Двуглавый. Книга первая

От автора

Дорогие читатели!

Вот и приступил я к практическому исследованию вопроса «есть ли жизнь после 'Левского». Одному мне полноценно провести такое исследование не под силу, так что приглашаю всех желающих присоединиться и начинаю выкладку новой книги.

Прежде чем перейти к тому, что вас в этой книге ждёт, скажу пару слов о том, чего ждать уж точно не стоит. Здесь не будет ни магии, ни особой любовной линии, ни обилия постельных сцен, ни оголтелого прогрессорства, ни служебного роста или резкого повышения материального благосостояния героя. Не до того ему, герою, выжить бы…

Соответственно, будут пострелушки, мордобой, убегалки с догонялками, кражи со взломом и без оного и прочие мелкие р(г)адости того же толка, причём всё это произойдёт на альтернативно-историческом фоне в некоем параллельном мире. Ну и напряжённая умственная деятельность героя с целью обеспечения собственного выживания, разумеется. Развиваться всё это начнёт на первых порах неспешно, но с определённого момента события понесутся вскачь. Ах, да, вместо магии речь пойдёт о неких сверхспособностях, не имеющих пока научного объяснения.

Итак, если всё перечисленное вас ещё не отпугнуло — смело открывайте и приятного чтения!

С уважением, ваш автор

Глава 1

Авария с убийством

Когда после очередной поездки, не помню уже куда и зачем, я сказал, что водитель нашей фирмы Саша в прошлой жизни был лётчиком, причём, скорее всего, истребителем, со мной согласились все, включая самого Сашу. Он и в самом деле просто летал по дорогам, если имелась такая возможность, а если уж не имелась… Любое замедление движения, без разницы, что было тому причиной, Саша воспринимал как личное оскорбление, и в силу своих способностей очень эмоционально комментировал. Способности в том самом комментировании Саша проявлял немалые, вот только лежали они преимущественно в области использования слов, кратко и хлёстко описывающих половую жизнь и дефекацию, а уж как Саша выражал своё отношение к стоянию в пробках, я пересказать вообще не рискну, даже не уговаривайте. При всём при том Саша на моей памяти ни разу не попадал в сколько-нибудь серьёзные ДТП, хотя ума не приложу, как он умудрялся выворачиваться из опасных ситуаций, не имея, в отличие от прошлой своей инкарнации, возможности потянуть штурвал на себя и уйти вверх.

В общем, когда меня любимое начальство послало, пардон, направило в командировку в Вольгинский, да ещё и с выездом из Москвы на ночь, потому как программа предусматривала ночёвку на съёмной квартире в Покрове и беготню по делам на месте с самого начала рабочего дня, примирился я со столь бесчеловечной эксплуатацией из-за того лишь, что ехать мне предстояло на машине, за рулём которой будет сидеть именно Саша. Ну нормально, так я оставался в уверенности, что и отдохнуть да выспаться перед работой успею, и назад вернусь во вполне пристойное время. В общем, пришёл я с работы, отдохнул, покидал в сумку служебные бумаги да нехитрый набор барахла на суточную командировку и принялся ждать Сашу. Заехал он за мной в полдесятого вечера, и мы двинулись.

Горьковское шоссе, оно же в прошлом Владимирский тракт, дорога, прямо скажу, своеобразная. Пролегает она не в чистом поле, как, например, трасса на Тулу, а проходит через множество населённых пунктов. Соответственно, светофоры, переходы и все прочие так нелюбимые Сашей дорожные особенности попадались нам в немалых количествах, вызывая у водителя массу негативных эмоций, проявляемых в исключительно непечатных оборотах. Однако же дело было среди недели, машин на трассе чем дальше от Москвы, тем становилось меньше, и после поворота на Ногинск Саша смог наконец вспомнить свою прошлую жизнь в авиации.

…Откуда взялась машина, что неслась нам навстречу, я так и не понял. Наверняка не понял и Саша, но отреагировал на внезапную опасность мгновенно. Наша машина резко вильнула, и пусть избежать столкновения не удалось даже Саше, от удара лоб в лоб он всё-таки ушёл, а вот по левой бочине машинке досталось. Да, по касательной, но нам хватило — машину круто развернуло и отбросило в сторону, слух резануло звуком битого стекла и злобными матюгами Саши. Он заглушил движок, отстегнул ремень, попытался открыть покорёженную скользящим ударом дверь — не вышло. Решив попробовать открыть водительскую дверь снаружи, я вылез из машины, и тут вдруг у меня потемнело в глазах. На какую-то секунду, не больше, но всё равно, когда потемнение ушло, на дороге по-прежнему оставалось темнее, чем было, пока мы ехали. Причина столь резкого потемнения обнаружилась тут же — повертев головой, я с изумлением увидел, что фонарей вдоль дороги нет вообще. Да и сама дорога воспринималась как-то по-другому, нескольких секунд мне хватило, чтобы понять — она заметно уже, чем надо бы.

Как я разглядел все эти изменения? Здоровенная машина, не лимузин, но к легковым относящаяся один фиг по недоразумению, должно быть, та самая, что прошлась нам по борту, стояла на месте и светила фарами, похоже, не в полную силу. Возле неё скорее угадывался, чем виднелся стоящий человек, видимо, кто-то вышел и из неё. Ну, я ему сейчас…

Благоразумие, однако, перевесило, и я решил, что начать всё же надо с вызволения Саши. Водятлом в такой крутой тачке запросто мог оказаться какой-нибудь хрен во-о-от с таким самомнением, и численное превосходство при осуждении с ним сложившейся по его же вине ситуации нам бы точно не помешало.

Дальнейшие события, однако, мои надежды на двукратный перевес над виновником ДТП как-то очень уж неожиданным и более чем странным образом обломали — пока я обходил нашу несчастную машинку, она стала буквально растворяться в воздухе и через какие-то секунды полторы просто исчезла. Мать-перемать, вот это я влип! Это вообще что за нахер⁈

— Э-э-э… Это что⁈ — охренение, в котором я пребывал, продублировал неуверенный и, похоже, молодой голос у меня за левым плечом. Обернувшись, я увидел совсем ещё молодого парня. Ну для моих лет все они молодые, кому не за тридцать, но этот, если я ничего не путал, и до двадцати не дотягивал.

— А это, дорогой ты мой, у тебя спросить надо! — от хамства, вполне вроде бы естественного в данном случае, я всё-таки воздержался. Во-первых, численного перевеса у меня уже не было, а парень намного моложе, да и здоровее, кстати. Во-вторых, как-то не особо он походил на стандартного мажора — и одеваются эти иначе, и наглость у них на подкорке прописана, а в парне её не ощущалось, уж к своим-то годам я оценивать незнакомых людей более-менее научился. На крутого коммерса парень походил ещё меньше, а на кавказца не походил вообще.

— Почему у меня? — не понял малый. Отступив на полшага в сторону, чтобы меня не слепили фары его машины, я смог разглядеть парня получше. М-да, а персонаж-то интересный… Высокий, хорошо сложенный, лицо при таком освещении особо не рассмотреть, но вроде бы и с ним тоже всё в порядке. Но вот одежда… Время ближе к ночи, и один чёрт прохладнее, чем днём, но я и в тоненькой ветровке не мёрзну, а этот вырядился в костюм-тройку, да ещё при галстуке и — полный ахтунг! — в шляпе. В шляпе! Но чувствуется, что он просто привык так ходить, а не выделывается. Хм-хм-хм…

— А у кого ещё-то⁈ — размышления о странностях во внешности молодого человека я решил отложить на потом и перешёл в атаку. — Это же ты на встречную выскочил и нас чуть не протаранил, хорошо, мой водитель успел увернуться!

— Я по правилам ехал! — уверенности в голосе у малого хватало, похоже, он и сам верил в собственный бред. — Это вы нарушили!

— Ну это ты, мил человек, напрасно, — я, понятное дело, пребывал в растерянности, но вид старался держать уверенный. — В конце концов, раз я тут пострадавшая сторона, то ты и виноват!

— Кхм, — мой натиск поколебал его позиции. — Да, возможно, и так… И что теперь?

— Как что? — не понял я. — Гаишников вызывать надо, — я полез за мобильником. Чёрт, сам же его в сумку сунул, а сумка в машине осталась!

— Гаишников? — переспросил парень. — А кто это?

Вот тут у меня в башке и щёлкнуло. Ну как же я сразу-то не сообразил⁈ Освещения на дороге нет, на Горьковском-то шоссе! Сама дорога какая-то узкая! И где, спрашивается, я сейчас нахожусь⁈

— Ладно, — я перешёл к признанию своего незавидного положения, — вижу, тут ты мне не помощник. Давай-ка попробуем с тобой прояснить ситуёвину. Дорога эта как у вас называется?

— Что значит «у вас»? — изумился малый. — Она и у нас, и у вас всю жизнь Владимирским трактом была!

— Вот уж хренушки, — злорадно осадил я его. — У нас она Горьковское шоссе вообще-то.

— У вас? Это у кого? — он чуть ушами не захлопал.

— Давай об этом попозже, — мне показалось уместным начать с другого. — У вас тут какой сейчас год?

— Тысяча девятьсот тридцать второй, — а парень и правда молодой, на вопросы старшего отвечает, не пытаясь перехватить инициативу. Молодой и воспитанный, замечу.

— Может, познакомимся для начала? — перехвалил я, кажется, молодого человека, как раз на перехват инициативы он и нацелился. — Елисеев, Виктор Михайлович, дворянин, — представившись первым, как и положено в беседе со старшим, он закрепил успех.

То есть, это ему казалось, что закрепил. Потому что такой реакции от меня он уж точно не ожидал — меня пробило не на смех даже, а на дикий неудержимый хохот с перехватом дыхания и покалыванием в груди.

— И что здесь смешного⁈ — оскорблённо взвился парень.

— Извини, — я миролюбиво поднял руки, — ничего, конечно же. Кроме того лишь, что я тоже Елисеев, тоже Виктор и тоже Михайлович, — кое-как отсмеявшись, ответил я и добавил необходимое уточнение: — Только у нас сословия отменили уж больше ста лет назад.

— Как отменили⁈ — оторопел парень. Похоже, отмена сословий вызвала у него даже больший шок, чем встреча с полным тёзкой.

— Да вот так, — развёл я руками. — Деды-прадеды мои все крестьяне, а вот отец был профессором.

— Вот даже как? — от удивления парень аж головой помотал. Ну да, понять можно, из крестьянских детей в профессора — это и для нас теперь редкость, только тогда и бывало, когда отец мой младше тёзки был. Хотя где оно, это «теперь»? Эхх…

На правах старшего я протянул тёзке руку, он чваниться не стал, пожал. Это хорошо, это мне понравилось. Что с революцией у них тут, судя по всему, не заладилось, оно, скорее всего, и к лучшему. Хрен его знает, насколько жёстко здесь с сословиями, но для бедного-несчастного попаданца перспективы всяко получше, чем в том же тридцать втором, но послереволюционном. А уж лет через пять при победившей-то революции стало бы вообще совсем неуютно… И раз мне теперь придётся устраиваться в новых условиях, надо налаживать отношения с полным тёзкой — не знаю, какие тут у него права с привилегиями, но ежели у нас этакое совпадение в имени случилось, да и беседа вроде доброжелательно пошла, будем ловить момент.

Пауза в разговоре как-то затянулась, чем я и воспользовался, собравшись, насколько это позволяли глубокие сумерки, получше рассмотреть тёзкину машину, которую он предусмотрительно остановил на обочине. Да уж, оно того стоило… Больше всего это изделие неведомого произодителя напоминало старые советские правительственные «зилы» — такая же здоровая, угловатая и слегка приплюснутая машина, чем-то напоминающая танк. Как и положено, чёрная с обилием блестящих хромированных наворотов. Серьёзность и основательность как они есть, в общем.

— Что за машина? — поинтересовался я.

— «Яуза» АМО эм двадцать два, — в голосе тёзки явственно слышалась гордость. Похоже, эта самая «Яуза» давала у них своему обладателю никак не меньше плюс тысячи к чувству собственного величия. Кстати, я не ошибся — АМО, если я ничего не путал, это «Автомобильное московское общество», как раз первое название ЗиЛа. [1] — А у вас какая марка авто была?

— «Фольксваген-поло» вроде бы, — ответил я. — Я в машинах не особо разбираюсь, профессиональный пассажир, так сказать.

Тёзка вежливо хохотнул над моей незамысловатой шуткой и тут же переспросил:

— Немецкая, по названию судя?

— Да, — лёгким кивком я отдал должное его сообразительности. — У нас это крупнейший автомобильный концерн в мире.

— Надо же, а у нас о такой компании никто и не слышал, — отозвался молодой человек.

— У нас в тридцать втором году тоже, — на всякий случай уточнил я.

На посторонний звук мы с тёзкой повернулись оба. Больше всего он походил на мотор мотоцикла, что почти сразу и подтвердилось быстро приближавшимся со стороны Москвы светом одинокой фары. Мы отступили в сторону, чтобы пропустить мотоциклиста, но вот у него планы оказались совсем иными. Лихо развернувшись и затормозив, он вскинул руку, в которой держал…

Да мать же его, так только пистолет держать можно! Я дёрнулся в сторону, но ублюдок оказался проворнее — в лицо мне блеснула вспышка, грудь резануло дикой болью, и я…

И я выхватил свой парабеллум и дважды выстрелил чуть выше фары. Попал, судя по падению и мотоцикла, и его седока. Вот только откуда у меня парабеллум? И где я научился так ловко с ним управляться? И… И почему я вижу себя самого, безжизненно лежащего на дороге⁈ Что за⁈…

И если бы это было всё! Едва я наклонился над своим же телом, как и оно, так же, как совсем недавно Сашина машина, просто исчезло, растворилось то ли в воздухе, то ли в другом времени и другом пространстве. Я выпрямился и тупо стоял на месте, пока до меня не дошло, что смотрю я на всё это глазами своего тёзки. Ну вот, приехали, теперь мне ещё придётся выдавать себя за него и что-то подсказывает, что хрен оно у меня получится…

Дела, однако, никто не отменял, и я пошёл проконтролировать, что там с этим упырём на мотоцикле. Контроль показал, что контрольный, прошу прощения за тавтологию, выстрел не требовался — одна пуля вошла, как говорили в старину, восередь груди, вторая в левый глаз, на месте которого зияла теперь кровавая дыра в весёленьком таком обрамлении стёклышек от разбитых очков. Ну да, архаика, так уж архаика — ублюдок носил мотоциклетные очки, которые я только в фильмах про войну и видел.

Тут на меня и накатило… Знаете, я и слов-то подходящих не найду, чтобы передать ту боль, то сожаление и примешанную к нему обиду, что вот только-только познакомился с человеком из другого времени, да ещё полным тёзкой к тому же, а его тут же и убили. Стоп! Это же меня убили! Значит, и мысли это тёзкины, а не мои! Но если я могу эти его мысли фиксировать и оценивать, значит, я-то мыслю отдельно от него? И при том мыслю в его же теле, в чём я тут же и убедился, рассмотрев свою, то есть тёзкину, руку с парабеллумом. А как там по этому поводу говорил кто-то из древних? «Мыслю, следовательно существую»? [2] Значит, я существую в его теле, а он, раз уж тоже мыслит, существует в нём же? Вот это мы оба попали! Два в одном, блин-переблин… Хм, а не попробовать ли мне по такому поводу до тёзки докричаться?

— Виктор! — мысленно позвал я. — Виктор! Не переживай, тут я, в голове у тебя! Живой, если, конечно, можно так выразиться… Пистолет-то убери, от греха, а то застрелишься ещё случайно от избытка чувств.

— Виктор Михайлович!!! — заорал тёзка и вовсе не мысленно. — Вы⁈ Но как?!!

— Уж как есть, — ответить я снова решил мысленно, кажется, получилось. — Знал бы, как именно, сказал бы. И это, ты не ори так, мысленно говори, я всё равно услышу.

— Ох, как же так-то? — запереживал тёзка. — Вы же мне жизнь спасли! Он, паскуда, в меня стрелял, я же видел! А вы меня закрыли!

— Врать, извини, не стану, случайно так вышло, — раз уж нам теперь сосуществовать в одной башке, враньё тут было бы делом последним. — Но получается, и ты меня спас, раз я могу мыслить, пусть и у тебя в голове, но сам по себе. Так что квиты как бы.

— Это же прекрасно! — тёзка радовался чисто и искренне, что, в свою очередь, порадовало и меня. — И вы теперь мне всё про ваше время расскажете?

— Да куда ж я теперь денусь-то, расскажу, конечно, — согласился я. — Только давай для начала мы с тобой определимся, как говорят у нас, с форматом нашего дальнейшего общения.

Недоумение тёзки, казалось, можно было потрогать руками. Ну да, ещё бы знать, как это теперь сделать, если и руки у нас с ним только его…

— Я предлагаю перейти на ты и без отчеств, — пояснил я. — Один же хрен, вдвоём в одной черепушке живём, чего ради политесы разводить?

— Что же, вы старше, и раз это ваше предложение, не вижу никаких причин вам, то есть тебе отказать, тем более в нашем с тобой теперешнем положении, — тёзка наглядно продемонстрировал мне разницу в воспитании.

— Вот и замечательно, — подытожил я. — Но прежде чем я начну рассказывать тебе о своём времени, расскажи и ты мне кое-то.

— И что именно? — отозвался тёзка.

— Ну, хотя бы, кто этот урод на мотоцикле, чего ради понадобилось ему в тебя стрелять, и что ты теперь со всем этим собираешься делать?

[1] Всё верно, так оно и есть

[2] Виктор Михайлович ошибается. Это сказал Рене Декарт (1596–1650) . До древности не дотягивает…

Глава 2

На новом месте

— Даже не представляю, — растерянно ответил тёзка. — Честное слово, ума не приложу! Может, он, — тёзка кивнул на труп мотоциклиста, — ошибся?

— А вот это вряд ли, — возразил я. — Он же остановился, так что и тебя разглядеть мог, и номер твоей машины.

— Похоже, ты прав, — вынужденно признал тёзка. — Но всё равно понятия не имею, кто он и зачем в меня стрелял…

Все мои дальнейшие расспросы с заходами с разных сторон остались без ответов. Без вразумительных, я имею в виду, ответов. Ничего внятного относительно причин злодейского покушения дворянин Елисеев не то что мне рассказать, а даже и для себя предположить не смог, и после обоюдного осознания бесполезности разговора на заданную последними событиями тему мы озаботились делами насущными. Что нельзя просто оставить труп с мотоциклом на дороге и уехать, мы оба прекрасно понимали. Поэтому тёзка предложил дождаться, пока мимо нас не будет проезжать кто-то ещё, и попросить этого проезжающего вызвать полицию. Честно говоря, я сильно сомневался, что с того выйдет какой-то толк — чего, спрашивается, ради человеку вешать на себя чужие проблемы, но никаких иных хотя бы относительно разумных предложений у меня всё равно не нашлось, вот и пришлось принять тёзкино. Действительность, однако, уже довольно скоро показала, что с взаимовыручкой тут у них дело обстоит намного лучше, чем я о том думал.

Немолодого водителя синей «Волги», ехавшего в сторону Москвы и остановившегося спросить, всё ли у нас в порядке и не нужна ли нам какая помощь, тёзка вежливо поблагодарил, от предложенной помощи ещё более вежливо отказался, и с какой-то прямо-таки изысканной вежливостью пожелал ему счастливого пути. А вот троих солидных мужчин, похоже, охотников, которых уже минут через десять непонятная ситуация на дороге побудила выйти из брутального «Терека», двигавшегося как раз из Москвы, Виктор попросил заехать в Покрове в полицию и сообщить, что для неё тут есть дело. Ну да, разумно — Покров уж всяко ближе Москвы, и оттуда полиция прибудет быстрее, в том числе и потому, что её скорее уведомят. Осознание того неоспоримого факта, что с головой тёзка дружит, меня откровенно порадовало. В голове у такого пожить незазорно. Лишь бы только пожить подольше…

В ожидании полиции тёзка немного просветил меня относительно здешнего отечественного автопрома. С этим у них тут всё было куда как лучше, нежели в тридцать втором году привычной мне истории, да ещё и хорошо подкованный любитель мне попался (или я ему, это как посмотреть), так что пришлось мне познакомиться и с массой технических подробностей, на мой взгляд, совершенно излишних. Зато я узнал, что здесь «Волга» даже имеет кое-что общее с «Волгой» моего мира, теперь уже, увы, бывшего. И там, и здесь делают «Волги» в Нижнем Новгороде, и там, и здесь сам автомобиль находится в ценовом классе выше среднего. На этом, правда, общее и заканчивается — видом своим здешняя «Волга» куда больше напоминает совсем уж древнюю советскую «Победу». «Терек» же проходит тут по разряду крутых внедорожников и видок имеет соответствующий — что-то вроде ленд-лизовского «доджа три четверти», только с кузовом-универсалом. [1] Рассмотрел я тёзкиными глазами и мотоцикл незадачливого киллера — БМВ, он и в Африке БМВ, занесло к нам баварского железного коня о двух колёсах, немцы в войну на таких же рассекали. Тёзка, кстати, немецкие мотоциклы хвалил, сказал, что лучше германцев никто их не делает. Меня, признаться, больше заинтересовало, из чего стрелял урод, валявшийся рядом со своим мотоциклом. Это оказался револьвер, но не «наган», а что-то больше похожее на американские образцы — с характерной расширенной к низу рукояткой, длинноствольный и шестизарядный, калибра, похоже, девять миллиметров. Тёзка опознать модель револьвера не смог, разглядывать маркировку нам обоим было лениво, да и трогать оружие до прибытия полицейских уж точно не стоило.

Полицейские — двое крепких усатых дядек глубоко за тридцать и неопределённого возраста господин в штатском, представившийся титулярным советником [2] Грековым, видимо, следователь или как он тут называется — приехали тоже на «Тереке», только что выполненном попроще, как раз в виде грузовичка. Место происшествия сфотографировали, труп и мотоцикл закинули в кузов, и впереди нас двинулись в Покров. События мы, предварительно посовещавшись, изложили господину Грекову в несколько сокращённой редакции — увидел, мол, как на дороге стоит мотоциклист и машет рукой, вышел узнать, в чём дело и не нужна ли помощь, а он, гад такой, стрелять принялся, вот и пришлось отбиваться. Пока тёзка дал показания, пока прочитал протокол, прежде чем украсить его своей подписью, пока перекусил парой бутербродов с колбасой и запил их чаем в круглосуточном трактире, прошло ещё часа два, так что в Москву мы выехали уже ближе к полуночи. В дороге тёзка, надо отдать ему должное, вопросами меня не доставал, сам, должно быть, умотался и не того ему было. Что ж, тем лучше — я мог подумать о своём нынешнем положении.

Положение, ясное дело, никак не радовало. Провести остаток жизни вторым номером в голове даже такого приятного молодого человека, как мой полный тёзка, на звание радужной перспективы как-то не шибко тянуло, да и сегодняшнее происшествие вовсе не гарантировало, что жизнь тёзкина окажется долгой, пусть и лет ему всего девятнадцать, как я узнал из его мыслей. Раз уж один раз его убить пробовали, то ведь могут и повторить, да и скорее всего повторят. А с каждым новым повторением шансы убийц на успех будут лишь возрастать, потому хотя бы, что тёзка и представления не имеет, кому понадобилась его смерть, а значит, и не знает, с какой стороны ждать очередного нападения. М-да, грустно и печально… Надо придумывать, что и как тут можно сделать, чтобы хоть как-то исправить столь унылое положение. И придумывать поскорее.

Кстати, о мыслях. Не могу сказать, что в тёзкиной голове я ощущал себя как в читальном зале библиотеки, скорее как на улице в центре большого города с обилием вывесок, указателей, рекламы и прочей, так сказать, визуальной информации. Правда, помимо возраста, и ещё многое о своём тёзке узнать успел. Сам он как раз из Покрова, а в Москве учится на юридическом факультете университета и снимает в доходном доме квартиру с завтраком и стиркой. Отец его — подполковник Михаил Андреевич Елисеев, командует учебным мотопехотным батальоном, отсюда, надо полагать, и любовь моего мозгового напарника к автомобилям, мать, Елена Васильевна, занимается домом, старший брат Андрей, как и отец, по военной части пошёл, в прошлом году выпустился из военного училища и служит теперь где-то у чёрта на куличках, старшая сестра Ольга замужем за чиновником из Покровской городской управы, младшая Наталья в гимназии учится. Сам тёзка собирается делать карьеру на гражданской службе, но пока не определился, где именно. Семья не сказать, что прям уж очень богатая, хотя отец жалованьем не обижен и имение приносит невеликий, но стабильный доход, каких-то важных и богатых родственников тоже нет, в общем, кому и зачем потребовалось покушаться на ничего особенного из себя не представляющего молодого человека, совершенно непонятно. По крайней мере, корыстные побуждения тут явно отсутствуют.

Когда мы добрались до места, приставать ко мне с расспросами тёзка не стал, как и я к нему. Едва поставив машину на стоянку у доходного дома в Посланниковом переулке, тёзка начал засыпать на ходу, и откуда он взял силы подняться на второй этаж, раздеться и наскоро ополоснуться под душем, прежде чем уронить нас обоих на кровать, я и предположить не могу. Впрочем, мне хватило времени, чтобы частично тёзкиными глазами, частично его же памятью оглядеться в квартире — не во всех подробностях, конечно, но общее впечатление от пристанища отнюдь не самого бедного студента я получил. Из малюсенькой прихожей можно пройти в совмещённый санузел с сидячей ванной и в комнату, служившую жильцу кабинетом, столовой и гостиной, а уже из этой универсального назначения комнаты в небольшую спальню. Мебелью хозяйка дома госпожа Волобуева квартиранта обеспечила во вполне разумном ассортименте — в прихожей имелись вешалка и полочка для обуви; в комнате стояли обеденный стол, четыре стула, тумбочка с выдвижными ящиками, при необходимости превращавшая стол в письменный, платяной шкаф, на стене висела трёхъярусная книжная полка; в спальне, помимо полутораспальной кровати, имелись ещё кресло и небольшая тумбочка. Как следует рассмотреть мебель я не успел, но из памяти тёзки узнал, что она деревянная, до изобретения ДСП тут дело, слава Богу, ещё не дошло. Из продвинутого по местным меркам хай-тека имелись здоровенный радиоприёмник-тумба и электрический чайник. Прочие бытовые электроприборы были представлены трёхрожковой люстрой и настольной лампой в комнате да торшером, игравшим, надо полагать, одновременно роли основного осветительного прибора и ночника в спальне. Естественное дневное освещение комнаты обеспечивалось трёхстворчатым окном, спальни — двухстворчатым. Какой-то намёк на комфорт давали мягкий шерстяной коврик в спальне, дешёвые бумажные обои серовато-голубоватого цвета с простеньким орнаментом более тёмного тона по всей квартире и тюлевые занавески с толстыми тёмно-синими шторами на окнах. В общем, не бедность, но и далеко не роскошь. Зато потолок высотой никак не меньше трёх с половиной метров не позволял воспринимать квартирку как маленькую.

Тёзка залез в кровать и почти сразу отключился, я же со своими совиными привычками заснуть долго не мог, а потому пытался справиться с нахлынувшими мыслями и ощущениями. Поначалу я даже порадовался, что могу не спать, когда этим занят главный владелец тела, и даже поставил себе задачу выяснить, возможно ли обратное положение, но тут же в голову полезли самые разные предположения о проблемах, что возникнут у Саши после столкновения с непонятно откуда взявшимся и непонятно куда девшимся автомобилем и моей гибели от рук исчезнувшего неведомо куда преступника. Прости, Саша, но эти проблемы теперь от меня бесконечно далеки — даже если вдруг проход между моим и тёзкиным мирами снова откроется в присутствии тёзки, вернуться к себе у меня никак не получится. А если вдруг и получится, не факт ещё, что тёзка так уж сильно тому обрадуется, да и обрадуется вообще.

И потому моя задача теперь — помочь тёзке выжить, потому как сам я отдельно от него выжить уж точно не смогу. Беда тут в том, что мало у меня сведений, которые для этого можно было бы использовать. Да какое там мало — считай, нет их совсем! Что ж, зато можно попытаться обдумать те крохи, что всё-таки имеются.

Итак, несостоявшегося своего убийцу тёзка не знает. Что из этого следует? Правильно, что этот невезучий урод действовал в чьих-то интересах. То есть у нас налицо попытка заказного убийства. Думайте, конечно, что хотите, а лично я уверен, что мотивы, по которым совершаются заказные убийства, везде и всегда одни и те же, и от места с временем никак не зависят. Что за мотивы? Прежде всего, конечно, корысть — как правило, ускоренное получение наследства. Затем идут стремление не допустить обнародования или адресной передачи третьим лицам каких-либо сведений, желание пресечь чью-то деятельность и, наконец месть. Не забываем и о том, что все перечисленные мотивы в любом их количестве и ассортименте могут составлять мотив, так сказать, комплексный.

Что корыстный мотив можно тут исключить, я решил ещё там, на дороге. Покопавшись в памяти спящего тёзки, признал решение правильным. Ну какое тут наследство⁈ Да, имение в Масляных Горках доход приносило, но за вычетом платы управляющему и работникам прибыли только и хватало на оплату обучения тёзки в университете, наём для него жилья в Москве да выдачи младшему сыну каких-то денег на пропитание и содержание автомобиля. Даже не представляю, кстати, откуда тёзкин отец взял деньги на дорогую машину для младшего сына. Семья, за вычетом отдельно проживающего старшего сына и живущей в семье мужа старшей дочери, жила на жалованье своего главы. Дом, понятно, содержала с прислугой, имелся свой автомобиль и у подполковника Елисеева, «Терек», конечно, кое-какие деньги откладывались на приданое для младшей дочки, но сказать, чтобы семья шиковала, нельзя. Теоретически, могли быть какие-то фамильные драгоценности, но именно что теоретически — тёзка о таковых и понятия не имел, да и завладеть ими, убив младшего сына вне дома, никакой возможности у заказчика убийства не было.

С прочими мотивами дело обстояло ещё печальнее. Ничего такого, что могло бы сильно поменять чью-то жизнь, тёзка, ясное дело, не знал, никакой хотя бы на что-то влияющей деятельности не вёл, как и не совершил в своей жизни ничего такого, местью за что могла стать смерть.

Всё это с неизбежностью влекло за собой небогатый выбор из двух вариантов: либо и вправду произошла ошибка, либо есть в тёзкиной жизни нечто такое, о чём не знает он сам, а значит, не знаю и я. И всё-таки вариант с ошибкой стоило, на мой взгляд, исключить. Заплатить убийце, не способному опознать жертву — для такого заказчик должен быть каким-то дебилом, а дебилы, как правило, денег, необходимых на наём профессионального преступника, не имеют.

Вернувшись к перечню мотивов для заказных убийств, я остановился на том, что тёзка когда-то где-то видел или слышал нечто такое, чему сам значения не придал, но что было настолько для кого-то важным, что человек решился потратиться на киллера, чтобы заткнуть нежелательного свидетеля, несмотря на то, что никаких действий, заказчику убийства угрожающих, тот предпринимать и не думал. Кто может подсказать другой вариант — обращайтесь, обсудим. Что, никто обратиться не хочет? Да я, собственно, и не ждал…

Порыться в закоулках памяти соседа по разуму, пока он спит, оказалось не таким уж лёгким делом. До многих воспоминаний я вообще добраться не смог, видимо, как раз из-за того, что тёзка спал, до многих добрался-таки, но толку с того было ноль целых, хрен десятых. Ну не тянули, никак не тянули на звание ужасных тайн, за которые могут убить, ни подглядывание в детстве за переодеванием старшей сестры, ни технология изготовления шпаргалок-невидимок, ни ощущения от похода в бордель госпожи Ланфар, на который тёзка копил три недели, отчаянно экономя на всём — да ничто не тянуло из того, куда мне удалось заглянуть! Зато с некоторым удивлением я узнал, что тёзка, оказывается, учился в кадетском корпусе. Почему же тогда по военной части не пошёл вслед за отцом и старшим братом? Надо будет при случае поинтересоваться…

Пришло на ум, что совпадение у нас с дворянином Елисеевым фамилий, имён и отчеств — вовсе не единственное, что сопутствовало нашей встрече. Ещё одно совпадение наблюдалось, как это было модно говорить в моём мире, по локациям — тёзка родом из Покрова, города, очень хорошо мне знакомого, а в Москве живёт в Лефортово, где я сам прожил почти тридцать лет. Интересно, могли такие совпадения как-то повлиять на моё подселение в тёзкину голову? Но тут, наконец, меня накрыло сном, а потому здравая мысль так и осталась недодуманной…

[1] См. вкладку «Доп. материалы»

[2] В Российской Империи чин 9-го класса на гражданской службе, соответствует штабс-капитану (штабс-ротмистру) в армии

Глава 3

Исторические выверты

… — Горазд же ты спать! — тёзка, похоже, уже какое-то время пытался до меня докричаться.

— Ага, и тебя с добрым утром, — я посмотрел на часы, они показывали восемь с четвертью. Вполне нормальное время, обычно я примерно во столько и встаю, вот чего, спрашивается, он прицепился?

— «С добрым утром», ха-ха, — передразнил меня тёзка. Ох, уж мне эта молодёжь… И куда, хотелось бы знать, делись хорошие манеры, которыми он вчера меня удивлял? — Я уже и умылся, и гимнастику сделал, и позавтракал, а ты — с добрым утром.

— Утро вообще добрым не бывает, — насчёт завтрака, это он молодец, сытость в теле ощущалась. Так-то я обычно по утрам просыпался всю жизнь со слегка пугающим пониманием того, что целую ночь не ел, похоже, теперь пришло время от этакой напасти избавляться. С гимнастикой и умыванием тёзка, пожалуй, тоже не промахнулся — наше с ним общее тело пребывало в хорошем таком тонусе. Но никакого права критиковать меня за привычный режим дня ни то, ни другое, ни третье ему всё равно не даёт.

— Скажешь тоже! — возмутился тёзка. — Не бывает! Ещё как бывает!

— У тебя, может, и бывает, — ворчливо согласился я. — А у меня нет. Вот ты сегодня чем завтракал?

— Яичницей, хлебом с маслом и сыром, хлебом с ветчиной, чаем, — ответ я, понятно, уже знал, но в воспитательных целях показывать это своё знание не стал.

— Вкусно было? — продолжил я спрашивать.

— Очень! — подвоха тёзка не уловил.

— Во-о-т! — назидательно подхватил я. — А я, между прочим, по твоей милости этих приятных вкусовых ощущений оказался лишён! И где, скажи мне, тут доброе утро, а? С чего бы это ему быть добрым?

— Так проснулся бы со мной вместе, вот и стало бы добрым, — он продолжал настаивать на своём.

— Я создам комиссию по рассмотрению этого вопроса, — затягивать дискуссию не особо хотелось, но и оставлять за тёзкой последнее слово тоже.

— Хорошо сказано, я запомню! — хмыкнул он.

— Запомни-запомни, — насколько позволяло наше мысленное общение, я постарался, чтобы в моих словах чувствовался сарказм. — Раз уж ты выбрал чиновничью службу, там тебе такое пригодится. Правда, придётся для начала дослужиться до чина, в котором будешь иметь возможность создавать комиссии.

— Дослужусь когда-нибудь, — беззаботно отмахнулся тёзка. — Лучше расскажи мне, наконец, как это у вас сословия отменили.

Я и рассказал. Не щадя тёзкиного самолюбия, кратенько обрисовал, до какой степени к 1917 году деградировало в России дворянство, ну и далее по порядку — революция, последовавшая за ней каша из крови и дерьма, ужасы и кошмары «построения нового мира», война, победа, тихое сползание страны в сонную одурь «развитого социализма», уголовно-реформаторские девяностые, беспрерывная череда войн по периметру России, постепенное оживление нулевых, новая война, в общем, тезисно прошёлся по основным историческим вехам. Даже не знаю, что шокировало тёзку сильнее — гибель российского дворянства, примерное количество людских, территориальных и прочих потерь страны от всех этих пертурбаций, нынешнее положение дел, изменения общемирового характера или что ещё, но мой товарищ по разуму выпал, что называется, в осадок.

По счастью, не первый уже раз за время нашего недолго знакомства я убедился, что тёзка мой — человек разумный и предусмотрительный. У него оказалась припасена бутылочка крепкой рябиновой настойки, и он даже без моей подсказки махнул одну за другой пару довольно больших, крупнее привычных мне, стопок, которые тут называют чарками. [1]

— На случай простуды держу, — пояснил он, — так-то я и не пью почти.

— Не оправдывайся, я всё понимаю, — постарался я его утешить.

Ни одно доброе дело, как известно, не остаётся безнаказанным, вот и за проявленное мною понимание незамедлительно наступила расплата — тёзка поведал мне историю своего мира, и тут уже пришла моя очередь охреневать. Впрочем, в отличие от тёзки, в названное состояние я впал совсем по другой причине. Если в моём мире нетрудно было поверить в некий всемирно-исторический заговор, потому как нам раз за разом нам доставались худшие варианты, то здесь всё происходило строго наоборот — Российская Империя в историческую лотерею чаще всё же выигрывала, пусть и ни разу не срывала джек-пот.

Свернула история с привычного мне пути тут в конце восемнадцатого века и начался этот поворот в Европе. Ну а где ещё-то ему начаться? Всё, что так или иначе влияло на судьбу мира, со времён Древнего ещё Рима там и начиналось. Можно, конечно, обозвать это оголтелым евроцентризмом или другой какой ярлык навесить, а можно просто принять к сведению, что нравится вам или нет, но так оно и есть, или, по крайней мере, было в нашей истории до того самого семнадцатого года. В общем, французская революция тут хоть и потрясла мир цареубийством и беспрерывной работой гильотин, но Бонапарта не породила. Тёзка, например, вспомнить, кто это такой, так и не смог, хотя честно пытался. Чтобы корсиканец совсем уж никак себя не проявил, это, конечно, вряд ли, но, похоже, то ли погиб молодым, то ли ещё что-то нехорошее с ним случилось. Надо будет потом поискать, когда время найдётся. А дальше уже пошло-поехало — и французская экспансия без Бонапарта тут иначе происходила, и ответ Европы на неё, а уж какие последствия всё это имело для России…

Последствия, прямо скажу, более чем благоприятные. Не вторглись к нам двунадесять языков в 1812 году, не было Польского восстания 1831 года — уже, знаете ли, нехилый такой исторический бонус. Но самым большим, на мой взгляд, плюсом для страны оказалось двадцатитрёхлетнее правление Павла Первого. Здесь он тоже стал жертвой заговорщиков, и даже не один, а вместе с сыном Александром, которого хоть и провозгласили императором Александром Первым, однако из-за тяжёлых ран, полученных от рук заговорщиков, процарствовал он чуть меньше трёх недель, да и то, почти не приходя в сознание.

Главным событием в правлении Павла, повлиявшим на всю дальнейшую русскую историю, стали ограничения, наложенные им на крепостное право. [2] В нашей-то истории он успел их только провозгласить, а тут у него хватило времени и на внедрение тех ограничений в жизнь, и на жёсткий, в своём неподражаемом стиле, контроль за их исполнением. Всё, как Павел Петрович умел и любил — включая отправку в Сибирь особо упорствующих.Так что ничего удивительного, что среди дворян государь, мягко говоря, особой любви не снискал, и на стороне заговорщиков сражались против верных царю войск целые отряды самозваного дворянского ополчения.

Ответка дворянству прилетела от государя царя-батюшки Николая Павловича. У нас этот, в общем-то, довольно волевой император так и не решился на отмену крепостного права, опасаясь рассориться с дворянством, а тут и опасаться было нечего, так что в истории тёзкиного мира Царём-Освободителем как раз Николай Первый и стал. Правда, отменить, как собирался, указ Петра III о вольности дворянства и пересмотреть екатерининскую жалованную грамоту дворянству Николай Павлович не успел, но это сделал Александр Второй, заодно и сокративший численность дворянского сословия, извергнув из него едва ли не половину имевшегося на тот момент состава, и сохранив принадлежность к благородному сословию и прилагающиеся привилегии тем лишь дворянам, чья верность престолу не вызвала сомнений у очень пристрастных проверяющих.

Впрочем, из всех перечисленных перемен Россия вышла сравнительно благополучно, и окончательно добил меня тёзка, в хорошем смысле добил, я имею в виду, показав мне карту Российской Империи. Да, без Польши и Финляндии, но оно, по мне, и к лучшему — в привычной мне истории что поляки, что финны играли в имперском организме роли паразитов и болезнетворных бацилл, причём умудрялись делать это одновременно. Про неоднозначную, мягко говоря, роль евреев, огромное количество коих попало в Россию как раз вместе с Польшей, я вообще молчу, это отдельная проблема. А тут обошлось. Финляндию, кстати, здесь вообще не присоединяли, если я ничего не путаю, из-за отсутствия соответствующей войны со шведами, с Польшей всё происходило сложнее, но в конце концов осталась и она, только в сильно урезанном виде. Зато Россия тут с Аляской, куском Маньчжурии и — вишенка на торте — с Константинополем и проливами. Мне, в общем, понравилось.

— Я, как ты понимаешь, из тех дворян, что принадлежность к сословию сохранили, — закончил свой обзор тёзка. — В обмен на обязанность служить царю и отечеству на военном либо гражданском поприще.

— А кто не захочет служить? — захотелось мне уточнений.

— Не поступит до двадцатипятилетнего возраста на службу без уважительной причины — всё, вывод из дворянского сословия и самого, и всех его потомков, — пояснил дворянин Елисеев.

— Строго, — уважительно прокомментировал я. А что, революция сверху она всегда лучше, чем снизу, есть тут кого и за что уважать.

— Строго, — согласился тёзка. — Ты вот недоумевал, как я так ловко с пистолетом управляюсь. А у нас право на оружие имеют все, кто не псих и не судим, но дворяне владеть оружием просто обязаны, как и учиться его применять. У меня и матушка стрелять умеет, и старшая сестра, младшей рано ещё, но тоже учиться придётся.

— Есть ради чего или власть просто держит вас в тонусе? — удивился я.

— В тонусе? — переспросил тёзка. — Да, скорее так, — правильно понял он смысл незнакомого выражения. — Просто оружие дисциплинирует. Служба, кстати, обязательна только для мужчин, женщины служат по желанию лишь, но уметь обращаться с оружием дворянки всё равно должны. Нас и на особые стрелковые сборы собирают ежегодно.

Хм, а неплохо придумано… На случай каких-то социальных потрясений иметь под рукой целое сословие, верное и дисциплинированное, да ещё и не просто вооружённое, но умеющее хотя бы простой лёгкой стрелковкой пользоваться, может оказаться очень полезным. Если я понимаю правильно, то у дворян тутошних имеются и свои оргструктуры, помню, читал когда-то про дворянские собрания, то есть и мобилизацию провести, если что, найдётся через кого. Опять же, немало дворян среди офицеров, а это тоже не просто так. Да и без потрясений такой вооружённый кадровый резерв лишним не будет. Тем более, держать дворян в тонусе — дело, насколько я мог судить, не шибко и затратное. Ну что там за сборы? Какая-нибудь воинская часть, хоть тот же батальон, где тёзкин папаша командиром, и место предоставит, и кормёжкой обеспечит без особых затруднений, и стрельбищем. Впрочем, тут, похоже, и ещё что-то есть…

— Виктор, — мягко начал я, — скажи, пожалуйста: что ты мне не договариваешь?

Ну точно, уже через несколько мгновений я примерно понял, что именно старательно обходил стороной тёзка, но выглядело то, о чём он умалчивал, как-то очень уж странно, не сказать бы грубее. Ладно, вот сейчас и разберёмся.

— Так и будешь всегда читать мои мысли? — тёзка, похоже, обиделся.

— Как и ты мои, — примирительно ответил я. — И мог бы заметить, кстати, что не настолько это легко. Я, например, почти ничего из того, о чём ты сейчас думаешь, просто не понимаю. Так что давай уж, рассказывай.

— А стоит ли? — задался тёзка риторическим вопросом. — Раз ты не понимаешь, так оно, может, и к лучшему? Да и не настолько это важно…

— Стоит, — нажал я. — Во-первых, ты всё равно будешь о том думать, тогда и я узнаю. Во-вторых, ты, конечно, лучше меня разбираешься в вашей жизни, но в жизни как таковой лучше разбираюсь всё-таки я. Просто потому что жизненного опыта у меня больше, а, уж поверь мне, большая его часть и здесь пригодится. И для нашей с тобой задачи лучше будет, если твоими познаниями ты поделишься со мной скорее и как можно в большем объёме.

— Нашей задачи? — недоумённо переспросил он. — Это какой же?

— А что, наше с тобой выживание в твоём молодом здоровом теле на такое звание не тянет? — искренне удивился я. — Стрелял-то тот урод на дороге в тебя, и стрелял умышленно. И что, друг мой, из того следует?

— Что же? — не сообразил тёзка.

— Что будет и повторная попытка убить. И заметь, не только тебя убить, но и меня добить окончательно. Может, кстати, и не одна. А я, как ты понимаешь, ну о-о-очень хочу этого избежать. Жить только в виде второго сознания в чужом теле один хрен лучше, чем не жить вообще. Или у тебя на этот счёт иное мнение?

— Похоже, ты прав, — со свойственным ему благоразумием признал тёзка. — Но это в том лишь случае, если убить и правда пытались меня.

— Вообще-то ты сам говорил, что стрелял он в тебя, — напомнил я. — Да и всё случившееся это подтверждает.

— Каким же образом? — затребовал тёзка разъяснений. Ну, такого добра для хорошего человека не жалко…

— Ну, смотри сам, — принялся я ему разжёвывать. — Ты ехал в Москву, он из Москвы. Так?

— Так, — согласился Виктор.

— Значит, двигался наперехват, — пояснил я. — Опознал этот козёл, скорее всего, твою машину, она у тебя приметная, да и номер он наверняка знал. Я так понимаю, он собирался завалить тебя именно на дороге подальше от Москвы, чтобы нашли не сразу и у него было время скрыться. Может, кстати, и тело планировал спрятать или вообще сжечь с машиной вместе.

Тёзку передёрнуло. Хорошо так передёрнуло, и страх его я очень даже явственно почувствовал.

— Но это, дорогой мой, ещё не всё, — принялся я дожимать товарища. — Я, видишь ли, точно знаю, что там, в моём мире, меня никто убивать не собирался. Не за что потому как.

— А меня, по-твоему, есть за что⁈ — тёзка от души возмутился.

— Получается, что есть, — не стал я щадить дворянина Елисеева и вывалил на него итоги своих ночных размышлений. — И меня, сказать по правде, очень печалит, что ты не можешь этого вспомнить, — добавил я. — Смог бы — нам с тобой было бы намного легче. Есть, конечно, возможность, что тебя с кем-то перепутали, но я бы на такое надеяться не стал. Речь о нашей с тобой жизни идёт, и перестраховаться тут куда лучше, чем недобдеть.

— Не поспоришь, — вздохнул тёзка. Вздохнул, что меня обнадёжило, не сразу, хорошо подумал предварительно. Приятно всё-таки иметь дело с умными людьми, хорошо бы, в данном случае оказалось ещё и полезно. — Но всё равно, ничего похожего я припомнить не могу.

— Вспоминай, дорогой, вспоминай, — наседал я. — Не сейчас, так завтра, послезавтра или ещё когда, но лучше бы поскорее. В идеале — раньше, чем случится вторая попытка нас с тобой прикончить.

— И когда, по-твоему, она случится? — встревожился тёзка.

— Когда до заказчика дойдёт известие о провале первой, — ну да, никакой особой конкретики мой ответ не содержал, но откуда ж её сейчас взять? — Плюс какое-то время на подготовку второго захода, — добавил я в том же духе.

Тёзка замолчал, погрузившись в раздумья, явно невесёлые.

— Я так и так в Покров на лето вернуться собираюсь, — наконец выдал он. — Значит, надо тут в Москве поскорее дела закончить и уезжать. Там, думаю, спокойнее будет…

Пришла моя очередь задуматься. В принципе, ничего плохого я в этом тёзкином плане не увидел. Да, просто, примитивно, я бы даже сказал, но в маленьком городе, где тёзкина семья наверняка не из последних, убийцам будет действовать уж всяко сложнее. Так что вполне себе может и сработать…

— Ну и хватит пока о грустном, — я решил вернуться к тому, с чего начал. — Так о чём там ты умолчал?

[1] У Виктора Михайловича глаз-алмаз:) 1 чарка = 123 г

[2] Манифестом 5 апреля 1797 года Павел I ограничил работу помещичьих и государственных крестьян на господина (барщину) тремя днями в неделю и запретил привлекать крестьян к работе по воскресеньям. Самое же главное — царь разрешил крестьянам жаловаться властям на помещиков, не исполнявших это повеление

Глава 4

О страшных тайнах и храмах науки

— Сказать по чести, я и сам толком не понимаю… — не особо уверенно начал тёзка. — Разное говорят…

Сосредоточившись на беседе, я не стал прислушиваться к его мыслям. Так, пожалуй, даже интереснее, если тёзка сам расскажет.

— Когда Николай Первый крепостное право отменил, для многих дворян это было как конец света, — кажется, тёзке удалось наконец собраться с мыслями. — Тогда дворянство увлеклось всяческой мистикой — спиритизмом, прорицаниями, прочей разной чепухой.

Ну да, ничего удивительного я от тёзки не услышал — не шибко уверенные в себе люди всегда на такое падки, особенно в нелёгкие времена. По своей жизни я такое хорошо помнил.

— А потом вдруг оказалось, что не такая уж это и чепуха, — смущённо выдал тёзка. — То есть общение с духами там всякими или мёртвыми — вздор, конечно, но вот другие сверхъестественные способности…

— Это какие же? — подтолкнул я его к продолжению.

— Слухи пересказывать, уж прости, не буду, — суховато сказал тёзка, — хотя всякое говорят и про многих. Но вот Ольга, сестра моя старшая, может лечить наложением рук. Не все болезни, понятно, однако ж, когда я детстве ногу себе сильно поранил, она кровь остановила сразу почти. Доктор потом только помазал чем-то и забинтовал, да удивлялся ещё, что очень уж быстро зажило.

— И что же, только у дворян такое? — честно говоря, я слегка обалдел. Нет, и там у себя не раз и не два подобное слышал, в том числе и о знакомых людях, но вот с демонстрацией и подтверждением тех самых способностей всегда как-то не залаживалось.

— По большей части, — что-то особой радости по такому, казалось бы, замечательному поводу я у тёзки не заметил. — Всё же именно дворяне первыми увлеклись всем этим, да и увлечённых таких среди нас было больше. Но у нас такое… не приветствуется.

— Почему? — не понял я.

— Считается не вполне пристойным и уместным, — кажется, я понял, почему тёзке не шибко приятно об этом говорить… Ну точно! — У Ольги после того случая были… хм… некоторые сложности.

На сей раз я обошёлся без наводящих вопросов, давая тёзке возможность сказать именно то, что он хочет и именно так, как он хочет. Всё равно потом по-тихому разберусь со всеми его умолчаниями, если таковые последуют.

— Уездный предводитель к нам приходил, — вспоминать тёзке было явно неприятно. — О чём он с Ольгой говорил, не знаю, но сестра потом ревела как маленькая. Священник ещё, отец Афанасий, с нею беседовал, вроде она после этого как-то успокоилась, но в церковь потом три недели не ходила.

— Однако замуж вышла, как я понимаю, удачно? — спросил я.

— Да, и у неё сейчас всё хорошо, — с некоторым облегчением ответил тёзка. — Но то у неё. Так-то говорят, что у некоторых, кто к властям и церкви не прислушивался, были впоследствии… неприятности.

— И какие же? — стало мне интересно.

— Прости, но это всё опять же слухи, — смотри-ка, как старательно учится тёзка на юриста! Даже ведёт себя прямо как судья — бездоказательным утверждениям хода не даёт. Но это он так говорит, а думает-то другое. И если даже это и правда только слухи, всё равно какие-то очень уж страшненькие. Лично людей, о которых те слухи ходили, тёзка не знал, однако же с тремя из них — одним из родного Покрова и двумя из Москвы — имел общих знакомых. Один предсказывал будущее и, вроде бы, до крайности успешно играл на бирже, двое других, подобно тёзкиной сестре, практиковали ненаучные методики целительства, и все трое неизвестно куда пропали, как и некоторые другие люди, фамилии которых тёзке называли, но кроме фамилий, он ничего о них не знал. М-да, как-то мрачновато…

С другой-то стороны, выходит, что дворянство здесь вооружено не только огнестрелом, но и паранормальными способностями, если, конечно, тёзка не преувеличивает — мало ли, что там на самом деле было в истории с целительскими умениями сестры. Впрочем, в памяти тёзки всё именно так и запечатлелось — сестра наложила руку на рану, вторую чуть выше, и довольно сильное кровотечение сразу прекратилось. Не в этом конкретном случае дело, а как раз в самих возможностях дворян. И раз появились в своё время эти самые возможности на почве недовольства дворянского сословия царской властью, ежу понятно, что власть без должного надзора, а в особенности без строгого контроля такое не оставит. Вот только казалось мне, что речь тут идёт не о секретной тюрьме, в которую заключают таких шибко способных, а скорее о столь же секретной шарашке, где они применяют свои необычные умения под неусыпным контролем. И вряд ли это прямо тюрьма тюрьмой, что-то вроде золотой клетки представлялось мне куда более вероятным.

Ладно, с этим я решил разобраться как-нибудь потом, если, конечно, получится, пока же посчитал разумным съехать с неприятной для тёзки темы. Ему же, кстати, теперь надо ещё и наш с ним мозговой симбиоз от всех скрывать, чтобы избежать ненужных вопросов относительно соответствия названного явления представлениям власти о должном состоянии добропорядочности и здравомыслия среди российского дворянства. Хотя… Если что, перспектива провести остаток тёзкиной жизни в той самой золотой клетке могла бы, при определённых условиях, оказаться вполне допустимой альтернативой внезапному и одномоментному переизбытку свинца в организме.

Пока же на первый план вышли дела, с которыми тёзке следовало развязаться перед отъездом в Покров. Первым в списке тех дел числилась поездка в университетскую библиотеку за книгами для летнего чтения. Каникулы каникулами, но кто сказал, что студенту положено отдыхать прямо-таки целое лето⁈ Правильно, никто ничего подобного не говорил, вот тёзка и принялся собираться. Что ж, в Москву мы с ним приехали глубокой ночью, и столицы я, можно сказать, так и не видел. Да-да, столицы — Александр Второй перенёс её обратно в Москву. Но теперь-то уж точно посмотрю.

…Посмотрел. Откровенно говоря, я бы предпочёл походить по непривычной для меня Москве пешком или хотя бы проехаться на общественном транспорте, всё-таки из машины любой город смотрится немного не так, по крайней мере для меня. Квартирует тёзка в Лефортово, университет расположен как раз там, где в моём мире громоздится Москва-Сити, поэтому поехали мы через центр — так короче, да и не такое тут движение, чтобы по всяким третьим кольцам объезжать, если, конечно, те кольца в этой Москве вообще есть. А потому дорога наша лежала по самым центральным улицам, и встреча с незнакомой Москвой обещала массу впечатлений.

Пустыми обещания не стали. Москва здесь мне в общем и целом понравилась. Она тут выглядела чем-то средним между той, какой я видел её на парадно-официальных фотографиях пятидесятых-шестидесятых, и той, какую помнил в детстве — нарядной и постоянно праздничной, независимо от того, какой день на календаре. Прорубить что-то вроде проспектов тут тоже додумались, но они не стали такими широкими, как в моей Москве, и их не застроили помпезными зданиями, настолько высокими, насколько вообще можно построить из кирпича. А в сочетании с заботливо сохранёнными маленькими улочками и переулками (через парочку таких тёзка проехал, чтобы сократить дорогу) смотрелась здешняя Москва одновременно и величаво-торжественно, как оно и положено столице великой империи, и по-домашнему уютно, чего и следовало ожидать от города по преимуществу купеческого и уж в любом случае по-настоящему русского. Дома в четыре-пять этажей радовали глаз не только окраской в весёлые цвета, чаще всего разных оттенков голубого или розового, но и серая краска, также встречавшаяся в изобилии, смотрелась куда приятнее глазу, чем «московская серая» моего мира. А вот двух-трёхэтажные особняки, периодически перемежавшие ряды больших домов (по здешним меркам больших) и прятавшиеся за коваными и литыми оградами, по странному совпадению все до одного были жёлтыми, по крайней мере, те, что попались мне на глаза. Всё это щедро освещало яркое летнее солнце, придавая городскому пейзажу вид исключительно жизнерадостный и настраивающий на всяческий позитив.

Сравнивать транспортную загруженность этой Москвы с той, которую я не по своей воле оставил, даже не хотелось — настолько здесь всё лучше, чем там. Тёзка, когда я мысленно показал ему московские пробки, поначалу и верить-то отказывался, а когда всё же поверил, пришёл в неподдельный ужас. Впрочем, от моего мрачного прогноза, что и им в будущем такое предстоит, он беззаботно отмахнулся, пребывая в уверенности, что уж на его-то век нормальной дорожной обстановки на городских улицах хватит. И ведь не скажешь, что он неправ — улицы в моей Москве без пробок я помню и сам, пусть уже смутно. Кстати, не факт ещё, что с предсказанием своим я не сяду в лужу — уж больно разумно тут у них организовано движение, может, и правда, до пробок и впоследствии не доведут. Трамваи тут ездят, как и у нас, по выделенным линиям, а не посередине проезжей части, автобусы, кажется, тоже (тёзка тут же мою догадку подтвердил), а троллейбусы отсутствуют как класс — проводов я не увидел.

Императорский Московский университет меня вообще потряс. Я, понятно, не ожидал увидеть тут нечто подобное тому, что отгрохали в моём мире, но вот как раз примерно то же самое и увидел. Маршрутом тёзка ехал вовсе не оптимальным и уж точно не единственно возможным, дорогу он выбрал именно чтобы впечатлить меня по самое некуда, и, надо признать, с поставленной задачей справился на отлично.

Вот чем, спрашивается, при всей своей величественности, плох вид университета в моей Москве? Правильно, тем, что нет в городе точки, с которой он был бы виден весь и сразу, причём со своего парадно-торжественного фасада — все самые удачные роскошные фото университетского комплекса сделаны с вертолёта. Здесь же, стоило тёзке съехать с широкой улицы, в этой Москве пролегающей почти там же, где в моей был Кутузовский проспект, на мост через Москву-реку, меня и поразил великолепнейший вид храма науки и образования. Вот уж действительно — императорский!

— Извини, — моим обалдением тёзка был явно доволен, — но ты так показал мне в своих воспоминаниях ваш университет, что я не удержался от ответной любезности.

Ну да, вот те самые фото с вертолёта я тёзке и показывал, представляя ему свою Москву в выгодном свете. Разумеется, я его извинил. И так-то он никак передо мной не провинился, а уж полученные мною впечатления тем более того стоили.

Больше всего тёзкина альма-матер походила на гибрид МГУ и Бауманки из той, моей, Москвы — высотка со шпилем поменьше университетской составляла центр композиции, по бокам от неё отходили полукруглые крылья, также заканчивавшиеся островерхими высотками, меньшего, естественно, размера, чем центральная. Тёзка двинулся в объезд и я увидел, что комплекс, подобно Бауманке, представлял собой единое замкнутое здание, между корпусами которого можно было перемещаться, не выходя на улицу.

Университетская библиотека занимала аж два соседних корпуса, соединённых переходом — в одном преобладали учебники, справочники и прочие книги, более необходимые для обучения, другой же предлагал посетителям исключительно научные труды. Тёзка отметился в обоих, уже не начинающий студент, продвинутый. Ещё и я ему подкинул груза — попросил взять хотя бы пару толковых книг по истории, для моего общего, так сказать, развития, всё-таки по многим вопросам мне хотелось подробностей, а тёзка их либо знал поверхностно, либо не знал вообще. Так что библиотеку он покинул не только с раздувшимся портфелем, но и с набитой книгами немаленькой холщовой сумкой, любезно предоставленной ему библиотечным смотрителем.

На обратном пути я продолжал разглядывать непривычную для себя Москву и не сразу обратил внимание на охватившую вдруг тёзку тревогу. Блин, неужели слежка? Прислушавшись к тёзкиным ощущениям, я как-то был готов посчитать, что товарищ слегка сгущает краски. Да, глянув его глазами в зеркало заднего вида, я тоже заметил, что тёмно-синяя «Кама» слишком уж старательно держится у нас в хвосте, но мало ли… Не складывалось однозначного впечатления, что она за нами следит, могло оказаться и совпадением, тем более, уже на Старой Басманной «Кама» от нас отстала и больше тёзке на глаза не попадалась. Он сразу и успокоился, а я пока решил с этим повременить, потому что если за тёзкой и вправду следили, тогда всё смотрится куда хуже, чем я предполагал.

Ведь что в таком случае получается? Правильно, не прошло и дня, а заказчик уже знает о провале исполнителя. Может, и не в подробностях, но главное — что дворянин Елисеев жив и здоров — ему известно. Как скоро неизвестный злодей возьмётся за подготовку второй попытки — соображайте сами.

— Виктор, а ты там у себя случайно не по сыскной части служил? — спросил тёзка. Как ни странно, о том, чем я занимался у себя, мы с ним не говорили, увлеклись, значит, другими подробностями. — Ты так ловко всё это по полочкам раскладываешь, прямо как заправский сыщик! — отвесил он мне комплимент.

— Я в оптовой торговле лекарствами работал, — с достоинством ответил я, будто речь шла и правда о чём-то значительном. — А раскладывать умею, потому что насмотрелся и начитался в своё время детективов, да и вообще с головой дружу.

— «С головой дружу», — повторил тёзка со смешком. — Высказываешься ты тоже интересно, необычно, но…

— Не в бровь, а в пах, — подхватил я его мысль.

В этот раз тёзка откровенно захохотал. Живьём захохотал, не мысленно.

— Ты, смотри, осторожнее с этими своими словечками, — усовестил он меня, — а то я так за дорогой не услежу!

— Не обещаю, но постараюсь, — обнадёжил я товарища.

— Но как ты мог из детективов чему-то научиться? — с недоумением спросил он. — Это же низкопробное чтиво для самой невзыскательной публики!

— Ну такое я не смотрел и не читал, — отмахнулся я. — Я всё больше по классическим детективам, а там как раз такое…

— Разве такие бывают? — удивился тёзка.

— А разве нет? — удивился и я. — Конан Дойль, Агата Кристи, да те же Рекс Стаут или Жорж Сименон, — припомнил я навскидку, тут же сообразив, что Стаут и Сименон в данном случае не к месту. — Не приходилось слышать?

— А это кто? — своим вопросом тёзка меня просто убил.

— Правда, что ли, не знаешь⁈ — выпал я в осадок. В тёзкино невежество как-то не верилось, вроде не такой человек, но… — Давай в книжный магазин зайдём, сам посмотрю? — предложил я.

Тёзке стало интересно, и вскоре он остановил «Яузу» у книжной лавки некоего господина Зайцева. Уже минут через десять я понял, что с такими предложениями стоило быть осторожнее — детективом здесь и впрямь считалась писанина, по сравнению с которой какая-нибудь поделка в стиле «Слепой против Бешеного» выглядела бы чтением для продвинутых интеллектуалов. М-да, не вдохновляло, никак не вдохновляло. Хрен с ним, в конце концов, с Бонапартом, но без Конан Дойля и Агаты Кристи тёзкин мир заметно поутратил привлекательности в моих глазах. Остаток пути я тихо помалкивал.

Тёзка ещё завернул в автомобильную мастерскую неподалёку от дома, где за умеренную плату быстро и качественно заполировали пару царапин, оставшихся на бампере его «Яузы» после ночной аварии, а заодно и заправили машину бензином. Комплексное обслуживание, ага. После оставалось только поставить автомобиль на стоянку у дома, дать гривенник сторожу, да пройти до входа в дом и подняться на второй этаж.

— Да мать же твою!… — только и смогли мы мысленно ахнуть, едва войдя в квартиру.

Глава 5

Дела сыскные

Явившиеся по вызову тёзки полицейские ничем почти не отличались от тех, с которыми мы имели дело на Владимирском тракте — такие же крепкие и ладные взрослые усатые мужики. Интересно, их здесь в этаком типаже специально подбирают? А вот прибывший с ними чиновник сыскной полиции коллежский секретарь [1] Дмитрий Антонович Воронков выглядел куда презентабельнее своего покровского коллеги. Тот, помнится, и возраста был не пойми какого, и выразительностью внешности не мог похвастаться, а господин Воронков произвёл на нас с тёзкой впечатление самое что ни на есть благоприятное. Сравнительно молодой, под тридцать лет, в безукоризненно сидящем костюме с идеально подобранными к нему галстуком и шляпой, с вполне себе благопристойными манерами… ну вот, совсем уже я по-тёзкиному заговорил! Впрочем, действительно очень и очень приятного вида молодой человек, даже не скажешь, что в сыскной полиции служит. Тем не менее именно там господин Воронков и служил, и к нам, то есть к тёзке, прибыл как раз по служебной надобности.

До прибытия служителей закона мы ничего не трогали, и лишь когда сыщик сфотографировал следы трудовой деятельности неведомых взломщиков и поинтересовался, не пропало ли что-то ценное, тёзка принялся разбираться с устроенным хрен знает кем бардаком, и уже через несколько минут с облегчением сообщил коллежскому секретарю, что имевшаяся денежная наличность в количестве восьмидесяти трёх рублей (двадцатипятирублёвая, четыре десятирублёвых, три пятирублёвых и трёхрублёвая купюры) так и продолжает оставаться там, где и раньше — между страницами латинско-русского словаря. Из прочих тёзкиных вещей тоже ничего не пропало.

Опросив тёзку и официально сообщив, что поскольку покушение на жизнь господина Елисеева совершено на территории Московской губернии, расследование по делу также будет вести сыскная часть полицейского управления Москвы, Воронков отпустил понятых и пошёл допрашивать домовую прислугу, тёзка принялся возвращать квартире привычный вид, я же на фоне такого всеобщего трудолюбия занялся единственным доступным мне делом — размышлениями.

Размышлениями, прямо скажу, недоумёнными, потому как получалась пока что какая-то ерунда. Ладно, информация о неудаче покушения почти наверняка уже до заказчика дошла, но какой тогда смысл подсылать воров? Да ещё таких то ли неумелых, то ли излишне торопливых, которые даже книги не протрясли? Смысл такого хода, если и был, всячески от моего понимания ускользал, и я мудро решил подождать, пока господин сыщик не подкинет чего-то нового.

Вернулся к нам Дмитрий Антонович через час с лишним — пока допрашивал прислугу и кое-кого из жильцов, прибыла и домовладелица, консьержка ей позвонила. Вор, как выяснил сыщик, действовал в одиночку, представившись курьером со службы одного жильца. Жилец этот, некий господин Ливанов, сидел дома со сломанной ногой, договорился об исполнении службы на дому и действительно ожидал доставки ему служебных бумаг, о чём заранее предупредил консьержку, поэтому она пропустила лжекурьера без каких-либо вопросов. Далее вор вскрыл замок тёзкиной квартиры отмычкой и совершил своё чёрное дело. Впрочем, как раз-таки с этим самым чёрным делом всё, по словам Воронкова, обстояло более чем странно.

— Я, Виктор Михайлович, совершенно не понимаю смысла действий вора, — с еле уловимым недовольством говорил сыщик, — даже отказываюсь понимать! Жизненные обстоятельства господина Ливанова он разузнал, замок вскрыл быстро и грамотно — и не то что ничего ценного у вас не нашёл, а не искал даже!

— Как это не искал⁈ — возмутился тёзка. — У меня после него будто Мамай прошёл!

— Уж поверьте моему опыту, Виктор Михайлович, Мамай выглядит совершенно иначе, — усмехнулся Воронков. — У вас точно ничего ценного больше не было и ничего не пропало?

— Ничего! — тёзка чувствовал себя оскорблённым — ну как же, сыщик высказал недоверие к его словам. Пришлось успокоить товарища, напомнив об особенностях службы коллежского секретаря, в силу которых установление истинной картины событий для него несоизмеримо важнее трепетного отношения к чувствам потерпевших.

— В таком случае, Виктор Михайлович, — на пару мгновений задумавшись, выдал сыщик, — могу лишь заключить, что вор хотел вас только испугать. Нет предположений, кому и зачем такое могло бы понадобиться?

— Ни малейших, — прежде чем ответить, тёзка тоже ненадолго задумался.

— Что ж, — Воронков огляделся в уже прибранной квартире, — попрошу вас, Виктор Михайлович, Москву пока что не покидать вплоть до особого дозволения.

— Но я собирался вернуться домой в Покров и оставаться там до конца лета, — возразил было тёзка, но сыщик ему растолковал всё раньше, чем это успел сделать я:

— Мы ведём розыск по покушению на вас, — напомнил он, — и у нас могут появиться к вам вопросы, ответы на которые нужны будут незамедлительно. Так что вынужден ещё раз с настоянием повторить просьбу к вам оставаться пока в Москве и со своей стороны обещаю приложить все усилия к скорейшему прояснению дела.

На просьбу, высказанную в таком виде, тёзке оставалось только ответить согласием, на чём коллежский секретарь Воронков нас и оставил.

— Вот же зануда! — тёзка ещё и рожу состроил, закрыв за сыщиком дверь. Кажется, благоприятное о себе впечатление, сложившееся у нас с самого начала, господин Воронков испортил. Ну, по крайней мере, у тёзки.

— Не кипятись, — взялся я его урезонивать. — Не он такой, работа у него такая.

Осмысленных возражений у тёзки не нашлось, и наша с ним жизнь продолжила своё неспешное течение. Сказать, что тёзка бездельничал, однако же, нельзя. То, понимаешь, вспомнил, что надо бы взять в библиотеке ещё пару книг, а то ведь профессор Любич никогда не довольствуется тем лишь, что по программе положено, наверняка на семинаре и это спросит; то отмечали двадцатилетие университетского приятеля, три дня отмечали — юбилей всё-таки; то потребовался отдых после столь интенсивного празднования…

Для меня же эти дни ознаменовались полезным открытием — оказалось, что я могу не только вполне нормально, а местами даже и продуктивно размышлять, когда тёзкино сознание отключено, но и управлять его телом. Открыл я это, когда тёзка вернулся-таки к себе на квартиру после эпической гулянки и завалился, кое-как раздевшись, в кровать. Он сразу и задрых, а у меня с этим возникли привычные затруднения, вот я и припомнил обычное для нас с тёзкой по утрам положение, когда я ещё сплю, а он умывается, упражняется с гантелями и завтракает, а заодно и подумал: а почему бы не проверить, как оно работает в обратную сторону?

Не буду врать, что взять на себя управление чужим, впрочем, теперь уже нашим общим телом было так уж легко. Получилось у меня не с первого и не со второго раза, а с какого, и сказать стыдно. Но упорство всё же перевесило, и мне удалось заставить наше тело встать с кровати, взять первый книгу «Павел Первый и Польша» авторства неизвестного мне Лось-Лосецкого и вернуться обратно в кровать, ничего по пути не уронив, а главное — не уронив себя. Как ни странно, читать я смог вообще без проблем — то ли со спиртным перебрал именно тёзка, а не я, то ли правы учёные, утверждая, что человек использует возможности своего мозга далеко не в полной мере, то ли ешё какая нашлась тому причина, но буквы перед глазами не скакали и тяжести в голове я не ощущал, хотя назвать таким уж хорошим своё (да-да, теперь уже своё!) состояние никак не мог. Так и читал до половины четвёртого утра, за окном уже начало светать, когда я всё-таки заснул.

Сразу с утра хвастаться тёзке своими достижениями я не стал, подождал, пока дадут ожидаемый эффект меры по борьбе с последствиями алкогольных излишеств, и поделился с ним результатами моих ночных упражнений уже после того, как он запил завтрак двумя чашками крепкого чаю. Размышлял тёзка над моими словами долго, я уже успел хрен знает чего себе напридумывать, как он, наконец, заговорил:

— Хм, странно… Я совсем не помню, как вставал за книгой, но вот что ты там прочитал… Да, теперь помню! Но это же прекрасно!

С такой оценкой я в общем и целом был согласен, но всё же предложил товарищу продолжить опыты в более корректных условиях — на трезвую голову, как минимум. С такой постановкой вопроса согласился уже тёзка, и мы две ночи подряд продолжали наши исследования, а затем тёзка предложил усложнить задачу и проверить опытным путём, смогу ли я управлять его телом, когда оба наших сознания бодрствуют.

Тоже получилось, хотя и с трудом. Да и само управление давалось мне хуже — видимо, подсознательно тёзка такому управлению противился. Но поскольку удалось обойтись без травматизма, тренировки решили продолжить — мало ли, вдруг когда пригодится. Что ещё выяснилось в ходе наших опытов, так это полное отсутствие какого бы то ни было влияния увеличившегося времени бодрствования общего для нас организма на его состояние. Или, скажем осторожнее, такового влияния мы с тёзкой пока не обнаружили. Так ежедневно и упражнялись, пока снова не явился коллежский секретарь Воронков.

Коротко сообщив, что ничего не взявшего вора ищут и есть уже некоторые успехи, Дмитрий Антонович перешёл к покушению, должно быть, уже ознакомился с присланными из Покрова материалами.

Первые его вопросы в общем и целом повторяли те, что задавали тёзке покровские полицейские на дороге, но чувствовалось, что это, как говорится, ещё цветочки, и занимает господина коллежского секретаря совсем другое. Однако же проявлять должную добросовестность оно Дмитрию Антоновичу не мешало. Кстати, к нам он прибыл в единственном числе, протокол не вёл, но по ходу разговора что-то быстро помечал у себя карандашом в записной книжке.

— Теперь, Виктор Михайлович, — Воронков убрал карандаш и книжку в карман, — хотелось бы побеседовать с вами, так сказать, не вполне официально.

Тёзка как-то остался к такому вступлению безучастным, а вот я напрягся. Имел по прошлой жизни представление, чем этакая неофициальность может обернуться, и господин Воронков уже не казался мне столь приятным молодым человеком, как это было совсем ещё недавно.

— Что за второй автомобиль был на месте происшествия, не подскажете? — ну так и есть, блин, началось! — На дороге найдены осколки стекла, не принадлежащие мотоциклу покушавшегося на вас, а отсутствие повреждений у автомобиля вашего отметили покровские коллеги, — я не смог решить, в плюс или в минус записать полицейским из Покрова не особо внимательный осмотр тёзкиной «яузы». Конечно, это серьёзный огрех в их службе, но нам-то с тёзкой оно на руку…

— Не психуй! — осадил я тёзку, собравшегося было запаниковать. — Ты же юрист, должен понимать, что неофициальную беседу к делу не пришьёшь!

Тёзка не то чтобы успокоился, но сыщику ответил вполне уверенно:

— Я никаких других авто на дороге не видел. Во всяком случае, до покушения на меня.

— Чью ещё кровь, кроме покушавшегося, нашли на дороге, тоже не знаете? — поинтересовался сыщик.

Тёзку снова охватило всёпропальческое настроение, но ненадолго, справиться с ним он успел и без моей помощи, ответив, что даже понятия о том не имеет. Но, похоже, господина коллежского секретаря всерьёз интересовало вовсе не это.

— Виктор Михайлович, вы утверждаете, что покушавшийся вам не знаком, и каковы были причины, побудившие его в вас стрелять, вы не знаете, — ровным спокойным голосом повторил Воронков то, что узнал из полицейского протокола.

— Не знаю ни его самого, ни причин, — ответил тёзка. Ответил, замечу, чистую правду.

— А вот мы преступника опознали, — вздохнул Воронков. — Некто Голубев Егор Исаевич, в преступном мире известный под кличкой Голубок. Два с половиной года уже во всероссийском розыске был. Я бы, Виктор Михайлович, вас поблагодарить от лица сыскной полиции был должен за то, что вы казну избавили от расходов на судебный процесс и виселицу, но…

Тут обострилось внимание у нас обоих. Но если тёзке и впрямь стало интересно, что это за такой Голубок, которому виселицу прочили ещё до поимки, то я ждал какого-то подвоха. Дождался…

— Голубев среди уголовников тем был известен, что не гнушался убийствами за деньги, — говорил Воронков подчёркнуто ровно. — За большие деньги, меньше тысячи рублей за голову и обсуждать, говорят, отказывался. Зато готов был убить кого угодно. И ведь смотрите, Виктор Михайлович, что получается…

— И что же? — к чему клонит сыщик, я догадывался, а вот тёзка не выдержал, спросил. Эх, какой же он всё-таки молодой ещё…

— А то, что кто-то не пожалел тысячи рублей, а может, и больше, чтобы вас жизни лишить, а вы, стало быть, ни сном, ни духом. Боюсь, при этаком-то раскладе сыскной полиции придётся не покушение на вас раскрывать, а просто убийство — заказчик преступления никуда ведь не денется и будет искать нового исполнителя, — ну да, примерно это я и ожидал услышать. Приятно, конечно, что не ошибся, но вот сам повод приятным никак не назовёшь. — Впрочем, Виктор Михайлович, — продолжил сыщик, — если вы решитесь поделиться со мною вашими соображениями, столь печального конца, я полагаю, избежать будет легче.

— Дмитрий Антонович, я и вправду понятия не имею, кому понадобилась моя смерть! Честное слово! — принялся тёзка заверять сыщика.

— Я, Виктор Михайлович, вам, пожалуй, поверю, — после некоторого раздумья сказал Воронков. — Но поскольку розыск нам ваше незнание не облегчит, вы уж продолжайте носить при себе пистолет.

Вообще-то, в признании таковой необходимости мы с тёзкой единодушно сошлись и без столь ценного совета. Впрочем, наверняка и сам Воронков понимал, что даёт совет исключительно для проформы.

— Просить вас и далее оставаться в Москве у меня теперь оснований нет, — сменил Воронков тему. — Мы, разумеется, будем искать заказчика Голубева, но если вдруг вы, Виктор Михайлович, что-то вспомните, будьте так любезны поставить меня в известность, — с этими словами коллежский секретарь протянул тёзке свою визитную карточку. — На том позвольте пока что откланяться, — вежливо закончил сыщик.

— И как тебе? — спросил я, когда Воронков нас покинул.

— Ужас какой-то! — тёзку аж передёрнуло. — Тысяча рублей за мою голову! И я представления не имею, кому это понадобилось! Завтра же с утра в Покров!

Ну да, завтра. Сегодня надо утрясти с хозяйкой все дела по квартире — расплатиться, не оставив ни копеечки долгов, и выдать ей немного денег в виде задатка за возобновление найма этой же квартиры в конце августа, так-то в отсутствие жильца госпожа Волобуева всё равно сдаст квартиру кому-то ещё. Да, есть всё же свои плюсы в нынешнем моём положении мозгового квартиранта. Сказал мне тёзка мысленно только про завтрашний отъезд, а про все дела с квартирой я и так в его сознании прочитал, такая вот экономия на вербальном общении.

О том, что в той своей жизни я бывал в Покрове не раз, не два и не пять, я тёзке, конечно, рассказывал, поэтому дворянин Елисеев уже предвкушал, как будет показывать мне свой Покров. Честно говоря, мне и самому было интересно посмотреть. Тот Покров, который я из-за частых туда поездок неплохо знал, мне, в общем, нравился, и что-то подсказывало, что здесь в городе тоже будет на что посмотреть. Многое я рассказывал тёзке и про посёлок Вольгинский по соседству с Покровом, там мне тоже неоднократно бывать приходилось, но в этом мире тёзка ни о каком Вольгинском и слыхом не слыхивал, а потому мы с ним вооружились картой и выяснили, что здесь на том месте стоит деревня Старово. Тёзка в ней, как оказалось, бывал пару раз и с его слов выходило, что ничего интересного там нет. Ну, может, ещё и будет. Когда-нибудь…

[1] Чин 10-го класса на гражданской службе, соответствует поручику в армии

Глава 6

Встречай, Покров!

Непривычность для себя управления автомобилем да и самой езды на водительском месте я отметил, ещё когда мы ездили в университет, но сейчас воспринимал это не настолько дико. Конечно, сесть за руль, если вдруг отключится по каким-то причинам тёзкино сознание, я бы пока не рискнул, но научусь ещё, тем более с таким учителем оно будет, пожалуй, и не так сложно. Водил тёзка машину совсем не так, как оставшийся где-то за границей миров Саша, за рулём воплощал собой аккуратность и осмотрительность, оставляя, впрочем, место для присущей, насколько я мог понять, всем водителям лихости, но строго в пределах разумного. За дорожной обстановкой следил он тоже внимательно, и даже на попытки высмотреть слежку не отвлекался. Тут, правда, заслуга больше моя, но и тёзка молодец, мои объяснения сразу же понял и принял.

— Если бы за тобой, прости, за нами, действительно следили, и делали это всерьёз, отправили бы несколько машин разных марок и цветов, — втолковывал я ему. — Чтобы не примелькались. И такую слежку мы бы с тобой попросту не заметили. Так что может она и есть, но…

— Но мы её не видим, — сообразил тёзка. — Однако же вообще жизнь у вас там, если вы в таких делах понимаете…

— Ага, «туда ехали — за ними гнались, обратно едут — за ними гонятся… Какая интересная жизнь у людей!», — процитировал я старое кино, [1] которое тут же пришлось тёзке и пересказывать. Содержанием фильма тёзка особо не проникся, но цитата ему понравилась.

Мысленная наша беседа на том и затухла, тёзка сосредоточился на дороге и на предвкушении возвращения домой, я в эти его соображения с переживаниями вмешиваться не захотел. Впрочем, по опыту я знал, что это ненадолго, и вскоре мы снова найдём, о чём поболтать.

За прошедшие с того случая на дороге дни мы с тёзкой сумели выработать устраивающий обоих образ добрососедских отношений между двумя личностями. Управление тёзкиным, то есть теперь уже нашим общим, телом днём полностью отдавалось дворянину Елисееву. Со своими ценными мыслями я старался лезть к нему пореже, разве что спрашивал, если не понимал смысла его слов, действий или происходящего вокруг, а больше просто ненавязчиво прислушивался к его мыслям. Кстати, такое прислушивание оказалось весьма ценным источником информации, пусть и не самой важной. Я, например, разобрался-таки с занимавшим меня вопросом, чего ради тёзка учился в кадетском корпусе, раз уж душа его не лежала к военной карьере. С самого начала почему-то не спросил, разговор тогда ушёл в другую сторону, а теперь вот выяснил. Всё оказалось просто — как офицерского сына, в корпус тёзку приняли на полное казённое содержание, подразумевавшее в числе прочего и бесплатное обучение. Да, такая вот экономия для семьи… С некоторым удивлением я узнал, что учёба в кадетском корпусе вовсе не накладывает на выпускника обязанность идти и дальше по военной линии, а вот образование там очень даже крепкое. Самое же главное, что окончание кадетского корпуса даёт право поступления в университет, как и окончание гимназии. Другое дело, что бывшие кадеты обычно выбирают образование естественнонаучное или техническое, а изучением гуманитарных дисциплин в большинстве своём занимаются экс-гимназисты, но тёзка личным примером показал, что «обычно» вовсе не означает «всегда».

Но вернусь к нашему с дворянином Елисеевым добрососедству. Ближе к ночи я постепенно выходил в нашем с ним сосуществовании на первое место — завладевал ведением мысленных бесед, задавал кучу вопросов, проясняя для себя картину здешней жизни, рассказывал о своём мире. А когда сознание тёзки погружалось в сон, брал на себя управление его телом и читал, читал, читал…

К резкому торможению и столь же резкому повороту на обочину с остановкой тёзкино тело оказалось готовым, что и понятно, а вот моё сознание — нет. Испугаться и тем более запаниковать я поначалу даже не успел, зато когда тёзка начал палить из «парабеллума» через опущенное по случаю жаркой погоды стекло водительской двери, мне стало уже не по себе. Чёрт, мы уже успели привыкнуть к спокойной жизни, а тут — нате вам, пожалуйста!

Стрелял тёзка вслед резво удалявшейся «Волге» кофейного цвета, и стрелял, увы, без особого толка — машина быстро удалилась и свернула влево на грунтовку, почти сразу скрывшись из поля зрения за росшими вдоль той грунтовки кустами.

— Что за нахер⁈ — такую постановку вопроса в имевшихся обстоятельствах я посчитал вполне допустимой. — Ты какого хрена стрелял⁈

— У него пистолет был, — несколько нервно, что и неудивительно, ответил тёзка. — И он явно собирался в меня стрелять.

Ну да, точно. В тёзкином сознании я увидел, как пошедшая было на обгон «Волги» поравнялась с нами и её водитель поднял пистолет и принялся целиться в тёзку. Я, конечно, грязно выругался, но и похвалить товарища за быстроту реакции не забыл. Да, не знаю уж, как тут местных дворян тренируют в стрельбе, но тёзка на тех тренировках явно не филонил…

Я уж хотел было спросить, чего мы встали, когда тёзка выбрался из машины и принялся что-то искать на полу, но тут же прочитал в его сознании, что он собирает гильзы, чтобы они не попали под педали и не затрудняли ему управление. Это он, конечно, правильно делает, но мне казалось, что можно было и подождать. Ладно, фиг с ним, тёзке, в конце концов, виднее, насколько оно важно.

— Револьвером обзаведись, в машине возить, — до такого тёзка почему-то не догадался, пришлось подсказать. — Из него же гильзы не вылетают.

— А и верно! — согласился он. — Смотрю, и ты в оружии толк понимаешь!

— Чисто теоретически, — поскромничал я. — Так-то автомат последний раз в руках только в армии и держал, а это когда было…

— Автомат? — не понял тёзка. Странно, об оружии мы как-то и не говорили. Пришлось объяснять, хорошо хоть, мысленно показывать друг другу картинки и воспоминания мы с товарищем более-менее наловчились.

— Хорошая вещь, — уважительно оценил он. — У нас такого нет…

Тут же тёзкина память показала, что у них тут есть. А что, для тридцать второго года очень даже неплохо, намного лучше, чем это было у нас в том тридцать втором, который я знал по книгам. Тёзка принялся грузить меня названиями образцов и их техническими характеристиками, точно так же, как сразу после моего подселения к нему в голову рассказывал мне о здешних автомобилях — похоже, всяческие стрелялки были столь же близки его сердцу, как и самобеглые экипажи. Что ж, пришлось, как и в тот раз, попросту пропустить мимо мысленных ушей этот бурный словесный поток, тоже, понятное дело, мысленный. Всё-таки есть своя прелесть в таком нашем общении — в реале выслушивать всё это было бы куда более утомительно, и не факт, что удалось бы защитить себя от информационного перегруза. Это я уже не говорю о намного большем времени, которого потребовало бы речевое общение. Тем не менее, что-то из тёзкиной лекции я запомнил, мало ли, может когда и пригодится.

В Покрове тёзка первым делом заехал в полицейское управление, благо, прямо на Владимирском тракте оно и располагалось. Оставив у дежурного заявление о попытке нападения, дворянин Елисеев побеседовал с уже знакомым по происшествию на дороге титулярным советником Грековым. Беседа получилась недолгой, потому что кроме марки и цвета автомобиля злоумышленника тёзка мог лишь сказать, что свернул тот с тракта сразу после Киржача. Тут о деревне Киржач речь, а не о городе с тем же названием, он-то совсем в другом месте находится. Номера машины тёзка не разглядел. Сыщик таким показаниям особо не обрадовался, но любезно предоставил заявителю возможность позвонить в Москву и поставить в известность о случившемся господина Воронкова. Тот после недолгого разговора попросил тёзку передать трубку покровскому коллеге и ещё какое-то время нам с тёзкой пришлось выслушивать односложные ответы Грекова, а потом он вообще попросил тёзку подождать за дверью. Закончив с телефонным разговором, титулярный советник Греков вернул тёзку в кабинет и настоятельно посоветовал ему заранее ставить полицию в известность в случае выезда из Покрова. Тёзка, однако, заверил сыщика в том, что никуда пока не собирается.

— Дома-то что своим скажешь? — спросил я, когда мы покинули пристанище уездной полиции.

— А ты что посоветуешь? — тёзка, похоже, надеялся услышать от меня что-то ну очень умное.

— Ну, маме с сестрёнкой знать всё это уж точно не стоит, — начал я оправдывать тёзкины ожидания.

— Отцу тоже, — подхватил тёзка.

— Не уверен, — возразил я. — Он у тебя, как я понимаю, человек в городе не последний, ему Греков запросто и сам сообщить может.

— Вот уж не хотелось бы… — такая вероятность тёзку не обрадовала. — Но умеешь ты настроение испортить, умеешь.

Да тут мне и умения особого не требовалось — уж больно явственно читался в тёзкиных мыслях страх, что папаша законопатит его к себе в военный городок, разумеется, для безопасности. А у тёзки планы на летний отдых в родном городе были совсем другие…

— Сейчас ещё больше испорчу, — пообещал я. — Если, конечно, ты не против.

— А если и против — ты же всё равно испортишь? — товарищ проявил предельно правильное понимание обстановки. — Давай уж, не стесняйся.

— Уговорил, стесняться не буду, — согласился я и продолжил: — Вот смотри, что у нас получается. Голубок тот, которого ты завалил, вроде должен был соображать в убийствах, раз зарабатывал этим.

— Так, — подтвердил тёзка.

— Что ничего у него не вышло, это, скорее всего, случайность, — напомнил я. — Зато сегодня ты на дороге шуганул какого-то придурка.

— Придурка? — переспросил тёзка. — Почему ты так считаешь?

— Даже мне понятно, что с водительского места стрелять вправо тупо неудобно, — обратил я тёзкино внимание на особенность действий того дебила. — А он о том не подумал. Да, я понимаю, что обгонять тебя по обочине было бы ещё большей дурью, а стрелять на встречных курсах хотя и удобнее, но не факт, что сразу попадёшь, а повторить попытку будет уже невозможно. И как ещё его назвать после всего этого⁈

— Хм, пожалуй, ты прав, — признал тёзка. — Но ты ещё про вора забыл. И не пойму что-то, как такое может испортить настроение?

— Такое не может, — не стал я спорить. — Но вот то, что из этого следует — очень даже может.

— Это как же? — не понял он.

— Ну, во-первых, понять, что с придурками связываться нет смысла, можем не только мы с тобой, но и заказчик нападений на тебя, — начал я нагнетать. — Значит, будет искать более толкового исполнителя, и если найдёт, нам точно лучше не станет. Во-вторых, заказчику этому уже известно или вот-вот станет известно, что ты в Покрове, а значит, ни о какой безопасности в родном городе говорить теперь не приходится. В-третьих, про вора я не забыл, но тут мне сказать пока нечего. Ну что, испортил? — не удержался я.

— Испортил, — тёзка даже усмехнулся, правда, не шибко весело у него получилось. — Я же сказал — умеешь…

Подполковник Елисеев домой пока что не прибыл, будучи занятым по службе, его ждали через пару дней, так что встречали дома тёзку только матушка с сестрёнкой. Обе произвели на меня впечатление, хотя, конечно, каждая по-своему. Что это мать с дочерью, по чертам их лиц больше угадывалось, нежели было заметно — если лицо Елены Васильевны отличалось прямо-таки величественностью и даже, я бы сказал, царственностью, как и общий вид этой статной и в свои сорок шесть лет всё ещё по-настоящему красивой женщины, то живое и миленькое личико Наташи постоянно меняло своё выражение вместе со сменой эмоций юной девицы. Впрочем, Наташей тёзкина сестрица смотрелась только не сильно взрослым лицом, а вот фигурою со всеми положенными формами она и в четырнадцать выглядела уже вполне себе Натальей Михайловной.

Со сдержанной теплотой ответив на почтительные сыновние приветствия, Елена Васильевна отправилась на кухню распорядиться о внесении изменений в обеденное меню, чтобы прибытие младшего сына домой сопровождалось, как оно и положено, праздничным обедом, Наташа же принялась донимать брата расспросами — что теперь носят в столице, правда ли так хороша новая германская кинокартина «Голубой свет», как пишут о ней газеты, и был ли Витенька в театре Эмильцева на скандальном спектакле «Капитолина», после премьеры которого решением суда дальнейшую постановку пьесы запретили, театр закрыли на месяц и оштрафовали на всю сумму сборов от премьеры, а режиссёра Эмильцева и исполнительницу главной роли Мокревскую отправили на шесть месяцев под арест. Тёзка только и смог посоветовать сестре «Голубой свет» обязательно посмотреть, когда в Покрове его покажут, потому как за модами не следил, а пока собирался на «Капитолину», все билеты уже распродали. Однако большая коробка конфет фабрики Абрикосова помогла юной барышне справиться с разочарованием и примириться с ужасающе низким культурным уровнем любимого брата.

В ожидании обеда я попросил тёзку пройтись по дому — интересно же посмотреть, как живёт его семья. Тёзке идея понравилась, и он устроил мне настоящую экскурсию. Что я могу сказать? Неплохо, очень даже неплохо. Два этажа с мезонином, подвал, отапливаемый гараж, хозяйственные пристройки — всё солидно и основательно. Дом построил, выйдя в отставку и осев в Покрове, ещё тёзкин прадед, генерал от кавалерии и герой Второй Маньчжурской войны Антон Михайлович Елисеев, и с тех пор каждое поколение покровских Елисеевых вносило в семейное гнездо свои дополнения. Дед, генерал-лейтенант-инженер Андрей Антонович Елисеев, надстроил мезонин и присоединил дом к городским водопроводу, канализации и электросети, когда их стали прокладывать в Покрове, отец, пока ещё подполковник, ограничился проведением телефона и переделкой конюшни в гараж, но так Михаил Андреевич Елисеев всё ещё служил и на внесение более серьёзных изменений времени не имел. Вот выйдет в отставку, да с генеральской пенсией, тогда и развернётся…

Впрочем, и сейчас дом смотрелся, повторюсь, более чем неплохо, и помимо упомянутых уже солидности с основательностью, отличался добрым и тёплым уютом, который, казалось, прямо-таки обволакивал. Но тут я о своих ощущениях говорю, а для тёзки это просто привычный с младенчества дом. Дом, в котором сам он, кстати, постоянным жильцом давно уже не был. В кадетские годы тёзка жил здесь только два месяца летом да ещё по две недели на Рождество и Пасху, и с поступлением в университет почти ничего в этом плане не поменялось.

…Выслушивать за обедом рассказы тёзкиной матушки о событиях, произошедших в жизни знакомых с прошлого приезда сына домой на Пасху, нас с тёзкой не особо напрягало — всяческие вкусности, коими в изобилии уставили стол, не давали тоске и скуке ни малейшего шанса нас одолеть. Однако же мне лично некоторые моменты в слегка нудноватом повествовании госпожи Елисеевой даже оказались интересными, поскольку очень наглядно показывали особенности здешней повседневной жизни, и вовсе не одного лишь дворянства. Жёсткого разделения сословий тут не было, да и жизнь в небольшом городе такому не способствовала, и потому среди знакомых и приятелей Елисеевых хватало и тех, кто к дворянству не принадлежал.

Кое-как выбравшись из-за стола, тёзка не без труда поднялся в свою комнату, что располагалась как раз в мезонине, разделся и залёг в постель — обеденные излишества требовали спокойного и неспешного усвоения даже столь молодым и здоровым организмом. Каких-то возражений против послеобеденного сна у меня в имеющихся условиях не нашлось, и заснул я лишь ненамного позже тёзки, успев, однако, высмотреть в его мыслях кое-что интересное…

[1] «Не бойся, я с тобой» «Азербайджанфильм», 1981

Глава 7

О любви и не только

— Ну ты и…! — подходящее слово у тёзки, конечно же, нашлось, и даже не одно, вот только употреблять те слова в нашем мысленном разговоре он не стал. На ум тёзке они, понятно, пришли, и я в его мыслях их тоже прочитал, но раз не было сказано, то и я сделал вид, что не услышал. Такие вот правила поведения сложились в нашем мозговом общежитии. Впрочем, мне вполне хватало той смеси восхищения и удивления, пусть и с примесью некоторого осуждения, с которой то слово было бы сказано, если бы тёзка на такое решился.

— Ага, дас ист фантастиш, — довольно отозвался я.

— А почему по-немецки? — удивился тёзка.

Пришлось объяснять, что под словами «немецкое кино» у нас и у них подразумеваются фильмы совершенно разных жанров. Живьём, впрочем, я здесь пока что ни одного фильма не видел, зато отдельные куски просматривал в тёзкиной памяти, и что немецкое кино у здешней русской публики очень даже популярно, знал. Многим, видите ли, нравится развлечения ради пощекотать нервы немецкими ужастиками, которые с местными кинематографическими эффектами я лично воспринимал как забавные и где-то даже милые и уютные детские страшилки примерно на уровне текстов «Раммштайна»; зрители с замирающим сердцем сопереживают героям и героиням немецких приключенческих фильмов об альпинистах; с немалым интересом и изрядной завистью («эх, а у нас так снимать не умеют!») смотрят эпические батальные сцены в исторических драмах о героическом сопротивлении немцев ордам кровожадных французских революционеров. У нас немецкое кино тоже пользовалось успехом, вот только тематика этих популярных в народе фильмов была… Ну что я буду тут говорить, сами же прекрасно помните.

— Тогда это должна была сказать Анечка, — хмыкнул тёзка.

— Ну да, — согласился я. — Только она-то эти фильмы не видела…

— Ничего, зато побывала теперь на месте их героинь, — тёзка в очередной раз проявил свойственную ему сообразительность.

Желание сходить к этой самой Анечке, Анне Сергеевне Фокиной, красивой и эффектной женщине двадцати шести лет, что смогла наконец отдышаться и с глуповато-блаженной улыбочкой лежала сейчас рядом, я обнаружил у тёзки вчера как раз перед послеобеденным отдыхом, перешедшим из-за объедения в сон, а вместе с тем желанием и сильные сомнения, стоит ли вообще затевать такое, учитывая, что идти придётся как бы вдвоём. Пересказывать наш с тёзкой спор о морально-этической стороне моего участия в их с Анечкой постельных упражнениях я, пожалуй, не стану, уж больно много всего мы друг другу наговорили, но мне удалось-таки убедить дворянина Елисеева в том, что ничего постыдного для него и тем более для меня тут не будет.

— Ну пойми же ты, Виктор, — старательно втолковывал ему я, — раз уж мы с тобой изображаем сейчас нашего гербового орла о двух головах и даже думаем, как бы нам спасти от неприятностей нашу общую задницу, почему бы нам и наш общий прибор не загрузить приятной и полезной работой? Или что, так и будешь теперь без женского общества обходиться, пока живой⁈

Обходиться до конца жизни без женщин тёзке, ясное дело, совсем не хотелось. Более того, этакая перспектива привела его просто в ужас, а потому увещеваниям моим он в конце концов поддался. Да, понимаю, использовать в споре такие аргументы, это удар в то самое место, которое я обозвал «прибором», но я же для общего, в том числе и тёзкиного тоже, блага, старался!

Отношения тёзки с вдовой Анной Фокиной, длившиеся уже чуть больше двух лет и вспыхивавшие с новой силой с каждым прибытием Виктора в Покров, основывались, помимо взаимной личной симпатии, ещё и на совпадении интересов. Но если тёзкин интерес связан был только с удовлетворением известных потребностей молодого мужского организма, то Анечка извлекала из встреч с ним пользу двоякую. Да, и её тело тоже требовало удовольствий, и ей нравился интерес к ней молодого любовника, но, если верить тёзке, главным в их отношениях для Анечки оставалось нежелание выходить замуж за соседа — застройщика и домовладельца Попова. Самому Попову такой брак сулил бы немалую пользу в виде довольно крупного земельного участка, занимаемого доставшейся вдове в наследство никак не соответствующей такой земле полузахиревшей городской усадьбишкой, вместо которой застройщик собирался отгрохать уж не знаю что, но что-то большое и доходное, вот сосед и пытался добиться благосклонности госпожи Фокиной. Проявлял он в том, стоит признать, настойчивость и изобретательность, попытками привлечь внимание самой Анны Сергеевны не ограничивался, завёл приятельство с роднёй как самой соседки, так и её покойного супруга, и те, вдохновившись обещаниями господина Попова отстегнуть им кое-что из будущих доходов, принялись всячески подталкивать вдову ко второму замужеству. Но все эти попытки оставались безуспешными, поскольку госпожа Фокина где намёками разной степени прозрачности, а где и открытым текстом выражала полное своё нежелание настраивать против себя Елисеевых, прекрасно знающих, к кому и зачем отлучается их младший сын, пребывая в Покрове. Как я понял, ссориться с Елисеевыми в Покрове вообще не было принято — и среди дворян города и уезда они ох как не последние, и зять Михаила Андреевича большой человек в городской управе, да и дочка его старшая далеко не проста. В чём, говорите, непроста? Как, вы разве не знаете, что когда её уличили в тех самых неблаговидных занятиях, о которых лучше бы и не говорить, ничего ей не было⁈ Вот ничегошеньки, честное слово! Ну, подумаешь, наложил отец Афанасий епитимью, [1] не велел в храм Божий входить три недели, так и что с того? Другому кому за такое уж точно не поздоровилось бы, а подполковника Елисеева дочери — хоть бы что!

Что самое интересное, родители тёзкины и правда были в курсе амурных похождений своего младшенького, но вероятность того, что им пришло бы в голову как-то вредить Анне Сергеевне, если бы она вдруг отказала Витеньке в доступе к своему роскошному телу, тёзка всерьёз не рассматривал. Да и с чего бы ей ему отказывать? Во флигеле дома госпожа Фокина устроила меблированные комнаты и сдавала их внаём, каждой весной и осенью часть земли отводила, тоже вовсе не бесплатно, пусть и не задорого, под постой и хранение товара крестьянам и торговцам, прибывающим на уездную ярмарку, и доходы со сдачи в аренду недвижимого имущества вполне примиряли вдовицу с тем, что денег за любовь тёзка ей не платил, а подарки, хоть с известной регулярностью и дарил, но, скажем прямо, не особо дорогие. А сегодня ещё и удовольствий наполучала до крайности необычных, ужасно постыдных, зато и невыразимо приятных — после первого тёзкиного подхода я попросил товарища временно уступить мне управление телом, и, что называется, оторвался по полной.

— Где же ты, Витенька, таким вещам научился-то? — с восторженным придыханием спросила Аня, вернувшись с высот счастья и наслаждения.

— Ох, Анечка, тебя там, увы, не было, а сейчас и меня там нет, — с важным видом выдал тёзка подсказанный мной ответ, тут же и получив за него долгий и сочный поцелуй.

Вот тоже, кстати… Сказать, что тёзка в постели вёл себя как-то совсем уж патриархально и консервативно, нельзя — всё же поход в бордель, подробности которого я в его памяти подсмотрел, в своё время вдохновил дворянина Елисеева на решительное преодоление некоторых условностей и негласных запретов. Но ничто не стоит на месте, и навыки девочек из заведения госпожи Ланфар даже близко нельзя было поставить рядом с тем, что вытворяли актёры и актрисы немецких «фильмов для взрослых», исполняя фантазии сценаристов. В общем, Анечке понравилось. Тёзке, кстати, тоже, пусть и с некоторыми оговорками. А уж я вообще оказался тут самым довольным, потому как переживать такое в том подпорченном годами и болячками теле, что осталось лежать на Горьковском шоссе, и в теле молодого, здорового и крепкого парня — это, знаете ли, далеко не одно и то же.

На третий подход я вернул тёзке управление телом, и ему, бедному, пришлось исполнять самые необузданные желания, что я пробудил в и без того не особо ограничивавшей себя в удовольствиях Анечке. Но ничего, справился, пусть и с некоторыми затруднениями, более моральными, нежели физическими. Ладно, к хорошему привыкают обычно быстро, так что успеет ещё войти во вкус новых удовольствий. Тем более что-то мне подсказывало, что милая Анечка в этот самый вкус войдёт ещё быстрее и её молодому любовнику придётся немало стараться, чтобы соответствовать потребностям и ожиданиям своей милой подруги.

Да уж, войдёт… В благодарность за постельный праздник Анна Сергеевна устроила тёзке праздник чревоугодия, закатив совершенно роскошный ужин. Надо сказать, посещал свою даму тёзка обычно в послеобеденные часы и на ночь у неё не оставался, где-то чуть за полночь возвращаясь домой. Поступал он так исключительно из-за нежелания встречаться глазами с насмешливыми взглядами родителей и осуждающими сестрёнки, коими домашние щедро одаривали его по возвращении, если он ходил к Анне в другие часы.

Вообще, насколько я заметил, в повседневной жизни дворян Елисеевых многое строилось на всяческих условностях, многие из которых представлялись мне, скажем так, не шибко осмысленными. Например, к кому и зачем периодически отлучается младший сын, дома знали все, но в своё время, как поведал тёзка, дело ограничилось беседой с глазу на глаз с отцом после первого такого похода, и более тему не поднимали. Более того, любые разговоры, что хоть как-то относились или могли быть отнесены к этой стороне отношений мужчин и женщин, в семье, мягко говоря, не поощрялись — Наташу, было дело, оставили как-то раз без послеобеденного десерта за попытку заговорить о беременности гимназистки из старшего класса, и это при том, что оправдывать её поведение девица никоим образом не пыталась. Это, замечу, в семье с четырьмя детьми. То есть люди занимаются любовью, рожают детей, всё, как оно и должно быть, но вслух об этом — ни-ни!

Поразила меня и какая-то подчёркнутая вежливость, с которой в доме обращались с прислугой. Именно подчёркнутая, основанная, как мне показалось, никак не на уважении к не самому лёгкому, да и не самому порой приятному, труду горничных, садовника, кухарок или прачки, а только лишь на неких принятых в семье и обществе правилах. Я не удержался, побеседовал об этом с тёзкой, и мало того, что он подтвердил верность моих наблюдений и выводов из них, так после его разъяснений всё оказалось даже куда более запущенным.

— Понимаешь, — втолковывал мне тёзка, — мы, дворяне, сословие привилегированное, уже потому хотя бы, что кроме нас вторым сословием в истинном понимании этого слова остались только казаки. Даже священнослужители — это уже не совсем то же самое.

Да, помню, здесь всё тот же Александр Второй в 1881 году уравнял в правах и обязанностях все сословия как раз за исключением дворян, казаков и клира. По традиции тут продолжают ещё называть людей купцами, мещанами и прочими сословными именованиями, но это исключительно неофициально и за прошедшие полвека почти сошло на нет, особенно у молодых — тот же тёзка, к примеру, так уже не говорит, и, похоже, никогда и не говорил.

— И наша вежливость по отношению ко всем прочим, — продолжал тёзка меня просвещать, — на самом деле лишь подчёркивает наше над ними превосходство.

— Это каким же образом? — заинтересовался я. — Мы, значит, настолько выше вас, что можем себе позволить вам не хамить?

— Не совсем так, — возразил тёзка. — Просто вежливость позволяет удерживать человека на должной дистанции, без того, чтобы вступать с ним в противоречия хоть словом, хоть делом. И уж поверь, при вежливом общении любой эту дистанцию почувствует, как поймёт и невозможность её преодолеть.

— Ну да, ну да, — согласился я. — Большое видится на расстоянии…

— Именно! — подхватил тёзка.

Что тут скажешь? Тёзка в общем и целом прав. Когда человек с намного более высоким положением ведёт себя с тобой вежливо, разницу между ним и собой чувствуешь куда сильнее, чем если бы он хамил. Начальник на моей бывшей работе такой был — голос на подчинённых не повышал никогда, слова бранного от него не услышишь, со всеми на вы, но как скажет тихо так, да ещё и не прилюдно, а вызвав к себе в кабинет, что-нибудь вроде: «Виктор Михайлович, ваши действия в этом месяце по привлечению новых клиентов представляются мне не вполне обдуманными», — так, честное слово, лучше бы обругал или наорал, потому как я в таком случае имел бы полное право считать его козлом и дебилом, по глупой случайности оказавшимся выше меня, а так понимал, что он, мать его, абсолютно прав и на месте своём находится вполне по делу. Видимо, эти свои соображения я продумывал «вслух», то есть на том уровне сознания, где они становились доступны и для тёзки, потому что он сразу на них и отозвался:

— Ну вот, сам же прекрасно всё понимаешь!

…Всё это мы с тёзкой обсуждали, неспешно идя домой, когда выбрались кое-как из-за стола у Анны. Я помнил, что у нас до семнадцатого года Покров был городом по преимуществу купеческим, а потому исключительно богатым и благополучным, здесь же, раз тот год остался вполне себе обыкновенным, город тоже отличался и немалыми размерами своей казны, и умением городских властей её толково тратить. В нашем с тёзкой случае польза от этого заключалась в электрическом уличном освещении. Пусть фонарные столбы стояли тут и пореже, чем на улицах Москвы, передвигаться в потёмках припозднившимся прохожим не приходилось, вот и мы топали по ночному городу без того, чтобы напряжённо вглядываться в темноту. Если я правильно помнил план города, шли мы по улице, в моё время носившей дурацкое название «улица Третьего Интернационала», уж не знаю, к своему стыду, как она называется здесь. И только я собрался спросить о том у тёзки, как и моё, и его внимание переключилось на другое. Свернув на улицу, название которой в моём мире я не помнил, мы чуть не столкнулись с невысоким толстячком, судя по нетвёрдой походке, хорошо так переусердствовавшим с употреблением алкоголя.

— О! Виктор Михайлович! Рад, очень рад видеть! — похоже, подвыпивший толстячок и правда обрадовался неожиданной встрече, даже руки раскинул для дружеских объятий.

— Простите великодушно, что-то не припоминаю, — сухо ответил тёзка, отступив на шаг. Желанием обниматься с пьяным незнакомцем дворянин Елисеев вовсе не горел, да и вспомнить толстячка тоже никак не мог.

— Ну как же, Виктор Михайлович! — толстячок, похоже, готов был расплакаться от обиды. — Рождественский благотворительный вечер в губернском дворянском собрании! Неужели не помните⁈

Тёзка напряг память. Безуспешно. Я попытался ему помочь, проскочив по закоулкам его воспоминаний, результат оказался таким же, то есть никаким. Тёзка этого слишком уж эмоционального выпивоху и правда не помнил. Чёрт, а ведь дворянина Елисеева, похоже, пытаются надурить… Или придержать на одном месте?

Что происходит что-то не то, начал уже соображать и тёзка, но поздно — чьи-то руки грубо схватили его сзади и тут же к лицу оказалась прижатой мокрая тряпка с крайне неприятным запахом. Я успел опознать тошнотворно-приторную вонь хлороформа, прежде чем мы оба погрузились в забытьё…

[1] Епитимья — наказание, как правило, в виде особого послушания, назначаемое священником или духовником покаявшемуся грешнику

Глава 8

Сладкие посулы

… — Ну наконец-то и ты очнулся! — ага, тёзка, значит, не только раньше меня по утрам просыпается, но и из-под воздействия хлороформа вышел первым. Молодец, что тут скажешь, прямо бодрячком держится. Ну, в его-то возрасте такое нормально, странно, если бы оно было иначе…

— Ты уже успел осмотреться, я так понимаю? — спросил я. Да, мысли в голове малость путались, но это, должно быть, ненадолго — раз тёзка пришёл в себя, то наше общее тело успело более-менее вернуться в нормальное состояние. А в здоровом теле — сами знаете что.

— Успел, — особой радости в словах тёзки не ощущалось. — Подвал какой-то, больше пока ничего не ясно.

Тёзка покрутил головой, чтобы и я смог оценить место нашего заключения. Да, и правда подвал. Хороший такой подвал, основательный, с кирпичными сводами, всё как положено в старинных домах. Тёзке в нём отвели небольшой закуток, отгороженный решёткой из толстых стальных прутьев, что интересно, не ржавых, крашеных чёрным. В решётке имелась дверца, закрытая, понятно, на замок (тёзка уже проверил), большая же часть перегородки была завешена брезентом, создавая некую иллюзию приватности. Гуманисты, мать их…

Да уж, гуманисты. Условия пленнику обеспечили более-менее приемлемые — железная кровать с толстым тюфяком, относительно свежим постельным бельём и верблюжьим одеялом, небольшой стол и табурет. Табурет, конечно, приделан к полу. Освещение электрическое, не сильно яркое, но и не сказать чтобы совсем уж тусклое. Вентиляционный ход под самым потолком и отсутствие параши обеспечивали свежий воздух, а подразумевающийся периодический вывод узника в уборную обещал вполне реальную возможность побега. Впрочем, это ещё надо будет выяснить поточнее.

— Чувствуешь себя как? — раз уж тело у нас с тёзкой общее, стоило поинтересоваться и его мнением на сей счёт. Я, например, состояние нашего тела ощущал как более-менее нормальное, но тёзкина оценка мне тоже пригодилась бы.

— Да неплохо… — тёзка прислушался к своим ощущениям и на всякий случай добавил: — Вроде бы.

— Ну раз для твоего молодого разума оно неплохо, то и правда хорошо, — что ж, тёзка меня порадовал, порадую и я его. — Значит, отравление хлороформом нам с тобой не грозит.

— Отравление хлороформом? — удивился тёзка. — А такое разве бывает? Хлороформ же только усыпляет!

— Хлороформ не только усыпляет, — принялся я восполнять пробелы в тёзкиных познаниях. — Если дышать его парами минут десять и дольше, это вызывает тяжёлое отравление, которое может закончиться смертью. Но раз мы с тобой не чувствуем ни затруднений с дыханием, ни нарушений работы сердца, ни поражения нервной системы, значит, такая смерть нам не грозит.

— Ты, смотрю, и в медицине толк понимаешь, — уважительно прокомментировал тёзка мою краткую лекцию.

— Больше в торговле медицинскими препаратами, — напомнил я.

— Значит, и в самих препаратах, — со свойственным ему здравомыслием постановил тёзка. — Надо же иметь представление о товаре, которым торгуешь!

Возражать на эти слова я не стал, но были у меня припасены для тёзки и более интересные новости.

— Кстати, усыпление хлороформом — это на самом деле ненадолго, — принялся я разрушать в тёзкином сознании расхожие заблуждения. — И что у нас из этого следует?

— Что держат нас где-то поблизости от места похищения, — тёзкина сообразительность нравилась мне всё больше и больше.

— Молодец, правильно, — похвалил я его и продолжил: — Но не только.

— А что ещё? — недоумённо спросил тёзка. Нет, успехи его, хвалить, конечно же, необходимо, но в этот раз я с похвалами, похоже, несколько поторопился.

— Пока тот пьяный клоун заговаривал тебе зубы, пырнуть тебя сзади ножом в печень или охреначить кирпичом по башке было бы куда проще, чем связываться с хлороформом, — тёзку аж передёрнуло, однако правоту этого утверждения он, пусть вынужденно, но признал. — А значит, количество твоих неизвестных недоброжелателей как минимум удвоилось, причём если один из них хочет тебя убить, второму ты для чего-то нужен живым.

— Точно! — я бы, конечно, предпочёл, чтобы тёзка догадался сам, но и полное принятие им моего вывода выглядело уже обнадёживающе. — Вот только кому и для чего?

— Скоро узнаем, как я понимаю, — предсказал я.

Сбылось моё предсказание быстро, меньше чем через час, точнее не скажу, потому что часы у тёзки отобрали вместе с пистолетом. В дверном замке довольно негромко, выдавая хорошее состояние запирающего устройства, дважды провернулся ключ и дверь открылась, пропустив к нам высокого и весьма крепкого на вид мужика, одетого в короткую песочного цвета курточку с накладными карманами поверх народной рубахи-косоворотки, светло-серые широкие полотняные брюки и рыжеватые туфли с матерчатым верхом, уж не знаю, спортивными они тут числятся или просто летними. Лицо он замотал не особо чистой тряпкой, оставив просвет для глаз. Несколько напрягла табуретка, что он держал в руке, но бить тёзку он ею не стал, а просто поставил её с другой стороны стола, а сам отошёл к двери. Тут же вошёл и другой человек, здесь и сейчас, похоже, главный, одетый в серый в буроватую клетку костюм, рубашку с галстуком и начищенные остроносые ботинки. Лицо он не скрывал, да оно ему и не требовалось в силу абсолютной и полной обыкновенности того лица, начисто лишённого каких-либо особых примет.

— Присаживайтесь, Виктор Михайлович, побеседуем, — указал он тёзке на приделанный к полу табурет, сам устроившись на том, что принёс охранник. — Ты, — это уже как раз охраннику, — выйди пока что.

— А есть о чём? — в вызовом в голосе спросил тёзка. — И кто вы такой⁈

— Есть, Виктор Михайлович, конечно же, есть, иначе вас бы тут не было, — миролюбие в голосе клетчатого звучало явственно, но воспринималось и мной, и тёзкой исключительно как показное. Да и как ещё было его воспринимать в имеющихся обстоятельствах? — Представляться, уж простите, пока не стану, подождём до лучших времён.

— Это каких же? — тёзка решил, что называется, держать фасон, я в выборе именно такой линии поведения полностью его поддерживал.

— Когда наладится наше с вами сотрудничество, добровольное и, поверьте, очень даже взаимовыгодное, — клетчатый продолжал выставлять напоказ миролюбие и доброжелательность.

— И в чём же вы предлагаете сотрудничать? — тут тёзка подбавил в голос сарказма. Нет, ну молодец, так молодец!

— В использовании ваших… — тут клетчатый слегка замялся, подбирая нужное слово, — … способностей. Ну, вы меня понимаете. Я найду, как на них заработать, за что и попрошу себе сорок процентов дохода.

— Каких ещё способностей? — оторопел тёзка. Эх, не успел я вклиниться! Ему бы сейчас покерфейс состроить…

— Не хотите признаваться, Виктор Михайлович? — усмехнулся клетчатый. — Понимаю, понимаю… Власти обладание таким даром не приветствуют, и осторожность ваша была бы вполне оправдана, будь я именно представителем властей. Но я — сам по себе, и человек деловой. Поэтому подумайте, Виктор Михайлович, подумайте и согласитесь. Вам таких условий никто больше не предложит. И лучше соглашайтесь сейчас.

— Мне не в чем с вами соглашаться, — холодно ответил тёзка. — Никаких сверхъестественных способностей у меня нет, и давайте уже прекращать этот бессмысленный разговор.

— Ну смотрите, Виктор Михайлович, воля ваша, — клетчатый даже головой покачал, показывая своё разочарование. — Я мало того, что выгодное предложение вам сделал, так ещё и встречу нашу устроил в такое время, чтобы дома у вас не волновались вашим отсутствием. А теперь вам придётся у меня погостить, пока не согласитесь. Отец ваш уважаемый волноваться будет, маменька ваша, сестрёнка… Зачем оно вам, Виктор Михайлович? Опять же, ежели прямо сейчас не согласитесь, я вашу долю в наших доходах сократить буду вынужден…

— Что скажешь? — спросил тёзка моего совета, вместо которого я выдал краткую эмоциональную речь, где за исключением союзов и предлогов самыми приличными словами оказались «жопа» и «говно». Тёзку такое мнение развеселило и он озадачил клетчатого неуместной в данных обстоятельствах широкой улыбкой.

— Смешно вам, Виктор Михайлович? — в голосе клетчатого явственно звучала обида. — Зря вы так, честное слово… Последний раз сегодня спрашиваю: согласны за шестьдесят процентов?

Ответом его тёзка не удостоил, и клетчатый с видимым недовольством нас покинул.

— А если по существу, что скажешь? — спросил тёзка, когда клетчатый избавил нас от своего общества. Громила с замотанным лицом закрыл дверь на замок и тоже куда-то ушёл.

— Если по существу, очень похоже на развод, — ответил я.

— Развод? — удивился тёзка. — При чём тут развод?

— Извини, — спохватился я. — У нас в нормальном языке «развод», как и у вас, означает расторжение брака, а вот на бытовом жаргоне — обман и мошенничество.

— И почему же ты полагаешь, что это было мошенничество? — мой ответ тёзку, кажется, удивил.

— Не было, а похоже, — уточнил я.

— Хорошо, и чем же похоже? — не унимался тёзка.

— Он, если не ошибаюсь, брал тебя на испуг, — пояснил я. — Как я понял, у вас такими способностями лучше не выхваляться, вот он и рассчитывал, что ты сам предложишь ему денег за молчание и недонесение властям. В полицию, опять же, не пойдёшь. Мне тут на самом деле другое не нравится…

— И что же? — хм, не первый раз уже замечаю: чем интенсивнее наш с тёзкой идёт мысленный диалог, тем сложнее нам следить за фоновыми мыслями друг друга. Оно, впрочем, и к лучшему, а то не диалог был бы, а вообще хрен пойми что. Кстати, может, я ошибаюсь, но у тёзки в этом плане всё сложнее, чем у меня. То есть ему во время наших разговоров читать мои мысли труднее, чем мне заглядывать к нему. Вот и сейчас тёзка своим вопросом в очередной раз подтвердил мои наблюдения…

— Они знают, как тебя зовут, знали, откуда и куда ты идёшь, ловили тебя в нужное время и нужном месте, — обратил я тёзкино внимание на очевидные для меня факты. Факты те и ему наверняка стали бы очевидны, но со временем, не умеет, к сожалению, товарищ думать быстро. — То есть сведения о тебе заранее собрать не поленились. И при всём при том клетчатый вёл разговор, будучи уверенным в том, что те самые способности у тебя имеются. Есть что сказать по этому поводу?

— Нечего, — решительно ответил тёзка. — Сам же знаешь, что нет у меня таких способностей!

— Они явно уверены в обратном, — повторил я и тут же спросил: — А откуда вообще такое становится обычно известно?

— Хм, по чести сказать, даже не знаю. На Ольгу-то тогда доктор Буров донёс, — вспомнил тёзка о неприятностях сестры. — Может, они к ней хотели через меня обратиться? Или решили, что раз такое может она, то и я тоже?

— Вот уж не думаю, — возразил я. — Я вообще считаю, что им твои способности не нужны, есть они у тебя или нет. Не захотели бы они связываться с этим, слишком оно сложно и опасно.

— А что тогда им нужно? — не сообразил тёзка.

— Что и всем мошенникам — деньги, — ответ и тут представлялся мне очевидным. — Если бы ты согласился, у тебя бы попросили взаймы в счёт будущих доходов или на первоначальные траты, а потом просто бы с теми деньгами скрылись. Опять-таки, в расчёте на то, что в полицию ты не заявишь, чтобы не выдать свои способности.

— Твои познания в преступлениях иногда пугают, — с лёгким сарказмом отметил тёзка.

— А ты не бойся, — отбрил я. — Мне вообще, кстати, представляется, что наши похитители не первый раз такое проворачивают, уж больно сноровисто всё у них получается.

— Похоже на то, — спорить тёзка не стал.

— Значит, доходов с этих дел им хватает, — заключил я. — Причём на троих.

— Да, с изучением криминалистики у меня, чувствую, сложностей не будет, — ударился тёзка в предсказание будущего.

— Не о том думаешь, — осадил я его. — Выбираться надо отсюда и желательно поскорее.

— Так меня же искать будут, — с оптимизмом сказал тёзка. — И найдут быстро. Не такой уж Покров большой…

— Ну-ка, напомни, кто боялся, что отец заберёт его к себе в батальон? — в очередной раз я применил для убеждения тёзки нечестный приём. — А он ведь так и сделает после всех переживаний и волнений, которые испытает, пока тебя найдут.

Мы с тёзкой расползлись мыслями по углам. О чём думал он, я даже не подглядывал, и так понимал, что взвешивает все «за» и «против», прежде чем решиться на авантюру с побегом. Мне интереснее были мои собственные размышления. Ведь понимаю же, что искать и правда будут, почти уверен, что найдут и найдут действительно скоро, если папаша загонит тёзку к себе в часть, мне от того вообще ни холодно, ни жарко. Нет, без походов к Анечке Фокиной будет, конечно, грустно, зато тёзка научит меня водить машину. Да и пострелять вволю было бы, пожалуй, неплохо…

И тем не менее что-то прямо подталкивает меня устроить побег. Молодое тёзкино тело, что ли, так на сознание влияет? Так-то я и при жизни, той жизни, я имею в виду, имел некоторую склонность к авантюризму, даже в свои-то солидные года, а тут на этот самый авантюризм аж прямо-таки тянет! И это, замечу, при том, что сам же поставил нам с тёзкой задачу выжить, а авантюризм, знаете ли, ох как не всегда выживанию способствует! Ко всему, я ещё как-то пока умудряюсь утаивать от тёзки свои дальнейшие планы, тоже проходящие именно по авантюрной части… Интересно, их он как примет? Но о планах потом, сначала надо этот чёртов подвал как-то поскорее и половчее покинуть.

В общем, подбить тёзку на побег мне удалось, оно оказалось даже легче, чем я поначалу думал. Я даже убедил его на время операции отдать мне управление телом. Зачем? Ну не был я уверен, что тёзка морально готов убивать человека голыми руками, зато в том, что именно через это проляжет наш путь на свободу, уверенность у меня была абсолютной — иметь дело при побеге почти наверняка пришлось бы с громилой-охранником, и чтобы быстро и надёжно его обезвредить, действовать нужно решительно и крайне жестоко. Да, самому мне убивать голыми руками тоже пока не приходилось, но я прекрасно понимал, что в нашем случае без этого никак. Более того, когда-то я занимался рукопашкой, на любительском, понятно, уровне, но хотя бы что-то знал и умел. Нет, проявлять нездоровый пацифизм тёзка точно не стал бы, я хорошо помнил, как ловко он расправился со своим несостоявшимся убийцей, но стрелять — это одно, а ломать ребром ладони гортань, душить или сворачивать шею — уже совсем другое. Так что эту неблагодарную, но крайне необходимую в нашем случае работу я готов был взять на себя.

Тем не менее естественные биоритмы организма, тем более, такого молодого и здорового, как тёзкин, никто не отменял, и раз уж даже без часов понятно было, что время глубоко за полночь, тёзку начало клонить ко сну. Я-то что, я со своей привычкой поздно ложиться и поздно вставать, подержался бы и ещё, но всё-таки посчитал, что перед побегом неплохо бы и отдохнуть.

Однако пока я раздумывал, поддержать мне тёзку в его сонных устремлениях или как, начало происходить что-то непонятное. Сначала мы услышали выстрелы, тёзка определил их как пистолетные — два потише, похоже, стреляли где-то в дальней от нас части подвала, затем два погромче. Минуты три-четыре спустя появился тот самый охранник с замотанным лицом и «парабеллумом» в левой руке. Ага, левша, значит. Ну точно — ключ от камеры он вытащил из левого кармана брюк, переложив пистолет в правую руку.

— На выход! — мотнул он пистолетом, раскрывая дверь.

Глава 9

Кто победил, тот и добрый

В любом единоборстве, будь то всяческие виды рукопашки или фехтования, левша считается противником неудобным, а потому и крайне опасным. Заслуженно считается, чего уж там. Ты можешь быть отлично выученным бойцом с огромным опытом, но и вся твоя выучка, и весь твой опыт основаны на том, что главная рука — правая, что у тебя самого, что почти у каждого твоего противника. А у левши наоборот, вот и приходится тебе иметь против своей главной руки руку не более слабую, а такую же главную и сильную. Проблема, да. Но в нашей ситуации оно мне, пожалуй, и в плюс, ну уж не в минус во всяком случае. Раз в левой руке у него пистолет, я могу действовать против неё своей правой, а значит, исключить ему возможность стрелять мне будет сподручнее. Пистолет, кстати, у него тёзкин, я чувствую злобу и ярость дворянина Елисеева, увидевшего своё оружие в чужих руках. Да, именно свой «парабеллум», а не такой же, уж не знаю, как тёзка его опознал. Это хорошо, давай, Виктор Михайлович, злись, мне твоя злость только прибавит сил.

Управление телом на мне. Я медлю, старательно изображая испуг. Ну как же, на меня, такого безоружного и беззащитного, пистолет наставили… Громила делает шаг вперёд, я, стараясь не смотреть ему прямо в лицо, поднимаюсь с кровати и неуверенно делаю пару мелких шажков. Краем глаза вижу, как морда громилы даже через тряпку, которой она замотана, сияет довольством и уверенностью — ага, кто с оружием, тот и главный.

Теми же мелкими шажками приближаюсь к двери, стараясь держаться поближе к стене, подальше от громилы. Я же его боюсь, жутко боюсь, до липкого пота и дрожи в коленках. Ну почувствуй, громилушка, дорогой, почувствуй мой страх, до ослабления внимания почувствуй!

Кажется, получается. В лицо я ему по-прежнему не смотрю, зато внимательно отслеживаю положение руки с «парабеллумом» — ещё чуть-чуть, и…

Пора! Мой тюремщик отступает на полшага, чтобы я мог выйти, и рука с оружием оказывается в положении, оптимальном для атаки на неё. Я посылаю громиле ещё одну волну своего страха, последнюю уже, выпускаю на волю тёзкину злость и свою решимость, и бросаюсь в атаку.

Приложить со всей силой руку громилы с пистолетом к решётке мне удалось, детина обиженно рявкнул, но оружие, гад, не выронил. Ладно, руку его я пока держу.

Лбом бью его в лоб. Очень хороший удар, которого обычно не ждут. Самый писк такого приёма в обратной зависимости уровня боли от скорости — тому, кто бьёт, конечно, неприятно, зато тому, кого так бьют, не позавидуешь, боль дикая. Тут же бью коленом в пах и обратным ходом ноги припечатываю каблук к его ступне, сверху прикрытой лишь тряпкой летней туфли.

Получилось! Мерзко взвыв, громила выронил пистолет, но тут же попытался исправить положение, схватив меня освободившейся рукой и резко подавшись вперёд, чтобы уронить на пол. Всё верно, с его весом и силой даже в здоровом и крепком тёзкином теле мне против такого не устоять.

Вот только устоять в мои планы и не входило. Чуть подавшись назад и ослабив стойку, я под напором противника слегка повернулся, подправив направление его натиска, руками добавил громиле скорости и он со всей дури впечатался башкой в стену. На совесть сложенная стена выстояла, прочная башка громилы, к сожалению, тоже, но вот соображать и вообще понимать, что происходит, он сейчас не мог, чем я тут же и воспользовался. Ребром ладони сзади по шее, носком ботинка в пах, опять носком ботинка, но уже по берцовой кости, а когда упал, несколько раз ногой по голове — в висок. Есть! Проверив на шее громилы пульс и с удовлетворением убедившись в его отсутствии, я подобрал «парабеллум» и рванул из камеры.

— Тело верни! — прозвучал где-то на отшибе сознания голос тёзки. — Драться ты мастак, но стреляю я лучше!

Резонное замечание, хорошо, что я, хоть и весь на адреналине, всё же услышал. Отдав тёзке контроль над телом, я вернулся, что называется, в зрительный зал.

Первое, что мы увидели, выбравшись в довольно просторный подвал, частично заставленный какими-то бочками и ящиками, был человек, лежавший примерно на полпути от камеры до проёма, за которым виднелись ступеньки уходившей вверх лестницы. Человек оказался тем самым пьяным толстячком, что отвлекал тёзкино внимание, вот только человеком его теперь можно было именовать только с обязательным добавлением определения «мёртвый». Две пулевых раны в груди, обе левее грудины, никакого иного варианта тут не допускали. Так, это, стало быть, те два выстрела, что были погромче. Рядом в тёмно-красной луже валялись зелёные стеклянные осколки — судя по зажатому в руке толстячка бутылочному горлышку, упав, он разбил бутылку вина. Горлышко, кстати, он держал так, будто собирался использовать бутылку как ударное или метательное оружие. М-да, против пистолета как-то неубедительно…

Подбираясь к выходу из подвала, мы услышали шаги — кто-то не торопясь спускался по ступенькам.

— Семён! — голос был незнакомым, клетчатому он явно не принадлежал. — Семён! Ты где там возишься? — громилу, значит, Семёном звали. Приятно познакомиться, хех.

Тёзка метнулся влево, там потемнее и заметить его было бы сложно. В проёме появился невысокий мужчина в костюме, других подробностей его облика мы разглядеть не смогли.

— Семён, хорош дурить! — крикнул он. Ответа по понятным нам, но не ему причинам, не получил, и потому, похоже, насторожился. — Где клиент? Семён?

Характерным движением новый персонаж полез под полу пиджака. Ну уж нет! Тёзка дважды выстрелил и рывком кинулся за груду бочек, меняя позицию.

— Мазила! — ругнулся я. Нет, тёзка, похоже, всё-таки попал, но не особо удачно — так и не вытащив оружие, наш визитёр схватился за левую руку выше локтя и немедленно рванул по лестнице вверх. Тёзка проявил разумную осторожность и преследовать его не стал — всё же в полумраке подвала наша с ним позиция выглядела предпочтительнее, чем на не особо широкой лестнице и затем в незнакомом помещении.

Вынув из «парабеллума» обойму, тёзка глянул на прорезь в ней [1] и незатейливо выругался — осталось всего два патрона. Быстро вернувшись к телу Семёна, он в темпе обхлопал карманы мертвеца и нашёл вторую обойму, полную. Что ж, десять смертельных подарков для непрошеных гостей у нас есть. Не до хрена, конечно, но всё больше двух.

Через подвальное окошко послышался какой-то шум, тёзка определил его как звук резко отъехавшего автомобиля. Похоже, раненый визитёр побежал не за подкреплением, а для экстренной эвакуации. Однако же даже без моей подсказки тёзка догадался выждать некоторое время, прежде чем начать со всей осторожностью подниматься всё по той же лестнице, стараясь ступать потише, насколько это позволяли подошвы его ботинок.

Клетчатого мы нашли уже наверху, недалеко от лестницы. Тоже мёртвого — этот получил пулю в спину и вторую в затылок. А это, значит, у нас те выстрелы, которые слышались не так явно.

— Интересно, за что он с ними так? — задался я вопросом.

— Да какая разница! — тёзке, похоже, интересно было другое. — Но как ты его забил… Я бы так, пожалуй, не смог. Откуда в тебе такая жестокость?

— От правильного понимания обстановки, — хмыкнул я и уже серьёзно пояснил: — Иным способом вырубить более сильного противника не получилось бы. Да и оставлять его позади себя живым было бы неразумно.

— Понимаю, — признал тёзка мою правоту. — Но всё равно, как-то у тебя вышло… Злобно уж очень.

— Да брось, — отмахнулся я. — Добро же всегда побеждает зло, верно? Значит, кто победил, тот и добрый.

— Так-то верно, — тёзка коротко хихикнул,— как и всегда у тебя. Умеешь ты что угодно в свою пользу вывернуть!

— Так учись, — посоветовал я. — В жизни всегда пригодится.

За этим трёпом мы не забывали осматриваться. Похоже, мы сейчас находились в старом доме, построенном без особого размаха, но до крайности добросовестно и основательно. Наверняка какой-нибудь купец строил, и строил для себя.

— Купцов Тришкиных дом, — определил тёзка, осторожно глянув в окно небольшой комнаты, куда мы зашли, убедившись, что в доме кроме нас никого нет. — Вон как раз аптека Никитина напротив. Никогда здесь внутри не был…

— А сами-то Тришкины где? — захотелось мне уточнений.

— Да наследники давно из Покрова перебрались — кто во Владимир, кто в Москву, — ответил тёзка. — А дом сдают. Понятия не имею, кому, никогда не интересовался, жильцы всё равно постоянно меняются…

Оно понятно. Зачем ему это? Но молодец тёзка, город родной знает и держится в курсе городской жизни, пусть и без излишних для себя подробностей.

Осмотр дома почти ничего нам не дал, разве что тёзка нашёл свои часы — лежали на столе в следующей комнате, куда мы заглянули. Деньги ещё нашли — одиннадцать золотых червонцев и шестьсот двадцать рублей купюрами от рубля до двадцати пяти. Тёзка, юрист всё-таки, сразу сказал, что деньги надо сдать полиции, меня поначалу душила жаба, но всё же хватило ума сообразить, что если полицейские не найдут вообще никаких денег в прибежище мошенников, это может вызвать ненужные вопросы. Я предложил тёзке забрать рублей триста, а остальное честно сдать властям, но он принялся меня отговаривать, резонно заметив, что у клетчатого могли остаться какие-то записи, и если полиция их найдёт, вопросы у неё всё равно появятся. В итоге я всё-таки тёзку убедил — во-первых, напомнив, что деньги мог хапнуть и тот крендель, которого тёзка подранил, а, во-вторых, пообещав чуть позже растолковать ему, по какой такой причине лишние деньги нам с ним в скором времени более чем не помешают. Мысли свои на сей счёт я пока от тёзки закрыл, потому как проблемы надо решать по мере их поступления, а не все сразу, один же хрен, не получится.

Следующей нашей проблемой стало обсуждение вопроса, а надо ли вообще заявлять в полицию. И снова тёзка выступил образцом законопослушности, а я остался на позиции то ли циничного прагматизма, то ли прагматичного цинизма, давя на дворянина Елисеева авторитетом народной мудрости относительно полного отсутствия надобности будить лихо, если оно пока что никаких шумовых эффектов не производит. В качестве того самого лиха, будить которое не следует, я выставил как уверенность мошенников в наличии у тёзки не приветствуемых властями способностей, так и тот факт, что клетчатый и толстячок застрелены именно из тёзкиного «парабеллума», уж это полицейские установят неопровержимо и быстро. С вопросом о способностях нашла, как говорится, коса на камень — тёзка с упорством, достойным, на мой взгляд, куда лучшего применения, выражал полную уверенность в том, что по отношению к нему, дворянину и законопослушному подданному Империи, полиция будет исходить из презумпции невиновности, а от моих опасений по поводу принадлежащего ему орудия убийства двух мошенников попросту отмахнулся, растолковав мне соответствующие положения действующего законодательства, согласно которым любые действия русского подданного против преступных на него посягательств являются оправданными и ненаказуемыми, а уж преступления нарушителей закона друг против друга честных людей никак вообще не касаются. Я, конечно, за местных всячески порадовался, раз уж повезло им жить в государстве со столь разумными законами, но от тревоги за последствия тёзкиной упёртости меня эта радость, однако же, не избавила.

Проведением в дом телефона наследники Тришкиных не озаботились, так что тёзке, припрятав по моему наущению деньги на улице, пришлось топать в полицию, где он сочинил заявление о похищении и попытке совершения мошенничества, а затем в сопровождении полицейских вернулся в дом, вместе с ними дождался прибытия туда же срочно извещённого титулярного советника Грекова и стал участником следственных действий. Стоит отдать должное прозорливости тёзки и трепетного отношения к законности господина Грекова — каверзными вопросами о полноте и правдивости показаний сыщик тёзку не донимал и в целом вёл себя предельно корректно. У меня вообще сложилось впечатление, что появление и последующее бегство подстреленного тёзкой персонажа заинтересовало титулярного советника намного больше, чем рассказанная дворянином Елисеевым история его похищения, уж больно въедливо он тёзку о том расспрашивал. И что-то ненавязчиво подсказывало, что, во-первых, господин Греков, в отличие от нас с тёзкой, имеет некоторое представление, кто бы это мог быть, а, во-вторых, представление это сыщика совершенно не радует.

Кстати, забитого нами с тёзкой (ну да, нами, чьим телом я управлял-то?) громилу полицейские немедленно и уверенно опознали. Это оказался некий хорошо знакомый городской полиции Семён Ефимович Черношляпов, он же Шляпа, детинушка, которого Господь не обидел силой, но почему-то не расщедрился для него на разум и совесть. С малых лет Семён привык жить по принципу «сила есть — ума не надо» и к восемнадцати годам успел зарекомендовать себя убеждённым правонарушителем. На каторгу так и не загремел по мелкости своих многочисленных провинностей, что не помешало ему не раз, не два и не пять побывать под полицейским и судебным арестом. Не зря, значит, Черношляпов заматывал тряпкой лицо — примелькалась уже его морда в Покрове, даже тёзка вспомнил, что в прошлый свой приезд видел его на рынке, вот и маскировался Шляпа, когда на серьёзное дело его позвали. Интересно всё же, с какой радости он перестрелял своих подельников? Похоже, связался малый не только с мошенниками, но и с кем-то посерьёзнее, вот эти серьёзные ему и приказали от прежних подельничков избавиться… Что ж, участие в большом деле обернулось для шпанёнка до крайности неудачно. Да и хрен бы с ним, вот уж о ком жалеть точно не стоило. Не стал жалеть его и Греков, но видом трупа Черношляпова и тёзкиным рассказом об эпической битве впечатлился…

Дома у тёзки особых сложностей не возникло — пусть он и задержался, но не так уж и надолго, до полудня успел вернуться. Главу семейства ждали завтра, в крайнем случае послезавтра, вот и пришлось тёзке снова выдерживать слегка завуалированные насмешки матери и полные осуждения и одновременно интереса взгляды сестрёнки — рассказывать им он ничего не стал, и они считали, что всё это время он так и провёл у вдовы Фокиной. Ну да ничего, дело для тёзки привычное.

Ближе к вечеру тёзка отправился на прогулку, чтобы забрать, наконец, припрятанные в кустах деньги, что мы изъяли у мошенников. Двенадцать двадцатипятирублёвых купюр, скрученные в трубочку и завёрнутые в обрывок газеты, смирно ждали нас всё это время, а по возвращении с прогулки даже оказались рады избавиться от унизительного соседства с газетой и уютно угнездиться в тёзкином бумажнике. Ну я так полагаю, что рады.

После прогулки тёзка объявил домашним, что собирается почитать заданное ему на лето, и скрылся в своей комнате, попросив по возможности не беспокоить. Для убедительной демонстрации он, по моему совету, вооружился вторым томом «Истории правовых учений» профессора Айзенберга и даже раскрыл его на двадцать первой, кажется, странице, чтобы если кто вдруг и побеспокоил, то сразу бы и увидел, с каким старанием относится к учёбе студент Елисеев.

— Ты обещал рассказать, зачем тебе деньги, — проявил названный студент завидную памятливость.

— Не мне, а нам, — напомнил я.

— Прости, нам, конечно же, — согласился тёзка. — Но, всё же, зачем?

Уважаемые читатели!

Со следующей проды 19 июня на книгу будет открыта платная подписка. Во время подписки книга будет продаваться за 140 ₽, завершённая книга — за 152 ₽

Ваш автор

[1] Да, в обойме «парабеллума» имелась продольная прорезь, позволявшая видеть количество оставшихся патронов, см. вкладку Доп. материалы

Глава 10

Первый шаг

— А ты помнишь, как мы с тобой гадали, кто мог бы потратиться на заказ твоей смерти? — задал я встречный вопрос. — И что ни до чего правдоподобного или хотя бы просто умного так и не додумались?

— Помню, конечно, — ответил тёзка.

— И вот — бац! — новое преступление против твоей светлой особы, — продолжил я. — Да, на сей раз от тебя хотели только денег, но чтобы их из тебя выжать, провели целую операцию запугивания.

— Ты всё так же считаешь, что это была попытка мошенничества? — с некоторым сомнением спросил он.

— Я всё так же не вижу никакого иного поддающегося объяснению варианта, — этак ненавязчиво подчеркнул я титаническую мощь моего разума. — И заметь, тебя пугали не только и не столько самим похищением и заточением в подвале.

— Опять ты про якобы имеющиеся у меня способности, — недовольно проворчал тёзка. — Сколько тебе ещё говорить, что нет их у меня!

— А мне, честно говоря, всё равно, есть они у тебя или нет, — такому повороту тёзка удивился, но я не дал ему это удивление выразить. — Главное тут, что мошенники исходили из того, что они есть. И не только они, кстати.

— Ты про того типа, в которого я стрелял в подвале? — нет, тёзка мой однозначно толковый малый.

— Про него, — подтвердил я тёзкину догадку. — Смотри, что у нас получается… Черношляпова этого кто-то перекупил ещё когда тот с клетчатым и толстячком работал, как я понимаю. И перекупил именно в расчёте на то, что рано или поздно этой компашке попадёшься ты, весь такой хороший. И как только такое случилось, Черношляпов убивает подельников, дабы не путались под ногами действительно серьёзных людей, а те присылают за тобой своего человека. Я, кстати, уверен, что сколько-то денег Семёну они дали, но основную часть оплаты он получил бы в той же свинцовой валюте — лишние люди этим деятелям не нужны.

— Но это всего лишь твои предположения, — к моим умозаключениям тёзка отнёсся с явным недоверием.

— Не нравятся мои предположения — выкладывай свои, — с лёгкостью парировал я. — Только желательно такие, чтобы они хоть как-то объясняли всё произошедшее.

— Нет у меня таких, — признался тёзка после недолгой паузы. На самотёк я тут дело не пустил, к его мыслям прислушался и убедился, что никаких предположений у него и правда нет.

— Тогда продолжай выслушивать мои, — припечатал я и принялся развивать тему. — И хорошо, что к этим заказчикам Черношляпова мы с тобой не попали. Уж им-то от тебя нужны не деньги, а именно твои способности, и боюсь даже представить, что они с тобой сделали бы, если бы убедились, что никаких таких способностей у тебя нет.

— Не если, а когда, — поправил меня тёзка.

— Вот тут, — я сделал вид, что замечания его не услышал, — мы и подходим к главному: к вопросу о твоих способностях.

— Да что ты всё о способностях! — тёзка снова начал возмущаться, но я его сразу заткнул.

— Точнее, к вопросу о том, почему мошенники и наниматели Черношляпова уверены в наличии тех самых способностей у скромного студента. И только ли они, кстати? Резонно же предположить, что раз из уверенности в твоих способностях исходили и при попытке мошенничества, и при попытке устроить твоё настоящее похищение, то из той же уверенности вполне мог исходить и заказчик твоего убийства! Нет, можно, конечно, и о чём другом тут думать, но мы уже пытались и ничего у нас не вышло. Так зачем тогда плодить другие предположения, если у нас есть такое, которое подходит под все твои неприятности?

Закончив свою вдохновенную речь, я сделал паузу, давая тёзке возможность всё обдумать и признать мою правоту осознанно, а не под нажимом. Контролировать его мысли я на сей раз не стал — доверие тёзки и принятие им моих доводов того стоили.

— И что ты предлагаешь? — ага, лёд тронулся!

— Выяснить, откуда ветер дует, — ответил я. — Откуда все твои недоброжелатели получили сведения о наличии у тебя сверхъестественных способностей. Заметь — о правдивости тех сведений я сейчас не говорю, тут важно именно то, откуда они распространились. Вот для этого нам деньги и пригодятся. Мне всё равно, как мы это разузнаем — силой, хитростью или подкупом. Силой мы, как выяснилось, кое-что можем, на хитрости у нас есть я, а для подкупа нужны деньги. Это тебе как раз ответ на вопрос, с которого ты начал.

— Выяснить, говоришь… — тёзка засомневался. — Но для этого есть полиция!

— Полиция-то есть… — изобразил сомнение и я. — А вот надежды на неё — уже и не так чтобы очень.

— Почему? — не понял тёзка.

— А помнишь, как посмурнел Греков, когда ты рассказывал ему про того хрена в подвале? — начал я готовить почву для объяснений.

— Да, было что-то такое, — о, значит, тёзка тоже заметил.

— Нет соображений, почему? — поинтересовался я.

— Нет, — признал тёзка.

— А как тот хрен Черношляпова звал, помнишь?

— Семёном, — тёзка помнил. — Но что тут такого? Он же действительно Семён!

— Семён он в официальных документах, — уточнил я. — А в преступном мире он Шляпа. И клички у уголовников куда большее значение имеют, нежели имена. Так что если кто-то назвал мелкого правонарушителя Шляпу Семёном, то…

— … То к преступному миру этот кто-то не принадлежит, — наконец сообразил тёзка.

— Вот потому Греков и посмурнел, — заключил я. — Потому что когда солидные люди совершают тяжкие преступления, а похищение человека — преступление несомненно тяжкое, за этим обычно стоят большие деньги или важные персоны. И расследовать такие дела полиции всегда очень и очень сложно.

— Пожалуй, — теперь посмурнел и тёзка. — Но если такое сложно для полиции, как мы с тобой будем расследовать?

— А у нас стимул посильнее будет, — я невесело хмыкнул. — Как говорится, жить захочешь — хоть наизнанку вывернешься.

— Убедил, — выдал тёзка после долгого раздумья, на время которого я снова оставил дворянина Елисеева наедине с самим собой, тихо и скромно ожидая его согласия. — Но с чего мы начнём?

— С сестрой поговори, — посоветовал я. — Хоть ты и знаешь, что доктор её сдал, мало ли, какие подробности мимо тебя тогда прошли. Я понимаю, что ей, что тебе разговор будет неприятен, но начинать нам больше не с чего.

Тёзке оставалось только согласиться.

Возможность поговорить с сестрой выпала тёзке в ближайшее воскресенье, когда всё семейство, кроме, понятно, старшего брата, собралось за столом на обеде по случаю прибытия младшего сына на каникулы. Для начала, однако, пришлось мне познакомиться, неявно, разумеется, с подполковником Михаилом Андреевичем Елисеевым. Да, папаша у тёзки смотрелся более чем солидно… Тёзке с его ростом и сложением было в кого пойти — даже Елена Васильевна со всей своей статностью и царственностью рядом с супругом выглядела уже не столь величественно. Первым моим впечатлением от Михаила Андреевича стало сравнение его с медведем, однако же оно оказалось обманчивым — манера господина подполковника держаться, а особенно двигаться делала его куда больше похожим на тигра. Лицо старшего Елисеева тоже, кстати, выглядело этак по-кошачьи — круглое, обрамлённое аккуратной светло-русой бородой, с очень живыми зелёными глазами. Даже несмотря на характерную выправку, ни за что бы не подумал, что тёзкин отец — кадровый военный, если бы увидел его без мундира. Но нет, как раз-таки в мундире я Михаила Андреевича и увидел.

Не скажу, что я в истории военного мундира очень уж сильно понимаю, но на мой неискушённый взгляд, примерно так и должен был выглядеть офицер Российской Империи. Мягкая фуражка оливкового цвета с козырьком и ремешком чёрной кожи и чёрно-золото-серебряной кокардой, того же оливкового цвета китель со стоячим воротником и широкие брюки, почему-то не галифе, заправленные в начищенные до зеркального блеска сапоги. Погоны на кителе меня вообще поначалу шокировали — пусть и были они золотыми, но на двух красных просветах поблёскивали серебром аж три звёздочки, в моём представлении отличавшие исключительно полковников. Тёзка, впрочем, тут же растолковал мне, что у них тут три звёздочки при двух просветах чин подполковника и означают, а полковники носят просто просветы вообще без звёздочек. По мне, дичь какая-то, но раз так, то деваться некуда.

Ремень или портупею, не знаю, как правильно назвать, господин подполковник не носил, кобуру и шашку тоже («повседневная форма вне строя», — подсказал тёзка) зато носил кортик, прямо как у моряков. Как вновь просветил меня тёзка, всё дело тут в красном с узкой золотой каёмкой темляке [1] на кортике, превращавшим оружие в орден Святой Анны четвёртой степени, полученный тогда ещё поручиком Елисеевым за храбрость в стычках с хунхузами [2] в Маньчжурии. Ещё два ордена, уже более привычного мне вида, тёзкин отец носил на мундире. Орден Святого Георгия я опознал и сам по белому крестику и чёрно-оранжевой ленте на колодке, капитана Елисеева наградили им за разгром его ротой многократно превосходивших её сил противника во время русско-персидской Месопотамской экспедиции. Вторым орденом оказалась та же Анна, но уже третьей степени, эту награду Михаил Андреевич получил по итогам восьми лет беспорочной службы со дня производства в штабс-капитаны. Заслуженный, в общем, офицер.

С тёзкой отец, понятно, поговорил, успехами младшего сына в учёбе поинтересовался, но так, больше для порядка. Столь же дежурным оказался и вопрос, успел ли уже сын встретиться с вдовушкой Фокиной, причём никакого недовольства этой связью тёзкин отец не высказал. О прочих приключениях сына отец пока не знал, а тёзка не торопился с ним делиться, в глубине души надеясь, что как-нибудь обойдётся, так что в этом плане всё оставалось тихо.

Зато когда прибыли старшая дочка с мужем и все уселись за общим столом, Михаил Андреевич прямо-таки искрился остроумием, сыпя многочисленными шуточками и анекдотами, совсем, кстати, не казарменными, как того можно было бы ожидать. С моей подачи тёзка поддержал отца и выдал энное количество анекдотов из моего мира, переиначенных под местные реалии. Хохот за столом гремел поистине гомерический, если, конечно, именно так смеялись греческие боги в изложении Гомера.

— Ох, сын, если ты и по службе так же преуспеешь, Ольга с Натальюшкой ещё гордиться родством будут! — заключил, кое-как отсмеявшись, Михаил Андреевич.

Присматривался я и к старшей сестре тёзки, раз уж разговор с ней должен был стать отправной точкой нашего частного расследования, и к её мужу, городскому секретарю [3] Антону Васильевичу Улитину, стараясь понять, станет ли его влияние на супругу помехой нам или как.

Ольга Михайловна, как и её мать с младшей сестрой, была дамой крупной, но от матери отличалась заметным изяществом, с её статями смотревшимся просто невероятным. Черты лица тёзкиной старшей сестры тоже выглядели даже не то что изящными, а скорее утончёнными. Держалась Ольга с видимым достоинством, как при этом ей удавалось выглядеть ещё и скромной — не спрашивайте, сам не понимаю. Такая вот противоречивая натура, да.

Городской секретарь на фоне своей супруги смотрелся не особо убедительно, ну, мне так показалось. Какой-то он весь был… обыкновенный, что ли? Да, пожалуй, это самое подходящее слово. Вот вроде и тоже немалого роста, и сложением хоть и не богатырь, но и совсем не задохлик, и лицом вышел, но всё равно обыкновенный, а уж рядом с такой женщиной — ну просто нигде, никак и ни о чём.

Но вот в застольном общении господин Улитин показал себя человеком очень даже незаурядным. Во-первых, быстро выяснилось, что он весьма умён, что и понятно, при его-то должности. Во-вторых, с чувством юмора у городского секретаря тоже всё оказалось в полном порядке — он достойно поддержал тестя и шурина в устроенном ими празднике остроумия, рассказав несколько смешных историй из повседневности городского самоуправления, причём рассказывал он живо и увлекательно, превращая своё повествование в театр одного актёра.

…Поговорить со старшей сестрой с глазу на глаз у тёзки вышло уже ближе к вечеру.

— Витя, зачем тебе это? — встревожилась она, когда тёзка чётко, ясно и недвусмысленно сформулировал свой вопрос. Образование сказывается, что вы хотите.

Сильно уговаривать тёзку изрядно сократить историю своих неприятностей для пересказа сестре мне не пришлось — он и сам не больно хотел тревожить её по-настоящему, поэтому ограничился лишь упоминанием о мошенниках, опустив историю с похищением и взяв с сестры слово не говорить ничего родным. Про попытки убить его не сказал, понятно, вообще ни слова.

— Уездный предводитель когда приходил, он и пугал меня, и успокаивал, — вспоминать те события Ольге было явно неприятно. — Сказал, что там, — она мотнула головой за левое плечо, — присматриваются, если у человека четыре признака, а меня их лишь три, но, не дай Господь, буду и дальше практиковать, оно может усилиться и появятся новые, а тогда меня уже и забрать могут…

— Что за признаки? Кто присматривается? И куда забрать? — чёрт, мы с тёзкой и не предполагали, что один вопрос может потянуть за собой сразу столько.

— Я узнавала потом… Где через Антона, где сама… Только никому о том! — она выразительно приложила изящный пальчик к губам. — Есть признаки того, что человек предрасположен… к этому. И они вполне настоящие, никакой мистики. Всего их вроде бы восемь, но точно не скажу, не уверена. Как я поняла, их могут найти врачи, но это если целенаправленно искать именно эти признаки. Точно знаю только про один — у человека не растут зубы мудрости. У меня как раз и не растут. А кто присматривается… Даже не знаю. Жандармы, наверное. Куда забирают, тоже не знаю. Говорят много чего, но по мне, это всё полная чушь. Ты же Николашу Михальцова помнишь?

— Помню, конечно, — ответил тёзка. Ольга говорила о старшем брате Алёши Михальцова, с которым тёзка приятельствовал в детстве, ещё до поступления в кадетский корпус. Жили Михальцовы неподалёку, почти что соседями были, но когда тёзка прибыл домой по окончании шестого класса, шестнадцать лет ему тогда было, он узнал, что Николая давно уже никто не видел, а его семья перебралась вроде как во Владимир. Уже потом приятели из тогдашней компании под большим секретом рассказали тёзке, что пропал Николай как раз после того, как непонятным образом внезапно и полностью исцелился от застарелой болезни его отец, и поговаривали, что там что-то нечисто… ну, ты же понимаешь.

— Так вот, я его в прошлом году видела, — огорошила тёзку сестра. — Здесь, в Покрове.

— А это точно был он? — недоверчиво спросил тёзка.

— Точно, я же с ним разговаривала даже, — подтвердила Ольга. — Он приезжал документы какие-то выправлять по своей покровской жизни, но где и как он теперь, так и не сказал. Вот только на арестанта он не походил ни капельки, — улыбнулась она. — Тебе, прости, не сказала, но Николаша сам просил никому ни слова. Так что и ты молчи!

Ничего больше тёзка от сестры не узнал, но пока нам хватило и этого, чтобы слегка обалдеть. Впрочем, мне лично пришлось обалдеть ещё и чуть позже, когда за Ольгой пришёл муж, сказав, что пора им собираться домой.

— Я когда на учёт вставал в воинском присутствии, осмотр у врачей проходил, — сообщил тёзка. — Делали мне снимок зубов в рентгеновских лучах, так я тогда подслушал случайно, как доктор удивлялся, что у меня зубов мудрости и в зародыше нет.

[1] Петля, кожаная или матерчатая, крепящаяся на рукоять холодного оружия или трости и надеваемая на запястье для страховки от потери оружия/трости

[2] Организованные банды в Маньчжурии, состоявшие преимущественно из этнических китайцев

[3] Выборная должность в городском самоуправлении. Избирался городской думой по представлению городского головы и утверждался в должности губернатором. Заведовал делопроизводством городской управы и представлял интересы города в губернском по городским делам присутствии

Глава 11

Мы искали, не нашли

Что ж, первый шаг в нашем с тёзкой частном расследовании в общем и целом стоило признать успешным. Да, сразу же стало понятно, что дело неимоверно трудное, да, мы толком не понимали, где и как нам разыскивать источник, из которого всякие нехорошие люди черпали информацию об особенностях строения и функционирования тёзкиного организма, но мы теперь хотя бы в общих чертах представляли себе направление поисков. До разговора тёзки с сестрой не было и того.

Конечно, сильно лучше наше с тёзкой положение не стало. Я, например, даже близко не мог представить, как мы будем выходить на врачей, в разное время имевших дело с тёзкой, и каким образом сможем побуждать их к нужной нам откровенности. Опять же, исходя даже из своих чисто дилетантских познаний о методах работы всяческих спецслужб, я предполагал, что какой-то единой системы проведения таких медосмотров нет, потому что в таком случае она давно перестала бы быть тайной. А вот некая система надзора со стороны тех самых служб за результатами тех самых осмотров просто обязана существовать, и вот она-то тайной уже как раз и является. Ну, логично же! Я даже допускал, что и проводить такие осмотры могут по указанию тайных служб, а уж те потом оценивают выявленные врачами показатели. Каким образом вести поиски в таких условиях, я придумать так и не сумел.

Зато придумал тёзка. Правда, только на следующий день — после разговора с сестрой он до самой ночи так и переваривал свалившиеся на него открытия. Наблюдать за его переживаниями мне быстро надоело, лезть к нему с какими-то вопросами и тем более советами я не посчитал необходимым, надеясь, что он проспится и вновь станет способным к нормальному конструктивному диалогу, выражаясь языком публичных политиков моего мира. В надеждах своих я, слава Богу, не ошибся.

— А зачем нам начинать с врачей? — с некоторой ехидцей поинтересовался тёзка, выслушав невесёлые итоги моих размышлений. — Может быть, начать следует с Алёши Михальцова?

Предложение показалось мне здравым. Уж не знаю, много ли можно выяснить у приятеля тёзки по беззаботному детству, но мало ли, что известно ему о старшем брате? В любом случае хоть что-то, да узнаем, и в любом случае оно получится проще, чем искать выходы на людей в белых халатах.

Однако же приступить к исполнению тёзкиного замысла нам удалось далеко не сразу. Начать пришлось с выяснения нынешнего местожительства Михальцовых, точнее, с попыток тёзки уговорить Ольгу помочь ему в этом. Поначалу тёзкина сестра всячески от такого открещивалась, но дворянин Елисеев проявил завидную настойчивость, Ольга поговорила с мужем и тот через неё передал шурину, к кому в городской управе следует обратиться, чтобы сам Антон Васильевич, если что, оказался бы тут ни при чём. В итоге наша добыча из дома Тришкиных уменьшилась аж на десять рублей, зато тёзка с некоторым удивлением узнал, что из Покрова Михальцовы перебрались вовсе не во Владимир, как о том почему-то все говорили, а в Москву. Впрочем, Покров-то стоит строго посередине между Москвой и Владимиром, и куда именно из Покрова ехать — разница только в направлении, на восток или на запад.

Повод для поездки в столицу у тёзки имелся вполне законный — день рождения очередного университетского приятеля, так что разрешение отца на отъезд получить оказалось несложно. Единственным условием, коим подполковник Елисеев оговорил участие сына в праздничном застолье, стало требование не садиться за руль в подпитии, для чего провести в Москве сутки после застолья, и провести их без горячительных напитков. Здесь алкотестер ещё не изобрели, но если полицейские унюхают у водителя запашок, проблем всё равно будет выше крыши. Сам Михаил Андреевич, ездил, кстати сказать, с водителем — рядовым Олешкиным, всё это время жившим в доме, в одной из комнаток для прислуги. Правда, как господин подполковник дома по большей части только ужинал и ночевал, рано утром отъезжая на службу и вечером возвращаясь домой, так и рядовой Олешкин в командирском доме преимущественно отсыпался. Интересно, что и на службу, и по служебным делам подполковник Елисеев ездил на собственном «Тереке», получая от казны деньги на бензин. По здешним меркам, экономия, прямо скажем, копеечная, но хотя бы какая-то.

Кстати, об экономии. Финансировать участие сына в дружеской гулянке господин подполковник отказался, но тёзка со сдержанной гордостью скромно похвастался своими успехами на ниве повседневно-бытовой расчётливости и экономности, за что и удостоился от отца похвалы, однако же денег сыну Михаил Андреевич всё равно не дал.

Однако что отцовская похвала, что отцовская прижимистость тёзку не особо и волновали. Зато тёзка тихо радовался тому, что отец так пока и пребывал в неведении относительно опасных происшествий, случившихся с младшим сыном, и продолжал надеяться на дальнейшее, в идеале вообще постоянное, продолжение молчаливости титулярного советника Грекова. Меня такое положение тоже более чем устраивало. Уж не знаю, из каких таких соображений исходил господин Греков, не сообщая подполковнику Елисееву о приключениях сына — то ли из стремления сохранить тайну следствия, то ли из нежелания расстраивать уважаемого в городе человека, меня и то, и другое устраивало, и я полагал, что раз титулярный советник до сих пор хранил молчание, то будет хранить его и дальше.

В ожидании отъезда тёзка нанёс ещё несколько визитов вдове Фокиной, и я не стал с ним спорить, когда он пожелал сделать Анечке подарок, потратившись на него из нашей добычи. В итоге Анна стала счастливой обладательницей флакончика настоящих, из самого Парижа, французских духов, а уж описания, чем и как выражала она свою благодарность, никакая бумага не выдержит. Управляли нашим телом мы с тёзкой опять-таки по очереди, за что дворянину Елисееву отдельное и большое-пребольшое спасибо, потому как при полном контроле над телом ощущения я испытывал куда более яркие, чем в качестве, прошу прощения, пассажира.

Раз уж нам вновь предстояла поездка в замечательной тёзкиной «Яузе», пришлось мне напомнить товарищу, что есть у нас ещё одно дело, и тёзка отправился в магазин господина Савича. Торговал уважаемый Степан Фёдорович много чем, главное же, он один на весь Покров имел дозволение на торговлю оружием и боеприпасами, тот же тёзка патроны к «парабеллуму» покупал как раз у него. Придирчиво покопавшись в предложенном ассортименте, шибко мудрить тёзка не стал, и магазин покинул, имея при себе «наган» в гражданском исполнении — чуть поменьше и заметно полегче армейского, опять же, требующий меньшего усилия при нажатии на спуск. Да, стоил он сильно дороже военного собрата, но тёзка уверял, что это более чем оправданные траты. Ну, ему виднее. Ещё тёзка прикупил патронов — и к старому стволу, и к новому, а также двухъярусную плечевую кобуру, чтобы можно было носить оба ствола сразу или, на выбор, любой из них. Как сам он мне объяснил, раз уж привык носить пистолет на себе, держать «наган» в перчаточном ящике не имело смысла — и доставать неудобно, и непривычно, а случись что, скорость ответа будет делом далеко не последним. Я, конечно, порадовался, что дворянин Елисеев столь серьёзно и ответственно подходит к защите наших с ним жизней, но про себя подумал, что вряд ли он смог бы проявлять столь похвальные качества без тех денег, что мы конфисковали у мошенников-похитителей. Кстати, количество названных денег после похода к господину Савичу существенно поуменьшилось, пусть и расщедрился Степан Фёдорович на семипроцентную скидку на револьвер и кобуру и аж на десятипроцентную на патроны. Стоило, пожалуй, плотно подумать, где и как ещё можно разжиться высокохудожественно исполненными бумажками с портретами российских императоров. Пока ни до чего не додумался, но надежды не терял. Надо — значит, надо. Как говорят производители тёзкиного «парабеллума», für Not gibt’s kein Verbot. [1]

…Врать не буду, отбыли в Москву мы в состоянии лёгкого мандража — обе предыдущих поездки по Владимирскому тракту для нас оборачивались опасными неприятностями. Но, как в сказках обычно с третьего раз всё выходит нормально, так и у нас ничего нехорошего не случилось. Никто в нас не стрелял, никто за нами не следил, и даже погода радовала ярким, но не жарким солнышком и приятным лёгким ветерком.

Квартира, что снимал тёзка в доме госпожи Волобуевой, понятно, уже не пустовала, зато на пятом («в пятом», как говорят здесь) этаже дома нашлась уютненькая свободная меблированная комнатка, которую Дарья Дмитриевна немедленно сдала отлично зарекомендовавшему себя жильцу по какой-то прямо-таки праздничной цене. Гулянка у тёзкиного однокашника планировалась завтра, так что тёзка по-быстрому ополоснулся в душе и двинулся по добытому недавно адресу, предоставив мне возможность вновь полюбоваться здешней Москвой.

Историческая встреча друзей детства произошла с некоторой задержкой — со слов прислуги, Алексей Юрьевич должен был вернуться домой уже вскорости, но назвать точное время его прибытия никто в доме не решился, родители тёзкиного приятеля также отсутствовали, а дожидаться хозяйского сына в квартире тёзке показалось скучным.

Способ скрасить ожидание тёзка нашёл намного лучший, отправившись на поиски места, где можно было бы перекусить, потому что завтракал рано утром и молодой организм начинал уже требовать загрузки в себя очередной порции питательных веществ. Место такое быстро нашлось, всё-таки жил тёзкин приятель на Арбате, и тут более чем хватало всяческих заведений, где можно было поесть на любой вкус и за любые деньги. Выбирал тёзка придирчиво задержаться решил лишь в четвёртом по счёту месте, куда заглядывал. Уж и не знаю, чем бы нас кормили в забракованных тёзкой заведениях, но тут подали превосходно приготовленный бефстроганов с качественно прожаренной картофельной соломкой, и я понял, что тёзка не ошибся, особенно когда он запивал этот полузавтрак-полуобед крепко заваренным чаем, закусывая напиток маленькими и ужасно вкусными орехово-шоколадными пряничками. Машину тёзка оставил ещё у дома, где жили Михальцовы, так что ничто не помешало нам погулять по Арбату, куда более чинному и спокойному, нежели в покинутом мной мире, но всё равно явственно претендующему на этакий артистизм. Ноги тёзка переставлял неспешно, и к дому в Кривоарбатском переулке они принесли его, а с ним и меня, где-то почти через час.

— Витька? Елисеев? — на окончательное опознание у Михальцова ушла ещё пара мгновений, но вот уверенное завершение процедуры идентификации ознаменовалось радостным воплем: — Ви-и-итька! Здорово, чертёныш! Какими судьбами⁈ Да что стоишь-то, как не свой, а ну, проходи, давай!

Встрече с другом из золотого детства тёзка, разумеется, обрадовался, я же пребывал к некотором недоумении. Как-то не очень верилось, что тёзка, весь такой аккуратный и подтянутый, мог приятельствовать с этим уже в столь юном возрасте отложившим заметный жирок субъектом. Стоит ещё добавить, что субъект был кое-как причёсан, его пухлые щёки покрывала рыжеватая поросль, которую сам он, не иначе, считал бородой, а уж вырядился господин Михальцов так, что его можно было принять за активиста, а то даже и председателя общества защиты попугаев, если бы таковое существовало. Вместо пиджака носил он бордовую куртку с изумрудно-зелёным жилетом, под непомерно огромным воротником белой рубашки на несколько узлов повязал пышный оранжевый бант, а его брюки в чёрно-синюю полоску бесстыдно контрастировали с ярко-жёлтыми фетровыми домашними туфлями. Ходячий кошмар, короче.

Хозяин, хозяйский сын, точнее, велел подать вина и закуски, усадил тёзку за стол и принялся вываливать все свои новости за прошедшие года, не давая гостю даже словечко вставить. Тёзка-то в этих новостях более-менее ориентировался, поскольку примерно в половине их речь шла об общих знакомых, а мне удалось лишь понять, что в настоящее время тёзкин приятель учится в Императорской Академии художеств, что решил он полностью посвятить себя искусству живописи, а потому определяться на службу не планировал, и к будущему своему извержению из дворянского сословия относился спокойно и даже с этаким показным безразличием, заверяя тёзку, что кистью заработает уж всяко не меньше чиновничьего жалованья и доходов с имения. Что Алёшка неплохо рисует, тёзка помнил, но такого превращения детского увлечения товарища в жизненную стезю как-то не ожидал. Однако же, когда подали угощение, Алёша как-то сразу перешёл к более спокойному разговору, в котором мог уже участвовать и тёзка.

Потихоньку тёзка стал подводить беседу к старшему брату Алёши. Сам Алёша подвоха поначалу не почуял и успел сболтнуть, что Николка сейчас подвизается в Михайловском институте при Академии наук, но уже скоро ошибку свою понял и тут же кинулся её исправлять.

— Нет, Витя, ты уж прости, но с братом я тебя сводить не стану, — заявил он.

— А что так? — тёзка сделал вид, что не понимает. Сам сделал, мне даже подсказывать не пришлось.

— Мне Николка не говорил, так что и я тебе как бы не говорю, — тихо сказал Алёша, — но он говорил с отцом, а я… — слово «подслушал» не прозвучало, но мы с тёзкой всё поняли правильно. — Он должен докладывать о любых своих встречах и беседах вне института. Кому докладывать — я и сам не знаю, и тебе лучше не знать. Прости, Вить, ещё раз, но мне что-то не хочется отягощать свою жизнь ненужными сложностями, да и твою тоже. Пойдём лучше, я тебе работы свои покажу.

По дороге в мастерскую мы с тёзкой осматривались, благо, было на что. Жили Михальцовы явно на широкую ногу и недостатка в деньгах не испытывали, снимая в очень даже неплохом доходном доме целый этаж. Я так и этак прикидывал, откуда дровишки, прошу прощения, денежки, но тут мы дошли до мастерской, и что моё, что тёзкино внимание переключилось на другое — на работы Алёши Михальцова.

Врать не стану, я никогда не был знатоком или ценителем живописи, но картины тёзкиного приятеля мне понравились. Особенно удавались Михальцову портреты, и он, если найдёт богатых заказчиков, действительно сможет заработать себе не только на хлеб с маслом, но и на всяческие деликатесы тоже. Тёзка, при полном моём одобрении, начал искренне нахваливать увиденное, но тут Михальцов слегка бесцеремонно прервал его излияния вопросом:

— Кстати, Витя, а ты сейчас в Москве надолго?

— На три дня собирался, — ответил тёзка, — не считая сегодня. А что?

— В галерее Академии художеств сейчас выставлены картины Адольфа Гитлера, мне было бы интересно, если бы ты сравнил с ними мои работы. Он, правда, больше пейзажист, но ты же и мои пейзажи видел.

— Адольф Гитлер? — не понял тёзка. — А это кто?

Приехали… Пока Михальцов втолковывал тёзке, что даже такому невеже, как Витька, должно быть известно, что это самый знаменитый из современных германских художников, основатель и глава «Рейхскультурфронта», а также сердечный друг актрисы Лени Рифеншталь, [2] я тихо обалдевал. Да уж, если Гитлер здесь известный и даже знаменитый художник, в ближайшие десять лет за будущее этого мира можно быть спокойным…

[1] Для нужды нет запрета (нем.)

[2] В нашей истории Лени Рифеншталь (1902–2003) — немецкая кинорежиссёр, актриса, танцовщица и фотограф, одна из крупнейших фигур в кинематографе ХХ века, создатель фильмов «Триумф воли» и «Олимпия», прославлявших национал-социализм и ставших одними из вершин неигрового кино

Глава 12

Мы искали, нас нашли

Если кто посчитал, что услышанным от Михальцова мы с тёзкой удовлетворились, то совершенно напрасно. С Кривоарбатского переулка мы двинулись в знакомую уже мне университетскую библиотеку. По пути я в общих чертах рассказал тёзке, кем и чем был с таким пылом превозносимый Михальцовым Адольф Гитлер в моём мире, так что моё удовлетворение тем, что здесь этот деятель стал-таки признанным и известным художником, тёзка полностью разделил. Меня, правда, слегка напрягало упоминание о каком-то «культурфронте», который Гитлер тут возглавляет, но пусть уж командует он такими же художниками, а не правит страной.

Впрочем, что это я? Никаких шансов возглавить Германию у Гитлера в этом мире не было, даже призрачных — здешняя история не позволяла. Мировая война, которая в истории моего мира давно уже именуется Первой, здесь тоже состоялась, вот только Германия её не проиграла, потому как из-за неучастия в войне России не воевала на два фронта. Однако и победа над англо-французами не принесла Германии решающего успеха, а потому Вторая Мировая этому миру, к сожалению, ещё предстоит. Но Вторая Мировая без Гитлера и нацизма — это совсем не та Вторая Мировая, которая была у нас, тем более, как я понимал, и в этот раз кидаться на Россию немцы не станут. Да и ладно, хрен с ними, с немцами, у нас с тёзкой свои проблемы, вот ими и будем заниматься…

В читальном зале библиотеки тёзка обложился справочниками, и довольно быстро мы с ним узнали, что Михайловский институт физиологической психологии Российской Академии наук основан аж в 1892 году, что покровительство Великого Князя Михаила Николаевича и именование «Михайловский» получил тремя годами позже, что изучает институт, ну кто бы мог подумать, физиологические механизмы высших психических функций человека, что занимает он несколько зданий по Оленьему Камер-Коллежскому валу в Москве и имеет несколько филиалов по всей Российской Империи, что с 1926 года институтом руководит академик Фёдор Фёдорович Угрюмов, в общем, самые общие сведения. Сравнение с тем, что имелось в открытых источниках о других академических институтах, показало, тем не менее, отсутствие принципиальной разницы в перечне публикуемых сведений, хотя одно отличие всё-таки нашлось — филиалы прочих институтов почти везде перечислялись, а упоминание о филиалах Михайловского института попалось нам в одном-двух местах, да и о том лишь, что таковые имеются, а вот где именно имеются, все справочники скромно помалкивали. Такая недоговорённость уже сама по себе настораживала, но мы с тёзкой решили копнуть ещё глубже.

Попытка вышла так себе — два самых свежих выпуска «Вестника Михайловского института» мы просматривали по принципу «смотрю в книгу, вижу фигу», настолько невразумительными для недоучившегося юриста и специалиста по работе с корпоративными клиентами выглядели заголовки размещённых там статей. Рискнув почитать одну из тех статей, мы немедленно убедились в том, что невразумительность эта вовсе не показная, поскольку содержание понимали хорошо если с пятого на десятое, а так и ещё меньше.

Тёзка, однако, на том не успокоился и к дому госпожи Волобуевой направился, сделав крюк как раз на Олений Камер-Коллежский вал и неспешно проехав мимо того самого института. Предварительный осмотр нам ничего особенного не дал. Да, видно было, что денег на институтские здания не пожалели, выглядели они внушительно и бросалось в глаза, что строили их в разное время, то есть деньги на расширение институту регулярно выделялись на протяжении всей его истории, а это, знаете ли, тоже показатель. Но вот впечатления какого-то ужасно секретного объекта эти здания ни по отдельности, ни все вместе не производили — обычные строения, ни тебе зарешёченных окон, ни высокого непреодолимого забора, ни какой-то строгой и решительной охраны. От всего этого тёзка уже совсем обнаглел и собирался было заехать на территорию института, чтобы поставить машину на институтской стоянке и пешком погулять среди строений, но я его отговорил, обратив его внимание на то, что на воротах номера въезжающих автомобилей записывают. Робкую надежду тёзки на случайную встречу с Николаем Михальцовым я, уж не знаю, что на меня нашло, просто высмеял, тёзка потом на меня дулся, но недолго — к дому в Посланниковом переулке мы подъехали уже без обид и недовольства.

— Как-то не похоже на место, где хранят какие-то тайны, — подытожил тёзка впечатления от нашей экспедиции.

— Значит, есть в Москве или где-то совсем рядом с Москвой другое место, — подхватил я. — Снаружи и оно наверняка не похоже на секретный объект, но на территорию тебя просто не пустят.

— Неплохо бы то место найти, — мечтательно выдал тёзка.

— И каким же образом? — заинтересовался я.

— Ну-у-у… — на некоторое время тёзка завис, мысли его несколько раз крутнулись, цепляясь друг за друга, и наконец он сообразил: — Проехать за каким-нибудь автомобилем, выехавшим из ворот института, хотя бы.

— Технически решение верное, — тёзкина сообразительность, заслуживала, конечно же, поощрения, но поскольку проявлена оказалась не до конца, пришлось тут же и сделать товарищу замечание: — Вот только таким образом мы куда быстрее найдём приключения на нашу общую задницу, и как-то я не уверен, что эти приключения нам понравятся.

— Ты прав, пожалуй, — не стал спорить тёзка и тему Михайловского института мы временно отложили на потом, представления не имея, когда это самое «потом» наступит. В конце концов, завтра тёзке на гулянку, вот пусть о ней и думает, а о загадочном институте подумаю я.

Однако додуматься до чего-то толкового у меня не вышло. Все способы выяснить расположение секретной части пресловутого института, которые приходили мне на ум, тоже представляли собой верный путь к приключениям да и требовали некоторых денежных трат, а тут меня начинала душить жаба. Похоже, искать всё же придётся через врачей…

Описывать гулянку, ради которой, по версии для домашних, тёзка выбрался в Москву, смысла не вижу — никакого разгула, никаких излишеств, с тем загулом, в коем поучаствовал тёзка перед отъездом из Москвы, и рядом не стояло. Виновник торжества не поскупился снять под праздничное застолье зал в ресторане, а там особо не загуляешь, поэтому всё прошло вполне себе благопристойно, и лишь одному из гостей потребовалась помощь в доставке его нетрезвого тела домой. Тёзка ушёл своими ногами, благо, от дома госпожи Волобуевой ресторан находился не так далеко, и по ночной свежести на квартиру прибыл почти уже протрезвевшим.

На выставку Гитлера мы всё-таки пошли. И тёзке надо было, во исполнение отцовского наказа, день перекантоваться в Москве после гулянки, и я не нашёл убедительных аргументов против тёзкиного желания уважить просьбу Алёши Михальцова, пусть не особо он нам и помог, да и интересно обоим стало, не без того, особенно мне.

Ну что я скажу? Вот напрасно, честное слово, напрасно Алёша просил сравнить пейзажи Гитлера со своими. Как пейзажисту, тёзкиному приятелю до не состоявшегося здесь фюрера топать, топать и не дотопать, что называется, как до Луны пешком. Помню, видел я фотографии акварелей Гитлера и всегда удивлялся, насколько сильно они пропитаны солнечным светом и как потом их создатель дошёл то того, до чего дошёл. Примерно то же я увидел и здесь, только уже живьём. Увидел я, кстати, вживую и те самые акварели, но куда сильнее впечатлили меня, как, впрочем, и тёзку, другие пейзажи, на холсте и в масле, где художник изображал поля сражений мировой войны, в которой, как и в моём мире, он тоже участвовал. «Впечатлили», однако, не совсем то слово — они меня просто потрясли. Вот что, спрашивается, должно быть в голове и сердце у создателя картины, изображающей полуразрушенную траншею, заваленную изуродованными трупами и залитую всё тем же жизнерадостным солнечным светом⁈ Нет, с психикой у Адольфа и в этом мире не всё в порядке. Хорошо, что на войне ему оторвало ноги, ни в армии, ни в политике карьеру не сделает.

А вот Гитлер-портретист меня как-то не тронул. Портретов на выставке хватало, представляли они, как я понял, боевых товарищей художника, но все без исключения смотрелись эти работы какими-то идеализированными. Казалось, изображал он не живых людей, а свои представления о том, какими героическими героями они должны быть. В общем, бросалось в глаза, что в живости и человечности портретов тёзкин приятель превосходил немца на голову, если не на две.

— Витя? — спросил молодой человек постарше тёзки, подошедший вместе с Алёшей. Одет он был вполне прилично, попугаям не подражал, но сходства в чертах лиц такая разница в одеяниях обоих никак не отменяла.

— Николай? — сообразил тёзка. Ничего себе, конспираторы хреновы!

— Николай, — подтвердил тот. — Давай-ка отойдём чуть в сторонку, — предложил он и строго зыркнул на младшего. Этого взгляда Алёше хватило, чтобы быстренько отодвинуться от нас подальше и сделать вид, что он тут вообще ни при чём.

— Алёшка сказал, ты хотел со мной поговорить, — начал Николай, когда мы нашли местечко у дальней стены зала.

— Хотел, — признал тёзка.

— И о чём же? — спросил Николай.

— У меня возникли некоторые… недоразумения с людьми, считающими, будто я обладаю некими сверхъестественными способностями, — кратко изложил тёзка чуть вопроса.

— Нет никаких сверхъестественных способностей, — назидательно поправил тёзку Николай. — Просто их пока не может объяснить современная наука. Но прости, я тебя прервал.

— Ничего, — отмахнулся тёзка от столь несущественной заминки. — Я таких способностей за собой не замечал, но знаю, что есть методика установления предрасположенности человека к этому.

— Есть, — признал Николай. — Но тебе оно зачем?

— Хочу знать, что и как с этим у меня, — тёзка подпустил в голос твёрдости и решимости.

— Хм, — то ли призадумался, то ли изобразил задумчивость Николай. Мне лично больше казалось, что изобразил. — Тебе об этом никто не скажет, пока тебя не допустят к применению этих способностей.

— То есть если даже я пройду врачебное освидетельствование, мне его результаты не сообщат⁈ — возмутился тёзка.

— Именно так, — согласился Николай.

— Как-то это неправильно, — такая несправедливость тёзку не радовала.

— Вот как раз-таки и правильно, — возразил Николай. — Во-первых, не у всех такие способности проявляются, человек может прожить и полжизни, и всю жизнь, а они так и не откроются. Во-вторых, не каждому по силам справиться с ними, а это прямая дорога в особый сумасшедший дом. А, в-третьих, людям злонамеренным и дурным это и вовсе ни к чему. То есть обычным людям ни к чему, если рядом окажется обладающий такими способностями преступник или психопат.

Ну да, тут особо не поспоришь… Тёзка собрался было съехидничать и спросить Николая, не для того ли и предназначен Михайловский институт, но я почти в последний момент дворянина Елисеева от такой глупости удержал, растолковав ему, что о чём говорили братья Михальцовы, мы понятия не имеем, и старший может и не знать, что младший об институте приятелю говорил. И зачем, спрашивается, нам подставлять товарища?

— Ладно, Витя, подумаю, как тебе помочь, — сменил Михальцов-старший гнев на милость. — Ты же в Москве сейчас обретаешься?

— Сейчас в Покрове, — доложил тёзка. — В Москву вернусь в конце августа, я же в университете учусь.

— Адреса свои, московский и покровский, Алёшке оставь, — сказал Николай. — Обещать, уж прости, сейчас ничего не буду, но может, смогу чем и помочь. А теперь, извини, мне пора. Ольге от меня поклон, рад был повидаться. И ещё, — добрая приветливость на лице Николая мгновенно сменилась жёстким и непреклонным выражением: — С Алёшкой старайся видеться пореже, а со мной ты сегодня не виделся вообще. Всё ясно?

— Ясно, — серьёзностью момента тёзка в полной мере проникся.

Братья Михальцовы исчезли как-то быстро и внезапно. Вот только что попугайский наряд младшего мелькал возле очереди за открытками и альбомами с репродукциями, и вдруг пропал из вида и все тёзкины попытки его высмотреть кончились неудачей. Про старшего и говорить нечего, Николай прямо-таки будто растворился в воздухе. Что ж, выставку мы уже посмотрели, неожиданный подарок получили, пора было и вернуться в тёзкину нору, чтобы в тишине и спокойствии переварить и впечатления, и новые знания.

— Что скажешь? — не утерпел тёзка и принялся выспрашивать прямо в машине.

— Да как тебе сказать… — я прислушался к себе и продолжил: — Хорошо, конечно, что слова твоей сестры Николай подтвердил. Теперь мы знаем точно, что распознать предрасположенность к обладанию теми способностями можно. Причём не только саму предрасположенность, но и её степень. Другое дело, что как проверить это именно у тебя, мы пока не знаем, но что-то мне кажется, пора тебе морально готовиться к тому, что и предрасположенность у тебя есть, и сами способности проявиться могут.

— Это почему⁈ — взвился тёзка.

— А ты что, всерьёз полагаешь, что Николай вышел на тебя без санкции своего начальства? — искренне удивился я. Ну нельзя же быть настолько наивным, честное слово, нельзя!

— Может, просто по просьбе брата решил помочь? — нет, тёзкину наивность надо искоренять, и желательно поскорее.

— Ага, и встретился с тобой в людном месте, на всеобщем, можно сказать, обозрении, всё тебе рассказал и даже обнадёжил, можно сказать, открытым текстом помочь обещал, — ткнул я тёзку носом в очевидное.

— Но способности-то мои тут при чём⁈ — продолжал недоумевать тёзка.

— Если помнишь, мы исходили из того, что и заказчик твоей смерти, и твои похитители, и их конкуренты считали, что такие способности у тебя есть, — напомнил я. — Так?

— Так, — ответил тёзка.

— А теперь выясняется, что так считают и в Михайловском институте, — не унимался я. — Ладно-ладно, может, и не считают, — сделал я шаг назад и тут же нанёс новый укол. — Но проверить явно не против. Может, не на пустом месте всё это?

Ответа у тёзки не нашлось. Остаток дня мы с ним провели в бесплодных умствованиях и бесполезных спорах, по второму, третьему и сто сорок седьмому разу пережёвывая одни и те же аргументы, сомнения и предположения, пока ближе к ночи не сошлись на том, что время покажет.

Рано утром тёзка сел за руль своей «Яузы», и уже через час с небольшим для нас снова неспешно потекла покровская жизнь со всеми её прелестями и недостатками. Тех и других, впрочем, имелось всего по одному — единственной прелестью были встречи с вдовой Фокиной, единственным недостатком оставалось тягомотное ожидание хоть каких-то новостей.

И вот, недели через две, дождались-таки — с утренней почтой пришло адресованное Виктору Михайловичу Елисееву письмо. Письмо смотрелось настолько непримечательным, что сразу показалось, будто неведомый отправитель специально о такой непримечательности позаботился. Обычный конверт из плотной бумаги с нанесённой прямо в типографии двухкопеечной маркой, адреса отправителя и получателя напечатаны на машинке. Адрес отправителя тёзке ничего не говорил, я так подозревал, что и никому другому не сказал бы — какой-то Иванов Н. К., письма коему следовало отправлять до востребования на московский главпочтамт. Кстати, с того же почтамта письмо, судя по штемпелю, и отправили. В конверте одиноко устроился листок не самой лучшей писчей бумаги, на котором всё на той же машинке были отпечатаны три коротеньких строчки:

«Частная лечебница доктора Брянцева. Москва, Яковоапостольский переулок, 12. В приёмном покое сослаться на рекомендацию надворного советника [1] Иванова-одиннадцатого. [2] Плата 120 рублей, строго наличностью и в собственные руки доктору Брянцеву».

— Ну что, Виктор Михайлович, нас снова ждёт Москва? — с внезапно охватившим меня воодушевлением спросил я.

— Ждёт, Виктор Михайлович, ещё как ждёт! — кажется, то же чувство переживал и тёзка.

[1] Чин на гражданской службе в Российской Империи, соответствует армейскому подполковнику

[2] Родственники и однофамильцы, состоявшие на службе, для удобства их различения получали прибавляемые к фамилиям номера в порядке служебного старшинства

Глава 13

Восемьдесят восемь

Тёзка, пока определялся с днём поездки в Москву, так и продолжал пребывать в состоянии того самого воодушевления. Нет, он, конечно, и слегка волновался относительно своего будущего, если вдруг выяснится, что предрасположенность к сверхспособностям у него откроется, но это же дальняя перспектива, а вот в перспективе ближней стояло открытие причин его приключений, и это занимало дворянина Елисеева намного больше. Что поделать, молодость, она такая…

Меня, не стану врать, скорая определённость тоже радовала, но к этой радости примешивались и некоторые опасения. Чего я побаивался? Ну, во-первых, Николай Михальцов прямо говорил, что результаты обследованным людям не сообщают, пока не дозволят им теми способностями пользоваться, так что прояснение причин тёзкиных неприятностей могло и повиснуть неизвестно где, хотя привлечение частной клиники, да ещё, похоже, и нелегальное, давало какую-то надежду. Правда, я опасался, что и за получение результатов придётся тому самому доктору Брянцеву заплатить, а денег на такую взятку у нас с тёзкой после оплаты самого обследования останется не особо и много. Но это только во-первых… Было и то, что во-вторых — и тёзкина сестра, и Николай говорили, что пресловутые способности могут проявиться не сразу, а могут и не проявиться вообще. В таком случае мы с тёзкой так и останемся с тем же, с чем начинали наши поиски, то есть с голым нулём. В-третьих, ни тёзка, ни тем более я даже близко не представляли, что будем делать, если способности, точнее, предрасположенность к ним у него откроются. Ну и, в-четвёртых, в Михайловском институте о тёзкиных результатах узнают всё равно, тут никаких сомнений и быть не могло, и какие действия после того коллеги Николая Михальцова предпримут в отношении дворянина Елисеева, оставалось только гадать. Но, как бы там ни было, а посетить доктора Брянцева однозначно стоило.

Чтобы не связываться с испрашиванием разрешения у отца, на этот раз тёзка решил посетить Москву одним днём, благо, даже с принятой у здешних автомобилистов неспешностью езды дорога занимала никак не больше полутора часов в один конец. Откладывать поездку в долгий ящик тёзка тоже не стал, и уже через день после получения письма рано утром выехал в столицу.

…Что лечебница доктора Брянцева — заведение до крайности солидное, бросалось в глаза сразу. Внушительное пятиэтажное здание, собственная стоянка для автомобилей, почти вся заставленная «яузами» и «волгами», надо полагать, богатых пациентов и совсем не бедных врачей, тёзка еле нашёл на ней место, чтобы пристроиться, гранитные ступеньки лестницы, ведущей к входу, массивные дубовые двери с окнами и надраенными до блеска латунными поручнями, обозвать которые «ручками» не поворачивался язык — всё это навевало не почтение даже, а чуть ли не благоговение какое-то. Под стать всему этому смотрелся и нёсший службу на входе швейцар ростом под два метра и соответствующего сложения с окладистой седой бородой, одетый в тёмно-синюю с золотыми галунами ливрею. Стоял он на своём месте не просто так, а открывая двери входящим и выходящим, что-то мне подсказывало, что и не каждый мужчина легко управился бы с теми дверьми самостоятельно, а уж дамам и барышням такое оказалось бы просто не по силам. Тёзка даже испытал муки совести, вложив в медвежью лапищу богатыря серебряный двугривенный, но полтинника у дворянина Елисеева в карманах не нашлось, а давать чужой прислуге больше одной монеты тут почему-то считается неприличным.

В приёмном покое лечебницы царили всё те же солидность и основательность. Осмотревшись среди окружавшего нас великолепия, тёзка решительно шагнул к стойке, за которой расположились дежурные сёстры в количестве двух единиц — одна постарше и шатенка, другая помоложе и блондинка, обе вполне себе миловидные, одетые в форменные платья в тонкую бело-голубую полоску с белоснежными воротничками, передниками и шапочками с красными крестами. Старшая незамедлительно встала, почтительно тёзку поприветствовала и с лёгким поклоном спросила:

— Вы у нас впервые или вам назначено?

— Впервые. Вашу лечебницу мне рекомендовал надворный советник Иванов-одиннадцатый, — назвал тёзка пароль.

— Елизавета, сей же час проводи господина к Валентину Ефимовичу, — приказала старшая младшей. Та приняла у тёзки шляпу, помогла ему накинуть на плечи извлечённый из-под стойки свежий белый халат и пригласила следовать за собой.

Дорога к кабинету владельца и главного врача лечебницы оказалась неблизкой — сначала мы шли по длинному коридору, затем поднялись на третий этаж, снова прошли коридором, на сей раз не до его конца, и наконец остановились перед двустворчатой дверью с латунной табличкой «Брянцев Валентин Ефимович, доктор медицины». Впрочем, посовещавшись, мы с тёзкой пришли к выводу, что пройтись можно было бы и ещё, любуясь изящной фигуркой идущей впереди сестрички. Означенная сестричка скрылась в дверях, меньше чем через минуту появившись снова, распахнув одну из створок и пригласив нас войти. Попали мы, естественно, в приёмную с длинным столом для заседаний, стульями за ним и диваном для ожидающих у одной стены да секретарским столом у другой. Я ещё пытался было сообразить, почему за тем столом никто не сидит, как из обитой чёрной кожей двери собственно кабинета вышла симпатичная блондинка в голубой блузке с белым воротничком и повязанным под ним тёмо-синим бантом и длинной юбке в цвет банта. Интересно, она у доктора просто секретарша или не только?

— Прошу вас, — нежный голосок очень подходил к её личику.

— Доктор медицины Валентин Ефимович Брянцев, — представился невысокий плотного сложения господин лет пятидесяти в тёмно-коричневом в тонкую сероватую полоску костюме. Лицом он старался выражать приветливость и добродушие, что выходило у него не сильно удачно из-за слишком пристального взгляда. — В силу обстоятельств, что привели вас ко мне, можете сохранять инкогнито, но как-то записать мне вас необходимо.

— Тихонов, Александр Александрович, — успел представиться я, пока тёзка лихорадочно пытался придумать себе псевдоним.

— Я так понимаю, вы желаете пройти осмотр на предмет выявления известного рода предрасположенности? — осторожно спросил доктор и, дождавшись утвердительного ответа тёзки, добавил: — В таком случае вам должен быть известен размер оплаты.

Тёзка достал бумажник, извлёк из него деньги и протянул их Брянцеву. Тот быстро убрал их в ящик стола.

— Прошу меня простить, Валентин Ефимович, — начал тёзка, — но я хотел бы узнать и результаты моего осмотра. Сколько это будет стоить?

— Поскольку вы пришли к нам по рекомендации надворного советника Иванова, о результатах мы вас уведомим без дополнительной оплаты, — деловито ответил доктор. Ого, очень уместная в наших обстоятельствах щедрость! — Желаете освидетельствоваться сейчас или же в иное удобное вам время?

— С вашего позволения, сейчас, — выразил готовность тёзка.

— Тогда милости прошу, — доктор выбрался из-за стола и подошёл к неприметной двери в стене, услужливо её раскрыв.

За нею оказался настоящий медицинский кабинет, с облицованными кафелем стенами и прочими обязательными для рабочего места врача приспособлениями вроде кушетки, стеклянного шкафа, умывальника и так далее. Тёзке пришлось избавиться от пиджака, жилета, галстука, кобуры с «парабеллумом» («наган» остался в машине) и ботинок, доктор Брянцев самолично измерил тёзкины рост, вес, пульс и давление, записал результаты себе в блокнот, выдал пациенту фетровые шлёпанцы и попросил немного подождать. Не прошло и пары минут, как сурового вида сестра вкатила в кабинет кресло-коляску и тёзка с некоторым недоумением уставился на непривычное транспортное средство.

— Вот ещё, господин Тихонов, соблаговолите надеть, — доктор протянул тёзке марлевую маску, — мало ли, вдруг кого знакомого встретите, не приведи Господь, конечно.

Интересно, конечно, было бы глянуть со стороны на тёзку, восседающего в инвалидной коляске и облачённого в белый халат и маску, смотревшуюся куда внушительнее приснопамятного ковидного намордника, но увы, не сложилось. Сестра выкатила коляску с тёзкой из медицинского кабинета обратно в кабинет административный, где нашлась ещё одна не бросающаяся в глаза дверца, открывавшая проход к лифту, и мы отправились в путешествие по процедурам.

Тёзке сделали электрокардиограмму и электроэнцефалограмму, рентгеновский снимок зубов, взяли кровь из пальца и из вены, пришлось дворянину Елисееву, пардон, господину Тихонову, конечно, подышать в спирометр [1] и выполнить на скорость несколько физических упражнений. Завезли тёзку и ещё к двум лекарям, один из которых тщательно обстучал пациента молоточком, а другой подсовывал всяческие картинки, где среди разноцветных фигур и разводов прятались буковки и циферки, и с секундомером замерял, насколько быстро тёзка те буквы с цифрами находит. После всего этого тёзку снова доставили в кабинет Брянцева, где доктор заново измерил пациенту пульс с давлением.

— Итак, Александр Александрович, — начал доктор, когда тёзка вернул себе прежний вид, — результаты вашего освидетельствования будут готовы к утру послезавтра. Вот, позвоните в течение послезавтрашнего дня по этому телефону, — Брянцев протянул тёзке вырванный из блокнота листок с написанным номером, — назовите себя и вам сообщат двузначное число, второй цифрой в котором будет восьмёрка, по общему числу признаков той самой предрасположенности. Первая же цифра покажет, сколько этих признаков обнаружено у вас. Вы ведь не врач? — спросил доктор, и, дождавшись тёзкиного утвердительного ответа, продолжил: — Стало быть, вникать в суть тех признаков вам никакой нужды нет. Но имейте в виду: если первая цифра будет больше трёх, вами могут заинтересоваться, а если больше четырёх, заинтересуются обязательно. — Кто именно проявит такой интерес, доктор дипломатично умолчал, но мы же всё понимаем, да?

— А кто такой Александр Александрович Тихонов? — заинтересовался тёзка, когда мы покинули роскошное прибежище коррумпированного доктора.

— Водитель мой, тогда, на трассе, — ответил я. — Первое имя, что в голову пришло. Только не тем ты, дорогой мой, интересуешься…

— А чем должен бы? — немедленно отреагировал он.

— Ты что же, так и не понял, к чему тебя подталкивают⁈ — изумился я. Нет, похоже, говоря о тёзкиной сообразительности, я дворянина Елисеева беззастенчиво перехваливал…

— Прости, не понял, — повинился тёзка. — И к чему же?

— Да к тому, дорогой ты мой, чтобы ты сам озаботился раскрытием своих способностей! — я еле удержался от матюгов.

— Так мы же не знаем пока, есть они у меня или нет, — ох, близок, очень и очень близок оказался дворянин Елисеев к тому, чтобы я наконец поделился с ним своим мнением о его способностях, и не каких-то там сверхъестественных, а самых обычных умственных… Ну как так можно-то⁈ Этому балбесу всё разжевали, в рот положили, а он, орясина бестолковая, никак не хочет просто проглотить!

— Виктор, дорогой, ты меня разочаровываешь, — мне всё же удалось остаться в рамках приличий. — Наверняка же у них есть результаты тех медосмотров, которые ты уже когда-то проходил! А теперь ещё и полный набор добавится! Тебя же не просто так на эту лечебницу навели!

— Прости, мне всё никак не верится, — ну хоть с честностью у тёзки всё в порядке. Впрочем, понять товарища было можно, и я сменил гнев на милость.

— Тогда дожидаемся послезавтра, — миролюбиво свернул я дискуссию. Тёзке ничего не оставалось, как послушно со мной согласиться.

Думаю, нет смысла говорить, что дожидались мы условленного дня, что называется, как сидя на иголках? Впрочем, это я больше про тёзку, мне-то и других забот хватало. Каких? Да всё тех же самых, из серии подумать. Раз тёзка не может или не хочет думать сам, то я-то на что?

Начал я с попытки представить, какими такими сверхъестественными, ладно-ладно, уговорили, не объяснёнными пока наукой, способностями может обладать дворянин Елисеев, но довольно быстро попытку эту оставил. В самом деле, придумать тут можно было что угодно, но вот насколько близко оно окажется к истине, хрен его знает. В то, что тёзка сможет, подобно лорду Вейдеру, бесконтактным способом душить всех, кто того заслуживает, верилось, честно говоря, с большим трудом, а ничего более путного на ум не приходило. Но в любом случае речь тут могла идти по большей части о чём-то серьёзном — вряд ли бы мой мозговой сосед вызвал такой интерес у Михайловского института, если бы даже умел целительствовать как старшая сестра, уровню реализации того интереса такое никак не соответствовало. А что тогда? Но тут, к великому моему сожалению, снова приходилось полагаться на обширные познания известного травянистого растения со съедобными корнями…

Вставал, однако, и ещё один вопрос, едва ли не серьёзнее предыдущего: а точно ли именно Михайловский институт интересуется скрытыми пока что тёзкиными талантами? Хоть конспиролухом меня обзовите, хоть просто паникёром, но как-то слабо верилось, что государственная, а тем более академическая контора рискнёт связаться с доктором-взяточником. Ведь доктор Брянцев говорил, что тёзкой могут заинтересоваться, а при определённых условиях и обязательно заинтересуются, но он же не говорил, что сам сообщит куда следует! Неправильно всё это выглядело, очень даже неправильно. Ещё бы подобрать этой неправильности хоть сколько-нибудь правдоподобное объяснение… Нет, таких объяснений я с ходу мог бы накидать штук несколько, но вот вопрос об их правдоподобии так и оставался в подвешенном состоянии. В конце концов я остановился на том варианте, что некая группа сотрудников уважаемого научного учреждения имеет тут свой собственный интерес, не совпадающий с целями и задачами любимого института в том виде, в каком понимает их его руководство. Да, пожалуй, ничего другого здесь уже и не придумать. И да, такой частный интерес мог, по моему убеждению, быть только коммерческим, что, собственно, мы и наблюдали на примере покровских (а покровских ли?) похитителей. Да, там интерес был мошеннический, но всё равно же денежный. А уж у тех, кто этих похитителей руками Черношляпова перебил, интерес был наверняка серьёзный и коммерческий, тут, как говорится, и к бабке не ходи.

Так, стоп. Но есть же и те, кого такое не устраивает! И не устраивает настолько сильно, что они не пожалели денег на заказ тёзкиной смерти! Что-то я непростительно быстро об этом подзабыл со всеми дальнейшими событиями… Теперь я полностью уверился, что и в этом случае причина кроется в тёзкиных способностях, точнее, в чьём-то стремлении решительно и кардинально пресечь саму возможность их реализации. К чему плодить сущности, если есть уже версия, которая всё объясняет⁈ Правда, сюда никак не вписывалось проникновение к тёзке на квартиру шибко бескорыстного воришки, но если хорошенько подумать, можно как-то подверстать и это.

В общем, весь день после поездки в Москву прошёл у меня в этих размышлениях, которые я гонял туда-сюда, а утром дня следующего тёзка еле дождался девяти утра — звонить раньше в учреждения смысла нет, а частным лицам не позволяют приличия.

— Доброе утро, — отозвался он на произнесённое женским голосом «алло», — меня зовут Александр Александрович Тихонов.

— Минуточку, — отозвались на том конце. — Александр Александрович Тихонов? — переспросила невидимая собеседница и когда тёзка подтвердил, будничным голосом, явно не понимая смысла произносимых ею слов, сообщила: — Ваш ответ восемьдесят восемь. Повторяю, ваш ответ восемьдесят восемь.

М-да, не будь мы с тёзкой физически одним человеком, так бы сейчас и уставились на обалдевшие рожи друг друга.

[1] Прибор для измерения объёмных и скоростных показателей дыхания

Глава 14

Планы построенные и перестроенные

— И что теперь скажешь? — спросил я, оставив бесполезные, похоже, попытки дождаться сколько-нибудь внятной реакции тёзки.

Если выкинуть из тёзкиного ответа нецензурные выражения, беспорядочные шарахания в мыслях и прочие эмоциональные, но не несущие смысловой нагрузки обороты, в сухом остатке мы имели полное с его стороны непонимание, что и как ему со всем этим делать. В общем-то примерно чего-то такого я и ожидал. Кстати, что у тёзки предрасположенность к этому не пойми чему найдётся, я, в общем-то, ожидал тоже. Как хотите, но дыма без огня не бывает, и раз столь много серьёзных и не очень людей исходили из того, что такие способности у дворянина Елисеева имеются, то уж точно не на пустом месте. Но такого тяжёлого случая, чтобы прямо восемь признаков из восьми, не мог предположить и я. Впрочем, кое-какие заготовки на случай выявления тёзкиных способностей, точнее, предрасположенности к ним, у меня уже были припасены, и теперь я терпеливо ждал, когда тёзка будет готов к осмысленному разговору. Готовность таковую тёзка, как ни странно, проявил уже довольно скоро, и мы принялись обсуждать, что и как нам с ним теперь делать.

Я предложил тёзке не особо широкий выбор: либо просто подождать, пока на него выйдет старший из братьев Михальцовых, либо оттянуть этот исторический момент, где-нибудь укрывшись — да хоть бы и у папаши в батальоне, и в любом случае снова поговорить со старшей сестрой, на сей раз прося её поделиться опытом раскрытия способностей.

— А почему ты не хочешь, чтобы я сам обратился в Михайловский институт? — с недоумением спросил тёзка. Эх, учиться ему ещё и учиться…

— Потому что в таком случае просить будешь ты, — ответил я. — А так просить будут тебя. Разницу объяснить или сам сообразишь?

Тёзка сообразил. Всё-таки потенциал в нём есть, надо только над ним поработать. Ага, вот прямо то же самое, что и с его способностями. Да, не спорю, ждать — занятие не самое приятное, особенно для человека молодого, но и выступать в малопочтенной роли просителя дворянин Елисеев считал ниже своего достоинства. Конечно, в тёзкином случае это была победа гордости, а не благоразумия, но если меня устраивал результат — заставить покупателя первым предложить свою цену, то какая разница, через что тот результат будет достигнут? Что из института пришлют держиморд, которые возьмут тёзку под белы рученьки и куда-то поместят принудительно, я уже не особо и верил, не позволял пример того же Михальцова-старшего. Его, ясное дело, наверняка как-то контролируют, но поведением своим он не напоминал даже жильца золотой клетки, а уж тем более узника мрачной темницы. Хотя, если я допускал, что господин Михальцов может представлять интересы не Михайловского института, а чьи-то ещё, то возможными оставались и всякие другие варианты…

Разговор с Ольгой получился интересным, пусть и к какой-то определённости не привёл. Сестра рассказала тёзке историю раскрытия своих способностей. Выходило, что у неё это случилось само собой, да ещё и, как говорится, по жестокой необходимости — подружка тяжело болела, не знаю чем, но по описанию походило на грипп или ангину, тёзкина сестра пришла её навестить и так сильно пожалела больную, что рука как-то сама по себе оказалась у неё на лбу, а второй Ольга стала водить подружке над грудью. Подружка потом рассказала, что мучиться кашлем перестала сразу, а уже через четверть часа после ухода Оли и жар спал. Сама Ольга, кстати, с того же дня больше вообще ни разу не болела. Потом она стала помогать другим подружкам, иногда их родителям, домашним. Почему за те годы, что тёзкина сестра практиковала самодеятельное целительство, никто её так и не сдал, сказать теперь невозможно. С исцелением брата, кстати, неудача в сокрытии дара сестры вышла по глупости перепугавшейся горничной, в отсутствие тёзкиных родителей вызвавшей доктора. Горничную подполковник Елисеев, понятно, потом рассчитал, но настучать доктор Буров уже успел.

— У Николаши Михальцова похоже получилось, — добавила Ольга. — Он рассказывал, что сильно переживал за отца, когда тот мучился печёночными коликами, и ему очень-очень захотелось, чтобы отец выздоровел.

— То есть чтобы мои способности раскрылись, должно случиться нечто такое, что мне сильно захотелось бы изменить? — сделал тёзка правильный вывод из услышанного.

— Получается, так, — согласилась сестра и тут же поинтересовалась, сколько признаков нашлось у брата.

— Да ты что⁈ — попыталась она не поверить, но, на несколько мгновений задумавшись, всё-таки признала:

— Да, действительно, восемь из восьми… Теперь и я понимаю, что так и есть.

— Теперь? — не понял тёзка. — Почему теперь?

— Не знаю, — для убедительности она помотала головушкой. — Просто сначала как-то не верилось, но вот, поняла…

Поняли и мы с тёзкой, что дело тут обстоит очень даже непросто. Ладно ещё, если Ольга прочувствовала правдивость брата по-родственному, а если нет? Если и другие такие шибко способные тоже смогут определять, правду говорит им тёзка или лжёт? Вероятность такую сбрасывать со счетов не стоило, потому что она могла стать для нас источником серьёзных проблем. Сама по себе правда — штука, несомненно, хорошая, а ложь, наоборот, столь же несомненно плохая, но в жизни очень часто нужно если и не прямо врать, то хотя бы придерживать при себе часть известной тебе правды. Так что не хотелось бы оказаться в положении, когда так поступить невозможно, очень не хотелось бы. Что ж, значит, придётся заботиться ещё и об этом.

И всё же куда сильнее занимали меня вопросы о тёзкиных способностях. Из того, что ни я, ни даже он сам понятия не имели, что это за способности, выходило, что не знаем мы и того, какое именно событие, изменения которого сильно пожелает тёзка, поможет их раскрыть. Это я ещё тихо молчу о том, что событий таких на моей памяти уже произошло не одно и не два, и где, спрашивается, были тогда те способности⁈ В общем, пребывал я в состоянии полной неопределённости и никак меня такое состояние не радовало. То же самое переживал и тёзка, но переживал намного легче, чем я — в его возрасте многие проблемы воспринимаются либо как слишком далёкие и к повседневной жизни отношения не имеющие, либо как вполне себе разрешимые. Эх, молодость-молодость…

Время, однако, шло, а с выгодными предложениями никто к дворянину Елисееву не торопился. С невыгодными, впрочем, тоже — результаты обследования у доктора Брянцева как будто ушли в песок. Даже не могу сказать, почему нас обоих столь такое, казавшееся даже демонстративным, безразличие не пугало. То ли считали мы, что это ненадолго, то ли наслаждались спокойной жизнью, небезосновательно полагая, что когда дело до реализации тёзкиных способностей всё-таки дойдёт, нам будет не до покоя, в любом случае вопрос, чем заняться, перед нами не стоял, пусть занятия наши особым разнообразием и не отличались.

Что за занятия? Ну, во-первых, тёзка добросовестно продолжал набираться премудрости, читая взятые в университетской библиотеке книги. Мне, понятно, приходилось читать их вместе с ним, и я потихоньку втянулся, даже обнаружил в себе некоторый интерес к здешней юриспруденции. Кстати, те книги, что тёзка взял по моей просьбе, я тоже читал ближе к ночи, когда молодой и здоровый организм дворянина Елисеева отходил ко сну. В общем, набирался знаний о тутошнем мире не по дням, а по часам, да.

Во-вторых, тёзке, а с ним, ясное дело, и мне полагалось участвовать в вечерних семейных посиделках, начинавшихся с общего для всей семьи ужина, а после него плавно переходивших в общее же чаепитие с беседами. Одним чаем, впрочем, на этих посиделках не ограничивалось, пили и вино — глава семейства побольше и почаще, Елена Васильевна и тёзка поменьше и пореже, Наташе на моей памяти налили всего один раз, да и то немножко. Но не то, кому и сколько налили, было в этих вечерах главным, а само семейное единение, времени для которого больше и не было — подполковник Елисеев отбывал на службу рано утром, не оставаясь дома на завтрак, обедал он тоже на службе.

Ну и в-третьих, по-прежнему радовали походы к вдовушке Фокиной. Я, хоть и поставил их в этом перечне последним номером, но что для меня, что тем более для тёзки это оставалось лучшим способом проведения времени. С новыми удовольствиями Анечка вполне уже освоилась, и несколько раз ей удалось удивить своей свершившейся наконец раскрепощённостью даже меня, а тёзка так вообще регулярно выпадал в осадок от раскрывшихся талантов своей подруги. Эх, вот ещё бы его способности раскрылись поскорее…

Первый звонок, предвещавший скорый конец этой беззаботной жизни, прозвучал для нас с тёзкой в самом что ни на есть прямом смысле — зазвонил телефон и горничная Даша позвала Виктора Михайловича к аппарату. Это оказался несколько уже подзабытый за последними происшествиями титулярный советник Греков, любезно пригласивший тёзку посетить завтра городское полицейское управление. К Грекову тёзка питал самые добрые чувства за то, что тот так и не поставил подполковника Елисеева в известность о не самых приятных похождениях его младшего сына, а потому приглашение не только принял, но и с учтивостью за оное поблагодарил. Тьфу ты, я уже вовсю тутошними оборотами сыплю, совсем с тёзкой одворянился!

Явившись назавтра в полицию, мы с тёзкой с некоторым удивлением обнаружили, что общение с забывающимися персонажами одним титулярным советником Грековым не ограничится — в кабинете вместе с ним дворянина Елисеева дожидался и коллежский секретарь Воронков. После обмена приветствиями Греков, на правах хозяина кабинета, начал первым:

— Личности ваших, Виктор Михайлович, похитителей нам с Дмитрием Антоновичем установить удалось. Это некие Анатолий Максимович Моталов по кличке «Моток» и Феликс Артурович Гусвиц по кличке «Гусь», московские мошенники, промышлявшие и в других городах Империи. Поскольку ранее в похищении людей замечены они не были, есть у нас предположение, что на вас их подрядили неизвестные нам пока что заказчики, что и косвенно подтверждается присутствием на месте вашего удержания их подстреленного вами сообщника. Пока это всё, чем я могу с вами поделиться, но розыск продолжается. А теперь несколько вопросов к вам есть у Дмитрия Антоновича.

— Скажите, пожалуйста, Виктор Михайлович, — перехватил ведение беседы Воронков, — кого-то из этих лиц вы узнаёте? — он выложил на стол пять фотографий.

Мы с тёзкой с интересом вгляделись. Лица как лица, ничего особенного, ни одного полицейского снимка, на заслуженного преступника никто не похож, все такие приличные господа при галстуках, как таковым тут и положено.

— Вот этот, — тёзка уверенно отодвинул в сторону фото представительного господина лет сорока, с лёгкой иронией смотревшего с весьма качественно сделанной фотографии. — Не могу припомнить, где именно, но я его определённо видел.

— Постарайтесь, вспомнить, Виктор Михайлович, — мягко надавил Воронков. — Это важно.

Тёзка принялся стараться. Вообще, память у моего соседа по сознанию весьма своеобразная. Господинчика этого я припоминал и сам, а раз видели его мы с тёзкой оба, то было это уже после моего подселения. Чёрт, где же он нам попадался?… Ну точно же!

— На выставке германского художника Адольфа Гитлера в Москве, — ответил тёзка с моей подсказки, назвав дату. — Он, как и я, был там среди посетителей. А это кто?

— Прошу меня простить, Виктор Михайлович, пока сказать не вправе, — уклонился от ответа сыщик. — Однако же хорошо, что вы его опознали, благодарю. А имя Александр Александрович Тихонов вам что-нибудь говорит?

Ну ни хрена ж себе! Я сразу велел тёзке изобразить задумчивость, как будто бы он пытается вспомнить, а сам лихорадочно соображал. Так, если назван Тихонова, но не названы Михальцов и Брянцев, да и фотографии этих двух Воронков не показывал, может и проскочить…

— Нет, ничего, — я разрешил-таки тёзке соврать. Тёзка, стоит отдать ему должное, не только соврал легко и непринуждённо, но и разбавил свой ответ шуткой: — Кто это такой, тоже пока не скажете?

— Не скажу, — сразу согласился Воронков. — Сказать, по чести, и сам не знаю, прозвучало почти что случайно при розыске. Имя, судя по всему, вымышленное, ни среди попавших к нам на заметку, ни среди их окружения такого человека нет.

Да, службу свою здешние сыщики тянут на совесть, ничего не скажешь. Где же, интересно бы знать, это имя прозвучало, да так, что его услышали в полиции? Спрашивать о том Воронкова нельзя, сразу полетит к чертям наше с тёзкой враньё, но узнать было бы неплохо… Что за персонаж был на выставке Гитлера и чем он интересен полиции в связи с нашим делом, тоже, кстати, знать хотелось бы. Тем более, сами сыщики и им, и Тихоновым интересуются плотно — иначе не поехал бы Воронков в Покров, чтобы спросить о них тёзку. Хуже тут было другое — имя водителя, что привёз меня на встречу с тёзкой, здесь находилось в связке с доктором Брянцевым и его клиникой, пардон, лечебницей, а раз так, полиция рано или поздно выйдет и на коррумпированного доктора. Что-то мне подсказывало, что долго молчать он не станет, и тогда вопросы к дворянину Елисееву у коллежского секретаря Воронкова появятся совсем другие, неудобные, прямо скажем, и неприятные. А что работает тут полиция умело и добросовестно, я уже не раз убеждался, вот и сегодня тоже.

Кстати, о полиции. Воронков от тёзки отвязался, у Грекова вообще больше пока не было о чём спрашивать, так что с тёзкой они простились. Покинув полицейское управление, мы кратенько посовещались, и я в очередной раз убедился, что мыслим мы с дворянином Елисеевым по-разному. На вопрос о Тихонове обратили внимание мы оба, но если тёзка посчитал его нашим успехом — ну как же, сыщики впустую потратят время на поиски несуществующего в этом мире человека, то меня такой оборот насторожил, я уже объяснил, почему. По-разному восприняли мы и то, что ни Греков, ни Воронков даже вида не показали, что им интересно, действительно ли дворянин Елисеев обладает необъяснимыми способностями, или же это какая-то ошибка — меня этакое умолчание откровенным образом пугало, не дураки же они, должны были перед собой вопрос этот поставить, и раз не задали его, так сказать, виновнику торжества, то для себя ответ наверняка уже сформулировали, причём ответ вполне себе предсказуемый; а тёзка этой их молчаливости просто не заметил. Эх, пропал бы он тут без меня…

В общем, когда я уклонился от дальнейшего обсуждения и явочным порядком поставил дворянина Елисеева перед фактом того, что я сейчас обдумаю наше положение и доведу до него свои выводы, некоторая обида со стороны тёзки меня не особо и взволновала. Нет, я, конечно, отреагировал, пообещав тёзке, что последующие наши действия мы с ним ещё обсудим, но так, исключительно для его успокоения. Уж обсуждать те самые действия я собирался так, чтобы у тёзки не оставалось никакого иного выхода, кроме как со мной согласиться.

Но намного хуже этой небольшого и быстро улаженного недопонимания с тёзкой было тут другое. Вверх тормашками летел мой хитроумный план поставить интересующихся тёзкиными способностями в положение просителей, причём план, уже обсуждённый и утверждённый совместно с дворянином Елисеевым. Раз ни институтчики, ни неведомые преступники так до сих пор и не почесались, а сыщики начали что-то нащупывать, перед нами вставала необходимость действовать на опережение, а сделать это без того, чтобы тёзка сам и первым вышел на кого-то из них, никакой возможности не оставалось…

Глава 15

Осмысление, переосмысление и незапланированный эксперимент

— Кажется, здесь, — не шибко уверенно сказал тёзка.

— Нет, вон там, чуть дальше за спиленным деревом, — поправил его я. — Подойдём или подъедем?

— Подъедем, — ответил тёзка. — Зачем зря ходить туда-сюда?

Спорить тут было не с чем, так что подъехали. Не знаю уж, почему в прошлую нашу поездку в Москву я не захотел остановиться на том самом месте, где мы с тёзкой встретились и где я по суровой необходимости подселился к нему в голову, почему захотелось остановиться сейчас, не знал тем более, но вот же, появилось вдруг такое желание. Тёзка и сам был не против, и теперь мы искали точное место того исторического для обоих события. Искали и вроде бы нашли — дерево, спиленное не до нормального пня, а до обрубка высотой около полутора метров, я помнил.

Под ярким солнцем выглядело всё по-другому, но да, это было то самое место. Хорошо, что выехали мы очень рано, машин на дороге было совсем мало, и мы даже смогли походить взад-вперёд по проезжей части, пока оба не уверились, что никакой ошибки нет.

— Знаешь, Виктор, нехорошо, наверное, такое говорить… — виновато начал тёзка. Хм, что это с ним?

— Да ты скажи, а там и посмотрим, хорошо оно или где, — подбодрил я его. Почему-то мне представлялось важным, чтобы тёзка высказался.

— Здесь же такое горе случилось… А мне сейчас на этом месте тепло как-то… На душе тепло… Как будто что-то хорошее тут произошло… — излагал свои ощущения тёзка не особо внятно, но я прислушался к его мыслям и чувствам — да, ему сейчас и правда было хорошо на душе. С чего бы, интересно…

— Ну, хорошее тоже случилось, — напомнил я. — Помереть совсем, с концами, было бы, согласись, намного хуже, уж для меня точно. Спасибо, что приютил.

Тёзка выдал что-то не особо вразумительное в том смысле, что не стоит, мол, благодарности, что сам рад такому обороту, пусть и не понимает, как такое могло произойти. Ага, можно подумать, я понимаю…

Уже в машине, когда мы покатились дальше, я поймал себя на том, что и для меня посещение памятного места не прошло просто так. Нет, какой-то душевной теплоты я в себе не обнаружил, зато и мысли мои, и чувства были наполнены спокойствием и уверенностью, что всё у нас с тёзкой получится.

Эти самые спокойствие с уверенностью меня, должен признать, неплохо так озадачили — ведь никакого внятного плана выйти на Михайловский институт так, чтобы тёзка не выглядел при этом просителем, я так и не придумал, и в Москву мы сейчас ехали лишь потому, что тёзка согласился на время отложить в сторонку свою дворянскую гордость и действовать сообразно складывающимся обстоятельствам. Уговорил я его, короче. Ну что ж, теперь и сам чувствовал, что уговорил не зря.

Выбраться в Москву в этот раз тёзке оказалось проще, чем когда мы отправились на поиски Михальцовых. Батальон подполковника Елисеева выдвинулся на учения, командир, естественно, отправился с ним, а в отсутствие отца договориться с матерью у тёзки получилось не так и сложно, хотя мне, например, совесть не позволяет повторить здесь ту белиберду, что он наплёл матушке и сестрице. Зато напустить туману старшей сестре у тёзки вышло уже с некоторыми затруднениями, Ольга то ли сообразила, то ли почувствовала, что не всё так гладко и складно, как объясняет ей братик, но тёзка честно старался, не без моей, кстати, скромной помощи, заливался, можно сказать, соловьём и в конце концов добился успеха, уверив-таки сестру в том, что собирается уточнить и перепроверить результаты, полученные у доктора Брянцева. Заодно товарищ обогатил свой лексикон выражением «компостировать мозги», уж очень оно ему понравилось. Здесь, кстати, это звучит даже веселее, чем в моём мире, потому что «компостирование» тут — не пробивание дырок в билетах на общественном транспорте, а естественное разложение всяческой органики, включая навоз и дерьмо, для последующего удобрения земли полученным компостом.

Дороги в тёзкином мире строить умеют, делать автомобили тоже, так что катилась тёзкина «Яуза» легко и плавно, и это одновременно и помогало думать, и слегка убаюкивало. Надо полагать, такое сочетание, да ещё с добавлением полученных на месте моей телесной гибели спокойствия и уверенности, и стало причиной некоторой благостности моих размышлений. Вот приедем, думал я, в Москву, заглянем к Алёше Михальцову, чуть позже на нас выйдет и Николай Михальцов, побеседуем, впечатлим его по самое некуда тёзкиными восьмёрками, если он и так уже не в курсе, да и примут нас в Михайловском институте с распростёртыми объятиями, вынесут нам разнообразных плюшек на тарелочке с голубой каёмочкой, и будут нас всеми мыслимыми способами холить и лелеять. А как же ещё-то, мы ж не просто погулять вышли! Тёзка вон, вообще уникум, они тут носятся, как с писаной торбой, с теми, у кого четыре из восьми признаков, а у него-то аж все восемь! Ну и я с ним за компанию, так что все плюшки на самом деле обоим и достанутся.

Мы как раз въехали в Перово, в моё время район Москвы, а здесь не самый захолустный городишко Московской губернии, когда на этаком сияющем фоне обнаружилась парочка тёмных пятнышек.

Одно из них на самом деле на звание пятнышка не особо и тянуло. Да, что я, что тёзка слишком уж легко восприняли всю эту историю. Нет, «легко», пожалуй, не совсем то слово, скорее, мы оба приняли и моё подселение в разум дворянина Елисеева, и открывшуюся у него предрасположенность к тем самым способностям с какой-то необъяснимой естественностью. И ладно бы только тёзка, ему такое простительно по молодости, но меня, меня-то как угораздило⁈ Хотя причина тут, пожалуй, лежит на поверхности — лёгкая эйфория от того, что я всё-таки продолжаю жить после своего убийства. Тут от радости, что хоть так обошлось, всю накопленную за годы прежней жизни рассудительность утратить несложно. Я вот, например, утратил. Ладно, проблема выявлена, осмыслена, будем потихоньку решать…

А вот пятнышко второе было уже самым настоящим, и его устранение, как я прекрасно понимал, окажется намного сложнее. Так и этак обдумывая всё, что произошло после той аварии на Владимирском тракте, я для самого себя неожиданно пришёл к выводу, что обе известных мне попытки убить тёзку как-то очень уж подозрительно напоминают не покушения на убийство, а самое обыкновенное запугивание. То есть не обыкновенное, конечно, а очень тщательно продуманное и неплохо исполненное. Да, тот Голубок, которого тёзка уложил из своего «парабеллума», теоретически мог дворянина Елисеева и застрелить, но… Но в том лишь случае, если именно убийство ему и было заказано. А если нет? Если ему заплатили за то, чтобы тёзку напугать? Промахнуться, например, или подранить без опасности для жизни? Скажете, чушь? Н-ну-у-у… Может, и чушь. А может, очень тонкий расчёт. Что тёзка, как положено добропорядочному дворянину, да ещё и сыну офицера, носит при себе оружие и умеет им пользоваться, заказчик знал почти что наверняка, а вот исполнитель мог и не знать вообще или получить заказ ранить жертву в правую руку. А для заказчика вышло ещё лучше — Голубок ошибся, убив не того, и получил ответку, после которой заказчика уже никогда не сдаст, не потребует дополнительной платы и так далее. И что-то мне подсказывает, что останься тогда Голубок живым, надолго бы это потом всё равно не затянулось.

Вторая попытка выглядела вообще несерьёзно и на запугивание, а не на покушение походила уже намного больше. Тоже, кстати, если бы тёзка того балбеса подстрелил, заказчик, думаю, не сильно бы по этому поводу переживал.

А уж тёзкино похищение в Покрове — уже почти чистое запугивание. Как, кстати, и проникновение в его московскую квартиру. И раз у нас столько пугалок со страшилками подряд, значит что? Правильно, значит заказчик один и тот же. И заказчик, отметим, довольно хитроумный и в средствах не стеснённый. Вопрос о цели запугивания вставал тут сам собой, как сам собой всплывал и ответ. Вот думайте что хотите, а я пребывал в уверенности, что целью тут было как раз и заставить дворянина Елисеева свои способности раскрыть. Не получилось сделать это простым запугиванием — устроили похищение, при котором эти, как их там, Моток и Гусь, прямо и недвусмысленно сказали тёзке, что именно его способности им и нужны.

Но тёзка, зараза, тот ещё бегемот. Или носорог, кто там из них чемпион по толстокожести? Что там его сестра говорила? Что надо попасть в положение, которое сильно-сильно захочется изменить? Да он уже в таких положениях почти что официально прописался, и где, спрашивается, это самое хотение⁈ Будь такие способности у меня, давно бы уж раскрыл и пользовался вовсю, а этого пока ничто не прошибает. Боюсь даже представить, что именно заставит его наконец взяться за дело!

Отпустив в адрес дворянина Елисеева пару не самых добрых слов, но так, чтобы он их не услышал, я продолжил свои размышления. Вот кому, зададимся вопросом, понадобилось тёзку пугать? Михайловскому институту физиологической психологии Российской Академии наук? Ой, вряд ли… Солидному академическому учреждению такой образ действий не подходит категорически, даже не от слова «совсем», а вообще не знаю, от какого. Эти, возникни у них надобность в привлечении тёзки, действовали бы строго официально, и хрен бы он от них отвертелся, даже с моей помощью.

А вот мои предположения относительно частной инициативы некой группы сотрудников института ложились сюда прямо как на своё законное место. Но картинка получалась, как бы помягче выразиться, неприглядная, потому что криминалом от неё разило не то что за версту, а за две точно. Что тёзка, с его-то выбором юридического образования и последующей госслужбы, в это не полезет, я понимал, да и самому не хотелось, из опыта бывшей своей жизни я хорошо помнил, что лучше держаться от такого подальше.

…В поисках жилья тёзка вновь обратился к госпоже Волобуевой, и вновь успешно. В этот раз, правда, свободная комнатка, что нашлась для него, оказалась поменьше предыдущей, да и обставлена была победнее, так и плату за неё хозяйка запросила почти что символическую, дешевле уж точно было бы только даром. Поскольку наши с тёзкой денежные запасы неуклонно подходили к концу, такое добросердечие Дарьи Дмитриевны мы восприняли с искренней радостью. На этом, однако, милости, явленные нам госпожой Волобуевой, не закончились — комнаты, в отличие от квартир, она сдавала без завтраков, но дворянину Елисееву как постоянному и хорошо себя зарекомендовавшему клиенту, предложила чаю, каковое предложение тёзка с благодарностью принял, потому как чаем тем и запил прихваченные из дому бутерброды с сыром, колбасой и ветчиной, устроив таким образом более-менее полноценный завтрак.

После завтрака я изложил тёзке свои дорожные соображения. Не стану врать, будто они его порадовали, но и огорчили не так сильно, как я, чего уж скрывать, того боялся. К конструктивному обсуждению наших дальнейших действий дворянин Елисеев неожиданно быстро оказался вполне готов, чем мы с ним и занялись. Итогом стало решение начать всё-таки с Николая Михальцова, имея при общении с ним в виду, что он представляет сторону, иметь дело с которой нам обоим не стоит, но услышать их предложения будет не лишним, просто чтобы приблизительно представить себе, чего и сколько можно затребовать или хотя бы запросить у Михайловского института.

Спасибо домашним бутербродам, в Кривоарбатский переулок мы отправились сытыми и довольными, но там нам довольства немедленно и поубавили. Алексей Михальцов, по словам прислуги, убыл из Москвы и возвращение его ожидалось недели через две, а по поводу того, где можно найти Николая Михальцова, прислуга отговорилась незнанием. Ну кто бы сомневался… Ехать прямо сейчас в Михайловский институт мы после недолгого совещания признали не лучшей идеей, а потому оставили машину у оказавшегося столь негостеприимным дома, а сами двинулись побродить по арбатским переулкам и поразмышлять, неспешно прогуливаясь, о наших подвисших в воздухе делах.

— Господин, купите билет, пожалуйста! — тёзке заступила дорогу симпатичная девица его лет в простом, но не смотревшемся бедняцким, голубом платье и легкомысленной соломенной шляпке с фиолетовой атласной лентой, завязанной в пышный бант. На локте у неё висела небольшая корзинка с разноцветными бумажками. — Императорское человеколюбивое общество устраивает блиц-лотерею для бесплатной выдачи лекарств неимущим больным! Сделаете доброе дело, а если повезёт, и выиграете! Билеты по двадцати и пятидесяти копеек, а выиграть можете и пятьдесят рублей!

Вообще, играть в такие игры жизнь меня давно уже отучила, но тут я по какому-то внезапному наитию не стал препятствовать тёзке, возжелавшему купить сразу два билета — один голубенький за двадцать копеек и один розовенький за полтинник. Девица отступила в сторонку, тёзка надорвал билеты, и развернул их, чтобы посмотреть, что эти семьдесят копеек ему принесли.

Однако! От полноты чувств я даже забыл восхищённо выругаться — выигрышными оказались оба билета! Двадцатикопеечный принёс нам пятнадцать рублей, а пятидесятикопеечный — ту самую полусотню, возможностью выигрыша которой завлекала нас девица. Тёзка тут же выяснил у юной распространительницы, где можно получить выигрыш, и перед выдвижением в ближайшую сберегательную кассу купил и со словами благодарности вручил девочке эскимо, против чего у меня ни единого возражения не нашлось, а заодно и взял ещё два билета за те же деньги, что перед этим. Как ни странно, он снова выиграл, на сей раз, правда, уже куда меньше — голубой билет принёс тёзке рубль, розовый остался пустым. Испытывать судьбу дальше мы не стали, выигрыш и так заметно превышал всю остававшуюся у нас наличность.

— А вот интересно, — пристал я к тёзке, когда тот, опять же при полном моём непротивлении, засел отметить исторический успех в том же заведении, где обедал в прошлый раз, — это твои способности наконец-то проявились или так, повезло?

— Мне тоже интересно, — покладисто согласился тёзка. А что, будешь тут покладистым, со здешними вкусностями. — Наверное, всё-таки повезло, — чуть подумав, определился он. — Как-то не очень прилично для способностей…

— Скажешь тоже, не очень прилично! — хмыкнул я. — В наших обстоятельствах очень даже прилично!

Спорить тёзка не стал, а я подумал, что чуть попозже, скажем, завтра-послезавтра, опыт было бы неплохо повторить. Или всё же подождать пока? Но думать сейчас следовало уж точно не об этом — перед нами во весь рост вставал вопрос, что нам делать, раз выход на старшего Михальцова сейчас для нас недоступен.

— Знаешь, — начал тёзка, когда я поставил перед нами задачу, — когда девчонка мне билеты предлагала, меня будто кто в спину толкнул… Я вот думаю: а если мы прямо сейчас к Михайловскому институту поедем? Я там покручусь, посмотрим, вдруг опять какой толчок последует?

Выглядело предложение, конечно, не особо серьёзно, но целых три обстоятельства склонили меня в пользу его принятия. Во-первых, сам я ничего лучшего не придумал. Во-вторых, тёзкина инициатива заслуживала поощрения. И, в-третьих, не хотелось тупо бездельничать, а именно это и было в данном случае альтернативой. И потому, когда тёзка закончил с вдумчивым поеданием кремовых пирожных, мы направились к выходу с намерением поступить в полном соответствии с его предложением…

— Виктор! Какая встреча! — так, а вот и подоспело то, что в-четвёртых — едва выйдя на улицу, тёзка чуть ли не нос к носу столкнулся с Николаем Михальцовым.

Глава 16

Удачный день

— Слушай, Виктор, а ты как насчёт пива? — кажется, этот мой вопрос поставил тёзку в тупик.

— Пива? — переспросил он спустя пару мгновений. — В охотку если только…

— А вот я при жизни пиво любил, — с сожалением сказал я. Да уж, было о чём жалеть — в тёзкином теле я так пока ни разу здешнего пива и не попробовал. Тёзка и так-то с алкоголем не особо дружил, а если и принимал вовнутрь, то по большей части вино. — И что-то кажется мне, что сейчас я себе кружечку заслужил…

— Хм, а и правда, — согласился тёзка. — Только я даже не знаю, где тут пива попить или купить можно…

— Узнаем, — проблемы я тут не видел, — пошли.

Разговор этот происходил, пока тёзка шёл от стоянки, куда поставил машину, к дому госпожи Волобуевой. По моей прихоти дворянин Елисеев прошёл чуть дальше, выйдя на Ирининскую улицу, и принялся высматривать городового. Имея дело со здешней полицией, я прояснил у тёзки всё, что он о ней знал, а знал он достаточно. Поэтому первого попавшегося нам городового пропустил — он, судя по погонам, был городовым низшего оклада [1] и потому мог не обладать нужными мне познаниями. Зато замеченный мной минут через пять помощник околоточного надзирателя [2] знать такое был, по моему мнению, просто обязан. Я не ошибся — служивый со всем почтением поведал, что попить хорошего пива среди приличной публики ближе всего будет у Антона Миллера в Денисовском переулке, куда мы с тёзкой и отправились.

…Пиво я и правда заслужил, заслужил честно и добросовестно, ну, насколько тут вообще уместно говорить о честности и доброй совести. Пока тёзка обменивался с Михальцовым-старшим приветствиями, я ещё прикидывал, что и как буду советовать дворянину Елисееву в разговоре с дворянином же Михальцовым, но когда Николай с ходу выкатил предложение отправиться для дальнейшего разговора к нему, я немедленно потребовал, именно потребовал, а не попросил у тёзки исключительного права вести переговоры от его имени. Тёзка слегка обалдел от такой наглости, но пошёл мне навстречу — учёный уже, понимал, что не в одних моих амбициях дело.

Тут же пришлось не то чтобы прямо уж обалдеть, но хотя бы малость опешить и Михальцову, когда я вежливо, но решительно заявил, что переговоры готов вести только на нейтральной территории. Его попытки оправдаться, о каких, мол, переговорах, может идти речь, если он просто приглашает к себе случайно встреченного знакомого, выглядели настолько неубедительно, что мне даже не пришлось спрашивать Николая, верит ли он сам в то, что говорит, хватило пристального взгляда и хитренькой улыбочки. Ответным его ударом стал ехидный вопрос о причинах этакой недоверчивости, но и тут у меня нашлось противоядие — я поинтересовался, где, когда и при каких обстоятельствах видел Николай доверчивого юриста и пообещал ему бутылку самого лучшего коньяка, если он меня с таковым познакомит. Посмеялись, и местом дальнейшего общения выбрали Пречистенский бульвар, [3] куда быстро и добрались на тёзкиной «Яузе». Вот там разговор пошёл уже всерьёз…

Пока ехали, мы с тёзкой посовещались и пришли к выводу, что прислуга Михальцовых нам беззастенчиво врала, что врала она не иначе как по наущению Николая, и что сам он во время нашего неудачного визита почти наверняка был дома, в противном случае просто не успел бы выследить и перехватить тёзку так скоро. Не шибко красиво выглядело такое поведение, и потому тёзка вновь согласился, что и правда будет лучше, если переговоры с Николаем проведу я.

Я и провёл. Успешно провёл, между прочим. Не в том смысле успешно, что удалось чего-то уж очень полезного выторговать для дворянина Елисеева, а в том, что полностью подтвердились мои подозрения. Теперь мы с тёзкой совершенно точно понимали, что господин Михальцов представляет не Михайловский институт как таковой, а какую-то группу, действующую помимо института и в своих собственных интересах. Откуда, спросите, такая уверенность? А вот сейчас и объясню.

Когда мы устроились на скамейке, я сразу начал высказывать недоумение — вот, когда ещё проходил осмотр у доктора Брянцева, и что? Где искренний и неподдельный интерес Михайловского института к особе со столь выдающимся потенциалом? В ответ Николай начал нести какой-то вздор, в который не поверил даже тёзка — дескать, дело не особо скорое, пока то оформят, пока это, а профессор Шмидт, что за такие дела отвечает, вообще в отпуску сейчас, и что придётся ещё подождать, а сколько именно, он, Николай Михальцов, сказать не может, потому как чином пока не вышел, чтобы иметь о том представление. И ладно бы ограничился этим, так нет же, начал всякие кошмары рассказывать. Мол, а хорошо ли ты, Витя, подумал, нужен ли тебе институт? Ты же про него ничего не знаешь, а я уже не раз и не два пожалеть успел, что с ним связался. Что там такого нехорошего? Ну как тебе сказать… С жалованьем они очень уж прижимисты, да и то, чтобы деньги на руки получить, кучу бумаг исписать приходится, отчётов всяческих; жить, когда дел много, там же в институтской гостиничке и полагается, а условия в ней так себе; кормят в институтской столовой не так уж плохо, но и отнюдь не как в ресторане хорошем; начальство вообще хуже любого солдафона, хоть и учёные люди, казалось бы… Где бываешь за пределами института, что там делаешь и с кем встречаешься, изволь всякий раз отчитаться, а если начальству твой отчёт, не приведи Господь, не понравится, так потом вопросами замучают. В общем, не пожалел товарищ чёрной краски, описывая место своей службы, весь Михайловский институт ею обляпал, сверху донизу и снизу доверху.

От вдохновенного описания неприглядных сторон жизни института Николай плавно перешёл к позитивной стороне, точнее, к тому, что он в этом качестве собирался тёзке показать. По словам старшего Михальцова, такое положение дел в институте огорчало не его одного, и многие наиболее сообразительные сотрудники, в особенности те, кто в младших чинах, нашли способ скрасить тяжкие будни своей институтской жизни. Делали они это путём кто периодического, а кто и систематического применения своих способностей тайком от начальства, на чём, как уверял Николай, более чем неплохо зарабатывали. Я от имени тёзки включил демонстративное непонимание, и Николай тут же пояснил свои слова примером. Мол, если некий публично известный господин Н. подхватит, не дай Бог, конечно, нехорошую болезнь, то заплатить он пожелает не только за своё исцеление, но и за то, чтобы оно, то есть сам факт такой болезни, осталось публике неизвестным. И заплатит за негласное и действенное лечение он, ясное дело, немало. Столь же щедро раскошелятся и те, кто страдает болезнями, для современной медицины неизлечимыми. А уж страх перед теми же хирургами или дантистами испытывают очень многие люди, и обилие таких пугливых пациентов позволяет не обращать внимание на толщину их кошельков. Но, как говорится, не целительством единым, можно ещё загребать деньжищи, имея способность предугадывать изменения на биржах… В общем, перспективы Николай расписывал самые что ни на есть сияющие.

Тут я снова включил тупого, даже глазами пару раз хлопнул для убедительности образа, и поинтересовался, неужели с такими порядками, что, по словам Николая, царят в Михайловском институте, можно вот так запросто действовать на стороне. Николай пустился в весьма многословные объяснения, из которых следовало, что совсем, конечно, не запросто, что приходится проявлять известную ловкость, но на то и многочисленность тех самых ловкачей, помноженная на понимание и осознание ими своих общих интересов, чтобы совместными усилиями можно было эти сложности с успехом преодолевать. А поскольку я всё ещё продолжал показывать непонимание, он прямо и открыто предложил тёзке присоединиться к этим хитроумным деятелям, а чуть позже с многозначительным видом добавил, что являться для того в Михайловский институт вовсе не так уж и обязательно — дела с ним и его компаньонами можно вести и напрямую, а с институтом связаться уже потом, да хотя бы, к примеру, когда тёзка отучится в университете.

От имени тёзки я поблагодарил за столь любезное приглашение, но тут же добавил, что дело-то большое, так что надо как следует подумать, прежде чем что-то решать. Как я понял, именно такого отклика на свои предложения Николай и ждал, судя по этакой покровительственной усмешке — думай, мол, думай, всё равно деваться тебе некуда. Что ж, посмотрим, куда сейчас денешься ты, — мстительно хмыкнул я про себя и поинтересовался, а как вообще меня встретят в Михайловском институте, если освидетельствование на предмет выявления моей предрасположенности к тем самым способностям я проходил от института тайком. Николай подтвердил, что говорить в институте о своём освидетельствовании и правда не следует, но заверил меня в том, что там же такое же освидетельствование мне и проведут. Тут я спросил, какого тогда чёрта выложил сто двадцать рублей за осмотр у доктора Брянцева, да ещё и гнева в голос подпустил, стараясь Михальцова напугать. Толку, однако, с этих моих стараний вышло ноль целых, шиш десятых — Николай резонно напомнил, что обратился я (ну, то есть, конечно же, тёзка) к нему с просьбой устроить мне негласную проверку предрасположенности к известным способностям, что он, Николай, свёл меня с доктором Брянцевым, а что я заплатил Брянцеву деньги, обусловлено обоюдным согласием на то заинтересованных сторон. Сам виноват, короче. Объяснение по форме разумное и логичное, но зарубочки в памяти что я, что тёзка себе сделали…

— Смотри, в общем, что у нас получается, — разжёвывал я тёзке, пока он вёл машину. — Есть Михайловский институт и есть некая группа людей, работающих не только на государство, потому что институт у нас учреждение казённое, но и на себя, а скорее даже на кого-то вне института.

— Вне института? Почему ты так полагаешь? — зацепился тёзка.

— Потому что при тех порядках в институте, которые нам так расписывал Михальцов, крайне сложно, да невозможно практически, вести организационную работу на стороне, — ответил я и принялся пояснять: — Кто-то должен искать клиентов, договариваться с ними, решать, кто из институтских пойдёт к кому из клиентов, разрешать любые другие вопросы, которые обязательно возникнут в ходе всего этого. Да, часть этого можно и даже нужно делать в самом институте, например, выяснять, у кого и когда найдётся возможность выбраться из института к конкретному клиенту, но всё остальное — только вне институтских стен. Значит, и руководитель всего этого тоже сидит за пределами института.

— Да, не поспоришь, — принял тёзка мои рассуждения.

— А раз так, — принялся я подводить итоги, — то получается, что братец твоего приятеля предложил нам поработать на чужого дядю, к Михайловскому институту никакого отношения не имеющего. Тебе такое нравится или как?

— Не нравится, — ожидаемо ответил тёзка.

— Во-о-от, — подхватил я. — А мне оно не нравится ещё больше.

— Это почему же больше? — заревновал тёзка.

— А что именно тебе тут не нравится? — временно проигнорировал я тёзкин вопрос и задал ему свой.

— Ну как же! — тёзка явно готов был закипеть праведным гневом. — Какие-то ушлые дельцы обстряпывают свои делишки с использованием возможностей казённого учреждения и за казённый счёт!

— Рад, что ты это заметил, — поскольку говорил тёзка об очевидном, похвала моя имела смысл чисто воспитательный, — но давай-ка поговорим о том, что прошло мимо твоего внимания.

— И что же? — тёзка притормозил с гневом и уже через секунду готов был меня слушать.

— В дело вовлечено уж очень много людей, не один, не два и не десять, — начал я излагать свои соображения. — А в таких условиях сохранение тайны настолько затруднительно, что почти и невозможно, не зря же немцы говорят: «Что знают двое, знает и свинья», а тут, повторяю для тех, кто не расслышал, знают не двое, а куда больше. И раз так, то в Михайловском институте о левом заработке своих подопечных тоже знают. Знают, но помалкивают и не особо мешают. То есть институтское начальство такое положение дел вполне устраивает. Делятся с ним доходами упомянутые тобой ушлые дельцы или причина такого попустительства какая-то другая, мы с тобой не знаем. Почему эту лавочку не прикрыли те, кому по службе положено за ней присматривать, мы не знаем тоже. Но ведь не прикрыли, так?

— Так, — растерянно признал тёзка. Я уже не рад был, что принялся говорить об этом в машине, не хватало ещё, чтобы тёзкина растерянность отразилась на вождении. Пришлось напомнить товарищу, что смотреть надо на дорогу, а не вглубь себя. Убедившись, что слова мои тёзка принял как руководство к действию, я продолжил:

— Значит, нельзя исключать и того, что и эти смотрители тоже имеют во всём этом свой интерес. Кстати, кто это, как думаешь? Полиция или жандармы?

— Жандармы, скорее всего, — отозвался тёзка. Ну да, я и сам так думал.

— И как, сильно тебе теперь хочется лезть в это болото? — спросил я. — Где куча сотрудников казённого учреждения работает на какого-то левого дядю, начальство закрывает на это глаза, а жандармы закрывают глаза на такое бездействие начальства?

— Мне хочется способности свои раскрыть, — похоже, мои слова тёзку не на шутку расстроили. — Обидно же, иметь такую предрасположенность, и не знать, что и как с нею делать!

Да, тёзку я понимал. Осознание своей причастности к чему-то особенному всегда кружит голову, так и тянет этой самой причастностью воспользоваться, но у тёзки случай особый, тяжёлый и запущенный — причастность-то есть и он её осознаёт, а вот как ею воспользоваться, и понятия не имеет. А это уже источник совсем других чувств и переживаний, вовсе не таких радостных и обнадёживающих. И потому дворянину Елисееву сейчас не позавидуешь… Но тут мы доехали до Посланникова переулка, тёзка поставил «Яузу» на стоянку, и я решил временно отвлечь его от ненужных мыслей, потребовав себе льгот и привилегий в виде пива.

Помощник околоточного надзирателя, дай ему Бог здоровья, не обманул — и само заведение господина Миллера снаружи и внутри выглядело более чем солидно, и пиво там оказалось превосходным, да и поесть что нашлось, помимо обычных пивных закусок. Пусть тёзка и говорил, что пиво пьёт только в охотку, что-то мне подсказывало, что охотка такая будет у него теперь проявляться почаще.

— Ты, конечно, ловко заставил Николая всё разболтать! — кажется, поход в заведение Антона Миллера (язык не поворачивался назвать его просто пивной) поднял тёзке настроение.

— Брось, — отмахнулся я, — ему и самому надо было тебе расписать всё в привлекательном виде. Так что я просто немного ему помог.

— Да я бы и так не смог, — самокритично признал тёзка.

— А я на что? — сам я до самокритики как-то не дошёл.

Домой мы пришли довольные и благодушные. С тёзкой, конечно, завтра надо будет серьёзно поговорить, но это завтра. Портить сегодняшний день выводами из того, что я наговорил тёзке в машине, уж точно не стоило — день-то, что ни говори, выдался удачным. И деньгами разжились, и с левыми делами в Михайловском институте положение прояснили, пусть и не полностью, и пива хорошего попили. Вот на том и надо день завершить, а завтра… Утро вечера, как говорится, мудренее.

[1] В Российской Империи разряд нижних чинов полиции, включавший тех, кто в армии был рядовым или ефрейтором (в полицию брали только отслуживших в армии)

[2] Полицейский чин в Российской Империи, соответствующий армейскому фельдфебелю (вахмистру)

[3] Современное название — Гоголевский бульвар

Глава 17

Хитрые планы и суровая реальность

— Ты вот вчера всё недоумевал, почему в Михайловском институте начальство терпит сторонние заработки сотрудников, и почему жандармы закрывают на это глаза, — за утренним чаем тёзка вдруг вспомнил мои вчерашние размышления.

— Было такое, — осторожно согласился я, не понимая, к чему это он.

— И наверняка ты полагаешь, что причины этого лежат во взяточничестве, — не унимался дворянин Елисеев.

— Скажем так: я бы не стал такое исключать, — дипломатично уклонился я от прямого ответа. Куда клонит тёзка, я так пока и не понимал, а потому мне интереснее было дать товарищу выговориться, а не давить на него своим жизненным опытом.

— Я сам юрист и прекрасно понимаю, что таковое утверждение было бы бездоказательным, — отмахнулся тёзка. — Но понимаю и то, что другое объяснение при известных нам условиях придумать почти невозможно.

Ну, хоть чему-то тёзка в университете научился, и то хорошо. Но чего ради он этот разговор затеял, я пока всё равно не мог взять в толк.

— Однако же, согласись, было бы ошибочным и утверждение о том, будто взятки берут все чины, в обязанности которых входит устройство работы в институте и надзор за ней, — что-то соображать в тёзкиных построениях я вроде бы начал, но пока в самых лишь общих чертах.

— А всем и не надо, — я решил несколько усложнить тёзке условия задачи, что он ставил перед нами, и посмотреть, как и куда он вывернется. — Достаточно, чтобы взятки брали те, чьё место в служебной иерархии позволяет и надёжно контролировать происходящее в институте, и столь же надёжно перекрывать доклады наверх от тех, кто взяток не берёт.

— Соглашусь, — покладисто отозвался тёзка. Кажется, моё замечание не так уж и противоречило логике его рассуждений. Интересно… — Но ведь из этого следует, что, во-первых, взятки берут не все, а, во-вторых, есть и те, кого такое взяточничество не устраивает.

— Есть, разумеется, — не стал я спорить, но тут же подбросил дворянину Елисееву ещё одну подковырку: — Только они делятся на две части — тех, кто не берёт по идейным соображениям, и тех, кого к этой кормушке по разным причинам не подпускают.

— Пожалуй, верно, — да что ж такое-то⁈ Я, значит, стараюсь изо всех сил усложнять тёзке задачу, а ему хоть бы что! Может, это потому, что саму задачу, что он пытается ставить перед собой и передо мной, я так и не понял? Ладно, пусть уж выговаривается до конца.

— Главное, что есть те, кто не берёт, как ты говоришь, по идейным соображениям, — продолжил тёзка. И я вот подумал: а что, если мне устроиться в Михайловский институт, разузнать всю их преступную систему изнутри, да и сдать их всех с потрохами тем, кто не берёт взяток?

М-да, кажется, мои успехи в переговорах со старшим Михальцовым вызвали у тёзки острый приступ то ли зависти, то ли ревности, и он возжелал меня переплюнуть. Пока, правда, удаётся ему это только в масштабах своих замыслов, но от этого не легче, и теперь передо мной стоит задача эти самые масштабы привести к более-менее разумным значениям. Лучше бы даже вообще срочно подыскать дворянину Елисееву какое-то осмысленное занятие, а то он со своими хитрыми планами доведёт меня не знаю до чего, но уж точно до чего-то нехорошего…

— Всё высказал, разносить в пух и прах можно? — спросил я.

— Попробуй, — милостиво дозволил дворянин Елисеев. А я что, я попробую…

— Начнём с того, что Николай, как ни относись к его предложениям, одну дельную мысль вчера высказал, — приступил я к разносу. — Он, если помнишь, предлагал тебе для начала университет закончить, и я тебе скажу то же самое. Что и как у тебя с Михайловским институтом выйдет, хрен его знает, а вот образование университетское с тобой так и останется, и лишним в жизни уж точно не будет.

Я сделал паузу, давая тёзке возможность поспорить, но никаких возражений от него не дождался, и потому продолжил:

— И вообще, ты как себе представляешь своё нахождение в Михайловском институте с так и не раскрытыми способностями? Не лучше ли будет прийти туда, уже что-то умея?

— Так, может, они там и помогут мне с раскрытием? — понадеялся тёзка.

— Ты хорошо подумал, прежде чем такое ляпнуть? — не особо вежливо осведомился я.

— А что тебе не так? — в вопросе тёзки больше звучал интерес, нежели обида. Не зря, значит, стараюсь, растёт потихоньку товарищ, ума набирается.

— Если верить рассказам Николая об институтских порядках, я боюсь даже представить, что и сколько они с тебя за такую помощь затребуют, — принялся я пугать тёзку. — Это я про начальство институтское, если что. А если о других говорить, кто там чинами поменьше, как думаешь, сколько среди них найдётся у тебя завистников? И на что они будут готовы пуститься, чтобы ставить тебе палки в колёса? Я же так понимаю, тех, у кого восемь из восьми, там не так уж и много, и вот зачем, скажи, им такой весь из себя даровитый конкурент?

— Чёрт, а и правда, — обескураженно признал тёзка. — Но ты же сам говорил, что те покушения на меня и похищение как раз и могли быть попыткой заставить меня раскрыть способности!

— Ну да, именно что могли быть, — подтвердил я. — А могли и не быть, — тут же перевернул я всё в обратную сторону. — Беда тут в том, что мы с тобой этого точно не знаем и даже не можем знать. И ещё в том, что ну их на фиг, такие попытки. Или хочешь сказать, что тебе понравилось? Самому надо раскрывать, самому. Знать бы только, как…

— А я… Я знаю! Точно, знаю! — ох, чувствую, намучаюсь я ещё с этим тёзкиным юношеским азартом…

— И как же? — с опаской спросил я. Тёзка, похоже, пребывал сейчас в состоянии, в котором ничего путного ждать от него не стоило.

— Вот с лотереей же получилось! — с радостью напомнил он. Ну точно, не зря я опасался… — Надо ещё! И не раз! С каждым выигрышем начну сильнее чувствовать, когда надо покупать билет! А потом в игорный дом и сорвать большой куш!

— Про большой куш в игорном доме и думать забудь, — принялся я охлаждать тёзкин пыл. — На такое один только раз пойти можно, если остро потребуется много денег, и то лучше бы обойтись.

— Это почему? — не понял тёзка.

— Потому что игорные дома заводят для того, чтобы там играли, а не для того, чтобы там выигрывали, — пришло время познакомить тёзку с основами игорного бизнеса. — Малые выигрыши для них не опасны, и даже выгодны — слух о том, что господин Иванов выиграл сто рублей, разнесётся быстро и привлечёт новых игроков, которые и оставят в игорном доме куда больше денег, чем у них получится выиграть. Но допускать большой, а тем более, очень большой выигрыш для игорных домов просто невыгодно, и они, уж поверь, умеют делать так, чтобы такое не случалось. Да, и на старуху бывает проруха, так что может и повезти. Но, повторю, не больше одного раза.

— Это как — не больше одного раза? — продолжил тёзка показывать непонимание.

— Второй раз после такого тебя в игорный дом просто не пустят, — пояснил я. — Под надуманными причинами или вообще без объяснения причин. И в любой другой игорный дом тоже. Причём, это ещё в лучшем для нас с тобой случае.

— В лучшем? — переспросил тёзка. Ну как, как можно быть таким дремучим⁈ — А что же тогда в худшем? — похоже, степень тёзкиной дремучести я недооценил…

— А в худшем, дорогой мой, владельцы заведения сделают всё, чтобы далеко ты с этим выигрышем не ушёл, — мрачно ответил я. — Ну и я с тобой вместе тоже. И тогда нам создадут столько поводов для раскрытия твоих способностей, что вряд ли мы сможем их все перенести.

Да, понимаю, причинять людям боль, разбивая их радужные мечты, дело неблагодарное. Растерянность и подавленность в душе тёзки я чувствовал, хорошего для меня тут ничего не было, но для его же пользы старался, которая у нас с ним один хрен общая. От ложных иллюзий надо избавляться, не давая им вырасти и превратиться в нездоровые влечения.

— Убедил, — выдал тёзка после тяжкого раздумья. Что ж, развитие у дворянина Елисеева игромании я, похоже, пресёк на корню. — Но в лотерею-то иногда можно?

— Можно, — принятие тёзкой правильного, пусть и нелёгкого, решения следовало поощрить. — Только лучше какие-то нормальные билеты покупать, не на улице. Как тут у вас с этим?

— Билеты казённых лотерей в любой сберегательной кассе купить можно, — ответил тёзка. — А уличные блиц-лотереи чем тебе не угодили?

— Выигрыши, как я понимаю, не те. Вчера, если помнишь, полсотни был наибольший, — пришлось мне напомнить. — Опять же, потом из него стоимость эскимо вычитать придётся. Да и у продавщиц морда твоего лица быстро примелькается…

— Морда лица? — засмеялся тёзка не только мысленно. — Морда лица… Ну ты как скажешь… Но да, ты и тут прав.

Тянуть время мы не стали, и из похода в ближайшую сберегательную кассу вернулись с дюжиной билетов аж трёх разных казённых лотерей. Пятидесятикопеечные билеты «Лотереи для всех» сулили выигрыш в пятьсот рублей на билет, и разыгрывались ежемесячно с публикацией итогов тиража в губернских газетах, а в крупных городах — и городских. Посовещавшись со мной, тёзка прикупил их шесть штук. Из трёх рублёвых билетов лотереи «Блиц» два оказались пустыми, зато по третьему тёзка незамедлительно получил полторы сотни рублей. А вот розыгрыша трёх билетов лотереи «Люкс», за каждый из которых тёзка отдал по рублю с полтиной, придётся ждать до пятнадцатого сентября, зато и выиграть по ним можно аж десять тысяч. В любом случае наши финансовые возможности в очередной раз возросли, как возросла и тёзкина уверенность в своих силах. Разумеется, именно в эту сберегательную кассу мы решили как можно дольше теперь не заглядывать, и на всякий случай прогулялись по окрестностям, выявив ещё две кассы на будущее. Выигрыши, к счастью, выдают по билетам, а не по удостоверяющим личность документам, но слишком часто светить той самой мордой лица в одном месте тоже не следует.

— Виктор Михайлович! — притормозила консьержка триумфальное возврашение дворянина Елисеева к месту проживания. — Вам письмо!

— Письмо? — с недоумением спросил тёзка. — От кого?

— Солидный господин оставил, — с почтением ответила та, протягивая жильцу конверт из хорошей отбеленной бумаги. — Сказал, вы знаете.

— Благодарю, Вера Игнатьевна, — продемонстрировал тёзка хорошие манеры, приняв у всё ещё интересной, несмотря на свои приблизительно сорок лет, женщины конверт и собираясь ознакомиться с письмом уже в комнате, куда незамедлительно и проследовал.

Имя и адрес получателя были отпечатаны на машинке. На хорошей, кстати, машинке, с чётким шрифтом, под стать конверту. Очень хорошего качества оказался и лист бумаги внутри. Но то, что было на нём напечатано всё тем же чётким шрифтом, ничего хорошего не содержало:

'Виктор Михайлович,

известная Вам Анна Сергеевна Фокина находится в настоящее время у нас. С нею хорошо обращаются, но дальнейшая её судьба зависит от вас. Чтобы узнать, что Вы должны сделать для возвращения Анны Сергеевны домой живою и невредимою, Вам надлежит сегодня к девятнадцати часам встать у ближайшего к Ильинке входа в Верхние торговые ряды с Ветошного переулка. Прибыть необходимо не на авто, только трамваем и пешком. В полицию обращаться настоятельно не советуем, иначе увидите Вы г-жу Фокину только на её похоронах.

Надеемся на понимание и ждём Вас на указанном месте'.

— Можешь говорить что угодно, но я пойду, — решительно заявил тёзка, прочитав письмо раза три или четыре, я как-то не отследил, сколько. Ну да, пойдёт, это даже не обсуждается.

— Помешать тебе я, конечно, не смогу, это понятно, — начал я, — но раз время у нас ещё есть, давай соображать, чем тут можно тебе помочь.

Запас времени у нас и правда имелся, тёзкины часы показывали половину двенадцатого, то есть до момента, когда дворянин Елисеев должен был встать на назначенном ему месте, оставалось семь с половиной часов, а значит, использовать их следовало с толком.

Для начала я попытался обрисовать тёзке наши с ним перспективы, и тёзкина благодарность за поддержку побудила его выслушать меня с должным вниманием. Я объяснил, что, скорее всего, он покинет место встречи в обществе похитителей, чем и обусловлено требование прибыть не на машине. Всё логично — поиском хозяина оставленного в самом центре Москвы большого и дорогого автомобиля полиция неминуемо озаботилась бы, а о том, что какое-то время никто, включая владельца, не пользуется машиной, тихо-мирно пребывающей на стоянке, стражи порядка могут вообще не узнать, а если и узнают, то с очень большой задержкой, за время которой, надо полагать, похитители рассчитывают добиться желаемого. Что речь опять пойдёт об эксплуатации тёзкиных способностей, мы и не обсуждали, и так всё вокруг того вертится, уже привыкли. Что оружие у него сразу отберут, дворянин Елисеев понимал и сам, потому сильно удивился моему совету всё-таки взять его с собой.

— Жалко тебе «парабеллум», так хоть «наган» возьми, — сказал я и пояснил: — Они же знают, что ты всегда при оружии, привыкли уже. Поэтому его отсутствие их как минимум насторожит. Не дай Бог, подумают ещё, что в полицию ты всё же обратился.

Тёзку передёрнуло. Ну да, чем такое подозрение грозило бы Анечке, он понимал. Впрочем, как в таких условиях не остаться совсем уж безоружным, я ему подсказал. Не буду врать, будто подсказка товарища так уж прямо вдохновила, да и затея моя запросто могла бы не сработать, но лучше уж так, чем совсем никак, и мы с тёзкой ненадолго покинули дом госпожи Волобуевой, отправившись за нужными для исполнения моей идеи вещами. На мой взгляд, не стоило исключать, что за тёзкой следили, поэтому поход в оружейный магазин пришлось совершить с известной осторожностью, по пути не раз и не два проверяя, не увязался ли кто следом. Не скажу, что я специалист по ведению слежки и уходу от неё, но от показавшегося нам подозрительным субъекта нам, кажется, удалось отвязаться, и потому покупка дворянином Елисеевым не очень большого, но ухватистого и качественно сработанного ножа осталась, как я надеялся, для недобрых людей не замеченной. Прикупил тёзка и кобуру для револьвера, потому как в его двухместной кобуре отсутствие «парабеллума» бросилось бы похитителям в глаза и могло бы навести их на ненужные мысли. С аптекой, куда тёзка заглянул потом, вышло вообще удачно — народу там не было, и если сам заход нехорошие люди отследить и могли, то покупка мотка лейкопластыря прошла мимо их нездорового внимания. Затем мне кое-как удалось уговорить тёзку сходить пообедать. Он поначалу отнекивался, мол, кусок сейчас в горло не полезет, пришлось растолковать, что перспектива остаться сегодня без ужина или получить таковой в весьма скудном содержании для него сегодня вполне реалистична. Аргумент оказался действенным, и уже очень скоро выяснилось, что молодой организм не обманешь, и кусок в горло тёзке очень даже полез, да ещё и не один.

Когда подошло время собираться, тёзка старательно примотал лейкопластырем к внутренней стороне голени чуть выше лодыжки ножны с купленным сегодня ножом. Не абы что, конечно, по сравнению с пистолетом, но всё лучше, чем просто с голыми руками. Оставалось надеяться, что такая фишка тут пока никому не известна, и искать оружие там похитители не догадаются. Денег тёзка по моему совету взял не особо много — платить выкуп за госпожу Фокину ему придётся уж точно не ими…

Трамвай сравнительно быстро довёз нас до Ильинских ворот, и за пять минут до назначенного похитителями Анечки времени дворянин Елисеев встал на указанное в их письме место.

Глава 18

В плену

Что за место стало нашей новой тюрьмой, мы с тёзкой, честно сказать, не понимали. С уверенностью можно было говорить лишь о том, что ехали мы от ГУМа, чёрт, от Верхних торговых рядов, [1] конечно же, до места чуть больше получаса, причём не меньше половины этого времени по Москве. То есть от Москвы мы сейчас находились где-то совсем поблизости. Отследить дорогу у нас не вышло — пусть глаза тёзке и не завязывали, но стёкла на задних дверях «Яузы», в которой дворянина Елисеева сюда привезли, были занавешены, а перегородка между передними и задним сиденьями оказалась из затемнённого стекла. Да и не повертишь особо головой, не сильно комфортно сидя между двумя мордоворотами.

Всего за тёзкой прибыли трое, не считая водителя — более-менее пристойно смотревшийся персонаж лет тридцати с чем-то и те самые мордовороты, взятые, как я понимаю, больше для устрашения, хотя, возможно, похитители и впрямь опасались, что дворянин Елисеев повторит свои покровские подвиги. Ну да, не только свои, но им-то откуда знать?

Тем не менее, вели они себя вполне корректно. Мордовороты вообще в разговоре не участвовали, молча стоя в сторонке, а их командир и поздоровался первым, несмотря на своё превосходство в возрасте, и с приличествующей учтивостью уточнил, видит ли он перед собой именно Виктора Михайловича Елисеева, и даже на подсказанное мной тёзке требование представить неопровержимые доказательства пребывания госпожи Фокиной у них и её нахождения в должном здравии согласился, что требование вполне правомерное и заверил, что прямо сейчас Виктор Михайлович, в их, разумеется, обществе на встречу с Анной Сергеевной и отправится. Даже оружие отдать ему попросил, именно попросил, а не потребовал или, упаси Боже, приказал. Правда, при всей этой своей вежливости сам так и не представился. Забыл, не иначе…

М-да, положение, в котором мы оказались, сев в машину похитителей, стоило честно и открыто признать незавидным. Теоретически возможность достать нож и порезать мордоворотов у нас имелась, но даже если бы нам удалось сделать столь доброе дело, наличие перегородки не позволяло воздействовать на водителя и председателя комитета по встрече, чтобы заставить их выполнить наши скромные и абсолютно законные требования. Приходилось признать, что на покупку ножа мы, похоже, потратились напрасно.

Куда нас привезли, мы, как я уже говорил, так и не поняли. Сначала стояли перед какими-то воротами и ждали, пока их откроют, потом ехали медленно, но не долго, и наконец остановились. Из машины вышли в каком-то, надо полагать, гараже с уже закрытыми воротами, и прямо из гаража выбрались в коридор, по которому дошли до лестницы. Поднявшись на этаж выше, попали в другой коридор, путь по которому закончился для нас дверью с номером 22. Пройдя через неё, мы очутились в совсем маленькой комнатушке с ещё одной дверью. Водитель, кстати, остался в гараже и по коридорам и лестнице мы перемещались в обществе всё тех же поднадоевших мордоворотов и их командира.

— Сейчас, Виктор Михайлович, вы встретитесь с Анной Сергеевной и сможете убедиться, что с нею всё хорошо, — сказал этот самый командир. — Будьте, пожалуйста, осмотрительны в разговоре, лишнее знать госпоже Фокиной необязательно, это в её же интересах. Прошу! — он открыл ключом вторую дверь и распахнул её.

— Витя! — Анечка вскочила с дивана и кинулась тёзке на шею. — Витя, Витенька, что происходит? Почему меня тут держат? Ты же за мной приехал?

Даже не возьмусь предположить, сколько ещё вопросов могла бы она вывалить на дворянина Елисеева, если бы тот не заткнул ей рот поцелуем.

— Аня, всё будет хорошо, — принялся тёзка врать. — Скоро вернёшься домой, просто нужно тут кое-что уладить…

— Анна Сергеевна, Виктор Михайлович, — предводитель похитителей прервал сцену трогательного воссоединения и не дал ей перейти в вечер вопросов и ответов. — Прошу меня простить, но дела не ждут. Несколько позже вы снова встретитесь, но сейчас вас, Анна Сергеевна, проводят в вашу комнату, а вам, Виктор Михайлович, нужно будет пройти со мной. Даша, проводи госпожу Фокину.

Дашей он назвал явившуюся с ним вместе барышню лет двадцати пяти и весьма своеобразного вида. Вот вроде и фигура симпатичная, и черты лица правильные, но как глянешь ей в глаза, так и сразу вся симпатичность исчезает — абсолютно пустой, ничего не выражающий взгляд. Такое впечатление, что ничего своего в этой Даше нет, и что ей скажут, то и сделает. Скажут отдаться — отдастся. Скажут убить — убьёт. Скажут прыгнуть в окно — прыгнет. И всё это исполнит бесстрастно, механически и до тошноты правильно. Не знаю, сочиняют ли тут страшилки про роботов-убийц, но про такую можно было бы. На меня, честно говоря, эта девица нагнала своим взглядом страху больше, чем оба мордоворота вместе взятые. Судя по тому, что Анечка даже не попыталась не то, что возразить, а и просто показать неудовольствие, действовала Даша этаким образом не на меня одного. Тёзку, кстати, она тоже впечатлила, и впечатления дворянина Елисеева оказались почти такими же, как и мои.

В коридор вышли все вместе, дальше Анечка под конвоем Даши двинулась в одну сторону, мы с тёзкой и тройкой похитителей в другую, и почти в конце коридора остановились у двери за номером 38. Мы с тёзкой остались стоять перед ней под присмотром мордоворотов, их главный прошёл, но уже через полминуты пригласил тёзку войти. На этот раз одного, без конвоиров. Пройдя через приёмную, мы вошли в кабинет кого-то из здешних начальников, может, и не самого главного, но уж всяко главнее нашего сопровождающего. И повёл себя этот начальник самым что ни на есть начальственным образом — просто указал рукой на два поставленных перед его столом стула.

— Итак, Виктор Михайлович, — начал он, когда мы уселись, — как вы понимаете, знать, кто мы и где вы, вам пока преждевременно. Меня можете называть Александром Ивановичем, вашего провожатого — Владимиром Дмитриевичем.

Вообще, по правилам в таком случае следовало изобразить нечто среднее между поклоном и кивком, но тёзка делать этого принципиально не стал. Я с ним полностью согласился — нечего тут, понимаешь, политесы разводить, не заслужили.

— Приносим вам, Виктор Михайлович, извинения за методы, коими побудили вас к нам прибыть, — продолжил этот, ну хорошо, пусть будет Александр Иванович. — Однако у нас не было уверенности в том, что вы примете приглашение, направленное обычным, так сказать, порядком.

Ага, теперь, значит, это называется приглашением. Ладно, запомним, может, когда и пригодится.

— Ни вам, ни госпоже Фокиной здесь ничего не угрожает, — вещал Александр Иванович. — Если, конечно, вы, Виктор Михайлович, будете сохранять благоразумие. Поэтому попрошу вас прямо сейчас отдать Владимиру Дмитриевичу оружие, которое вы сумели сюда пронести. И, пожалуйста, без глупостей, — добавил он, запустив руку под стол.

Да, надо было видеть лицо этого Владимира Дмитриевича… Одновременно на нём читались изумление, оторопь, стыд, и даже не знаю, что ещё. Впрочем, думаю, дворянин Елисеев выглядел сейчас если и лучше, то ненамного.

Увы и ах, но эта пантомима спутала нам с тёзкой все карты. Мне бы сейчас взять на себя управление телом, выхватить нож и приставить его к горлу сидевшего рядом похитителя, глядишь, и можно было бы выкатить хоть какие-то требования этому Александру Ивановичу. Но нет — пока хлопал глазами и ушами так называемый Владимир Дмитриевич, пока тем же занимался дворянин Елисеев, а с ним, пусть только мысленно, и я, в кабинет ввалились всё те же мордовороты с револьверами в руках.

— Тихо! — рявкнул Александр Иванович, остановив охранников, уже готовых наброситься на тёзку, а то даже и стрелять. — Виктор Михайлович, — вернулся он к спокойному тону, — сами же видите, воспользоваться оружием вам всё равно не дадут. Так что отдайте, не доводите до греха.

Правильно говорил Аль Капоне, с помощью доброго слова и револьвера добиться можно куда большего, чем одним лишь добрым словом, а тут револьверов было целых два, и потому на добрых словах, если что, мордовороты могли бы даже сэкономить. Тёзка и сам это понимал, но мои утешения с благодарностью принял, пока задирал штанину и отклеивал от ноги пластырь. Приняв трофей, Владимир Дмитриевич извлёк нож из кожаных ножен, аккуратно попробовал пальцем лезвие, вложил нож обратно и с видимым сожалением отдал оружие одному из мордоворотов.

Небрежным взмахом руки Александр Иванович отослал охранников за дверь и продолжил подчинять себе пленника. Ну, сам он наверняка именно так и думал, наше мнение по этому поводу мы с тёзкой пока что благоразумно держали при себе.

— Не буду скрывать, Виктор Михайлович, мы весьма заинтересованы в ваших способностях, —признал он. — Разумеется, бесплатное их применение не предусматривается, и размером вашего вознаграждения вы, готов вас заверить, останетесь довольны. К сожалению, ни вы сами, ни кто-либо ещё раскрытием ваших способностей и превращением их в действенную силу до сих пор не озаботились. Но мы это положение исправим, даже не сомневайтесь. Нам, увы, не удалось вызволить вас в Покрове, но теперь все препятствия к нашему с вами сотрудничеству устранены, и уж мы раскрытием ваших скрытых пока что возможностей займёмся. Плотно займёмся! — улыбочка, больше напоминавшая хищный оскал, никаких сомнений тут не оставляла. Займутся, пожалуй…

— Кажется, нам с тобой придётся тут задержаться, — выступил я в роли предсказателя.

— Теперь и мне так кажется, — неожиданно согласился тёзка.

— Значит, будем извлекать пользу из нашего положения? — решил я убедиться в том, что особенности текущего момента дворянин Елисеев понимает правильно.

— Да, — похоже, с правильным пониманием у тёзки наличествовал полный порядок. — Раз уж я и понятия не имею, как эти мои способности раскрыть, пусть хоть эти помогут.

Что ж, я имел все основания быть довольным. Поскольку у дворянина Елисеева с пониманием ситуации наладилось, то, будем надеяться, и со способностями своими он наконец разберётся, пусть даже и с помощью этих нехороших людей. Заодно мы с тёзкой тут осмотримся, тогда и насчёт побега можно сообразить будет. А бежать надо — не знаю, какие планы на тёзку у этого Александра Ивановича, но у нас с тёзкой планы свои, и исполнять планы исключительно чужие никакого желания что у дворянина Елисеева, что у меня не наблюдается.

Вот только в побег с собой надо будет брать и Анечку, оставлять тут заложницу уж точно не следует. Это, конечно, задачу нам с тёзкой ох как усложняет… Хотя один козырь у нас в рукаве припасён — о том, как дворянин Елисеев расправился с Черношляповым в Покрове, тут почти наверняка не знают, так что удивить похитителей подлыми, зато эффективными приёмами поражения противника голыми руками и обутыми ногами мы, если что, ещё сможем. Хорошо так удивить, аж до смерти. А удивив хотя бы одного, завладеем его стволом и тут уже тёзка себя покажет. Но это всё несколько позже, пока же послушаем, что там этот Александр Иванович рассказывает…

— Условия вашего содержания, Виктор Михайлович, будут напрямую зависеть от вашего поведения, — а вот это уже стоило послушать, и послушать очень внимательно. Чем, собственно, мы с тёзкой и занялись.

…Даже не знаю, как тут оценивали тёзкино поведение, но условия, в которых дворянина Елисеева содержали, назвать совсем уж плохими было бы неправдой. Тёзке отвели отдельную комнату, больше похожую на хороший гостиничный номер и примерно с таким же уровнем комфорта. Еду — стандартные завтраки и выбираемые по меню обеды и ужины — доставляли туда же. Отследить график уборки и смены постельного белья не получалось, то и другое делалось в отсутствие тёзки в комнате, но чистоту тут поддерживали очень старательно. Позаботились хозяева и о телесной чистоте пленника — помимо ватерклозета в номере имелась душевая, где среди прочих необходимых вещей нашлись и мыльно-рыльные принадлежности, включая очень хороший бритвенный прибор, с безопасной, разумеется, бритвой.

Периодически дозволялось гулять в отдельно огороженной части внутреннего двора, засаженной деревьями и кустами. На лес или парк прогулочная площадочка, конечно, не тянула, так, малюсенький скверик, но и то лучше, чем ничего. Культурный досуг тёзке обеспечивали книги, надо полагать, из здешней библиотеки, которые можно было заказать с доставкой по имевшемуся в комнате каталогу.

Но самую большую заботу в части комфорта своего подопечного хозяева проявили в устройстве встреч тёзки с госпожой Фокиной. Да, не каждый день, да, по предварительному согласованию, но несколько ночей и единственный пока что выходной тёзка провёл в апартаментах Анны Сергеевны. Апартаменты — это, ясное дело, сказано больше для красного словца, от тёзкиной комнаты помещение, выделенное Анне Фокиной, отличалось лишь дополнительной каморкой да ванной в добавление к душу. Впрочем, лучшие, нежели у дворянина Елисеева, жилищные условия ничуть не мешали Анечке вовсю жаловаться на жизнь вообще, на недостаток комфорта в частности, на «эту ужасную Дашу» в особенности, но больше всего — на неопределённость с выходом на свободу. Честно сказать, в первую ночёвку тёзки в постели Анечки это создало известные затруднения, но в который уже раз я поразился, насколько виртуозно получилось у тёзки запудрить своей подруге мозги относительно причин её нахождения здесь и перспектив на ближайшее будущее. Сам я всю жизнь старался женщин без крайней необходимости не обманывать, но сейчас таковая необходимость как раз-таки имела место, обманывать Анечку приходилось, и дворянин Елисеев, отдам ему должное, справлялся с этой задачей просто блестяще. Талант, однако…

Разумеется, с Анечкой тёзка не только предавался постельным радостям, удалось и поговорить — на ушко, понятно, чтобы уберечь эти беседы от чужих ушей. Со слов госпожи Фокиной выходило, что похитили её обманным способом — явились два господина, сказали, что из полиции, даже жетоны полицейские показали, и принялись Анну Сергеевну запугивать. Якобы полиции стало известно, что тот самый охочий до её усадьбы сосед, застройщик Попов, отчаялся в попытках завладеть соседской землёй через женитьбу и замыслил, гад такой, неуступчивую соседку убить, для чего и нанял целую шайку отъявленных душегубов. Да вот беда — уж больно Попов хитёр, и никаких доказательств его преступного умысла у полиции нет, а дать ему совершить задуманное и взять с поличным сначала его наймитов, а затем и самого — значит, просто пожертвовать её, госпожи Фокиной, жизнью, что для полиции недопустимо. Вот если бы Анна Сергеевна согласилась на некоторое время уехать в безопасное место под надёжной охраной, то полиция бы устроила в её доме засаду, злодеев повязала, да и заставила бы их сдать с потрохами заказчика гнусного преступления…

Да, это вам не мелкие жулики Моток и Гусь, тут и полёт фантазии сценаристов повыше, и мастерство исполнителей посильнее. А ведь таким мастерам и платить надо соответственно. Да и многое другое указывало на то, что похитители наши люди, прямо скажем, не бедные — тоже здание, где мы сейчас пребывали, использование для похищения дворянина Елисеева дорогого престижного автомобиля… Откуда, спрашивается, дровишки? С рассказами Михальцова о подпольном целительстве такое как-то не особо увязывалось. Узнать, конечно, было бы интересно, но для нас сейчас эта задачка не на первом месте. Надо, наконец, хоть как-то разобраться с тёзкиными способностями, да и выход на свободу поискать неплохо бы…

[1] ГУМ (Государственный универсальный магазин) — название Верхних торговых рядов с 1923 года. Нынешние владельцы используют оба названия

Глава 19

От простого к сложному

— Да соберитесь же вы наконец, Виктор Михайлович! — в сердцах выпалил Александр Иванович. Откровенно говоря, мне и самому хотелось высказать тёзке что-то вроде этого, только более прямо и доходчиво, вплоть до присовокупления парочки хлёстких и до безобразия неприличных словечек, но в последний момент я свой праведный гнев удержал при себе — как бы ни разочаровывали меня тёзкины неудачи, стоило признать, что он всё же старался, честно и добросовестно старался, уж мне ли не знать.

…Решив задержаться пока у наших похитителей, чтобы разобраться-таки с тёзкиными способностями и их раскрытием, мы оба даже не представляли, как оно будет происходить. Что ж, тем интереснее это оказалось. И не просто интереснее, раскрытие тех самых тёзкиных способностей прошло вообще совсем не так, как мы того ожидали.

Строго говоря, никакой особой процедуры раскрытия попросту не было. Александр Иванович немного поговорил с тёзкой, задав несколько вопросов, показавшихся нам пустыми и бестолковыми, потом предложил вниманию дворянина Елисеева с десяток разных задач на логическое мышление и сообразительность, наподобие тех, что обычно печатают в журналах для более-менее неглупой публики, затем, так и не удосужившись сообщить, правильно ли тёзка решил их или как, предложил проследовать с ним.

Привёл нас Александр Иванович в помещение довольно странного вида — спортзал, напоминающий школьный времён моего детства, в котором помимо самых простых и обыкновенных спортивных снарядов зачем-то стояли и столы со стульями.

— Сергей Петрович, мой ассистент, — представил Александр Иванович персонажа лет тридцати. Нам с тёзкой он сразу не понравился, какой-то слишком уж ухоженный и ненастоящий. Голубой, что ли? Да и хрен бы с ним, но всё равно как-то неприятно…

— Садитесь, Виктор Михайлович, — скомандовал Александр Иванович, — начнём, пожалуй. Сергей Петрович, выкладывайте ваш реквизит.

Уж не знаю, что подразумевалось под реквизитом, но выкладку его неприятный типчик начал с коробка спичек, положенного точно на середину стола.

— Итак, Виктор Михайлович, приступим, — в голосе Александра Ивановича зазвучали нотки предвкушения. — Вы должны сдвинуть коробок с места взглядом. Да-да, и даже не пытайтесь отнекиваться, — он предостерегающе поднял руку, — я уверен, что вы это можете, а потому никаких возражений от вас не приму. Начинайте!

Хрена себе завернул! Говорят, так раньше детей плавать учили — кинут с лодки в воду и плыви как хочешь и можешь, а любящий отец, если что, подстрахует. Ну, местный главнюк нам с тёзкой, слава Богу, не отец, и эти его отцовско-командирские замашки рано или поздно станут ещё одним поводом для нашей стр-р-рашной мести, но дворянину Елисееву бросили вызов, и отреагировал на него тёзка, как дворянину и положено — поставленную задачу попытался выполнить.

Попытаться-то он попытался, вот только вышло у тёзки ровным счётом ничего. Коробок, сволочь такая, двигаться никуда не хотел и продолжал самым издевательским образом оставаться на месте, хотя тёзка изо всех сил толкал его взглядом, при этом старательно напрягая лицевые мышцы, для того, должно быть, чтобы взгляд был построже. Я же, пока тёзка пыжился, прислушался к его ощущениям. Хм, кажется, он всерьёз считал, что физическое напряжение ему поможет… А если нет? А если иначе?

— Может, хватит, а? — вставил я свои пять копеек, увидев, что тёзка вот-вот сдастся. — Успокойся, сосредоточься и просто представь, что коробок от тебя уползает.

— Может, не будешь лезть под руку⁈ — с раздражением ответил тёзка. — И так не выходит ничего, да ещё ты!

— Может, и не буду, — миролюбиво согласился я, — если и ты перестанешь тужиться, как в сортире. Сам же видишь, так оно не работает, и почему бы тогда не попробовать по-другому? А лучше и вообще не пробовать — просто сделать!

Шутка про сортир была, признаю, не самой удачной, но всё же нужное действие оказала — тёзка мысленно посмеялся, и напряжение своё сбросил. С попытками сосредоточиться и представить себе отодвигающийся коробок у дворянина Елисеева поначалу тоже ничего не выходило, однако уже где-то через минуту коробок зашевелился. Да, он никуда не уползал, кое-как поворачиваясь на месте то в одну, то в другую стороны, но и это уже сошло бы за достижение, если бы вялое вращение коробка вдруг не прекратилось вообще.

Отдам тёзке должное — неудача его не обескуражила. Ну да, перед нею он же увидел, что предложенный мною способ всё-таки работает, и тут же снова принялся представлять перемещение упорного коробка. В этот раз тёзке хватило меньше минуты, чтобы представленное обратилось в увиденное — коробок, пусть медленно и неравномерными рывками, но тем не менее пополз к краю стола. Получилось!

Да мать же его!.. Кое-как преодолев сантиметров двадцать, коробок остановился, завертелся на месте и вдруг из него с треском и шипением вырвалось пламя. М-да, такого не ожидал, похоже никто — и мы-то с тёзкой оба слегка прибалдели, а на одинаково туповатое и растерянное выражение на лицах лощёного типчика и Александра Ивановича было аж любо-дорого посмотреть.

— Хм, неожиданно… — как и положено настоящему начальнику, Александр Иванович взял себя в руки первым. — Очень и очень неожиданно, — повторил он. — Вы, Виктор Михайлович, меня удивили, примите мои поздравления. Тем не менее, напоминаю: предметы надо именно перемещать, а не жечь. Сергей Петрович, озаботьтесь предоставить Виктору Михайловичу не столь горючий реквизит. И давайте, пожалуй, пересядем за другой стол, — он с лёгким сожалением посмотрел на жалкие останки несчастного коробка и чёрное пятно под ними.

Над исполнением нового поручения ассистенту пришлось повозиться, но он справился — вынул из латунного портсигара папиросы, положил их на подпорченный тёзкой стол, а сам портсигар на новый.

— Принимайтесь, Виктор Михайлович, — распорядился здешний начальник.

Тёзка принялся, но на этот раз у него почти ничего не выходило. Портсигар кое-как прополз урывками сантиметров десять и встал. Намертво. А через пару минут, впустую ушедших у тёзки на попытки возобновить движение портсигара, Александр Иванович и призвал его собраться.

— А давай, я попробую? — решил я не только не ругать товарища, но и прийти ему на помощь.

— Ты⁈ — изумился тёзка. — Но это же мои способности! Что ты тут сможешь сделать?

— Ну, тело у нас вообще-то общее, хоть и твоё, — пришла пора вернуть дворянина Елисеева к правильному пониманию объективной реальности. — И, если помнишь, доктор Брянцев оценивал твою предрасположенность именно и только по телесным показателям…

— И правда, — с некоторым удивлением признал тёзка. Раньше, похоже, он об этом не думал, справедливости ради скажу, что и я тоже. — Что ж, давай попробуем, может, чего и выйдет.

Приняв управление телом, я попросил тёзку следить за моими мыслями и действиями. Если мне улыбнётся удача, то и он потом сможет повторить, если нет, глядишь, увидит и поймёт, что именно я сделал не так. Дело настолько серьёзное, что прятаться друг от друга нельзя.

…Как ни пытался я сосредоточиться на мысленной картинке бодренько ползущего по столу портсигара, он, зараза, так и оставался на месте. Что заставило меня пошевелить пальцами? Даже не знаю… Не иначе, так сильно хотелось заставить ползти этот чёртов портсигар, что чисто на автомате пальцы дёрнулись в ту же сторону, куда ему надо было двинуться. И он пополз! Пополз, чтоб его! И резво так пополз, заметно быстрее, чем коробок, что подгонял тёзка. Так и дополз до края стола, останавливать движение я не стал, и портсигар грохнулся на пол. Есть!

— Превосходно, Виктор Михайлович, превосходно! — Александр Иванович прямо-таки сиял. — Теперь отдохните немного, и продолжим.

— Это что было? — недоумевал тёзка. — Ты подёргал пальцами и оно помогло?

— Получается, так, — я и сам, честно говоря, пребывал в некотором недоумении. — Давай, после отдыха и ты так сделаешь?

— Хорошо, — принял мою идею тёзка. — Раз помогло тебе, то и мне должно помочь.

Минут через десять Александр Иванович решил, что его подопечный отдохнул, а потому можно и даже нужно продолжать упражнения. На этот раз тёзке надо было заставить двигаться книгу, и книгу довольно увесистую — в твёрдом переплёте и толщиной никак не меньше пяти сантиметров. «Фразеологический словарь русского языка», если что. Впрочем, ни название, ни даже содержание книги никакого влияния на возможность её перемещения оказать всё равно бы не могли, а вот вес и шершавая обложка — могли, и даже очень, причём их влияние я бы положительным не посчитал. Трение, оно, знаете ли, движению препятствует, если я правильно помнил школьный курс физики. Что ж, вот и посмотрим…

Шевелить по моему примеру пальцами тёзка принялся с самого начала, даже не дожидаясь, пока сможет явственно представить себе движение книги по столу. Сработало — толстый том двинулся в путь не шибко быстро, зато уверенно и равномерно, без рывков и задержек. Доведя типографское изделие до края стола, ронять его на пол тёзка не стал. Сменив манеру движений, теперь он изображал пальцами не подталкивание книги, а как бы приманивал её к себе — и книга послушно поползла к дворянину Елисееву. Войдя во вкус, тёзка принялся двигать её вправо-влево, потом опять от себя, опять к себе, и так несколько раз, постоянно помогая себе движениями пальцев.

— Довольно! — в голосе Александра Ивановича проявились командирские нотки. — Хватит уже, Виктор Михайлович!

Не знаю, заметил он тёзкино разочарование или как, а вот я это самое разочарование прочувствовал в полной мере. Разочарование и обиду, как у ребёнка, у которого гадкие взрослые отнимают занимательную игрушку.

Александр Иванович тем временем взял книгу в руки, пролистал несколько страниц, и вернул её на стол.

— А книга-то нагрелась, — озабоченно отметил он. — Сами извольте убедиться, Виктор Михайлович, — протянул он книгу тёзке.

И правда, обложка стала ощутимо тёплой, листы тоже, но уже не так заметно. Кажется, телекинез в исполнении дворянина Елисеева шёл в тесной связке с пирокинезом. Интересно, с чего бы?

— Пожалуй, следует вернуться к упражнениям с негорючими предметами, — заключил Александр Иванович. Ну да, пожар или даже просто настольный костёр ему были без надобности.

— Пока даже не думай! — одёрнул я тёзку. Да, мысли его совпадали с моими, и устроить в этой шарашкиной конторе пожар при побеге очень бы тому самому побегу поспособствовало. Вот только как бы тёзке научиться скрывать пока что свои поджигательские таланты? Зачем нам раньше времени настораживать и тем более пугать здешнюю публику? Правильно, незачем…

— Кажется, я смогу это сделать, — ага, я так громко думал, что тёзка меня услышал. — Обойтись без нагрева, — уточнил он.

— Я думаю, смогу теперь этого избежать, — повторил дворянин Елисеев уже вслух, специально для чужих ушей. — Позвольте, Александр Иванович, ещё раз повторить опыт с книгой.

В этот раз тёзка сосредоточился аж до того, что полностью ушёл в себя. Я даже не мог наблюдать за его состоянием, и мысли тёзкины оказались мне недоступны. Уж не знаю, что там и как он себе представил, но результат удивил даже меня — дворянин Елисеев не просто двигал книгу по столу во всех направлениях, он её переворачивал, открывал и закрывал, пару раз заставил вертеться на месте и под конец остановил толстый том на самом краю стола, выровняв его так, что корешок обложки располагался прямо по кромке столешницы. Можно, конечно, было бы и линейкой проверить, но лично я пребывал в уверенности, что никаких огрехов такая проверка не показала бы. Самое же главное — книга и вправду не нагрелась. Что ж, при всей нашей нелюбви к этому Александру Ивановичу или как там его на самом деле, избранную им методику нам пришлось признать крайне эффективной. На том Александр Иванович объявил занятие законченным, дал тёзке отдых до утра и дозволил провести свободное время в апартаментах госпожи Фокиной.

А со следующего утра за обучение тёзки взялисьуже всерьёз. Ещё до завтрака товарищу пришлось двигать туда-сюда самые разнообразные предметы — книги, гантели, коробки не знаю с чем и даже мебель. Затем Александр Иванович дал подопечному отдохнуть и позавтракать, после чего упражнения продолжились, на этот раз в другом помещении, напоминавшем склад — довольно просторном, но одна стена была заставлена штабелем из каких-то ящиков, похоже, очень даже увесистых, во всяком случае, без применения телекинеза каждый такой ящик перемещали двое здоровенных грузчиков, которых потом из помещения удаляли. Да, как раз эти ящики тёзке и пришлось передвигать. Не могу сказать, что это давалось тёзке легко и просто, несколько раз случались сбои и задержки, но к обеденному перерыву дворянин Елисеев управлялся с телекинезом уже вполне уверенно, и ни вес ящиков, ни мерзкое скрипение, с которым они ползли по бетонному полу, тёзке не мешали.

Я, кстати, тоже принял участие в этих тренировках и даже не удивлялся, что получалось и у меня. Работали мы с тёзкой уже проверенным и доказавшим свою эффективность способом, помогая разуму руками. Простые движения пальцев с увеличением размера и веса передвигаемых предметов больше не помогали, приходилось двигать рукой, иногда и двумя сразу. И это работало — даже тяжёлые ящики не могли устоять перед нашим напором.

Что интересно, физически эти упражнения тело дворянина Елисеева вроде и не перегружали, тёзка даже не потел, но жрать, именно жрать, а не есть потом хотелось как из пушки, и за обеденным столом тёзка показывал столь же выдающиеся результаты, как и на занятиях, благо, добавками его не обделяли, доставляя их по первому требованию, хоть и с некоторой задержкой.

По мере роста тёзкиных достижений росли и нагрузки — всё, как оно и положено на любых нормальных тренировках. Уже довольно скоро дворянину Елисееву приходилось перемещать тележки, на которые складывали по несколько тех самых ящиков, а там дошло и до автомобилей, как легковых, так и грузовых — порожних и под грузом. Впрочем, та же «Яуза», хоть и относится к легковым, по весу иному грузовику не уступит, пусть, конечно, и самому маленькому… Автомобили тёзка двигал уже в каком-то внутреннем дворе, где мы заодно и осмотрелись на предмет построения планов побега. Пришлось признать, что бежать отсюда будет намного труднее, чем это казалось нам раньше — здание, в котором держали дворянина Елисеева, было одним из многих в целом городке, и городок этот наверняка имел охраняемый и труднопреодолимый периметр. Во всяком случае, фрагмент железобетонного забора в поле зрения тёзки попал, как и решётчатые перегородки, отделявшие двор, где мы упражнялись, от других участков территории городка. Чёрт, а ведь у нас и плана этого проклятого городка нет…

— Что же, Виктор Михайлович, — удовлетворённо сказал Александр Иванович, когда тёзка освоил перемещение здоровенного «Зубра» с семью тоннами груза, — успехи ваши в начальных упражнениях несомненны и неоспоримы. А потому отдохните сегодня до вечера и весь завтрашний день, а послезавтра мы с вами поупражняемся в несколько иных занятиях…

Прозвучали эти слова как-то одновременно многообещающе и угрожающе. То есть двигать «Зубр» — это всего лишь одно из начальных упражнений⁈ Вот существовали бы мы с тёзкой в двух разных телах — точно бы ошарашенно переглянулись…

Глава 20

От сложного к необходимому

— Витенька, а когда мы отсюда наконец уедем? — Анечка слегка заворочалась, поудобнее устраивая голову у тёзки на плече. — Дел дома невпроворот, да и когда тебя нет, тоска тут смертная… А ты что-то нечасто ко мне заглядываешь, иной раз боюсь даже, совсем Аню свою забыл…

Пока тёзка утешал подругу, уверяя её, что делает всё, от него зависящее, чтобы они смогли как можно скорее покинуть это не сильно уютное место, я так и этак прикидывал, когда и как лучше такое дело провернуть. Без особого успеха прикидывал, если честно. С планировкой здания, где жили тёзка и Аня, мы разобраться наконец смогли, но вот в планировке городка для нас оставалось ещё слишком много белых пятен, а с такими пробелами в знаниях особо не побегаешь. И, раз уж упомянул Аню, напомню и о том, что бежать отсюда без неё было бы не только некрасиво, но и попросту глупо — один раз дворянина Елисеева на этот крючок уже поймали, так зачем давать этим уродам второй шанс?

Конечно, открывшиеся у тёзки способности должны нам при побеге помочь, но и тут всё представлялось мне не столь многообещающим, как поначалу. Ведь как ни относись к этому Александру Ивановичу, дураком его назвать язык не поворачивался. А раз так, то опасность того, что кто-то из его подопечных захочет воспользоваться раскрывшимися способностями исключительно в свою собственную пользу, он просто обязан предусмотреть и держать про запас способы противодействия этакой самодеятельности. И что-то ни меня, ни тёзку не особо тянуло знакомиться с теми способами на собственном опыте…

Однако же ни более чем вероятные каверзы Александра Ивановича, ни наше на их счёт полное неведение никак не отменяли самой необходимости побега, потому что время, зараза, такая, на месте не стояло, и возвращение подполковника Елисеева с учений приближалось с каждым днём. А уж он-то точно не поведётся на тот вздор, что впарил тёзка матушке насчёт своего отъезда в Москву, и примется сына искать. Уж титулярного советника Грекова и всю покровскую полицию точно на уши поставит. Опять же, там тёзке надо будет и на дворянские стрелковые сборы прибыть, и тогда уже его розыском озаботится ещё и уездное дворянское собрание. Не знаю, будут ли искать тёзку, когда он не появится на занятиях в университете, которые тоже возобновятся после каникул, и если будут, то кто именно, но вопросов у разных людей к тёзке появится очень и очень много, а вот с ответами у дворянина Елисеева обозначатся нехилые такие затруднения…

И, кстати сказать, вряд ли этого не понимает здешнее начальство. Раз они в курсе тёзкиных дел, то и эти подробности уж всяко не должны были пропустить мимо своего внимания. Тем не менее, никаких признаков того, что тёзку отсюда выпустят после обучения всяческим хитрым трюкам, я лично не видел, и это уже наводило на совсем нехорошие мысли. Похоже, тёзку с его способностями планируют задействовать в каком-то очень масштабном незаконном мероприятии, после чего либо дворянин Елисеев с госпожой Фокиной перейдут в разряд нежелательных свидетелей со всеми вытекающими из этого неприятными и опасными для жизни и здоровья последствиями, либо тому же дворянину Елисееву на пальцах разъяснят, что теперь он повязан соучастием, деваться ему некуда, а значит, придётся и дальше делать, что скажет Александр Иванович. Второй вариант, кстати, ещё и золотой клеткой попахивает, тоже, знаете ли, так себе перспективочка.

Главная же причина резко усилившегося у нас с тёзкой желания отсюда бежать крылась в том, что мы потихоньку начали Александра Ивановича дурить, и нам совсем не хотелось, чтобы он это заметил. Иллюзий особых мы тут не строили, что рано или поздно наши хитрости откроются, понимали, а потому и желание покинуть это неведомое место в нас неуклонно росло и крепло.

Что за хитрости? Да ничего особенного, просто с недавних пор всё чаще и чаще мы терпели досадные неудачи при выполнении поставленных Александром Ивановичем задач, причём именно тогда, когда оба пребывали в полной уверенности, что задача нам вполне по силам. Умышленно терпели, разумеется. Идея, не буду скромничать, была моя, но и дворянин Елисеев, надо отдать ему должное, подхватил её, что называется, на лету. Нет, время от времени у нас всё получалось, строить из тёзки совсем никуда не годного неудачника нам вовсе не хотелось, но и показывать в полной мере наши успехи не хотелось ещё больше. Раз уж здесь наверняка заготовлены всякие препятствия к побегам таких способных учеников, как дворянин Елисеев, пусть представление о его способностях будет у здешнего начальства по возможности неполное и искажённое. Нам с тёзкой хуже от того уж точно не станет.

Насколько мы себе представляли, обман наш пока что оставался нераскрытым — очень уж искренне сокрушался Александр Иванович, когда у дворянина Елисеева в очередной раз «не получалось». Да и упражнения, которыми он загружал нас с тёзкой в последние несколько дней, были, мягко говоря, далеко не простыми.

— Да что ж такое-то, Виктор Михайлович! — с досады Александр Иванович даже по столу хлопнул, когда тёзка в очередной раз «не смог» телепортировать здоровенный ящик через стену. — Вот только же что у вас получалось!

Ну да, получалось. С ящиком, размеры которого уступали этому раза в три. Что для Александра Ивановича важно умение тёзки управляться с телекинезом и телепортацией крупногабаритных предметов, мы уже заметили, потому и «неудачи» с перемещением именно больших ящиков случались у нас гораздо чаще, чем при работе с маленькими коробками и ящиками поменьше.

Но если не говорить о наших с тёзкой ухищрениях, то какой-то просто невероятный прогресс в развитии тёзкиных, а значит, и наших с ним общих способностей впечатлял, и это я ещё предельно мягко выразился. Освоив телекинез, мы оба уже чувствовали себя титанами, и когда на очередном занятии Александр Иванович снова посадил тёзку за стол, а ассистент положил на тот стол небольшой деревянный брусок, даже я воспринял это как оскорбление, про тёзку уж и не говорю. Ну да, мы, такие великие и могучие, запросто грузовики огроменные, да ещё не пустые, по двору перекатываем, а тут нам опять какую-то фитюльку подсовывают! Оказалось, фитюльку эту надо было не просто передвигать, а делать это с максимально возможной скоростью. Тоже, знаете, не ахти какая трудность, и уже с третьей попытки брусок лихо летал. Вот тогда и выяснилось, что это всего лишь разминка, а настоящие упражнения куда как интереснее…

Когда Александр Иванович посадил тёзку всё с тем же бруском за другой стол, длинный и с дощатой стенкой посередине, мы с дворянином Елисеевым поначалу смысла этаких нововведений не поняли, и со всей дури вгоняли брусок в ту стенку, пытаясь её пробить. Пробить у нас так и не вышло, и после нескольких таких неудачных попыток Александр Иванович объяснил, что смысл упражнения на самом деле не в этом, а в том, чтобы брусок оказался за стенкой, причём без её пробития. Тут-то мы с тёзкой в осадок и выпали. Нет, тёзка честно пытался втолковать Александру Ивановичу, что это невозможно, тот минуты две эти возражения внимательно послушал, а потом заявил, что вообще-то не получается только у тех, кто сам в такое не верит, и если выполнять задачу, а не доказывать себе и другим невозможность её выполнения, всё как раз и получится.

— Я прекрасно понимаю, Виктор Михайлович, ваш опыт не позволяет вам считать такое возможным, — мягко нажимал наш самоназначенный тренер. — Но вспомните, когда-то вы не умели читать и писать, а ещё раньше даже ходить не умели. Да, вы знали, что это возможно, что этому можно научиться, вот и научились. Сам я, увы, перемещать предметы сквозь стены не умею, но я точно знаю, что это возможно. Впрочем, уговаривать вас я не буду, у меня найдётся нечто более убедительное. Пойдёмте, Виктор Михайлович, сами всё и увидите.

Увидели. Далеко идти не пришлось, уже через пять минут дворянин Елисеев удобно устроился на стуле в маленьком кинозале, и ещё через минуту мы с ним смотрели, как на экране некий человек в маске вполне успешно телепортировал такой же брусок, потом всякие предметы покрупнее, причём никаких следов монтажа в показанном нам кино лично я не усмотрел. Оно, конечно, не означало, что всё прям так и чисто, но… Недолго посовещавшись, мы с тёзкой всё же решились поверить.

Как вскоре выяснилось, не зря. Просто максимальным разгоном, как советовал Александр Иванович, телепортировать брусок никак не получалось, но стоило нам при разгоне представить, что брусок уже с той стороны стенки, как он там и очутился. Вот только что тёзка пнул его со всей мысленной силой, и — р-раз! — мгновенная голубоватая вспышка и брусок за стенкой. Кто молодцы? Мы молодцы!

Ещё несколько дней мы с дворянином Елисеевым дико радовались открывшемуся таланту, азартно телепортируя предметы, размеры которых с каждым разом увеличивались, и лишь потом я предложил тёзке поумерить пыл в демонстрации наших способностей. При этом тренировки наши никак не пострадали, поскольку мы, как я уже сказал, изображали провалы и неудачи только в тех случаях, когда были уверены, что телепортировать данный предмет нам по силам, а если такой уверенности не было, с должным старанием пытались всё-таки добиться желаемого результата.

Смысл этих упражнений поначалу оставался для нас непонятным, но ровно до того момента, как тёзка заподозрил, что очередной большой ящик, только что телепортированный через кирпичную стену в соседнее помещение, был, если можно так выразиться, обитаемым. Человек в нём прятался, если кто не понял. Странно вообще вышло — организм-то у нас с дворянином Елисеевым общий, пирокинез и телекинез с одинаковым успехом проходят что под его, что под моим управлением, но человека в ящике тёзка почувствовал, а я — нет. Я даже усомнился в тёзкином чутье, однако чуть позже выяснилось, что оно заразное, и обитаемость следующего такого ящика почувствовали уже мы оба. Выводы наши из сделанного открытия тоже друг друг не противоречили — дворянина Елисеева готовили к обеспечению проникновения посторонних лиц в какое-то не сильно доступное место, и все наши занятия таким образом приобретали отчётливый запашок криминала. Что ж, бежать пора отсюда, ноги в руки и бежать, да чем скорее, тем лучше…

— Как думаешь, а твоё тело мы телепортировать можем? — кажется, я нашёл-таки решение наших проблем, но посчитал необходимым предварительно обсудить его с тёзкой.

— Хм, — призадумался он. — Не знаю даже… Так-то, раз другого человека телепортировал, то и себя, наверное, смог бы, но…

Я помалкивал, давая тёзке возможность собраться с мыслями. Пусть мы с ним и умели оба управлять открывшимися у него способностями, но выполнять это приходилось именно его телу, так что тёзкино мнение тут оставалось приоритетным. Да и с телепортацией тёзка справлялся намного лучше, когда сам управлял процессом, а не передоверял управление мне.

— Попробовать надо, поупражняться, — после недолгой паузы выдал тёзка.

— Надо бы, конечно, — с тёзкой я, конечно, согласился, но тут же поспешил и поделиться сомнениями: — Вот только как ты себе эти упражнения представляешь? Не знаю, как ты, а я бы не удивился, если бы узнал, что за нами тут наблюдают…

— Наблюдают? — тёзка осмотрелся по сторонам. — А откуда?

Вопрос, конечно, интересный… Мини-камер тут нет и в помине, не тот технологический уровень. Значит, остаются либо прямые смотровые отверстия, либо какие-то хитрые перископические конструкции. В комнате я осматривался, понятное дело, вместе с тёзкой и его же глазами, ничего похожего на такой хитрый глазок не заметил, но это же не значит, что его и нет. Мало ли… Мне всё-таки казалось более разумным исходить из того, что он есть — осторожность в таком деле уж всяко не повредит.

Но мы же с тёзкой не просто так, мы подумали и решили поэкспериментировать ночью. Были бы здесь приборы ночного видения, тёзка как человек с крепким средним и незаконченным высшим образованием о них бы наверняка читал или слышал, поэтому из его полного на сей счёт неведения я сделал вывод, что ничего подобного тут нет. Ну и ладно, нам и не надо…

С наступлением ночи тёзка для верности ещё и тщательно задёрнул шторы, какое-то время мы подождали, пока его зрение приспособится к темноте, и с некоторым душевным трепетом приступили.

Чтобы не привлекать внимания здешнего персонала к нашим опытам, проводить их мы решили, не выходя из отведённого дворянину Елисееву номера, благо в нём имелись три отдельных помещения — комната, душевая и ватерклозет, да ещё и небольшая прихожая, так что откуда и куда телепортироваться вне жилой комнаты, тут было. По опыту наших занятий с Александром Ивановичем я помнил, что голубая вспышка, сопровождающая телепортацию, происходит с той стороны, откуда объект телепортируют, поэтому настоял на том, что отправной точкой в упражнениях должны стать душевая или сортир — не такие же здесь извращенцы, чтобы и там подсматривать за пленником, значит, вспышку никто не увидит. Соответственно, и перемещаться надо было не в комнату, а в прихожую, там тоже наверняка нет наблюдения и некому будет удивляться внезапному появлению дворянина Елисеева из ниоткуда.

Как оно обычно и бывает, первый блин вышел комом — никакой телепортации из душевой в прихожую не произошло. Столь же неаппетитно выглядели и несколько последующих блинов, несмотря на все наши с дворянином Елисеевым старания и усилия. В конце концов тёзке надоело торчать в душевой и он переместился на кровать, чтобы мы могли в более комфортных условиях обсудить, что и почему пошло у нас не так.

— Не понимаю, — сокрушался тёзка, — не понимаю! Всё вроде правильно делаю!

Честно говоря, в эти его стенания я как-то и не вслушивался. Если всё правильно, где, спрашивается, результат? А если-таки неправильно, то что именно? В принципиальную невозможность телепортации самого себя я не верил — к хорошему привыкаешь быстро, и если тёзка умеет телепортировать предметы и людей, значит, и себя тоже должен. Должен и всё, никакие возражения не принимаются!

— Постой-ка, — пока я соображал, тёзка уже успел скатиться в совершенно ненужное самобичевание, и пора было такое безобразие со всей беспощадностью пресечь. — Мы же с тобой всё равно задавали объектам какое-то движение? То есть телепортация вырастала у нас из телекинеза, так?

— Так, — осторожно согласился тёзка. — Но как я буду задавать движение телекинезом сам себе?

— А если просто шагнуть? — с надеждой спросил я.

С физическими кондициями у дворянина Елисеева всё в порядке, поэтому на покидание кровати и бросок в душевую у него ушло лишь несколько мгновений. Ещё сколько-то секунд на вхождение в нужный настрой, тёзка собрался, представил закрытую дверь душевой уже позади себя, и решительно шагнул.

Да твою ж!.. Даже не знаю, как тёзке удалось не впечататься в стену, но, слава Богу, удалось. Да и хрен бы с ней, со стеной, и даже с мордой тёзкиного лица, повреждения которой мы счастливо избежали, тоже хрен, главное — у нас получилось! Для закрепления результата последовали ещё несколько переходов туда-сюда-обратно, пару раз тёзка всё же врезался в стену в прихожей и один раз чуть не сшиб раковину в душевой, но всё это обошлось без видимых последствий. Итак, как отсюда бежать, нам теперь ясно. Оставалось определиться, куда…

Глава 21

На старт, внимание…

Нередко в жизни случается так, что пытаешься ты решить какую-то проблемку, так и этак за неё берёшься, а она, зараза такая, ну никак не поддаётся. Ты отступаешь на шаг-другой, тщательно своё положение обдумываешь, ищешь обходные пути, раз уж не получается в лоб и с наскока, а потом вдруг отвлекаешься на что-то совсем, казалось бы, к твоей ситуации не относящееся, а оно, мать его, и есть решение, причём решение не то, которое ты так старательно и мучительно искал, совершенно другое, но именно оно и ведёт к выходу из тупика. Как сказал по этому поводу не помню кто, но кто-то шибко умный, всё равно, мол, двадцать процентов всех проблем принципиально неразрешимы, а остальные восемьдесят имеют свойство разрешаться сами собой. И вот сидишь ты такой, и вместо радости думаешь: а какого, собственно, хрена я старался и надрывался, если можно было вот так⁈

Нам с тёзкой в этом плане повезло — нужное решение нашлось раньше, чем мы успели хлебнуть в полной мере трудностей и проблем с поиском решения другого, которое нам первоначально представлялось как раз и необходимым. О чём это я? Ну как, всё о том же — о попытках выяснить, где мы всё-таки находимся и как из этого приюта навязчивой гостеприимности поскорее да половчее удалиться. Спасибо дворянину Елисееву, эта проблема перед нами теперь не стояла.

То ли я не заметил, как тёзка поднялся над собой, то ли оно у него вышло случайно, но в ходе наших еженощных тренировок в телепортации я был, мягко говоря, удивлён, когда из сортира мы попали не в душевую или прихожую, а прямо в комнату. Чему тут было удивляться, спросите? Ну как же, до этого мы всегда телепортировались в соседнее помещение, а тут перескочили через душевую, сами того не заметив!

— Это вообще что было? — оторопел я. — И как оно у тебя вышло⁈

— Да сам не пойму, — тёзку тоже охватила некоторая растерянность. — То есть, понимаю, конечно, но всё равно как-то… как-то… даже не знаю, — с нужными словами у дворянина Елисеева явно не заладилось.

— Нет, так не годится, — я решительно взялся наводить порядок в тёзкиных мыслях. — Давай, рассказывай всё по порядку — о чём думал, что делал…

— Мне почему-то перед тем, как шагнуть, вспомнилось, что я будильник не завёл на ночь, — молодец, тёзка, взял себя в руки, соображалка заработала. Вот что значит организующий и направляющий пинок! — Ну и почему-то представилось, как он на тумбочке стоит…

— То есть, ты, получается, комнату себе представил? — мне захотелось уточнения. Логично же, раз представил будильник на тумбочке, то и комнату, где та тумбочка стоит, тоже.

— Да, так и получается, — согласился тёзка, — представил.

— Тогда пошли обратно в сортир, будем повторять, — распорядился я на правах старшего.

Повторили. Потом ещё, ещё, ещё и хрен его знает, сколько раз ещё, пока не убедились, что телепортация не только в соседнее, а и в любое иное помещение нам по силам. Впрочем, говоря «нам», я слегка преувеличиваю — под моим управлением тёзкино тело по-прежнему телепортировалось только через одну стенку. Тоже неплохо, конечно, но с тёзкой не сравнить.

— Ты как думаешь, у кого тут может быть карта этого городка? — спросил тёзка и тут же сам себя поправил: — То есть не у кого, а где?

— По логике если, то у охраны обязательно, — я с ходу назвал самый простой вариант. — А тебе зачем? — тёзка, конечно, молодец, но эта его склонность к шаблонному мышлению меня иной раз просто-таки подбешивает…

— Как зачем⁈ — возмутился тёзка. — Надо же узнать, куда и как отсюда выбираться!

— А ты что, не в состоянии представить себе комнату в Посланниковом переулке? — пришла и моя очередь возмутиться. Нет, ну в самом деле, нельзя же так!

— Ты думаешь, получится? — кажется, такая мысль тёзку и правда ещё не посетила. Ну а я, спрашивается, на что?

— Так это к тебе вопрос, не ко мне, — решил я добавить дворянину Елисееву веры в свои силы, раз уж от него тут зависело больше.

— Да, пожалуй, — согласился тёзка. Согласился, должен заметить, без особой уверенности. Нет, так дело не пойдёт…

— Давай, постарайся, — подбодрил я его. — Если не ты, то кто? У меня, сам видишь, не очень-то и выходит.

— Прямо сейчас? — тёзкина нерешительность меня не вдохновляла, надо было как-то её переломить.

— Прямо сейчас, — нажимал я. — Если ты вдруг забыл, напоминаю, что послезавтра тебе надо внести плату за комнату. Госпожа Волобуева женщина, конечно, добрая, и выбрасывать твои вещи не станет, но портить свою деловую репутацию в её глазах тебе точно не следует.

— И где я буду искать Дарью Дмитриевну ночью? — с лёгкой ехидцей спросил тёзка. Вот и хорошо, таким дворянин Елисеев нравился мне куда больше.

— У консьержки оставишь, — порывшись в памяти товарища, я знал, что один раз он через консьержку квартирную плату передавал, замотался тогда с какими-то своими делами и дотянул до последнего дня.

— А как же Аня? — нет, хорошо, конечно, что тёзка такой порядочный и заботливый, но, честное слово, мог бы сначала подумать…

— Так мы же почти сразу и вернёмся, — растолковал я. — Нам же что важно? Провести испытание дальней телепортации и закрыть твой долг по оплате комнаты. Времени оно займёт всего ничего, сделаем — и обратно сюда.

— Что же, я готов, — просто сказал тёзка.

…За время этого, как принято выражаться в официальных сообщениях, обмена мнениями у меня появилось и быстро окрепло подозрение, что в таком настроении толку от тёзки окажется куда меньше, чем того хотелось бы, однако же и надежда на последующий успех никуда не девалась. И правда, первые несколько попыток дворянина Елисеева проникнуть прямо из душевой в нашей с ним комфортабельной камере в дом госпожи Волобуевой никаких результатов не дали — уж и так тёзка представлял себе свою в том доме комнату, и этак, а всё впустую. Но надеялся я тоже не зря — тёзка успел приучить меня к тому, что когда оно действительно нужно, он умеет настроиться на успех и сделать всё как надо, пусть и не сразу. Вот и сейчас после серии неудач дворянин Елисеев смог-таки собрать в кулак волю, мысли и что там ещё было нужно, и решительно шагнул из надоевшей уже душевой в комнату на Посланниковом переулке.

Ума не включать в душевой свет у нас, слава Богу, хватило, и темнота в комнате нашей проблемой не стала — тёзкины глаза уже к ночной видимости привыкли, да и само помещение оставалось знакомым. Здесь прятаться было уже не от кого, так что люстру тёзка включил, и нам пришлось привыкать уже к яркому свету, заодно убедившись на собственном опыте в верности выводов учёных о большей скорости привыкания человеческого зрения к свету, нежели к темноте.

Отсчитав деньги для передачи через консьержку домовладелице, тёзка достал «парабеллум» и кобуру для его ношения под пиджаком.

— Думаешь, надо? — засомневался я.

— Даже если и не пригодится, с ним спокойнее будет, — аргументировал тёзка.

— А хранить его ты где собрался? — насчёт спокойствия он, конечно, прав, но вот о своевременности не подумал. — Если в постели, так её в твоё отсутствие перестилают. А больше-то и негде.

— Чёрт, и верно, — крыть тут тёзке было нечем, но сожаление скрывать он и не пытался. — Но с оружием бежать было бы как-то надёжнее.

— Тебе кто-то мешает заглянуть перед побегом сюда? — долго думать над ответом тёзке не пришлось, повеселел он буквально через мгновение. Но всё же соображалку товарищу надо развивать, мне же проще жить будет…

Сказать, что консьержка слегка обалдела, когда тёзка её разбудил, было бы слишком просто, но так и скажу: обалдела. Впрочем, что у этого жильца есть ключ от подъезда, она должна была знать, и потому нас с тёзкой её обалдение не сильно трогало. Со всеми положенными извинениями дворянин Елисеев объяснил Вере Игнатьевне, что должен безотлагательно и незамедлительно отбыть на несколько дней, а потому просит её принять плату за комнату и передать деньги Дарье Дмитриевне. К конверту с деньгами тёзка приложил серебряный полтинник, что вполне примирило консьержку с неожиданной побудкой, да и в условиях её работы, в конце-то концов, такие случаи прописаны. Пожелав Вере Игнатьевне доброй ночи, вежливый и аккуратный жилец вышел в ночную темноту.

В третьем часу ночи фонари во дворе горели через два, да и те не особо ярко, поэтому найти достаточно тёмный уголок нам удалось без особого труда. Оглядевшись по сторонам и никого в прямой видимости не обнаружив, тёзка принялся настраиваться на обратную телепортацию.

С первого раза переместиться опять не вышло, зато уже вторая попытка привела к успеху. Что ж, мы имели полное право записать ночь себе в актив — у нас (ну хорошо, у тёзки) получилось. Опять же, засекая время при покидании душевой комнаты, прибытии в Посланников переулок, уходе оттуда и последующем возвращении в наше узилище, мы опытным путём установили, что на течении времени наши телепортационные прогулки никак не отразились. Подумав и недолго посовещавшись, мы постановили считать это явление благоприятным, поскольку оно избавляло нас от мороки с расчётом поправок времени, если бы необходимость таковых имела место. Итак, нам оставалось теперь определиться, когда и куда бежать.

С выбором времени особых сложностей и разногласий не возникло — бежать решили в ближайшую встречу с Анечкой, в крайнем случае в следующую за ней. Так мы одним выстрелом поражали сразу две мишени — и укладывались в срок, по истечении которого тёзке грозили большие неприятности, и не нужно было заранее втолковывать что-то Анне, а потом бояться, что она нас выдаст какой-нибудь неуместной оговоркой или неосмотрительным поведением.

Зато вопрос о том, куда именно бежать, вызвал у нас с дворянином Елисеевым длительную и местами довольно острую дискуссию.

Тёзка начал с предложения убыть отсюда проторенной дорожкой в Посланников переулок, а оттуда двинуться в Покров на авто. Этот план я быстро разнёс в пух и прах, для начала напомнив тёзке, что привод в съёмное жильё гостей женского пола прямо запрещён договором найма указанного жилья, а потом поинтересовавшись, зачем ему ещё и Анечкой рисковать, если уж сам готов катиться не меньше полутора часов по прямой дороге, где ему с очень высокой степенью вероятности могут устроить встречу или даже просто выслать погоню, как только обнаружится его пропажа.

Следующий тёзкин план — телепортироваться прямо в дом Анны Сергеевны — выглядел пусть и лучше, но не так чтобы намного. Тут я обратил внимание тёзки на более чем вероятные сложности с прислугой. Госпожа Фокина, ясное дело, скажет, что только что приехала и велит слугам помалкивать, но установить её нахождение дома будет легко и просто, а один раз её прямо из дома уже похищали. Да и не факт ещё, что молчание прислуги не потребует дополнительной оплаты.

Сдаваться дворянин Елисеев не хотел и выкатил третий план — телепортацию прямиком домой, в семейное гнездо в Покрове. С этим оказалось проще всего — я просто спросил, неужели ему не жалко душевного потрясения, которое неминуемо придётся пережить матери и младшей сестрёнке, когда он ни с того, ни с сего объявится дома, да ещё и с Анной Сергеевной. В ответ тёзка напомнил, что просто вот так критиковать — дело, мало того, что до неприличия лёгкое, так и ещё и совершенно бесполезное, если не предлагать свои варианты. Крыть тут мне было нечем, вот я и задумался.

Всё, что так или иначе требовало поездок на автомобиле, я исключал заранее. Комфорт передвижения — дело, конечно, хорошее, но не в данном случае. Стоит лишь обнаружить пропажу «яузы» со стоянки, и пункт назначения, считай, известен. А если ещё иметь своих людей в дорожной полиции, чего исключать тоже не стоило, то всё ещё проще. Да, скорость реакции тут помедленнее той, к которой я привык у себя, но, повторюсь, если беглец будет на колёсах, понять, куда эти колёса его прикатят, труда никому не составит.

Итогом моих размышлений стал план, мне лично показавшийся хоть и не идеальным, а местами вообще состоявшим из вынужденных мер, но вполне осуществимым, а главное — рассчитанным на переход к решению всех наших проблем, а не только ведущим к освобождению из нынешнего заключения. Первым делом нам нужно было в одну из ближайших ночей телепортироваться в Покров, в тёзкину комнату в доме Елисеевых. Там тёзке следовало написать записку для отца и оставить её садовнику, чтобы тот передал её подполковнику Елисееву, когда тот вернётся с учений, а это, по словам тёзки, должно было произойти уже в самые ближайшие дни. Почему именно садовнику? Ну, во-первых, из всей прислуги у тёзки с ним с детских ещё лет сложились наиболее доверительные отношения, во-вторых же, летом садовник имел обыкновение ночевать в маленьком домике в саду, то есть поговорить с ним можно без свидетелей. Тут, правда, имела место некоторая неопределённость — на столь приличное расстояние тёзка пока не телепортировался, и что из этой затеи получится, мы пока что не представляли. Но о запасном варианте, если не выйдет, я тоже подумал — им в случае необходимости должна была стать серия последовательных перемещений по хорошо знакомым тёзке местам на дороге из Москвы в Покров.

Следующим этапом моего плана шёл собственно побег, и побег как раз в родной дом в Покрове, откуда предупреждённый оставленной запиской подполковник Елисеев должен был сразу же вывезти нас с Анной Сергеевной к себе в батальон — уж если где мы и могли бы чувствовать себя в полной безопасности, то как раз там. Дальше тёзкин отец должен был задействовать свои связи и своё положение, чтобы убедить титулярного советника Грекова допрашивать сына и его подругу с выездом в расположение своего батальона, тоже из соображений безопасности, и уже нашей с тёзкой задачей оставалось завлечь Грекова перспективой раскрытия столь значительного дела с последующими наградами и повышением, если, конечно, титулярный советник не свернёт себе на этом деле шею — исключать такую вероятность, к сожалению, тоже не стоило. Далее следовало поступать по обстоятельствам.

Как я и ожидал, идея отсидеться у отца в батальоне тёзку ничуть не порадовала, но он малый всё-таки умный, поэтому вынужден был её принять, пусть и за неимением лучших вариантов. Опять же, отсиживаться надо было не одному, а с Аней, и это тоже поспособствовало согласию тёзки с моим планом, хоть и не было у товарища большой уверенности в том, что у них там найдётся где уединяться.

Впрочем, в мой план тёзка внёс и некоторое уточнение. По его предложению мы решили сначала переместиться отсюда в съёмную комнату в Посланниковом переулке, чтобы дворянин Елисеев смог забрать свой «парабеллум» — мало того, что он пригодится тёзке на тех самых дворянских сборах, которые ему в самом скором времени предстоят, так ещё тёзка дорожил этим пистолетом как отцовским подарком. От моего напоминания о проблемах, каковые могут последовать за нарушением условий найма жилья, тёзка беззаботно отмахнулся, пояснив, что ночью присутствие в его комнате женщины никто и не заметит, тем более, что общение с консьержкой планом не предусматривалось. Ну что, молодец студент, в очередной раз порадовал своей сообразительностью.

Откладывать дело в долгий ящик мы не стали, и уже следующей ночью тёзка телепортировал нас в свою московскую комнату, а оттуда в Покров. Стоило признать, что составленный общими усилиями план действий вселил в дворянина Елисеева должную уверенность в себе, и проблем с таким перемещением на этот раз не возникло. Не было сложностей и с недолгим пребыванием товарища в родительском доме, никто из прислуги этого не заметил. Описывать встречу тёзки с изрядно прихреневшим садовником, пожалуй, не стану, скажу лишь, что и тут всё прошло удачно — тёзке удалось передать дядьке Петру всю серьёзность дела, и тот клятвенно заверил молодого хозяина, что поручение его исполнит в точности. Записку для отца тёзка писал, кстати, как раз у садовника, зажигать свет в своей комнате не стал из осторожности.

Итак, всё у нас было к побегу готово. Ну, мы так считали, что всё…

Глава 22

Перемены к лучшему и к худшему

Наше заключение с обучением продолжалось пока что без особых изменений. На занятиях с Александром Ивановичем тёзке всё так же приходилось совершенствоваться в телекинезе и телепортации, причём телепортацию он отрабатывал именно для обеспечения проникновения через различные преграды других людей и предметов. Нет, определённо тут готовили какое-то криминальное предприятие, причём довольно масштабное, других объяснений у нас не находилось, а спрашивать у Александра Ивановича — не такие мы с тёзкой идиоты.

Одновременно продолжались и наши с тёзкой личные, я бы даже сказал, сепаратные, упражнения. У меня уже пару раз выходило телепортироваться не только в соседнее помещение, но тёзка всё равно справлялся с этим намного лучше. Что ж, стало быть, ему и карты в руки. Нам же с ним не славой меряться, нам выжить надо, а в данный момент ещё и свободу себе вернуть, желательно поскорее и без осложнений, а уж под чьим именно руководством оно произойдёт — это, как говорится, по обстоятельствам. Вот мы и занимались, хоть и пришлось нам, обдумав и обсудив один вопрос, побег пока ненадолго отложить.

Вопрос состоял в том, каким образом нам забрать с собой Анечку. По идее, особых затруднений в том не предвиделось — нам с тёзкой казалось, что дворянину Елисееву достаточно будет взять свою даму за руку и тот самый шаг сделать, как на строевых занятиях, вместе, и лучше бы даже в ногу. Но это по уму и по логике, а в жизни оно могло обернуться по-всякому, и потому мы подумали и всё-таки решили подстраховаться. В итоге первоначальный план был пересмотрен — теперь мы хотели сперва просто на минуту-другую вывести Аню в комнату дома в Посланниковом переулке, чтобы на практике проверить саму возможность такого действия, а уже в следующую нашу встречу бежать отсюда окончательно и бесповоротно. Возможный при таком раскладе риск того, что Анечка выдаст себя и нас поведением или оговоркой, тёзка клятвенно обещал исключить, и зная уже, как ловко умеет он пудрить женщинам мозги, я с ним спорить не стал.

Вышло, однако, так, что поход к Анне Сергеевне по воле здешнего начальства состоялся нескоро, даже не знаю, почему. Выходные тёзке устраивали, но отдыхать ему приходилось исключительно в моём обществе, к Ане его не допускали. Мы уже начали было предполагать всякое, по большей части нехорошее, но долгожданный день всё же однажды настал и дворянину Елисееву дозволили провести ночь с подругой. В положении госпожи Фокиной за это время произошли, как оказалось, некоторые перемены. Во-первых, апартаменты, занимаемые Анной Сергеевной, при появлении дворянина Елисеева покинула не стрёмная деваха Даша, что так не нравилась нам с тёзкой и которую побаивалась Аня, а какая-то Ульяна. Ульяна эта старательно и местами небезуспешно пыталась выглядеть этакой миловидной простушкой, однако же внимательный взгляд и выверенные движения выдавали в ней девицу крепкую и ловкую, так что сомнений в том, что главная её задача — стеречь пленницу, у нас не оставалось. Во-вторых, Анна Сергеевна встретила дорогого гостя празднично принаряженная и даже с новой причёской. Ну, и в-третьих, в её комнате поменяли мебель, тоже на куда более презентабельную.

— Откуда всё это? — тёзка даже слегка обалдел.

— Одежда моя, мне из дома доставили, — с заметным самодовольством ответила Аня. — Причёску тут и сделали. А мебель они свою откуда-то принесли. Но согласись, Витенька, теперь намного уютнее стало!

Тёзка, понятно, согласился, но ему, как и мне, такое обновление особой радости не доставило. Кажется, хозяева захотели сделать своё принудительное гостеприимство более привлекательным не только для Анны Сергеевны, но и для дворянина Елисеева, раз уж отдыхать ему будет позволено в этих апартаментах. Но при улучшении вкусовых качеств пряника стоит ожидать и удлинения кнута, иначе такое однобокое стимулирование вообще теряет смысл. Осталось только дождаться, когда Александр Иванович разъяснит тёзке все эти изменения, как произошедшие с госпожой Фокиной, так и ожидающие Виктора Михайловича лично. Или не дождаться, если получится свалить отсюда раньше, нам-то с тёзкой от тех изменений ни холодно, ни жарко. Однако же заметное улучшение условий содержания Анечки на фоне полного отсутствия не то что перемен, а даже и разговоров о таковых в положении дворянина Елисеева несколько озадачивало.

Но сейчас особо озадачиваться было некогда, и уже далеко за полночь тёзка заставил ничего не соображающую Аню подняться, надеть домашний халат и вывел её в ванную. Получилось у тёзки прямо как в сказке — только с третьего раза, но получилось же!

— Эт-то что⁈ — свет в комнате мы включать не стали, но даже в темноте Аня сумела разглядеть, что находится совсем в другом месте.

— Это, Анечка, наша с тобой свобода, — с гордостью, по мне, вполне заслуженной, ответил тёзка. — Сейчас мы вернёмся обратно, а в следующую нашу встречу я тебя заберу, верну домой и сделаю всё, чтобы больше никто и никогда тебя не похитил.

— А как ты это сделал? И где мы сейчас? А ты правда вернёшь меня домой? А вернуться опять туда, где были, мы сможем, а то у меня там вещи? — вопросы посыпались на тёзку как из мешка, это я не все их перечислил.

Терпеливо дождавшись, пока поток вопросов не иссякнет, тёзка принялся отвечать. Приводить тут его многословные разъяснения я не стану, туману дворянин Елисеев напустил от души, но закончил свою речь совсем в другом ключе, короткими рублеными фразами втолковав подруге, что её дело сейчас — во-первых, молчать, а во-вторых, быть готовой к побегу.

— А когда? — Аня спросила таким убитым голосом, что тёзка растерялся и не успел сразу ответить. Я тут же воспользовался его замешательством, перехватил управление и ответил вместо него:

— Как только, так сразу.

Тут уже впала в замешательство Аня, и я снизошёл до разъяснения, впрочем, тоже довольно туманного:

— Аннушка, ну какая, в сущности, разница? Просто будь уверена, что осталось недолго.

— Да-да, я поняла, — она даже пару раз кивнула. — Хорошо, я буду готова.

Дальше всё пошло вообще как-то скомканно. Нет, с возвращением в ванную комнату апартаментов, отведённых госпоже Фокиной, тёзка не подкачал, зато потом… Затащить Анечку в постель тёзке удалось, но толку от того оказалось чуть — настолько вяло подруга себя вела и видно было, что обычной радости ей сейчас эти телодвижения не приносят. На таком фоне и тёзка не проявил особого усердия, кое-как доведя дело до завершения, после чего Аня его и выпроводила, сославшись на плохое самочувствие. М-да, дела…

— Это что было? — спросил я, пока мы топали к себе. — Ты же с ней давно знаком, не знаешь?

— Без понятия, — тёзка успел нахвататься от меня разных словечек и оборотов. — Что-то я такого вообще не припомню… Не понимаю, что с ней такое, но мне это не нравится.

— Не тебе одному, — даже не знаю, стали эти мои слова для тёзки утешением или дополнительной порцией соли на рану. — Лишь бы не проболталась.

— Это вряд ли, — всё-таки некоторое сомнение в словах тёзки ощущалось. — Сама же всё время спрашивала, когда мы отсюда выберемся. Но, похоже, зря мы эту тренировку устроили…

— Да ладно тебе, — напоминать тёзке, что это было именно его предложение, я дипломатично не стал, — зато теперь точно знаем, что всё пройдёт как надо.

— Знаем, — с явным облегчением согласился тёзка. — Но бежать отсюда, или, как ты выражаешься, делать ноги, уже надо, и чем скорее, тем лучше.

— Кто бы спорил, — поддержал я товарища. — Кто бы спорил…

Впрочем, в следующие дни особых последствий непонятного поведения госпожи Фокиной мы не увидели. Всё так же продолжались занятия с Александром Ивановичем, где отрабатывались всё те же действия в разных вариациях. Дурить нашего тренера мы прекратили, чтобы до поры не вызывать у него каких-либо подозрений, сам он никак своей обычной манере поведения с её показной доброжелательностью не изменял, в общем, сплошная тишь да гладь.

Мы с дворянином Елисеевым, кстати сказать, уже не раз и не два задавались вопросом: неужели Александр Иванович так до сих пор ничего и не заподозрил? По всему выходило, что нет, не заподозрил, и мы переключились на осуждение возможных причин такого непонятного благодушия, сойдясь в итоге на том, что Александр Иванович, конечно, знает о паранормальных способностях куда больше нас с тёзкой, но у него самого эти самые способности развиты намного меньше. Тёзка, правда, поначалу недоумевал, как такое вообще возможно, пришлось поинтересоваться, уж не считает ли он, что тренер футбольной команды должен быть так же хорош на поле, как и его подопечные, вот после этого у нас трогательное единодушие и настало.

Удивительно, но мало того, что очередной выходной ждал нас непривычно скоро после прошедшего, так ещё и Александр Иванович объявил о том заранее, чего прежде не делал, сообщая о выходных лишь за день. Мы с тёзкой, понятное дело, обрадовались, ведь именно на ближайший выходной и был у нас назначен побег. Радость, увы, оказалась, как показали дальнейшие события, преждевременной…

Как раз закончилось последнее перед выходным днём занятие, мы уже ждали пожелания Александра Ивановича хорошо отдохнуть, превратившегося в своего рода ритуал, когда в складское помещение, где тёзка упражнялся в телекинезе с телепортацией, вошли те самые основательно уже подзабытые два мордоворота, что участвовали в похищении дворянина Елисеева.

— Имейте в виду, Виктор Михайлович, в случае вашей попытки телепортироваться охрана будет стрелять, — совершенно не подходящим к смыслу его слов мягким голосом сказал Александр Иванович. — Пока только в ноги, — добавил он со столь же неуместной доброй улыбкой. — Сейчас вас отведут в вашу новую комнату, и, прошу вас, не пытайтесь по пути сделать какую-нибудь глупость, вам всё равно этого не позволят.

Безразличие на физиономии одного мордоворота и нескрываемое злорадство второго показывали, что Александр Иванович не шутит. Правда, наставленные на тёзку револьверы смотрелись в этом смысле куда более убедительно.

— Пытаться применить против меня или охраны телекинез тоже не советую, — продолжил он, когда на тёзкиных запястьях защёлкнулись наручники. — С этим я справлюсь. А теперь пойдёмте, поговорим более предметно. В одиннадцатую, — это уже охранникам.

«Одиннадцатой» оказалась одиночная камера в подвале. Конечно, и та комната, откуда тёзка пришёл на это занятие, тоже являлась фактически камерой-одиночкой, но теперь всё было по-настоящему, без прихожей, сортира и душевой. Унитаз и умывальник прямо тут и находились, душа не имелось вообще, маленькое давно не мытое окно под самым потолком отделялось от остального помещения решёткой, мебель представляли собой узкая кровать, стол и табуретка. Добавляем толстую железную дверь с окошком и получаем полный тюремный набор.

Нет, не полный. Полным он стал через пару минут, когда с тёзки сняли наручники и пиджак, а потом надели наручники другие, браслеты которых соединялись длинной, никак не меньше полутора метров, цепью. Один браслет защёлкнули на тёзкином левом запястье, другой — на раме железной кровати.

— На вашем месте, Виктор Михайлович, я не стал бы проверять, оторвёт вам при попытке телепортироваться руку или же просто ничего не получится, — мрачно усмехнулся Александр Иванович. — Впрочем, можете и попробовать, если готовы пожертвовать собой во имя науки.

— Пожалуй, последую вашему совету и не стану, — тёзка показал, что держать удар умеет.

— Что ж, это радует, — превратившийся в тюремщика тренер довольно кивнул. — По крайней мере, разум вы сохранили, и это уже хорошо. Смотрю, вам перемена условий содержания не по нраву?

Отвечать тёзка не стал, смысла не было.

— Но вы можете вернуть и даже улучшить прежние условия, — тут Александр Иванович выдержал прямо-таки театральную паузу, должно быть, ожидая, что тёзка спросит, каким же образом можно такое устроить, но не дождался и ответил на незаданный вопрос сам: — Как только при свидетелях дадите честное слово отказаться от побега.

— Я подумаю, — а тёзка молодец, и соглашаться не стал, и злить местного главного тоже.

— Подумайте, Виктор Михайлович, подумайте, — миролюбиво согласился Александр Иванович. — Только постарайтесь надолго с этим не затягивать. А чтобы вы, не приведи Господь, не посчитали, будто я пытаюсь вас купить, оплату вашего участия в наших делах мы с вами обсудим позже, уже после того, как вы от побега откажетесь. На том пока и попрощаюсь. Будете готовы дать слово — постучитесь в дверь и пригласите меня через охранника.

— Чёрт его побери, откуда он узнал-то? — ворчливо вопросил тёзка, усевшись на кровати.

— Анька сдала, почти наверняка, — на мой взгляд, это было очевидно.

— Ты что⁈ — м-да, кажется, только на мой… — Ей-то зачем⁈

— Думаю, уже скоро мы это узнаем, — спорить мне совершенно не хотелось, да и тёзка тоже не стал.

Дальше сколько-то времени мы уделили изучению наших новых условий. Начали, ясное дело, с цепи. Не толстая и не особо тяжёлая, но вполне себе добротная, порвать её можно было разве что в мечтах, и то дурных. С длиной тюремщики угадали — доступ к табурету, столу, унитазу и умывальнику она обеспечивала, однако же комфорта, понятно, не добавляла. Хорошо хоть браслет на руке был не той гадской системы, что сильнее сжимается при резких движениях — уж не знаю, это такой местный гуманизм или здешняя техническая мысль до этакой пакости просто ещё не додумалась.

Сама по себе камера не то что особым, а и вообще каким-либо уютом не отличалась. Небрежно выкрашенные в серый цвет стены, цементный пол, стол и табурет к тому полу прикреплены, на потолке забранная железной решёткой лампа — в общем, тюрьма, она тюрьма и есть. Впрочем, нашлись и два приятных исключения — во-первых, в камере не было холодно, а, во-вторых, какой-то ну очень, видать, добрый человек приделал к стене деревянную вешалку о двух рожках, на один из коих тёзка тут же и повесил пиджак.

Уже минут через двадцать выяснилось, однако, что потребность Александра Ивановича в тёзкиных услугах оказалась столь велика, что он решил воздействовать на дворянина Елисеева и с другой стороны. Дважды провернулся ключ в замке, и дверь открылась, пропуская в камеру госпожу Фокину.

— Это ты нас выдала? — честно говоря, я надеялся, что это тёзка спрашивал о нас с ним, а не о нём с Анной. Ну да, не выдавать же ей саму себя?

— Витя, ну что ты! — Аня картинно всплеснула руками. — Что значит выдала⁈ Я просто помогла тебе удержаться от совершения большой ошибки!

— Вот как? — с горечью спросил тёзка. — И какой же, будь добра разъяснить?

— Как это какой? — хм, кажется, Анечка всерьёз решила самого же тёзку выставить виноватым. — Ты что же, собирался бежать отсюда без денег, которые тебе готов заплатить Александр Иванович⁈ Без очень больших, между прочим, денег!

— Ты-то откуда знаешь? — тёзка натуральным образом удивился.

— Мне Александр Иванович сам сказал! — Анечка аж приосанилась. — И если ты дашь слово не бежать, то жить тут мы с тобой будем вместе!

Тёзкино удивление сменилось его же обалдением. Не так плохо, конечно, я о нём думал, чтобы действительно испугаться, что он готов уступить, но на всякий случай подсказал товарищу, что за прошедшие пятнадцать-двадцать минут Александр Иванович просто не успел бы загрузить Анечку всеми этими обещаниями, а раз так, то на свою сторону он госпожу Фокину перетянул заранее, что и подтверждалось столь заметным улучшением условий её содержания. А сделать уже из этого выводы тёзка смог и сам, не дурак всё-таки. Предательство подруги тёзка принял, понятно, с тяжёлым сердцем, но спорить с доводами разума не стал.

— Уйди, — только и смог он сказать.

— Но как же так, Витя⁈ — возмутилась Анна. — Я же хотела как лучше!

— А получилось как всегда, — криво усмехнувшись, ответил тёзка. С наследием Черномырдина [1] я его познакомить уже успел. — Уйди!

Аня даже не нашла, что ответить. Ещё несколько секунд она чего-то ждала, затем фыркнула и вышла из камеры.

[1] Виктор Степанович Черномырдин (1938–2010), председатель Совета Министров, затем Правительства Российской Федерации в 1992–1998 гг., непревзойдённый мастер косноязычных афоризмов. Его фраза «Хотели как лучше, а получилось как всегда» стала своеобразным девизом девяностых годов.

Глава 23

Леди, дилижанс и свобода

Остаток дня и ещё половину следующего мне пришлось исполнять обязанности психотерапевта. Не скажу, конечно, что у тёзки была какая-то прямо большая и чистая любовь, которую коварная изменщица злобно растоптала лакированными туфельками, но за два-то с лишним года там выросла и окрепла вполне реальная привязанность, и предательство подруги дворянин Елисеев переживал, мягко говоря, тяжело. Соответственно, и потрудиться мне пришлось немало, чтобы вернуть тёзку в нормальное душевное состояние. Но я старался…

— Знаешь, как в переводе с английского звучит известная пословица «Баба с возу, кобыле легче»? — спросил я тёзку, отчаявшись упражняться в уговорах, утешениях и прочих техниках размазывания и вытирания соплей.

— И как же? — вяло поинтересовался он, даже не возмутившись столь грубым сравнением.

— «Леди, покинувшая дилижанс, несомненно заслуживает благодарности упряжных лошадей, особенно, если сделала это своевременно», — процитировал я.

Тёзка самым непристойным образом заржал, прямо как только что упомянутые лошади. Честно говоря, столь резкий переход от тоскливого уныния к безудержному хохоту мне поначалу не особо понравился, но, похоже, тёзка где-то в глубине души уже был готов к перемене настроения. На таком фоне меня эта его реакция даже порадовала — если человек способен воспринимать юмор, значит, уж точно не всё у него потеряно, и возвращение в нормальное состояние остаётся лишь вопросом времени.

— А почему своевременно? — отсмеявшись, спросил тёзка.

— А ты представь, что никакого разговора с ней не было, что мы все отсюда благополучно слиняли, и рядом с тобой отирается шпионка, докладывающая куда не надо о каждом твоём шаге, — предложил я.

— Да уж, — тёзка представил, и ему ожидаемо не понравилось. — Но ведь теперь у неё будут сложности, раз она не справилась с заданием…

— Будут, — признал я. — Но не такие уж и большие.

— Разве? — тёзка удивился. — Почему ты так полагаешь?

— А какие сложности? — настала моя очередь удивиться. — Убьют, чтобы молчала? Да она и так молчать будет, это в её же интересах, и какой тогда смысл её убивать? Не забудь, что полиция уже наверняка её ищет, так что придётся Ане как-то объяснять Грекову своё отсутствие, вот это да, это сложность. Да и потом, что-то мне кажется, что твои способности настолько уникальны, что рискни она проболтаться про телепортацию, ей не поверят даже те, кто в этом что-то понимает.

— Пожалуй, — тщательно обдумав мои слова, согласился тёзка. И снова в моих глазах это пошло ему в плюс — способность разумно мыслить, она тоже, знаете ли, неплохой показатель душевного здоровья. — Но всё-таки… Жалко её.

— Ну, во-первых, я тебе уже объяснил, что повода жалеть особо и не будет, — блин, жалко ему! Она-то его не пожалела! Ну, или пожалела очень уж своеобразно… — А, во-вторых, это теперь вообще не твоя и не наша с тобой забота. Женщина она взрослая, вполне самостоятельная, это был её выбор, и выбор осознанный. Стало быть, и последствия этого выбора тоже исключительно на ней. Наша с тобой сейчас забота — экстренная эвакуация отсюда. Побег, проще говоря.

— С этим? — тёзка тряхнул левой рукой, цепь немузыкально звякнула.

— Телекинез применить тебе религия не позволяет? — съехидничал я.

— Религия-то тут при чём? — не сообразил тёзка. Пришлось растолковывать ему смысл этого оборота в речи моего мира, после чего оба дружно посмеялись.

Посмеяться-то посмеялись, но дальше нам стало не до смеха — разжать браслет телекинезом ни у тёзки, ни у меня никак не выходило. С ним-то понятно, полностью пока что в себя после Аниной выходки не пришёл, а почему не получилось у меня, даже не знаю. Тоже, конечно, и за товарища переживал, и вдовушка меня слегка подбесила, не без того… Тут тёзке принесли обед, и за поглощением пищи мы решили отложить попытки освобождения до ночи, заодно и выспаться на сытый желудок, чтобы легче было ночью бодрствовать.

Какой-то особый режим дня тёзке не установили, однако часы оставили, и за проведённые в камере неполные сутки мы выяснили, что день и ночь тут всё-таки различаются — освещение в полную силу включают в семь утра, а в одиннадцать, которые двадцать три, свет приглушают, но совсем не гасят, должно быть, чтобы не лишать охрану возможности подсматривать. Тоже вот проблемка с этим подсматриванием… Как-то совсем не хотелось, чтобы та самая охрана взялась исполнять обещание Александра Ивановича стрелять в ноги. Да, избавиться от цепи можно и под одеялом, но после этого надо же надеть штаны, носки и ботинки, прихватить пиджак и сделать тот самый шаг, что запустит телепортацию, то есть времени для стрельбы, причём прицельной, у охранника будет более чем достаточно. Это, конечно, если он будет добросовестно подглядывать и заметит попытку побега вовремя, но именно из такого неблагоприятного варианта следовало исходить, чтобы разработать хороший план. Но мы умные, мы придумали…

Выспавшись после обеда, мы с дворянином Елисеевым, не вылезая из-под одеяла, с новыми силами принялись по очереди разжимать стальной браслет. Силы-то новые, а вот результат так пока и оставался старым, то есть нулевым.

— Погоди-ка, — остановил я тёзку, в очередной раз безуспешно проявлявшего усердие. — Похоже, мы делаем не то и не так.

— Да неужели? — возмутился он. — А как, по-твоему, надо? Мы же грузовые авто двигали!

— Они на колёсах, — напомнил я. — И с тормозов, если помнишь, их снимали. То есть твою сверхспособность мы прикладывали, чтобы они катились, как это и должно с ними быть.

— Ну да, и что с того?

— А то, что наручники разжиматься не должны, — вообще-то, я мог бы и раньше додуматься, но правду говорят, лучше поздно, чем никогда. — Там защёлку держит пружина, вот к ней и надо прилагать силу, а не к браслету. — Я представил конструкцию наручников, какой она мне казалась, чтобы тёзка лучше меня понимал.

— Хм, я как-то об этом не думал, — честно признался он. — Давай, что ли, сам и попробуй?

Я попробовал. Не вышло. Попытался представить, где там должна быть эта чёртова пружина и как я на неё давлю. Опять мимо. Но почему? В чём тут дело? А если так?..

Повернувшись на бок, я подогнул руку, чтобы самому видеть браслет, но для того, кто будет смотреть в глазок, он оставался прикрытым одеялом. Может, не получалось у меня потому, что я пытался действовать вслепую? Ещё сколько-то времени и попыток ушло на то, чтобы понять, что причина не в этом. Чёрт, но в чём, мать её в перемать⁈

— Попробуй как будто бы ключ повернуть, — подсказал тёзка. Вообще, советов, как говорится, под руку я терпеть не могу, но тут всё равно никак не получалось, так что попробовал последовать тёзкиным словам.

Да-а-а… Тело у нас, конечно, общее, и способности, по идее, должны быть такими же, но нет — не с дворянином Елисеевым мне в них тягаться! Когда я снова несколько раз потерпел неудачу, он перехватил управление телом и принялся за дело сам. С первого раза не вышло и у него, но уже при следующей попытке браслет с негромким щелчком раскрылся и тёзка едва успел его схватить, чтобы цепь не утянула разомкнутый наручник на пол и наш успех никто не смог увидеть. Мне оставалось только мысленно аплодировать.

Нет, не только. При всех тёзкиных талантах он не всегда быстро соображает, что и как делать в непривычных обстоятельствах. Нет, так-то он умный, но жизненного опыта товарищу не хватает, вот и пытается иной раз либо пороть горячку, либо уходить куда-то не туда, приходится поправлять. Справившись с браслетом, дворянин Елисеев уже собрался было прямо тут же и бежать, а потому мне пришлось слегка охладить его пыл, напомнив про ненулевую возможность стрельбы по нашему с ним организму. Тёзку такое напоминание в должной мере отрезвило, и мы с ним принялись за тщательную подготовку побега. Ну, то есть планировал я, а вот честь стать главным и единственным исполнителем моего плана выпала как раз дворянину Елисееву.

Начали мы с того, что тёзка снова защёлкнул браслет, не на руке, а просто так, вхолостую, и снова его открыл, уже с первого раза. Проделав эти манипуляции раз, кажется, семь или восемь, ещё трижды повторили их на руке. Я объяснил тёзке, что для полного успеха сбросить оковы нам нужно в строго определённый момент, и мы должны быть уверенными, что когда этот момент наступит, всё пройдёт, что называется, без сучка и задоринки.

Когда тёзку вели сюда, я обратил внимание, что в этом закутке подвала имелись четыре одинаковых двери, каждая из которых, надо полагать, вела в такую же камеру, как и наша, а охранник дежурил один-единственный. С одной стороны, это, конечно, плохо — если остальные камеры пустовали, а они, скорее всего, пустовали, всё своё внимание этот охранник мог уделять единственному постояльцу, и, не исключено, прямо сейчас подглядывал в глазок. С другой же стороны, оно и хорошо — только его одного тёзке и придётся вырубить.

Откинув одеяло, тёзка принялся надевать носки, брюки и ботинки. Закончив с одеванием-обуванием, он вплотную подошёл к двери и принялся со всей дури бить в неё кулаком. Правым, ясное дело — охранник до последнего должен был считать заключённого одноруким.

— Чего надо? — окошко с лязгом открылось и в нём появилась недовольная морда надзирателя.

Ох, и шарахнул его тёзка телекинезом!.. Душу, можно сказать, в удар вложил, бедолагу аж впечатало спиной и затылком в дверь камеры напротив, и он сразу же безжизненно завалился на пол. Разбираться, что там с ним, нам было недосуг — не может помешать, и ладно. Тёзке осталось разомкнуть и сбросить браслет, схватить пиджак и сделать широкий шаг, завершившийся уже в комнате дома госпожи Волобуевой.

Там он тоже надолго не задержался — забрал остававшиеся деньги, парабеллум, покидал в портфель нехитрое имущество в виде свежего и так и не отданного в стирку белья, носков да мыльно-рыльных принадлежностей, и снова широко шагнул, на этот раз в свою комнату в родительском доме, а оттуда сразу в домик садовника…

— Так, — только и сказал подполковник Елисеев, выслушав сына. Отдам тёзке должное, докладывал он ясно, чётко и сжато, не утаивая ничего важного и упоминая вскользь или вообще опуская неважное. Не иначе, в кадетском корпусе такому научился. — Ну-ка, покажи, как ты это делаешь.

Предлагать отцу пустую чашку было со стороны воспитанного молодого дворянина, конечно же, невежливо. Но не на пол же сбрасывать, — подумал тёзка и подвинул её по столу к отцу.

Чем хороши люди военные, так это накрепко вбитой в них привычкой в любой непонятной ситуации действовать если и не по уму, то хотя бы по уставу. Вот и подполковник Елисеев, вернув на место отпавшую челюсть, принялся оценивать обстановку и готовить меры по должному на неё реагированию.

— Тебя я пока к себе в батальон заберу, — что ж, это было ожидаемо, а в нашем положении ещё и желательно. — И Елену с Натальей, — ну да, о жене и дочери Елисеев-старший тоже подумал. — На сборы и Ольга с Антоном прибудут, тоже хорошо, тем более, Ольга в этих делах что-то понимает.

— Фёдора Сергеевича надо бы в известность поставить, — с некоторым сомнением продолжил тёзкин отец, — что речь идёт о титулярном советнике Грекове, мы с тёзкой вспомнили не сразу. — Но что ты ему скажешь? — нотки сомнения в голосе подполковника усилились.

— Да всё и скажу, — отмахнулся тёзка. — И так скажу, что он после этого либо землю будет рыть, причём так, что мы с того тоже немало поимеем, либо бочком-бочком отойдёт в сторонку, что для нас тоже не бесполезным окажется.

Вообще-то пользу в общении с начальником Покровской полиции тёзка имел в виду исключительно свою собственную, но упоминать о том в разговоре с главой семейства было бы не лучшим вариантом.

— Это как же? — заинтересовался Михаил Андреевич.

— Либо захочет раскрыть такое дело, за которое ему чин уж точно дадут, а то и орден, и тогда меня прикрыть и семью нашу защитить для него жизненно важным станет, либо побоится связываться и потому придираться ко мне не станет, чтобы не поднимать лишнего шума. В любом случае того, что с Ольгой тогда было, не повторится, — отца тёзке важно было иметь на своей стороне, поэтому говорил он уверенно и даже с некоторым нажимом, пусть сам полной уверенности в успехе нашей затеи и не имел.

— Вот ты как повернул, — кажется, подполковник Елисеев удивился такому поведению сына. — Не боишься, значит?

— Отбоялся, — тут тёзка душой не кривил. На него столько всего свалилось, начиная с того случая на дороге, что страх за себя несколько притупился, а уж предательство Анечки и успешный побег только добавили дворянину Елисееву бесстрашия. Надо будет, пожалуй, как-то вернуть его с небес на землю, а то совсем страх потеряет и втащит нашу общую тушку куда не надо.

— Отбоялся, говоришь? — старший Елисеев недоверчиво хмыкнул. — Ну ладно. Без Фёдора Сергеевича нам тут так и так не обойтись, так что сей же час ему и позвоню. А ты давай иди приведи себя в порядок. Матери и Наташке не говори пока лишнего, подумаем с тобой потом, что и как им рассказать.

Привести себя в порядок тёзка и сам был рад, вот сразу и отправился на помойку, то есть, прошу прощения, на помывку. Не люблю чувствовать себя тупым, но именно такое неприятное ощущение пришлось мне пережить, когда тёзка, старательно отмываясь, вдруг уставился, как баран на новые ворота, на свою левую ногу. Я сразу и не сообразил, что именно он пытается там высмотреть, и потому какое-то время бессмысленно пялился вместе с ним, пока на память не пришла разгадка — на положенном месте чуть выше колена напрочь отсутствовал шрам, напоминавший о неудачном падении в далёком детстве и целительском искусстве старшей сестры.

— И как прикажешь это понимать? — вопросил дворянин Елисеев, уловив, что я разобрался с причиной его недоумения.

— Как некую данность, — с лёгкой задумчивостью ответил я. — Хотя не думаю, что по этому поводу следует так уж сильно переживать. Если, конечно, этот шрам не был дорог тебе как память.

— Да обойдусь уж как-нибудь и без такой памяти, — отмахнулся тёзка, — но всё равно же интересно, куда он делся…

— Думаю, интересно тут на самом деле не куда, а почему, — уточнил я. — Нет никаких соображений?

— Никаких, — тёзкин ответ отдавал лёгким недоумением. — А ты как полагаешь?

— Вообще, связка «после этого — значит, вследствие этого» частенько проходит как один из элементов демагогии… — начал я.

— Да, нас этому учили, — нетерпеливо прервал меня тёзка. Чёрт, всё время забываю, что качество гуманитарного образования тут куда выше привычного мне.

— Но в нашем случае, боюсь, именно её придётся принять как объяснение, — продолжил я. — Как я понимаю, это побочное действие наших с тобой упражнений.

Тут пришлось растолковывать тёзке, что такое побочное действие, он быстро мои объяснения понял, и ещё быстрее после того согласился с моим предположением. А что, ничего другого ни ему, ни мне больше не оставалось… Но нам обоим такая побочка понравилась. Очень, знаете ли, полезная побочка, в отличие от того, что обычно этим словом называется. Однако же следовало поторопиться, тем более, обсуждать тут было больше нечего. Если такие побочки пойдут у тёзки по всему организму, а не только по его поверхности, это вообще будет тот самый праздник, который всегда с тобой. Я, например, был бы только за, да и тёзка уж точно не против…

Отмывшись, дворянин Елисеев прошёлся по щекам безопасной бритвой, хоть по мне оно и было излишним, обмакнул щёки одеколоном и принялся одеваться, начав, понятно, со свежего белья. Ну вот, теперь не стыдно появиться и перед всей семьёй…

Глава 24

О разумной предосторожности и не только

— Огонь по готовности! — и уже в следующее мгновение справа и слева сухо затрещали выстрелы. Длинная редкая цепь разномастно одетых мужчин — от безусых юношей до солидных господ, внушающих уважение своими сединами — с пистолетами и револьверами в руках открыла беглый огонь по стоящим на удалении в двенадцать метров мишеням. Многие, впрочем, говорили не «двенадцать метров», а «шесть саженей», то ли сказывалась привычка к старым мерам, то ли этак безобидно фрондировали.

Говоря о разномастности одежды, я, впрочем, малость преувеличиваю — эта самая разномастность проявлялась исключительно в расцветке, фасон более-менее укладывался в рамки единообразия. Дворянам мужского пола надлежало являться на стрелковые сборы в костюмах с жилетками, шляпах и сапогах. Вид у мужской части благородной публики в итоге получался вполне залихватским, в особенности у щёголей, вместо галстуков носивших бабочки. Дамы отличались большим разнообразием фасонов, хотя тоже выдерживали определённый дресс-код, включавший костюм из жакета и юбки ниже колен, чулки темнее телесного цвета, туфли или ботики и опять же шляпки. Извечное женское стремление выделиться проявлялось преимущественно в шляпках— уж каких только самых невообразимых фасонов я не насмотрелся.

В общем и целом сборы устраивались серьёзно. Для мужчин от пятнадцати до сорока пяти лет и женщин от семнадцати до тридцати пяти основанием для неявки могла быть только выданная врачом и заверенная в дворянском собрании справка о невозможности или нежелательности участия в сборах по медицинским показаниям, но, настолько я мог судить, хватало и людей старше установленной верхней возрастной границы, правда, почти исключительно среди сильной половины.

Программа сборов была рассчитана на три дня. В первый все участники и участницы выполняли два обязательных упражнения — разборку своего оружия с последующей сборкой и серию из шести выстрелов по ростовой мишени с тщательным прицеливанием, причём в оценке разборки-сборки учитывалось не только затраченное на обе процедуры время, но и аккуратность исполнения, результаты же стрельбы оценивались только по меткости. Во второй день «пистолетчики» и «револьверщики» по отдельности стреляли в условиях, напоминавших боевые — нужно было дважды сделать по шесть выстрелов по трём таким же мишеням на той же дальности, причём перед началом стрельбы оружие должно было находиться в застёгнутой кобуре, а стрелок стоять в положении «вольно» и обязательно с опущенными руками. Тут уже учитывались и меткость, и время. Третий же день отводился стрельбе из винтовки на дальности в сто пятьдесят метров, или, опять же, семьдесят пять саженей. Впрочем, обязательными эти стрельбы оставались лишь для тех, кто прибыл на сборы с собственным оружием такого рода, остальные же стреляли по желанию из оружия, предоставленного военными. Желающих, однако, хватало, отметились даже некоторые дамы. Ясное дело, среди этих самых желающих оказался и тёзка, благодаря чему я познакомился с двумя основными образцами здешней армейской стрелковки — магазинным карабином Самойлова и самозарядным карабином Феоктистова. Оба образца использовали один и тот же шестисполовиноймиллиметровый патрон. Свою армейскую службу я, конечно, успел основательно подзабыть, но вот сложилось у меня впечатление, что стрелять из карабина Феоктистова куда удобнее, чем одиночными из «калаша». Помимо армейских стволов, пострелял тёзка и из карабина Юргенса — компактной и удобной немецкой самозарядки под пистолетный патрон семь шестьдесят пять. В здешней России карабин выпускается по лицензии и очень широко распространён в качестве гражданского, учебно-спортивного и полицейского оружия, во всяком случае, именно с «юргенсами» явилась на сборы большая часть тех, для кого стрельба из винтовки была обязательной. Однако чёткого разделения личного стрелкового оружия на армейское и гражданское я тут не заметил — многие мужчины прибыли с карабинами Самойлова и Феоктистова, от армейских отличающимися только отсутствием крепления под штыки, а те же «юргенсы» господа офицеры выдавали и желающим пострелять именно из них, главным образом это были, понятно, милые дамы.

Но если кто думает, что дворянские стрелковые сборы представляли собой действо исключительно милитаристское, то напрасно. Это был целый праздник, с военным оркестром, горячим питанием из полевых кухонь и лёгкими закусками, чаем, кофе, прохладительными напитками и пивом. Тем, кто не приезжал-уезжал на своих авто, а пользовался армейским гостеприимством в развёрнутом под такое дело палаточном городке, наливали ещё и чего покрепче, но только вечером. В конце каждого дня подполковник Елисеев объявлял результаты стрельб, а уездный предводитель дворянства вручал призы наиболее метким стрелкам — отдельно мужчинам и женщинам, отдельно по видам оружия. Ну и неформальное общение уездного дворянства в своём кругу, этакая благородная тусовка ничем не хуже бала или ещё какого увеселительного собрания. Здесь тоже знакомились будущие женихи и невесты, намечались совместные дела, решались вопросы служебные и околослужебные, развивались и укреплялись приятельские и соседские связи, короче, била ключом общественная жизнь в рамках отдельно взятого сословия на отдельно взятой территории.

Разумеется, присутствие на столь представительном собрании уездного полицейского начальства в полном своём составе ни у кого никаких вопросов не вызывало — тоже дворяне, как же им тут не быть-то? Поэтому плотно пообщаться с титулярным советником Грековым нам с тёзкиным отцом удалось уже в конце первого дня, когда остававшаяся на ночлег публика переместилась в палаточный лагерь, и в расположении учебного батальона наконец воцарились тишина и покой.

…Рассказывать Грекову нашу историю я доверил тёзке — он всё-таки здешний, речь у него соответствующая, а скрывать наше состояние «два в одном» мы оба твёрдо намеревались как можно дольше, в идеале вообще всегда. Да, я слушал тёзку внимательно, иногда что-то ему и подсказывал, но в общем и целом он со своей задачей справился. Разумеется, тёзкиными способностями господин титулярный советник впечатлился по самое некуда, как разумеется и то, что способности эти пришлось продемонстрировать, поверить на слово Фёдор Сергеевич то ли не смог, то ли не захотел.

— Михаил Андреевич, — заговорил Греков не сразу, явно что-то про себя обдумав. — Не посчитайте, ради Бога, за неучтивость, но есть вопрос, который мне хотелось бы обсудить с Виктором Михайловичем с глазу на глаз. Простите великодушно, такова уж моя служба. Со своей стороны готов вам обещать, что все сведения, разглашение которых не повредит следствию, я вам после беседы с Виктором Михайловичем изложу. Или же Виктор Михайлович изложит их сам.

Надо сказать, реакция подполковника Елисеева на такой заход меня очень и очень удивила — тёзкин отец лишь спросил, на какое время оставить сына наедине с Грековым. А вот тёзка удивляться даже не думал и тут же мне пояснил, что как сословие служилое, к требованиям службы дворянство тут относится с неизменным пониманием. Я сразу спросил, а как у них тут с неприязнью, не сказать бы сильнее, между военными и полицией с жандармами, как это было в истории моего мира, и тут уже пришла тёзкина очередь удивляться — как, мол, вообще такое может быть⁈ И те служат, и эти, с чего бы им собачиться? Да, надо же, как тут их величества дворян выдрессировали! Уважаю…

— Вот, значит, для кого и для чего вас тогда похищали, — выдал Греков, едва за подполковником Елисеевым закрылась дверь. — Не могу сказать, что я в то время нечто такое предполагал, но теперь уже не удивлён…

Тёзке оставалось лишь молчаливым медленным кивком признать правильность сделанного титулярным советником вывода.

— Отцу вашему, Виктор Михайлович, я тогда говорить не стал, — продолжал Греков. — На тот момент оно и не требовалось, однако же теперь я считаю необходимым поставить Михаила Андреевича в известность о том похищении, о случае на шоссе не упоминая. Впрочем, если пожелаете, можете сделать это сами, но, уж простите, исключительно в моём присутствии.

И опять пришлось соглашаться с Грековым, на этот раз нам обоим. И правда же, без помощи, а значит, и без участия тёзкиного отца все наши с тёзкой надежды и планы остались бы беспочвенными, чего нам совсем не хотелось.

Сцену объяснения тёзки с отцом относительно своих не столь давних подвигов при первой попытке похищения я, пожалуй, пропущу. Не было потому что особого объяснения — так, сын рассказал, отец предельно мягко пожурил и принял к сведению. Оставалась, конечно, совсем не нулевая вероятность, что такую покладистость Елисеев-старший проявил только из-за нежелания делать сыну полноценную выволочку при Грекове, и настоящая взбучка тёзке ещё предстоит, но тут уже сам Греков перехватил ведение разговора.

— В общем, вот что, — кажется, титулярный советник собирался подвести некий промежуточный итог. — Вам бы, Виктор Михайлович, стоило, пожалуй, пожить пока что здесь, в расположении учебного батальона, если, конечно, Михаил Андреевич не против, — с этими словами он вопросительно глянул на тёзкиного отца, тот с пониманием кивнул — не против.

— Вас, Михаил Андреевич, — обратился Греков уже к подполковнику, — я бы попросил придержать пока здесь на какое-то время и Елену Васильевну с Натальей Михайловной, а возможно, и Ольгу Михайловну тоже, — ага, жену с дочерьми тоже советует сюда пристроить. В общем, логично, уж в войсковую-то часть те, на кого работает Александр Иванович или как там его на самом деле, уж точно не сунутся. — За домом вашим, как и за домом Улитиных, если Ольга Михайловна с супругом туда вернуться пожелает, я присмотр обеспечу, для госпожи Фокиной, вернись она в Покров, найду такую острастку, чтобы тихо сидела и вам, Виктор Михайлович, о себе не напоминала. Но, уж простите, это всё, что я тут смогу сделать.

— Это почему же, Фёдор Сергеевич? — нахмурился господин подполковник.

— Видите ли, Михаил Андреевич, — в голосе титулярного советника явственно слышались извинительные нотки, — я отвечаю за розыск по делам уголовным в Покрове и уезде, и для того волен предпринимать любые шаги, какие сочту нужным, в дозволенных законом пределах, разумеется. Но вот в делах, что за границы Покровского уезда простираются, я должен действовать через обращение к своему начальству во Владимире. Знаете, во-первых, не возьмусь даже предположить, с какими именно сопроводительными бумагами отправят они в Москву мой рапорт, а во-вторых… Во-вторых, показанные Виктором Михайловичем, э-э-э, способности заставляют меня до некоторой степени сомневаться в необходимости обращаться во Владимир служебным порядком.

Похоже, у нас тут объявлен чемпионат по понимающим кивкам, и, кажется, на главное место на пьедестале всерьёз претендует подполковник Елисеев. Нет, тёзка тоже кивнул, показывая, что титулярного советника понял, но у старшего Елисеева это получилось уж как-то особенно убедительно. Не возьмусь гадать, что именно понял тут тёзкин отец, хотя кое-какие предположения на сей счёт у меня имелись, но вот мы с тёзкой, хоть он и кивнул за нас обоих, понимали каждый своё.

Тёзка со своей юридической колокольни оценивал перспективы дела с точки зрения писаных законов и потому пребывал в некотором расстройстве — уж больно запутанно и, мягко говоря, неоднозначно тут всё смотрелось. Я же видел проявление со стороны господина Грекова сословной и земляческой солидарности и был в полной уверенности, что подполковник Елисеев понял всё правильно и полицейскому за это благодарен. А ещё я понимал, что соблюдать в данном случае закон в полном, что называется, объёме у титулярного советника Грекова особого желания нет, и тут уже, как мне представлялось, не только в той самой солидарности дело, да и не столько в ней, а вот в чём именно, я бы вот так сразу и предположить не взялся.

— Но… — тут Греков этак хитро улыбнулся и, дождавшись общего внимания, продолжил: — Но ведь удерживали Виктора Михайловича против его воли то ли в самой Москве, то ли где-то поблизости, не так ли?

Кажется, я начал соображать, к чему клонит Греков. Как оказалось, не ошибся.

— Значит, во Владимир о том докладывать и смысла нет! — торжествующе закончил титулярный советник.

Ну да, не ошибся. Солидную теоретическую базу под своё нежелание связываться с делом титулярный советник подвёл исключительно грамотно, можно даже сказать, безупречно. Да ещё и себя, любимого, выставил при этом перед подполковником Елисеевым в самом что ни на есть выгодном свете — и за домом присмотреть готов, и предательницу Фокину окоротить, и сына от нежелательного внимания губернского начальства уберечь. Вот она, бессмертная классика служебной интриги!

— Учись, студент, пока есть у кого! — посоветовал я тёзке, растолковав ему не так уж сильно скрытый смысл грековских логических построений.

— А толку? — безрадостно ответил он. — Мне же теперь тут сидеть аж до морковкина заговенья! Или вообще в армию поступить, раз ходу отсюда всё равно никуда не будет⁈

Я уже хотел ответить тёзке, что рано ещё нас хоронить что в прямом, что в переносном смыслах, как Греков заговорил снова.

— Но вот московским сыщикам делом этим заняться сам Бог велел, — ого! Недооценил я титулярного советника, ох и недооценил… — Поговорю я с известным вам, Виктор Михайлович, коллежским секретарём Воронковым, да вам и самому с ним побеседовать не мешало бы, прежде чем официальный ход делу давать, — нет, определённо, недооценил!

Да и в самом же деле, положение, которое обозначил себе начальник сыскной части Покровского уездного полицейского управления, выглядело совершенно беспроигрышным. Получится у московских размотать дело и довести его до суда — хорошо, причастных к столь значимому событию наградами не обойдут, и что-то мне подсказывало, что план, как среди этих самых причастных оказаться, у Грекова на всякий случай приготовлен, хотя бы в черновом виде. Не получится — он, титулярный советник Фёдор Сергеевич Греков, тут вообще как бы и ни при чём. Замнут дело на самом верху — Греков опять-таки ничего не теряет. Прямо какой-то интригений, если можно так выразиться…

На сей раз все смыслы слов Грекова тёзка ухватил сам, без моих подсказок, и признал, что поучиться у Фёдора Сергеевича всё-таки следует. И правильно, юристу такие навыки в его нелёгком деле лишними никогда не будут.

— Только, Михаил Андреевич, — обратился Греков к старшему Елисееву, — давайте с вами так договоримся. Московского своего коллегу по сыскной части я приглашу в Покров сегодня же, но пока мы все — я, вы, Виктор Михайлович и сыщик из Москвы — не обговорим предварительно все наши обстоятельства, прежде чем мой московский коллега даст делу официальный ход («или не даст», — подумал я), вы супруге, дочерям и зятю ничего не скажете. Так и вам в семье спокойнее будет, и нам следствие вести сподручнее.

— Не буду спорить, Фёдор Сергеевич, — согласился подполковник. — Только вы уж постарайтесь, чтобы этот московский сыщик прибыл к нам поскорее.

— Непременно, Михаил Андреевич, непременно, — заверил Греков тёзкиного отца. — К вам, Виктор Михайлович, у меня та же самая просьба.

Откладывать не то что в долгий ящик, но и просто до утра звонок Воронкову Греков не стал, и с позволения подполковника Елисеева позвонил в Москву прямо из батальона. Дело, как я предполагал, было не только в ускорении прибытия московского сыщика и даже не в том, чтобы показать подполковнику Елисееву своё усердие в помощи его сыну, но и в том, что этот звонок оставался неизвестным сослуживцам Грекова. Что ж, излишняя это предосторожность или нет, время, как говорится, покажет, но сам факт примечателен…

Глава 25

Военный совет

Отцовский разнос на сон грядущий тёзка, как мы с ним и ожидали, получил. Однако же оттяжка времени от узнавания Елисеевым-старшим некоторых подробностей о приключениях младшего сына до возможности высказать потомку своё по этому поводу мнение сделала разнос не таким уж и строгим, чего, не буду скрывать, мы ожидали тоже. Да, тёзкино поведение господин подполковник обозначил как неосмотрительное, но исключительно в том лишь, что сын сразу не доложил отцу, к действиям же сына по освобождению из плена у отца претензий не нашлось, он даже в общем и целом остался ими довольным. Оно, конечно, там и моя заслуга была немалой, но мы с тёзкой обошлись без особых подробностей, исходя всё из того же нежелания раскрывать нашу, так сказать, «двуглавость». Завершился сеанс отцовской критики тоже более чем ожидаемо — договорённостью матери и сёстрам по возможности не рассказывать, чтобы не волновались излишне, дело-то уже прошлое. Им полагалось считать, что младший Елисеев приехал из Москвы не на машине, а поездом.

В ожидании прибытия московского сыщика подполковник Елисеев устроил так, что на стрельбы его сын вышел одним из первых, чтобы поскорее освободиться. Отстрелялся тёзка неплохо, и хотя в число лучших стрелков не попадал, но и оказаться среди худших ему тоже не грозило. Свободного времени у тёзки в итоге появился избыток, и мы даже немножко поспорили, чем его занять — дворянин Елисеев горел желанием посмотреть на продолжение стрельб, мне же было куда более интересно познакомиться со здешней армией.

Победила, как это раньше говорили в моём мире, дружба. Армия есть армия, и посторонние могли свободно перемещаться только в зоне отдыха и между ней и стрельбищем, шляться по самому военному городку участникам стрельб не позволяли, так что с удовлетворением моего интереса не заладилось. Тёзке же быстро наскучило смотреть, как стреляют другие, он было переместился в ту часть стрельбища, где своими умениями и нарядами мерились дамы и барышни, но тягой к прекрасному отличался не он один, и зрителей там более чем хватало — о том, чтобы протолкнуться в первые ряды и разглядывать стреляющих красавиц во всех подробностях, не было и речи. В итоге тёзка отправился в ту самую зону отдыха, чтобы перекусить, а я получил возможность вблизи рассмотреть армейские автомобили, полевые кухни и самих солдат с офицерами.

Солдатики меня, сказать по совести, не особо впечатлили. Мало чем отличались они от тех парней, с которыми я делил тяготы службы в далёкой уже юности, разве что меньше среди них было таких, что смотрелись откровенными балбесами — жизнь здесь другая и взрослеть головой молодняку приходится раньше, чем у нас. А так, повторюсь, такие же, каких я, было дело, два года каждый день видел вокруг себя. Впрочем, такие, да не очень — обмундированы они тут несколько иначе. Первое, что бросалось в глаза — пилотки. Тоже вроде и те же, но не совсем. Здешние, в отличие от тех, что носили в армии в мои годы, больше походили на сербские, не помню уже, как они там называются [1] — заметно пошире привычных мне и выраженно седловатые сверху. Гимнастёрки, если чем и отличались от тех, что у нас носили в войну, то я этих отличий не заметил — тот же цвет и тот же фасон с низким стоячим воротом и нагрудными карманами, пуговицы только не металлические, а не знаю уж из чего, в тон самой гимнастёрке, обычные, с четырьмя дырками для пришивания. Ремень с латунной бляхой тоже памятный по армейским временам, но на бляхе, понятно, орёл, а не звезда.

Что поразило, так это сапоги. У нас, если я ничего не путал, пропитку кирзы более-менее отладили только к сорок первому году, а здесь сапоги у солдатиков выглядели прямо такими, какие носил в армии я сам — юфтевые нос с пяткой и кирзовые голенища. Тёзка подтвердил, что это у меня не обман зрения, а достижение здешней обувной промышленности, вот уже несколько лет позволяющее казне экономить на содержании армии. Впрочем, унтера, сержанты, выражаясь привычным мне языком, щёголяли в настоящих кожаных сапогах, яловых и юфтевых, как объяснил тёзка, донашивая накопленные в армии запасы.

Внешний же вид господ офицеров, в отличие от нижних чинов (это я у тёзки здешней терминологии нахватался), мне лично представлялся куда более старорежимным и мало чем отличался от того, в котором я впервые увидел тёзкиного отца, разве что тут, в расположении своей части, офицеры носили ремни с портупеями и кобурами, а некоторые — ещё и шашки. Из тёзкиных объяснений, кому и при каких обстоятельствах ношение шашки обязательно, а кому нет, я мало что понял, кроме того лишь, что зарегламентировано это у них тут по самое не знаю что. Хотя для человека, в этой среде пребывающего постоянно, так, пожалуй, даже удобно — глянул на офицера и сразу видишь, какую именно обязанность он в данный момент исполняет, чего от него ждать можно и нужно, а чего и совсем нельзя.

Из армейской техники я увидел только автомобили и полевые кухни. Ну, кухни, когда я служил, примерно такие и были, хотя, конечно, более навороченные, чем здесь, но и местные смотрелись прилично. Не знаю, какими были у нас полевые кухни в тридцать втором году, но уж всяко не лучше этих. Посмотреть вблизи на автомобили оказалось интереснее, хотя бы уже потому, что представлены они были несколькими моделями.

Вообще, когда мы с дворянином Елисеевым мотались на его «Яузе» между Покровом и Москвой, местные грузовики мне на глаза попадались, и что они, как и здешние легковушки, тоже выглядят более продвинутыми, чем «ГАЗы» и «ЗиСы», знакомые мне по фотографиям и кинохронике, заметить успел, но разглядеть их близко и подробно возможности не было. Теперь же такая возможность появилась, и если с «тереками» в легковом и грузовом вариантах я уже познакомился, то более серьёзные грузовики оставались для меня новинками. Ярославские трёхтонные «лоси» о трёх же осях радовали глаз угловатыми формами и сильно напоминали памятные по детским и юношеским годам «КрАЗы», только что уменьшенные в размерах. Здесь они присутствовали аж в двух разновидностях — стандартного грузовика и штабного автобуса, последний, впрочем, в единственном экземпляре. Машина как машина, ничего такого особенного, но для тридцать второго года моей реальности просто-таки невероятно передовая техника. Но в общем «лоси» какими-то прямо военными машинами не выглядели, если бы не характерная грязно-зелёная окраска. Зато полуторатонные нижегородские «кабаны» смотрелись очень даже по-военному, а по сравнению с продукцией отечественного автопрома «моего» тридцать второго — ещё и прямо-таки невероятным хайтеком. Больше всего они походили на хорошо знакомые мне «шишиги» ГАЗ-66 — такие же компактные, с кабиной над движком, ладные и приятные глазу, надёжные и крепкие даже на вид. Ещё и с полным приводом, да. Особый шик «кабанам» придавали пулемётные турели на крышах кабин, правда, без самих пулемётов. Если я правильно понимал, именно «кабаны» привезли сюда кухни, но помимо обычных грузовиков эти машины стояли тут ещё и в вариантах с кузовами-фургонами, назначение одного из которых осталось мне непонятным, а вот со вторым всё было ясно — его борта украшали большие белые круги с красными крестами.

Уминая бутерброд с жёсткой армейской копчёной колбасой и запивая очередной прожёванный кусок чаем, тёзка познакомил меня с состоянием здешнего отечественного автопрома в части грузовиков и автобусов. С его слов выходило, что с этим в здешней России всё обстоит даже лучше, чем с автомобилями легковыми, в том смысле, что производство перекрывает внутренний спрос, и часть выпуска идёт на экспорт. Правда, тёзка тут же посетовал, что по объёмам автомобильного экспорта Россия значительно уступает Германии, Италии, Франции и даже (даже!) Северо-Американским Соединённым штатам.

Так за мысленными разговорами дотянули до обеда, как раз во время которого снова появился уехавший ещё вчера к ночи Греков, на сей раз вместе с Воронковым. От армейских щедрот досталось и им, однако за стол со своей семьёй подполковник Елисеев сыщиков не пригласил, чтобы у женской части той самой семьи не возникли ненужные вопросы. Но уклоняться от исполнения долга гостеприимства господин подполковник тоже не стал, и после обеда пригласил обоих полицейских на чай, уже без присутствия дам.

— Фёдор Сергеевич, Дмитрий Антонович, — после представления Воронкова и взаимных приветствий начал на правах старшего за столом и хозяина тёзкин отец, — пусть мы с вами служим по разным ведомствам, предлагаю провести наше совещание, как это установлено Петром Великим для военных советов. — Видя, что Греков с Воронковым его не вполне понимают, старший Елисеев тут же и пояснил: — Высказываться, начиная с младшего по чину. Прошу вас, Дмитрий Антонович.

А неплохо, очень неплохо зашёл Михаил Андреевич… Решил сразу заставить московского сыщика себя показать. Ну да, оно и понятно — роль Воронкова в этом деле сейчас для нас главная, и чего от него ждать, лучше бы узнать побыстрее да поточнее.

— Кхм, — кажется, для коллежского секретаря заход оказался неожиданным, но надо отдать Дмитрию Антоновичу должное, сориентировался он моментально. — Фёдор Сергеевич посвятил меня в суть дела, как и в то, что обеспечение и защита законных интересов Виктора Михайловича для покровской полиции представляются безусловно обязательными. Возражений по существу у меня против такого требования нет, поскольку Виктор Михайлович зарекомендовал себя с самой лучшей стороны, отказавшись применять свои способности в незаконных целях.

Слова московского визитёра подполковник Елисеев и титулярный советник Греков встретили благосклонными кивками-поклонами, но мы с тёзкой, уже будучи знакомыми с въедливостью и дотошностью коллежского секретаря, ждали, куда и как он вывернет дальше. Ждать, впрочем, пришлось недолго…

— Однако же предметно высказать свои соображения я смогу лишь после беседы с самим Виктором Михайловичем, — похоже, Воронков решил с самого начала показать, что он, хоть и младший тут в чине, но в расследовании из присутствующих будет главным. — Беседы краткой, но, прошу прощения, приватной. — Ну да, вы, мол, думайте себе что хотите, а работать с делом мне, поэтому правила устанавливать я и буду.

Не скажу, что этакая прыть московского сыщика тёзкиному отцу и Грекову сильно понравилась, но условие Воронкова, не особо умело замаскированное под просьбу, они приняли. Старший Елисеев проводил нас с Воронковым в тесную комнатку по соседству, где и оставил одних.

— Виктор Михайлович, чтобы между нами не оставалось ненужных недомолвок… — ничего себе начало! — … под именем Александра Александровича Тихонова ведь вы же сами и укрывались?

А Дмитрий Антонович времени зря не терял! Но если он раскрыл истинное лицо Тихонова, да и вообще в своё время эта фамилия ему на глаза попалась, получается, он уже копал под доктора Брянцева и его заведение? И продолжает копать? Или не он сам, а полиция вообще? Но раз так, то и сам факт наличия у тёзки пресловутых способностей, и уровень того наличия Воронкову прекрасно известны, но по какой-то неведомой причине он пока о том не говорит. Интересно, интересно и непонятно. Вот чего теперь ждать нам от этого въедливого сыщика дальше?

Тёзка молодец, догадался состроить виноватое лицо и признал, что да, мол, было дело. Похоже, подтверждение своей догадки или, как минимум, признание дворянина Елисеева для Воронкова было важным, потому что порицать тёзку за прежние ложные показания он не стал, лишь удовлетворённо кивнул и предложил вернуться к тёзкиному отцу и Грекову.

— Михаил Андреевич, — начал Воронков, усевшись за стол и дождавшись, пока усядется тёзка, — поправьте, если я ошибаюсь, но у меня сложилось впечатление, что вы не вполне представляете себе порядок розыска по делам, фигуранты которых, будь то подозреваемые, свидетели либо потерпевшие, проявляют способности, подобные тем, что столь блестяще показал Виктор Михайлович?

— Верно, Дмитрий Антонович, — согласился подполковник Елисеев, и Воронков продолжил:

— В таком случае позвольте вкратце вам таковой порядок изложить, благо, никаких секретов я тут не выдам. Как только полиции становится доподлинно известно о проявлении в деле тех самых способностей, полицейский чин, ведущий розыск, обязан доложить своему начальству, а оно, в свою очередь, сообщить о том жандармам. Обычно жандармы ведут розыск вместе с полицией, но вправе и вовсе забрать дело себе. К чести жандармов следует сказать, что в розыске они показывают похвальное старание и все обстоятельства изучают с должной тщательностью, но… — Воронков поморщился, тёзка напрягся, похоже, отец его тоже, — но очень уж предвзято относятся они к людям с такими способностями. Показания их проверяют, а иногда и перепроверяют с особой дотошностью, причём почти всегда держат при том свидетелей и потерпевших у себя. Не обязательно прямо-таки в камерах, могут и во вполне приличных условиях. Потом, когда во всём разберутся, обязательно отпустят и официальные извинения должным порядком принесут, но вы же понимаете…

Вот уж не знаю, как подполковник Елисеев, а мы с тёзкой понимали. Понимали, что это очень и очень плохо. Да нет, просто никуда не годится! Попадать под арест и само-то по себе неприятно в любых условиях, только что от такого избавились, а с учётом того, что вокруг Михайловского института и всего этого бизнеса на способностях наверняка выросла целая паутина коррупционных связей, ещё и опасно для жизни. Кстати, а ведь получается, что если со старшей сестрой тёзкиной таких неприятностей не случилось, то Греков, а возможно, и его начальство попросту не дали поступившему доносу официального хода, и всё порешали в рамках уездного дворянского собрания…

— Дмитрий Антонович, есть способ избежать такого оборота? — спросил Греков.

— Да, Дмитрий Антонович, мне всё это тоже более чем не нравится, — в голосе тёзкиного отца звучали недовольство и озабоченность.

— Показания Виктора Михайловича в том виде, в каком изложил их мне Фёдор Сергеевич, — Воронков обозначил поклон в сторону Грекова, — позволяют предположить, что похитители готовят какое-то особо грандиозное преступление, возможно, даже злоумышление против… — он многозначительно воздел кверху палец. — А потому… — тут Воронков выдержал прямо-таки театральную паузу, — потому я имею полное право просить моё начальство обратиться в дворцовую полицию!

Я устроил тёзке экспресс-допрос и узнал, что дворцовой полицией тут именуют службу охраны государя императора. Судя по неподдельному удовлетворению, читавшемуся на лице Грекова и исчезновению даже следов недовольства с лица Елисеева-старшего, такой вариант и правда был намного лучше, чем попасть к жандармам. Что ж, лучше так лучше…

— После нашего чаепития, за которое вам, Михаил Андреевич, большое спасибо, я помогу Виктору Михайловичу составить официальное заявление, на основании коего буду докладывать начальству, — откладывать исполнение своего плана Воронков не собирался.

— Непременно, Дмитрий Антонович, непременно! — повеселел подполковник Елисеев. Тёзке общее приподнятое настроение тоже передалось, и он уже предвкушал будущую свою причастность к заоблачным вершинам Российской Империи, ну, так он себе это представлял.

Я, конечно, за тёзку тоже порадовался, но не сильно и ненадолго. Куда больше занимал меня вопрос: а с чего это коллежский секретарь Воронков так заботится о простом студенте, пусть даже и дворянине?

[1] Шайкача — принятый в сербской, затем и в югославской армии традиционный народный головной убор, напоминающий позднейшую пилотку. Именно шайкача стала прототипом русской «пилотской шапки» Первой Мировой, которая, в отличие от оригинала, была сильнее заужена к верху. (см. вкладку Доп. материалы)

Глава 26

В Москву!

Затребованное Воронковым заявление мы с тёзкой сочиняли часа два, ещё почти столько же ушло на его доводку и переписывание после уточняющих вопросов сыщика и наших с тёзкой ответов. Всё это время меня так и продолжал занимать вопрос о причинах внезапного благоволения московского гостя к дворянину Елисееву, но какого-то внятного ответа я пока так и не находил. С тёзкой я своим недоумением поделился, и мы, немного посовещавшись, решили самого Воронкова пока не спрашивать — во-первых, далеко не факт, что он вообще ответит, а, во-вторых, тем более не факт, что ответит правдиво. Ладно, будем к поведению Дмитрия Антоновича внимательно присматриваться, глядишь, так со временем и найдётся если не сам ответ, то как минимум ведущая к нему ниточка.

Писанина в итоге вышла у нас знатная — и тёзка на летних каникулах успел соскучиться по умственному труду, и я давненько всяческих бумаг не сочинял, и Воронков со своими вопросами нашим с тёзкой творческим успехам немало поспособствовал. Да, толком мы даже не представляли, что именно замышляли тёзкины похитители, но отрабатывавшиеся на занятиях с Александром Ивановичем упражнения описали настолько детально, что у любого розыскника разыгралось бы профессиональное воображение, подсказывая ему самые невероятные по замыслу и опасные по своим последствиям преступления, которые могут совершить владеющие такими навыками люди. В любом случае там затевалось что-то уж очень грандиозное, так что мы с тёзкой если и сгущали краски, то не особо и сильно. В общем, будет чем заинтересоваться дворцовой полиции, ох и будет…

Получив наконец на руки тёзкин опус, Воронков прямо на ночь глядя отбыл в Москву, обещав вернуться в самом скором времени. Не знаю уж, что это означало в его понимании, но ждать возвращения московского гостя пришлось аж три полных дня. Однако же, нам с тёзкой в эти дни было не до скуки.

Первый день ожидания совпал с последним днём сборов, тёзка выразил желание поучаствовать в стрельбе из карабина, причём из всех трёх доступных образцов. Я уже говорил, что армейский самозарядный карабин Феоктистова мне понравился, повторю эти свои слова ещё раз — вполне удобная и эффективная машинка. Тёзка рассказал, что в войска поступать эти самозарядки стали четыре года назад, так что большая часть пехоты всё ещё вооружена не только магазинными карабинами Самойлова, но и его же длинными винтовками, да и в тех частях, куда пошли первые самозарядки, артиллеристы, сапёры и тыловики по-прежнему таскают старые добрые магазинки. Кстати, да, добрыми дворянин Елисеев обозвал их не зря — карабин оказался ухватистым, не шибко тяжёлым, и меткая стрельба из него давалась тёзке без каких-то затруднений. Для меня, конечно, передёргивать затвор вручную после каждого выстрела было жутко непривычно, но заботу конструктора о том, чтобы у стрелка это получалось более-менее удобно, я заметил и оценил. По словам тёзки, карабин приняли на вооружение аж в девяносто третьем году как укороченную разновидность длинной пехотной винтовки, но с появлением феоктистовских самозарядок выпуск винтовки прекратили вообще, и карабин должен был со временем сменить её в войсках, а уже затем полностью уступить место изделиям господина Феоктистова.

Про самозарядный карабин Юргенса под пистолетный патрон я тоже уже говорил, поэтому снова должен повториться — очень, очень и очень он мне понравился. Как по мне, для гражданского домашнего владения оружие практически идеальное — лёгкий, с малой отдачей, обеспечивающий при не сильно изнурительных тренировках высокую точность стрельбы, этот карабин даже в руках женщины или подростка мог быстро и уверенно привести любого матёрого уголовника к признанию своей неправоты или к наказанию за её непризнание. Полиция, как растолковал мне тёзка, тоже любила «юргенсы» именно за их точность. Дальностью эти изящные машинки похвастаться не могли, но в городских условиях не особо она и нужна.

Да, любил дворянин Елисеев пострелять и делал это с искренним удовольствием, которое в какой-то мере передалось и мне. Ну что поделать, так уж мы, мужчины, устроены, что оставаться равнодушными к оружию не можем. Так что когда сборы закончились и их благородия разъехались по домам, а результаты стрельб были переданы уездному предводителю дворянства для приняти мер к тем, кто не показал приемлемого уровня владения своим оружием, тёзке даже взгрустнулось, но ненадолго. Уж не знаю, решил подполковник Елисеев компенсировать младшему сыну моральный ущерб, нанесённый неведомыми похитителями и коварной изменщицей, или же по какой иной причине расщедрился, но наконец-то дал отпрыску пострелять из автомата — пистолета-пулемёта, конечно же. Тёзка и раньше отца о такой милости просил, и не раз, но без успеха, а тут старший Елисеев сам и предложил, получив в ответ добрую порцию восторженной сыновней благодарности.

Официально полученный тёзкой образец именовался пистолетом-пулемётом Шпагина образца тысяча девятьсот тридцатого года. Тот самый это Шпагин, что был у нас, или нет, я, к стыду своему, сказать не возьмусь, потому как кроме фамилии ничего о нашем Шпагине не знаю, но, наверное, всё-таки тот. Правда, на хрестоматийный для меня ППШ автомат не особо-то и походил, больше напоминая американский «томпсон» гангстерских времён — с магазином-бубном и рукояткой под стволом, разве что не со столь массивным прикладом, и в целом намного более изящного вида. Но всё равно тот ещё монстр, тяжёлый, зараза, хоть и неожиданно ухватистый. Одиночными бил довольно точно, но при автоматическом огне прицельность становилась чисто лотерейной, что при ёмкости бубна в аж девяносто штук девятимиллиметровых парабеллумовских патронов особой проблемой не являлось. Накоротке совершенно жуткое оружие, в общем. Тёзка, разумеется, был доволен как слон и искренне переживал, что второй магазин отец ему не выдал. Что отец велел ему самолично вычистить автомат после стрельбы, на фоне такой принудительной умеренности стало для тёзки не так уже и обидно.

Но если кто думает, что для дворянина Елисеева ожидание возвращения Воронкова прошло в сплошных пострелушках, то напрасно. Отец постоянно выгонял сына заниматься вместе с солдатиками гимнастическими упражнениями, которые тут пока никто не догадался обозвать утренней зарядкой, хотя самому тёзке такой речевой оборот понравился. Ну да, ещё бы не понравиться — на фоне своих ровесников-солдат дворянин Елисеев в этом плане не терялся, а в некоторых упражнениях, например, на турнике или брусьях, ещё и выделялся в лучшую сторону. Впрочем, и в неурочное время тёзка охотно нагружал наше общее тело на гимнастической площадке. Я его, понятно, не подкалывал, но потерю Анечки товарищ заметно переживал, вот, должно быть, и усердствовал, чтобы легче было забыть предательницу. Ничего, дело молодое, скоро уже и позабудет…

Однако же главным, как мне представлялось, событием этих дней стала для тёзки беседа со старшей сестрой в последний день сборов.

— Кажется, у тебя неприятности с твоими способностями? — беседу Ольга начала с самого главного.

— Есть немножко, — всяческих уклончивых формулировок тёзка успел от меня нахвататься. — Ты-то как догадалась?

— Сама не знаю, — не стала напускать на себя важность Ольга. — Просто само собой как-то подумалось… Хотя, догадаться могла бы и так.

— Это почему же? — стало интересно нам обоим.

— Я даже представить не могу, что должно было случиться, чтобы ты не на своей «Яузе» приехал, а поездом, — она виновато улыбнулась. — Но уж наверное что-то из ряда вон выходящее.

Надо же, и снова, как в прошлый раз, она что-то такое почуяла… Опасения, что такое может случиться и при общении с другими носителями всё тех же способностей, вспыхнули у нас с тёзкой с новой силой. Хотя, например, того же Александра Ивановича нам держать в неведении как-то удавалось. Или у Ольги это так родство проявляется?

— Не хочешь говорить? — по-своему оценила она подзатянувшуюся паузу.

— Прости, Лёль, — тёзка отзеркалил сестре такую же виноватую улыбку. Надо же, попалось в какой-то книге, что раньше был такой уменьшительный вариант Ольги — Лёля, а вживую только от тёзки и услышал. — Прости. Как говорят некоторые умные люди, меньше знаешь — крепче спишь. Ну, сейчас уж точно. Потом расскажу… Если позволят, — добавил тёзка через пару секунд.

— Ох, Витя, неправ ты. Не буду я теперь так уж крепко спать, — встревожилась сестра. — Понимаю, что не обо всём рассказывать можно, но… Фёдор Сергеевич поэтому с отцом и с тобой беседовал?

— Поэтому, — признался тёзка. — А с тобой он тогда не беседовал?

— Нет, — ответила сестра. Кажется, нежелание брата откровенничать для неё особо существенным не представлялось. — А что, он тебя чем-то пугал?

— Лёль, у меня не по его части неприятности, — ответил тёзка. — И довольно о том, хорошо? Да и нашим никому не говори.

— Я понимаю, — Ольга с тяжким вздохом приняла своё поражение в битве за удовлетворение женского любопытства. — Но смотри, Витя, если что, приходи. Мне почему-то кажется, что я ещё смогу тебе помочь, — надежда умирает последней и Ольга оставила за собой плацдарм для очередного наступления когда-нибудь потом.

— Хорошо, Лёля, — тёзка сделал вид, что хитрости сестры не заметил. — Если что, то как только, так сразу, — блеснул он очередным подхваченным у меня оборотом.

— Ты где таких словечек набрался-то? — хихикнула Ольга. — «Как только, так сразу», надо же!

М-да, вот так шпиёны и палятся на ровном месте… Надо, что называется, следить за базаром, не сказать бы такое вслух. Тьфу ты, подумал и тёзка меня мысленно услышал! Пришлось старательно внушать ему, что не все мои выражения подлежат цитированию. Вроде бы, он понял.

…Как бы там ни было, прибытия коллежского секретаря Воронкова мы наконец дождались. И не его одного — после утряски всяческих формальностей в расположение учебного батальона въехала аж целая колонна из четырёх автомобилей, а спустя несколько минут господин Воронков представил подполковнику Елисееву коллежского асессора [1] Карла Фёдоровича Денневитца из дворцовой полиции.

— Господин полковник! — начал Денневитц официальным тоном, опустив, однако, понижающую приставку в обращении к тёзкиному отцу [2]. Надо же, гражданский чин, а офицерский этикет соблюдает… — Я получил указание самым тщательным образом расследовать дело о похищении вашего сына и попытке вовлечения его в преступную деятельность. Мне также приказано принять любые необходимые меры для обеспечения безопасности Виктора Михайловича как чрезвычайно важного свидетеля. Поэтому в Москву мы вывезем вас, Виктор Михайлович, под надёжной охраной. Обе «яузы» у нас защищены бронёй, кроме того, никто из посторонних не будет знать, в какой из них поедете вы. А в «кабанах» поедут солдаты лейб-гвардии Сводного Кремлёвского полка.

— Вы что же, Карл Фёдорович, полагаете возможным нападение злоумышленников? — встревожился подполковник Елисеев.

— Лучше быть готовыми к любому развитию событий, — дипломатично ответил Денневитц. — Тот случай, когда никакая предосторожность лишней не станет.

А неплохо так… Тёзка чуть нос не задрал от осознания собственной важности, пришлось товарища слегка приземлить, втолковав ему, что даже такое обилие охраны не исключает успеха покушения, если к делу подойти с умом. Впрочем, в этом вопросе кое-что могли предложить и мы.

— Есть способ лучше, — подал голос тёзка.

— И какой же, Виктор Михайлович? — недоверчиво поинтересовался Денневитц.

— Не уверен, что смогу телепортироваться в Москву сразу с вами и Дмитрием Антоновичем обоими, — вот как раз неуверенности в тёзкином голосе не было, — но по очереди сделать такое смогу уж точно. И никакая охрана при этом вообще не понадобится.

Оба московских сыщика уставились на тёзку с явственным изумлением. А что они хотели? Что умеем, то и предлагаем.

— Только у меня пока опыт телепортации исключительно в знакомые мне помещения, — уточнил тёзка. — В мою комнату в доходном доме госпожи Волобуевой, например.

— Хм, неожиданно, Виктор Михайлович, очень неожиданно… — покачал головой Денневитц. Тоже мне неожиданность, он что, тёзкины показания не читал? — Но должен признать, вашу безопасную доставку в Москву это существенно бы облегчило. Вот что, — выдал он после недолгой паузы. — Мне нужно позвонить в Москву, чтобы нас на той вашей квартире встретили. Давайте адрес.

Так, получается, коллежскому асессору не только приказали со всей осторожностью доставить ключевого свидетеля в распоряжение следствия, но и оставили некоторую свободу или, как минимум, дозволили проявлять инициативу в исполнении приказа наилучшим образом, полагая, очевидно, что ему на месте виднее. Что ж, начальство господина Денневитца выглядит в таком свете очень даже неплохо, я бы сказал, вообще замечательно.

Возникший в ходе изложения нашего с тёзкой предложения вопрос дворцовый сыщик решил быстро — хватило нескольких минут телефонного разговора уж не знаю с кем. Самого разговора никто не слышал, Денневитц затребовал себе отдельное помещение для звонка, что и понятно, но как бы там ни было, решение коллежский асессор принял, начальственную санкцию на его исполнение, как я понимаю, получил, дело осталось лишь за тем самым исполнением.

Однако же телепортацию пришлось ненадолго отложить — подполковник Елисеев пожелал наглядно выразить столичным гостям свою благодарность за такую заботу о сыне, и настоял на общем обеде. Он и прибывших солдат накормить собирался, но Денневитц это предложение со всей благодарностью отклонил, сославшись на нежелательность давать им расслабиться перед дорогой, где от них будет требоваться повышенная внимательность и боеготовность. Ну тоже разумно, ничего не скажешь. Разумно и удачно — как раз после обеда Денневитц позвонил в Москву снова и убедился, что его указания исполнены.

При полном моём согласии тёзка решил всё же попытаться для начала телепортироваться в Москву с обоими столичными сыщиками, так сказать, на прицепе. В самом-то деле, почему бы и не попробовать что-то новое, да ещё и безо всяких опасений? Ну, кроме некоторого сомнения в успехе…

Сомнение, увы, оказалось небеспочвенным — трижды тёзка честно старался, и трижды у него не получилось. Самое обидное, оба в процессе этих попыток поняли, что такое тёзке по силам, но надо бы ещё поупражняться. А так — при том самом первом шаге мы видели тёзкину комнату в Посланниковом переулке уже не мысленно, а самым что ни на есть настоящим образом, но два человека, державшие дворянина Елисеева за руки, хоть и делали тот шаг с ним вместе, но не давали тёзке совершить переход. Обидно, да. И вдвойне обидно, что неудача случилась, можно сказать, публично.

Зато с одним Денневитцем (он вызвался быть первым) тёзка переместился в Москву легко и просто, столь же легко вернулся за Воронковым и снова с лёгкостью телепортировался уже и с ним.

— Однако! — только и сумел вымолвить Денневитц, а Воронков и слова-то сказать не мог, только растерянно оглядывался в тёзкиной комнате. Что ж, господа сыщики, это вам не хрен с апельсином!..

[1] В Российской Империи чин 8-го класса на гражданской службе, соответствует капитану (ротмистру) в армии

[2] Согласно офицерскому этикету, понижающие чин приставки «штабс-» и «под-» в личном общении вне строя не употреблялись

Глава 27

Успехи есть, но вопросов больше

— Карл Фёдорович, я искренне благодарен вам за столь глубокую заботу о моей безопасности, однако осмелюсь напомнить, что мои каникулы не бесконечны, — говорил тёзка мягко и где-то даже вкрадчиво, но в то же время с заметной настойчивостью. — И я совершенно не желаю иметь неприятности по учёбе, пропуская лекции и семинары.

— Виктор Михайлович, я прекрасно вас понимаю, — старательно оправдывался Денневитц. — Ваше стремление получить образование несомненно заслуживает всяческих похвал, однако же и сам осмелюсь напомнить, что для успешного завершения учёбы вам необходимо прежде всего остаться в живых. Чем быстрее мы закончим расследование, разыщем и привлечём к суду всех виновных, тем скорее вы сможете вернуться к обычной жизни. Пока же — простите великодушно, но… — для пущей убедительности коллежский асессор даже развёл руками.

Чем, спросите, был так недоволен дворянин Елисеев? А с чего бы ему вообще быть довольным, если за последний месяц с небольшим он только и делает, что меняет одну тюрьму на другую⁈ Да, жаловаться на условия содержания что у неведомых похитителей (ну, кроме последних суток, разумеется), что у отца в батальоне, что сейчас, было бы лукавством, но во всех названных местах тёзке полагалось пребывать безвылазно, ни под каким видом их не покидая, и в преддверии скорого окончания каникул это начинало его откровенно нервировать…

— Так, может быть, я смогу посещать университетские занятия, телепортируясь отсюда в университет, а затем обратно? — с надеждой спросил тёзка.

— Простите, Виктор Михайлович, вы хорошо сейчас подумали? — Денневитц настолько оторопел, что вежливой его реплику можно было назвать лишь формально, и то с большой такой натяжкой. — Мало того, что ваши необъяснимые появления и исчезновения рано или поздно заметят, после чего возникнут ненужные вопросы, так и от покушения вас такие перемещения вовсе не уберегут. Кто помешает злоумышленникам напасть на вас прямо в университете? Впрочем, время у нас есть, мы постараемся что-то придумать, хотя прямо обещать вам я могу пока только это.

— Благодарю, Карл Фёдорович, но вы уж будьте так любезны, придумайте, — при всём миролюбии своего ответа тёзка показал, что с темы не слезет и рано или поздно поднимет её вновь.

…К нашему телепортированию в Посланников переулок там уже подготовили тёплую встречу. При выходе из комнаты дворянин Елисеев и Денневитц с Воронковым незамедлительно попали в «коробочку» из четверых серьёзных и сосредоточенных людей в штатском, один из которых, видимо, старший, предъявил Денневитцу служебный жетон. Пока мы шли по коридору и спускались по лестнице, я заметил ещё таких же персонажей характерного вида, контролировавших выход на лестницу с каждого этажа. Кстати, подбирали этих людей явно мастера своего дела — характерным и узнаваемым их вид воспринимался только в совокупности, по отдельности любой из охранников или произвольно составленная группка в два-три человека вполне сошли бы просто за людей ответственных и аккуратных, размышляющих о чём-то для них очень важном и в то же время не выпадающих в своих раздумьях из повседневности.

Перед выходом из дома Денневитц и Воронков о чём-то тихонько и недолго поговорили с консьержкой. Что они ей сказали, уж и не знаю, но видимо, сначала нечто лестное, потому что Вера Игнатьевна аж просияла, а потом и несколько добрых слов о квартиранте — тёзку она проводила таким взглядом, будто ей под большим секретом поведали, что он внебрачный сын японского императора. Ну да, тёзка мне уже как-то объяснял, что в доходные дома с солидными жильцами кого попало на службу не берут, а уж консьержи с дворниками в таких домах поголовно состоят в доверительных отношениях с полицией.

Собственно, и знакомый тёзке дворник Матвей Фомич тоже принял участие в общем веселье, правда, так, как бы занятый проверкой чистоты двора и заметающий мелкий мусор, если обнаруживал таковой. Как я понимаю, оператор метлы должен был доложить служивым, если бы во дворе появился кто-то не из жильцов дома — очень предусмотрительно, что тут скажешь. Во дворе уже стояли три «яузы» и всё те же серьёзные господа в не особо дорогих, но вполне добротных костюмах. Без суеты и толкотни они прикрыли тёзку, своего начальника и Воронкова при посадке в автомобиль, после чего заняли места в двух других и наша автоколонна вырулила из двора.

Денневитц сразу объявил тёзке, что перевезёт его в безопасное место, где дворянин Елисеев и будет дожидаться завершения следствия. В своих предположениях относительно того, что это могло быть за место, мы с тёзкой разделились — он полагал, что вывезут его куда-нибудь за город и очень может быть, что опять в войсковую часть, я же ожидал, что отсиживаться придётся в хорошо охраняемом особнячке, затерянном где-то в переулках старой Москвы, потому что так следователям будет сподручнее общаться с ключевым свидетелем. Ошиблись мы оба, да ещё как ошиблись…

В Кремль наш кортеж въехал через Спасские ворота, как это могло бы быть и в моём мире. Въехал, разумеется, не просто так, Денневитцу пришлось выйти из машины и какое-то время уделить общению с охраной. Потом мы не торопясь проехали по Кремлю и остановились возле Троицкой башни.

— Как видите, Виктор Михайлович, место мы вам нашли самое безопасное, какое только можно, — с плохо скрытой гордостью объявил Денневитц, едва тёзка покинул машину и огляделся.

Пока коллежский асессор утрясал какие-то свои вопросы с охраной башни, тёзка по моей просьбе повертел головой. Ну да, дворец съездов тут в Кремле отгрохать, слава Богу, не догадались, и сейчас по соседству с Троицкой башней располагались сразу несколько старых строений, самое большое из которых тёзка определил как Оружейную палату. В моей памяти она находилась в другом месте, но мало ли, что тут у них и как…

В самой же башне в моём мире устроили репетиционную базу президентского оркестра, а здесь в ней располагались какие-то технические и жилые помещения, уж не знаю, для чего и для кого предназначенные. Вот в одно из таких помещений на самом верхнем этаже башни, если не считать шатровую надстройку, нас с тёзкой, уж простите за тавтологию, и поместили.

Ну что, условия тут оказались намного лучше, чем были у похитителей, всяко лучше, чем у подполковника Елисеева в батальоне и в чём-то даже получше, чем на квартире в доме госпожи Волобуевой. Комнат дворянину Елисееву отвели не две, а целых три — маленькую спальню, комнату для гимнастики с набором гантелей разного веса, перекладиной и кольцами, и комнату побольше, предназначенную исполнять, в зависимости от конкретных потребностей жильца в то или иное время, роль кабинета, столовой или гостиной. К этому прибавим прихожую, ватерклозет и ванную — очень даже неплохо. Не обошлось, увы, и без целых двух недостатков. Во-первых, сводчатые потолки, под побелкой которых легко угадывалась кирпичная кладка, создавали впечатление среднее между тюрьмой и казармой, во-вторых, небольшие окна давали нормальное освещение только утром и днём, уже ранним вечером приходилось включать электрический свет. Кормёжку с доставкой по месту пребывания тёзке обещали по норме Кремлёвского полка, так что гимнастические снаряды смотрелись никак не лишними, иначе на гвардейских харчах можно было бы тупо растолстеть, в воскресные и праздничные дни дозволялись алкогольные напитки — по предварительному заказу и в ограниченных количествах. Тёзка мог заказывать любые книги с получением через два-три часа, хороший набор письменных принадлежностей имелся, газеты в любом желаемом ассортименте приносили, в зависимости от времени их выхода, утром либо вечером. Для прогулок тёзке выдали пропуск, дававший право ходить по территории Кремля, не по всей, впрочем, но объяснять, где гулять можно, а где нельзя, Карл Фёдорович не стал, просто сказав, что куда не положено, тёзку и так не пустят. Но вот покидать сам Кремль тёзке запрещалось, как и выходить на прогулку после полуночи и до восьми утра. Что ж, в общем и целом очень даже неплохо. Вещи тёзкины доставили сюда вместе с самим жильцом, и оставив дворянина Елисеева устроиться и отдохнуть, коллежский асессор предельно мягко напомнил, что в случае несанкционированной телепортации условия содержания беглеца при обратном его водворении изменятся не в лучшую сторону. Разумеется, тёзка тут же заверил Денневитца в полном понимании сложившихся обстоятельств и столь же полном отсутствии желания нарушать установленный порядок проживания. Душой при этом тёзка вовсе не кривил, искренне надеясь, что вопрос о его беспрепятственной учёбе в университете решится в самом скором времени и устраивающим его образом. Ну и гордость работала — как же, в Кремле теперь живёт, не абы где. Не скажу, что и меня та самая гордость прямо переполняла, но пожить в Кремле — в той своей жизни я о таком и мечтать-то не мог.

— Узнаёте, Виктор Михайлович? — уже на третий день кремлёвского квартирования Денневитц показал дворянину Елисееву несколько фотографий, на которых тёзка увидел комнату, в которой жил у похитителей, кабинет Александра Ивановича и апартаменты Анечки.

Мы с тёзкой порадовались было оперативности, с которой работает дворцовая полиция, но долгой наша радость не стала — Карл Фёдорович с явным недовольством сообщил, что взять удалось далеко не всех. Злоумышленники, по словам дворцового сыщика, оказали неожиданно ожесточённое сопротивление, и потеряв убитыми четверых солдат Кремлёвского полка и двоих чинов дворцовой полиции, не считая многочисленных раненых, силы законности и порядка вынуждены были вести огонь на поражение, поэтому немалая часть персонала городка досталась правоохранителям в виде мёртвых тел, да некоторым ещё и удалось в этой суматохе бежать. Так что теперь тёзке предстояла процедура официального опознания.

Опознание проходило в Комендантской башне, куда доставили и живых, и мёртвых. Среди живых дворянин Елисеев опознал руководившего его похищением Владимира Дмитриевича, того чрезмерно ухоженного Сергея Петровича, что часто ассистировал Александру Ивановичу на занятиях, и служанку Ульяну. Среди мёртвых — обоих мордоворотов-охранников, служанку-охранницу Дашу и, увы, Анну Фокину. Какого-то шока, слава Богу, с тёзкой не случилось, хотя, конечно, проняло товарища крепко. Пусть и привык он уже считать отношения с Анечкой перевёрнутой страницей своей жизни, но сама-то эта страница никуда не делась, как и память о ней. А теперь вот только память и осталась… Что ж, оставалось только мысленно поблагодарить Анну Сергеевну за своевременную смену флага, иначе бы сейчас дворянину Елисееву пришлось совсем нехорошо, а я вынужден был бы как-то его из этого вытаскивать.

Аню, как рассказал Денневитц, та самая Даша и застрелила из пистолета, прежде чем погибла сама. Прогадала, получается, госпожа Фокина с переходом на сторону похитителей, не уберегло её предательство от самого страшного…

Впрочем, кое-что смотрелось очень неприятно даже на таком печальном фоне. Смог скрыться Александр Иванович, и вот это напрягало и нас с тёзкой, и Денневитца, и Воронкова, который так и продолжал участвовать в деле — Денневитц оформил ему прикомандирование к дворцовой полиции.

Что же касается самого места, где держали дворянина Елисеева и госпожу Фокину, то всё оказалось не так просто. Как его вычислили, ни Карл Фёдорович, ни Дмитрий Антонович рассказать тёзке не пожелали, но кое-чем интересным всё же поделились. По бумагам там находилась «Экспедиция автомобильных перевозок и складского хранения Субботина и Павлова», причём Субботиным оказался как раз тот самый Владимир Дмитриевич, а сестра Павлова была замужем за неким Александром Ивановичем Шпаковским, по странному стечению обстоятельств, заведовавшему некой второй лабораторией в Михайловском институте. А что, очень даже неплохо придумано — коммерческое предприятие никакого отношения к Михайловскому институту не имеет, как и нет прямого родства одного из владельцев с не самым последним человеком в названном институте. Что ж, кое-какие вопросы эти сведения закрывали, но оставались и такие, ответы на которые пока что не просматривались.

— Интересно, как они так быстро смогли найти это место? — задался тёзка вопросом, переварив полученные знания.

— Наверняка уже и раньше знали, — ответил я. — Или прямо не знали, но в их поле зрения эта шарашкина контора попадала. Ну, я так думаю, — на всякий случай я оставил себе оправдание, если вдруг окажусь тут неправым. — Меня, честно говоря, больше другие вопросики интересуют…

— И какие же? — тёзке тоже стало интересно.

— Ну прежде всего, с чего бы они вдруг отстреливаться стали, — вопрос этот и вправду меня очень занимал. — Как-то это не особо логично…

— Почему? — не понял тёзка. — Они же преступники, вот и отстреливались. Как раз логично.

— Логично было бы сбежать или сдаться в расчёте на то, что прикормленные людишки из жандармерии, полиции или откуда ещё помогут им отмазаться, — возразил я. — Ты же сам видел — готовилось там что-то из ряда вон, денег в эту подготовку они вбухали вагон и малую тележку, и если бы поступили, как я сказал, у них оставалась возможность хоть что-то сохранить на будущее восстановление проекта. А со стрельбой и сопротивлением, да ещё с гибелью солдат и полицейских — всё, лавочку точно прикроют. Отвертеться почти никто не сможет, и судить будут по более тяжким статьям, и наказание влепят — мало не покажется.

— Хм, и верно, — спорить тут было не с чем, тем более юристу, пусть и недоучившемуся. —

Но ты бы не стал о том говорить, если бы не предполагал, почему? — проявил тёзка недюжинные аналитические способности.

— Соображаешь! — похвалить тёзку было за что. — Я так понимаю, они просто на нервах были. Тебя же наверняка пытались искать, а не вышло. Думаю, через свои связи в полиции и у жандармов и пытались, с военными, как я понимаю, у них ничего нет. А тут ещё и арестовывать приехали, тоже свои люди не предупредили. Похоже, среди дворцовых у них никого нет. Вот и психанули, потому что такого не ждали.

— Да, пожалуй, — долго тёзка над моими выкладками не размышлял. — Скорее всего, ты прав. А другие вопросы у тебя какие?

— Другие… — я на несколько мгновений задумался. — Да их все к одному свести можно.

— И к какому? — воспользовавшись заминкой, тёзка вставил-таки наводящий вопрос.

— Как юрист, ты должен знать, что такое тайна следствия, — напомнил я.

— Полный запрет на разглашение сведений о ходе расследования без дозволения лица, уполномоченного оное расследование проводить, — блеснул тёзка чёткой формулировкой.

— Вот и прикинь, с чего бы уважаемому Карлу Фёдоровичу вздумалось говорить тебе, что за шарашкина контора там располагалась, называть имена фигурантов, рассказывать о побеге Александра Ивановича, — предложил я тёзке целый набор загадок.

— Действительно, с чего бы? — подхватил тёзка.

— Не знаю, — на самом деле кое-какие на сей счёт соображения у меня были, но я их пока придерживал. — Но не просто же по доброте душевной, и уж тем более не сдуру. Почему-то ему нужно, чтобы ты это знал. И вот это, честно говоря, меня пугает…

— Пугает? — тёзка растерялся. — Почему?

— Потому, дорогой, что господину коллежскому асессору явно что-то из-под тебя надо. И, мне кажется, ответ тут может быть только один, — я решил, что пора показать тёзке суровую реальность во всей её неприглядности.

— Мои способности? — тут же спросил дворянин Елисеев. Нет, определённо, товарищ прогрессирует…

— Они самые, — подтвердил я тёзкин вывод. — Они самые…

Тёзка обречённо вздохнул.

Глава 28

Помощь следствию

— И что тебе не так-то? — прицепился я к тёзкиному вздоху.

— Да опять законопатят в золотую клетку, — проворчал он. — Осточертело уже, сказать по чести…

— Могут и законопатить, — признал я. — Но далеко не факт, что так и сделают.

— Да? Ты правда так думаешь? — затеплилась у тёзки надежда.

— Ну, сам посуди, — я взялся развивать тему. — Это же не какие-то непонятные злодеи типа Шпаковского и Субботина, это государство. А у государства рычагов воздействия на тебя и без того достаточно, чтобы ещё и взаперти держать.

— Пожалуй, — без особого энтузиазма согласился дворянин Елисеев. — Но лучше бы вообще оставили меня в покое…

— А вот на это даже не надейся, — снова вернул я тёзку с небес на землю. — Никто в здравом уме от такого подарка судьбы, как человек с твоими способностями, не откажется. Поэтому думать надо, как нам с тобой извлечь из этой неизбежности пользу и выгоду.

— Выгоду? — тёзка, похоже, заинтересовался.

— Её самую, — подтвердил я. — Деньги, положение в обществе, образ жизни, да мало ли что ещё. Пойми, избежать применения своих способностей на благо государства тебе уже не удастся, и даже мечтать о таком не пытайся. А вот получить госслужбу по этой части и быть на своём месте самым ценным специалистом — это уже совсем другой расклад. Так что я бы тебе всячески советовал свои способности развивать и совершенствовать, тем более, ты на собственном опыте убедился, что толк в этом развитии есть.

Надо было бы быть дураком, чтобы оспаривать такую постановку вопроса, а уж тёзка-то не дурак ни разу, пусть и не хватает товарищу жизненного опыта и основанной на нём практичности. Поэтому спорить со мной дворянин Елисеев даже не пытался, хотя и правоту мою признал без большой радости. Ну да ничего, главное — признал.

Да, развивать тёзкины способности надо. Тут, правда, вставали вопросы, где и как это делать, причём если с вопросом «как» тёзка мог уже и сам разобраться, кое-какой опыт всё-таки наработал, то ответ на вопрос «где» зависел больше от господина Денневитца. После недолгого обсуждения мы с тёзкой, как это было в прошлый раз, когда искали подходы к Михайловскому институту, решили, что не следует дворянину Елисееву выступать в малопочтенной роли просителя, и лучше подождать, пока обстоятельства сложатся так, что или Карл Фёдорович сам попросит свидетеля применить свои способности на пользу следствия, или со стороны тёзки будет уместно предложить коллежскому асессору помощь и сделать его таким образом нашим должником. Да, в тот раз такая стратегия привела к похищению дворянина Елисеева, но от государственных мужей мы подобной подлянки как-то не ждали.

Пока же, однако, тем самым государственным мужам хватало других забот. Судя по вопросам, что задавали тёзке периодически забегавшие Денневитц и Воронков, дворцовая полиция усердно разматывала клубок вопросов с деятельностью той самой «экспедиции», пытаясь прояснить, что именно там затевалось, и какими-то большими успехами в этом деле похвастаться ещё не могла. То ли и в самом деле всё там знал один лишь беглый Александр Иванович, то ли его сообщникам пока удавалось всё на него валить и отговариваться своим незнанием, а у следствия не хватало улик как следует их прижать и разговорить, но что так, что этак дело старательно топталось на месте. Нас такое положение совсем не радовало, потому что начало очередного семестра тёзкиной учёбы в университете неумолимо приближалось, а никаких перспектив покинуть Троицкую башню так и не просматривалось. Самое поганое, повлиять на ход расследования мы никак не могли, а ведь хотелось… Но хотелки наши к делу не пришьёшь, вот и приходилось мириться с текущим положением. От безысходности я уже начал было прикидывать, что мы могли бы вспомнить или даже «вспомнить», чтобы дело сдвинулось с мёртвой точки, но тут сами сыщики со своей дотошностью и въедливостью дали нам за что уцепиться.

Обычно Денневитц и Воронков приходили порознь, а тут заявились вдвоём, да ещё какие-то очень уж довольные.

— Виктор Михайлович, тут у нас господин Вольцев в показаниях путается, — Денневитц вроде бы делился с тёзкой своей проблемой, но выглядел при этом довольным и предвкушающим нечто для себя приятное. — Я вот подумал, что вы сможете помочь нам в этой путанице разобраться.

— Да я бы с радостью, — тёзка выразил полную готовность. — Но как именно могу я помочь?

— Для начала внимательно прочтите, — он кивнул Воронкову и тот подал несколько листов бумаги. — Мы с Дмитрием Антоновичем отойдём пока…

Вольцевым, как выяснилось, оказался ассистент Шпаковского, которого я, было дело, заподозрил в противоестественных наклонностях. И да, путался в показаниях он знатно. В протоколе, точнее, копии протокола, что вручил тёзке Воронков, того Вольцева допрашивали на предмет выявления способностей господина Шпаковского, а заодно и пытались выяснить, где этот самый Шпаковский может прятаться, вот Сергей Петрович и принялся выписывать словесные вензеля, старательно уклоняясь от какой бы то ни было определённости в ответах. В целом ему это более-менее удавалось, но даже такой недоучившийся юрист, как дворянин Елисеев, парочку зацепок обнаружил.

Что ж, такую старательность стоило только приветствовать, но я задумался о другом. В чём вообще смысл такого захода Денневитца? Тёзку постепенно вовлекают в работу дворцовой полиции или просто проверяют его навыки по юридической части? Ну, второе, это вряд ли — кому выискивать в показаниях Вольцева нестыковки по чисто следственной части, и без дворянина Елисеева найдётся, значит, получается первое. А это тот самый шанс, пусть пока и без разговора о способностях по части необъяснимого, и шанс этот надо хватать обеими руками. Я обратил на всё это тёзкино внимание и настоятельно посоветовал товарищу показать себя господам сыщикам в лучшем виде, однако, подгонять тут тёзку никакой надобности не было, он уже и сам рвался в бой, даже сдерживал себя, когда сыщики вернулись, чтобы не казалось, будто он сам напрашивается им в помощники.

… — Итак, господин Вольцев, вы утверждаете, что Шпаковский не имел способностей к телепортированию, между тем как господин Елисеев показал, что именно Шпаковский учил его этому, при вашем, замечу, участии, — участие тёзки в допросе Карл Фёдорович решил устроить в виде очной ставки. — Потрудитесь дать пояснение!

— Покорнейше прошу простить, господин коллежский асессор, но я правду говорил! — затрепетал Вольцев. — Александр Иванович в самом деле не умел!

— Да неужели? — с ехидной улыбочкой поинтересовался Денневитц. — И как же тогда, позвольте узнать, он мог учить этому других? Уж просветите, господин Вольцев, не стесняйтесь!

— Александр Иванович говорил, что ежели знать, что делать надобно и иметь представление, как оно делается, самому уметь и надобности нет, научить и так можно, — бывшего шефа Сергей Петрович цитировал чуть ли не с восторженным придыханием. Но вообще слушать господина Вольцева было как-то странновато — не особо сочеталась его холёная и даже лощёная внешность с почти что простонародной манерой изложения…

— Это каким же образом? — недоверчиво спросил Денневитц.

— Да уж вот таким, — похоже, Вольцева распирало от гордости, что он состоял при столь выдающейся личности. — Александр Иванович, ежели ему чего требовалось, только посмотрит на человека и видит сразу, способен он на такое или же нет. Вот прямо как насквозь!

— А почему же тогда вы, господин Вольцев, раньше о том не показывали⁈ — в голосе дворцового сыщика чувствовалось сильное недовольство.

— Так, помилуйте, господин коллежский асессор, вы же и не спрашивали! — кажется, удивление Сергея Петровича было искренним. Или он старался, чтобы оно таким казалось.

— Я-то не спрашивал, — к недовольству в голосе Денневитца отчётливо добавились угрожающие нотки, — да только вот вы, господин Вольцев, как я погляжу, и рады? Не хотите, стало быть, облегчить свою участь полными и развёрнутыми показаниями, надеетесь лишь ответами на мои вопросы отделаться⁈ Зря вы так, честное слово, зря! Если о снисхождении в суде беспокоитесь, вы отвечать раньше должны, чем я спрошу!

Напоминание о судебных перспективах правильного поведения на следствии, похоже, подействовало — Вольцев глубоко вздохнул и заговорил:

— Касательно господина Елисеева ежели, про него Александр Иванович в институте у себя узнал, но искал такого способного давно уже. Говорил, должен быть такой человек, просто обязан, и он такого обязательно отыщет, рано или поздно, но лучше бы пораньше.

— А каким образом он узнал о господине Елисееве в институте? — спросил Воронков.

— Не могу знать, господин коллежский секретарь, — развёл Вольцев руками. Воронков что-то черкнул у себя в блокноте, не иначе, чтобы не забыть прояснить вопрос позже. Правильно сделал, нас с тёзкой этот вопрос тоже оч-чень интересовал. Пусть и грешили мы оба на Николашу Михальцова, но лучше же точно знать, кому тут тумаков, ой, простите, конечно же, благодарностей отвесить…

— Ну хорошо, господин Вольцев, — Денневитц с показным удовлетворением кивнул, — вот нашёл Шпаковский господина Елисеева. А не нашёл бы — как бы выходил из положения?

— Уж Александр-то Иванович вывернулся бы! — уверенно ответил Вольцев. — Уж как именно, и угадать не возьмусь, но вывернулся бы обязательно! Даже не сомневайтесь, господин коллежский асессор!

— Всегда, стало быть, выворачивался? — спросил сыщик.

— Всегда, господин коллежский асессор! — подтвердил Вольцев.

— Ну, об этом мы с вами ещё поговорим, — пообещал Денневитц. — Другие дела Шпаковского мне тоже интересны… Но вернёмся, господин Вольцев, к вашей особе. Вот господин Елисеев показал, что именно вы в большинстве случаев ассистировали Шпаковскому в его учебных занятиях. Не поделитесь, почему именно вам он так доверял? — этот вопрос тёзка по моей наводке подсказал Карлу Фёдоровичу перед очной ставкой. Денневитц, правда, поначалу такой подсказкой не вдохновился, сказав, что причина тут наверняка кроется в том, что Вольцев больше отличался верностью главарю, нежели умом, но всё же решил поинтересоваться и мнением на сей счёт самого фигуранта.

— Аккуратный я очень и памятливый, — похвастался Вольцев. — Никогда такого не было, чтобы я забыл что из реквизита или в ненадлежащем состоянии представил!

— Реквизитор, значит, — хмыкнул Денневитц.

— Именно так, господин коллежский асессор, всё верно вы сказали, — свои слова Вольцев дополнил несколькими энергичными кивками.

— Автомобили грузовые, что господин Елисеев двигал, тоже вы доставляли? — вопрос свой сыщик задал подчёркнуто нейтральным тоном. — И ящики с людьми внутри?

— Не сам, но отвечал за это, — похоже, ассистент Шпаковского даже обиделся, что его приняли за шофёра или грузчика.

— Врёт, — мысленно возмутился тёзка. — Врёт, мерзавец! — и тут же принялся отчаянно строить рожи Денневитцу, стараясь, чтобы для Вольцева это оставалось незаметным.

— Как прокомментируете, господин Елисеев? — спросил дворцовый сыщик. Ага, тёзкины старания даром не пропали…

— У вас же и другие обязанности были в ассистировании, не так ли? — тёзка честно пытался придать своему вопросу самое обыкновенное звучание, но скрыть некоторое ехидство, как я заметил, не смог. — Ведь были же? Я даже представляю, какие именно…

— Откуда вам известно? — растерялся Вольцев.

— О том я господина Елисеева сам спрошу, когда сочту необходимым, — Карл Фёдорович напомнил, что главный здесь он. — Вас же, господин Вольцев, прошу немедленно ответить господину Елисееву.

— Я должен был следить, легко даётся обучаемому исполнение заданий Александра Ивановича, или нет, — да, Вольцев явно не обрадовался раскрытию своей истинной роли в учебном процессе, откровенно боялся последствий, которые за этим разоблачением могли последовать, но несмотря ни на что, определённая гордость в его голосе замечалась. Тщеславие, оно, знаете ли, такое тщеславие…

— Вот опять вы пытались уйти от полноты ответов на вопросы следствия, господин Вольцев, в который раз уже, — укоризненно напомнил Деневитц. — Суд такое ваше поведение на следствии оценит, конечно же, по достоинству, но совсем не так, как вам это было бы полезно. А потому советую вам хорошо подумать, прежде чем я начну снова вас спрашивать, где может укрываться Шпаковский. Очень хорошо подумать, господин Вольцев. Увести! — скомандовал Денневитц конвойному.

— Это вообще что сейчас было? — принялся я допытываться у тёзки, пока дюжий конвойный защёлкивал на запястьях Вольцева наручники и уводил его из допросной. — Ты что, правда почуял, что он пытался скрыть, или просто взял его на понт?

Ответить тёзка не успел, потому что Вольцева увели и Денневитц обратился к дворянину Елисееву:

— Что же, Виктор Михайлович, очень вам признателен за содействие. Ловко вы Вольцева подловили, ничего не скажешь! Как, кстати, вам это удалось? Вы что, мысли читать можете?

— Да что вы, Карл Фёдорович, нет, конечно же, — тёзка позволил себе улыбку. — Просто Сергей Петрович так громко молчал… Простите, — поправился он, — но я в его присутствии на занятиях у Шпаковского ощущал как будто некий надзор… не глазами. Тогда не понимал, в чём суть, на самого Шпаковского думал, а теперь вот увидел, что не в нём дело было, а в самом Вольцеве.

— Громко, говорите, молчал? — переспросил Денневитц. Не сразу переспросил, какое-то время тёзкины слова обдумывал. Пока сыщик размышлял, мы с тёзкой успели-таки пообщаться, и он мне поведал, что на самом деле всё обстоит немножко иначе. — Хорошо сказали, Виктор Михайлович, очень хорошо, — сыщик снова перехватил тёзкино внимание. — А молчание остальных подследственных не желаете послушать?

— Да, но, с вашего Карл Фёдорович, позволения, не прямо сейчас, — тёзка явно собирался осмыслить свой успех и обсудить его с умным человеком — угадайте, с кем.

— Устали, Виктор Михайлович? — Денневитц всё понял правильно. — Хорошо, отдыхайте пока, нам с Дмитрием Антоновичем найдётся, чем заняться. Когда вы будете готовы продолжить?

— Часа через два, наверное, — на самом деле никакой особой усталости тёзка не чувствовал.

— Тогда до скорой встречи, — Денневитц выбрался из-за стола, Воронков последовал его примеру.

— Давай уже, рассказывай, — пристал я к тёзке, едва он скинул пиджак, обувь, снял жилет и завалился на кровать, чтобы и впрямь выглядеть уставшим, если за ним сейчас наблюдают. Молодец, соображает!

— Тогда я ничего не чувствовал, да ты же и сам помнишь, — ну да, это он вспомнил занятия у Шпаковского. — А сейчас вот послушал этого Вольцева и понял, что с ним тогда на самом деле было. Просто понял, безо всякого чтения мыслей. Знаешь, меня самого это немного пугает… В кого я так превращусь⁈

— Ну, в какого-то монстра вряд ли, — поспешил я успокоить товарища. — А так — сами увидим. Ты, главное, с остальными на допросах постарайся, чтобы мы могли скорее отсюда выйти.

— Тебе хорошо говорить, — пожаловался тёзка. — А стараться мне придётся…

— Ну так давай и я попробую, — вызвался я добровольцем. — С телекинезом же у меня, если помнишь, получалось, глядишь, и здесь что-то смогу. А нет — так ты меня сменишь, Денневитц с Воронковым один хрен ничего не заметят.

— Хм, — на пару мгновений призадумался тёзка. — А и давай!

Да уж, правильно говорят: ум хорошо, а два лучше. Вот как специально для нас с тёзкой пословица придумана…

Глава 29

Нет пределов совершенству

Не буду врать: работая в коммерческих структурах, иметь дело со структурами государственными мне как-то не особо нравилось. Все эти конкурсы-тендеры, масса полуненужных бумаг, а главное — постоянная памятливость государства, если я должен ему, и не то чтобы забывчивость, если оно должно мне, но так, сам не почешешься, оно сразу и не вспомнит. Была, правда, и привлекательная сторона — если уж все формальности оказывались соблюдены и государство наконец раскошеливалось, то, как правило, сроки и объёмы платежей выдерживало строго по договору. Впрочем, повторюсь, дорога к этим светлым дням всегда оставалась долгой и нелёгкой.

Не знаю, как оно было бы здесь, доведись мне заниматься и в этом мире коммерцией, но на уровне взаимоотношений с отдельно взятым дворянином Елисеевым Российская Империя показала себя партнёром очень даже неплохим. Да, плюшки, что тёзка получил от имперских щедрот, на первый взгляд смотрелись, может, и не особо шикарно, но потребности дворянина Елисеева на данный конкретный момент покрывали целиком, полностью и даже с некоторой лихвой.

Итак, во-первых, тёзку временно выпустили из Кремля. Да, ненадолго, да, под надзором, да, только для утряски дел с квартирой в Посланниковом переулке, но выпустили же! Предварял эту экспедицию жаркий диспут между тёзкой и Денневитцем — тёзка планировал попасть в дом госпожи Волобуевой уже проверенным путём телепортации, но Карл Фёдорович этому желанию самым решительным образом воспротивился. Тёзка прибёг к неубиваемому, как нам с ним казалось, аргументу, утверждая, что при телепортации легче обеспечить его безопасность как ключевого свидетеля, но не вышло — Денневитц для начала напомнил, что больше одного человека телепортировать с собой вместе Виктор Михайлович не может, а один-единственный охранник надёжной защиты не обеспечит, и закончил столь же неубиваемым доводом о необходимости соблюдения строгой секретности, в каковом соблюдении при слишком частых перемещениях такого рода он, мягко говоря, не уверен. Но всё же лично мне так до сих пор и кажется, что победа Денневитца в дискуссии была обусловлена не столько более убедительной аргументацией, сколько тем, что он совмещал положение участника спора с должностью главного в этом же споре арбитра.

Результатами вылазки тёзка остался доволен — после недолгой беседы с коллежским асессором Денневитцем госпожа Волобуева согласилась оставить за дворянином Елисеевым ранее занимаемую им квартиру с оплатой по факту, то есть не с сего дня, а с того, когда он вновь там поселится. Вещи, ещё остававшиеся в комнате после отбытия тёзки в Кремль, переместить в квартиру, как только она освободится, оставалось задачей домовладелицы. На таком благостном фоне тёзка уже как-то спокойнее ожидал начала учёбы, надеясь на содействие дворцовой полиции и в этом вопросе.

Во-вторых, милость Империи к одному из её подданных на том не ограничилась, и тёзке дозволили возобновить упражнения в развитии его способностей в телепортации. Для этого дворянину Елисееву выделили небольшую комнатушку в Комендантской башне, чтобы он перемещался между ней и своими апартаментами в Троицкой башне, а также взяли с него честное слово, что никаких иных перемещений он совершать не будет. Расстояние, конечно, для тёзки никакой сложности не представляло, поэтому упор в своих упражнениях он сделал на отработку телепортации с более чем одним человеком, так сказать, на прицепе. Впрочем, «более чем с одним» в данном случае означало только с двумя. Этими двумя стали Денневитц и Воронков, чтобы не расширять пока круг лиц, знакомых с тёзкиными способностями в телепортации. Секретность, она, знаете ли, такая секретность…

Понять причину неудач, преследовавших тёзку с достойным лучшего применения постоянством, мы не могли дня два, и даже на этот счёт жарко поспорили. Тёзка пребывал в уверенности, что дело именно в количестве «пассажиров», я же считал, что принципиальной разницы тут нет, что просто имеются некие особенности, которыми отличается телепортация с нагрузкой, и что эти самые особенности нужно просто найти методом научного тыка. Такое определение серии экспериментов тёзке понравилось, что и привело его в конечном итоге к принятию моего предложения.

Принять-то он принял, но вот к нужному результату тот самый метод привёл нас далеко не сразу, а когда всё-таки привёл, мы с тёзкой ещё какое-то время потратили на понимание, что именно стало причиной успеха. Дело, как в конце концов выяснилось, было в том, что тот самый первый и решительный шаг должен отвечать трём условиям: его следовало сделать в ногу (всё равно, с правой или левой ноги), не менее чем на тридцать сантиметров и крайне энергично, хотя точную скорость, при этом развиваемую, замерить не удалось. Зато остальное значения не имело — тёзка мог стоять между сыщиками, держа обоих за руки, мог находиться на любом фланге, держа только одного, а тот уже держал второго, мог даже и за руки не держать, а встать позади и как бы подталкивать обоих в спину, результат всё время оставался тем же.

Окрылённый успехом тёзка рвался продолжить опыты уже и с большим числом пассажиров, но Карл Фёдорович охладил его пыл, заявив, что дозволить такое может только с санкции своего начальства. То ли начальство призадумалось, то ли Денневитц сам не проявлял особой настойчивости, но тёзке так и приходилось пока что упражняться с ним и Воронковым. Зато, уж не знаю, само ли начальство до такого додумалось, или тот же Денневитц идею подкинул, но сами наши упражнения свой характер вскоре поменяли…

— Скажите, Виктор Михайлович, — начал как-то Денневитц после очередного тёзкиного прохода с ним и Воронковым в Комендантскую башню, — а телепортироваться в незнакомое помещение вы и вправду не можете?

— Меня этому не учили, а самому как-то не до того было, — честно говоря, тёзка даже немного обиделся. Что значит «вправду»? Ему что, не верят⁈

— Простите, Виктор Михайлович, об этом я не подумал, — в общем-то, эти слова Денневитца вполне могли сойти за извинения, тёзка их таковыми и посчитал. — А у вас случайно соображений нет, как можно было бы такому научиться?

Ответил тёзка не сразу — ему же надо было со мной посоветоваться. Впрочем, и в два разума мы не увидели никаких возможностей такое обучение устроить. Вот Шпаковский, будь оно ему нужно, наверняка бы что-то придумал, но так он и наработками Михайловского института пользовался, а нам-то их где взять?

Вот примерно так, естественно, не выдавая нашей двойственной сущности, тёзка всё Карлу Фёдоровичу и изложил. Хотите такого умельца получить — запросите соответствующую методику в Михайловском институте, вместе с преподавателем желательно. Заведение казённое, и никто вам там не откажет.

— Не хотелось бы сейчас об этом говорить, — поморщился Денневитц, — но по некоторым причинам привлечение Михайловского института пока что не представляется желательным.

Ну ни хрена ж себе! У них что, действительно всё так запущено⁈ Похоже на то, но тогда дело обстоит очень и очень печально…

— Но людей и предметы вы же в незнакомые помещения телепортировали? — так и не дождавшись тёзкиного ответа, продолжил спрашивать сыщик.

— Да, — подтвердил тёзка, но тут же сопроводил это и уточняющим напоминанием: — Через стенку из соседнего помещения.

— Что ж, такое тоже может оказаться полезным, — принял Денневитц тёзкино объяснение. — Не возражаете против подобных опытов, Виктор Михайлович?

Возражений не нашлось ни у одного Виктора Михайловича, ни у другого, и со следующего дня начались соответствующие упражнения. Вспомнить отработанные когда-то навыки нам с тёзкой большого труда не составило, поэтому уже до перерыва на обед обоим сыщикам пришлось не раз, не два и не пять непостижимым для них образом перемещаться между разными комнатами в Троицкой башне. Да, для нас суть происходившего тоже оставалась непонятной, но мы-то могли хотя бы это делать…

Как-то сам собой в процессе упражнений встал вопрос, а можно ли отправить человека не через стенку в соседнее помещение, а в представленную переместителем комнату в той же Комендантской башне. Должно быть, Денневитц заразился экспериментаторским азартом дворянина Елисеева, потому что дозволение на такие опыты дал немедленно, без согласования со своим начальством. Правильно, кстати, сделал, потому что из этой затеи ничего у нас с тёзкой не вышло. Что ж, получение более-менее ясного представления о границах своих возможностей мы посчитали тоже делом очень даже полезным.

Кстати, о возможностях. С моего безусловного согласия тёзка подбросил Денневитцу идею поупражняться в перемещении через стену крупных предметов — тех же автомобилей, например.

— Да-да, грузовиков с солдатами… — не сдержался Карл Фёдорович.

— Почему бы и нет? — подхватил тёзка.

— В Кремле такое вряд ли возможно, — охладил его пыл Денневитц. — Но я о вашем предложении доложу.

Что ж, и то хорошо. Доложить он, конечно, доложит, а там и видно будет. Но такое и мне интересно было бы, не одному лишь тёзке…

Нельзя, однако, сказать, что кремлёвские упражнения давались дворянину Елисееву прямо-таки с неизменно успешным результатом. Провал попыток телепортирования других людей в удалённое помещение оказался, к сожалению, не единственным — никак не получалось у тёзки повторить свои давнишние успехи в пирокинезе. Мы оба, честно говоря, даже не понимали, в чём тут дело — то ли это был исключительно промежуточный момент в овладении телекинезом, то ли просто не могли вспомнить, как и почему у нас тогда получалось, но все попытки поджигать различные предметы взглядом или, если угодно, силой мысли оказались безуспешными. Тем не менее, общие итоги нашего кремлёвского сидения мы с тёзкой оценивали очень и очень высоко — развитию навыков и способностей дворянина Елисеева наши занятия в Кремле помогли более чем заметно.

Впрочем, если кто думает, что все эти щедроты и милости к тёзке Империя проявляла исключительно по доброте душевной, то напрасно. Полученные плюшки мы честно и добросовестно отработали на очных ставках, помогая Денневитцу и Воронкову выуживать интересующие их сведения.

Как мы и договорились, часть работы взял на себя я. Опыт получился интересный — если в плане способностей тягаться с дворянином Елисеевым мне всё-таки было тяжело, то чисто логическим путём удавалось подводить к тому, что сыщикам проще становилось ловить подследственных на неувязках и путанице в показаниях. Зато у нас с тёзкой наладилось эффективное взаимодействие, обусловленное именно этой самой разницей в способностях. Если тёзка, управляя нашим общим организмом, сразу и ложные ответы замечал, и правильные чувствовал, то я, выходя на ведущее место, мог лишь определять лживость отвечающего, и тогда на помощь приходил дворянин Елисеев.

В итоге только подследственные и остались не сильно довольными, но уж их душевный комфорт никого тут не интересовал, а вот и мы с тёзкой, и Денневитц с Воронковым имели полное право с удовольствием потирать руки. С нами-то понятно — для обоих это были дополнительные упражнения в развитии, а сыщики, если я понимал правильно, наконец-то получили более-менее отчётливое представление о том, что затевалось в той самой «Экспедиции автомобильных перевозок и складского хранения Субботина и Павлова», и даже уже примерно понимали, где следует искать сбежавшего Шпаковского. Однако же далеко не всё с этим обстояло прямо так уж хорошо. Как-то очень быстро мы с тёзкой заметили, что говорят нам Карл Фёдорович и Дмитрий Антонович куда меньше, чем уже знают сами. Нет, понятно — тайна следствия и всё такое прочее, но раз уж дворянина Елисеева к расследованию привлекли, могли бы доверять и побольше. Что интересно, воспринимали мы эти следственные недоговорки по-разному — тёзка их больше чувствовал, что с его способностями и понятно, а вот я понимал и умом, причём то самое понимание не особо меня радовало. По всему получалось, что побег уберёг нас с тёзкой от невольного участия не просто в криминале, а чуть ли не в политических потрясениях общеимперского значения.

Тёзка от этих моих выкладок поначалу отмахивался, мол, не преувеличивай, но и его проняло по-настоящему, когда меры безопасности в Кремле неожиданно усилились настолько, что впору было опасаться чуть ли не попытки штурма главной имперской крепости. Вплоть до особого распоряжения дворянину Елисееву ограничили прогулки, забрав прежний пропуск и выдав взамен временный новый, но и этих выходов из башни нам хватило, чтобы заметить происходящие изменения и как следует проникнуться вызванной теми изменениями тревогой. Что за изменения? Ну, по порядку…

В Кремле как-то вдруг стало много солдат. Как я понимал, тот самый лейб-гвардии Кремлёвский полк. Был он в таком количестве в Кремле раньше или же казармы находились где-то в другом месте, а сейчас солдаты именно здесь и несут службу — понятия не имею, но ещё несколько дней назад мы с тёзкой столько их тут не видели.

Но солдаты — они же не сами по себе. Чтобы от них в случае чего был толк, им же нужно оружие, причём не только такое, что в руках удержать можно. Вот в дополнение к солдатам и появилось в Кремле такое оружие — пулемёты на стенах пока ещё прятались за зубцами, не выставляя стволы во внешний мир, но стояли уже в немалом числе. Пулемёты, как я обратил внимание были двух видов — одни явно постарше, с толстыми ребристыми кожухами водяного охлаждения, на треногах, но ещё и с колёсами; другие — на вид поновее и полегче, просто на треногах и с тонкими дырчатыми кожухами на стволах. Но пулемёты, это ещё ладно. Вот пушки и бронетехника за воротными башнями — это уже совсем серьёзно, серьёзнее некуда. Да, меня-то они особо не впечатляли — и пушечки какие-то приземистые и короткоствольные, что-то такое у немцев в войну было, [1] и бронетранспортёры больше походили на обычные грузовики, только что бронированные, как у нас в послевоенные годы, [2] но для дворянина Елисеева и такое выглядело очень даже устрашающе, в особенности, конечно же, сам факт их присутствия в сердце Империи.

К концу этого дня мы оба встревожились уже совсем не по-детски, когда ни Денневитц, ни Воронков так и не навестили дворянина Елисеева. На следующий день оба сыщика вновь оставили нас без своего уже привычного нам внимания, охрана же просто не выпустила тёзку из башни, объявив полный запрет на прогулки вплоть до особого распоряжения и наотрез отказавшись дать хотя бы какие-то пояснения.

Как назло, тёзка в последние дни настолько увлёкся помощью следствию и развитием своих способностей, что не озаботился пополнением книжного фонда в своих апартаментах, поэтому для борьбы с тревогой и скукой у нас имелась только «Общая теория уголовного права» под редакцией профессора Пиголкина, и та наполовину прочитанная, несколько успевших как следует устареть газет и прочитанный уже августовский номер журнала «Огонёк». [3] Что ж, хоть так, чем никак…

[1] Т. н. «лёгкие пехотные орудия» калибра 75 мм, способные вести настильный и навесной огонь в пределах прямой видимости, эффективное средство непосредственной поддержки пехоты (см. вкладку Доп. материалы)

[2] Лёгкий БТР-40, улучшенное развитие концепции ленд-лизовского американского М3А1 «Скаут», и средний БТР-152, созданный на базе грузового автомобиля ЗиС-151 (см. вкладку Доп. материалы)

[3] Первый номер журнала в нашей истории вышел ещё в 1879 году. В формате еженедельника «Огонёк» издавался с 1899 года

Глава 30

На правильной стороне

Назвать поездку в бронетранспортёре комфортной я бы не согласился, даже если бы мне за это предложили деньги — и откидная скамейка жёсткая, и спинка из броневого борта так себе, хорошо хоть, дорога ровная и ехали мы без тряски. Бээмпэшка времён моей армейской службы в этом плане была куда как удобнее, но откуда ж ей тут взяться? Дворянин Елисеев тоже особого восторга не испытывал, пусть и имел уже небольшой опыт езды в такой машине у отца на службе. Дискомфорт и некоторая нервозность слегка скрашивались комичным видом сидевших напротив Денневитца и Воронкова — уж очень забавно смотрелись оба в армейской полевой форме, ватных безрукавках, стальных штурмовых кирасах и касках. Впрочем, точно так же выглядел сейчас и тёзка, вот только нам с ним было не до смеха. Под сталью кирасы и ватой безрукавки наше общее тело обливалось потом, всё же на дворе конец августа, кобуру с «парабеллумом» навесить оказалось некуда, и сейчас пистолет не шибко удобно устроился в брючном кармане, а при взгляде на соседей Карла Фёдоровича и Дмитрия Антоновича любое веселье вообще мгновенно испарялось — на них вся эта амуниция сидела нормально и естественно, и смотрелась воинственно и угрожающе. Ещё подсумки с дисками и гранатами, автоматы и даже пистолеты с кинжалами, в общем, то самое, о чём говорят «вооружены до зубов». Опять же, все офицеры, пусть за исключением одного капитана да одного штабс-капитана и подпоручики с прапорщиками. Ну и сама цель поездки тоже веселья как-то не прибавляла…

…Объявившись после трёхдневного отсутствия, Денневитц вывалил на нас столько всего, что даже я растерялся, про своего мозгового напарника вообще молчу. Оказывается, нервничали мы с дворянином Елисеевым совсем не напрасно — имела место попытка государственного переворота. Тёзка размашисто перекрестился, я его мысленно поддержал, ведь мы, похоже, удачно увернулись именно от участия в этом, прямо скажем, малопочтенном мероприятии, причём от участия не на той стороне. Или от чего-то совсем уж нехорошего за отказ участвовать.

Кто стоял во главе мятежа, чего мятежники хотели, кто этот самый мятеж поддержал — все эти естественным образом возникшие вопросы коллежский асессор оставил без ответов, сославшись на неполноту сведений и стремительное изменение обстановки. Единственное, что Денневитц утверждал с полной уверенностью, так это то, что мятеж фактически уже провалился, и речь сейчас идёт лишь о подавлении последних очагов сопротивления мятежников и аресте их главарей.

На этаком фоне просьба Карла Фёдоровича помочь в штурме последнего убежища заговорщиков воспринималась уже как нечто не столь страшное, тем более, речь шла не о том, чтобы героически ломиться вперёд с оружием наперевес, а об использовании способностей дворянина Елисеева в телепортации. Названный дворянин согласился сразу, Денневитцу даже не пришлось напоминать о долге верноподданного, смысле дворянства как служилого сословия и прочих высокопафосных правильностях. Да я и сам считал, что в нашем положении поступить в соответствии с теми правильностями было бы как раз правильным, прошу прощения за масло масляное. Всё же дальнейшая жизнь дворянина Елисеева никак не могла оставаться без самого пристального внимания и активного участия государства, и заслуги перед тем самым государством лишними при таком раскладе уж всяко не будут. Как я понимаю, коллежский асессор тоже согласие своего подопечного заранее просчитал, потому что сразу и повёл его соответствующим образом экипироваться.

Забота о его безопасности, несмотря на вес и прочие неудобства её вещественного проявления, тёзку впечатлила, заодно наглядно показав, что решение мы с ним приняли верное. Чуть позже, при посадке в бронетранспортёр, мы увидели, что такая забота не стала каким-то исключением, офицеры, которым предстояло идти на штурм, тоже получили защитные кирасы и каски. Да и ехали мы не просто так, а в составе целой колонны из бронетранспортёров с десантом и спарками крупнокалиберных пулемётов, а также внушительного вида восьмиколёсных броневиков с пушками никак не меньше классических в привычной мне истории трёх дюймов, они же семьдесят шесть миллиметров. А вот гусеничной техники я не увидел никакой, хотя из тёзкиной памяти знал, что есть тут и танки, и самоходки более-менее привычного мне вида. Похоже, впрочем, что особого распространения гусеничная бронетехника здесь не получила, уж и не знаю, почему, или в нашем случае важна была именно скорость, а у колёсных машин она уж всяко побольше.

Если я ничего в здешней Москве не путал, ехали мы на юго-запад. Что там такого могло находиться, что надо было брать штурмом, мы оба не представляли, но и особого волнения не испытывали — что-то, значит, есть, мимо нас, раз уж мы на это дело подрядились, всё равно не пронесут.

Целью нашей поездки оказалась группа зданий фабрично-заводского вида где-то поблизости от Воробьёвых гор. Видел я такие и в своей Москве — добротно, на века построенные корпуса, с почти метровой, если не больше, толщиной стен, сложенных из красного кирпича. Того ещё кирпича, старорежимного, старорежимной же кладки, когда стена от времени и из-за качества скрепляющего кирпичи раствора превращается в монолит, и если вдруг возникает необходимость её ломать, такая работа становится нудной и долгой, не то, что с кирпичными новоделами. Понятия не имею, как долго такие стены выстояли бы под огнём артиллерии, особенно тяжёлой, но здесь и сейчас решили, похоже, артиллерию не применять. Почему? Да кто их знает — может, времени не было орудия подтягивать, может, сам заводик представлял какую-то большую ценность, может, мятежников приказали брать живьём, в любом случае, ответ тут лежал за пределами нашей компетенции.

Остановились мы в некотором отдалении, хотя звуки вялой перестрелки до нас всё-таки долетали. Судя по этим звукам, огонь обе стороны вели исключительно ружейно-пулемётный, то есть укрывшиеся в заводских цехах мятежники имели в этой перестрелке определённое преимущество. Понятно, что если их взять в осаду, долго они бы не выдержали — патроны, продовольствие и медикаменты имеют свойство заканчиваться, но на это нужно время, а вот оно-то при подавлении всяческих мятежей сплошь и рядом становится стратегическим ресурсом особой ценности.

— Господин Иванов, — как представил Денневитц дворянина Елисеева командовавшему здесь полковнику князю Шаховскому, так тот и обратился, — верится с трудом, но Карл Фёдорович утверждает, что вы можете устроить проникновение моих людей и машин через стену. Это правда?

— Так точно, господин полковник! — вспомнил тёзка свои кадетские годы. — Людей проведу по двое, машины по одной!

— Уверен? — мысленно спросил я. — Мы же с телепортацией машин вообще не тренировались!

— Уверен, — с мрачной решимостью ответил он. — Выбора у нас всё равно нет.

Не скажу, что такой ответ меня вдохновил, но тёзка, похоже, и впрямь ощущал прямо-таки небывалую уверенность в своих силах. Ох, ладно, понадеемся, что ему виднее, что теперь делать-то…

Какое-то время ушло на объяснение полковнику технологии телепортирования, ещё сколько-то постановку им задачи своим людям, и вот, наконец, всё было готово. Пора!

Бронемашины медленно двинулись к внешней стене завода, на ходу поливая пулемётным огнём окна возвышавшихся над этой стеной корпусов и не давая мятежникам возможности вести прицельный огонь в ответ. За ними неспешно покатился и наш бэтээр. На полпути до стены штурмовики покинули бронетранспортёры и продолжили движение в пешем строю, прикрываясь своими машинами. Что ж, вот и пришло время нестандартных решений. Дворянин Елисеев, он же господин Иванов, тоже спешился, но шёл не за бронёй, а прикрытый со всех сторон офицерами в стальных кирасах.

— Начали! — сказал тёзка капитану, шедшему рядом. Тот выдал громкую и довольно мерзкую на слух трель свистком, привлекая внимание штурмовиков, и проорал, помогая себе энергичными жестами: «Первое отделение — пошли!»

Ближайшая к нам колонна развернулась в цепь и выбралась из-за своей машины. Тёзка хлопнул по плечу офицера перед собой, тот отступил влево, и хозяин нашего общего тела резко выбросил правую руку вперёд, будто толкая кого-то.

Двое штурмовиков пропали из строя. Новый выброс руки — ещё двое. И ещё, ещё, ещё! Столь же быстро дворянин Елисеев переправил за преграду следующее отделение, потом ещё одно.

— Сейчас машину! — крикнул тёзка капитану. Тот отошёл к прапорщику, тащившему на себе переносную радиостанцию. Здоровенный металлический короб за спиной, другой, поменьше, на груди, от него телефонная трубка, как и положено, со спиральным проводом. Ну да, такая вот здесь у них техника, это вам не смартфон в кармане и даже не полицейская рация.

— Тридцать пятый, пошёл! — с этими сказанными в трубку словами капитан показал рукой на один из бронетранспортёров.

Обозначенный тёзкой толчок сработал — бэтээр перед нами исчез. Чёрт, кажется, далось это товарищу нелегко — в голове подозрительно зашумело, но ещё две машины он за стенку переместил.

— Господин Иванов, парочку таких надо бы! — капитан ткнул рукой в сторону ближайшего к нам броневика с пушкой.

— Да! — принял тёзка. — Пусть чуть прибавит ходу!

Броневик заметно ускорился и почти сразу пропал с глаз после очередного движения рукой. М-да, вес и размер, похоже, имеют значение — правый бицепс ощутимо заныл, как после многократного подъёма двухпудовой гири.

Второй броневик оставил неприятный привкус во рту, вроде бы закровоточили дёсны. Не сам броневик, разумеется, а его телепортация, уж кусать броню дворянину Елисееву точно не пришло бы в голову, а если бы вдруг и пришло, я бы ему не позволил.

— Господин Иванов, что с вами⁈ — встревожился капитан. Было от чего — перенос за стенку третьей машины вызвал у тёзки обильное кровотечение сразу из обеих ноздрей.

— Прекратить! — вмешался Денневитц. — Капитан, вам хватит людей и машин, что уже там?

Что говорил капитан в трубку, ни я, ни тёзка разобрать не могли, что ему оттуда отвечали, мы вообще не слышали, но, видимо, старался дворянин Елисеев не зря — вернув трубку радисту, капитан радостно ответил:

— Хватит! Завал в воротах вот-вот подорвут!

— Господина Иванова — в машину и в тыл! — распорядился Денневитц. — Немедленно!

Ох, а ведь вовремя! Тёзку, а с ним и меня, ощутимо шатало, рот наполнился кровью уже порядочно, пришлось выдать серию смачных красных плевков, вдохновивших капитана на немыслимый в нормальных условиях для строевого офицера поступок — выполнение приказа штатского.

Состояние наше ухудшалось стремительно, и в бэтээр нашу общую тушку уже затаскивали, сам залезть тёзка не мог, как и у меня не получилось взять тело под своё управление. Ох, и нахреновертили же мы…

…Возвращение к жизни оказалось и само-то по себе приятным, а уж если сравнивать с тем, что я перед тем помнил, так и вообще чудесным. То, понимаешь, дикая боль в руке и глазах, вкус крови во рту и общая слабость, а тут открываешь глаза, лёжа в чистой постели, над головой белый потолок, подпираемый светло-зелёными стенами, пахнет хоть и чем-то лекарственным, но всё равно не противным. Главное — никто не стреляет, не орёт, не заливается в свисток, да и моторы не ревут и даже не рокочут. Красота и благолепие прямо…

— Как вы себя чувствуете? — хм, кто это у нас тут такой заботливый? Голос вроде на Денневитца не похож, да и на Воронкова тоже.

Ну да, ни тот и ни другой. Самочувствием господина Елисеева (или всё же Иванова?) интересовался круглолицый персонаж в накрахмаленной белой шапочке и белом же халате, врач, значит.

— Спасибо, неплохо, — удивительно, но произнести эти слова у тёзки получилось легко и просто, я, честно говоря, опасался, что недавние подвиги скажутся на нашем общем организме сильнее и хуже. Но нет, не врал дворянин Елисеев, те мерзкие ощущения, что я помнил, бесследно пропали, так что самочувствие наше и правда можно было обозначить как неплохое. Ну разве что виделось всё не особо чётко да встать и пойти желания не наблюдалось.

— Доктор Васильев, Матвей Яковлевич, — представился врач. — Руками пошевелить попробуйте.

Тёзка попробовал, и даже не без успеха, но всё равно руки двигались вяло, некоторая слабость ещё ощущалась. Доктор принялся осматривать пациента — померил пульс, оттопыривал веки и смотрел в глаза, велел открыть рот и что-то там высматривал. Похоже, результатами осмотра Матвей Яковлевич остался доволен.

— Вставать вам, господин Иванов, пока не следует, во всяком случае, сегодня, — слова доктора не совсем подходили к его довольному виду, но доктора, они такие — осторожность, плавно переходящая в подстраховку, у них в крови. Понять, впрочем, их можно — ответственность за жизнь и здоровье пациента, это, знаете ли, не просто так, особенно когда пациент непростой.

Да уж, непростой — и здесь дворянин Елисеев опять Ивановым числится. Хорошо, что доктор сразу это обозначил, причём сам, не запутаемся. И раз тёзку опять шифруют, то это точно не Михайловский институт — там такая примитивная маскировка точно не прокатила бы. С другой стороны, туда Елисеева и не повезли бы, в связи с этим мятежом доверия к институту у Денневитца нет.

От нечего делать я попытался хоть что-то узнать у тёзки о возможных причинах и последствиях неудавшегося мятежа, но толку от товарища оказалось чуть. Нет, слухи о не самом крепком, несмотря на далеко не преклонный возраст, здоровье государя императора Николая Третьего среди дворян ходили, тёзка их неоднократно слышал, да и мне в его сознании уже не раз приходилось, но так слухами и оставались, не переходя в разговоры о престолонаследии или регентстве. А вот о каких-то неладах в императорской семье не было и слухов, по крайней мере дворянин Елисеев ничего подобного никогда не слышал, хотя бы даже в виде намёков или ещё каких недомолвок. Я, конечно, в очередной раз восхитился успехами здешних императоров в дрессировке дворянского сословия и приведении его в столь небывалое почтение к верховной власти, но в данном случае эти самые успехи не давали никакой возможности сориентироваться в текущей политической ситуации.

Недолгое общение с Денневитцем, зашедшим проведать дворянина Елисеева, тоже не помогло хотя бы как-то понять смысл последних событий, хотя сам Карл Фёдорович наверняка знал об этом куда больше нас с тёзкой.

— Вам, Виктор Михайлович, пока что следует больше о здоровье своём думать, — отвечать на тёзкины вопросы он не стал. — Матвей Яковлевич порадовал меня благоприятным прогнозом вашего состояния, но вы и сами не плошайте. А что касается вопросов ваших, уже скоро всё в газетах будет, читать их доктор вам дозволил, так что вечером и принесут.

Зато о том, что происходило на Воробьёвых горах после экстренной эвакуации, Денневитц поведал уже более подробно. Офицеры-штурмовики при поддержке своей бронетехники захватили ворота и взорвали завалы, возведённые в них мятежниками, что вместе с неожиданностью и необъяснимостью самого появления верных престолу сил на заводском дворе полностью деморализовало инсургентов и уже вскоре привело к их капитуляции. Что же, заслуги дворянина Елисеева перед престолом выглядели в таком свете неоспоримыми и, похоже, можно было даже надеяться на какую-то награду, а не только на доброе отношение. Но самое вкусное Денневитц приберёг напоследок.

— Поправляйтесь, Виктор Михайлович, поправляйтесь скорее, — сказал он, уже собравшись попрощаться. — Вы мне ещё на допросе Шпаковского пригодитесь…

Глава 31

Новые возможности

— С чего ты вообще решил, что сможешь телепортировать машины? — спросил я тёзку.

Как бы ни хотелось нам с ним прояснить для себя смысл этого несостоявшегося переворота, оба прекрасно понимали, что успеха тут ожидать не стоит. Вот только воспринимали это понимание по-разному. Дворянину Елисееву проще, он в этой верноподданнической атмосфере родился и вырос, поэтому лишних вопросов задавать не научился и особо по такому поводу не переживал, а я, привыкнув в прошлой жизни к разнообразной по качеству политической аналитике, пережёвыванию и обсасыванию самых различных версий тех или иных событий, теориям заговоров и «изысканиям» криптоисториков, чувствовал себя как ребёнок, которому показали красивую игрушку, но именно что показали — не только не подарили, но и просто в руках подержать не дали. Поэтому, чтобы хоть как-то удовлетворить свой интерес, решил разобраться с некоторыми новыми для себя и не до конца мне понятными проявлениями тёзкиных способностей.

— А я не решил, — как-то легкомысленно ответил товарищ. — Просто понял, что могу. Вот ни с того, ни с сего — взял и понял.

Суть тёзка обозначил предельно чётко и ясно, но толку с того… И, кстати, это же у него второй такой скачок в росте мастерства, который он сам себе объяснить не может, не то, что мне — первым было узнавание правильных ответов на очных ставках. Чего от него ждать дальше? Рельеф местности начнёт менять силой мысли? Время останавливать? Или в астрал какой выходить, как во двор погулять? Сам же боялся, что в кого-то не того так превратится, а вот превращается ведь потихоньку. А мне же и дальше в его голове квартировать, вот и захотелось разобраться, будут ли меняться мои жилищные условия, и если будут, то как именно. Но, увы и ах, особыми достижениями в этом разбирательстве похвастаться я не мог. Понимает он, видите ли, да ещё ни с того, ни с сего. Как в таких условиях прогнозировать развитие и изменение обстановки, я даже не спрашиваю, потому что не надо о грустном, но тут же и с текущим-то положением не больно и разберёшься…

С чем пока что было более-менее ясно, так это с состоянием нашего с дворянином Елисеевым тела. Ясно и приятно, поскольку состояние это неуклонного улучшалось. Уже через пару часов после ухода Денневитца добрый доктор Матвей Яковлевич разрешил пациенту вставать и самостоятельно передвигаться, порекомендовав, однако же, этими передвижениями пока что не злоупотреблять. Нам, впрочем, было не до злоупотреблений — возможность дойти до сортира и обратно уже воспринималась как счастье, и никуда больше идти даже не хотелось. Хуже оказалось со взглядом в зеркало — бледная кожа, красные глаза, серовато-сиреневые мешки под ними делали тёзку похожим на жертву недельного запоя и изрядно понижали самооценку что ему, что мне. Некоторой компенсацией за тот кошмар, что с такой наглостью показало нам бессовестное зеркало, стала большая чашка крепкого куриного бульона на ужин и обещание перевести на нормальное питание вот прямо с завтрашнего утра.

Но по-настоящему мы оживились, когда после ужина принесли вечерние газеты. Там, правда, всё было изложено без особых подробностей и очень уж гладко причёсано — имел место мятеж некоей неназванной войсковой части, подлым заговорщикам удалось обманом, подкупом и запугиванием подбить солдат на нарушение присяги, однако же никакого успеха эта преступная выходка не имела, и к настоящему времени мятежные солдаты водворены в казармы, главари мятежа и примкнувшие к нему офицеры арестованы, арестованные же мятежниками офицеры и нижние чины, оставшиеся верными присяге, наоборот, освобождены, ведётся самое тщательное расследование, и далее в том же духе. О целях заговорщиков не говорилось вообще ни слова, как не было названо и ни одно имя.

Впрочем, нет, кое-какие имена упоминались, но как бы вовсе не в связи с мятежом и в отдельных маленьких заметках, буквально по паре строк в каждой. Там со ссылкой на соответствующие параграфы «Уложения об Императорской Фамилии» кратко сообщалось, что государь император уволил великих князей Георгия Павловича и Алексея Павловича от всех должностей, определил обоим новые места жительства — первому город Пишпек, [1] второму Новоархангельск, [2] а великой княгине Екатерине Антоновне предписал в течение сорока восьми часов покинуть пределы Российской Империи без права на возвращение и лишил её содержания, однако же с возвратом полной стоимости приданого.

Мне эти имена почти ничего не говорили, и тёзка растолковал, что речь идёт о двоюродных братьях императора и их вдовствующей матери, до своего замужества принцессе из какого-то скандинавского захолустья. Что ж, вопрос с несостоявшимися выгодоприобретателями мятежа вроде как прояснился, хотя товарищ так и не сумел внятно изложить, какие изменения произошли бы в империи, окажись удача на стороне мятежников. А вообще нехорошо всё это попахивало, уж очень похоже на февраль семнадцатого знакомой мне истории, когда грызня в царской семье обернулась падением монархии и власть досталась карликам, не сумевшим спустя восемь месяцев удержать её в своих хиленьких ручонках. М-да, вот уж чего мне никак не хотелось бы, так это жить в эпоху великих перемен…

Нашлись в газетах и кое-какие последствия недоворота. Например, постановление министра внутренних дел Панчулидзева о запрете вплоть до особого распоряжения выезда из Российской Империи как российских, так и иностранных подданных, за исключением лиц, пребывающих в дипломатическом статусе. Или решение московского генерал-губернатора великого князя Константина Александровича, объявляющее в Москве трёхдневный траур в память жертв злодейского мятежа с запретом на увеселения и продажу горячительных напитков, а также запрет, опять-таки до особого распоряжения, работы в ночное время столичных питейных и увеселительных заведений и по окончании траура. В общем, меры выглядели более-менее разумными, другое дело, с какой степенью служебного рвения или, уж простите за прямоту, тупого усердия они будут проводиться в жизнь. Однако же наверху, должно быть, представление о том, как оно иной раз бывает, имелось, потому что было в газетах и обращение всё того же министра Панчулидзева к москвичам, где говорилось, что его императорское величество ожидает от верных и законопослушных подданных спокойствия и призывает с пониманием относиться к действиям властей, направленным на розыск и поимку всех причастных к мятежу.

Ладно, в любом случае даже столь неполное представление о последних событиях всё-таки лучше полного неведения, но зарубочку в памяти я себе сделал. Раз уж нам теперь не отвертеться от некоторой причастности к делам верховной власти, мы должны понимать, как она устроена и как вообще всё это работает, а поскольку на дворянина Елисеева тут надеяться бессмысленно, то понимать придётся мне, чтобы потом тому же дворянину и разъяснить популярно, если вдруг надобность возникнет.

Утренние газеты ясности не прибавили, хотя и аппетит перед завтраком не испортили за неимением плохих новостей, хотя, конечно, понятно было, что те самые плохие новости публику не минуют — очередные официальные лица обещали уже в ближайшие дни обнародовать сведения о числе погибших и пострадавших.

Что задавать какие-то уточняющие вопросы Карлу Фёдоровичу нет смысла, мы оба поняли ещё в прошлое его появление, и потому когда Денневитц зашёл снова, приставать к нему не стали. Да и речь сразу пошла о другом.

— Ох, Виктор Михайлович, вид у вас… — коллежский асессор даже поморщился. — Я доктора Васильева спрашивал, он говорит, не менее недели пройдёт, пока вы не станете относительно прилично выглядеть. А мне, знаете ли, и ждать некогда, и Шпаковскому вас показывать в столь неприглядном облике не хочется… Может быть, стоит вас загримировать?

— Есть другой способ, — я подсказал тёзке здравую, как мне представлялось, идею, и он за неё ухватился.

— И какой же? — интерес Денневитца смотрелся живым и не наигранным. Похоже, ему и впрямь было важно, чтобы дворянин Елисеев имел на очной ставке с бывшим своим инструктором товарный вид.

— Видите ли, Карл Фёдорович, после нескольких случаев телепортирования я заметил, что у меня бесследно пропал старый, с детских ещё лет оставшийся, шрам, — выдал тёзка страшную тайну. — Сам я считаю это побочным действием таких перемещений, — блеснул он полученными от меня знаниями, — и полагаю, что несколько переходов очень бы улучшению моей внешности способствовали…

— Вот как? — удивился Денневитц. Удивился и завис. Надолго завис… — При иных обстоятельствах я бы, пожалуй, вашему желанию воспротивился, но сейчас… А вы, Виктор Михайлович, уверены, что хуже вам не станет?

— Не станет, Карл Фёдорович, — на самом деле какой-то большой уверенности у нас не было, но логика и исторический опыт подсказывали, что идея правильная. — Это же не броневики через стенку проталкивать, — добавил тёзка для пущей убедительности.

Особо уговаривать Денневитца после такого аргумента не пришлось — коллежский асессор минут на десять вышел из палаты, и, вернувшись, напомнил, что перемещения допустимы только в Кремле, причём исключительно в апартаменты в Никольской башне, потому что помещение в Комендантской башне, что мы с ним и Воронковым использовали для тренировок, в настоящее время отдали под какие-то другие нужды. Ох, хорошо, видать, припекло Карла Фёдоровича, раз уж он не только готов был позволить дворянину Елисееву опыты, которые сам наверняка считает не особо продуманными, но и прямо-таки к совершению тех опытов подталкивает!..

Понятно, что хватало Денневитцу и других забот, особенно сейчас, поэтому покинул он тёзкину палату уже очень скоро, не забыв, тем не менее, установить своему подопечному порядок учебно-лечебных действий, который надлежало неукоснительно соблюдать. Перед началом каждой серии своих упражнений дворянину Елисееву следовало предупредить охранника, дежурившего у двери в палату, чтобы тот никого не впускал, по окончании же поставить служивого в известность, что допуск в палату свободен. Ясное дело, чем такой важный пациент занимается в гордом одиночестве, знать стражу не полагалось. Со своей стороны Денневитц заверил дворянина Елисеева в том, что никто не будет входить в отведённые ему помещения в башне. Столь разумные и благоприятные условия означенный дворянин принял без каких-либо возражений.

…Первый переход дался тёзке с некоторым трудом — я тоже ощутил вязкую тяжесть, сопровождавшую тот самый первый шаг, а затем полностью присоединился к тёзкиному желанию отдохнуть на кровати, куда более удобной, чем больничная. Отдых, однако, не затянулся, потому как уже через пару минут мы оба с удивлением обнаружили какой-то невероятно мощный прилив сил, и дворянин Елисеев тут же принялся вовсю его эксплуатировать. Сколько раз тёзка туда и обратно тёзка телепортировался, прежде чем снова слегка устал, я и не скажу — позорно сбился со счёта.

Если кто подумал, что наше общее тело тёзка, едва почувствовав усталость, сразу разместил на койке, то зря. Нет, без недолгого отдыха, конечно, не обошлось, но первым делом дворянин Елисеев всё же встал перед зеркалом.

В этот раз оно показало куда более благопристойную картинку. Глаза у смотревшего оттуда человека всё ещё оставались «украшенными» красными прожилками, но прожилок этих стало гораздо меньше, мешки под глазами были уже не столь заметны, да и лицо в целом смотрелось уже не таким по-вампирски бледным, как вчера вечером. Но настроение поднялось у нас обоих не только из-за этих изменений.

— Знаешь, мне кажется, что телепортация у меня сейчас получается намного легче, чем раньше, — поделился тёзка. — Ты как, не заметил?

— Заметил, — поддержал я товарища. — А это значит что? — тут же устроил я экзамен.

— И что же? — правильное понимание ситуации я у тёзки почувствовал, но раз он прямо спросил, то и я решил прямо же ответить:

— А это, дорогой мой, значит, что тебе не кажется. И мне не кажется. Оно, видишь ли, так и есть, — избежать тут некоторой назидательности мне не удалось. Впрочем, сам тёзка эту назидательность, похоже, и не заметил.

— Тогда, может, сам попробуешь? — то ли спросил, то ли предложил он. — Раз у меня легче теперь выходит, так и у тебя хотя бы как-то выйти должно!

М-да, не особо часто за время нашего совместного проживания в его теле удавалось дворянину Елисееву вот так ставить меня в тупик, но тут я, честно говоря, даже не знал, что делать. Учитывая, что раньше под моим управлением телепортация никогда не получалась, вероятность такой же неудачи и на этот раз оставалась ненулевой, а это могло бы не только снизить мне самооценку, но и тёзке подпортить воодушевление от собственных успехов. Что товарищ задерёт нос в наших с ним взаимоотношениях, я как-то не боялся, всё же за эти почти три месяца успел его изучить. Так что, если опять ничего у меня не выйдет, то, может, и хрен бы с ним? А с другой-то стороны, позориться лишний раз тоже совсем не тянет…

— Попробуй! — наседал тёзка. — Ничего страшного, если не получится!

— Нельзя пробовать, — процитировал я учителя Йоду. — Надо делать. Или не делать.

— Тогда сделай! — товарищ никак не унимался, и я решил-таки поддаться его нажиму, рассудив, что если что-то на этом и потеряю, то не так уж и много, а вот любой успех мы с тёзкой будем вправе посчитать грандиозным, вне зависимости от его истинных масштабов.

А и не зря тёзка нажимал — у меня получилось! Да, отдохнуть после телепортации под моим управлением захотелось прямо сразу, но сам факт радовал. Ещё несколько перемещений туда-сюда под управлением дворянина Елисеева, и снова телепортироваться под моим оказалось даже легче, чем в первый раз. Оба такому повороту обрадовались, но пришлось прерваться, потому что подступило время обеда. После него мы собрались действовать в зависимости от того, насколько насытимся — или сразу возобновить челночную телепортацию, или сделать это после некоторого отдыха. Действительность, однако, наши планы беспардонно опрокинула — едва с обедом было покончено, явился коллежский асессор Денневитц.

— Да, Виктор Михайлович, вынужден признать вашу правоту, — выдал Денневитц, вглядевшись в лицо дворянина Елисеева. — Даже жалко Матвея Яковлевича…

— Почему жалко? — не понял тёзка.

— Так он же наверняка пожелает устроить вам подробное обследование, дабы выяснить, каким таким образом вы столь быстро вернули себе приличный вид, — хохотнул коллежский асессор и уже серьёзно продолжил: — А я таковой возможности ему не дам. Не могу, Виктор Михайлович, вы мне нужны срочно. Настолько срочно, что прошу вас воспользоваться телепортированием — нам с вами необходимо немедленно переместиться отсюда в Никольскую башню.

Тёзка уже готов был прямо сейчас и приступить, но я его притормозил, доходчиво объяснив, почему именно здесь и сейчас так делать не следует. Он малый умный, сразу всё понял и принялся доводить моё мнение до Денневитца:

— Подождите, Карл Фёдорович. Боюсь, мы невольно дадим и Матвею Яковлевичу, и охраннику пищу для нежелательных размышлений, если телепортируемся прямо отсюда, — надо же, как, оказывается, товарищ может выразиться! Загнул, так загнул! — Может быть, разумнее будет с лестницы или ещё откуда, где никого нет?

— Хм, — Денневитц посмотрел на дворянина Елисеева с явным уважением. — А ведь и правда, Виктор Михайлович, — добавил он после недолгой паузы. — Пойдёмте.

Перенеслись мы с Денневитцем именно с пустовавшей лестничной клетки. Шаг — и в который уже раз оказываемся в Никольской башне.

— Я пока отдам необходимые распоряжения, а вы, Виктор Михайлович, извольте ознакомиться, — коллежский асессор извлёк из портфеля несколько листов бумаги. — Минут двадцать у вас есть.

[1] В нашем мире — Бишкек (Киргизия)

[2] В нашем мире — Ситка (Аляска)

Глава 32

Последняя загадка

Итак, нам с дворянином Елисеевым предстояла очная ставка со Шпаковским — именно копию протокола его допроса оставил Денневитц. Честно говоря, оба мы ждали этого с интересом, уж больно хитрым и даже умным человеком выглядел Александр Иванович как по нашим воспоминаниям, так и по своим ответам на вопросы следствия.

Что о заговоре он знал, но на заговорщиков не донёс, Шпаковский полностью признавал, но тут ему деваться было некуда — в вопросах содержались многочисленные отсылки к показаниям других лиц, полностью Александра Ивановича в этом смысле изобличавшим. Со своей юридической колокольни тёзка сразу отметил, что признание части вины или вины меньшей зачастую может помочь в отрицании всего обвинения или же наиболее тяжкой его части. Судя по дальнейшему тексту, Шпаковский исходил из тех же соображений и принял их как руководство к действию.

Довольно убедительно он показал, что с самого начала считал затею заговорщиков обречённой на провал, что и стало одной из причин преступного недонесения. Но вот в изложении других причин, побудивших его оставить власти в неведении относительно заговора, убедительности Александру Ивановичу уже откровенно не хватало. Немало хороших знакомых у него, видите ли, среди заговорщиков было, как и людей, перед которыми имел он разного рода обязательства. Смотрелось это по меньшей мере нелогично — если тебе эти люди так прямо уж дороги, ты бы хоть отговорить их от участия в безвыигрышном деле попытался, но нет, не стал, оставил всё как есть. Видимо, прояснить истинный смысл именно этих самых других причин Карл Фёдорович и собирался с помощью дворянина Елисеева. И правильно, нам с тёзкой и самим стало интересно, так что очной ставки мы дожидались с нетерпением.

Что Шпаковский, говоря о побудительных мотивах своего недонесения, врёт, тёзка почувствовал сразу. Вот как ему такое удаётся⁈ Я со всем возможным вниманием прислушивался к мыслям и ощущениям своего напарника, но так и не смог понять, как это распознавание работает. Прямо действительно, как само собой — щёлк! — и всё. Однако тут же я столкнулся с ещё одной необъяснимостью — в отличие от очных ставок с Вольцевым и иными фигурантами, понять, что именно Александр Иванович своей ложью скрывает, у дворянина Елисеева пока что никак не получалось. Уж не знаю, то ли случился какой-то непредвиденный и необъяснимый сбой в тёзкиных способностях, то ли в Михайловском институте настолько продвинулись в изучении тех самых способностей, что особо талантливые деятели ещё и научились им противостоять. В любом случае, проблема была налицо, с ней было необходимо что-то делать, но вот как — оставалось непонятным.

…Денневитц тем временем углубился в изучение связей Шпаковского с различными персоналиями заговора, ну, насколько это было возможным из-за уклончивых и путаных ответов подследственного, и тут мне показалось, что наконец появилась возможность хоть за что-то зацепиться.

— Ты не заметил, как часто Шпаковский упоминает деньги? — спросил я тёзку.

— Деньги? — не сразу сообразил тот.

— Деньги, деньги, — повторил я. Действительно, послушать Александра Ивановича, так он был должен чуть ли не каждому второму заговорщику, а с остальными вёл какие-то общие денежные дела.

— Хм, а ведь ты, похоже, прав, — согласился тёзка даже не со мной, а с очевидной реальностью.

— Так и спроси, какой у него в этом заговоре денежный интерес был! — только и осталось мне сказать.

Идея тёзке понравилась, но для возможности её осуществить пришлось подождать, пока в допросе образуется логическая пауза. Наконец Шпаковский закончил витиеватый и не сильно исполненный смысла ответ на очередной вопрос, Денневитц призадумался, не иначе над тем, что именно ему в этом ответе особенно не нравится, тут дворянин Елисеев и встрял:

— А скажите, Александр Иванович, какую выгоду вы рассчитывали получить с этого мятежа?

И вроде сам по себе вопрос вполне корректный, и задал его тёзка безо всякой издёвки или даже простого сарказма, но Шпаковский аж отпрянул, будто в лицо ему плеснули какой-то гадостью.

— Выгоду? Какую ещё выгоду? — растерянно переспросил он.

— Попался! — тёзка торжествовал. Ну да, имел полное право — Шпаковского на вранье всё-таки поймал. Теперь бы ещё правду выудить или хотя бы найти, где её искать…

— Денежную, Александр Иванович, конечно же, денежную, — дворянин Елисеев не отказал себе в удовольствии уподобиться коту, играющему с пойманной мышью. — Вы же потому и не донесли на заговорщиков, что собирались под шумок свои денежные дела поправить? И, насколько я понимаю, далеко не самым законным способом? Ещё и меня собирались к этому привлечь, для чего и учили?

Чёрт, опять я не засёк, как к тёзке пришло озарение! Прямо как будто не в одном теле и не в одном мозгу живём!

Но тут мне стало не до ахов и охов — Денневитц, при первом тёзкином вопросе явно проникшийся недовольством (ну как же, вклинился, понимаешь, студент в его выверенную цепочку каверзных вопросов!), услышав продолжение, немедленно не то чтобы так уж прямо сменил гнев на милость, но перенаправил своё негодование с помощника, исполняющего в данный момент роль свидетеля, на подследственного.

Надо отдать Шпаковскому должное, сдался он под напором Карла Фёдоровича не сразу. Но всё же сдался — Денневитц наглядно показал, что кого попало в дворцовую полицию не принимают. Коллежский асессор методично, вопрос за вопросом, отсекал Шпаковскому все пути отхода и манёвра, загоняя его в угол, и тот наконец раскололся.

Слушая откровения Александра Ивановича, мы с тёзкой мысленно спорили, чего нам хотелось бы больше — я предлагал стоя аплодировать его изощрённому уму, а дворянин Елисеев готов был задушить Шпаковского прямо сейчас, причём голыми руками. Но, как это нередко в наших спорах уже бывало, победила дружба, и мы пришли к согласию в том, что одно другому не мешает, а потому стоило бы и аплодисментами его наградить, и придушить, не столь уже важно, в какой последовательности. Однако оба прекрасно понимали, что рукоплескать этому негодяю было бы по меньшей мере неприлично, а задушить его нам попросту не дадут, поэтому продолжали слушать, тем более, логика допроса вот-вот должна была вывести Карла Фёдоровича на вопросы о том, какое именно место в хитроумном плане Шпаковского занимала скромная персона дворянина Елисеева.

Но пока Денневитц к столь важной для нас теме не подобрался, стало ясно, что основания не доносить на заговорщиков у Александра Ивановича имелись более чем веские. Он и вправду считал провал заговора неминуемым, но при этом сам вооружённый мятеж с сопутствующей неразберихой был ему остро необходим, поскольку в этой самой неразберихе Шпаковский собирался ни больше, ни меньше как ограбить банк «Московский кредит». Неплохо, да? И ведь всё просчитал — и близость владельцев банка к заговорщикам, из-за которой накануне мятежа в банке резко прибавилось наличности, в том числе в золоте и серебре, и то, что в силу той же близости расследование ограбления могут начать с опозданием и в любом случае вести будут не особо усердно, особенно поначалу, даже схемы последующей легализации преступного дохода приготовил заранее, но… Нет, ни побег дворянина Елисеева, ни внезапный визит дворцовой полиции и солдат крахом хитрого плана не стали. Шпаковский успел-таки разработать план «Б» — перехват автомобиля с деньгами, который банк должен был отправить в мятежные войска, и пока сыщики разматывали дело «Экспедиции автомобильных перевозок и складского хранения Субботина и Павлова», Александр Иванович вовсю уже занимался подготовкой этого самого перехвата. Собственно, на том и погорел — отсечь от деньговоза автомобили с охраной и перехватить сопровождение ценного груза автомобилями с лично возглавлявшейся им группой захвата у него получилось, но совершенно случайная встреча с верными престолу войсками на бронетехнике все его планы опрокинула.

Но вот дошло и до вопросов о видах господина Шпаковского на дворянина Елисеева, причём вопросы эти задавал не только Денневитц, но и Воронков, имевший несколько большее представление о подоплёке интересующих следствие событий. Ожидая услышать много интересного, мы с тёзкой старательно развесили уши и не ошиблись — Александр Иванович и тут наворотил много чего такого-этакого.

Во-первых, тёзка нужен был Шпаковскому именно для ограбления банка. Никакого участия в мятеже Александр Иванович для дворянина Елисеева не предусматривал, и даже принял меры к тому, чтобы заговорщики и знать не знали о таком человеке. Что ж, как говорится, и на том спасибо.

Во-вторых, проникновение в московскую тёзкину квартиру организовал именно Шпаковский. Целью было напугать моего товарища и вынудить его уехать в Покров, где всё тот же Шпаковский подготовил его похищение с последующей зачисткой похитителей. Это шло уже в-третьих, но вот от «в-четвёртых» и «в-пятых», то есть от двух покушений на Владимирском тракте, Александр Иванович самым решительным образом отмежевался, и ни нажим со стороны Денневитца и Воронкова, ни хитрые ловушки, расставленные обоими сыщиками в уточняющих вопросах, упорства Шпаковского в отрицании какой бы то ни было причастности к тем покушениям не поколебали. Не покушался — и всё.

— Сами подумайте, господин коллежский секретарь, — отбивался он от наседавшего Воронкова, — я в одни лишь поиски Виктора Михайловича столько сил и денег вложил, ну какой мне был бы прок от его гибели⁈ Я же даже собственное расследование покушения на господина Елисеева по пути в Покров провести пытался, а о покушении, что перед тем случилось, от вас только сейчас и услышал!

Что ж, от обвинений в покушении на убийство уйти Александру Ивановичу вроде как удалось, но Воронков немедленно уцепился за его слова о вложении сил и средств в поиск дворянина Елисеева, так что пришлось Александру Ивановичу пролить свет на то, как вообще вышел он на тёзку. И для нас с тёзкой, и для следствия история оказалась более чем интересной, поэтому сыщики принялись буквально потрошить Шпаковского, выуживая все известные ему подробности, а мы с дворянином Елисеевым самым внимательным образом всё это слушали.

В Михайловском институте, как выяснилось, уже не первый год пытались создать упорядоченную систему поиска людей с признаками, указывающими на возможное наличие тех самых способностей. Понятно, что в здешнюю докомпьютерную эпоху построение такой системы является делом, до крайности затруднительным, но кое-каких, и, похоже, немалых успехов институтскому начальству достичь удалось, наладив получение из некоторых медицинских учреждений сведений о тех, у кого такие признаки обнаруживались. Вот и пересеклись в здании института копии результатов врачебного освидетельствования Виктора Елисеева при его поступлении в кадетский корпус, выпуске из корпуса и при поступлении в Московский университет. Правда, даже по совокупности этих бумаг получалось, что у него обнаружилось шесть признаков, а не все восемь, но и это вызвало у институтских деятелей самый живой интерес к перспективному молодому человеку. Тем более, уже очень скоро в институте выяснили, что один из их сотрудников с тем самым перспективным кандидатом знаком, а чуть позже и сам кандидат стал проявлять интерес к их заведению. Дальнейшее мы с тёзкой хорошо помнили и сами…

После этой очной ставки до конца дня дворянина Елисеева оставили в покое, если не считать визита доктора Васильева ближе к вечеру. Матвей Яковлевич осмотрел пациента, с видимым удовольствием отметил динамику улучшения его состояния и пообещал заглянуть через день-другой. Приятно, конечно, было видеть, что о нас тут заботятся, но вот размышления и наши с тёзкой разговоры, прерванные приходом доктора и продолжившиеся после его отбытия, особо приятными я бы не назвал.

Итак, мы вернулись к самому началу всей истории, к той ночи, когда мы с тёзкой встретились на федеральной автомобильной дороге М7 «Волга», или, если угодно, Горьковском шоссе, а по-здешнему Владимирском тракте. От чего ушли, стало быть, к тому и пришли. Принятое когда-то нами с дворянином Елисеевым предположение о том, что не было никакого покушения, а имела место попытка напугать тёзку, провалилась не то с блеском, не то с треском — и тёзка не учуял никакой лжи в отрицании Шпаковским своей причастности к моему убийству, и Воронков потом сказал, что не выявлено не то что связей Александра Ивановича с наёмным убийцей Голубевым по кличке Голубок, но даже и каких-то общих между ними знакомых, хотя бы и не через первые руки. И что-то нас такое открытие не радовало — оба понимали, что перспектива повторения попытки убийства дворянина Елисеева в воздухе не растаяла.

— Не видать нам с тобой твоего универа, как своих ушей, — поделился я невесёлым выводом из всего этого. — А мне так хотелось ещё и на юриста выучиться…

Спорить тёзка не стал — и что я прав, сам сообразил, не дурак всё-таки, и морально раздавлен был осознанием этой неприятной новости, так что никакого особого желания общаться не испытывал. Ну и ладно, мне же думать удобнее.

Впрочем, сами эти мои раздумья приятными никак не являлись. Прежде всего, конечно, пугала перспектива жить в золотой клетке, пока не найдут заказчика смерти дворянина Елисеева, причём строить какие-то прогнозы относительно сроков тут было делом заведомо тухлым и бессмысленным.

Да и сама клетка чем дальше, тем меньше представлялась именно золотой. Условия, в которых тёзка жил сейчас, как-то на такое звание не тянули. Да, где-то как-то комфортно и уютно, но… Свобода — штука такая, ценить и понимать которую начинаешь именно тогда, когда её лишаешься. Выбрать еду, которую хочется именно сейчас, сходить в кино, загулять с университетскими приятелями, в конце концов завести подружку или тупо сходить к девкам — все эти мелкие радости, из которых и складывается настоящий жизненный комфорт, и которые доступны лишь свободному человеку, в нынешних условиях оставались для дворянина Елисеева только мечтами.

Компенсацией такого положения могло бы стать повышение тёзкиного статуса, но и тут особых перспектив либо вообще не просматривалось, либо же они относились к не самому близкому будущему. Тёзке ещё полтора года учиться, не говоря уже о возникшей неопределённости с учёбой, а кто примет на государственную службу недоучку? Способности? А что, для них установлены какие-то правила, стандарты или ещё что в этом роде? Правильно, не установлены. Но без них говорить о каком-то служебном росте по этой части вообще не представляется возможным…

Вообще, если поставить себе задачей обозначить нынешнее положение дворянина Елисеева одним словом, то этим словом будет «неопределённость». Вот на что ни глянь, ничто не определено — ни статус, ни перспективы розыска заказчиков покушения, ни ситуация с учёбой. Мне это категорически не нравилось, тёзке, когда он более-менее выберется из своей подавленности, тоже не понравится, стало быть, надо с той неопределённостью самым решительным образом бороться. Как именно, я пока не слишком хорошо представлял, но надо. Ладно, с делом о покушении от нас с тёзкой зависит не так много, тут господину Воронкову все карты в руки, но вот за как можно более ясный и внятный статус побороться мы, пожалуй, сможем. Что ж, будем, значит, бороться, вот прямо завтра и начнём…

Глава 33

А жизнь-то налаживается…

Утром следующего дня явился коллежский секретарь Воронков. Рано явился, тёзка только-только успел позавтракать.

— Две новости у меня для вас, Виктор Михайлович, — с неопределённо-виноватой улыбкой начал Воронков после приветствий.

— Хорошая и плохая? — поинтересовался дворянин Елисеев.

— Да, — растерялся сыщик. — А как вы догадались?

— Угадал, — отмахнулся тёзка, успевший за всё прошедшее время нахвататься от меня таких анекдотов. — И давайте, Дмитрий Антонович, начинайте с плохой.

— В университет вы, Виктор Михайлович, через два дня не пойдёте, — хоть и успел я тёзку морально к такому повороту подготовить, но всё равно для него это стало именно плохой новостью. — Мне поручено содействовать вам в получении дозволения не посещать в течение семестра лекции и семинары, а положенные за семестр экзамены сдать экстерном. Это уже решено, никаких изменений не будет, — зародиться в душе дворянина Елисеева надежде сыщик не дал ни малейшей возможности, для убедительности воздев перст и закатив кверху глаза, показывая тем самым, что решение принято не им и даже не Денневитцем, а на куда более высоком уровне.

— Вот, Виктор Михайлович, я приготовил черновик прошения на имя декана, извольте посмотреть, — протянул он лист бумаги, исписанный не сильно аккуратным почерком. — Отношение от Собственной Его Императорского Величества канцелярии, — Воронков умудрился и произнести все эти слова с прописных букв, — будет доставлено в университет завтра утром, завтра же вам надлежит подать прошение, поэтому сегодня вам надо его поправить, если я что вдруг упустил, и переписать собственноручно.

— Сдача экстерном? — удивился тёзка. — А почему не академический отпуск?

— Во-первых, мы с Карлом Фёдоровичем уверены в вас, — начал сыщик с неприкрытой лести. — Потому и обратились по начальству именно с таковым предложением. Во-вторых же, запись об академическом отпуске, как и о любых иных затруднениях в учёбе, в послужном списке была бы нежелательной. Сдача же экзаменов за семестр экстерном, — предвосхитил он незаданный вопрос, — вообще не будет упомянута в вашем дипломе и, соответственно, послужном списке. Если, конечно, вы сдадите экзамены своевременно.

Ну да. До заочного обучения здесь пока не додумались, поэтому только экстернат. Тёзка с этим справится, тут я за него не волновался, да он и сам больше переживал за предстоящие полгода не шибко свободной жизни, нежели за будущую сдачу экзаменов. Я же в своих мыслях переключился на другое.

Итак, хоть какая-то доля определённости в положении дворянина Елисеева появилась, по крайней мере, на ближайшие полгода. Сколько из этого срока тёзка будет жить в Кремле, зависит исключительно от коллежского секретаря Воронкова. Поймает он заказчика тёзкиной смерти раньше — вернёмся на квартиру в Посланниковом переулке. Не поймает — прибавляем ещё сколько-то времени к заточению в Никольской башне. И за эти полгода мы с дворянином Елисеевым должны выбить, выторговать, выпросить, в конце концов, себе хотя бы мало-мальски внятный статус. Тёзка, впрочем, понимал всё и сам. Да ещё бы ему не понимать — дворянин же, у него все эти служебно-статусные заморочки в крови, наследственное, знаете ли. Что ж, раз мы оба пришли к этому, почему бы прямо сейчас и не начать? Я попросил тёзку дать мне поговорить с Воронковым напрямую.

— Дмитрий Антонович, — начал я, получив от товарища разрешение, — позволите несколько слов, что называется, без протокола?

— Да, Виктор Михайлович, извольте, — с лёгким удивлением ответил сыщик.

— Поправьте меня, если я ошибаюсь, но работа над моим делом весьма способствовала вашему служебному росту? — ходить вокруг да около никакого желания у меня не было, спросил вежливо, и того хватит. Впрочем, тут же я добавил своему вопросу конкретики: — Прикомандирование к дворцовой полиции, если я правильно понимаю, крайне благотворно скажется на вашей дальнейшей карьере?

— Даже в большей степени, чем вы, Виктор Михайлович, предполагаете, — Воронков аж засиял. — Уже третий день, как я официально переведён в дворцовую полицию!

— Мои поздравления, Дмитрий Антонович! — тёзка мысленно к этим словам присоединился, Воронков с благодарностью раскланялся.

А я-то думал, с чего бы вдруг Воронков проявил такую о нас с тёзкой заботу, когда Греков вытащил его в Покров! А он просто быстро и правильно оценил обстановку и тут же построил из розыскного дела трамплин, с которого и перелетел на более престижную службу… Лучше бы, конечно, он такую хватку проявил в поимке заказчика убийства, но, будем надеяться, ещё проявит. Перевод в дворцовую полицию — это хорошо, но надо же и на новом месте себя показать с лучшей стороны, чтобы начальство видело, что не ошиблось с таким новобранцем. Кстати…

— А что теперь будет с делом о покушении на меня? — спросил я. — Вроде бы оно к ведению дворцовой полиции отношения не имеет…

Страху в свой вопрос я подпустил не особо много, но так, чтобы было заметно, хотя на самом деле никаких опасений не испытывал. После столь эффектного, а главное, эффективного участия дворянина Елисеева в подавлении мятежа и раскрытии афёры с «Экспедицией Субботина и Павлова» дело о попытке его убийства обычным сыщикам никто не отдаст, это даже не обсуждается. Но лучше будет, если Воронков сам о том скажет.

— Дело передано дворцовой полиции и им по-прежнему буду заниматься я, — важно ответил сыщик.

— Я правильно понял, Дмитрий Антонович, это ваша вторая новость, которая хорошая? — запросил я уточнений.

— Именно так, Виктор Михайлович, — подтвердил Воронков.

И не поспоришь, новость действительно хорошая. Но вот как раз спорить у меня желания и не было, зато желание развить, так сказать, тему появилось практически сразу.

— Что ж, Дмитрий Антонович, я всё понимаю, — я и правда понимал, теперь надо было повернуть ситуацию так, чтобы Воронков увидел её со стороны дворянина Елисеева, — я сейчас в некотором роде носитель государственной тайны, и потому моё дело выходит за пределы компетенции уголовного сыска.

— Всё верно, — согласился коллежский секретарь.

— Понимаю я и то, — продолжал я, — что мои способности будут и далее востребованы как для завершения расследования дела о мятеже, так, возможно, и для иных дел.

Сделанную мной коротенькую паузу Воронков использовал, как я и хотел — понимающе кивнул.

— Но в этом случае, Дмитрий Антонович, встаёт вопрос, — соглашаться со мной я сыщика вроде как приучил, пора было этим пользоваться. — А в каком качестве буду я при этом выступать? Если в очных ставках с сотрудниками «Экспедиции Субботина и Павлова» я участвовал в качестве свидетеля, то в других случаях такое возможным не представляется, — спасибо тёзке, местной юридической литературы я успел прочитать немало.

— Хм, действительно, Виктор Михайлович, — сыщик выглядел озадаченным, — я тоже вижу здесь некоторые осложнения. Как вы понимаете, их разрешение остаётся вне пределов моих полномочий, однако же Карлу Фёдоровичу я непременно ваши слова изложу.

Говорить Воронкову, что Денневитцу я и сам всё это могу изложить и при случае именно так и сделаю, я не стал. Во-первых, и сам сообразит, во-вторых, я уже показал коллежскому секретарю, что рассчитываю на его содействие, а потому нечего, понимаешь, тут же напоминать ему, что и к его непосредственному начальнику могу обратиться. Нехорошо так поступать, а ещё и невыгодно. Да и прав он, такие решения не в его компетенции. Опять же, Денневитц, когда я заговорю о тёзкином статусе с ним, будет уже в должной степени к тому подготовлен.

— Ловко ты его, — в словах тёзки мне послышалась некоторая зависть.

— Нормально, — мне, конечно, такое признание моих заслуг даже льстило, но надо товарищу и самому переговорные техники осваивать, не всё же мне за него отдуваться, — ты и сам бы справился, просто у меня оно вышло быстрее.

— Думаешь, сумел бы? — зависть сменилась сомнением.

— Сумел бы, — повторил я. — Куда бы ты делся? Просто времени у тебя ушло бы больше. И не в умении тут дело, а в опыте. Так что давай-ка ты займись тем, в чём у тебя опыта побольше моего.

— Это чем же? — спросил тёзка.

— Прошение пиши декану, — напомнил я. — Тебе его завтра подавать, вообще-то.

Много времени составление бумаги у тёзки не заняло, и остаток дня мы с товарищем провели, чередуя не особо усердное чтение учебников с частыми недолгими прогулками по Кремлю и просто отдыхом, понятно, с перерывами на обед и ужин.

В университет дворянин Елисеев отправился в сопровождении всё того же Воронкова, по такому случаю облачившегося в форменный сюртук с приколотым на груди знаком дворцовой полиции. В задачи Дмитрия Антоновича, помимо начальствования над водителем и двумя охранниками, входило и немедленное снятие ненужных вопросов, если бы таковые у декана вдруг появились. Выдвинулись мы не особо рано, чтобы к появлению студента Елисеева фельдъегерь из императорской канцелярии успел доставить факультетскому правлению солидную бумагу, а декан успел ознакомиться с её содержанием.

Со временем мы не прогадали — стоило тёзке назвать себя в приёмной декана, как в начальственный кабинет секретарь проводил его немедленно, услужливо открыв посетителю дверь. Декан юридического факультета Императорского Московского университета Анатолий Георгиевич Поливанов, крупный и грузный мужчина за сорок, прошение тёзкино прочитал внимательно и, аккуратно положив его перед собой, осторожно спросил:

— Я так понимаю, господин Елисеев, с моей стороны было бы не вполне уместно интересоваться, почему удовлетворить ваше прошение угодно государю?

Пришлось мысленно пнуть тёзку, чтобы не мешкал с ответом — как-то уж очень на него подействовало упоминание государя императора, впал молодой человек в лёгкий ступор. А чего он хотел? Не от собственного же имени будет императорская канцелярия писать…

— Именно так, Анатолий Георгиевич, излагать подробности в настоящее время не имею дозволения, — наконец выдал тёзка. Но молодец — произнёс эти слова и с достоинством, и в должной степени учтиво.

— Что же, Виктор Михайлович, — декан моментально повысил градус выказываемого студенту уважения, — искренне желаю вам успехов. Жду вас по окончании семестра и надеюсь, что экзамены вы сдадите в полном объёме и с должными оценками.

Украсив тёзкино прошение соответствующей резолюцией, господин Поливанов изволил проводить столь непростого студента в приёмную, где в присутствии того студента передал прошение секретарю, озвучив наказ сей же час пустить документ в ход установленным порядком. После был поход в библиотеку, где тёзка сдал книги, что брал для летнего чтения, и получил набор учебных пособий на предстоящий семестр, и уже вскоре мы вернулись в Кремль, вылазка оказалась недолгой. Так, с университетом всё на ближайшие полгода улажено, теперь главная задача — обеспечить дворянину Елисееву сколько-нибудь определённое положение.

Да уж, легко сказать — обеспечить положение… Нет, что своими способностями и моими подсказками тёзка себе положение обеспечит, и положение очень даже неплохое, в этом я не сомневался. Проблема тут в том, что для этого он должен быть принятым на службу, чтобы его достижения отмечались официальным порядком, и вот в этом самом принятии от нас с ним зависело куда меньше, чем от Денневитца с Воронковым. Да ничего не зависело, если без обиняков. Ну да ладно, идея им вброшена, посмотрим, что они будут делать. Посодействуют тёзке в официальном устройстве — молодцы, за нами благодарность не заржавеет, поможем им ещё в чём-нибудь отличиться, теперь уже вместе с нами. Попытаются дворянина Елисеева отпихнуть в сторонку, продолжая эксплуатировать его способности — была у меня и тут парочка заготовок, но всерьёз я такой вариант не рассматривал. Чтобы на это пойти, одной подлости мало, тут, учитывая те самые тёзкины способности, полными идиотами надо быть, а ни Денневитц, ни Воронков повода считать себя таковыми не давали. Размышления свои обо всём этом я от тёзки не прятал, он в общем и целом со мной соглашался, так что мы оба оставались в ожидании интересных предложений от Карла Фёдоровича и Дмитрия Антоновича.

К концу второго дня ожидания, который, как и предыдущий, мы провели всё в тех же необременительных занятиях, я уже начал бояться, что от такой сытой и незаполненной делами жизни нам всерьёз стоит опасаться ожирения и отупения, но на третий день господа сыщики всё-таки почтили нас визитом.

Что дело, похоже, сдвинулось с мёртвой точки, мы оба поняли сразу, уж не знаю, тёзкины способности нам в том помогли или свойственная нам обоим сообразительность. А как тут не сообразить, если оба мало того, что сияли, как новенькие серебряные рубли, так ещё и пришли одетыми по форме в чёрные сюртуки? Я, правда, с удивлением узнал от тёзки, что официально форменный сюртук именуется тёмно-зелёным — что ж, может, при очень ярком свете он и слегка отливал бы зеленью. Ещё дворянин Елисеев и сам обратил внимание, и мне мысленно ткнул пальцем на новые знаки различия в петлицах визитёров: у Денневитца они теперь показывали чин надворного советника, [1] у Воронкова — тоже советника, но лишь титулярного. [2] Повысили, значит…

Тёзка, ясное дело, немедленно и искренне поздравил обоих с новыми чинами, те, как мне показалось, тоже искренне поблагодарили, но тут же выяснилось, что пришли они не только похвалиться.

— Вы, Виктор Михайлович, как, готовы послужить верой и правдой государю императору? — вопросил Денневитц. — Поступить на действительную службу в дворцовую полицию?

Дворянин Елисеев был готов. Я, в общем и целом, тоже, но посоветовал тёзке заранее уточнить все, ну или хотя бы основные подробности. Ага, нашёл, кому и что советовать, наивный… Говорил уже, у него, как и у всех здешних дворян, это в крови, и мне пришлось исключительно в роли стороннего наблюдателя присутствовать при настоящем допросе, что тёзка устроил своему, как мы оба понимали, будущему начальнику.

Писать следовало на имя его превосходительства дворцового коменданта генерал-майора Дашевича и просить о зачислении на должность чиновника для поручений. Начать службу дворянину Елисееву предстояло в звании внетабельного канцеляриста [3] с перспективой повышения до зауряд-чиновника, [4] по окончании же университета и сдаче экзамена на классный чин тёзка станет коллежским регистратором, то есть уже аналогом офицера в армии. А дальше, как говорится, за Богом молитва, а за царём служба не пропадёт…

Бонусами тут шли казённое пособие на пошив обмундирования, жалованье, чем дальше, тем более высокое, а главное — выслуга и старшинство в чинах начнётся у тёзки на полтора-два года раньше, чем у его ровесников. Выслушав всё это, тёзка без колебаний написал прошение. Вопрос о награде он не поднимал — был уверен, что не тот это случай, когда можно не то что просить, а даже и спрашивать. У меня такой уверенности не было, но тёзке здешние расклады виднее.

Что ж, мы оба имели полное право сказать друг другу, что жизнь налаживается. Да, заказчик покушения не пойман, и ещё не знаю сколько дворянину Елисееву быть кремлёвским сидельцем, но дела наши пошли вроде бы куда надо.

— Слушай, а как тут у них в Кремле насчёт выпить? — спросил я тёзку. — Повод-то есть!

— Пока нет, — рассудительно ответил он. — Вот примут на службу, тогда Денневитца и спрошу…

Май-декабрь 2024

Москва

[1] В Российской Империи чин 7-го класса на гражданской службе, соответствует армейскому подполковнику

[2] В Российской Империи чин 9-го класса на гражданской службе, соответствует армейскому штабс-капитану (штабс-ротмистру)

[3] В Российской Империи чиновник на гражданской службе, не имевший классного (т.е. включённого в Табель о рангах) чина

[4] В Российской Империи высшее звание чиновника на гражданской службе, не имевшего классного чина

К читателям

Книга, не буду скрывать, далась мне нелегко. Да вы и сами это видели в процессе её написания и выкладки. Что ж, выводы сделаны, ошибки учтены. Сейчас немного отдохну и сяду за вторую книгу цикла. Начало выкладки пока (предварительно) планирую на вторую половину января.

Ваш автор

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Двуглавый. Книга первая

Content

Двуглавый. Книга первая

От автора

Глава 1 Авария с убийством

Глава 2 На новом месте

Глава 3 Исторические выверты

Глава 4 О страшных тайнах и храмах науки

Глава 5 Дела сыскные

Глава 6 Встречай, Покров!

Глава 7 О любви и не только

Глава 8 Сладкие посулы

Глава 9 Кто победил, тот и добрый

Глава 10 Первый шаг

Глава 11 Мы искали, не нашли

Глава 12 Мы искали, нас нашли

Глава 13 Восемьдесят восемь

Глава 14 Планы построенные и перестроенные

Глава 15 Осмысление, переосмысление и незапланированный эксперимент

Глава 16 Удачный день

Глава 17 Хитрые планы и суровая реальность

Глава 18 В плену

Глава 19 От простого к сложному

Глава 20 От сложного к необходимому

Глава 21 На старт, внимание…

Глава 22 Перемены к лучшему и к худшему

Глава 23 Леди, дилижанс и свобода

Глава 24 О разумной предосторожности и не только

Глава 25 Военный совет

Глава 26 В Москву!

Глава 27 Успехи есть, но вопросов больше

Глава 28 Помощь следствию

Глава 29 Нет пределов совершенству

Глава 30 На правильной стороне

Глава 31 Новые возможности

Глава 32 Последняя загадка

Глава 33 А жизнь-то налаживается…

К читателям

Nota bene