Ребекка Розенберг

Вдова Клико. Первая леди шампанского

Любовь к шампанскому вдохновила меня на создание этой книги. Посвящаю «Вдовы шампанского» сестрам, которые вкладывают душу и сердце в «Восхитительные Вина».

Поднимаю бокал за вас, Шарон, Ребекка и Синтия. Вы вдохновляете женщин на успех, как когда-то Барб-Николь.

Шампанское. При победе мы его заслуживаем, при поражении нуждаемся в нем.

Наполеон Бонапарт

© 2022 Rebecca Rosenberg

© Гилярова И. Н., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2024

Иностранка®

1

Мой Нос

Реймс, Шампань, Франция, 1797 г. Бабушка пошатывается на слабых ногах и едва не падает с каменной лестницы в меловую пещеру, наше хранилище вина. Я успеваю подскочить и встаю между ней и вечностью; у меня кружится голова от тошнотворного запаха крови, запекшейся на ее головной повязке.

– Бабушка, давайте вернемся. Лучше придем сюда в другой раз, – уговариваю я. Мне совсем не хочется лезть в темную пещеру, но она неумолима.

– Другого раза не будет. Я слишком хорошо знаю твою мать и ее еретика-доктора.

Они снова просверлили бабушке череп – лечат ее от болезни, которую именуют «истерия». Через дырку из ее головы должны были вылететь злые духи. Но после такого жестокого лечения бабушка не перестала нюхать каждую книжку, подушку и свечу, пытаясь уловить их сущность, переживая утрату обоняния.

– Вот так я всегда понимала, что еще жива, Барб-Николь. – Она яростно стучит себя пальцем по носу. – А сейчас что? Где запах свежеиспеченных бриошей, лавандовой воды на твоей одежде после глажки, табачной трубки твоего отца? Их уже нет для меня. Время мое истекает. – Ее ногти впиваются мне в руку, в другой ее руке шипит и дымит китовый жир в лампе.

– Дайте-ка я пойду впереди. – Забрав у нее зловонный фонарь, я спускаюсь на ступеньку ниже, и бабушка хватается мне за плечи. В старости она стала совсем маленькая, и при моем невысоком – метр пятьдесят – росте наши головы теперь на одном уровне.

Сколько я себя помню, она всегда старалась оправдать мой худший недостаток, пожалуй даже дефект. Мой проклятый хоботок, как маман называет мой Нос, мой сверхчувствительный нос, с пеленок был предметом споров между нами. Помню, как мы ходили с маман по городу, стараясь не угодить под содержимое ночных горшков, которое выплескивалось из окон, не попасть ногой в конский навоз на дороге, не дышать черными дымами мануфактур. Сокрушительная боль наполняла мой нос, у меня слезились глаза, я чихала, чихала и чихала. Маман сердилась и оставляла меня одну на улице.

Со временем мое обоняние обострилось до немыслимого предела. В основном я чувствую ординарные запахи, но порой мне кажется, будто я улавливаю вонь лжи. Или благоухание чистого сердца. Или разрывающий сердце запах несбывшейся надежды.

Маман сетует, что мое проклятое обоняние делает меня слишком разборчивой, слишком требовательной и, честно говоря, слишком странной. Решительно – это досадные качества дочери, которую она пытается выдать замуж с шестнадцати лет. Вот только почему все женихи, которых маман находит, так плохо пахнут?

Бабушка стискивает мне плечо.

– Барб-Николь, то, что ты такая, это не недостаток, а бесценный дар.

Сегодня она чирикала эти слова с самого утра, пока маман не пригрозила, что доктор просверлит ей новую дырку в голове.

Фонарь бросает призрачные тени на меловые стены. Мои босые ноги тянутся к следующей ступеньке и к следующей. Ох, и влетит же мне, если нас тут застанут! Отчасти мне хотелось сегодня подшутить над бабушкой, отчасти просто побольше побыть вместе с ней. Я вижу, как она дрожит, как шаркают ее ноги, слышу ее безумные монологи, которые теперь фокусируются на моем обонянии.

Мы долго спускаемся. Сырой воздух холодит мне ноги, легчайшая меловая пыль покрывает ступеньки, и я то и дело поскальзывалась. Римляне вырыли эти меловые каменоломни тысячи лет назад, создав обширную сеть пещер под нашим древним Реймсом. Зачем бабушка ведет меня сюда? Что она задумала? На грубых досках стола я вижу в круге света от фонаря виноградные грозди.

А-а, понятно, она хочет поиграть со мной в нашу привычную игру.

– Когда ты успела устроить все это? – Пальцы ног стынут – на полу пещеры полно лужиц с родниковой водой.

– Как? Очень просто. Я ведь пока еще не умерла, – ворчит она. Сняв с себя шаль с бахромой, она завязывает мне глаза. – Не подглядывать!

– Нет, буду. – Я приподнимаю уголок шали, и она лупит мне по пальцам, как когда-то монахини в аббатстве Сен-Пьер-ле-Дам, куда маман отправила меня учиться, впрочем, ненадолго – революция закрыла все монастыри.

– Перестань дурить. Дыши глубже. – Бабушкины узловатые пальцы хватают меня за лицо, жмут чуть ниже скул и открывают мои носовые проходы для запахов – чистейшей грунтовой воды, дубовых бочек, минерального запаха мела, пурпурного аромата забродившего вина.

Но эти глубинные запахи не утешают меня. Я с ужасом думаю о решимости маман выдать меня замуж до конца этого года. Я заявила ей, что выйду только за такого жениха, который пахнет как весна.

– Мужчины так не пахнут, – сердито возразила она.

Но нет, пахнут. Во всяком случае, один из них. Но несколько лет назад он ушел на войну и, скорее всего, больше так не пахнет. А его запах молодой весенней зелени остался в моей памяти и не дает мне выносить запахи других мужчин.

Бабушка кладет мне в ладони виноградную гроздь и спрашивает:

– Ну, что приходит тебе на ум?

– Виноград пахнет как спелые груши с примесью ягод боярышника.

Она хрипло смеется и вместо прежней грозди кладет что-то другое.

– А это?

Новый аромат касается моего нёба, сложный, глубокий, с дымком, и мне представляются цыгане у костра.

– Жареный хлеб и кофе.

Следующая гроздь винограда липкая и нежная, ее аромат такой соблазнительный, что мне хочется сунуть ягоды в рот.

– Пахнет как спелая вишня в шоколаде.

Хриплое, прерывистое дыхание бабушки пугает меня.

Я сдергиваю с глаз повязку.

– Бабушка?

– Ты готова. – Она двигает ко мне деревянный ящичек, украшенный резными виноградными гроздьями и прелестными девами. – Открой.

Внутри лежит золотая чаша для дегустации вина на длинной, тяжелой цепочке: тастевин.

Твой прадед, Николя Рюинар, дегустировал в этой чаше вино с монахами Овиллерского аббатства. По запаху гроздьев он мог сказать, на каком склоне холма они росли, много ли получали солнца и какой минеральный состав почвы. – Она закрывает тонкие, как бумага, веки и вздыхает. – Он поворачивал лицо на запад и слышал запах океана. – Она поворачивается. – Он обонял на северо-востоке запах немецких жареных колбасок. На юге – аромат лавандовых полей Прованса. – Она улыбается, обнажая желтые обломки зубов. – Твой прадед был Le Nez! Нос! Нюхач! У него был всем носам Нос! И он передал тебе этот бесценный дар.

Опять она со своими безумными идеями!

– Маман считает, что это проклятие.

Бабушка цокает языком.

– Твоя мать ничего не понимает, потому что у нее самый обычный нос, как у всех. Обонять скрытую сущность вещей – это редкий и драгоценный дар. Я гордилась им, но теперь он пропал. – Ее морщинистая рука берет золотой тастевин и подносит к моему носу.

У меня тут же щекочет и покалывает в носовой полости, словно я хочу и не могу чихнуть. Мне очень хочется, чтобы в бабушкином ворковании была хоть половина правды. Это многое объяснило бы в моем непростом характере.

– Барб-Николь, ты Великий Нос. – Она надевает мне через голову цепочку, и чаша теперь висит у меня на груди. – Ты должна с честью нести дар прадеда Рюинара.

– Почему вы раньше не говорили мне об этом?

– Мне запрещала твоя мать. – Она машет пальцем. – Но я перед смертью взяла этот вопрос в свои руки.

На дне тастевина я чувствую пальцами выпуклый узор.

– Это якорь?

– Да, якорь. Якорь символизирует ясность и смелость во времена хаоса и смятения.

– Хаос и смятение? – Теперь я понимаю, что ее история – это выдумка. – Ведь вы так назвали ваших кошек.

– Разве у меня есть кошки? – Она глядит пустым взором куда-то во мрак, и ее жутковатый старческий голос звучит в пещере гулким эхом. – Кому много дано, с того много и спросится.

Потом она хватается за забинтованную голову и что-то бессвязно бормочет. Ее монструозная тень пляшет по меловой стене. Игра в дегустацию превратилась в кошмар. Переложив фонарь в левую руку, я обнимаю бабушку за плечи.

– Давайте я отведу вас в вашу комнату, – говорю я и веду ее к лестнице, но у нее внезапно подкашиваются ноги. Тогда я подхватываю ее легкое, как у птички, тело и несу наверх, как когда-то она носила меня в детстве, несу осторожно, стараясь не поскользнуться и не упасть.

– Обещай мне, что ты продолжишь нашу традицию и станешь Le Nez, Великим Носом! – говорит она слабым голосом, и в ее дыхании я ощущаю sentir le sapin, запах елового гроба.

Моя любимая бабушка умирает у меня на руках. Теперь я точно знаю, что мой Нос – это проклятие.

– Обещай мне. – Ее веки трепещут и закрываются.

– Я не подведу вас, бабушка, – шепчу я. Внезапно она становится совсем невесомой, зато золотая чаша – тастевин – висит у меня на шее тяжелой гирей.

Война Первой коалиции

1792–1797. Сначала французские революционеры обезглавили на гильотине короля Людовика XVI, а следом за ним еще семнадцать тысяч своих соотечественников-французов, которым не нравились новая власть, Первая французская республика. Монархии Австрии, Великобритании, Испании и Пруссии создали коалицию для реставрации французского абсолютизма.

После пяти лет кровопролитных сражений двадцатишестилетний французский генерал Наполеон Бонапарт нанес в битве при Лоди сокрушительный разгром коалиции.

«Эта победа подтверждает, что я превосхожу других генералов, – пишет Наполеон. – Мне суждено судьбой добиться великих свершений».

«Прощай, жена моя, мука, надежда, душа и радость моей жизни, та, кого я люблю и боюсь, кто пробуждает во мне вулканические эмоции, яростные, как раскаты грома».

Из письма Наполеона к Жозефине

Лоди, Италия, 1796 г. Генерал Наполеон Бонапарт перечитывает последние строки своего письма и дует на чернила, чтобы быстрее сохли. В его груди бурлит злость. После приезда в Италию, в перерывах между сражениями он писал Жозефине письмо за письмом, но не получил от нее ни одного в ответ, и это еще сильнее разжигало его страсть и тоску. Он вспоминает ее запах, тропический аромат ее родного острова Мартиника, экзотический и редкий. Ее чувственный аромат вызывает у него учащенное сердцебиение. В последнем письме перед своим возвращением он умоляет ее не принимать ванну, чтобы он мог ощущать аромат ее тела, когда она обхватит его смуглыми ногами, дразня теплом своего черного леса. Жозефина обладает многими достоинствами, но именно феромоны делают ее неотразимой для Наполеона. Она пленила его своим запахом.

Но все же ему пришлось расстаться с ней через два дня после их свадьбы. Директория, высший орган государственной власти, правивший Францией после казни Людовика XVI, направил Наполеона в Италию на второстепенный театр боевых действий, тогда как главные сражения происходят на территории немецких земель. Очевидно, Директория не считает двадцатишестилетнего генерала опытным военачальником. Поэтому Наполеону предстоит доказать им, что они ошибались, но без советов Жозефины его мысли разбегаются, словно мыши на поле.

В Париже гуляют сплетни, что связи Жозефины в светских и политических кругах идут через постель с новоиспеченными влиятельными персонами. Наполеона это не волнует. Жозефина принадлежит теперь ему и ставит своей целью помочь ему выдвинуться в первые ряды. Как она добивается этого – ее дело, возможно, ее загадочная полуулыбка заставляет мужчин выполнять ее просьбы. Но почему она не пишет? Без Жозефины его планы сражений выглядят словно детские каракули. При дальнейшем промедлении не будет ни битв, ни побед над отступающим противником. Его армия разбежится, а сам он станет всеобщим посмешищем.

Тощий, долговязый человек словно тень проскальзывает в его палатку и встает перед ним. Впрочем, сомнительно, можно ли его назвать человеком. На его ужасающие увечья невозможно смотреть. Он изуродован так, словно на нем взорвалось пушечное ядро, кожа превратилась в спекшуюся красную массу такого же цвета, как и его красный мундир с перевернутой пентаграммой, униформа, отличающаяся как от синих мундиров национальной гвардии, так и от белых мундиров старой королевской гвардии. Но невыносимей всего для Наполеона зловонный запах этого Красного человека, запах гниения и смерти, словно от коровьей туши с ползающими по ней червями.

Наполеон с большим усилием подавляет рвотный рефлекс. Он отказывается проявлять слабость и направляет сердитый взор на Красного человека, который выше него на голову.

– Кто позволил тебе входить сюда?

– Я твой новый наставник, – отвечает Красный человек глухим замогильным голосом.

– Мне не нужен никакой наставник! – заявляет Наполеон и резко вскидывает руку, показывая на вход. – Не мешай мне думать.

– Если будешь думать, твоя карьера уместится в пару строк про генерала, который думал слишком долго и упустил противника.

Стрела правды пронзает мозг Бонапарта.

– Убирайся, или я позову гвардейцев.

– Ты понапрасну транжиришь свой дар, – хрипит Красный человек.

Такое бесстыдство возмущает молодого генерала.

– Кто ты такой?

– Тот, кто знает тебя лучше, чем ты знаешь сам себя, – отвечает Красный человек и облизывает черным языком обезображенные губы. – У тебя превосходная память, острый как бритва ум, четкая цель, талант управлять людьми и дар оратора. – Он пинает ногой скомканные карты, валяющиеся на полу. – Но ты позволяешь себе капитулировать перед хаосом и сумятицей.

Справедливость этих слов жалит Наполеона, как зубы гадюки. Хаос и сумятица – враги любого генерала.

– Даю тебе минуту – скажи мне, почему я не должен бросить тебя в яму к крысам.

Красный человек щурит желтушные глаза так, что видны лишь пустые, бездонные зрачки. Больше не прозвучало ни слова, но хаос и сумятица в голове Наполеона расступаются, словно Чермное море, открывая перед ним стратегию так ясно, что он признает в этом свою истинную гениальность.

Когда наступает утро, Наполеон приказывает кавалерии совершить обходный маневр и атаковать австрийское войско с тыла, а сам возглавляет атаку, подкрепив ее артиллерией. Одуряющий запах пороха, пушечных ядер, картечи и крови возбуждают молодого генерала, его тело пронзают конвульсии экстатической боли и наслаждения, намного превосходящие все, что он испытывает с женщинами. Даже с Жозефиной.

Красный человек появляется из дыма.

– Теперь ты осознал свой дар. Не трать его понапрасну. Кому много дано, с того много и спросится.

Эти слова воспламеняют в нем новые амбиции. Наполеон пишет Жозефине, что он больше не считает себя обычным генералом, что теперь он человек, призванный решать судьбу народов. Без разрешения Директории он ведет свою уставшую армию в дальний поход покорять Египет.

Красный человек постоянно находится рядом с ним.

2

Она далеко пойдет, если свиньи не съедят

Реймс, Франция, 1798 г. Когда ко мне приезжает Мелвин Сюйон, он тут же просит позволения взглянуть на мои виноградники, бабушкино наследство, упокой Господь ее душу. Он пахнет сладко, будто молодой кукурузный початок – запах долгих летних дней, солнечных лучей на моих щеках, теплой тропинки под босыми ногами. Приятно.

Мелвин впечатлен моим приданым и после нашего возвращения тут же обращается к моему отцу и просит моей руки.

– Месье, почему вы не спрашиваете меня? – удивляюсь я. – Ведь я тут.

Папá затягивается трубкой и кашляет, выдыхая большие клубы дыма. Маман смеется.

– Ах, Барб-Николь, какие у тебя странные шутки. – Ее ногти впиваются мне в руку. – Пойдем, милая. Пускай мужчины поговорят. – Она тащит меня по коридору в свой салон и закрывает за нами дверь. – Считай, тебе повезло, если ты выйдешь за месье Сюйона. Сюйоны – крупнейшие землевладельцы в Шампани.

Ее парфюм – гардения – дерет мне носовые пазухи, я кашляю и чихаю, у меня кружится голова. Я зажимаю пальцами ноздри. Маман бьет меня по руке.

– Перестань. В округе осталось мало мужчин, все ушли на войну. – Ее голос дрожит, словно скрипичная струна, натянутая так, что вот-вот лопнет. – Пожалуйста, Барб-Николь, скрывай свое проклятие хотя бы до помолвки.

Она глядится в напольное зеркало и разглаживает мизинцем морщинки на лбу. Внезапно мне становится ее жалко, и я чуть не говорю ей правду. Ведь я использую мой Нос, чтобы отпугивать тех, кого она прочит мне в женихи. Я жду моего милого друга детства, ведь он вернется когда-нибудь с войны. Его родители живут на нашей улице. Но маман никогда не нравился мой Головастик, как я звала его. Она считала его странным.

– В твоем упрямстве виновата бабушка, – ворчит маман. – Разве не понятно? Она выдумала этот проклятый Нос, чтобы оправдать твои капризы и фокусы.

– Нет, мой Нос не проклятие. Это дар, доставшийся мне по наследству от прадеда Рюинара. Она сама так говорила. – Но в глубине души я понимаю, что маман права. Нос был бабушкиной розовой сказкой, которую она придумала для своей любимой внучки, такой необычной и разборчивой.

– Все это бред сумасшедшей старухи. Иди сюда, я затяну потуже твой корсет. – Маман поворачивает меня и развязывает ленты корсета. – Ты недавно отказала трем претендентам, а скольким до этого? Вот уйдет с твоих щек румянец юности, и ты никому не будешь нужна. Так и умрешь старой девой. – Она откидывается назад, проверяя, ровно ли легли ленты.

– Что ж, у меня хотя бы есть бабушкины виноградники, так что я проживу. Моя дорогая бабушка заботится обо мне даже после смерти.

– Ты знаешь, конечно, что закон дает право отцу распоряжаться наследством дочери, пока оно не перейдет к ее супругу. – Маман туго, будто жгут, затягивает на мне корсет. Я задыхаюсь от нехватки воздуха и от возмущения.

– Нет, маман. Не может быть!

– Oui, oui, да, да, так и есть. – Маман закрепляет ленты двойным узлом, а потом завязывает бант. Я вдвойне остро чувствую свою несвободу.

– Так что же, я должна выйти замуж или лишусь наследства? – Мой голос звучит на октаву выше и срывается в писк.

– Контроль над финансами всегда ведут мужчины, – говорит со вздохом маман. – Только вдовам позволено вести свои дела. Ты уж лучше настройся на замужество, иначе отец продаст бабушкины виноградники, чтобы поправить свои финансы.

– Папá не посмеет! – рычу я.

– Возможно, у него не будет выхода. Налоги теперь ужасно высокие из-за войны.

– Но ведь я не люблю месье Сюйона! – Я втягиваю носом воздух, вспоминая весенний запах Головастика, но память меня подводит. Я снова шмыгаю носом.

– Воздержись от эмоций, – говорит маман. – Тебе это не идет. Любовь приходит после свадьбы, запомни. Недаром говорят: стерпится – слюбится.

Там, на другом конце коридора мой милый папочка принимает предложение Мелвина с оговоркой, что я тоже должна дать свое согласие на брак. Что ж, по крайней мере, теперь слово за мной, и я полностью воспользуюсь этим преимуществом.

Неделю спустя мы с маман приезжаем под проливным дождем на ферму Сюйонов, расположенную на западе Шампани.

Мелвин раскрывает надо мной зонтик, а я приподнимаю подол бархатной юбки, чтобы шагнуть на подножку коляски, и сверкаю новыми башмачками с нарисованными на них цветами, каблуком рюмочкой и шикарными пряжками. При виде них у Мелвина краснеют кончики ушей. Пожалуй, маман была права, сказав: «Покажи свои изящные ножки, и мужчины подумают, что у тебя и все остальное тоже изящное. Это она намекала на мою полноту – не смогла обойтись без ехидства. Если бы не такая колкость, я готова была почувствовать благодарность к ней, ведь она купила мне дюжины красивых туфель и башмачков, и они выглядят на моих ногах вполне эффектно.

– Добро пожаловать в нашу Шампань, – приветствует нас отец Мелвина, открывая двери нового каменного дома, который он построил для сына и его молодой жены. – Вам понравится вид на Марну.

Сквозь хлюпающий нос я пытаюсь понять, что означает странный земляной запах моего будущего дома.

– Какая прелесть, правда, Барб-Николь? – Маман бурно восхищается мансардой на третьем этаже и опоясывающей ее террасой. – Представляешь, как ты будешь любоваться с нее закатами?

– Да, закаты в наших краях знатные. – Отец Мелвина поглядывает на маман. Сегодня утром она провела часа три перед туалетным столиком, пока служанка укладывала ей волосы в прическу «птичье гнездо» с жемчужными яйцами, пудрила ей лицо «маской юности», румянила щеки и рисовала губы.

А я лишь умылась с лавандовым мылом. Никакой косметики. Моя единственная гордость – мои ножки.

Месье Сюйон показывает нам гостиную. Маман восхищенно ахает и грациозно прижимает ладонь к декольте, обрамленному зелеными кружевами, словно это ей, а не мне предстоит выйти замуж.

Надо сказать, стиль мансарды мне по душе, и это очко в пользу Мелвина. За стеклами окон видны плавные холмы и извилистая Марна – еще один плюс. Я даже могу себе представить, как хорошо тут жить – третий плюс. Вот только если бы не сам Мелвин с его запахом кукурузного початка, который стал еще явственней под дождем.

– Мне нужен свежий воздух. – Я толкаю заднюю дверь, выхожу на крыльцо и вдыхаю воздух полной грудью – но тут же жалею об этом. Отвратительная, едкая вонь обжигает мне легкие и щиплет глаза. Я зажмуриваюсь и стараюсь не дышать. Вдобавок ко всему я слышу теперь странные звуки: хорканье, хрюканье, повизгивание, чавканье и дробный стук маленьких копыт. Сотни, нет, тысячи грязных свиней и поросят носятся под горкой по полю, покрытому навозом, жидкой грязью и усеянному кукурузными початками.

– Ах, вы только поглядите! – Мелвин складывает ладони рупором, подносит ко рту и издает некрасивые звуки: – Хор-хор-хор! – Зачерпывает зерна кукурузы из деревянного корыта и бросает, бросает к нашим ногам. Черпает и бросает, черпает и бросает, пока зерна не покрывают все крыльцо и мои новые башмачки.

Поросята с хрюканьем и визгом лезут на горку, скользят, отпихивают друг друга, снова карабкаются, вонзая в грязь раздвоенные копытца.

Мелвин сыплет зерна мне в ладони.

– Мы выкормим красивых деток.

А мне слышится:

– Мы сделаем красивых деток. – Зерна падают сквозь мои пальцы на ступеньки. Меня приводит в ужас мысль о том, что мне предстоит рожать таких же свинорылых детей, как он сам.

Поросята карабкаются на крыльцо, чавкают у моих ног кукурузой. Они обнюхивают мои башмачки, тычутся пятачками в чулки, хватают их зубами.

– Нет, нееет! Пошли вон! – Я луплю их сумочкой, но на крыльцо лезут все новые хрюшки, их грязные копыта оставляют пятна на моем бархатном платье. Я отпихиваю их, теряю равновесие, прыгаю с крыльца и скольжу вниз по щиколотку в грязи.

Маман и отец Мелвина слышат мои крики и выходят из дома.

– Замрите, и они отстанут, – советует мне Мелвин. – Они просто хотят подружиться с вами.

– Я не хочу дружить с вашими хрюшками! – кричу я и, жертвуя своими башмачками, спасаюсь бегством по навозу и грязи. Меня преследует свинья с выводком поросят.

От кареты меня отделяет большая лужа. Я прыгаю через нее, лечу по воздуху и приземляюсь как раз в ее середину. Оказывается, это вовсе не лужа, а навозная жижа с зернами кукурузы. Мои шикарные башмачки окончательно покрываются свиным навозом.

Маман и оба Сюйона хватают меня.

– Барб-Николь, позвольте вам помочь! – умоляет Мелвин.

– Мне невозможно помочь, месье, – отвечаю я, садясь в коляску в моей испорченной обуви. – Я обречена. На мне тяготеет проклятие – мой сверхчуткий нос. Я до обмороков не переношу запахи.

– Это заразная болезнь? – Он пятится от меня.

За его спиной маман грозит мне пальцем.

– Да, боюсь… что заразная, – говорю я. – И неизлечимая. Если я стану вашей женой, то долго не проживу… Маман, нам пора ехать! Я чувствую, что приближается приступ, и я скоро упаду в обморок.

3

Как сделать из мухи слона

Всю обратную дорогу струйка ледяной воды течет из дыры в крыше коляски прямо на мои испачканные башмачки. Вскоре на них снова проступают сквозь грязь нарисованные цветы. Навозная вонь сливается с парфюмом маман в тошнотворный ужас. Зажав нос, я нарочно выставляю вперед ноги, чтобы мать видела их. Пускай посмотрит, во что превратился ее недешевый подарок.

– Ну, Барб-Николь, ты у меня дождешься! – Маман всю дорогу бурчит про мою грубость, бесстыдство и неблагодарность. Ее голос сливается со скрипом колес и чавканьем конских копыт по раскисшей дороге. Дождевая завеса скрывает линию горизонта, отделяющую тусклое небо от унылых полей с щетиной серой травы.

– Я не хочу, чтобы мою землю превратили в свиноферму, – заявляю я.

Она возмущенно трясет своим шиньоном-гнездом.

– Не тебе решать, Барб-Николь. Я уже объяснила тебе, что твоя земля на самом деле тебе не принадлежит. Она перейдет от твоего отца в собственность твоему мужу.

– В твоей власти освободиться от этого, – цитирую я популярный лозунг из новых. – Достаточно лишь захотеть.

– Тоже мне – Олимпия де Гуж, – фыркает маман, и я в шоке, что она слышала про нее, ведь она не замечена в симпатиях к феминизму. – Ты хочешь закончить свою жизнь, как Олимпия? На гильотине? – Она в сердцах сдирает со щеки бумажную звезду, скрывающую раздражение кожи от «маски юности». Остаются воспаленное и сочащееся пятно.

– Лучше я умру на гильотине, чем выйду замуж за хозяина свинофермы!

Маман бьет меня по губам своими изумрудными ногтями.

– Неблагодарная дрянь! Никакого уважения к отцу Мелвина, а ведь он защитил нас в годы Большого террора! А ты как отплатила ему? Своим глупым языком?

Я тру губы и с досадой соглашаюсь, что маман права, – Сюйон защитил моего отца, когда революционеры хотели казнить его за то, что он роялист. Ведь папá когда-то участвовал в коронации Людовика XVI. Но Сюйон посоветовал папá примкнуть к якобинцам, слывшим самыми радикальными революционерами, и такой политический маневр спас отцову суконную фабрику и его место в городском совете.

– В общем, у нас должок перед месье Сюйоном, и вы хотите расплатиться мной?

– Почему ты такая… такая?… – фыркает маман и краснеет.

– Что, маман? Невыносимая? Бесстыдная? Странная? – дерзко отвечаю я. Теперь еще и жестокая. В глубине души мне стыдно. Но у нас с матерью всегда так – мы с ней как масло и вода. Моя маман, Жанна-Клементина Юар-Ле-Тертр-Понсарден, обладает всеми качествами, которых я лишена. Высокая и стройная, она одевается только в изумрудно-зеленое, под цвет глаз, никогда не кладет в чай сахар, всегда ходит в шляпе, защищая белую, как фарфор, кожу. От служанок она требует, чтобы те делали ей каждый день новую прическу. Сегодня это «птичье гнездо» с жемчужными яйцами, завтра – французская коса в сетке или пирамида из волос. Лично мне больше всего нравится, когда она украшает голову орлиными перьями, словно какая-нибудь допотопная птица. В довершение эффекта маман делает такие же прически своей тезке, моей младшей сестре Клементине, миниатюрной Жанне-Клементине с такими же изумрудно-зелеными глазами и льняными волосами.

Наша коляска сворачивает с улицы Рю Сере к Отелю Понсарден, как папá назвал наш величественный дворец, построенный им по случаю коронации Людовика XVI. Просторный двор обрамляют остроконечные кипарисы. Струи дождя льются со сланцевой кровли по фасаду из курвильского известняка, камня, идущего на строительство соборов. Наша семья, вероятно, расположилась в задних комнатах – все тридцать шесть окон фасада темные. Ярко освещено лишь овальное окно чердака, и в нем видна маленькая фигурка, вернее, ее силуэт. Там живет Лизетта, наша нянька и швея; в дни коронации она развлекала королевский двор, и теперь всегда поет песни тробайриц – женщин-трубадуров. У Лизетты «дикий» глаз – косой и выпученный. Вероятно, это помешало ей выйти замуж. При мысли о ней мое отчаяние слегка отступает. Может, она посоветует мне, как отвлечь маман от ее неустанных и фатальных, как гильотина, попыток выдать меня замуж.

Ох, это проклятое замужество, где моим самым важным за день решением будет приказ повару приготовить на обед те или иные блюда, где моя креативность сведется к вязанию крючком кружевных салфеток, а самым ярким событием за неделю будет чаепитие со знатной соседкой и ее избалованными детьми. Где та свобода, которой я наслаждалась в детстве? Когда мы с Головастиком по прихоти наших носов (или, скорее, моего носа) ныряли в приключения, а наши родители были рады, что мы заняты друг другом и не пристаем к ним.

За импозантными дверями Отеля Понсарден наш новый дворецкий с тонкими усами снимает с нас плащи, причем у него дергается нос, когда он берет в руки мой грязный и дурно пахнущий плащ. С верхних этажей доносятся голоса моего брата с сестрой – они, как обычно, спорят, кто из них жульничал в «Желтого карлика».

Лизетта спускается по кованой лестнице, заправив свои кудряшки под тканую шапочку. При виде моей испачканной одежды она неодобрительно щурится.

– Что случилось, мадемуазель?

Я делаю пируэт и демонстрирую свиной навоз на моих башмачках – для пущего эффекта. Лизетта не терпит никакой грязи и небрежности у нас, детей. Она воспитывает нас, как воспитывала в Версале королевских детей до того, как сбежала от революционного террора.

Она берет меня за руку.

– Лавандовая ванна устранит все запахи.

– Как хорошо, – отзываюсь я и хочу бежать наверх.

– Лизетта, на этот раз вам не удастся ее защитить. – Маман хватает меня за рукав. – Я хочу, чтобы Николя увидел, что она натворила.

– Неужели мне нельзя сначала помыться? – Свиная вонь по-прежнему терзает мой желудок.

Маман железной рукой ведет меня в библиотеку, а я лихорадочно размышляю, как мне избежать помолвки и сохранить наследство.

* * *

Папá читает свою «Трибюн дю пепль».

– Потрясающая победа в сражении при Лоди, – сообщает он, сворачивая газету. – Генерал Бонапарт – настоящий герой.

Я наклоняюсь и хочу поцеловать его в щеку, но он отшатывается и кашляет из-за моего ужасного запаха.

– Барб-Николь отказала Мелвину Сюйону. – Маман сдергивает с руки зеленую перчатку и бросает на стол. – Она заявила, что у нее неизлечимая и заразная болезнь.

– Ох, озорница! – Папá смеется и грозит мне пальцем.

– Ты зря оправдываешь ее, Николя.

Я стою у камина, и мои пальцы гладят бабушкин станок для плетения кружев. Я часто помогала ей. Она ловко плела, а сама рассказывала про магических черных котов-матаготов, которые приносят кому-то богатство, а кому-то несчастья.

Маман хмурит нарисованные брови. Она сидит на диване рядом с папá, аккуратно поправив юбки и скрестив изящные ноги.

– Месье Сюйон сказал, что оставит себе приданое, если Барб-Николь не захочет стать женой его сына.

– Может, моя милая сестрица Клементина захочет выйти замуж за хозяина свинофермы? – предлагаю я. Внезапный порыв ветра гудит в дымоходе, из камина летят искры. Это бабушка говорит мне: «Маленькая паршивка» или сказала бы, будь она жива.

Папá наливает ликер «Сен-Жермен» в хрустальные рюмки и протягивает одну маман.

– С месье Сюйоном я все улажу. – Он предлагает и мне рюмку с янтарной жидкостью. В уголках его глаз я вижу веселые морщинки. – Барб-Николь, mon chou, капустка моя, постарайся не ссориться с матерью.

– А что я сделала? Только упомянула про свиноферму. – Я вдыхаю запах бузинного ликера, стараясь заглушить свиную вонь.

– Сюйонов оставь в покое, mon chou. – У папá раздуваются ноздри. – Они самые богатые фермеры в Шампани и мои самые крупные поставщики. – Его взгляд скользит по книжным шкафам из красного дерева, словно вот-вот их лишится. С начала революции дела на его суконной фабрике идут плохо. Он боится, что потеряет наш роскошный Отель Понсарден, и видит в Сюйонах решение своих финансовых проблем.

– Но почему я должна выходить замуж? – Может, я смогу помочь папá как-то иначе? – Давайте я лучше буду вести делопроизводство на фабрике и собирать с должников деньги.

– Это дело твоего брата. – Отец хлопает меня по плечу.

– Но Жан-Батист не слишком горит желанием это делать, а мне нравится такая работа.

Папá глядит на меня поверх очков.

– Ты должна выйти замуж, Барб-Николь.

– Папá, но я не могу жить возле свиней. Мой нос не вынесет этого.

– Хватит! Хватит! Я не хочу больше ничего слышать про твой нос. – Маман гневается и так сильно встряхивает головой, что «птичье гнездо» рассыпается, жемчужные яйца со стуком падают на каменный пол. – Ты просто хочешь свести меня с ума. – Она собирает жемчужины. – Ох, Николя, ее никто не захочет взять в семью, если Сюйоны разнесут это известие. Скоро будет бал дебютанток, и там к ней не подойдет ни один молодой человек.

– Тогда я не поеду на бал, – заявляю я, радуясь, что так легко избавлюсь от неловкого ухаживания возможных женихов и от зрелища матерей, подсчитывающих с боковой линии заработанные дочерями очки.

– Может, тогда я просто отправлю тебя в Париж к тетке, – сердито заявляет мать. – Как ты относишься к этому?

– Аллилуйя! – Я выкрикиваю священное слово, оказавшееся под запретом, когда революция объявила религию вне закона.

Маман пугается и подносит к губам палец.

– Тише. А то слуги тебя услышат.

Я вскакиваю со стула и пою во всю глотку:

– Ал-ли-луйя! Аллилуйя! Аллилуйя!

Папá хмурится, потом хохочет, а я пою еще громче.

Маман отряхивает ладонь о ладонь.

– Ну, Барб-Николь, я умываю руки. Николя, теперь ты сам решай ее судьбу.

– Значит, мне не надо выходить замуж за Мелвина Сюйона? – Я подскакиваю к матери и целую ее в щеку. – Мерси, мерси, маман! Какое счастье! – Я выбегаю из библиотеки мимо служанки, несущей поднос с птифурами, и хватаю одну штуку. – Ал-ли-луйя! Аллилуйя! Аллилуйя!

– Не торопись, mon chou! – кричит мне вслед папá. – Это еще не значит, что тебе не надо замуж.

Мое ликование мгновенно гаснет, и я заедаю досаду птифуром.

* * *

В моем будуаре добрая Лизетта утешает меня, стаскивает с моего тела испачканное в свином навозе платье и помогает залезть в лавандовую ванну: лаванда – единственный запах, успокаивающий мой воспаленный нос.

– Зачем родители выпихивают меня замуж? – жалуюсь я и наклоняюсь к воде, чтобы вдоволь надышаться лавандой.

– Они хотят вам добра. – Лизетта трет мне спину морской губкой.

– Если бы они хотели мне добра, они позволили бы мне самой выбрать жениха.

Лизетта трет мне бока, и мне щекотно.

– Вы по-прежнему не можете забыть соседского парня?

Вода быстро остывает, и я дрожу от холода. Лизетта достает из печки чайник и подливает горячей воды.

– Je ne suis pas nie de la derniere plute[1]. Это глупо. Он уже никогда не вернется сюда.

Лизетта протягивает мне полотенце.

– Не волнуйтесь, Барб-Николь. Вы еще найдете себе хорошего мужа.

– Но я не хочу даже искать.

Я вылезаю из ванны. Мое мокрое, сияющее чистотой тело отражается в напольном зеркале. Тело не такое стройное, как у Клементины и маман, а пухлое и сдобное. Мыльные пузырьки скользят с кожи. Золотисто-рыжие волосы закручены в шиньон, возле розовых щек вьются выбившиеся пряди, в серых глазах отражается пламя свечей. Вот такой меня увидит мой жених в ночь нашей свадьбы. Я сохраню эту картину для особенного мужчины, и уж точно не для этого простофили со свинофермы.

4

Судьба Головастика – ускакать прочь

Следуя своему очередному капризу, Жан-Батист слинял к кузену в Париж, оставив бухгалтерские обязанности. Я убедила папу, чтобы он позволил мне составить платежную ведомость на тысячу работников суконной фабрики Понсарден. Я сижу над большими кожаными гроссбухами, и едкий запах чернил внушает мне сознание причастности к важному делу.

Но вскоре я обнаруживаю, почему у папá поседели волосы. Наши платежи превышают наши продажи.

Я вижу, что мы остались после революции без наших крупных контрактов с королевским двором и знатью. Теперь папá платит жалованье из наших личных денег. Двадцать лет финансовой нестабильности во Франции (сначала король Людовик XVI опустошил казну, оплачивая экстравагантные прихоти Марии-Антуанетты, за ними последовали Французская революция и период Большого террора) привели финансы нашей семейной фабрики на край пропасти.

Мой отказ от замужества лишь добавляет проблем. Тяжкое сознание вины ложится мне на плечи.

Закончив работу с платежами, я упрашиваю папá взять меня с собой, когда он поедет забирать овечью шерсть с нашей фермы. Мне надо поговорить с ним о наших тающих ресурсах. Он надевает фригийский колпак, который носит в знак солидарности с трудовым людом (на всякий случай), и помогает мне залезть на сиденье коляски.

За городом глубокая морщина между его бровями разглаживается, а наши носы наполняются чудесными запахами земли и молодой травы, ярко-зеленой после зимних дождей. Запах зелени вызывает у меня острую тоску, мне даже больно дышать, и я зажимаю нос, борясь с эмоциями. Когда же я наконец осознаю, что мой старый друг Головастик никогда не вернется ко мне?

Чтобы отвлечься, я смотрю на ширококрылых луней. Они скользят, словно ангелы, под пухлыми облаками. Крестьянка сажает картофель в черную землю на маленьком поле, а на склоне холма девочка пасет стадо овец.

– Вон крестьянкам позволено работать, – говорю я. – Почему тогда знатных девиц принуждают выходить замуж и рожать детей?

Папá кривит губы.

– Ты должна благодарить судьбу, mon chou, что тебе не нужно работать.

– Папá, я видела наши бухгалтерские книги. Полный мрак. Сколько еще продержится суконная фабрика Понсарден?

Отец отворачивает лицо.

– Я всегда найду какой-нибудь способ протянуть подольше. – Колеса повозки подпрыгивают на неровной дороге. Некоторое время мы едем молча. Когда отец снова заговорил, в его голосе слышится грусть. – Мы с твоей матерью возлагали большие планы на тебя, нашу старшую. Мы отправили тебя в королевскую монастырскую школу, где твоими соучениками были дети из знатных семей. Но потом король закончил свои дни на гильотине, и я понял, что Франции уже никогда не быть прежней.

Отец тяжело вздыхает. Сейчас он выглядит так же стоически, как в ту ночь во время революции, когда запер ворота Отеля Понсарден, отгородив наш дом от злобной толпы с факелами. Я выбежала во двор, чтобы помочь ему, но кто-то бросил в нас камень, и это породило настоящий камнепад. Острый камень разбил мне губу, потекла кровь. Папá загораживал меня от камней, пока я не укрылась в доме. У меня тряслись губы. Кровь запачкала мое бархатное платье. Но разве можно сравнить этот пустяк с багровыми синяками отца и кровью, льющейся из его рассеченного лба? Он держал ворота закрытыми все дни, когда революционеры казнили на гильотине королевскую семью и знать, католических священников и монахинь, а также богатых промышленников вроде нас.

Я обязана моему папá жизнью. Хватит мне вести себя как избалованный ребенок, пора поддержать его.

Возле массивного каменного амбара для стрижки овец папá помогает мне спрыгнуть с коляски – подножка высоковата для моих коротких ног. Когда-то в детстве я не любила тут бывать, меня пугали пронзительные запахи мокрой шерсти и вид испуганных овец. Но потом я полюбила глуховатые переливы деревянной флейты, сопровождавшей ритмическое звяканье ножниц и нежное блеянье. Земляной, мускусный запах приобрел для меня новое значение. Эти животные много поколений поддерживали мою семью.

Юный мальчишка заваливает на спину черноголовую овцу, крепко зажимает ее между коленками, а одной рукой придерживает передние копыта. Он надежно фиксирует животное, а женщина прижимает ножницы к телу овцы и срезает шерсть сплошным куском, непрестанно напевая французскую колыбельную. Руно ложится на пол амбара, а в нем остается все, что овца таскала на своих боках – перья, веточки, улитки, камешки, даже голубые яйца малиновки.

Совсем маленький мальчуган во фригийском колпаке уводит стриженую овцу через узкую дверь в теплый хлев.

– Эти мальчишки слишком малы для того, чтобы работать, – говорю я, кое-как подавляя кашель от пыли и тончайшего подшерстка.

– Их отцов забрали на войну. Кому-то теперь надо кормить семью.

Мы переходим в другой амбар, где шерсть проходит обработку. Там стоят на огне бурлящие чаны с отбеливателем. Едкий пар жжет нам глаза. Женщина помешивает деревянной лопатой в видавшем виды медном чане, ее кисти рук покрыты болячками и язвами, веки покраснели и распухли.

– Мы должны выдавать им маски и рукавицы для защиты от хлорки, – говорю я.

– Это слишком дорого, – отвечает со вздохом отец. – Наши цены и так не выдерживают конкуренцию с британскими.

– Мы сможем конкурировать, если соединим усилия, – перебивает его чей-то голос, раздавшийся позади нас. Я узнаю его – это Филипп Клико, наш сосед и ловкий конкурент по производству сукна. Его фригийский колпак и длинные, как у простолюдинов-санкюлотов, штаны под стать папиному «революционному» прикиду в духе «равенства и братства». Они оба стучат себя в грудь правым кулаком – теперь так принято.

– Николя, у меня имеется предложение, – говорит Филипп. – Надо его обсудить.

За его спиной стоит длинноволосый парень. На его лице я вижу пучки неуверенной растительности, тонкие, редкие усики подчеркивают потрескавшиеся губы. Мундир из тонкой ткани болтается на долговязой фигуре, из рукавов высовываются костяшки пальцев, ногти обгрызены. Глаза странные, многоцветные, словно калейдоскоп – зеленые с синими крапинками и янтарным кольцом.

Теплая волна захлестывает всю меня с головы до ног. Я бегу и бросаюсь парню на шею.

– Головастик, ты вернулся!

Его запах стал более сложным, это уже не тот прежний эфемерный аромат цветущей виноградной лозы, какой я помнила с тех пор, как мы играли в салки в винограднике.

Я замечаю, как он застывает в моих объятьях, и пячусь назад. Неужели он забыл, как мы ловили головастиков и растили их, пока они не превращались в крошечных лягушат? Тогда мы выпускали их на свободу. Тогда-то я и стала называть его в шутку Головастиком. Впрочем, теперь ему это наверняка не по нраву.

Филипп, щурясь, глядит на сына.

– Франсуа только что вернулся из армии.

Головастик не поднимает глаз.

– Франсуа, как я рада тебя видеть! – говорю я.

Мои вопросы к его родителям, пока его не было, всегда оставались без ответа. Маман ругала меня и запрещала спрашивать, но как могла я забыть друга, который читал мне Вольтера и Руссо, помогал забираться на узловатые деревья, тайком сбегал вечерами из дома и считал вместе со мной звезды, пока я не засыпала в кольце его рук?

Папá нарушает затянувшуюся паузу.

– Я слышал, что ты сражался в Италии вместе с генералом Бонапартом.

По башмаку Франсуа неторопливо ползет жук.

– Его хотели отправить в Египет вместе с Наполеоном, – сообщает Филипп. – Но мне удалось устроить его в интендантскую службу. Теперь он эксперт по логистике.

– Логистике? – переспрашиваю я. – Ты стал философом?

Франсуа истерически хохочет и долго не может успокоиться. По его щекам текут слезы.

– Хватит, Франсуа, довольно тебе! – Филипп сдавливает плечо сына.

Я краснею, у меня горят щеки.

– Что такого я сказала? Я не понимаю.

– Логистика определяет, какие припасы нужны на войне, и доставляет их туда, где они требуются, – поясняет папá.

– Это перевозка всяких грузов, оружия или провианта с одного поля боя на другое, – добавляет Филипп. – Работа очень ответственная. Очень и очень.

Франсуа что-то бормочет, не поднимая глаз.

– Извини, что ты сказал? – спрашиваю я. Да-а, это уж точно не та встреча друзей, о какой мне мечталось.

– Филипп говорит неправду – я не герой.

Меня трогает его признание. Еще я знаю, что Франсуа всегда называл отца по имени и никогда не любил хвастаться.

– Николя, у тебя тут найдется место, где мы можем поговорить? – И Филипп идет следом за папá в его контору.

– Давай переберем с тобой шерсть, как в прежние времена? – предлагаю я Франсуа в надежде, что это оживит в его памяти наши совместные занятия.

– Ну, если ты хочешь… – вяло отвечает он и гладит косматый подбородок.

Удивленная, но довольная, я веду его в сортировочную, где лежат кипы только что состриженного руна. Мы беремся за дело и разбираем шерсть, очищая ее от камешков и колючек. В воздухе летают мелкие шерстинки.

Я работаю руками, а мозг колют воспоминания, словно щепки и колючки, при этом боль и удовольствие настолько близки, что их трудно отделить одно от другого. Когда мне было семь лет, у одиннадцатилетнего Франсуа уже выросли постоянные, «взрослые» зубы, белые, как молоко. Его дыхание пахло диким анисом. Через несколько лет у меня уже перехватывало дыхание при виде волосков, появившихся на его верхней губе. Франсуа учил меня играть в шахматы, награждая желудями всякий раз, когда я забывала, что слон ходит по диагонали, а конь буквой L.

Вытащив из шерсти желудь, я показываю его Франсуа. Он моргает и убирает его в карман. Его длинные пальцы снова возвращаются к работе и перебирают шерсть, а мне хочется, чтобы они погрузились вот так же в мои волосы.

Через час работы мы берем очищенное руно и вешаем его на крюки. У меня горит кожа на руках и ногах. Маслянистые шерстинки покрыли нашу одежду. Зрелище забавное, я смеюсь и ловлю улыбку на лице Франсуа, но она моментально исчезает, гаснет, словно цветок ипомеи на закате.

Когда Франсуа уходил в Великую армию, наши семьи собрались в особняке Филиппа Клико в воскресный день на совместный обед. После застолья мы с Франсуа бегали по лабиринту виноградника, растущего между нашими домами. Мне было тринадцать, нет, уже четырнадцать, потому что Франсуа исполнилось восемнадцать, когда он пошел добровольцем.

Я спряталась между лозами, а когда он пробегал мимо, я выскочила и схватила его. Он взял мою руку и прижал к своей груди – его сердце стучало за ребрами так сильно, словно готово было лопнуть.

– Ты будешь ждать меня? – Его пестрые глаза жадно вглядывались мне в лицо. Потом он стремительно наклонился и поцеловал меня. Его губы были на вкус, как лакрица. Уже стемнело, а мы с ним стояли в лабиринте и познавали друг друга губами и руками.

На следующий день Франсуа отправился на военную службу. В униформе он выглядел намного старше. Синий шерстяной мундир с красными лацканами и медными пуговицами, белый воротник и манжеты с красными кантами, а в довершение еще и обалденная двуугольная шляпа. Конечно, он не мог меня поцеловать, ведь на нас смотрели родители. Но я прижала руку к его груди. Думаю, он понял, что я хотела ему сказать.

Шел месяц за месяцем, а Франсуа не возвращался. Потом из месяцев сложились годы. Филипп кормил меня убедительными историями о подвигах и армейской карьере сына. Его мать, Катрин-Франсуаза, лишь плакала, когда я спрашивала у нее адрес Франсуа. С годами она все больше времени проводила в постели.

Каждую ночь после отъезда Франсуа я глядела на самую яркую звезду, зная, что она светит и для него. Прижимая руку к сердцу, я думала о нем, надеясь, что в ту минуту он тоже думал обо мне.

И вот теперь я снимаю шерстинки с его мундира, и мне до смерти хочется расспросить его о тех выпавших из нашей жизни годах, но к нам уже идут наши отцы.

– Да, Филипп, твое предложение весьма соблазнительное, – говорит папá, поглаживая подбородок.

– Может, суконная фабрика Понсардена не созрела для такой сложной задачи? – хмуро спрашивает Филипп.

– Нет-нет, конечно, мы готовы. – Папá жмет ему руку. – Друг мой, я твой должник.

– Завтра мы обговорим все детали. – Филипп кивает. – Ну, сын, ты готов?

Они идут к двери, и Головастик снова вот-вот исчезнет из моей жизни.

Нет, я не отпущу его!

– Может, сыграем завтра вечером в шахматы? – кричу я вслед ему.

Он оглядывается, и его улыбка больше походит на усмешку.

– Ты ведь знаешь, что я всегда позволяю тебе выигрывать, верно?

– Нет, завтра все будет по-другому, – усмехаюсь я в ответ. Значит, он все помнит.

* * *

На обратном пути папá уклоняется от моих вопросов о сделке, которую предложил Филипп Клико.

– Папá, почему вы не хотите мне рассказать? Что, сделка провальная? Как гнилая репа?

– Нет, скорее как сочный, соблазнительный персик с червяком внутри. – Он нервно смеется. – Но я дам согласие. Тогда я смогу в будущем году прокормить тысячу наших голодных работников. – Тут он снова замолкает.

– Так в чем же тогда сидит червяк? – допытываюсь я. – Ведь вы много раз говорили мне, что мы всегда должны принимать вместе с хорошим и плохое.

Он перекладывает вожжи в одну руку, а другую протягивает ко мне и шутливо нажимает мне на нос пальцем. Но в его глазах я вижу беспокойство и вроде слезы.

– В чем дело, папá?

Он хмурится и направляет все внимание на дороге. Потом нарушает молчание.

– В контракте есть коварное условие. Оно смущает. Не знаю, стоит ли мне жертвовать всем.

– Вы должны подумать о ваших работниках, – напоминаю я. – Конечно, стоит.

Когда мы огибаем холм и въезжаем в долину Марны, мне обжигает обоняние вонь со свинофермы Сюйонов. Я с отвращением зажимаю нос.

Папá глядит на новый дом Мелвина с роскошной круговой террасой.

– Если бы ты жила там, ты бы не чувствовала никакого запаха. Ветер уносит его прочь.

– Папá, но я жила бы вместе со свиньями. Вы этого хотите для меня?

Отец тяжело вздыхает.

– Но что ты сама-то хочешь, mon chou?

– После того как бабушка отдала мне вот это, – я прикасаюсь к золотому тастевину на шее, – я хочу научиться делать вино.

Отец недоверчиво фыркает.

– Ты уверена, что это твое призвание?

– Выше луны и звезд, – отвечаю я с лукавой улыбкой.

– Тогда берись за дело. – Отец хлещет лошадей, и я чуть не падаю от внезапного рывка. Кажется, папá страшно недоволен. Он стиснул зубы, и у него дергается кадык, словно он проглотил живую куропатку.

– Не беспокойтесь, папá, все будет нормально, – успокаиваю я его. – Ведь мы должны принимать хорошее вместе с плохим, верно?

5

За двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь

Весь вечер я вспоминаю шахматные ходы и готовлюсь к поединку с Франсуа. Как странно он себя держал во время нашей встречи. Неужели так будет всегда?

Папá берет меня с собой в особняк Клико. Там Филипп беседует с кругленьким, но элегантным джентльменом в малиновом берете, гобеленовом жилете и бархатных панталонах в старом стиле, гораздо более романтичном, чем крестьянская одежда нынешних горе-революционеров.

– Приветствую, мадемуазель Понсарден, – говорит Филипп. – Позвольте представить – это месье Александр Фурно, мастер погреба, он делает наше вино «Клико-Мюирон». – Мюирон – девичья фамилия его жены Катрин-Франсуазы, и меня всегда впечатляла такая дань уважения.

Я подаю руку, и месье Фурно прижимает к ней свои завитые усы.

– Я и не знала, что Клико-Мюирон не сами делают свое вино.

– «Клико-Мюирон» – это негоциант. Продавец вина. – Фурно взмахивает своим несовременным плащом, издавая аромат спелых гроздьев.

– Фурно… ваша фамилия вызывает ассоциации с теплой, уютной печкой или обжигающей вспышкой огня, – говорю я. – Так кто же вы?

– А как бы вы предпочли, мадемуазель?

Папá негромко кашляет.

– Мы не раз наслаждались вашим вином, гражданин Фурно.

Гражданин, обращение, которое используют революционеры, чтобы подчеркнуть всеобщее равенство. Больше никаких там герцогов и герцогинь, принцев и принцесс. Только граждане. Многие даже хмурятся, если слышат «мадемуазель», «мадам» или «месье». Во имя равенства всех французов подбросили в воздух будто игральные кости, и мы, приземлившись, оказались без прошлого, семьи или истории. Нет, равенство абсолютно лишено для меня интереса.

Филипп распахивает дверь своего кабинета.

– Заходите! Прошу!

Однако Фурно не может оторвать глаз от моего декольте. Я проклинаю эту революционную моду, выставляющую мои женские атрибуты в духе богини Свободы. Свободы для кого? Полагаю, что для мужчин, которые ее придумали.

– Гражданин Фурно? – торопит его отец.

Фурно предлагает мне руку.

– Какое удовольствие насладиться вашим обществом, мадемуазель.

Из другого конца огромного вестибюля звучит знакомый голос.

– Барб-Николь пришла играть со мной в шахматы.

Все взгляды направляются туда, где в тени тяжелой драпировки стоит Франсуа.

– Я сейчас приду. – Освободившись от Фурно, я направляюсь к моему другу, стуча каблучками по мраморному полу, и прохожу мимо голых прямоугольников на стенах, где прежде висели картины на религиозные сюжеты. Как и нам, семейству Клико пришлось в годы революции прятать священные реликвии. Шахматная доска уже стоит у окна с видом на лабиринт виноградника, разбитого между нашими владениями.

– Возможно, мне не стоит так говорить, поскольку месье Фурно – мой крестный, но будь с ним осторожней. Он одинокий и ищет себе жену. – Франсуа выходит из тени, и я невольно вскрикиваю от испуга. У него распухли веки и почти закрыли глаза. Красные рубцы покрывают его щеки и шею. На лице беспорядочно торчат волосы.

– Что с тобой? – Я сажусь за шахматный столик, а он подкладывает полено в огонь.

– Овцы. – Он морщится и протягивает мне руку через шахматную доску. – Желаю удачи.

Повинуясь интуиции, я царапаю его ладонь ногтем – наша клятва дружбы.

Он отдергивает руку.

– Твой ход.

Я двигаю пешку по холодной мраморной доске. Мне это так знакомо, но только из другого времени. Все эти шахматные игры проходили тут, у огня, под запах горящих буковых поленьев.

После моего следующего хода он украдкой косится на меня, но, когда я заговариваю с ним, ограничивается лишь краткими ответами.

Он ходит черным конем – три клетки вперед и две вбок; у него обгрызены ногти чуть ли не до ранок. Раньше он никогда не грыз ногти. Иногда мы сравнивали наши ладони, и мои кончики пальцев доставали до его сгиба пальцев. Он дразнил меня за крошечные руки, а я его за безупречно чистые и аккуратно подстриженные ногти. Я придумывала способы, как заставить эти руки обнять меня за талию.

– Похоже, твоя логистика – интересная штука, – говорю я.

Он фыркает.

– Все шло нормально, пока я возил оружие и провиант в пределах Франции. Британская торговая блокада все изменила. – Тут его пешка берет моего коня. – Но я исхитрился и придумал несколько скрытых маневров. – Его сухой смех затрещал, словно тонкий лед на пруду.

Мне трудно сосредоточиться на шахматах, когда напротив меня наконец-то снова сидит парень, который жил в моем сердце все эти годы. За эти годы он стал мужчиной. Незнакомым мужчиной. Теперь, когда у него распухло лицо, я вообще не могу его узнать. Но все равно где-то внутри этого пугающего незнакомца должен сидеть мой Головастик. Я двигаю ладью на несколько клеток.

– Похоже, ты с удовольствием справлялся с трудностями. Тебе нравилось.

– Да что угодно возьми, все равно это лучше, чем шерстяной бизнес Филиппа. – Он скребет болячку на руке, обдумывая следующий ход. – Но революция стала катастрофой для бизнеса. Новые политические вожди каждый год убивают своих предшественников и приходят к власти. Нет никакой стабильности. – Он двигает по диагонали слона и берет мою ладью. – Мы как каннибалы едим наших братьев, а соседи это чуют. Генерал Наполеон отправился покорять Египет, а наши границы атакуют Британия, Австрия и Пруссия.

Я вижу свой шанс и двигаю ферзя так, чтобы он нацелился на короля на другом краю доски.

– Шах!

– Тебе только так кажется. – Франсуа блокирует меня пешкой. Его глаза устремлены на доску, ресницы такие же длинные и густые, как когда-то.

– Ну, так что же случится с Францией? – интересуюсь я.

Он странно смеется.

– Наполеон убьет на своих войнах тысячи и тысячи французов.

Я убираю подальше своего ферзя.

– Мне казалось, что все французские солдаты обожают Наполеона за его страсть к свободе, равенству и братству всех людей.

Франсуа снова фыркает.

– Наполеон живет для Наполеона. – Его конь перепрыгивает через мою ладью и бьет ферзя. – Шах.

– Не так быстро. – Я отчаянно ищу выход. Как же мне спасти короля?

– Я загнал тебя в цугцванг, – объявляет Франсуа с лукавой улыбкой. – Любой ход – и ты проигрываешь.

Я пытаюсь пойти и так, и так, но бесполезно. Старый знакомый цугцванг. У меня под ложечкой что-то жарко горит.

– У меня было много времени на шахматы. Я натренировался и всегда теперь выигрываю. – Он откидывается на спинку кресла и сидит так, сцепив руки на затылке. На его запястьях я вижу неровные шрамы. – Но вместе с тем я все равно всегда проигрываю.

У меня отвисает челюсть. Он видит мою реакцию и быстро расставляет фигуры на доске.

– Папá сказал, что ты воевал вместе с Наполеоном.

– Я видел его на поле сражения только однажды. Он не запомнил меня. Я не герой войны, Барб-Николь, что бы там ни плел мой отец, какую бы ни говорил полуправду. – Он трясет длинными волосами. – Ведь мы с тобой знаем, что я не был на войне все эти шесть лет.

– Где же ты тогда был?

– Не прикидывайся дурочкой. Я уверен, что ты слышала гнусные слухи, ходившие по городу.

– Ты думаешь, что мне больше нечем заняться и что я все время хожу и собираю слухи? – Мой протест прозвучал слишком громко для вежливой беседы.

– Ну, ведь ты маленький чертенок, который обыгрывал меня в прятки, – возражает он. На его губах играет лукавая улыбка.

– Кроме того последнего дня в лабиринте. – Проговорив это, я тут же прикусываю язык и жалею о сказанном.

Франсуа вскидывает брови.

– Насколько я помню, ты нашла меня и тогда. – Его обгрызенный ноготь ползет по мраморной инкрустации на шахматной доске.

Что же так обидело его, раз он резал себе запястья?

– Ты не хочешь прогуляться? – предлагаю я.

– Сегодня холодный ветер.

– Ты стал бояться холода? – спрашиваю я, и он смеется.

Мы идем по аллее мимо спящих кленов, потом мимо конюшен и каретных сараев и подходим к лабиринту виноградника, который не видел ухода уже несколько лет. В годы Большого террора прекрасные сады стали объектом ненависти, чернь видела в них символ привилегий и богатства. Кроме того, садовники были призваны на войну, как и все мужчины моложе сорока.

Красные побеги виноградных лоз обломаны и переплелись, а дорожка размыта. Франсуа вздыхает, потом берет меня за руку, и мы входим на виноградник через неухоженную арку. Гравий хрустит под моими башмачками из телячьей кожи, зашнурованными алыми лентами в тон моему платью. Не думаю, что Франсуа обратил внимание на мои ножки, платье в стиле ампир или потрясающий чепчик, выбранный Лизеттой, когда я призналась ей, что увижу сегодня Головастика.

– Почему ты так долго не возвращался? – спрашиваю я, пытаясь идти вровень с его быстрыми шагами.

Он кусает нижнюю губу – нервная привычка, так не согласующаяся с его орлиным носом и крепкими скулами. Я пытаюсь разговорить его и скребу ногтями его ладонь, напоминая о нашей дружбе. Он отдергивает руку и продолжает идти.

Нет, я должна пробиться сквозь его панцирь.

– Каждую ночь после твоего отъезда я молилась, глядя на самую яркую звезду, и воображала, что ты думаешь обо мне, когда я думаю о тебе.

Он останавливается, глядит на меня, и у меня замирает сердце.

– Фурно хороший человек, – говорит он, как будто сейчас это имеет какое-то значение. – Степенный, надежный… и добрый. Он хорошо зарабатывает на виноделии.

Порыв ветра раздувает мою длинную юбку; я дрожу от холода.

– Зачем ты говоришь мне об этом?

– Николя ищет тебе мужа, не так ли? – Франсуа сворачивает влево в ту часть лабиринта, которую я всегда избегала, – пугающую, с голыми лозами.

– Глупость какая. Месье Фурно ровесник моего отца.

Франсуа грызет заусеницу.

– Все-таки могло бы быть и хуже.

– Пожалуй, я вообще не стану выходить замуж. Замужество – суровая сделка для женщины. Я должна отдать мужу мое наследство за привилегию рожать его щенков. Еще он будет диктовать, что мне делать, с кем дружить, работать или нет.

Он хохочет, словно я сказала очень удачную шутку, и его смех кажется мне приятным колокольчиком.

– Что тут смешного?

– Маленькая Барб-Николь… – Он вытирает глаза, не в силах остановиться. – Вихрь, готовый смести все на своем пути.

– Я уже не маленькая, Франсуа.

Мы подходим к развилке лабиринта, и я выбираю знакомую тропу.

– Помнишь, как ты повсюду таскала с нами свою куклу? – говорит он. – Ты никуда не ходила без твоей Марии-Антуанетты.

Ужас тех лет до сих пор преследует меня. Мне было пятнадцать, когда королеву обезглавили.

– Маман сожгла мою куклу в камине. – Лозы так переплелись, что я не вижу прохода между ними и иду за Франсуа. – Она сказала, что и нам не сносить головы, если кто-то узнает о моей одержимости королевой. – Впереди нас через тропинку скачет лягушка и плюхается в жидкую грязь. – Помнишь, как мы побывали в Версале в деревушке королевы? Как ловко она играла в шары, потом взяла нас на рыбалку? Как мы кормили коз?

Франсуа сжимает кулаки.

– Неужели ты не понимаешь, какая это пародия? Маленькая ферма в Версале, чтобы королева играла там роль милой пейзанки, тогда как королевская семья отбирала у крестьян пшеницу и морила голодом своих подданных?

– На двух стульях не усидишь, – усмехаюсь я, дразня его. – Ты уж выбери, за кого ты – за роялистов или за революционеров.

– Я теперь ни за тех, ни за других, – бурчит он с явным огорчением и тут же исчезает среди лоз, оставив меня одну.

Я не намерена гнаться за ним и возвращаюсь по нашим следам, размышляя, что же такого я сказала, что он так вспылил. Esprit de l’escalier, как говорится, – хорошая мысль приходит уже потом, за порогом, на лестнице… Короче, крепка я задним умом… Нынешний Головастик совсем не похож на того веселого мальчишку, какого я знала.

Когда я подхожу к особняку Клико, Франсуа стоит, небрежно опираясь на перила, а на его губах играет та полуулыбка, при виде которой у меня все трепещет в груди. Он берет меня за руку и ведет вверх по ступенькам так, словно все время был идеальным спутником.

– Хочешь сразиться со мной в шахматы завтра? – спрашивает он, подняв брови.

– Я обещала папá, что завтра с утра займусь его бухгалтерскими книгами, – отвечаю я, раздосадованная его внезапной переменой и предательской реакцией моего тела.

Он хмурится и явно разочарован, и это меня трогает.

– Я могу прийти позже, когда закончу. – Меня просто убивает собственная покладистость, но я абсолютно не в силах отказаться от его приглашения.

Он хитро улыбается.

– Но ты не думай, что снова выиграешь, – предупреждаю я.

* * *

Весь вечер я оттачивала шахматные стратегии, пока не почувствовала, что смогу обыграть Франсуа, и теперь разочарована, обнаружив, что он играет на скрипке в том самом темном углу большого зала «Патетическую» сонату Бетховена, странную и навязчивую. Когда-то я ненавидела ее, а теперь она пронзает меня до костей своей печальной романтикой.

Доиграв до конца, он открывает глаза.

– Ты пришла. – С его губы свисают жидкие усы, на спине спутались длинные волосы, но лицо уже не воспаленное, исчезли и припухлости под глазами.

Голоса в кабинете Филиппа звучат все громче, из-под двери выползает к нам запах дыма от трубок. Я понимаю, что в доме мне не удастся поговорить с Франсуа по душам, а мне очень хочется.

– Может, пойдем пить кофе? – предлагаю я с замиранием сердца. Кафе возле Главной площади было нашим давним убежищем, где мы спасались от родителей.

– Просто ты не хочешь, чтобы я снова обыграл тебя. – Он открывает шкаф и хватает свой синий шерстяной плащ.

– Ты не допускаешь, что мне захотелось кофе?

На улице тучи покрывают небо, словно тонкая серая шерсть, и первые капли брызгают на наши лица. Когда мы идем через площадь, мастеровые наконец разбирают гильотину.

– Да упокоится с миром Царство террора, – с усмешкой говорит Франсуа.

– Слава Богу! Слава Богу! – Я осеняю себя крестным знамением. Франсуа хватает меня за руку.

– Только не здесь!

Он прав. В Первой Французской республике любой намек на католицизм может привести в тюрьму.

Звонит колокольчик, когда Франсуа открывает передо мной дверь кафе. Ароматы поджаренных кофейных зерен, свежеиспеченных круассанов и расплавленного шоколада наполняют меня воспоминаниями. Здесь все те же дубовые панели, покрытые лаком, кованые столики и марсельские скатерти. Мы садимся за наш столик у окна с толстыми декоративными стеклами и заказываем шоколадные круассаны и кофе, ему черный, а мне со сливками и сахаром. Франсуа надкусывает круассан, а я украдкой бросаю взгляд на его запястья, прикрытые льняными манжетами.

– В Швейцарии круассаны не идут ни в какое сравнение с нашими, – говорит он.

– А я думала, что ты был в Италии. – Шоколад липнет к нёбу, и я, чтобы расплавить его, делаю глоточек кофе.

– После Италии я попал в Швейцарию. – Он глядит в окно на женщину, снимающую с веревки белье, чтобы оно не мокло под дождем. Бредет домой пожилой мастеровой с ящиком инструментов под мышкой. Тут, на небольшой улочке Реймса, все так тихо и мирно, а где-то у наших границ бушует война и гибнут солдаты.

– Расскажи мне про войну, Франсуа. – Я дую на кофе и вдыхаю насыщенный, пряный аромат. – Я тут жила под бдительным надзором Первой Французской республики, которая страшно беспокоится о том, что я ношу, с кем общаюсь, что говорю, боясь, что это нарушит новые правила жизни. А мне нужно понять, почему мы сражаемся с теми странами.

– Согласно революционным принципам, мы сражаемся за свободу, равенство и права для всех людей, – отвечает Франсуа и вонзает зубы в круассан, словно все уже сказал. – Чушь собачья все это.

– Но ты ведь был таким патриотом. Что случилось?

– Ох, в самом деле, любопытство раньше тебя родилось! – Он хмурится. – Я всегда слышал от тебя вопрос за вопросом. Вот и опять началось. И ведь ты теперь не отстанешь!

– Да, ты прав – я не отстану. – Мои локти на столе, подбородок на ладони. – Итак, что же случилось с тобой? Я слушаю.

Он закатывает глаза, вздыхает и барабанит пальцами по столу.

– Франсуа?

– После моего последнего итальянского сражения, – начинает он со вздохом, – я вел мой батальон на холм, чтобы устроиться там на ночлег. Мои люди невероятно устали, и мы не стали ставить палатки и просто раскатали одеяла под дубами. Но тут я обнаружил на противоположном склоне холма неприятельский лагерь, и там у огня сидел лишь один часовой. Ясно, что нам надо было ударить по ним, пока они нас не заметили. – Он стискивает в ладонях дымящуюся чашку, и из-под манжет выглядывают красные шрамы.

– Мы набросились на них сверху, – продолжает он, и его голос дрожит. – Мои люди украли их лошадей и оружие, потом с воем и улюлюканьем рассекли палатки. Вражеские солдаты выскакивали, полусонные, в длинных красных штанах, пытались оказать сопротивление, но преимущество было за нами. Наши сабли рассекали их тела, теплая кровь брызгала в наши лица. – Он уронил голову на грудь и скрестил руки. – Ты хотела услышать такую историю про войну? – Запах вины и неодобрение сочится из его пор.

– Виновата война, Франсуа, а не ты. Ты сражался за Францию. За свободу.

– Во имя свободы мы убивали мальчишек. – Он сердито фыркает. – Разве важно, кто они были – итальянцы, австрийцы или французы? За годы революции погибло больше граждан, чем за сотни лет королевской власти. Войны всегда бессмысленные и жестокие; они ведутся не ради людей, а ради жадной до власти верхушки.

Я накрываю его руку своей.

– Прости, что я попросила тебя рассказать, раз для тебя это такие болезненные воспоминания, но мне нужно понять, что ты пережил. Женщинам не говорят правды о том, что происходит в стране.

Его странные, необычные глаза открыто оценивают меня, потом снова устремляются на неведомую точку за окном.

– Пожалуй, нам пора возвращаться. А то твой отец решит, что я тебя похитил.

– Разве это плохой вариант? – Я улыбаюсь.

Он прижимает мою ладонь к сердцу, и я ощущаю, как оно лихорадочно бьется.

– Барб-Николь, ты забыла меня и была права.

– Я никогда не забывала тебя.

В его глазах сверкает искорка.

– Я рассказал тебе эту историю, чтобы ты поняла, как многое изменилось между нами. Я больше не твой невинный Головастик.

Как мне трудно соединить этого полного горечи мужчину с тем мальчишкой, о котором я тосковала все эти годы!

На улице по-прежнему идет дождь, и Франсуа снимает плащ и держит его над нами. Мы бежим мимо великолепного Реймского собора, где короновались французские монархи; теперь его разграбили и превратили в хранилище фуража. Зрелище такое печальное, что я стараюсь не глядеть на его стрельчатые арки и каменное кружево фасада.

– Чем ты будешь теперь заниматься, раз вернулся домой? – спрашиваю я.

– Как чем? Шерстяным бизнесом. Разве у меня есть выбор?

– Ну, по крайней мере у тебя есть бизнес. Мои родители гонят меня замуж, словно овцу на заклание.

– Я ненавижу овец и все, что с ними связано, – заявляет он и сердито пинает ногой камень. – Ненавижу их грязную шерсть, противный запах, испуганное блеянье и то, как моя кожа вздувается и воспаляется после контакта с состриженной шерстью.

– Ты ведь любил сортировать шерсть, когда мы были детьми.

– Ты любила сортировать шерсть, и я тоже. – Он останавливается и поправляет плащ, который держит над нами. – Ты уговаривала меня обследовать меловые пещеры под Реймсом, и я зажигал лампу и вел тебя в них, хотя ненавидел темноту. Ты хотела забраться на самое высокое дерево в лесу, и я карабкался вместе с тобой, хотя просто каменел от страха перед высотой.

– Ты так хотел быть рядом со мной? – Я улыбаюсь. Он смущенно фыркает.

– Должен тебе признаться. – Он прижимается лбом к моему лбу, и я слышу запах шоколада и кофе. – Твоя маман платила мне франк, чтобы я следил за твоей безопасностью.

Я отшатываюсь от него.

– Маман платила, чтобы ты смотрел за мной?

– Твои няньки не выдерживали и уходили, – смеется он. – С тобой было слишком много хлопот.

Я выскакиваю из-под его плаща и почти бегу под дождем прочь. Франсуа догоняет меня.

– Я думал, что это позабавит тебя.

– А я думала, что ты мой самый близкий друг. – Честно признаться, даже гораздо больше, чем друг. – Но теперь я узнаю, что мои родители просто платили тебе, чтобы ты был со мной!

Я ухожу, и дождевые капли хлещут меня по лицу, словно тысяча пощечин.

6

Я бы с радостью, но моя бальная книжка полна

И вот теперь, когда Франсуа разрушил, растоптал мои самые дорогие воспоминания, мне приходят на ум все прозвища, которыми меня наделяли: сумасбродка, порох, каприз природы, Нос.

– Неужели я и вправду такая нелепая и трудная? – спрашиваю я Лизетту, когда та обтирает меня после купания.

– Вы особа, которая всегда знает, что хочет. Я восхищаюсь этой чертой в вас. – Она закутывает меня в шелковый халат и завязывает бант. – Дайте-ка я сейчас тут уберусь и потом сразу вас одену.

Я целую ее в щеку.

– Я сама могу одеться.

Она закатывает свои добрые выпуклые глаза и походит в этот момент на дойную корову.

– Ваша маман оторвет мне голову, если вы явитесь на бал дебютанток небрежно одетой.

Как же мне избежать этого ежегодного бессмысленного фарса? Мои сестра и брат сидят за моим консольным столиком и мажут себе лица кремами, белилами, пудрятся, румянят щеки и красятся, оставляя на зеркале неряшливые мазки.

– А я-то думала, что буду тут сегодня в одиночестве, – усмехаюсь я.

Клементина втягивает щеки и по-рыбьи выпячивает свои пухлые губки. В ее внешности, кроме губок, больше нет ничего пухлого. В свои четырнадцать лет она высокая и стройная, как пасхальная лилия, на ней идеально сидят наряды «а-ля антик» с высокой талией, так популярные теперь, тогда как я похожа на мешок с бельем. Во время бала она, конечно, окажется самой востребованной девицей, и маман будет сиять от гордости. А сейчас сестрица наносит длинными, грациозными пальчиками румяна на щеки нашего брата. Они оба до сих пор играют в такие игры, хотя Жану-Батисту в его девятнадцать лет пора бы уже повзрослеть, честное слово!

Его длинные волосы медного цвета собраны на макушке в шиньон, их украшают нити драгоценных камней в виде капель, как на портрете Марии-Антуанетты, который хранится у него в шкафу после ее казни.

– Клементина, не скупись на румяна, – говорит он. – Я хочу выглядеть как свежая розочка из сада.

– Ты точно не можешь явиться на бал в таком виде, – говорю я.

Он встает и делает пируэт, фалды гобеленового фрака разлетаются в стороны, открывая его стройную талию.

– Как я выгляжу?

Нечестно с его стороны быть таким красавцем. Жан-Батист родился на полтора года позже меня, и нас долго считали близнецами. Одинаковые серые глаза, круглые лица, яркие, как медь, волосы. Но в тринадцать лет он начал быстро расти, а я так и осталась при своих полутора метрах с небольшим без шансов расстаться с моим детским жирком. La vache! [2]

– На бал придет мой дорогой Эбер, и я должен выглядеть блестяще. – У него нет никаких признаков взросления, он не хочет расставаться со своей экстравагантностью, как это называет маман. Папá то ли не замечает ее, то ли просто делает вид.

– Так блестяще я выгляжу или нет? – Поставив на скамеечку ногу в обуви на высоком каблуке, он застегивает пряжку со стразами и глядит на меня из-под черных ресниц, накрашенных углем. – Что не так, mon lapin?[3] – Он всматривается в свое отражение. – Моя мушка на щеке? Изгиб губ? Я всегда могу сказать, когда ты что-то не одобряешь, по твоим прелестным надутым губкам.

Я обнимаю Клементину. Ее волосы пахнут девственной чистотой, словно известняковый пруд.

– Беги скорее. Тебя ждет нянька. Пора одеваться. Маман не терпит, когда мы опаздываем.

Клементина влачит свое длинное тело по коридору, а я в миллионный раз удивляюсь, почему мне досталась бабушкина внешность.

Жан-Батист слюнявит ноготь и расправляет склеенные углем ресницы.

– Что ты делаешь, братец?

– Оставь при себе свои лекции. Маман заполнила мою бальную книжку всякими приличными девицами, и в ней нет ни одного мужчины.

– У тебя ничего не получится.

– Что?

– Сватовство и женитьба, разумеется.

– Это тебя устраивает, не так ли, зайка моя? – Он машет ресницами. – Я признаюсь Николя, что я гомосек, и ты получишь в наследство суконную фабрику. – Нагнувшись, он трется носом о мой нос, перегружая мое обоняние запахом эфирного масла пачули. – Я могу получить мою долю пирога и съесть ее.

– Точнее сказать, ты не можешь получить свою долю пирога и съесть ее. – Я вытираю с его щеки угольную кляксу. – Тебе даже не нужна наша суконная фабрика.

– Но я не такой дурак, чтобы отказываться от крупнейшего во Франции суконного производства. – Он шлепается на кушетку и хлопает по сиденью рядом с собой. – Да, кстати, как тебе понравилась свиная ферма?

– Вонючая дыра. – Я зажимаю нос.

– Значит, ты не поддаешься на уговоры родителей? – На его губах играет коварная усмешка.

– Я ни за что не выйду замуж за человека, который разводит свиней.

Он обнимает меня за талию.

– Какие мы с тобой несчастные!

– Ты должен наконец сказать папá правду о себе, чтобы он смог тебя защитить, – говорю я. – В газетах полно сообщений о казнях извращенцев. Вот вчера повесили семидесятилетнего старика и его любовника за то, что они переодевались в женскую одежду. Тебе надо быть осторожней.

Он разглядывает свои голубые ногти.

– Лак для ногтей «голубой барвинок» – как неосторожно, братец, – говорю я.

Брат вскакивает с кушетки и ходит взад-вперед передо мной.

– Никого не касается то, что я делаю. Я никому не причиняю вреда. – Он снова смотрит на свой маникюр. – Может, только ты не одобряешь меня.

Я хватаю его руку и целую прекрасные ногти.

– Я люблю тебя таким, каков ты есть.

Уставившись в зеркало, он проверяет одну щеку, затем другую.

– Я не первый из Понсарденов, у кого есть секрет. Помнишь, как наш папá был твердым роялистом, но потом переобулся и стал революционером? – Брат рисует карандашом мушку на подбородке. – Мы делаем то, что вынуждены делать – ради выживания.

– Ты, несомненно, прав. – Я стараюсь, чтобы моя улыбка получилась как можно убедительней. Но подозреваю, что его ждет такое же отвратительное будущее, как и меня.

* * *

У меня захватывает дух, когда мы входим во дворец То с его шепчущими призраками и каменными сводами. Или, может, все дело в корсете, который маман и Лизетта туго затянули под моим античным платьем. Когда моя семья идет священной дорогой королей и королев, я вдыхаю старинные ароматы ладана и розового масла, чтобы справиться с отчаяньем.

Четыре года назад, во время моего первого бала, родители строили большие планы и надеялись выдать меня за богатого землевладельца или крупного коммерсанта, а то и за аристократа, уцелевшего в годы Террора. Но после революции, когда Первая Французская республика распродавала конфискованную у монастырей и знати собственность, мой отец постарался скупить как можно больше земли и истратил все мое приданое, кроме бабушкиных виноградников.

Без приданого мне оставалось полагаться лишь на красоту и обаяние, и, хотя Лизетта настаивала, что я обладаю этими качествами, в глазах возможных женихов я видела правду. Один круг по бальному залу, и они больше не возвращались. В последующие недели ни один не явился просить моей руки. Маман стала готовиться к следующему году, наняла учителей танцев и остроумной беседы, непрестанно твердила мне, чтобы я ограничивала себя в сладостях. Следующий бал дебютанток был еще хуже, третий тоже. Мне было проще отказаться от замужества и сказать маман, что я лучше буду работать на папиной суконной фабрике. Впрочем, это лишь частичная правда. Я всегда надеялась, что Франсуа вернется с войны.

Теперь маман хотя бы может сосредоточить свое внимание на прелестной Клементине, причесанной так же, как она, и с идентичным украшением из павлиньих перьев в волосах. Их платья разных оттенков зеленого и лилового тоже гармонируют между собой, и вдвоем мама и дочка выглядят ярче и живописней, чем упомянутые экзотические птицы.

Жан-Батист берет меня за руку, захлестнув своим запахом.

– Ты лгала мне, зайка. Дворец То – вовсе не кошмар: его прелесть пьянит, он очарователен.

– Вот и я вижу – ты уже опьянел, братец, – шепчу я. – Я чувствую даже отсюда запах абсента в твоем дыхании.

– Без этого я никогда не выхожу из дома. – Он гладит меня по щеке своими барвинковыми ногтями. – А ты хочешь глотнуть?

Маман подходит ко мне сзади и стучит по плечу.

– Запомни – никаких цитат из Дидро или Руссо. Мужчины не любят книжных червей. – Она тут же начинает возиться с розовыми розами из шелка, которые Лизетта приколола мне на грудь, хотя тут уж точно не надо добавлять объема.

Папá вручает мне мою бальную книжку.

– Доктор Пикар получил образование в Оксфорде. Еще мне симпатичен гражданин Бушер. Он пламенный сторонник Первой Французской республики.

Жан-Батист машет пальцем из-за папиной спины.

– У Бушера зоб величиной с цветную капусту. Тебе хочется делить постель с цветной капустой?

Я громко хохочу, и маман сердито шлепает меня веером из павлиньих перьев.

Мы входим в огромный зал с деревянными сводами потолка и массивными балками. В дальнем конце зала пылает камин, на его мраморе вырезан герб. Стены украшены огромными старинными гобеленами. До блеска отполированы мраморные полы. Под сверкающими люстрами, среди Деревьев Свободы, символов революции, танцуют пары. Оркестр исполняет «Патетическую» Бетховена, ту грустную мелодию, которую недавно играл на скрипке Франсуа.

– Франсуа тоже стоит в моей карте? – спрашиваю я.

Маман выдергивает розу из моей фероньерки и прикалывает снова, вонзая шпильку прямо в мой скальп.

– Забудь его, Барб-Николь. Он с большими странностями.

– У него пружинка лопнула. – Жан-Батист стучит по виску костяшками пальцев.

Я испепеляю его сердитым взглядом.

– Месье Фурно тоже стоит в твоей карте, – сообщает папá.

– Да он старше меня в два раза!

Маман показывает куда-то кончиком веера.

– Месье Сюйон здесь.

Уже при одном взгляде на него мне хочется зажать нос.

– Сегодня твой шанс, – говорит маман, – выбрать, за кого ты готова выйти замуж. Тогда в конце недели ты получишь предложение руки и сердца.

Папá удаляется в мезонин, а маман усаживает Клементину у противоположной стены.

Сильная рука берет меня за локоть.

– Вы выглядите изумительно, ma cherie[4]. – Фурно улыбается, кончики его пышных усов загнуты кверху, и я ощущаю приятный запах пчелиного воска. Золотой камзол, кюлоты и шелковые чулки вышли из моды десять лет назад, но по-прежнему излучают щегольство.

– Я первый.

– Простите, я не поняла.

Он показывает на мою бальную книжку.

– Я позаботился о том, чтобы танцевать с вами первый танец.

– Тогда что ж, давайте танцевать. – Я догадываюсь, что он будет наименее неприятным партнером весь вечер.

Фурно ведет меня в зал, и мы танцуем кадриль. Его уверенная рука на моей талии без усилий направляет меня через все фигуры, и это удивительно.

Музыка замолкает, и он ведет меня к столику.

– Не желаете ли выпить пунша?

– Да, охотно.

Он уходит, а я постукиваю веером по ладони в такт веселой музыке и гляжу на стариков, которые кружат в танце юных девиц. Молодые мужчины все на войне, но что будет с овдовевшими из-за войны женщинами? Для них не будет никакого бала.

К моему столику приближается Мелвин Сюйон, фигура у него скорее круглая, чем высокая, густые светлые волосы подстрижены, как у голландской куклы. А уж этот его загнутый кверху пятачок, боже милостивый, неужели доктора не могут как-то это исправить?

Он следующий в моей бальной книжке. Опираясь на перила бельэтажа, маман показывает на меня веером.

Мелвин протягивает пухлую руку. Волоча ноги, я тащусь за ним в зал, но вскоре его прыжки и подкрутки вытряхивают из меня душу, и я чувствую себя комочком масла в маслобойке.

– Мы перегнали свиней в овраг, – бодро рапортует он и тут же наступает мне на ногу. – Вы не увидите их из дома.

– Не забывайте про мою болезнь, месье. Я уже умираю. Я не могу выйти за вас.

Франсуа хлопает его по плечу – чудесное видение в белом фраке и панталонах, под подбородком – синий шейный платок.

– Полагаю, что я следующий в бальной книжке мадемуазель.

У меня дух захватывает от его преображения. Он свежевыбрит, остались только тонкие усы над красиво изогнутыми губами. Каштановые волосы причесаны и сияют, перевязанные кожаным ремешком в конский хвост. Никаких следов воспаления на высоких скулах и римском носу.

– Ведь вы не возражаете, месье Сюйон? – говорю я, высвобождаюсь из его хватки и беру Франсуа за руку.

– Когда вы приедете и еще раз посмотрите наш дом? – спрашивает Мелвин, подняв в воздух пухлый палец.

Франсуа тащит меня прочь, он пахнет дикой травой.

– Мошенник, тебя нет в моей бальной книжке.

Его волосы задевают мне щеку, послав по телу мурашки радости.

– Тсс. Сюйон не должен знать об этом.

Оркестр играет веселый контрданс, клавесин и скрипка дразнят друг друга. Франсуа подпрыгивает и кружится в нужном темпе, легкий на ногу – совсем другой человек, не такой, как неделю назад. Такой, как мой Головастик. Музыка наполняет мои уши, и мы движемся вместе и в полной гармонии. Контрданс заканчивается, звучит новая мелодия. Мы не возвращаемся к нашему столику, где сидит Фурно, наблюдая за каждым нашим движением.

– Мне показалось, что ты хотел, чтобы я забыла тебя, – говорю я, когда он кружит меня по старинному бальному залу. Белые платья с голубыми лентами и фраки сливаются в сплошную полосу за его красивым лицом. В уголках губ прячется улыбка, глаза искрятся, словно солнечный свет на поверхности пруда.

– Головастик превращается в лягушку, а если ему посчастливится и его поцелует любимая девушка, он станет принцем. – Он озорно улыбается, совсем как в нашем детстве.

Оркестр замолкает, и Франсуа ведет меня на террасу. Мои стопы сводит судорога, жесткие туфли на плоской подошве слишком узки для моих маленьких, пухлых ног.

– Ты хромаешь. – Он сажает меня на каменную скамью и садится на корточки. – Какая нога болит?

– Правая.

Он снимает с меня туфельку и нажимает пальцем на свод стопы, массирует его. Эти движения успокаивают боль и волнуют кровь. Я дрожу.

– Как теперь, лучше? – спрашивает он.

– Да, лучше. – Я надеваю туфельку. – Гораздо лучше.

Он накидывает на мои голые плечи свой шелковый платок, вынимает из нагрудного кармана сложенный листок бумаги и протягивает мне. Я с трудом разбираю его торопливый почерк при лунном свете.

Моя падающая звезда

Когда я лежал на каменистом поле сражения долгой, долгой ночью, звезда пронеслась по небу, такая яркая, что напомнила мне тебя. Я говорил той звезде о моем одиночестве и стыде, пока она не скрылась. Но когда я снова увидел тебя, наконец я понял, что никакая звезда не может светить ярче, чем ты.

Все эмоции, которые я пыталась укротить, забурлили и хлынули наверх подобно забродившему виноградному суслу, неистовые и неукротимые. Я боюсь глядеть на Франсуа, но когда наконец поднимаю на него взгляд, в разноцветных призмах его глаз сверкают эмоции, такие же глубокие и пугающие, как мои собственные. Мой Головастик вернулся ко мне.

– Барб-Николь Понсарден, маленькая плутовка. – В арке появляется Жан-Батист и встает в эффектную позу. – Маман послала меня сказать, что за твоим столиком тебя ждет месье Фурно.

– Ты что, стал ее сторожевым песиком? – спрашиваю я.

– Да. Зови меня Фи-Фи. – Жан-Батист поджимает руки и с умильной улыбкой скачет вокруг меня на цыпочках.

– Пойдемте назад. – Франсуа убирает листок в карман.

Когда мы проходим мимо моего брата, я с досадой щелкаю его в лоб.

Фурно сидит в одиночестве за моим столиком. Маман сердито смотрит на меня с бельэтажа.

– Ах, мадемуазель. – Он отвешивает поклон и предлагает сесть рядом с ним в позолоченное кресло.

Франсуа берет кресло от другого столика и садится рядом с нами. Я улыбаюсь.

Вынув бутылку из серебряного ведерка со льдом, Фурно обтирает ее полотняным полотенцем.

– Я решил, что вам понравится vin mousseux, или шампанское, как велела называть его мадам де Помпадур. – Он наполняет наши бокалы. – Прости, Франсуа, здесь нет нашего «Клико-Мюирон». Они запасли только «Моэт». Но это позволяет нам отведать изделие наших соперников и сравнить с нашим.

Франсуа глядит мне в глаза и чокается.

– A la notre[5].

Тост самый обычный, но я невольно чувствую, что он значит нечто большее.

– Ты вспомнил, Франсуа, – говорит Фурно. – Семь лет тебе не везло – ты пил вино, но не мог заглянуть в глаза собеседнику.

Франсуа чокается с ним.

– Вы были прекрасным учителем.

– Плохая пробка, – говорю я.

– Не может быть, – протестует Фурно.

Я показываю пальцем на мой нос.

– Запах затхлый, шампанское мутное.

Франсуа заказывает другую бутылку. Я вспоминаю, что он никогда не сомневался в моих словах – единственный, кто вот так доверяет мне.

Тут появляется мой следующий партнер, и за столиком остаются мужчины. Они шутят и пьют «Моэт». Их глаза следуют за мной по всему залу. Такое внимание кажется мне странным, но при этом замечательным. После каждого танца они оба оценивают моего партнера и записывают очки в моей бальной книжке. Вечер, обещавший скуку и досаду, превратился в веселую забаву, когда я смотрела, как они глядят на меня. У меня кружится голова от их внимания. И от шампанского.

После последнего танца я возвращаюсь к столику. Франсуа там уже нет.

– Куда он ушел?

– Не волнуйтесь за него, ma cherie. – Фурно накрывает мою руку своей. – Вы ведь, конечно, слышали, что он непредсказуемый.

Высвободив руку, я беру бальную книжку, заглядываю в нее и смеюсь. Франсуа нарисовал крошечных лягушек, которые скачут по именам моих партнеров.

7

Крепка задним умом

После бала прошла неделя, а от Франсуа ни слова. Зато Мелвин Сюйон просто достал меня. Когда я снова отказала ему и велела больше не приезжать ко мне, папá склонил голову и пробормотал молитву, а после революции это строго запрещено. Ох, я готова сделать что угодно для облегчения его страданий. Но только ни за что не пойду замуж за Мелвина!

На следующий день с утра я снова вожусь с нашими бухгалтерскими книгами. Приходит папá.

– Продажи на минимуме. – Я пишу на клочке бумаги цифры и показываю ему. – Вот столько нам нужно для выплаты жалованья всем работникам.

– У меня нет таких денег, – говорит он и закрывает глаза. У меня все сжимается внутри.

– Нет таких денег? Как такое возможно?

– Власти принудили промышленников сделать военные займы. У меня не осталось выбора, пришлось подчиниться. – Он пожимает плечами. – Нам придется расстаться с частью работников до лучших времен, когда продажи снова вырастут.

За открытой дверью его конторы я вижу нашу фабрику. Там работают женщины, теперь они кормят свои семьи, пока их мужья сражаются под командованием Наполеона.

– Папá, теперь нам не до гордости. Я прошу вас – соглашайтесь на предложение Фурно.

– Я уже сказал тебе, что не могу принять его предложение. – Он достает свою серебряную фляжку.

– Почему, папá? Там что-нибудь против закона? Неужели Фурно преступник?

– Нет-нет, что ты говоришь! – Он пьет из фляжки и в смущении опускает глаза. – Просто Фурно требует нечто такое, что моя совесть не может допустить, хотя, возможно…

Я хватаю с крючка его сюртук и подаю ему.

– Сегодня же соглашайтесь на сделку и спасите нашу фабрику.

– Ты должна пойти со мной, – говорит папá. – Фурно без ума от тебя.

Я тоже одеваюсь.

– Мы пойдем вместе и покончим с этим вопросом. К тому же я умираю от любопытства и хочу узнать, в чем состоит его загадочное предложение. – И почему Франсуа избегает меня, мысленно добавляю я.

* * *

Когда мы входим в особняк Клико, Франсуа играет в одиночку в шахматы в просторном вестибюле возле отцовского кабинета. Мое сердце скачет в грудной клетке совсем как те смешные лягушки, которых он нарисовал в моей бальной книжке.

Он не глядит на нас и показывает большим пальцем на отцовский кабинет.

– Они вас ждут.

Папá входит и закрывает за собой дверь.

Я подхожу к Франсуа.

– Почему ты так внезапно ушел с бала?

– Поссорился с моим крестным, – отвечает Франсуа и кивает на дверь кабинета. – Ты знаешь что-нибудь об их сделке?

Его горький тон меня злит.

– Похоже, ты не одобряешь ее, но суконная фабрика Понсардена – самое крупное производство в Реймсе. Она дает работу тысяче женщин, которые кормят свои семьи.

Франсуа плотно сжимает губы. На его виске пульсирует синяя жилка.

– В чем дело? – спрашиваю я.

Он не отрывает взгляда от своих несчастных ногтей, которые недавно опять обгрыз до крови.

– В тот раз я не сказал тебе всю правду о том бое на склоне горы.

Я сажусь напротив него.

– Франсуа, тебе не надо признаваться мне в чем-то.

У него дергается правый глаз.

– Мне нужно, чтобы ты поняла, в кого я превратился.

По его поникшим, вздрагивающим плечам я понимаю глубину его отчаяния. Я стараюсь держать себя в руках и оставаться спокойной, но, когда кислота разъедает твой желудок, это так трудно.

– Во время той стычки австрийский солдат, совсем еще мальчишка, стал махать дубинкой у ног моей лошади, – начал он. – Я заорал на него, а он все бил и бил ее по ногам. В конце концов я занес саблю, чтобы припугнуть его, а он поднял ко мне лицо.

Франсуа отвернулся, избегая моего взгляда.

– Светлые волосы ореолом окружили его голову. На щеках мягкие, как гусиный пух, волосы. Глаза ясные, как небо. Тот мальчишка был невинным крестьянином, за счастье которого я сражался.

– И ты пощадил его, – говорю я. – Это не делает тебя трусом.

– Нет, ты слушай меня! Слушай! – Он прижимает кулаки к вискам, и я снова вижу неровные, красные шрамы на его запястьях. – Я вонзил саблю в его шею выше ключицы, воткнул на всю длину, да еще повернул лезвие и услышал, как бурлит его кровь. – Его голос падает до шепота. – И я наблюдал, как из его глаз уходила жизненная сила.

Его вина издает запах тухлого мяса, и это наполняет меня ужасом. Моя голова кричит от боли за Франсуа и того австрийского солдатика. Война и смерть обрушились на Франсуа, тогда еще тоже мальчишку. Правители и правила неуклонно меняются. Сможет ли мой Головастик выдержать тяжесть своей вины?

– Я убил мальчишку во имя революции. – Он снова грызет ноготь на большом пальце. – И потом, в разгар моего триумфа, я дезертировал из батальона. Просто ушел и все, Барб-Николь. Шел всю ночь и еще день, пока не рухнул на землю. Я лежал на поле и вспоминал глаза мальчишки – как из них уходила жизнь, как они застывали. – Он запрокинул голову и издает стон – так стонут одинокие, сломленные люди.

Я дотрагиваюсь до его руки, но он отдергивает ее.

– Когда меня нашли армейские, я был в невменяемом состоянии. Меня посадили в швейцарский приют для умалишенных. – Он усмехнулся. – В темную камеру с соломой на каменном полу. Мои железные наручники и ошейник были короткими и не позволяли мне лечь. Меня никто не навещал, лишь подсовывали под дверь миску с кашей. А я думал только о том, что я сделал во имя свободы. – Он закрыл лицо ладонями, и я опять увидела те неровные шрамы.

Мои собственные запястья жжет боль, когда я беру Франсуа за руку.

– Это произошло в приюте?

Он кивает и закрывает глаза.

– Тогда-то они и послали за моим отцом.

– Ты ни в чем не виноват, Франсуа. – Я тру пальцами его запястья, мне хочется стереть его воспоминания. – Ни в чем. Твое сердце было слишком нежным для войны. – Я готова отдать что угодно, лишь бы исцелить его боль, пусть даже на это уйдет вся жизнь. Мне невыносимо видеть его в таком состоянии.

Дверь кабинета распахивается, из нее вырываются облака дыма и смех. Папá, Филипп и Фурно выходят в салон c трубками в руках. Я встаю и загораживаю собой Франсуа, чтобы он успел прийти в себя.

Филипп выпускает струю дыма в украшенный фресками потолок.

– Ну, дети, мы хотим объявить замечательную новость.

Фурно ставит возле нас на столик серебряное ведро. Его черные глаза сверкают.

– Я принес бутылку исключительного шампанского. Я хочу, чтобы вы запомнили этот момент. – Он открывает пробку, нюхает ее и протягивает мне. Запах пряный и сладкий, как у винограда, созревшего в конце осени. Налив шампанское, он предлагает мне первый бокал словно святую чашу.

Франсуа отказывается от вина и глядит в окно.

Филипп машет рукой – мол, не обращайте внимания – и говорит тост:

– За Александра Фурно, за спасение наших фабрик от разорения.

– И за генерала Наполеона, – добавляет папá, и мы пьем, наслаждаясь восхитительным шампанским.

– Зачем пить за Наполеона? – спрашиваю я. – Его походы убили миллионы солдат и подрубили нашу экономику.

– Политика – дело сложное, ma cherie, – говорит Фурно. – Но одно я знаю точно. Надо всегда быть на стороне победителя. – Он поднимает бокал и пьет. Папá и Филипп присоединяются к нему. – Дело в том, что генерал Наполеон покупает у меня вино и знает, что я работаю с производителями шерстяного сукна. И вот он просит меня поставлять для Великой армии новую униформу.

Филипп хлопает моего отца по плечу.

– Для выполнения заказа Александр Фурно нанял наши компании.

– Браво, месье, – обращаюсь я к Фурно, подняв бокал. – Так это и есть секретная сделка, которую вы обсуждали?

– Никакой это не секрет, не так ли, месье Понсарден? – отрывисто говорит Франсуа. – Почему вы не говорите дочери, что требует Фурно взамен за предоставление вам этого контракта?

Папá вытирает лоб платком, подходит ко мне и сжимает мои руки своими вспотевшими ладонями.

– Mon chou… Милая моя… Я обещал нашему замечательному другу Александру Фурно, что ты станешь его женой.

– Ой, папá, вы шутите? – смеюсь я.

Расправив плечи, отец говорит возвышенным тоном, каким произносит политические речи.

– Этот брак соединит и защитит наши семьи в эти неспокойные времена и далее.

– Мне противно смотреть на вас, господа. Вы торгуетесь так, словно Барб-Николь невольница. – Франсуа презрительно фыркает.

Когда до меня доходит жестокая правда, мое сердце сжимается в пушечное ядро и взрывается.

– Папá, вы променяли меня на этот контракт?

Он наклоняет голову и устало отвечает:

– Если мы не получим этот контракт, нам придется закрыть нашу суконную фабрику.

У меня перехватывает дыхание из-за его бессердечия.

– Но я почти не знаю месье Фурно, не говоря уж про любовь.

Филипп Клико поднимает кверху палец.

– Ах… любовь приходит после свадьбы, Барб-Николь. Вот увидите. Брак – это просто деловой контракт, не так ли, господа? А нынешний контракт очень удачный.

– Для кого удачный? – взвивается Франсуа.

Дилемма обрушивается на меня как торнадо, мне кажется, что в меня летят камни и песок, мне не хватает воздуха, я не могу дышать и, чтобы не упасть, хватаюсь за ближайший стул.

Фурно снимает берет, прижимает его к сердцу и заверяет меня звучным и нежным голосом оперного тенора:

– Мы будем жить в каменном доме среди виноградников. У вас будут слуги, как и сейчас. Ваш отец сказал, что вы хотите научиться делать вино, и я научу вас всему, что вы хотите знать. – Он опускается передо мной на одно колено, достает из кармана бархатную коробочку и открывает ее. – Барб-Николь, я хочу, чтобы вы взяли свадебное кольцо моей матери. – И он тут же надевает мне на палец золотое кольцо с крупным рубином. – Coupe de foudre. – Буквально: удар молнии. Впрочем, Фурно имеет в виду любовь с первого взгляда.

– Извините, я выйду на минутку. – Схватив папа́ за рукав, я тащу его в туалетную комнату и натираю палец мылом вокруг кольца. – Вы решили продать меня как овцу? – Кольцо не снимается никак.

– Ты сама настояла, чтобы я согласился на эту сделку и спас нашу фабрику. Забыла? – отвечает папá.

– О! Ой, нет. – Я бью себя по лицу, когда до меня доходит горькая правда. – Так вот почему вы сначала не хотели брать контракт на поставку униформы?

Он кивает и достает из кармана фляжку.

Минута размышлений. Неужели я такая эгоистка, что готова пожертвовать нашими работницами, лишь бы не стать женой Фурно? И как же Франсуа? Я тереблю тастевин, двигаю его по цепочке и ломаю голову в поисках выхода. Ясность и смелость. Смелость и ясность.

Наконец, словно coupe de foudre, меня озаряет идея.

– Папá, девушка заслуживает, чтобы за ней ухаживали, прежде чем она примет предложение, верно?

– Что ты задумала?

– Я буду принимать ухаживание Фурно, а ты возьмешь контракт.

– Твое самопожертвование восхитительно! – говорит папá, обнимая меня.

– Не стоит благодарности. – Пошив мундиров будет идти полным ходом, когда я наконец решу, принимать или нет предложение Фурно.

* * *

Франсуа удаляется в свою комнату, как только я соглашаюсь на ухаживание Фурно. В надежде поговорить с ним я каждый день прихожу с папа́ в особняк Клико и делаю записи – новые партнеры, эскизы униформы, где взять достаточно шерсти, кто сделает образцы, стоимость новых прядильных машин, ткацких станков и ножниц. После бесконечных обсуждений и споров мы обедаем супом из голубей или чем-то подобным. Каждый день, когда я извиняюсь и иду в туалет, я подолгу стою на лестнице в надежде встретить Франсуа, но не слышу ни звука, лишь иногда ловлю слабое дуновение его запаха и как можно дольше удерживаю его в легких.

Однажды Филипп застает меня там.

– Франсуа нуждается в отдыхе. Он снова заболел.

– Может, ему пойдет на пользу мое общество? – спрашиваю я.

Филипп хватает меня за плечо.

– Поверьте мне, вы лучше общайтесь с Фурно.

– Что вы говорите? – Во мне закипает злость.

– Франсуа рассказал мне о ваших чувствах друг к другу. – Филипп снимает очки, и я вижу в его старых глазах столько боли, что даже не понимаю, как он выносит ее. – Вы были детьми. Он не верит, что вы любите его теперь, после всего что он пережил. Он сломленный человек. – Тут Филипп берет меня за руку и ведет в столовую.

– Позвольте мне хотя бы поговорить с ним, – прошу я. – Пока еще не поздно.

Филипп замедляет шаг, колеблется, но потом все-таки продолжает идти.

– Уже слишком поздно, моя дорогая.

Но я не могу позволить Франсуа погрузиться в отчаянье.

* * *

В тот же день к вечеру Фурно приглашает меня прокатиться по бабушкиным виноградникам. Он с восторгом делится со мной своими знаниями, рассказывает про сорта винограда, системы шпалер для поддержки лозы, методы посадки, и все это бесконечно увлекательнее, чем суконное производство и цены. На виноградниках в Кот-де-Бланк мы рвем полные корзинки шардоне и так увлекаемся, что я случайно задеваю за сухой обломок лозы, и он рвет на мне платье и отрывает пуговицу. Единственное чистое место на моих руках – полоска вокруг рубинового обручального кольца, которое я уже больше не пыталась снять с пальца. Маман говорит, что с кольцом мои пухлые пальца выглядят изящней.

Смеясь и лакомясь виноградом, мы возвращаемся вечером в особняк Клико. У меня такой вид, словно я не рвала виноград, а валялась на нем. Но мне плевать. Я давно не чувствовала себя такой счастливой. Мое настроение меняется, когда я вижу занавешенное окно Франсуа на третьем этаже. Я должна что-то сделать, чтобы вытащить его из депрессии, но знаю, что он будет грустить все время, пока Фурно ухаживает за мной. А уж если я соглашусь выйти замуж, то и говорить нечего.

Фурно останавливает лошадь возле винного погреба.

– Я приготовил сюрприз, – сообщает он с таинственной улыбкой и как молодой прыгает с повозки. Но как только его ноги касаются земли, он орет как медведь, попавший в капкан, и хватается за поясницу мясистой рукой. – О-о, дьявол! Дьявол, дьявол! Я не в состоянии выпрямиться.

Я тоже соскакиваю и помогаю ему дойти до стола.

– Не пытайтесь встать. Сейчас я принесу лед.

– Лед в погребе. – Он кивком показывает на дощатую дверь. – Я хотел завершить нашу поездку чем-то особенным и охладил бутылку «Рюинара», сделанного вашим прадедом.

– Как приятно! – Я искренне тронута. – Я не пробовала это шампанское много лет после смерти бабушки.

Приоткрыв дощатую дверь, я всматриваюсь в темноту и спускаюсь вниз. Меня окружает холодный, сырой воздух. Это не просто погреб, как кажется снаружи, а вход в подземные пещеры. В деревянных ящиках лежат сотни бутылок. А сколько их там, в темноте? Я отыскиваю оловянное ведерко со льдом. В нем старинная бутылка, покрытая зеленоватым налетом, пахнущим мокрой обувью. Рядом пара бокалов. Я кладу в носовой платочек немного льда и достаю шампанское.

Фурно сидит, сгорбившись, у стола.

– Возьмите лед, а я займусь бутылкой. – Я хлопаю пробкой, нюхаю шампанское, проверяю пробку на плесень или пересыхание. Дрожжи и персики. Я наливаю в бокалы золотистую жидкость.

Фурно чокается со мной.

– За правнучку Рюинара и за ваше наследство – шампанское.

– Что такое? – Мой бокал замирает в воздухе. – Вы хотите жениться на мне из-за моего наследства?

Он смеется, словно я удачно пошутила.

– Конечно, нет, ma cherie. – Он снова поднимает бокал. – За нас.

Этот тост тоже сомнительный, но не настолько, чтобы не выпить шампанское от Рюинара, с его богатым фруктовым букетом: оно пахнет, как спелые абрикосы с дерева, на котором Франсуа читал мне Руссо. Я гляжу на его окно.

Фурно испытующе смотрит на меня поверх бокала.

– Ваш прадед гордился бы вами.

– Хм-м. – Я с наслаждением пью роскошное шампанское. Пузырьки лопаются на губах, ласкают кончик языка, щекочут нёбо; я складываю губы трубочкой и втягиваю воздух поверх пены. Теперь божественная влага дразнит корень языка и гортань. Фурно по-прежнему не спускает с меня глаз.

– Как ваша спина? – спрашиваю я.

Вокруг его глаз собираются веселые морщинки.

– Когда мы допьем бутылку, я буду здоровый и стройный, как скрипка.

Я снова наполняю бокалы. Солнце уже висит над горизонтом, раскрашивая облака во всевозможные сочетания лилового и розового.

– Ваш отец утверждает, что у вас обостренное обоняние, что вы – Нос, – говорит он.

– Родители считают, что это мое проклятие. – Я вздыхаю и качаю головой.

– О нет, что вы, ma cherie! – Он хватает мою руку. – Вы представляете, какой это бесценный дар для винодела? – Его глаза полны такой жажды и мольбы, что я отвожу взгляд и потихоньку пью золотую жидкость.

– Вы пьете с таким аппетитом. – Он смеется и больше не вызывает у меня жалости.

– Какой там внизу огромный винный погреб. Клико уж точно не смогут выпить все это вино.

Он смеется.

– Месье Клико продает вино вместе с сукном. Сначала он просто дарил вино своим партнерам, но с годами стал его еще и продавать.

– Разумно, – говорю я и жалею, что мы не подумали об этом. Но папá всегда слишком занят политикой, чтобы думать о таких вещах.

– Когда вы обнаружили у себя этот талант? Что вы Нос? – Он наклоняется ближе ко мне.

– Моя бабушка испытывала меня еще в детстве. Я всегда умела выбирать по запаху самый лучший шоколад. – Я хихикнула, уже ощущая действие шампанского. – Шоколад и шампанское я люблю больше всего на свете. Разве не заметно? – Я показываю на свою талию.

– Вы прелестны. Выглядите как Богиня Свободы. А она отнюдь не бестелесная нимфа. – Его глаза задерживаются на моем декольте. – Не верьте никому, кто утверждает, что вы недостаточно красивая. Роскошные рыжеватые волосы, нежная, свежая и гладкая кожа. – Его рука дотрагивается до моей щеки и движется вниз к ключице. Я замираю и боюсь, что мне придется дать ему пощечину.

Но тут из двери особняка Клико высовывает голову папá.

– Барб-Николь, у тебя все в порядке?

Фурно отдергивает руку, но уже слишком поздно. Папá видел, как он прикоснулся ко мне, видит пустую бутылку шампанского, мое разорванное платье и отсутствие пуговицы.

– Что вы делаете, месье Фурно? – громко кричит он. – Жениху не полагается давать волю рукам. – Он обводит меня взглядом с головы до ног. – Он… что… обидел тебя?

– Николя, ничего такого не было, – залепетал Фурно.

Я мотаю головой, но ярость папа́ не знает пределов.

– Пожалуй, я буду вынужден отказаться от контракта.

– Папá, нет, не надо! Нам нужен этот контракт. – Я тяну его за рукав. – Давайте поедем домой. Уже поздно.

Фурно раскидывает руки.

– Ничего не случилось, Николя. Уверяю вас.

Папá помогает мне сесть в коляску и дергает вожжи. Я поднимаю голову и смотрю на окно Франсуа.

К оконному стеклу прижимается ладонь.

8

Как постелешь, так и поспишь

Пить вино с мужчиной без компаньонки – самый непростительный проступок. Когда маман слышит, что я натворила, она кричит, что я стерла мой последний шанс на замужество. Она уверена, что скандал распространится по Реймсу, и тогда наша семья будет навеки опозорена.

Обвинения и оскорбления вспыхивают между Фурно и моим отцом, оба грозят аннулировать контракт на пошивку военных мундиров. Только я могу его спасти. Если только я наберусь храбростью Жанны д’Арк и пожертвую собой ради народа Франции. (Хотя бедная Жанна была сожжена на костре за то, что носила мужскую одежду, о чем любит упоминать мой братец Жан-Батист.)

В моем случае я должна пожертвовать собой ради тысячи наших работниц и работников, которые трудятся, чтобы во время наполеоновских войн в их доме был хлеб на столе. Это и гражданка Барнар с ее деревянными зубами и слабеющим зрением, и Ивонна с ребенком, которого она прячет в корзинке с обедом, и прядильщица Пруданс с шестью голодными детьми. А еще контракт значит для моего отца так же много, как и для наших работников. Если он потеряет нашу суконную фабрику, то автоматически останется без должности консула и своего любимого Отеля Понсарден.

Я попросила всех собраться в особняке Клико, чтобы расставить все по местам, но, когда мы с отцом идем по коридору следом за лакеем, меня сжигает отчаянный страх, какой, вероятно, испытывала Жанна д’Арк, когда стояла перед своими обвинителями. Бог да поможет мне. Я дотрагиваюсь до моего заветного тастевина. Итак, ясность и смелость. Смелость и ясность.

Франсуа сидит у окна за шахматным столиком. Филипп и Фурно стоят перед камином возле длинного стола.

– Господа, – начинаю я. – спасибо, что пришли. Думаю, лучше всего, если мы проясним вопрос. Мы все очень много потеряем, если не уладим тот неудачный инцидент.

Фурно поправляет на шее широкий галстук аскот.

– Я никогда не хотел опозорить вас, Барб-Николь. Я лишь пытался поделиться с вами моими познаниями в виноделии на примере виноградников вашей бабушки. Мы должны вместе делать вино. Виноделие у вас в крови, и я тот самый человек, который поможет осуществиться вашим мечтам.

Меня трогает его искренность.

– Никаких обид, месье Фурно. И, по-моему, у нас имеется свидетель, который скажет правду о вашем поведении. – Я поворачиваюсь к Франсуа. – Правда?

Франсуа встает.

– Мой крестный – человек исключительного благородства.

– Спасибо, мой мальчик. – Фурно поворачивается к папе. – Теперь вы знаете, что не случилось ничего, что могло запятнать репутацию вашей дочери. И я хочу попросить вашего разрешения на наш брак.

Папá довольно потирает руки.

– Я не вижу повода для препятствий. – Немолодые мужчины смеются, жмут руки и хлопают друг друга по плечу.

– Извините, месье Фурно, – говорю я и подхожу к ним. – Мой отец не может говорить за меня, поскольку я уже помолвлена.

Папá нервно смеется.

– У Барб-Николь своеобразное чувство юмора.

Фурно скрестил руки на широкой груди.

– Неужели Мелвин Сюйон все-таки соблазнил вас своим богатством? – усмехается он.

– Я помолвлена с вашим крестником, – говорю я и готовлюсь встретить бурю негодования.

Фурно открывает рот и тут же закрывает, Филипп надувает щеки, а у папы отвисла челюсть до самой груди.

– Ты помолвлена со мной? – Франсуа моргает и проводит ладонью по длинным волосам.

Я подхожу к нему и заглядываю в глаза.

– В ту ночь, когда ты уходил на войну. Ты прижал ладонь к моему сердцу и просил ждать тебя.

– Мы были детьми. – Он трет затылок. – После всего, что я рассказал тебе про себя, несправедливо требовать от тебя верности нашей клятве.

– Наоборот, Франсуа, особенно после этого. Ты поделился со мной своим величайшим позором. Это заставило меня понять, что у нас было общего в те годы и что есть сейчас.

Франсуа наклоняется так близко, что его губы касаются моего уха.

– Я не позволю тебе жертвовать собой и выходить за меня замуж. – Его запах, как сама природа, беззащитный, но мужественный.

– Я знаю, что делаю, – шепчу я. – Ты поддержишь меня?

Медленно, солидно он опускается на одно колено и глядит на меня своими неземными глазами.

– Ты выйдешь за меня, Барб-Николь Понсарден?

Этот момент может завершиться в равной степени либо катастрофой, либо исполнением нашей мечты.

– Конечно, Франсуа, я стану твоей женой.

Фурно грохнул по столу тяжелым кулаком.

– Прекратите эту дурную комедию, иначе я аннулирую контракт на униформу.

Папá озадаченно глядит на меня.

– Барб-Николь, можно поговорить с тобой?

– Ничего из того, что вы мне скажете, папá, меня не переубедит, – заявляю я и беру Франсуа за руку. – Мне жаль, что я поставила под вопрос сделку, но все эти годы, катастрофические балы дебютанток, все эти женихи… теперь я понимаю, что я просто тянула время до возвращения Франсуа.

Я сдираю с пальца рубиновое обручальное кольцо и возвращаю его Фурно.

– Месье, вы найдете женщину, которая заслуживает такую честь.

Его глаза выпячиваются из орбит, губы дрожат как у бешеной собаки.

– Вы эгоистичная, испорченная девица. Вы могли бы иметь все, но теперь вы разрушили крупнейший после революции контракт. – Он толкает Франсуа кулаком в грудь. – А ты… Я любил тебя как сына. Я держал тебя на руках во время крещения.

Франсуа гордо расправляет плечи.

– Ты учил меня быть мужчиной с твердым характером. Вот я и стал таким. Я наконец стою перед вами и прошу мою любимую стать моей женой.

Фурно обводит нас презрительным взглядом.

– Вы бросаете ваши жизни в сточную канаву и уносите с собой всех остальных. – С этими словами он выходит; его шаги звучат тяжело и сердито.

Наши отцы бегут за ним следом.

– Что будет с контрактом, Барб-Николь? – дрожащим голосом спрашивает Франсуа. – Как же мы построим наше счастье на крахе наших отцов?

– Сейчас Фурно уже не может остановить работу. – Я кладу ладонь на грудь любимого. – Прядильщицы прядут шерсть для ткачей, чтобы те ткали сукно. Мы уже окрасили сукно и приготовили выкройки. Швеи уже шьют панталоны и скоро примутся за мундиры.

Франсуа щиплет меня за нос.

– Умница, Барб-Николь. Ты всегда такая умная. – Но тут его глаза грустнеют. – Но как же быть с бедным Фурно?

Я цитирую «Анатомию остроумия»[6]: «Правила честной игры неприменимы в любви и на войне».

– И ты веришь? – спрашивает Франсуа.

– Если бы Фурно женился на такой упрямой и своенравной женщине, как я, он был бы несчастен, – отвечаю я и загоняю свое сознание вины в самый дальний угол души.

– Зато теперь ты заставишь страдать меня? – спрашивает он в шутку.

Мои губы касаются его губ.

– Ужасно страдать.

Годы разлуки усилили страсть поцелуев Франсуа и разожгли старые угли, горевшие еще во время наших пряток и выращивания головастиков.

9

Что это? Торт с кремом или проклятие?

Когда мы выходим из здания реймского суда после гражданской церемонии бракосочетания, я невольно жалуюсь.

– Я ожидала большего от свадьбы после стольких наставлений маман и моих собственных фантазий. Революция высосала из Франции всю романтику.

Теперь все церкви объявлены вне закона, и единственное место в городе, где женят пары, – это суд.

Мы ждали два часа в душном помещении, чтобы попасть к судье, а сама церемония заняла у него меньше минуты. Поднимите правую руку, произнесите клятву, распишитесь вот тут. Именем Первой Французской революции объявляю вас мужем и женой. За пределами зала суда так же душно и такая же вонь; дымовые трубы изрыгают серу, красильни воняют ядовитыми красителями, бойни – запекшейся кровью.

– Я уверен, что наши семьи устроят праздничный обед. – Франсуа оттопыривает щеку языком.

Я гляжу на устремленные в небо контрфорсы Реймского собора, и меня не покидает ощущение, что мы лишились чего-то важного.

– В моем детстве маман рисовала мне романтические картины моей свадьбы. Конечно, она не сомневалась, что все пройдет в аристократических традициях. Я слушала ее рассказы и представляла себе звуки фанфар, сладкий аромат роз и вкус свадебного крокембуша[7]. А теперь Республика даже не позволяет нашим родителям присутствовать при бракосочетании.

– Ты разочарована. – Его глаза темнеют, и я понимаю, что выгляжу капризной.

– Нет-нет, я вовсе не об этом. Мы счастливы, и ни о каком разочаровании не может быть и речи.

Франсуа обнимает меня, наши губы слились, и я теряю всякое ощущение времени и места, мне хочется только одного – чтобы это никогда не кончалось. Все мои колючки куда-то исчезают. Остается блаженство.

– О-о! Боже мой! – Я хватаюсь за грудь.

– Я сделал тебе больно? – Франсуа отшатывается. Я озорно улыбаюсь.

– Ты обворожил меня.

– Прекрасно. – Его пальцы гладят мне шею. – Возможно, бракосочетание разочаровало тебя, но поверь мне – наша первая брачная ночь не станет разочарованием.

* * *

Вот и Отель Понсарден. Маман стоит на балконе второго этажа и при виде нас хлопает в ладоши.

– Что так долго? Франсуа, твой отец ждет тебя в каретном сарае.

Франсуа целует меня и уходит, гордый и уверенный в себе. Он совершенно преобразился.

– Поторопись, Барб-Николь. Сейчас ты похожа на грязную овчарку.

Я почти бегу по лестнице на второй этаж.

– Спасибо, маман. Ваши комплименты просто бесценны.

– Лизетта приготовила для тебя свадебную ванну из розмарина и крапивы. Она смоет все твои прежние увлечения и влюбленности.

– Какие еще прежние увлечения? – фыркаю я. Но Лизетта все равно помогает мне залезть в медную лохань и поет мне романтическую песенку тробайриц, которая веками передавалась в ее роду от матери к дочери.

Вскоре появляется маман.

– Я сменю вас, Лизетта. Приготовьте платье и посмотрите, чтобы все было в порядке.

– Маман, неужели вы не боитесь, что пар испортит вашу прическу? – говорю я. Маман не купала меня с… давно не купала.

Слегка подумав, она поправляет в волосах зелено-желтых колибри.

– Для меня это единственная возможность поговорить с тобой наедине.

Мне не по себе от ее пристального взгляда. Я загораживаю ладонями груди и опускаю глаза на мой пухлый живот.

– Что Николя дал тебе в приданое? – Она трет мне руки губкой, как когда-то, когда я делала из глины пирожки.

– Разве вы не знаете?

Она поднимает мою широкую и короткую ступню и моет между пальцами.

– Твой отец не посвящает меня в финансовые дела. Но тебе надо знать одну вещь. Как я уже объясняла, мужчины распоряжаются бизнесом и финансами, а дело женщин – дом, дети и светская жизнь. – Настороженность в ее голосе опровергает ее непринужденное поведение.

– Папá дал мне бабушкины виноградники в Бузи и две ветряные мельницы, – говорю я. – Филипп дал нам владения в Катр-Шан, Тур-сюр-Марне и Биссей.

Она подает мне полотняное полотенце.

– Тогда у тебя все неплохо – если только Франсуа не умрет.

Шипя от возмущения, я выхожу из лохани.

– Неужели ты не можешь порадоваться за меня хоть в этот день?

– Тебе нужно нанять юриста, чтобы он прибавил дополнение к твоему брачному контракту, и тогда ты сохранишь свое приданое в случае смерти Франсуа. – Она вытирает мне уши. – Законы наследования намеренно оставляют ни с чем вдов, переживших своих мужей. Иначе владения Франсуа, включая твое приданое, останутся у Филиппа Клико.

Моя голова раскалывается от запаха гардении в ее духах.

– Хватит, маман. Только не в день моей свадьбы.

Она возвышает голос.

– Если Франсуа завтра умрет, ты останешься ни с чем. – Она подает мне халат, и я сую руки в рукава.

– Он не посмеет умереть завтра. У нас медовый месяц.

Взяв меня за плечи, она ведет меня к туалетному столику и сажает перед зеркалом.

– Я никогда не прощу себя, если не скажу тебе об этом сейчас, пока твой отец еще может аннулировать брак. – Гребень расчесывает мои мокрые волосы, потом разделяет их на прямой пробор. – Ты не знаешь всего про Франсуа. У него бывают приступы, ужасные, чудовищные приступы дурного настроения.

– Я люблю Франсуа со всеми его приступами.

– Ты не понимаешь меня. – У маман дрожит голос. – Возможно, в него вселяются демоны. Его родители испробовали все – от кровопускания до слабительного и опиума. Его мать заболела от огорчения.

Ее тактика запугивания приводит меня в ярость.

– Тогда мы с ним идеально подходим друг другу, потому что вы тоже часто болеете из-за меня.

– Ты никогда меня не слушаешь. Почему? – Она украшает мои косы красными бутонами роз и белым флердоранжем – цветками померанцевого дерева.

– Я не слушаю вас, когда вы говорите, что мой муж сумасшедший.

– Лизетта, несите платье, – кричит маман. – Мы опаздываем.

Сияющая Лизетта приносит шедевр, вдохновленный королевским двором, изумительный и почему-то странно знакомый. Бронзовая и лиловато-рыжая парча, декольте в виде сердечка, шлейф из тисненого бархата, прошитого золотыми нитями, сияют в лучах солнца, льющихся сквозь шторы.

– Я велела Лизетте сшить это по твоему рисунку. – Маман разворачивает мой старый, давно забытый рисунок.

– Вы сделали это для меня?

Лизетта с трудом сдерживает нахлынувшие эмоции; у нее дрожат губы и пылают щеки.

– Кажется, тебе было двенадцать, когда ты нарисовала это платье. – Маман вытирает слезинку. – Тогда мы как раз говорили с тобой, что ты будешь венчаться в Реймском соборе. – Она крестится. – В тот год якобинцы запретили венчание в храмах. И я подумала, что у тебя хотя бы будет платье твоей мечты.

Я пытаюсь поцеловать ее, но маман отворачивается. Она не терпит физические контакты ни с кем, кроме Клементины.

– Покажись мне, когда будешь готова, – говорит она и уходит из моей уборной.

Лизетта помогает мне надеть сорочку и нижнюю юбку, потом надевает на мои поднятые руки этот шедевр. Платье застревает на груди, оно невозможно узко.

– Как платье сидит? – спрашивает из соседней комнаты маман.

– Минутку, мадам. – Лизетта снимает с меня платье, а мне стыдно, что я в последние дни ела слишком много булочек.

– Ничего не испортит ваш незабываемый день. – Лизетта вставляет ножницы в шов и разрезает его. Потом подмигивает своим своенравным выпученным глазом.

Когда я вхожу в спальню, маман возится перед зеркалом с изумрудным ожерельем. При виде меня она ахает.

– Ты выглядишь совсем как твоя бабушка в молодости. – Расстегнув ожерелье, она протягивает его мне. – Вот, надень. Оно твое.

Я выставляю ладонь.

– Нет-нет, это невозможно. Ваше любимое ожерелье.

Ее лицо слегка бледнеет и морщится.

– Оно не мое, Барб-Николь. Я… я… просто пользовалась им до сегодняшнего дня. – Она кладет тяжелое, сверкающее ожерелье мне в руки. – Бабушка оставила его тебе в завещании.

– Мне? Она завещала его мне? – Бабушка позволяла мне надевать изумрудное ожерелье, когда мы играли с ней, и говорила, что отдаст его мне. Но я не удивилась, когда маман надела его на бабушкиных похоронах. Тогда это казалось мне уместным.

– До твоего появления на свет мы не ладили с твоей бабушкой, – говорит она. – Но когда ты родилась, она стала часто бывать у нас.

Она говорит тихо и виновато, но ее обман разозлил меня.

– Так вы оставили у себя бабушкино наследство, чтобы наказать меня за вашу ревность? – Я кладу ожерелье на туалетный столик. – Оставьте его себе, маман. Бабушка дала мне так много всего, не только изумрудное ожерелье. Она принимала меня такой, как я есть, со всеми моими недостатками. И теперь вам больше не нужно беспокоиться за вашу толстую, своенравную дочь, к тому же наделенную проклятием. Я вышла замуж за моего лучшего друга, по вашим словам, такого же сломленного, как и я сама.

Маман бледнеет, потом хватает ожерелье и уходит.

Конечно, что ей остается?

А я подхожу к моей роскошной кровати с резной спинкой, лезу рукой в щель между матрасом и изголовьем и вытаскиваю золотой тастевин, бабушкин подарок. «Кому много дано, с того много и спросится». Но что именно спросится? Мой величайший дар то, что я выхожу замуж за Франсуа. Двум странным существам суждено быть вместе. Перевернув тастевин, я трогаю пальцем якорь. Франсуа – мой якорь, а я – его. Какие бы трудности ни ждали нас впереди, мы встретим их вместе. Я вешаю тастевин на шею, и теперь его место чуть выше моего сердца – так я принимаю удивительный вызов, дошедший до меня от прадеда.

* * *

Папá ждет меня в вестибюле. Как он красив в одежде придворного – я любуюсь им. Кюлоты, чулки, сюртук, обтягивающий его круглый животик; он не одевался так десять лет. Он берет меня за руку и делает шаг назад; его глаза оценивают мое убранство от атласных туфелек до венца из кос, украшенного розочками и флердоранжем.

– Честно признаться, я никогда не думал, что доживу до дня, когда увижу твою свадьбу. – Он открывает дверь погреба, и я слышу мелодию скрипки, звучащую там внизу, в меловых пещерах. – Поскольку мы не могли отпраздновать ее в Реймском соборе, решено было арендовать пещеры.

У меня бешено бьется сердце. Моя свадьба пройдет в пещерах, которые мы с Франсуа обследовали в детстве, в священном для меня месте тайн и красоты, открытий и ритуалов, где бабушка проверяла меня на Le Nez, мой Нос. После ее смерти я не осмеливалась спускаться туда – слишком грустно в пещерах без нее.

У подножья лестницы короткий проход заканчивается величественной пещерой; она освещена сотней, нет, тысячью свечей, воткнутых в трещины и карнизы, высеченные в скале. Маслянистый запах пчелиного воска смешивается с чистым запахом известняка. Позолоченные кресла стоят перед алтарем, накрытым золотой парчой, – тут нас обвенчают. По моей спине бежит холодок.

В другом конце пещеры Франсуа играет на скрипке, вокруг него горят свечи, и он напоминает мне какого-то святого. Его ликующая улыбка радует мне сердце. Мой лучший друг. Теперь мой супруг. Единственный, кто понимает меня, а я его. Смычок скрипки драматически взлетает ввысь и ныряет, звук спиралью уходит к сводам пещеры.

Родные держат белую ленту, преграждающую мне путь к Франсуа.

– Ты должна пробиться через препятствие и найти свою любовь. – Жан-Батист подмигивает мне; бирюзовые тени для век гармонируют с бархатными панталонами и сюртуком.

Клементина протягивает мне ножницы с длинными лезвиями.

– Да благословит тебя небо детьми.

Детьми? Я уверена, что Франсуа захочет сына. Мужчины всегда хотят сыновей. Я разрезаю ленту.

Родители Франсуа держат следующую ленту. От Катрин-Франсуазы пахнет опием, ее веки полуприкрыты. Лента выскальзывает из ее дрожащих пальцев, и я просто перешагиваю через нее, чтобы отвлечь внимание от такой неловкости.

Последнюю ленту держат маман и Фурно. Думаю, его пришлось пригласить, после того как он сохранил контракт с нашими фабриками.

– Я так и знал, что ты будешь великолепна в наряде невесты. – Мой отвергнутый поклонник негодующе фыркает.

Перерезав ленту, я иду мимо них к Франсуа. Смычок скрипки летает над струнами – «Лунная соната», или история любви Бетховена. Все вокруг меня куда-то уплывает; я вижу только неземные глаза Франсуа – они дразнят меня, читают мне Вольтера, делят со мной страхи и надежды и светят только для меня.

Отложив скрипку, он протягивает ко мне руку, и я беру ее, чувствую мозоли на кончиках пальцев, думаю о других, скрытых, шрамах. Я даю себе клятву исцелить его прошлые раны и помочь ему вновь обрести себя.

Наши семьи садятся в кресла, из тени выходит монах. Он поднимает капюшон, и у меня перехватывает дыхание. Это наш отец Бернар, он исчез после начала Большого террора. Я думала, что его убили вместе с остальными священниками.

Большие руки держат старинную Библию, за которую его обезглавили бы якобинцы. И все же папá, глава местных якобинцев, пригласил священника, чтобы он обвенчал меня по католическому канону. Я сознаю это и пугаюсь. Папá рискует головой, устроив мне свадьбу, какая была обещана мне еще в детстве, и не позволив нынешним законам нарушить обещание. Пламя свечей освещает его морщинки, когда он в тревоге хмурится; в глазах сияет преданность Богу и семье. Это богослужение устроено не только для меня, но и для него и для всех, кто верит в Бога вопреки декретам нынешней власти. Мое сердце наполняется благодарностью.

Голос священника звучит под сводами пещеры, древние свадебные ритуалы наполняют души благоговением. Потом мы произносим брачный обет.

– Франсуа Клико, ты берешь в жены эту женщину, чтобы любить ее, чтить и заботиться в болезни и здравии? И будешь ли ты верным только ей все дни твоей жизни?

– Да, буду. – Взгляд Франсуа завораживает меня.

– А ты, Барб-Николь Понсарден, будешь ли повиноваться Франсуа…

Жан-Батист хихикает. Повиноваться. Это слово не очень согласуется со мной.

– …все дни вашей жизни?

– Да, буду. – Конечно, я буду стараться… Вот только важно ли повиновение в семейной жизни?

Монах продолжает церемонию, а я вдыхаю запах Франсуа, свежий и пробуждающий воспоминания, словно мой милый только что скатился вниз с травянистого склона. Мое сердце сладко замирает.

Когда священник объявляет нас мужем и женой, Фурно стремительно выхватывает свою короткую саблю. На его лице пылает ненависть.

Мой визг проносится по пещере. Франсуа заслоняет меня.

Сабля Фурно со свистом рассекает воздух и отсекает горло у большой бутыли шампанского. Золотая пена обливает Франсуа и меня.

– Как это понимать? – Меня сотрясает нервный смех.

– Это называется рубка, – поясняет Франсуа. – Когда Наполеон покоряет деревню, он конфискует все шампанское и вот так срубает горлышки бутылок.

Филипп подает нам серебряную чашу.

– Мы хранили эту винтажную бутыль Клико-Мюирон с рождения Франсуа до дня его свадьбы. Я никогда не думал, что увижу моего сына… – От волнения у Филиппа перехватывает дыхание, он не может говорить и лишь бьет себя кулаком в грудь.

Щека к щеке, мы с Франсуа пьем из чаши. У двадцатичетырехлетнего винтажа пряный запах с легким дымком. Наши отцы говорят тосты среди всеобщего ликования и смеха. После третьей чаши я чувствую восхитительное опьянение.

Лизетта вывозит тележку со свадебным крокембушем – пирамидой из кремовых профитролей, скрепленных сеткой из карамельных нитей.

– Я знаю, как моя девочка любит сладкое.

– Ой, я хочу! – Клементина вскакивает и хочет бежать к тележке. Маман удерживает ее.

– Молодожены должны съесть верхушку крокембуша без помощи рук, чтобы их семейная жизнь сложилась удачно.

– А если у них не получится? – спрашивает Клементина.

– Брак будет проклят, – говорит Катрин-Франсуаза, впервые нарушив молчание.

Моя сестра морщит хорошенький лоб.

– Прости ее. Моя мать плохо себя чувствует, – шепчет мне Франсуа.

– Это всего лишь бабьи выдумки. – Филипп сжимает плечо жены.

– Я не верю в предрассудки, – говорю я ему, хотя это неполная правда.

Мы с Франсуа встаем на противоположные стороны кремовой пирамиды. Я с блаженством наслаждаюсь ароматами сладких сливок, сливочного масла, ванили и карамелизованного сахара. Встаю на цыпочки, тянусь к крокембушу и вижу, как озадаченно Франсуа косит глаза на пирамиду из профитролей. Меня это забавляет. Но это состязание влияет на наше будущее, и я не собираюсь терпеть неудачу. По моему кивку мы дружно вгрызаемся в верхние профитроли. Из маслянистого теста сочится крем, оседает на усах Франсуа. Хохоча как сумасшедшая, я вытираю их, при этом задеваю за профитрольку, и она выпадает из карамельной сетки. Я рывком пытаюсь ее поймать, но поскальзываюсь на креме и падаю на известняковый пол. Боль пронизывает ногу. Я с ужасом гляжу, как на меня рушится вся сладкая пирамида. Профитроли катятся словно лионские шары.

Катрин-Франсуаз бросается на помощь. Это я так думаю. Но вместо этого она замахивается и бьет меня по лицу.

– Я говорила Франсуа, что ты слишком своенравная и эгоистичная. Вот теперь ты навлекла проклятие на ваш брак.

Держась за щеку, я пытаюсь осмыслить ее слова.

– Извините, – говорит Филипп, хватает жену за руку и за талию и тащит наверх. – Она сама не понимает, что говорит. В последнее время она не в своем уме.

Мучительная боль наполняет глаза Франсуа и пронзает мне сердце. На мгновение мне кажется, что он готов бежать следом за матерью. Но он лишь качает головой и садится рядом со мной.

– Восхитительные, правда? – Он поднимает с пола профитрольку и откусывает. – Лучше, чем свадебный торт. – Он протягивает мне другую, и сладкий крем стирает с моего языка часть горечи.

– Правда. – Я улыбаюсь.

К нам присоединяется Клементина.

– Я тоже хочу попробовать. – Она осторожно лижет крем.

Рядом со мной, скрестив ноги, садится Жан-Батист.

– Обожаю профитроли, – говорит он. – Как будто ешь облака. – Взяв в каждую руку по профитрольке, он откусывает от них по очереди.

Лизетта складывает остальные на серебряный поднос и ставит его между ними, словно на пикнике.

– Ешьте, ешьте все! Дурной знак, если не будут съедены все шарики. – Тут она спохватывается, что сказала не то, и прижимает ладонь к губам.

Стараясь спасти ситуацию, папá и маман подвигают кресла ближе к нам, а Фурно снова наливает шампанское. Мы набивает животы профитролями и шампанским, а моя щека все еще горит от пощечины Катрин-Франсуазы, и ее пророчество не выходит у меня из головы.

10

Радости медового месяца

Медовый месяц мы проводим в Монтань де Реймс – Клико отдали нам фермерский дом в деревне Бузи. Мы взяли с собой только Лизетту. Вдали от семьи и забот на суконной фабрике Франсуа вновь превратился в остроумного и предприимчивого мальчишку, рядом с которым я росла, – лишь с одним чудесным исключением. Наша детская любовь трансформировалась в пылающую страсть, которая связывает нас, как лианы в лесу.

Ох, я волнуюсь перед нашей первой брачной ночью! Лизетта расчесывает мне косы перед зеркалом, а в душе бушует паника. Мое проклятие – не только сверхчуткий Нос, но и «сладкий зуб», из-за чего я все время набираю лишний вес.

– Франсуа нравятся пышнотелые женщины. – Лизетта подмигивает мне своенравным глазом. – Иначе он не выбрал бы тебя.

При мерцающем огне фонаря она искусно наряжает меня в бархатный халат, который сшила для этой ночи.

Франсуа ждет меня возле кровати с балдахином; длинные волосы падают на плечи. Ворот шелковой ночной рубашки расстегнут. Вид его мускулистой груди манит меня на неизведанную территорию. Но я внезапно вспоминаю мое двойное проклятие и робею.

Он зажег свечи по всей спальне, и мое первое желание – задуть их. Он никогда не видел меня голую, и теперь ему уже поздно что-то менять. Франсуа раздвигает кисею органди, я залезаю на кровать, ложусь на подушки, набитые гусиным пухом, и пытаюсь успокоить мое сердце. Я словно смотрю под гипнозом волшебную сказку и не знаю, как превратить ее в реальность.

Франсуа неторопливо развязывает мой халат и распахивает одну его полу, чтобы поцеловать родинку у меня на плече. Но тут халат сам собой спадает с моих плеч.

В глазах Франсуа вспыхивает восторг, он ахает и тянет руку к моей груди. Я вижу его желание и смеюсь, вся неловкость между нами пропадает. Мы становимся самими собой и наслаждаемся нашими ласками, запахами, ощущениями, уникальными нами.

Я с жадностью вдыхаю его запах, с радостью чувствую тяжесть его тела и уверенность, что мы снова вместе. Сплю, обняв его, чувствуя его тепло всем телом, всей кожей.

Большинство ночей Франсуа, заснув, стонет, мечется, кричит приказы неведомым солдатам. Я бужу его поцелуями, обтираю губкой вспотевшее лицо, тру виски и крепко держу, пока его дыхание не сравняется с моим. Хотя Франсуа уже отчислен из армии, война по-прежнему бушует внутри него. Он говорит, что обсуждать тут нечего. Но все-таки те пугающие минуты связывают нас так же надежно, как и занятия любовью.

Утром, еще не открыв глаза, я ощущаю на простынях его запах и протягиваю к нему руку. Но его уже нет – у него теперь привычка вставать рано и куда-то уходить. Он возвращается через пару часов к завтраку. Кроме абрикосовых бриошей, испеченных Лизеттой, он просит яйца с деревенским беконом; аппетит у него под стать моему, и все-таки он совсем не толстеет.

Он не хочет говорить, куда уходит, и из-за этого мне не по себе. При всей его любви ко мне он что-то держит в секрете, отгораживается от меня.

Но все же, когда мы завтракаем, он с азартом говорит о наших планах на день, не дает передышки, словно хочет до конца медового месяца поделиться со мной каждым красивым видом и приключением. Дни идут, и я вижу, что его все сильнее что-то беспокоит.

Лихорадочный темп жизни утомляет меня. Рыбалка на Марне, верховые прогулки в лесу. Мы карабкаемся в домик, который он построил в детстве на дереве. А по вечерам он с такой же энергией играет на скрипке и читает мне отрывки из книг, которые привез с собой, хочет обсудить их, а у меня слипаются глаза от усталости. Когда я уже не могу произнесли связную фразу, он ведет меня в постель, но не для так нужного мне сна. Его руки играют моим телом как скрипкой и заставляют испытывать крещендо за крещендо. Это звучит банально, но именно так я чувствую – что маэстро играет на своем инструменте. Потом я сплю как убитая и вижу в снах яркие эпизоды нашего медового месяца.

Когда я просыпаюсь, его уже нет рядом – он оставляет меня совсем одну.

* * *

В самом конце августа он будит меня до рассвета; в глазах светится азарт.

– Одевайся. У меня для тебя сюрприз.

Наконец-то я узнаю, что он делал. Я натягиваю платье с узором из бархатцев. Лизетта сшила его, чтобы польстить моей фигуре, хотя при наших поздних обедах оно уже тесно мне в талии.

Наш кабриолет трясется по темной проселочной дороге, и вдруг над лежащим под паром полем взлетает ввысь ослепительный огонь, накачивая горячий воздух в расширяющуюся овальную сферу.

– Что это, Франсуа? – спрашиваю я с восторгом и опаской. Несколько крестьянских парней с трудом удерживают над огнем рвущийся в небо шар.

– Это воздушный шар, наполненный горячим воздухом, – отвечает Франсуа. Отблески пламени освещают его скулы, глаза сверкают, он весь полон невиданной уверенности в себе. – Я пилотировал разведывательный воздушный шар в битве при Флёрюсе.

Вот так пугающе и неистово он держит в памяти свой военный опыт. Но все же этот прекрасный символ надежды появляется при первых проблесках рассвета – в ироническом соседстве с преследующими его ужасами.

Парни, держащие воздушный шар, робко здороваются со мной, а Франсуа накручивает веревки на пальцы и шагает ко мне.

– Залезай. – Я прыгаю в корзину. Франсуа залезает следом, поднимает с пола мешки с песком и бросает за борт.

Парни постепенно отпускают веревки, и корзина качается и отрывается от земли. Франсуа подкладывает в печь новые поленья, горячий воздух рвется в шар. Шар набирает высоту, и фигурки на земле уменьшаются. Франсуа обнимает меня за плечи, и мы поднимаемся в лавандовое небо к мерцающим звездам. Нас окружает тишина, которую нарушает только гудение печки.

Звезда прочерчивает розовеющий восток и оставляет роскошный хвост. Франсуа в шутку тянет к ней руку, чтобы поймать ее, словно светлячка.

Я хлопаю в ладоши и спрашиваю:

– Ты загадал желание?

Он делает вид, что кладет пойманную звезду мне в руку.

– Ты сама загадай желание. Только разумное.

Из-за горного хребта выглядывает солнце, и разноцветные глаза Франсуа сверкают как калейдоскоп.

– Я приберегу желание для особого случая. – Выглянув из корзины, я любуюсь рядами красной и золотой листвы, покрывающей холмы словно лоскутное одеяло. Сборщицы винограда, ванданжеры, уже срезают маленькими ножами с лозы виноградные кисти и бросают их в корзины. Когда корзины наполнены, дети относят их к повозке, где статная женщина проверяет их груз.

– Ванданжеры по большей части женщины, – говорю я.

Его рука накрывает мою.

– Виноградники пропали бы, если бы женщины не взяли на себя заботу о них вместо ушедших на войну мужчин.

Мой сверхчуткий Нос улавливает свежие ароматы: плодородной земли, родниковой воды, спелого винограда – запахи, которыми бабушка делилась со мной в известняковой пещере. Запахи для Носа. Жизнь, для которой я предназначена.

Сборщицы винограда машут нам шляпами.

– Они знают тебя? – спрашиваю я.

– Я собирал вместе с ними виноград. – Он улыбается и тоже машет им.

– По утрам? С теми женщинами?

– Виновен по всем пунктам. – Франсуа целует меня в щеку. – Я решил познакомить тебя с ними, прежде чем мы поедем домой. – Он гасит огонь, и шар снижается. Корзина ударяется о землю, оболочка шара волочится по земле. Ванданжеры бегут к нам и привязывают веревки к повозке. Франсуа выпрыгивает из корзины и помогает вылезти мне.

Я неуверенно стою на твердой почве, срываю несколько виноградин, кладу в рот.

– Надо быстрее собирать урожай, иначе виноград испортится.

– Ты уже стала экспертом? – смеется Франсуа.

Высокая женщина пробует виноград из каждой корзины. У нее загорелая, морщинистая кожа. На голове платок.

– Она права, Франсуа, – подтверждает женщина и обращается к сборщицам. – Надо спешить, иначе пино нуар превратится в изюм. – Вы занимаетесь виноградарством? – спрашивает она у меня.

– Нет, но моя бабушка была из Рюинаров и многому меня научила.

– Франсуа, твоя жена из знатного рода. – Она стучит кончиком пальца по своему носу и в облаке оранжевой пыли спрыгивает с повозки.

– Вдова Демер, это моя жена мадам Клико, – знакомит нас Франсуа.

Вдова. Вёв[8].

– Пожалуйста, зовите меня Барб-Николь. – Я протягиваю ей руку, и она, вытерев перед этим о юбку свою руку, пожимает ее.

– Вдова Демер управляет виноградниками и поставляет нам сок, из которого Фурно делает наше вино, – говорит Франсуа.

– Фурно любит жаловаться, что я либо слишком рано собираю виноград, либо слишком поздно. – Она насмешливо кривит губы, потом смотрит куда-то, заслонив глаза ладонью от солнца. – Мы начинаем давить виноград вон там, под большим дубом. Хотите взглянуть?

Мы идем следом за ней на пригорок, и Франсуа сжимает мне руку, он счастлив. Работницы сортируют виноград, отбрасывают стебли, листочки, тронутые плесенью гроздья, и их тут же уносят белки.

– Почему они отбрасывают так много винограда? – спрашиваю я.

– Они бракуют недозрелые, поврежденные, обожженные солнцем или гнилые гроздья, – отвечает Франсуа.

– Ты всегда был хорошим учеником, – улыбается вдова Демер.

– До войны я не пропускал ни одного сбора урожая, – говорит он мне.

Женщины высыпают лучшие гроздья в давильный бочонок – он высотой с меня. Потом опускают пресс. Он давит гроздья, сок течет по желобу.

– А теперь потише, – велит вдова Демер. – Нам не нужно давить косточки и стебли.

– Почему не нужно? – спрашиваю я.

– Танин в косточках и стеблях лишком терпкий, – поясняет Франсуа.

– Для шампанского идеальны три прессинга, – говорит вдова Демер. – Но Фурно настаивает на четырех. Он хочет выдавливать весь сок, какой возможно.

– Неудивительно, что его вина грубые, как табак, – говорит Франсуа.

Вдова хлопает его по плечу.

– Я буду скучать по тебе, когда ты вернешься в Реймс.

Мы до полудня сортируем вместе с работницами виноград, потом они стелют под дубом одеяла и достают из корзинок хлеб, сыр и вино. Над виноградниками звучит смех. Мне ни за что не хочется покидать это место, этих женщин, эти счастливые часы в нашей жизни.

Вдова режет сыр, а Франсуа опытной рукой открывает шампанское. Он наливает мне шипучую жидкость ржавого цвета с нотками жасмина и персиков. Шампанское сладкое, оно ласкает мне нёбо.

– У вас восхитительное шампанское. В чем секрет? – спрашиваю я.

Вдова хлопает ладонью по земле.

– Вот в чем. В земле, на которой растет виноград. Мы называем ее терруар.

– Но ведь все виноградники растут на земле, – возражаю я.

Она берет горсть земли, и она сыплется у нее между пальцев.

– Да, но почва может быть известняковой или вулканической. Важно и то, что росло на поле раньше. Протекала ли в древности там река. В какую сторону дует ветер. Загораживают ли облака солнце или оно светит на виноградник. – Ее скрипучий голос и мудрость напоминают мне бабушку.

– Все это влияет на вкус винограда? – спрашиваю я.

– Да, эти особенности терруара надо учитывать, и все равно даже при хорошем терруаре можно получить плохое вино. – Она стучит пальцем по ноздре. – Винодел должен иметь нос для вина. На качество влияет все – смесь хороших сортов винограда, год урожая, локация виноградника. – Она отряхивает юбку и встает. – Сейчас я должна поставить свежий сок в погреб.

– Мы поможем? – Франсуа вскакивает на ноги.

Вдова Демер с грустной улыбкой машет рукой.

– Наслаждайтесь медовым месяцем. Любая из нас хотела бы провести денек с нашими мужьями, да не получится. Да, и когда увидите Фурно, не говорите ему, что мое вино лучше, чем его. – Она в шутку грозит нам пальцем. – А то он меня заест.

Вдова берется за дело и отдает распоряжения работницам.

– Мне хочется расспросить ее, как стать виноделом, – говорю я.

– Ее супруг был королевским сборщиком налогов, и в годы Большого террора его казнили на гильотине. Вдова Демер осталась без средств и пришла работать на наши виноградники. Она старательно трудилась, многому научилась, и когда мужчин забрали на войну, Филипп помог ей стать виноделом.

– Как великодушно с его стороны.

Франсуа фыркает.

– Филипп может проявить невероятное великодушие, если остается хозяином положения.

Он ложится на траву. Я устраиваюсь рядом и гляжу на дубовую крону, раскинувшуюся наш нами.

– Что ты имеешь в виду?

– Он делает меня партнером в суконном производстве, чтобы держать под каблуком, – говорит он с раздражением и горечью.

– Я была бы счастлива, если бы папá сделал меня партнершей.

Франсуа опирается на локоть и недовольно глядит на меня.

– Ты что – на стороне Филиппа?

– Я всегда на твоей стороне. Просто хочу сказать, что раз твой отец хочет сделать тебя партнером, значит, он верит в тебя.

– Филипп считает меня слабаком, – бурчит он и глядит на виноградники. – И хочет контролировать меня во всем.

Тут меня озаряет неожиданная мысль. Она представляется мне удачной.

– Теперь я знаю, какое у меня желание. Если твой отец хочет сделать тебя партнером, пусть ты станешь его партнером в виноделии.

Франсуа морщит нос.

– Для него это просто баловство.

– Вот именно, – соглашаюсь я. – Поэтому он с готовностью отдаст тебе его.

Мой муж гладит усы кончиком пальца. Между прочим, он уже не обгрызает свои ногти до мяса.

– В глазах Филиппа я вечный неудачник. Всю мою жизнь он ждет, когда я сделаю ошибку, чтобы показательно исправить ее.

Я нежно царапаю его ладонь.

– Франсуа, давай станем такими, какими хотим стать. И не будем обращать внимания на то, как на нас смотрят родители. Не допустим, чтобы это мешало нашему росту.

– Филипп упрямый, если что-то вобьет себе в голову, – с кислым видом возражает Франсуа.

– Неужели упрямей, чем твоя жена? – Я с усмешкой беру его за подбородок. – Возможно, теперь он увидит тебя в новом свете. Тебя, женатого мужчину.

Война Второй коалиции

1798–1802. Великобритания, Австрия, Россия, Османская империя Португалия, Неаполитанское королевство, несколько немецких княжеств и Швеция объединяются, чтобы противостоять экспансии французских территорий, предпринимаемой генералом Бонапартом. Великая армия потеснила австрийцев в Италии и разгромила в Битве у пирамид в Египте мамлюкскую кавалерию. Вторая коалиция потерпела поражение. Наполеон вернулся в Париж победителем, разогнал Директорию и назначил себя Первым консулом Франции.

«Вуаль порвана… Как грустно, когда сердце разрывается от таких противоречивых чувств к некой персоне. Мне надо побыть одному. Я устал от величия; все мои чувства иссушены.

Я больше не забочусь о славе.

В мои двадцать девять лет я устал от всего».

Наполеон Бонапарт о неверности Жозефины

Красный человек входит в полосатую бело-синюю походную палатку Наполеона, он не считает нужным объявлять о себе.

– Я принес книгу для твоей библиотеки.

Наполеон раскрывает ее. Ах, свежая краска, его любимый запах с тех пор, как отец послал его в военную академию. Этот запах утешал его, когда другие кадеты дразнили его за итальянский акцент, низкорослость и большой нос. В библиотеке он проглатывал книгу за книгой по истории, географии, философии, религии, жизнеописания правителей. Читал романы – «Путешествия Гулливера», «Робинзон Крузо», «Кандид, или Оптимизм».

Наполеон листает книгу и вдруг немеет от неожиданности. Его переписка с Жозефиной перехвачена британцами и выставлена напоказ всему миру. Позор и измена! Письма подтверждают бесчисленные измены Жозефины, и теперь о них узнают все.

Красный человек усмехается своими страшными, кровоточащими губами.

– Эта дама сделала тебя всеобщим посмешищем.

– Власть – вот моя любовница. – Наполеон швыряет книгу в огонь. – Я потратил слишком много сил, добиваясь ее, чтобы позволить кому бы то ни было забрать ее у меня.

Красный человек берет в руки Коран, одну из сотни книг, которые читал Наполеон перед египетским походом.

– Неразумно знать слишком много о своем противнике перед схваткой. Пропадает аппетит к его крови.

– В мире правят две силы, – возражает Наполеон. – Меч и дух. В конце концов меч всегда терпит поражение. Я должен изучить дух моего противника, чтобы понимать, что им движет.

Красный человек насмешливо фыркает.

– Египтяне поклоняются Мухаммеду. Им нет нужды слушать речи французского завоевателя.

Наполеон воздевает руки к небу и кланяется в пояс.

– Хвала Аллаху.

– Что у тебя за план? Молиться их Богу, чтобы они позволили тебе стать их правителем?

– Я хочу разгромить их врага, мамлюков, – отвечает Наполеон. – Тогда египтяне примут меня с распростертыми объятьями. – Он снова кланяется. – Хвала Аллаху. И я дам египтянам то, в чем они так остро нуждаются, – почтовую связь, уличное освещение, монетный двор для выпуска денег, низкие налоги для земледельцев. – Он кланяется. – Слава Аллаху. Я построю больницы, напечатаю книги на их языке, дам денег на их языческие праздники. Хвала Аллаху! – Последний поклон.

– Ты переходишь в ислам? – Взгляд Красного человека вонзается в его душу.

– Сражение – единственная религия для солдата. Но доказано историей, что полезно принять религию той страны, которую я хочу покорить.

– Тогда хвала Аллаху! – Красный человек запрокидывает свою безобразную голову и оглушительно хохочет.

11

Этот парень играет не по твоим правилам, поверь мне

Лизетта уехала из Бузи в начале августа, чтобы навестить кузена в Пруссии. Оттуда она вернется в Реймс и подготовит наш новый дом на рю Опиталь и ее собственный домик за каретным сараем. Я даже не знаю, кто больше рад за нее – она или мы. Ее первый собственный дом. Она даже прослезилась – редчайший случай. Как только мы увидели кирпичный оштукатуренный дом с крутыми скатами крыши и лабиринтом виноградника, он нам сразу понравился. Впрочем, решающим фактором стала библиотека со встроенными книжными полками, которые нам теперь наполнять всю жизнь.

Но даже несмотря на новый дом, мы никак не могли расстаться с нашим крестьянским домом в Бузи. Мы тянули время как могли, пока наконец весь сок не был разлит по бочкам и у нас уже не осталось повода задержаться еще немного.

Кабриолет едет мимо убранных виноградников, стоящих теперь без листьев и ягод. Франсуа молчит, закрыв глаза, лицо унылое. Такое настроение я видела у него и раньше.

Я кладу руку ему на колено.

– Ты помнишь наш план заняться виноделием? Твой отец наверняка его одобрит.

– Нет, не одобрит, потому что это не его идея.

– Тогда мы сделаем так, чтобы ему самому пришло это в голову.

У дверей особняка Клико я спохватываюсь, что оставила в карете мою сумочку.

– Ты заходи, а я сейчас…

Но слуга уже увез наш кабриолет, и он стоит в каретном сарае рядом с немыслимо роскошным красно-черным дормезом, украшенным золотыми листьями. Из любопытства я подхожу ближе. Два странных золотых существа с головой крокодила, туловищем гиппопотама и когтистыми львиными лапами украшают перед кареты. И запах – металлический, сладковатый… Вблизи он уже совсем липкий и зловонный, словно от голов казненных, выставленных на обозрение в годы Большого террора. Не запах внезапной смерти, а медленное гниение, которое держится очень долго.

Кучер на козлах ухмыляется, глядя на меня глубоко посаженными глазами, черными, как дыры. Вонь исходит от него. У него красная, воспаленная кожа, но не от солнца, а от какой-то болезни или от изуродовавшего его взрыва. Его руки покрыты сетью изломанных кровеносных сосудов, толстые ногти напоминают когти птицы. На нем красный головной убор из шелка и красная бархатная ливрея с вышитым на нагрудном кармане перевернутым пентаклем. Тут он высовывает изо рта черный язык и облизывает ободранные губы.

Я хватаю сумочку из нашей кареты и чихаю, чихаю от отвратительной вони. Мчусь со всех ног к дому и чихаю, чихаю до крови из носа.

* * *

Мои глаза все еще слезятся от вони странного кучера, когда я проскальзываю в дверь импозантного вестибюля. В его дальнем конце маленькая группа людей слушает, что говорит мой папá. Я тихонько подхожу к ним, не желая мешать.

Франсуа стоит между Филиппом и Фурно. А вот яркую красавицу и невысокого мужчину я узнаю не сразу. Папá с гордостью снимает ткань с большой картины в массивной раме. Это портрет генерала Наполеона Бонапарта, грозного полководца на горячем коне.

Невысокий мужчина гордо улыбается и кладет руку за отворот мундира с золотыми эполетами и медными пуговицами. Бронзовая медаль висит на его шее на широкой синей ленте, совсем как на картине. Только теперь я вдруг понимаю, что передо мной Наполеон Бонапарт собственной персоной, генерал, который только что разогнал Директорию и избран Первым консулом. Мальчишки-газетчики кричали на каждом углу о блестящем государственном перевороте. Какое разочарование, когда живой человек во плоти недотягивает до легенды о нем.

Стройная дама рядом с ним, должно быть, та самая скандальная Жозефина Бонапарт, про которую с удовольствием сплетничает маман.

Папá декламирует написанную им оду, его голос драматически взмывает ввысь и падает. Он хороший актер, мой отец – преданный роялист, заботливый фабрикант, революционный якобинец, и вот теперь он развлекает Наполеона, словно тот не узурпировал власть во Франции.

Италия, я покорил тебя тысячью залпов.

Африка, Сирия, дальние страны я покорил с моей гвардией.

Подобно грозовому облаку я пересекал горы,

Моря, реки и равнины

В летний зной и зимний холод.

Жестокие сражения укрепляли мое мужество.

Я вернул Франции ее величие,

И теперь мне осталось лишь покорить Англию.

Наполеон ударяет себя кулаком в область сердца, и у папы вспыхивают щеки. Его льстивая ода достигла цели.

У меня зудит в носу, и я чихаю, едва успеваю выхватить носовой платок и снова чихаю.

Филипп протягивает ко мне руку.

– Ах, вот и ты, Барб-Николь. Познакомься с Бонапартами.

Запихивая платок в сумочку, я жалею, что на мне скромное дорожное платье. Разве оно годится для знакомства с главой Франции и его супругой? Впрочем, на мне хотя бы весело раскрашенные тирольские башмачки.

Папá целует меня в обе щеки и шепчет:

– Тебя что – пчела в нос укусила?

– Я тоже рада тебя видеть, – ехидничаю я, и мы подходим к важным гостям.

Жозефина Бонапарт высокая, гибкая, с лебединой шеей и гладкой оливковой кожей. Ее запах – свежих роз – успокаивает мой воспаленный нос. Низкое декольте открывает грудь. На голых ногах сандалии, не закрывающие золотое кольцо на длинном втором пальце – как у самой Богини Свободы.

Эта пара поражает меня своим изысканным несоответствием между собой. Наполеон еле достает Жозефине до плеча, но излучает власть и достоинство. Оно в биении его пульса на шее? В проницательном взгляде? Нет. У него вздрагивают ноздри, он отмечает все, что его окружает, – страхи, надежды и волнение каждой увиденной персоны. Возможно, он тоже сверхчуткий Нос. Разве не любопытное совпадение?

Папá представляет меня, потом демонстрирует новую униформу Наполеона.

– Первый консул Бонапарт только что одобрил покрой новой униформы для Великой армии. Согласись, mon chou, что она замечательная. Правда?

Рукава генеральского мундира длинные, до ногтей, словно он надел отцовскую одежду.

– Изысканная деталь, – говорю я. – Хотя мне хотелось бы позвать мою швею, чтобы она довела мундир генерала до совершенства.

Франсуа понимает мой намек и что-то шепчет дворецкому. Тот пятится к двери.

– Вас можно поздравить с бракосочетанием, – говорит мадам Бонапарт со своим ритмичным акцентом.

– Да, молодцы. – Наполеон кивает Франсуа. – Женщина прекрасный дар для мужчины, если она может рожать ему детей.

Его утверждение меня злит.

– Ценность женщины не только в рождении детей, – заявляю я. Мне жарко, невыносимо жарко.

– Примите это как комплимент, мадам Клико. – У Наполеона торчат волоски из носа. – Рождение детей – единственная вещь, на которую неспособны сами мужчины.

Папá подает мне знаки, чтобы я остановилась, но я возмущена несправедливостью.

– «Женщина рождается свободной и живет равной в правах с мужчиной», – цитирую я, и у меня выступает пот на лбу.

– Это фантазии Олимпии де Гуж, – говорит он. – За это она закончила жизнь на гильотине.

– Значит, вы против равных прав для женщин? – У меня учащенно стучит сердце, сигналя мне, что у меня скоро придут fleurs mensuelles, «ежемесячные цветы».

– Вы, женщины, ноете о равных правах, но разве вы можете сражаться в наших войнах? – Наполеон сжимает в кулак свою крошечную руку.

Жозефина раскрывает ее и целует его ладонь со страстью, которая мне непонятна.

– Я уверена, что мой супруг проявит справедливость к женщинам, когда завершит работу над Кодексом Наполеона. – Она снова ласкает его руку, и он заворожен, как бывает зачарован питон заклинателем змей.

Мне тотчас же приходят на ум сплетни маман про эти чары. До встречи с Наполеоном она была известна как Роз де Богарне и во время революции оказалась в тюрьме вместе с мужем. Кажется, виконтом? Он был гильотинировал вместе с тысячами аристократов, но Роз уцелела. Я не представляю себе, как она выжила в Бастилии с тамошними полчищами крыс, гнилой водой и заразными болезнями, косившими узников еще до гильотины. По словам маман, когда Террор закончился, Жозефина использовала свои женские прелести, чтобы пробраться в высшие слои тогдашнего общества, соблазняя наделенных властью военных. Встретив молодого и честолюбивого генерала Бонапарта, она играла им, воспользовалась его страстью и склонила к браку. После бракосочетания он сменил ей имя с Роз на Жозефину.

Наполеон направляет пристальный взгляд на Франсуа.

– Я пытаюсь вспомнить, где видел тебя раньше. Ты был при осаде Тулона, не так ли?

Франсуа прижимает руку к груди.

– Да, сир. Я был фузилером.

Наполеон направляет на него палец.

– Я так и знал. Ты тащил меня в укрытие, когда меня ранил английский солдат. Потом я пытался найти тебя, но там после взрыва арсенала царили хаос и неразбериха. Где ты был потом?

Франсуа колеблется, молчит. Наконец тяжело вздыхает.

– Мы получили приказ казнить оставшихся роялистов. – Он с трудом выговаривает слова: – Семьсот французов.

Его беспокойство пахнет токсично, словно тлеющая древесина. Франсуа признался мне лишь в убийстве одного солдата. Теперь я слышу, что их были сотни. Сотни убитых на его совести. От его признания у меня кружится голова, я пытаюсь осмыслить то, что он делал. Конечно, он получил приказ, но разве это оправдывает кровь на его руках?

– Это были враги, Франсуа, – говорит Наполеон. – Роялисты – враги тех, кто за свободу, равенство и братство. Ты должен помнить, за что мы сражаемся. – Он снимает с себя бронзовую медаль и вешает ее на шею Франсуа. – Я в долгу у тебя, ведь ты спас мне жизнь.

Мужчины ахают при виде такой чести, а у меня все сжимается внутри. Франсуа получает медаль за убийство своих соотечественников? И какую цену он платит теперь? Я вижу, что ему снятся кошмары, он просыпается в холодном поту, кричит. Он едва не сошел с ума, и все это во славу революции?

Франсуа смотрит на бронзовый диск с профилем Наполеона.

– Я не заслужил награду, сир. Я бежал от бомбы, когда наткнулся на вас.

У меня сжимается сердце от его честности.

Франсуа снимает с себя медаль.

– Оставь ее. – Наполеон прижимает медаль к груди Франсуа. – Мы крепнем, когда отрицаем поражение и превращаем в успех потери и неудачи.

Франсуа вздыхает, издав запах стыда.

У меня болит душа за него.

– Давайте перейдем в салон! – предлагает папá. – Будем пить чай.

Мы все следуем за ним через двустворчатые двери. Жозефина берет меня под руку, словно мы с ней старые подруги.

– Вы раскраснелись. Возьмите мой веер. – Она протягивает мне веер из перьев фламинго.

– Просто слегка кружится голова. – Я извиняюсь и иду в туалет. Несмотря на судороги внизу живота, цветы пока не расцветают.

* * *

Когда я возвращаюсь, Наполеон сидит в мягком голубом кресле эпохи Людовика XVI.

Фурно возится с бутылкой шампанского, открывая ее.

– Не думаю, что в Египте у вас было много шампанского, – говорит папá.

– Наоборот, – отвечает Наполеон. – Я привез обозы с шампанским «Моэт», чтобы развлекать шейхов на Ниле. Они пили восхитительный нектар, и все им было мало.

– Вы привезли в Египет «Моэт»? – переспрашивает Филипп. – Жан-Реми Моэт наш сосед в Эперне.

– Мы с Жаном-Реми стали друзьями в Королевской военной школе. – Наполеон сует руку за отворот мундира. – С тех пор я пью шампанское, чтобы забыть ужас кровавых полей сражений.

– Кровавые поля сражений. Кровавые, кровавые, кровавые, кровавые, кровавые поля сражений. – бормочет Франсуа и смеется, фыркает, ухает. Его глаза в панике ищут меня, умоляют о помощи.

Филипп стучит сына по спине.

Но Франсуа выходит на новый круг неуправляемой истерии.

– Тащите тела. Бросайте их в ров. Их слишком много, мы всех не захороним. Скорей. Скорей. Скорей. Их слишком много, не сосчитать. Не сосчитать, слишком много.

Жозефина прячет лицо за веером из перьев фламинго.

Я наливаю из графина воду и заставляю Франсуа сделать пару глотков.

Наполеон невозмутим.

– Лучше посмеяться над парнем, чем плакать по нему, – комментирует он. Франсуа с жадностью пьет.

Слуги застыли у стены, парализованные такой позорной сценой. Я хлопаю в ладоши, отвлекая внимание от Франсуа.

– Принесите угощение Первому консулу!

Наполеон глядит на принесенные блюда, и его ноздри недовольно подрагивают.

– Я предпочитаю жареных цыплят.

– Простите нас. Мы не знали, – оправдывается Филипп, хмуря косматые брови.

– Какие изысканные угощения. – Жозефина показывает тонким как змея пальцем на каждый деликатес, который слуга кладет ей на тарелку. Паштет и айва, птифуры, финики и кандированные сливы. Пирожные. Корнишоны, оливки и мягкий сыр бри.

Внезапно у меня пробуждается аппетит, и я составляю самые причудливые комбинации.

– Интересно, как корнишоны с укропом сочетаются с птифурами? – смеясь, говорю я Жозефине и пробую.

– Наше лучшее «Клико-Мюирон», – объявляет Фурно и выносит серебряный поднос с искрящимися бокалами.

Наполеон встает и поднимает бокал.

– При победе ты заслуживаешь шампанское. При поражении ты нуждаешься в нем. – Его глаза вглядываются в каждого из нас, оценивая нашу преданность. Какое облегчение, когда он заканчивает тост и мы можем пить.

Я делаю глоток и с трудом сдерживаю отвращение. Шампанское воняет грязными носками.

Наполеон выплевывает жидкость, Жозефина заедает выпитое печеньем «мадлен». Папá сжимает губы. Франсуа фыркает от смеха и хватает воздух, подавляя истерику.

– Шампанское пахнет пробкой, – говорю я ему. – Ты можешь открыть другую бутылку?

Фурно нюхает свой бокал.

– Я ничего плохого не нахожу.

– А моя жена находит. У нее чуткий нос на хорошее вино. – Умелым движением Франсуа выбивает пробку и, прежде чем наливать, дает мне понюхать бутылку.

Наполеон гладит Жозефину по щеке.

– Да, утонченные любовные ласки обладают непостижимой властью над мужчинами.

Я пробую шампанское из моего тастевина. У новой бутылки нет вопросов к пробке. Но шампанское тоже нельзя назвать хорошим. Я уже забыла, что «Клико-Мюирон» такое кислое, поскольку в Бузи мы пили прекрасное шампанское. Я помогаю Франсуа и перед подачей незаметно бросаю по кусочку сахара в каждый бокал.

– Вы правильно делаете, добавляя сахар, – говорит Наполеон. – Но это надо делать раньше, во время ферментации, чтобы усилить брожение.

– Вы добавляете сахар в мое шампанское? – возмущается Фурно.

– Советую вам ознакомиться с трудами Жана-Антуана Шапталя, – говорит Наполеон, взяв второй бокал. – Его методы преобразят это кислое пойло в приличное вино.

– Мы очень хотим их прочесть, – говорю я. – Нас с супругом очень интересует вино.

– Французское вино вызывает зависть у всей Европы. Пожалуй, это наше важнейшее секретное оружие. – Наполеон поднимает бокал и говорит тост: – За победу.

– За победу, – отзываются все. Кроме Фурно – тот неодобрительно глядит на сахар в своем бокале.

Папá обращается к Наполеону.

– Как я понимаю, вы положили конец роялистскому мятежу, став Первым консулом.

– Среди нас еще ходят роялистские шпионы, – отвечает Наполеон, нахмурив брови. – Мои шпионы обнаружили в Варшаве Людовика XVIII, а при нем сотню французских придворных.

– Его поддерживает прусская королева? – спрашивает Франсуа.

– Вместе со всеми другими европейскими монархиями, – отвечает Наполеон. – Она думают, что если восстановят Людовика XVIII на французском троне, вернутся их феодальные порядки. Но я буду сражаться до полной победы.

– Вот-вот. – Папá пьет шампанское. – Позвольте спросить, Первый консул, что вы думаете о газетах, утверждающих, что ваш Кодекс Наполеона перевернет французское законодательство?

– Газеты ничего не понимают. – Наполеон встает рядом с Жозефиной. – Аристократия и классовые привилегии будут уничтожены. Мужчины получат личную свободу, свободу заключать деловые соглашения и возможность владеть личной собственностью. Кодекс Наполеона объявляет всех мужчин равными перед законом.

– Мужчины-то равны, а как же женщины? – спрашиваю я.

Папá проводит пальцем по горлу.

– Верная женщина, которая служит своему супругу, всегда может рассчитывать на его заботу. – Наполеон обнимает жену за плечи. – Конечно, она обязана родить ему сына-наследника, чтобы продолжить его род.

Жозефина незаметно качает головой, предупреждая меня, чтобы я прекратила свои возражения. Сама она уже заключила сделку с дьяволом и согласна со всем.

Филипп дважды хлопает в ладони.

– Слышите, дети? Сын – вот что главное для молодоженов.

– Делать детей – весьма приятное занятие, – говорит папá, сверкнув глазами. – Без этого французы – не французы. – Мужчины смеются.

Тут появляется Лизетта с корзинкой для рукоделия.

– Вы звали меня, мадам Клико? – Она впервые назвала меня по-новому.

– Да-да, Лизетта. – Я веду ее и Первого консула к напольному зеркалу. Она делает мелом отметку на его рукаве.

Пока она подшивает рукава, папá дотошно расспрашивает Наполеона о его планах для Франции. Энтузиазм папа́ смущает меня, поскольку раньше он связывал свою жизнь с Людовиком XVI.

Вернувшись к Жозефине, я гляжу в окно и вижу Красного кучера – он прислонился к роскошному дормезу и прикладывается к золотой фляжке. Словно почувствовав мой взгляд, он глядит на меня из-под темных век. Я в испуге отворачиваюсь. Жозефина замечает это.

– У нас своеобразный кучер, не так ли? – Она заслоняет длинными пальцами свои испачканные едой зубы.

Я кладу в рот печенье, чтобы заглушить нарастающую тошноту.

– С ним что-то не так?

– При виде этого красного дьявола у меня ползут мурашки по спине, но Наполеон отказывается его заменить. – Жозефина пробует желейное печенье. – Лучше поговорим о более приятном – когда вы ждете ребенка?

– Простите, не поняла. – Я трогаю живот. – О нет, мадам. Живот у меня вырос от других удовольствий, которые были во время медового месяца.

– У вас пылают щеки. У вас приступы дурноты. – Она обмахивает меня своим роскошным веером. – Вы ели корнишон с птифуром. Поверьте мне. У вас будет ребенок.

Одна моя рука лежит на животе, другая тянется за новым печеньем, пятым, но кто считает? Я пытаюсь вспомнить мои последние «цветочки». После свадьбы их не было. Теперь мне все становится понятно. Расстройство желудка, боли в пояснице, зверский аппетит. Ребенок? Сейчас, когда мы планируем заняться виноделием?

У рукавов Наполеона уже нормальная длина.

Филипп приносит ему контракт на пошив униформы и просит подписать.

– Вы оказали нам огромную честь. Мы рады служить нашей стране и обеспечить Великую армию униформой.

Наполеон пробегает глазами контракт и швыряет его.

– Я думал, что вы патриоты.

Фурно вскидывает руки.

– Конечно, Первый консул. Вот почему мы снизили наши цены и шьем униформу из лучшей шерсти.

– Контракт требует оплаты после поставки, – говорит Наполеон. – Сейчас это невозможно, потому что мы поменяли руководство. – Он строго глядит на папа́. – Казначейство вам заплатит, когда мы получим контрибуцию в Египте и Италии.

– Понятно, – говорит Филипп. – Мы будем рады хранить униформу у себя до этого времени.

– Вы оскорбляете меня. – Наполеон встает. – Я отменяю заказ.

– Но униформа уже упакована и лежит в фургонах, – говорит папá.

– Жозефина. – Наполеон подает ей руку. Она встает, и они уходят.

Конечно, Фурно ввел нас в заблуждение с этим контрактом. Но как же быть с сотнями бесполезных мундиров? А сколько их сейчас в работе? Хуже всего, что теперь наши работницы окажутся не у дел.

– Нельзя позволить им уехать. – Схватив контракт, я бегу вниз по лестнице и слышу, что все остальные бегут за мной.

* * *

Гротескный дормез выезжает из каретного сарая. Запыхавшись, я загораживаю дорогу и машу руками. Красный кучер строит жуткую гримасу и издает такую вонь, что я сгибаюсь пополам и обхватываю руками колени.

– Что случилось, Барб-Николь? – Франсуа обнимает меня за талию.

Из кареты выходит Наполеон, властный, но с любопытством на лице. Из двери выглядывает Жозефина. Партнеры жмутся под портиком. У меня бурлит живот, и я боюсь, что его содержимое выльется у ног Наполеона.

– Хватит разговоров. У меня больше нет времени, – говорит Наполеон.

Франсуа берет у меня контракт и рвет его пополам.

– Вы хотели заплатить мне за то, что я спас вам жизнь. Вы можете это сделать, взяв униформу. Мы доверяем вам и рассчитываем, что вы заплатите нам, когда у казначейства будут деньги.

Партнеры ахают.

Наполеон наклоняет голову, недолго думает и кивает.

– Господа, учитесь у этого молодого человека. Он спас ваш контракт, вашу репутацию и, возможно, ваши жизни. – Он хлопает Франсуа по плечу. – Будешь моим адъютантом. Такой парень, как ты, мне нужен.

– Мне он тоже нужен, – заявляю я и беру Франсуа за руку.

Жозефина лукаво улыбается.

– Подари ему сына, милая. Твое будущее будет обеспечено, если ты родишь ему сына.

Ее слова булькают в моих ушах, словно я тону. Франсуа пятится и с крайним удивлением глядит на меня.

– Франсуа, я понятия не имела об этом до сегодняшнего дня. Поверь мне, – растерянно говорю я. Его каблуки звучат по мраморным ступенькам особняка Клико, он убегает от меня. Обхватив урчащий живот, я бегу за ним. Он должен понять, что ребенок ничего не изменит между нами. Впрочем, кого я пытаюсь обмануть? Ребенок изменит все.

12

Никто не мертв так, как тот, кто не слушает

Всю следующую неделю я пытаюсь поговорить с Франсуа о нашем ребенке, но он отказывается это обсуждать. Вместо этого он взволнованно играет на скрипке, играет, играет, пока музыка не лезет у меня из ушей.

Хаотические мелодии составляют резкий контраст с веселыми песнями тробайриц – Лизетта поет их, когда готовит детскую в нашем новом доме. Я молюсь, чтобы ее радость передалась Франсуа, но однажды он уходит, даже не попрощавшись. Я сплю одна, и смятые простыни походят на опустевшее поле при лунном свете.

– Не волнуйтесь, Барб-Николь. Он привыкнет к этой мысли, – говорит Лизетта, когда утром приносит мне круассан с шоколадной начинкой. – Мужчины – как избалованные маленькие мальчики, они думают, что теперь им придется делить с кем-то внимание жены.

– Я тоже не хочу ни с кем делить его внимание. – Я откусываю круассан, а Лизетта заплетает в косы мои волосы, которые выросли мне до талии. – Нам вдвоем было так замечательно.

– Qui n’avance pas, recule, – говорит она на своем родном окситанском диалекте поговорку, дошедшую от тробайриц.

Я угадываю перевод:

– Кто не идет вперед, тот пятится назад?

– Да. – Лизетта в шутку касается моего носа.

«Кто не идет вперед, тот пятится назад, – повторяю я, когда она заканчивает плести мою косу. – Разыщу Франсуа и верну его домой».

* * *

Когда я вхожу в особняк Клико, Филипп встречает меня мрачным кивком; его веки за стеклами очков покраснели и опухли. Он говорит, что Франсуа не показывается из своей комнаты.

Катрин-Франсуаза сидит в кресле-коляске и вяжет из нежнейшей шерсти детские пинетки. Спицы так и мелькают в ее старческих руках.

– Ах, моя дорогая, да благословит тебя Господь! – говорит она. От нее пахнет опиумом, глаза блестят и бегают. – Ты даришь нам внука. Ребенок принесет счастье в наш дом. – Она подносит к губам мою руку – она, ударившая меня по щеке на нашей свадьбе.

– Увы, ваш сын с вами не согласен, – отвечаю я со вздохом.

Она что-то поет и вяжет. Стучат спицы. На столике рядом с ней лежит ворох рубашечек, пинеток, чепчиков. Их столько, что можно одеть сиротский приют.

Филипп тянет меня в коридор.

– Известие о ребенке выбило ее из равновесия. После этого она не смыкает глаз. – Сдвинув на лоб очки, он трет глаза. – А Франсуа боится, что его проклятие перейдет на ребенка.

– Какое проклятие? – настороженно спрашиваю я – конечно, прежде всего я подумала про мой сверхчуткий Нос.

– Мне следовало бы предупредить тебя еще до свадьбы, но у меня не хватило решимости. – Он выпячивает нижнюю губу. – Доктор Дюбуа определил ее состояние как маниакально-меланхолическое. То есть меланхолия перемежается с манией. Симптомы передаются по наследству.

– Я не знала об этом, – говорю я, хотя, конечно, видела перепады настроения у Франсуа. – А это лечится?

Филипп качает головой.

– Помогают соли лития в горячей ванне. – Он бросает взгляд на жену. Катрин-Франсуаза завязывает узелок на пинетке, насвистывая революционную мелодию «День Бастилии».

– Сколько времени продолжается ее состояние счастья? – спрашиваю я.

– Недели. Бывает и дольше. Я всю жизнь прятал их от посторонних глаз, чтобы мои жена и сын не попали в дом для умалишенных.

Я гляжу на моего свекра другими глазами и прихожу в ужас. Каждая морщина на его лице появилась оттого, что он пытался уберечь жену и сына от жестоких сумасшедших домов, где несчастных изолируют от всех нас.

– Мне тяжело это говорить, но Франсуа прав. – На глазах Филиппа слезы. – Ты не рассчитывала на это. Мы можем объявить ваш брак недействительным, и твоя репутация не пострадает.

Вихрь хаоса и смятения уносит меня в свою воронку. Запах горечи сочится из моих пор. Чего я больше боюсь? Безумия Франсуа или угрозы потерять его навсегда? Его, единственного, кого я так долго ждала. И он будет оторван от меня, если я не найду выход. Сжав тастевин, я дергаю его, дергаю. Массивная цепочка врезается мне в шею.

– Значит, наш ребенок может унаследовать его болезнь? – спрашиваю я.

– Вам не стоит рисковать. – Его озабоченный взгляд возвращается в Катрин-Франсуазе. – Я знаю травницу, у которой есть средство вызвать «цветочки».

– Вы предлагаете мне избавиться от ребенка? – В моем носу что-то щиплет и жжет, из глаз текут горючие слезы. – Сначала вы предлагаете отменить наш брак, а теперь убить нашего ребенка? Что вы за отец? – Цепочка от тастевина еще больнее врезается мне в шею. – Почему вы ничего не сказали мне раньше, Филипп? Почему не остановили нас?

Его голова падает на грудь, словно она слишком тяжелая, и он не в силах ее держать.

– Франсуа был счастлив в первый раз в жизни. Так счастлив, что я понадеялся на его выздоровление. Уверен, что он и сам так думал.

Мой большой палец трет якорь на дне тастевина. «Ясность и смелость». Никогда еще я не нуждалась в них так отчаянно, как сейчас. Я поднимаюсь по лестнице наверх. Вот и последняя дверь справа – комната Франсуа. Я стучусь.

Он отказывается меня впустить. Каждый день я пытаюсь и пытаюсь, но с ростом ребенка моя решимость тает и тает. Я волнуюсь, кем малыш вырастет, если его отец не будет участвовать в нашей жизни.

* * *

Я стучусь в последнюю дверь справа и жду. Весенний запах Франсуа сменился на прокисший, в нем уже ощущаются гниль и разложение.

Я пытаюсь открыть защелку, но она, как обычно, не поддается. Я выбираю новую тактику, чтобы пересилить его упрямство.

– Франсуа, это я. Я хочу забрать тебя домой.

Тишина.

– Мы можем хотя бы поговорить? – спрашиваю я и слышу шорох.

– Филипп говорил с тобой и предложил объявить наш брак недействительным, – слышится голос Франсуа. – Сделай так и живи нормально.

У меня в животе движение. Новое существо. Наш ребенок.

– У нас с тобой семья, Франсуа. Ты не можешь отказаться от меня. Ты нужен мне, Головастик. – Я вожу пальцем по древесному рисунку на двери. – Думаешь, я не знаю тебя? Мы дали клятву любить друг друга, несмотря на наши причуды.

– Причуды? – повторяет он. – Безумие не причуда.

Что мне возразить на это? Франсуа смирился со своим диагнозом, и кто я такая, чтобы опровергать его? Хотя я никогда не ощущала этот черный покров, придавивший его.

Наконец я снова слышу шорох, и у меня от волнения перехватывает дух. Потом в замке поворачивается ключ, и дверь открывается. В меня ударяет запах его отчаяния, горький запах ненависти и поражения. Тяжелая штора задернута, кровать нетронута, одеяло валяется на полу. На нем та же одежда, как и недели назад, когда он ушел из дома. На лице длинная щетина, волосы грязные и всклокоченные. Он узник своего рассудка.

Я в ужасе от его внешности. Он шагает ко мне, и я принуждаю себя стоять спокойно, несмотря на его запах.

– Это были твои причуды, – говорит он. – Своенравные, упрямые, дурацкие причуды твоего прекрасного Носа. Это они заставили меня поверить, что я могу жить нормальной жизнью. – Он протягивает руку, гладит мой нос и тут же роняет ее. – Каким я был идиотом, поверив, что ты можешь отменить мое проклятие? Я ничего не могу поделать. Я это я. Я лгал тебе, Барб-Николь, и лгал себе.

– Разве счастье – это ложь? Мы с тобой были счастливы. И я отказываюсь видеть тут ложь.

– Я больше не могу скрывать это от тебя. – У Франсуа дрожит подбородок. – Ты не знаешь, каково это – лежать на полу не в силах шевелиться, не в силах поднять веки и казаться себе червяком, запеченным в глине.

– Ты не должен прятаться. Я люблю тебя всякого.

Он прячет лицо в ладонях.

– Я не вправе обрушивать на тебя тот ад, который выпал на долю Филиппа. Наш ребенок может быть…

– Наш ребенок получит всю любовь, на какую мы способны. Ой! – Толчок внутри меня, и я прижимаю руки к животу.

Франсуа с нежностью гладит мой живот. Я целую его в шею. Его ладони медленно передвигаются к моей пояснице, растирают ее, снимают напряжение, которое, оказывается, там было.

– Поедем домой, Франсуа. Я прошу тебя только об этом, – шепчу я, стараясь не разбудить его демонов.

– Я не знаю. – Он пятится.

Я беру его за руку и царапаю его ладонь.

– Поедем домой вместе.

* * *

Папá стоит на четвереньках и разравнивает раствор на плитке.

– Я хочу сообщить вам, папá, что Франсуа вернулся домой, – говорю я. Он любит что-то делать по хозяйству в этом флигеле Отеля Понсарден, когда находит время, не занятое хлопотами на суконной фабрике и политикой.

– Я так и знал, что он вернется. – Он аккуратно кладет плитку на нужное место. – А как твое самочувствие?

– Не считая волчьего аппетита? – смеюсь я.

Папá смотрит на плотничий уровень, недовольно фыркает, снимает только что уложенную плитку и, добавив в угол немного раствора, снова прижимает ее. Его челюсть скошена в сторону – так бывает, когда он чем-то встревожен.

– Что-то не так? – спрашиваю я.

– Что может быть не так, когда ты скоро подаришь мне первого внука? – Мимолетная улыбка не затрагивает его глаза.

– Вы всегда сбегаете сюда, когда хотите спрятаться. – Я показываю жестом на просторный флигель, который он никогда не закончит. С восхищением вынуждена признать, что он сам исправляет свою ошибку.

– Ты всегда видишь меня насквозь, mon chou. – Он вытирает лоб тыльной стороной руки и садится на корточки. – Бомба, предназначавшаяся для Наполеона, убила в Париже невинную четырнадцатилетнюю девочку. Ее звали Марианна Песоль. Она торговала круассанами на Рю-дю-Бак. – У него отвисает челюсть.

– Ой, папá. – Я хватаю его за руку. – Какой ужас! А что Наполеон? Пострадал?

– Пострадало только его ощущение собственной неуязвимости. – Его небритая челюсть шевелится, он скрежещет зубами. – Видно, его Красный кучер почуял западню, когда вез Наполеона в оперу, и принял меры. – Папá сжимает ладони. – Роялисты бросили бомбу в подставную карету. Малышка Марианна стояла в это время на углу со своими круассанами.

– Вы прочли об этом в газетах?

Он показывает подбородком на письма, лежащие на скамье.

– Если меня арестуют, ты хотя бы будешь знать, за что. Тогда позаботься о твоей маман.

На верхнем письме я вижу королевскую печать Людовика XVIII.

«Генерал Бонапарт, Вам, должно быть, известно, что вы завоевали мою высокую оценку. Если вы когда-либо сомневались в моей способности на благодарность, то могу вас заверить, что вам будет позволено выбрать свою должность и решить судьбу ваших друзей, если я верну себе трон. Что до моих принципов, то я француз, милосердный по своей природе, а более того по здравому смыслу. Однако вы тратите драгоценное время; мы можем принести мир во Францию. Я говорю «мы», потому что для этого мне нужны вы, Наполеон Бонапарт. И вы не можете сделать это без меня. Генерал Бонапарт, Европа смотрит на вас, слава ждет вас, и я хочу вернуть мир моему народу.

Король Франции Людовик XVIII».

Папá намазывает раствор на другую плитку. Паутинный почерк в следующем письме напоминает мне почерк Франсуа.

«Сир Луи XVIII,

Я получил ваше письмо и благодарю вас за добрые слова, сказанные обо мне. Однако вам не следует возвращаться во Францию. Для этого вам придется перешагнуть через 500 000 трупов.

Пожертвуйте своими интересами ради мира и счастья Франции, и история запомнит это и вознаградит вас.

Я небезразличен к несчастьям вашей семьи и буду счастлив обеспечить вам покой и комфорт после вашего отречения.

Бонапарт».

– Папá, откуда у вас эти письма? – спрашиваю я.

– Я посредник. – Он неопределенно улыбается и кладет плитку на ее место.

Ребенок пинает меня в диафрагму, и я морщусь.

– Папá, вы участвовали в покушении?

Он тяжело вздыхает.

– Что тут скажешь? Обе стороны будут искать козла отпущения. Наполеон будет искать роялистов, а король подумает, что я переметнулся к якобинцам, чтобы сорвать его планы. В любом случае моя морковка сварилась.

– Я скажу им, что мы были вместе всю ночь и весь день. – Я подаю ему следующую плитку.

– Езжай домой к своей семье. – Он целует меня в нос.

– Папá, пускай они найдут нового посредника. Это слишком опасно.

– У меня только одна жизнь. Я должен пожертвовать ею ради важной цели.

– Странно это слышать от вас. Обычно вы выбираете побеждающую сторону.

– А что? Не самая плохая философия, верно? – В его глазах мелькает лукавство.

– Берегите себя, папá. – Я встаю и глажу живот. – Этому ребенку нужен дедушка.

* * *

Как только Франсуа идет на поправку, мы встречаемся в особняке Клико с Филиппом.

– У нас предложение к вам, – начинаю я и жестом прошу Франсуа продолжать.

– Мы хотим взять на себя управление винодельней Клико-Мюирон, – говорит Франсуа, не поднимая глаз на отца.

– Прошло всего две недели после тво… – Филипп спохватывается, кашляет и меняет тему. – Вообще-то, Клико-Мюирон не приносит дохода. Настоящие деньги у нас от шерсти, и теперь, когда мы одеваем армию, ты мог бы…

– Нам нравится вино, – говорю я, взяв Франсуа за руку.

– Да, мы любим вино, – повторяет он. – Особенно шампанское.

– Но мы продаем красное вино, не шампанское, – возражает Филипп. – Люди предпочитают…

– Франсуа прекрасный торговец, – перебиваю я его и гляжу ему в глаза, чтобы он понял мою цель. А у меня есть опыт делопроизводства, и я буду работать в конторе. Конечно, Фурно останется виноделом, а вдова Демер будет смотреть за виноградниками.

– Понятно. – Филипп кивает, он понял мой план. – Семейное дело. Что ж, разумно. Но лучше бы вы занялись чем-нибудь знакомым и проверенным, таким как шерсть. Тут и я мог бы помочь.

Франсуа трясет шевелюрой.

– Почему я должен заниматься тем, что у меня не получается? Ты не хочешь, чтобы я стал уверенным в себе мужчиной? Тебя устраивает, когда я торчу в моей комнате, сгорая от стыда за собственную никчемность? – С этими словами он выскакивает из дома.

– У него ничего не получится. – Филипп качает головой.

– Может, и так, но он должен попробовать. – Я сажусь рядом с Филиппом. – Разве ваш сын не заслуживает второго шанса? Филипп, мы должны это сделать.

* * *

В следующем месяце Филипп и Франсуа отправляются в Париж, чтобы посетить своих клиентов и объявить о новом названии винодельни: «Клико и Сын». Клико и сын, а обо мне ни слова, но на что я могла рассчитывать? У них полно времени, чтобы вернуться домой до рождения нашего сына.

После их отъезда я приглашаю маман и Клементину в наш новый дом на чай. Лизетта готовит все, что я люблю, и в доме витают такие же божественные ароматы, как в «Кондитерской Анжелины». Она даже изготовила торт «Тысяча листов» – из тысячи листков теста, сладкого крема и шоколадной глазури.

Я целую Клементину в щеку, мне нравится ее запах ландышей. Она выросла и стала молодой леди. Удивительно, как маман еще не выдала ее замуж.

Маман входит в мою гостиную словно павлин, красуясь в платье цвета шартрез, украшенном перьями. К ее завитым волосам пришпилены крошечные чучела колибри. Она стареет не очень красиво, и ее одержимость зелеными нарядами не льстит ее цвету лица. Духи с ароматом гардении слишком крепкие, и у меня слезятся от них глаза. Сквозь гардению я различаю горьковатый запах чеснока. Откуда он взялся? Ведь маман ненавидит чеснок, так что это невозможно. Я разламываю пополам печенье и кладу в рот, чтобы прогнать дурноту.

Маман крошит кусок торта вилкой на мелкие кусочки, которые потом не станет есть, чтобы не портить свою стройную фигуру. Клементина следует ее примеру. Их поведение заставляет меня есть за них обеих, а еще за меня.

– Ты знаешь, Барб-Николь, теперь «Тысячу листов» называют по-новому – «Наполеон», – говорит маман. – Тысяча листов теста символизируют Великую армию.

– Это святотатство, да? – спрашиваю я и ем второй кусок торта.

Но ее жуткий запах и все съеденные мной лакомства настигают меня. Мой живот колышется, как океанские волны. Боль пронзает матку, из меня внезапно хлынула вода, намочив муслиновую юбку, и я понимаю, что это не дурнота.

– Зовите карету. Везите меня в больницу. – Я запланировала цивилизованные роды в больнице и с квалифицированным доктором, а не с повивальной бабкой. – Скорее! – Но тут новая волна боли проносится по моему животу.

– Ой… ой, святая Дева Мария, помилуй нас, Господь с Тобой. – Маман бормочет молитву и отдирает звездочки, скрывающие изъяны на ее коже.

Клементина выбегает из гостиной и приводит Лизетту.

– Лизетта, зовите карету! – ору я сквозь пронизывающую меня боль. – Скорее!

Она щупает мой живот.

– Поздно. Роды уже начались.

Маман падает на колени.

– Благословенна Ты в женах, благословен плод чрева Твоего. – Она поднимает к потолку изумрудные глаза. – Святая Мария, Матерь Божия, молись за нас грешных, сейчас и в смертный час.

В смертный час. Каждая двадцатая женщина умирает при родах, и я на очереди.

* * *

Веревки связывают мне запястья и лодыжки, колени широко раздвинуты, как у проститутки, в которую возмущенные граждане бросают камни. Мучительная боль оседлала меня словно Красный человек и глядит на меня своими холодными, как камни, глазами.

Маман вонзает ногти в щеки, процарапывая кровавые борозды. Раскрыв рот, издает пронзительный крик. Или это я кричу?

Новая волна боли уносит меня в небытие. Сердце стучит неровным галопом, Красный человек хлещет меня плетью, я плачу и молю о пощаде. Что он хочет? Я заплачу сколько угодно. А он лишь смеется и утаскивает меня все глубже в черную яму.

Когда я открываю глаза, вместо Красного человека передо мной стоит доктор Дюбуа. От его круглых очков в оловянной оправе отражается свет, и мне на ум приходит падающая звезда.

Еще одна волна боли наполняет мой таз.

Острый запах эфира уносит меня куда-то. БА-БУУМ, ба-буум. БА-БУУМ, ба-буум. Новый удар боли. УУААААООО! Мои колени движутся к подбородку, кого-то ударяют.

– Крепче завяжите ее, – приказывает доктор.

Мое сознание улетает в угол потолка и смотрит, как Лизетта туже затягивает на мне веревки. Клементина держит меня за руку. Маман поет какой-то гимн. Красный человек выглядывает из-за плеча доктора Дюбуа.

Животное внутри меня бьет по моим костям, как мальчишки бьют по сосулькам на крыше. Веревки впиваются мне в кожу. Пение маман походит на рыдание.

Я выгибаю спину и вою как зверь. Нежные пальчики Клементины гладят мой лоб, а кулак доктора входит в меня и грубо хватает какое-то бешеное существо. БА-БУУМ, ба-буум – звук колеблется, потом затихает.

Вой разрывает мои барабанные перепонки. Я широко раскрываю рот. Внутри меня все дрожит и колышется. Существо внутри меня хочет выжить. Милая Клементина рыдает, но не отпускает мою руку. Доктор Дюбуа засовывает мне в промежность другую руку и выдергивает существо с брутальной силой, разрывая меня.

– Унеси это отсюда. – Он протягивает Клементине серый, окровавленный комок. И она уносит его, держа на вытянутых руках.

– Мой ребенок… – Жидкость и плоть вываливаются из меня на простыню.

– Лизетта, дай тот зажим, – приказывает доктор. – И еще полотенца.

Мои истерзанные органы вздрагивают в животе, между ногами жжение словно от мороза. Мои зубы, сжимаются, стучат, скрежещут.

Дюбуа сует мне в зубы кость.

– Оставайся со мной, Барб-Николь. – Он берет нож, сверкая лезвием, вонзает его в кровавую массу, выпавшую из моего тела. Спасительная тьма. Красный человек ждет.

* * *

Голос отца Бернара проникает в ад. «Мертвые больше не смотрят на эту несовершенную жизнь теперь, когда они видели славу грядущего мира».

Мои веки слишком тяжелые, они чем-то придавлены, я могу их открыть лишь на узкую щелку. Противный запах крови смешивается с благовониями: ладаном, миррой и сандалом. Звучное песнопение гудит в моих ушах. Мои губы потрескались, язык шершавый словно сухая губка, руки-ноги вялые.

Франсуа сжимает мои мертвые пальцы. Он склонил голову и закрыл глаза. Но разве он не уехал в Париж? Клементина – с другой стороны от меня. Папá и маман стоят в тени вместе с Жаном-Франсуа. Мой брат отчаянно рыдает. Лизетта перебирает в пальцах четки из бисера.

Отец Бернар кладет мне на язык монету и закрывает мой рот.

– «Они больше не ощущают вкус этого мира, они возносят своим ртом хвалу Господу на небесах».

Я умерла. А наш ребенок тоже умер вместе со мной? Мысль эта поражает меня, и монеты соскальзывают с моих глаз.

– Барб-Николь? – Франсуа берет в ладони мои щеки.

Я выпихиваю изо рта горькую медь. Мой голос дрожит.

– Наш ребенок?

Маман крестится.

– Господи, слава Тебе, Господи!

Клементина выбегает и возвращается с небольшим свертком.

– У тебя дочка, Барб-Николь. – Она кладет рядом со мной крошечное тельце.

– Но она такая серая. – Я подношу нос к ее шейке, вдыхаю запах ее кожи, свежий как нарцисс, пробившийся сквозь снег. Крошечные ушки причудливо завиты словно внутренность грецкого ореха. Светлые кудряшки ореолом окружают головку. Зеленые глаза широко расставлены как у моей сестры, красивого ребенка, которого я баюкала в шесть лет – моя дорогая сестра, она держала меня за руку все время, когда я мучилась в родах.

– Клементина, – говорю я Франсуа. – Мне хочется, чтобы ее звали Клементина.

– Ох, Барб-Николь, я так рада. – Маман прижимает руку к груди.

– Три Клементины в семье? – говорит папá. – Ой-ой.

– Я хотела… – Вокруг меня все темнеет, кружится, и моя голова падает на подушку. Я хотела назвать ее в честь моей сестры. – Мы назовем ее Ментина.

– Давайте оставим маленькую семью в покое. – Папá выпроваживает всех за дверь.

Жан-Батист целует меня в щеку.

– Я пропадал без тебя, зайка моя.

Когда все уходят, Франсуа садится ко мне на кровать и гладит мне лицо.

– Я повешу доктора Дюбуа за уши. Он подписал твое свидетельство о смерти.

– От чего я умерла? – спрашиваю я хриплым голосом.

– При родах. Ты потеряла много крови. – Он прерывисто вздыхает. – Я так волновался. Я чуть не потерял вас обеих. Ребенок запутался в пуповине.

– Я знаю, что ты ждал сына, – говорю я. – Может, в следующий раз.

Он царапает болячки на шее своими обгрызенными ногтями.

– Другого раза не будет, Барб-Николь. Ублюдок-доктор удалил тебе матку.

Моя рука падает на живот, женскую часть меня, мою украденную женственность.

Франсуа смотрит мне в лицо, не в силах скрыть свое горе и разочарование.

Неужели он смотрит на меня другими глазами? Мой данный Богом дар рожать детей пропал, а вместе с ним и мечта Франсуа о сыне.

Внезапно я вспоминаю мой кошмар во время родов – сделку с Красным человеком. Я выжила. Я родила здоровую дочку. А он взял свою плату.

«Как поддерживать порядок в государстве без религии? Ведь когда один человек умирает от голода и видит, как рядом с ним другой страдает от обжорства, он не может смириться с таким неравенством, если только власть не скажет: «Такова воля Бога».

Религия – превосходное средство для управления простолюдинами».

Наполеон Бонапарт

1801 год. КОНКОРДАТ Наполеона. Французская революция запретила во Франции католическую церковь. Но хотя Наполеон Бонапарт был атеистом, он признавал силу и влияние католицизма.

Он, как Первый консул, заключил конкордат, соглашение между папой Пием VII и Французской республикой. В стране снова была восстановлена свобода вероисповедания, открылись семинарии, монастыри, была частично возвращена церковная собственность. Наполеон получил право назначать епископов, надзирать над диоцезами и платить священнослужителям. Взамен духовенство дало клятву верности Наполеону Бонапарту.

13

Черное и белое

Заниматься делами «Клико и Сын» под критичным приглядом Филиппа и ничего не зная о виноделии трудно само по себе. Но задачу осложняет еще и война Второй коалиции. Большинство европейских стран объединились во Вторую коалицию против Франции. Наполеон Бонапарт неукротимо намерен распространять Французскую революцию по Европе, хотят этого страны или нет. Свобода. Равенство. Братство. Но чем больше сражений он затевает, тем решительнее Вторая коалиция пытается раздавить нас, будто слизняков.

Соседние страны не хотят иметь с нами дело, а Франция балансирует на грани банкротства, поддерживая Великую армию. Папá, наш политический хамелеон, утверждает, что его гражданский долг – поддерживать Наполеона, поскольку он принес в хаотичную Французскую республику порядок – сильное правительство, стабильные финансы и подготовленную армию. Он утверждает, что, если мы не будем поддерживать войны Наполеона, у нас скоро будет править Британия или Россия.

– Пожалуй, это не так и плохо, – шучу я. – Я люблю британские булочки и меховые русские сапожки. – Я по-прежнему умею его смешить.

Жан-Батист совсем забросил делопроизводство на нашей суконной фабрике. Маман настояла, чтобы он сопровождал ее с Клементиной на балы и званые вечера по всей округе. Клементина теперь стала невестой на выданье. Папá называет это маленькой жертвой, чтобы маман была довольна. Но я боюсь, что теперь он вынужден работать за двоих.

Сама я занята выше головы нашей винодельней «Клико и Сын» и Ментиной. Под моим любящим оком дочка не проявляет никаких признаков меланхолии или одержимости. В первые годы жизни она растет как травка, играет и сладко спит на диване рядом с моим бюро с выдвижной крышкой. Я держу наши скудные балансовые отчеты подальше от Франсуа, но каждый его унылый визит по продажам говорит ему ужасную правду. Если война вскоре не закончится, наша винодельня закроется без надежды на возрождение.

Только я подумала, что нам все-таки придется закрыть «Клико и Сын», мои молитвы услышаны. В 1802 году Наполеон заключает Амьенский мирный договор с европейскими монархами, включая короля Великобритании Георга III с его грозным британским флотом.

Французские солдаты вернулись домой к семьям. Торговые пути открылись. Наши семьи вздохнули с облегчением впервые за тринадцать лет.

Наполеон даже разрешает в стране католическую религию, нашего Бога и святых, по всей Франции три дня звонят колокола. Теперь я могу без боязни привести Ментину в Реймский собор, вместо того чтобы тайком ходить на молебны в холодную пещеру.

Мы размышляем, как подвинуть дела «Клико и Сын». Франсуа воодушевляется и играет на скрипке цыганские мелодии. Еще он придумывает истории про Ментину и Матагота[9], магического черного кота с золотисто-зелеными глазами, который переносит ужасные беды, чтобы вернуться к Ментине. Я говорю ему, что его истории слишком жестокие для трехлетней девчушки, но он стоит на своем.

Завывая, чтобы было страшнее, он рассказывает свою новую историю.

– Ведьма разозлилась, содрала с Матагота шкуру и бросила его в поле, а сама улетела. Матагот знал, что умирает, но радовался, что спас Ментину от злой старухи. Он зарылся в солому и стал молиться…

Глаза дочки наполнились слезами.

Франсуа понижает голос до шепота.

– На следующий день Матагот проснулся и вылез из соломы. На нем была новая, красивая меховая шубка.

Дочка прижалась к его груди.

– Матагот прибежал к Ментине. Она отругала его за то, что он убежал из дома, но накормила курятиной и молочком. – Франсуа щекочет ее под мышками. – Вот и сказке конец.

– Еще, еще, еще. – Ментина хихикает.

Не самый хороший способ успокоить ребенка перед сном.

– Спать пора, доченька. – Я подхватываю ее, укладываю в кроватку и пою колыбельную.

Когда я возвращаюсь в библиотеку с бокалом вина для Франсуа, на столе уже расстелены полдюжины карт. Он объясняет, что планирует новую поездку за сотни километров от дома. Про себя я думаю, что он слишком торопится и слишком далеко замахивается. Мне не хочется его расхолаживать, и я вяло возражаю. Но чем больше я пытаюсь его сдержать, тем непреклонней он становится.

Когда часы бьют полночь, мы оба еле стоим на ногах от усталости. Пора спать, а споры отложить на утро. Я нежно целую его в макушку, потом за мочкой уха, где пахнет свежим снегом и крокусом. Он стонет от удовольствия и поворачивается, чтобы поцеловать меня. Я веду его в нашу спальню.

На полпути в коридоре он останавливается и ласково гладит меня по носу.

– Скоро приду.

Я надеваю лучшую ночную рубашку, шелк скользит по моей коже, вызывая восхитительные мурашки предвкушения. Сворачиваюсь клубочком в ожидании Франсуа.

* * *

Когда утром меня будит солнце, его одеяло нетронуто. Я одеваюсь, одеваю дочку и веду ее завтракать.

Франсуа ходит от стены к стене, в руке чашка кофе. Филипп уже там, как всегда, чтобы обсудить за завтраком дела. Такой порядок мне нравится, потому что я могу участвовать в разговоре, пока кормлю Ментину. Перед Филиппом расстелена карта Европы. Он обеспокоен и бледен по контрасту с яростной решимостью сына.

Франсуа быстро чмокает Ментину и меня и снова продолжает спор.

– Теперь самое время действовать, пока мы живем в мире впервые за десять лет. Скоро туда хлынут и другие торговцы.

Лизетта входит с подносом только что испеченных круассанов, рыжий завиток выбился из-под кружевного чепца. Воздух пульсирует от запаха свежего сливочного масла, намазанного между слоями теста.

– Бонжур, мадам и мадемуазель, – поет она, ставя передо мной круассан с шоколадной начинкой и кофе с молоком, и удаляется. Ментина бежит следом за ней на кухню.

– Мы объедем все городки в Швейцарии, Баварии и Австрии. – Франсуа тычет и тычет в карту, на лбу выступили капли пота. – И вернемся домой с множеством адресов новых заказчиков, о которых мы сейчас и мечтать не можем.

Я восхищаюсь его страстью, хотя она граничит с манией.

Филипп вытирает крошки с черно-белой бороды.

– Хоть торговые пути и открыты, это еще не значит, что французов встретят в других странах с распростертыми объятьями. Мы десять лет убивали и грабили наших соседей, и у них долгая память. К тому же в Германии есть собственное вино. Зачем они станут покупать наше?

– Наши склады лопаются от непроданного вина. – Франсуа снова принимается ходить. – Мы утонем в нем, если не предпримем каких-то шагов.

У Филиппа дрожит рука, расплескивая кофе.

– Я нужен здесь твоей матери. Сейчас я не готов куда-то ехать.

Я вытираю кофе салфеткой.

– Тогда я поеду один, – говорит Франсуа дрожащим от напряжения голосом. – Барб-Николь согласна со мной, правда?

Пойманная между преданностью и здравым смыслом, я выбираю последний.

– Пожалуй, надо немного подождать, пока после войны все уладится.

– Трусы, вы оба трусы, – орет Франсуа и ударяет кулаком по столу. – Наполеон наконец принес нам мир. Нам надо срочно воспользоваться им, пока другие страны не объявили нам войну. – Он стремительно идет по комнате, дотрагивается до стены, поворачивается и идет к противоположной стене. И так много раз. – Нам нужны покупатели. Нам нужны деньги, чтобы не закрыться.

– Он прав, Филипп, – говорю я. – Нам нужны продажи, если мы рассчитываем остаться в деле.

Филипп качает головой, вскидывает руки и уходит.

Франсуа хватает в углу комнаты скрипку и бьет смычком по струнам. Звучит цыганская мелодия, взволнованная и извилистая, вызывая в памяти силуэты пляшущих у костра людей. Мелодия обрывается так же внезапно, как и началась. Франсуа роняет руки, скрипка и смычок болтаются в его пальцах. Лоб блестит от пота. Он расправляет плечи. Решимость на его лице трогает мое сердце.

– Я уеду на месяц, – говорит он. – Побываю у мэров каждого города и в лучших ресторанах. Для образцов мне нужно наше лучшее вино. – Он ставит скрипку в угол. – А ты с Ментиной поживи у родителей в Отеле Понсарден, пока меня не будет.

Лучше воткну себе иголку в глаз, чем буду постоянно слушать критику маман, что я неправильно воспитываю ребенка.

– Я должен это сделать, Барб-Николь, – говорит он, сжимая кулак.

– Тогда делай! – Я разжимаю его кулак и легонько скребу ногтями его потную ладонь. – По-моему, ты очень храбрый и не поддаешься своим страхам.

Как жалко, что я не могу поехать вместе с ним.

* * *

Торговая поездка Франсуа тянется дольше, чем он планировал, и я мучаюсь два месяца в Отеле Понсарден, участвуя в «искрометных» развлечениях маман. Это надоевшие мне еще в детстве «сбор папоротника», «пикник на кладбище» и любимое занятие Клементины – изготовление украшений из волос. Но окончательно меня доконали чаепития, которые она устраивает по средам в своем салоне, недавно отделанном обоями с экзотическими зелеными попугаями. На них дюжина местных знатных дам пытается переплюнуть друг друга парижскими духами и непристойными сплетнями; какофония звуков и запахов настолько выбивает меня из колеи, что я стараюсь дышать через лавандовый мешочек.

– Ленточный червь? Ты слышишь, Барб-Николь? – говорит маман, направив на меня крошечный палец. – Доктор вставляет червя тебе в глотку, и ты можешь есть что угодно и все же худеешь.

Лавандовый мешочек падает из моей руки, на мои носовые пазухи обрушиваются дискордантные духи, пульсируют, щиплют слизистую, заставляя глаза слезиться.

– Что-то случилось, милая? – Она накрывает мою руку своей, с ногтями цвета гангрены. – Ты меня слышишь, Барб-Николь?

Я вскакиваю с места, затыкаю пальцами уши и выхожу из салона. Нет более глухого, чем тот, кто не хочет слышать.

Я прошу Лизетту собрать наши пожитки, и мы втроем уезжаем в наш деревенский дом в Бузи, где я могу до возвращения Франсуа есть сколько угодно шоколадных круассанов и постигать науку виноделия.

Но в Бузи наша семья кажется слишком маленькой без Франсуа, его музыки, его спонтанных историй и заразительного энтузиазма. Он должен быть тут, рядом с дочкой. А как же наша любовь? Как я скучаю по его любящим взглядам, шуткам, которые понятны только нам с ним, его шершавым пяткам, задевающим меня во сне.

К нам часто заглядывает Фурно в своем берете цвета бургундского. Он говорит, что проверяет вино, но я подозреваю, что он проверяет нас. Я стала его ценить; он посвятил всю жизнь одной цели – виноделию, со всеми тонкостями и подводными камнями. У меня вызывают уважение его знания и терпение. Он так не похож этим на папу, чьи интересы меняются в зависимости от его окружения.

В это утро он собирается в бондарную, чтобы заказать винные бочки для «Клико и Сын». Он доволен, когда я беру свою шаль и еду с ним, оставив Ментину на попечении любящей Лизетты.

– Густав, ты не перестараешься с обжигом? – говорит Фурно бондарю. – Я не хочу портить вкус винограда.

Густав записывает заказ в гроссбух; большие уши торчат из-под фригийского колпака.

– А что будет, если перестараться с обжигом? – спрашиваю я у него.

Глаза Густава впиваются в Фурно – разрешит ли тот ответить? Меня это раздражает.

– Обжиг меняет определенным образом вкус и запах вина, – отвечает он потом.

– Другие винодельни заказывают бочки с другим обжигом, не таким, как у нас?

– Некоторым нравится средний обжиг, другим сильный, – говорит он. – В зависимости от того, какой хотят добавить вкус вину и сколько кислорода они хотят ввести в бочку.

– Как кислород влияет на вино? – Любопытство бежит впереди меня; я вспоминаю, как Франсуа дразнит меня за мои постоянные вопросы.

– Некоторые виноделы считают, что он делает вино более гладким и менее терпким.

– Никогда не думала, что качество вина так зависит от бочки. Мне бы хотелось понюхать разный обжиг.

Бондарь закрывает уши.

– В бондарной шумно и опасно – не место для дамы.

– Вот и хорошо, – отвечаю я. – В местах, которые подходят для дам, я впадаю в бешенство.

– Я возьму ее с собой, Густав. – Фурно протягивает мне руку, но я иду впереди него.

Почему мужчины считают, что нас нужно вести как овец? Распахнув высокие деревянные двери, я вхожу в жаркое, влажное помещение, посыпанное опилками. Мой нос ловит запах раскаленного железа, когда мужчины придают форму обручам. В котлах с кипящей водой распариваются дубовые клепки, пахнущие как лес после дождя.

Фурно наклоняется ближе ко мне, чтобы я расслышала его сквозь грохот.

– Именно простота винной бочки делает вино таким прекрасным. Ни клея, ни шурупов, ни гвоздей. Только дубовые клепки да железные обручи, которые их держат.

– Французский дуб или немецкий? – спрашиваю я. – Есть ли какая-нибудь разница?

Он берет в руку клепку.

– Это немецкий дуб.

Я нюхаю, запах сладкий.

– Ваниль и песочное печенье.

– А французский дуб?

Он подносит к моему носу французскую клепку.

– Гораздо более тонкий и слегка пряный.

Два бондаря держат полуготовую бочку над чаном с кипящей водой.

– Что они делают?

– Распаривают древесину, чтобы она лучше гнулась, – говорит Фурно. – Потом они набьют на бочку обручи. – Он показывает пальцем на огни, горящие в дальнем конце мастерской. – Обжиг бочки – всегда последний шаг.

Некоторые бочки внутри черные, как уголь, другие коричневые, как орех, а третьи лишь слегка затронуты пламенем. Я нюхаю разные – карамель и ваниль, корица и гвоздика, дымок и кофе.

– Сок последнего сезона был очень зеленый, правда? – спрашиваю я у Фурно. – Пожалуй, нам нужно смягчить вкус в бочках со средним обжигом.

Мое предложение вызывает смех у бондарей, а у Фурно лицо делается одного цвета с беретом.

Нас догоняет запыхавшийся Густав.

– Ах, гражданин Фурно, я забыл дать вам на подпись заказ на выполнение работ. – Он протягивает Фурно гроссбух, чернильницу и перо.

Фурно подписывается причудливой «Ф» с росчерком.

– Добавь десять бочек из французского дуба, средний обжиг.

– Так захотела маленькая дама, – усмехаются бондари.

Фурно тычет пером в Густава, словно это шпага.

– Только не вздумай пережечь. – С пером в руке он выходит в заднюю дверь, и я еле поспеваю за ним.

За дверью он сдвигает берет набекрень.

– Задавайте мне все вопросы, какие хотите, но только приватно. Не перед нашими поставщиками и работниками. Иначе я глупо выгляжу.

– Почему мои вопросы заставляют вас глупо выглядеть? – спрашиваю я.

– Новый вопрос про вопросы? – Он запрокидывает голову и громко хохочет.

– Просто у меня возникает много вопросов: про бочки, температуру, время выдержки, сбор винограда… – Мы проходим мимо моей любимой кондитерской. – Как насчет пирожного и кофе? – улыбаюсь я, мне хочется задать Фурно еще много вопросов. Он соглашается и берет меня под руку, а я чувствую укол вины, потому что с нами нет Франсуа.

14

Любовь творит чудеса, а деньги скрепляют брак

Пока Ментина хватает все, куда только дотягиваются ее маленькие ручки, у меня не очень получается учиться виноделию. Я договорилась с вдовой Демер, что, пока Ментина спит, мы встретимся в пещере, где стоят бочки, и она научит меня смешивать вино. Но когда я выхожу из дома, появляется карета маман. Лакей помогает Клементине и маман сойти на землю, а Жан-Батист выскакивает с другой стороны.

– Зайка моя, гляди-ка, что с тобой сделала жизнь на природе. – Его пальцы подхватывают мои золотисто-рыжие кудри, и они трепещут на ветру словно флаг. – Солнце поцеловало твои волосы, украсило розами щеки и искрится в глазах. – Он обнимает меня, и его неукротимая энергия наполняет меня весельем.

Сестра Клементина наклоняется и целует меня в щеку. Она такая высокая, стройная и красивая, но все-таки по-прежнему невинная шестнадцатилетняя девушка.

Маман пытается извлечь из кареты свою огромную шляпу, сплошь покрытую павлиньими перьями. Cуетится, ворчит, а перья падают на землю, словно при линьке. Удивительно, как маман еще не закурлыкала и не взлетела на насест.

Два лакея выгружают из задней части кареты коробки и корзины.

– Что все это значит? – спрашиваю я у нее, когда она касается пальцем своей щеки, показывая, куда ее целовать, и с гримасой глядит на мою крестьянскую одежду – блузу и юбку. Я не могу даже утверждать, что они чистые, потому что оделась для занятий в пещере.

– Если ты настаиваешь на том, что будешь жить как деревенская простушка, еще не значит, что моей внучке нужно жить так же, – объявляет она и поворачивается к лакею. – Неси все в детскую. – Она ведет его в дом, а мы следуем за ней.

Я поднимаю палец.

– Ментина спит. – Но дочка уже издает восторженный писк.

– Меме, ты приехала! – Ментина называет ее так по настоянию самой маман, не желающей стареть и стать бабушкой.

– Мне не терпится увидеть Ментину в наряде Малышки Бо-Пип! – В детскую влетает Клементина.

Жан-Батист кривляется и встает в нелепую позу; в ярко-розовых панталонах и сюртуке он и сам похож на Бо-Бип.

– Ментине с ее зелеными глазками больше пойдет платье Марии-Антуанетты, – говорит он.

– Так ты на их стороне? – спрашиваю я.

– Пожалуй, немножко. – Он оттопыривает мизинцы с ярко-розовыми ногтями. – Маман уверена, что у Ментины нет никаких приличных нарядов, которые она могла бы надеть для поездки в гости.

– Деревенской простушке следовало бы обидеться, – говорю я. – Но Ментина любит внимание и ей не хватает его. Особенно после отъезда Франсуа.

– Как у него дела?

У меня сжимается от боли сердце. Франсуа. Его письма пахнут до небес отчаяньем и одиночеством. Ему слишком тяжело. Я жалею, что отпустила его.

– Трудно продавать вино, когда Европа так обеднела после всех войн. – Сложив вязаное крючком шерстяное одеяло, я кладу его в корзину рядом с Жаном-Батистом.

– Ты увлеклась вязанием? – Он гладит пальцами одеяло. – Ох, зайка моя. Ты совсем одичала.

Я морщу нос.

– Мать Франсуа начала вязать одеяла, когда родилась Ментина, и у меня не хватило духа ее остановить. Я раздаю их нашим сборщикам винограда. – Мания заставляет Катрин-Франсуа вязать день и ночь; она уже до крови стерла себе пальцы вязальными спицами.

– Но я хотя бы могу надеяться, что у тебя тут водится шампанское? – Жан-Батист показывает на дверь кухни.

– Не рановато? – смеюсь я. – Еще нет и полудня.

– Но у меня есть новость на заглавную букву «Н». – Он выпячивает губы. – И нам определенно понадобится шампанское, когда ты услышишь ее. – Заглянув в треснутое зеркало, он разделяет длинными розовыми ногтями слипшиеся от угольной краски ресницы.

– Что ж, выкладывай. – Я приношу с ледника бутылку шампанского «Клико и Сын» и с громким хлопком выбиваю пробку. Шампанское льется на стол.

– Слишком много пены, – недовольно бормочу я и делаю глоток из тастевина. Вялые пузырьки ложатся мне на язык, потому что потеряли заряд при взрыве пробки.

– Чем больше пены, тем лучше. – Жан-Батист наливает шипучую жидкость в наши бокалы. – Не говори мне, зайка, что ты стала винным снобом. – Он чокается со мной, и мы пьем.

– Так что же мы празднуем? – На дне бокала я отмечаю хлебный запах дрожжей.

– Я помолвлен! – Он наливает нам по новой.

– Ты разбиваешь мне уши. – Любимое выражение бабушки о неудачных шутках. – На ком же ты женишься?

– А-а, это сюрприз. – Он опрокидывает в рот содержимое бокала и наливает себе еще. – На Терезе Бланкеншип.

Шампанское выливается из моего рта.

– На сестре твоего бойфренда?

– Она беременна и не может выйти за отца ребенка, поскольку тот уже женат. – С озорной усмешкой он ставит бутылку в ведро со льдом. – Отец лишит ее наследства, если узнает правду. – Мой брат изящно взмахивает руками. – Жан-Батист спешит на помощь.

– Ой, братец, во что ты влезаешь?

– Я буду управлять прядильной фабрикой ее отца. – Он глядит в пустой бокал. – Маман скачет от радости, еще бы – ее единственный сын так удачно женится. – Золотые волосы падают ему на лицо, словно театральный занавес после финального акта.

Мой первый союзник в этом мире, в который мы с ним никогда не вписывались. Но мы жили в собственном и плевали на это. Я берусь за такой знакомый и любимый раздвоенный подбородок.

– Может, не надо, а? Тебе будет очень тяжело.

– А что, у меня есть выбор? Ты сама предостерегала меня о том, что ждет таких мужчин, как я. Что меня повесят.

– Ты сказал Терезе правду?

Брат вскакивает со стула и нервно прыгает на цыпочках.

– Тереза готова ради брата на что угодно. Да и у нее самой есть закидоны, так что наш брак выгоден нам обоим.

– Когда свадьба? – Нехорошо, что мой брат будет вынужден жить во лжи, но это может спасти ему жизнь.

– Ее отец хочет, чтобы наша свадьба была на их плантации на Мартинике, – говорит Жан-Батист. – Эбер будет у нас шафером.

Маман и Клементина выводят Ментину за ручки из детской. На дочке наряд Бо-Бип – панталоны, юбочка с кринолином, кружевной чепец.

– Мамочка, тетя Клементина повезет меня знакомиться с ее сыном.

– У твоей тети нет сына, глупенькая. – Я щекочу ее.

– Скоро будет, – спокойно говорит Клементина.

– Клементина в следующем месяце выходит замуж, – объявляет маман. – Барон Баррашен вдовец, его сыну нужна мать.

Я не могу прогнать с лица ироничную улыбку.

– Клементине шестнадцать лет, маман. Дайте ей побыть еще немного ребенком, прежде чем она станет матерью.

Жан-Батист воздевает руки к небесам.

– Слава богине Свободы! Маман наконец-то просватала всех детей.

– Клементина будет самой знатной женщиной в Шампани. – Маман обмахивается своим павлиньим веером.

– Это самая отвратительная причина для замужества, – говорю я. Красивое личико моей сестры морщится, и я понимаю, что совершила бестактность. – Клементина, прости, я сказала глупость.

– Не завидуй сестре, Барб-Николь. У тебя был шанс выйти за Сюйона. – Маман взмахивает рукой. – Новый дом Клементины занимает целый квартал на Ивовой улице. Великолепный дворец, роскошные картины, скульптуры и дорогая мебель. По сравнению с этим Отель Понсарден просто сарай. – Она ласково поправляет длинные локоны дочери. – Моей дорогой девочке не придется никогда даже пальцем шевелить.

Большие часы бьют одиннадцать раз.

– Боже мой! – говорит маман. – Мы опаздываем к барону на второй завтрак. – Она тычет веером в сына. – Жан-Батист, возьми сумочку с вещами Ментины.

– С превеликим удовольствием. – Жан-Батист пробегает по комнате как дрессированный пудель и делает пируэт.

– Веди себя хорошо. – Маман шлепает его веером. – Клементина, отведи Ментину в карету.

От злости у меня закладывает уши.

– Не спеши, Ментина. – Я беру дочку за плечо. – Ты ведь хотела сегодня пойти со мной в пещеры.

Ментина вырывается и бежит к маман.

– Отпусти меня с Меме.

Мне обидно, что она выбрала маман, а не меня, но что тут удивительного? У маман гости, наряды, подарки, а я могу только лазить по пещерам.

Я наклоняюсь и завязываю бантик на ее чепчике.

– В воскресенье я приеду за тобой в Реймс.

– Поехали, пора. – Маман машет рукой, и они втроем уходят.

Жан-Батист появляется из детской, на его руке висит саквояж Ментины.

– Поедем с нами, Барб-Николь. – Он закручивает мои волосы в шиньон без шпилек. – Тебе нужна какая-то одежда для встречи с бароном.

Я трясу головой, и волосы падают на плечи.

– Сегодня я научусь смешивать вино.

– Визит к барону ты променяешь на подвальных крыс? – Он дергает меня за нос, и я киваю. – Тогда тебе нужно стать лучшей подвальной крысой в Шампани.

– Поцелуй за меня свою невесту. – Я провожаю его. – Или, пожалуй, своего шафера?

– Меня устраивают оба варианта, как ты понимаешь. – Он лукаво подмигивает и залезает в карету.

Я мысленно молюсь, чтобы ему помог этот фиктивный брак. Карета трогается с места. Я машу вслед моим родным и думаю о том, что мне следовало бы поехать с ними. Но у меня разорвется сердце, когда я буду глядеть, как мою маленькую сестру продают барону.

Когда карета скрывается за холмом, я думаю о Франсуа. В моем сердце пустота. Смертельная пустота. Я плетусь на холм к вдове Демер в надежде, что ее урок отвлечет меня от невеселых мыслей.

15

Блистать своим отсутствием

Вдова Демер стоит у длинного дубового стола и надписывает этикетки на дюжине графинов. Запахи китового жира в фонарях и мела пробуждают в моей памяти образ бабушки так явственно, словно она тут, рядом со мной. Я берусь рукой за мой тастевин и обхожу лужу на полу пещеры, чтобы не испортить красные туфельки, подарок Франсуа ко дню рождения.

– Откуда все эти вина? – спрашиваю я у вдовы Демер.

– Мы смешиваем вина из разных хозяйств и разных лет, чтобы сбалансировать их вкус, текстуру, содержание танина и другие характеристики. – Она привязывает последнюю этикетку кожистыми пальцами, которые обветрились, по моим прикидкам, на четырех дюжинах сборов винограда.

Первый графин помечен 1798 годом.

– Это год, когда мы поженились, тогда все лето шел дождь, – говорю я, вдыхая слабый аромат вина. – Тогда было слишком много воды?

– Я впечатлена, – говорит вдова Демер. – Виноградники любят пить воду. Но чем сильнее у них стресс, тем лучше вкус вина.

Я подношу нос к следующему графину.

– В 1799 году было жарко и безоблачно, и сок едкий, насыщенный.

Вдова Демер пятится и подозрительно вглядывается в меня.

– Как вы это делаете? Вы ведь ничего не попробовали.

– Так, случайно угадала. – Я не могу признаться ей в своем проклятии – сверхчувствительном Носе.

Вдова Демер подносит к моему носу новый графин.

– А что вы чувствуете тут?

– Спелая черная смородина, как у моей бабушки в ее деревенском доме.

Бумажные старческие веки вдовы прищуриваются.

– Кто ваша бабушка?

– Мари-Барб-Николь Юар-Ле-Терт.

– Теперь все понятно. Мне надо было раньше сложить два плюс два.

– Вы знали мою бабушку?

Вдова Демер поднимает фонарь и разглядывает мой нос.

– Много лет назад она сказала мне, что у ее внучки сверхчуткий Нос. Это были вы?

– Тогда я училась жить с моим сверхчутким носом, хотя он приносил мне много неприятностей.

– Как это так? – Она изучает одну сторону моего носа, затем другую.

Я надуваю щеки, вспоминая скепсис и неприязнь людей, когда я говорила им про свой Нос.

– Люди глядели на меня с подозрением, когда я чувствовала запах приближавшегося дождя или предсказывала нападение саранчи. Я ощущаю запах катастроф, которые люди предпочитают не замечать. В годы Большого террора всюду было столько крови, что я могла дышать только сквозь шарф.

– Они могли бы гильотинировать и вас, решив, что вы ведьма. – Вдова Демер содрогается.

– Эта мысль мне нравится, – смеюсь я.

Она садится рядом со мной на лавку.

– Ваша бабушка искала кого-то, кто продолжил бы талант ее отца к изготовлению шампанского. Сверхчуткий Нос – это подарок судьбы. – Она тычет пальцем в мой тастевин. – Это от нее?

– Да, он перешел ко мне от моего прадеда Рюинара.

Час за часом мы смешиваем новые комбинации, взбалтываем, нюхаем и делимся мыслями, пока не получаем смесь, которая нас устраивает. Кюве, говоря языком виноделов.

– Что будет с вином, которое не пойдет у нас на кюве? – спрашиваю я.

– Мы сохраним его на будущее, чтобы использовать этот винтаж при изготовлении смесей – ассамбляжей. Секрет хорошего шампанского – правильный кюве.

– Значит, винодел должен помнить характеристики винтажных вин, чтобы создавать новое шампанское?

– Вам это не составит труда, – отвечает вдова. – А Франсуа знает про ваш Нос?

– Франсуа первым догадался, что у меня сверхчуткий Нос, даже раньше меня. – Его имя отзывается тоской в моей груди. – За последние две недели я не получила от него ни слова. – Что ж, пожалуй, я пойду. Лизетта ждет меня к обеду.

Она трогает пальцем мой нос.

– Доверяйте вашим инстинктам, мадам Клико. Виноделы продали бы душу дьяволу, чтобы обладать тем, что вы унаследовали от прадеда.

Красный человек шевелится в дальнем уголке моего рассудка.

– Надеюсь, что дело не дойдет до этого.

Идя домой, я пытаюсь вспомнить каждое слово из стихотворения, которое Франсуа прислал в последнем письме.

Место на моей груди, куда ты кладешь голову, такое холодное.

Моя талия, где лежит твоя рука, покинута и одинока.

Без звуков твоего голоса в моих ушах звенит пустота.

Мой голос стал хриплым и безжизненным.

Мои пальцы немеют без прикосновений к твоей коже.

Мой язык стал никчемной тряпкой без вкуса твоих губ.

Я как зимнее поле жду, когда твой весенний дождь пробудит меня.

Из кастрюли, бурлящей на огне, Лизетта зачерпывает мне тушеную баранину.

– Лизетта, кто научил вас так вкусно готовить? Ведь вы швея по профессии.

– Шеф-повар в Версале не пускал меня в свою кухню, но каждое утро я помогала его кухонной служанке, тоже вдове, как я, раскладывать кушанья на тарелки: биф бургиньон, кассуле, луковый суп… Услада для души!

– Как чудесно пахнет. – Я гоняю по тарелке морковь, картошку, кусочки ягнятины, чтобы восхитительный запах пробудил у меня аппетит.

Лизетта берет мою руку и водит старыми пальцами по моей ладони.

– Что же вам говорит моя ладонь? – спрашиваю я.

– Что вы должны написать Франсуа, чтобы он возвращался домой. – Она сжимает мою руку и уносит нетронутую тарелку.

– Это так очевидно?

Я пишу Франсуа на адрес постоялого двора, где он остановился, и прошу вернуться. Он мне нужен.

16

Борода еще никого не делает философом

Я читаю при свете коптящего китового жира «Руководство по виноделию» Шапталя и погружаюсь в таинственную алхимию вина. Распускающиеся почки виноградной лозы, почва, источающая земляной аромат на летнем солнце, ливень, дочиста промывающий листья, – все участвует в волшебном процессе изготовления вина.

За стенами дома воет ветер, и Ментина, дрожа, забирается ко мне на колени. Как нам не хватает для поддержания духа задорной цыганской мелодии! Но скрипка мужа стоит в углу и молчит.

Внезапно распахивается входная дверь. В дом входит мужчина с косматой бородой и спутанными волосами.

Ментина визжит от испуга и хватает меня за шею.

– Это наш папочка, Ментина, – говорю я и встаю, держа ее на руках.

Франсуа бежит к нам и обнимает. От него пахнет потом и несвежей одеждой, грязной дорогой и кальвадосом – яблочным бренди. Ментина моргает и отворачивается.

За плечом Франсуа я вижу стоящего в дверях незнакомца, он держит в руке кувшин и глядит на нас янтарными медвежьими глазами, среди густой имбирной бороды блестят розовые губы. Мускулистый и крепкий в кости, краснощекий, с веснушками на носу, он похож на людоеда из сказки «Джек и бобовый стебель».

– Барб-Николь, познакомься с нашим новым торговым агентом из Германии.

– Луи Боне, фройляйн. – Людоед протягивает мне толстую руку. – Вы действительно похожи на купающуюся Вирсавию с известной картины, как он и говорил. Теперь я понимаю, почему Франсуа так стремился домой.

Он что – хочет меня оскорбить?

– Я предпочитаю ходить в одежде, – говорю я.

– А-а, вот-вот – красивая и острая на язык, – говорит он, хлопая Франсуа по спине.

Входит Лизетта, чтобы узнать причину шума.

– О, месье Франсуа, какая радость, что вы благополучно вернулись домой. – Ментина вырывается и бежит к Лизетте, та подхватывает ее. – Вам что-нибудь нужно сейчас? А то я буду укладывать девочку спать.

– Нет, разве что вы составите нам компанию, фройляйн. – Боне поднимает кверху свой кувшин.

– Не мой напиток, – фыркает Лизетта.

– Дайте-ка я сам уложу Ментину спать, – говорит Франсуа. – Я расскажу ей историю про Матагота.

Ментина утыкается мордашкой в плечо Лизетты.

– Сегодня никаких сказок про Матагота, – заявляю я. – После твоего отъезда ей часто снятся кошмары.

– Возьмите вашу скрипку, месье Клико, – говорит Лизетта. – Вы можете аккомпанировать мне, когда я спою колыбельную.

Франсуа хватает скрипку и идет за ними. Вскоре мы слышим «Шантар» – песню тробайриц, которую любит Ментина. Я радуюсь, что Франсуа вернулся, вот только что за непонятную личность он привел с собой?

– Что такое Матагот? – спрашивает Боне.

– Сказочный черный кот, который разрывает тебя и пожирает твое сердце… или выполняет твое заветное желание – это зависит от того, как ты его накормишь.

Косматые брови взмывают кверху, и он смеется.

– Франсуа полон сюрпризов.

– Он любит доводить Ментину до крайнего ужаса, но потом Матагот выполняет ее желание.

Луи Боне трет бороду.

– Франсуа носит маски трагедии или комедии – без всяких промежуточных. Вы согласны со мной?

Его фамильярность возмущает меня.

– Я не намерена обсуждать с вами моего мужа.

– Без обид, без обид. Мы с Франсуа очень сблизились за последние недели. – Он выпрямляет спину. – Не возражаете, если я сяду? – Он выбирает кресло-трон и ставит кувшин на колени. – Мы ехали прямиком от Мангейма и останавливались только, чтобы докупить кальвадос. – Запрокинув кувшин, он делает глоток.

– Как вы познакомились с Франсуа? – Достав из посудного шкафа стаканы, я ставлю их на стол перед ним.

Он наливает в них кальвадоса и протягивает мне стакан. Запах роскошный – словно грушевый тарт, только что вынутый из печки.

– Франсуа пытался продать шампанское в мангеймской пивной и разглагольствовал со своим французским акцентом, почему это шипучее вино называется шампанским и как мадам Помпадур назвала его в честь провинции Шампань. Он так завелся, что говорил и говорил, пока хозяин, схватив его за ухо, не стал выгонять из заведения. – Луи смеялся, пил, качал головой.

У меня сжимается сердце. Я так и вижу, как Франсуа говорит, задыхается, надрывает горло, на лбу выступает пот…

– Я пожалел Франсуа и купил бутылку «Клико и Сын», чтобы выпить с хозяином. Франсуа открыл ее с изяществом королевского сомелье и налил нам. Мы выпили бутылку, и хозяин купил двадцать ящиков.

– Двадцать ящиков? – Я засмеялась от радости и облегчения. – Теперь у нас освободится место.

– Это был лишь первый день, – говорит он. – На следующий день мы продали вместе еще шестьдесят.

– Просто чудо. – Я крещусь, но тут же кладу руку на стол.

– Вам не нужно беспокоиться из-за этого, ведь теперь Наполеон вернул католическую церковь. – Его рука накрывает мою, теплая и успокаивающая.

Я выдергиваю руку и встаю.

– Сейчас я принесу колбасы и сыра. – Этот незнакомец не посмел бы брать меня за руку, если бы Франсуа был рядом.

– Я всегда голодный, – говорит он, и я ныряю в кухню, оставив дверь открытой.

Пока я нарезаю колбасу, он отстегивает пистолет от голени и сует в сумку. Какого бандита привел к нам домой Франсуа?

Я возвращаюсь, ставлю на стол поднос с мягким камамбером, сальчичоном и багетом, а потом протягиваю ладонь.

– Для безопасности мы запираем оружие в ящик.

– Я никогда не расстаюсь с моим другом, – заявляет он, играя желваками.

– Тогда вам придется уйти. – Я показываю на дверь и надеюсь, что он не заметит, как дрожит моя рука.

Он сердито сверкает глазами. Но тут бьют часы, и он неохотно отдает мне оружие.

Не спуская с него глаз, я запираю ящик. Он отрезает кусок колбасы, но смотрит, как я кладу ключ в карман.

– Франсуа рассказывал мне, сколько тут у вас в Шампани земли, – говорит он, отрезая сыр. – Вы сидите на золотой жиле.

Картина ясна, и у меня перехватывает горло. Этот шарлатан подкупил Франсуа, чтобы втереться к нему в доверие.

– Боюсь, месье, что энтузиазм Франсуа ввел вас в заблуждение. Наша земля находится в аренде у виноградарей. «Клико и Сын» только негоциант. Мы продаем вино других виноделов и теряем деньги каждый год с начала этих войн. – Я отпихиваю стакан с кальвадосом.

Он достает из сумки деревянную трубку с длинным чубуком и резной чашей и набивает ее табаком. Потом зажигает ее, не спросив позволения. Запах у его табака сладкий и пряный.

– Так что, как видите, наши доходы не позволяют нам нанимать торгового агента, – говорю я. – Мне жаль, что вы напрасно проделали весь этот путь.

Он громко смеется.

– Франсуа говорил, что вы отнесетесь ко мне с опаской. – Его мясистые губы сосут трубку. – Но вы будете только платить комиссию. Если я не продам ваше вино, вы ничего не потеряете.

Ментина визжит, и я мчусь по коридору в детскую. Франсуа сидит на корточках перед ее кроваткой, скрючив пальцы словно когти.

Ментина загораживает ручонками глаза, но тут же раздвигает пальчики и подглядывает.

– Матагот может подарить мне красивого белого пони с длинным хвостом? Я буду заплетать его!

Лизетта сидит в углу на стуле и улыбается. На коленях лежит лютня.

Франсуа наклоняется и трется носом о нос дочки.

– Если ты очень нежно потрешь нос Матагота и накормишь его курятиной, он исполнит твое желание.

– Желание Ментины исполнилось, и все живут счастливо. – Я целую дочку и поправляю одеяло.

Лизетта остается, чтобы помолиться на ночь, а я увожу Франсуа в коридор.

– Она отвыкла от твоих историй. Тебя слишком долго не было с нами.

Он прижимает меня к стене и, дыша кальвадосом, целует, пока у меня не перехватывает дыхание.

– Вот почему я нанял Луи, – говорит он с пьяной ухмылкой и топает в салон.

Боне поднимает голову от книги, которую вытащил из какой-то полки. У нас книжные полки стоят по всем стенам, а книги стоят и лежат в них так, чтобы больше вместилось.

– Я говорил тебе, Луи, что я больше никогда не уеду от них, – заявляет Франсуа и поворачивается ко мне. – Жить без тебя и Ментины я больше не мог, это было самое грустное время в моей жизни. Я не хочу оставлять вас, как делал мой отец – он постоянно куда-то ездил, торгуя шерстью. – Глаза его остекленели и налились кровью. Он пьяный и усталый, и это нехорошо для его нервов. Этот тип Боне тоже нехорош для него.

– Бери кувшин, Луи, и мы покажем тебе пещеры. – Франсуа, шатаясь, идет к двери. – Римляне выкопали их в первом веке нашей эры.

– Не сегодня. – Я преграждаю ему путь. – Сейчас мы там разливаем шампанское по бутылкам, и я не хочу, чтобы мы что-нибудь напутали.

– Ты говоришь мне, что я не могу спуститься в собственные пещеры? – Франсуа делает шаг назад, с громким стуком ударяется затылком о стену и сползает вниз.

– Спать пора, дружище. – Боне поднимает Франсуа как ребенка. – У нас был длинный день. – Он идет за мной и кладет Франсуа на нашу кровать. Я накрываю его вязаным одеялом Катрин-Франсуазы.

Вернувшись в салон, Боне садится на трон-кресло, словно теперь оно принадлежит ему.

– В дороге он говорил только о вас. Какая вы умная и чуткая.

Все его пьяное бахвальство внезапно исчезло – еще одна причина не доверять этому человеку.

– Вы можете переночевать в той комнате. – Я показываю на одну из дверей и выхожу в коридор.

– Франсуа хочет, чтобы «Клико и Сын» успешно продавалось. Позвольте мне помогать ему.

– Спокойной ночи, месье Боне.

Заперев дверь нашей спальни, я переодеваюсь в ночную рубашку. Потом снимаю с Франсуа одежду. Он очень похудел без моих стараний накормить его. Я должна радоваться, что он дома, радоваться, что он нанял торгового агента, радоваться, что у нас больше заказов, чем за весь прошлый год. Но Франсуа даже не написал мне ничего о Боне и навязал его мне, не обсудив этот вопрос со мной. Это меня не устраивает.

Я лежу спиной к Франсуа, в голове у меня смятение. Он протягивает руку и гладит мое бедро. От его прикосновения у меня бегут мурашки удовольствия, и я не могу им противостоять.

Но все же при мысли о Луи Боне у меня тяжело на душе.

17

С пауком в голове

Когда Филипп приходит проверять дела «Клико и Сын», на нем нет лица, руки дрожат, под глазами темные круги.

– Катрин-Франсуаза плохо спала ночь, – рассказывает он, пока я подаю ему круассан и джем из ревеня. – А что слышно от вашего немецкого торгового агента? Он скрылся с нашими образцами, как я и предполагал?

– Ничего подобного, – отвечает Франсуа. – Он пытается зайти на британский рынок.

– Он живет в свое удовольствие за наш счет, – говорю я и машу стопкой расписок. – Вы только поглядите на цену икры и фуа-гра, которые он представил для компенсации.

– Луи нужно произвести впечатление на покупателей, чтобы попасть в лучшие дома, и тогда все окупится. – Франсуа отходит от стола. – Почитайте его сообщение.

Я беру в руки письмо Боне.

«Британцы не верят новому договору с Наполеоном. Они считают, что это просто сказка на ночь, чтобы усыпить их бдительность, пока он планирует следующий ход. Они не склонны покупать французское шампанское у кого попало, ведь у них уже есть проверенный поставщик, Моэт. И что нам теперь плясать перед ними на задних лапках подобно французскому пуделю? Если я окажусь хорошим пуделем, они, возможно, бросят мне косточку и купят немного ящиков “Клико и Сын”. Ха-ха. Увидите Наполеона, передайте ему, чтобы он воткнул свою саблю в землю. Тогда британцы, возможно, снова станут доверять французам».

Я показываю им его рисунок французского пуделя в балетной пачке, скачущего по сцене с узким бокалом шампанского.

Франсуа разражается хохотом и не останавливается, пока его смех не звучит как рыдания.

Филипп делается красным как свекла.

– Он играет вами.

– Луи наделен потрясающим чувством юмора. – Франсуа вытирает слезы, текущие по щекам.

– Гоните его в шею, – говорит Филипп. – И скатертью ему дорожка.

– Я не хочу увольнять Луи. – Франсуа встает, на висках краснеют пятна крапивницы. – Я видел его в деле. Он нравится людям. Он обезоруживает их своими шуточками, небольшим угощением, и в следующий момент они уже покупают у него вдвое больше, чем могли бы.

Крапивница предупреждает о его близких приступах парализующей депрессии или тревоги, которые тянутся по многу дней. Если я успеваю захватить их в самом начале, иногда мне удается его успокоить. Взяв его за руку, я нежно царапаю его ладонь. Все нормально. Я с тобой.

– Ты никогда не умел разбираться в людях. – Филипп швыряет на стол салфетку. – Я не позволю тебе разрушить то, что я создал.

– Барб-Николь, напиши Боне, чтобы он перебрался в Амстердам, – говорит Франсуа.

– Теперь вы тратите деньги впустую, – говорит Филипп.

Франсуа чешет красные рубцы на запястьях.

– После Амстердама пускай он проедет по Германии, Австрии, Венгрии до Триеста. Пускай присылает заказы, как только их получит, чтобы мы немедленно их выполняли.

Филипп встает из-за стола и кашляет, надрывно и с мокротой. У него серое лицо.

– Вы еще придете ко мне потом просить помощи. – Он выходит, все еще кашляя.

Франсуа поворачивается ко мне.

– Признайся, Барб-Николь. Судя по твоим выпяченным губам, ты согласна с Филиппом.

– Мне не нравится твой тон, – огрызаюсь я. Но его самооценка рухнет, если я не поддержу его.

Он вздыхает и скребет грудь.

– Пожалуйста, напиши письмо Луи. Сама знаешь, какой я грамотей.

– Да уж, знаю. – Я корчу смешную гримасу, чтобы разрядить атмосферу. – А теперь дай-ка я вотру лавандовое масло в твои болячки.

Потом я сижу за секретером в моем кабинете. Взяв чистый лист пергамента и макая перо в чернила, я пишу Луи. Внизу я рисую Наполеона Бонапарта с рукой, заложенной за отворот мундира, и пуделя, который тянет его за рукав.

Капнув на конверт горячим воском, я прижимаю тастевин, чтобы на воске отпечатался якорь, символ ясности и смелости.

– Я слежу за тобой, Луи Боне, – шепчу я. – Не разочаруй его.

18

Что тут скажешь?

В течение следующего 1802 года Луи Боне подтверждает правоту Франсуа и находит покупателей в Германии, Польше, ганзейских городах и Италии, увеличив наши продажи от восьми тысяч бутылок до шестидесяти. Как я могу сердиться на его расходы, когда он приносит результаты?

Но как только мы мало-мальски становимся на ноги, Англия кладет конец передышке и в мае 1803 года объявляет Франции войну. По словам папа́, британцы крайне отрицательно относятся к Наполеону, их пугает его стремление взять контроль над Европой. И снова Наполеон призывает французских мужчин в Великую армию, а на фабриках и фермах остаются женщины.

Франсуа поспешно набирает торговых агентов для работы с постоянными клиентами Луи Боне, несмотря на запрет отца, а самого немца посылает в Россию, самую большую страну в Европе. Опрометчивый шаг в военное время, но Франсуа ничего не хочет слушать.

Вопреки моим сомнениям Боне шлет заказы из Санкт-Петербурга; их всегда сопровождает письмо с язвительным рисунком. В последнем он рисует Наполеону рога, которыми тот пронзает британцев, захвативших французскую флотилию.

Теперь, когда британский флот сделал невозможными морские перевозки на Балтике, мы вынуждены везти наше шампанское по суше – три тысячи километров через Бельгию, Германию, Польшу, – оплачивать тарифы, разрешения, давать взятки. Не говоря уж о дополнительной упаковке вина и о ящиках, падающих из фургонов. Некоторые фургоны бесследно пропадают. Подготовка и перевозка всех этих новых заказов изматывают нас, и наше финансовое положение снова на краю пропасти.

Перед сбором урожая я сижу в своем кабинете и ломаю голову над срочными счетами, пытаясь сохранить нас на плаву до поступления платежей от заказчиков.

– Извините, мадам, мне надо поговорить с вами. – Лизетта приседает в реверансе, и я понимаю – что-то не так, мы никогда не соблюдаем такие формальности. – Мой кузен требует, чтобы я приехала в Швецию на семейный совет. Он пишет, что мое присутствие крайне важно.

– Вашему кузену придется подождать до конца сбора винограда, – отвечаю я, отыскивая счет, лежавший утром на моем столе, теперь он исчез, а ведь я точно помню, что он был тут. – Мы не сможем обойтись без вас, пока не будет собран весь виноград. Вы ведь знаете, как мы заняты во время сбора урожая. Нагрузка просто невыносимая.

– Меня заменит вдова Бланше. Она знает всех поставщиков.

Катарина Бланше напоминает мне мою сестру Клементину – такие же светлые волосы и фарфоровое лицо.

– У нас нет времени на ее обучение. Мне жаль, но вам придется подождать до окончания уборки.

Она расправляет узкие плечи.

– Сейчас у меня нет выбора. Мой кузен созвал всех родственников, и я должна там быть.

– Почему вы позволяете кузену диктовать вам, что делать и куда ехать? – спрашиваю я, бурля от гнева. – Где ваша преданность? Вы пробыли в нашей семье пятнадцать лет, а теперь все бросаете по требованию кузена?

Она поправляет чепец, сверкая глазами.

– Когда революционеры штурмовали Версаль, чтобы схватить королевскую семью…

Тут уж я взрываюсь.

– Ой, черт побери! Революция была давно. Какое она имеет отношение к уборке винограда?

Она останавливает мой речевой поток, подняв ладонь.

– Я пела для Людовика XVI и Марии-Антуанетты, когда революционеры схватили всех придворных и заключили в Бастилию. Мой кузен спрятал меня в вашей монастырской школе, решив, что там безопасное место. Я обязана ему жизнью.

Я в ярости топаю ногой.

– Лизетта, я не могу вас отпустить. На вас лежит обеспечение продуктами во время уборки, и мы не можем без вас обойтись. Ваш кузен должен подождать.

Она медленно снимает передник.

– Я вдова, и моя единственная семья собирается сейчас в Швеции. Как вдова, я имею право распоряжаться собой, если только ваш Наполеон не изменил в своем премудром Кодексе права вдов. – У нее дергается больной глаз, но она твердо стоит на своем. – Я пережила годы Террора. Теперь я свободна и не могу позволить никому, даже вам, меня удерживать. – Она снимает чепец; каскад рыжих кудрей, роскошный, как осенняя листва, падает на ее плечи. Меня поражает ее королевское величие.

– Я заботилась о вас с двенадцати лет, – продолжает она. – Развивала ваши таланты и любознательность, терпела ваше упрямство. Но я не поощряла ваш эгоизм. Вы развили его сами. – Положив аккуратно сложенные передник и чепец на мой стол, она уходит.

Пожалуй, я заслужила гнев Лизетты. Она не рабыня, в конце концов. Она мой друг и советчица, моя опора. И вот теперь она ушла.

Внезапно мне делается душно, и я распахиваю окно. Я вижу, как на улице папá помогает Лизетте поставить сундук в дорожную коляску. Должно быть, он приехал навестить меня. Но нет. Когда коляска трогается, он идет куда-то по улице. Странно.

Под фартуком Лизетты на моем столе лежат невыполненные заказы и неоплаченные счета – все это требует внимания. Лучше я займусь этим. Кроме меня, никто этого не сделает.

Коронация Наполеона

Париж, Франция, 1804 год. Политическая оппозиция, роялисты и якобинцы, замышляют покушение на Наполеона, чтобы захватить власть во Франции. Они хотят вернуть контроль над обширными землевладениями, которые были конфискованы у церкви и аристократов во время Французской революции. Даже король Людовик XVIII, живущий в изгнании, поклялся вернуть захваченную собственность бывшим владельцам.

Между тем Наполеону необходимо возвысить себя в ранг королевской персоны, чтобы на равных общаться с иностранными правителями. 18 мая 1804 года Наполеон убеждает сенат принять закон о коронации его в императоры Франции, а император выше короля. После смерти Наполеона его титул и трон перейдут к его наследнику. Особенно насущная проблема, поскольку у Наполеона нет наследника, а императрица Жозефина уже не так молода, чтобы подарить его императору.

«Огромные амбиции – это страсть великой личности. Наделенные ими люди могут делать все очень хорошо или очень плохо. Все зависит от принципов, которые движут ими».

Наполеон Бонапарт

Босой и полуодетый, в белых бархатных панталонах, украшенных золотыми пчелами, Наполеон Бонапарт выглядывает из окна дворца Тюильри на обширные сады. Сияющие колонны обрамляют величественную улицу, тысячи фонарей сверкают сквозь кроны деревьев. Он надеется, что Жозефина тоже видит это магическое зрелище, одеваясь к их свадьбе.

Папа Пий VII заставил их венчаться в церкви, чтобы он мог благословить коронацию Наполеона. Какая нелепость! Спустя девять лет после гражданского брака супружеская чета должна дать священный обет у алтаря.

Наполеон отходит от окна, и камердинер подает ему мундир. Наполеон вдевает в рукав одну руку, потом другую.

Манжеты висят ниже его отшлифованных ногтей.

– Тиар, как это понимать?

Камердинер багровеет.

– Ох, сир, прошу прощения. Меня заверили, что мундир переделан.

– Я должен быть через десять минут в храме. – Наполеон сдергивает мундир с себя. – Если к этому времени мундир не будет готов, тебя заменит любой из тысячи камердинеров, мечтающих служить французскому императору. – Он швыряет мундир в Тиара, и тот, пятясь, выходит.

Пока Наполеон ждет, он пишет Людовику XVIII, публично осудившему его решение короноваться в императоры.

«Право на мой трон дано мне Францией. Я буду защищать его своей шпагой».

Он слышит, как кто-то вошел.

– Ты быстро, Тиар. – Но это ужасный Красный человек.

– Как, по-твоему, папа узнал, что у вас с Жозефиной была только гражданская церемония бракосочетания? – спрашивает он.

– На что ты намекаешь? – спрашивает Наполеон, похолодев.

– Жозефина слишком стара, чтобы родить наследника, вот она и попросила папу, чтобы он настоял на католическом венчании – тогда вы не сможете развестись.

– Я никогда не разведусь с Жозефиной. Она мое сокровище. Моим наследником станет мой племянник и внук Наполеон Луи Шарль Бонапарт.

– Ты имеешь в виду внука Жозефины. Но нужно, чтобы в наследнике текла твоя кровь. – Красный человек кашляет кровавой слизью.

– Слушай, приятель, покажись доктору с этим твоим кашлем.

Возвращается с мундиром Тиар. Наполеон надевает его.

– Гожусь в императоры, да? – спрашивает Наполеон у Красного человека, но тот уже исчез. Скатертью дорожка.

19

Ты раздражаешь слух

Наш пятый сбор винограда, но на этот раз все идет по-другому. От оглушительной жары виноград съежился на лозе еще до начала работ. Вдова Демер не смогла набрать достаточное число опытных сборщиц и привезла множество грязных, оборванных женщин и детей из беднейших предместий Парижа; их мужья и отцы призваны в Великую армию. Крестьянские блузы липнут к их коже и не сохнут на ветру. Пестрые шарфы на шее пытаются защитить тело от солнечных ожогов. Кожу покрывают мелкие прыщи, которые они расцарапывают до крови. Вдобавок ко всему они привезли из города платяных вшей. После отъезда Лизетты я не отпускаю от себя Ментину, пока мы рвем виноград, чтобы она не подхватила болезни от работниц.

Франсуа не обращает внимания на мои предостережения и работает плечом к плечу со сборщицами. Те поют странные песни, шокирующие меня.

И Бонапарт побьет тебя, побьет тебя, побьет тебя,

И он побьет тебя в хлам,

И он съест тебя, съест тебя, съест тебя,

Каждую крошку ам, ам, ам.

Меня еще сильнее берет досада, когда к ним присоединяется Франсуа, он распевает песни с матерями и детьми, рвет виноград быстрее, чем я и моя маленькая помощница Ментина. Светлые кудряшки липнут к ее разгоряченной мордашке, когда мы работаем на жестокой жаре. Она больше ест ягоды, чем кладет в корзинку.

– Виноград жарится при таких температурах. – Франсуа сжимает в кулаке гроздь, и мездра выдавливается сквозь его пальцы. – Надо работать быстрее, иначе у нас вообще не будет урожая.

– Да что ты говоришь? – хмыкает вдова Демер. Она ставит на стол тяжелую корзину. Пожилые женщины, коричневые от солнца и потные, сортируют там виноград и отбрасывают больше, чем оставляют.

Воздух колышется от зноя; никто из старожилов не помнит такие температуры. Еще одна женщина падает в обморок на поле, и Франсуа с другими сборщицами тащит ее в сарай. Сейчас мы пошлем за доктором, чтобы он помог им.

– Надо привезти еще больше сборщиц, – убеждает Франсуа вдову Демер. – Уже три женщины упали в обморок от солнечного удара.

– Весь виноград пропадет и осыплется, пока мы найдем их, – возражает она. – Надо работать с теми, кто у нас есть.

– Я рву для тебя, папочка. – Нежные пальчики Ментины рвут горсть обожженных солнцем виноградин, некоторые из них уже высохли и превратились в изюм.

– Ты хорошая помощница, дочка. – Франсуа вытирает со лба пот, и я вижу красные прыщи у него на шее и на линии волос.

– У тебя тоже появилась сыпь, – говорю я. – Возвращайся домой и остынь.

Он упрямо трясет головой.

– Нам нужна тут каждая пара рук, иначе у нас весной не хватит вина, чтобы выполнить заказы.

Вдова Демер идет по тропе между рядами и уговаривает сборщиц работать быстрее. Франсуа идет за ней, рявкая те же приказы.

Она останавливается и, упершись кулаками в бока, говорит ему:

– Франсуа, это не помощь.

Он откидывает волосы со лба.

– Мы теряем виноград!

– Твой отец доверял мне сбор урожая одиннадцать лет, а теперь его сын сомневается в моих методах? Возможно, ты сам хочешь командовать. – И она начинает развязывать фартук.

– Может быть! – орет он.

Я подхватываю Ментину и бегу к ним.

– Пожалуйста, не уходите, вдова Демер! Франсуа сказал не подумав.

Он запрокидывает голову и грозит кулаком в небо.

– Нам нельзя потерять урожай!

Вдова Демер заправляет седые волосы под фригийский колпак.

– Франсуа, лучше ступай проверь давильщиц. Проследи, чтобы они загружали виноград в пресс поскорее, пока он не загнил.

Он идет по винограднику, разговаривая с небом, словно оно может ответить. Когда он вот так накручивает себя, добра не жди.

Я несу Ментину домой, чтобы она поспала, и наполняю в колодце водой фляжку для Франсуа. Жара затронула и воду, она окрасилась в красный цвет из-за водорослей и выглядит жутковато. Я несу ее в давильню и вижу там Александра Фурно – он отдает приказы работникам, размахивая мясистым пальцем. Франсуа хмуро стоит рядом с ним.

– Филипп не доверяет мне. Он послал сюда Александра.

– Вам повезло, что у вас есть отец, который заботится о вас. – Фурно хлопает Франсуа по плечу. – Мой исчез еще до моего рождения.

Женщины грузят виноград в корзиночный пресс. Вес самого винограда выдавливает сок, и он вытекает через воронку. Я чувствую ароматы абрикосов и ириса, но все портит затхлый запах.

– Тебе надо еще многому научиться, Франсуа, – говорит Фурно, когда женщина катит бочку с виноградным соком в пещеры. – Ты не маркировал бочки, указывая год и сорт? Сколько у вас хранится шардоне, пино нуар и пино менье? Чтобы получить качественное вино, нужно вести записи.

Франсуа трет глаза основанием ладони. Он не может это принять.

– Это наш сбор урожая, – говорю я Фурно. – Скажите Филиппу, что ваша помощь тут не нужна.

Франсуа машет женщине на прессе, чтобы она слезла, забирается туда сам и крутит колесо с красным от усилия лицом.

– Он не должен делать это один, – говорит Фурно.

– Он не один, и мы справляемся со сбором так же, как все в Шампани. Разве это не достойно уважения Филиппа?

– Непременно напомните Филиппу, что мы уже отгрузили сто ящиков в Санкт-Петербург без его помощи, – кричит Франсуа сквозь скрип пресса.

– Отправлять вино в такую жару нелепо, – орет в ответ Фурно.

– Пожалуйста, уходите, – уговариваю я его. – Франсуа сейчас не нужно дополнительной нервотрепки от вас или Филиппа. Сбор винограда просто кошмарный. Он и будет таким с вашей помощью или без нее.

Он с грустным лицом сжимает мне плечо.

– Франсуа счастливец, что у него такая жена.

– Да, верно, – отвечаю я. – Извините, мне надо возвращаться на поле.

Война Третьей коалиции

1805. «Мы дети в руках великана!» – воскликнул царь Александр, когда войско Наполеона победило Британию, Россию и Австрию в битве под Аустерлицем.

Удивительная победа Наполеона была встречена в Париже с огромной эйфорией, хотя Франция находилась на пороге финансового коллапса.

Наполеон писал Жозефине: «Я победил австро-русскую армию под командованием двух императоров. Я немного устал… Обнимаю тебя».

20

Смерть от тысячи ранок

Наша лучшая сборщица падает без сознания на винограднике.

– Странно, что Катарина упала в обморок, не похоже на нее, – говорю я Франсуа, когда мы несем ее в сарай и укладываем на топчан.

Ее круглые, как яблочки, щеки горят от жара, глаза мутные, сознание затуманено. Крошечная вошь выползает из-под ее воротника, и я смахиваю ее на землю.

Она пытается схватить меня за руку, но ее рука падает без сил.

– Изельда, где Изельда? – стонет она, трепеща ресницами.

– Изельда? Кто это? – спрашивает Франсуа.

– Ее дочка… Ровесница Ментины, – поясняю я.

Он качает головой.

– Загляни ей под блузку.

От этого зрелища у меня перехватывает дыхание. Сотни вшей ползают по ее животу, грызут ее кожу.

– Тиф. – Франсуа закрывает глаза. – Эта болезнь убила на войне больше солдат, чем противник.

– Что мы можем сделать для Катрины?

– Болезнь зашла слишком далеко и распространяется с быстротой лесного пожара. Катарину надо изолировать от остальных.

К двери подходит вдова Демер.

– Месье Клико, вы нам нужны.

– Иди! – машу я ему. – Я позабочусь о Катарине. Но ты скажи кому-нибудь, чтобы они отвели Ментину и Изельду к нам домой. – В сотый раз я жалею, что сейчас с нами нет Лизетты.

Раздев Катарину, я обтираю губкой ее мечущееся тело, уничтожая вшей. Если бы мне удалось сбить ее температуру! Но в сарае душно, у меня по спине течет пот.

Пока Катарина спит, я сжигаю за сараем ее одежду.

На закате она шепчет «Изельда» и делает последний вздох. Теперь ее дочка сирота, и я не могу не чувствовать свою ответственность за нее.

* * *

К концу недели еще четыре женщины и пятеро детей умерли, несмотря на наши усилия их спасти. Черная тень страха висит над виноградниками. Кто следующий?

Франсуа и сам работал до изнеможения, и теперь, когда сбор урожая закончился, ему надо отдохнуть. Но он не пришел домой обедать и ничего не ел с утра. Я предположила, что он в одиночестве упаковывает московский заказ. Надев башмаки, я иду ему помогать. Заляпанные грязью, они совсем не те башмачки, какие покупала мне маман. Я не сомневаюсь, что теперь она балует туфельками мою сестру Клементину, хотя она далеко не бедствует со своим бароном.

Солнце висит над горизонтом, заливая виноградники багрянцем и золотом, жара не отступает. Я взбираюсь на холм, тяжело дыша. Миллионы плодовых мушек висят в неподвижном воздухе, пьяные от гниющих виноградных ягод и жмыха. Виноградники опустели, листья увяли, выброшенные гроздья съеживаются на обожженной земле.

Среди наступившей тишины внезапно из пещеры доносится серия взрывов, напоминающих канонаду. Я в панике бегу туда.

– Франсуа, Франсуа! – кричу я сквозь грохот. – Ты где? – Схватив мой тастевин, я молюсь, чтобы мужа там не было. В такую жару бутылки часто взрываются, и это проклятие виноделов, производящих шампанское. При ферментации газ внутри бутылки расширяется, а когда там уже нет места, следует взрыв. Я слышала истории из прошлых лет, когда тысячи бутылок шампанского вот так пропадали в жару. Господи, только не в этом году! Пожалуйста, не в этом году! Франсуа так много работал, что это наверняка сломит его.

В глубине темной пещеры я вижу слабый огонек и осторожно пробираюсь по битому стеклу и оторванным горлышкам бутылок с нетронутыми пробками. Из ящиков торчат остатки бутылок с острыми краями, грозя порезать мне руку.

– Франсуа, ты где? – Раздувая ноздри, я вдыхаю воздух медленно и размеренно – все это знакомые запахи винного брожения, мела, сырых ящиков. И тут мне в нос ударяет металлический запах свежей крови. Моя тревога перерастает в панику. Мой нос чует кровь, и я нащупываю дорогу вдоль меловых стен.

Внезапно новая серия взрывов швыряет мне в лицо горячий воздух.

– Франсуа! – визжу я.

Почему он не отвечает? Он ранен? Мое сердце так сильно колотится о ребра, что я с трудом дышу. Мои башмаки с хрустом давят битое стекло. Я все глубже ухожу в тоннель.

В центральной галерее, где мы разливаем вино по бутылкам, я вижу силуэт Франсуа на фоне света от фонарей. Крутя головой, он хватает бутылки и кладет их на тачку. Его глаза налились кровью и остекленели. Он уже не замечает взрывы вокруг. По его телу текут кровь и шампанское и собираются в лужицы на известняковом полу. На голой груди я вижу красную, мокнущую сыпь.

Он видит меня, и его глаза странно блестят.

– Помоги мне спасти это, Барб-Николь. – Он снова хватает две бутылки, но они взрываются в его руках, осыпав нас осколками стекла.

– Стоп! – кричу я. – Бутылки слишком нагрелись, и когда ты хватаешь их, они взрываются от сотрясения.

– Мы опаздываем на месяц с московской отгрузкой, – говорит он, хватая другие бутылки. – Нам нужно послать Луи хоть немного вина, или мы потеряем его. – Бутылка рассыпается и ранит его ладонь. Он запрокидывает голову и хрипло смеется, ручейки крови текут из его руки. – Филипп прав, я никогда не стану виноделом. – Он пускается в жутковатую пляску, пиная осколки.

Взрывы бутылок гремят повсюду, словно артиллерия во время жестокого сражения. Не только там, где их хватает Франсуа, но и в каждой из пещер, ответвляющихся от галереи.

– Франсуа, слишком жарко. Надо уходить отсюда. Может взорваться вся пещера. – Не дожидаясь ответа, я хватаю его за руку и тащу прочь.

Наверху все такая же удушающая жара. Наша одежда промокла от вина и крови.

Франсуа выгибает спину и кричит в темнеющее небо: «Глупо. Глупо. Очень глупо». Потом падает на землю и лежит, раскинув руки-ноги.

– Что тут скажешь…

Ничего не говори, приказываю я себе. Франсуа поймет, что я успокаиваю его, и снова сорвется с резьбы. Я ложусь рядом с ним и молюсь, чтобы звезды смыли наши ошибки.

Но в голове крутятся тревожные мысли. Сколько вина мы потеряли? Осталось ли его достаточно для отгрузки в Москву? Если мы не наберем партию, уйдет ли от нас Луи Боне? Зачем нам вообще пытаться что-то сделать, раз нас преследуют неудачи?

Молчание нарушает Франсуа.

– Оптимизм – это безумие настаивать на том, что все хорошо, когда мы несчастны.

– Вольтер. – Я беру его руку и сжимаю ее. – Тогда мы будем сходить с ума вместе. Завтра мы спустимся вниз и поглядим, что можно отправить Луи.

* * *

Ментина вбегает в нашу спальню и забирается на кровать, щебеча озорной стишок, которому ее научил Франсуа.

И Бонапарт побьет тебя, побьет тебя, побьет тебя,

И он побьет тебя в хлам,

И он съест тебя, съест тебя, съест тебя,

Каждую крошку ам, ам, ам.

Франсуа не реагирует. Он обливается потом. Красные прыщи покрыли его руки и ноги, они пахнут, как несвежее пиво. Он обеими руками скребет голову, ужасно гримасничает и бормочет что-то невнятное.

Я снимаю дочку с постели и проверяю, нет ли на ней вшей, дую на ее нежный и чистый животик. Она хихикает, но меня уже гложет страх. Мне так нужна Лизетта, но она выбрала не нас, а своего кузена.

Я несу дочку на кухню и прошу нашу стряпуху искупать ее. В ответ на необычную просьбу женщина кивает головой в чепце. Она и так уже переработала, когда готовила еду для сборщиц винограда.

– Возможно, у Франсуа тиф, – говорю я ей настигшую меня страшную догадку.

Она забирает Ментину и снова сокрушенно качает головой.

Я возвращаюсь к Франсуа и на ходу проверяю свои руки. Вижу царапины и синяки, оставшиеся с уборки, но никаких прыщей и болячек – пока. Паника расползается в душе словно кислота в красильном баке. Я пытаюсь проглотить комок, появившийся в горле.

Завязав ремешком волосы Франсуа, я наливаю из кувшина холодную воду и протираю его горящий лоб. Глаза у него мутные, как те лужи, по которым мы с ним бродили в детстве. На мои прикосновения он не реагирует и по-прежнему дергает себя за волосы.

Его осматривает доктор, лечивший сборщиц винограда. Я сомневаюсь, что он хоть что-то видит сквозь грязные стекла пенсне на толстом носу. Я жду диагноз, и мое сердце прыгает словно камешек по поверхности озера – прыгает лишь для того, чтобы пойти вниз к мутному и сумрачному дну.

– Вероятно, он заразился тифом от ваших работниц. – Он поправляет пенсне. – Тиф в высшей степени заразный.

У меня сжимается сердце от страха. Ментина играла с Изельдой. Ее мать, Катарина, умерла первая.

Доктор откидывает назад редеющие волосы.

– Надо было вызвать меня раньше. – Он качает головой с драматическим видом, как это делают доктора.

Я беру Франсуа за руку.

– Вчера вечером он не выглядел больным. Он плясал в винном погребе. – На лужах вина и осколках бутылок.

– Вероятно, у него был маниакальный синдром. – Протерев стекла, он водружает пенсне на нос. – Высокая температура вызывает депрессию, а в конце – манию.

– В конце? Что вы говорите? – Мне хочется растоптать его проклятое пенсне. – Вы должны что-нибудь сделать и спасти его. Не может быть, чтобы не было никакого средства. – Я прижимаю руки к груди.

– Кровопускание, чтобы избавиться от плохой крови, – говорит он. – Или трепанация.

– Моя бабушка умерла во время трепанации. Я не даю согласия.

– Сильный жар повредил его мозг, мадам Клико. – Доктор идет к двери. – Держите его в этой комнате и меньше бывайте рядом с ним, иначе я буду вынужден посадить на карантин весь ваш дом.

– И что же, я никак не могу ему помочь?

– Молитесь. – Он надевает широкополую шляпу и бурчит адье.

Я сижу возле Франсуа и произношу вслух все молитвы, какие могу вспомнить. Когда я открываю глаза, он улыбается. Мои молитвы услышаны.

– Головастик, тебе лучше? – Может, он скажет мне сейчас, что это был розыгрыш? Но он снова рвет на себе волосы, словно сорную траву в саду, и смеется. Когда я пытаюсь удержать его руку, он отталкивает ее и поворачивается к стене.

Я весь день не отхожу от него, но он лежит безучастно и отказывается от еды. Я пытаюсь дать ему пить, но вода стекает по его щекам.

В ту ночь я сплю с Ментиной. Она просит спеть песенку про Наполеона.

Тише, детка, закрой глазки и не плачь,

Глянь – сюда Наполеон несется вскачь,

Он услышит голосок твой, в дом войдет

Ручки-ножки капризульке оторвет.

Дочка засыпает под брутальную отцовскую колыбельную. Какая сила побудила его научить дочку этой песенке? Какая сила владеет им сейчас?

Я задремала, и мне приснилось, как ужасный Красный человек отрывает у Франсуа руки-ноги.

* * *

– Бонжур, мадам. – Певучий голос врывается в мой кошмар. Я тру глаза. Передо мной стоит Лизетта.

– Вы вернулись?

– Конечно, мадам. – Она взбивает лежащую возле меня подушку.

Я хватаю ее руку и целую, целую – эту руку, знакомую руку, которая заботилась обо мне с детства.

– Что такое, детка? – Она приглаживает мои кудри. – Это так не похоже на вас.

– Я боялась, что после моих отвратительных слов вы останетесь у ваших родных. – Я приподнимаюсь. – Где Ментина?

– Она пошла проведать отца.

– У Франсуа тиф. Ее надо держать подальше от него. – Я вскакиваю и выбегаю из детской.

Ментина свернулась калачиком возле него и поет песенку про Бонапарта. Глаза у Франсуа пустые и мутные.

Лизетта подхватывает Ментину и уносит.

– Пойдем, поглядишь, что я привезла тебе из Швеции.

– Поставьте кастрюли на огонь, – кричу я ей вслед. – Ванна с солью лития помогала до этого. – Я беру его за руку. Под его обгрызенными ногтями запеклась кровь.

Через полчаса Лизетта помогает мне налить в узкую цинковую ванну колодезную воду и четыре кастрюли кипятка. Потом я выливаю в ванну соли лития и ставлю синюю бутылку на стол возле ванны. Вдвоем с Лизеттой мы переносим худое, покрытое язвами тело Франсуа в теплую воду.

– Как тебе нравится водичка, любовь моя? – спрашиваю я. Он молчит, на лице отрешенность.

Громкий стук в дверь. Лизетта идет открывать. Я растираю коченеющие пальцы Франсуа, пытаясь вернуть в них жизнь. Тут меня настораживает переполох у двери, и я иду узнать, что там происходит. Комнату на всякий случай оставляю открытой – вдруг Франсуа позовет меня.

Лизетта изо всех сил держит дверь и не впускает в дом Александра Фурно.

– Барб-Николь, велите этой особе впустить меня, – кричит он. – Мне срочно нужен Франсуа.

Я качаю головой.

– Сейчас ему не до разговоров. Он простудился в пещерах.

– Я видел, что он натворил в пещерах. Это не простуда. Он снова болен, да?

Я собираюсь с силами.

– Лизетта, впустите месье Фурно.

Она вращает «диким глазом» и уходит.

– У Франсуа тиф, – говорю я ему. – Доктор говорит, что мы должны соблюдать карантин.

Фурно стаскивает малиновый берет и падает в мягкое тронное кресло. Он словно не слышал моих слов и бубнит про битые стекла в пещере, что я должна все убрать, и множество других претензий, которые в данный момент меньше всего меня интересуют. Из-за него я не могу вернуться к Франсуа, но надеюсь, что литиевая ванна идет ему на пользу. Когда часы бьют час, Фурно тяжело вздыхает.

– Доктор уверен, что это тиф?

Я киваю, а он дергает себя за ус.

– Вы можете привезти сюда Филиппа? – Я встаю, и у меня подгибаются колени.

– А вы сами как себя чувствуете? – спрашивает он, поддерживая меня.

– Все нормально. – Взяв берет, я надеваю его ему на голову, и он удаляется за Филиппом. Они приедут через час, достаточно времени, чтобы одеть Франсуа.

Но когда я возвращаюсь в нашу спальню, то обнаруживаю, что дверь закрыта. Я нажимаю на нее, но она лишь слегка приоткрывается – мешает стул. Голова Франсуа покоится на краю ванны – мирная сцена, которую разрушает запах тухлых яиц. Синяя бутылочка с солью лития разбита на две части. Белые кристаллы просыпались на стол и пол.

Я барабаню в дверь.

– Франсуа, пусти меня. – Его голова не шевелится. В моих ушах ревут сирены, предупреждающие зимой о морозе на виноградниках. Его длинная рука, покрытая укусами вшей, лежит на краю ванны. Острый осколок синей бутылки падает из его пальцев на мраморный пол, и небольшой шум звучит как оглушительный взрыв.

Как я ни наваливаюсь плечом на дверь, она не открывается. Тогда я с разбега ударяюсь в нее всем телом, и она распахивается, сломав стул.

Я гляжу на Франсуа, и у меня из глотки вырывается крик.

Его длинные каштановые волосы плавают по кровавой поверхности, как когда-то в детстве, когда мы плавали в пруду среди красных водорослей. Старые рубцы на его запястьях перерезаны, чтобы кровь свободно текла в горячую воду.

Я зажимаю пальцами раны, кладу голову на его безволосую грудь, которая уже не вздымается. Сердце тоже затихло, не бьется. Ни дуновения дыхания из ноздрей.

Зато мое сердце бьется о грудную клетку словно пойманный заяц. Я тормошу Франсуа, зову его, прошу дышать. Он нужен мне. Мое горло охрипло от крика, тело дрожит от ужаса, в ушах оглушительный звон.

Потом тишина.

Может, если я посижу тихо, Франсуа вылезет из мутного пруда и покажет мне головастиков, которых держит в пригоршнях?

Но он не шевелится, волосы плавают ореолом вокруг головы. Я осталась одна на этом свете, без него.

За окном проплывают облака, их отсвет заливает его лицо спокойным светом, смягчая все острые выступы. Он кажется таким молодым. Я приглаживаю его мокрые волосы, не ощущая пульса ни на висках, ни на шее. На его губах играет беззаботная мальчишеская улыбка.

Я не могу терять его, не готова к этому. Поэтому я запираю дверь, снимаю платье и все остальное и остаюсь в сорочке. Развязываю замшевые туфельки, ставлю их возле цинковой ванны и шагаю в нее.

Вода еще теплая. Я ложусь рядом с мужем и вдыхаю весенний запах, который все еще живет на его угловатой ключице, мускулистом животе, на длинных руках и ногах. Франсуа столько раз уверял меня, что будет со мной целую вечность.

Я сплетаю наши пальцы, скребу ногтями его ладонь, чтобы он знал, что не одинок. Впереди у него дальняя дорога, а он никогда не был хорошим путешественником, мой Франсуа.

21

Есть одуванчики с корня = лечь в землю

Филипп вызвал бальзамировщика, и тот натер тело Франсуа пряными мазями, которые щиплют мне нос и глаза.

Лизетта закрывает ставни и задергивает шторы, драпирует черным крепом каминные полки, рамы картин и зеркала. Она останавливает часы, чтобы защитить дом от сглаза и неудач. Разве мало их выпало на нашу долю? Люди идут посмотреть на тело Франсуа, лежащее в гробу в вестибюле. Катрин-Франсуаза не встает с постели и не может присутствовать на похоронах сына. Священник раскрывает рот, но его слова не достигают моего слуха. Близкие и друзья проходят мимо гроба, выражая соболезнования.

Филипп единственный, кого я слышу.

– Франсуа строил слишком большие планы. Ему это было не по силам.

Он обвиняет меня в том, что я разрушила его семью. Что я ставила перед мужем непосильные задачи.

Я хочу уберечь Ментину, чтобы она не видела лежащего в гробу отца, но у меня немеет язык и опускаются руки. Маман забирает от меня дочку.

Мои родные остаются в моем доме, едят приготовленные Лизеттой блюда, пьют наше вино и повторяют все те же слова соболезнования.

– Он уже в лучшем мире, – говорят они.

Как тот мир может быть лучше, если Франсуа там не вместе со мной?

– Это была воля Господа.

Как может Господь оставить Ментину без отца, а меня вдовой?

Без Франсуа я никогда не буду прежней. Без моего Головастика, единственного и любимого. Он знал меня лучше всех и все равно любил.

Когда все наконец разъехались, Лизетта приносит ко мне в спальню свою тробайрицкую лютню.

– У меня нет настроения, – говорю я ей.

– Пожалуйста, Барб-Николь. Простите меня, но я взяла одно из стихотворений Франсуа и сочинила для вас песню.

Я не могу отказать, ведь она предлагает мне от всего сердца. Она перебирает струны лютни и поет, как хор серафимов.

Она заставляет меня любить зеленый цвет,

Молодую листву, пологие холмы.

Она заставляет меня так же, как она сама, обонять мир,

Свежий и веселый,

Полный оттенков. Полный надежд.

Потому что она моя единственная забота.

Все, что она говорит, надолго живет со мной,

Потому что это сказано ею.

Злые языки говорят, что мужчина должен думать о других вещах.

А я говорю, что это не так.

Глупо или мудро,

Но правильно все, что диктует твоя любовь.

Война Четвертой коалиции

1806–1807. Наполеон устраивает континентальную блокаду Британии, чтобы подорвать ее экономику и поддержать французскую. Для этого он приказывает всем союзникам Франции прекратить всякую торговлю с Британией. Но вместо этого континентальная блокада навредила Франции и другим странам. Пруссия присоединилась к коалиции Британии и России против Наполеона.

«Как был бы я счастлив, если бы мог смотреть, как ты раздеваешься, любоваться твоей маленькой и упругой белой грудью, прелестным личиком, пышными волосами, повязанными по-креольски платком. Без моей Жозефины, без ее любви что еще остается мне на этой земле?»

Наполеон – Жозефине

Зная, что его поза будет запечатлена для истории, Наполеон твердо ставит ногу на нос лодки и всматривается в туман на Немане, отыскивая взглядом плот, на котором он встретится с царем Александром, самым мощным противником среди европейских правителей. Пот выступает у него на лбу, шее… даже в паху – о Боже! Вокруг него роятся комары, жадные до его горячей корсиканской крови. Проклятье!

Красный человек гребет веслами и квакает, как весенняя жаба.

– Царь – наивный идеалист и романтик. Его высшая миссия – нести мир всем странам, а ты тиран для всей Европы. Он пойдет на все, чтобы сломить тебя.

Наполеон не хочет глядеть на Красного человека, согнувшегося над веслами. Он знает – это демон, живущий внутри него. Если Наполеон посмотрит на него, действительно посмотрит в эти черные глазницы, все пропало. Лучше он сфокусирует взгляд на плоте, который уже появляется из тумана, подобно миражу в египетской пустыне. Если бы он мог договориться об этой встрече без Красного человека, он сделал бы это, однако Красный человек прокладывает ему дорогу к славе.

– Используй свое обаяние и разум, чтобы обезоружить его, – бубнит Красный человек. – Предложи ему партнерство в ваших завоеваниях. Покажи ему свое великодушие.

– Замолчи! Заткнись! – шипит Наполеон сквозь сжатые зубы. – Сражения выигрываются силой, а не добротой.

Красный человек не открывает рта, и все же его слова вьются вокруг шеи Наполеона словно кобра, сдавливая его горло.

– Царь – краеугольный камень всего континента. Ты должен обезоружить Александра, покорить его.

Эти слова пульсируют в его теле будто исламские мантры, которые он выучил в Египте. Правда мощнее всего передается оппоненту без слов. Этот талант ему еще предстоит развить в себе и использовать.

На плоту установлен крытый узорчатый павильон, вокруг на воде качаются дюжины лодок с солдатами. Как он будет говорить начистоту с царем, когда вокруг столько ушей?

Быстрым ударом весла Красный человек направляет лодку на плот и врезается в него, сбросив за борт одного солдата и повалив на колени других.

– Вот так же лиши равновесия и царя, – говорит Красный человек.

Наполеону спускают сходни. Люди из его свиты следуют за ним, но он останавливает их.

– Ждите меня там.

Молодой царь хватает его за руки, пожимает их, словно они старые друзья. Светлые кудри обрамляют ангельское лицо, на щеках играет нежный румянец. Светлые ресницы поднимаются словно солнце над синим океаном глаз. Этот красавец, правитель самой большой страны в Европе, стоит усилий Наполеона.

– Я ненавижу Англию не меньше, чем вы, – говорит царь Александр, все еще держа его за руки.

– Тогда мы будем братьями, – отвечает Наполеон, следуя совету Красного человека. Ясное дело, дорога к власти предполагает использование харизмы и интеллекта. Царя нужно соблазнить.

По приказу царя прусские и русские солдаты уходят за драпировки павильона. Монархи остаются одни. Царь приглашает Наполеона сесть с ним на низкий диван с множеством роскошных подушек. На столе – карта Европы, икра и охлажденное шампанское.

Александр по-мальчишески улыбается.

– Русские обожают ваше французское шампанское.

– А мы обожаем русскую икру. И терпеть не можем английский чай. – Наполеон с удовольствием выбивает пробку. На пробке изображен якорь Клико, того странноватого парня, который спас ему жизнь. В следующий раз, когда Наполеон приедет в Реймс, он непременно спросит, как Клико ухитряются продавать вино в Россию, несмотря на континентальную блокаду. Да еще самому царю. Во всяком случае, теперь их шампанское лучше на вкус, чем в тот день, когда он был у Клико.

Он наполняет бокалы.

– Во Франции существует традиция глядеть друг другу в глаза во время тоста. – Он дотрагивается кончиками пальцев до своих нижних век и до век Александра.

– А что будет, если не смотреть в глаза?

– Семь лет неудач в постели. – Наполеон усмехается.

Александр смеется и поднимает бокал. В его синем взоре Наполеон видит целую галактику возможностей. Они пьют, их колени соприкасаются, ожидание нарастает. Потом они водят острыми пальцами по карте Европы словно мальчишки, играющие в оловянных солдатиков, и делят между собой страны. После этого они говорят о католицизме, освобождении крепостных, тиранических отцах и о Жозефине, ее уме, дипломатическом даре и невероятной чувственности. Александр говорит, что Наполеону повезло с ней. Очень повезло.

На закате, когда Наполеон покидает павильон на плоту, он доволен своим визитом.

– Что там было? – спрашивает Красный человек.

– Заботься о собственном луке, – отвечает Наполеон французской поговоркой.

В ту ночь он пишет Жозефине:

– Царь красив – он блондин и атлетически сложен. Будь я дамой, непременно разделил бы с ним ложе.

Всю неделю по Европе циркулировали листки, на которых страстно обнимаются два императора. Наполеон смеется – пускай простолюдины с восторгом глядят на такие экстраординарные отношения.

22

Как мне взять судьбу в свои руки?

Филипп рассылает письма Луи Боне и другим нашим торговым агентам с известием о трагической смерти Франсуа и информирует их, что мы закрываем компанию.

Луи пишет мне, что он убит горем – внезапно ушел из жизни его лучший друг и работодатель. Он тревожится за меня и хочет вернуться в Реймс, как только в России позволит погода, хотя Филипп написал ему, чтобы он не приезжал сюда, мол, теперь нет смысла проделывать такую дальнюю дорогу.

Вот так, не посоветовавшись со мной, Филипп рассылает циркуляр нашим поставщикам и клиентам. «Недавняя утрата нашего сына и партнера месье Клико, который лично руководил компанией, оставляет его отца и молодую вдову с намерением ликвидировать “Клико и Сын”».

Моя мечта исчезла вместе с Франсуа. Теперь мы с Ментиной живем у моих родителей в Отеле Понсарден, словно у меня никогда не было мужа и моей собственной жизни. Сидя у окна, я смотрю на густой снегопад, превративший день в вечер.

«Ни одна снежинка не считает себя виновной за сошедшую лавину», – сказал бы Франсуа, цитируя Вольтера[10].

Но меня не покидает чувство вины. Франсуа был недостаточно сильным, а я подталкивала его, вдыхала собственную волю в его легкие. Единственный человек, который понимал меня, а я его, теперь ушел из жизни, и созданная нами компания тоже обречена.

Лабиринт еле виден сквозь густой снегопад. Мы с Франсуа когда-то встречались тут, когда падал снег. Ловили снежинки и разглядывали их форму, пытаясь отыскать две одинаковые.

Накинув плащ с капюшоном, я спускаюсь по задней лестнице, подальше от голосов в салоне. Маман по-прежнему принимает знакомых с их соболезнованиями даже через месяц после смерти Франсуа. Я крадусь на цыпочках, боясь, что меня обнаружат и позовут встречать гостей. Я не переношу запах парфюма, которым пользуются дамы при визите к овдовевшим, он кажется мне каким-то неискренним. И не переношу вежливое сочувствие, которое царапает меня по живому.

Мой слух ловит звонкий, как колокольчик, голосок Ментины. Маман взяла ее под свое крыло, отвлекая от горя мороженым, катанием на пони и визитами к кузинам. Это лицемерие. Ментине позволено горевать по отцу. С другой стороны, зачем мне винить маман за то, что она хочет порадовать ее? Франсуа был бы рад, что дочка счастлива. Теперь, когда его нет с нами, единственное, в чем я уверена, – то, что я больше никогда не буду такой счастливой, как с Франсуа.

Я выбегаю в лабиринт, голые побеги лозы хлещут меня по щекам. Без сочных летних листьев хорошо видна дорожка – вот поворот, тут шпалера, никаких зеленых ниш, где можно спрятаться, ни пятачков для робких поцелуев, ни неожиданных тупиков. Вот бы и жизнь была такой ясной и понятной. Тихие снежные хлопья укрывают спящий виноградник, но не приносят мне ни малейшей ясности.

Выставив ладонь, я ловлю медленные хлопья. На мою перчатку падают две крошечных снежинки. Я разглядываю их в серых сумерках. Каждая непохожа на другую, но их края соединены. Так было и у нас с Франсуа.

Я иду на то место, где он в первый раз поцеловал меня, прислоняюсь к стене и закрываю глаза. Снежинки падают мне на веки, утяжеляют их. Я пытаюсь представить себе, что чувствовал Франсуа, когда покидал эту землю, когда улетали прочь все его заботы и тревоги. Но эти снежинки навевают мне другую картинку – поцелуй. Я ощущаю первый поцелуй Франсуа. И все последующие поцелуи.

Первая звездочка загорается на темнеющем небе, яркая и мерцающая, как звезда Франсуа, сиявшая мне, когда он был на войне.

Я слышу его голос, цитирующий Шекспира: «Не звезды определяют нашу судьбу, а мы сами».

У меня щиплет в носу, даже жжет, пробуждая меня – впервые после смерти Франсуа. От этой фразы, прозвучавшей для меня сейчас как откровение, бегут по телу мурашки. Франсуа хочет, чтобы я жила дальше и не дала пропасть нашей мечте. Его звезда сияет ярче всех других, наполняя меня уверенностью.

Вытерев мокрые щеки, я бегу по лабиринту к дому, готовая взять судьбу в свои руки.

* * *

Первый шаг – поговорить с Филиппом о моем наследстве. Кодекс Наполеона еще менее благоприятен для вдов, чем прежний, действовавший при старом режиме. Вдова. Veuve. Само слово вызывает в воображении старую каргу, попрошайничающую на углу улицы.

Кодекс Наполеона гарантирует вдове ее траурное платье, право жить год за счет наследников ее мужа и четверть собственности ее супруга, включая приданое, которое она принесла с собой. Остальные три четверти собственности усопшего возвращаются к его отцу.

Когда я вхожу в кабинет Филиппа в особняке Клико, в воздухе висит запах, вызвавший в моей памяти королевскую монастырскую школу. Монахини заставляли нас читать пожилым и немощным каждый день. Я не возражала, вот только меня терзали запахи: гниющей кожи, слабеющих мышц, холодной крови, запах смерти. Последний был самым пугающим.

Филипп стоит, опираясь на трость; на его спине поселился горб, похожий на черепаху.

– У вас хотя бы осталась Ментина; заботы о ней не позволят вам утонуть в горе. – Его губы едва различимы в кустистой бороде, которая раньше всегда была неукоснительно ухоженной.

– Филипп, я хочу сохранить компанию. – Мой голос звучит твердо, хотя в душе разлилась неуверенность.

Он кашляет и садится в кресло Людовика XVI рядом со скрипкой, которую я отдала ему после похорон.

– Если вас волнуют деньги, – говорит он, – я дам вам больше, чем прописано в Кодексе Наполеона.

– Я хочу, чтобы наша компания продолжала жить и росла. Франсуа хотел бы, чтобы я занималась этим и дальше.

– Что хотел бы Франсуа? – Он дергает струны скрипки, и тоскливые звуки вибрируют в моих костях. – Зачем сейчас говорить об этом, верно? Вы слишком молоды, чтобы тратить свою жизнь на безнадежную затею. В Шампани еще остались мужчины, которые женятся на вас и поддержат вас и Ментину. К тому же у вас богатый отец, и он не оставит вас в нищете. Нет нужды работать так тяжело, раз вы можете неплохо жить и без этого. – Он поворачивает голову и смотрит в окно.

Я сижу напротив него, сложив руки на коленях.

– Когда якобинцы сожгли мою монастырскую школу, я скучала без учебы и была такой неугомонной и вредной, что маман убедила папу взять меня на суконную фабрику. Монахини говорили ему, что я хорошо считаю, и он научил меня вести платежную ведомость. Это было довольно легко, и я стала помогать ему. Мне очень нравилось работать, я узнала, что делают, как работают прядильщицы и ткачихи, какие красивые изделия выпускают. И впервые в жизни поняла, что могу что-то делать хорошо. Я мечтала, что когда-нибудь займусь виноделием. Франсуа дал мне такой шанс.

Филипп хрипло вздыхает и опускает голову.

– Если я сейчас сдамся, значит, смирюсь с неудачей вместо того, чтобы бороться за нашу компанию, которую мы основали все вместе. – Я беру его старческую руку и говорю дрожащим голосом: – Если я сейчас сдамся, для чего мне жить?

Горе затуманивает его глаза, и он снова вздыхает.

Как бестактно с моей стороны беспокоить его рассказом о моих эгоистичных мечтаниях, когда его сын умер при таких ужасных обстоятельствах… Мы молчим. Потом он первым нарушает тишину.

– Каждый вечер, пока был жив Франсуа, я зажигал свечи за его здравие. Я молился, чтобы он был сильный духом и не позволял себе впадать в отчаяние. Каждое утро, когда солнце касалось моих век, я молился за свет в жизни Франсуа. Он не был таким же сильным, как вы. – Его пальцы тронули струны скрипки. – Ему не хватило сил. С винодельней ничего не вышло, и это убило его.

– Филипп, с винодельней все в порядке. «Клико и Сын» отправит в этом году сто десять тысяч бутылок шампанского, несмотря на континентальную блокаду Наполеона.

– Это невозможно. – Филипп удивленно моргает.

– «Клико и Сын» процветают.

– Сто десять тысяч? – Он гладит бороду. – Когда я передал вам компанию, мы продавали семь тысяч бутылок.

Я улыбаюсь.

– Ежедневно, ежеминутно мы с Франсуа прилагали все силы, чтобы винодельня стала такой, как сейчас.

– Птичка клюет по зернышку. – Филипп трясет скрюченным пальцем. – Но вы одна не сможете управлять такой большой компанией.

– У меня есть Луи Боне и другие торговые агенты.

– Это хорошо для продаж, но как вы справитесь с виноградниками и изготовлением вина?

– Может, вы будете мне помогать? – спрашиваю я, пытаясь пробудить в старике энергию.

– Поглядите на меня, Барб-Николь! – Он разводит руками. – Три года назад я отошел от дел и благодарю Бога, что каждый день пока еще встаю и дохожу до кресла. – Он хмурится, качает головой, но потом его лицо проясняется. – Александр Фурно. Да. Вы можете работать под началом Фурно, и он научит вас всему, что надо знать. Ведь он тридцать лет делает вино.

– Без обид. – Я выставляю перед собой ладонь. – Но нам не нравится его вино.

– Моя дорогая девочка, слова «мы» больше нет.

Его упрек сдавливает мне грудь, сердце бьется о грудную клетку. Я закрываю глаза, сдерживая нахлынувшее горе, и вдыхаю запахи лаванды и лимона в мебельном масле, горящего в камине букового полена, струн из овечьих кишок на скрипке Франсуа.

Филипп трет глаза.

– Вам известно, кто убрал наши пещеры от битого стекла?

Как же я заблокировала в памяти ту ужасную сцену? Я не позволяла себе думать об этом: взрывающиеся бутылки, зазубренные осколки, реки шампанского от отчаяния. Окровавленные руки Франсуа, его хохот и рыдания.

– Фурно вымел все стекла, – говорит Филипп. – Он не хотел, чтобы это делали вы, и не хотел, чтобы я увидел тот разгром.

Я сглатываю вставший в горле комок.

– Я не хочу работать на Фурно.

– Почему-то меня это не удивляет. – Он смеется – звук, который я не слышала столько недель. – Вы можете быть партнерами. – Его взгляд светлеет.

Партнеры с Фурно. Не то, что мне хотелось.

В тот вечер, уложив Ментину спать, я выхожу к лабиринту виноградников и дышу свежим зимним воздухом. Я не могу видеть Франсуа, но чувствую, что он здесь, догоняет меня, смеется, целует меня в нос, в мой проклятый сверхчуткий Нос. Франсуа любил его, и теперь я намерена использовать мой странный и необычный талант.

23

Глаза не сыты

Мы с Фурно вкладываем по восемь тысяч франков в наше новое партнерство – это примерно эквивалентно жалованью за пять лет. Вклад Филиппа – нынешнее винодельческое оборудование «Клико и Сын», которое по Кодексу Наполеона полностью перешло в его собственность. Без партнерства мне не обойтись, поскольку по праву наследования от нашей совместной с Франсуа собственности мне осталась лишь четверть. Виноградники я уж точно не стану продавать, они нужны мне самой на сок. Конечно же, папá ссудит меня деньгами.

Я не нахожу папа́ ни на его суконной фабрике, ни в ратуше Реймса, но знаю, где его искать – в незаконченном крыле Отеля Понсарден. Он сидит на корточках и прилаживает очередную травертиновую напольную плитку. Я рассказываю ему о нашем новом партнерстве и сколько мне нужно денег.

– Ведь это целое состояние, mon chou. Слишком рискованно со всеми этими войнами и насилием.

– Но папá, это моя страсть.

– Страсть никогда не бывает разумной. – Папá шевелит челюстью. – Я строил этот дом, чтобы развлекать в нем Луи XVI, и знал с самого начала, что у меня не будет денег на его завершение. Поэтому я сделал полностью лишь наружные стены и бальный зал. – Он вытирает носовым платком затылок и садится на мраморную скамью. – Всю остальную жизнь я работаю над моей тайной страстью.

– Тогда вы должны понять, что винодельня была нашей с Франсуа мечтой. – Я сажусь на корточки рядом с ним. – Короче, мне нужны деньги.

Моих ноздрей касается приторно-сладкий парфюм «Гардения».

– Маман, я слышу ваш запах.

Пригнув голову, она проходит сквозь каменную арку дверей; ее волосы убраны в высокий улей с золотыми пчелами Наполеона. Одержимая Бонапартом, она одевается как императрица Жозефина – в стиле ампир с маленьким декольте.

– Если ты продолжишь заниматься виноделием, тебе будет некогда заботиться о Ментине.

– Ментине будет полезно наблюдать, как я продолжаю дело, которое мы с ее отцом так любили.

Острый ноготь маман скребет звездочку на ее щеке.

– Тебе не приходило в голову, как одиноко было бедной девочке у вас в Бузи без подруг? Она только и знала, что работала с тобой на виноградниках и в пещерах.

Мой смех звучит резко и цинично.

– Бедная сиротка, ее заставляли мести полы в погребе, она не видела ни света дня, ни приветливых лиц. Совсем как в сказках, которые вы мне рассказывали. Нечего удивляться, что в детстве мне снились кошмары после них.

– «Спящая красавица» и «Красная шапочка» – поучительные сказки. – Маман встает позади папы и кладет ему руку на плечо. – Мы хотели обсудить с тобой одну вещь, и сейчас самое время. Не так ли, Николя?

Папá молча приглаживает шов между плитками.

– Ой, Николя, ты такой трус, когда дело касается Барб-Николь. – Она хлопает его по плечу. – Когда я в ноябре взяла Ментину с собой в Париж, мы побывали в твоей старой монастырской школе.

От ее лжи у меня встают дыбом волосы на загривке.

– Маман, монастырь был разрушен во время революции.

– Император Наполеон позволил монахиням восстановить его и снова открыть школу. – Она складывает ладони в молитвенном жесте. – Ментина увидела там девочек, они играли и пели, и попросила меня, чтобы я позволила ей остаться там. Как я могла отказать моей внучке? Я заплатила за ее проживание и учебу.

– Вы заплатили? – Меня едва не тошнит от ее духов.

– Ментине шесть, тебе было столько же, когда ты поступила в школу. Ты ведь не хочешь, чтобы она отстала в развитии от других девочек, верно?

Ее слова шуршат в моей голове, как мертвые листья в бурю.

– Но ведь школа в Париже. Так далеко.

– Монахини разрешают навещать девочек, а в каникулы Ментина будет приезжать домой. – Маман прижимает звездочку на подбородке. Как много звездочек, они словно сами размножаются. – Сейчас не время для эгоизма.

Ее губы шевелятся, но смысл слов доходит до меня не сразу. Слишком много всего, слишком быстро.

– Сейчас ты должна подумать о Ментине, – говорит она. – Так будет лучше для нее.

Потеряла Франсуа, а теперь потеряю Ментину?

– Барб-Николь, так будет лучше, – заверяет меня папá.

Я знаю, маман вынудила его это сделать, и меня бесит, когда они объединяются против меня.

– Мне решать, что лучше для моей дочери, – огрызаюсь я и, пытаясь обдумать услышанное, двигаю тастевин взад-вперед по цепочке. Заслуживает ли Ментина образования, какое получила я? И я буду занята целыми днями, если продолжу заниматься виноделием.

Я собираю все силы, какие у меня остались.

– Тогда, папá, как насчет денег на мой взнос в партнерство? – спрашиваю я и ненавижу себя за это.

– Ты торгуешься с нами? – фыркает маман. – Ты отпустишь Ментину в школу, если отец даст тебе деньги? Николя, дай ей деньги.

От ее духов у меня уже течет из носа.

– Как вы сказали, так будет лучше.

Папá кривит губы, словно съел что-то гнилое.

– Я могу дать тебе банковский вексель от последнего платежа на армейскую униформу.

У меня в носовых пазухах все жжет и пульсирует, а из носа течет так, что носовой платок промок хоть выжимай.

– Ты приняла верное решение, Барб-Николь. – Маман сжимает мне запястье, оцарапав зелеными ногтями.

Я чихаю ей в лицо – это яростный взрыв воздуха и слюны, снова чихаю, чихаю и выбегаю из дома. Лишь за углом я позволяю себе расслабиться и отчаянно рыдаю.

Мое нутро сотрясается от конвульсий с каждым чихом. Я пытаюсь успокоиться, трогаю тастевин, вожу по нему пальцем. «Якорь среди хаоса и смятения». Я всегда считала Франсуа моим якорем. Теперь мне придется стать им самой.

* * *

Я встречаюсь с Фурно в кабинете у Филиппа. Мы подписываем соглашение сроком на четыре года. Новая компания теперь получает название «Клико-Фурно» ради капитализации двух зарекомендовавших себя производителей шампанского.

Рука Фурно дрожит, выводя причудливый росчерк. Потом он передает мне гусиное перо, и наши пальцы соприкасаются.

– Мне нужно добавить кодицил к соглашению, – заявляю я и пишу внизу контракта: «Десять процентов Луи Боне от всех его продаж».

– Я уже уволил месье Боне. – Филипп хватается за спинку стула для поддержки.

Я ставлю свою подпись и дую на чернила.

– Луи Боне лучший торговый агент. Без него мы ничего не продадим в других странах.

Филипп сдвигает очки на нос, покрытый паутиной вен.

– Безопаснее продавать вино во Франции.

– В нашей стране нет денег на шампанское, – возражаю я. – Война Четвертой коалиции уже ведется против Франции благодаря Наполеону. В прошлом году девяносто процентов от наших продаж поступали с рынков других стран, которые открыл для нас Луи Боне.

– Пять процентов комиссии для Боне, – говорит Фурно.

– Семь процентов, и мы оплачиваем его расходы, – возражаю я.

Фурно гладит свои завитые усы.

– Если вы будете звать меня Александром, тогда считайте, что мы договорились.

Я хватаю его руку и с энтузиазмом пожимаю.

– Пусть наше партнерство будет максимально удачным, Александр.

Он улыбается и становится почти привлекательным, словно королевский придворный. От его круглой фигуры пахнет спелым красным виноградом.

Филипп встает, опираясь на трость.

– Бон шанс – удачи нам. Теперь, когда против нас ополчились Пруссия, Россия, Саксония, Швеция и Британия, удача нам явно понадобится.

– Я привезу Ментину, чтобы она перед отъездом в школу повидалась с вами и Катрин-Франсуазой, – говорю я.

Филипп машет рукой.

– Моя жена не принимает визитеров, – говорит он и уходит, стуча тростью.

– Может, отпразднуем сегодня вечером наше новое партнерство? – предлагает Фурно.

– Мне нужно собрать Ментину в дорогу, – отвечаю я и беру свою сумочку.

– Тогда, может, вам подойдет субботний вечер? Скажем, в семь часов «У Казимира»? – Он вскидывает брови и смотрит на меня с заискивающей улыбкой.

– Я вдова, у меня траур. Вы не должны приглашать меня куда-либо. Однако теперь мы партнеры, и вы можете быть уверены – я сделаю все от меня зависящее, чтобы наше шампанское стало лучшим во Франции.

Его лицо краснеет.

– Мадам, я не имел в виду ничего предосудительного.

– Тогда будем считать, что дело улажено, – говорю я. Однако, уходя, я чувствую, что ничего не улажено. У меня в партнерах мужчина, которому я когда-то отказала, и сейчас военное время, когда людям не до шампанского. Двигая мой тастевин по цепочке, я молюсь о ясности и смелости.

24

Обжегшийся кот боится холодной воды

Стук в дверь, Лизетта идет открывать, а я укладываю Ментину спать. Она посылает в молитвах любовь папочке и сообщает ему, что скоро поедет в школу. Потом сует в рот большой палец – эта привычка у нее с пеленок, и мне не хватает решимости ее отучить. Я пою Au clair de la lune, «В лунном свете», и тру ей спинку, пока ее дыхание не становится размеренным. Задуваю свечу и тихонько прикрываю дверь.

В прихожей стоит Луи Боне, обветренный и экзотический в своей ушанке и меховом тулупе.

Я бегу и обнимаю его. Сильная рука обхватывает меня за плечи, другая гладит по голове. От Луи Боне пахнет кедром, грибами и кострами. Это запах России?

Мое ухо прижато к его широкой груди. Сердце Луи бьется сильно, дыхание ритмичное. Успокаивает меня.

Лизетта приносит поднос и кашляет.

Я пячусь от Луи, спохватившись, как это выглядит со стороны.

– Я принесла месье Боне лукового супа. – Она ставит на стол дымящуюся миску и нарезанный белый хлеб.

– Любезно с вашей стороны, – говорит Луи. – Но, возможно, Барб-Николь слишком устала, и мой поздний визит неуместен.

Теперь я чувствую себя глупо.

– Пожалуйста, сядьте. Ешьте, пока суп горячий.

Луи вешает тулуп и шапку на медный крюк вешалки и трогает плащ Франсуа, который по-прежнему там висит. Я тоже так делаю каждый день. Потом, взъерошив свои имбирные волосы, он возвращается и садится рядом со мной.

Лизетта наливает нам красного вина и оставляет графин.

– Пино нуар из Бузи. – Я чокаюсь с ним, и он пробует вино.

– Я и не знал, что в Шампани делают красное вино.

– Только «Бузи руж». Это вино подавалось на стол Людовику XIV задолго до появления шампанского.

– Ах, луковый суп Лизетты. Франсуа считает, что вкуснее нет ничего. – Луи пробует суп, потом прижимает кулак к губам и вздыхает. – Ох, виноват. Никак не могу поверить, что его нет. Я тут, а его нет. – Он качает головой и пьет вино. – Филипп написал, что Франсуа умер от жара. Он очень мучился?

Всю историю я не рассказывала никому, не стану говорить и ему, самому близкому другу Франсуа…

Доев суп, он достает из кармана тулупа какой-то сверток.

– Я привез вам подарок из Санкт-Петербурга. – Его мясистая рука кладет мне в ладони черный меховой комок, который тут же шевелится и мяукает, сверкает золотисто-зелеными глазами с голубыми искрами и мгновенно очаровывает мое сердце, хочу я этого или нет.

– Вы привезли мне матагота? – С пушистым тельцем в руках я спешу на кухню, понимая, что должна поскорее сделать.

– Я думал, что это котенок. – Луи идет за мной, захватив вино и бокалы. – Вы имеете в виду то существо из сказок Франсуа?

– Да, его. Вы как будто принесли его оттуда, из его фантазий. – Матагот трется мордочкой о мои пальцы. Я достаю из ледника густые сливки и наливаю в стоящее на столе блюдце. Почуяв угощение, меховой комочек вырывается из моих пальцев. Я отпускаю его, и он набрасывается на сливки и жадно лакает их из моего лучшего лиможского блюдца с золотой каемкой и гирляндой цветов – свадебного подарка маман. – Где вы нашли этого малыша?

– Письмо Филиппа настигло меня в трактире Палкина в Санкт-Петербурге, где я остановился, – рассказывает Луи, садясь на кухонный табурет. – Я обедал в это время со знакомыми и вышел с письмом на улицу под фонарь, чтобы прочесть его в одиночестве. – Он кашляет и тяжело вздыхает, собираясь с мыслями. – Когда я прочел, что Франсуа умер и вы закрываете компанию, у меня что-то застучало и закрутилось в мозгах, словно я и сам заболел. Я сполз по стене на землю и схватился за голову. Не знаю, сколько я так сидел, но потом почувствовал, как что-то трется о мою лодыжку… – Матагот поднял мордочку от пустого блюдца. – Вы только посмотрите на эти глаза! Он чем-то напоминает Франсуа… Я понимаю, что это звучит глупо, но мне показалось, что это крошечное существо принесет вам хоть какое-то утешение. Я принес его в трактир и покормил курятиной.

– Правильно сделали. – Я глажу черную спинку. – Когда перед вами появляется матагот, его надо непременно накормить, иначе он принесет вам ужасные несчастья.

Луи бьет себя кулаком в грудь.

– Пожалуй, матагот пришел слишком поздно. Мы потеряли Франсуа, потеряли «Клико и Сын», а я потерял работу.

– С вашей работой все в порядке. – Я беру в руки матагота, разглядываю белую меховую звездочку на его грудке. – Планы переменились. Филипп согласился продолжить дело, если я возьму партнера.

У Луи отвисает челюсть.

– Это замечательно, Барб-Николь. В самом деле. Но… – Он пьет вино.

– Но что? – спрашиваю я, прижимая матагота к сердцу. – Вам не хочется работать на вдову Франсуа?

Он сжимает бокал в своих толстых пальцах – пальцах человека, обладающего практическим смыслом.

– Моего брата забрали в армию, которая поддержит Наполеона в войне с Пруссией. Я обещал ему, что возьму на себя заботу о его семье и делах.

У меня сжимается сердце.

– Но ведь вас тоже могут призвать.

– Для наших местных властей я по-прежнему нахожусь в России. А брату нужна моя помощь.

– Луи, я не стала бы все затевать, если бы не рассчитывала на вашу помощь в продаже вина. – Матагот прыгает на стол и выгибает спину.

Луи подливает в блюдце сливки, и матагот снова жадно их лакает.

– Я в долгу перед братом. Я бросил его торговлю кофе и шоколадом, когда встретился в той пивной с Франсуа. Он был мрачный, потому что не мог продать шампанское. А я если и рожден для чего-то, то точно для торговли. Я умею кинуть наживку, подсечь клиента и сделать так, чтобы он бегал за тобой и просил привезти еще и еще какой-то товар. Поначалу я просто хотел похвастаться своим умением перед вашим приунывшим супругом. – Он вздыхает и качает головой. – Но когда я увидел, как после продажи той первой партии лицо Франсуа озарилось радостным светом, мне хотелось снова увидеть на его лице этот свет.

– Я тоже жила ради этого. – Мне больно вспоминать тот свет, сиявший иногда слишком ярко. – Когда Франсуа был счастлив, весь мир тоже был счастлив. Но когда он грустил…

По полу бежит мышь. Матагот прыгает со стола, вонзает в нее когти и пожирает.

– Я сделал ошибку, когда привез сюда этого хищника. – Луи морщится.

Матагот слизывает с лапки мышиную кровь.

– Наоборот. Феликс принесет мне невероятную удачу и огромную прибыль.

– Феликс? – Луи с улыбкой теребит бороду.

– Ведь он русский, верно? Феликс – единственное русское имя, какое я знаю.

– Борис, Густав, Владимир… продолжать? – Луи накрывает мою руку своей. – Я не знал, что вы не бросите виноделие, иначе я не стал бы строить другие планы. Но мне надо вернуться в Мангейм.

Его теплая, тяжелая рука кажется такой надежной, но это ощущение обманчиво.

– Давайте допьем вино. – Я наливаю «Бузи-Руж» и чокаюсь с его бокалом с воодушевлением, которого не испытываю. – За новые свершения. – Единственный друг, на которого я так рассчитывала, теперь покидает меня. Я наливаю вина в блюдечко Феликса. Теперь мне понадобится вся удача, какую только может дать мой свирепый матагот.

* * *

На следующий день, когда мы с Фурно подходим к входу в пещеру, Луи уже ждет нас там. Его веснушчатые щеки горят от холода.

– Но ведь вы уехали, – удивляюсь я. – Я думала, что вы уехали в Мангейм, не попрощавшись.

Он улыбается из-под густых усов.

– Я послал брату письмо, где объясняю, что сохранил свою здешнюю работу и что буду посылать его семье деньги.

– Мы не можем себе позволить торговых агентов, – бормочет Фурно.

– Месье Боне работает за комиссию, – напоминаю я Фурно факт, который мы не раз уже обсуждали.

– Вы, должно быть, Александр Фурно. – Луи протягивает ему руку. – Барб-Николь рассказывала мне про ваши впечатляющие вина. Для меня было бы большой честью продавать ваше вино.

Игнорируя его, Фурно толкает дощатую дверь, зажигает фонарь и топает вниз по ступенькам в пещеру. Вдоль стен виднеются бочки, сколько хватает глаз при тусклом свете, на каждой маркировка – сорта винограда и виноградник. Ароматы вина, обжаренных дубовых бочек и меловой пыли вселяют в меня уверенность, пусть даже мужчины ее и не чувствуют.

Я уже понимаю мою первостепенную задачу для успеха винодельческого дома «Клико-Фурно» – надо создать мало-мальски прочный союз между нами. В этом мне поможет вино, оно смягчит несогласие. Фурно – законченный француз, одетый в панталоны старого толка и жилет, пуговицы которого лопаются на обширном животе. Волосы под беретом побелели за годы нашего знакомства, но гордая осанка делает его моложе.

Луи Боне тоже не назовешь стройным, он коренаст и широкоплеч. Держится он всегда весело и готов обезоружить вас и насмешить своими историями. Русская шапка и меховой тулуп придают его здоровому облику бывалый вид.

Длинный дубовый стол стоит так же, как стоял при мне. Бабушка была бы довольна. Бокалы, ведерки для выплевывания вина, перья, чернила, блокноты. Я зажигаю канделябр и начинаю.

– Мы дегустируем вино из трех регионов Шампани, чтобы понять уникальные характеристики каждого терруара. Шардоне из Кот-де-Блан, Пино нуар из Монтань-де-Реймс, Пино менье из долины Марны.

– Терруара? Почвы? Мы дегустируем почву? – Веселый смех Луи раскатился по пещерам с гулким эхом.

Фурно презрительно фыркает.

– Терруар – это природная среда, влияющая на вкус вина: почва, топография виноградника и климат. Я-то думал, что вы торговый агент, знающий азы виноделия.

– Я предпочитаю именоваться разъездным агентом, а не торговым, – огрызается Луи.

– А я предпочитаю, чтобы вы больше продавали, чем разъезжали, – бурчит Фурно.

Помоги мне, Франсуа! Ведь это твои друзья.

– Господа, если вы сядете на свои места, я наполню мой золотой тастевин из бочки. Шардоне зеленое и пахнет как слишком молодое и кислое, но я все равно наливаю его в графин.

Далее я беру образец из бочки с Пино нуар – вино пахнет, как вспаханная земля. Я надеюсь, что земляной привкус будет уравновешен едкостью предыдущего вина.

Третья проба пахнет спелыми сливами. Пино менье внесет жизнь в смесь.

Фурно наблюдает за моими действиями.

– Этот тастевин похож на те, которыми пользуются монахи в аббатстве Отвилье.

Я подношу мою драгоценную чашу к фонарю; золото мерцает в его свете.

– Этот тастевин принадлежал моему прадеду Николя Рюинару. Он учился виноделию в Отвилье, а его учителями были его дядя и Дом Периньон.

– Николя Рюинар, который открыл первый дом шампанского? – Луи с довольным видом потирает руки. – Такая история понравится русской знати.

Я наливаю три вина в отдельные бокалы.

– Весной мы смешаем эти вина. Потом, прежде чем бутилировать их для второй ферментации, мы добавим тиражную смесь – сахар, дрожжи и чуть-чуть бренди.

– Кощунство, – заявляет Фурно. – Никогда не добавляйте ничего в вино, сотворенное Богом.

Луи пробует шардоне и хмурится.

– Слишком кислое для русских.

– Тогда пусть русские привыкают к нему, – заявляет Фурно.

– Александр, вы помните, как Наполеон дал мне «Руководство по виноделию» Шапталя? – Я кладу возле него книгу. – Он рекомендует добавлять тиражную смесь в шампанское, чтобы оно было более сладким и лучше пенилось.

Фурно отталкивает от себя книгу.

– Раз император Наполеон велит добавлять тиражную смесь, тогда мы будем добавлять.

Луи фыркает.

– Лучше бы уж этот Маленький Дьявол занимался чем-то другим, а то он устроил для всех нас настоящий ад на земле.

Фурно протягивает руку и хватает Луи за грудки.

– Придержите язык! Император Наполеон сражается за свободу, равенство и братство для всех нас.

– Господа, вы не на поле сражения. – Я раздаю им следующие бокалы, чтобы занять их руки. – Попробуйте Пино нуар в левой руке и сравните с Пино менье в правой.

Луи пробует.

– Пино нуар слишком резкое, а Пино менье на вкус как парфюм.

– Какая муха вас укусила? – Фурно качает головой. – Менье придает текстуру невыразительным винам.

– Русские не возражают против невыразительных вин, лишь бы они были сладкие. – Луи смеется. – Чем слаще, тем лучше.

– Именно поэтому нам не следует продавать вино русским, – фыркает Фурно. – Это все равно что кормить свиней филе-миньонами.

– Если клиенты хотят пить сладкое вино, надо делать его сладким. Я так считаю, – заявляет Луи.

– Глупо, глупо, глупо! – кричит Фурно.

– Вы, французы, невыносимые снобы, – говорит Луи. – Я не хочу оскорблять русскую даму из богатого особняка намеком, что у нее недостаточно изысканный вкус. Наоборот, я ношу с собой куски сахара и горькие настойки. Если шампанское кислое, я добавляю сахар, если слишком приторное, добавляю горькие настойки. Если слишком невыразительное, добавляю то и другое да еще чуть-чуть бренди. – Он глотает вино и морщится. – Проклятье! Это просто ужас!

– Вы готовы к сеансу магии? – Я смешиваю три вина, доверяя своему Носу, затем наливаю получившееся кюве в их бокалы. – Попробуйте теперь!

– Маленькая волшебница, – говорит Луи с восторгом. – Как вам удалось сделать нектар из той дряни, которую мы пробовали?

– Магия состоит в том, чтобы смешать все элементы с наилучшим результатом, – отвечаю я.

Фурно подливает себе вина.

– Почему вы так увлеклись продажей вина в России? Из-за британской блокады по Балтийскому морю невозможно перевозить товар. В прошлом году британцы конфисковали три тысячи французских судов.

– Русские обожают шампанское «Клико», – говорит Луи. – Я могу провезти большой фургон через территорию Германии, Австрии и Польши мимо всех театров военных действий. – Он взмахивает бутылкой шампанского. – Я раздаю по дороге бутылку тут, бутылку там… И вот я уже в России. Будь я проклят, если это не так.

– Да в Польше вас просто посадят за решетку и отберут весь товар, – говорит Фурно с пылающими щеками.

– Если мы будем бояться всего, лучше прямо сейчас прикрыть «Клико-Фурно», – возражаю я. – Вы этого хотите?

Фурно вскидывает голову.

– Я продал все, чтобы войти в это партнерство.

Луи запускает пальцы в свою шевелюру.

– Я пять лет создавал клиентуру для «Клико», и глупо теперь ее терять.

– Тогда мы попробуем перевозить шампанское и морем, и по суше. Я уже договорилась с американским капитаном, – говорю я. – Он заверил меня, что британцы никогда не задерживают его американское судно. Он пройдет до Петербурга без задержки.

– Вы не должны доверять американцу наше вино, – говорит Фурно.

– Тогда почему бы вам, Александр, не сопроводить груз? – предлагаю я.

– Но я никогда не покидал пределы Франции. – Фурно подкручивает навощенные усы.

– Тогда вам самое время это сделать, согласны? – Я поворачиваюсь к Луи. – А что до вас, то супруг моей сестры владеет компанией по перевозкам. Мы наймем у него самые длинные фургоны, какие имеются, и вы в конце месяца отправитесь в Россию.

– Derjenige, der die Piper spielt, schafft an, – говорит Луи.

– Я не очень хорошо понимаю по-немецки. – Я подношу руку к уху.

– Мелодию выбирает тот, кто играет на дудочке.

По их заблестевшим глазам и непринужденной улыбке я вижу, что вино подействовало. Тогда я поднимаю бокал и произношу тост.

– Значит, решено. Успех винодельческого дома «Клико-Фурно» надежно лежит на ваших плечах.

Фурно показывает на мой нос.

– И на вашем Носу.

Луи щиплет меня за нос, и мы смеемся. За смехом следуют новые тосты, за тостами – смех. В нас бурлит восторг, словно пузырьки в нашем шампанском.

Но довольно скоро я понимаю, что сижу тут с лучшими друзьями Франсуа, но его нет с нами. Мой смех замолкает.

Две недели мы готовим партию шампанского для отправки в Россию. Мы заняты с рассвета до заката. Луи не отходит от меня, работает и в пещере, и на расфасовке в ящики. После напряженных дней я приглашаю его обедать с нами. Ночует он в «Кокатрисе», своей любимой немецкой таверне.

Я расспрашиваю его про долгую и опасную дорогу до Петербурга и про монарших особ и знать, к которым он заезжает по пути. Его азарт и восторг восхищают меня, хотя я испытываю ужас перед всякой поездкой. Луи создан для приключений и дальних дорог, а мой мир крутится в спокойном цикле виноделия – от весенних почек до сбора винограда, изготовления сока, смешивания вин, бутилирования и отправки вина заказчикам. Более непохожих между собой людей, чем мы с ним, трудно найти, но, когда я смотрю, как его фургоны, запряженные быками, отправляются в Россию, у меня ужасно щиплет в носу и на глаза наворачиваются слезы.

25

Дареному коню в зубы не смотрят

Поездка Фурно в Амстердам, которая планировалась на несколько месяцев, растянулась на год. По сути, я не получила от него ни одного письма, подозреваю, что он просто не умеет писать. Либо читать. Но мы договорились, что он будет присылать деньги за перевозку шампанского. Наш банковский счет таял день ото дня.

Неоплаченные счета – не единственная вещь, которой я манипулирую словно циркачи – укротители огня из «Амфитеатр Англез», куда я водила Ментину во время моего недавнего визита в Париж. Работы на виноградниках, виноделие, продажа и платежи работницам – все эти проблемы крутятся в моем мозгу день и ночь. Горящие факелы с дымным шлейфом – подбрасываешь их и не знаешь, схватишь ли их за палки или угодишь рукой в пламя. А если уронишь, все твои мечты безвозвратно сгорят.

Прямо передо мной на столе лежит стопка самых срочных счетов. Из них я должна выбрать для оплаты один или два. Вместо этого я все откладываю, пишу Ментине письмо, убеждая ее сосредоточиться на учебе в монастыре. Монахини говорят, что у нее заметна склонность к мечтаниям. Она присылает мне подробные рисунки белых лошадок с развевающейся гривой. Я восхищаюсь ими, потому что сама рисую теперь лишь фигурки из палочек.

«Ментина, учись в этом году с прилежанием, – пишу я дочке. – И тогда, возможно, ты получишь ко дню рождения лошадку». – Сложив письмо, я капаю на него горячим воском и запечатываю якорем, выгравированном на моем тастевине – «ясность и смелость».

Найти лошадку для Ментины будет настоящей проблемой. Великая армия регулярно наведывается в Реймс и конфискует лошадей для войска. В моем сознании это еще один козырь против Наполеона, хотя папá считает меня непатриотичной. Как Наполеон может рассчитывать на процветание Франции, когда он посылает наших мужчин на войну? Наши газеты писали о миллионе убитых в сражениях французов, но потом Наполеон их закрыл. На миллион убитых мужчин приходится почти столько же вдов. А сколько их теперь? Когда в истории борьба за свободу, равенство и братство стоила стране так дорого?

Феликс спит на моем столе в лучах солнца, а я оплачиваю счета. Возле него садится безобидная муха, и он мгновенно пронзает ее острыми коготками и съедает. Ящерицы, мыши и насекомые не в безопасности, когда Феликс выходит на охоту. Я приветствую его талант, поскольку сама не в восторге от этой мелкой живности.

Лизетта приносит на подносе мадленки и кофе с молоком в лиможском фарфоре, чашку мне, а блюдце для Феликса – тот не тратит времени и жадно лакает молоко. Наш дом стал уютнее, когда вчера вернулась Лизетта. Она навещала в России своего кузена, который никогда не задерживается долго на одном месте.

– Мне вас не хватало, когда вы уехали, – говорю я. Она так предана кузену, и я всегда беспокоюсь, что она не вернется ко мне. Я пью вкусный кофе и наслаждаюсь ароматами печенья и свежеобжаренных кофейных бобов. – Как поживает ваш кузен?

Лизетта щелкает языком.

– Он корпулентный подагрик, вечно препирается с женой из-за ее фрейлины, без которой она не может жить, ну, вы меня понимаете. – Она подмигивает здоровым глазом. – Но я не могу оставить его, потому что он помог мне попасть в Версаль, когда никому не было дела до старой тробайрицы вроде меня.

– Звучит интригующе, – говорю я, надеясь, что она скажет больше, но она начинает петь своим дрожащим голосом и стряхивает метелкой из перьев пыль за дамастовыми драпировками.

– Почему ваш кузен не приезжает сюда к вам домой? Кажется, он любит путешествовать. – Я кусаю свежую мадленку и блаженно улыбаюсь, вдыхая ароматы сливочного масла и корицы.

– Его казнят, если он вернется во Францию, пока у власти Наполеон. – Она смахивает пыль с корешков книг, которые мы собрали с Франсуа, – философия, литература, агрикультура. Феликс подскакивает и ловит вспугнутую моль, порхающую в луче света.

У меня начинается зуд в носу.

– А кто ваш кузен? Я никогда не спрашивала у вас его имя. Может, я слышала о нем.

Лизетта прижимает палец к губам, подходит на цыпочках к двери и выглядывает в коридор. Потом возвращается.

– Мы не должны говорить об этом… – шепчет она мне на ухо и вдруг спохватывается: – Ах, я чуть не забыла! Вот вам пришла посылка из Санкт-Петербурга.

– Но почему сломана печать?

– Вероятно, замерз воск. – Лизетта торопливо выходит из моего кабинета, сбежав от дальнейших расспросов. Я напоминаю себе, что я не должна совать нос в дела Лизетты, как бы мне ни хотелось этого.

Открыв посылку, я ахаю при виде роскошной пары бирюзовых бархатных туфелек со сверкающими стрекозами на мысках. Давно я не получала таких чудесных подарков. Под ними лежат письмо и дюжина заказов на шампанское от Луи.

«Ноября 15-го, 1806 года

Санкт-Петербург, Россия

Дорогая волшебница с магическим носом,

Вы должны отправить новую партию, а то у меня заканчиваются запасы. «Клико» становится самым популярным в России шампанским. Сделайте его как можно более сладким, и русские будут пить его из таких вот туфелек!

Боги снизошли к нам. У царя и его супруги родилась великая княжна Елизавета Александровна, и придворные сходят с ума по “Клико-Фурно”. (Хотя гуляют слухи, что новорожденная – дочь не царя, а любовника его жены.)»

Я смеюсь. Луи великий сплетник. Он обменивается смачными новостями со знатью, и чем соленей сплетня, тем больше шампанского они покупают. Я продолжаю читать.

«Несмотря на войну Четвертой коалиции, аристократы рады видеть меня в своих домах, они по-прежнему одержимы всем французским. Пруссия присоединилась к союзу России и Англии против Франции, так что я молюсь о победе коалиции, чтобы мы могли вернуться к торговле вином. (Если это письмо перехватят шпионы Маленького Дьявола, меня пристрелят.)

Я слышал, что царь Александр встретился с Наполеоном на реке Неман. Если все прошло хорошо, это будет весьма благоприятно для “Клико-Фурно”. Вообще-то здешние сплетники говорят ни много ни мало, а о зарождающемся романе между императорами. О-ля-ля! Любовь витает в воздухе! Тем лучше для “Клико-Фурно”!

Вот такая маленькая русская сплетня для ваших ушей. Ликуйте, Волшебница!

Ваш преданный разъездной агент,

Луи Боне».

Я разглядываю его истерически непристойный рисунок и громко хохочу. Наполеон и царь Александр сомкнули губы в поцелуе, вокруг них, словно пчелы, летают крошечные сердечки.

Ах, Луи. Что я делала бы без твоего юмора и оптимизма? Разложив на столе заказы, я вижу, что они деловые и престижные. Чем раньше я отправлю шампанское, тем скорее оно будет оплачено, и я позабочусь о накопившихся счетах. Я выбегаю из дома, чтобы приготовить ящики под бутылки.

Моя свекровь Клементина-Франсуаза умерла от простуды. Филипп закрылся от всего мира, его горе велико. Я не могу осуждать его за это, но мне не хватает наших дискуссий за завтраком по поводу насущных проблем с «Клико-Фурно»: со стеклодувами, изготовителями пробок и бондарями.

Теперь я вынуждена полагаться лишь на собственные суждения. Поначалу я спрашивала себя, что посоветовал бы мне Франсуа, но на меня тут же обрушивалась грусть, и я перестала это делать.

* * *

Фурно наконец возвращается в Реймс и приходит ко мне в кабинет. Его панталоны и камзол пахнут мышами и плесенью. Волосы окончательно побелели, кожа обветрилась, словно виноградины, оставшиеся к осени на лозе. Сняв свою фетровую шляпу, он падает в кожаное кресло, угрюмый и злой.

Я достаю из ледника бутылку выдержанного шампанского и ставлю на стол бокалы.

– Что говорил Наполеон? При победе ты заслуживаешь шампанское, при поражении нуждаешься в нем. – Я наслаждаюсь пряным, насыщенным ароматом и надеюсь, что шампанское понравится Фурно.

Но он равнодушно глотает, даже не замечая, какие оно.

– Я попал в ловушку в Амстердаме, когда Британский королевский флот закрыл порт.

Я подливаю ему новую порцию.

– Так вы даже не отправили груз в Россию?

Он с жадностью пьет.

– Вы слышали, что я сказал? Порт был закрыт.

Я наливаю шампанское Феликсу на блюдце. Фурно фыркает от возмущения.

– Они неделями держали наш корабль на жарком солнце. – Он хватает бутылку и наливает сам себе. – У меня не осталось выбора, и я перенес наше вино на склад. Но там было душно, в вине появились отвратительные нити мертвых дрожжей.

Я стараюсь справиться с гневом и глажу белую звездочку на груди кота.

– Шампанское было превосходное, когда мы отправляли его. Наверняка оно не все испортилось.

Фурно поперхнулся, и вино льется у него из носа.

– Черт побери, Барб-Николь. Вы не должны винить меня за эту катастрофу. Она очевидна. – Он в бешенстве промокает лицо платком. – Тысячи бутылок испортились или лопнули от жары. В продажу годились лишь несколько сотен, да и то я получил за них гроши. – У него задрожала челюсть как у французского бульдога.

– Пятьдесят тысяч бутылок? – Я не верила своим ушам.

– Я чуть не сдох, выбираясь оттуда. – Он снова наливает себе полный бокал. – Капитан ждал две недели нужный ветер. Наконец мы поставили парус, но как только вышли из гавани, так ветер переменился. Так продолжалось день за днем, мы болтались на месте. – Отодвинув бокал, он пьет прямо из бутылки. – Ночью на корабль обрушился ужасный шторм. Я даже не мог видеть собственную руку. Мы выстрелили из пушки, прося помощи, но находились слишком далеко от берега. Огромные волны обрушивались на наш корабль, и я был уверен, что мы пойдем ко дну. Но нас выбросило на мель. Потом мы увидели приближающийся корабль. Я обрадовался, подумал, что мы спасены, но это оказались пираты. Они отобрали у меня все гульдены, которые я выручил за вино в Амстердаме. – Он со стуком ставит бутылку мне на стол.

– Значит, зря мы решили везти шампанское по морю, – говорю я, лаская Феликса.

– Где вы взяли этого кота? – сердито спрашивает он. – Я задыхаюсь от котов, я не переношу их. – Он тяжело поднимается с кресла, надевает шляпу и топает к двери.

Длинные ушки Феликса шевелятся, когда он слышит больше, чем хотел бы.

– Мне тоже неприятно, Феликс. Но он мой партнер. – Отпустив кота, я бегу следом за Фурно и нахожу его возле его коляски. Порыв холодного ветра сдувает с него шляпу и гонит по рю Опиталь. Он гонится за ней, бурча, и я подбегаю к нему.

– Вы храбро пошли на риск, но потерпели неудачу, – говорю я. – Но это не конец. Я уже отправила новую партию шампанского в Россию.

– Это вы пошли на риск. Это вы потерпели неудачу. – Он напяливает шляпу на голову. – Вы использовали меня как пешку в шахматной игре. – Он возвращается к коляске и залезает на козлы. – До встречи с вами я жил спокойной жизнью, Барб-Николь. Смешивал сорта, делал вино, не высовывался. Я был доволен жизнью, пока не умерла моя жена. Затем в моей жизни появились вы, и мне захотелось чего-то снова. Но вы раздавили мое желание, словно улитку, своей красивой ножкой. – Он глядит на мои туфельки со стрекозами. – Вы заставили меня поверить, что у нас что-то получится с «Клико-Фурно»… вместе. Но вы все решаете сама. Вы ничего не хотите делать вместе. – Он дергает вожжи, и лошади срываются с места, подняв пыль.

Пыль щекочет мой чувствительный нос, и я чихаю, чихаю… Я толкнула Фурно за пределы разумного, как когда-то Франсуа, и глядите, что с ним случилось.

26

Как пролезть верблюду в игольное ушко

Дом опустел без Ментины, когда она стала учиться в монастырской школе. Письма – слабая замена, я так скучаю по ее обнимашкам, по ее весеннему запаху цветущих апельсиновых деревьев, по ее мыслям, которые тут же без фильтра оказываются на языке. Не могу дождаться, каким будет ее личико, когда она увидит, как я украсила наш дом к празднику. В первый раз после ухода Франсуа из жизни я развесила венки из падуба, постелила красные скатерти и оплела ленточками стулья. Еще нашла жестяные фонари с вырезанными по бокам звездами, чтобы свет зажженных в них свечей падал на стены. Но самым большим сюрпризом для Ментины станет Феликс, которого она еще не видела, потому что она живет в Отеле Понсарден, когда приезжает из монастыря.

Когда я забираю Ментину со станции почтовых карет, вижу, что она подросла. С собой у нее только маленький саквояж – свою школьную форму она оставила в монастыре.

– Ах, Ментина, я так соскучилась по тебе. – Я обнимаю ее, целую в обе щеки, и мы идем под снегопадом, который усиливается.

– Я не могу дождаться, когда увижу Меме. – Ментина прыгает в снег, ее щечки горят, ручки спрятаны в теплой кроличьей муфте.

– Ты повидаешься с Меме завтра, – говорю я. – Я думала, что мы проведем вечер в нашем доме. Лизетта оставила нам на обед кассуле с фасолью и барашком.

– Мы будем только вдвоем? – Она хмурится и пихает ногой комок снега.

– Разве это не приятно? – спрашиваю я. – Мы с тобой не виделись несколько месяцев и побудем вдвоем, прежде чем присоединиться к остальным. – Ну, а Феликс развеселит ее.

Мы проходим всего несколько кварталов от станции, и тут начинается такой снегопад, что впору заблудиться. Сначала я даже растерялась, но потом все-таки собралась с мыслями и сообразила, что мы вышли к суконной фабрике Понсарден. Значит, теперь мы пройдем мимо больницы, свернем за угол, а уж там и наш дом на соседней улице.

Снег такой густой, что я с трудом различаю армейские фургоны, стоящие цепочкой возле суконной фабрики Понсарден. Возле них толпятся и бегают люди. Должно быть, они забирают военную форму. Вскоре я вижу папа́, отдающего распоряжения работникам. Он в цилиндре, а под распахнутой накидкой виднеется нарядный зеленый жилет.

Запах запекшейся крови ударяет мне в ноздри и вызывает тревогу в душе.

– Дедушка! – Ментина мчится к папе, огибая кабриолеты и повозки, и обнимает его.

Но с папой что-то не так. На его лице смертельная бледность, челюсти сжаты, как в тот раз, когда он стоял перед кровожадной революционной толпой. Такое же странное сочетание ужаса и решимости. Он хватает Ментину за плечики и поворачивает в сторону от повозок.

– Барб-Николь, уведи ее отсюда в Отель Понсарден! Скорее!

Тут я вижу, что творится за его спиной. В военных фургонах лежат раненые солдаты без рук, без ног, кровь, грязь, кто-то громко стонет, кричит. Похоже, что раненых подобрали на поле сражения и привезли прямо сюда. Работники фабрики Понсарден помогают санитарам в синих накидках нести истекающих кровью раненых в госпиталь.

– Пойдем отсюда, Ментина! – Я хватаю дочку за руку и тащу прочь от страшного зрелища.

– Я хочу остаться с дедушкой.

Папá садится на корточки и берет ее за руки.

– Ступай с мамочкой. Мы увидимся с тобой в Отеле Понсарден, когда я закончу дела.

Два санитара тащат мимо нас носилки. У солдата вместо рук и ног кровавые клочки мышц, из которых торчат обломки костей.

Ментина кричит. Я поскорее веду ее по улице. Вытаращенными глазами она оглядывается на фургоны. Ее ужас невозможно не заметить. И я вспоминаю, как Франсуа страдал от вида, звуков и запахов сражений и воспоминания преследовали его до конца жизни.

Я отказываюсь от эгоистичной идеи провести с дочкой вечер и надвигаю ей на лицо капюшон, защищая от хлещущего в глаза снега.

– Пойдем к Меме. – Я обнимаю ее за плечи.

– Мамочка, как были ранены те дяди?

– Они сражались за Наполеона.

– Свобода, равенство, братство. – Она торжественно кивает.

– Где ты слышала это? – У меня холодеет под ложечкой.

– В нашем классе висит лицо императора Наполеона, а под ним эти слова.

– Понятно. – Но я ничего не понимаю. Как монастырь допустил такое? Я думала, что она там в безопасности. Но при Наполеоне нигде нельзя чувствовать себя в безопасности.

После обеда с Меме и кузинами я понимаю, что поступила правильно, приведя Ментину в Отель Понсарден, а не в наш украшенный к празднику дом. Вечером я укладываю ее спать, ложусь рядом и тру ей спинку, пока не слышу ее свежее весеннее дыхание, напоминающее мне Франсуа. Я тоже лежу с закрытыми глазами, но прислушиваюсь, не вернулся ли папá.

Много позже я слышу скрип ключа в замке и скрип двери. Спускаюсь по задней лестнице в библиотеку. Папá снял цилиндр, его седые волосы поблекли и свалялись, грудь вздымается от тяжелых вздохов. Дрожащей рукой он наливает ликер «Сен-Жермен».

– Составишь мне компанию, mon chou?

Я киваю и устраиваюсь с ногами в бабушкином кресле. Давно я не сидела здесь, у очага. А когда-то проводила в библиотеке много времени, залезала на передвижную лестницу и слушала разговоры взрослых.

Папá протягивает мне сен-жермен, говорит au sante, и мы пьем бузинный ликер. Сладкий, цветочный.

– Помнишь германские сказки про Матушку Холле, богиню смерти? У нее растет куст черной бузины. – Он смотрит сквозь бокал на пламя. – Пускай она примет с миром тех, кто умер сегодня.

– Когда падал снег, вы говорили мне, что это Матушка Холле трясет свою пуховую перину.

Папá медленно кивает.

– Почему вы так долго не возвращались домой сегодня? – Я бросаю полено на угли.

– Сначала мы отнесли раненых солдат в госпиталь, потом мертвых в мертвецкую, а после этого грузили в фургоны изготовленную униформу для доставки в войска. – Он пьет ликер и вздыхает. – Наполеон энергичный и не знает сантиментов.

– Это ужасно, папá. Каждый сшитый вами мундир посылает на смерть еще одного солдата. Как вы можете жить с этим?

Он качает головой.

– Если мы не будем шить мундиры, это сделает кто-нибудь другой. У нас работает тысяча женщин и детей. Ты хочешь, чтобы я из принципов оставил их голодными?

Я двигаю по цепочке мой тастевин.

– Как убийство людей приносит нам свободу?

Полено загорается, его лижут языки пламени.

Он трет затылок.

– Как там Ментина?

– Как она может себя чувствовать после той жуткой сцены? Да и все мы тоже? – Я трогаю ладонью кружевную закладку с бабушкиного ткацкого станка – последнее, что она сделала. Все эти годы она лежит здесь нетронутая.

– У Ментины… ты не видела какие-нибудь черты Франсуа?.. – Он делает глоток ликера.

– Нет, папá. Ментина не сумасшедшая. Это мир сумасшедший. – Я беру в руки закладку и вижу, что она соединена нитями со станком. – Можно мне взять ее?

– Нет, оставь ее. – Он подливает нам ликер. – Твоя маман прикасается к этой закладке каждый раз, когда заходит сюда.

– Но ведь она ни в грош не ставила бабушкино рукоделие. – Я кладу закладку на станок.

– Мне очень жаль, mon chou. – Он устало качает головой. – Мы никогда не понимаем наших родителей, но я хочу, чтобы ты знала – я делаю в этой ситуации с Наполеоном все, что могу. – Его усталые глаза просят пощады. – Ты мне веришь?

– Не уверена, что вы захотите услышать мой ответ. – Папá хамелеон, меняющий политические взгляды, чтобы пожинать выгоду. – Я верю, что вы всегда думаете о своей семье и работниках. – Мне следовало бы остановиться, не рисковать нашими отношениями. – Но мне ужасно не нравится ваша преданность Наполеону. Он воплощенное зло, папá, и мне больно, что вы этого не видите.

Я жду ответа, но он наливает ликер и дымит трубкой. Да и что может он сказать? Политика – это движущаяся мишень без яблочка правды; она скорее разбивает семьи, чем их объединяет. Молчание между нами затягивается; мы допиваем бутылку и глядим на оранжевые угли. Я встаю и целую его в щеку.

– Кто-то должен победить Маленького Дьявола. Он убивает наших мужчин и нашу торговлю. Он не остановится ни перед чем ради власти над Европой, и мы заплатим за это свою цену.

* * *

Маман настаивает, чтобы мы все встречали Новый год в лучших нарядах, поэтому я иду домой, чтобы порыться в платяном шкафу. Зову Феликса, но он не появляется. Беспокоясь, что он мерзнет под снегопадом, я выхожу на улицу и зову его, но не слышу его мяуканья. Вернувшись в темный дом, зажигаю фонарь. В доме ни души. Лизетта отправилась на праздники к кузену, который опять переехал. Да поможет им Бог. Я сочувствую горькой доле французских королевских особ и знати, вынужденных жить в изгнании, часто переезжающих с семьей с места на место, спасаясь от походов Наполеона. Нас, Понсарденов, ждала бы такая же участь, если бы папá не заделался якобинцем. Его смена привязанностей спасла нам жизнь.

На столе меня ждет еще одна посылка от Луи. Мне грустно думать, что в праздники он там совсем один на чужбине, хотя мог бы быть с нами. Его посылка пахнет водкой, жареной картошкой и разочарованием, отозвавшимся в моей груди холодной тяжестью. Внутри лежит подарок, обернутый в красную бумагу, письмо и новый рисунок.

«Не упоминайте в письме ЕГО ИМЯ, если не хотите скомпрометировать мою жизнь больше, чем она уже скомпрометирована. Поскольку я разъездной агент французской компании, меня заподозрили в том, что я французский шпион, и продержали месяц в тюрьме. Я откупился ящиком шампанского и вышел на свободу. Ваша партия вина, пришедшая в Санкт-Петербург, стоила всех ваших доблестных усилий, и мои стражи поют хвалу “Клико”.

Несмотря на неблагоприятный политический климат, я не оставляю наших клиентов без внимания. Сюда навезли слишком много паршивого вина, и я хочу, чтобы наши клиенты были уверены, что “Клико-Фурно” будет всегда отменного качества.

Но у меня одна просьба. Слишком много бутылок поступает со спиральной змеей дрожжей. Я не могу продавать их из опасения напугать клиентов. И что еще более важно – наше шампанское должно искриться. Только англичане любят кислое шампанское. Я вверяю вам такую сложную проблему, поскольку вы умеете превращать каждую проблему в новую перспективу, моя дорогая Барб-Николь».

Он попал в тюрьму из-за меня, и это после всего что он сделал для «Клико-Фурно»! У меня болит сердце при мысли об этом. Но все же, несмотря на свои мучения, он планирует и дальше продавать наше шампанское. Его преданность и жертвы вдохновляют меня на попытки улучшить наше шампанское.

Луи, должно быть, получил посланную мной книгу, потому что нарисовал себя Гулливером, которого связали нитками сотни крошечных Наполеонов и тычут в него вилочками для оливок.

Обмакнув перо в чернила, я пишу ответ.

«Я убью ту ужасную змею, если даже это будет последним, что я сделаю на земле. Луи, мы не должны сдаваться. Если сдадимся, Маленький Дьявол победит. Вы отдали все силы нашей неоперившейся компании и добились огромных продаж. Маленький Дьявол не уйдет от огромной мощи европейских монархов».

Капнув воском на письмо, я прижимаю мой тастевин, чтобы запечатлеть якорь Клико. Теперь наша главная задача – не продавать шампанское, а победить Наполеона с его дьявольской игрой.

* * *

Ревейон. Пробуждение. Новый год начинается для меня с огромной проблемы, и я должна заняться ею со всей ясностью и смелостью, на какие способна.

Но сначала мы празднуем. В этот вечер моя семья соберется в гран-салоне, как маман называет бальный зал, и дети будут открывать там подарки. Мой подарок Ментине станет самым большим сюрпризом.

Я иду в конюшню Понсарденов, где неделю назад я спрятала мой сюрприз. Наша новая красавица бьет копытом и ржет, когда слышит мои шаги. Ей непривычно и страшно на новом месте. Я предлагаю ей яблоко, и она берет его, мотает головой, когда я глажу ее длинную гриву. Она пахнет болотами в дельте Роны.

Поскольку почти все местные лошади были конфискованы на нужды армии, мне пришлось искать вдалеке. Лизетта написала письмо дяде, живущему на юге Франции, в местности под названием Камарг. Тысячи лет там живут в дикой природе маленькие лошадки, выносливые и быстроногие. Конечно, для Ментины эти качества ничего не значат, но камарги вдобавок красивые, с блестящей белой шерстью на черной коже, и это, конечно, понравится Ментине. Скормив серебристой лошадке остатки яблок, я начищаю ее щеткой до блеска. Закончив, запираю маленькую дверцу, но щеколда еле держится, она нуждается в починке. Здесь все приходит в упадок.

В моем доме так тихо, что слышно тиканье каминных часов. Я одеваюсь в стиле Жозефины – в муслиновое платье-тунику, перевязанную серо-голубой лентой под цвет моих глаз. Не столько ради одобрения маман, просто потому что свободное платье позволит мне насладиться праздничными угощениями. Глажу ладонью книги Франсуа: Шекспира, Вольтера, Руссо и более практичные книги по виноградарству и виноделию, которыми я пользовалась так часто, что они потрепались. В наш последний с Франсуа Ревейон, уже пять лет назад, муж был здоровым и счастливым. Мы жили в Бузи и выехали ночью в коляске на холм. Кутаясь в теплые шерстяные одеяла, мы смотрели на падающие звезды, строили планы, какой будет наша новая компания, и загадывали желания. В полночь мы поцеловались и любили друг друга под звездами. Разве могли мы знать, что любовь была такой же эфемерной, как падающие звезды, которые вспыхивали и тут же гасли?

Мы пируем под огромной люстрой в гран-салоне – лобстер, устрицы, фуагра и индейка с каштанами. Маман сидит на одном конце длинного стола, папá – на другом вместе с бароном Клементины. Мои родители сияют, словно выиграли большой приз, да я думаю, что они точно его выиграли – наслаждаются благополучием нашей семьи, когда пол-Европы страдает от войн.

Я радуюсь, что оделась так комфортно, потому что чуть не лопаюсь от обжорства. Жан-Батист выдвигает мой стул и идет со мной в бар Людовика XVI. Остальные взрослые садятся в бархатные кресла у очага. Кузины и кузены возятся с подарками возле гигантской елки, на которой горят свечи.

Жан-Батист с любовью смотрит на своего трехлетнего сына, чьи светлые кудри никогда не знали ножниц.

– Твой сын похож на тебя маленького, – говорю я, удивляясь, каково ему растить ребенка жены от другого мужчины. – Поразительно, у него на личике даже твое озорное выражение. А почему сегодня не приехала Тереза?

– Тереза сказала, чтобы ее не ждали до завтрашнего утра. Клянусь моим корсетом, она завела нового любовника. – Он расстегивает пуговицу на жилете, которая готова отлететь на его набитом животе.

К нам присоединяется Клементина и берет меня за руку.

– Как жалко, что мы так редко видимся, но я так занята делами по хозяйству.

Дети бегут мимо нас, распевая во всю глотку «Шансон де Ревейон». Ментина редко бывает такой счастливой, как сейчас. Подожди, вот она увидит утром свою лошадку…

– Ах, молодость. Неужели и мы когда-то были такими же беззаботными? – говорит Жан-Батист.

Клементина бьет его своей парижской сумочкой.

– Не говори за всех. Мне нет еще и двадцати пяти.

– Но ты вышла за старика, – смеется он.

Барон с папой курят сигары и спорят о Наполеоне – кто он, гений или сумасшедший.

– И у тебя четверо детей, – говорит наш брат. – По-моему, это старость.

Клементина краснеет как розочка и уходит.

– Маман, позвольте помочь вам раздавать подарки, – говорит она.

– Не надо быть таким злым, Жан-Батист, – упрекаю я. – Никто из нас не выбирает не только свою судьбу, но даже подарки.

– Туше, зайка моя. Мне нечем крыть. Давай выпьем.

Сунув руку в огромное ведерко со льдом, я достаю шампанское и наливаю нам.

– Ты загадал желание на Ревейон? – Я чокаюсь с его бокалом.

– Ты глядишь на него. – Он поднимает бокал. – Мое желание в этом бокале – я хочу пить больше шампанского.

– Если все загадают такое желание, «Клико-Фурно» не окажется в такой яме, как сейчас.

Маман и Клементина заканчивают раздавать подарки; дети разрывают обертку, радостно кричат, смеются. Красивые кукольные домики и куклы для девочек, санки для мальчиков. Маман улыбается, глядя на них, и ее маска из белой пудры покрывается мелкими трещинами.

Потом я прошу Ментину открыть подарок, который прислал нам Луи, и прочитать его записку.

«Эти браслеты сделаны из янтаря, окаменевшей смолы из древних лесов Балтики. В смоле заключены навечно семена, листочки, перья и насекомые. Надеюсь, браслеты вам понравятся. Луи»

От браслетов исходит пряный запах. Мы разглядываем их, ищем застывших в янтаре насекомых и находим маленького комарика и зернышко. Я застегиваю один браслет на тонком запястье Ментины, другой – на своей руке. Луи почему-то прислал три браслета, и я кладу оставшийся в карман.

Ментина убегает, чтобы показать браслет кузинам.

– Как поживает твой загадочный путешественник? – Жан-Батист барабанит ярко-красными ногтями по моей руке.

– Русские приняли его за французского шпиона и посадили в тюрьму. Торговля идет теперь все труднее, так как к коалиции против Франции присоединились все страны.

Жан-Батист цокает языком и подливает мне шампанского.

– Без Франсуа мне все труднее справляться одной со всеми операциями в винодельне.

– Но ведь у тебя есть Фурно.

– Он не разговаривает со мной после того, как в нашем споре я назвала Наполеона Маленьким Дьяволом, – хмуро сообщаю я.

– Наполеон герой, – говорит Жан-Батист.

Его заявление меня злит.

– С каких это пор тебе нравится Наполеон?

Его пальцы с алым маникюром накрывают губы, когда он сообщает мне свой секрет.

– С тех пор как Кодекс Наполеона объявил, что некоторые приватные акты частных лиц не подлежат вмешательству государства. Благодаря Наполеону мужеложство больше не подлежит уголовному наказанию.

– Какое облегчение, я рада за тебя. Как сказал Шекспир, «В нужде с кем только не познакомишься в постели».

– Знаешь, я обожаю незнакомцев в постели. – Он щиплет меня за нос.

Наступает полночь, и в Отеле Понсарден бьют все часы. Конечно, не все одновременно – некоторые спешат, другие отстают. Под эти радостные звуки мы встаем в круг, беремся за руки и считаем. Ментина с кузинами и кузенами считает по-английски, ее научили в монастыре. С финальным боем часов мы целуем друг друга в правую и левую щеку, потом еще раз, дважды. Вот так все целуются и обнимаются, и вдруг весь дом вздрагивает, качается люстра, бокалы падают со стола.

Папá выбегает на улицу. У барона отвисает челюсть. Клементина берет под свое крыло детей. Ментина в ужасе застывает на месте.

Я протягиваю к ней руки.

– Иди ко мне, дочка. – Она прижимается ко мне маленьким телом, ее хрупкие плечи вздрагивают от страха.

Барон распахивает окно и высовывается наружу. Нас оглушает какофония: вопли, визг, топанье, фырканье, ржание – запах конского пота, вонь панического ужаса. Я пытаюсь оставить Ментину с братом, но дочка не хочет расставаться со мной. Я с неохотой веду ее с собой в передний портик, где стоит папá. Солдаты гонят лошадей по мощеным булыжником улицам. Ментина утыкается лицом мне в юбку.

– Снова армейский налет, – сообщает папá. – Забрали наших фабричных лошадей, на которых я вожу шерсть.

– Нет, папá. Не тех лошадей. – Мое сердце наполняется ужасом. Взяв Ментину за руку, я бегу к конюшне. Там все пусто, включая последний денник со сломанной задвижкой. Катастрофа!

– Ментина, твой подарок… – Я замолкаю, не в силах сказать ей, что ее лошадка пропала.

Феликс громко мяукает и высовывает голову из опустевшего денника камарга. Сверкают его золотисто-зеленые глаза. Он бежит к нам.

– Ой, мамочка! Ты даришь мне матагота! – Ментина садится на корточки, и Феликс прыгает ей на руки.

– Что, дочка? – Ах, она решила, что это ее подарок.

– Ой, мамочка, я всю жизнь мечтала и надеялась, что у меня когда-нибудь появится матагот. У него есть имя? – Кот трется мордочкой о ее янтарный браслет. Внезапно я понимаю, что Луи прислал третий браслет для кота.

– Его зовут Феликс. – Я застегиваю браслет на его шее. – Он приехал из России.

Ментина прижимается щекой к кошачьему боку.

– Феликс такой красивый, мамочка. Он правда волшебный, как говорил наш папочка, да? – Ее голубые глаза умоляют, чтобы я подтвердила сказку отца.

– Конечно, – говорю я. – Но ты помнишь, что нам надо сделать?

– Пойдем, Феликс, мы покормим тебя курочкой и сливками. – Ментина берет кота на руки, и мы возвращаемся в дом. – Я так скучаю без папы. Как было бы хорошо, если бы мы снова жили всей семьей.

– Мне тоже этого хочется, доченька. – Слова застревают у меня в глотке.

27

Каждый видит полдень у своего порога

Из-за войны Пятой коалиции этот год был для «Клико-Фурно» крайне неудачным. Катастрофа Александра Фурно в Амстердаме и бегство Луи из России не способствовали нашему процветанию. Впрочем, Луи продолжал открывать новые счета в некоторых землях Германии, в Польше и Восточной Пруссии.

Чтобы улучшить напряженные отношения с партнерами, я приглашаю их на обед. Я довольна, что согласился прийти Филипп, потому что он не был у нас в праздники.

Фурно пробует шампанское, мой первый эксперимент.

– Что это такое, Барб-Николь? Тут нет ни тела, ни глубины. – Он сует в рот четвертое канапе, но оно падает на пол, рассыпается, и Феликс набрасывается на крошки.

Я поднимаю кверху мой бокал. Крошечные пузырьки, танцуя, поднимаются кверху и лопаются с деликатнейшим ароматом раскрывающейся почки.

– Я называю это шампанским из «самотека». Гроздья шардоне кладутся в пресс, и сок выжимается за счет их собственной тяжести.

Филипп пробует и улыбается.

– Легкое, как крылья ангела.

Его голос так похож на голос Франсуа, что у меня перехватывает горло. Я не могу выговорить ни слова, даже если бы очень захотела, лишь понемножку пью шампанское и думаю, с каким бы удовольствием мой муж пил это шампанское и наслаждался его свежестью.

После аперитива мы идем к обеденному столу на двенадцать персон. В свое время я убедила Франсуа заказать его, надеясь, что наши семьи будут собираться у нас на воскресный обед. Теперь стол постоянно напоминает мне о моем одиночестве.

Лизетта приложила все силы, чтобы создать праздничное настроение, и накрыла один конец стола на три персоны. Сияет лиможский фарфор, подарок Филиппа и Катрин-Франсуазы на нашу свадьбу. Серебро начищено, канделябры горят. Роскошные ягоды терновника в серебряной чаше оживляют центр стола. Лизетта умеет найти красоту в мертвую январскую пору.

Она подает нам эскарго на старинном блюде с ямками для раковин. Филипп и Фурно извлекают улиток вилкой с двумя рожками и запивают шампанским. Я брезгую противными слизняками – чеснок и сливочное масло не могут спрятать запах их слизи.

Пока мужчины лакомятся улитками, я рассказываю о наших продажах.

– Несмотря на все трудности минувшего года мы продали сто тридцать тысяч бутылок – вдвое больше прежнего. Луи Боне продал львиную долю шампанского. Мы должны быть благодарны ему.

Филипп чокается со мной.

– Я хочу выпить за Франсуа: несмотря на мои возражения он правильно сделал, наняв Луи Боне.

Непрошеные слезы грозят хлынуть у меня из глаз. Феликс вскакивает мне на колени, отвлекает от грустных мыслей, и я с благодарностью прижимаю его к себе.

Филипп хлопает меня по руке.

– Франсуа гордился бы своей умной женой.

Фурно злобно фыркает.

– Да, Барб-Николь очень умна, в самом деле. Я только что понял ваш план. Вы послали меня в Амстердам, чтобы сделать из меня дурака и подчеркнуть достоинства Луи Боне.

– Александр, я никогда бы так не поступила. – После своего возвращения он постоянно жалуется на поездку, и я уже устала его слушать. – У нас уж точно нет лишних пятидесяти тысяч бутылок, которыми я могла бы пожертвовать ради этого.

Фурно хватается за стол и орет во всю глотку.

– Вы такая же, как ваш отец, – искажаете правду, чтобы она подошла к вашей версии. Боне у вас золотой добытчик, а я лопух.

Феликс прыгает с моих коленей к тарелке Фурно, крадет с его тарелки улитку и гоняет ее по столу, словно мышь.

Фурно отталкивается от стола, его стул кренится и стоит на задних ножках. Феликс прыгает ему на грудь, вонзает когти в жилет, и Фурно кричит от испуга. Его стул слишком откинулся назад, и я пытаюсь поставить его прямо. Но Фурно делает рывок вперед, толкает свою тарелку, и раковины катятся по столу словно мраморные шарики. Феликс радостно играет ими, потом вылизывает маслянистую жидкость.

Фурно швыряет свою салфетку в чесночное масло, тычет в меня пальцем и что-то выпаливает с такой злостью, что слова невозможно разобрать. Потом топает из комнаты, а Феликс доедает последнюю улитку.

Я уже сыта по горло скандалами Фурно и не обращаю внимания на его выходки.

– Ну, Феликс, ты показал ему, верно? – Кот с довольным видом лижет лапку – его миссия выполнена. – На сегодня хватит озорства. – Я выношу его на улицу, как должна была бы сделать с самого начала, и возвращаюсь к Филиппу.

– Я и не подозревал, что этот вечер будет таким занимательным. – Он вытирает губы салфеткой.

– Боюсь, что мы больше не увидим Фурно.

– Он должен вернуться, у него контракт.

Приходит Лизетта, чтобы забрать тарелки, и видит беспорядок на столе.

– Значит, улитки пришлись по вкусу? – Она сгребает раковины в тарелку. – Месье Фурно вернется к следующему блюду?

– Боюсь, что нет. У него аллергия на матагота, – отвечаю я.

Лизетта подает кок-о-вэн. Я радуюсь, что теперь можно поесть спокойно, хотя чувствую легкое сожаление, когда открываю следующее шампанское. Фурно понравился бы его насыщенный фруктовый букет.

– «Блан де нуар», из винограда пино нуар в Реймс Монтань. – Я наливаю пьянящий напиток.

– Вы не сердитесь на Александра. Мы, старые чудаки, не привыкли к таким женщинам, как вы. – Филипп пьет шампанское. – Я поражен, как вы расширили наше производство по сравнению с тем, что было у меня. В десять раз! – Задумавшись, он гоняет кусок цыпленка по тарелке. – Все прошло мимо меня.

– Филипп, плохо, что вы так много времени сидите в одиночестве. Вам надо выходить, встречаться с людьми.

– Я прожил жизнь, – отвечает он, качая лысеющей головой. – Я был с вашим отцом во время коронации Людовика XVI в Реймском соборе. Когда революционеры отрубили ему голову, они вполне могли отрубить и мою. Теперь Францией правит корсиканский минотавр, который хочет править Европой и готов пожертвовать ради этого хоть всеми французами. – Запрокинув голову, он смотрит на паука, плетущего под потолком паутину на гипсовой короне.

Меня огорчает его уныние. Мне на колени прыгает Феликс, и я удивляюсь, как он попал в дом, ведь дверь закрыта. Он сворачивается в клубок.

– Франсуа всегда мечтал о черной кошке, – говорит Филипп. – Он был убежден, что они связаны с магией. – Он вытирает глаза под очками. – Воспоминания – это все, что у нас осталось.

Я хлопаю его по руке.

– Филипп, есть так много вещей, ради которых стоит жить. Взгляните на год, который мы прожили. Надо выпить за это.

Но Филипп уходит да того, как Лизетта подает кремовые шарики, покрытые сеткой из застывших карамельных нитей, как крокембуш на нашей свадьбе. Я вспоминаю это так живо, что невольно улыбаюсь. Кусаю шарик, и крем выскакивает с другой стороны, оставив в моих пальцах пустую сетку. Какой прок в моем успехе, если я не могу ни с кем его разделить? Мне нет еще и тридцати, и впереди у меня как минимум столько же лет жизни. Я подбираю крем ложкой и снова наполняю им шарик. Кусаю. Но даже заварной крем с сахаром не могут подсластить мое одиночество.

* * *

Фурно настаивает на том, что мы должны купажировать вино по-другому, запрещает мне мешать ему и даже заходить в пещеру – в мою пещеру. Утверждает, что он винодел, а мое дело – финансы и всякие подсобные хлопоты. Как это понимать? Впрочем, теперь мне известно, что он не умеет ни читать, ни писать, и, конечно, кроме меня, некому заниматься закупкой тары, платежами и отправкой товара. Но все равно я скучаю по мистической алхимии смешивания вин до тех пор, пока не добьюсь нужного запаха и вкуса. Моя бабушка перевернулась бы в гробу, если бы знала, что мой сверхчуткий Нос остается без применения.

Я целую неделю паковала новую партию шампанского для Луи, пять тысяч бутылок в деревянных ящиках, набитых соломой. Я несколько раз напоминаю возницам, чтобы они избегали канав и ям на дороге. Когда обоз трогается, Фурно выходит из пещеры, вытирая лоб.

– Вы разрешили слишком рано собрать виноград в Верзене. – Он пинает солому. – Кислый виноград портит купаж.

Черные тучи надвигались на Верзене, когда мы работали на винограднике.

– Надвигались дожди. Нам пришлось убрать урожай, чтобы виноград не покрылся плесенью.

– Ну, сок слишком зеленый, чтобы смешивать его с чем-либо. – Он водит пальцем по краю бочки. – Это ваша ошибка. Значит, вам и исправлять ее.

В пещере дюжина графинов подписана странными значками Фурно, которые понимает только он сам – это обозначены виноградники и год урожая. Мои глаза постепенно привыкают к тусклому свету фонаря.

– Так это пино нуар из Верзене? – Налив вино в мой тастевин и поболтав, я слышу пряные ноты фенхеля и сладкого перца. Но когда я пробую, мой язык съеживается от кисло-горького вкуса. – О-о-о, я понимаю, что вы имеете в виду. – Я пробую следующий графин. – А-а, шардоне из Бузи.

– Откуда вы знаете, что оно из Бузи? – Фурно раскрывает рот от удивления.

– Виноград пахнет сушеными абрикосами только в Бузи.

Используя разные вина с наших виноградников, я пробую всевозможные сочетания, добавляю винтажи из прошлых лет, чтобы округлить вкус. Я не замечаю времени, просто нюхаю, смешиваю и пробую. Наконец я удовлетворена результатом и предлагаю попробовать Фурно.

Он пробует, и его плечи расслабляются.

– Хорошо, Барб-Николь. Чистый нектар.

Я пробую снова.

– Все-таки нужно что-то еще. – Приподняв юбку, чтобы не намокла в родниковых лужах, я нахожу бочку десятилетней давности. Вино в ней пахнет ванилью, изюмом и слегка затхлое от возраста. Зачерпнув его тастевином, я выливаю вино в последний купаж и взбалтываю графин.

Фурно перекатывает вино на языке, полощет за щеками, запрокинув голову, пробует его задней частью нёба и лишь потом глотает. В его глазах удивление.

– Как вы это сделали? – Он хватает меня за руку. – Я что только ни пытался, но ничего не получалось из этой кислятины.

Я касаюсь пальцем своего носа.

Сверхчуткий Нос – мое проклятие и мой дар, зависит от того, кто спрашивает об этом. Но у меня уже нет ни вопросов, ни сомнения – это просто я.

Всю следующую неделю я смешиваю и пробую, пробую и смешиваю, а Фурно сидит у стола и смотрит на мою работу. К субботе кюве готовы.

– Сядьте, на вас нет лица. – Он открывает бутылку старого вина, и я сажусь.

Кюве получились такие замечательные, что я должна ликовать, а я как выжатый лимон. Мои красивые кожаные туфельки покрылись пятнами от грунтовых вод и вина.

Он наливает вино, и гаснущее пламя лампы освещает его лицо.

– Мы с вами хорошая команда, – говорит он, словно мы сделали кюве вместе.

Но он сидел на скамье всю неделю, направлял меня, чтобы я находила нужные вина и исправляла «мои ошибки», как он их называл. Ничего даже близко нет с тем партнерством, которое было у меня с Франсуа.

Я ставлю на стол бокал и встаю.

– Мне еще нужно подготовить и выслать счета.

Он хлопает по скамейке рядом с собой.

– Не нужно все время работать да работать. Пора и отдохнуть.

– Я уверена, что вы сможете тут убраться, – говорю я и поднимаюсь по ступенькам наверх. Я устала и раздражена, но довольна результатами моего купажирования.

28

Глотать ужей, или Моя катастрофа

Папá, маман, Жан-Батист и я смотрим с террасы дворца То на пышную процессию Наполеона. Он приехал в Реймс, чтобы судить имперское состязание по шампанскому. Победитель будет награжден годовым контрактом с Тюильри, королевской резиденцией в Париже. Такая перспектива настроила мой Нос на победу, и сейчас я чешу ладони, чтобы успокоить нервы, и надеюсь, что император будет впечатлен тем, как улучшилось наше шампанское. Я уверена, что он оценит мой творческий подход. Если Фурно пройдет со своими винами, мы выиграем как пить дать, без труда, и это позволит нам продать наши излишки и купить новые бочки, которые пока что мы не можем себе позволить.

Трубят фанфары, толпа ликует. Шум оглушительный, но запахи еще хуже – орды немытых крестьян и фабричных работников, отхожие места, где нужда застанет, лошади тоже не отстают от людей и покрыли конскими яблоками всю дорогу. Я прижимаю к воспаленному носу свежий лавандовый мешочек Лизетты. Из кортежа в толпу граждан Реймса швыряют медали Наполеона, тысячи медалей. Те самые престижные медали, какой император наградил Франсуа за то, что он спас ему жизнь. Сейчас их бросают будто конфеты на параде в День Бастилии.

– Ландо, коляска, берлинский экипаж, кариола! – Жан-Батист выкрикивает модели самых лучших экипажей, какие нам доводилось видеть. – Фиакр, бричка, кабриолет, рыдван, дилижанс, четырехместная виктория! – Он щелкает пальцами. – О, Боже! О, Боже! А вот и император!

Наполеон машет толпе из окна раззолоченной кареты. На ее боку прикреплена большая доска с тремя известными словами.

– Свобода. Равенство. Братство. Ха-ха! – говорю я. – Меня убивает наповал ирония этого момента.

– Не будь такой занудой, – упрекает меня Жан-Батист. – Ты не можешь отрицать, что император заботится о народе. Вон, видишь, кучером у него раненый ветеран.

У меня ползут по спине мурашки. Красный человек, которого я видела восемь лет назад, взмахивает кнутом на черных лошадей с пышным плюмажем на голове. Он сидит на козлах наверху ослепительной кареты. Я вижу, что его положение изменилось – теперь на нем мундир армейского генерала с золотой бахромой на эполетах. Перевернутый треугольник на нагрудном кармане, медаль на красной атласной ленте. Надвинув на лоб двуугольную шляпу, он не глядит ни вправо, ни влево. И даже издалека я чувствую липкий запах дохлых крыс.

Величественная карета направляется по плавной дуге к дворцу То, жеребцы цокают по булыжнику мощными копытами. В окне кареты я вижу императрицу Жозефину. Если такая женщина любит Наполеона, значит, в нем есть что-то достойное.

Жан-Батист взмахивает руками, у него горят глаза.

– По-моему, император пронзительный… нет… проникновенный. Он был таким и в тот раз, когда ты его видела? Мне нравятся проникновенные мужчины.

– Ты в своем репертуаре, – фыркаю я, ткнув его в ребра.

Жан-Батист смерил неодобрительным взглядом мое утреннее платье из муслина. Но его глаза загораются, когда он видит мои оранжевые туфельки-аделаиды. Сорвав с себя оранжевый шелковый шарф, он обертывает его вокруг моей грудной клетки и завязывает под декольте большой бант.

– Вот так лучше. Определенно лучше. – Он заправляет выбившуюся прядь волос в мой ужасный шиньон. – Ты уж могла хотя бы сделать себе прическу для встречи с императором.

Я поправляю у него на голове шляпку ток.

– Твоей прически хватит нам на двоих.

Перегнувшись через каменную стенку, мы наблюдаем, как Красный человек раскатывает красную дорожку от кареты к дворцу. Он помогает Наполеону выйти первым, и император стоит, расправив плечи и гордо выпятив грудь; его стальные глаза оглядывают толпу словно поле сражения; нет сомнений, что он записывает все и всех в своей мощной памяти.

Но восторженный возглас толпы вызывает не он, а Жозефина. Мужчины пожирают ее глазами. Женщины делают почтительный реверанс, когда она проходит мимо. Она выше Наполеона, под тончайшей тканью платья вырисовываются ее груди. Нити жемчуга обвивают золотую корону, лежат на темных волосах и ласкают лебединую шею. На босых ногах сандалии, кольцо с бабочкой на большом пальце, как будто она только что вышла из сада в ее загородном Шато де Мальмезон.

– Франция счастлива, что у нее снова есть король. – Папины брови складываются в букву V.

– Император Наполеон лучше короля. – Маман сжимает в руке зеленые перчатки. – Он представляет народ. – Она набивает голову этой чушью из нескольких газет, которые Наполеон разрешает печатать. Те газеты, что критиковали его, он давно закрыл.

– Моя дорогая маман, – возражаю я (мне не терпится поправить ее). – Если Наполеон объявляет себя императором Франции, королем Италии, правителем Римской империи, он уже не может быть народным вождем.

– Тише, Барб-Николь, а то тебя кто-нибудь услышит, – говорит она сквозь застывшую улыбку.

Взойдя на верх лестницы, Наполеон снимает двуугольную шляпу и машет ликующим подданным. В этот момент расступаются тучи, и солнце светит на его широкий лоб, глубоко посаженные глаза и красиво очерченные губы – тщательно созданный образ великого Цезаря. Так он стоит с минуту, упиваясь преклонением толпы, его маленькая рука заложена за отворот мундира, словно он позирует художнику. Рядом с ним улыбается и машет Жозефина.

– Не забудьте, папá, – говорю я. – Дождитесь до конца и тогда отведите их к столику «Клико-Фурно». Обещаю вам, что император никогда не забудет такой финал.

Папá стучит себя по виску.

– Я помню, Барб-Николь. Все участники состязания будут смотреть на последнее шампанское. Они все запомнят «Клико-Фурно».

Маман показывает куда-то длинным зеленым пальцем.

– Смотри, Николя. Давай поздороваемся с вдовой Жакессон. – Она уводит его.

– Что ты задумала, зайка моя? – Жан-Батист барабанит пальцами по ладони.

– Скажем так, даю гарантию, что наша затея перевернет все.

Когда мы идем по длинному коридору к бальному залу, наши каблуки стучат по мраморному полу. Я гляжу на старинные гобелены и деревянные своды потолка и вспоминаю бал дебютанток, когда я танцевала с Франсуа и Фурно. Вот уж никогда бы не поверила, что я вернусь сюда с Фурно.

Но где он, кстати? Я не вижу его возле нашего столика. Там хлопочет одна Лизетта. Наш столик стоит возле сцены, где хор поет «Марсельезу».

Идем, сыны страны родныя!

День славы взрезывает мрак.

На нас поднялась тирания,

Взнесен окровавленный стяг.

Вы слышите в тиши безлюдий

Ревущих яростно солдат?

Они идут убить ребят

И жен, припавших к нашей груди!

К оружью, граждане!

Вперед, плечо с плечом!

Идем, идем!

Пусть кровь нечистая бежит ручьем!

(Перевод Н. Гумилева)

Лизетта, пошатываясь, стоит на стуле над нашим столиком и строит пирамиду из двухсот сорока стаканчиков.

– Это Фурно должен был поставить стаканчики, – говорю я брату. – Лизетта невысокая, ей тяжело. – Я лавирую между столами других виноделов, и проклятый гимн звучит все громче.

Пусть кровь нечистая бежит ручьем!

– Слезайте со стула! – говорю я Лизетте. – Вы упадете.

Поставив на самый верх пирамиды последний стаканчик, она смотрит со стула на Жан-Батиста.

– Готов, красавчик? – смеется она и прыгает в его объятья.

– Вы чуть не опрокинули пирамиду, – сержусь я. – Вы ведь знаете, как мне это важно. Зачем вы так рисковали?

Она морщится.

– Я сделала так, потому что это надо было сделать. Фурно был слишком занят. – Она уходит за занавес.

– Куда вы уходите? Вы мне нужны, – кричу я ей вслед. – Вы будете подавать шампанское.

Вокруг собираются другие виноделы и глядят на нашу искусную композицию.

Жан-Батист отходит, чтобы полюбоваться на стеклянную пирамиду, освещенную снизу.

– Блестяще, зайка моя! Пирамида из шампанского в честь покорения Египта Наполеоном.

– Ты подожди. Пирамида – это только начало. – Я гляжу на занавес, надеясь, что Лизетта сейчас снова появится. Как может она оставить меня здесь одну?

Маман приводит подругу полюбоваться пирамидой, разглаживает зелеными перчатками, окрашенными под цвет ее ярко-зеленого платья, морщинки на моем лифе.

– Барб-Николь, ты помнишь вдову Жакессон? Она не видела тебя после нашего с тобой визита, когда мы приезжали знакомиться с ее сыновьями.

– Я помню. – После нашего первого и единственного визита вдова Жакессон отклонила другие, потому что я ела за чаем слишком много сладкого.

Жан-Батист целует ее в щеку.

Потом вдова Жакессон обращается ко мне.

– Мне было так… так грустно услышать про вашего супруга. Это так… так тяжело жить дальше после смерти мужа.

Хотя уже прошли годы, как умер Франсуа, ее слова разбередили незажившую рану. Люди говорят, что боль пройдет, но когда?

– Вы прекрасно справляетесь с вашей винодельней, – с трудом говорю я.

– Сыновья заботятся обо мне, – отвечает она и кивает на столик, где мои несостоявшиеся партии полируют стаканчики. – Сыновья – это радость и благословение для вдовы. – Ее рука прижимается к сердцу, а мое сердце взрывается словно пушечное ядро.

– А дочери – проклятие для вдовы?

– Так нехорошо, грубо, Барб-Николь, – говорит маман. – Вдова Жакессон не хотела тебя обидеть.

Что я такого сказала?

– Пожалуйста, простите меня. Нервы перед состязанием.

– Позвольте мне поздороваться с вашими сыновьями. – Жан-Батист спасает меня из неловкой ситуации. Он берет дам под руки и сопровождает их к столику Жакессонов.

Я обнаруживаю Фурно за занавесом вместе с нашим мастером Жакобом. Они с трудом поворачивают нашу гигантскую бутылку в наполненной льдом лошадиной кормушке.

– Когда вы положили ее на лед? – спрашиваю я.

– Ранним утром. – Руки Фурно покраснели от холода и намокли до локтя. – Не так-то легко охладить такого монстра.

– Нет! Ох, нет, нет, нет, нет. – Я машу на них руками. – Шампанское охлаждалось слишком долго. Это шок для него. Немедленно вынимайте его.

Фурно натягивает берет на уши.

– Вы думаете, что никто, кроме вас, ничего не знает?

Я молитвенно складываю ладони.

– Я прошу вас убрать бутылку со льда.

Он отодвигает занавес и прогоняет меня.

Папá ведет императора и императрицу вдоль столиков, они пробуют вино и делают записи. Мы все смотрим на реакцию Наполеона и гадаем, какое шампанское угодит его нёбу. В двух шагах позади императорской четы идет Красный человек с изъязвленной кожей. Он никогда не смотрит ни на кого прямо, но все же зоркий как змея.

Когда они обходят все остальные дома шампанского, папá ведет их к нашему столику, в точности так, как и предполагалось. Моя стеклянная пирамида сверкает как метеоритный дождь, отражая огонь свечей в люстре.

– Впечатляет, – говорит Жозефина. – Где же вас красивый супруг, тот солдат?

– Он скончался три года назад от тифа, – отвечаю я, перебарывая дрожь в голосе.

Наполеон прижимает в груди свою двууголку.

– Его звали Франсуа.

Значит, слухи о феноменальной памяти Наполеона не выдумка.

Он на мгновение закрывает глаза.

– В нем было что-то хрупкое, но все же он проявил храбрость и спас меня. Это напомнило мне меня самого, когда я был моложе.

Фурно делает шаг вперед и кланяется.

– Ваше величество, как прекрасно видеть вас снова. – Он обнимает меня за плечи. – Когда умер Франсуа, я взял Барб-Николь под свое крыло.

– А-а, тот винодел. – Наполеон поднимает бровь. – Надеюсь, она улучшила ваше шампанское. Как я помню, Франсуа гордился ее носом на вино.

С кратким реверансом и доброй улыбкой Лизетта открывает занавес. Она уже простила меня. Жакоб и Фурно выкатывают гигантскую бутылку шампанского.

Жозефина пятится, прижав руку к груди.

– Никогда не видел ничего подобного. – У Наполеона сверкают глаза.

Репортер делает наброски для газеты Наполеона. Парижская свита и местные виноделы подходят ближе, перебрасываются замечаниями с изумлением и завистью.

– Император и императрица, позвольте… – Я показываю рукой на величественную бутылку, которую сделали для меня наши стеклодувы. – Мельхиседек – самая большая бутылка для шампанского, какую когда-либо выдували. Ее длина 120 сантиметров, а весит она 45 килограммов. – От волнения у меня перехватывает горло, но я сглатываю комок и продолжаю. – Вместимость Мельхиседека соответствует сорока бутылкам шампанского, этого хватит на всех присутствующих.

Я протягиваю Наполеону на пурпурной бархатной подушке сверкающую саблю. Для сабража.

– Император Бонапарт, вы окажете нам честь и сабрируете шампанское?

Он без колебаний хватает саблю обеими руками и заносит над головой. Сверкает лезвие.

Фурно и Жакоб с усилием поднимают бутылку с тележки.

Как только они отходят, Наполеон взмахивает саблей вдоль бутылки, ударяет по горлышку и отбивает его. Пробка летит через толпу, обрызгав всех роскошным фонтаном из пузырьков. Все идет так, как я хотела, и мое волнение растворяется в радуге шампанского.

Но следом за шампанским вылетает двухметровая змея из дрожжей, осадка и льда и с громким стуком падает на стол. Какая-то женщина падает в обморок, ее уносят.

Змея пахнет кислятиной и смертью. Собравшиеся пятятся и зажимают носы. Я, онемев и не веря своим глазам, гляжу на эту ужасную гадость, которая в мгновение ока разрушила нашу репутацию.

Наполеон глядит на змею. У него покраснело лицо и раздуваются ноздри. Он снова заносит саблю и рубит, колет, кромсает, убивает слизистую дрянь.

– Мы должны убить чудовище. Сколько бы раз оно ни поднимало голову, мы должны его убить. – Его яростные удары сотрясают стол, стеклянная пирамида дрожит. Вытаращив глаза, собравшиеся смотрят, как опрокидывается верхний бокал и вызывает лавину падения. Мое великолепное творение рушится, разбивается о мраморный пол с какофонией бьющегося стекла.

Никто не смеет пошевелиться из страха перед разбитыми стеклами на полу.

Наполеон направляет саблю мне в лицо.

– Ты делаешься сильнее, отрицая поражение и превращая потери в приобретения, а поражение в успех. – С этими словами он больно щиплет меня за нос.

Потом он швыряет саблю в вонючую слизь, берет под руку Жозефину и идет по рассеянному по полу стеклу и разлитому шампанскому так, словно пол чистый. Толпа следует за ними, тоже не обращая внимания на стекла. После сегодняшнего странного происшествия я даже сомневаюсь, есть ли они на полу.

– Я ведь говорил вам, что бутылка слишком большая для ферментации шампанского. – Фурно скрещивает на груди свои толстые руки. – Но вы все равно настояли на своем.

– Шампанское было абсолютно чистое, пока вы не подморозили бутылку, – возражаю я. – Это был шедевр. – Я ухожу прочь, чтобы не выглядеть еще глупее.

Мы проиграли конкурс, разрушили свою репутацию и опозорились на всю Шампань. Но что хуже всего, победа спасла бы нас от краха. Фурно даже не подозревает, насколько плохи наши дела с финансами. Больший крах трудно себе представить.

29

Меня зло берет – горчица нос дерет

На церемонии награждения я стою у задней стены. Мне интересно, кто же выиграл контракт с Тюильри. Наполеон поднимается к алтарю, где до него столетиями стояли французские короли. Он взмахивает крошечными ладонями, словно посылая благословение.

– Вся Европа мечтает о французским шампанском, – заявляет он. – Лишая наших врагов того, чего они отчаянно жаждут, мы поставим их на колени. Наше состязание награждает тех, кто стремится к высшему качеству несмотря на немыслимые трудности, с которыми сталкивается наша страна.

Наполеон сканирует взглядом толпу, его взгляд задерживается на мне.

– Победительницей этого состязания стала женщина, которая прилагает много сил для совершенствования своего шампанского.

Боже милостивый! Не может быть…

– Ее шампанское является лучшим, что может предложить Франция, и оно будет с гордостью подаваться в Тюильри. – Он протягивает руку, и мои глаза наполняются слезами. – Она достойна похвал за ее впечатляющее шампанское. Прошу присоединиться к поздравлению этой удивительной вдовы… – Его слабый подбородок выдвигается вперед. – Вдовы Жакессон.

Какая я дура. Конечно, разве после такого фиаско мы можем на что-то рассчитывать?

Вежливые аплодисменты и кислый запах разочарования наполняют бальный зал – а уж мой кислый запах поднимается до небес.

Наполеон вешает на шею вдовы венок роз, и, несмотря на мое уныние, я думаю о том, как, вероятно, тяжело ей было продолжать дело мужа и управлять винодельней, да еще с маленькими мальчишками. Мне не нужно держать на нее обиду за воображаемый отказ, случившийся десять лет назад. Если одна женщина может справиться с такими трудностями, другие последуют ее примеру. Прилив надежды поднимает мое настроение, может, и иллюзорной. Но надежда – это новый старт.

Далее Наполеон вызывает к алтарю папу.

– Понс Жан Николя Филипп Понсарден, я хочу наградить вас за верность и постоянство. Назначаю вас мэром Реймса и присуждаю титул барона Понсардена.

Собравшиеся ликуют и вскакивают на ноги. Папá заслужил это, слов нет, но неужели никто не находит странным, что Наполеон раздает дворянские титулы, хотя мы боролись в революцию против этих самых титулов. Очевидно, что никто не находит.

Жозефина Бонапарт трогает меня за плечо и вручает свою визитную карточку.

– Пожалуйста, пришлите мне четыре ящика вашего лучшего шампанского.

– Со змеей или без? – Я улыбаюсь и гляжу на карточку. – Так вы хотите, чтобы их прислали в Мальмезон, а не в Тюильри?

– Я переезжаю за город, – поясняет она, глядя на Наполеона.

– Я слышала, что вы любите ваш розарий.

Она хмурит брови.

– Что? О, к сожалению, я не увижу его в ближайшее время. Мои шпионы сообщили мне, что Наполеон написал царю, что хочет жениться на его четырнадцатилетней сестре Анне Павловне, и одновременно написал австрийскому императору, что просит руки его дочери, эрцгерцогини Марии-Луизы.

– Вы, конечно, не верите этому? – спрашиваю я.

– Ему нужен наследник, а я слишком стара. Его наследником был наш внук, но он недавно умер.

Я качаю головой.

– Я еще никогда не видела такой любви, с какой император глядит на вас.

– Власть – его любовница, – шипит она. – Для власти над Европой ему нужен монарший союзник. – Она натягивает перчатки. – Кстати, скажите вашей матери, чтобы она выбросила зеленые перчатки. Наши ученые говорят, что мышьяковый пигмент разъедает кожу.

Я прижимаю руку к груди.

– Непременно скажу, благодарю вас. – Это объясняет металлические нотки, которые я различаю в парфюме маман под запахом гардении.

– Я буду ждать с нетерпением ваше шампанское. – Императрица целует меня в щеку и уходит.

Если она может жить дальше после такого шока, то, может, смогу и я. Жизнь посылает нам пугающие вызовы вроде змеи в шампанском и вынуждает преодолевать их.

* * *

Я выхожу на террасу, размышляя, как мне справиться с такой катастрофой. Залитый лунным светом двор не успокаивает хаос моих эмоций. Ко мне присоединяется Жан-Батист.

– Твоя презентация прошла хорошо, – говорит он. При улыбке на его щеках появляются ямочки.

– Даже слишком хорошо, – фыркаю я. – Успех громовой.

Внизу под нами, во дворе папá провожает чету Бонапарт к их роскошной карете. Красный человек открывает дверцу и подает руку Жозефине, но она игнорирует ее и входит в карету без его помощи. Наполеон и папá беседуют снаружи. Глубоко посаженные глаза Красного человека глядят куда-то в небо, но я клянусь, я чувствую, что его уши внимательно слушают. Наполеон рисует в воздухе карты, а папá задает вопросы. Меня раздражает раболепие, с каким папá говорит с тираном, предавшим любовь всей свой жизни.

Император садится в карету, и Красный человек запирает его там. Забравшись на козлы, он натягивает вожжи и хлещет, хлещет кнутом лошадей. Могучие животные ржут и пятятся, пытаясь встать на дыбы. Наконец Красный человек отпускает вожжи, и подкованные железом копыта оставляют ямы на дорожке и выворачивают булыжники. Когда карета проезжает мимо нас, мы видим, как Наполеон с грустью и сожалением смотрит на полную луну. На его лице уже нет привычного для нас высокомерия императора. Теперь это человек, который вынужден жертвовать всем ради власти.

– Почему император держит при себе кучером этого жуткого калеку? – спрашивает Жан-Батист.

– Я уже начинаю подозревать, что у него нет выбора, – отвечаю я.

Война Пятой коалиции

1809. Британия и Австрия создали новую коалицию, чтобы изгнать Наполеона из Франции и посадить на трон Людовика XVIII, живущего в изгнании.

И снова Наполеон разгромил их войско в битве при Ваграме.

«Хотя я искренне любил Марию-Луизу, Жозефину я любил больше. Это было естественно, мы вместе поднимались во власть, и она была мне верной женой, спутницей, которую я выбрал сам. Она была полна грации, даже в том, как готовилась ко сну, как раздевалась… Я никогда не расстался бы с ней, если бы она родила мне сына».

Наполеон о Жозефине

Наполеон торопливо заканчивает письмо, потому что больше не может ни минуты находиться рядом с Красным человеком и его отвратительным запахом. Он изо всех сил старается исправить каждую из прежних ошибок. Жозефина всегда так искусно разбиралась в светском этикете, что ему не нужно было и думать об этом. Но Жозефины больше нет рядом с ним.

Красный человек заглядывает через плечо Наполеона, оценивая пятый вариант так же строго, как и остальные.

«Марии-Луизе Австрийской

Дорогая кузина,

Блестящие качества, отличающие Вашу персону, внушили нам желание служить вам и почитать. Обратившись к Императору, Вашему отцу, с просьбой доверить нам счастье Вашего Императорского Величества, можем ли мы надеяться, что наши чувства, которые сподвигли нас на такой шаг, будут с приязнью приняты Вами? Можем ли мы льстить себе надеждой, что Ваше решение не будет руководствоваться только долгом послушания родительской воле? Если чувства Вашего Императорского Величества будут благосклонны к нам, мы будем дорожить ими, будем постоянно стремиться всячески угождать Вам, и мы льстим себе надеждой, что когда-нибудь завоюем вашу привязанность. Такова цель, к которой мы хотели бы стремиться, в связи с чем мы умоляем Ваше Величество оказать нам благосклонность».

Он отдает письмо Красному человеку.

– Это достаточно галантно? Звучат ли нотки уважения и искренности? Не слишком прямолинейно? С любовью, но вежливо?

Красный человек толкает письмо под его перо.

– Поставьте подпись.

Слова расплываются на бумаге.

– Вдруг она мне откажет? – Жозефина подсказала бы, как добиться благосклонности юной девушки.

– Не беспокойтесь ни о чем, – отвечает ему Красный человек. – Вы женитесь заочно 11 марта в церкви, а встретитесь с эрцгерцогиней 27 марта в вашем дворце в Компьене. Первого апреля в Большой галерее дворца Сен-Клу пройдет гражданская церемония, за ней последует венчание, а на следующий день – публичное празднование в Лувре и Тюильри.

– Когда я смогу законно разделить с ней ложе? – спрашивает Наполеон, надеясь, что невеста не такая угрюмая, как ее отец, иначе его задача окажется мучительной.

– Вы будете объявлены законными супругами на заочной церемонии. – Его черный язык облизывает растрескавшиеся губы. – Но ваш брак не будет освящен церковью, пока папа не обвенчает вас в апреле.

– Я лягу с ней в постель при нашей первой встрече. – Он выдавливает из себя надменный смешок. – И ей это так понравится, что она будет молить меня делать это снова и снова. – Ирония ситуации не прошла мимо его внимания. – Страстность и умение, которые он делил с Жозефиной, теперь подарят ему наследника от королевской девственницы.

Вонь Красного человека терзает обоняние Наполеона, вонь могильных личинок, пирующих на поле сражения. При воспоминании об этом его прошибает холодный пот. Когда солдат гибнет, мухи откладывают тысячи яиц вокруг его глаз, рта и гениталий. Вылупившись, личинки пьют жидкость, сочащуюся из трупа. Вонзаясь все глубже, они питаются разлагающейся плотью и превращают тело в полужидкую массу. За неделю они в десять раз увеличиваются в размере и полностью съедают труп.

Не в силах больше выдерживать ни минуты, Наполеон идет в дальний конец своего кабинета.

– Собери моих помощников. Об этой свадьбе должны говорить во всех королевских дворах Европы, она должна превзойти по роскоши свадьбу Людовика XVI с Марией-Антуанеттой. Моя императрица наденет бриллиантовую корону. Мы поставим в Лувре серебряный алтарь. Я хочу, чтобы были фейерверки, бараньи ножки и колбасы для бедняков, торжественный бал на Елисейских полях, помилование для узников, конный парад, концерты и воздушные шары на Марсовом поле. – Его сердце учащенно бьется.

Красный человек поглядывает на него с довольной улыбкой.

Наполеон ударяет в ладоши.

– Ты еще здесь? Почему ты не уходишь? Я велел тебе позвать моих помощников. Свадьба будет через два месяца, и нужно много сделать, чтобы устроить величайший спектакль в Европе.

Красный человек подходит ближе и хочет его обнять.

– Я доволен тобой, сын мой.

Наполеон выставляет руку, останавливая его.

– Ступай, говорю тебе.

Красный человек исчезает, оставив висящую в воздухе вонь.

На столе стоит чаша с лепестками, которые Жозефина собрала в саду. Зачерпнув горсть лепестков, он утыкается в них носом.

30

Посеешь ветер, пожнешь бурю

– Вы отправили меня в датскую Лапландию, – пишет Луи из Дании, – но люди там такие нищие, что питаются только рыбой и оленьим молоком. И вы думаете, что они могут позволить себе французское шампанское?

Если Луи не сможет продать шампанское, мы ничего не заработаем, а мне все равно приходится оплачивать его значительные расходы. В какой момент я должна уменьшить наши траты?

Не везет Луи и в скандинавских странах с их ненавистью к Наполеону и Франции, и я прошу его вернуться в Россию, где его шутки и бахвальство встречают с распростертыми объятьями. Я согласна с русскими. Чем дольше его нет, тем больше мне не хватает его выходок и забавных историй, освещающих любую комнату.

И вот Луи снова пишет мне из России. Я читаю письмо, и его ликующий тон греет мне сердце.

«Солнце светит в полночь шесть месяцев в году, вызывая у русских неимоверную жажду. Они воняют квашеной капустой, смешанной с луком, старой кожей и водкой, которая у них универсальное лекарство. Проснувшись с головной болью, они пьют. Убирают с поля картофель – пьют. Делают утренние приседания – пьют. Ублажают любовниц – пьют. Моя задача – заменить им водку бутылкой шампанского».

Я смеюсь, глядя на его рисунок: русские в меховых шапках приседают, держа в каждой руке по бутылке шампанского. В последующие недели я часто гляжу на рисунок, когда мне нужно посмеяться.

Но мне уже не до смеха, когда ко мне возвращается партия шампанского.

HORS COMMERCE. «Запрещенные товары» – такой штамп поставили портовые чиновники на наших сопроводительных бумагах. Они завернули наш товар на границе, и обоз привез назад «Клико-Фурно», потребовав двойную плату за беспокойство.

Я пишу об этом Луи и жду его ответа. Своим обычным дружелюбным и слегка холодным тоном он инструктирует меня, как перепаковать вино и снова послать ему, чтобы оно наконец дошло. Иначе он из-за меня потеряет доверие клиентов, которым он уже предложил шампанское. Я не могу разочаровать его после всех мучений, которые он переносит ради продажи.

«Мы должны пойти на обман ради продолжения продаж в России. Пометьте наши ящики наклейкой “Боне. Кофе & Шоколад” и отправьте их через немецкий Мангейм. Доверьтесь мне. В Санкт-Петербурге к французам относятся с опаской».

Следуя указаниям Луи, мы сколачиваем большие ящики и помечаем их «Боне. Кофе & Шоколад». Если наше вино переживет перевозку в фургонах по неровным, разбитым дорогам, им понадобится вся помощь, какую я могу им дать. Перепаковав каждый ящик и набив туда больше соломы, я кладу туда шесть книг «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский» и надеюсь, что Луи оценит мой юмор, как я оцениваю его.

Фурно поднимается из пещеры, когда мы грузим в фургон последние ящики.

– Что это такое? – Он тычет мясистым пальцем в надписи – «Боне. Кофе & шоколад». Вы думаете, что в порту не узнают груз, который они только что завернули? – Он фыркает. – Ничего не получится, Барб-Николь. Мы не можем возить вино морем, и нам нет смысла платить Боне за то, что он развлекает русскую знать.

– Луи предложил этот способ перевозки. Мы должны поддержать эту попытку. Я посылаю партию другим путем – через Германию и Польшу в Москву. На этот раз все должно получиться.

Луи пишет мне после прибытия этой партии.

«Почему вы не предупредили меня, чего мне ждать от этого вина? О чем вы думали? Вы должны были предупредить меня, что оно мутное и что в нем осадок как в песочных часах. В нем то слишком много пены, то недостаточно, оно то слишком сухое, то слишком крепкое. Я надеюсь, что вы поговорите с Фурно об этих проблемах. Я рискую репутацией и, да, жизнью тут в России, а в этом вине присутствуют все вышеперечисленные недостатки. Более того, мертвые дрожжи слипаются в отвратительных червей. Уж лучше бы вылить это вино в реку, чем продавать его в Москве».

Проблема ясна. Убить змею, иначе наш дом шампанского просто не выживет.

* * *

Я просыпаюсь среди ночи с мыслями о новых методах. Из моих экспериментов я знаю, что бутылки шампанского, куда была добавлена тиражная смесь – бренди, сахар и дрожжи, – сохраняли шипучесть и прозрачность. А бутылки, хранившиеся в холодном, темном подвале, были самыми лучшими.

В доме слишком тихо. Тикающие часы отмечают час за часом моей бессонницы. Феликс где-то гуляет и не согревает мою постель, не успокаивает меня своим мурлыканьем. Когда немного светлеет, я одеваюсь потеплее и иду в пещеру. Я должна проверить прошлогодний винтаж и посмотреть, что можно сделать, чтобы шампанское продавалось. Когда я спускаюсь по ступенькам, меня приветствует знакомый запах: винной ферментации, меловой пыли, старых бочек.

Прошлогодние бутылки лежат на боку словно солдаты, павшие в сражении. Толстый слой дрожжей лежит на дне и растворяется, когда я трясу бутылку. Кто захочет пить такое мутное пойло?

– Мадам Клико, вы тут умрете. – Жакоб вытирает пот со лба. Наш мастер по погребу похож скорее на школьного учителя – его длинный нос торчит из-под очков с толстыми, круглыми стеклами. Интересно, что он видит сквозь них.

– Что вы тут делаете в такую рань? – спрашиваю я.

– Я перевожу бутылки, чтобы они не замерзли. Помните, когда они замерзли в прошлый раз… – Жакоб замолкает на середине фразы.

В последний раз, когда они замерзли, Франсуа плясал, пел и рвал на себе волосы, а Жакоб помог Фурно убрать печальные последствия катастрофы.

– Но, Жакоб, если сейчас перевозить бутылки, то в вине из мертвых дрожжей от тряски образуются змеи, – говорю я ему.

Но он продолжает складывать бутылки в тележку.

– Фурно велел мне перевезти бутылки.

– А я приказываю вам остановиться. Наши вина приходят в Россию мутными, с жгутами и без шипучести.

Тяжелые шаги по ступенькам заставляют меня оглянуться.

– Чего еще ожидать, когда шампанское путешествует в фургоне через всю Европу? – орет Фурно.

– Дайте я объясню, – говорю я с тяжелым вздохом. – Чтобы получить чистое шампанское, мы должны позволить мертвым дрожжам выпасть в осадок, убрать их, потом добавить тиражную смесь из ликера, сахара и дрожжей, чтобы активировать повторное брожение.

– Такая дополнительная работа удвоит цену вина, – заявляет Фурно. – Жакоб, продолжай работать.

У меня горят щеки, хотя в пещерах холодно.

– Если вы не верите мне, поверьте мастерам виноделия. – Я загибаю пальцы. – Шапталь, аббат Годино, Биде и Розье – все они подтверждают, что удаление дрожжей и добавление тиража дает прозрачное и шипучее шампанское.

Фурно трясется от злости.

– Вы еще не родились, а я уже делал вино. Земля въелась в мои поры. Винтажные годы сидят в моих костях. Позвольте мне судить, как надо делать вино.

Я стою, скрестив на груди руки.

– Луи не может продавать в России вино с дрожжевыми змеями.

– Этому мошеннику вообще нечего делать в России. Его траты нас разоряют, он развлекает русских за наш счет. В этом году он израсходовал десять ящиков шампанского, раздавая его направо и налево.

– Как он может продавать вино, если клиенты его не попробуют? – спрашиваю я.

– Этот тип совершенно заморочил вам голову, моя дорогая. – Сквозь его гнев сквозит ревность. – Неужели вы не понимаете, что он мошенник? Он заставил вас поставлять ему вино под его именем, а не под нашим. Творится что-то тухловатое, а он сам находится слишком далеко, и мы не можем его контролировать. Мы должны уволить Луи Боне.

– Боне нужен мне в Москве, – заявляю я, упрямо качая головой. – На этой неделе туда прибудет еще один фургон шампанского.

– Дьявол! Вы такая же упрямая, как все остальные. – Он взмахивает руками и ударяет по бутылке. Она взрывается и окатывает его панталоны.

– Александр, поглядите вокруг. Что вы видите? – Я показываю на проходы с тысячами бутылок вина. – Мы тонем в нашей продукции.

– Проклятье, Барб-Николь. – Он стучит по бочонку. От него воняет сдерживаемым разочарованием и безответной тоской. – Я рискнул всем ради вас. Неужели вы не знаете?

– Какое это имеет отношение к дрожжевым змеям в вине? – Чтобы успокоиться, я хватаю мой тастевин. – Александр, я борюсь за нашу винодельню. За что боретесь вы?

Он морщится, словно я кольнула его ножом.

– Ладно вам, Барб-Николь, как вы думаете, почему я стал вашим партнером? Я думал, что вы станете с радостью учиться у меня виноделию и поймете, какую хорошую жизнь я мог бы вам дать. Вместо этого вы не слушаете ни слова, что я вам говорю, и ловите все, что пишет ваш шикарный торговый агент. – Он грустно вздыхает. – А ведь ваш партнер я, а не Луи Боне.

На этот раз я придерживаю язык и кручу на цепочке тастевин. Ясность и смелость. Будущее зависит от того, что я сейчас скажу.

– Вы правы, Александр. Я была слишком эгоистичной, слишком сосредоточилась на выживании. Это несправедливо по отношению к вам. – Из глубины коридора слышится громкое, настойчивое мяуканье. – Феликс!

Кот подбегает и прыгает мне на руки. Лижет мне щеку своим шершавым языком. Я нахожу в себе силы продолжать неприятный разговор.

– Александр, вы были замечательным другом и учителем. – Я глажу белое пятнышко на груди Феликса и осторожно подбираю слова. – Но мы хотим разных вещей. Думаю, что нам лучше расстаться, когда закончится наш контракт.

Он бледнеет.

– Не гоните коней! Я не считаю вас неудачницей.

– Ох, я не собираюсь уходить. – Я несу Феликса на улицу. – Я намерена заниматься виноделием одна.

Он ошеломленно глядит на меня.

– Вы хотите выпихнуть меня? Я вложил все в эту винодельню. Я нужен вам. Вам нужны мои знания и репутация.

– Я справлюсь сама. – Поднимаясь по лестнице, я глажу Феликса. Его громкое мурлыканье успокаивает мое встревоженное сердце.

– Это ужасная ошибка! – Вопль Фурно отражается эхом от известняковых стен.

– Тогда это моя ошибка. – Распахнув дверь, я выхожу на зимний мороз. Я либо самая глупая на свете особа, либо самая храбрая.

31

Смотреть друг на друга как фарфоровые собачки

Мне страшно не хочется говорить Филиппу о том, что произошло. Он сразу захочет закрыть винодельню, а я должна убедить его в обратном. Ментина приехала домой на каникулы, и я беру ее с собой, чтобы она повидалась с дедом. Ей двенадцать, и Филипп не видел ее больше года.

– Зачем мы идем туда? – Рука Ментины дергается в моей, когда мы следом за служанкой Филиппа поднимаемся по узкой лестнице на второй этаж особняка Клико.

– Он твой дедушка, Ментина. Он семья. А семья – это важно.

На стенах трескается и осыпается штукатурка. Солнце проело дыры в шторах, или, может, это сделала моль, летающая повсюду. Я рада, что Франсуа не видит этого. Плохо, что на это смотрит его дочка.

Ментина морщит орлиный нос, отцовский.

– Я хочу вернуться в Отель Понсарден. Меме сказала, что у нее будет чаепитие.

Служанка стучится к Филиппу, потом открывает дверь. Пахнет хинином, лауданумом, рвотой и пролежнями. Комки пыли катаются по дощатому полу.

При тусклом свете от завешенного окна Филипп пытается сесть в постели. Служанка помогает ему и кладет ему под спину две подушки.

– Ты не сказала, что она приведет ко мне внучку, – ругает ее Филипп и протягивает руку к Ментине. – Глядите-ка, вот как ты выросла. – Ментина отскакивает, испугавшись его толстых, желтых ногтей и пальцев в печеночных пятнах.

Я беру его руку в свои ладони и удивляюсь, какая нежная у него кожа, словно вот-вот растает.

– Ментина приехала домой на каникулы. – Я киваю на затейливо раскрашенный кувшин на его ночном столике. – Вам кто-то принес подарок?

– Прекрасный. – Он смеется. – Откройте его.

Думая, что там лимонные леденцы или лакрица, я протягиваю его Ментине. Она опускает в него руку и вдруг выдергивает ее с криком. На ее пальце болтается серый слизняк.

– Снимите! Снимите! – визжит она.

Я снимаю мерзкое создание и бросаю в кувшин. На его дне шевелятся десятки этих червей. Я поскорее закрываю крышку.

– Пиявки, – говорит Филипп. – Доктор обкладывает мое тело этой мерзостью, чтобы они высасывали у меня плохую кровь. – Ментина корчится, и старик показывает на нее. – У девочки ваше здоровье?

Видимо, его интересует, не передалась ли ей меланхолия Франсуа.

– Ментина очень здоровая.

Она цепляется за мою юбку.

– Значит, ты в твою маму. Может, у тебя проявится и ее деловая хватка.

Ментина морщит нос.

– Я не люблю шампанское.

Он смеется, но тут же хрипит и задыхается.

– Филипп, боюсь, что я сделала нечто импульсивное.

– Я слышал. – Он кривит губы. – Фурно пришел сразу ко мне и сообщил, что вы уходите. Кто вас осудит? С Бонапартом, который машет саблей на все, что движется, делать шампанское себе дороже.

– Я не ухожу из винодельни. Я расторгаю партнерство.

– Не уходите? – Он кашляет, прочищая горло. – Тогда зачем вам расторгать партнерство с Фурно? Ведь у него опыт.

– Я готова делать вино сама.

Он заходится в ужасном приступе кашля и падает на подушку. Ментина снова пятится.

– Я пришла за вашим благословением, Филипп.

Его глаза закрыты. Приложив ладонь к его груди, я чувствую, как слабо бьется сердце.

Он хрипло вздыхает и открывает глаза.

– Мне следовало бы помогать вам больше после смерти Франсуа. Но у меня не было душевных сил.

Я приглаживаю его волосы, тусклые и свалявшиеся.

– Без вас мне не хватило бы смелости. Вы верили в меня, поддерживали деньгами, убедили Фурно стать моим партнером.

Он фыркает, и слюни повисают на его щеках.

– Это сам Фурно умолял меня об этом. Мне следовало бы сообразить, что он лишь хотел жениться на вас.

Бьют часы, и Ментина тянет меня за юбку.

– Меме велела мне вернуться в три часа.

Филипп пытается сесть, но падает на подушки.

– Мне жаль, Барб-Николь, но начинать винодельню в четвертый раз просто глупо. Ненужная трата денег.

У меня сжимается сердце, словно оно попало под винный пресс. Мой свекор не только не одобряет мои планы, но и намерен забрать свой вклад.

– Как грустно, что вы так считаете, Филипп. Я надеялась, что могу рассчитывать на вашу поддержку.

Он водит руками по одеялу, беспомощный, жалкий. Мне не на кого рассчитывать.

Нагнувшись, я обнимаю его и чувствую сквозь ночную рубашку его костлявые плечи.

– Я выплачу вам ваш вклад, как только мы продадим больше вина. – Но война Пятой коалиции делает это маловероятным.

– Из репы кровь не выжмешь, – смеется он.

* * *

Мы с Ментиной с трудом находим дорогу по разросшемуся лабиринту виноградника к Отелю Понсарден.

– Я никогда не любила природу, – вредничает дочка.

– Ты молодец, что навестила дедушку, – говорю я. – Он любовался твоим красивым личиком.

Она морщится.

– Там странно пахло, правда? Это от его болезни и лекарств, – объясняю я.

– Я не чувствовала никакого запаха. Меме говорит, что у меня нет твоего проклятия. – Случайная лоза шлепает ее по лицу. – Ой!

– Ах, милая, тебе больно? – На ее щеке вздулся красный рубец, и я глажу его рукой. – Сейчас мы приложим лед. – Я поднимаю лозу, и она ныряет под нее и идет впереди.

– А что именно сказала Меме? – спрашиваю я, догоняя ее.

– Она сказала, что ты все время возишься в пещерах, после того как мой папочка умер из-за твоего проклятого носа.

Такие несправедливые слова терзают мне сердце.

– Ты неправильно поняла ее, Ментина. Смерть твоего папочки никак не связана с моим носом, – торопливо объясняю я. – Конечно, мне очень грустно, что папочка умер, а как же иначе?

– А мне было очень грустно, когда ты отправила меня в монастырскую школу. Я думала, что это я виновата в смерти папочки и что ты сердишься на меня. Но Меме навещала меня каждую неделю, и мне не было так одиноко. Она водила меня в Лувр и Пале-Рояль, в Люксембургский сад и Тюильри. Она водила меня в театры – Театр Франсез и Монтансье. И вскоре я уже не скучала по тебе так сильно. – Она глядит на меня исподлобья. – Зачем тебе заниматься виноделием? Меме говорит, что тебе не надо работать.

Раньше она никогда не спрашивала об этом.

– Хочешь, мы спустимся с тобой в пещеры после чаепития у Меме? Я покажу тебе, чем я занимаюсь.

Ментина качает головой.

– Потом приедут кузины, и я хочу поиграть с ними. Меме сказала, что я могу переночевать в Отеле Понсарден.

Чем я хотела заняться с ней дома? Перебрать бутылки? Встретиться с бондарем?

– А как же Феликс? Ему будет грустно без тебя.

– Он тоже может прийти к Меме.

Я начинаю возражать, но замолкаю. Неужели я такая эгоистка, раз хочу, чтобы Ментина провела воскресенье со мной, лазая по пещерам?

Мы доходим до центра лабиринта с его тупиками и ложными поворотами. Мы можем так блуждать часами, или нам придется идти назад по своим следам. Я никогда не боялась заблудиться тут с Франсуа, но Ментина крутится вокруг меня и нервничает.

– Куда нам идти? – хнычет она. – Меме подумает, что я не приду.

Я ничего тут не узнаю. Встав на цыпочки, пытаюсь разглядеть за разросшимися лозами крышу Отеля Понсарден, но они такие высокие, что я ничего не вижу.

– Ты не знаешь, куда идти, да? – стонет Ментина.

Закрыв глаза, я вдыхаю запахи мха, рыбы и воды, значит, там река Марна. Справа от нас я чувствую сыр – мягкий бри и терпкий голубой; там рынок. Поворот еще на четверть круга, и я слышу затхлый запах овечьей шерсти на фабрике Понсардена.

Я беру Ментину за руку.

– Нам туда. – Иногда тебе просто надо выбрать дорогу и верить, что она приведет тебя туда, куда ты хочешь попасть.

* * *

Солнечный свет струится через скошенные окна веранды маман. На столе четыре прибора, хотя я думала, что мы будем втроем. Майолика ручной росписи, которой она никогда не пользуется, теперь украшает стол в честь чаепития с Ментиной. Моя рука легко касается этих скульптурных тарелок, скрученных листьев аканта на бледно-желтом фарфоре.

При виде нас маман протягивает руки в зеленых перчатках (она отказывается их выбросить, сколько бы я ни говорила о ядовитом красителе), ее платье из зеленого тюля подсвечено солнцем. Крошечные крокусы рассеяны в длинных волосах, словно они там проросли.

Ментина подбегает к ней и утыкается лицом в ее юбку.

– Какая вы красивая, Меме!

– Давай нарядим тебя к чаю, – говорит маман, как будто сейчас на моей дочке неподходящая одежда.

Проходя мимо меня, она оценивает мое платье с высокой талией, с тончайшей сорочкой и панталонами, мои васильковые туфельки с тонкими лентами, волшебным образом не запачканные в лабиринте.

– Ты приятно выглядишь, Барб-Николь, – говорит она с удивлением.

– Мы навещали Филиппа.

– Как он себя чувствует? Есть улучшение?

Я качаю головой.

– Он страдал больше, чем того заслуживает. – Она вздыхает. – К нам присоединится Николя, но его, кажется, задерживает твой партнер. – Она кивает на окно, и я замечаю ленту, поддерживающую ее растущие брыли. Как грустно, что она чувствует себя некомфортно в собственной коже.

Возле дома Фурно грузит в повозку винный пресс. Папá с красным лицом грозит ему пальцем.

– Он не имеет права это брать! – Я выбегаю во двор.

Фурно забрасывает веревку через повозку, перевязывая груз – корзины, корзинные прессы, бочки и винные бутылки.

– Я думал, что вы джентльмен, – говорит папá.

– Почему я должен страдать? – Фурно показывает на меня. – Это она все разрушила.

– Я уверен, что вы просто неправильно ее поняли, – говорит папá. – Она бывает резкой, вот и все. Это недоразумение.

– Никакого недоразумения нет. – Приподняв юбку, я иду через двор. – Но оборудование следует поделить пополам как минимум.

Фурно залезает на козлы.

– Оборудование поедет со мной, salope[11].

Его оскорбление бьет меня по лицу словно пощечина.

Нахлестывая лошадей вожжами, он уезжает, подняв облако пыли.

– Туда ему и дорога. – Папá обнимает меня за плечи и ведет в дом. – Это занятие было обречено у вас с Франсуа с самого начала. – Он открывает передо мной дверь. – Сейчас надо просто оставить все позади и поскорее забыть.

Онемев, я подсчитываю, сколько у меня уйдет времени и сил на замену оборудования.

– Мне нужно занять как минимум восемьдесят тысяч франков, чтобы заменить то, что увез Фурно.

– Ты что, серьезно? – Папá фыркает от возмущения. – Ни у кого нет таких денег. Особенно у меня, потому что Наполеон заказал еще пятьсот тысяч мундиров, но пока не заплатил за предыдущие. А если я не выполню заказ, он посадит меня в тюрьму за измену. – Он понижает голос, и запах страха просачивается мне в ноздри. – Наполеону всегда требуется что-то огромное. Что-то устрашающее.

– Что это, папá?

С веранды слышится голос маман.

– Вы идете? Чай остывает.

Папá берет меня за руку, и мы присоединяемся к маман и Ментине, хотя у меня нет никаких причин для праздника. Папá обнимает Ментину и целует маман в щеку, когда она приказывает новой девушке-служанке наливать чай.

– Я сказала Ментине, что никогда не подаю к столу пирожные, только когда ты здесь. – Маман передает мне трехъярусный поднос с моими любимыми лакомствами. – Тебе нужно было пригласить на чай месье Фурно. – Звездочка, наклеенная возле ее губ, падает на стол, обнажив свежий прыщ.

– Мы с ним разделились. – Я откусываю половину мадленки.

– Какая жалость. Он был без ума от тебя, – говорит маман и, оттопырив мизинчик, подносит чашку к губам.

Я прижимаю руку к пылающей щеке.

– Теперь я буду управлять винодельней сама и переименую ее во «Вдова Клико-Понсарден».

– Ой, столько сюрпризов, – говорит маман. – Но почему «вдова»? А если ты снова выйдешь замуж? Зачем вешать на себя табличку «вдова»?

– Я хочу, чтобы было ясно с первого взгляда, чье это шампанское, – поясняю я. – За десять лет у нас уже было три названия: Клико-Мюирон, Клико и Сын, Клико-Фурно.

– А Филипп согласен? – Маман поднимает брови.

– Он не хочет даже слышать о новой компании. – Я протягиваю поднос с пирожными Ментине, но она берет только птифур. – А теперь Фурно забрал мое оборудование. Мне нужно где-то занять деньги. – Пытаясь подсластить горечь на языке, я выбираю «Тысячу листов» и лишь потом вспоминаю, что этот торт теперь называется «Наполеон». И с удовольствием откусываю ему голову.

– Я уже сказал ей, что не могу дать сейчас денег, – говорит папá. – Сейчас и так все висит на волоске.

Но маман глядит на крошечные пузырьки шампанского в бокале, и ее мысли витают где-то далеко. Ничего необычного, ведь ее никогда не интересовали мои дела. Ее равнодушие лишь подчеркивает, как я одинока. Фурно уехал, а Луи сейчас в другом конце Европы. И я снова вонзаю зубы в воображаемого Наполеона.

32

Клин клином вышибают

Лизетта наклоняется над сундуком и аккуратно раскладывает по его углам свою одежду. На этот раз она попросила отпуск на месяц, чтобы помочь кузену устроиться в Англии. По ее словам, семья кузена наконец-то будет чувствовать себя в безопасности впервые за десять лет. За это время он переезжал из Франции в Верону, потом в герцогство Брауншвейгское, Курляндию, Пруссию и Россию, пытаясь спастись от Наполеона.

– Может, вы подождете, когда сюда вернется Луи? – спрашиваю я.

– А вы что-нибудь слышали от него?

– Нет, – отвечаю я и думаю про себя, что он, возможно, уехал домой в Германию.

– Я вернусь к началу уборки урожая. – Лизетта с силой прижимает одежду, чтобы побольше уместилось. Она упаковывает весь свой гардероб.

Как я могу отказать ей? Конечно, она хочет помогать своей семье. Но мне будет ужасно ее не хватать. А если на этот раз она вообще не вернется? Для меня Лизетта – это моя семья, и я надеюсь, что это взаимно; она ближе мне, чем маман.

– Давайте утром я схожу на почтамт вместо вас, – предлагаю я. – Мне полезно прогуляться.

– Вы мне очень поможете этим, – отвечает она. – Дилижанс отправляется завтра в семь, а мне еще нужно передать дела новой девушке.

Она протягивает мне носовой платок, наполненный сушеной лавандой, и я выхожу из дома. Зловонный воздух Реймса не идет ни в какое сравнение с ландшафтами Шампани в Бузи: тут и вонь ночных горшков, которые выливают прямо на улицу, и конский навоз на дорогах, тут и трубы изрыгают густой желтый дым, и едкие испарения кожевенных мастерских. Лавандовое саше не убирает запахи, но хотя бы немного их фильтрует.

На почтамте почтмейстер выкладывает передо мной бандероли, с интересом разглядывая каждую. Я хватаю их.

– Благодарю вас, месье Ламон. Я сама разберусь с ними.

Я иду домой, и острый мысок моего башмачка застревает между булыжниками. Я с разбегу теряю равновесие и падаю на углу нашей улицы. Поднимаюсь и вижу, как чуть поодаль папá вручает Лизетте толстый конверт. Они тихо говорят о чем-то. Их головы почти касаются друг друга. Что я вижу? Любовная интрижка между ними кажется мне немыслимой. Я иду к ним. Лизетта убирает конверт в свой плащ и уходит.

– Что это значит, папá?

– Барб-Николь, какой сюрприз, как я рад тебя видеть! – Он целует меня в обе щеки, но смотрит куда-то мимо моей головы. – Давай я провожу тебя домой.

Взяв меня под руку, он идет быстрым шагом с этой улицы и сворачивает не к дому, а в противоположную сторону. Мы проходим мимо кузницы, кузнец подковывает лошадь, пахнет разогретым железом. Крестьяне везут на рынок тележки с овощами. На углу орет мальчишка-газетчик: «Император Наполеон занял Мадрид и объявил себя командующим семидесятитысячной испанской армии».

Папá покупает газету и дает мальчишке франк.

– Вы намерены объяснить мне, что происходит? – спрашиваю я.

– Сейчас мы продолжаем идти и беседовать. Расскажи мне шутку, какую-нибудь шутку.

– Я не рассказываю шуток.

– Очень хорошо, тогда я расскажу тебе. – Прикусив губу, он щурится. – Если дама шьет, она не та, кем кажется.

– Вы тоже не слишком умеете шутить, – усмехаюсь я, но тут до меня доходит скрытый смысл шутки. – Вы имеете в виду Лизетту?

Папá молча идет. Его рот плотно сжат.

Наконец мы подходим к моему дому; от герани веет пряным ароматом. Я распахиваю железную калитку. Ко мне на руки прыгает Феликс и требовательно сверкает золотисто-зелеными глазами. Он требует курятину и сливки, немедленно.

Папá оглядывается на улицу.

– Лучше я пойду домой. Твоя мать будет беспокоиться, куда я пропал.

– Нет, вы не пойдете. Вы зайдете ко мне. – Я открываю перед ним дверь. – Вот я только накормлю Феликса. Вы ведь помните про матаготов.

– Матаготов? – фыркает он. – Но ведь они приносят неудачу, верно?

– Это только когда с ними плохо обращаются. – Феликс извивается и мяукает, когда мы идем на кухню.

Папá выглядывает на улицу из-за голубой полотняной шторы.

– Перестаньте вести себя как рыцарь плаща и кинжала и расскажите, что происходит, – требую я.

На кухню входит Лизетта, их взгляды встречаются, подчеркивая тайный договор между ними.

– Что вы скрываете? – спрашиваю я.

Лизетта наклоняет голову и глядит на меня из-под своего чепца.

– Простите мадам, но я дала клятву верности. Я не вправе ничего сказать даже под страхом смерти.

У папы на лбу выступил пот.

– Барб-Николь, ты должна поклясться, что будешь хранить эту тайну. – Он говорил то же самое, когда в годы Большого террора я увидела в наших пещерах спрятанных священников; а ведь тогда он возглавлял местных якобинцев.

– Все останется между нами, папá. – Я поднимаю кверху ладонь. – Даю вам слово.

Папá тяжело вздыхает.

– Король Людовик XVIII переехал в Англию, чтобы быть готовым взойти на трон, когда будет побежден Наполеон.

Теперь для меня все встает на место – срочные поездки Лизетты, ее секреты и уклончивые ответы.

– Так, значит, ваш кузен – король? – спрашиваю я.

– Наши матери были сестрами, – отвечает она. – В Версале я была фрейлиной у его фаворитки, графини де Бальби.

Передо мной все расплывается и становится похожим на шахматные клетки.

– Лизетта, у вас есть что-нибудь сладкое? Мне срочно нужно.

Она шуршит в кладовой и приносит грушевые пирожные с большими шапками сладкого крема.

Я пожираю половинку груши, и дурнота проходит.

– Но папá, вы ведь с самого начала поддерживали Наполеона. В годы революции вы оба были якобинцами. Мне казалось, что вы дружите.

Папá выпячивает губы и кивает.

– Наполеон любит обсуждать со мной свои планы и прислушивается к моему мнению. – Он тоже берет грушу и пробует ее. – Но он сейчас изменился. Чем больше у него власти, тем сильнее голод. Он сделал себя императором трех стран. Он не остановится, пока не покорит всю Европу. – И он снова откусывает от груши.

– Значит, теперь вы роялист? – спрашиваю я. У меня кружится голова.

Он доедает последний кусок пирожного и молчит, наслаждаясь послевкусием.

– Я француз. Честь обязывает меня делать то, что хорошо для Франции.

– А вы? – спрашиваю я у Лизетты.

Она лукаво улыбается.

– Я всего лишь бедная швея, и никто не заподозрит, что я служу посыльной у короля.

Феликс доедает мое пирожное и дочиста вылизывает тарелку.

– Франция пустит короля на трон? – спрашиваю я.

– Это меньшее из двух зол, – говорит папá. – Французам придется выбирать между безумцем, который убивает тысячи французов во имя свободы, и настоящим королем, данным Франции Богом. – Он воздевает глаза к небу.

Сжав руки на взволнованной груди, я пытаюсь понять смысл его слов.

– Вы думаете, что после десяти лет борьбы за свободу, равенство и братство французы падут ниц перед королем?

– Людовик XVIII обещал, что он откажется от старого режима и будет служить людям Франции так, как они этого хотят. Король хочет прекратить войны, снизить налоги, защищать свободу вероисповедания и свободу прессы. Он выберет новую Палату депутатов, чтобы установить верховенство закона.

– Но король действительно выполнит то, что обещает? – спрашиваю я.

– У вас есть еще эти груши? – спрашивает папá у Лизетты, и она приносит ему. – Мы не позволим Людовику XVIII подойти близко к трону, пока он не узаконит эти предложения. Иначе я бы не рисковал так своей жизнью. – Он в одно мгновение съедает грушу.

– Но разве можно победить Наполеона?

– Маловероятно. – Он вздыхает, надувая щеки. – Наполеон потерпел поражение лишь в трех сражениях из сорока. – У папы круглится живот, и он расстегивает пуговицу на жилете. – Еще сотни тысяч солдат призваны в Великую армию.

– Как такое возможно? Все наши французы и так уже в армии.

Лизетта начинает чистить лук к обеду. Феликс наблюдает за ее работой, его хвост мотается как метроном. Я беру другой нож и помогаю ей.

– Наполеон собрал самую большую армию в истории человечества. – Глаза папы слезятся от дыма. – Поляки, австрийцы, итальянцы, баварцы, саксонцы, голландцы, вестфальцы, швейцарцы, датчане, шведы, испанцы и португальцы.

– Зачем ему такая абсурдная армия? – Я режу луковицу пополам.

Папá стирает слезу со щеки.

– Царь нарушил договор с Наполеоном и теперь торгует с Англией. Наполеон сходит с ума от злости.

Лизетта стучит черенком ножа по головке чеснока и чистит дольки.

У меня зудит в носу.

– Война с Россией – это катастрофа для моего шампанского. Мы продаем там большую часть наших бутылок.

– Больше не будете. – Он качает головой. – Торговля замрет, пока Наполеон не отомстит царю.

На меня обрушиваются все запахи, и я тру виски, чтобы унять пульсирующую боль.

– Может, Луи сумеет продавать наше вино здесь, во Франции.

– Эта новая война опустошила казну, – говорит папá. – Банки закрываются. Введенная Наполеоном континентальная блокада задушила наш экспорт, и теперь никто не покупает французские товары.

– Как цугцванг в шахматах – невозможно выиграть, – говорю я. – Поддерживая Наполеона, мы посылаем французов на смерть. Но как мы можем вернуть в страну короля, когда столько сил потрачено на обретение свободы? Ни один из этих вариантов, на мой взгляд, не имеет смысла.

– Суп с кровяной колбасой, вот что это; кровавое месиво, – бурчит Лизетта; у нее дергается нижнее веко.

– Свобода означает, что ты сам решаешь для себя, во что верить, и не важно, во что верит остальной мир, – говорит папá. – Ну, и за кого ты, mon chou?

Я вспоминаю мучительную агонию Франсуа, убивавшего своих соотечественников, ужас и вину, разъедавшие его изнутри много лет после этого. В конечном счете именно они и послужили причиной его смерти.

– Уж точно не с Маленьким Дьяволом. – Я хватаю за руки папу и Лизетту. – Я буду свято хранить вашу тайну.

В моих венах снова пульсирует азарт.

Если Наполеон сможет победить Россию, смогу и я.

* * *

Одно дело мечтать покорить мир и совсем другое – платить за это. Мой энтузиазм тает, когда я держу в пальцах неоплаченные счета. Поставщики отказывают мне в кредите, пока я не оплачу их. Я перебираю их еще раз, но это ничего не меняет. Факт налицо – я вылетела в трубу.

Я готова рвать на себе волосы, но у моих ног Ментина играет с Феликсом клубком шерстяных ниток. Так что вместо этого я открываю бутылку и наливаю себе в бокал клико.

– Можно присоединиться к тебе? – В дверях моего кабинета слышится пронзительный голос маман. В чем дело? Она никогда не удостаивала посещением мой кабинет, но раз явилась, то это явно не к добру.

– Какой сюрприз, – вяло отзываюсь я и наливаю ей шампанское. Может, оно поможет сгладить наши разногласия. Я уже убедилась, что шампанское облегчает многие проблемы.

Ментина вскакивает и обнимает маман.

– Меме, можно я потом пойду к вам?

Маман гладит ее по щечке.

– Конечно, милая. Вот только я сначала отдам твоей маме одну вещь. – Она кладет на стол полированную деревянную шкатулку. – Я подумала, что это поможет тебе.

В шкатулке лежат бабушкины серьги и ожерелье. Я ахаю, а Ментина смеется, прижимая пальчики к губам.

Я не видела эти драгоценности со дня моей свадьбы, когда я отдала их маман. Грани изумрудов ловят солнечный свет и отбрасывают зеленые узоры на светлые стены.

Ментина с любопытством наклоняется над шкатулкой.

– А их можно потрогать?

– Бабушка оставила это тебе, Барб-Николь, – говорит маман. – Продай их, а вырученные деньги вложи в свое дело. Бабушка была бы довольна, если бы ты так поступила.

Кому много дано, говорила бабушка. У меня кружится голова, и я пытаюсь понять, что происходит. Маман никогда прежде не приходила мне на помощь.

– Можно мне надеть их, пока вы их не продали? – спрашивает Ментина.

Я застегиваю ожерелье на ее шейке, и Ментина глядится в позолоченное зеркало и трогает пальчиками огромные изумруды.

Маман делает еще один глоток шампанского.

– Твое шампанское стало вкуснее, правда?

– Да. – Я беру ее за руку. – Ой, маман, без этих изумрудов мне пришлось бы вылететь в трубу.

Она сжимает мою руку своей, покрытой зеленоватыми венами.

Моя грудь вздымается от шока, облегчения, тоски по бабушке и благодарности за невероятный подарок маман в мои самые тяжелые дни безденежья. Я поднимаю бокал.

– Бабушка часто говорила: «Кому много дано, с того много и спросится».

Ментина повернулась от зеркала.

– Что она хотела этим сказать?

Маман вскидывает брови и пьет шампанское.

– Когда я это выясню, вы будете первыми, кто узнает об этом, – говорю я им.

* * *

Я посылаю бабушкины драгоценности Луи, чтобы он продал их в России местным богачам.

Получив его ответную посылку, я открываю ее на моем столе. Феликс атакует мои беспокойно переминающиеся ноги, потому что на туфельках со стрекозами шевелится бахрома. Вот что пишет Луи:

«Я смог продать лишь серьги, так как перспективы тут очень скверные».

Я с разочарованием считаю деньги. Их недостаточно для замены всего оборудования, которое забрал Фурно, но их хватит, чтобы продержаться до нового перелома в войне.

«Повсюду… производство совершенно сдохло. Европа на грани экономического коллапса, и все знают, что в этом виноват Маленький Дьявол. Все французское под запретом. В Смоленске меня грозились арестовать, если я не уеду. Ворота будут закрыты на годы. Никакая ловкость не помогает налаживать контакты с зарубежными клиентами, хотя они по сути не винят французов за причиненные неприятности».

Луи изобразил Маленького Дьявола в красном мундире и шляпе-двууголке. С завязанными глазами он палит из пушки по окружившим его европейским правителям. Внизу под рисунком он нацарапал мрачное примечание:

«Сейчас самое неудачное время начинать собственное дело».

Феликс наскакивает на рисунок и рвет его на клочки.

– Перестань. – Я отгоняю его. – Это мое. – Я пытаюсь сложить обрывки, словно они представляют собой какую-то ценность наподобие любовных стихов или банковского счета. Но клочки слишком мелкие и не складываются.

Я пишу Луи, чтобы он вернулся в Реймс для выработки новой стратегии, и надеюсь в душе, что к его приезду она у меня появится. По крайней мере, он будет здесь.

33

Легче сказать, чем сделать

«Кризис 1811 года» – так именуют ситуацию газеты. Европейская экономика падает по крутой спирали из-за установленной Наполеоном континентальной блокады. А от Луи по-прежнему ни слова, и я боюсь, что он арестован или с ним случилось что-то и похуже.

Я въезжаю на холм в Бузи; во все стороны простираются виноградники. Нынешняя весна слишком жаркая. Распускающиеся листочки слишком нежные, и запоздалый заморозок может их убить, тогда и весь урожай, считай, потерян. Когда-то я шутила над Франсуа и его преувеличенной тревогой, но теперь такая же тревога грызет слизистую моего желудка. Я мысленно прошу у него прощения.

Нервы скачут, словно мыши по полю, когда я спускаюсь в пещеру, чтобы смешать мои первые вина без Фурно. Все, чему я когда-либо училась, вылетело у из головы, и там пусто и холодно, как в меловой пещере. Слава богу, мой мастер по погребу Жакоб остался из верности Филиппу. Многие из старых работников ушли с Фурно, не желая работать на женщину. Жакоб трудится не покладая рук, приспосабливается к моим методам купажа, бутилирования и хранения бутылок вниз горлышком, чтобы там скапливался дрожжевой осадок.

Я приступаю к купажированию, и передо мной встает тот же вопрос, какой мы с Франсуа задавали в самом начале всем.

– Что делает вино очень хорошим?

Вдова Демер ответила нам, что все дело в терруаре: почве, топографии местности и погоде, в которую зреет виноград. Фурно сказал, что все дело в правильном времени уборки урожая. Рене, вдова прессовщика, заменившая его, когда он погиб на войне, сказала, что вкус винограда сохранится, если давить виноград «легкой рукой». Жакоб считает, что все дело в нужной температуре в пещере.

Хорошее вино – это мистическая алхимия с участием всех перечисленных факторов. Но в конечном счете ответственность лежит на виноделе – для создания выдающегося вина он смешивает вина разных лет, разных сортов винограда и из разных терруаров.

Из-за холода в пещере по моим рукам и ногам бегут мурашки, когда я беру вино из разных бочек. Пино нуар для интенсивного вкуса спелой вишни, сассафраса и мяты. Пино меньер для аромата, яркости и кислотности. Шардоне от лимонного до маслянистого.

У меня кружится голова, и я не знаю, что и выбрать. У каждой винодельни свой уникальный терруар – солнечные склоны речных долин и пологих холмов. Почвы тоже самые разные – каменистые, глинистые, песчаные. Погода, солнце, открытое или закрытое место. Все эти факторы влияют на качество вина. К концу дня я сделала всевозможные купажи, от посредственных до ужасных. Почему я решила, что могу заниматься этим одна?

Я достаю платок и вытираю вспотевший лоб. Роняю пульсирующую от боли голову на руки и закрываю глаза. Мимолетная нотка жимолости пробуждает мой нос.

НОС.

До сих пор я пыталась использовать мозг, а не мое проклятие, вот и попала в тупик. Завязав платком глаза, я нюхаю в золотом тастевине пахнущее жимолостью вино. Простое, с цветочным ароматом, оно просит, чтобы я придала ему глубину. Нюхаю разные вина и выбираю подходящее для купажа. У получившегося вина бархатистый вкус с фруктовой ноткой и совсем чуточку слышится дуб. Оно восхитительное и удивительно простое. В общем, я должна доверять Носу.

Так что же, мой Нос – дар или проклятие? Но разве это важно? Я рождена, чтобы делать шампанское. Лучшее шампанское, какое когда-либо пробовал мир.

* * *

Горящая печь озаряет стеклодува языками пламени. Я помню лицо этого великана, хотя прошло двадцать лет, а вот он меня не помнит. Он по-прежнему Голиаф. Его обнаженные грудные мышцы покрыты сажей и потом и блестят от жара печи. Жорж Бержерон дует через метровую медную трубку в расплавленную стекольную массу. Это первый шаг к рождению бутылки.

Его лицо пробуждает во мне подспудный страх, сидящий со времен Большого террора, когда Бержерон привел разгневанную толпу голодных ремесленников к Отелю Понсарден и они стучали в наши ворота горящими факелами. Я помню, как смотрела на них из окна детской на третьем этаже, прячась за занавеской. Маман бегала по дому и охала, прижимая к груди новорожденную Клементину. Потом поцеловала ее в крошечный лобик, отдала мне, а сама бросилась во двор к папе – поддержать его и успокоить разъяренную толпу.

Жан-Батист, в тот момент семилетний, показал на Бержерона и сказал, что этот великан может нас съесть. Тогда я закрыла ему глаза ладонью, чтобы он не смотрел.

Восхитительный запах свежего хлеба приплыл в детскую. Страшный удар сотряс окна, потом еще один. Я выглянула во двор. Толпа била по воротам толстым бревном. Наконец створки распахнулись, и Бержерон повел толпу к нашим дверям.

Папá, маман и Лизетта раздавали дюжины багетов из нашей кухонной тележки в протянутые руки. Прачки выносили из дома новый и новый хлеб, прямо как в притче про Иисуса и семь хлебов. Возможно, эти багеты спасли нам жизнь.

Сейчас Бержерон выдувает стеклянный пузырь до нужного размера. Дует в трубку, пока горячее стекло не раздувается. Ловким поворотом делает ямку в дне бутылки. Потом ставит готовую бутылку на стеллаж, чтобы остывала. Я с ужасом замечаю, что он сидит в железном кресле-каталке. У этого гиганта, которого я до сих пор боюсь, только одна нога.

– Вы не заблудились, мадам? – спрашивает он. – Рынок там, дальше, на левой стороне.

– Гражданин Бержерон, – здороваюсь я так, как папá учил меня здороваться с ремесленниками, – «гражданин», а не «месье». – Я Барб-Николь Клико. – Я протягиваю ему руку, но он игнорирует ее. – Я работаю с гражданином Фурно. – Он глядит на дорогу.

– Где ваш возчик, чтобы забрать бутылки?

– Я приехала сама. Мы с Фурно разделились, и наш возчик ушел с ним.

– У меня договор с Фурно.

– Я принесла золото за бутылки. – Я даю ему тяжелый холщовый мешок, и он проверяет его содержимое. – Но мне нужно проверить качество. В последней партии было больше трети брака. Я надеюсь, что вы сделаете на этот раз бутылки с более толстым стеклом, как я указала в заказе.

– Вы и впрямь привередливая, как Фурно и говорил, – усмехается он. – Без него вы все равно разоритесь.

– Я хочу проверить мои бутылки.

– Они уже упакованы в ящики и готовы к отгрузке, – фыркает он.

– Тогда я сделаю выборочную проверку, чтобы убедиться, что они соответствуют моим требованиям.

– Вы, Понсардены, думаете, что можете улыбаться и выкручивать руки? Что никто не заметит, как вы всегда оказываетесь наверху, а мы, люди труда, остаемся ни с чем. Николя Понсарден менял свои взгляды чаще, чем актер костюмы. Я сыт по горло вашими аристократическими фокусами.

В мастерскую заходит, шаркая, сгорбленная женщина.

– Груз упакован, – сообщает она, потом видит меня и приседает в реверансе. – Ах, мадам Барб-Николь, как приятно видеть вас снова.

Дуновение миндального теста и ванили пробуждает во мне воспоминание.

– Гражданка Камилла, да? Вы были у нас судомойкой в моем детстве. Вы тайком кормили меня на кухне макаронами.

Ее смех звучит как куриное кудахтанье во дворе.

– Вы так любили в детстве сладкое.

Бержерон показывает ей мешок.

– Она принесла золото.

– Слава Богу. – Камилла крестится. – Мы отказались от помощников, потому что дела идут еле-еле. Жорж еле справляется, с тех пор как его привезли домой без ноги с битвы при Байлене.

Бержерон трет свой обрубок.

– Простите, гражданин Бержерон, я не знала, что вы были на войне, – говорю я.

– Я пошел добровольцем, клюнул на эту брехню про свободу и равенство для простого народа. – Он толкает колесо кресла и подъезжает к жене. – И вот я с чем остался.

– Все не так плохо, Жорж, пока у нас есть заказы от Клико. – Камилла берет с его коленей мешок с монетами. – У него чуть легкие не лопнули от ваших бутылок, мадам. Экстра-толстые, как вы и просили. Я сама обернула каждую в бумагу и солому. – Они глядят друг на друга с гордостью и теплотой, как когда-то мы с Франсуа.

– Тогда я верю вам, гражданка Камилла.

– Почему вы думаете, что люди будут пить шампанское во время войны? – Бержерон вытирает пот со лба.

– Я лично слышала из уст Наполеона, что после победы мы заслуживаем шампанское, а после поражения мы нуждаемся в нем.

– Он так и сказал? – фыркает Бержерон.

Я поднимаю кверху скрещенные пальцы.

– Пока мое шампанское будет хорошим, а ваши бутылки не будут лопаться, у нас будет все в порядке. – Я говорю так, а сама не слишком уверена в будущем.

34

Появился, словно волос в супе

Купленное мной новое оборудование будет стоять без пользы, если мы не соберем виноград и не выжмем сок. Три дня льет холодный дождь. Мои сборщицы, усталые, хмурые, покрытые грязью, катят в сарай тележки с виноградом. Они вываливают виноград на столы, где его перебирают сортировщицы. Потом виноград загружают в корзиночный пресс. По сравнению с работой под проливным дождем тут, в ветхом сарае, просто рай.

Черпая половником пряное варево, я наливаю каждой работнице горячее вино.

– Лизетта, скоро нам еще потребуется вино.

Она прикатывает еще один бочонок «Бузи Руж». Туда мы добавляем кружочки лимона с наших деревьев, палочки корицы, гвоздику и сахар из свеклы, который выращиваем сами, потому что из-за континентальной блокады не можем ввозить тростниковый.

Мальчуган, моложе Ментины, дрожит так сильно, что у него трясется рука, когда он подносит кружку к губам. Через год его тоже заберут на войну, и я больше его не увижу.

За вспышкой молнии следует оглушительный раскат грома, потом еще и еще. Молния озаряет холмы и тут же погружает нас в сырой полумрак.

Вдова Лавинь подносит к губам испачканную в винограде руку и кричит сквозь раскаты грома:

– Как только пройдет эта туча, мы вернемся на поле. Осталось собрать три гектара.

– В грозу это слишком опасно, – возражаю я. – Отправьте сборщиц домой.

– Виноград начнет гнить, если мы не соберем его сегодня. Месье Фурно велел бы… – Она тяжело вздыхает и роняет руку. Сборщицы привыкли получать команды от мужчины, и я чувствую, что моя мягкость их раздражает.

Я протягиваю ей кружку вина.

– Пусть все согреются и поедят. Потом отправьте их домой.

– Вы слышали приказ? – говорит сборщицам вдова Лавинь. – Молитесь о хорошей погоде и завтра приходите на рассвете.

Но работницы не уходят. Они стоят возле сортировочного стола и выбирают столько испорченных ягод, что я немею. Сок будет нехороший, с привкусом плесени. После жаркого и засушливого лета, какое не помнят даже старики, в этом августе с севера накатывает гроза за грозой, заставляя наших сборщиц работать в плохую погоду, иначе весь урожай пропадет. Грязная работа под проливным дождем. Хорошо еще, что они не бегут от меня к семье Моэт или вдове Жакессон, ведь те могут платить им больше благодаря контракту с Наполеоном. Их мокрая, ветхая одежда липнет к телу, и все же они смеются и шутят, а руки ловко перебирают виноград. Мое сердце наполняется благодарностью, когда я смотрю, как работают эти женщины. Большинство из них уже военные вдовы, остальные еще надеются, что муж вернется живым. Я подаю им вторую, третью порции вина.

– Не очень плохо, верно, Вдова? – Велина показывает гроздь винограда, которая кажется хорошей, пока я не замечаю на ней пятна.

– Серая гниль, – говорю я. – Для вина ужасно вредная. Выбрасывайте все, что походит на нее. Оставляйте только круглые, здоровые ягоды. Никаких треснувших, так как они набрали слишком много воды.

Женские руки парят над виноградом, отбирают хорошие ягоды от плохих. Я присоединяюсь к ним. Ивонна работает вместе с дочкой, учит ее, что надо делать. Закончив сортировку, они вываливают новую тележку, и мы начинаем все снова. Моя спина уже кричит, протестует.

– Надо отводить плечи назад, помогает, – говорит Ивонна и показывает, как это делать. Я вижу, что она опять беременна.

– Вам пора отдохнуть, – говорю я.

Она встряхивает косами и улыбается.

– Я не пропустила ни одного сбора винограда с одиннадцати лет. Это лучшая пора за весь год. Да и деньги нам нужны.

С одиннадцати лет. Я не могу себе представить, чтобы Ментина сортировала виноград. Она сейчас гостит у моей сестры Клементины и ее детей, пока мы тут трудимся под дождем. Пожалуй, я плохая мать, раз позволяю ей уклоняться от тяжелой работы.

Давильщицы высыпают самый хороший виноград в корзиночный пресс, состоящий из деревянных планок, и дают ему уплотниться. Потом, повернув рычаг, опускают круглый пресс. Выдавленный сок течет по желобу в бочку.

Погрузив тастевин в бочку, я вдыхаю аромат сливочного масла, сахара, ванили. Это скрытая привлекательность хорошего «Шардоне». Я мысленно переношусь на кухню Отеля Понсарден, запретную территорию для нас, детей. Камилла позволяет мне смешивать ингредиенты, выдавливать смесь через сито на противень, а потом ставить его в духовку дровяной печи.

Женщины поворачивают рычаг и начинают прессовать еще раз.

– Стоп. – Я вскидываю руку. – Стоп. Остановитесь.

Они останавливаются.

– Что-то не так, Вдова?

– Что-то так, – смеюсь я. – У этого вина получится превосходный вкус. Держите эту бочку отдельно от остальных и обязательно пометьте ее как первый отжим.

– Но мы ведь можем увеличить объем после второго отжима или третьего, – говорит Рене, давильщица.

– Второй отжим добавит горечи от черешков и кожицы, – говорю я, хотя дискуссия с ней при ее подчиненных не лучшая тактика.

Рене наклоняет голову набок.

– Месье Фурно требовал делать четыре отжима, чтобы выкачать из винограда все.

– Месье Фурно здесь нет. Здесь только я, – говорю я и со страхом думаю, что сейчас Рене уйдет, а следом за ней и остальные.

Луи въезжает в сарай на поразительно белой лошади с серебристой мордой и хвостом. Как и все мы, он промок до нитки и выглядит непрезентабельно.

– Вам никто не говорил, что тут у вас настоящий муссон? – Он улыбается, и я вижу на его заросшем лице новые морщины.

Я бегу к нему, чувствуя одновременно радость и невероятную усталость, путаюсь в подоле юбки и чуть не падаю.

– Когда я ничего не слышала от вас, какие только ужасы не приходили мне на ум.

Он подхватывает меня и смеется добродушно и раскатисто.

– Меня снова бросили в тюрьму как французского шпиона. У меня ушли месяцы на то, чтобы выбраться оттуда, одолжить Призрака и вернуться домой.

Домой, сказал он. Сборщицы винограда глядят на нас с лукавыми улыбками и посмеиваются. Я понимаю, что надо представить им Луи.

– Глядите, это Луи Боне, храбрый разъездной агент, который продает наше шампанское в России.

Он снимает меховую шапку и отвешивает учтивый поклон.

– Mesdames, c’est mon bonneur. Счастлив познакомиться, дорогие дамы.

Крестьянки аплодируют.

– Теперь идите домой и отдохните. Увидимся завтра утром.

Луи берет Призрака под уздцы и идет со мной вниз с холма, рассказывая, как ему удалось сбежать из тюрьмы. Я хохочу до боли в ребрах, представляя себе русского тюремщика, запертого в отхожем месте, – как он орет сквозь полумесяц, вырезанный в дверке, а Луи крадет его лошадь.

Свежий ветерок доносит до меня запах пряного чая и кальвадоса – запах Луи. У меня расслабляются плечи, напряжение, копившееся под ложечкой, тоже проходит. Раз тут Луи, мы как-нибудь соберем виноград и что-нибудь сделаем из него. А если нет?

Ну, Луи здесь, и это главное.

Оставив Призрака в конюшне, мы идем через двор. Луи молча посмеивается.

– Что вам так смешно? – спрашиваю я.

– Я прибыл в Реймс вчера и пришел к вам в контору. Ваш помощник отправил меня к бондарю. Бондарь сказал, что вы только что велели ему прожаривать бочки чуть сильнее и чтобы я заглянул к стеклодуву. Тот стал жаловаться, что вы заставили его делать бутылки толще, чтобы они не так легко бились, а это означает лишний расход стеклянной массы. Я было двинулся к нарезчику пробки, но подумал, что тот тоже станет жаловаться. Наконец я сообразил, что сейчас время сбора урожая и что вы тут в Бузи капаете на мозги сборщицам и давильщицам.

Я стучу пальцем по ноздре.

– Вот этот Нос во всем виноват – суется куда ни попадя.

– Да благословит Небо ваш Нос. – Луи наклоняется и целует меня в кончик носа. – Ваше шампанское стало лучше прежнего.

Он поцеловал меня. Мое сердце прыгает словно камешек, пущенный по поверхности озера. Не делай из этого далеко идущие выводы. Он всего лишь поцеловал мой нос, как мог бы поцеловать морду лошади. Иди спокойно.

– Где вы ночевали сегодня?

– В таверне «Кокатрис». – Он глядит на покрасневшие виноградные лозы.

– Кажется, у вас это самое любимое место в Реймсе.

Его щеки сравниваются по цвету с лозой.

– Служанка-немка готовит свиной зауэрбратен почти так же хорошо, как у меня на родине.

– Ну, сегодня вы останетесь у меня.

Сейчас в моем доме пахнет не так, как пахло утром, и дело тут не только в моем хорошем настроении. На столике стоит душистая герань, на каминной полке горят восковые свечи. Свежеиспеченный хлеб, гусиный паштет и еще что-то вкусненькое на горячей плите напоминают мне, что я страшно голодна.

– Что это значит? – спрашиваю я.

– Вероятно, Лизетта постаралась. Я заглянул сюда, прежде чем ехать к давильне. Она сказала, что вы очень ждали моего возвращения.

– Возможно, она неправильно меня поняла. – Я кокетливо улыбаюсь. Эти танцы между нами пробуждают во мне что-то давно забытое, и я вдруг понимаю, что я еще молодая женщина.

Достав из ведерка со льдом шампанское, он снимает веревочку, удерживающую пробку.

– Мне нужно выпить шампанского после долгой дороги к вам, которую я проделал. – Пробка открывается с легким шипеньем. На лице Луи расплывается широкая улыбка, когда он наполняет мой бокал. – Никаких змей в этой бутылке.

Моя рука дрожит от усталости и счастья, расплескивая шампанское. Смеясь, я пью пену. Наши глаза встречаются, но никто из нас не говорит ни слова – мы и так наслаждаемся этим моментом.

– Русские славятся длинными и бессмысленными тостами. Хотите послушать один из таких? – Улыбка смягчает морщины на его обожженном солнцем лице.

– Да, если вы переведете его на французский.

Он набирает полную грудь воздуха.

– Две птички летят осенью на юг, но одна гордая птичка говорит: «Я полечу прямо к солнцу». Она летит все выше и выше, но вскоре обжигает крылышки и падает на землю. – Он чокается со мной и пьет.

– И я должна тут что-то понять? – Я смеюсь.

– Русские вообще странные птички. – Он лезет в сумку и вручает мне пачку заказов. Я с изумлением листаю их.

– Я думала, что царь запретил французское вино.

Он пожимает мускулистыми плечами.

– Русские слишком любят шампанское, чтобы отказываться от него надолго. Они убеждены, что царь скоро отменит свой запрет. Когда это случится, нам надо будет поскорее отправить груз морем.

Я жалею, что не могу отправить его прямо сейчас, поскольку отчаянно нуждаюсь в деньгах.

– Я боялась, что вы уйдете от меня, когда я рассталась с Фурно.

Он переплетает свои пальцы с моими.

– Барб-Николь, я не ищу пастбища позеленее. И вообще… – Он глядит мне в лицо и качает головой.

Лизетта подает на стол говядину по-бургундски. Ее ресницы трепещут как бабочки. Я вижу, что она одобряет наши отношения с Луи.

Под говядину я открываю бутылку выдержанного шампанского. Оно хранилось у меня, поскольку до этого момента не было ни хорошего повода, ни подходящего человека.

– Это первое шампанское, которое мы с Франсуа сделали самостоятельно восемь лет назад.

Луи запрокидывает голову, чтобы шампанское текло по нёбу. Адамово яблоко движется на сильной шее. Чувственное движение делается еще более чувственным, чем больше шампанского мы пьем. Какая русская женщина, глядя на пьющего шампанское Луи, удержалась бы от искушения и не поцеловала бы его в шею? И сколько еще я сама буду сопротивляться?

Мы смакуем шампанское, а Луи развлекает меня смешными историями про русских – про танцующих медведей, оленьи упряжки, снежные скульптуры и вечеринки, переходящие в завтрак с шампанским.

– Французы просто чопорные куклы по сравнению с русскими, – говорю я.

– Вот почему русские обожают ваше шампанское. – Он хватает меня за руку, его лицо сейчас совсем близко, и я чувствую запахи кожи, костров, черного чая и кальвадоса, как при нашей первой встрече.

– Давайте устроимся поудобнее, – говорю я и пересаживаюсь на диван, снимаю туфельки с чулками и подворачиваю под себя босые ноги.

Он подкладывает в камин большое, покрытое мхом полено и, сев рядом со мной, берет в ладони мои крошечные ноги.

– Вы замерзли.

Он мнет большими пальцами мои ступни, растирает загрубелости, массирует пальцы ног, добираясь до мест, к которым еще никто не прикасался. Я отвечаю на его ласки стонами удовольствия; неистовое желание пронзает меня до сердцевины, щекочет ноздри.

Мяуканье за дверью заставляет меня вскочить и впустить Феликса. Он взбирается по Луи как по дереву и когтит его грудь. Я не возвращаюсь на диван, а стою у теплого очага, пытаясь справиться с учащенным дыханием. Каждый нерв в моем теле болит от желания. Но Луи мой разъездной агент и не более того.

– Я чем-то вас обидел? – спрашивает он.

– Почему вы спрашиваете?

Феликс тычется мордочкой в его шею, и Луи гладит его.

– Барб-Николь, я делал все, что в моих силах, чтобы помочь вам. Когда умер Франсуа, дом шампанского «Моэт» предложил мне работу, но я отказался, чтобы быть рядом с вами в то ужасное время. Я удвоил усилия, нанял больше агентов и открыл столько счетов, сколько было вам по силам. Я пережил крушение и провел много месяцев в тюрьме. Меня хотели повесить. Я жил в одиночестве и нищете, страдал от мороза. Моя личная жизнь – это недельное мясное рагу в немецкой таверне, где я развлекаю служанку своими историями. А мне хочется развлекать ими вас. – Его глаза наполнились болью. – Я думал, вы понимаете, почему я это делаю.

Я возвращаюсь на диван и беру его за руку.

– Луи, я благодарна за все, что вы делали для меня. Вы должны знать, с каким нетерпением я ждала ваши письма.

Он обнимает меня за плечи, прижимает к себе и целует своими полными губами. Борода щекочет мне щеки, подхлестывая мою страсть.

– Станьте моей женой, – шепчет он возле моих губ, согревая их своим дыханием.

Я не ожидала этого.

Его губы касаются моих, сначала он целует меня нежно, потом все сильнее. В его поцелуе я чувствую копившуюся годами неутоленную страсть.

Он покрывает меня поцелуями, и я думаю – да, да, да. Да.

– У нас будет ребенок, и мы будем компаньонами, будем вместе управлять винодельней, – шепчет он мне на ухо.

Ребенок? Моя винодельня? Как это согласуется с моими чувствами? Я кутаюсь в шаль.

– Уже поздно. Мы слишком много выпили, – смущенно говорю я.

Кажется, он смущен не меньше меня.

– Я думал, что у нас что-то…

– Конечно, Луи, конечно, но я только что взялась за дела и…

– Не хотите делиться с каким-то разъездным агентом?

– Луи, давайте поговорим об этом утром на трезвую голову.

Он гладит бороду и хмурится; его страсть разбилась о мою нерешительность.

Луи предлагает мне помощь в делах и любовь, которой мне так не хватает в жизни, но его предложение чревато последствиями. Суровыми последствиями. Конечно, я хочу быть вместе с Луи, но готова ли я отдать ему мою винодельню? В Кодексе Наполеона ясно сказано: собственность вдовы переходит к ее новому мужу.

Встав с дивана, он шагает к двери.

– Я вижу, что захотел слишком много. – Он берет с вешалки свою меховую шапку и накидку.

Мне больно видеть его разочарование.

– Луи, знаете, вы мне очень дороги, но, если я выйду за вас замуж, возникнет проблема с собственностью на винодельню. Дайте мне подумать.

Он выходит в ночь, оставив дверь открытой.

Прислонясь к дверному косяку, я вижу, что он проходит мимо конюшни.

– Не забудьте взять Призрака, – напоминаю я.

Он поворачивается ко мне.

– Призрака я привез для Ментины. Ведь вы писали мне, что хотели подарить ей белую лошадь, вот я и привез. Я-то думал, что мы с вами… – Он обреченно машет рукой. – Я буду в таверне «Кокатрис».

Будь проклят Кодекс Наполеона.

35

Если нет того, что ты любишь, люби то, что есть

Луи не появляется до конца страды. Его отсутствие лишь усиливает мою тоску. Я не хочу жить без него. Но прежде я должна точно знать, что говорится в Кодексе Наполеона про собственность вдовы, когда она снова выходит замуж. После смерти Франсуа три четверти его собственности вернулись Филиппу. Пока Филипп оставался партнером, не было необходимости в официальной смене собственника винодельни. Но все изменится, если у меня будет муж, и не в мою пользу.

Вечером после уборки урожая я иду по виноградникам и сажусь у скалы. Над головой мерцают звезды – маячки мудрости. Особенно я люблю звезду Франсуа – она мигает мне, словно передает небесное послание. Франсуа говорит со мной так, будто сидит рядом. Он не хочет, чтобы я и дальше оставалась одна.

На следующий день я еду в коляске в Реймс, чтобы расспросить папа́ про Кодекс Наполеона. Как возмутительно, что Маленький Дьявол держит мертвой хваткой мою винодельню, даже если я выйду замуж.

Колокола Реймского собора звонят как безумные. Папа́ я нахожу в левом флигеле в траурной одежде. Он стоит на коленях, в руке мастерок. Я чувствую минеральный запах камня из карьера и сырой запах цемента в жестяном ведре.

– Подай мне вон ту плитку, – показывает он, и я кладу ее перед ним.

– Почему так звонят колокола? – спрашиваю я.

Он шлепает на пол цемент и кладет плитку, прижимает ее.

– Мы потерпели поражение в битве при Бусако в Португалии. Газеты Наполеона сообщают о 522 убитых, 3612 раненых и 364 пленных, а это означает, что Франция потеряла вчетверо больше.

Я почти падаю на скамью; мои проблемы кажутся незначительными по сравнению с такой бедой.

Папá скребет мастерком в ведре.

– А Наполеон называет себя ангелом победы. – Он выпрямляется, держась за поясницу. – По моим подсчетам, Реймс уже потерял три тысячи мужчин и мальчишек. Когда мы пришли в храм, нас окружили матери и жены погибших, они рыдали и рвали на нас одежду. Они просили меня остановить Наполеона – как будто он меня послушает. Я с трудом отвез твою мать домой. Она так напугана, что сейчас прячется в постели под одеялом.

– Как они могут обвинять тебя?

Он показывает большим пальцем на свой нагрудный знак с революционным девизом: «Свобода. Равенство. Братство».

– Наполеон назначил меня мэром; они знают, что он прислушивается к моим словам. – Он кашляет. – Я не виню их. Они устали. Голодные. У них погибли близкие.

– Неужели он не видит, какой вред наносит Франции? Убивает наших мужчин, морит голодом собственных граждан? Его надменность просто поражает.

Папá вытирает руки полотенцем.

– Теперь, с его верной австрийской женой и наследником, который уже на подходе, он породнился со всеми европейскими монархами: Романовыми, Бурбонами, Габсбургами, Ганноверской династией.

– И все они хотят, конечно, его свергнуть.

– Он будет править всеми. Это лишь вопрос времени. – Отец просит подать ему новую плитку.

– Какую? – На полу лежат плитки разной формы и величины. – Откуда вы знаете, какая подойдет вам сейчас?

– Вон та квадратная.

Я протягиваю ему плитку, он кладет цемент.

– Давным-давно, когда я бывал в Версале, я кланялся королю, и мои глаза фокусировались на большом пространстве между нами. Тот версальский пол представлял собой нечто удивительное. Плитки всевозможной формы и размеров сочетались между собой в поразительной гармонии, открывая путь к его королевскому величеству.

– Как вы придумываете этот узор?

– С помощью терпения. – Он кладет плитку в угол. Потом пытается встать с пола, падает и делает новую попытку.

Я беру его за руку и медленно тяну кверху.

– Не надо стареть. – Он трясет согнутым пальцем. Я целую его в обе щеки.

– Вы не можете стареть, папá. Вы должны доделать это крыло дома.

Папá крестится.

– Я поклялся могилой матери, что не умру, пока не закончу этот пол. – Он лезет в карман траурного сюртука, вытаскивает фляжку и делает большой глоток, потом дает ее мне.

Сладкий, пряный запах кальвадоса, излюбленный напиток Луи. Странное совпадение.

– Я не помню, чтобы вам нравится кальвадос. – Я пью, наслаждаясь сладким жжением в горле.

– Луи привозит мне бутылку каждый раз, когда возвращается в Реймс, – говорит папá.

– Он приходит к вам? Почему? – Я делаю большой глоток из фляжки.

– Рассказывает мне, что видел и слышал по дороге. – Папá садится на скамью и берет фляжку. – Пару недель назад он задал мне интересный вопрос. – В уголках его глаз собрались морщинки.

– И каким был твой ответ? – У меня вспотела спина.

– Я дал ему мое благословение.

– Но если я выйду замуж, что станет с моей винодельней? – спрашиваю я, усаживаясь рядом с ним. Папá морщится.

– Кодекс не благоволит к женщинам, как тебе известно. Вдовец может жениться, чтобы в доме была хозяйка, но вдова сохраняет свою компанию, только пока остается вдовой.

– Значит, тогда я потеряю винодельню.

– Формально да, твоей фамилии на шампанском уже не будет, но разве это имеет значение? Жертва, возможно, стоит того. – Он в шутку стучит пальцем по моему носу. – Доверяй своей интуиции в этом вопросе.

Я целую его в щеку.

– Я сейчас загляну к маман, раз я здесь.

Я иду по версальскому полу и вглядываюсь в плитки, обдумывая свою ситуацию. Если я выйду замуж за Луи, то потеряю винодельню. Если сохраню винодельню, то потеряю Луи. Все тот же старый цугцванг.

* * *

– Маман. – Я стучу в дверь и слышу стон. – Маман, можно войти? – Услышав невнятное бормотание, распахиваю дверь. Раскрашенная ткань органди волнами свисает с потолка словно побеги лозы – так маман велела парижскому декоратору. Ей хотелось, чтобы ее спальня напоминала цветущие джунгли. Неприятный, зловонный запах обжигает мне ноздри, у меня тут же слезятся глаза. Парики на подставках окружают ее кровать словно головы жертв Большого террора. Отодвинув зеленую драпировку балдахина, я ахаю от неожиданности. Волосы у маман, тонкие и неопрятные, не скрывают шелушащуюся, с серо-зеленым оттенком кожу головы.

Она мечется по постели в своем темно-зеленом платье, цепляется пальцами за бахрому на высоком воротнике, хрюкает, словно дикий кабан. Вероятно, ее душит воротник. Я пытаюсь расстегнуть крошечные пуговки, но она так дергается, что у меня ничего не выходит.

Она рвет на себе платье, и шов немного лопается. Я пытаюсь разгрызть его зубами, но мне больно губам. Наконец я стягиваю с маман платье, и она издает ужасающий вопль. Сочащиеся кратеры покрывают ее тело, пахнут гнилью и горечью. На ее теле практически нет кожи – сплошное болото из гноя и крови.

– Что за переполох? – Папá отодвигает свисающие полотна и встает рядом с нами.

– Господи, что это такое? – Его руки повисают над ее изъязвленным телом. Он падает на колени возле кровати. – Ох, моя дорогая.

– Давно это у нее? – спрашиваю я.

– Не знаю. – Папá пожимает плечами. – Она спит здесь в своей спальне.

Маман дрожит, кровь и гной пропитывают ее простыни. Я пытаюсь найти чистую простыню, но ее гардероб набит платьями, перчатками и шляпами, все зеленого цвета. Она стонет и извивается.

Паника подступает к моему горлу, я вспоминаю Франсуа. Это не должно повториться.

– Помогите мне перенести ее в другую комнату.

Папá берет ее на руки и несет в соседнюю комнату. Там мы укладываем ее на чистое белье.

– Привезите доктора Жирара, – говорю я папе. – Нет, доктора Бланшара, он моложе, и его образование более современное.

Папá глядит на маман, раскрыв рот.

– Идите, папá. Привезите скорее доктора Бланшара.

Наконец он уходит.

Я двигаю стул к ее постели. Она шевелит рукой.

– Это ты, Барб-Николь?

Я беру ее руку, пронизанную зелеными венами.

– Я здесь, маман. Доктор уже едет.

Почему я не замечала, что у маман все так плохо? Потому что избегала ее как чумы, меня напрягали ее вечные придирки и раздражение.

– Ты упрямая эгоистка, – сказала бы маман.

И была бы права.

* * *

Доктор Бланшар настаивает, чтобы мы ждали за дверью, и я веду папу в библиотеку, наливаю ему коньяк.

– Я не могу потерять ее, Барб-Николь. – Он сжимает стакан, глядит в янтарную глубину. – Когда я изнемогаю под тяжестью моих обязанностей, она рассказывает мне пикантные сплетни, поет глупые песенки, и я смеюсь от души. Когда я хочу все бросить и уйти, она напоминает мне, почему я не могу этого сделать. Когда я хочу сбежать из города, мы едем кататься на лодке в парк Шампани. Мои дни не начинаются без ее великолепной улыбки, и я не засыпаю, пока она не поцелует меня на ночь… – Он говорит и говорит, и чем больше он говорит, мне кажется, что он говорит о ком-то другом. Но все равно теперь я гляжу на маман немного по-другому, глазами папá. Может, и правда, не будь я такой упрямой, я бы видела, что она всегда желала мне добра.

Мы выпиваем еще по порции коньяка, и тут в библиотеку заглядывает молодой доктор. У него горят щеки.

– С ней будет все в порядке? – спрашиваю я.

– Только время это покажет. Я сделал припарку из арники, листьев оливы и алтея лекарственного.

Папá идет навестить ее.

– Отчего она заболела? – спрашиваю я.

– Отравление мышьяком от зеленого красителя.

– Маман одержима зеленым цветом. – Почему я не настояла, чтобы она перестала его носить? Какая я бездушная. – Зачем в краситель для одежды добавляют мышьяк?

– Понятия не имею. Это смертельный яд. – Он трет покрасневшие глаза. – Я пользовал несчастных, которые работают с этим красителем. У них позеленели ногти, а кожа была вся съедена. – Он берет свой саквояж. – Держите вашу мать подальше от всего зеленого. И каждый день меняйте повязки.

Я провожаю его до двери, благодарю, закрываю дверь и прислоняюсь к ней. Почему я не видела ничего дальше своего носа? Почему не видела, что маман убивала себя из-за своего тщеславия? Мой Нос – поистине проклятие, раз он отгораживает меня от всех и заставляет преследовать собственные эгоистичные цели.

Войдя в спальню маман, я срываю зеленые полотна органди, зеленое постельное белье из тафты, шторы, сдираю со стен обои. Выношу их порциями, складываю в печь для сжигания мусора и поджигаю. Дым обжигает мне глотку, но мне плевать.

Я чуть не потеряла маман. Я могла бы почувствовать это раньше, если бы не закрывалась от нее. Она могла умереть от этого красителя, и никто бы ничего не понял. Мне стыдно за свою черствость, и я хочу это как-то исправить.

* * *

Когда я прихожу на следующий день, чтобы сменить маман повязки, папá встречает меня в дверях. У него красные от слез глаза.

– Она уходит, Барб-Николь. – Он хватает меня за руку.

– Нет, папá, она поправится.

Он роняет голову на грудь, раздавленный горем.

– Папá, я должна вам признаться. Я чувствовала у нее запах яда, но игнорировала его. Мне надо было сообщить вам об этом.

Он глядит мимо меня, потом до него доходит смысл моих слов, и он роняет мою руку и отворачивается.

– Маман желала тебе только добра, а ты всячески сопротивлялась. Ты думаешь только о себе, и тебя не волнует, что ты обижаешь людей. И вот теперь твои эгоизм и самомнение стоили жизни твоей матери.

Каждое его обвинение пронзает мне грудь.

– Вы правы, папá. Я должна была остановить ее.

Его рука показывает на дверь.

– Покинь этот дом.

– Нет, папá. – Я хватаю его за лацканы. – Позвольте мне увидеть ее. Мне нужно ее увидеть.

– Сейчас не время для сожалений и признаний. Твоя мать умирает. – Он хватает меня за плечо. – Твоя мать покинет этот мир с улыбкой на лице.

Вырвавшись из его рук, я бегу наверх по ступенькам и слышу за спиной его рыдания.

Маман лежит в постели, большие комки припарки привязаны к ее ранам. Мне в ноздри ударяет запах елового гроба, но я отказываюсь его блокировать.

– А-а… мой маленький Нос. – Ее худые пальцы гладят мою руку. – Я предлагаю тебе сделку. – Она дышит со свистом.

– Я согласна на все, маман.

– Я откажусь от зеленого цвета, если ты выйдешь замуж. – Она улыбается тонкими зелеными губами.

Мое сердце разрывается от жалости и стыда. С самого рождения я отказывалась слушать ее голос приличия и здравого смысла.

Я с нежностью сжимаю ее руку.

– Тогда я пойду к моему другу и отвечу на его предложение.

– Самое время. – Ее смех переходит в слабый кашель.

– Вы правы, маман. Пора. – Я целую ее в обе щеки, больше не залепленные сердечками и цветочками, теперь все болячки на свету.

Мы хороним маман на фамильном кладбище Понсарденов возле лабиринта. Папá заказал двойной могильный камень с их именами, датами рождения и смерти. Его даты открытые.

– Барб-Николь, я знаю, что ты говорила ей. Она не стала тебя слушать. – Жан-Батист старается утешить меня на похоронах. – Ты не должна себя винить за решения, которые принимают другие люди. Его бледно-фиолетовые ногти прижимаются к рубашке с защипками. – Я знаю это лучше, чем все остальные.

После похорон папá удаляется в незаконченный флигель и запирает массивную дверь. Каждый день я стучусь в нее и на пороге оставляю ему еду. Я молюсь, чтобы когда-нибудь он открыл дверь и мы поели бы вместе.

У могилы маман я сажаю куст гардении, чей запах всегда не могла терпеть. Теперь я лелею ее вечные духи.

* * *

Почему понадобилась трагедия, чтобы показать мне, как сильно я люблю Луи? Он был моим верным компаньоном после смерти Франсуа, помогал мне расширять винодельню. И вот теперь, когда война разрушила всю торговлю, он просит меня выйти за него замуж. Его не винодельня интересует, а я.

Я запрягаю Призрака в кабриолет и еду в таверну «Кокатрис», она находится в оштукатуренном помещении с тяжелыми поперечными балками. Я понимаю, почему Луи чувствует себя здесь как дома. Куры бегают и клюют зеленую траву во дворе: белые эльзаски и немецкие бентамки с пышной грудью и экзотическими хохолками, оранжевым оперением и черным хвостом. Парочка петухов щеголяет ярко-красными гребнями и бородкой. Лошадь тянет шею к желобу и пьет.

Старый, хромой немец в горчично-желтых штанах и баварской жилетке выходит из таверны с большой глиняной миской, прижатой к животу. Он разбрасывает корм, и куры сбегаются к нему, хлопая крыльями.

– Доброе утро, – говорю я. – Мне нужен Луи Боне.

– Кто его спрашивает?

– Я его работодательница.

– Так вы вдова Клико? – Он обводит меня взглядом с головы до ног, и я чувствую, как у меня встает дыбом шерсть на загривке.

– Я пришла не для инспекции. Луи в таверне? – В окнах я не вижу никаких признаков жизни.

Он бросает корм у моих ног, и меня окружают куры.

– Господин Боне ждал известий от вас больше недели. Сидел тут в этом кресле, глядел на дорогу и читал «Дон Кихота». – Он сердито фыркает. – Я знаю, он уважал вас, вдова Клико, но я хочу вам сказать, что нельзя так обращаться с работниками. Даже с простым разъездным агентом.

– Мы заканчивали сбор винограда и давили его. – Еще у меня умерла мать, но я не хочу приводить это в свое оправдание. – Луи знает, как мы заняты в такое время. Он мог бы и сам приехать ко мне.

– У мужчины есть гордость. Ему казалось очень важным, чтобы вы пришли к нему.

– Ну, вот я и пришла. Позвольте мне поговорить с Луи.

Немец снова фыркает.

– Вы все не приходили, и однажды он страшно напился и сделал предложение моей служанке Беатрис, красивой девушке вот с такими большими… – Он подносит руку к груди. – Он увез ее в Мангейм. – Он бросает очередную горсть корма мне под ноги, и куры склевывают его с моих туфелек.

– Вероятно, вы ошиблись. Луи сделал мне предложение. – Внезапно я чувствую приступ тошноты и хватаюсь за живот.

– Очевидно, вы ничего не ответили ему. – Он усмехается щербатым ртом. – Моя служанка оказалась не такой привередливой. Он нравился ей много лет, но его всегда интересовали вы.

– Он сказал, когда намерен вернуться?

– Беатрис уволилась с работы и забрала с собой все свое добро. Мне будет не хватать ее. Она прекрасно готовит.

Куры гадят вокруг моих туфелек, их черно-желтый помет гуще и больше, чем у наших кур. От отвратительной вони у меня скручивает живот.

– Где у вас туалет?

Старик показывает на дверцу с луной и звездами. Но я уже не могу сдержаться, и меня тошнит на траву.

* * *

Я глажу Феликса, лежащего на моем письменном столе. За окнами меркнет дневной свет, тени удлиняются и падают на книжные полки. Не могу сказать, что сержусь на Луи. Не могу я винить и судьбу. Я сама определила ее: нелегкую судьбу вдовы и единственной хозяйки винодельни «Вдова Клико-Понсарден».

Филипп советует мне закрыть винодельню. Войны сделали невозможным предпринимательство. А без Луи… ну… Гроссбухи не лгут: расходы превышают доход. Но как быть с сотней работающих у меня вдов, которые должны кормить свои семьи?

Проглотив гордость, я пишу Луи на его адрес в Мангейме, представляя себе, как он там живет со своей красивой невестой. Стиснув зубы, я поздравляю его с женитьбой и прошу остаться у меня разъездным агентом.

Луи не отвечает. По-видимому, это и есть его ответ. Луи ушел.

Великая комета 1811 года

Великая комета была видна на небе почти год, длина ее комы составляла миллион километров. «Комета Наполеона» – так окрестили ее сторонники французского императора. Они считали, что она предвещает его триумфальное доминирование над всей Европой. Противники Наполеона опасались того же.

36

Посинеть от страха

В начале 1811 года продажи «Вдовы Клико-Понсарден» упали до минимума. Десять с лишним лет войны, засуха, голод, военные налоги довели до коллапса всю экономику Франции.

Весной я получила письмо от Луи. У них с Беатрис был медовый месяц, но теперь он готов вновь выполнять свою работу и считает, что сейчас ему разумнее всего проехать по Австрии, поскольку новая французская императрица, она же австрийская эрцгерцогиня, родила Наполеона II, получившего при рождении титул короля Римского.

Какое облегчение, что я не потеряла его окончательно! «Все мои надежды связаны с вами, – пишу я ему, – с вашим энтузиазмом и предприимчивостью. Я убеждена, что если уж вы не можете ничего сделать, значит, не сможет никто».

Но через месяц Луи пишет мне из Австрии:

«Вы не представляете, какая всюду нищета. В Тироле мне заявили, что меня надо повесить за то, что я предлагаю французское шампанское после того, как Наполеон разорил их страну».

У моих других разъездных агентов дела идут не лучше. Месье Болдеман делает в Италии все, что может.

«Вы не можете и вообразить то количество лести и лжи, которые я использую, чтобы убедить этих людей».

А вот что пишет Шарль Банмейер:

«В Польше ужасающая бедность. Пруссия перенасыщена. Что до Турции, я проехал через Албанию, и меня ударили ножом, когда я пытался убедить турка, что он должен пить шампанское. Тироль? Шварцвальд? Старая Голландия? Дания? Нигде нельзя продать шампанское “Вдова Клико”».

Следующее письмо от Луи подталкивает меня к шагу, которого я так хотела избежать.

«Сегодня я ездил напрасно, получая за свои усилия лишь закрытые перед носом двери, жалобы и никаких заказов для вас. Куда бы я ни ехал, всюду все плохо, города разрушены, дороги забиты беженцами, оплакивающими плохие времена. Я нигде ничего не продал и чувствую, что мне пора бросить эту работу, пока она не убила меня».

Макнув перо в чернила, я пишу письмо, извещающее о прекращении контракта, всем разъездным агентам, кроме Луи. Печаль парализует меня, рука еле движется по пергаменту.

«С сожалением сообщаю вам, что мы не можем платить вам жалованье в такие времена. Мы вынуждены сократить наши расходы и ждать лучших времен. Комиссионные выплатим только после продажи».

Я радуюсь, что рядом со мной нет Франсуа и он не видит жестокое удушение нашей винодельни. Да что там, всего европейского континента.

В Голландии Луи никак не может продать французское вино и переезжает в Бельгию.

«Я встречаюсь с торговцами вином, владельцами ресторанов и таверн, частными покупателями и даже судьями. Я предлагаю, уговариваю, льщу, снижаю цену. Я почти настаиваю, но все впустую, словно я и не старался. Мне везет, если со мной обращаются мало-мальски нормально».

Я больше не могу платить даже Луи, но не хочу расставаться с ним. Для него нигде не будет другой работы, а ему теперь нужно содержать семью. Я лезу в сундук и нахожу шкатулку с бабушкиным изумрудным ожерельем.

Я иду с ним к папе. Со временем его гнев немного смягчился. Он единственный может мне помочь, поскольку, будучи бароном, общается с аристократами и предпринимателями.

– Мне нужно продать это ожерелье, чтобы заплатить работникам. – Я ставлю на стол шкатулку и открываю крышку. Папá хмурится.

– Оставь это, Барб-Николь. В нынешние времена ты не получишь за ожерелье тех денег, каких оно стоит. Теперь никто не покупает украшения. – Он отодвигает шкатулку. – Ты даже представить себе не можешь, какое оно ценное, ведь оно передавалось из поколения в поколение. Твоя бабушка обошла всех наследников, чтобы отдать его тебе. Ты не должна с ним вот так расстаться.

– Бабушка перед смертью наказала мне, чтобы я нашла применение моему Носу. – Я смотрю ожерелье на свет, и изумруд отражает все оттенки зеленого, от шартреза до жадеита. – Я до сих пор помню, как она грозит мне согнутым пальцем: «Кому много дано, с того много и спросится». – Положив ожерелье в шкатулку, я снова двигаю ее к папе. – Вы поможете мне, папá? Вы сможете продать его?

* * *

Когда папá возвращается из Парижа, на нем нет лица.

– Наполеон праздновал победу в битве при Ваграме. Хвастался, как вывел против австрийцев еще пять тысяч солдат. После кровопролитнейшего сражения он поставил на колени эрцгерцога Карла. Европа ненавидит нас за это еще больше. – Он вытирает лоб. – После разговоров о сражении Наполеон был в прекрасном настроении, и я достал это ожерелье. Он показал его своей свите, а я объяснил, что оно наше фамильное. Поблагодарил меня за преданность и отдал его слуге, чтобы он запер его в сейфе. – Папá скрипнул зубами. – Я не осмелился сказать ему, что хочу продать ожерелье.

Папá нахмурился. Я хватаю его за руку.

– Нет, папá! Вы не могли отдать Наполеону мое ожерелье!

Он вытирает лоб.

– На следующий день я собрался с духом и сказал императору, что это твое ожерелье и что я приехал, чтобы его продать.

– Что он сделал?

– Сказал, что мне повезло. Что он празднует победу и полон великодушия. – Папá вынимает из саквояжа шкатулку и отдает мне. – Прости, mon chou, что я не смог продать ожерелье.

Я обнимаю папу и чувствую его неровное сердцебиение.

– Вы сделали это ради меня, папá! Вы очень храбрый, – говорю я, а сама уже мысленно прикидываю, как мне накормить моих работниц без денег за ожерелье, на которые я так рассчитывала.

Лишившись рынка сбыта для дорогого шампанского, мы делаем простое вино и недорого продаем его во Франции. Меняем вино на зерно и печем хлеб, много хлеба, и он нас поддерживает. Мы сажаем брюкву, репу, пастернак и картофель и питаемся этим всю долгую зиму. Папá дает мне несколько овец, чтобы приправить наши овощные обеды. Вот так мы вместе с моими вдовами выживаем в этот тяжелый год. Но на мирную жизнь по-прежнему нет никакой надежды.

* * *

В марте меня будит до рассвета новый запах. Он походит на духи и такой сильный и чистый, что пробуждает во мне надежду. Это лопаются почки, цветет виноградная лоза, и никакие тираны, размахивающие саблями, не остановят пробуждение жизни.

Я иду через поле, и мой нос наслаждается восхитительным запахом, означающим начало нового природного цикла: почки, затем листья, затем виноград. Он интенсивный и вибрирующий, словно в этот волшебный миг распускаются почки в виноградниках по всей Франции.

Я слышу рокот грома, поднимаю голову и вижу массивный огненный шар, с ревом летящий по звездному небу. Великая комета 1811 года – так пишут о ней газеты. У меня замирает сердце от захватывающего дух зрелища, воплощения слова Божия – всемогущего, всевластного, всеохватного. Этот оракул, должно быть, возвещает миру о том, что распускаются почки.

Мои пальцы нащупывают на тастевине якорь – символ ясности и смелости. Комета доказывает, что есть нечто больше и величественней, чем мы. Нечто более могущественное, чем Наполеон, ведущий в Европе бесконечные войны. В этот миг удивительной епифании я понимаю: мы можем и должны выдержать все.

Великая комета 1811 года, мой удивительный знак надежды, остается с нами весь год. Пророки, поэты и священники спорят о ее знамении и силе, пытаются понять и истолковать столь грозный знак. Многие называют ее кометой Наполеона, предсказывающей его власть над Европой и конец света. Что ж, если мир будет гибнуть, я так легко не сдамся.

Если кто-то остановится и почувствует запах виноградных лоз, он поймет, что на самом деле означает комета. Удивительный аромат витает над виноградником каждый день: в марте – афродизиак нежных почек, в мае – запах сочных зеленых листьев. К августу роскошный аромат говорит мне, что время собирать эти превосходные гроздья – никакой молочной росы, никаких изъянов и такой запах, что нёбо дрожит от удовольствия.

Великая комета дарит нам самый большой урожай за десять лет. Сборщицы винограда работают с рассвета до вечера, а потом до полуночи давят виноград.

Лизетта и ее помощницы кормят наших голодных сборщиц утром французским хлебом, сыром и колбасой, днем – жареной курятиной и овощами. Вечером они подают луковый суп и столько «Бузи Руж», сколько женщины могут выпить.

Великая комета усиливает вкус и благоухание винограда. Гроздья шардоне наполнены фруктовыми ароматами яблок, груш и персиков. Пино нуар источает запах слив, вишни, малины и черного чая. Но больше всего меня радуют недооцененные гроздья пино менье – они восхищают мой нос натуральным запахом дымка и привкусом ванили.

Мы используем этот великолепный сок и смешиваем первое винтажное вино, используя только виноград 1811 года. Я даю ему название «Кюве Кометы» и наношу на каждую пробку изображение летящей по небу Великой кометы. Мысленно я посвящаю это кюве бабушке, Франсуа и маман, которые постоянно мне помогают. «Кюве Кометы» должно стать нашим спасением.

* * *

Когда сбор винограда закончен и сок уже в бочках, у меня ноет каждая клеточка тела. Хочется лечь в постель и не вставать три дня. Но я боюсь, что Великая комета померкнет и исчезнет навсегда.

Подкрепившись утиным конфи, я поднимаюсь через виноградники на холм и расстилаю одеяло. Небо темнеет и из барвинкового делается цвета баклажана. На этом фоне комета чертит яркую полосу.

– Лизетта сказала, что я найду тебя здесь, – говорит Жан-Батист, и я вздрагиваю от неожиданности.

– Я даже не слышала, как ты подошел.

– У меня легкая походка. – Он прыгает в сторону, щелкает блестящими каблуками, потом устраивается рядом со мной, и мы наблюдаем поразительное световое шоу.

– Я вижу огненную богиню, ее светящийся след на полуночном небе, – признаюсь я. – Ее волосы развеваются за ней на сорок миллионов лье.

Он наклоняет голову в одну сторону, потом в другую, строит гримасу.

– Что ты видишь? – спрашиваю я.

– Конец света. Эбер бросил меня, ушел к итальянскому графу. – Комета освещает его сардоническую улыбку.

– Я что-то не вижу огорчения на твоем лице.

Жан-Батист гладит красивый подбородок с ямкой.

– Эбер все время ревновал меня к сестре. А я действительно проводил много времени с Терезой и нашим сыном, я их полюбил. – Он ложится на спину. – Короче, я в смятении.

– Мой опыт показывает, что любовь не всегда следует определенным правилам. – Я ложусь на одеяло рядом с ним и гляжу на скопления звездной пыли. – Комета меня успокаивает.

– Большинство людей боятся ее.

– Комета соединяет нас с чем-то огромным, что гораздо больше, чем наши маленькие жизни, мелкие войны и этот Маленький Дьявол, который портит всем жизнь.

Жан-Батист открывает оловянную фляжку с якорем, мой подарок.

– За конец света. – Он делает глоток.

– Великая комета предсказывает что-то монументальное.

– Да что ты говоришь. – Он передает мне фляжку, и я делаю глоточек.

– Этот винодельческий сезон был просто поразительный. Ни яркого солнца, от которого лопается виноград, ни бесконечных дождей, вызывающих гниль. Только ясные дни, идеальные для листьев, впитывающих солнце, и прохладные ночи, стабилизирующие содержание сахара.

– И ты приписываешь это комете?

Моя рука следует за дугой кометы.

– Моя богиня благословила мои виноградники своей звездной пылью.

– Больше похоже, – фыркает он, – что богиня выполнила твое последнее желание перед концом света.

– Если я сделаю самое лучшее шампанское, какого еще не знал мир, а никого не останется, чтобы его попробовать, какой в этом смысл?

– Если дерево падает в лесу, но этого никто не слышит, оно производит шум? – возражает он.

– Теория нематериальности. – Я усмехаюсь и отдаю ему фляжку. – Жан-Батист, эта комета зажгла что-то во мне. Несмотря на Наполеона, несмотря на мои неудачи, несмотря на непроданное вино в подвалах, «Вдова Клико-Понсарден» – моя мечта, и будь я проклята, если позволю кому-нибудь или чему-нибудь ее раздавить.

Жан-Батист чмокает меня в щеку.

– Мне нравится, когда в тебе бушует огонь.

– Мне тоже.

Но в Европе, втянутой Наполеоном в войны, которым не видно конца, до успеха пока далеко, мы еще досыта нахлебаемся огня и бедствий.

Война Шестой коалиции

1812–1814. Царь Александр нарушил Тильзитский мирный договор с Наполеоном и возобновил торговлю с Англией. В отместку Наполеон собрал самую большую армию в истории современной Европы, насчитывавшую миллион солдат – французов, австрийцев, итальянцев, швейцарцев, испанцев, шведов и многих других; она прошла больше двух тысяч километров по России. Но русская армия, отступая на восток, сжигала собственные города и деревни, и Великая армия не могла пополнять запасы провизии для солдат и фуража для лошадей. Чем больше русские отступали, тем сильнее крепла решимость Наполеона победить их. Наконец, когда его Великая армия 14 сентября 1812 года вошла в Москву, город был покинут жителями и охвачен огнем. Вскоре пришли морозы, и Наполеон отправил царю Александру письмо с предложением капитуляции. Царь не ответил.

Красный человек приносит Наполеону бутылку шампанского «Вдова Клико» и ставит на столик в Петровском путевом дворце, откуда император смотрит на горящую Москву.

Наполеон рассматривает бутылку и прикасается пальцем к якорю Клико, изображенному на пробке. «Якорь среди хаоса и смятения», как сказала она в Реймсе.

– Где ты это взял?

– Ваши солдаты разграбили дворец барона Козитульского. – Красный человек усмехается. – Кажется, какая-то вдова покорила эту страну, что не удалось вам.

– Продажа вина нашим противникам – вещь противозаконная и карается смертью, – говорит Наполеон. – Как же она пробиралась через британскую блокаду, когда наши корабли не могут пройти через нее?

– Вот я тоже спрашиваю себя. – Голос Красного человека дрожит от ярости, и она отдается в костях Наполеона. – Я проявлял слишком много терпения к тебе. Твои победы ничего на стоят, если ты не можешь покорить всю Европу.

– Разве я до сих пор не выполнял то, что обещал? – говорит Наполеон, растирая шею и прогоняя ломоту. – Теперь, когда царь обманул мое доверие, мне нужно больше времени на покорение России.

– Я дал тебе десять лет, а ты растянул все на тринадцать. Даю тебе последний шанс, чтобы ты завершил свои планы. Иначе прекращу тебя защищать и позволю твоим врагам тебя сожрать. А я найду другого отважного безумца, который выполнит мои условия.

Красный человек исчезает в тени, словно он всего лишь плод воображения Наполеона.

Мечта Наполеона править всей Европой была достижимой благодаря советам и поддержке Красного человека. Но эта мечта превратилась в кошмар, из которого он теперь не может выбраться.

37

Нельзя класть все яйца в одну корзину

Шампанское 1811 года на вкус, как чистый нектар. Кристально-прозрачное, с натуральной сладостью. Крошечные пузырьки лопаются у меня на языке.

– «Кюве Кометы» – лучшее шампанское, какое мы когда-либо делали, – говорю я Жакобу, когда мы создаем купаж. – Берите самые хорошие бутылки и плотные пробки. И храните их в самой прохладной из наших пещер. – Франсуа гордился бы таким вином.

– Но, мадам, мы так давно не продавали наше вино, что места уже не осталось. – Стекла его очков испачканы в меловой пыли и ламповом масле.

Жакоб прав. Мы заполнили вином каждый метр этих пещер, и теперь они забиты. Я протираю дочиста его очки фартуком и возвращаю ему.

– Продолжайте бутилировать, Жакоб. Я найду где-нибудь место для этого нового винтажа.

Когда я подхожу к Отелю Понсарден, оттуда отъезжает длинная процессия карет. Вокруг толпятся тысячи жителей Реймса, орут, грозят кулаками. Роскошная золоченая карета проезжает мимо меня, внутри сидит юная женщина, почти ребенок. Императрица Мария-Луиза. Наполеона нет.

Трогается последняя карета, и папá приказывает закрыть ворота и оттеснить гневных горожан. Он хватает меня за руку и тащит в дом, запирает дверь и прислоняется к ней спиной. Его грудь учащенно вздымается под дорогим бархатным сюртуком. На золотой перевязи красуется герб Наполеона.

– В чем дело? Что случилось? – спрашиваю я.

– На прошлой неделе Наполеон приказал мне найти деньги для Великой армии. Он потребовал, чтобы я собирал тариф с каждого промышленника и ремесленника и представил список тех, кто ничего не внес.

– И вы не смогли собрать деньги?

– Я был вынужден брать деньги у всех, иначе их ждет кара. – С его лба капает пот. – Нашим гражданам пришлось отрывать от себя целый франк и оплачивать войну, которая им не нужна.

Окно над нами рассыпается на осколки от брошенного камня, который бьет папу по голове. Кровь сочится сквозь его седые волосы. Я помогаю ему пройти через атриум. В наш дом летят камни.

Моя сестра Клементина наклоняется через перила балкона в мезонине. У нее красные, опухшие глаза.

– Что происходит?

– Клементина, что ты здесь делаешь? – Я не видела ее с похорон маман; тогда она жалась ко мне, как потерявшийся ребенок.

– Я скучаю по маман. Я думала, что найду утешение в ее комнате.

Разбилось еще одно окно, по атриуму летят стекла. Клементина взвизгивает и бежит вниз по лестнице. Ее хрупкая фигура виднеется сквозь ткань органди.

– Бежим в библиотеку, – говорю я. – Там нет окон. – Мы мчимся по коридору, увертываясь от камней и осколков. В библиотеке я запираю за нами на засов массивную дверь и перевожу дыхание.

Клементина осматривает папину голову и вытирает кровь своей рубашкой.

– Ничего страшного, Клементина. Просто царапина. – Он гладит ее по руке.

– Папá, я говорила вам, что слишком опасно играть за обе стороны, – говорю я, рухнув в бабушкино кресло у очага, и глажу пальцами ее кружевную закладку. – Теперь вы навлекли на всех нас опасность.

– Они протестуют против Наполеона, – говорит он. – Жандармы схватят зачинщиков и запрут в тюрьме.

– Кто еще знает про вашу двойную преданность? – Я отрываю на мизинце заусенец, и на этом месте выступает капелька крови.

– В Реймсе много роялистов, но я должен защитить их тайну. Я лишь надеюсь – они поймут, что это Наполеон заставил меня собирать деньги на войну. – У него дрожат пальцы, когда он набивает трубку, просыпая табак на стол и ковер. Крепкий турецкий табак пахнет навозом, сладкий английский невозможно купить уже десять лет из-за британской блокады.

Я наливаю нам ликер «Сен-Жермен».

– Матушка Холле, богиня мертвых и хозяйка куста черной бузины. – Я храбро улыбаюсь и рассказываю немецкую сказку, которую мы когда-то вспомнили с папá в более благополучные времена.

Папá с жадностью глотает свою порцию и наливает себе новую. Клементина оставляет рюмку нетронутой, ее мысли где-то далеко, словно все случившееся легло на нее непосильным бременем. Я жалею, что у меня нет с собой лавандового саше, чтобы успокоить ее. И что с нами нет моего матагота, Феликса – он тоже хорошо умеет успокаивать.

Едва я подумала о нем, как Феликс появляется на передвижной библиотечной лестнице и выгибает спину. Я беру его на руки и глажу.

– Как ты оказался тут?

– Феликс спит здесь после обеда. – Папá пьет третью рюмку ликера. – Он составляет мне компанию, когда я читаю.

Когда Феликс исчезает из моего кабинета, я думаю, что он охотится на мышей или гуляет по черепичным крышам Реймса. А он, оказывается, спит здесь, у папа́, составляет ему компанию.

Сажаю Феликса на колени Клементине. Он кружится несколько раз, потом свертывается в клубок и прикидывается спящим, но его длинные уши вздрагивают при малейшем шуме.

Папá делает длинную затяжку, кашляет и выпускает струю вонючего дыма.

– Ты пришла, чтобы что-то мне сказать, Барб-Николь?

Я сажусь рядом с ним.

– Мы не смогли продать много вина за последние несколько лет, и наши хранилища полны.

– Значит, ты хочешь использовать наши пещеры. – Он качает головой. – К сожалению, там как раз встречаются роялисты.

– Вы будете встречаться и в дальнейшем. Мне просто нужно где-то хранить вино.

– Прости, mon chou, но я не могу ставить твое шампанское выше нашей безопасности. Пять миллионов французов уже погибли в наполеоновских войнах.

У меня сжимается сердце.

– Папá, мне так нужна ваша поддержка. Вы не должны мне отказывать.

Он снова набивает трубку табаком.

– Если ты начнешь загружать бутылки в пещеры под Отелем Понсарден, это заметит весь город, особенно после сегодняшних безобразий. Наполеон всюду держит своих шпионов. Мы должны дождаться, когда война Шестой коалиции покончит с Наполеоном или Наполеон покончит с Европой.

Клементина кладет голову ему на плечо.

Мне некогда спорить или жаловаться. Я должна найти место для «Кюве Комета», и я встаю.

– Не выходи из дома, Барб-Николь. – Папá гладит Клементину по голове. – Толпа разорвет тебя на клочки.

Я забираю Феликса с коленей Клементины.

– Я не та, кого они хотят убить, папá.

Но толпа считает по-другому. Я иду через двор, крепко прижимая к груди Феликса, и мои глаза устремлены на маленькую железную калитку возле ворот, через которую можно выйти, если закрыты ворота. Толпа воняет разочарованием, голодом и страшными болезнями: тифом, холерой, оспой. Люди орут и бросают в меня комками глины и камнями, оставляющими синяки на моем теле. Внутри меня все свернулось словно кислое молоко. Я подхожу к железной калитке и достаю ключ. Люди из толпы бегут к калитке, но я не могу пустить их в Отель Понсарден.

– Дайте мне выйти, – кричу я сквозь шум. – Я не имею никакого отношения к Наполеону.

– Шлюха! Кошка драная! Предательница! – кричат мне горожане и грозят кулаком.

Феликс вырывается из моих рук и мчится в каретный сарай. Бегу за ним, зову. Он останавливается в дальнем конце сарая, его силуэт вырисовывается в пятне света.

Я подбегаю, и он трется о мои лодыжки. В обшивке сарая сгнила доска, и там сейчас зияющая дыра. Так вот как мой хитрец попадает в Отель Понсарден. Феликс ныряет в дыру, а я ложусь на живот, проползаю сквозь нее по земле и молюсь, чтобы меня не заметили из толпы.

* * *

Не найдя места для хранения нашего вина, я немедленно пишу Луи.

«Мне нужно ликвидировать наши запасы. Продавайте вино по любой цене, по какой сможете, а если она будет низкая, я удвою комиссионные».

Луи и другие агенты прилагают все силы, чтобы прислать заказы. Я отдаю все практически задаром и спешно отправляю бутылки, стараясь не глядеть на жалкие счета. Винтажные вина до Великой кометы были не лучшими. Слишком много дождей, сырость, молочная роса. Туда им и дорога.

Но эти отправленные партии все-таки не расчищают достаточно места в моих пещерах. Переношу старое вино в сараи и молюсь, чтобы его не испортили скачки температуры. Но я вынуждена пойти на риск, чтобы защитить «Кюве Кометы».

Когда в городе все успокаивается, я навещаю папу. Одетый в траур, он каждый день присутствует на дюжине похорон солдат из Реймса. Никаких тел, чтобы предать их земле, лишь письмо из Великой армии. Солдатские вдовы получают только скупые данные – имя, форма лица, рост, звание и причина смерти, – подтвержденные печатью с изображением императора Наполеона.

– Позволь показать тебе кое-что. – Папá ведет меня в тайное крыло Отеля Понсарден.

Внутри я слышу запахи камня из карьера, свежеструганных досок, оливкового масла, лаванды, пчелиного воска. Травертиновый пол блестит, словно дорога на небеса. Потолочные балки выскоблены песком и промаслены. На стенах огромные гобелены с изображением сбора винограда: женщины несут на голове корзины со спелыми гроздьями, мужчины давят виноград, пес лакает сок из желоба. На полукруглых окнах лиловые бархатные драпировки. Мягкие кресла окружают круглый стол, высеченный из ствола старого дуба. В большом очаге горят двухметровые поленья.

Папá вздыхает с довольным видом.

– Я наконец закончил эту комнату, и роялисты могут собираться здесь. А ты можешь пользоваться нашими пещерами и перенести туда твое вино.

– Ох, папá, вы мой спаситель. «Кюве Комета» уже закипает в амбаре.

Он поворачивается ко мне спиной и горбится.

– Что случилось? – Я трогаю его за плечо.

– Ничего, – отмахивается он. – А перенести бутылки в пещеру лучше ночью, когда прохладнее. – Он выходит, опустив голову, я не узнаю его.

Собираю в помощь Жакобу мою вдовью команду и строго-настрого говорю каждой, чтобы они с крайней осторожностью обращались с шампанским и не встряхивали бутылки. Когда папá не появляется всю ночь, я опасаюсь, не случилось ли что. Мой храбрый, изворотливый отец, кажется, пал духом, а страх – наш злейший враг.

* * *

Изготовление армейских мундиров – процесс долгий и сложный. Папá привозит окрашенную овечью шерсть прядильщицам; около двадцати женщин сидят за колесами прялок в длинном корпусе фабрики, насвистывают и поют, скручивая из шерсти пряжу. Пряжа поступает на ткацкий станок, где ткачихи ткут из нее шерстяной материал. Затем закройщики вырезают из материала острыми ножницами детали кроя. Швеи сшивают детали вместе, нажимая ногами на педали швейной машинки и направляя руками шерстяной материал под иглу. Готовую униформу складывают и упаковывают.

У папá слишком горят щеки, глаза пустые, налились кровью. Сутуля плечи и держась за поясницу, он что-то объясняет закройщицам, потом идет в другой конец фабрики ремонтировать сломавшийся ткацкий станок, затем тащит раскроенный материал швеям. Он трудится в три смены.

Я машу рукой немолодым женщинам, которых знаю с детства, но там работают еще и сотни незнакомых молодых девушек.

– Как дела, папá? – спрашиваю я, словно не вижу, как он устал.

– Заказано еще больше мундиров, – говорит он вполголоса. – Сто тысяч мундиров, которые надо немедленно отправить в Польшу.

– Но вы ведь только что отправил большую партию, не так ли?

– Боюсь, что так, – устало отвечает он. – Наполеон хоронит солдат в мундирах. – Тяжело дыша, с красным лицом он идет за новым грузом.

Гражданка Барнар, прядильщица, которую я знаю много лет, улыбается мне золотым зубом, который носит как украшение.

– Вы пышете здоровьем, мадам Клико. Видно, вам идут на пользу ваши дела.

Я лишь качаю головой.

– На шампанское ни у кого нет денег, а соседние страны нас ненавидят.

– Это верно. – Она наматывает шерсть на веретено. – Надеюсь, наш благословенный император будет и дальше одерживать победы, иначе мы будем плясать гопак и есть венский шницель. – Прядильщицы смеются.

Благословенный император? Как они могут прославлять Маленького Дьявола?

Папá роняет тяжелую корзину шерсти возле ближайшей прядильщицы, Аделины, смышленой шестнадцатилетней девушки. Наклоняется, упираясь руками в колени. Он слишком стар для такой работы.

Осторожно, чтобы не устраивать спектакль перед его работницами, я веду его в контору. Он весь дрожит и тяжело дышит. На его столе лежат счета, письма и газеты.

– Почему ваш бухгалтер не может навести на столе порядок?

– Я говорил тебе. Все мужчины моложе сорока призваны в Великую армию для войны с Россией.

Выбрасываю газеты и начинаю отделять счета от писем.

– Вы отвечали на эту корреспонденцию?

– У меня слишком дрожат руки, а цифры плавают по странице. – Он откидывается на спинку кресла.

– Почему вы не сказали, что вам нужна помощь?

– Все это не имеет значения, Барб-Николь. – Он проводит ладонью по столу. Бумаги летят, гроссбухи падают на пол, возле чернильницы растекается лужа черных чернил. Папины пальцы хватаются за редеющие волосы. – Наполеон хочет выиграть русскую кампанию и заставляет нас шить все больше и больше мундиров.

– Папá, перестаньте так говорить. – Я крепко держу его дрожащие руки. – Вы пережили революцию, Большой террор и Наполеоновские войны, заботясь о жителях Реймса. Мы переживем и эту войну. Не сомневайтесь. Но вам нужна помощь на фабрике, иначе вы умрете от сердечного приступа.

Я гляжу в окно на работниц, и мой взгляд останавливается на Аделине.

– Аделина может вести вашу бухгалтерию, а мадам Барнар управлять производством. Мы выдвинем лучших прядильщиц, закройщиц и красильщиц, чтобы они управляли своими группами.

Папá морщится.

– Тебе не кажется, что это слишком кардинальное решение?

– Что тут кардинального? Поставить женщину управлять? – Я насмешливо фыркаю. – Ну, а как я сама?

– Ты не такая, как другие, mon chou. Ты всегда отличалась от всех. – Он взъерошил свои волосы.

– Вот вы говорили, что я не такая, как все другие, а я поверила в это и создала свою компанию.

Папá скребет голову, и его волосы торчат в разные стороны как перья.

– Поверьте мне, папá. Пусть женщины помогут вам. – Я выхожу из конторы и берусь за дело.

38

Съесть ворону

Мои работницы жгут костры и ходят с факелами по виноградникам, чтобы защитить от мороза распускающиеся почки.

У меня слезятся глаза от дыма, когда мы с Лизеттой едем в повозке и кормим их горячей картошкой и поджаренными на огне колбасками, чтобы у них не мерзли руки. А чтобы подбодрить, наливаем им горячее и пряное вино.

Мы бодрствуем всю ночь, пока над горизонтом не встает солнце. Когда опасность мороза миновала, вдова Лавинь отпускает работниц поспать.

Мы с Лизеттой тоже уезжаем. Этим утром мы должны закончить упаковку груза, и работницы, скорее всего, уже в амбаре. С гребня холма я вижу стоящую у амбара коляску.

– У кого это хватило смелости так рано приехать ко мне? – говорю я Лизетте.

С коляски спрыгивает широкоплечий мужчина – Луи Боне. Мое сердце скачет, словно камень, пущенный по воде.

Заправляю под чепец пропахшие дымом волосы.

– Я выгляжу так же ужасно, как ты? – По лицу Лизетты размазана сажа.

– Еще хуже. – Она плюет на свой передник и вытирает мне щеки. У меня кружится голова от усталости, еще мне смешно, что я встретилась с Луи в таком виде, выгляжу как оборванка. Впрочем, думаю, ему все равно. Он видел меня потерявшей разум от горя. Он видел меня властной и жесткой. Он видел меня ковыляющей в грязи по виноградникам, выбрасывающей лопатой из пресса виноградный жмых, перекатывающей бочки в меловых пещерах. Я отвергла его любовь, и все же он остался моим верным разъездным агентом. Моим верным другом.

Луи машет мне, и я соскакиваю с повозки, бегу по скользким камням. Жду, что он тоже побежит мне навстречу, но он поворачивается и помогает женщине сойти с коляски. Должно быть, это его жена, германская дева в крестьянской блузке и узорчатом тирольском жилете; с белоснежной кожей, пышными кудрями и грудью, которой позавидует сама богиня Свободы. А еще она хорошо готовит. Merde.

Германская дева достает из коляски сверток и качает его на руках. Луи обнимает рукой свою семью – картина, достойная кисти Фрагонара. Проклятье.

А ведь это могла быть и я. Я с усилием растягиваю губы, хоть и сомневаюсь, что это походит на улыбку. Я иду к ним, но лодыжка подворачивается, ногу пронзает резкая боль, и я падаю.

Луи в три прыжка оказывается рядом и подхватывает меня.

– Вы устали. Мы явились не вовремя. – Он глядит через плечо потом снова на меня. – Мы приедем позже.

Я собираюсь с силами.

– Чепуха. Познакомьте меня с вашей женой.

Он сглатывает, его кадык дергается.

– Мадам Клико, познакомьтесь, это Беатрис и наша дочка Габриэла.

Беатрис, пожалуй, не больше двадцати, она пахнет персиками. Я хочу пожать ей руку, но спохватываюсь, что у меня грязные ладони.

– Дайте-ка я помоюсь, и мы встретимся за завтраком. Луи, вы знаете, где у нас столовая. – Я ковыляю прочь как можно быстрее, насколько мне позволяет больная лодыжка.

Луи вернулся. В груди моей бушует пожар. А чего я еще ожидала? Чувства не испаряются так легко.

– Возьми себя в руки, Барб-Николь, – бормочу я себе, обтирая губкой пот и грязь минувшей ночи.

* * *

Луи ждет меня за обеденным столом, размахивая перед Феликсом мешочком с лавандой, словно мальчишка. Потом бросает, и кот гонится за ним.

Что, если Луи не понравится мой план? Конечно, я не нуждаюсь в его одобрении, но что, если он не одобрит его? Смогу ли я идти вперед, как делаю это всегда, не оглядываясь на то, что думают другие?

Из-под серебряного колокола на буфете струятся восхитительные запахи, но меня чуть не тошнит от волнения.

– Берите себе еду, Луи, – говорю я, а сама вонзаю зубы в шоколадный круассан, чтобы унять в животе порхающих бабочек, наливаю из кувшина кофе, кладу в него три куска сахара и добавляю густые сливки.

Он ставит на стол полную тарелку с колбасой, яйцами, картофелем и кукурузой и принимается за еду.

– Где ваша семья? – спрашиваю я из вежливости, но сама рада, что сижу наедине с ним.

– Лизетта устраивает их на отдых в гостевом доме.

Я пью остывший кофе с плохо растворившимся сахаром.

– Жена и дочка. У вас много хлопот.

Он запускает пальцы в густые волосы.

– Вы дали мне ясно понять, что у нас строго деловые отношения. – Он молча жует с угрюмым видом. – Что вас интересует? Чтобы приходили заказы. И все. Вы можете рассказать мне что-то о том, как живут ваши разъездные агенты? Жорж женился в Италии? Или Пауль в Швеции? Вам известно, что Шарль сломал ногу?

– Шарль прислал мне на этой неделе три заказа, – говорю я.

– Вот-вот, я как раз об этом и говорю. Это все, что вы хотите знать. Сколько заказов. Мне тоже это важно. Но ведь, кроме дела, еще есть и жизнь. – Махнув рукой, он сбивает сахарницу, и она разбивается о каменный пол. – Я ухожу от вас.

– Постойте. – Я хватаю его за руку. – Жорж женился на крестьянской девушке с Сицилии, и у нее ребенок. Пауль женился на своей детской любви, Элизабете-Анне. Он зовет ее Бет. Я послала Шарлю шахматы, чтобы он не скучал, пока заживает нога.

Луи надувает щеки и садится.

– Я просто не знаю, как нам теперь вместе работать.

– Так же, как всегда. – Мне так и хочется протянуть руку и взъерошить его медные кудри, заверить, что все получится. Я не должна снова терять его.

Он реагирует первым и накрывает мою руку ладонью.

– Нашу дочку будут крестить в это воскресенье в Отвиллерском аббатстве. Мне бы хотелось, чтобы вы поехали с нами и стали ее крестной.

Тоска в моем сердце выпадает хлопьями, будто испорченные сливки.

– О нет, Луи. Я не могу. – Как он может рассчитывать, что я стану крестной его дочери?

– Пожалуйста, Барб-Николь.

Откусив от раскисшего круассана, я жую и жую, не торопясь с ответом.

– Что вы слышали о Наполеоне и его Великой армии?

– Кажется, царь сжег Москву, и Великой армии негде пополнять запасы провизии. Наполеон поселился в Петровском дворце, дуется будто отвергнутый любовник, шлет царю любовные послания и просит о встрече.

Мой Нос зудит от волнения – чует удачу.

– Это цугцванг, как в шахматах. Наполеон бросил все свои ресурсы, чтобы победить царя. Но царь перехитрил его и лишил Наполеона возможности защитить свой титул.

– Наполеону остается лишь вернуть свою армию домой и перегруппироваться. – Луи подцепляет на багет последний кусок яичницы.

– Наступила зима. Если Наполеон останется в Москве, его армия умрет от голода и морозов. Если он отступит, то признает поражение. В любом случае Наполеон проиграл. У него нет следующего хода. Цугцванг.

– Я бы не стал делать ставку против Наполеона, – говорит Луи.

– А я делаю ставку на «Вдову Клико». Мы готовы покорить Россию.

Он смеется.

– Я не шучу, Луи. Это как раз то, к чему мы готовились. Дай-ка я покажу тебе вот что. – Я веду его в сарай, где сорок женщин набивают ящики с бутылками соломой, заколачивают гвоздями крышки и грузят в фургоны, распевая веселую тробайрицкую песню, которой их научила Лизетта.

Луи расставляет ноги, упирается кулаками в бока и выпячивает губы, словно хочет свистнуть.

– Куда этот груз пойдет? – спрашивает он. – Я не продам даже половины этих ящиков.

– Я зафрахтовала судно в Руане. Оно отправится в Санкт-Петербург, как только я подам сигнал.

– Чистая авантюра, противозаконная и опасная. – Луи гладит бороду. – Если Британский королевский флот не конфискует в море наше вино, это сделают Швеция, Пруссия или Россия. Сейчас не время для безрассудных шагов, пока свирепствует ненависть ко всему французскому.

Взяв из тележки бутылку, я показываю ему пробку.

– Ты никогда не задумывался, почему на наших пробках изображен якорь «Клико»? Якорь символизирует ясность и смелость во время шторма на море. Когда все остальные носятся и кричат, что на них рушится небо, для нас самое время проявить смелость. – Я вынимаю пробку и лью золотую жидкость в мой тастевин, наслаждаясь ароматами груши, заварного крема и сдобы. – Попробуй.

Он делает глоток, и у него разглаживается складка между бровей.

– Что это за нектар?

– Самый безупречный винтаж из всех, какие мы делали. «Кюве Комета». – Я наливаю в тастевин еще немного шампанского. – Год Великой кометы подарил нам лучший урожай за десятилетие. Погода была идеальная – не слишком жаркая, не слишком холодная, не слишком дождливая. Мои работницы собрали вдвое больше винограда, чем в другие годы.

– «Кюве Комета» – роскошное шампанское, его не стыдно подать царю. – Луи делает глоток и держит вино во рту, оценивает его нёбом. – Русские будут без ума от него. – Он гладит пальцем якорь, изображенный на дне тастевина.

– В первой партии десять тысяч бутылок, – говорю я. – Наш агент в Санкт-Петербурге согласился встретить ее в доках. Потом я отправлю еще десять тысяч. «Вдова Клико» станет первым шампанским в России после окончания войны.

Луи берет меня за плечи и поворачивает в сторону от работниц.

– Если партию конфискуют, это конец для «Вдовы Клико». Наполеон пока еще не отменил запрет на вывоз шампанского из страны. Тебя бросят в тюрьму, а то и хуже…

– Если я не сделаю этого сейчас, моей винодельне все равно конец. – Я киваю на работниц. – Эти женщины трудились за хлеб и кусок баранины весь прошлый год. Я в долгу перед ними. Я в долгу перед нашими разъездными агентами. Шампанское должно отправиться в Россию.

– Так вы не намерены отказываться от этой дурацкой идеи? – Он сердито смотрит на меня, а я на него. Наконец он отворачивается и трет глаза. – Черт побери, Барб-Николь. – Он прижимает кулак к губам. – Я буду сопровождать этот груз.

– Нет, Луи. – Мое сердце стучит от волнения где-то в горле. – Слишком опасно. Я не могу просить, чтобы вы покинули вашу новую семью.

– Она может остаться с вами тут в Бузи? – спрашивает Луи, подняв брови.

Я перевожу дух. Превосходный контракт. Он рискует жизнью, а я беру на себя заботу о его семье.

– Разумеется. – достав связку ключей, я протягиваю ему один ключ. – Ваша семья может жить в этом доме. Беатрис и Габриэле нужен свой дом, да и я смогу ближе познакомиться с ними.

Он запрокидывает голову и смеется.

– Что-то мне подсказывает, что вы на это и рассчитывали.

– Я не стала бы вас заставлять, если бы вы сами не выразили желания, – улыбаюсь я и показываю на ящик. – Сейчас я буду класть солому, а вы ставьте бутылки. Так будет быстрее.

– Вы уверены, что так нужно? – фыркает он.

Я хватаю из тюка пук сена.

– О, и для меня будет большая честь стать в воскресенье крестной вашей дочки.

– Для меня это очень много значит, Барб-Николь.

– Луи, у вас прекрасная семья. Я рада за вас. – Отвернувшись, чтобы не выдать эмоций, я набиваю соломой новый ящик.

Потеряв Франсуа и маман, я стала смотреть на вещи по-другому. Врожденное упрямство не должно разлучать меня с близкими людьми. Жизнь может меняться за мгновение, за вспышку падающей звезды, а люди, которых мы любим, могут расстаться с нами навсегда.

«Вновь посетив это место, где я проводил мои молодые дни, и сравнивая безмятежность, которой я наслаждался тогда, с состоянием ужаса и тревоги, в каком сейчас пребывает мой разум, я адресовал себе такие слова: “Я часто искал смерть в бесчисленных баталиях; я больше не испытываю ужаса перед ее приближением; теперь мне следовало бы приветствовать ее как благо… тем не менее я все-таки желал бы снова увидеть Жозефину!”»

Письмо Наполеона Жозефине из Бьенна

Наполеон чувствует по запаху рядом с собой Красного человека, или, возможно, смердит его собственная гнилая душа. Трудно сказать. Из окон Петровского путевого дворца он глядит на горящую Москву, его ноздри с наслаждением дышат воздухом с примесью дыма. Это все затеи Красного человека, собственный, личный ад Наполеона, где на глазах рассыпались его ценности – братство, свобода и равенство, за которые он когда-то так упорно сражался. Мир был свидетелем его деградации и отступничества.

Изувеченные и мертвые солдаты усеяли московские улицы, и все же царь Александр не ответил на его просьбы о мире. Он вспоминает время, которое они провели вместе после Тильзита, как они поделились друг с другом обидой на отцов, которые никогда их не любили. Тогда он даже стер слезу со щеки Александра. Царь был так прекрасен в своей печали. Наполеон должен найти способ вернуться в его сердце.

«Милостивый государь, брат мой! Нет больше прекрасного, гордого города Москвы: Ваш Ростопчин поджег его. Я начал войну против Вашего Величества без злобы: одна записка от Вас перед или после последней баталии остановила бы мое шествие, и я хотел бы отказаться в Вашу пользу от привилегии первым войти в Москву. Если Ваше Величество хранит еще какую-то часть тех былых чувств, Вы благосклонно примете это письмо. Тем не менее Вы можете лишь быть мне признательным за то, что я осознаю то (ужасное), что происходит в Москве. Посему, милостивый государь, брат мой, я молю Всевышнего, чтобы Он и далее хранил Ваше Величество под своей святой и правой защитой».

Наполеон

– Ты останешься в истории как ноющая царская шлюха, – усмехается Красный человек, его гнилое дыхание смешивается с вонью от разлагающихся трупов. Ты сам себя кладешь к ногам царя. – Его голос проскальзывает как червь в мозг Наполеона. – Он использует твою слабость, чтобы унизить тебя. Ты должен раздавить его или сам будешь раздавлен его безразличием.

– Что ты понимаешь в братских отношениях? – усмехается Наполеон.

Он ждет ответа царя. Тогда он обнимет Александра как брата, и они вместе создадут новый альянс.

3 октября Наполеон пишет снова.

«Я посылаю к Вам одного из моих адъютантов для обсуждения некоторых важных предметов. Я надеюсь, что Ваше Высочество поверит тому, что он имеет сказать Вам, и прежде всего, когда выразит чувства особого уважения и почтения, которые я давно питаю к Вам»[12].

Наполеон

19 октября в Москве идет снег, накрывая белым одеялом тела убитых и дымящиеся руины. Александр живет в Санкт-Петербурге и игнорирует его письма. Наполеон отдает приказ оставить Москву.

– Ты трус! Трус! – Гноящиеся губы Красного человека никогда не шевелятся, но его голос сверлит мозг. – Ты должен вести Великую армию на Санкт-Петербург и победить там царя.

Приказы Красного человека принесли Наполеону больше славы и могущества, чем он мог мечтать, но какой ценой?

Три миллиона солдат погибли. Другие два миллиона не имеют военного опыта.

– Надвигается зима, а от Москвы до Парижа слишком далеко, – пытается возражать Наполеон. – Москва сгорела, нет ни провизии для моей армии, ни подков для лошадей.

– Ты позволяешь слабости командовать тобой.

Наполеон ударяет кулаком по столу.

– Наступило время действовать. Хватит думать! Иди!

– Ты подыгрываешь стратегии царя, – не унимается Красный человек. – Ему нужно, чтобы ты отступил. Возьми его врасплох в Санкт-Петербурге.

– Ох, не беспокойся. Я сделаю Александру такой блестящий сюрприз, что он долго его не забудет.

Наполеон приказывает армии взорвать Кремль. Его единственная цель – отомстить Александру.

Он собирается с духом перед суровым походом через Россию с тем, что осталось от его Великой армии. Ничто не может его удержать. Ни умирающие от усталости лошади, ни солдаты, которые разрезают лошади брюхо и спят там, чтобы не замерзнуть, которые бредут вслепую сквозь метель, падают и замерзают. Ни ложь его командиров, что солдаты едят баранину и картофель, хотя он знает, что на этих разоренных землях нет ни провизии, ни фуража.

Когда Великая армия достигает границ Российской империи, из шестисот тысяч остается лишь сто пятьдесят тысяч солдат. Они проклинают Наполеона, плюют ему вслед. Красный человек охраняет его от всех. Потом Наполеон получает сообщение из Франции, что его враги задумали дворцовый переворот и хотят свергнуть его с трона. Он бросает армию и возвращается через Реймс в Париж.

39

Месть – блюдо, которое подают холодным

Без маман приходится мне украшать Отель Понсарден к Рождеству. Лизетта, Ментина и кузины помогают мне, а папá «руководит» и выпивает целую бутылку кальвадоса. В атриуме установлена большая елка, ее макушка достает до третьего этажа. Она уже украшена игрушками, ленточками. На концах веток прикреплены свечи, которые потом мы без труда зажжем с ведущей наверх красивой кованой лестницы. Папа́ вызывают к двери.

Когда он возвращается, лицо у него пепельно-серое.

– Северные ворота сожжены. Русская и прусская армии идут к городу. – Он садится на ступеньку и роняет голову на руки.

– Ментина, останься тут с дедушкой. – Я беру из шкафа плащ и шаль. – Войска будут проходить мимо моих пещер, а Жакоб как раз готовит партию шампанского для отправки в Санкт-Петербург. Я не сомневаюсь, что солдаты без всякого приглашения угостятся нашим вином.

– Жакоб там? – Лизетта зарделась. – Я пойду с вами.

Втроем мы спешно сооружаем каменную стену над входом в пещеру. Когда заканчиваем, я посылаю их маскировать другие наши пещеры, а сама возвращаюсь в Отель Понсарден.

Русские и французские сапоги грохочут по мощеным булыжником улицам Реймса. Солдат тысячи и тысячи, мой Нос чувствует вонь мести, многомесячного пота, гнойных ран, дым деревень, которые они сожгли по дороге.

В окнах Отеля Понсарден ни одного огонька, даже во флигеле прислуги. Дверь заперта, и я стучу молоточком.

Папá втаскивает меня в дом и запирает дверь на засов.

– Наполеон прислал сообщение, что приедет на ночь сюда к нам. – Он ходит по вестибюлю, прижав пальцы ко лбу. – Русские разнесут весь город в клочки в поисках Наполеона, а если найдут его здесь, то убьют и меня. – Его глаза полны страха и безысходности. – Тебе надо уйти отсюда, Барб-Николь. Прямо сейчас. Поезжай в Бузи и оставайся там.

Я хватаюсь за мой тастевин. Ясность и смелость.

– Папá, где Ментина?

– В безопасности. Ее увезла Клементина.

– Но почему сюда приедет Наполеон?

Папá прижимает палец к губам, не переставая ходить.

– Ты слышала про заговор против Наполеона?

– Что вы сделали, папá? – Меня охватывает ужас.

– Пока Наполеон был в Москве, мы пытались посадить на трон короля. – Папá ускоряет шаг, а в его голосе звучит паника. – Но генерала Мале арестовали, а Наполеону послали сообщение.

Я беру папу под руку.

– Успокойтесь, а то у вас будет сердечный приступ.

– Возможно, он знает, что я участвовал в заговоре, – вздыхает он. – Иначе зачем еще ему приезжать сюда?

Наши ворота скрипят, и я заглядываю в крошечное окошко на входной двери. Во двор въезжает массивная черная с золотом карета, кучер нахлестывает лошадей.

Папá раскрывает рот, и я чувствую зловонный запах страха, струящийся из его пор.

Я подталкиваю папу.

– Уходите. Я поговорю с Наполеоном. Бегите в каретный сарай. Там в задней стене дыра, через которую вы можете выбраться.

Папá стоит неподвижно, и я толкаю его сильнее. Спотыкаясь на деревянных ногах, он выбегает в заднюю дверь.

С тяжелым вздохом я набираюсь храбрости, поправляю ворот на моем рыжеватом плаще и жду, когда Наполеон выйдет из зловещей кареты. Насколько он может быть опасным, он, бегущий задрав хвост с проигранной войны?

Громкий стук в дверь, и у меня уходит сердце в пятки. Я спокойно открываю дверь, очень спокойно, готовая увидеть Наполеона, но только не это.

В шаге от меня стоит Красный человек; его обожженная кожа сочится кровью. Он узнает меня, и его черные глаза щурятся, а похожий на рану рот растягивается в усмешке. Остатки ноздрей шевелятся, словно ловят мой запах, хотя сам он воняет тошнотворной мертвечиной.

Он отходит в сторону, и к портику идет Наполеон, двууголка сдвинута набок, белая жилетка в пятнах крови, двубортный мундир порван и заляпан грязью, три золотые пуговицы потеряны.

– Где ваш отец?

– Его вызвали к заболевшей семье. Боюсь, что там тиф.

Он глядит на атриум, на гирлянды из падуба, обвитые вокруг перил, на наряженную елку.

– Армии врага занимают Реймс, – говорит он, наморщив лоб. – Мне нужны ночлег, еда и укрытие для лошадей и моих слуг.

– Я сожалею, но папá отпустил всех слуг. Вы не можете переночевать в Отеле Понсарден.

Наполеон сжимает лиловые от холода губы, его лицо напрягается.

– А вы уверены, что Николя Понсарден не в Париже?

Выйдя из дома в портик, я запираю за собой дверь.

– Муж моей сестры очень болен. Папá поехал помочь ей. – Быстро подумав, я добавляю. – Я могу проводить вас в особняк моего брата, он недалеко от Реймса. Брат сочтет за честь предложить вам ночлег.

* * *

В полночь мы подъезжаем к особняку Жана-Батиста. Слуги давно спят, но мой брат сразу приходит мне на помощь. На нем ночная рубашка с пуговицами из дорогих камней и кружевные чулки, длинные светлые кудри завязаны на затылке синей лентой.

Он будит слуг, чтобы они по моему указанию приготовили гостевой дом. Свежие перья в подушке императора, горящие камин и свечи, бутылка «Вдовы Клико» в ведерке со льдом, приоткрытое окно.

Не забыть про окно.

Мы с братом стоим снаружи, когда Наполеон и его солдаты входят в дом.

– Добро пожаловать, сир. – Жан-Батист делает низкий реверанс. – Покои готовы для вас.

Пройдя вперед, я открываю дверь и убеждаюсь, что все сделано так, как я распорядилась: огонь горит, а окно слегка приоткрыто. Шагнув назад, я уступаю дорогу Наполеону.

– Мне не нужна охрана, – говорит он. – Я предпочитаю сегодня побыть один.

– Как пожелаете, сир. – Жан-Батист изящно машет наманикюренной рукой.

Адъютант расправляет плечи и вскидывает подбородок.

– Я буду стоять у вашей двери, сир.

Наполеон вынимает шпагу и слегка ударяет его по каждому плечу.

– Ты верно служил мне, мой друг. Но сегодня ты останешься с другими. Мне нужно побыть одному.

Адъютант кратко кивает и отходит.

– Тогда хорошо. – Жан-Батист делает пируэт в своих бархатных туфлях. – Отдыхайте, мы не будем вам мешать.

– Доброй ночи, сир, – говорю я с реверансом.

– Мадам Клико, я хочу поговорить с вами, – говорит Наполеон. – Наедине.

– Я скоро приду, – говорю я Жану-Батисту.

Он колеблется, и я машу ему рукой.

– Жди меня. Потом покажешь мне мою комнату.

Он идет по коридору и в его конце оборачивается. Он хмурит брови.

Наполеон кашляет, его лицо бледно и напряжено.

– Я уверен, что вам известно про нелегальный экспорт шампанского в Россию.

– Конечно, сир, – отвечаю я.

– Более того, это акт измены Франции и вашему императору. Карается смертью. – Его зрачки расширяются до размера мушкетной пули. – Когда моя армия шла по России, я мучительно жаждал шаманского. Мои люди старались найти мне приемлемую замену. Пленные русские, чтобы угодить мне, предлагали мне то, что было у них самое лучшее, «Вдову», как они говорили. В каждом вшивом городке в России мне предлагали «Вдову», «Вдову», «Вдову», словно это было верхом изыска и могло мне угодить. – Он поднимает шпагу и направляет ее острие в самое уязвимое место на моей ключице.

Если это конец, мне все равно надо узнать напоследок.

– И вам оно нравилось, сир?

– Вполне. – Он сильнее давит на острие. – Шампанское – это вкус победы и большое утешение при поражении. – У него дрожат колени, и он переступает с ноги на ногу. – Хотелось бы мне, чтобы я мог сегодня вечером обдумать мое будущее за бутылкой шампанского.

– Мое лучшее шампанское стоит во льду в вашей комнате, император. Это «Кюве Комета».

– Туше. Тогда я пощажу вашу шею… сегодня. – Он убирает шпагу.

– Я счастлива это слышать, сир. – Я пячусь и хочу уйти. Но Наполеон еще не закончил свой монолог.

– Вы не можете спрятаться от своего призвания, мадам, как бы ни пытались. Разве я бросил вызов ему, когда оно выдвинуло меня на мировую сцену? Пожалуй, я суеверно ответил на вызов судьбы, но это вера в себя, интуитивное восприятие собственной значимости, которое заставляет нас идти вперед без страха. – Он прищуривает глаза. – Моя миссия еще не окончена. А ваша?

Он распахивает дверь, и в углу стоит Красный человек.

С моих глаз спадает пелена, и я понимаю с полной уверенностью, кто он такой.

– Пожалуйста, вдова Клико, вы не составите мне компанию за вашим шампанским? – говорит Наполеон.

– Меня ждет брат. Желаю вам доброй ночи, император.

Пускай он один общается с дьяволом.

* * *

В коридоре Жан-Батист флиртует с адъютантами.

– Я устала, братец. – Я беру его за руку. – Ты не покажешь мне мою комнату? – Мы идем через двор к его дому.

Когда солдаты уже не видны, я прижимаю его к каменной стене и зажимаю ладонью его рот.

– Ты можешь молчать, что бы мы ни услышали и ни увидели сегодня ночью?

Его раздвоенный подбородок качнулся в кивке.

Я веду его за руку, и мы обходим сзади гостевой домик, тщательно стараясь, чтобы солдаты не увидели нас под окном Наполеона. Жан-Батист встает на цыпочки и хочет заглянуть в окно, но я тяну его вниз и прижимаю палец к губам.

Мы слышим голос, бесплотный как ветер.

– Твое время прошло. Ты проиграл.

– Мне нужно поговорить с императрицей, – с мольбой в голове говорит Наполеон. – Мария-Луиза напишет отцу, чтобы он вернул Австрию на нашу сторону.

– Ты рассчитываешь, что тебя спасет женщина? – Красный человек презрительно хохочет. – Я ошибся в тебе. Ты достаточно бессердечен, чтобы убить в сражении пять миллионов мужчин, но недостаточно силен, чтобы убедить правителей Европы подчиниться твоему главенству.

– Я посвятил мою жизнь тебе и твоим приказам, – умоляет Наполеон. – Ты должен дать мне еще один шанс.

– Ты подвел меня. – Жужжание и рокот. Они стремительно перерастают в торнадо. Хлопает дверь. Тишина.

Жан-Батист проводит пальцем по шее. Все кончено.

Но тут мы слышим хлопок пробки и шорох пенных пузырьков. Что это? Тост за их примирение после ссоры?

Наборные каблуки Наполеона стучат по деревянному полу, останавливаются у окна прямо над нами. Он пьет «Вдову Клико» из узкого хрустального бокала и глядит на звезды.

Закрыв глаза, я вдыхаю его глубинную сущность… бьющееся сердце, утрата любви, утрата чести, жертва без награды.

Он снова наливает себе шампанское, возвращается к окну и глядит на восток в сторону России. Я представляю себе царя Александра на другом краю горизонта… двух императоров, которых разделяет расстояние в тысячи километров. Они пьют шампанское «Вдова Клико», чтобы укрепить свою решимость.

Сладкое, сладкое удовлетворение.

Наполеон поднимает к небу третий бокал шампанского.

– Невозможно – это слово из лексикона глупцов. – Он грозно глядит на звезды, словно они его покорные солдаты, опрокидывает в глотку бокал и выбрасывает его в окно. Бокал упал возле нас на мощенную камнями дорожку, во все стороны брызнули осколки.

Мы стремглав бежим через мокрую лужайку.

– Все, конец. Наполеон проиграл.

– Я слышал лишь, как угрюмый кучер ругает своего хозяина, – подмигивает Жан-Батист. – По-моему, Наполеону это нравилось.

Я шлепаю его по руке и иду к своей коляске.

– Красный человек не кучер.

– Ты куда направилась? – спрашивает он.

– Мне надо отправить в Россию еще больше шампанского.

Через два дня мы грузим десять тысяч пятьсот бутылок на шхуну «Гебродерс», отправляющуюся в Россию. Луи сопровождает груз и оставляет свою семью на мое попечение.

Луи пишет:

«”Гебродерс” – первое за много лет судно, идущее на север из Руана. На нем все исправно, погода благоприятствует, большую часть дороги будет холодно.

Меры по моему размещению на борту ниже всякой критики. Нет даже койки. Я просил месье Рондо, чтобы он позволил мне иметь хотя бы жесткий матрас и подушку, за которые он вышлет вам счет. Я не просил одеяло или простыни – обойдусь плащом. Еще я попрошу двадцать порций супа, некоторое количество картофеля и лук.

Пожалуйста, передайте закрытый конверт моей жене».

Я немедленно пишу в ответ.

«Я огорчена, что вы так плохо устроились на борту. Жаль, что месье Рондо ничего не предпринял для вашего удобства, особенно в отношении постели. Я молюсь, чтобы ваша дорога была как можно более короткой и благополучной.

Я прилагаю письмо от Беатрис. Она милая девушка. Я учила ее играть в шахматы, а Габриэла в это время резво ползала по гостиной».

Через месяц он пишет из Эльсинора и, как всегда, прилагает письмо для Беатрис.

«В проливе Каттегат нас задержал датский фрегат, тащивший на буксире в качестве военной добычи норвежское судно. Я затаил дыхание, когда датчане проверяли нашу шхуну, но осмотр оказался поверхностным, и нас отпустили».

3 июля Луи наконец прибывает в Кенигсберг. Он пишет:

«С неописуемым удовлетворением я проверил наши образцы перед их отправкой нашему агенту в Санкт-Петербурге. Кристально чистая вода горного ручья не бывает прозрачней, а вкус вообще неописуемый. Великая комета помогла вам, волшебница».

Волшебница… Сожалея о моем утраченном шансе, я благодарна судьбе за нашу дружбу, выдержавшую неразделенную любовь и шесть войн. Дружба, пожалуй, и есть самая драгоценная любовь из всех, ведь ее дарят и принимают без всяких сомнений… И я читаю письмо дальше.

«Я продаю часть вина здесь, в Кенигсберге, чтобы оплатить дорогу. Торговцы высунули языки от предвкушения. Один виноторговец пришел ко мне в гостиницу, умолял продать ему партию. Мы столковались на пяти с половиной прусских крон».

Вчетверо больше нашей обычной цены! Я пишу ему:

«Не знаю, как вы сумели продать вино за такую цену. Я даже дважды перечитала ваши строчки, прежде чем поверила им. Ни за что не ожидала такого замечательного возврата средств.

Ментина обрела в маленькой Габриэле сестренку. Они неразлучны. Я нашла тут в Реймсе школу для девочек, так что Ментина может продолжить учебу и жить вместе с нами».

С нами. Моя семья увеличилась.

В течение нескольких следующих месяцев Луи присылает мне заказы еще на семьдесят тысяч бутылок, да и другие агенты тоже совершают феноменальные продажи. Мои пещеры, которые были забиты от пола до потолка, теперь освобождаются. После стольких лет жизни на грани выживания деньги падают с неба словно манна небесная. А Наполеон…

Битва Наполеона за Париж и отречение от трона

В 1813 году, через год после катастрофического поражения в России, Наполеон собрал четырехсоттысячную армию для борьбы с Шестой коалицией. Несмотря на его брак с австрийской принцессой Марией-Луизой, Австрия отказалась от альянса с Наполеоном и присоединилась к коалиции. В марте 1814 года войска коалиции начали наступление на Париж. После ожесточенных сражений 31 марта была подписана капитуляция Парижа. В начале апреля Наполеон под давлением своих маршалов отрекся от трона и отправился в изгнание. На трон взошел король Людовик XVIII. Он издал Хартию 1814 года, которая включала свободу вероисповедания, свободу прессы, законодательный орган, состоящий из Палаты депутатов и Палаты пэров, голосование в обеих палатах по вопросам налогообложения.

Мальмезон, 16 апреля 1814 года

Моя дорогая Жозефина,

Я не буду повторять то, что уже говорил тебе. Тогда я жаловался на мое положение; теперь я радуюсь этому. Мой разум и внимание освободились от огромного груза; мое падение велико, но оно во всяком случае продуктивное и полезное. В изгнании я намерен заменить шпагу на перо. История моего правления будет удовлетворять жажду любопытства. До сих пор меня видели только в профиль; теперь я покажусь миру полностью. Какие факты я не могу разглашать? Я получал множество услуг от бесчисленных негодяев; и что они сделали для меня? Все они предали меня, все как один, кроме замечательного Эжена, достойного тебя и меня. Пусть он всегда будет счастлив под властью суверена, совершенно компетентного, чтобы оценить чувства естественности и чести! С Богом, моя дорогая Жозефина; следуй моего примеру и помни о смирении. Никогда не пренебрегай в своих воспоминаниях тем, кто никогда тебя не забывал!

Прощай, Жозефина!»

Наполеон

20 апреля 1814 года Наполеон Бонапарт был сослан на остров Эльба.

40

Веточка за веточкой птичка строит гнездо

Солнце садится, когда я выхожу из амбара. Финальный день сбора урожая в Бузи. Сок выдавлен из последних гроздьев винограда. Сборщицы и давильщицы собираются в пологой ложбине, где сходятся три склона. В этом месте мы устраиваем праздник урожая уже много лет, мы начали эту традицию еще с Франсуа. У меня текут слюнки от соблазнительного запаха баранины и свинины, жарящихся на пряной древесине мадроньи, земляничного дерева.

Работницы болтают и смеются; над виноградником царит радостное оживление.

Вверх по склону холма едет на Призраке Ментина; она ищет Феликса и осматривает ряд за рядом. Он пропал неделю назад, а у меня из-за страды не было времени поискать его самой. Лучи заката освещают ее светлые волосы, падающие на плечи. Она сидит в боковом седле, ее высокая, стройная фигура выделяется на фоне голубого неба. Так необычно и прекрасно, что сейчас она со мной тут, в Бузи. Франсуа был бы рад, что мы вместе.

Когда начнется учебный год, она впервые будет жить со мной в Реймсе. До этого она с шести лет уезжала в Париж и училась в монастырской школе. Беатрис и Габриэла поселятся в городе у нас, а на зиму вернется домой и Луи.

Папá привозит на праздник урожая Филиппа. Он не был на нем много лет. Папá молодо, словно двадцатилетний, спрыгивает с кабриолета и помогает слезть Филиппу. Теперь, когда король Людовик XVIII восстановлен на троне, папá нашел себе новую цель: указы народа, представленного в Палате депутатов и Палате пэров.

Филипп совсем немощный. Я беру его за руку и веду к столам, где мы сидим среди виноградных лоз.

– Филипп, вы не поверите, но нынешний урожай еще больше, чем в год Великой кометы.

– Но будет ли у вина такой же превосходный вкус? – Он в шутку стучит пальцем по моему носу.

– Я надеюсь, что вы одобрите. Я добавила в кюве винтаж Великой кометы. – Я сажаю его так, чтобы он видел все столы.

– Где Ментина? – с беспокойством спрашивает папá.

– Ищет Феликса.

Он потирает руки с довольным видом.

– Ну, что мы сегодня пьем?

Я смеюсь и киваю на стол, уставленный бутылками.

– Я принесла из пещеры по бутылке каждого винтажа за последние пятнадцать лет. Ты можешь попробовать их все.

Мой винодел Жакоб звонит в большой железный колокол, и работницы выстраиваются в очередь за угощением.

Ментина мчится к нам галопом, поднимая облака пыли, и резко останавливает Призрака.

– Ментина, ты стала тут, в деревне, просто хулиганкой, – шутит папá, подливая себе вина.

Держа в кулаке концы фартука, Ментина соскальзывает с седла.

– Я нашла Феликса. – Она распахивает фартук. Феликс глядит золотисто-зелеными глазами, словно заколдовывая нас. Шесть крошечных черных котят мяукают и шевелятся возле него. – Вот какое чудо. Феликс принес нам матаготов! Надо поскорее их накормить, иначе случится что-нибудь плохое.

Беатрис подносит Габриэлу, чтобы показать ей котят.

– Мы не привезли сюда молока. Может, мне сходить за ним?

– Ментина, принеси котят сюда. – Я иду к винному столу.

Ментина стелет фартук на земле. Шесть голодных ртов мяукают.

Беатрис сажает возле них Габриэлу.

– Смотри, но не трогай котяток, – говорит она.

Сняв с шеи тастевин, я наливаю в него шампанское и ставлю перед котятами. Мяуканье прекращается, котята жадно лакают.

Феликс лизнул мне запястье, и я смеюсь.

– Оказывается, у тебя был собственный секрет, да?

– Вы не знали, что Феликс девочка? – удивляется папá.

– Он должен быть девочкой, чтобы у него появились котята? – Ментина морщит орлиный носик.

Я с трудом удерживаюсь от смеха.

– Дедушка потом объяснит тебе. – Мы уносим Феликса с котятами подальше от толчеи и встаем в очередь за праздничным угощением.

После ужина Лизетта и ее немолодые ученицы трясут тамбуринами и тренькают на лютнях. Они поют старинную песню тробайриц, женщин-трубадуров, об урожае, земле, солнце, дожде и ветре – как они делают вино, которое несет радость всем нам, мужчинам.

Вот только я вижу в основном женщин, когда пламя костра освещает лица собравшихся. Сотню или даже больше вдов мужской войны. Вельма и Рене, наши давильщицы. Ивонна с двумя дочками. Гражданка Барнар и вдова Лавинь.

Женщины хлопают в ладоши в такт музыке, покачиваются, улыбаются, стройно поют, точно так же, как дружно работали все вместе на сборе винограда. Вдовы продолжают жить даже после гибели мужей.

Даже после того, как Маленький Дьявол, Наполеон, получил свою заслуженную награду, брошенный и одинокий на острове Эльба, тоскующий по Жозефине.

Когда умер мой муж, мне казалось, что жизнь остановилась. Но постепенно, со временем… семьей… друзьями… мы возвращаемся к жизни. А иногда и добиваемся успеха.

КОНЕЦ

Эпилог

Можно еще много всего рассказать про Барб-Николь Клико, хватит на новую книгу. Она осталась вдовой и подняла свою винодельню на небывалую высоту. Продажи в России выросли до двухсот тысяч бутылок в год. Барб-Николь Клико счастливо жила с дочерью Ментиной и ее мужем, графом де Шевинье, до восьмидесяти восьми лет.

«Вдова Клико-Понсарден» – всемирно известная компания – производитель шампанских вин; ее продажи превышают триста тысяч бутылок в год. В 2019 году «Вдова Клико» представила международный барометр, который отображает текущее состояние женского предпринимательства: общие предрассудки, необходимость преодолевать ментальные и структурные барьеры и двигаться дальше.

В 1814 году Наполеон был изгнан из Франции на остров Эльба. В 1815 году он покинул остров, сто дней правил Францией и потерпел поражение в битве при Ватерлоо. После этого он был навсегда сослан на далекий остров Св. Елены у берегов Африки, где надиктовал четыре тома мемуаров под названием «Мемориал Святой Елены». Наполеон умер через шесть лет и был похоронен на острове. Впоследствии его прах перенесли в Париж, его гробница находится в Доме инвалидов.

Июнь 1817 г., Св. Елена

«Я носил корону Франции, железную корону Италии; теперь Англия дала мне более великую и прославленную (корону), чем они обе – такую корону носил Спаситель мира – терновый венец. Притеснения и оскорбления, которым я подвергаюсь, лишь увеличивают мою славу. Именно преследованиям со стороны Англии я обязан самым ярким ореолом моей славы».

Наполеон – Малкольму

Легенда гласит, что Красный человек нашел себе очередного послушника в лице Адольфа Гитлера, и мы знаем, чем это закончилось. Красный человек ищет себе нового послушника и по сей день.

Мой тост благодарности

«Временами наш собственный свет гаснет и вновь зажигается от искры другого человека. У каждого из нас есть основания думать с глубокой благодарностью о тех, кто зажег пламя внутри нас».

Альбер Швейцер

Я поднимаю мой бокал за всех вас, за тех, кто оказал мне твердую поддержку во многих отношениях. За моих друзей, ободрявших меня, за мою семью, верившую в меня, за моих коллег-авторов, читавших и критиковавших меня, за моих читателей и блогеров, за редакторов и профессионалов, помогавших создавать эту книгу, – особенно за Синди Конгер, моего агента и менеджера.

От всего сердца A votre sante вам всем.

Примечания

1

Я родилась не во время последнего дождя (фр.).

2

Какая досада! (фр.)

3

Зайка моя (фр.).

4

Дорогая (фр.).

5

За нас (фр.).

6

Джон Лили (1554–1606) – английский драматург и романист, один из предшественников Шекспира. Свою славу Лили получил благодаря роману «Эвфуэс, или Анатомия остроумия» (1580).

7

Крокембу́ш – французский десерт, представляющий собой высокий конус из профитролей с начинкой, скрепленных карамелью или специальным сладким соусом.

8

Вёв (veuve) – фр. вдова.

9

В устных традициях французского фольклора матагот, или мандагот, – дух в облике животного, часто черной кошки, хотя, как говорят, также существуют крысы, лисы, собаки или коровы.

10

На самом деле это Станислав Ежи Лец. – Примеч. пер.

11

Шлюха (фр.).

12

На самом деле это письмо к Кутузову. – Примеч. пер.

Content

Ребекка Розенберг
Вдова Клико. Первая леди шампанского

1 Мой Нос

Война Первой коалиции

2 Она далеко пойдет, если свиньи не съедят

3 Как сделать из мухи слона

4 Судьба Головастика – ускакать прочь

5 За двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь

6 Я бы с радостью, но моя бальная книжка полна

7 Крепка задним умом

8 Как постелешь, так и поспишь

9 Что это? Торт с кремом или проклятие?

10 Радости медового месяца

Война Второй коалиции

11 Этот парень играет не по твоим правилам, поверь мне

12 Никто не мертв так, как тот, кто не слушает

13 Черное и белое

14 Любовь творит чудеса, а деньги скрепляют брак

15 Блистать своим отсутствием

16 Борода еще никого не делает философом

17 С пауком в голове

18 Что тут скажешь?

Коронация Наполеона

19 Ты раздражаешь слух

Война Третьей коалиции

20 Смерть от тысячи ранок

21 Есть одуванчики с корня = лечь в землю

Война Четвертой коалиции

22 Как мне взять судьбу в свои руки?

23 Глаза не сыты

24 Обжегшийся кот боится холодной воды

25 Дареному коню в зубы не смотрят

26 Как пролезть верблюду в игольное ушко

27 Каждый видит полдень у своего порога

28 Глотать ужей, или Моя катастрофа

29 Меня зло берет – горчица нос дерет

Война Пятой коалиции

30 Посеешь ветер, пожнешь бурю

31 Смотреть друг на друга как фарфоровые собачки

32 Клин клином вышибают

33 Легче сказать, чем сделать

34 Появился, словно волос в супе

35 Если нет того, что ты любишь, люби то, что есть

Великая комета 1811 года

36 Посинеть от страха

Война Шестой коалиции

37 Нельзя класть все яйца в одну корзину

38 Съесть ворону

39 Месть – блюдо, которое подают холодным

Битва Наполеона за Париж и отречение от трона

40 Веточка за веточкой птичка строит гнездо

Эпилог

Мой тост благодарности

Примечания