я летела на самолете. Впервые покинула пределы Канады. Я нахожусь в чужой стране с незнакомыми магазинами, едой и правилами и не понимаю ни слова из того, что говорят окружающие. Рядом со мной Алекс копается в своем телефоне, что-то бормочет, просматривая сообщения от «Ньюлайт», но я хочу насладиться всем в этом стерильном пространстве аэропорта. Пограничник спрашивает меня о цели и сроках визита, и я изо всех сил стараюсь не скалиться в глуповатой улыбке.

Багаж получен, мы выходим из здания терминала и садимся в машину, где я тотчас прилипаю к окну, чтобы любоваться пейзажем. Хотя автострада выглядит как скоростное шоссе в любом промышленно развитом городе, я подмечаю множество незначительных отличий. Разумеется, вывески на корейском языке, и ездят здесь быстрее, чем в Торонто, а у всех машин тонированные стекла. Когда мы пересекаем огромный мост, я думаю о том, насколько велик мир и как я бездарно тратила свое время, мечтая о роскошном офисе, чтобы смотреть на этот мир сверху вниз, вместо того чтобы исследовать его лично. Я не хочу упускать ни одного мгновения новых впечатлений и дохожу до того, что пытаюсь приподнять веки пальцами, чтобы держать глаза открытыми, прежде чем сдаюсь и в конце концов погружаюсь в дрему. Алекс толкает меня в бок, когда мы подъезжаем к богато украшенной двери престижного отеля. Швейцары кланяются и спешат помочь нам с багажом, выставляя наши чемоданы на освещенную площадку под маркизой у парадного входа.

У нас соседние номера, но без смежной двери, поэтому Алекс закидывает свой багаж к себе и приходит навестить меня. Учитывая роскошную атмосферу лобби, я ожидала увидеть номер в версальском стиле или, по крайней мере, апартаменты победителя Гран-при в Лас-Вегасе, но комната стандартного размера, выкрашенная в успокаивающий серый цвет. Даже фотографии на стенах – со вкусом подобранные черно-белые пейзажи.

Алекс проверяет свой телефон.

– Сейчас восемь вечера по сеульскому времени, понедельник. Из Торонто мы вылетели в воскресенье.

– Хорошо. – Я почти не слушаю. Никогда еще я не бывала так далеко от дома, и вид за окном так и манит меня. Отсюда Сеул выглядит как большинство других больших городов, и мне не терпится выйти на улицу, чтобы почувствовать, что я покинула Канаду.

– Ари. – В голосе Алекса звучит нетерпение, но он с пониманием улыбается мне.

– Прости. – Я задергиваю шторы и делаю глубокий вдох. Я здесь, чтобы работать. – Они изменили расписание?

– Давай прогуляемся и поговорим, – предлагает он. – Ты составила план путешествия?

Я фыркаю. План? Конечно, куда же я без плана. Впервые у меня появилась возможность составить маршрут для себя, и он записан фиолетовыми чернилами в моем дневнике путешествий.

– Тут неподалеку одно любопытное кафе, куда я хочу заглянуть. – Все стены там сделаны из растений, а мебель – из переработанных древесных пней. Судя по картинкам, даже живая трава на полу.

– Я готов.

Через пять минут мы уже на улице с широким тротуаром и множеством серых зданий, что делает ее похожей на финансовый квартал. Меня почти сразу отвлекает ярко освещенный минимаркет, и мы с Алексом обмениваемся взглядами, прежде чем войти туда. Внутри большая гостиная зона с микроволновой печью и кувшином с горячей водой. Алекс оглядывается по сторонам.

– А ты любительница кафе? – спрашивает он. – Лично я обожаю минимаркеты. Они для меня как культурный микрокосм.

Я оглядываю полки со снеками – ничего подобного я никогда не пробовала, да и не подозревала о существовании таких лакомств.

– Путешествия подразумевают умение быстро адаптироваться.

Каждый из нас берет по фиолетовой пластиковой корзине, и мы отправляемся в рейд. Я выбираю пакет клубничного молока и коробку печенья «Чоко-пай», похожую на те, что продаются и у нас дома. Алекс хватает спам [92] на шпажке, и его широко распахнутые глаза сияют от радости.

– Ты знаешь, как трудно достать у нас спам?

После того как мы расплачиваемся, он тут же отправляет снек в микроволновку.

Я лишь киваю, потому что вгрызаюсь в сэндвич с острым яичным салатом и спагетти в белом хлебе. На вкус немного противно, но в то же время необычно, и я ловлю себя на мысли, что не думала о Джихуне всю ночь.

Тут мой взгляд падает на витрину с консервированным кофе [93], на банках которого, оказывается, красуется его портрет.

Все правильно. Он – знаменитость, объект всеобщей любви, и сейчас я нахожусь на его территории. Мое настроение резко падает, но я скрываю это от Алекса, пока он болтает о том, чего ожидать от завтрашнего дня. В «Ньюлайт» составили плотную программу, включая светские мероприятия.

– Будет корпоративная вечеринка, – говорит Алекс. – Они завершили квартал с хорошей прибылью и хотят это отпраздновать.

– Мне обязательно идти? – Я не люблю корпоративные вечеринки.

– Да, потому что мое присутствие обязательно, и я не собираюсь терпеть это в одиночку.

Мы наблюдаем за прохожими.

– Ты собираешься связаться с мистером Чхве? – спрашивает он.

– Нет.

Алекс выглядит огорченным.

– Решать тебе, но, если ты чего-то хочешь, не трать время впустую и добивайся этого.

– Все, чего я хочу прямо сейчас, – это чтобы завтрашняя встреча прошла успешно. – Я возвращаю разговор к работе. Он понимает намек, и вскоре мы уже зеваем за столом, заваленным обертками от еды.

– Пора спать, – говорит он, потирая глаза. – Хорошо, что мы сюда заскочили. А в то кафе заглянем завтра.

Возвращаясь в отель, я заворачиваюсь в хрустящие белые простыни и пытаюсь не думать о том, почему меня так задел комментарий Алекса о пустой трате времени. И тут я ловлю себя на мысли, что в этом нет ничего нового. Пустая трата времени – это то, чем я занимаюсь уже много лет. Просто очень долго я не осознавала этого.

Той ночью мне снится консервированный кофе и фотосессии.

31

С утра пораньше мы готовы к встрече с «Ньюлайт». Хотя вероятность увидеть Джихуна в корпоративном офисе практически равна нулю, я чувствую, как сердце трепещет в груди.

– Почему не работает GPS? – недоумевает Алекс, щурясь на карту в своем телефоне, поворачивая ее туда-сюда и ориентируя, как ему кажется, на север. – Офис «Ньюлайт» находится в Каннаме, там же, где и отель.

Поскольку мы полные лузеры, нам ничего не остается, кроме как напевать «Каннам стайл»[94] исполняя комический танец руками. Водитель профессионально следит за дорогой, без сомнения, привыкший к диковатым иностранцам.

Мы проезжаем по оживленным улицам с застройкой, типичной для центра любого мегаполиса, разве что дизайнерских магазинов побольше, и останавливаемся у офисного здания «Ньюлайт», небоскреба среднего размера с фирменным логотипом и стилизованным факелом, красующимся на вершине. Проходя через вращающуюся дверь, мы попадаем в самый настоящий филиал будущего.

– Перестань пялиться, – бормочет Алекс, изображая пресыщенного жизнью циника. – Ты как из деревни.

В свою защиту скажу, что посмотреть есть на что. Вестибюль полностью облицован белой пластиковой плиткой, так ослепительно ярко отражающей солнечный свет, проникающий через огромные круглые окна, что режет глаза. Голограммы StarLune и других музыкальных групп, подопечных «Ньюлайт», танцуют по краям стен. Я отвожу взгляд от 12-футового Джихуна с волосами шоколадного оттенка. Искусно порванный костюм демонстрирует атласную подкладку, инкрустированную сапфирами. Не голографические, но модные, стильные, безупречно ухоженные люди целеустремленно проходят мимо нас. На их фоне я чувствую себя серой мышью.

Невозмутимость Алекса остается нерушимой ровно до тех пор, пока к нам не подкатывает маленький зеленый робот со смайликом на лицевой панели, приветствуя нас на безупречном английском.

– Мистер Уильямс и мисс Хуэй из «Хайфен Рекордс», добро пожаловать в компанию «Ньюлайт Энтертейнмент», где инновации – это контент. Пожалуйста, следуйте за мной.

– Инновации – это контент, – шепчу я Алексу. – Я знаю победителя в викторине баззвордов[95].

– Это лучше, чем «заткнись и отдай нам свои деньги», – говорит он. – Я полагаю, нам надо идти за роботом. – Я тихонько напеваю мелодию «Так говорил Заратустра»[96], убийственную для искусственного интеллекта, и Алекс нервно одергивает себя за лацканы пиджака. – Я последую за кем угодно, лишь бы в конце пути был кофе.

Робот, воспроизводя мягкую акустическую версию «Откровения», ведет нас к стеклянному лифту, где мы стоим в тишине, потому что я не уверена, стоит ли мне заводить беседу, вдруг он нас записывает? Когда мы добираемся до нашего этажа, двери лифта разъезжаются, открывая вид на залитый солнцем коридор.

– Надо было захватить солнцезащитные очки. – Я прибегаю к шуткам, чтобы скрыть свое беспокойство.

Алекс таращится на ряды трофеев и металлических пластинок в рамках.

– Никогда не видел столько наград в одном месте, разве что в музее, – с благоговением произносит он. – Смотри, там целый раздел, посвященный StarLune. – Не знаю, что за звук я издаю, но Алекс оглядывается на меня. – Ты в порядке?

– Я в порядке, – мой голос скрипит, я откашливаюсь и пытаюсь снова заговорить, спокойно и уверенно, как на совещаниях. – Я в порядке.

Я, конечно, далеко не в порядке, окруженная аэрографическими портретами Джихуна. С виниловых обложек, покрывающих стену, его лицо сияет, взирая на меня с той же мягкой улыбкой, что и по утрам, когда он, с заспанными глазами, дремал за чашкой кофе. Я опускаю взгляд на полированный пол, потому что думать о Джихуне как о человеке в эту минуту совсем некстати. Это 2D-изображение Мина, а Мин не принадлежит мне.

Как и Джихун.

Но я хочу, чтобы он принадлежал мне. На меня накатывает прилив собственничества, за которым сразу же следует разочарование, такое острое, что я ощущаю его металлический, словно кровь, вкус.

Да, права была Фиби, я живу по своему наихудшему сценарию.

– Напомни мне зайти в сувенирный магазин, – говорит Алекс, шагая по коридору вслед за роботом.

Я догоняю его, когда он останавливается у другой витрины, на этот раз с трофеями, изображающими нечто похожее на русалку.

– Что это?

– Мерч [97] приносит «Ньюлайт» огромный доход. StarLune имеет собственную линейку фастфуда.

Наконец мы попадаем в зал заседаний, погружаясь в обстановку деловой встречи, разве что поклонов больше, чем обычно. В памяти свежо досье, переданное мне Алексом, поэтому я полагаю, что женщина в черном платье – это Хесу, глава отдела рекламы «Ньюлайт», мужчина в темно-синем костюме – ее помощник, а мужчина в сером – их юрист, мой коллега. Присутствует и переводчик, но Хесу свободно владеет английским, как и Вонхо, юрист. Оба учились в Соединенных Штатах.

За обычными официальными представлениями и светской беседой утро проходит быстро. После просмотра корпоративного видео, в которое явно вложено больше средств, чем в любой фильм студии «Марвел», Хесу достает свой ноутбук.

– Давайте приступим к делу.

В считанные секунды на стене перед нами появляются электронные таблицы и таймлайны[98]. Мы с головой погружаемся в работу, и я рада возможности полностью сосредоточиться на одном клиенте. Пусть это и не «Биконсмит», но зато я начинаю больше понимать поп-индустрию. Теперь, принимая во внимание новые знания о предмете и размахе этого бизнеса, я чувствую себя наивной из-за своей ссоры с Алексом в баре.

– Эта группа, Кей-Энт-Кей. – Я замолкаю, когда Алекс пинает меня под столом.

– Кинетик, – мягко поправляет он.

– Конечно, прошу прощения. – Потому что, естественно, KntK следовало бы произнести как Kinetic.

День проходит гладко, я больше не допускаю никаких ляпов, и мы с Алексом возвращаемся в отель, переодеваемся и лениво бредем в то симпатичное кафе. Мы смакуем латте с малиной и шампанским, самый безумный напиток в меню, зарываясь пальцами ног в траву на полу и почти не разговаривая. Я и не знала, что джетлаг настолько истощает организм. У меня даже нет сил на переживания из-за Джихуна. Хана, благослови ее господь, ограничивает свои тексты рекомендациями об уличном фастфуде, который мне непременно нужно попробовать, а Фиби сообщает лишь новости об отце и присылает фотографии собак, которых встречает в парке, с подписями «Виват, сэр Мопс!», независимо от породы. В некотором смысле то, что они обе так старательно избегают разговоров о Джихуне, заставляет меня думать о нем еще больше.

Перед сном я отправляю Хане сообщение с фотографиями продуктов из круглосуточного магазина, которые купила по дороге (стакан измельченного льда в комплекте с пакетиком напитка из манго для смешивания), и размышляю, стоит ли отвечать Фиби. Ладно, если она пытается наладить контакт, надо пойти навстречу, поэтому я посылаю ей фотографии гостиничного номера и рассказываю о том, как прошел день.

Фиби: Там есть сувенирный магазин?

Я: Я привезу тебе что-нибудь.

Позже я набираю текст сообщения Джихуну.

И тотчас удаляю. Ну что я могу сказать?

Я могла бы сказать, что совершила ошибку, но тогда мы возвращаемся к тому, с чего начинали: он в Корее, крутой поп-айдол, а я юрист в Торонто. Все бессмысленно.

Так я и лежу в постели, разглядывая потолок и слушая, как сердце спорит с тупой головой.

32

Я ненавижу вечеринки.

Нет, я с нетерпением жду этого события. Затем я повторяю это вслух и с энтузиазмом.

– Я с нетерпением жду этой корпоративной вечеринки. Я с нетерпением жду этой корпоративной вечеринки.

Аффирмация не помогает. Я не жду этой корпоративной вечеринки.

После рабочего дня я заставляю себя принять холодный душ, наполняя ванную болезненными вскриками, зная, что это того стоит, чтобы почувствовать себя бодрее. Через двадцать минут мои волосы собраны в высокий пучок, потому что я не выношу прилипших к шее прядей в такую не по сезону жаркую погоду. На мне черное платье, у меня сочные красные губы и даже макияж в стиле «кошачий глаз». Алекс – вылитая кинозвезда в брюках угольного цвета и костюмном жилете со спинкой из атласной ткани – одобрительно кивает, когда мы встречаемся в коридоре.

Мы садимся в такси, и он называет адрес на другом берегу реки Хан. Сеул завораживает, мне хочется исследовать каждую улицу, каждый переулок, мимо которых мы проезжаем. Пока я видела только окрестности отеля и дорогу до офиса «Ньюлайт», что печально. Примечательно то, что откладывать удовольствие ради работы – для меня обычное дело. Однако теперь меня это обстоятельство огорчает, так что я вижу своего рода прогресс. Следующий, но отдаленный этап – что-то с этим сделать.

Район, куда мы приезжаем, на удивление мультикультурный по сравнению с Каннамом.

– Итэвон, – говорит Алекс, когда мы выходим из такси и направляемся к небольшому переулку, устланному зеленым ковром. – Квартал веселья и вечеринок, где тусуется много иностранцев.

Мы останавливаемся перед хромированной дверью, украшенной тюльпанами, которая бесшумно распахивается, впуская нас внутрь. Я жду, когда подойдет другой робот, но вместо него нас встречают с улыбками и поклонами красивые женщины. Я не могу удержаться от того, чтобы не втянуть живот, глядя на их осиные талии. Сходство с осами усиливают черно-желтые платья и волосы, высоко поднятые скульптурными начесами над выбеленными лицами. Я проникаюсь особым сочувствием к Хане, если именно этот немыслимый стандарт фигуры служит для ее матери эталоном.

Хесу и ее команда приветствуют нас в зале, залитом светом прожекторов. Искрятся барные стойки, протянувшиеся по всему помещению. Столики уставлены грязными стаканами, а в воздухе витает приторно-сладкий запах алкоголя.

– Ариадна! – К нам подходит Вонхо, уже на той стадии опьянения, когда глаза затуманены, а язык слегка заплетается, так что его речь еще труднее разобрать из-за громкой музыки. Тем не менее его галстук остается произведением искусства, и рубашка пока полностью заправлена в брюки. – Тебе нужно выпить.

– Спасибо, но мне и так хорошо.

Отговорки не принимаются. Он берет бокал с затейливого подноса, который мигает светодиодными лампочками, подсвечивая напитки, и передает мне, а затем ждет, пока я выпью до дна. Только тогда он удовлетворенно улыбается.

Проходит первый час вечеринки. Вонхо знакомит меня со своими коллегами, в то время как Алекс болтает с Хесу за одной из барных стоек неподалеку. Атмосфера ошеломляет, и воздух, пропитанный жарким дыханием, капельками влаги оседает на моей коже. Смятения добавляют и голограммы поп-идолов возле бара, похожие на те, что украшают стены в штаб-квартире «Ньюлайт». Многие группы мне уже знакомы, и я радуюсь, когда узнаю KntK и, конечно же, StarLune.

Когда Вонхо отвлекается, я проскальзываю в тихий уголок. Прислонив голову к стене, я обозреваю толпу, отмечая, какая орава работает на StarLune. Сотрудники «Ньюлайт», стилисты, танцоры, видеооператоры – это мини-экономика, и большая часть доходов поступает непосредственно от StarLune. Джихун не лгал, когда говорил, что его внезапное решение затрагивает не только его одного.

Да, а еще программисты. «Ньюлайт» вывели свою технологическую игру на самый высокий уровень с помощью набора голограмм, которые перемещаются по залу, настолько реалистичные, что я могла бы поклясться, что это StarLune во плоти. Они одеты в блейзеры и черные джинсы, и когда я приглядываюсь внимательнее, то замечаю, что их лица необычайно выразительны. Я знала, что Корея на световые годы опережает Канаду, но таких чудес и представить себе не могла. Кажется, что группу окружает легкая аура, и люди расступаются перед ними, потому что было бы странно, если бы Кит проходил сквозь вас, как призрак.

Я замечаю голограмму Джихуна, и у меня перехватывает дыхание. У него гладкие сиреневые волосы, подстриженные в стиле андеркат[99], что подчеркивает выразительные черты его лица. Откуда-то со стороны рядом со мной возникает Алекс.

– Ну, вроде как мы удачно засветились, – говорит он. – Хочешь вернуться в отель или прогуляться по Итэвону?

– Конечно, Итэвон, заглянем в старейший джаз-бар в Корее, но через минуту.

Словно в трансе, я устремляюсь к голограмме, чтобы лучше рассмотреть Джихуна. Тоска по нему, живому, зудит у меня в пальцах.

Ариадна Хуэй, ты безмозглая ослиха, раз натворила такое.

– Феноменальная технология, – восхищенно говорю я.

Черные ящики, расположенные вдоль потолка, должно быть, и проецируют голограммы.

Алекс следует за мной.

– О чем ты?.. О нет. О нет.

Я приближаюсь к голограмме и протягиваю руку, чтобы посмотреть, что происходит с моим пальцем на свету. Вокруг меня поднимается ропот.

– Ари! – Алекс хватает меня за руку, прежде чем я вступаю в контакт.

Я замираю, узнавая легкий цитрусовый аромат. Компьютерное потомство не пользуется одеколоном.

Неголографический Джихун смотрит прямо на меня.

– О боже. Ты настоящий. – И тут я съеживаюсь.

– Господи, Ари, – шипит Алекс, оттаскивая меня в сторону. – Сколько ты выпила?

Между тем Джихун сохраняет хладнокровие, хотя взгляд у него немного ошарашенный.

– Мин из StarLune. – Он стоит так близко ко мне, что, когда кланяется, ветерок пробегает по моей потной коже.

Сразу две проблемы вырисовываются передо мной: я невольно выдала свою связь с Джихуном и фактически пристала к почетному гостю на мероприятии клиента. За спиной Джихуна Кит пристально смотрит на меня. Поправка: все таращатся на меня. Должно быть, за последние двадцать секунд я нарушила тысячу правил этикета.

Кит подталкивает Дэхена, и они оба бросают на меня холодные взгляды, которые я вижу лишь боковым зрением, потому что не могу отвести глаз от Джихуна. Затем Кит делает шаг вперед, незаметно увлекая Джихуна в сторону. И чары рассеиваются, когда шум в моих ушах сменяется драйвовым ритмом техно и гулом голосов ошарашенных сотрудников «Ньюлайт». Хесу спешит на помощь, отвешивая поклоны и быстро лопоча что-то по-корейски. Должно быть, что-то вроде: это неуклюжая канадка, пожалуйста, будьте снисходительны к убогой, потому что она понятия не имеет, как ведут себя ответственные взрослые люди.

Джихун улыбается ей, затем наклоняется, чтобы заговорить по-английски:

– Не хотите ли автограф? Мы любим встречи с нашими фанатами. Старри так много значат для нас.

Я чувствую, как мое лицо багровеет, но он выглядит невозмутимо-серьезным, как будто мы действительно никогда не встречались и я всего лишь фанатка, больная на всю голову. Я должна позволить ему насладиться этим кратким мигом триумфом, потому что, видит бог, заслуживаю этого.

Да, наверное, у меня и выбора нет, поскольку я едва могу дышать, не говоря уже о том, чтобы придумать ответ.

Словом, я тупо пялюсь на него. Он смотрит на меня, его улыбка гаснет по мере того, как темнеет взгляд. И вот уже его глаза скользят по моей обнаженной шее вверх к моим губам.

Алекс откашливается.

– Вау, так здорово, – говорит он. – Очень рады встрече с вами.

Он уводит меня и шипит:

– Даже не думай оглядываться. Ни одного гребаного взгляда, это понятно?

Он, должно быть, в бешенстве, если ругается, но я не могу удержаться, чтобы не бросить робкий взгляд через плечо. Джихун смотрит нам вслед, и его зубы так сильно впиваются в губу, что та побелела. Я бы хотела провести по ней, чтобы вернуть цвет, но уже достаточно унизила себя за этот вечер.

– Ты готова пойти в тот джаз-бар? – спрашивает Алекс, как только мы выходим на улицу.

– Я хочу одного: умереть, – моя ладонь прижата ко рту, и голос звучит приглушенно.

– Значит, в отель.

В такси Алекс со стоном откидывается на спинку сиденья:

– Как мы могли не знать, что они будут там?

– Да ладно, все в порядке. – Я немного прихожу в себя. – Я выглядела как охваченная благоговением фанатка, ничего особенного.

– Это тебе так кажется. Я думал, ты собираешься сорвать с него пиджак от Bottega и запрыгнуть на беднягу, как на дерево. – Он бросает на меня проницательный взгляд. – Ты ведь не говорила ему, что находишься здесь.

– Хотела, но у меня ничего не получилось. – Мои мысли витают повсюду. – Ты что, вот так сходу можешь угадать дизайнера блейзера?

– Да, могу. И, кстати, совсем нетрудно сказать кому-то, что ты в Сеуле. Всего три слова. Я. Раз. В. Два. Сеуле. Три. И все дела.

– Это были трудные три слова, – говорю я.

Мой телефон жужжит. Джихун.

Ты здесь.

Алекс смотрит на мой телефон, который освещает заднюю часть салона.

– Я не знаю, почему ты играешь в эту игру с самой собой.

– Это не игра.

Он прав. Все правы. Я хочу этого, так почему же не могу признать, что совершила ошибку, и попросить его дать мне еще один шанс?

Алекс смотрит на меня, вскидывая брови.

Возможно, дело в выпивке, но я выкладываю ему правду.

– Я не знаю, чего хочу, ясно? – Слова вылетают быстрее, чем мчится такси. – Я думала, что знала, а теперь не уверена. Что, если я и в этом ошибаюсь? Я хочу, чтобы все снова было просто.

– В таких делах никогда не бывает просто, – говорит Алекс. – Начиналось с малого. Теперь ты прозреваешь.

– Спасибо, я ненавижу это.

– Думай об этом как о новом городе для изучения, – предлагает он.

– За исключением того, что если я сделаю неправильный выбор в городе, то могу взять такси или свериться с картой.

Но это моя жизнь, и если я облажаюсь, то все. Это билет в один конец.

Мы молчим, пересекая мост. Ночью большинство водоемов выглядят немного зловеще, потому что как можно смотреть на черный океан, не думая о том, что оттуда выскочит гигантский кальмар? Но темная река таит в себе бесконечную романтику. Я бы предпочла любоваться зрелищем, но слова Алекса поднимаются во мне с такой же силой, как морское чудовище.

– Составь список за и против, – голос Алекса врывается в мои мысли.

– Это не работает.

– Знаю. Я сам составлял такой список, прежде делать предложение руки и сердца. Против оказалось гораздо больше, чем за, начиная с родителей.

– Тем не менее ты женился. – Я бросаю взгляд на его обручальное кольцо. Я видела фотографии церемонии в Коста-Рике, где молодожены были в дизайнерских льняных костюмах с шортами-бермудами, широко улыбались в камеру, счастливые.

– Потому что было одно за, которое опровергло все против. Все до единого. Именно тогда я понял, что это не список за и против, а взвешивание. Если бы я взвесил все свои опасения против всех преимуществ, что бы победило?

Теперь мне становится интересно.

– И какое за перевесило?

Он ухмыляется.

– Я написал «ЛЮБОВЬ» заглавными буквами. Она и только она одна имела значение.

Я снова смотрю на свой телефон. Так много против: расстояние, работа, слава. И всего одно, но такое значимое «за»: Джихун.

Он мне действительно нравился. Как человек. Я не могу перестать думать о нем, но еще больше думаю о том, какой могла бы стать моя жизнь рядом с ним. Более динамичной и насыщенной. Глубокой и разносторонней. Я жалею о том, что была такой трусихой. Что не уделяла себе хотя бы половину того внимания, которое уделяю работе. Жалею, что не ценила себя так же высоко, как юридическую фирму, которой на меня совершенно наплевать. Я жалею о том, что не дала нам шанса создать что-то вместе.

Алекс наклоняется и ободряюще сжимает мою руку. Мне тепло и уютно, пока мы едем по оживленным улицам Сеула. Затем он отпускает меня и смотрит в окно, чтобы дать мне пространство и время подумать.

Я достаю телефон и на этот раз позволяю своему сердцу принять решение.

Только с третьей попытки мне удается набрать ответ, в котором нет ни одной опечатки из-за моих дрожащих пальцев. Затем перечитываю текст. И собираюсь сделать это еще раз, прежде чем палец в одностороннем порядке решает придерживаться выбранного курса, увлекая за собой мой мозг.

Я бы хотела поговорить с тобой. Попросить прощения.

Ответ приходит мгновенно: Завтра вечером я свободен.

На этот раз я не выжидаю, как и не заморачиваюсь проверкой своего сообщения, поэтому улетает всего одно слово, да и то с опечаткой:

Ду.

Он понимает.

Я скину адрес кафе.

Когда я поднимаю глаза, Алекс бросает один взгляд на мое сияющее лицо и разражается смехом. Мне даже все равно.

Ведь я снова увижу Джихуна.

Затем наступает пауза, и приходит еще одно сообщение.

Ты прекрасно выглядела в том платье. Спокойной ночи, Ари.

Если разобраться, я не так уж сильно ненавижу вечеринки.

33

Следующий день тянется мучительно долго, и, прежде чем я покидаю отель, Джихун присылает сообщение с адресом нашей встречи.

Джихун: Там безопасно, но надень маску и шляпу.

Безопасно. Я встречаюсь с мужчиной, которому нужно думать о безопасности, отправляясь на чашку кофе. Несмотря на свои деньги и славу, Джихун живет в пузыре.

К тому времени, как я добираюсь до кафе, мною отвергнуто уже семь вариантов извинений. Ни один из них не кажется подходящим, а мои способности к формулировке фраз, похоже, исчерпаны.

Кафе находится в неприметном переулке, и, поглощенная своей внутренней ролевой игрой, я прохожу мимо входа и вынуждена возвращаться. Как только я нажимаю на кнопку, чтобы открыть дверь и войти, улыбающаяся женщина в фартуке цвета слоновой кости кланяется мне и жестом приглашает следовать за ней. В кафе немноголюдно, а интерьер выполнен в стиле старинной библиотеки с зелеными лампами и темными деревянными панелями, и книги громоздятся на приставных столиках, окружающих плюшевые клубные кресла. Женщина указывает мне на заднюю лестницу.

Обстановка на втором этаже такая же уютная, но вместо книг здесь красивые чайные сервизы. Я подмечаю все эти детали с чувством отчаяния, стараясь не думать о том, что вот-вот произойдет. Я не хочу этого разговора. Я бы душу продала, лишь бы пропустить следующие двадцать минут и не произносить никаких слов, а уж потом приходить в себя после того, что скажет Джихун.

За столиком у окна сидит Джихун, и его взгляд устремлен на меня. Закинув ногу на ногу, он покачивает ступней в черном лофере.

Он встает, чтобы поприветствовать меня, и я пристально смотрю на него.

– Что у тебя с глазами?

Это не входило в число моих запланированных приветственных слов, но уже слишком поздно. Впрочем, не худшее начало, поэтому я продолжаю гнуть ту же линию и слегка взмахиваю рукой:

– Твои глаза. Они голубые. – Скорее серовато-голубые, цвета линкора, но не время впадать в педантизм.

– Линзы, – объясняет он. – Для фотосессии.

– О. – Вот сейчас я Смауг, возлежащий на груде награбленных сокровищ, но, как только начну говорить, мои слова откроют единственное уязвимое место на моем животе, которое можно либо пронзить кинжалом, либо погладить.

Я даже не дожидаюсь, пока он сядет, потому что больше не в силах испытывать стресс. Прощай, хладнокровная и собранная Ари, которая может провести совещание с клиентом, не моргнув глазом.

– Прости меня. Прости за то, что наговорила тебе всяких глупостей о том, что мы не должны видеться. Мне жаль, что я отказалась дать нам шанс. Линзы смотрятся круто. Я знаю, у тебя есть полное право злиться на меня. Я виновата.

– Ари, дыши, – он не прикасается ко мне, но его голос нежен.

Я делаю глубокий вдох, избегая смотреть на него, потому что не знаю, что делать дальше. Ненавижу это состояние. Ненавижу говорить о чем-либо эмоциональном. Ненавижу чувствовать себя уязвимой и глупой, когда так обнажаю свои чувства, и молиться о том, чтобы меня не высмеяли за это и не обругали. Я не готова к такой степени доверия, даже с Джихуном.

– Мы просто поговорим, – добавляет он.

Я быстро поднимаю глаза и вижу, как он кивает на стол. Его лицо осунувшееся и бледное под слоем загара, а руки скрещены на груди.

Мы садимся в кресла, достаточно низкие, чтобы я плюхнулась в одно из них довольно неуклюже. Тишина сгущается, пока я рассеяно перевожу взгляд куда угодно, только не на него, пока он смотрит на меня. Наконец я понимаю, что Джихун ждет от меня продолжения, поэтому собираю волю в кулак и поднимаю на него взгляд.

– Я запаниковала, – тихо говорю я. Зрительный контакт усложняет задачу, особенно с этими контактными линзами, но я справляюсь. – Я увидела толпы, и все это было так странно, что мне стало не по себе.

– Что тебя обеспокоило? – Его руки спрятаны под столом, и я их не вижу.

– Даже не знаю. – Я хмурюсь. – Все понемногу? Твоя слава, конечно. Расстояние. Мы знаем друг друга всего месяц. Мы оба заняты работой.

Он кивает.

– Все это разумные опасения, которые мы обсуждали перед моим отъездом. Ты используешь панику как оправдание, потому что не чувствовала уверенности даже после нашего разговора.

Я вздрагиваю.

– Возможно, мы недостаточно хорошо все обсудили.

– Тогда почему ты не сказала об этом? Почему не спросила, что я думаю, не испытываю ли я те же страхи?

Это заставляет меня нахмуриться.

– Потому что мы уже говорили об этом?

– Да, и ты все равно продолжала мусолить эти мысли. Вместо того чтобы сказать мне, вместо разговора по душам ты предпочла действовать. В одиночку.

Это правда, но…

– Я сделала это, потому что ты радовался возможности попробовать.

– Да, радовался, – просто говорит он. – Я хотел попробовать, потому что не знаю будущего. Но ты побоялась сделать даже это. Надо было прямо сказать мне о своих страхах.

– Я не боялась.

– Лжешь, – его голос резок.

– Аэропорт стал для меня настоящим потрясением. – Я тереблю нитку, торчащую из обивки кресла. – Ты говорил мне, но я не понимала, насколько ты знаменит, пока не увидела это сама.

Джихун отодвигает чашку, с которой возился.

– Я был тем же самым человеком.

– Давай будем реалистами. Допустим, у нас отношения. Мы не можем спонтанно пойти в кино. Мы даже не можем выйти в кафе без маскировки. Даже если бы мы хотели встретиться за чашкой кофе, для этого нужен 13-часовой перелет.

– У других это получалось. – Он стискивает зубы. – Мы тоже могли бы попытаться. Ты не захотела прилагать никаких усилий.

– Это несправедливо. – Я выдергиваю нитку и теперь тереблю ее в руках. – Я не хотела, чтобы то, что у нас было, исчезло.

– Ты хотела сохранить контроль.

Это звучит одновременно очень плохо и похоже на меня. Я киваю.

– Думаю, что да, хотя в то время я не отдавала себе в этом отчет.

– И все же ты здесь. Ничего с тех пор не изменилось. Чего ты хочешь от меня, Ари?

Я делаю глубокий вдох и решаюсь сказать все начистоту.

– Я скучаю по тебе. Я скучаю по разговорам с тобой, по близости с тобой. – Я набираю в грудь еще больше воздуха, задаваясь вопросом, не задохнусь ли от такого количества кислорода, и выдавливаю из себя слова: – Я действительно все испортила и сознаю это. Я хочу попробовать еще раз.

Вот и все. Я выложила на стол все карты. Он может встать и уйти, но, по крайней мере, я не буду сожалеть о том, что не сказала ему правду. Я не хочу жить по своему наихудшему сценарию. Да, такое может случиться, но я хотя бы буду знать, что приложила те же усилия, что и к любому рабочему проекту. Даже больше, потому что иметь дело с чувствами гораздо труднее, чем со служебными записками.

– Когда ты сказала мне, что все кончено, я поначалу решил, что это шутка, – мягко произнес он. Теперь он смотрит мимо меня, куда-то поверх моего плеча. – Очень несмешная и жестокая шутка.

Стыд – наихудшее чувство. Я стараюсь не съеживаться в своем кресле и принимать последствия своих действий.

– Прости.

– Я не понимал, что изменилось. Я подумал, ты просто использовала меня, и, когда уезжал, стал тебе не нужен.

Эти слова заставляют меня резко вскинуть голову.

– Это не так!

– Нет? – он болезненно усмехается. – Я окружен людьми, которые хотят от меня только того, что они могут получить.

– Джихун, я даже не догадывалась, что ты из StarLune, что богат и знаменит, а к тому времени, как узнала, уже успела влюбиться в тебя. – Мое лицо пылает. Пожалуй, я выдала слишком много информации.

Он внимательно разглядывает меня через стол.

– Ты бы связалась со мной, если бы мы не встретились на вчерашней вечеринке?

– Не знаю. – Я смотрю на красную нитку, обвитую вокруг моих пальцев. – Я настраивала себя на это. Несколько раз набирала сообщения. И тут же удаляла их.

На его губах появляется некое подобие улыбки:

– Что, по-твоему, должно произойти, Ари?

Будь честной, говорит мой внутренний адвокат своей клиентке, мисс А. Хуэй.

– Для начала ты прощаешь меня. Я знаю, что мне нужно вернуть твое доверие. Я хочу попробовать, действительно попробовать. Если ты хочешь.

– Нам нужно поговорить обо всем, что ты держала в себе. – Я хмурюсь, что вызывает у него стон. – Эмоциональная открытость – это единственное, что позволит мне простить тебя.

– Какой степени открытость? – осторожно интересуюсь я.

– Ари. Настолько, насколько это необходимо.

– Хорошо, – соглашаюсь я. – Правда, у нас разные стандарты, если вспомнить прошлую историю.

– Мне нужна та Ари, которую я знал в Торонто до того, как она испугалась, – говорит он. – Та, которая рассказывала мне о своей жизни и слушала, как я рассказываю о своей.

Это пожалуйста. Я думаю, что смогу это сделать. Во всяком случае, очень постараюсь.

– Ладно, – говорю я, пожалуй, с большей уверенностью, чем чувствую. Он смотрит на меня, и я повторяю более твердым голосом, потому что должна убедить Джихуна: – Да. Я готова, если смогу вернуть Джихуна, которого знала до Мина.

– Этот человек всегда с тобой. – Джихун задумчиво прикусывает губу. – Хён Кит обзовет меня дураком и скажет, что ты снова разобьешь мне сердце.

Я поднимаю взгляд.

– На этот раз ты можешь разбить мое сердце.

– Я бы предпочел, чтобы мы ничего не разбивали. – Он водит декоративной чашкой взад-вперед по столу. – Ты причинила мне боль, Ари. Мне нужно, чтобы ты это знала, хотя, вероятно, я заслужил это, солгав тебе в Торонто.

– Я знаю. – На этот раз я выдерживаю его пристальный взгляд и чувствую, как мое сердце сжимается от сожаления. – Я плохо с этим справилась.

Он встает и подходит к моему креслу, опускается на подлокотник и нежно проводит рукой по моим волосам.

– Договорились. Снова.

Я неуверенно моргаю, глядя на него.

– Да? Ты? Ах… со мной. – Как выразительно. Я даже не могу придумать слов, потому что он так близко, и его рука 368

переместилась с моих волос на загривок. Я замираю на мгновение, потому что сомневалась в том, что он скажет «да», даже после всех этих переговоров.

Он наклоняется, и его неестественно светлые глаза устремлены на меня.

– Да. Может, скрепим это поцелуем?

У меня вырывается стон:

– Это так банально, о боже…

Джихун затыкает мне рот поцелуем. Мои руки ложатся на его мускулистую грудь, и я чувствую, как его сердце учащенно бьется под тонкой рубашкой. Поцелуй сладкий и легкий, не более чем трепетание на моих губах. Этого недостаточно, потому что после такой моральной пытки я хочу большего. Я привстаю и прижимаюсь к нему, а его руки обвиваются вокруг меня.

– Джиху-ун! – резкий женский голос доносится с другого конца комнаты, и Джихун отпрыгивает в сторону. На лице женщины невероятно заразительная улыбка, и она машет двумя меню, подмигивая нам.

Он кланяется, но она лишь смеется. Они обмениваются какими-то фразами, прежде чем она поворачивается ко мне.

– Это рад встретить тебя, – говорит она. – Я – Юниу.

Английский у нее корявый, но намного лучше, чем мой корейский.

– Аннёнхасео. – Я вспоминаю, как Джихун однажды сказал, что это более официальное приветствие. – Здравствуйте. Я – Ари.

Она с нежностью смотрит на Джихуна, а потом говорит ему что-то, отчего он опускает голову и краснеет. Она оставляет меню на столе и уходит.

– Что она сказала? – допытываюсь я.

– Она говорит, что мне нужно хорошо питаться.

Он берет меню и садится на свое место, изучая выбор блюд с большим вниманием.

– Что еще? – не унимаюсь я. Румянец смущения не сходит с его лица.

– Ничего.

– Джихун.

– Потому что мне нужны силы, – бормочет он.

– Для чего?

– Ты же знаешь. Для выступлений на сцене. – Я ничего не говорю, и он фыркает: – Она сказала, что мне нужно оставаться сильным, чтобы сделать тебя счастливой.

Я с удивлением наблюдаю, как румянец доходит до кончиков его ушей, окрашивая их в цвет фуксии. Он не смотрит мне в лицо, и такая застенчивость человека, который может взглядом превратить арену фанатов в восторженно кричащую массу, умиляет. Я жалею его и меняю тему:

– Надолго у тебя сегодня перерыв?

Он надувает губы.

– До десяти вечера.

– О. – Ненадолго.

– Я должен вернуться на тренировку из-за предстоящего концерта, – говорит он, словно извиняясь.

Я внимательно смотрю на него.

– Ты вообще что-нибудь ешь? – Он весь кожа, мышцы да кости, даже подбородок заострился. Я заметила это еще прошлой ночью, но списала на освещение.

– Камбэк, – говорит он. – Мы все худеем. Это ожидаемо.

– Это же нездоровый образ жизни. – Такими темпами он превратится в борзую.

– Еще какой нездоровый. Это индустрия.

– Как долго ты сможешь продолжать в том же духе? Выступать, я имею в виду? – Я уже напрягаюсь, когда должна бы расслабиться.

– Хороший вопрос. – Он оглядывает себя. – Я не знаю. StarLune дебютировала десять лет назад. Мы – ветераны, но не супермены.

– Чем можно заняться, после того как перестаешь быть айдолом?

– Я мог бы вести шоу варьете, – говорит он. – Сыграть в драме или полностью переключиться на продюсирование. Сочинение песен.

– Это, кажется, лучше, чем варьете. – Я колеблюсь. – Твои песни потрясающие.

Его брови приподнимаются.

– Ты слушала фабричный к-поп?

Я морщу нос, получая заслуженный щелчок по носу.

– Я была неправа.

Он смеется.

– Неожиданный, но ценный вотум доверия. – Он подходит и устраивается в кресле рядом со мной. Я прижимаюсь к нему, получая физическое удовлетворение от его близости. – А теперь расскажи мне, почему ты в Сеуле и преследуешь айдолов на вечеринках.

– Я действительно думала, что это твоя голограмма, – оправдываюсь я, когда он обнимает меня со спины.

– Честно говоря, я не знаю, как к этому отнестись.

– Прими это как комплимент. Я здесь с Алексом, мы работаем с «Ньюлайт» по продвижению некоторых групп в Северной Америке. Но только не StarLune.

– И надолго?

– Еще несколько дней.

Он берет свой телефон и открывает календарь.

– Скоро концерт, а после него у меня будет немного свободного времени. Ты сможешь задержаться?

– Ага, на самом деле я собиралась остаться подольше.

– Серьезно? – Он окидывает меня взглядом этих пугающе светлых глаз.

– Я решила взять небольшой отпуск. Хана остановится в Сеуле на пару дней, прежде чем провести курс обучения в Пусане. Мы планировали исследовать город.

– Она мне ничего не говорила. – Он заправляет мне волосы за ухо. – Значит, вы обе поживете у меня.

– У нас забронирован отель.

Джихун отмахивается.

– У меня безопаснее, и так мы будем чаще видеться. Вы сможете прийти на наш VIP-концерт.

Я хочу этого и знаю, что Хане тоже понравилась бы эта идея, так что меня не нужно ни в чем убеждать.

– Мы с удовольствием.

– Когда Хана уедет, мы отправимся в турне по городу, ты и я, вдвоем.

– Это запросто, – я улыбаюсь и кладу голову ему на плечо. – У меня есть маршрут.

– Я не сомневаюсь, что у тебя разработан наилучший. Возможно, я смогу добавить к нему несколько секретных мест.

Такое чувство, что мы снова в Торонто, как обычные люди, а не знаменитость и простая смертная. Джихун всегда отличался особой чувствительностью, не в пример мне. Его успокаивал физический контакт, но раньше я не понимала, насколько он в этом нуждается, пока он не накрывает меня собой, поглаживая мои руки, словно напоминая себе о том, что я рядом. Хотя разговор проходит гладко, меня не отпускает назойливая мысль, что на самом деле все не так просто, как кажется.

– Почему ты так быстро прощаешь меня? – внезапно спрашиваю я. – Я бы заставила себя приложить еще больше усилий, чтобы искупить вину.

Он играет с моими волосами.

– Какой в этом смысл? Мы оба оказались не на высоте и извлекли из этого урок.

– Наверное.

– Ты простила меня тогда, и я сделал то же самое. Ты здесь, и мы поговорили. Люди совершают ошибки, и глупо вечно таить обиду или вести счет. Я бы просто предпочел быть счастливым.

Он возвращается на свое место, когда Юниу приносит нам хотток – блинчики с начинкой, политые таким сладким сиропом, что у меня ломит зубы от одного их вида.

– Я должен был приготовить это для тебя, когда был в Торонто, – говорит он.

– Оладьи, которые ты испек, были чудо как хороши. Шоколадной крошки больше, чем теста.

Он удовлетворенно кивает.

– Хорошо. Хотя я скучаю по хлопьям.

Разговор протекает так по-домашнему. Отношения строятся на крошечных повседневных взаимодействиях, случайных комментариях и кратких прикосновениях. Я не осознавала, насколько мне этого не хватало, и, пока Джихун слизывает сироп со своего блинчика, ловлю себя на мысли, что именно такой хотела бы видеть свою жизнь.

Это на меня не похоже. Обычно отношения занимали в моем сознании очень специфическое место. У меня была работа, дом, друзья, семья и временный бойфренд, и эти составляющие практически не пересекались. С Джихуном все по-другому. Мне нравится, что он присутствует в моей домашней жизни и что они с Ханой друзья, независимо от меня. Мне нравится, как он вписался в мою жизнь в Торонто, что не удавалось никому другому.

Джихун тянется к моей руке через стол, чтобы проследить линии на моей ладони, и его прикосновение разбегается мурашками по всему моему телу. Он даже не смотрит на меня, но его рассеянное желание физического контакта отзывается во мне сладкой дрожью.

Юниу подходит и что-то шепчет Джихуну. Оба выглядят серьезными.

– Gamsahamnida[100] – тихо произносит он. Она уходит, и ее легкие шаги затихают на лестнице, пока Джихун потирает ладонь костяшками пальцев.

– Что? – спрашиваю я.

– Там снаружи кто-то из администраторов фан-сайта. Должно быть, проследили за мной.

34

Кто-то проследил за ним. Ну да, обычное дело.

– Еще раз, для тупых. Что такое фан-сайты?

– Вебсайты, создаваемые фанатами, где размещают наши фотографии.

Я делаю глубокий вдох и становлюсь адвокатом Ариадной, привыкшей опираться на факты, а не на эмоции.

– Если они следили за тобой, у них уже есть мои фотографии?

Мы достаем свои телефоны. После минутного скроллинга он поднимает глаза.

– Ничего. А у тебя?

– Не-а.

Поскольку у меня включен режим решения проблем, я откладываю в сторону множество невысказанных вопросов и встаю, чтобы посмотреть в окно.

– У кого-то из них может быть профессиональная камера? – спрашиваю я.

– Да. – Он тоже встает, но я жестом призываю его вернуться на место и, как шпион, веду наблюдение из окна. Возле кафе маячит женщина с черными волосами, собранными в низкий хвост, на шее у нее висят две камеры, а в руке зажат телефон.

– Почему она не заходит внутрь? – спрашиваю я.

Он осторожно выглядывает с другой стороны.

– Авторитетные фан-сайты уважают наше личное пространство и прайвеси. С ее стороны такое вторжение было бы верхом грубости.

Я поворачиваюсь к нему.

– Джихун, она последовала за тобой аж досюда и ждет прямо за дверью, чтобы сфотографировать тебя. Это уже неуважение к твоему личному пространству.

– Она не прикасается ко мне и не приближается. Не угрожает. Обычно она освещает только наши запланированные появления на публике, так что даже ее присутствие здесь необычно. – Он прикусывает губу. – Я сам виноват. Такие накладки стали происходить чаще с тех пор, как я вернулся.

Это настолько выходит за рамки моего понимания, что мне не с первой попытки удается осознать реальность, в которой он живет.

– Снаружи женщина ждет, чтобы сфотографировать тебя, и из-за этого ты боишься выходить на улицу. Это абсурд.

Он разражается смехом:

– Конечно, но такова моя жизнь. В другой ситуации мне было бы все равно, но я хочу защитить тебя, Ари.

Я просчитываю следующие шаги.

– Мы останемся здесь на всю ночь?

– У Юниу есть план. Я отвлеку ее, выйдя через парадную дверь, а ты в это время выйдешь через черный ход к машине. А потом вы с Еном, водителем, заберете меня у входа, – он говорит уверенно, и, поскольку это его мир, а не мой, я должна доверять ему.

Он обхватывает меня за талию, прежде чем мы спускаемся вниз, и пальцем приподнимает мой подбородок.

– Я говорил, какая ты сегодня красивая?

– Я больше, чем моя внешность. – Я театрально шмыгаю носом, даже когда чувствую, что краснею. Я и забыла, как сильно люблю спонтанные комплименты Джихуна.

Он ухмыляется:

– Я долгое время был лишен возможности сказать тебе, какая ты умная и креативная, но скоро сделаю и это. – Он наклоняется, чтобы поцеловать меня, и его губы идеально ложатся на мой рот. На мгновение я забываю обо всем на свете, для меня существуют только его руки на моей талии и его поцелуй. Наконец Юниу зовет с нижней площадки лестницы, и Джихун протягивает мне маску.

К моему удивлению, его план срабатывает. Пока я жду внизу, Джихун уходит и задерживается в дверях, так что любой, кто ждет в переулке, получает отличный шанс выйти из укрытия и последовать за ним. Я машу Юниу рукой, выбегаю, когда появляется машина, и падаю на заднее сиденье так драматично, что Ен подавляет смех, прежде чем тронуться с места и завернуть за угол.

Машина замедляет ход, и я пригибаюсь, когда открывается дверь. Джихун запрыгивает на сиденье рядом со мной со стаканом в руке.

– Юниу подумала, что более реалистично выйти с напитком, – говорит он, перехватывая мой удивленный взгляд. – Думаю, мы в безопасности. Ты кого-нибудь видела?

– Нет, но лучше спроси Ена.

Джихун наклоняется к водителю и ведет долгую дискуссию, после чего поворачивается ко мне и говорит:

– Он не видел.

Это как в тех фильмах с субтитрами, где шесть минут диалога переводятся как хорошая идея.

– Что теперь? – Я выглядываю из окна машины в поисках других фотографов.

– Если ты не возражаешь, Ен сначала подвезет меня на тренировку. Кто бы ни последовал за нами, они будут ждать там, пока я не выйду поздно вечером. А после он сможет отвезти тебя в отель.

Кто бы ни последовал за нами. Я только киваю.

– Хорошо, но я имела в виду нас. Что теперь будет с нами?

– Ах. – Он целует мою руку. – Мы будем двигаться день за днем. Никакого плана.

Я изо всех сил стараюсь улыбнуться, но мысль об отсутствии плана заставляет меня нервничать. Джихун стоит моих усилий жить сердцем, но я не знаю, как. У меня уже много лет нет практики. Может, десятки лет.

– Нам нужно поговорить. – Я опять за свое. – О том, как это будет работать. Нужна логистика.

– Это первое, что мы сделаем, как только пройдет наш специальный концерт, – обещает он. – Я с нетерпением жду глубокой и искренней дискуссии.

– Ах да. – Я надеюсь, что мои глаза не похожи на глаза эмоционально недоразвитого оленя в свете фар чересчур эмпатичного грузовика, но Джихун берет меня за руку.

– Это будет легко, – успокаивает он. – Если ты будешь честна со мной и с самой собой.

– Пока это не помогает.

Телефон Джихуна вибрирует на сиденье от количества входящих сообщений. Он просто отключает трубку – самое мудрое решение для современного мужчины, – прежде чем ненадолго прижаться лбом к моему лбу.

– Извини, Ари, – в его голосе звучит сожаление. – Такая жизнь душит. По крайней мере, когда я занят, то не думаю об этом. Работа служит оправданием.

Работа служит оправданием. У Джихуна удивительная способность выражать мысли, которые подспудно крутятся в моем собственном сознании. Когда я излишне усердствую в офисе или корплю над документами в неурочные часы, мне не приходит в голову подумать о том, как чертовски бесполезно я трачу время, отведенное мне на этой планете.

Здесь покоится Ариадна Хуэй.

Она строчила докладные записки, которые никто не читал.

Теперь ее нет с нами.

Погруженная в раздумья, я наблюдаю за ночным городом, проплывающим за окнами машины. Джихун рядом со мной, его ладонь накрывает мою руку. Он тихо напевает себе под нос, и фрагменты песен поначалу кажутся знакомыми, но вскоре переплетаются, превращаясь в новые мелодии, которые кружат в голове. Я думаю о прохладной воде, омывающей мою кожу, и о жарком дыхании солнца, когда оно пробивается сквозь густое, влажное марево летнего дня. Напев снова меняется, и теперь звучит печально, наполняя меня тоской по далеким местам, где я никогда не бывала. Каукокайпуу, как называют ее финны. Я записываю это слово на первой странице каждого нового путевого блокнота.

Я не осознаю, что испустила протяжный вздох, пока Джихун не окликает меня по имени:

– Ари?

– Да? – Глазам больно. Я так напряженно вглядывалась в окно, не обращая внимания на то, что рядом со мной.

– Скажи мне, что тебя беспокоит. – Он ерзает на сиденье. – Это из-за меня?

– Нет. – Я переплетаю наши пальцы и откидываю голову на спинку сиденья, чтобы смотреть через люк на крыше. – Просто ты сказал, что работа служит оправданием.

– Да, сказал.

– Работа была моей жизнью, сколько я себя помню, – говорю я далекому небу. – Сначала школа, университет, потом офис. Мои родители ожидали от меня сверхъестественного результата. Ты знаешь, Фиби бросила учебу и, по сути, кочевница. Отец сходит с ума, когда видит, как она тратит свою жизнь впустую.

– И все же ты как будто завидуешь ей.

– Я не знаю, была юриспруденция моей целью или папиной. Фиби делала то, что хотела она, а я увязла в том, чего хотел для меня отец, – я говорю громче, чем следовало бы, и резко замолкаю, потрясенная, когда слышу эти слова и сочащуюся из них злость.

– Тогда, Ари, сделай другой выбор. Как это сделала твоя сестра.

Я свирепо смотрю на него. Легко говорить, когда не тебе придется выслушивать гневную отповедь.

– Выбор, который станет для них ударом и разочарованием, как это было с Фиби? Я всегда была примерной дочерью.

– Они ведь пережили уход твоей сестры из школы.

– Конечно, но они не были счастливы. – Я корчу гримасу. – Я больше не хочу говорить об этом.

Он улыбается и смотрит на меня.

– Я буду рядом, когда ты это сделаешь. – Мои волосы перекинуты через плечо, и он пропускает прядь сквозь пальцы, ловко завязывает ее в свободный узел и распускает обратно. – Это первый раз, когда я не испытываю восторга от камбэка, – задумчиво говорит он. – Раньше я нервничал и безумно уставал, но меня вдохновляло то, что фанаты услышат нашу работу.

– Почему сейчас иначе?

– Когда я был с тобой в Торонто, у меня не было никаких ожиданий от себя. Я мог делать все, что хотел, и никто не суетился вокруг меня, не проверял, где нахожусь или во что одет. Никто не наблюдал за мной. У меня было время и пространство, чтобы подумать и помечтать.

Хотя я постепенно свыкаюсь с мыслью, что жизнь селебрити мирового масштаба – отнюдь не праздник каждый день, меня так и подмывает заметить, что миллионеру с кучей персонала, на который можно переложить все рутинные заботы, как-то неловко сочувствовать. С другой стороны, трагедией не назовешь и участь юриста с любящей семьей и друзьями, сногсшибательными бонусами и пенсионным планом. У меня есть все, что положено для счастья; как и у Джихуна. И все же мы оба жаждем большего, эгоистично требуем прибавки, которая делает жизнь стоящей того, чтобы ее прожить, а не повторять изо дня в день одно и то же.

– О чем ты мечтал? – спрашиваю я.

– О невозможном. Ты ведь знаешь, что я пишу некоторые из наших песен. – Он потирает предплечья. – Люди находят их веселыми, легкими и счастливыми. Но я хочу расти и пробовать в разных направлениях.

– Так за чем же дело стало?

Его улыбка сардоническая.

– Компания предпочитает оставить все как есть.

– Чтобы не портить то хорошее, что уже есть, – говорю я, вспоминая наш разговор у меня на балконе. – Ты говорил, что пытался заниматься чем-то на стороне. Ты имел в виду сочинение песен?

Он цепенеет, и это напряжение настолько необычно, что я начинаю беспокоиться:

– Джихун?

Он лишь качает головой, и вскоре мы подъезжаем к зданию «Ньюлайт».

– Повернись ко мне на секунду, – просит он и делает снимок, а потом дарит мне долгий поцелуй. – Скоро увидимся. Я найду время.

На этот раз он уходит, забирая с собой то, что осталось от моих горестей и сомнений. Я знаю, что мне придется нелегко, но готова бороться и побеждать, даже если для этого потребуется открытый разговор, которым угрожал Джихун. Ради него я вывернусь наизнанку.

Возвращаясь в отель, я остаюсь наедине со своими мыслями, пока не приходит электронное письмо из «Йестерли энд Хавингс». Оно адресовано всему персоналу, и это поздравление Бриттани с номинацией на престижную награду, которую, как я надеялась, присудят мне.

Я жду, когда накатит ярость. Но ее все нет. Обида жалит, но не обжигает.

Приходит еще одно письмо, на этот раз от «Люкса». Инес нашла кого-то на то место, что предлагала мне, так что не нужно беспокоиться.

Я забираюсь в постель и укрываюсь одеялом с головой. Во всем теле пустота, и впервые работа не может меня утешить. За окном пищит громкоговоритель, и, когда звучит бодрая песня, я выглядываю из своей пещеры, гадая, что это может быть. Алекс наверняка знает. Мне следовало бы попросить его устроить мне музыкальный тур по городу, чтобы послушать живой к-поп, вместо того чтобы изучать его с экрана компьютера.

Музыкальный тур по городу. Идеи одна за другой всплывают в голове, пока я обдумываю, как это могло бы выглядеть.

Взволнованная, я сажусь на кровати и начинаю набрасывать кое-какие заметки. Медленно, незаметно для меня, все, что связано с «Йестерли энд Хавингс», отодвигается на задворки сознания.

* * *

– Воды, – хрипит Алекс с пепельным лицом, зависая в дверном проеме моей комнаты. – Умоляю. Кофе.

Я взмахиваю рукой в сторону кофеварки на столе, и он, спотыкаясь, заходит внутрь.

– Это было… – Я делаю паузу, пытаясь заставить свой вялый мозг думать, одновременно сдерживая тошноту. – Крепко.

Последний день работы с «Ньюлайт» прошел без происшествий. Потом они повели нас на прощальный ужин в город.

Я была не готова к такому.

Вечер начался вполне традиционно, в ресторане барбекю, знакомом мне по тем заведениям, куда мы с Ханой ходим в Корейском квартале. Посреди стола возвышалась небольшая жаровня для приготовления мяса. Я пощипала немного жареного тофу и выпила первый бокал, не подозревая о том, что он окажется далеко не последним.

Напитки лились рекой. Перед выходом я написала Джихуну, и он предупредил меня, что это будет долгая ночь. Я не догадывалась о том, насколько долгая.

– У них, должно быть, железная печень, – говорит теперь Алекс с глубоким уважением.

После ужина мы отправились в норэбан попеть караоке и еще немного выпить. Слава богу, у меня хватило предусмотрительности отключить свой телефон. Это избавило меня от опасений, что кто-нибудь из сотрудников «Ньюлайт» увидит сообщение от Джихуна, или, хуже того, что сама отправлю ему пошлое сообщение с приглашением на секс.

Примирительный секс – это круто, но в случае с Джихуном я стараюсь держать марку.

Сжимая в руках чашки с кофе, мы идем в комнату Алекса, чтобы он мог закончить сборы в дорогу. Он с трудом поднимает свою багажную сумку, проверяя вес.

– Кто бы мог подумать, что сувениры такие тяжелые?

– Ты же купил снежные шары со StarLune для своей команды и весь запас острых закусок из сушеных кальмаров в круглосуточном магазине для своей второй половины.

– Оно того стоит. – Лицо Алекса светлеет, как всегда, когда кто-то говорит про объект его любви – У нас эти снеки невозможно найти. Ты не видела, куда я положил чипсы с медовым маслом?

– Мы съели их ночью, когда вернулись в отель.

Алекс заглядывает в мусорную корзину, полную смятых оберток, свидетельств нашего зверского аппетита на почве алкоголя.

– Вот это да! Мы умяли и крабовые чипсы.

Алекс заканчивает с багажом, и мы выходим пообедать. Хесу порекомендовала похмельный суп хэджангук, так что мы выбираем его для Алекса, а я беру себе сундубу чиге.

– Ты доволен тем, как прошла неделя? – спрашиваю я, хватая широкую металлическую ложку, когда приносят еду.

Насыщенный запах мягкого рагу из тофу уже заставляет меня чувствовать себя бодрее.

– Я не встречался с поп-айдолом, в отличие от некоторых, но неделя была продуктивной. – Он игнорирует мой взгляд и жует панчхан[101]. – К тому же у меня тонны контента для моего подкаста.

Алекс, помимо основной работы, ведет подкаст по истории музыки. Это кажется хорошим переходом к моей идее музыкального тура.

– Я тут подумала о твоем подкасте, – говорю я нарочито небрежно, как бы между прочим. – Как ты смотришь на организацию туров по истории музыки?

– Что, в Торонто? – в его голосе звучит сомнение, и я стараюсь не падать духом.

– Нет, скажем, ты собираешь группу таких же чудиков, повернутых на истории музыки, и отправляешься с ними в Лондон, или Лос-Анджелес, или еще куда-нибудь. «Люкс» планирует маршрут. Ты – гид.

Наступает долгая пауза.

– Ты что, прослушиваешь мой телефон?

– В смысле? Тебе нравится мое предложение?

– Я давно вынашиваю ту же идею. – Алекс явно возбужден, а ведь обычно он не выдает своих эмоций – слишком ловкий пиарщик. – Я как раз собирался попросить у тебя совета. Поездка в Грецию, которую ты организовала для моей семьи, была невероятной.

Это заставляет меня рассмеяться, отчасти от облегчения, отчасти от волнения.

– У меня уже кое-что есть. – Записи, сделанные прошлой ночью, я успела превратить в предложение.

– Пришли мне. Я прочитаю прямо сейчас.

Остаток обеда Алекс проводит, переключаясь между едой и комментариями по моему предложению. Насытившись, мы делаем перерыв.

– А в «Йестерли энд Хавингс» не будут возражать, если ты займешься этим? – спрашивает он, пощипывая ростки фасоли.

Я пожимаю плечами:

– Надо жить, пока живется.

Он бросает на меня изумленный взгляд:

– Кто передо мной? Ари никогда бы не сказала ничего подобного.

Я пропускаю его слова мимо ушей.

– Позже я отправлю это Инес. Думаю, ей понравится.

После обеда Алекс отправляется в аэропорт, а я сижу на кровати в своем гостиничном номере. С непривычным восторгом и немалой степенью стресса я включаю уведомления внеслужебной электронной почты.

Официально я в отпуске, поэтому спокойно открываю в ноутбуке файл с предложением и перечитываю его еще раз. Алекс дал немало дельных комментариев, и я уже словно наяву могу себе представить, как бы прошел тур. Я знаю, что его ждет успех.

Наконец я отправляю документ Инес. Вот так – один клик, и все улетело. Глядя на мигающий курсор, я задаюсь вопросом, почему меня не мучают подспудные сомнения вроде «следовало бы» или «как насчет того». Вместо этого мой разум методично и с полным удовлетворением перебирает новые идеи.

То, что «Йестерли энд Хавингс» отходит на задний план, вызывает некоторое замешательство, потому что фирма оставалась для меня одной из главных забот на протяжении всей моей профессиональной жизни. Как произвести впечатление на Ричарда. Как получить больше проектов. Как победить. Это все, чего, как мне казалось, я хотела. Но, если вдуматься, работа была лишь делом, которым я занималась, а глубокой привязанности к ней я не чувствовала. Это была своего рода транзакция.

Теперь что-то изменилось, и мне уже трудно сказать, кто я такая. В Торонто мы провели День познания Джихуна. Жаль, что я не провела такой же День познания Ари.

Это было бы полезно.

35

Хана прилетела ближе к вечеру. Джихун попросил Ена встретить ее в аэропорту, и после того, как они забирали меня из отеля, мы направились в квартиру Джихуна. Это недалеко от Итэвона, в районе под названием Ханнам-донг, и оттуда рукой подать до большинства мест, которые мы хотим посетить в ближайшие пару дней. Мы обе дремлем, когда мой телефон попискивает, получая несколько фотографий от Джихуна. На первой группа в полном составе: все, как принцы, в пышном бархате и парче, узких брюках со шнуровкой спереди и высоких сапогах, позируют в помещении, похожем на сказочный тронный зал в стиле барокко, где-то в открытом космосе.

На второй фотографии они с Китом стоят спина к спине и смотрят в небо. На последней Джихун позирует в одиночестве, возле скалы, со световым мечом в стиле короля Артура. Он смотрит прямо в камеру, сексуально облизывая губу, в руке у него корона. Я издаю невнятный писк, и Хана мгновенно просыпается.

– Это Кит? – Ее глаза выпучиваются, когда она смотрит на вторую фотографию. Она хлопает ресницами. – Хуни прислал тебе фотоконцепты? Неопубликованные?

– Думаю, да. Он сказал, что у них сегодня была фотосессия.

– Ты хоть представляешь себе, насколько это секретно? Концепты StarLune с таким же успехом могли бы храниться в Форт-Ноксе. Если они просочатся в сеть, в фандоме воцарится хаос.

– Я не собираюсь их сливать, – протестую я, не в силах оторвать глаз от фотографий. На них он скорее напоминает небожителя, чем обыкновенно смертного, и становится ясно, почему этих парней называют айдолами. Это Мин, а не Джихун. Неуверенность снова свивается кольцами в груди, но тут же подавляется сознанием того, что он безмерно доверяет мне, раз присылает такие снимки.

Хана скроллит изображения.

– Старри сойдут с ума от таких сексуальных красавцев. Оно и понятно, учитывая намеки, вбрасываемые «Ньюлайт», о новом альбоме.

Я корчу гримасу и довольствуюсь тем, что посылаю Джихуну серию огоньков.

– Ты ведь ничего не знаешь о том, что они планируют?

– Мы почти не говорим об этом. – Мы часто переписывались, но так и не смогли встретиться снова из-за его напряженного графика.

Она свирепо смотрит на меня:

– Притворяться, что он не тот, кто есть на самом деле, бесполезно.

Мне не сразу удается уловить смысл ее слов, но в конце концов я решаю проигнорировать их.

– Я была занята. Это была рабочая поездка.

– Ты была занята отрицанием того факта, что встречаешься с Джихуном, а Джихун – вокалист StarLune.

– Мы не встречаемся. – Ну, если под этим подразумевать реальные свидания.

Она отмахивается от меня.

– Если ты больше ни с кем не встречаешься, значит, это недалеко от истины.

– Хана, я стараюсь изо всех сил, но пока это всего лишь притирка. – Приходит еще одна фотография. Джихун позирует в пиджаке нараспашку, под которым жалкое подобие рубашки, тонкое кружево, почти прозрачное. Я размахиваю перед ней телефоном, чтобы доказать свою точку зрения. – Это не то, что делают обычные парни. Мы еще поговорим об этом после VIP-концерта.

– Хорошо. – Удовлетворенная тем, что разговор все же будет, Хана расслабляется и наклоняется ко мне: – Скажи ему, пусть пришлет фотку Кита. И Санджуна.

Я на всякий случай убираю телефон подальше от нее.

– Скажи ему сама.

– Я не должна была это видеть, помнишь? Потому что эти фотки секретные, но, по-видимому, ты превратила своего парня в злостного нарушителя правил.

– Он не мой парень. – Во всяком случае, официально.

Она отмахивается от моих слов:

– Неважно.

Появляется заключительная фотография, селфи. Это снова Джихун, в том же наряде, с тем же невероятно мускулистым торсом, обтянутым кружевом, но теперь он посылает воздушный поцелуй.

На этой территории Джихун – визуальный король, и, как простая смертная, я не могу с ним конкурировать. Я подталкиваю Хану, и мы корчим чудовищные рожицы, отправляя ему ответное селфи.

Мы подъезжаем к с виду обычному жилому комплексу, хотя контрольно-пропускные пункты, под стать пентагоновским, намекают на то, что здесь проживают далеко не простые люди. Камеры наблюдения с углом обзора в 360 градусов спрятаны в деревьях и установлены на стенах, маленькие роботы жужжат вдоль дорожек, и охранники патрулируют территорию. Водитель высаживает нас у парадного входа, и мы попадаем в вестибюль, увешанный картинами, а люстра вычурна настолько, что ей место в самом роскошном дворце царской России.

Как и в отеле, нас встречает приветливо улыбающийся консьерж, но я подозреваю, что он мастер боевых искусств, готовый в любой момент расправиться с незваными гостями. Не удивлюсь, если у него под столом спрятаны АК-47 и тревожные кнопки, блокирующие ворота на всех въездах. Хана разбирается с деталями и вскоре вручает мне брелок:

– Вот. Твой ключ.

Она прикладывает свой брелок к сенсорной панели в лифте, и, когда мы прибываем на этаж, дверь открывается прямо в квартиру. Это один из тех элементов дизайна, которые хорошо смотрятся в фильмах, но в жизни кажутся странными. Мне нужен коридор.

Мы входим в фойе с вертикальными светильниками, свисающими с потолка высотой не меньше пятнадцати футов.

Мы на месте,

я отправляю сообщение Джихуну.

Его ответ приходит немедленно.

Буду дома в течение часа. Устраивайся поудобнее.

– Они сделали ремонт с тех пор, как я была здесь в последний раз, – говорит Хана, исследуя помещение. Назвать это место квартирой было бы преуменьшением. Она настолько похожа на пещеру, что голоса отдаются эхом. В ней даже есть музыкальная студия с роялем и гитарами, не говоря уже о многочисленных спальнях. Полы из полированного камня покрыты красивыми коврами. Короче, есть на что посмотреть.

– Эта твоя, – говорит Хана, заглядывая в одну из комнат.

– Почему? – Я попадаю в ванную с отдельным душем и джакузи, но прохожу дальше. – Вау.

На письменном столе роскошный букет примул и тигровых лилий, а боковые столики украшены орхидеями. Я проверяю другую комнату.

– Здесь тоже цветы, – изумляюсь я.

– Герберы, – подсказывает Хана. – Мило.

– Почему он выделил мне гостевую комнату вместо того, чтобы попросить меня остаться с ним?

Она садится на кровать, опираясь на отведенные назад руки.

– Тут надо знать Джихуна. Я полагаю, он хотел, чтобы у тебя было собственное личное пространство.

– Разве он не хочет… – Я помахиваю рукой. – …быть вместе?

Хана корчит гримасу отвращения.

– Я через две двери отсюда.

– Ты знаешь, что я имею в виду.

Она выпрямляет спину.

– Дай-ка мне провести сеанс спиритической связи с Джихуном. – Она трет виски и закрывает глаза, как ярмарочный экстрасенс. – Я чувствую вибрации… Духи говорят, что ты должна использовать слова и спросить его сама.

– Хана, перестань.

– Коммуникация занимает центральное место в здоровых отношениях. Я никогда не устану это повторять.

Мы заносим наши чемоданы в комнаты, и я продолжаю исследовать квартиру, пока Хана принимает душ. Она присоединяется ко мне, когда я разглядываю маленький холодильник, который обнаружила на кухне. Заглядывая через плечо, она отталкивает меня в сторону, чтобы порыться внутри, потому что там полно средств по уходу за кожей вместо еды.

– У него полная линейка Beauté Diable, – говорит она, благоговейно доставая упаковку. – Эта маска стоит пятьдесят долларов.

– Давай посмотрим, имеется ли здесь что-нибудь съедобное, помимо ретиноловых сывороток. – Меня подташнивает, и непонятно, от нервного предвкушения или от голода.

Она заглядывает в большой холодильник, прежде чем признать поражение и вручить мне банан.

– Негусто, если не считать риса в микроволновке и рамена.

– Разве они не миллионеры?

Она кивает на холодильник с косметикой:

– Миллионеры с приоритетами.

Мы едим бананы, стоя перед панорамными окнами в гостиной, и обсуждаем, как стащить тканевые маски Джихуна, чтобы смягчить физические последствия джетлага Ханы и моего остаточного похмелья. Река Хан выглядит серой и печальной под облачным послеполуденным небом, и мое напряжение нарастает с каждой минутой.

Когда дверь наконец открывается, это сюрприз, хотя и ожидаемый. Джихун входит первым и бросает свою сумку на пол, прежде чем скидывает обувь и широкими шагами пересекает комнату, чтобы заключить меня в объятия, в которых я чувствую себя как дома. Все мои опасения, возникшие после нашего разговора в кафе, рассеиваются, когда он крепко прижимает меня к себе. Он все еще обнимает меня, когда Кит подходит поприветствовать Хану улыбкой и крепким объятием, с подозрением наблюдая за мной через плечо. Это придает его лицу интересное выражение, и я злорадно ухмыляюсь. Хотя стоит признать, я заслуживаю его презрения после того, что сделала с Джихуном в аэропорту Торонто. Он зажмуривается.

Оба мужчины причесаны и накрашены и больше похожи на моделей, чем на людей из плоти и крови, но они с энтузиазмом расспрашивают Хану о перелете, дороге из аэропорта и о том, голодны ли мы.

– У вас только рис да лапша, – ворчит Хана. – Это не еда.

– Легко исправить. – Кит достает свой телефон и заказывает суши, прежде чем отправиться в душ.

Джихун проводит ладонью по моему предплечью.

– Позволь мне переодеться.

Снова одни, мы с Ханой погружаемся в усталое молчание. – После того, как я поем, мне нужно поспать, – говорит она. – Джихун говорит, что им все равно нужно скоро снова уходить.

Он показал мне их расписание, и оно заполнено с утра до ночи интервью, ток-шоу, тренировками и репетициями. Новый альбом и концерт не дают им скучать.

Она не отвечает, ее голова склоняется к груди. Теперь, когда Джихун здесь, часть моего стресса трансформировалась в изнеможение, и я растягиваюсь на диване вместе с ней, едва замечая, как прогибаются подушки, когда Джихун возвращается, чтобы прижаться ко мне. Так спокойно, что он рядом, даже если ничего не делает, только дышит.

Разговор за ужином – сплошная неразбериха из-за того, что мы с Ханой пытаемся держать глаза открытыми, а телефоны обоих мужчин каждые несколько секунд мигают уведомлениями. Они стараются говорить по-английски, но иногда переходят на корейский, когда получают очередное сообщение.

– Тебе следует отдохнуть, – говорит Джихун, когда они собираются уходить. Он без макияжа, в широких темно-бордовых спортивных штанах, которые висят на нем мешком. Кит уже у двери, натягивает ботинки. – Мы вернемся поздно, но я напишу.

Он не целует меня на прощание, и я стараюсь не искать подтекста. Хана едва дожидается, пока за ними закроется дверь, и, спотыкаясь, бредет по коридору, бормоча что-то о джетлаге. Я выключаю свет и задерживаюсь в гостиной, удобно устраиваясь в огромном кресле. Город простирается прямо передо мной, и мне лень ложиться спать, поэтому я смотрю, как вспыхивают и гаснут огни, когда люди отправляются по своим делам. Наконец я проваливаюсь в сон, откидывая голову на спинку и складывая руки на коленях.

– Ари? – Нежное прикосновение к плечу будит меня. Спросонья я не могу сообразить, где нахожусь, но Джихун сидит на полу рядом со мной.

– Привет.

Он устало улыбается:

– Прости, я опоздал.

Я выпрямляюсь и потираю глаза.

– Который час?

– Начало третьего ночи. – Он прислоняется к моему колену, и я провожу рукой по его волосам. – Почему ты не в постели?

– Ты выделил мне отдельную комнату. – В полусонном состоянии легче сказать, что меня беспокоит. – Это потому, что тебе нужно личное пространство?

Джихун поднимает на меня глаза и недоуменно моргает:

– Я просто проявил уважение. Я знаю, ты не любишь, когда тебя будят, а мне нужно уходить рано утром.

Это заботливо, и он прав, я действительно терпеть не могу, когда меня будят спозаранку. Однако я могу пойти на некоторые жертвы.

– У нас не так много времени.

В проницательности ему не откажешь, и он читает между строк то, что я хочу сказать.

– Я тоже хочу видеть тебя при любой возможности.

Он помогает мне подняться и ведет в свою комнату. Она просторнее, чем моя гостевая, но выглядит безлико, как гостиничный номер. Я забираюсь на кровать и оглядываюсь вокруг.

– Ты не заморачиваешься декором.

– Я провожу здесь не так много времени, чтобы беспокоиться об этом, – он произносит это равнодушно, перебирая бутылки на столе.

На этот раз вместо того, чтобы оставить все как есть, я мысленно открываю страницу из Книги Джихуна и просто спрашиваю то, что хочу знать:

– Почему бы не сделать все по-домашнему?

Джихун замирает, и я наблюдаю за его лицом в зеркале, пока он глазами обводит комнату.

– Твоя квартира в Торонто, – наконец говорит он. – У тебя какие-то фотографии на стенах и маленькие статуэтки на столе, которые тебе нравятся.

– Это керамические птички. Две в клетке, одна в полете. Мне их Хана подарила.

Он садится на кровать рядом со мной.

– Когда мы были моложе, «Ньюлайт» часто снимала ролики в наших комнатах. Фанаты рассматривали их буквально под лупой, так что не могло быть никаких секретов. Мы научились скрывать все по-настоящему личное.

– Они снимают и в этой квартире?

Он отрицательно качает головой.

– Мы с Китом отказались. Нам нужно хоть немного пространства, чтобы быть самими собой. – Мы оба оглядываем пустую комнату, и он издает тихий смешок: – Я полагаю, старые привычки остались при мне.

– У тебя должны быть какие-то произведения искусства или что-то еще, что тебе нравится.

Джихун вскакивает с кровати и подходит к шкафу, откуда достает маленькую деревянную миску. Она вырезана из сучка и отполирована до тусклого блеска.

– Я купил это в прошлом году у уличного торговца, – говорит он, обхватывая ее ладонями. – Тот человек не знал, кто я такой, и мы торговались минут десять. Обычно люди пытаются отдать мне товар бесплатно, потому что это полезно для промоушена.

Он ставит миску на стол, хмурится и сдвигает ее влево. Потом снова роется в шкафу. На этот раз он достает статуэтку тигра, странную темную фигурку, в которой дурашливость Тигры 1 смешивается с угрозой дикого зверя.

– От ремесленницы из Таиланда, – говорит он. – Она умоляла меня не выставлять это напоказ, не хотела, чтобы старри завалили ее заказами.

– Почему нет?

Тигра – персонаж книги Алана Милна о Винни-Пухе.

– Она хотела, чтобы ее работы достались людям, которые ценят ее мастерство, а не тем, кто захотел их приобрести вслед за мной.

– Одно другому не мешает, – возражаю я.

Он кивает.

– Согласен, но она сказала, что время покажет. Не все знают наших фанатов так хорошо, как мы.

Джихун изучает украшенный сувенирами стол, удовлетворенно кивает и быстро целует меня. Я уже дремлю, когда он возвращается из душа. Как только он запрыгивает в постель, я притягиваю его к себе так, что его голова оказывается у меня под подбородком, а его тело наполовину накрывает меня.

– Скажи мне, что ты хочешь быть здесь, – говорит он низким голосом.

– Хочу.

Я чувствую, как он улыбается.

– Я как будто вернулся домой, когда увидел тебя сегодня. Давно ничего подобного не чувствовал.

– Как проходят репетиции?

Он издает жалобный стон, который вибрацией отдается в моем теле.

– Трудно, но терпимо.

Я не уверена, что хуже – спрашивать или не спрашивать, но решаю продолжить:

– Тебя еще беспокоит то, что произошло в прошлый раз, когда вы выступали на Олимпийском стадионе?

Джихун крепче стискивает меня в объятиях, зарываясь лицом в мои волосы.

– На каждой репетиции.

– Подожди секунду. – Я уворачиваюсь от него и бегу в свою комнату за бумажником.

Он в недоумении смотрит на брелок с маленькой серебряной рукой, который я вкладываю в его ладонь, когда возвращаюсь.

– Что это?

Я сажусь на кровати, поджимая под себя ноги.

– Я была вся на нервах, когда готовилась к экзамену по адвокатуре. – Это мягко сказано, никогда в жизни я не испытывала такого стресса. – У меня был ужасный день, и все шло наперекосяк, когда я нашла это на земле. Казалось, будто сама вселенная давала мне знак. – Я потираю нос. – Знаю, это звучит глупо, но я носила этот брелок с собой на все экзамены.

– Талисман на удачу.

– Скорее напоминание. Когда прикасалась к нему, то говорила себе, что усердно трудилась и у меня все получится. Ничего нельзя поделать с удачей, но можно контролировать усилия.

– Теперь ты даешь это мне. – Он тоже садится, одеяло сбивается вокруг его талии.

Я смотрю на него.

– Ты усердно работаешь, Джихун. Я знаю, у тебя все получится.

Его глаза мечутся между мной и серебряным брелоком в виде руки с растопыренными пальцами. Кажется, будто она радостно машет в знак приветствия.

– Спасибо тебе. – Он встает и кладет ее в свой бумажник, а потом легонько похлопывает по кармашку, прежде чем застегнуть молнию.

Когда он возвращается в постель, я притягиваю его к себе, и наши ноги переплетаются.

– Насколько ты устал?

Он с интересом приподнимается на локте и смотрит на меня:

– Теперь я чувствую себя немного бодрее.

– Тогда поблагодари меня горячее, – говорю я.

Он ухмыляется:

– Уж это я могу сделать.

И у него получается.

36

Мы с Ханой проводим счастливый день: бродим по Сеулу, едим все подряд – биндаэттеок, манду, бибимбап[102], – пока не чувствуем, что вот-вот лопнем. Хана помогает мне найти вегетарианские блюда, так как по большей части все корейские изыски вращаются вокруг свиной грудинки.

Только теперь, когда Хана со мной, мне открывается со всей ясностью то, что сидит в моем подсознании с тех пор, как я приехала. Как это круто – быть в городе, где большинство людей похожи на меня, потому что они азиаты. Я оглядываюсь вокруг, когда мы сидим на скамейке в районе Хон-дэ, наблюдая за уличными музыкантами.

– Это так странно. Мы все как будто на одно лицо.

– Я знаю. – Она потягивает сиреневый чай боба. – Дома привыкаешь выглядеть по-другому.

– Азиат как удостоверение личности.

Она смеется.

– Да, определяющее качество в толпе. Здесь это не имеет значения. На меня смотрят из-за формы носа или обуви, а не потому, что я кореянка. Мне это нравится. По крайней мере, приятно сюда приезжать время от времени. Успокаивает.

Мы допиваем наши напитки и выдвигаемся к следующему пункту назначения.

* * *

Наступает день VIP-концерта, и я просыпаюсь от селфи Джихуна: с талисманом в руке, он показывает «сердечко» на пальцах. Несмотря на творческий кризис, что привел его в Торонто, Джихун полностью погружен в то, что делает. Он буквально искрится энергией.

Я тоже хочу испытывать такое чувство от работы. И даже уловила его, когда готовила предложение по музыкальному туру для Алекса. В «Йестерли энд Хавингс» я получаю удовлетворение только от завершения проекта, и это все. Я хочу большего.

– Ты собираешься? – голос Ханы доносится из-за двери.

Я убираю телефон, перенаправляя свои размышления по поводу работы в русло куда более тривиальных забот, суть которых сводится к тому, что мне нечего надеть на вечерний концерт. У меня нет ни одного предмета одежды, который придал бы мне уверенности, необходимой для того, чтобы выделяться среди суперухоженной публики, восторженно приветствующей StarLune.

Хана заходит в комнату, когда я понуро копаюсь в своем унылом гардеробе. Она выглядит мило, замечаю я с легкой зависть. Белой завистью. Раньше я не видела смысла в том, чтобы одеваться стильно, поскольку большую часть жизни проводила на работе, а юристов обычно хвалят не за модный прикид.

– Ненавижу свои шмотки, – в сердцах бросаю я. – Мне нужно пройтись по магазинам.

Она закрывает глаза и наклоняет голову.

– Я годами ждала, чтобы услышать от тебя это, – выдыхает она. – Ты сделала меня самой счастливой женщиной в мире.

– Прекрати, пожалуйста. Я просто хочу немного перемен, вот и все.

– Ты никогда не хочешь перемен, – парирует она. – Ты хочешь определенности. Ты даже ешь одно и то же. Когда пара обуви изнашивается, ты покупаешь точно такую же модель и расстраиваешься, если не можешь подыскать аналог.

– Ты преувеличиваешь.

Она пропускает мои слова мимо ушей.

– Ты даже не стриглась ни разу за десять лет.

– Я подравниваю кончики.

– Вот и ходишь всю жизнь с пучком.

У нее дергается глаз.

– Новая пара штанов не кажется мне пределом мечтаний.

– Дело не в штанах. – Она широко распахивает и глаза, и рот, как будто на нее снизошло озарение. – Подожди.

– Что такое?

– Дело вообще не в штанах. – Она указывает на меня пальцем. – Перед тобой психологическая терра инкогнита, и это сводит тебя с ума.

– Нелепость какая-то. – Я роюсь в своей одежде и бросаю рубашку – простую, черную – в чемодан.

– Нет. – Хана энергично кивает. – Ты находишься вдали от своей стирки по вторникам, приготовления еды на неделю и предсказуемых Стивов и Гари или с кем ты там еще общаешься на работе. Ты, подруга, оказалась в ситуации, которой не можешь управлять, и поэтому бесишься.

Я подхожу к окну и раздвигаю шторы – передо мной открывается идиллический лесной пейзаж, хотя мы фактически находимся в центре Сеула. Быть богатым приятно.

– Ты говоришь так, будто я какой-то помешанный на контроле фрик, который может функционировать только в позе сверху и с хлыстом в руке.

– Я не брала в расчет сексуальные фантазии.

– Хана!

Она прижимает к груди одну из моих – простых, черных – рубашек.

– У тебя всегда была распланированная заранее жизнь. Университет с юридической специальностью. Юридическая фирма. Квартира поближе к родителям. Тебе никогда не приходилось делать выбор, Ари. Теперь ты можешь его сделать, и это тебя пугает.

– Я не понимаю, какое это имеет отношение к покупке брюк.

Она поднимает брови.

– Тогда тебе стоит подумать об этом.

– Иногда брюки – это всего лишь брюки. – Я проверяю время. Мы отстаем от составленного мною графика. Я вполне могу обойтись той одеждой, которая у меня имеется. – В любом случае вчера мы посетили все исторические места, дворец Кёнбоккун и музеи, поэтому сегодня я решила прогуляться вдоль ручья Чхонгечхон[103]. Затем обед на рынке Кванджанг и сюрприз на вторую половину дня.

– Нет. Мы идем на шопинг.

– Но… – Я думаю о маршруте, который наметила.

– Всего на часок, – умоляет она. – Ручей и все эти милые места подождут. Думай об этом как о новом опыте.

– Мы можем заняться шопингом и в Торонто.

– Поверь мне, здесь все по-другому.

Мой взгляд падает еще на одну простую черную рубашку.

– Ладно. Только ненадолго.

Хана выскакивает из моей комнаты, и ее голос эхом разносится по коридору:

– Давай сделаем одну из дорогущих масок Джихуна, прежде чем пойти.

С полностью увлажненной кожей мы спускаемся вниз, где Хана вступает в оживленную беседу с Еном, который великодушно согласился повозить нас по окрестностям. Они оба проверяют свои телефоны, как будто планируют ограбление, прежде чем Хана кивает, и мы отправляемся в путь.

– Мы едем в Мёндон. – Она бросает на меня оценивающий взгляд. – Это рай для шопинга, хотя может несколько ошеломить неискушенного потребителя.

Я пропускаю это мимо ушей.

– Я даже не знаю, чего хочу.

Она чуть ли не подпрыгивает.

– Ты хочешь хорошо выглядеть для Джихуна сегодня вечером.

– Звучит ужасно, когда ты так формулируешь.

– Джихун видел тебя в трениках, и ты ему нравишься, но теперь ты хочешь его поразить.

В точку. Но я не хочу признаваться в этом вслух.

– Ты хочешь распрощаться со скучным черным, – продолжает она.

– Мне нравится носить черное, – протестую я.

– Я же сказала, скучный черный. Мы можем подобрать тебе какой-нибудь интересный черный вариант.

Интересный черный звучит парадоксально, но я начинаю проникаться идеей.

– Мне нужна новая одежда для работы. Я не хочу выглядеть как юрист, когда пойду в «Люкс». Или «Хайфен».

Хана окидывает взглядом мои волосы, собранные сзади в строгий пучок, и мою нюдовую помаду.

– Поняла.

Остаток пути она просматривает аккаунты в социальных сетях и показывает интересные посты, чтобы получить представление о том, что мне нравится. Это нервотрепка для нас обеих, поскольку то, что мне нравится, и то, в чем я чувствую себя комфортно, – не одно и то же. К тому времени, как мы прибываем в оживленный район, заполненный толпами людей и вертикальными вывесками магазинов, я уверена, что это плохая идея. Хана похлопывает меня по плечу.

– Это всего лишь брюки, – говорит она.

Брюки могут быть только брюками. Я в новых брюках – все равно я. Эта мысль меня приободряет.

Хана и Ен разрабатывают более подробный план набега, попеременно указывая или хмурясь на разные магазины. Они поворачиваются ко мне и поджимают губы, затем Хана качает головой. Ен что-то говорит, отчего глаза Ханы округляются, и они оба с энтузиазмом кивают.

– Это так круто, – шепчет она, когда Ен тянется к телефону.

– Что? – У меня закрадываются подозрения, потому что у нас с Ханой разные представления о том, что считается крутым.

– Существуют салоны, где обслуживают поп-айдолов, делают им прически и макияж.

– Нет, Хана.

– Не заставляй умолять тебя, – просит Хана.

– Хорошо. Это унизительно для нас обеих.

– Но я все-таки сделаю это, – неустрашимо продолжает она. – Пожалуйста, пожалуйста, миленькая, пожалуйста, хорошенькая, поедем в «Джибис».

– Хана.

– Я не позволю им сделать ничего радикального, клянусь.

– Почему ты так рвешься туда?

Она хлопает ресницами.

– Потому что это единственный в жизни шанс побывать в руках топ-стилистов страны, которая славится своей индустрией красоты. Они сделают нас нереальными секси.

– Мы и так секси, – напоминаю я ей.

– Да, но станем суперсекси. Нам просто сделают апгрейд.

– Вряд ли это можно так назвать. – Несмотря на мои придирки, я признаю, что идея довольно заманчива. Да и почему бы не осчастливить Хану?

– Ладно. Идем.

Она хлопает в ладоши.

– Но сначала шопинг.

37

Хана потягивает кофе, пока я разминаю плечи, ноющие от боли, потому что мне пришлось тащить на себе десятка два пакетов с покупками. Я сижу спиной к окну, чтобы не видеть огромный билборд с изображением музыкантов StarLune в джинсах и белых футболках. Джихун преследует меня все утро, появляясь на бутылках с напитками, средствах по уходу за кожей, портативных вентиляторах для лица и цифровых рекламных экранах. Можно наугад назвать любой товар, и где-нибудь в городе обязательно найдется его версия с логотипом StarLune, или его прорекламирует StarLune. После первых семи или восьми подобных открытий я немного привыкла, но, чтобы рекламный щит маячил передо мной, пока я пью матча латте со льдом, – это уже чересчур.

– Мне нужно купить какой-нибудь чемодан, – говорю я, подталкивая ногой пакеты.

Хана помешивает карамельный напиток.

– Оставь свою старую одежду здесь.

– Не могу… – Я замолкаю, потому что на самом деле вполне могла бы. После стольких лет приверженности стилю экосистемы «Йестерли энд Хавингс» было приятно задуматься о покупке ярко-розовой рубашки. Я ее не купила, потому что она была уродливой, но, удивительно, мне никогда до сегодняшнего дня и в голову не приходило, что так можно.

Мне нравится сама возможность выбора. Почему я раньше так ограничивала себя? Может, у Фиби и не так много денег на банковском счете, но, по крайней мере, у нее есть жизненный опыт и куча впечатлений. А у меня в голове одни оплачиваемые часы.

– Нам лучше поторопиться, – говорит Хана, взмахивая рукой в сторону черной машины, припаркованной у тротуара. Мы подтаскиваем сумки, и Ен выпрыгивает, чтобы помочь нам загрузить их в багажник. Пакеты заполняют практически всю заднюю часть внедорожника.

– Он говорит, что, похоже, у нас была успешная вылазка, – переводит для меня Хана.

У меня уже закрыты глаза. Шопинг выжал из меня все соки.

– Отныне все покупки только онлайн. – Не уверена, что я высказала это вслух, потому что уже проваливалась в дрему.

Хана будит меня, когда мы подъезжаем к «Джибис». Стеклянная витрина салона залита розоватым светом. Заходя внутрь, мы попадаем в альтернативную вселенную, где применяются совсем другие стандарты красоты, а норма находится так далеко справа от колоколообразной кривой, что ее не видно на графике. Вокруг – ослепительно красивые люди.

Идеально нанесенный макияж глаз завораживает. Как и волосы всех цветов радуги. Даже Хана замирает как вкопанная в дверях, пытаясь все это великолепие переварить.

Как только мы приходим в себя, Хана устремляется к стойке администратора. Длиной футов десять, но всего фут шириной, она сделана из какого-то смолистого полимера, который переливается на свету, как ртуть. Я ожидаю увидеть надменного и осуждающего администратора, но женщина широко улыбается и кланяется, приветствуя нас.

– С тобой поработает англоговорящий стилист, – говорит Хана, когда женщина в белом халате ведет нас наверх.

– Это место выглядит очень дорогим. – Я наблюдаю, как парень с костной структурой сплошь из острых углов дремлет в кресле, пока мастер обесцвечивает ему волосы.

– Джихун платит. У него здесь открыт счет.

Кто бы сомневался. Выходит женщина с волосами цвета розовой сахарной ваты, заплетенными в высокую причудливую косу в стиле обитателей Ктовиля[104]. С ног до головы в розовом, с розовыми губами и макияжем глаз, она выглядит потрясающе и держится с невообразимой уверенностью. На мгновение я представляю себе, как появляюсь в таком попсовом образе в «Йестерли энд Хавингс». Интересно, сделает ли Ричард вид, будто ничего не замечает, слишком хорошо воспитанный, чтобы комментировать мою внешность, или меня отправят домой переодеваться, как бунтарку-старшеклассницу?

– Я – Наен, – говорит стилист, прежде чем подвести меня к креслу в маленькой комнате. Она усаживает меня и облокачивается на стойку, склонив голову набок, как умная птица. – Что я могу сделать для вас сегодня?

– Я не знаю, – честно признаюсь я.

Она поджимает губы.

– Мы можем с этим поработать, – успокаивает она меня. – Это для какого-то мероприятия или вы хотите перемен?

– Сегодня вечером у меня мероприятие, но хочется и перемен. – Я морщу нос. – Простите. Я вас только путаю.

Наен смеется.

– Это всего лишь волосы и макияж. Перемены могут показаться пугающими, но это не так. Все преходяще, думайте об этом как об игре. Вы можете умыться позже. Можете отрастить волосы или надеть шляпу.

Надо же, мне это и в голову никогда не приходило. Я медленно киваю.

– Я хочу выглядеть самой собой, но… другой. Немного по-другому.

– Конечно. – Она обходит вокруг меня, оценивающе оглядывает, проводит руками по моим волосам. – Просто для уточнения: никаких голубых волос?

– Нет.

– Зеленых?

– Не хотелось бы.

– Поняла. – Она подмигивает мне. – Вы предпочитаете смотреть, как я работаю, или хотите классическое преображение-сюрприз?

– Сюрприз. – Мой ответ удивляет меня.

Она отворачивает мой стул от зеркала:

– Идет.

Пока Наен колдует надо мной, она рассказывает о жизни в Нью-Йорке, где училась в школе дизайна Парсонса, прежде чем начала работать стилистом нескольких к-поп-групп.

– График слишком плотный, – сетует она. – У меня не было никакой личной жизни. Но поп-айдолам приходится еще труднее.

– Почему?

Наен обеими руками приподнимает мои волосы.

– Слишком пристальное внимание к ним, и всегда надо быть начеку. Один шаг в сторону – и прощай, карьера, а то и всей группе конец. Давление огромно. – Она берется за ножницы. – Что за мероприятие сегодня? Вы хотите быть супергламурной?

– Концерт StarLune. – Нет ничего плохого в том, чтобы рассказать ей. Бьюсь об заклад, все здешние стилисты поклялись соблюдать конфиденциальность, и мое обслуживание все равно оплачивается со счета Джихуна.

Ее брови приподнимаются:

– Повезло. Вам понадобится выдержка, потому что эти шоу очень бурные. Кто ваш любимчик в группе?

Теперь я знаю, что это такое. Честность и тут не помешает.

– Мин.

– А мне нравится Си, так что хорошо, нам не придется ссориться, – шутливо говорит она. – Значит, мы хотим, чтобы Мин увидел вас со сцены, влюбился и убежал с вами, а этого не случится, если у вас по лицу потечет тушь.

Наен осторожно спрашивает мои пожелания: хочу ли я локоны, светлую помаду или темную, насколько позволю подстричь волосы, – и заканчивает все массажем плеч, от которого я почти мурлычу.

Она наносит на лицо последние штрихи макияжа и отступает назад с широкой улыбкой.

– Ну, и что вы думаете?

Она разворачивает меня к зеркалу, и в тот же момент из динамиков доносится ритмичная музыка, словно возвещая о рождении Новой и Улучшенной версии Ариадны Хуэй.

Наен – волшебница. Мои волосы распущены, но в них больше жизни, чем обычно, если так можно сказать о волосах. Я избегала челки с тех пор, как школьный фотограф назвал меня фарфоровой куклой в день фотосессии в восьмом классе, но теперь могу похвастаться густой челкой, которая обрамляет лицо и подчеркивает глаза. Я в восторге. Она берет небольшое зеркало и показывает мне филигранную многослойную стрижку сзади.

Лицо – это отдельная история. Образ совсем не похож на тот, что я создаю сама с помощью обычной косметики, стараясь выглядеть профессионалом, но не более того. Мои щеки слегка порозовели, а губы цвета спелой вишни стали напоминать лепестки экзотического цветка. Кожа цвета слоновой кости, хотя и слегка веснушчатая, гладкая как стекло. Наен объясняет, как воссоздать такой лук, а я едва слушаю, поворачивая голову из стороны в сторону, чтобы посмотреть, как играют локоны в стрижке при движении. Несмотря на сильный блеск на губах, к ним не прилипает ни одна прядь. Наен ухмыляется и достает из ящика маленький баллончик.

– Лак для губ, – говорит она, прежде чем сунуть его в мою сумку, подмигивая при этом.

– Класс! – Входит Хана с широкой ухмылкой, и у меня отвисает челюсть. У нее короткий боб, чуть ниже ушей, и стрижка придает ей знойный вид. Она могла бы исполнять джазовые хиты, лежа на рояле в красном атласном платье. – Деньги Хуни потрачены не зря.

– Я верну ему деньги.

Она фыркает:

– Как будто он нам позволит.

Мы благодарим Наен, и та сияет от гордости за свою работу. Возвращаясь в приемную, я ступаю более раскованно и уверенно, нисколько не смущаясь, даже когда встряхиваю волосами. В конце концов, юристы – не сексуальные кошечки. Сильные, самодостаточные женщины – не сексуальные кошечки. Когда парень неземной красоты столбенеет при виде меня, широко распахивая глаза в знак восхищения, я чувствую себя королевой бала.

Я решаю, что могу быть кем угодно, если захочу.

Ен ждет нас, и когда мы появляемся в поле его зрения, он отвешивает нам поклон.

– Говорит, что мы прекрасно выглядим, – переводит его комплимент Хана.

Мы садимся в машину, и я встряхиваю волосами, такими легкими и гладкими на ощупь. Потом лезу в сумочку, заранее краснея от того, что собираюсь сделать.

– Спроси Ена, свободен ли он, чтобы кое-что передать?

Хана смотрит на коробочку в моих руках.

– Подарок? – Она обращается к Ену и кивает мне. – Он говорит, что нет проблем.

Я передаю коробочку, перевязанную лентой.

– Это для Джихуна. Ен сможет ему передать? Я даже не знаю, где он сейчас находится.

Ен прячет улыбку, забирая у меня посылку, в то время как Хана сгорает от любопытства. Не могу объяснить, почему купила ему пару сережек – я знаю, что стилисты обычно сами подбирают им аксессуары, – и это всего лишь простые колечки, но с рисунком в виде крошечных циферблатов, выгравированных на толстом металле. Когда я их увидела, то сразу подумала о нем.

Хана больше ничего не говорит по этому поводу.

* * *

Уставшие, но феноменально эффектные, мы возвращаемся в квартиру и бросаем свои сумки на пол, прежде чем взять из холодильника бутылки какой-то изысканной воды и рухнуть на диван. Я с удовлетворением оглядываю свой улов. Мне потребуется время, чтобы разобраться с новым гардеробом, в котором мой любимый черный, но теперь стильного покроя, разбавлен всполохами зеленого, красного и голубого. И еще больше времени уйдет на то, чтобы привыкнуть носить все это великолепие.

Не могу отрицать, что это был очень яркий и познавательный день даже без музеев.

Хана возит пальцами ног по толстому ковру и проверяет время.

– Через два часа нам надо выдвигаться. Ты уже решила, что наденешь?

Даже не думала, так что эти слова служат сигналом к тому, чтобы тащить покупки в свою комнату, где я встаю как вкопанная при виде коробки на кровати.

– Хана?

Она заходит, и я беру в руки длинную коробку, обернутую изумрудным бархатом, который переливается на свету сложным узором. Хана пританцовывает от нетерпения, пока я вскрываю ногтями упаковку, под которой обнаруживается простая черная коробка. Внутри аккуратно сложена папиросная бумага, усеянная крошечными серебристыми чайными чашками. Я разворачиваю бумагу и вижу внутри что-то черное.

У Ханы глаза на лоб лезут, когда я достаю блейзер.

– Это же «Хархок».

Мне незнаком этот бренд. Я встряхиваю блейзер, и Хана ахает. Это именно то, что я надела бы на работу, за исключением того, что такая модель сопоставима с двигателем с турбонаддувом. Шерсть, поблескивающая тонким тканым узором «черное на черном», мягкая и струящаяся под моими пальцами, а подкладка из небесно-голубого шелка с принтом в виде множества чайных чашечек.

– Примерь, – настаивает Хана. Ее шея уже замотана зеленым бархатом, как шарфом.

Я надеваю блейзер поверх рубашки, и он садится так идеально, будто сшит на заказ. Хана кружит вокруг меня, восклицая по поводу скрытых деталей. Внутри рукавов мягкие манжеты, так что я могу их подвернуть, а карманы расположены в ряд по внутренней стороне жакета. В одном из них я нахожу маленькую коробочку и бросаю ее на кровать. Внутренняя пуговица сзади означает, что я могу подтянуть его для более плотной посадки, и, когда Хана застегивает ее, блейзер совсем не морщится на талии. Затем мы обнаруживаем съемную нижнюю панель, которая превращает его в длинный жакет с поясом, и еще одну, позволяющую выпустить его на бедрах, и тогда получается то, что Хана называет баской. Она отступает назад, упирая руки в бока.

– Эта штука – настоящее произведение искусства, – говорит она. – Ты знаешь, что лист ожидания у «Хархок» такой же длинный, как на сумки «Биркин»? Это чудо, что они решили продать тебе.

– Бренд для богатых и знаменитых. – Селебрити.

Она хлопает меня по руке.

– И для тех, кто, по их мнению, заслуживает таких вещей. Бренд – это социальный кооператив. Прибыль идет на то, чтобы помогать девочкам получить образование и чтобы финансировать микрозаймы для женщин-предпринимателей.

Она видит мое замешательство.

– Джихун – один из амбассадоров этой фирмы. У StarLune вся лирика гендерно нейтральная. Разве ты не заметила?

– Тексты их песен в основном на корейском языке.

– Они носят платья.

– Я думала, это просто оригинальный стилистический образ.

Она закрывает глаза:

– Не могу поверить, что ты такая дремучая.

Честно говоря, я сама себе удивляюсь. Мое интернет-исследование было вопиюще избирательным, и мне неловко думать о том, почему меня больше интересовали кадры с музыкантами в окружении фанатских толп, чем история благотворительной деятельности группы.

Хана хватает коробочку, которую я нашла в кармане.

– Открой, открой скорее.

Я повинуюсь и от волнения едва не роняю коробку на пол. Это пара сережек. Тонкие цепочки с бриллиантами, наверняка во много карат, свисают с золотых колечек. Они такие красивые, что у Ханы перехватывает дыхание, и мы обе протягиваем руки, чтобы осторожно коснуться драгоценных камней пальцами.

– Я не могу это принять, – машинально говорю я.

– Черт возьми, ты не можешь. Тогда отдай их мне, если они тебе не нужны.

Я прижимаю коробочку к груди.

– Это слишком.

Хана выхватывает одну сережку и подносит ее к уху, разглядывая свое отражение в зеркале.

– Ты знаешь, что Джихун выплатил ипотеку за моих родителей?

Я моргаю.

– Серьезно?

– Мама так разозлилась. – Хана ухмыляется. – Сказала, что он выпендривается. А потом разрыдалась и сказала, что он – лучший племянник на свете.

– Тем не менее они же родственники.

– Подарки – это его язык любви, – говорит она. – Он хочет тебе сказать, что ты ему небезразлична. Когда я навещала его в Сеуле в прошлый раз, он не позволил мне ни за что платить. Мне пришлось тайком купить ему бутылку виски в качестве подарка хозяину.

– Я не знаю, нравится ли мне это.

– Потому что ты не можешь ответить взаимностью?

– Отчасти. – Серебряные серьги, которые я ему собиралась подарить, теперь выглядят такой дешевкой, что мне становится неловко.

Она присаживается на край кровати с видом умудренной жизнью старицы.

– За то, что тебя вырастили независимой и современной женщиной, которой не нужен мужчина, чтобы выжить, которую нельзя купить материальными благами вроде взятки и которая может сама прокладывать свой путь в мире – за все это большое тебе спасибо.

Я хмурюсь, поглаживая пальцами мягкую зеленую ткань, которую забрала у Ханы.

– Ты так говоришь, как будто это что-то плохое.

– Тебе было бы неприятно принять от кого-то цветы?

– Нет.

Она постукивает по моим серьгам.

– Смотри на это шире. Для Джихуна это – эквивалент цветов.

– Не думаю, что это правильно.

– Отношения – это не упражнение в абсолютном равенстве, – в отчаянии произносит она. – От каждого по способностям и каждому по потребностям.

– Так Маркс описывал коммунизм.

– Вполне применимо. И тебе нужны эти серьги.

Я колеблюсь, потому что подарки Джихуна безумно щедры, но в то же время офигенно красивы.

– Откуда он знал, что жакет подойдет? – удивляюсь я, глядя в зеркало.

– Я подсказала, – говорит Хана без тени раскаяния. – У нас одинаковый размер, так что я могу брать у тебя напрокат этот блейзер мечты. Беспроигрышный вариант.

– Ты невозможная.

Она смеется и стаскивает его с меня:

– Теперь позволь-ка мне примерить.

Если мой новый гардероб пополнится еще одним предметом одежды, думаю, хуже не будет. Тем более что блейзер обалденный.

38

– Не волнуйся, ты хорошо выглядишь. – Хана в десятый раз оглядывает меня с головы до ног. – Не могу поверить, что у тебя была возможность выглядеть так всегда и ты сознательно отказывалась от этого. Что с тобой не так?

В конце концов я остановилась на белом образе: широких брюках с высокой талией, перетянутых серебристым поясом, и атласном топе на бретельках. На ногах у меня красные балетки, а волосы собраны в высокий конский хвост, что выгодно подчеркивает новые челку и серьги. Сердце бешено колотилось, когда я посмотрела на себя в зеркало, и тихое восклицание Ханы: «Черт, ты выглядишь дорого», когда я вышла из комнаты, не помогло унять волнение. Часы Cartier, которые я привезла с собой, застегнуты у меня на запястье.

Ен высаживает нас у отдельного бокового входа, и мы направляемся к своим местам. Невероятно, они в первом ряду, у авансцены. Площадка не так велика, всего на двадцать тысяч посадочных мест, и Хана говорит мне, что так задумано, чтобы создать интимную атмосферу. Видеоролики StarLune уже транслируются на экранах, расположенных вдоль сцены.

Люди оглядывают меня, когда я прохожу мимо, и мне трудно сохранять спокойствие. Я не привыкла, чтобы на меня так смотрели, но отчасти мне приятно такое внимание.

А если начистоту, мне это безумно нравится. Я провожу так много времени на работе, пытаясь слиться с массой, что теперь получаю преступное удовольствие оттого, что меня выделяют из толпы потому, что я хорошо выгляжу, а не потому, что выгляжу по-другому.

Мой телефон жужжит.

Вы здесь?

Я отправляю ему селфи, на котором мы с Ханой, и почти сразу же звонит мой телефон.

– Посмотри налево, – говорит Джихун. – Слева от тебя.

Сбоку на сцене маленький черный занавес, который я бы не заметила, если бы не присматривалась. Полотно чуть колышется, и выглядывает Джихун. Всего на мгновение, но этого достаточно, чтобы поймать его улыбку, когда он видит меня.

– Ты выглядишь… – Он замолкает, когда за его спиной раздается взрыв голосов. – Оставайся там, и я попрошу кого-нибудь отвести тебя потом за кулисы.

– Как поклонницу.

– Да, Ари, тебе виднее.

– Спасибо тебе за подарки. Я просто очарована.

– Ты заслуживаешь вещей таких же особенных, как ты сама, и я подумал, что блейзер тебе нужнее, чем туфли, которые я обещал тебе еще в Торонто. – Он делает паузу. – Наслаждайся.

Улыбаясь от комплимента, я передаю его слова Хане, и она в восторге от идеи увидеть группу после концерта.

– Представь только, они разгоряченные. – Она на грани обморока. – Задыхаются от напряжения. Грудь вздымается.

– Отвратительно.

– Ой, заткнись, – смеется она. – Горячее зрелище.

На концертах StarLune нет группы разогрева, и свет гаснет ровно в семь, оставляя нас в теплой темноте, прорезаемой световыми палочками, которыми размахивают фанаты. В центре сцены загорается экран с видео StarLune, сопровождаемое гипнотическим драйвовым ритмом.

Рядом со мной Хана уже восторженно вопит. Я слишком ошеломлена, чтобы думать о чем-либо. Для меня весь этот опыт – физическая и визуальная перегрузка. Шум обрушивается лавиной, и мне хочется прикрыть уши руками. Я никогда в жизни не была на настоящем концерте, и реальность настолько отличается от моих ожиданий, что в это трудно поверить. Это не шоу, а феерия. Повсюду экраны. Инфраструктура.

Из динамиков доносится рычание Джихуна. Хана дергает меня вперед, кричит еще громче.

Когда белые огни разрезают темноту, мы обе обнимаемся и кричим. Это такой катарсис, что, как только голос Джихуна смолкает и снова вступает бешеный ритм, у меня слабеют колени. Экраны взрываются красными огнями, и теперь рев Дэхена пробирает меня до костей. По другую сторону от меня девушка визжит как резаная, а световые палочки в руках фанатов пульсируют в такт музыке калейдоскопом цветов по всей арене. Публика скандирует, и до меня не сразу доходит, что это имена участников группы.

К тому времени, как поднимается центральный экран, я едва могу дышать. StarLune появляется на сцене в свете прожекторов, под градом восторгов ревущей публики. Вспыхивают огни, и участники позируют, позволяя всем насладиться идеальным моментом. Их одежды, бело-черно-золотые, дополняют друг друга, но не идентичны. Лицо Джихуна, безупречная маска идола, заполняет экраны. Его губы чувственно пухлые, а линия подбородка достаточно острая, чтобы огранить алмаз. Он как будто ненастоящий.

Джихун меняет позу, чтобы взглянуть на Кита, который стоит рядом с ним, и толпа ревет. Он оборачивается и наклоняет голову, как будто оценивая нас. Он не улыбается.

Толпе это нравится. И мне это нравится.

Джихун первым спускается по ступенькам, одна рука в кармане, и от его развязной походки захватывает дух. Хана хлопает меня по плечу.

– Срань господня, до чего ж хорош! – вскрикивает она.

Я не могу ответить, потому что прижимаю руки ко рту, как будто увидела призрак. Они впятером выходят на середину сцены и останавливаются. На благословенный миг рев толпы стихает всего лишь до оглушительного.

Затем Джихун поднимает свой микрофон, и все пятеро двигаются как один.

Я не спускаю с него глаз почти три часа, и к тому времени, как они заканчивают, мы с Ханой, обессиленные, откидываемся на свои места. За исключением нескольких коротких перерывов для смены костюмов – когда на экранах крутили видеоролики, в которых StarLune изображали шпионов, – и общения с аудиторией, группа все время находилась в движении.

– Это было… – Я даже не могу договорить и обмахиваюсь рукой как веером, потная насквозь.

– Нечто, – Хана настолько охрипла от крика, что едва может шептать.

Я думала, что буду чувствовать себя глупо из-за того, что подбадриваю Джихуна, как полоумная фанатка, но черт с этим. Он сразил меня наповал, но на той сцене был не Джихун. Это был Мин, вокалист StarLune и айдол, и он был совершенно в своей стихии. Он заслуживал того, чтобы им восхищались, ценили его адский труд и самоотдачу. Вокруг нас люди гудят и фотографируют. Я слишком измотана, чтобы двигаться.

Когда арена наполовину пуста, к баррикаде подходит мужчина с карточкой секьюрити, болтающейся на груди, и встречается с нами глазами. Он кивает на выход за сценой.

Рядом со мной Хана повторяет скороговоркой «обожеобожеобоже», и я точно знаю, что она имеет в виду, потому что, хотя и пытаюсь казаться крутой, вся эта закулисная история действует на нервы. Одна моя половина хочет сказать Хане, что я подожду ее дома, потому что внезапно стесняюсь встречи с Джихуном. На той сцене он жил по-настоящему. Он создан для этого, что бы ни говорил.

Мы следуем за охранником по лабиринту коридоров из шлакоблоков, и, когда прибываем на место, помещение совсем не такое, как я ожидала. Начать с того, что оно маленькое и переполненное. Женщины в художественно порванных свитшотах болтают, роясь в переносных подвесных шкафах, люди толкутся возле стола с закусками, передают друг другу напитки, сидят, развалившись, на черных кожаных диванах.

Я слышу смех Джихуна в углу и ищу его глазами. Здесь, в этой оживленной комнате, он совсем не похож на ту мегазвезду, которую я видела на сцене. Он просто Джихун. Он ловит мой взгляд, и на мгновение вокруг нет никого, кроме нас двоих.

Конечно, как и все идеальные моменты, этот ускользает, прежде чем я успеваю им насладиться.

Воцаряется тишина, когда люди видят нас. Джихун подскакивает, чтобы представить нас присутствующим. Когда Хана кланяется, а я помахиваю рукой, взгляды, устремленные на нас, смягчаются. Я собираюсь спросить, как он представил меня, но Джихун наклоняется ко мне.

– Ну как тебе? – С него капает пот, рубашка расстегнута до середины груди, и ледяной компресс наложен на загривок.

– Мне очень понравилось. – Это все, что я могу сказать, но Джихун улыбается, откидывая волосы назад. – Ты был нереально крут.

– Мы усердно работали, – говорит он.

Подходит Кит, и мы встречаемся глазами.

– Это было видно, – честно говорю я. – Ваше шоу – просто фантастика.

Кит улыбается мне – неохотно, но искренне, отвешивая небольшой поклон:

– Спасибо.

Он отводит Хану в сторону, чтобы поболтать с ней и Дэхеном. Если не считать легкого похлопывания по моей руке, я едва замечаю, как она уходит, потому что меня переполняют противоречивые эмоции. Я все пытаюсь отделить мужчину, стоящего передо мной, от исполнителя, который только что доминировал на сцене и властвовал над двадцатитысячной толпой.

– Ты прекрасно выглядишь, – говорит Джихун. Он наклоняется, но, обводя глазами комнату, тут же выпрямляется. – Хочешь посмотреть, как там, на сцене?

– Да. – Тяжесть взглядов вокруг нас заставляет меня нервничать.

– Только нужно подождать, пока арена освободится.

Он приводит меня в пустую соседнюю комнатушку и падает на диван. Я сажусь рядом с ним.

– Каково это – быть на сцене?

Он улыбается, и его нос очаровательно морщится.

– В хорошие времена это смесь волнения, возбуждения и предвкушения. Я кайфую от сознания того, что грядет выступление, и только на сцене могу высвободить всю свою энергию. Однако мне потребовалось много времени, чтобы прийти к этому.

– В самом деле?

– Поначалу у меня был такой сильный страх сцены, что меня чуть не исключили из группы. Вот хён Кит – другое дело. Для него выступление как наркотик. Он жаждет сцены как таковой, а я хочу только той эмоциональной связи, что дает сцена.

Он видит, как я хмурюсь.

– Когда я начинал, то не был уверен, что хочу быть поп-айдолом, но твердо знал, что музыка – это мое. Наш продюсер как-то спросил меня, чего я хочу: сочинять песни или создавать музыку?

– Звучит как одно и то же.

– Это не так. Я мог бы сидеть в крошечной комнатке в Пусане и писать песни, но мне нужно делиться ими с другими и черпать их идеи. Мне нужно, чтобы они жили в этом мире. Тут вечный конфликт между славой, которую я терплю, и творчеством, которое мне необходимо. Прежде чем ты что-нибудь скажешь, признаюсь, что мне нравится внимание, которое я получаю на сцене. – Он искоса поглядывает на меня. – Вот такие противоречия.

– Оно того стоит?

Он трется лицом о мою шею. Его кожа прохладная от пакета со льдом.

– Я не знаю.

– Тогда что ты собираешься делать?

– Подумать об этом позже. – Он скользит губами по моей шее, заставляя меня вздрогнуть, а потом откидывается назад с глухим стоном. – Мне нужно остановиться. Кто угодно может зайти.

Правильное решение. Мы возвращаемся к столу с закусками, и Джихун берет бутылку воды и тарелку для нас двоих. Здесь сочетание корейской и западной кухни, смесь фастфуда и здоровой пищи. Джихун налегает на чипсы и морковь, суши и пиццу, пока я расправляюсь с пончиками – пышными, посыпанными сахарной пудрой. Наконец он бросает взгляд на часы.

– Думаю, уже можно. – Он встает с дивана и протягивает руки, чтобы поднять меня.

Я следую за ним обратно по коридорам к чему-то похожему на лифт. Одна рука обхватывает меня за талию, в то время как другая убирает мой конский хвост с плеча.

– Подожди минутку, – говорит он мне в шею. Затем окликает кого-то невидимого, и откуда-то из закулисья доносится ворчание.

– В команде техников все свои. Они работают на «Ньюлайт» и подписывают вместе с контрактом соглашение о конфиденциальности. – Джихун выходит со мной на платформу. – Держись.

Больше никаких предупреждений не поступает. Платформа поднимается, и, когда я вытягиваю шею вверх, мне открывается удивительное зрелище. То, что я принимала за дно сцены, на самом деле оказывается дырой, а темнота – это далекий потолок арены.

Я пытаюсь представить себе, каково это – быть Джихуном, стоять здесь, перед кричащей толпой, но не могу. Для меня это чуждая территория.

– Что ты чувствуешь, – спрашиваю я, – когда платформа поднимается?

– Для этого шоу мы взяли микрофоны вместо гарнитур. Я думаю о том, как он ощущается в моей ладони. – Он прочерчивает линию по моей руке. – Слушаю толпу. – Он кивает налево. – Санджун стоял там, он всегда машет мне перед началом любого выступления. Вот тогда это становится реальностью.

Платформа поднята, и я делаю осторожный шаг на сцену. Она гораздо больше, чем выглядела с моего места, и на полу нарисованы крестики и линии. Я исподволь наблюдаю за Джихуном, когда он смотрит на ряды пустых кресел. Его лицо ничего не выражает.

– А если что-то пойдет не так, когда ты на сцене?

– Все время что-то идет не так. Дэхен однажды упал и увлек меня за собой. Мы чуть не скатились со сцены. Я уронил ручные микрофоны. Один оказался на коленях у фанатки, и она упала от этого в обморок. Я забыл строчки из песни, и Синь прикрыл меня. Сегодня для второй песни выставили не тот свет, и у хёна Кита сорвался голос. Еще несколько лет назад он бы проплакал из-за этого всю ночь.

Подумать только, а я испытываю стресс, если люди просто стали свидетелями того, как споткнулась о бордюр.

Джихун теперь говорит тихо, как будто сам с собой:

– Мы отыграли сотни живых концертов, и есть только две вещи, в которых мы можем быть уверены. Первая – всегда что-то пойдет не так.

Он замолкает, пока я не подталкиваю его.

– А вторая?

– Что мы пройдем через это вместе.

Вот она, его абсолютная вера в дружбу, и я чувствую, как ком подступает к горлу. Дело не только в обожании толпы, с которым я не хочу соперничать. Дело в его преданности своим друзьям. Вот почему он вернулся в Сеул – просто не мог их подвести.

Я крепко обнимаю его.

– По тебе не видно было, что ты нервничаешь.

Он словно обмякает в моих руках.

– У каждого это проявляется по-разному. Дэхен расхаживает взад-вперед и шепчет свои строчки. Синь бесконечно повторяет одно и то же танцевальное движение. – Он демонстрирует финт с крученым поворотом руки. Выглядит просто, но исполнено настолько плавно, что, если бы мне под дулом пистолета приказали повторить это или умереть, я была бы вынуждена попрощаться с мамой и сказать, что любила ее, в ожидании неизбежного.

– А у тебя?

– У меня в кармане был твой талисман. Он меня успокаивал.

Джихун плюхается на сцену, и я отрываюсь от него, чтобы пройтись вокруг, отмечая повсюду пыльные следы их ног. Как ему удается так много танцевать и петь, не теряя

сознания? Я два дня не могла спуститься по лестнице, после того как Хана заставила меня пойти на силовую тренировку. Я возвращаюсь к нему и устраиваюсь рядом на полу, лишь мельком подумав о сохранности своих белых брюк.

– Ты правда пел вживую? – спрашиваю я. – Никакой фонограммы?

Он смотрит на меня с упреком:

– Ари, правда. Я же профессионал.

– Ты танцевал. Прямо-таки отжигал. С прыжками, – мой голос звучит неровно, как при быстрой ходьбе.

– Это перформанс. Наши фанаты не были бы в восторге, если бы мы три часа стояли на одном месте, как статуи.

– Должно быть, трудно держать темп.

– У меня отличная выносливость. – Он отвечает настолько прямолинейно, что я не сразу замечаю ухмылку на его лице. И тогда меня разбирает смех:

– Хватит издеваться.

– Ладно, но это правда.

Он достает тюбик и ловко наносит блеск на губы. Я никогда не думала, что в этом жесте может быть столько соблазна.

– Что ты делаешь? – хрипло вырывается у меня.

– Губы пересохли. Хочешь немного? Это гранатовый. – Он протягивает мне тюбик.

– Нет, я в том смысле, что ты – поп-звезда. И так по-житейски наносишь блеск на губы.

Мне странно видеть его обычным Джихуном, когда час назад он был на этой самой сцене и доводил своих фанатов до экстаза.

Джихун разражается таким смехом, что роняет тюбик, и, поскольку я уже пожертвовала своими белыми брюками, 430

мне ничто не мешает перекатиться по полу. Когда я возвращаю ему тюбик, он перехватывает мою руку.

– Это всего лишь я, Джихун. Я пою. У меня сохнут губы. Ты занимаешься юриспруденцией. У тебя тоже сохнут губы. Все как у людей.

Это настолько нелепо, что я даже не знаю, с чего начать. И выпаливаю первое, что приходит в голову:

– Мои губы идеально увлажнены.

Джихун опускает взгляд и облизывает только что намазанные блеском губы.

– В самом деле? Я должен проверить.

Он наклоняется ко мне, но я снова отвлекаюсь. На этот раз дело в его серебряных серьгах.

– Это те самые?

Джихун нежно прикасается к колечку.

– Те, что ты мне купила. Я хотел, чтобы ты была со мной на сцене.

Беспокойство улетучивается, когда рука Джихуна обвивается вокруг моей талии, и он крепче прижимает меня к себе, мягко покусывая мою нижнюю губу. Я почти чувствую вкус моего учащенного сердцебиения.

Затем он отстраняется, проводя пальцем по моей брови.

– Ты хочешь поехать домой?

– Домой в Торонто или к тебе домой? – спрашиваю я.

– В Торонто потом. Сначала ко мне.

Я киваю, и его лицо расплывается в широкой улыбке.

– Тогда поехали.

39

На следующий день я еду с Ханой на железнодорожный вокзал. Хотя Джихун предложил отправить ее на самолете, Хана предпочитает сесть на поезд KTX [105], потому что «он развивает скорость более трехсот километров в час!». Я и не знала, что она так неравнодушна к поездам.

– Держись бейсболистов, – советую я, пока Ен выгружает ее багаж, и она благодарит его.

Она бросает на меня взгляд.

– Отсылка к «Поезду в Пусан»? [106] Предсказуемо.

Мы прощаемся, и я сажусь в машину. Ен привозит меня обратно в кондоминиум, и спустя несколько минут возвращается Джихун. Кит плетется за ним. Оба выглядят совершенно убитыми, но Джихун улыбается и заключает меня в объятия, прежде чем прижаться щекой к моей голове.

– Это стоило того, чтобы пережить раннюю утреннюю фотосессию, – говорит он.

– Мы можем остаться дома, если ты устал. – Я отстраняюсь и оглядываю его.

Джихун корчит недовольную гримасу.

– Тогда я засну, а у меня есть планы для нас.

– Развлекайтесь. – Кит валится на диван в мелодраматической инсценировке «Смерти Марата», а затем скатывается на пол. Голос Кита звучит непривычно дружелюбно, что я списываю на его усталость.

Джихун подталкивает распростертое тело Кита носком ботинка.

– Мы вернемся поздно вечером. Не жди нас к ужину.

– Будь умницей, Джихунка, – говорит Кит, переворачиваясь на спину. – Можешь затащить меня в мою комнату, прежде чем уйдешь?

– Нет. – Джихун легко переступает через него.

Мы отправляемся в путь.

– Что Кит имел в виду, когда просил тебя «быть умницей»? – спрашиваю я.

– Не попадаться.

Я напрягаюсь оттого, что Кит остается Китом. Джихун хватает меня за руку и крепко сжимает ее.

– Дело не в тебе, – поспешно говорит он. – Вернее, в том смысле, что я просто пытаюсь защитить твою частную жизнь, но ничего личного он не имел в виду.

– Я понимаю. – Конечно, понимаю, но все равно чувствую себя неловко. Как будто он стыдится меня. – Куда мы направляемся?

– Какие туфли на тебе?

– Вечно тебя волнуют мои туфли.

Он вздыхает:

– Сейчас меня интересует не стиль, а удобство, Ари. Я хочу знать, годятся ли они для пешей прогулки.

– Все в порядке. – Мне не нужно смотреть на ноги, чтобы убедиться, что на мне удобные балетки.

– Супер. Просто Сеул гористый.

– Мы взбираемся на гору? – Я заинтригована, хотя меня и пугает высота.

– Мы выберем легкий маршрут. Не до самой вершины.

Мы лениво болтаем о том и о сем, пока выезжаем из города на север. Глядя в окно машины, я не могу поверить, что не замечала раньше, сколько здесь гор и холмов. Сеул настолько современен, что обилие зелени как будто отходит на задний план.

– Вот мы и на месте, – объявляет Джихун. – Гора Бухансан.

Он протягивает мне маску для лица, которую я послушно нацепляю, а после заплетаю волосы в тугую косу. Джихун надевает широкополую шляпу и маску, и никто ни за что не сможет его узнать, потому что открытыми остаются лишь глаза – по всеобщему признанию, очень красивые. Но в следующее мгновение он прячет и их за стеклами солнцезащитных очков.

Горная тропа умеренно оживленная, и вскоре я уже довольно умело лавирую среди пожилых женщин, вооруженных походными палками. Пейзаж напоминает мне о доме, где воздух дышит прохладой и осенние листья, красные и золотые, переливаются на солнце.

Джихун берет меня за руку, и минут десять мы бредем в тишине, погруженные каждый в свои мысли, но наслаждаясь присутствием друг друга. Время от времени он достает телефон, чтобы сделать заметку, а я облокачиваюсь о перила и позволяю своим мыслям блуждать. Впервые за много лет я не думаю о работе, и это немного беспокоит. Мне следовало бы строить планы, как повысить свой авторитет в компании, особенно учитывая восходящую звезду Бриттани.

Но я не хочу. Моя душа отдыхает, а разум спокоен. Джихун отстукивает ритм, напевая обрывки текстов под различные мелодии, пытаясь запечатлеть их в памяти, прежде чем они ускользнут. В юриспруденции такого не бывает. Я достаточно профессиональна и самолюбива, чтобы стремиться быть лучшей, но не могу сказать, что это мое призвание. Я никогда не испытывала такого вдохновения, как Джихун сейчас.

Мои руки так крепко сжимают перила, что белеют костяшки пальцев. Мне не стать лучшим юристом в городе, ни в «Йестерли энд Хавингс», ни где-либо еще. Я больше не хочу этого так, как раньше. Даже не знаю, хотела ли когда-либо вообще или просто повторяла эту мантру про себя, пока не поверила в нее.

Рядом со мной Джихун разминает шею. Я протягиваю руку и поглаживаю его загривок, растирая натруженные мышцы под теплой кожей. Он улыбается.

– Спасибо.

– Ты глубоко задумался.

Он косится на меня:

– Какая из наших песен твоя любимая?

– «Только мы».

– Почему?

Я просматриваю английский перевод текста на своем телефоне.

– Мне нравится этот куплет. – Я показываю на экран.

Он заглядывает мне через плечо.

Мы стоим вдвоем,

Колени исцарапаны в кровь

Песком и галькой,

Потерянными братьями валунов,

Тайными детьми гор,

Что раньше окружали нас.

Мы стряхиваем их ладонями,

Взметая пыль, как кости в игре,

Твоя рука в моей руке,

Наши ноги утопают в дюнах,

Мои пальцы в твоем рукаве,

Твое плечо прижато ко мне,

И это останется со мной навечно.

Я нашла песню «Только мы», когда была в самолете, и что-то в этих метафорических образах зацепило меня. В чате шли горячие споры о смыслах, но, когда я прочитала текст до конца, то согласилась с общим мнением, что речь идет о двух людях, которые бросают все, чтобы быть вместе.

В отличие от других клипов StarLune, которые представляют собой искусно спродюсированные танцевальные номера с продуманными до мелочей костюмами, этот зернистый и выглядит малобюджетным. Участники группы в рваных джинсах и футболках, с растрепанными волосами и густо подведенными глазами. Там мелькает и шестой персонаж, затененный настолько, что нельзя определить его пол или возраст. Все члены группы по очереди тщетно пытаются открыть дверь, прежде чем та наконец распахивается сама по себе. Из проема показывает ослепительный свет. Все отворачиваются, не в силах его вынести, и только безликий шестой человек смело шагает навстречу ослепительной неизвестности. Затем дверь закрывается. Видео заканчивается кадром с этой самой дверью, теперь уже обшарпанной и с облупившейся краской. Но, несмотря на свой потрепанный вид, она слегка приоткрыта, словно приглашает узнать, что же за ней сокрыто.

Я перечитываю текст песни.

– Она не такая попсовая и легкая, как некоторые другие песни StarLune.

Он кривит рот в улыбке:

– Те, что пишу я.

– Они тоже хороши! – Я не хочу оскорблять его, и он это знает. В любом случае, те песни лидируют в чартах.

– Песни Дэхена тебе больше нравятся? Как эта?

– Ну…

– Это я написал «Только мы».

Я хмурюсь:

– Ты уверен?

– Я знаю свою собственную песню, Ари.

Я прокручиваю текст, пытаясь отыскать титры с указанием авторов.

– Тут стоят оба ваших имени.

Джихун опирается ногой на камень и перегибается через перила, чтобы осмотреть деревья.

– Так и есть. Его имя значится первым. А в «Королевских танцах» мое имя на первом месте.

Я тяну его обратно на тропинку, чтобы продолжить путь.

– Ты должен объяснить мне, как так получается.

– Ты видела Дэхена. Знакома с ним.

– Да.

– Как бы ты его описала?

– Задумчивый, какой-то тихий и мрачный. Жесткий.

Джихун смеется.

– В жизни он клоун. Подшучивает над всеми, постоянно развлекает. Он не любит камер, поэтому замыкается в себе, когда мы даем интервью или снимаем клип. Когда мы дебютировали, продюсеры решили сделать из этого фишку для его образа и выигрышно ее обыграли. А что ты скажешь обо мне?

– Э-э. – Как бы потактичнее ответить на этот вопрос? – Яркий и игривый?

– Как ты думаешь, кто из нас двоих любит шипучую попсу, созданную для того, чтобы заставить людей радостно смеяться и танцевать? И кому понравится такая музыка, которую можно слушать под дождем, когда ты жаждешь быть счастливым, но забыл, как это делается?

– О боже. – Я останавливаюсь как вкопанная, и старушка, что идет за мной, недовольно похлопывает меня своей палкой. Я отпрыгиваю в сторону с извинениями, и она, поправляя козырек, бодро шагает дальше. – Ты шутишь. Выходит, ты сочинил песни, а люди приписывают их Дэхену, потому что они больше подходят под его амплуа?

Он кивает.

– А он написал те, что ассоциируются со мной.

– Ни фига себе. Разве это не похоже на мошенничество?

– Чисто технически нет. Мы оба указаны как авторы, и мы сотрудничаем, но компания хочет сохранить сценические образы, которые создала для нас. Они не обманывают, просто продвигают идею о том, что я пишу легкие песни, а Дэхен – более серьезные. Они считают, это то, что нравится нашим фанатам.

Я шагаю вперед, обдумывая его слова.

– Я не хочу сказать, что веселые песни не так хороши, как другие, – осторожно начинаю я. – Фанаты любят их, и они поднимают людям настроение.

– Мы хотим сделать людей счастливыми.

– О твоих песнях люди говорят и спорят, ищут в них смыслы. К этим песням люди обращаются, когда им нужно почувствовать, что их замечают. Тебя не задевает то, что их автором считают Дэхена?

Он смотрит под ноги и кивает:

– Вроде бы достаточно того, что StarLune исполняет мои песни. И все же я эгоистичен.

Мы бредем дальше.

– Тебе не нравятся песни, которые люди считают твоими? Песни Дэхена?

– Да нет, что ты. Я люблю их. Написать песню, которая так цепляет, – это дар, а Дэхен – гений.

– Я слышу но.

– Но хочется большего. Чувствую себя лжецом перед фанатами. Я желаю свободно говорить с ними о своей музыке, но компания нам этого не позволяет.

Он подбрасывает носком ботинка опавший лист. В его голосе слышатся мрачные нотки.

– Что еще?

– Я хочу написать больше песен, подобных тем, что мне дороги, и узнать, куда это может меня завести, но они не попадают в топ-чарты. Компания хочет, чтобы мы сосредоточились на стиле Дэхена для следующего альбома. На его песнях, пусть даже люди будут считать их моими. Это успех, за который многие готовы убить, но меня от него тошнит.

Наступает долгое молчание, и я могу сказать, что он борется с собой. Я беру его за руку и жду, пока он снова заговорит.

– Возможно, мои песни не поднимаются на вершину чартов, потому что недостаточно хороши, – тихо произносит он. Неуверенность Джихуна в собственном таланте повергает меня в изумление. В чем я никогда не сомневалась, так это в его способностях.

– Ты знаешь, что фанаты обожают их.

– Потому что это песни StarLune. Любили бы они так же эти песни, если бы не знали, что их написал я?

– Это вопрос, на который невозможно ответить.

Он хмуро смотрит на деревья, и я беру обе его руки, потирая их прохладную кожу в попытке согреть.

– Эй. Я только и делала, что жаловалась тебе на свою работу. Теперь твоя очередь? – Меня беспокоит, что я не могу видеть полностью его лицо, спрятанное под маской. Я хочу приободрить его, но не знаю, как это сделать здесь, на публике. Я растираю его ладони сильнее, надеясь, что он поймет мой призыв и продолжит говорить.

– Ответ на вопрос как раз возможен. Я разослал несколько песен. Своих собственных песен, под чужим именем. Они были отвергнуты. – Он смотрит на меня сверху вниз. – Отказ пришел прямо перед заключительным концертом нашего мирового турне. Никогда раньше я так в себе не сомневался.

– Джихун, нет. – Я прижимаюсь к нему, чтобы хоть немного утешить. – Тебе стоит поговорить об этом с остальными участниками группы. Принимает ли «Ньюлайт» каждую песню, которую вы с Дэхеном пишете для StarLune?

– Нет. – Его ответ звучит неохотно.

– Вот именно. Не каждая песня выстреливает. Конечно, фанаты могли бы с большей охотой слушать даже не самую удачную песню, но вряд ли они остались бы с вами, начни вы постоянно заваливать их мусором.

– Старри – очень преданные поклонники, – с сомнением говорит он.

– Потому что вы их не разочаровываете.

Его лицо немного светлеет, но потом на него снова набегает тень.

– Если «Ньюлайт» хочет слышать только Дэхена, и никто не возьмет мои песни, не зная, что это я, что мне делать? Кто я, если не Мин и не автор песен для StarLune?

Я беру его под руку.

– Ты еще и Джихун, и будешь пытаться снова и снова, пока у тебя не получится.

С трудом, но сквозь маску я улавливаю, что он улыбается, искренне, и притягивает меня к себе поближе.

– Спасибо тебе, Ари.

40

Мы продолжаем взбираться по все более крутой тропе, и напряжение растет между нами, как стена. Впереди, чуть в стороне от дорожки, возвышается плоская скала. Я увлекаю его за собой и устраиваюсь на камнях.

– Устала? – спрашивает он.

– Сядь рядом со мной. – Когда он садится, я беру его руку и кладу себе на колени, согревая ее ладонями. – Скажи мне, о чем еще ты переживаешь?

– Больше ни о чем. – Он пытается отдернуть руку, но мне слишком хорошо знакомы симптомы увиливания от разговоров о чувствах. То, что Джихун упирается, означает, что дело серьезное, и я ломаю голову над тем, как заставить его открыться. Я полагаюсь на то, что он возьмет на себя инициативу.

– Мы никогда не говорили о том, как это будет выглядеть, когда я вернусь в Торонто. – Я делаю пробный выстрел. – У нас не было разговора о будущем.

Он слегка отстраняется, и я знаю, что попала в точку.

– Ты передумал? – осторожно спрашиваю я.

Секунды ожидания едва не убивают меня.

– Нет. – Когда он наконец отвечает, уверенность в его голосе позволяет мне немного расслабиться, и стена напряжения между нами растворяется. Он поднимает глаза:

– Я беспокоился, что ты передумаешь.

Волна облегчения накрывает меня.

– Ни за что.

Он смеется и прижимается ко мне головой.

– У меня в календаре на следующий год все еще значится наш паломнический тур по Испании, – говорит он.

– Это здорово, но я бы хотела иметь и какие-нибудь более краткосрочные планы.

– Как скоро я увижу тебя снова? – спрашивает он, глядя на деревья.

Я бросаю взгляд на часы, как будто это поможет. Не помогает. Он улыбается и вытягивает руку, показывая свои Cartier на запястье.

– Я надеваю их впервые после Торонто, – говорит он.

На этот раз моя очередь испытывать восторг оттого, что мы носим парные вещи. Я быстро целую его в щеку сквозь маски.

– Планы, – напоминаю я ему.

– В ближайшее время я не смогу вернуться в Канаду, – говорит он.

– Понимаю. Будет ли с тобой все в порядке?

– Вдали от тебя?

Я пихаю его в бок достаточно мягко, чтобы он понял, что это всего лишь проявление шутливой нежности.

– Вкалывая день и ночь и пополняя свою коллекцию гостиничного мини-мыла.

Он корчит гримасу.

– Я путешествую со своим мылом. В отелях оно слишком грубое для нежной кожи поп-айдола.

– На самом деле мой вопрос был не о мыле.

– Я не знаю. – Он хмурится и поправляет шляпу. – Я уже ничего не знаю.

– Я думала, ты живешь сердцем.

Смех Джихуна неожиданно язвительный, из-за чего я удивленно хлопаю ресницами.

– Я полагаю, это работает, только если твое сердце не разделено ровно пополам. – Он качает головой. – Я буду счастлив, зная, что тебе комфортно, а чтобы чувствовать себя комфортно, тебе нужен план. Так что давай его составим.

Со стороны мы похожи на двух секретарей, продумывающих рабочий график для своих боссов. Мы обсуждаем его расписание. Планируем звонки и короткие визиты. Изучаем календарь и гастрольные планы, в которых в обозримом будущем нет дат в Северной Америке. Я рассказываю, сколько всего свалится на меня в офисе, учитывая мою цель стать партнером. Как дети, мы даже придумываем секретный знак, которым он мог бы приветствовать меня в видеочатах.

Все это как раз легко. Самый трудный разговор впереди.

– Ты думал о будущем после StarLune? – спрашиваю я. Его контракт с «Ньюлайт» рассчитан еще на четыре года.

Джихун ерзает на камне, и я сокращаю дистанцию между нами.

– Я не собираюсь продлевать контракт.

– Что?

– Я старею, – как бы между прочим замечает он. – Я не хочу разучивать хореографию, когда мне исполнится тридцать два, и не хочу разочаровывать фанатов, если буду вынужден сбавить обороты из-за возраста. Мне надоело жить по чужому расписанию. Я хочу составить свое собственное. Я хочу появляться на мероприятиях в той одежде, которую выберу сам, не подстраиваясь под стиль четырех других мужчин.

– А твоя музыка?

– Ты и музыка – это все, чего я хочу. Я бы ушел из группы сейчас, но не могу подвести ребят.

Еще несколько месяцев назад я бы сказала Джихуну, что в первую очередь надо думать о себе, но теперь не знаю, верю ли в это сама. Сила, которую он черпает из своих отношений с группой, их взаимная поддержка, поразительны.

– Ты говорил об этом с остальными?

Он отрицательно качает головой.

– Поговорю обязательно, просто я сам для себя все решил совсем недавно. Ты стала катализатором мыслей, которых я слишком боялся, а потому не позволял им всплыть на поверхность. Я не могу быть тем, кто развалит StarLune, но дни в группе превращаются в бесконечную борьбу с самим собой. Мне нужно расти. Это как зуд, который невозможно унять, и это все, о чем я могу думать.

Мы замолкаем, пока я листаю свой календарь.

– Это будет тяжело, – признаю я. – По-настоящему тяжело. Твоя жизнь выходит на новый уровень.

– Ты напугана, даже сейчас.

Я в некоторой растерянности.

– Есть о чем беспокоиться.

– Да, но я меньше волнуюсь, когда знаю, что мы делаем это вместе. Нам надо быть опорой друг для друга.

– Не знаю, получится ли у меня. – Я потираю лицо под маской. – Это самая трудная часть. У тебя есть Кит и все остальные, чтобы помочь тебе. Я тут как будто лишняя. Да я и не привыкла к этому.

Джихун разворачивает меня к себе и заглядывает в глаза:

– Чего ты на самом деле боишься, Ари? Дело в моей карьере? В расстоянии? В моей славе?

– Я боюсь, что ты уйдешь. – Я даже не могу поднять на него взгляд. – Что однажды ты проснешься, оглянешься вокруг и поймешь, что это слишком тяжело, и на этом все закончится.

Он опускает маску, снимает очки, и я вижу выражение его лица.

– Ты усердно работаешь в своей юридической конторе?

– Да.

– Я тоже много работаю. Все время, каждый день. Я не боюсь работы. Я знаю, для тебя это тяжело. Мы будем порознь, но ты не будешь одинока. Я обещаю.

Он стягивает с меня маску и, предвосхищая мой протест, прикладывает палец к моим губам.

– Вокруг никого нет, и мне нужно видеть тебя, когда я говорю эти слова. Ты стоишь того, чтобы за тебя бороться. Мы стоим того, чтобы бороться за нас. Я не могу говорить о твоих чувствах, поэтому скажу о своих. Ни с кем я не чувствую себя таким живым, как с тобой. Миллионы людей смотрят на меня, но никто не видит меня таким, каким видишь ты.

Я отваживаюсь заглянуть ему в глаза и встречаю в них непоколебимую решимость. Он сказал, что никто не видит его настоящего, и это так созвучно моим ощущениям. Он не смотрит поверх моего плеча и не возится с телефоном. Все его внимание сосредоточено на этом моменте, в котором только мы вдвоем, и все мысли его о том, какими мы можем быть вместе.

Я верю ему. Это того стоит.

– Хорошо.

Его лицо расплывается в улыбке.

– Хорошо.

Мы сидим на камне еще с минуту, измученные разговором, но слова Джихуна согревают меня изнутри. И накатывает волнение. Я хочу прогуляться. Хочу просто поболтать. Хочу… Жужжит его телефон.

Джихун смотрит на экран и поднимает бровь.

– Квартира пуста.

– Кит ушел? – Я снова натягиваю маску, как и он.

– Ммм, да. Мы могли бы вернуться.

Я издаю притворный тяжкий вздох:

– И упустить шанс взойти на вершину?

– Гора никуда не денется, а вот хён рано или поздно придет домой.

– Это решает дело. Тогда домой. – В конце концов, я заслуживаю награды. Эта эмоциональная честность – непростая штука.

– Люблю, когда женщина знает, чего она хочет. – Он ведет меня вниз по тропинке.

* * *

В ленивой и неспешной манере мы проводим в постели остаток дня, наполненный глупыми шутками и трепом обо всем на свете. Порой я как будто смотрю на нас со стороны и поражаюсь странности всей ситуации. Мин из StarLune лежит, свернувшись калачиком, рядом со мной, и жмурится от удовольствия, рассказывая о том, почему полезно добавлять майонез в рамен, что, честно говоря, звучит отвратительно.

Так мило. Даже более чем мило, и не потому, что это Мин. А потому что это Джихун, и я влюбляюсь в него еще больше. Что неудивительно, ведь его так легко полюбить. Его недавние слова то и дело всплывают у меня в голове. Ты стоишь того, чтобы за тебя бороться. Мы стоим того, чтобы бороться за нас. Он не обмолвился о том, что я могу предложить ради нас или сколько часов могу отработать. Речь только обо мне, Ари, как о личности, и о нас как о людях.

Доставляют еду – не лапшу с майонезом, – и мы набрасываемся на нее, как будто умираем с голоду. Хотя про Джихуна, наверное, можно и так сказать, учитывая, сколько энергии он расходует на тренировках, да еще и держит диету, чтобы влезть в самые узкие брюки в мире. Мой взгляд скользит по комнате, пока мы едим.

– Я все думаю о турах, которые мог бы проводить «Люкс». Например, в Сеуле.

Джихун поднимает брови.

– Если это не будет связано со StarLune, я обижусь.

– Ты как будто читаешь мои мысли. Сначала мы проведем экскурсию с гидом по вашей квартире, не обойдя вниманием ультрасовременный холодильник с косметикой.

– Косметические продукты лучше держать в холоде, – говорит он в свою защиту.

– Надо, чтобы на полу валялась какая-нибудь грязная одежда, для достоверности, и желательно оставить Киту записку о том, что у вас закончилось молоко или что-то из хозяйственных мелочей. Вместо подписи оставишь след от губной помады.

Он фыркает.

– Звучит как фанфик.

– Без сомнения. – Мои палочки для еды зависают на полпути ко рту. – Кстати, вы их читаете?

Он краснеет.

– Нет.

– Обманщик.

– Может, и читали, когда были моложе.

– Джихун.

– Что? – Он шарит по мискам и подкладывает мне лакомый кусочек тофу. – Как мы могли не читать?

– Ну… потому что это своего рода нарциссизм?

Он смущенно утыкается в свою тарелку.

– Мы хотели знать, о чем думают наши фанаты.

Я жестом призываю его продолжать.

– Они фантазировали о каких-то невообразимых постельных пируэтах, которые, я думаю, либо просто физически невозможны, либо под силу только гимнасту. Помню, мы с Санджуном тогда неделю не могли смотреть друг на друга.

Я закатываю глаза.

– В любом случае, к-поп тур сработал бы. Или гастрономический тур, они тоже популярны. Для них не требуется персональный гид. Когда вы приезжаете в определенное место, интересная локация может стать источником сторис. – Мне приходит в голову еще одна мысль. – Мы можем скооперироваться с местными поставщиками, и вы сможете пробовать образцы продуктов, следуя маршруту тура.

– А что? Мне нравится. Это как тот маршрут, по которому ты меня водила, с Аллеей граффити.

Я сдуваюсь.

– Да, еще скажи, что таких туров не счесть.

Джихун хватает меня за руку и целует ладонь.

– Это не имеет значения. В мире тысячи юристов, но только одна Ари.

– Думаю, да.

Он бросает на меня пронзительный взгляд.

– И эта Ари рассказывает о туризме куда более живо и интересно, чем о юриспруденции.

– Это верно. – Странно произносить такое вслух, как будто я что-то предаю.

Прежде чем Джихун успевает ответить, возвращается Кит, одетый в удобные спортивные штаны. Мы машем ему, приглашая за стол, он моет руки, присоединяется к нам и накладывает себе еду.

– Хана уехала? – спрашивает он.

– Еще утром, на поезде, – напоминаю я ему.

– Уф, не удалось попрощаться. Надо написать ей. – Он достает свой телефон и отправляет эсэмэску, а потом проверяет входящие сообщения.

Внезапно он резко вскидывает голову и что-то бормочет Джихуну.

По тому, как бледнеет лицо Джихуна, я догадываюсь, что есть проблема.

41

– Хана? Что с Ханой? – Я цепенею.

Джихун быстро мотает головой:

– Нет-нет. С нуной[107] все в порядке.

Чувство облегчения приходит не надолго. Если меня чему-то и научила вся эта история с Джихуном, так это тому, что телефоны несут угрозу возникновения проблем глобального масштаба.

– Что-то просочилось, – предполагаю я, прибегая к дедуктивным способностям своего натренированного юридического мозга. – Сегодняшние фотографии.

Оба мужчины кивают.

– Нас двоих.

Снова кивки. Мой телефон остался в моей комнате, поэтому я протягиваю руку, и Кит послушно передает мне свой.

Мы с Джихуном на заднем плане случайного селфи, и лицо человека размыто для сохранения приватности.

Поймали именно тот момент, когда мы оба сняли маски. Я поднимаю лицо к нему, а он наклоняется ко мне. Выглядит точь-в-точь как предвестие поцелуя, и с таким же успехом у нас на груди мог бы красоваться заголовок «парочка», набранный милым шрифтом.

– Что там в подписи? – спрашиваю я, с трудом проталкивая слова сквозь ком в горле. Странно, но меня беспокоит не сама фотография, а то, что на ней запечатлен столь интимный момент. Никогда прежде я не замечала за собой ревностного отношения к своему личному пространству.

Кит забирает у меня телефон.

– Подпись идентифицирует Джихуна и женщину. Имя для тебя еще не придумано. – Он прокручивает страницу вниз. – Очевидно, вы познакомились во время поездки в Корею, когда Джихун еще был стажером, и с тех пор поддерживаете связь. Это из анонимного источника. Подожди. Говорят, что «Ньюлайт» годами держал вас двоих на расстоянии.

– Кто это говорит? – допытываюсь я.

Кит не поднимает глаз.

– Они. Интернет.

Теперь телефон звонит у Джихуна, и он беседует с кем-то, расхаживая по гостиной.

– Ты молодец, так спокойно реагируешь, – говорю я Киту. Он обходится без гневных выкриков: «Я же тебе говорил!».

– Нет, – поправляет он меня. – Это не так, но со всем остальным я разберусь позже. А пока мы решаем проблему.

Звучит зловеще, но, прежде чем я успеваю ответить, Джихун заканчивает свой разговор. Он выглядит разъяренным, огрызается на Кита, и тот уходит с поднятыми руками.

– Мне нужно поехать в компанию. – Джихун сжимает мои запястья. – Ари, я так сожалею.

Я киваю. Странно, но в какой-то степени я испытываю облегчение, теперь мне не нужно бояться, когда случится худшее, потому что оно уже произошло.

– Я могу это исправить, – голос Джихуна звучит решительно. – Позволь мне разобраться с этим. Я все разрулю.

– Как? – Мне искренне любопытно.

– Есть кое-какие мысли. Ты доверяешь мне?

– Мне было бы спокойнее, если бы знала, что ты задумал. Позволь мне поехать с тобой в офис.

– Плохая идея. Там будут пресса и телевидение. Да и толпы фанатов дежурят как у ворот дома, так и у здания «Ньюлайт». Мы не можем подвергать тебя такому риску.

Логично. Я делаю глубокий вдох и пытаюсь унять дрожь в голосе.

– Понимаю, – вот и все, что я могу сказать.

Хотя страшно терять какое-либо подобие контроля, я верю в искренность Джихуна, как он поверил мне тогда, в кафе.

Облегчение отражается на его лице, и он целует меня.

– Вот и хорошо.

Потом они с Китом уходят. Я остаюсь одна в пустой квартире. Ровно через три минуты мне звонят.

– Привет, Хана.

– Джихун прислал мне сообщение. О боже! Если нужно, я могу попросить своего партнера прикрыть меня на денек и приехать из Пусана.

– Я в порядке. Джихун сказал, что постарается все решить. Я ему доверяю.

Наступает долгое молчание.

– Обычно ты никому не доверяешь, – говорит она.

– Он говорит, что у него есть план.

– И какой же?

– Не знаю.

– Как ты сама-то?

– Знаешь тех рыб, что живут на дне океана? Всплывая на поверхность, они взрываются из-за отсутствия достаточного уровня давления.

– Ну, знаю.

– Вот так же и я. Через несколько минут мои потроха разбросает по всей этой шикарной квартире.

– Чертовски удачная аналогия, но я понимаю. – Хана откашливается. – Ты просматриваешь соцсети?

– Нет.

– Хочешь, расскажу, что там творится?

– Категорическое «нет».

– Ладно. – Слышно, как ее ногти постукивают по экрану телефона. – По крайней мере, тебя не опознали. Позвони, если я тебе понадоблюсь.

Мне удается продержаться один час и семь минут.

Один час и семь минут без единой весточки от Джихуна.

Один час и семь минут беспрерывной ходьбы из угла в угол.

Один час и семь минут созерцания телефона, разрываясь между желанием проверить ленту новостей и пониманием, что этого нельзя делать ради собственного психического здоровья. К черту! Спустя один час и восемь минут я уже собираюсь схватить трубку, когда звонит Хана.

– Ари, – голос Ханы низкий и серьезный.

– Я не хочу этого знать.

– Ты должна, – ее голос срывается. – Они знают, кто ты такая. Твое имя просочилось в сеть.

До этого я считала драматичным преувеличением, когда кто-то говорил, что у него подкашиваются ноги. Теперь я могу сказать, что это совсем не так, потому что мои ноги быстро превращаются в желе, заставляя меня пошатнуться.

Если им известно, кто я такая, то они смогут разузнать обо мне еще больше. О моей работе, моей семье. «Йестерли энд Хавингс», Ричард, никогда не смирятся с такого рода рекламой. У меня перед глазами встают картинки, одна хлеще другой: отец, переживающий травлю в своей адвокатской конторе; родительский дом, окруженный фанатами StarLune. В интернете можно накопать компромат на кого угодно. Сама я чертовски уныла, но кто знает, что натворила Фиби, пока ее не было в моей жизни.

Нет, нужны факты. Сначала ознакомься с фактами.

Пока я безмолвно смотрю в пол, приходят сообщения от Алекса.

Эй, напиши мне, когда сможешь.

У нас есть проблема. Напиши.

– Мне нужно идти, – хриплю я в трубку, заканчивая разговор, и в панике прокручиваю страницу в поиске информации. Мои глаза полузакрыты, словно это каким-то образом может смягчить впечатление, как бывает при просмотре ужастиков. Не помогает.

Где ты, напиши мне.

Позвони мне.

Не отвечай по телефону никому, кроме меня, я звоню сейчас.

Звонит телефон – Алекс, – но я отклоняю вызов. Я не хочу с ним разговаривать, пока сама не выясню, что происходит.

Мин из StarLune встречается с канадской адвокатессой.

Любовный к-поп скандал.

Опознана подружка Мина: кто такая Ариадна Хуэй?

Фанаты требуют извинений от Мина из StarLune.

Немало комментариев обо мне, и хотя большинство фанатов открыто поддерживает Джихуна, есть и те, кто настроен не так благодушно. Кто-то не верит, что Мин стал бы встречаться с кем-либо, тем более с такой, как я. Корова. Некрасивая. Старая. Канадская китаянка, так что вдвойне иностранка. Никто и звать меня никак. Некоторые защищают право Джихуна на отношения, но в принципе, а не конкретно со мной.

Я отклоняю еще один звонок от Алекса.

ГДЕ ТЫ? ПОЗВОНИ СРОЧНО!

Многочисленные треды прочесывают тексты песен группы, решая, какие из них обо мне – что романтично, но не соответствует действительности. С каждой минутой сторис становятся все более дикими и бездоказательными и тяготеют к нарративу обо мне как об искусительнице, а не о нас с Джихуном как о несчастных любовниках.

Ответь на звонок, это я, Алекс.

Если бы судачили не обо мне, эта вакханалия могла бы служить увлекательным психологическим исследованием на тему того, как люди создают все из ничего. Но, поскольку в эпицентре нахожусь я, это наводит ужас.

Еще один звонок от Алекса. Я снова отклоняю вызов. Мне нужно время, чтобы осознать происходящее. Переварить.

СРОЧНО.

Не думаю, что даже после марафона мой пульс мог бы так зашкаливать, а тело испытывать больший стресс, поэтому я убираю телефон и на дрожащих ногах подхожу к окну. Сеул раскинулся передо мной, и я вдруг ловлю себя на мысли, что в этом городе, как и повсюду, легионы фанатов в эти минуты говорят обо мне. Меня начинает знобить. Джихун ведет онлайн-чаты с более чем миллионом подписчиков. Как вообще можно научиться управлять такой аудиторией?

Не в силах устоять перед соблазном телефона – это не FOMO[108], а страх перед обезумевшей толпой, – я проверяю ленту еще раз, и реальность обрушивается на меня. Мое имя в тренде. Мое имя – чертов хештег.

Я успеваю добежать до ванной, прежде чем рвота выворачивает меня наизнанку.

* * *

Едва прополоскав рот, я снова хватаюсь за телефон. Джихун сказал, что занимается решением проблемы, поэтому я отправляю ему сообщение со ссылкой на одну из сторис обо мне. Где я названа по имени.

Его ответ приходит мгновенно.

Мне жаль. Я знаю. Доверься мне, Ари. Будь сильной.

Я видела, как людей потрошат в социальных сетях. Мне доводилось участвовать в переговорах, когда мои клиенты решали, не проще ли уволить чересчур откровенного или токсичного сотрудника, чем испытывать на себе давление интернета.

Я смотрю на его сообщение. Я верю тебе, пишу я в ответ. Я знаю, что ты разбираешься с этим, и доверяю тебе. Потом я думаю о том, что он сказал на горе, и набираю три слова.

Я люблю тебя.

Сообщение-декларация зависает на экране, пока я постукиваю пальцами по коленке. Признание Джихуну в своих чувствах наполняет меня восторгом, а вовсе не страхом перед его реакцией. Я могу это сделать. Мне нужно это сделать.

Я отправляю сообщение.

И жду ответа, который так и не приходит.

42

Следующий час или около того проходит, как в ту-f мане. Я в основном торчу в ванной, уставившись

на свое отражение в зеркале и размышляя, что делать дальше, прерываясь лишь на проверку, нет ли ответа от Джихуна.

Тишина. Ладно, все в порядке, он занят разруливанием кризиса.

Но узел у меня в животе затягивается все туже.

Звонит мой телефон, на экране высвечивается знакомый номер – помощницы Ричарда. Должно быть, он уже в курсе происходящего, хотя я понятия не имею, как до него дошла информация, поскольку Ричард не из тех, кто следит за сайтами сплетен. Я мучаюсь сомнениями, стоит ли отвечать, но потребность убедиться, что на работе все в порядке, слишком сильна, чтобы ей сопротивляться. Мне нужно как-то преуменьшить значимость того, что дошло до ушей Ричарда.

– Пожалуйста, подождите, с вами будет говорить мистер Хавингс. – Не дожидаясь моего ответа, она переводит меня в режим ожидания. В Торонто около семи утра. Эта дамочка никогда не питала ко мне симпатии, и я злорадствую оттого, что Ричард вытащил ее из постели, чтобы сделать звонок, потому что звонить самому – это ниже его достоинства. Минутой позже в трубке раздается ровный, интеллигентный голос Ричарда:

– Ари, здравствуй.

– Ричард, доброе утро, – мой голос дрожит, поэтому я немногословна.

– Мне позвонила Карина.

Мне требуется секунда, чтобы сообразить.

– Менеджер по коммуникациям?

– Да. Она получила сообщение о тебе от телеканала ZedTV или как там его.

Он ждет, что я подхвачу его мысль.

– ZZTV. – Нет. О нет.

– Да, точно. Есть что-то такое, что нам следовало бы знать?

Это старейший азбучный трюк – дать дураку веревку, чтобы тот сам повесился, но я тоже юрист, в конце концов.

– Что-то, что тебе следовало бы знать? – повторяю я. Он может и сам это сказать.

– Карина сообщила мне, что у тебя роман со знаменитостью, участником какой-то азиатской поп-группы. Южнокорейской, я полагаю.

Что-то в его тоне заставляет меня ощетиниться. Звучит так, будто происхождение Джихуна придает всей ситуации некоторую нелепость.

– Совершенно верно. – Во мне просыпается дух противоречия. – Он корейский исполнитель. К-поп айдол.

Долгая пауза красноречиво говорит о том, что Ричард думает по этому поводу.

– Айдол, – он словно пробует слово на вкус. – Да, Карина упоминала об этом.

Похоже, старая добрая Карина провела с ним тщательный инструктаж.

– И чего хотел ZZTV? – спрашиваю я.

– Подтвердить, что ты была одним из наших юристов. Карина говорит, что твое имя указано на нашем сайте, и, без сомнения, именно так они обнаружили, что ты имеешь к нам отношение. Она обновила сайт, так что ты там больше не фигурируешь.

Он понизил мой статус до «имеющего отношение», а затем и вовсе стер меня, как будто многолетняя круглосуточная работа в «Йестерли энд Хавингс» ничего не значит. Прежде чем я успеваю ответить, он продолжает:

– Карина заверила меня, что она способна справиться с этой проблемой.

– Способна?

Насколько я помню, ее самым большим достижением было составление информационного бюллетеня для персонала. И я помню, как она настояла на том, чтобы в том же бюллетене поместить мой портрет в первой и единственной колонке «Разнообразие в лицах!». Хана целый месяц держала его на дверце холодильника и хохотала всякий раз, когда на него смотрела.

– Карина – очень квалифицированный сотрудник. Ее мать вместе со мной входит в попечительский совет больницы. Я решил, что для тебя будет лучше взять отпуск на некоторое время, пока сплетни не улягутся.

Я чуть не роняю телефон и, успевая подхватить, неуклюже прикладываю его к уху.

– Прошу прощения?

– Карина считает, что твои отношения с этим мужчиной не соответствуют тому имиджу, который мы хотели бы поддерживать в глазах наших клиентов.

Я барабаню пальцами по грудной клетке, и эти постукивания успокаивают. Мне следовало бы сказать Ричарду, что мы всего лишь друзья и всю эту историю раздули намеренно. Возможно, он изменил бы свое мнение. И тут я вижу статуэтку тигрицы на столе Джихуна.

Нет. Я не стану этого делать. Джихун дорог мне, и я не собираюсь его прятать.

– Мои отношения носят частный характер, как и у всех остальных сотрудников фирмы.

– Мы – серьезная компания, Ариадна. Эти абсурдные шоубизовские дела – не та среда, с которой мы хотели бы ассоциироваться.

– Ты меня увольняешь?

– Конечно, нет, ты отличный юрист, – с укором произносит он. – Я бы хотел, чтобы ты отдохнула месяцок, пока все не уляжется. Мы перераспределим твоих клиентов. Ты ведь согласишься со мной, что существует риск их прайвеси.

– Не соглашусь, – говорю я, сжимая свободную руку в кулак. – Я не представляю себе, как можно вычислить моих клиентов, если только такой информацией не поделится кто-нибудь из сотрудников «Йестерли энд Хавингс». Если же утечка происходит со стороны клиента, они не вправе жаловаться на огласку.

– Я понимаю ход твоих мыслей, – голос Ричарда не меняется, потому что он занимается этим на десятилетия дольше, чем я. – Однако я смотрю на картину в целом, и нам нужно расставить приоритеты для фирмы.

Я предпринимаю последнюю попытку.

– Ричард, таким клиентам, как «Хайфен» и «Люкс», все равно…

Он не дает мне закончить:

– Решение принято, Ариадна. На данный момент так будет лучше для фирмы. – Могу сказать, что он взбешен тем, что я заартачилась. – Мы сможем оценить твою роль, когда ты вернешься. Было бы прискорбно потерять тебя навсегда.

Проинструктировав меня о том, как передать дела по моим клиентам, он вешает трубку, и я едва сдерживаюсь, чтобы не грохнуть телефон об роскошный каменный пол. Единственное, что меня успокаивает, это моя вера в то, что Джихун скоро возьмет ситуацию под контроль. Он должен это сделать, потому что я вот-вот сорвусь.

Я возвращаюсь в социальные сети, не в силах оставаться в стороне, и, обновляя ленту новостей, обнаруживаю заявление от «Ньюлайт», опубликованное тридцать секунд назад. Мое сердце колотится так сильно, что угрожает пробить грудную клетку, пока я продвигаюсь от корейского текста к английскому переводу, размещенному внизу.

Добрый день. С вами компания «Ньюлайт Энтертейнмент».

Мы хотели бы дать разъяснения по ситуации, сложившейся вокруг одного из наших артистов, Мина из StarLune. Недавно была опубликована фотография Мина с женщиной. Между ними нет личных отношений. Эта женщина – одна из поклонниц Мина. Чуть раньше она разыскала его в Торонто, когда он навещал свою семью, а вскоре последовала за ним в Сеул, где прорвалась к нему на частной вечеринке. Она подкараулила Мина и во время прогулки на горе Бухансан, куда он отправился отдохнуть и предаться рефлексии после вчерашнего VIP-концерта, который прошел с большим успехом.

Мин хотел бы заверить всех своих поклонников, что он в безопасности, и приносит извинения за любые опасения, которые могут возникнуть у старри. Старри и StarLune – вот его единственный приоритет. Безопасность артистов для нас превыше всего, и действия отдельных лиц, которые вторгаются в их частную жизнь, недопустимы.

Благодарим вас.

Внизу фотография, на которой я пялюсь на Джихуна на вечеринке «Ньюлайт». Я знаю, что на моем лице отражается потрясение от этой встречи, но совершенно очевидно, что меня можно принять за потерявшую от восторга разум фанатку.

Я перечитываю заявление снова и снова.

У меня несколько вопросов, мягко говоря. И все начинаются одинаково: «Какого черта?». Во-первых, недоумение по поводу того, что компания вообще сделала подобное заявление. Это вкупе с шоу варьете относится к категории «культурный релятивизм».

Второй вопрос гораздо более серьезный и специфический. Так вот как он все разрулил? Он отмежевался от меня, так что мое имя не фигурирует, и это хорошо, но с таким же успехом мог бы ударить меня под дых. По сути, он объявил всему миру, что я – помешанная фанатка, с которой он не имеет ничего общего. Я не предстану соблазнительницей Джихуна в коллективной мифологии фандома старри, но все намного хуже. Я снова открываю фотографию с вечеринки. О чем он думал, позволяя этому случиться?

Я набираю номер Алекса почти на автопилоте. Он, должно быть, в курсе происходящего, и мне нужно узнать предысторию, прежде чем выяснять отношения с Джихуном.

Алекс берет трубку.

– Боже правый, наконец-то. Ты нарочно планируешь свой день так, чтобы испортить мой?

– Нет.

– Прости, – голос у него измученный. – Это просто адский дурдом, еще и ты трубку не брала. Как ты там, справляешься?

Я игнорирую его вопрос.

– Ты знал о заявлении «Ньюлайт»?

– Я не видел никакого заявления. – Похоже, он озадачен. – Подожди секунду.

В трубке слышно его бормотание, пока он читает.

– Фотографии… подкараулила… что за… Ари, я понятия не имел. То фото, оно же с вечеринки. Но это совсем другая история. Они мне ничего не сказали. «Ньюлайт» лишь попросил нас мониторить североамериканские СМИ.

– Джихун сказал, что все уладит. – Я делаю все возможное, чтобы не разрыдаться. Если меня чему и научили в «Йестерли энд Хавингс», кроме того, как писать краткие служебные записки, так это тому, что плакать во время делового звонка равносильно тому, чтобы повесить себе на шею неоновую вывеску: «СЛАБАК, МОЖНО БРАТЬ ГОЛЫМИ РУКАМИ». Я знаю, что могу довериться Алексу, но трудно бороться с привычкой, выработанной годами.

Смех Алекса циничен:

– Да, он отлично все уладил. Я полагаю, это единственное, что мог сделать «Ньюлайт».

– Ты шутишь? Заклеймить меня как сасэн-фанатку – это их лучшее решение?

– Нет, прости, я сморозил чушь. Я имел в виду, с их точки зрения. Они, должно быть, запаниковали и слишком остро отреагировали, чтобы остановить скандал со StarLune.

– Я – не скандал! – Мой крик ошеломляет меня так же, как и Алекса, который на мгновение замолкает.

– Я приношу свои извинения, – говорит он. – Я не это имел в виду.

Мне совершенно плевать на его извинения.

– Они могли бы сказать, что я – друг. Они могли сказать почти все что угодно. А теперь я для всех – та, кем меня назвали, и мне с этим жить. Я больше не «кто», а «что». Я не Ари, а полоумная фанатка StarLune, утратившая связь с реальностью. Это так… – Я даже не могу подобрать слов, но тяжело опускаюсь в кресло, подпирая голову рукой, и пытаюсь восстановить дыхание.

– Мне жаль, Ари.

– Неважно, – бормочу я. Алекс не виноват в этом хаосе, но мною владеет низменное желание выместить злость на ком-нибудь, а Джихуна, истинного виновника, здесь нет. – Забудь про «Ньюлайт» и StarLune. Мне нужен план для самой себя.

– Ари, нам лучше поговорить о том, что ты чувствуешь…

– Ты готов мне помочь или нет?

– Я позвоню твоей семье. Если ты вернешься домой, сможешь пожить в том же кондоминиуме, что и раньше, вместе с Ханой. – Он колеблется. – Возможно, у твоей квартиры снова дежурят фанаты.

– Возможно?

– Они определенно появятся там.

Я закрываю глаза.

– Спасибо. Можешь позвонить моим родителям через двадцать минут? Сначала я сама хочу поговорить с ними.

– Договорились. Скажи мне, если понадобится помощь с авиабилетами.

– Хорошо.

Погоревать я еще успею. А пока мне нужно поговорить с папой до того, как это сделает Алекс. Я не колеблюсь, набирая номер. Ни к чему оттягивать неизбежное.

– Привет, пап.

– Ариадна. Уже вернулась из Кореи? Я надеюсь, вы хорошо поработали и теперь ты сможешь вернуться к серьезным клиентам.

– Скоро. – Я присаживаюсь, потому что чувствую дрожь. – Алекс Уильямс из «Хайфен Рекордс» позвонит тебе через несколько минут.

Он усмехается:

– Ты бросила юриспруденцию, чтобы заключить контракт со звукозаписывающей компанией?

Мне удается издать слабый звук, имитирующий смех.

– Ха, да. Очень смешно, папа. Ты помнишь Джихуна?

– Он приходил к нам на ужин. Славный парень.

– Он музыкант, здесь, в Корее. Довольно популярный.

– Как тот Джастин Бибер?

– Бибер или вроде того. – Я откашливаюсь. – Короче, масс-медиа пронюхали, что мы друзья, и Алекс беспокоится, что репортеры могут нагрянуть к вам.

Нет необходимости вдаваться в подробности того, что натворил «Ньюлайт».

– К нам? – Похоже, он сбит с толку. – Зачем?

– Чтобы разузнать больше обо мне.

– Понимаю. – Он щелкает языком, как обычно, когда задумывается. – Обязательно поставь в известность Ричарда Хавингса.

– Я уже говорила с ним.

– Хорошо.

– Он отправил меня в отпуск на месяц, чтобы защитить репутацию фирмы.

– Он это сделал? – Повисает долгая пауза. – С его точки зрения, это имеет смысл. Ты знаешь, это может повлиять на твои шансы стать партнером. Это серьезно.

Стать партнером. Его даже не волнует, что мое имя разнесли по миру или, можно сказать, вываляли в грязи. Партнер – вот вся его забота.

– Полагаю, повлияет.

– У тебя так хорошо все складывалось. Мы так гордились тобой.

Глаголы в прошедшем времени режут слух.

– Я знаю, – отвечаю я.

– Что с тобой происходит? Я бы ожидал этого от… – Он осекается, но я могу закончить за него: «…Фиби, но не от тебя».

– Я этого не планировала, – мой ответ резок, и папа встречает его неодобрительным молчанием, которое разносится над континентом и океаном. Из статей, которые он мне присылает, я знаю, что отец ожидает от меня хладнокровия при любых обстоятельствах, но нынешняя ситуация выходит далеко за рамки трудных переговоров.

– Мы будем ждать звонка, – говорит он. – Спасибо за информацию.

Когда он вешает трубку, не дожидаясь моего ответа, становится ясно, что он расстроен больше, чем я думала. Живущая во мне маленькая девочка, которая никогда не вырастет, хочет перезвонить, попросить прощения и сказать ему, что я все улажу с Ричардом.

Приходит сообщение от Фиби:

Ты знаешь, что твое имя теперь хештег?

Я: Да.

Фиби: Ты в порядке?

Я: Нет.

Фиби: Обещаю, что не расскажу им, как ты плакала, когда мама постирала твоего плюшевого мишку.

Я: Спасибо.

Фиби: [Эмодзи в виде сердечка]

Я вижу несколько пропущенных звонков от Ханы, но не хочу ни с кем говорить.

Вместо этого я иду в свою комнату и собираю вещи.

43

Я не настолько незрелая личность, чтобы сбежать, не поговорив с Джихуном. Я достаточно незре-С лая личность, чтобы быть готовой уйти сразу после разговора с ним, поскольку этот разговор не обещает ничего хорошего. То последнее, так и оставшееся без ответа сообщение, отправленное ему, я назову самым прискорбным поступком в моей жизни, даже хуже, чем сделанный когда-то перманент.

Я никогда не открываюсь людям, и на то имеются причины. Разочарование. Боль. Унижение, когда неправильно понимают.

Я зачесываю волосы назад, убирая их в привычный пучок, и натягиваю одежду, в которой приехала. Остается только ждать.

Когда Джихун возвращается, уже ночь, и сияние подсвеченных зданий Сеула просачивается в окно. Он один и задерживается у двери, чтобы снять обувь, с низко опущенной головой, опираясь рукой на стену.

Когда он проходит в гостиную, я встречаю его молчанием, потому что не знаю, что сказать. Он встает рядом со мной у окна, задерживая взгляд на моем пучке.

– Все получилось не так, как я хотел.

– Ты сказал им, что я – сасэн, – это даже не вопрос.

– Это не то, о чем я договаривался с «Ньюлайт», когда они готовили заявление.

Он протягивает ко мне руку. Я аккуратно отхожу в сторону, чтобы сохранить дистанцию между нами, и его рука безвольно падает.

– Нет?

– Я одобрил текст, в котором говорилось, что фотография вводит в заблуждение. Я вообще ничего не хотел говорить, но компания настояла.

Вводит в заблуждение. Я прикусываю щеку изнутри.

– И что именно должно было прозвучать в заявлении, которое ты одобрил?

– Что ты подруга моей кузины.

Я жду, но, похоже, на этом все.

– Но только не то, что мы встречаемся.

Он теребит сережку – ту, что я ему подарила.

– Нет. Из моего текста следовало, что у нас нет отношений. Сейчас неподходящее время объявлять об этом.

– Что плохого в том, чтобы признать, что мы вместе? – настаиваю я. – Неужели я – настолько ужасный выбор?

– Прости, Ари. Нет ничего плохого в том, что мы встречаемся, но все нужно тщательно спланировать. Это небезопасно для тебя, и нам нужно сосредоточиться на камбэке. Я не могу подвести команду, и, если бы о наших отношениях стало известно, вся эта шумиха сильно отвлекала бы меня.

Если так посмотреть, с рациональной позиции, это незабываемый опыт – быть отвергнутой настолько публично, особенно с учетом того, что у нас никогда не было официального разговора о том, ЧТО ИМЕННО МЕЖДУ НАМИ. Это как коан[109]: как звучит, когда бросаешь девушку, которая не была твоей девушкой?

– Какая шумиха? Ты просто был бы честен с ними. Люди поймут, что ты имеешь право на собственную жизнь.

Я смотрю на его отражение в окне. Он выглядит усталым, да и я не лучше – волосы убраны в тугой пучок и не скрывают осунувшееся от переживаний лицо.

– Изначально компания хотела исключить меня из группы, – говорит он. – Я должен был принести извинения и прервать на время творческую деятельность.

Я отступаю назад.

– За то, что ты с кем-то встречаешься?

– Ты знаешь, некоторым фанатам это не нравится. – Он потирает затылок. – Они распространяли петицию с требованием убрать меня из группы, потому что я не полностью предан StarLune.

– Значит, ты нашел выход. Отдал на растерзание меня ради собственной карьеры, потому что несколько человек подняли шум из-за той части твоей жизни, в которую они не имеют права вмешиваться. – Мне отчаянно нужна машина времени, чтобы вернуть то гребаное сообщение.

– Нет. Я просил их выпустить поправку к заявлению. Хён Кит сейчас в офисе, бьется с ними, но мне нужно было увидеть тебя, чтобы все объяснить. – Он берет меня за руку. – Мы можем с этим разобраться.

Я стряхиваю его руку.

– Ты сделал свой выбор четко, недвусмысленно и на глобальной платформе. Ты позволил «Ньюлайт» очернить меня перед миллионами, а сам остался в стороне.

– Я не могу вот так открыто выступать против нашей компании. – Он нервно проводит рукой по волосам цвета лаванды. – Ты не понимаешь. Я сопротивляюсь, но это должно быть сделано правильно.

– Недостаточно сказать, что я не сасэн. Самое правильное – это говорить правду. – Теперь я чувствую себя неловко, как будто принуждаю его к отношениям, которых он не хочет.

– У меня не было выбора. Ари, ты должна понимать, что поставлено на карту. Я в StarLune уже более десяти лет. Участники группы – это моя семья. Речь идет не только обо мне, но и об их жизни и карьере, которой они посвятили себя без остатка.

– Это я понимаю.

– Тогда ты поймешь, что мы принимаем наши решения вместе, и так было всегда. В этом наша самая большая сила. Я не могу угрожать им своим уходом. Не могу отказаться от StarLune ради…

Он запинается, и я заканчиваю за него:

– Ради меня.

– Я не это имел в виду. Причина не в тебе, Ари. Просто время неудачное, вот и все. Я хочу, чтобы ты была в моей жизни, но пока мы не можем открыто встречаться. Скоро все изменится, клянусь.

– Ты говорил, что за нас стоит бороться.

Белые огни освещают мост вдалеке.

– И готов еще раз это сказать.

У меня вырывается горький смех.

– Я сказала своему боссу, что все это правда, и меня отправили в отпуск. Они бы сделали это в любом случае, но, по крайней мере, я сумела постоять за нас. А ты предпочел, чтобы весь мир знал, что я для тебя никто.

– Это неправда. – Он берет мои руки в свои ладони. – Беда в том, что в этом замешано нечто большее, чем просто мы. Останься со мной. Пожалуйста. Дай мне шанс.

– Ты выложишь правду? Прямо сейчас? Что я не сасэн, что мы встречаемся, потому что я не просто подруга твоей сестры и значу для тебя гораздо больше?

Его молчание достаточно красноречиво. Позже мне предстоит решить, как справиться с гремучей смесью стыда и ярости, что переполняет меня. А сейчас самое время убраться отсюда с тем, что осталось от моей гордости.

– Я потеряла работу. Я потеряла свою репутацию. А что потерял ты?

– Но тебе даже не нравится твоя работа.

– Это то, что я выбрала, и это мой кусок хлеба. Твои деньги и слава не делают тебя более важной персоной, а твое имя – более громким. – Я сурово смотрю на него. – Тебе тоже не приносит радости то, чем ты занимаешься. Или все эти терзания вокруг поиска своего истинного артистического «я» были очередной ложью?

Вспышка боли на его лице мгновенно сменяется гневом, и он пронзает меня взглядом.

– Ты готова уйти, что бы я ни сказал.

– Это не так.

– Нет? Я вижу твои сумки, Ари, так что не говори мне о том, кто сдается, когда натыкается на препятствие. – Он не ждет моего ответа. – Звучит ужасно, но из-за того, что ты потеряешь работу, никто, кроме тебя, не пострадает. А мой уход затронет всю команду.

– Тогда для тебя это игра в цифры. В таком случае пострадаю только я, и это того стоит, если все остальные будут счастливы.

– Я этого не говорил.

– Порой можно обойтись без слов. Мысль пробивается сама. Ты выбрал StarLune.

– Это ты заставляешь меня выбирать, Ари. Дай мне немного времени.

Мне не сразу удается отдышаться, потому что я в ярости.

– Когда я буду обивать пороги фирм, пытаясь устроиться на работу, те, кто проверит мою историю в интернете, увидят эту мерзость. Как будто быть сталкером, преследовать тебя – это все, на что я способна.

– Я же говорил тебе, что не хотел, чтобы это было преподано в таком свете, – его обычно низкий голос взвивается до моей тональности.

– Да, это то, что ты говоришь, но давай посмотрим на то, что ты сделал. Ты не отозвал заявление.

– Мы работаем над этим.

– Если бы ты хотел, это было бы сделано. Ты бы нашел способ. Мне придется перестраивать свою жизнь, в то время как твоей самой большой проблемой останется то, что имя Дэхена будет значиться первым в титрах песни, которую ты напишешь об этом.

Джихун делает шаг ко мне, но я отступаю назад, вскидывая руку вверх.

– Ты ни за что не подойдешь ко мне. – Я качаю головой. – Ты прочитал мое последнее сообщение? – Хуже уже быть не может, так что мысленно я могла бы с таким же успехом обратиться к слону.

– Да.

– Забудь. Забудь все, что было.

– Ари, пожалуйста, – его голос такой нежный. – Я хочу поговорить с тобой об этом. Прошу. Давай поговорим.

Я поворачиваюсь к окну и отвечаю его отражению:

– Нет.

Он опускает голову.

– Если это то, чего ты хочешь.

И тогда он уходит.

44

Я не даю волю слезам, пока еду в машине, но, видимо, вид у меня настолько разбитый, что Ен то и дело бросает обеспокоенный взгляд в зеркало заднего вида. Наконец я отвечаю ему вымученной улыбкой. Он хороший парень, а у меня даже не было возможности купить ему подарок на прощание.

– Gwaenchanayo? В порядке? – достаточно медленно произносит он, чтобы я поняла.

– Гвенчанайо. – На самом деле я в беспорядке, но Ену не платят таких денег, чтобы он расхлебывал мою драму.

Мой ответ его явно не убеждает, но языкового барьера достаточно, чтобы мы оставили все как есть. Его молчаливое сочувствие перетекает на заднее сиденье, где я жмусь в углу, вплотную к двери.

Я больше не видела Джихуна, но, возможно, потому что ушла, как только убедилась в том, что не встречу его в коридоре. Ен уже ждал в вестибюле, так что мне не пришлось вызывать такси, что весьма кстати, поскольку обычное такси, вероятно, не смогло бы пробиться сквозь охрану звездного жилого комплекса. Интересно, попросили ли Ена дождаться меня, знал ли Джихун о моем отъезде? И хотел ли он, чтобы я уехала?

Ен высаживает меня под навесом роскошного отеля, сияющего золотом, и выгружает мои сумки. Мы кланяемся друг другу, он – куда более грациозно, чем я.

– Gamsahamnida, – говорю я, гордая тем, что помню, как сказать «спасибо». На самом деле хвастать нечем, мой корейский на уровне годовалого малыша, и следовало бы освоить новые высоты, находясь в Сеуле. Ричард однажды сказал мне про одного из клиентов, что тому необходимо подтянуть английский, если он хочет, чтобы его воспринимали всерьез. Ричард промолчал, когда я указала на то, что у клиента это шестой язык, а большинство сотрудников «Йестерли энд Хавингс» говорят только на одном, даже если и учили французский в школе.

Подтверждено: Ричард действительно мудак.

Как только Ен уезжает, я ищу в своем телефоне другой отель. Не хочу, чтобы Джихун нашел меня, хотя и подозреваю, что ему это без надобности. Он уже сделал свой выбор, и этим выбором оказалась не я. Мне это никогда не светило, какие бы красивые слова он ни говорил, потому что я не могу победить в его отношениях с товарищами по группе и фанатами. Увлечения мной недостаточно, когда он сопоставляет это со всей своей жизнью и своим укладом, рутиной и привычками своего мира.

Пока телефон у меня в руке, я добавляю в черный список номер Джихуна и его электронную почту. Каждый из нас сказал все, что счел нужным. Руки почти не дрожат, когда я подхватываю сумки и направляюсь в другой отель, комфортабельное заведение среднего класса, на добрых две звезды ниже того дворца, где меня оставил Ен. Зарегистрировавшись, я падаю на кровать в своем номере. Мне нужно забронировать билет на самолет. Мне нужно позвонить Хане. Алексу. Мне нужно… ничего не делать.

Спустя час я перестаю пялиться в потолок и заглядываю в телефон, где скопилась куча сообщений. У меня нет сил просматривать их, но я пишу Хане, что еду домой. Алексу отправляется эсэмэска с просьбой помочь с билетом на ближайший рейс до Торонто.

Алекс: Готово. Рейс завтра. Проверь свою почту. Встречу тебя в Пирсоне.

Я опускаю ноги на пол и потягиваюсь, мысли зигзагами проносятся в моем затуманенном мозгу, когда звонит Фиби.

– Мы поговорили с тем парнем, Алексом, – говорит она без предисловий.

– Папа был очень взбешен?

– Побеспокойся лучше о себе. Во всяком случае, это не доведет его до сердечного приступа.

– Что, если…

– Ари, хватит. Он взрослый человек и способен сам о себе позаботиться. Ты-то как?

– Не знаю, – отвечаю я. – Сложно.

– Ты говорила с Джихуном?

Я фыркаю:

– Еще бы!

– Все прошло не очень хорошо?

– Вы видели заявление.

– Да, Алекс показал нам.

Отлично, теперь вся семья знает о моем позоре.

– После того как меня представили миру как сталкера, он сказал, что не хочет, чтобы кто-нибудь знал о наших отношениях. В конце концов он предпочел свою группу мне. Завтра я улетаю в Торонто.

Фиби стонет:

– Не могу поверить, что ты даже не обсудила это с ним.

Я таращусь на телефон.

– Конечно, я с ним поговорила. А как, по-твоему, мы с ним общались? Телепатически?

– Ты не была предвзята? Вероятно, он находился в трудном положении.

– Лучший способ выбраться из такого положения – не ставить на мне клеймо сасэна.

Фиби издает носовой звук, как будто выражая несогласие.

– Безусловно, это был плохой выбор, но его сделала компания, а не он.

– Если бы он настоял на своем, в заявлении было бы сказано, что я никто. Это настоящий прорыв.

– Не фантастика, конечно, но ты ведь знаешь, что небезопасно называться девушкой Мина.

– Во-первых, я больше, чем какая-то девушка Мина. Во-вторых, ты принимаешь его сторону. – Я расхаживаю по комнате. – Ушам своим не верю.

– Нет, конечно, я на твоей стороне, но не похоже, что ты была готова выслушать его.

– Кто бы говорил. Ты так боишься, что люди узнают тебя настоящую, что разъезжаешь по всему миру, лишь бы избежать этого. Ты даже не можешь удержаться на работе.

Она с шумом втягивает в себя воздух.

– Похоже, и тебе это не удается, не так ли? – ее голос сочится ядом.

Я даже не отвечаю. Просто нажимаю отбой и выключаю телефон.

Возмущенно расхаживать по комнате, бормоча себе под нос – этого явно недостаточно. Мне нужно убраться отсюда к чертовой матери. Я оставляю телефон у кровати, но предусмотрительно записываю на бумажке название отеля, прежде чем отправиться на улицу, потому что если чего и требует душа, так это углеводного успокоения. Я растворяюсь в быстротекущей толпе, разыскивая что-нибудь из рекомендованной Ханой сеульской уличной еды. Никто не смотрит на меня, потому что каждый думает о себе: о собственных горестях, радостях, скуке и мечтах. Наконец я натыкаюсь на торговца, колдующего над восхитительно ароматной булькающей сковородой с красным соусом и густой лапшой, в которой я узнаю ттеокбокки, и это именно то, что мне нужно.

С двойным сыром контейнер получается увесистым, и я ощущаю приятную тяжесть в руке. Я сажусь на скамейку и на мгновение задумываюсь, прилично ли уминать это на улице, но потом пожимаю плечами – к черту приличия! – и ковыряюсь в еде маленькой деревянной палочкой. Рисовые лепешки мягкие, а в соусе идеальное количество пряностей.

После еды я дрейфую, как насытившаяся медуза, в толпе. Блаженное состояние – желудок полон, а разум пуст. В ближайшем будущем, фактически уже через сколько-то часов, мне придется принимать некоторые решения, ну а пока я позволяю себе не думать.

Или пытаюсь это сделать. Я очень стараюсь, но перед глазами то и дело всплывает мой телефон, брошенный возле кровати. Он, как «кот Шрёдингера»[110], держит открытыми все варианты, от официального обращения Джихуна и его признания в любви до какого-нибудь очередного публичного унижения. И, стало быть, я как его неотъемлемая часть тоже существую в зоне возможностей. Несмотря на инцидент – объективно паршивый, – я не готова признать, что с Джихуном все кончено. Пока я не смотрю на свой телефон, остается надежда.

Какой же невезучий, отчаявшийся человек.

– Жалкая картина, – шепчу я цветным контактным линзам, выстроившимся в ряд у стены магазина, где я в итоге оказалась, сама того не заметив. – Ты ведешь себя как неудачница.

Возвращаясь в отель, я стараюсь не смотреть на свой телефон, чтобы сохранить тот крошечный огонек надежды, и ставлю будильник на хайтековских часах, вмонтированных в стену. Одна ночь избегания проблем вполне приемлема. Одна ночь, а завтра я начну все с чистого листа.

С чистым разумом, безработная и одинокая.

* * *

Меня будит радостный цифровой щебет. Я выключаю будильник и откидываюсь обратно на подушки, ощущая покалывание в ногах и пытаясь распознать, что не так. Это сложно, потому что не так абсолютно все. Я даже не уверена, где, черт возьми, нахожусь.

Мучительное неведение длится всего несколько секунд, прежде чем мои глаза распахиваются, и я резко вскакиваю. Меня уже подташнивает при мысли о том, что предстоит пережить еще и этот день. Я могу продержаться, если не буду просматривать сообщения хотя бы до тех пор, пока не приму душ.

Нет. Моими руками с таким же успехом мог бы управлять кукловод, потому что они тянутся к телефону, прежде чем я это осознаю.

Сначала текстовые сообщения. Сочувствие Ханы плещет с экрана, перемежаясь вопросительными знаками Фиби и ее призывами повзрослеть. Юко с виртуальным объятием в виде эмодзи. Отец хочет знать, как я планирую убедить Ричарда вернуть меня на работу.

Электронные письма. Одно от Карины, менеджера по коммуникациям, тотчас летит в корзину. Инес вскользь упоминает, что «Йестерли энд Хавингс» назначили нового юриста и она с нетерпением ждет моего возвращения. Спам-рассылка напоминает мне, что пришло время распродаж. Целый поток сообщений от старри, которые, должно быть, вычислили мой адрес из переписки с «Йестерли энд Хавингс». Их я уничтожаю в массовом порядке, ограничиваясь лишь беглым взглядом на нелестные темы, набранные капслоком. Затем я для верности удаляю из телефона учетную запись «Йестерли энд Хавингс».

Я отказываюсь смотреть социальные сети и вытаскиваю свою задницу из постели, чтобы сварить кофе, и каждый шаг требует от меня полной сосредоточенности. Ополосни кружку. Перебери капсулы в поисках кофе темной обжарки.

Вставь капсулу в кофемашину. Выругайся на отсутствие воды. Долей воды, снова вставь капсулу. Следи за таймером, он покажет, когда вода нагреется.

Не думай ни о чем другом. Только о каждой капле кофе.

Кружку я забираю с собой в душ, где горячая вода льется мне на голову, пока я потягиваю все более жидкий и все более мыльный эспрессо.

Дальше все так, как и должно быть. Я выписываюсь из отеля и расплачиваюсь. Сажусь в такси и еду в Инчхон. Регистрируюсь на рейс. Брожу по красивому аэропорту, бездумно разглядывая номера гейтов и магазины дьюти-фри, уворачиваясь от спешащих пассажиров. День ясный и солнечный, и чистое голубое небо за окнами заставляет меня чувствовать себя маленькой и пришибленной.

В бизнес-зале я первым делом выискиваю глазами Джихуна, потому что именно это и должно произойти, верно? Он ворвется, чтобы признаться мне в любви и искупить свою ошибку, заполняя лаунж цветами и воздушными шарами. Может, он придет не один, а в сопровождении группы. Да, она должна быть непременно, поскольку он в этой чертовой команде, которую ценит превыше всего. И наверняка в этой сцене звучит акустическая гитара.

Но никакой группы нет. Как нет и цветов, за исключением декоративных ивовых веток в вазах. На диванах и в креслах – скучающие бизнесмены, уткнувшиеся в свои девайсы и поправляющие темные костюмы. Вот тогда до меня доходит, что между нами все кончено.

Я иду в туалетную комнату и даю волю слезам.

Правда, ненадолго, потому что у меня остаются кое-какие дела. Возвращаясь с красными и опухшими глазами в зал, я удаляю все данные Джихуна, не чувствуя ничего, когда пальцы окончательно вычеркивают его из моей жизни. Я говорю Хане, что у меня все хорошо, но мне нужно немного пространства. Силы мои исчерпаны.

К счастью, лаунж-зона, причудливо оформленная, располагает всем необходимым, чтобы приятно провести время. Можно побаловать себя аппетитными маленькими пирожными с матча и моти, к услугам гостей и бар. Я убираю телефон в сумку и выпиваю три водки с содовой, прежде чем сажусь в самолет и засыпаю.

45

– Привет, Ари, – голос Алекса звучит удручающе мягко в телефоне, пока я жду свой багаж в Торонто, изнывающая от головной боли, несчастная и с таким пересохшим языком, что могу отстукивать на нем азбуку Морзе. – Есть небольшая проблема.

– Конечно. Я могу взять такси. Приглашение в секретные апартаменты еще актуально?

– Извини, прозвучало двусмысленно. Я здесь. Проблема в том, что я не один.

Я беру пятидолларовую бутылку воды из торгового автомата и делаю глоток, который растворяется во рту, прежде чем попадает в горло. Водка, которой я накачалась в зале ожидания в Инчхоне, стала лишь прелюдией, и за время полета я усилила эффект, но теперь сожалею о решениях, приведших меня к этому моменту, потому что трудно справиться одновременно с опьянением и похмельем.

– Не один?

– Похоже, кто-то сфотографировал тебя в Инчхоне, и местные вычислили рейс. Я вижу… – слышны какие-то невнятные подсчеты, – да, я бы сказал, три съемочные группы и добрых полсотни фанатов.

– Почему? – Запускают конвейерную ленту для багажа, и вываливается первая сумка.

– Ты хочешь, чтобы я пустился в рассказ о культе селебрити и парасоциальных отношениях в современном обществе и о том, как это заменяет чувство единения, которое мы утратили в постиндустриальную эпоху?

– Нет. Они выглядят взбешенными? Хотят разорвать меня на части?

Он задумчиво мычит.

– Скорее, сгорают от любопытства.

– Отлично.

– Ты в порядке? – спрашивает он. – Мне не нравится твой голос.

– Водка.

– Черт, Ари.

– Дай мне передохнуть, Алекс.

– Ты переоделась или все в тех же черных джоггерах и белой рубашке, что были на тебе при вылете?

– Как ты узнал, во что я была одета?

– Социальные сети.

У меня даже нет сил, чтобы ужаснуться.

– Конечно, я не переодевалась. – Триллион часов я просидела на заднице на высоте десяти километров, в полном раздрае, смотрела жуткие фильмы, практически без звука из-за гула двигателей, периодически то ли засыпая, то ли теряя сознание от нервного перенапряжения. Здоровый ли это способ справиться с ситуацией? Понятия не имею.

– Это хорошо, тогда я смогу тебя узнать. Заплети волосы в косу. У тебя есть шляпа?

– Нет.

– Маска?

Я выуживаю из кармана смятую маску.

– Да, и солнцезащитные очки.

– Отлично. Ты видела репортажи, так что представляешь себе, на что это может быть похоже, – говорит он. – Там будут камеры и шум, люди будут выкрикивать твое имя. Э-э, или кое-что другое, и мне нужно, чтобы ты не обращала на это внимания и двигалась уверенно, как ни в чем не бывало.

– Кое-что другое – это что?

– Я не знаю, какую-нибудь нелепую чушь насчет того, чтобы ты оставила Джихуна в покое. – Он вздыхает. – Расслабься. Если они притащились в аэропорт, чтобы поглазеть на тебя, у них, вероятно, тоже неоднозначное отношение к группе.

– Я постараюсь.

– Вот и хорошо. Спускайся по правому пандусу, я стою метрах в трех от минимаркета, в красной шляпе.

Моя первая сумка опускается на карусель.

– Прямо-таки икона стиля.

– Я бы предпочел больше никогда не говорить об этом, но велика вероятность, что ZZTV разместит фото на своей домашней странице примерно через восемь минут.

Мы заканчиваем разговор. Я забираю свои сумки и направляюсь к выходу из зоны прилета. Алекс не обманул. Как только двери распахиваются передо мной, какой-то мужчина окликает меня по имени, и вспыхивает шквал огней. Я не знаю, как Алекс ожидает от меня уверенной походки, но делаю все, что в моих силах, чтобы не спотыкаться, даже несмотря на то, что глаза выскакивают из орбит за темными стеклами очков, а спина сгибается в дугу под тяжестью новой одежды в моих сумках. Женщина кричит: «Джихун любит старри, а не тебя, лузершу». Я машинально поворачиваюсь, чтобы ответить, но рядом со мной раздается голос:

– Давай, девочка. – Я уже выставляю руку для защиты, прежде чем узнаю Алекса в его красной шляпе. – Пойдем, у тебя хорошо получается. Держи голову высоко, вот так.

Он берет мои сумки, продолжая бормотать, как будто уговаривая норовистую лошадь, и ведет меня к машине, где передает багаж женщине и заталкивает меня внутрь. Камеры следуют за нами, и я стараюсь не нырнуть под сиденье.

Он пробегает пальцами по волосам, уродливая шляпа валяется на сиденье рядом с ним.

– Ты в порядке?

– Нет. Это было странно.

– Я знаю, – его тихие слова полны сочувствия. У нас не те отношения, чтобы мы обнимались, но, когда Алекс притягивает меня к себе, это настолько трогательно, что превосходит все мои привычные ожидания от жизни. Я утыкаюсь лицом в его плечо, обтянутое дорогим пиджаком, и позволяю гладить меня по спине, пока не улетучивается жжение в глазах. Я не буду плакать. Не буду.

– Джихун связывался со мной, – говорит он.

Я отстраняюсь.

– Когда это он успел превратиться из мистера Чхве в Джихуна?

Алекс поправляет лацкан пиджака.

– Со вчерашнего дня мне пришлось раз двенадцать отвечать на его звонки. Хана не хочет с ним разговаривать, и он в ужасе, думая, что ты в опасности. Он хочет поговорить с тобой.

На этот раз я смотрю ему прямо в глаза:

– Мистер Суперстар не всегда получает то, чего хочет.

– Это несправедливо.

– Я тебе благодарна за то, что помогаешь доставить меня домой и пережить эту хрень в аэропорту, но пошел бы ты к черту, Алекс.

Повисает пауза.

– Я заслужил это. Какие у тебя планы?

– Взять тайм-аут и хорошенько подумать.

У меня никогда не было такой возможности. Из школы я перешла в университет, на юридический факультет, а оттуда – сразу на работу. На школьном выпускном родители моих друзей подарили своим детям экземпляры книги «О, места, куда вы отправитесь!» [111] со слезливыми рукописными посвящениями вроде «мир принадлежит вам, исследуйте его и будьте счастливы». Мне же досталась удовлетворенность тем, что я оправдала ожидания.

– Апартаменты «Хайфен» в вашем полном распоряжении. На будущее мы можем предложить вам с Ханой несколько вариантов квартир, если ты примешь мой весьма настоятельный совет переехать. Она сказала, что вернется на следующей неделе.

– Ты разговаривал с Ханой?

– Она сама позвонила, хотела поговорить об этом заявлении. От крика у меня звенело в ушах.

Мы проезжаем мимо серебристых бункеров пивоварни «Молсонз», гигантский канадский флаг висит безвольно и уныло.

– Это был идиотский шаг с их стороны.

– С нашей точки зрения, да. Для них это самосохранение и защита инвестиций. – Он размышляет. – Но, в общем-то, они засранцы.

Должно быть, я заснула в какой-то момент, потому что очнулась я оттого, что Алекс тряс меня за плечо, пытаясь разбудить.

– Мы на месте.

Он поднимается со мной наверх и напоминает о том, что холодильник набит продуктами. Напоследок он просит меня не высовываться и «ради любви к Богу и собственного психического здоровья не заходить в социальные сети. По крайней мере, твои аккаунты не взломаны».

Наконец одна, я оставляю свои сумки и ложусь на диван.

И снова рыдаю, но это в последний раз. Клянусь.

46

В разных культурах мира существуют схожие пословицы, подмечающие универсальную природу человеческого опыта.

Стало накрапывать – ожидай ливня.

Беда не приходит одна.

Пришла беда – отворяй ворота.

Иными словами, уж если не везет, то не везет.

Если бы несколько месяцев назад меня попросили написать личный профиль, там было бы сказано, что я – юрист с сильной трудовой этикой, и не более того. Я вряд ли обмолвилась бы о том, что, по-видимому, не способна к само-рефлексии – хотя лаконичность импровизированного профиля выявляет это со всей очевидностью, – и неадекватна, когда дело доходит до разрыва отношений.

К тому же я еще и мазохистка. Вместо того чтобы пытаться выбраться из этого дерьма, я валяюсь на диване, с сальной челкой, прилипшей ко лбу, и просматриваю все видео StarLune, не сводя глаз с Джихуна. Затем, ради забавы, извожу себя их недавними видеочатами. Вот Кит и Дэхен поедают кимбап, а Синь показывает полумиллиону зрителей лазейку в какой-то видеоигре. Все это обычные мужские штучки, разыгрываемые перед огромной аудиторией, с долгими паузами, чтобы смотреть в экран и отвечать на комментарии фанатов. Я прокручиваю их все в надежде увидеть Джихуна. Или услышать его имя.

Трагично, но, по крайней мере, нет свидетелей моего позора.

Прошлой ночью было опубликовано новое видео, на этот раз с субтитрами, поэтому я раздумываю, разогревать ли коробку замороженных веганских наггетсов со вкусом курицы – на сегодня это верх моего кулинарного искусства – или прильнуть к экрану. Ноутбук принимает решение за меня благодаря чуду автоматического воспроизведения. Похоже, наггетсам придется подождать двадцать восемь минут и семь секунд.

На экране Санджун, с которым я никогда толком не встречалась, но теперь, после запойного просмотра видеоматериалов, знаю его как облупленного. Вид у него опустошенный, темные глаза выглядывают из-под белой маски, сдвинутой на подбородок. Я потягиваю теплую диетическую колу из банки, балансирующей рядом с ноутом, и слушаю, как незнакомый мужчина говорит на непонятном мне языке.

Когда дверь позади него открывается, он, кажется, искренне потрясен появлением Джихуна. Я потрясена не меньше, так что резко выпрямляюсь, опрокидывая банку себе на колени, и спешно вытаскиваю ноутбук из зоны затопления. Не обращая внимания на газировку, пропитывающую спортивные штаны, я чуть ли не вплотную приближаю к себе экран, поскольку грохот моего сердца заглушает их слова. Как и у Санджуна, глаза Джихуна немного припухшие, и глубокие тени залегают под ними. Он одет в широкую голубую куртку с капюшоном, надвинутым почти по самые брови, а руки засунуты в передние карманы.

Чат слева бежит еще быстрее, чем раньше, пополняясь смайликами в виде звезд и луны и восклицаниями «скучаю по тебе, оппа!»[112] Мой взгляд мечется между субтитрами, чатом и Джихуном, прежде чем я сдаюсь и признаю, что придется посмотреть чертов ролик раза три, не меньше, чтобы сосредоточиться на каждом фрагменте.

По крайней мере, разговор довольно банальный, чтобы в него вникать. Джихун говорит, что выполнял кое-какую работу в здании «Ньюлайт» и заскочил поздороваться со старри. Оба смотрят на экран, время от времени хмурясь от комментариев. Меня ненадолго охватывает сожаление по поводу того, что участники группы Джихуна оказались втянутыми в наши разборки. Затем губы Джихуна печально кривятся, всего на миг, и я могла бы не заметить, если бы не впивалась в них немигающим взглядом. Он слегка помахивает рукой на прощание, отправляясь в студию. Освоив субтитры и насладившись созерцанием Джихуна, я включаю повторное воспроизведение, чтобы прочитать комментарии.

А вот это напрасно. В основном признаются в любви StarLune, на разных языках, но иногда кто-то пишет по-английски.

Эта женщина все еще беспокоит тебя, оппа? Ты заслуживаешь лучшего.

Она должна сидеть в тюрьме.

Сначала полюби нас, Джихун.

Я рада, что с тобой все в порядке, Мин. Она плохой человек.

Затем я вижу комментарий, который заставил Джихуна отреагировать.

Мин, оппа, ты выглядишь грустным. Не унывай. Ты заслуживаешь счастья.

Я возвращаюсь к видео и замечаю деталь, которую пропустила, потому что смотрела только на его лицо. Прежде чем уйти, Джихун делает легчайший жест рукой, соединяя большой палец и мизинец. Это наш тайный знак, который мы вместе придумали, молчаливое послание «я думаю о тебе».

Я захлопываю крышку ноутбука. На сегодня достаточно.

* * *

Еще через два дня методом проб и ошибок я вывожу точную формулу пассивного реагирования с целью отвлечь от себя внимание людей из моего окружения. Это дает мне достаточно времени, чтобы валяться на диване и обдумывать важные мысли, которые включают, помимо прочих, следующие:

От моей карьеры остались одни руины, и я должна позаботиться о ней как можно скорее.

Моя репутация подмочена стараниями «Ньюлайт». Из хорошего, сплетни утихают, чему способствуют грамотные действия нанятой Алексом фирмы, специализирующейся на восстановлении доброго имени в интернете.

Новые квартиры, которые надо бы посмотреть, но пока неохота.

Джихун, негодяй, бросил меня на произвол судьбы.

Изменение климата – глобальная проблема, которую я усугубляю своим существованием.

Онлайн-шопинг, от которого мне следует отказаться, потому что никому не нужны семь пар одинаковых спортивных штанов, а консьюмеризм напрямую связан с вышеупомянутой проблемой. К тому же у меня нет работы, чтобы оплачивать покупки.

Отец ежедневно прессует меня по поводу «Йестерли энд Хавингс» и предлагает свое посредничество в разговоре с Ричардом.

Фиби тоже не дает покоя, потому что я не хочу с ней ссориться.

Все это означает, что я ни черта не делаю, даже когда Инес пишет, что ей очень понравилось предложение по музыкальному туру, отправленное мною незадолго до того, как вся моя жизнь пошла насмарку. Я бросаю свой телефон, не в силах найти мотивацию для ответа, не говоря уже о том, чтобы ответить с энтузиазмом.

Я занята исключительно тем, что не думаю ни об одной из перечисленных проблем, когда раздается стук в дверь. Поскольку это может быть доставка очередного наряда для ленивой жизни, я отрываюсь от кожаных подушек дивана, на которых уже появилась вмятина от моего тела, и смотрю в глазок.

Фиби смотрит прямо на меня.

– Открой дверь, Ари. Я знаю, что ты там. Я чувствую запах коробок с пиццей.

Когда я распахиваю дверь, она стремительно проходит внутрь, не дожидаясь моего приветствия, и мне остается лишь запереть за ней квартиру на замок. Фиби ставит сумку с продуктами на кухонный стол и оценивает обстановку. Ее взгляд выхватывает полупустые контейнеры с едой на вынос, скомканные носки, открытый ноутбук и задерживается на пустых бутылках из-под вина. У меня нет оправданий. Картина печальная. Портрет женщины, потерявшей всякую связь с реальностью.

Потому что именно в этом хлеву проживает женщина, которая, по меньшей мере, на девяносто шесть процентов потеряла связь с реальностью.

– Как ты прошла через охрану? – наконец спрашиваю я.

– У меня свои способы, – говорит она. – Здесь воняет, как в заднице енота.

– Откуда тебе знать? Тусила со многими енотами?

Она не удостаивает ответом мою жалкую колкость и направляется к кухонным шкафам, откуда достает миску и вилку, а затем открывает контейнер с нарезанными фруктами, который принесла с собой. Разливается сладкий запах ананаса, и уголок ее рта приподнимается, когда она слышит, как урчит у меня в животе.

– Вот. – Она пододвигает миску, и я вгрызаюсь в ананас, и мои слюнные железы болят от первого за эти дни вкуса свежести. Пока я ем, она роется под раковиной в поисках мешка для мусора, набивает его до отказа тем хламом, что скопился на кухне, а потом достает еще один мешок, чтобы заняться уборкой в гостиной.

Я хочу поговорить с ней, но не могу найти слов, чтобы преодолеть стену нашей вражды. Твоя душа никогда не истекает кровью. Ты совсем не знаешь себя. Во мне поднимается волна обиды по отношению к Джихуну. Это он виноват в том, что я торчу здесь, неуравновешенная и сбитая с толку, вместо того чтобы пробиваться в угловой офис. Паршивый Джихун ворвался в мою жизнь со своими паршивыми идеями, и все полетело в тартарары.

Я наблюдаю за Фиби и пытаюсь выдавить застрявшие у меня в горле слова о том, что сожалею. Они самые трудные? Это лучше или хуже, чем сказать «ты нужна мне»?

Лучше или хуже, чем сказать «я люблю тебя»?

– Выкладывай уже. У меня от тебя голова болит. – Фиби складывает коробку из-под пиццы пополам, чтобы засунуть ее в пакет.

– Что выкладывать? – Я не могу удержаться от того, чтобы не встать по привычке в защитную стойку.

– Ари. – Фиби не поднимает глаз, расхаживая по гостиной, как будто я настороженное животное, которое она не хочет пугать зрительным контактом. – Просто скажи это.

В «Йестерли энд Хавингс» мне приходилось всегда быть начеку, просчитывать значение и последствия каждого слова, прежде чем произнести его вслух. Теперь слова вываливаются неуклюже, вразнобой, как кубики, которые ребенок высыпает на пол из коробки.

– Я сожалею о том, что сказала, Фиби. Мне жаль, что желание выплеснуть свой гнев оказалось сильнее, чем желание быть хорошей сестрой. Я должна была протянуть руку, вместо того чтобы обвинять тебя в том, что ты делаешь то же самое, что и я.

С каждым моим словом ее глаза распахиваются все шире.

– Я совсем не то ожидала услышать.

Я задыхаюсь от усилий вытащить наружу все, что сидит во мне.

– А что ты ожидала услышать?

– Что я – неудачница, которая не знает, о чем говорит. – Когда она смотрит на меня, ее глаза влажно мерцают. – Я знаю, вы с папой думаете, что со мной что-то не так, потому что у меня нет сбережений. Нет дома. Никаких амбиций быть лучшей.

Я хочу возразить, сказать, что вовсе так не думаю, но она бы поняла, что это ложь. Вместо этого я говорю:

– Просто это отличается от того, как живу я.

– Это не делает мою жизнь хуже. На днях ты была отчасти права. Возможно, я боюсь осесть где-то, но чего ты не понимаешь, так это того, что я бы никогда не стала менять свою жизнь. Я люблю переезжать с места на место и знакомиться с новыми людьми. Такая уж я есть, и, возможно, это не то, чего хочет папа или уважаешь в людях ты, но это моя жизнь. Не твоя и не его.

Мне становится еще горше. Я позволила своей зависти – потому что теперь ясно, что это была именно она, – оградить меня от той радости, которую испытывает Фиби, распоряжаясь собственной жизнью по своему усмотрению. Я тоже могла бы стать частью этой жизни. Я могла бы навещать сестру, расширять свой кругозор, но потратила впустую все это время. Разменивалась на никчемные переживания. На ту жизнь.

Фиби теребит край мешка для мусора, и пленка вот-вот порвется.

Она не смотрит на меня.

– Тебе нравится быть хорошей девочкой, нравится, когда тебя хвалят и гладят по головке. – Ее улыбка кривится, когда она роняет мешок на пол. Никто из нас не обращает внимания на рассыпанный мусор. – Я была нужна тебе как фон. Не может быть хорошей девочки, если нет плохой.

Я, наверное, чудовище, потому что она снова права. Она добивает меня, лежачую, но, надо признать, я этого заслуживаю.

Я позволяла себе думать о ней плохо, чтобы чувствовать свое превосходство. Боже, я такая эгоистка.

Твоя душа никогда не истекает кровью. Ты совсем не знаешь себя.

Вот почему. Потому что это больно, когда приходится копать глубоко.

– Я не знаю, что делать. Не знаю, как избавиться от этой привычки, – говорю я.

– Ари признает, что не знает, как что-то делать?

Вот оно. Слезы, горячие и обильные, прорывают плотину, которая сдерживала все мои чувства.

– Прости. – Это все, что я могу сказать, потому что каждая эмоция выражается в единственном слове, снова и снова.

– Ты знаешь, – говорит она непринужденно, – я посещаю психотерапевта, и тебе стоило бы присоединиться ко мне. У тебя кое-какие проблемы.

– Я хочу это исправить.

Она поднимает руку.

– Давай расшифруем эту идею «исправления». Ты – важная часть моей жизни, но я – это я, а ты – это ты. – Она отпихивает мусорный мешок в сторону и подходит ко мне, крепко сжимает мои предплечья, так что мне ничего не остается, кроме как смотреть ей в лицо. – Не нужно ничего исправлять, ведь ничего же не сломано. Мы – два человека с некоторым багажом, и разберемся с ним, потому что любим друг друга.

Она, должно быть, видит мое замешательство, потому что улыбается, и на этот раз с нежностью:

– Мы будем рядом друг с другом. Не осуждай меня. Это все, чего я когда-либо хотела от тебя, но не получала. Думаю, что и я не давала этого тебе.

Я делаю глубокий вдох. Моя кожа как будто содрана. Горло пересохло.

– И это все?

– Я имею в виду, поначалу, вероятно, будет немного неровно, но да. Отсюда мы двинемся вперед. Будем опорой друг для друга.

– Прости, что была враждебным придурком.

– Прости, что настучала на тебя маме и папе, чтобы они не ругали меня за «неуд» по физкультуре, когда в четвертом классе ты пыталась исправить в дневнике четверку на пятерку.

– Я так и знала. Я знала, что это была ты! – Моя подделка была безупречна. Но меня наказали месяцем домашнего ареста: три недели за то, что получила четверку, и неделя за ложь.

Она обнимает меня одной рукой.

– Ты знаешь, что я люблю тебя.

– И я тебя.

– Ари, боже, ладно.

Я прижимаюсь к ней головой и делаю глубокий вдох:

– Я тоже тебя люблю.

– Хорошо. – Она хлопает в ладоши. – Теперь пришло время поговорить о тебе.

– Я бы предпочла этого не делать.

– Я знаю, но Хана взяла мой номер у того парня, Алекса, и прислала мне сообщение. Говорит, что ты в полном раздрае.

– Спасибо.

– Не то чтобы я сама этого не видела, – продолжает она. – Чувак тебя, конечно, здорово подставил.

– Разве ты не на стороне Джихуна? – Из меня опять прет горечь, и я морщусь. – Я не то имела в виду.

– Думаю, именно это ты имела в виду, но у тебя явно нет практики, так что я пропущу это мимо ушей. Для протокола, я не говорила, что он – ангел во плоти. Я лишь сказала, что ты могла бы остаться и спокойно все обсудить, вместо того чтобы хлопать дверью. – Она устраивается на высоком табурете рядом со мной. – Теперь, похоже, ты даже не злишься.

Я накалываю вилкой ломтик ананаса.

– Как я могу злиться на то, что он поставил нужды коллектива выше меня?

– Потому что это не «Звездный путь 2: Гнев Хана» [113] и он не Спок?

– Я не понимаю, о чем ты говоришь.

– «Гнев Хана»? Когда Спок… – Она вздыхает. – Не бери в голову. Суть в том, что он не должен был делать этот выбор.

– Он чувствовал, что должен. Разве это не одно и то же? – Я качаю головой. – Я знаю, что он находился под большим давлением.

– Ты вправе злиться из-за этого.

– Просто… – Я отодвигаю лоток с ананасом в сторону. – Даже если он не знал, что они собирались объявить меня чокнутой фанаткой, в его планы не входило говорить правду.

– Тебе грустно, потому что он предал твое доверие.

Я поникаю головой.

– Наверное. Не говоря уже о том, что папа в ярости. Хуже того, он разочарован во мне.

– О нет. Притормози. Давай-ка разберемся в этом вопросе. Это нормально, если люди разочарованы. И это их проблема, а не твоя.

– Пожалуй, – неуверенно говорю я.

– Я знаю, ты усвоила чушь о необходимости быть стойкой или ответственной, но мама и папа не сделаны из стекла. Тебе не нужно выстраивать свою жизнь вокруг них.

– Папа вложил деньги в то, чтобы я стала юристом. Это много значит для него.

– Кто больше вкладывается в твою жизнь? Ты или он?

Я знаю, что правильный ответ – «я», но не могу сказать, насколько он честный.

Фиби опирается локтями о стойку.

– Послушай, твоя жизнь – это не папина жизнь. Ты не можешь все время корячиться, добиваясь того, чего не смог достичь он.

Я хмурюсь.

– Что ты имеешь в виду?

– Все эти ваши великие юридические амбиции.

– Папа не хотел работать в юридической фирме. Он хотел иметь собственный бизнес.

Во всяком случае, так он всегда говорил нам – что хочет свободы, чтобы заниматься своим делом.

– У него не было выбора. Тебе кажется, что это не так? Как ты думаешь, многие ли фирмы на Бэй-стрит нанимали юристов-китайцев в те времена?

– Это не значит, что ему отказали.

Она выглядит смущенной.

– Когда-то давно я подслушала его разговор с мамой. Он не сказал этого напрямую, но было ясно, что произошло.

– Возможно, ты неправильно истолковала.

– Допустим. Но ты можешь взглянуть на свою фирму и сказать мне, что я ошибаюсь?

Она же не об этом, но…

– Я не совсем понимаю, что ты пытаешься сказать. В любом случае от этого я чувствую себя еще хуже.

– Нет-нет. – Она так сильно трясет головой, что волосы разлетаются во все стороны. – Это совсем не то, что я хочу сказать. Опять же, к тебе это не имеет никакого отношения. Это папины дела.

– Что же мне тогда делать? Со всем этим бардаком?

Она позволяет мне сменить тему.

– Тут я тебе не советчик, – говорит она. – Но я точно знаю, что ничего хорошего не произойдет, если ты будешь отсиживаться здесь, в этой помойке, жалея себя. Это не та Ари, которую я знаю. А теперь давай-ка, взбодрись. Я не собираюсь делать всю эту уборку в одиночку.

* * *

Сияющая чистотой квартира пробуждает потребность в переменах, а это значит, что пора строить какие-то планы. На следующий день после визита Фиби я отправляюсь в Хай-парк и перелезаю через небольшой забор, чтобы добраться до своей любимой скамейки возле Гренадерского пруда. Погода теплая, так что я могу посидеть в тусклом осеннем солнечном свете и спокойно подумать, оценивая свои перспективы.

Я открываю блокнот на чистой странице и набрасываю список вариантов моей будущей жизни.

«Йестерли энд Хавингс»

Инес

Путешествия

Учеба

Отшельничество

Другое (пожалуйста, уточните)

Я закрываю блокнот и делаю несколько шагов в рамках личного ритуала очищения, затем возвращаюсь и снова просматриваю свой список.

Минутка вдохновения. Я открываю свой плейлист StarLune и выбираю «Двойку мечей». У меня сложное отношение к Джихуну, но эта песня точно отражает то, что у меня сейчас на душе. Как ему удается превратить путаницу моих мыслей в мелодию? Полагаю, это и отличает автора песен, отмеченных наградами.

Открывая глаза, я позволяю чувствам высказаться первыми. Жирная черная линия прорезает «Йестерли энд Хавингс». Две другие перечеркивают учебу и отшельничество. Я откладываю блокнот в сторону и подхожу к самой воде. Эти линии дали мне такой заряд энергии, что нужно куда-то ее выплеснуть. Я не вернусь в «Йестерли энд Хавингс». Ричард и Бриттани могут навсегда исчезнуть из моей жизни.

Я им ничего не должна, и я не обязана папе своей карьерой.

Возникает вопрос, кто я, если не юрист? Но реальность – это же не мрачная утопия, где гражданам ставят клейма на лбу с указанием профессии. Пусть это останется открытым вопросом для будущей Ари. Возвращаясь к скамейке, я снова открываю блокнот и предаюсь дудлингу, чиркая черточки, пока обдумываю свои варианты. Все, что я вычеркиваю из своей жизни, кажется бессмысленным, ненужным. Я намеренно подставляю тонкую вертикальную линию к центру каждой черточки. Нельзя только удалять. Я могу что-то добавлять и расти.

Я могу превратить плохое в хорошее.

Я хочу начать свою жизнь по-настоящему, и ничего страшного, если придется разбираться с ней по ходу дела.

47

– Какой интересный новый образ. – Инес одобрительно машет рукой. Мои волосы распущены, и я в светло-зеленом коротком платье, которое заставило бы всех в «Йестерли энд Хавингс» удивленно вскинуть брови.

– Я уволилась с работы.

Разговор с Ричардом был коротким и волнующим. Он даже не пытался уговорить меня остаться. Я вскрикнула от облегчения, как только мы закончили, возможно, даже в момент отключения, а потом станцевала джигу на кухне, показывая средние пальцы телефону в прощальном салюте.

– Вот и хорошо, ты там напрасно тратила время, – говорит она. – И чем ты теперь займешься?

Я разглаживаю руками несуществующие складки на платье.

– У меня есть идея.

Она ждет, и я понимаю, что для меня это решающий момент. Сейчас или никогда.

– Не могу просить об этом официально, чтобы не подумали, будто я увожу клиента, но мне хотелось бы присоединиться к твоей компании в качестве штатного консультанта на неполный рабочий день.

У пруда мне стало ясно, что я ненавидела вовсе не юриспруденцию. На самом деле мне многое нравилось в самой работе. Проблема заключалась в корпоративной культуре.

Инес потирает виски, а Юко перестает стучать по клавиатуре, обращаясь в слух.

– Неполный рабочий день. А в остальное время?

– Я хочу придумывать туры для вас, как это делала для Алекса. Я знаю, что они могут быть успешными.

Наступает долгое молчание.

– Ты все продумала, Ари?

– Да. У меня готово пять предложений плюс обзор отрасли и то, какие ниши можно занять.

План пришел ко мне глубокой ночью, и поначалу я откинула его в сторону как совершенно неосуществимый. Между тем я все набрасывала идеи. Именно Хана, которая присматривала за мной с тех пор, как вернулась из Кореи, подсказала, что я ничего не потеряю, если попытаюсь.

И вот я здесь, пытаюсь.

Инес улыбается, губы алой полосой выделяются на ее темной коже.

– Тогда хорошо, что я вчера позвонила Ричарду Хавингсу, чтобы сказать ему, что новый юрист, которого он мне дал, – самый пустой человек из всех, кого я когда-либо встречала. Я пригрозила разорвать контракт с «Йестерли энд Хавингс», если мне не вернут тебя.

– И что он сказал?

Она поправляет юбку.

– Он не дал мне того, чего я хотела, то есть тебя. Тогда я сказала ему, что мы расстаемся.

Восторг наполняет меня.

– Ему это вряд ли понравилось.

Инес приподнимает бровь:

– Мне все равно.

– Между нами возникли некоторые разногласия, и я предпочла уйти. – Мне не нужны секреты. – Уверяю тебя, это не из-за моей работы.

Юко встревает в разговор:

– Ты имеешь в виду заявление «Ньюлайт» о том, что ты преследовала Мина из StarLune на двух континентах?

– А, да. – Я бросаю на нее свирепый взгляд. – Спасибо, что так кратко описала это для Инес.

Она злорадно ухмыляется:

– Месть за то, что не позволила мне взглянуть на него хоть одним глазком, пока он был в Торонто. Кстати, я не думаю, что ты сталкер. В «Ньюлайт» полно придурков, все это знают, только потом всплыли часы.

– Что-что?

– У вас одинаковые модели «Картье», и я точно знаю, мне Инес сказала, что ты получила свои в подарок, а не как сасэн.

Я хлопаю ресницами.

– Наблюдательная.

– Это было во всех моих соцсетях. В смысле, про одинаковые часы, а не про подарок. Только я про него знала. И та фотография, на которой вы вдвоем… вау. – Тут она прижимает руки к груди. – Никто никогда не смотрел на меня так. Как будто ты была всем его миром.

Да, так и было в тот момент. Я не хочу думать об этом.

– Я не стану спрашивать, встречаетесь ли вы тайно, но не против того, чтобы ты рассказала мне, – добавляет Юко.

– Твоя личная жизнь – это личное дело, – твердо говорит Инес. И протягивает мне руку: – Добро пожаловать, милая. Мы хотим, чтобы ты была с нами.

Я делаю глубокий вдох перед тем, как задать следующий вопрос. Мне нужно подтверждение, что я смогу заниматься тем, чего действительно хочу.

– Как насчет туров?

Она откидывается на спинку кресла.

– Тот, что ты сделала для Алекса, был распродан за несколько часов. У тебя нюх на то, чего хотят люди. Договорились, – она улыбается. – Ты обскакала меня, Ари. В любом случае я собиралась предложить тебе поработать в этом направлении.

Юко взвизгивает от радости и достает шампанское:

– Это надо отметить!

Потягивая прохладное шампанское и болтая о делах с Инес и Юко, я думаю о том, как забавно, когда разбито сердце. Звучит так драматично. Мое сердце разбито. Мое сердце расколото надвое. Расщеплено.

Самое несмешное в разбитом сердце то, что на самом деле в этом нет никакого драматизма. Это просто фоновая боль, которая то усиливается, то ослабевает. Вот как сейчас. Когда Юко достает упаковку кешью в соусе шрирача, боль, рожденная мыслью о том, чтобы рассказать Джихуну о моей новой работе, пронзает быстро и безжалостно, как удар кинжалом в самое сердце.

Я истекаю кровью.

* * *

Боль накатывает волнами на протяжении нескольких недель. Скажем, когда мы с Ханой переезжаем на новую квартиру с видом на Си-Эн Тауэр[114]. Я чувствую себя опустошенной, оттого что не могу отправить Джихуну фотографию.

Или когда я вижу на улице человека, который прячет под курткой ручную ящерицу, чтобы та не замерзла, и зверек утыкается головой ему под подбородок. Меня пронзает легкий укол при мысли о том, как бы рассмеялся Джихун, увидь он это.

Или когда в интернете поднимается ажиотаж вокруг мини-тура StarLune, на который билеты распроданы в рекордно короткий срок. Или когда я слушаю новый альбом и читаю восторженные отзывы. Или когда на площади Йонге-Дандас появляется билборд с портретом Джихуна в наряде принца и с сиреневыми волосами.

– Почему я не могу забыть его? – спрашиваю я Хану одним ленивым субботним утром, когда за окном кружит ранний зимний снежок.

– Он же Чхве, – говорит она, разогревая в микроволновке молоко для горячего шоколада. – А мы крутые.

– Хана!

Раздается звуковой сигнал, и она достает свою чашку.

– Он совершил ошибку, большую ошибку, но за нее ты наказываешь себя. Ты хотела оставить его в Сеуле или думала, что тебе следует так поступить?

– И то и другое. Мне было больно, когда он не заступился за меня.

Я не могу переступить через это, хотя и пришла к пониманию, что на кону стояла судьба всей группы.

– Помнишь, в начале всей этой истории, – она делает широкий жест рукой, как бы охватывая прошлое, настоящее и будущее, – я спросила, на что ты надеешься?

– Смутно.

– Заткнись, я знаю, что ты помнишь. Пришло время снова привести это в действие.

– Да, поскольку в прошлый раз это так хорошо сработало.

– Это работает, когда ты честна с собой. – Она тянется к своему телефону и что-то отстукивает на клавиатуре. – И если тебе нужна какая-то помощь.

Я проверяю свои сообщения.

– Адрес электронной почты с паролем?

– Я выйду ненадолго. – Ее взгляд такой добрый, что мое замешательство переходит от нервозности прямиком к крайнему беспокойству. – Позвони мне, когда будешь готова.

Я не отвечаю, потому что уже вхожу в систему. Имя учетной записи не дает никаких подсказок, и, как обычно, загрузка занимает очень много времени, потому что боги интернета знают наверняка, когда вам нужен срочный доступ к чему-либо, и им нравится мешать вам на каждом шагу.

Наконец загрузка завершена, и мое тело цепенеет. Это обычный электронный почтовый ящик с сорока шестью непрочитанными сообщениями от Джихуна. Последнее датировано началом недели. Я расправляю плечи. Совершенно очевидно, что я собираюсь прочитать все письма, но не могу решить, в каком порядке, прежде чем выбираю самое раннее.

Это электронное письмо, отправленное Джихуном еще в августе, когда он был в Торонто. Я пробегаю его глазами, не улавливая ни одного слова, после чего медленно перечитываю и перехожу к следующему.

Ари, ты как-то упоминала об аккаунте для воспоминаний, который создала твоя подруга, и я подумал, что сделаю это для тебя. На прошлой неделе ты водила меня на экскурсию по городу, и я наблюдал, как ты смеешься. Потрясающее зрелище. Ты часто бываешь такой серьезной, и это мне в тебе тоже нравится. Мне нравится в тебе все.

Ари, сегодня вечером я поцеловал тебя и почувствовал, как во мне рождается песня. Мне было все равно, потому что ты была со мной. Песня могла подождать. Впервые песня могла подождать.

Ари, хён Кит и Дэхен здесь, и я боюсь, что они раскроют тебе мой секрет. Время, проведенное с тобой, бесценно. Я снова почувствовал себя самим собой, Джихуном, а не Мином из StarLune. Я забыл, каково это, и мне невыносимо снова потерять себя. Неудивительно, что я не мог поверить в свои песни, если даже не мог поверить в себя.

Ари, Хана говорит, что мне надо было раньше сказать тебе, кто я на самом деле, но у меня не было слов. Поэт без слов, какая шутка.

Ари, почему? Ты разбила мне сердце в аэропорту, но хён Кит сказал, что это невозможно. Мы знали друг друга недостаточно долго, чтобы это могло причинить такую боль, но это так. Он не понимает, что время не имеет значения, важно только то, каким я был с тобой и какой ты была со мной. Я пытался скрыть это от него, но не смог. Обратный перелет был бесконечным.

Ари, не знаю, почему я продолжаю думать о тебе. Люди обычно хотят подарков или услуг от меня, но только не ты. Что же это было между нами?

Ари, мы вместе в Сеуле, и я могу притвориться, будто мы – пара, как все. Мне это нравится. Ты мне нравишься. Я сделал это фото в машине, потому что свет играл на твоем лице, как в галактике, и я затерялся среди звезд.

Ари, ты решила уйти, и я не виню тебя, но уже скучаю по тебе. Я поехал в отель, куда привез тебя Ен, но тебя там не оказалось.

Ари, я совершил ошибку. Ты была права. Я должен был отозвать заявление компании, когда она отказалась его изменить, и открыто сказать правду. Я убеждал себя в том, что от этого всем станет только хуже, но ошибался. Участники группы в шоке. Мы всегда считали, что StarLune – это больше, чем каждый из нас, но хён Кит сказал мне, что наша сила исходит от поддержки друг друга как личностей. Ребята в ярости на компанию, которая не хочет никого из нас слушать. Они разочарованы во мне, но не так сильно, как я сам разочарован в себе.

Ари, Алекс не говорит мне ни слова, только то, что ты в безопасности.

Ари, прости. Я знаю, что поступил нечестно. Ты была права. Я сдался, тогда как должен был защитить тебя. Мне следовало стараться усерднее. Я должен был сделать больше.

Ари, ты вернулась в Торонто. Тебе пришлось терпеть ту ужасную толпу из-за меня, но мое сердце воспряло при виде тебя.

Ари, я проснулся рано, чтобы пойти прогуляться. Становится холоднее, и я надеюсь, ты одеваешься тепло, как положено, чтобы не простудиться. Пожалуйста, обязательно поешь.

Ари, я попросил Алекса нанять компанию, чтобы восстановить твою репутацию. Надеюсь, это поможет тебе.

Ари, я знаю, что ты не будешь это смотреть, но я послал тебе наш знак сегодня в прямом эфире Санджуна. От этого стало легче на душе.

Ари, я думаю о музыке, которую хочу создавать. Я поговорил с Дэхеном, и он чувствует то же самое, но боялся сказать мне. Было приятно обсудить это с ним, и я жалею, что раньше мне не хватало смелости. Мы рассказали и остальным.

Ари, три часа ночи, но я не могу уснуть. Сегодня мы несколько часов репетировали в танцевальной студии, и я думал, что это утомит меня настолько, что я сразу отрублюсь, но вот лежу без сна, думая о тебе.

Сообщения представляют собой смесь событий и ощущений, как записи в дневнике. Одни длиной всего в строчку, другие занимают почти весь экран. Я не осознаю, что плачу, пока слеза не падает на клавиатуру.

Последнее сообщение датировано прошлой неделей.

Ари, мы вот-вот выйдем на сцену. Как можно одинаково любить и ненавидеть что-то? StarLune для меня – все, но группа забрала тебя. Мне было плохо, когда я сорвался в Канаду, но то была острая боль, которую я мог вытащить, как занозу. Эта же новая боль пронизывает меня насквозь. Своими письмами я продолжаю обманывать себя, что ты остаешься в моей жизни, но с каждым днем становится все труднее это делать.

Я захлопываю ноутбук и откидываюсь на спинку дивана. Слезы льются по щекам, попадают в уши. Это отвратительно, но мне все равно.

Надежды, Ари.

Я хочу быть с Джихуном.

Черт, несмотря ни на что, я хочу быть с Джихуном.

Как я могу быть с тем, кто дважды обманул мое доверие: когда не сказал мне, кто он такой, а затем, когда позволил «Ньюлайт» выпустить такое заявление и хотел отрицать наши отношения? Я звоню Хане.

– Что это за сообщения? – возмущаюсь я. – Что он пытается провернуть?

– Я так понимаю, человек пытается сделать все, что в его силах.

– У него был шанс что-то изменить, но, когда дело дошло до драки, он палец о палец не ударил.

– Да, это так, – ее голос звучит печально.

– Откуда у тебя этот аккаунт?

– Он прислал мне на днях, но я не была уверена, что ты готова. – Слышно, как сигналит машина. – Я на пути домой. Хочу приготовить на ужин тайское блюдо.

– Да. – Я слишком измотана, чтобы готовить.

Или думать.

Боже, я ненавижу Джихуна.

Нет, это не так. В том-то и проблема.

48

Холодным днем в конце ноября я прихожу домой и вижу, что Хана дремлет на диване. Я двигаюсь бесшумно, чтобы не разбудить ее, пока завариваю чай и проверяю секретную электронную почту. Я делаю это каждый день и не могу сказать, наказание это или награда.

Ари, тур завершен, и он был одновременно захватывающим и изматывающим. Теперь у меня есть время подумать о том, как все могло бы сложиться и что я мог сделать по-другому. У меня слишком много времени.

Я задаюсь вопросом, не написать ли ему ответ. Он должен видеть, что сообщения прочитаны, но никогда не упоминает об этом.

Стук в дверь нарушает ход моих мыслей. Хана, должно быть, заказала доставку еды. Я смотрю в глазок.

О боже. Там стоит мама Ханы, в руках у нее какое-то блюдо. Я подавляю стон. Разговор с миссис Чхве может быть испытанием даже в хороший день, а сегодняшний – в лучшем случае, посредственный.

Мои носки скользят по деревянному полу.

– Хана.

Она закрывает лицо рукой.

– Я сплю.

– Твоя мать здесь.

Это заставляет ее открыть глаза.

– Что?

– Твоя мама за дверью.

Снова раздается стук, и мы обмениваемся взглядом. Губы Ханы сжимаются в тонкую линию.

– Я же была у нее только вчера.

– Можем притвориться, что нас нет дома.

К моему удивлению, Хана отрывается от подушки.

– Знаешь, что? Нет. – Она сбрасывает плед на пол, подходит к двери и открывает.

– Почему ты так долго? – Миссис Чхве устремляется на кухню, где открывает свою кастрюлю. Разливается насыщенный запах жареного риса с кимчи.

Хана остается у двери.

– Мама, я же сказала тебе, когда уходила вчера, что у нас полно еды.

– У вас плохая еда, – поправляет она. – Здоровая еда питает здоровые мысли.

Хана выглядит так, словно вот-вот взорвется, поэтому я вмешиваюсь, чтобы дать ей остыть:

– Здравствуйте, миссис Чхве. Я как раз собиралась готовить, но мы можем оставить ваше блюдо на потом.

– Китайцы не знают толк в хорошей еде, – авторитетно заявляет она.

Хана заходит на кухню.

– Я же просила звонить, прежде чем приходить. Я могу быть занята.

Миссис Чхве фыркает:

– Слишком занята для мамы? – Она заглядывает в шкафчик и тычет пальцем в банку горячего шоколада. – Тебе не следует это пить. Неудивительно, что ты не понравилась сыну миссис Ли. Тебе нужно лучше следить за собой.

Впервые в жизни я становлюсь свидетелем того, как Хана Чхве теряет дар речи. Она пристально смотрит на мать, как будто отмечая галочкой границы, которые пересекла эта женщина. Она не может произнести это вслух, потому что перед ней стоит мама, назойливая и гиперопекающая, но все же член семьи. Хана бросает на меня взгляд, и я киваю ей. Я рядом и готова ее поддержать в любой ситуации.

Должно быть, это то, что ей нужно, потому что, когда она поворачивается к матери, ее голова высоко поднята.

– Мама, – говорит она. – Тебя не приглашали в гости.

Миссис Чхве даже не поднимает глаз, продолжая рыться в ящике в поисках палочек для еды.

– Мне не нужно приглашение. Мы – семья.

– Нет, нужно. – Хана набирает в грудь воздуха: – Пожалуйста, уходи и в следующий раз позвони, чтобы спросить, можно ли прийти.

Это вечер открытий, потому что теперь миссис Чхве теряет дар речи. Она смотрит на меня, словно в поисках подтверждения, но я сохраняю каменное выражение лица. Она, как рыба, беззвучно шевелит ртом.

– Ты не хочешь, чтобы твоя ужасная мать была здесь? Тебе стыдно за меня? Хранишь от меня секреты?

Хана не шелохнется.

– Я люблю тебя, но мне нужно, чтобы ты услышала меня. Я десятки раз просила тебя не говорить о моей личной жизни или о том, как я выгляжу и чем питаюсь. Я не хочу, чтобы ты приходила без приглашения. Отныне, если такое случится, я буду просить тебя уйти или покидать квартиру сама.

Миссис Чхве хватается за сердце.

– Как ты можешь говорить такое родной матери?

– Я говорю это, потому что люблю тебя и хочу и дальше видеться с тобой. Если ты меня не уважаешь, мы не сможем продолжать общение.

– Уважение. – Миссис Чхве сурово смотрит на дочь, и ее голос взвивается: – Что ты знаешь об уважении? Я вырастила тебя! Мы приехали сюда, чтобы дать тебе лучшую жизнь. Ты должна уважать меня.

– Я уважаю. Но мне нужно немного личного пространства.

В эту минуту я восхищаюсь Ханой. Я думала, что труднее разговора с Фиби ничего не может быть, но Хана ринулась прямо в медвежью берлогу. Я могу сказать, насколько ей страшно, по тому, как она нервно теребит легинсы одной рукой, но ей удается постоять за себя.

– Твоему отцу будет стыдно за то, что ты так со мной разговариваешь.

Хана не отвечает, но и не опускает глаз. Состязание в гляделки между двумя женщинами из рода Чхве длится еще несколько секунд, а затем, к моему изумлению, первой сдается миссис Чхве.

Она с грохотом закрывает ящик со столовыми приборами и поворачивается, чтобы забрать свой рис.

– Только послушные дочери заслуживают моей стряпни.

С этими словами она уходит, хлопая за собой дверью. Я спешу защелкнуть замок и возвращаюсь на кухню, чтобы проверить, как там Хана. Она словно в трансе.

– Что, черт возьми, я наделала? – шепчет она. – Я никогда не видела ее такой взбешенной.

– Эй, ты молодец. Это было тяжело, но ты справилась.

Она разражается слезами, когда я обнимаю ее.

– Что я за дочь? Она права. Я обязана ее уважать. Она так много сделала для меня.

– Хана, ты можешь любить свою маму и хотеть жить своей жизнью. Одно другому не мешает.

Она не отвечает, но через несколько минут рыдания стихают и переходят в шмыганье носом.

– Я думала, она вот-вот заплачет.

– Я знаю, тебе плохо.

– Я чувствую себя ужасно. – Она трет глаза. – Но я должна была это сказать.

– Ты и сказала.

– Спасибо, что осталась со мной. Это помогло.

– В любое время. Хотя отчасти жаль, что она не оставила еду. Твоя мама отлично готовит.

Хана икает и начинает смеяться. Вскоре мы обе хохочем, и этот смех – как лекарство.

* * *

Ари, мы с Дэхеном встретились с агентством по поводу нашего песенного творчества. Они настаивают, что для StarLune лучше сохранить все как есть. Я сдался и снова возненавидел себя. Дэхен недоволен, как и хён Кит, поскольку они отклонили его сольный проект. Надеюсь, ты не мерзнешь. Я каждый день проверяю погоду в Торонто. Береги свое здоровье.

Я плотнее закутываюсь в пальто, защищаясь от холодного ветра, когда стою перед зданием папиного офиса.

В последний раз мне довелось бывать здесь много лет назад. Я бы и теперь не пришла, но о некоторых вещах лучше говорить при личной встрече, и официальная обстановка офиса может сыграть на руку. На днях мы с Фиби ужинали у родителей, и она набросилась на отца за то, что тот заставлял меня умолять Ричарда о прекращении отпуска, в который меня отправили. У меня не хватило смелости сообщить папе, что я уже уволилась и работаю в «Люксе». Я говорила себе, что это для его же блага, все-таки у него слабое сердце, но на самом деле просто трусила.

Увидев, как Хана противостоит своей матери, я приняла решение. Я всегда думала, что контролирую свою жизнь и свой выбор, но теперь понимаю, что, пока позволяла отцу определять мой путь, пусть и косвенно, ни один из тех выборов не был моим изначально.

Я толкаю дверь в вестибюль. Лифт ждет, но я поднимаюсь по лестнице на второй этаж.

– О боже, Ари. – Глория, папина помощница, широко улыбается мне, когда я заглядываю в приемную. – Дай-ка на тебя посмотреть. Как же давно мы не виделись. Как поживаешь?

– Хорошо, спасибо. А ты?

– Грех жаловаться. – Она бросает взгляд на монитор. – Твой папа ждет тебя?

– Нет. Просто была тут неподалеку. Подумала, что зайду поздороваться.

Она приподнимает брови, потому что знает, насколько невелики шансы на то, что я случайно окажусь по соседству. Как бы то ни было, она говорит:

– Он свободен, если ты хочешь войти.

Нет, я не хочу, как не хочу и начинать этот разговор, но заставляю себя войти в его кабинет. Папа отрывает взгляд от бумаг.

– Ари? Все в порядке? – Он привстает, опираясь о стол, широко распахивая глаза.

Я закрываю за собой дверь.

– Я хотела поговорить с тобой.

Он вздыхает.

– Это не могло подождать, пока я не управлюсь с делами? Тебе следовало бы пытаться вернуть свою работу. Ты совершила ошибку, и придется заново завоевывать их доверие. Время уходит.

Мое волнение перерастает в злость из-за того, насколько он однобок. Он даже не спросил, как я себя чувствую. Я больше, чем моя работа, но только не для него.

– Я не хочу этого.

Он хмурится.

– Не веди себя по-детски. Ты немного расстроена, но тебе ли не знать, как это делается. Проглоти свою гордость и извинись. Покажи Ричарду, что можешь с этим справиться.

– Нет, папа, с ними у меня все кончено.

– Не говори так. Надо было мне самому позвонить ему.

– Я уволилась и больше никогда не вернусь в «Йестерли энд Хавингс». Я ненавидела ту фирму. Я даже не уверена, насколько велико мое желание быть юристом.

Звучит топорно, но облегчение, которое я испытала, как только эти слова были произнесены вслух, стоит всех моих мучений. Больше никакой лжи. Нам придется освоить иной способ общения, искать другие точки соприкосновения, не связанные с работой. Интересно, получится ли.

Папа сутулится и пристально смотрит на меня.

– Ты – глупая девчонка. О чем ты думала? У тебя больше никогда не будет такого шанса. Если уйдешь, ты впустую потратишь свою жизнь.

– Я тратила впустую свою жизнь, когда работала там.

Он перебивает меня:

– Тебе нужно хорошенько все обдумать. На карту поставлено твое будущее. Что с тобой происходит? Раньше ты была такой уравновешенной. Мне никогда не приходилось беспокоиться о тебе, не то что о Фиби.

– Речь не о Фиби. А обо мне.

Он шумно выдыхает и поворачивается к экрану компьютера.

– Если это все, что ты пришла сказать, извини, мне нужно вернуться к работе.

Я делаю шаг к двери, но язык так и чешется продолжить. Раз уж начала говорить, так выкладывай все до конца.

– Я еще не все сказала.

Он поднимает брови и кладет руки на стол, всем своим видом показывая, что я испытываю его терпение.

– Я занялась юриспруденцией только для того, чтобы осчастливить тебя. Это ты грезил о фирме «Хуэй и Хуэй» или «Бэй-стрит Хуэй», а Фиби никогда не собиралась идти по этому пути.

Папа берет ручку и смотрит поверх моего плеча.

– Это из-за… – Он хмурится. – … Джихуна?

– Нет.

Он удивлен.

– Нет?

Это бесит.

– Я вполне способна принять решение без мужчины.

Он откладывает ручку в сторону.

– Ты знаешь, я не это имел в виду. Я хочу только лучшего для тебя.

– Как насчет того, чтобы позволить мне самой решать, что лучше для меня?

Папа напрягается.

– Я не одобряю этого, Ари. Не нужно говорить со мной в таком тоне.

Это самое трудное, что мне когда-либо приходилось делать, но я призываю все свое мужество. Я подхожу к отцу и обнимаю его за худые плечи.

– Я люблю тебя, папа. Очень люблю, но я устала быть тем, кем ты хочешь меня видеть.

Мгновение тянется долго, и я не знаю, что последует дальше, но он слегка встряхивается, поэтому я отпускаю его, и он отстраняется, не поднимая глаз.

– Я хочу, чтобы ты пересмотрела свое решение по поводу «Йестерли энд Хавингс», когда успокоишься.

– Я очень спокойна. Ты хотел, чтобы я стала юристом. А я не знала, чего мне хотелось. Теперь я знаю, чего не хочу.

– Я не в восторге от этого, Ари. Ты демонстрируешь полное отсутствие здравого смысла. – Он поджимает губы. – Это ошибка.

– Если и так, то это моя ошибка. Не твоя.

Он жестом показывает, будто умывает руки в связи с моим решением, и не сводит глаз с монитора.

Я уже у самой двери, когда он окликает меня:

– Ари?

– Да, пап?

Он опускает взгляд.

– Будь осторожна за рулем.

Мне слышится «я люблю тебя» в его словах, но я не давлю на него. Я сказала все, что хотела, и теперь как будет, так и будет.

– Хорошо.

Я выхожу навстречу холодному ветру.

49

Февраль – самый короткий и самый долгий месяц в календаре. Прошло больше четырех месяцев с тех пор, как я уехала из Сеула, и моя жизнь круто изменилась. Второй музыкальный тур Алекса был распродан за один день. Теперь я продумываю к-поп тур, потому что Алекс собирается сделать целую музыкальную серию в сотрудничестве с местными артистами в разных городах. Один из сотрудников покинул «Люкс», и Инес снова попросила меня провести переговоры на месте для ее привилегированных клиентов, и на этот раз я ухватилась за такое предложение. Наконец-то я могу испытать все, что так долго откладывала. Мы с Фиби составили предварительные планы совместного путешествия и встречи с кем-то из ее знакомых на Мальте, кто мог бы стать полезной связью.

Иными словами, дел по горло, но вместо того чтобы уйти с головой в работу, я перечитываю электронные письма Джихуна. В сотый раз я задаюсь вопросом, стоит ли написать ответ. Что бы я сказала?

Я не уверена. Фиби и Хана были правы: Джихун из тех, кто старается поступать, по совести. Я даже испытываю к нему новую симпатию. Он посвятил жизнь и карьеру StarLune и всегда ставил группу на первое место. По умолчанию защищал свою команду. Я понимаю, почему он хотел солгать о том, кто я такая. Безопасность и подходящее время – веские причины, но мне было очень больно видеть это тогда, и я слишком увязла, чтобы что-то с этим делать теперь.

Я поджимаю под себя ноги, укрываясь пушистым пледом. Я хотела бы, чтобы самокопание помогло мне оставить все эти чувства позади, но смятения в моем сердце достаточно, чтобы признать то, во что не хочется верить: боль не прошла, потому что я до сих пор очень люблю Джихуна.

Фу. Давай, мозг, делай свою работу. Избавься от этого чувства и позволь мне жить своей жизнью, умоляю тебя.

Я считаю до пяти, надеясь, что мозг предпримет какие-то действия. Ничего.

Я нащупываю в кармане монетку и вытаскиваю ее, чтобы слегка подбросить. Мне нужно принять решение, но я даже не уверена, в чем заключается вопрос. Что будет орлом, а что – решкой?

Я подбрасываю монету в воздух и ловлю, сжимая ее в кулаке, впиваясь глазами в костяшки пальцев.

Затем не глядя засовываю монету в карман. В конце концов, это не имеет значения. Еще в тот момент, когда она зависла в воздухе, я знала, чего хочу, потому что мое желание не изменилось.

После всего, что произошло, я хочу, чтобы Джихун вернулся. Я хочу нас.

Я проверяю электронную почту, и меня встречает новое сообщение.

Ари, я написал песню. Это первая песня, которую я написал, когда решился творить самостоятельно. Дэхен тоже устал прятаться, и на этот раз мы выступили против компании. Остальные пошли с нами для поддержки, но у меня никогда не хватило бы духу, если бы не ты. Спасибо тебе за этот подарок.

В переулке, куда ты меня водила, была фреска с тигровым цветком. Я часто думаю о нем, потому что это истинный образ моей жизни, желание быть любимым, но сокровенно, а не на мировой арене. Я хотел бы, чтобы ты услышала эту песню, но не думаю, что увижу тебя. Ты никогда не отвечаешь на эти сообщения, и они только усиливают боль.

Я больше не буду проверять эту почту. Прощай, Ари.

Паника. Настоящая паника. Не знаю, почему я решила, что односторонние электронные послания Джихуна будут приходить вечно, но факт остается фактом. Я перечитываю его письмо, и сознание того, что он никогда не увидит моего ответа, приносит мне чувство освобождения.

На этот раз я кликаю «ответить».

Джихун, я надеюсь, что это письмо застанет тебя в добром здравии.

Я корчу гримасу.

Привет, Джихун!

О боже, нет.

Дорогой Джихун, в ответ на твое последнее письмо…

Я бьюсь головой о спинку дивана.

Затем делаю глубокий вдох и набираю текст.

Джихун, я читала твои письма. Все до одного и по многу раз. Я не отвечала, потому что не знала, что сказать. Я собираюсь попробовать сейчас, потому что, зная, что ты никогда этого не прочтешь, мне легче сказать то, о чем я думала с тех пор, как вернулась домой.

Я знаю, ты сожалеешь о том, что произошло. Тогда ты чувствовал, что у тебя не было выбора. Мне это не нравится, но я понимаю.

Хотя это было больно. Хуже не бывает, когда тебе говорят, что ты на первом месте, а потом выясняется, что это не так. Что я, скорее, на восьмом, после участников группы, фанатов и музыки. Когда ты хотел назвать меня всего лишь знакомой, я почувствовала себя отвергнутой. Ничтожеством, а я никогда не чувствовала себя так с тобой.

Но ты – часть StarLune. А я ожидала, что ты будешь принимать решения, думая о нас двоих, в то время как ты подумал и о том, как эти решения отразятся на всех остальных. Я мыслила в масштабе островов, а ты видел океан. В этом нет ничего плохого, но я этого не разглядела.

За последние несколько месяцев моя жизнь круто изменилась. Теперь она насыщенная и полна впечатлений. Я бросила юриспруденцию. Собираюсь путешествовать. Я делаю то, что хотела, но без тебя как-то пусто. Все идет не так хорошо, как могло бы, потому что я скучаю по тебе. Я думаю о Джихуне, которого встретила здесь, в Торонто, и скучаю по нам. Я рада, что ты снова нашел свою музыку. Я знаю, ты напишешь песни, которые люди должны услышать.

Я хотела бы, чтобы мы могли найти способ вернуться к тому, что у нас было, но не знаю как, и, пожалуй, уже слишком поздно.

Ари

* * *

– Передай чар сиу бао[115]. – Папа не смотрит на маму, которая что-то бормочет о вреде соли.

Мы в нашем любимом китайском ресторанчике, поскольку мама захотела устроить семейный обед, и мы с Фиби втайне договорились, что нейтральное и публичное место было бы предпочтительнее. Мы собираемся вместе впервые с тех пор, как я сказала папе о своем уходе из «Йестерли энд Хавингс». Другая моя новость, переданная по телефону, о том, что я теперь, как он выразился, прославленный гид, была встречена с таким же энтузиазмом.

Фиби передает ему булочки со свининой, пока я наливаю еще жасминового чая, и темные листья кружатся на дне моей чашки. Пока что разговор перескакивает с темы погоды на тему моей работы и работы Фиби. Мама, должно быть, вселила в папу страх Божий, потому что, клянусь, когда его губы начали складываться в букву «Й», чтобы произнести «Йестерли», ее взгляд метнулся к нему, как лазер. Отец заткнулся.

Мама с радостью рассказывает нам о своем новом увлечении, групповых занятиях – «что-то вроде зумбы, но лучше, с шестами».

Фиби смотрит на нее с любопытством.

– С лыжными палками?

– Нет, они закреплены. Я учусь крутиться на них.

Я закашливаюсь.

– Ты занимаешься танцами на шесте?

Фиби щиплет меня под столом. Мама радостно кивает:

– Это очень хорошо для тонуса мышц. Мне это понадобится для пляжа.

Фиби прищуривается:

– Какого пляжа?

– Мы едем в Мексику на неделю. Ваш отец сможет исследовать храмы майя, пока я займусь снорклингом в океане. Там водятся барракуды и морские черепахи.

Мы с сестрой перестаем жевать.

– Отпуск, – изумленно говорю я. – Ты, папа, берешь отпуск?

Он пожимает плечами, не отрывая глаз от своего риса:

– Это делает вашу мать счастливой.

У Фиби отвисает челюсть.

– Вау, – шепчет она. Я согласна. Это все равно что наблюдать, как единорог гарцует вдоль тележек с дим-самами. Я стараюсь поддержать разговор, чтобы папа не замыкался в себе.

– Какие храмы ты думаешь посетить? – спрашиваю я.

Палочки для еды в папиной руке зависают над обжаренными во фритюре клецками с креветками, прежде чем он с тяжелым вздохом переходит к приготовленным на пару.

– Я еще не решил.

– Я могу тебе помочь, – предлагаю я, стараясь, чтобы мой голос звучал непринужденно, хотя сердце трепещет от волнения. – Я составила несколько маршрутов для друзей по Ривьере Майя.

Он кивает, сосредоточенный на еде:

– Хорошо.

– Хорошо? – Я была готова к отказу, поэтому мне требуется минута, чтобы переварить такой ответ.

– Хоть применишь свои знания на практике.

Фиби подмигивает и незаметно показывает мне поднятый вверх большой палец, но я едва обращаю на это внимание.

Я собираюсь спланировать для папы самый офигительный тур.

И заодно найти для мамы студию танцев на пилоне. При условии, что она никогда не заставит меня на это смотреть.

* * *

Уведомление на моем телефоне объявляет, что Джихун собирается начать новый стрим. Теперь я распознаю его сценическое имя, Мин, на хангыле[116]. Как истинная мазохистка, я открываю ноутбук, чтобы лучше видеть его лицо. Прошло три дня с тех пор, как я отправила то электронное письмо и не проверяла почтовый ящик. Одна часть моего «я» рада, что сняла этот груз с души, но другая, большая, психологически барахтается в озере утраты, которое, надеюсь, со временем обмелеет.

Я включаю прямую трансляцию, когда входит Хана.

– Я как раз собиралась спросить, не хочешь ли ты посмотреть, – говорит она.

Я похлопываю по дивану рядом с собой, и она прижимается ко мне плечом, устраиваясь поудобнее. Джихун появляется на экране, но на этот раз он не в той студии, где они обычно снимают, а на улице. Хана втягивает носом воздух, а я щурюсь на экран, когда комментарии взрываются догадками о том, где он находится. На нем черная шапочка и черный пуховик, а под ногами снег. Позади него бетонная стена, но я могу различить нечто вроде картины справа от него. Это больше похоже на Торонто, чем на Сеул, но, наверное, у всех городов есть схожие закоулки. Я не слишком долго разглядываю пейзаж, потому что мое внимание приковано к нему. Я обещаю себе, что смотрю в последний раз. Самый последний раз. Сколько можно хлестать себя по щекам?

Он смотрит в сторону экрана – полагаю, читает комментарии.

– Телефон, должно быть, на штативе, – бормочет Хана. Я не отвечаю, потому что, во-первых, это не имеет никакого значения, а, во-вторых, меня куда больше интересует каждая мелочь в его внешности. Волосы у него немного отросли, и по выбивающимся из-под шапочки прядям видно, что они снова черные. На лице никакой косметики, что делает его больше похожим на Джихуна, чем на Мина. Я почти представляю себе, как он лежит, задрав ноги, на диване и, как обычно, рассказывает мне о своем дне, волосы падают ему на лицо, пока он не натягивает бандану, чтобы убрать их назад. Удивительно, сколько мелких деталей я сохранила в памяти.

Через несколько секунд он кивает, подтверждая готовность.

– Привет. – Он быстро кланяется, в уголках глаз появляются морщинки, когда он поднимает взгляд и улыбается. – Сегодня я собираюсь говорить по-английски. – Он коротко произносит что-то по-корейски, тяжело дыша на холоде, и чат загорается.

– Я веду этот стрим из необычного места и приготовил кое-что особенное, чем и хочу поделиться с вами. – Он улыбается. – Да, это песня, которую я написал недавно. Она еще никогда не исполнялась, но теперь, когда наш мини-тур завершен, я бы хотел, чтобы вы ее услышали.

– Что? – визжит Хана. – Новая песня? – Ее возглас, наряду с комментариями, говорит мне о том, что это не обычный порядок вещей.

– Он не говорил тебе, что это будет? – спрашиваю я.

Она отрицательно качает головой.

– Только просил проследить, чтобы ты обязательно подключилась.

Прежде чем я успеваю допытать ее, снова говорит Джихун:

– Это немного отличается от того, что вы привыкли считать моим звучанием. Надеюсь, вам понравится, потому что отныне я собираюсь создавать именно такую музыку.

– Что он делает? – бормочет Хана. Я рассказала ей о Джихуне и Дэхене и об авторстве их песен. – Уж не собирается ли он раскрыть тайны их музыкальной кухни?

Я качаю головой:

– Он бы не стал. Слухи, может, и ходят, но он не подтвердит их, если только они не сделают это вместе, как группа.

Она вглядывается в экран.

– Это в его духе.

Джихун читает комментарии, и, когда поднимает взгляд, выражение его лица обескураженное. Интересно, что он ожидал увидеть?

– Я исполню это сейчас. Заранее прошу прощения за возможные накладки. Песня называется «Повороты». Потом вы сможете оставить свое мнение на моей личной странице в социальных сетях.

– Где-где? – блеет Хана. – Им же не разрешают заводить личные аккаунты. «Ньюлайт» управляет единственным, созданным для всей группы.

Лицо Джихуна исчезает, и появляется изображение поля и извилистой тропинки. Вдоль нее растут яркие оранжевые цветы. Тигровые цветы.

– Он снял клип на свою песню-сюрприз? – недоумевает Хана. – Что он делает? Это соло?

Раздается бархатный голос Джихуна. Цветы меркнут, сменяясь изображением Джихуна в студии звукозаписи. Хана начинает переводить, но я трогаю ее за руку. Прямо сейчас я хочу сосредоточиться на его голосе.

Далее следуют слова, которые я узнаю, потому что припев на английском.

Тигровый цветок,

На каждом повороте моей судьбы

Я вижу только твое отражение,

Силуэт в лучах заходящего солнца,

обведенный красным.

Тигровый цветок,

Я иду по лабиринту, прослеживая твой

исчезающий путь,

Мои часы измеряют шаги вместо времени,

Я падаю на колени, чтобы увидеть тебя,

прикоснуться к тебе,

Тигровый цветок,

Ты мне нужен.

Я хотела этого. Я хочу этого. Чертов Джихун. Я не могу оторвать глаз от экрана, где Джихун поет с закрытыми глазами. Его правая рука поднята вверх, и большой палец описывает круг, соприкасаясь с мизинцем. Наш знак.

Медленно, как патока, на меня спускается озарение: это же наша песня, та самая, о которой мы говорили в Торонто. Я узнаю мелодию и некоторые строчки. Он взял наши мысли и превратил их в искусство.

Кит присоединяется к следующему припеву, и их голоса звучат дуэтом, прежде чем вступают остальные участники группы. Мелодия завораживает, и я отвлекаюсь лишь на миг, чтобы проверить чат. Комментарии появляются слишком быстро, и я не успеваю читать, но улавливаю случайные английские слова, когда люди пытаются описать то, что они слышат: «красиво», «томление», «страсть», «гениально».

Затем чат исчезает, и экран становится пустым. Джихун уходит, стрим окончен.

Я вскакиваю на ноги, потрясая ноутбуком.

– Что случилось? Заставь его вернуться. – В отчаянии я закрываю окно и снова запускаю браузер. Ничего. – Хана, проверь свой телефон. Куда он делся?

Хана сидит на диване, как статуя, с открытым ртом. Она смотрит на открытую страницу в соцсетях, где я зависаю, пытаясь выяснить, что, черт возьми, происходит. Интернет бушует, #МинПесня и #Повороты уже в ленте новостей.

– Ари.

– Что?

– Эта песня для тебя.

Когда она произносит вслух то, о чем я думала, меня охватывает ступор.

– Откуда ты знаешь? – спрашиваю я. Мне интересно, что она услышала.

– Лабиринт. Нить. Ариадна. Он говорит о тебе. Это песня для тебя.

Мне нужно найти текст песни как можно скорее.

– Там ничего не было о нити.

– Верно, это была корейская часть. В тексте говорится о том, как следовать за нитью, ведущей к свету. Ариадна дала Тесею нить, чтобы он нашел выход из лабиринта.

Я падаю на диван, переводя взгляд с Ханы на экран телефона.

– Он сказал тебе, что сделает это?

Она отрицательно качает головой и смотрит на свой телефон.

– Подожди. Он упомянул о своей странице. – Она вбивает в строку поиска имя и открывает новую учетную запись с селфи Джихуна. Пока я наблюдаю, количество подписчиков растет в геометрической прогрессии. На странице всего один пост. Тигровый цветок.

Хана снова кликает поиск.

– Срань господня. Кит. Санджун. Синь. Дэхен. Все запустили личные страницы и под своими именами, а не под сценическими псевдонимами.

Она показывает мне результаты поиска. Каждый участник группы из солидарности опубликовал тот же пост, что и Джихун, и у каждого уже сотни тысяч лайков.

– «Ньюлайт» облажался, – ликует Хана. – Это невероятно. StarLune наконец-то берет все под свой контроль.

Я киваю, почти не слушая. То, что это беспрецедентно, ясно из комментариев, и я скроллю так быстро, что оставляю лайки тут и там, пока мои пальцы торопливо постукивают по экрану.

– Проверь тот мейл, – говорит Хана. – Проверь прямо сейчас.

Я повинуюсь. Еще одно сообщение.

Ари, я скучаю по тебе.

– Тигровые цветы, – бормочу я, думая о видео. – Он говорил со мной о них.

– Это цветок дня рождения Джихуна, – добавляет Хана.

– Он упоминал об этом.

– Он сказал тебе, что означает этот цветок?

Я качаю головой и вытираю глаза.

– Говорил только, что означает примула: несравненная красота.

– Пожалуйста, люби меня. – Она крепко сжимает мою руку. – Вот что означает тигровый цветок. Он сказал двум миллионам человек, что влюблен в тебя.

50

Аллея граффити. Фоновая картинка стрима неслучайно показалась мне знакомой. Я знаю это место, потому что сама водила туда Джихуна. Он вовсе не в одном из закоулков Сеула, похожем на канадский городок. Он здесь, в Торонто.

– Мне нужно идти, – выпаливаю я. Но не двигаюсь, только взгляд мечется между дверью и экраном ноутбука. Хочу ли я проделать это снова? Я сказала в своем письме, что не знаю, как вернуться к тому, что было, и Джихун указал мне путь. Я хочу последовать за этой нитью, но не уверена, хватит ли у меня смелости.

– Эй, – голос Ханы тихий. – Ты же знаешь, что счастью нет предела, верно? Как нет полиции счастья, которая заберет все, если дела пойдут слишком хорошо.

Я корчу гримасу.

– Конечно, знаю.

– Я так не думаю. – Она выдерживает паузу, как будто собирается с мыслями. – Ты ведешь себя иначе. Когда все складывается хорошо, ты не радуешься. Ты вечно ищешь, что может пойти не так. Как будто свет слишком яркий, когда ты счастлива, и тебе нужно облако, чтобы чувствовать себя комфортно.

– Я не… – Мне не удается закончить предложение.

– Это нормально – хотеть счастья с другим человеком, – говорит она. – Неизвестность пугает: кто знает, что произойдет и как кто-то отреагирует. Ты хороший человек, Ари. Ты не сможешь все испортить слишком сильно, если будешь честной.

– Спасибо? – Хана не всегда умеет подбодрить.

– А теперь иди и забирай своего мужчину.

– Хорошо.

Это то, чего я хочу, и я готова ухватиться за ту нить, которую Джихун мне предложил. Я набираюсь храбрости и натягиваю первые попавшиеся чистые спортивные штаны. Прямо возле дома стоит такси, и я запрыгиваю в машину:

– Угол Куин и Портленд.

Приезжая в пустынный переулок, я начинаю поиски. Я вообще не помню картину с тигровым цветком, а граффити постоянно меняются, так что, возможно, той росписи уже и нет. Я шагаю медленно, рассматривая изображения ворот, мордочек и кошек, пока не натыкаюсь на цветок прямо за граффити с часами, занимающим стену между дверью и открытым гаражом. Цветок настолько яркий и живой, что удивительно, как я пропустила его, когда была здесь с Джихуном.

Он занимает всю дверь, и я подхожу ближе, чтобы увидеть, что каждый лепесток представляет собой стилизованного тигра, обведенного красным.

– Ари?

Я вскидываю голову, потому что Джихун стоит позади меня. Он никуда не уходил после стрима. Он оставался здесь, ждал, пока я приду за ним. Теперь я знаю, что отправилась бы даже в Сеул, чтобы найти его снова, но так гораздо удобнее.

Я потираю озябшие руки, потому что забыла надеть перчатки.

– Привет. – Как говорится, не лучшее начало, но сделайте мне небольшую поблажку.

Он не двигается. Это ужасно. Разве он не должен обнять меня или страстно поцеловать? В фильмах мне показывали, что именно так и происходит после красивого жеста.

Красивый жест – о боже, он именно его и сделал. Мяч на моей половине поля. Я поговорила по душам с Фиби. Я обняла отца. Я смогу это сделать. Ведь я приехала к Джихуну, собираясь выложить все начистоту. Написать то письмо было гораздо легче, что ни говори. Меня тошнит, и ноги дрожат. Мне страшно, но я должна остановить кровотечение из незаживающей сердечной раны.

– Я понимаю, почему ты сделал именно такой выбор. Мне было больно, потому что я думала, что много значу для тебя, а ты позволил «Ньюлайт» просто… поступить так со мной. Ты захотел стереть то, кем я была для тебя.

Без сомнения, это самое трудное, что мне приходилось говорить. Но не бывает надежды без риска, поэтому я продолжаю:

– Ты мне действительно нравился. Я влюбилась в тебя.

Нет, вот что было самое трудное. Почти готово, Ари, продолжай.

– Ты просил доверять тебе, и я доверяла. Ты сказал, что все исправишь, но вместо этого растоптал мое сердце. Вероятно, это была кармическая расплата за то, что я сделала с тобой в аэропорту, но это было ужасно. Действительно ужасно.

Вот оно, вырвалось.

– Ты сказала, что хочешь, чтобы мы нашли способ вернуться к тому, кем мы были, – говорит он.

– Ты прочитал мое письмо.

Он кивает.

– Я не мог оставить надежду на то, что ты напишешь, поэтому продолжал проверять почту, несмотря на обещание не делать этого. Ты была искренна?

Я киваю и поднимаю глаза, пытаясь сдержать слезы.

– Да.

– Я не уверен, что мы можем вернуться к тем, какими мы были. Прошлое позади, и эти люди теперь чуточку мудрее.

Я делаю вдох.

– Тогда мы не будем возвращаться. Мы двинемся вперед.

– Ты готова к этому, не зная, что будет дальше?

– Да. – Без колебаний.

Джихун засовывает руки в карманы пуховой куртки.

– Я покидаю StarLune. Мы распускаем группу.

– Что? – Я не ожидала такого поворота.

– После того как ты уехала, мне пришлось многое переосмыслить. StarLune была моей жизнью на протяжении десяти лет, замечательных лет, но группа – это мое прошлое, а ты можешь стать моим будущим.

– Ты не можешь покинуть группу, – говорю я. – Она слишком много значит для тебя.

– Мы приняли решение вместе. StarLune состоит из людей, и эти четыре человека всегда будут со мной. Вот почему мы разместили один и тот же пост на наших страницах. У нас запланированы и другие мероприятия, чтобы показать, что мы поддерживаем и любим друг друга.

– Все вы? – Я нерешительно смотрю на него.

– Да. Нам всем это нужно. Ты не разрушаешь StarLune.

– В интернете свалят всю вину на меня.

– Мы скажем нашим фанатам правду, что мы все обсудили. Предпосылки были уже давно, но никто из нас не хотел быть первым, кто заговорит об этом. Каждому из нас нужно расти по-своему. – Он смотрит на меня. – Я хочу, чтобы ты стала частью этого нового пути. Если возьмешь меня с собой.

Я делаю полшага вперед, и этого достаточно, чтобы он сократил расстояние между нами и заключил меня в объятия. Его рот накрывает мои губы прежде, чем я успеваю ответить, но поцелуй говорит за меня все то, что ему нужно знать.

Я возьму его с собой.

Он закутывает меня в свою куртку, так что мы оказываемся в пуховом пузыре.

– Я люблю тебя, Ари. Когда ты прислала то сообщение в Сеуле, меня распирало от желания рассказать тебе о своих чувствах, но я хотел сделать это, глядя тебе в глаза.

– Правда? – Слышать это – невероятное облегчение, поскольку я все еще иногда просыпаюсь по ночам, сожалея о том признании.

– Да. – Он дышит мне в волосы. – Оказалось, что это не было неподходящим временем.

Я невольно улыбаюсь:

– Сейчас определенно более подходящий момент, но ты должен сказать это еще раз, для убедительности.

– Запросто. – Он целует уголок моего рта. – Я люблю тебя.

– Хорошо. – Я заставляю его подождать, пока он не начинает ерзать, и тогда трусь носом о его теплую шею. – Я люблю тебя, Джихун. И Мин. Я люблю вас обоих.

Его сердце колотится в такт моему сердцу.

– Спасибо тебе, – шепчет он.

– Что дальше? – бормочу я ему в рот.

– Я не знаю. – Он притягивает меня ближе, укрывая от холода. – А ты как думаешь, что будет дальше?

– Я тоже не знаю. – У меня нет цели. У меня нет плана.

И это здорово, потому что Джихун улыбается лишь мне одной, а его объятия дарят тепло.

Эпилог

Всем привет, с вами компания «Ньюлайт Энтертейнмент».

Мы хотели бы сообщить вам некоторые новости о StarLune. Хотя наши договоренности предусматривали более позднее истечение срока контракта, группа StarLune – Кей, Мин, ДиДи, Санджун и Си – перестает работать под эгидой компании «Ньюлайт Энтертейнмент». «Ньюлайт» решительно отрицает какие-либо недобросовестные действия или правонарушения в отношении авторства песен своих исполнителей.

* * *

Обращение ко всем старри.

Привет, друзья, с вами StarLune. Возможно, вы видели заявление компании «Ньюлайт Энтертейнмент», и мы хотели бы рассказать вам подробнее о причинах досрочного расторжения нашего контракта. Несмотря на то, что группа распадается, все участники StarLune остаются близкими друзьями и стремятся поддерживать друг друга в будущей карьере по мере того, как мы будем расти и развиваться как артисты и личности. Этот выбор мы сделали как команда, именно так мы всегда принимали свои решения.

Наша позиция по вопросу авторских прав на песни неизменна, и мы не можем оставаться с компанией, которая не уважает наш творческий вклад. Джихун и Дэхен гордятся своей работой и друг другом. От всего сердца мы приносим свои извинения за то, что вводили старри в заблуждение, и надеемся, что вы простите нас.

Джихун возьмет перерыв в выступлениях, чтобы продолжить свою карьеру автора песен и музыкального продюсера. Он построит новый дом за пределами Сеула, создавая музыку, к которой у него лежит душа.

Дэхен сосредоточится на продюсировании, а также будет создавать музыку, которая несет радость и свет поклонникам.

Санджун и Синь с гордостью объявляют о запуске продюсерского центра «СтарРайз Энтертейнмент», где к артистам относятся с уважением и не ограничивают их свободу. Скоро начнутся глобальные прослушивания для артистов любой гендерной идентичности.

Как первый музыкант, подписавший контракт со «СтарРайз Энтертейнмент», Кит начинает сольную карьеру с новым альбомом, который должен выйти через несколько месяцев. Пожалуйста, подарите ему свою любовь!

За всю вашу любовь и поддержку на протяжении многих лет мы благодарим вас от чистого сердца. Вы всегда были звездами, освещающими путь в нашем ночном небе.

Кит, Джихун, Дэхен, Санджун и Синь

– Ты идешь? – Фиби просовывает голову в дверь моего гостиничного номера. – У нас есть время выпить кофе с видом на море перед встречей.

Мой статус в «Люксе» изменился с тех пор, как я начала работать там почти год назад. Мои туры имели такой успех, что на меня официально возложили всю ответственность за их разработку. Мы нанимаем другого юриста – не Бриттани – для заключения контрактов на эксклюзивные групповые поездки. Это мои последние переговоры, и Фиби здесь, чтобы представить меня своему мальтийскому знакомому. В июне она вернулась в Монреаль, так что мы видимся не так часто, как хотелось бы, зато переписываемся почти каждый день.

– Почти готова. – Я надеваю свою обычную маскировку, шляпу и солнцезащитные очки. Шансы, что меня узнают здесь, на Мальте, невелики, но мне хватило стычек с масс-медиа и фанатами StarLune, так что меры предосторожности не помешают.

Жизнь моя, как сказала бы Хана, – абсолютное «Гонг-шоу»[117], но в хорошем смысле. «Повороты» попали в чарты во многих странах, что придало пребывающему в эйфории Джихуну уверенности, необходимой для того, чтобы посвятить себя написанию песен. Романтический жест Мина по отношению к предполагаемой сумасшедшей фанатке, впоследствии реабилитированной, вызвал небывалый ажиотаж в средствах массовой информации, и, думаю, я не смогла бы пережить это в одиночку. Джихун привез меня в Сеул, где гораздо безопаснее, и не отпускал от себя, пока не улеглись страсти. «Ньюлайт» не оказал никакой помощи – ноль, стремящийся к минусу, – но остальная часть StarLune поддерживала нас публично и в частном порядке, как и поп-айдолы из других групп. Фурор усилился, когда Джихун рассказал нашу историю, начиная с момента знакомства и заканчивая ложным заявлением, обращаясь в прямом эфире к более чем шестимиллионной аудитории.

– Я должен был раньше сказать слова в защиту ее доброго имени, и это промедление на моей совести. Я благодарен за то, что Ари появилась в моей жизни и что ее сердце оказалось достаточно большим, чтобы простить меня, – сказал он, глядя в камеру. – Я надеюсь, каждый из вас сможет обрести ту же радость, что мы приносим друг другу.

Были и те, кому это не понравилось, но тот стрим успокоил большинство фанатов, которые действительно хотели, чтобы Джихун был счастлив, и вызвал волну негатива по отношению к «Ньюлайт». Когда Синь объявил, что с кем-то встречается, фанаты приняли это почти сразу. Они – милая пара.

В любом случае сплетни об отношениях участников StarLune отошли на второй план после объявления о роспуске группы. Некоторые старри устраивали бдения возле офиса «Ньюлайт» и обвиняли в случившемся меня и партнера Синя. Группа упорно отбивалась от нападок. Мое пребывание в Сеуле означает, что теперь я хорошо знаю всех друзей Джихуна. Его немного беспокоит сознание того, что мы с Китом никогда не будем приятелями, но он доволен тем, что мы хотя бы относимся с уважением друг к другу.

На самом деле именно Кит переломил ситуацию с распадом StarLune, когда выступил с посланием к фанатам. Он был честен и эмоционален, описывая, как все они гордятся тем, что любят и поощряют друг друга в поисках новых творческих путей.

– Быть частью StarLune – это прекрасно, но пришло время для новой эры, – сказал он, серьезно глядя в камеру. – Никто не может оставаться таким же, каким он был десять лет назад. Вы меняетесь, и мы тоже меняемся.

Затем он долго просматривал комментарии, что заставило меня рассмеяться: забавно было наблюдать, как Кит читает с экрана про себя, в то время как миллионы смотрят на него, затаив дыхание. Джихун, сидя рядом со мной, подтолкнул меня локтем.

– Прекрати, – сказал он.

– Прости.

Кит снова заговорил:

– StarLune остается в прошлом, и в этом нет ничьей вины. Мы всегда знали, что этот день когда-нибудь настанет, и благодарны, что смогли распустить группу на наших собственных условиях. Мы любим вас, и мы любим друг друга. Пожалуйста, позвольте нам расти дальше и быть теми, кем вы помогли нам стать.

Джихун просиял от гордости и опубликовал клип в своих социальных сетях с сердечками, звездами и лунами. Теперь, когда их не сдерживают рамки контракта, Джихун и другие с удовольствием общаются с бывшими старри и подбадривают тех, кто вешает нос. Такое личное участие со стороны музыкантов помогло фанатам пережить расставание с группой и приспособиться к новой реальности. Причастность генерального директора «Ньюлайт» к финансовому скандалу тоже стала бальзамом на душу, а бесконечные опровержения того факта, что Джихуна и Дэхена заставляли притворяться насчет авторства песен – что со всей очевидностью доказывала утечка электронных писем с угрозами отменить дебют группы, если эти двое не подыграют, – вбили последний гвоздь в гроб компании.

Теперь, спустя месяцы, споры поутихли, что позволило бывшим участникам StarLune двигаться вперед, как они того хотели, а мне – отправиться на Мальту со своей сестрой.

– Идем, – говорит Фиби, и мы выходим на улицы Валлетты. Яркое солнце отражается от светлого камня зданий, и я надвигаю шляпу на лицо, уже потная от осенней жары.

– Есть новости от Джихуна? – спрашивает она, когда мы спускаемся по лестнице.

– Звонил недавно. Они закончили с новым мини-альбомом Кита, и он взял две песни Джихуна.

В течение прошлой недели Джихун был в Сеуле, работал с новой компанией Санджуна и Синя. Помимо контракта с Китом, у «СтарРайз» две группы новичков, дебютирующие через несколько месяцев, и Джихуну нравится проводить с ними время. Однажды я зашла с ним в студию и была поражена тем, как бережно он обращается с этими детьми, которые его боготворят. «СтарРайз» полон решимости создать для стажеров комфортные условия, и Джихун с радостью приходит к ним с советом, когда есть возможность.

Он также делает себе имя собственными песнями и продолжает сотрудничать с Дэхеном. Оба в восторге оттого, что могут свободно говорить с фанатами о своей работе. Последняя песня Дэхена была написана для девичьей группы и впервые попала в американские чарты. Он позвонил нам в три часа ночи, как только узнал об этом, и мы тотчас откупорили шампанское, устроив импровизированное транстихоокеанское празднование.

Фиби указывает на маленький переулок:

– Мы можем срезать путь здесь. Ты ведь завтра уезжаешь, верно?

Я киваю. Джихун вылетает из Сеула в Париж, где мы устроим шопинг (он), посетим несколько музеев (я) и поднимемся на Эйфелеву башню (вместе). Мы заранее отправили наше походное снаряжение в Сен-Жан-Пье-де-Пор, откуда начнем паломнический маршрут Камино-де-Сантьяго. У нас всего несколько дней, но, если не успеем, мы всегда сможем вернуться к тому, на чем остановились.

Мой телефон жужжит уведомлением в календаре: Суперпобег Джихуна и Ари. Это приглашение, которое Джихун прислал в прошлом году, но теперь оно обновлено и гласит: Суперпобег Джихуна и Ари. Первый из многих. Я люблю тебя.

Джихун добавил и новое селфи в раздел заметок.

Всегда думаю о тебе, Ари.

Я посылаю селфи с воздушным поцелуем и выхожу из переулка, откуда открывается вид на море и город полукороной окружает гавань. Фиби улыбается мне.

– Неплохо, да?

Я улыбаюсь ей.

– Идеально.

И прямо сейчас это так.

КОНЕЦ

Благодарности

Это был еще один год интересных событий. А это значит, что для многих из нас он принес немало сюрпризов, приятных и не очень.

Возможно, вы находили утешение в вязании, выпечке или настольных играх. Я нашла его в к-поп, и «Камбэк» – результат многочасового потребления контента, что сделало меня по-настоящему счастливой. Мне нравилось работать над книгой, и я надеюсь, вы с удовольствием читали историю Ари, Джихуна и Ханы. Кстати, если вы заинтригованы и ищете оригинальные плейлисты, загляните на мой сайт: lilychuauthor.com.

Как всегда, очень многие люди внесли неоценимый вклад в создание книги. Сразу замечу, что все ляпы и ошибки – мои собственные!

Мой агент, Кэрри Пестритто, – моя вечная опора и поддержка.

Со мной работали фантастические издатели: Эллисон Кэрролл из Audible и Мэри Олтман из Sourcebooks. Я также хотела бы поблагодарить команды Audible и Sourcebooks за их огромный труд.

Сформировать книгу помогли мои первые читатели: Кэндис Роджерс Луазель, Эллисон Темпл, Фара Херон, Джеки Лау, Розанна Лео и Йен Конрод Тран.

Грейси Ким не только предоставила блестящие комментарии, но и щедро поделилась отзывами и любезно ответила на вопросы о корейской кухне, этикете и всем остальном.

Спасибо и юристу, который помог мне разобраться в тонкостях юридической кухни, разумеется, при строгом соблюдении анонимности.

Самая большая благодарность и вся моя любовь – Эллиоту и Найле, моим самым дорогим людям.

P.S. Возможно, вам интересно, есть ли у Джихуна и StarLune реальные прототипы из числа поп-идолов и групп. Спешу вас заверить, что таковых нет. Клянусь!

Об авторе

Лили Чу проживает в Торонто, в Канаде. Обожает заказывать второе по дешевизне вино, обливаться духами и засиживаться допоздна за чтением хорошей книги. Она пишет романтические комедии с сильными азиатскими персонажами.

Вы можете узнать больше на сайтах lilychuauthor.com и @lilychuauthor.

Примечания

1

День рождения (жарг., сокр.).

2

Hallmark (англ.) товарный знак приветственных и поздравительных открыток «на все случаи жизни».

3

В юридических фирмах партнерами являются в первую очередь те старшие юристы, которые отвечают за получение дохода фирмы (при-меч. ред.).

4

Yesterly and Havings (англ.).

5

Ni hao – китайское приветствие.

6

Konnichiwa – японское приветствие.

7

Hooey – корейская фамилия.

8

Сеть полезных знакомств.

9

Корпоративная политика, направленная на привлечение сотрудников с различным этническим и культурным происхождением и обеспечение его потребностей и интересов.

10

Согласно новой теории мозга, ученые полагают, что мозг человека – не единая структура, а состоит из трех частей. Первая – ствол мозга, также известный как мозг рептилии, несет ответственность за все рефлексы и порой спасает нам жизнь. Две другие структуры мозга – это мозг млекопитающего (или правое полушарие) и мозг неомлекопитающего (левое полушарие), которые развиваются в течение всей жизни человека.

11

177,8 см.

12

Кросс-культура – концепция, подразумевающая признание национальных, региональных и этнических различий в манерах и методах, а также желание их преодолеть.

13

Hyphen Records (англ.).

14

Luxe (англ.).

15

Sephora (фр.) – сеть парфюмерно-косметических магазинов.

16

Восточный тип глаз без складки на верхнем веке.

17

К-рор (англ.) – музыкальный жанр, возникший в Южной Корее и вобравший в себя элементы западного электропопа, хип-хопа, танцевальной музыки и современного ритм-н-блюза.

18

Newlight Entertainment (англ.) – звукозаписывающая компания.

19

«Звездная Луна» (англ.).

20

Beaconsmith (англ.).

21

Популярная в Канаде версия картофельных чипсов с ароматом дыма гикори (орешника), известная в торговых автоматах под названием «Палочки с гикори» (Hickory sticks).

22

Корейская драма, сериал.

23

Starry (англ.) – звездный.

24

Неформальное субкультурное сообщество, участники которого объединены пристрастием к определенному жанру в искусстве, музыкальной группе, писателю, актеру и т. п.

25

«Райский город» (англ.) – сингл американской рок-группы Guns N’Roses, выпущенный в 1987 году в дебютном альбоме Appetite for Destruction.

26

Эксл Роуз – американский музыкант, фронтмен и вокалист группы Guns N’Roses.

27

Слэш – американский музыкант, гитарист группы Guns N’Roses.

28

Чиангмай – крупнейший город на севере Таиланда.

29

Напиток, сочетающий японский чай матча и европейский кофе латте.

30

Тако – традиционное блюдо мексиканской кухни, состоит из кукурузной или пшеничной тортильи с разнообразной начинкой.

31

Формы организованной преступности соответственно в Корее, Китае и Японии.

32

Буррито – мексиканское блюдо, состоящее из мягкой пшеничной лепешки, в которую завернута разнообразная начинка.

33

Чана масала – индийское блюдо, тушеный нут.

34

Вебтун – южнокорейский цифровой комикс, обычно предназначенный для чтения на смартфонах.

35

Боба чай – «чай с шариками» или жемчужный чай – популярный чайный напиток, в который обычно добавлены шарики из тапиоки (известные как «боба»). Большинство рецептов включают чайную основу, смешанную с фруктовым соком или молоком, иногда с добавлением льда.

36

Одна из популярных английских фраз для знакомства с девушками. «U» – сокращенный вариант «You» – «ты», «I» – «я».

37

Зумба – танцевальная фитнес-программа на основе популярных латиноамериканских ритмов.

38

Понятно (итал.).

39

Автономная сенсорная меридиональная реакция – термин, означающий особый вид когнитивного восприятия, выражающегося в наплыве приятных ощущений, вызванных шепотом, тихим хрустом или чем-то похожим.

40

Корейская праздничная закуска на основе крахмалистой лапши. Восточную лапшу жарят с овощами, грибами и (или) мясом в раскаленном кунжутном масле, заправляют соевым соусом и посыпают семенами кунжута.

41

Блюдо корейской кухни, остро приправленные квашеные овощи.

42

Типология личности, созданная на базе типологии Юнга в 1940-х годах двумя американскими психологами. На основе этой типологии, предназначенной для определения одного из 16 типов личности, создана система психологического тестирования, получившая широкое распространение в США и Европе.

43

Псевдонаучная концепция типов личности и взаимоотношений. Описывает 9 типов глубинной мотивации.

44

Одно из главных блюд кантонской кухни – небольшая порция начинки, завернутая в тончайшее тесто из рисовой лапши. В китайской традиции эти легкие закуски подают к столу вместе с чашкой чая.

45

Путь святого Иакова – самая популярная паломническая дорога через Европу в испанский городок Сантьяго-де-Компостела к могиле апостола Иакова.

46

Регион в США, в штате Вирджиния. Создан в 1634 году, получил свое название в честь британского церемониального графства Остров Уайт.

47

Atlantic Books (англ.) – уникальный книжный магазин, «детище» двух американцев, Оливера и Крейга, которые провели неделю на острове Санторини весной 2002 года.

48

Тип диаграммы, схематическое представление алгоритма, пошагового подхода к решению задачи.

49

Праздник корейского письма хангыль, отмечается 9 октября в Южной Корее и 15 января – в Северной. Хангыль был введен в употребление осенью 1446 года указом короля Седжона.

50

Бег Наруто – уникальный стиль бега, связанный с главным героем мультсериала «Наруто», который бежит, протягивая руки за спиной. В интернете бег Наруто стал мемом, и это движение повторяют многие ютуберы и фанаты аниме.

51

Раз, два, три (корейск.).

52

Герои музыкального фильма «Бриолин» (1978).

53

Японское печенье в форме рыбки с разнообразной начинкой; наиболее популярной считается бобовая паста.

54

Японский вид рисового теста.

55

Популярное блюдо корейской кухни, представляет собой роллы, завернутые в сушеные прессованные листы морской капусты, наполненные рисом с добавлением начинки.

56

«Три марионетки» – американская комедийная команда, действовавшая с 1922 по 1970 год, наиболее известная своими короткометражными фильмами.

57

Приглашение поесть рамен в Южной Корее имеет примерно то же значение, что и пригласить «на чашечку кофе» домой романтического партнера, то есть предложить продолжить общение в более интимной плоскости, о чем и подумал Джихун на слова Ари. (Примеч. ред.)

58

Queen’s Bride (англ.) – «Королевская невеста».

59

Баффинов залив, или море Баффина – полузамкнутый водоем Северного Ледовитого океана.

60

Одна из разновидностей китайских новогодних подарков. Обычно это деньги, которые кладут в конверт красного цвета. Китайцы считают красный цвет символом энергии, счастья и удачи. Подарить «красный конверт» – значит проложить канал, по которому адресат получит наилучшие пожелания.

61

Форма расового угнетения, проявляется в том, что иногда люди с другим цветом кожи придерживаются позиции белого превосходства, что приводит к ненависти к себе и ненависти к соответствующей расовой группе.

62

Другое название – Островной парк Торонто, расположен на озере Онтарио, в 13 минутах езды на пароме от центра города Торонто.

63

Британский музыкант, автор-исполнитель, писательница, поэтесса и композитор.

64

Листовой овощ из семейства капустных, предположительно, происходит от дикого родственника репы.

65

Американская девичья группа, трио. Считается самым успешным американским музыкальным коллективом 1960-х годов.

66

Классическая корейская водка крепостью в пределах 16–45 градусов, немного сладковатая.

67

“Inception” (англ. «Внедрение», в русском прокате переведен как «Начало») – научно-фантастический фильм Кристофера Нолана 2010 года, в котором промышленный шпион занимается необычным делом, воруя секреты из подсознания своих жертв, создавая осознанное сновидение.

68

#ДжихунНашелся, #StarLune, #МинТоронто (англ.).

69

Visual (англ.) – данный термин обычно употребляют в отношении участника корейской поп-группы, который обладает самой сильной харизмой. Вижуал – это лицо группы, наиболее привлекательное из всех участников.

70

NSYNC – американский бойз-бенд, образованный в городе Орландо во Флориде в 1995 году.

71

Название круглой подставки для обеденных столов на вращающемся основании.

72

TripAdvisor – это сайт туристической информации и бронирования, на котором размещены отзывы, фотографии и информационные форумы о различных отелях и заведениях.

73

Корейский неологизм, означающий поклонников к-поп музыкантов, особенно фанатично преданных своим кумирам и способных в ряде случаев на нарушение закона ради них.

74

Музыкальный жанр, считается самой старой формой корейской поп-музыки. Сформировался в начале 1900-х годов, в настоящее время переживает возрождение.

75

Популярный торговый центр, расположенный в высотном здании в центральной части Торонто.

76

Признание в любви по-корейски.

77

Эстафетный танец (англ. Relay dance) – это когда члены группы исполняют элементы хореографии, сменяя друг друга по очереди в течение одного танца.

78

Статья – список (англ. Listicle) – новый жанр информационно-развлекательной журналистики, использующий в качестве композиционного принципа организации текста нумерованный список, что отражается в заголовке (например, «Десять причин…»).

79

Rolling Stone – американский журнал, посвященный музыке и поп-культуре.

80

Chase (англ.) – преследовать; rob – грабить; skip – бежать вприпрыжку.

81

TED (англ.) – американский частный некоммерческий фонд, известный прежде всего своими ежегодными конференциями TED Talk.

82

Город в провинции Саскачеван в Канаде.

83

Традиционное блюдо корейской кухни, жареная рисовая лепешка.

84

Национальное квебекское блюдо быстрого питания, состоящее из жареного картофеля, рассольного сыра и сладковатого говяжьего соуса. Начос – чипсы из кукурузной тортильи с различными добавками.

85

Форма нижнего белья для мужчин, максимально схожая с танга или стрингами спереди, но полностью открытая сзади, фиксируемая специальными эластичными лямками, проходящими снизу ягодиц.

86

Черт! (корейск.).

87

Британский певец, автор песен и актер.

88

Слабоалкогольный коктейль из светлого пива и классического лимонада, смешанных в пропорциях 50/50 или 60/40.

89

Древний город инков, одно из Чудес Света.

90

Руководящая должность в иерархии сицилийской, калабрианской и американской мафии.

91

Я тронута (фр.).

92

Spam (англ.) – марка консервированной свинины.

93

Предварительно сваренная версия напитка, продаваемая готовой к употреблению. Японская инновация, продукт широко доступен в Японии и других странах, продается в супермаркетах, минимаркетах, в торговых автоматах.

94

Gangnam Style (англ.) – популярная песня южнокорейского исполнителя и автора песен Пак Чжэ Сана, выступающего под псевдонимом Psy.

95

Buzzword (англ.) – в дословном переводе «жужжащее слово» или «модное словечко». Профессиональный жаргон современных офисных работников, менеджеров разного уровня и сотрудников стартапов.

96

Симфоническая поэма немецкого композитора Рихарда Штрауса, написанная в 1896 году под впечатлением книги Фридриха Ницше.

97

Производное от слова «merchandize» (англ.), означающего «продвигать, рекламировать». Мерч – продукция, снабженная атрибутикой известной личности, музыкальной группы или фильма, имеющих обширную фанатскую аудиторию. Это могут быть футболки и толстовки с принтами, кепки и сумки, чехлы для телефонов, чашки и блокноты, значки и брелоки.

98

Timeline (англ.) – дословно «лента времени», визуальное представление списка событий в хронологическом порядке.

99

Мужская стрижка, для которой характерны короткие виски и удлиненный аккуратный верх.

100

Спасибо (корейск.).

101

Общее название различных закусок и салатов в Корее, которые подаются как аккомпанемент к основному блюду.

102

Биндаэттеок – блины с бобами мунг; манду – корейские пельмени; бибимбап – блюдо в горшочке, рис с овощами и мясом.

103

Ручей в центре Сеула, преобразованный в общественное пространство для отдыха, растянувшееся на 11 километров.

104

Вымышленный город, созданный писателем Теодором Сьюзом Гейзелем в книге 1954 года «Хортон слышит ктошек!».

105

Корейская высокоскоростная железная дорога.

106

Южнокорейский драматический фильм ужасов (2016).

107

Нуна – старшая сестра для парня в Корее.

108

Fear of Missing Out (англ.) – боязнь пропустить что-то интересное.

109

Короткое повествование, вопрос, диалог, обычно не имеющие логической подоплеки, зачастую содержащие алогизмы и парадоксы, доступные скорее интуитивному пониманию. Явление, специфическое для дзэн-буддизма.

110

Мысленный эксперимент австрийского физика-теоретика Эрвина Шрёдингера, в парадоксальной форме показывающий явление квантовой суперпозиции, когда одна и та же система (кот) может находиться сразу в двух противоположных состояниях (живом и мертвом).

111

Автор Доктор Сьюз (Теодор Гейзель, 1904–1991) – американский детский писатель и мультипликатор.

112

В современном корейском языке «оппа» – обращение к любому молодому человеку.

113

Второй полнометражный научно-фантастический фильм (1986), действие которого происходит во Вселенной Звездного пути.

114

Телевизионная и наблюдательная башня высотой 553,3 метра, самое высокое свободно стоящее сооружение в мире с 1976 по 2007 год. Расположена в центре Торонто и является символом этого города.

115

Китайские паровые булочки с начинкой из свинины.

116

Хангыль – фонематическое письмо корейского языка.

117

Телевизионная программа 1970-х, в которой непрофессионалы и часто очень плохие исполнители пели, танцевали, рассказывали анекдоты до тех пор, пока кто-нибудь не ударял в гонг, давая понять, что пора заканчивать.

Content

Лили Чу
Камбэк

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

Эпилог

Благодарности

Об авторе

Примечания