Алексей Васильев

Война во Вьетнаме: Почему американцы потерпели поражение

Я не могу припомнить, чтобы какой-нибудь народ подвергся таким ужасным страданиям, а его мучители не понесли за это наказания. Я не могу припомнить ни одного вооруженного конфликта, в котором уровни военно-технического потенциала воюющих сторон были бы настолько несоизмеримыми. И я не припомню, чтобы какой-либо народ сражался бы с такой же стойкостью, имел бы столь же несгибаемую волю к сопротивлению. Не буду скрывать от вас всю глубину моего восхищения народом Вьетнама и сострадания к нему… Наш с вами долг – докопаться до правды и поведать о ней миру.

Лорд Рассел

Посвящаю моей жене Галине.

Автор

В книге используются фотоматериалы из личного архива автора, а также предоставленные ТАСС

© Васильев А.М., 2021

© «Центрполиграф», 2021

Предисловие

Минуло немногим более полувека со времени окончания американо-вьетнамской войны, самой кровавой и продолжительной после Второй мировой. Уходят из жизни ветераны и очевидцы тех героических и трагических месяцев и лет. Забывается атмосфера тех времен, многие факты и события.

Не так много книг, посвященных этой теме, вышло у нас.

Мне в жизни повезло. В 1967–1969 годах я работал военным корреспондентом «Правды» во Вьетнаме. Вернувшись в Москву, выпустил книгу «Ракеты над цветком лотоса», которой горжусь и сегодня.

Убежден, что она имела право на переиздание и могла бы вызвать интерес у читателей в своем первоначальном виде.

Тогда автором был молодой двадцативосьмилетний журналист, осуществивший мечту оставить после себя «Вьетнамский дневник» по примеру «Испанского дневника» Михаила Кольцова.

Но ведь прошло более 50 лет. Сколько воды утекло в Красной реке и Меконге, каким стал и становится Вьетнам и как он смотрит на себя – того, полуголодного, готового на адский труд, на смерть в борьбе за победу против самой могущественной державы мира? Сегодня это уже новый Вьетнам – стомиллионная страна, ставшая партнером Китая, США и России, экономически успешная, красивая, уважаемая и ближними и дальними соседями, все больше любимая российскими туристами. А прекрасный цветок лотоса был и остается символом Вьетнама.

У вьетнамцев своя память о тех грозных годах.

Я не был вьетнамистом. Моей специализацией начинающего журналиста-международника был Ближний и Средний Восток. Я не был и романтичным комсомольцем и критически относился к идеологизированным лозунгам. Но два года во Вьетнаме были, пожалуй, самыми яркими в моей жизни. А опыт той командировки позволял мне точнее и профессиональнее писать затем и о партизанской войне в Аравии, в султанате Оман, и об арабо-израильских войнах, и о других войнах, свидетелем которых я стал. Мало того, соединив журналистику с научными исследованиями в области истории и политологии Ближнего и Среднего Востока, а затем и Африки, я заинтересовался скрытыми пружинами событий той войны, мотивами поведения тех или иных лидеров, дополнительными деталями, которые открывались только после длительной работы, что позволяло сделать более полными прежние впечатления.

Поэтому, обратившись к почти пятнадцатилетней истории вьетнамской войны против США, я понял, что обязан к личным свидетельствам добавить воспоминания и записки американцев. Нашему читателю мало известен огромный массив американских материалов: почти 30 тысяч книг, миллионы статей, десятки или сотни кинофильмов. Конечно, даже малую их часть я охватить не мог. Но удалось познакомиться с фактами, собранными честными американцами, которые позволяют лучше понять причины поражения колоссальной военной машины, оказавшейся бессильной во Вьетнаме. Американское общество взглянуло на себя глазами преданных своей стране ветеранов, ученых, журналистов. То есть увидело свой «портрет Дориана Грея». Но этот ужаснувший его портрет постарались в США замазать, стереть, вычеркнуть из памяти, потому что Америка – «самая великая, самая благородная страна, движимая самыми высокими идеалами». Факты, почерпнутые из американских источников, необходимы для полноты картины, для объяснения того накала ненависти большинства вьетнамцев, готовых на смертный подвиг в войне против США.

И еще одно важное обстоятельство, которое подтолкнуло меня к обновлению и изданию своей книги о Вьетнаме: в «окаянные девяностые»[1] прошлого века, да и сейчас среди наших поклонников США немало тех, кто пытается или забыть, или оправдать всю политику США во Вьетнаме. Их позиция понятна. Если они отвергают все советское наследие, то и помощь СССР Вьетнаму. Для них не существует мнения лорда Бертрана Рассела, писателя и философа Жана-Поля Сартра, как и многих миллионов людей на всех континентах (многих миллионов – не преувеличение, не фигура речи), назвавших американскую войну во Вьетнаме «преступной».

Существенным дополнением стали материалы о советско-американских отношениях того времени, частью которых была позиция СССР во вьетнамском конфликте, а также о парижских переговорах, которые привели к подписанию соглашения о мире.

И наконец, самое главное: мой долг перед нашими, тогда «советскими» людьми, непосредственно или косвенно участвовавшими в войне на стороне Вьетнама. Без них победа Вьетнама была бы невозможна и война продолжалась бы еще неизвестно сколько лет… Благодаря энтузиазму группы российских ветеранов появились и были опубликованы достаточно обширные записи когда-то совершенно «засекреченных» ракетчиков, летчиков, радиотехников, моряков, инженеров, врачей. Особенно хочется отметить материалы, собранные Межрегиональной общественной организацией ветеранов Вьетнама и ее председателем Николаем Николаевичем Колесником.

После службы в армии, окончив Московский энергетический институт и став инженером-электромехаником, а позднее выйдя на пенсию, он по-прежнему с гордостью представляется как «гвардии старший сержант запаса». И его собственное участие в войне, и организаторские способности, и внимательный взгляд публициста и даже поэта заставляют обратиться к его личным записям, к тому, что он увидел, прочувствовал и описал. Благодаря в том числе его энтузиазму появились воспоминания генералов, офицеров, рядовых, врачей, инженеров, моряков. Они бесценны, но опубликованы мизерными тиражами. Хорошо, что хотя бы оставили след в Интернете и на их базе молодые современные историки опубликовали уникальные исследования. Их использование позволило существенно дополнить мои собственные наблюдения. Поэтому в ряде случаев я выступал как составитель или редактор избранных воспоминаний, везде указывая их авторство.

Подвиг наших прямых или косвенных участников той справедливой войны бессмертен. И честь и хвала вьетнамцам, которые их не забыли, которые не разрушают, как некоторые наши бывшие союзники, а воздвигают памятники нашим ветеранам.

Генерал-полковник Анатолий Иванович Хюпенен, председатель Совета союза ветеранов Войск ПВО, который был во Вьетнаме старшим Группы советских военных специалистов (Группы СВС) на завершающем этапе войны, писал в 2008 году в предисловии к сборнику воспоминаний наших «вьетнамских» ветеранов: «Авторами являются не журналисты и писатели, а простые воины – граждане великого Советского Союза, добровольно ставшие защитниками братской страны – Демократической Республики Вьетнам. Они правдиво, честно и искренне рассказывают о борьбе вьетнамского народа за свободу и единство страны, о значении помощи Советского Союза в достижении победы Вьетнама над агрессором. В книге описаны события и факты, в настоящее время мало кому известные в нашей стране, и сегодня особенно важно донести до молодого поколения всю правду о нашей помощи вьетнамскому народу в годы войны и не из уст флюгерных «политиков» и новоявленных историков (их материалы в основном подвержены политической конъюнктуре и фальсификациям), а из уст непосредственных участников событий и очевидцев».

«Уверен, что наша книга поможет читателю, особенно молодому, найти ответы на многие вопросы современной истории и объективно оценить события тех лет», – считает он.

Пусть и моя книга послужит этой же цели.

* * *

Предполагаю, что мало кто из читателей книги знаком с историей Индокитая. Поэтому позволю себе в высшей степени схематично проследить ее примерно за 100 лет до начала активного широкомасштабного американского вмешательства во Вьетнам в первой половине 60-х годов прошлого века. Не исключаю, что историки-специалисты по Индокитаю и Юго-Восточной Азии могли бы даже в кратком изложении сделать акцент на другие события, факты и нюансы.

В конце XIX столетия Вьетнам, Лаос и Камбоджа были захвачены Францией и стали ее колониями, хотя и с разной административной структурой. Лаос и Камбоджа были «королевствами», часть Вьетнама – «империей», часть – прямой колонией. В ходе Второй мировой войны французское правительство Виши, фактический протекторат гитлеровской Германии, не препятствовало сотрудничеству своей администрации в Индокитае с японскими оккупационными войсками. Против них начали партизанскую войну патриотические силы Вьетминя – Лиги борьбы за независимый Вьетнам, базировавшиеся в Китае. Их костяком были коммунисты во главе с Хо Ши Мином. Из маленького партизанского отряда, состоящего всего из 34 бойцов во главе с будущим прославленным полководцем Во Нгуен Зяпом, выросла повстанческая армия, которая после капитуляции Японии в августе 1945 года заняла Ханой, что стало известно как вьетнамская Августовская революция. Через несколько дней Хо Ши Мин провозгласил создание независимой Демократической Республики Вьетнам. В декларации нет ни слова о коммунизме, но выражено восхищение Декларацией независимости США, которая охарактеризована как «бессмертное заявление».

Добиться независимости мирным путем не удалось. Франция попыталась силой вернуть свое колониальное господство, ввязалась в войну против патриотических сил, которая продолжалась почти 10 лет, и надорвалась в ходе этой войны. В последние годы Первой Индокитайской войны (Первой войны Сопротивления) большую часть ее расходов взяли на себя США. Крупная группировка французских оккупационных сил была окружена армией Во Нгуен Зяпа в районе Дьенбьенфу у вьетнамско-лаосской границы. После тяжелых боев 10 тысяч французов сдались. Век старого колониализма завершился Женевскими соглашениями 1954 года. Лаос, Камбоджа и Вьетнам получили независимость.

Но Вьетнам был разделен на две части. На Севере была установлена администрация во главе с Вьетминем, на Юге создан диктаторский режим во главе с бывшим премьер-министром марионеточного «императорского» правительства Нго Динь Зьемом. Разделительная линия проходила примерно по 17-й параллели. Было намечено проведение в 1956 году всеобщих выборов одновременно на Севере и Юге. Партии трудящихся Вьетнама (коммунистам) и ее лидеру Хо Ши Мину, которые руководили войной за независимость, была гарантирована победа на выборах. Поэтому на Юге выборы были сорваны.

Сайгонский режим существовал при поддержке США. Несколько десятков тысяч патриотов и участников Сопротивления было заключено в тюрьмы, несколько тысяч казнено. Часть патриотически настроенных партизан переместилась на Север, часть ушла в джунгли и начала вооруженное сопротивление. Коррумпированный диктаторский режим Нго Динь Зьема терял остатки легитимности, погружаясь в гражданскую войну. Параллельно шли гражданские войны в Лаосе и Камбодже, но мы оставляем их за скобками нашего повествования, хотя считаем их составными частями Второй Индокитайской войны.

Силы сопротивления в 50-х годах возглавлял Ле Зуан, находящийся на нелегальном положении на Юге. В 1960 году он стал генеральным секретарем ПТВ в Ханое – вторым по значимости лидером после Хо Ши Мина.

В 1959 году ПТВ приняла решение о поддержке повстанцев на Юге, которые в следующем году объявили о создании Национального фронта освобождения Южного Вьетнама (организации Вьетконг по западной терминологии), тесно связанного с ханойским руководством. Шаг за шагом сельская местность переходила под его контроль. «Президент» (католик по вероисповеданию, а католики – меньшинство во Вьетнаме), правивший в Сайгоне, настроил против себя большинство буддистов. В знак протеста против произвола властей несколько буддистских монахов совершили самосожжение. Восстановление прежним феодалам их собственности на землю толкнуло крестьян к поддержке Национального фронта. Растущее число американских военных советников и даже регулярных подразделений, поставки вооружений не могли переломить ситуацию.

В 1963 году южновьетнамские генералы, получив благословение ЦРУ (а скорее указание), совершили переворот. Нго Динь Зьем был застрелен. Среди генералов началась драка за власть и хлебные места. Через несколько месяцев американцы остановили свой выбор на генерале-католике Нгуен Ван Тхиеу. Ситуация становилась все более критической для сайгонского режима. Национальный фронт, получая растущую помощь Севера, контролировал почти половину страны.

В надежде на большую поддержку СССР в январе-феврале 1964 года Москву посетила партийно-правительственная делегация ДРВ во главе с генеральным секретарем ЦК ПТВ Ле Зуаном. Опасаясь обострения отношений с США после Карибского кризиса, Н.С. Хрущев проявил сдержанность. Помощь Вьетнаму была увеличена, но не в ожидаемых Ханоем масштабах. Представительство Национального фронта освобождения Южного Вьетнама в тот год не было открыто в Москве.

Это было время постепенного нарастания советско-китайского конфликта, вредного для обеих сторон. Его усугубляло личное соперничество сначала Н.С. Хрущева, а потом Л.И. Брежнева с Мао Цзэдуном.

Союзнические отношения пока не были прерваны, и Ханой осторожно маневрировал между Москвой и Пекином. Но влияние Китая в Северном Вьетнаме росло. Даже в военных структурах выпускники советских вузов отодвигались на вторые роли, а политработники ориентировались на китайскую пропаганду.

Тем временем США сталкивались с растущим разложением сайгонского режима и успехами Вьетконга и северовьетнамских сил. В ответ на это в 1961 году США ввели на территорию Южного Вьетнама свои первые регулярные воинские подразделения. Американские советники оказывали помощь сайгонской армии в планировании боевых операций и обучении личного состава.

Что делать дальше, американцы не знали. И прежний, и новый сайгонский режимы были настолько коррумпированны и непопулярны, что их действия работали на саморазрушение. США стали вводить на территории Южного Вьетнама все новые регулярные войска. С Севера росла военная помощь оппозиции.

По некоторым данным, в 1964 году в Южном Вьетнаме было уже около 24 тысяч бойцов регулярной армии из Северного Вьетнама и примерно столько же американцев. Подчеркнем, что окончательные цифры требуют отдельного изучения.

Тогда в Вашингтоне решили начать бомбардировки ДРВ. Нужен был повод, который и был сфабрикован. В августе 1964 года у побережья Северного Вьетнама, в его территориальных водах произошел так называемый Тонкинский инцидент между американским эсминцем «Мэддокс» и северовьетнамскими торпедными катерами. А еще через пару дней якобы столкнулись вьетнамские катера и два американских эсминца. Президент Линдон Джонсон отдал приказ бомбить ДРВ. На волне шовинистического накала конгресс проголосовал за резолюцию, которая позволила президенту начать войну. Лишь два сенатора голосовали против. В 1970 году конгресс по-тихому, смущенно отменит пресловутую Тонкинскую резолюцию.

С августа 1964 по конец декабря 1972 года шли бомбардировки и обстрелы с моря территории ДРВ, как правило усиливаясь, временами прекращаясь. Началось массовое вторжение американских регулярных частей в Южный Вьетнам. Вместе с американцами свои войска во Вьетнам послали Южная Корея, Австралия, Новая Зеландия и Таиланд. Формально Филиппины, Тайвань, Япония, Бельгия не участвовали в войне, однако оказывали США различную помощь, направляли военных советников, различные грузы, разрешали заправку у себя военных самолетов США. Одновременно американцы бомбили территории Лаоса и Камбоджи, через которые по дорогам Тропы Хо Ши Мина шла помощь силам, сражавшимся против американцев и сайгонского режима.

Стратегический выбор Ханоя – объединение Вьетнама любыми методами, вплоть до военных – был именно выбором руководства ДРВ. Китай помогал Вьетнаму в строительстве дорог и мостов, других экономических объектов, поставками продовольствия и части вооружений. Для него главным было сохранение независимости Северного Вьетнама, недопущение его оккупации войсками США и их появления на китайской границе. Опасность наземной войны с Китаем, возможное вмешательство СССР в Вашингтоне учитывали, поэтому и ограничились бомбежками и обстрелами с кораблей 7-го флота.

Для СССР, который позиционировал себя как лидер «социалистического лагеря» и «прогрессивных сил мира», американские бомбежки социалистической страны были неприемлемыми. Поэтому советское руководство приняло решение оказать ДРВ разностороннюю военную и экономическую помощь, прежде всего усилить его противовоздушную оборону и истребительную авиацию.

В феврале 1965 года состоялся визит председателя Совета министров СССР А.Н. Косыгина в Ханой, где были подписаны соответствующие документы. Во время его визита США усилили бомбежки Северного Вьетнама якобы в ответ на успешные операции регулярных частей ДРВ на Юге. У Косыгина сложилось личное отрицательное отношение к президенту США Линдону Джонсону.

Из Ханоя Косыгин направился в Пекин, где провел переговоры с китайским руководством. Обе державы, несмотря на углубляющиеся противоречия, пока оставались союзниками. Была достигнута договоренность о переброске во Вьетнам по китайским железным дорогам военной техники, в первую очередь зенитно-ракетных комплексов.

Первоначально не предполагалось, что использовать это оружие на первом этапе придется советским военным, одновременно обучая вьетнамцев. В обстановке полной секретности немедленно начался отбор ракетчиков в советских частях ПВО. Офицеры и солдаты, которым предлагали поехать во Вьетнам, были добровольцами. Отказы были исключением. Чувство воинского долга и «интернациональной солидарности» среди офицеров и солдат преобладало. Так и появились во Вьетнаме бойцы льенсо – все только в гражданской одежде и всегда без какого-либо личного оружия и даже документов. Объясняю читателям: льенсо – «советский», а значит – русский – вьетнамское произношение французского L’Union Sovietique (льунион совьетик) – Советский Союз. О них, в частности, и пойдет речь в этой книге.

Глава 1

От Ханоя к тропе Хо Ши Мина

Многие считали, что Северный и Южный Вьетнам разделяла условная линия, совпадающая с 17-й параллелью. Это не совсем так. Рубеж проходил по извилистой реке Бенхай. На несколько километров в обе стороны от нее лежала нейтральная, точнее, демилитаризованная зона. На севере к «ничейной» зоне примыкал округ Виньлинь.

Вскоре после начала корреспондентской работы в Ханое, в феврале 1967 года, я подал заявку в МИД ДРВ с просьбой разрешить поездку к 17-й параллели, в самые южные провинции страны, посетить округ Виньлинь.

Пожалуй, трудно назвать другой район в Северном Вьетнаме, который подвергался бы столь же яростным бомбежкам американской авиации и обстрелам из тяжелых орудий 7-го флота США. Я немало читал и слышал о Виньлине. И мне казалось, что, побывав там, можно лучше прочувствовать и понять тогдашние великие и трагические события во Вьетнаме.

«Сверхзадачей» поездки было познакомиться с началом Тропы Хо Ши Мина, то есть сети дорог, ведущих в Лаос и далее в Камбоджу. По ним на юг перебрасывались войска, оружие, бронетехника, боеприпасы, продовольствие. Сама Тропа была неким мистическим фантомом. Она существовала, о ней все знали, но она была табу в официальной пропаганде ДРВ и, соответственно, в советском информационном поле. Почему? Во Вьетнаме шла гражданская война. На помощь марионеточному сайгонскому режиму была переброшена чудовищная по силе армия США и их союзников – около 700 тысяч человек, включая сухопутные войска непосредственно в Южном Вьетнаме, авиацию, несколько авианосных соединений флота. Против интервентов и сайгонской армии сражались силы Национального фронта освобождения и регулярные части из Северного Вьетнама. 17-я параллель находилась в самой узкой части Вьетнама (43 километра), она превратилась в зону боев, переброска через нее на Юг подкреплений и материалов была затруднена. Начиная с 1959 года по территории Лаоса и далее Камбоджи стали прокладывать дороги в обход американских баз у 17-й параллели. Все годы долгой войны ДРВ отрицала наличие своих войск за пределами территории Вьетнама, а значит, и существование Тропы Хо Ши Мина, а американцы отрицали свои бомбежки Лаоса и Камбоджи и присутствие там своих подразделений.

В начале июня нам сообщили: все в порядке, местные власти и военное командование Виньлиня согласны принять советских корреспондентов.

– Можно ли добраться туда на автомашине? – спросил я своего переводчика с вьетнамского языка на английский товарища Тьена, побывавшего в Виньлине год назад.

– До Донгхоя наверняка. А дальше, несколько десятков километров, скорее всего пешком.

Когда днем я вышел на улицу под убийственное июньское солнце, такая перспектива меня несколько смутила. «Ну ладно, – подумал я, – где наша не пропадала. В конце концов для пеших прогулок есть ночи».

После долгих поисков и хлопот в нескольких транспортных конторах Ханоя удалось добыть два газика. Один из них, в легковом варианте на пятерых, предназначался для нас, двух советских журналистов (моим спутником был корреспондент «Известий» Михаил Ильинский), сопровождающего – сотрудника отдела печати МИД ДРВ Чан Тьен Кана и переводчика. Второй газик предполагалось загрузить продуктами, бочками с бензином и другими необходимыми вещами. Неделя на сборы – обязательная каска, два дорожных костюма, запасная пара обуви, термосы, фонарики, батарейки, фляжки, транзистор, фотоаппаратура, «вспышка», записные книжки, москитник. В отдельном ящичке – индивидуальные пакеты, марля, вата, набор медикаментов: различные антибиотики, специальные капли для очистки глаз, мази против всевозможных кожных раздражений, средства против желудочных заболеваний, йод. С собой приходилось брать много провизии и три ящика с минеральной водой – все на случай непредвиденных ночевок или, точнее, дневок.

Тьен не смог нас сопровождать в этой поездке – у него разыгрался ревматизм, и нам подыскали другого переводчика, отличного знатока французского языка Нгуен Нгок Лыонга.

День отъезда. Телефонные звонки друзьям.

– На посошок? В пять? Будем.

Два газика пока без зеленых ветвей или пальмовых листьев, но уже затянутые маскировочной сеткой; над ветровым стеклом – козырек, чтобы не было ночью отблеска. Хором тянем песню на слова Константина Симонова «От Москвы до Бреста нет такого места…». (Помнят ли ее сегодняшние молодые журналисты?) Шесть часов тридцать минут. Пора.

Ханой-Нгеан – Куангбинь

С ярко горящими фарами (здесь не признают запретов на «дальний свет») едем по полутемным улицам Ханоя. Редкие трамваи, последние велорикши, тысячи горожан, все так же неутомимо и неспешно вращающих педали велосипедов, неяркие электрические лампочки, мерцающие у входа в магазины. Кимлиен – несколько корпусов гостиницы; здесь сегодня волейбол – наши специалисты против посольства. Каменные дома сменяются бамбуковыми, редкие скверы – рисовыми полями, огородами, и вот уже развалины ханойского пригорода Вандьема, смутно различимые в темноте.

Дорога № 1, пронизывающая Вьетнам с севера на юг. Железнодорожная и шоссейная ось страны. Фары вскоре пришлось погасить. При тусклом свете подфарников мы увидели первый город-призрак. Развалины и развалины. Это Фули. Поворот, перекресток. Здесь когда-то был центр города: кинотеатр, кафе, пагода. Сейчас здесь нет ничего. Впрочем, во Вьетнаме руины не остаются долго для всеобщего обозрения. Их затягивает тропическая растительность.

За эту поездку я не видел ни одного целого города.

Скоро мы свернули с приличного асфальтированного шоссе. Машины медленно шли по дамбе, где участки дороги без какого-либо специального покрытия затвердели, образовали ребристую поверхность с ямами и ухабами. Стоит немного прибавить скорости – начинается «езда верхом». Изо всех сил цепляешься за ручку на спинке переднего сиденья, чтобы не швырнуло в сторону, не ударило сильно головой о верх, не вытряхнуло из машины на неожиданном ухабе. Надеваешь пробковый шлем. Удары становятся мягче. На следующий день на плечах и лбу все равно синяки, на голове – шишки.

Изредка открываешь термос и прикладываешься к холодному лимонаду – последний привет Ханоя.

Неожиданная пробка из десятков автомашин. Эх, если налетят американцы! Я посматриваю на автомашину, груженную снарядами, впереди нашего газика и тяжелый бензовоз сзади. Пробка понемногу рассасывается. Трогаемся дальше. Снова «езда верхом», и снова пробка. Понтонный мост громыхает под колесами, рядом – рухнувшая одним концом в воду чугунная ферма старого моста. Десяток километров сравнительно приличной дороги. Из темноты появляется девушка-ополченка, по-русски повязанная платком, с измученным лицом, но улыбающаяся. Она сигналит фонариком, указывая, что надо остановиться. Перед будкой КПП – красный флажок: движение по новому понтонному мосту открыто с той стороны. Урчат встречные машины. Падает красный флажок, мы трогаемся. Посреди моста, на одном из понтонов, почти под колесами проходящих грузовиков две девушки-ополченки, не обращая ни на кого внимания, уплетают рис из белых тряпочек, положенных в конические шляпы нон, и весело болтают. Вряд ли можно придумать более универсальный головной убор, чем эти шляпы, плетенные из пальмовых листьев с каркасом из тонких прутиков расщепленного бамбука. Они спасают от дождя и солнца. Ими можно зачерпнуть воду и напиться, в них можно положить тряпочку с рисом и перекусить. В жару их используют как веер. Девушки очень кокетливо завязывают ленточку от шляпы под подбородком.

Навстречу идут колонны автомашин, как правило пустых. Они побиты, с измятыми крыльями, покрыты слоем пыли, замаскированы ветками. Иногда нам приходится посторониться, и мимо катится техника – ракеты, тяжелые орудия, зенитки, радары, кухни. Дороги Вьетнама живут только ночью, днем на них не увидишь автомашин.

Проезжаем мимо тихих деревень, где перед рассветом дороги наполняются легким топотом тысяч ног. Женщины и – реже – мужчины в конических шляпах с двумя корзинами на бамбуковом коромысле идут танцующим шагом. Как-то раз пришлось взять это коромысло на плечо, я удивился: в корзины клали килограммов по сорок-шестьдесят груза, а когда прошелся с ним, понял тайну танцующего шага – коромысло пружинит и в такт ему пружинят ноги идущего.

Вот и старый знакомый – мост Хамжонг. Я побывал здесь месяца два назад. Снова он показался мне живым, со стальными повязками бинтов, с рваными ранами размером от копеечной монеты до большого блюда. Одна из скал, клыков «Пасти дракона» (перевод слова Хамжонг), между которыми он повис, лопнула от мощного взрыва. Куски камня весом, наверное, по центнеру отброшены на полторы сотни метров. Опрокинутые тела паровозов, искореженные вагоны. Но по мосту по-прежнему идут машины. И это после двух с половиной лет бомбежки!

Въезжаем в Тханьхоа. У какого-то небольшого домика шофер остановил газик и выскочил.

– Семья у меня тут, я на несколько минут.

– Если жена, оставайтесь на ночь, мы сами доберемся до гостиницы.

– Нет, жена в эвакуации, здесь одни старики.

Несколько минут в тихом-тихом, как будто совсем безлюдном городе. Я уже бывал здесь. Город стал одноэтажным. Больших каменных зданий почти не осталось. Видим рухнувшее от взрыва тяжелой бомбы крыло госпиталя с явно различимым знаком Красного Креста; расколотый надвое слон валяется перед входом в пагоду Двух Слонов.

Прибегает шофер, заводит машину. Едем уже не с подфарниками, а с фонариком, запрятанным под бампер. Он освещает дорогу метра на два. Сажусь рядом с водителем и пытаюсь с таким же вниманием вглядываться вперед, в кромешную тьму. Через несколько минут глаза начинают болеть. Вдруг рывок – и машина останавливается в метре от зазевавшейся крестьянки с бамбуковым коромыслом и двумя корзинами огромных грейпфрутов. Как ее успел различить шофер, трудно представить.

Перед рассветом прибываем в так называемый «центр приемов», «гостиницу» под Тханьхоа. Несколько строений под соломенными крышами, сверху неотличимых от обычных крестьянских хижин, чистые постели, тазики с водой, мыло, чистые полотенца, по-европейски приготовленные обеды. Здесь работают те, кто раньше были официантами, поварами, администраторами гостиниц в городе Тханьхоа, сейчас разрушенных, и остались живы после бомбежек.

Отдыхать можно в сравнительной безопасности. В провинции Тханьхоа еще есть деревни, которые не подверглись бомбардировке. Тем не менее под каждой койкой сделан неглубокий окопчик, а во дворе видно несколько входов в бетонированное бомбоубежище.

Томительный, душный день. Заняться нечем. Несколько раз устраиваешь себе душ, обливаясь водой из бадейки, – благо колодец рядом.

Вечером снова в путь. Переправа, с воронками, совсем свежими. Небольшой объезд. На некоторых пересечениях дорог установлены указатели, кое-какие даже с подсветкой, невидимой сверху.

Наш шофер, Тинь Мань Фунг, великолепен: энергичный, выносливый, спокойный, но с мгновенной реакцией. Он постоянно оглядывается назад, следит, чтобы не отстал второй газик. В полночь остановились перекусить на траве у дороги: консервы, колбаса, хлеб, чай, вода. Потом по какому-то наитию погасили фонарики, завернутые в зеленый лоскуток шелка осветительной ракеты. Через минуту над дорогой проскрежетал американский самолет. Первый за поездку. Снова тишина, прерываемая криком обезьян, громким стрекотом цикад, какими-то таинственными ночными звуками. Лягушки квакают низкими, утробными голосами. В полной темноте вспыхивают искорки светлячков над дорогой, над бесформенными кустами, где-то в отдалении. Из-за облака вышла луна и залила серебром невидимые ранее прямоугольники рисовых полей, покрытые водой. Фунг несколькими ударами тесака рубит крупные ветки и ловкими, натренированными движениями маскирует ими машину, затем вторую. Теперь сверху наши два газика кажутся движущимися кустами или холмиками.

День пока еще не настал, но он придет внезапно – здесь почти не бывает сумерек. Участки хорошей дороги, ожидания на переправах, гонка за уходящей ночью. Сейчас рассветает. Через несколько минут ехать будет нельзя. Скорее…

Различаешь поля. Июнь. Рис почти весь в снопах. Конические, аккуратные желто-серые снопы. На бетонированных токах люди впрягаются в каменные катки и возят их по разложенным рисовым колосьям – так молотят. Женщины, мужчины, дети таскают снопы с полей на тех же бамбуковых коромыслах. Иногда кажется, что идут два больших снопа, человека не видно. Необмолоченные снопы риса и солома во всех дворах. Пальмы без плодов, тоненькие, в струнку, с веером листьев, которыми здесь кроют крыши, вольно разбежались по полям, холмам, около дороги. Их много в деревнях. Они растут вместе с более коренастыми кокосовыми пальмами, возвышаются над бамбуком, грейпфрутовыми, апельсиновыми деревьями, бананами. Издали крестьянские хижины почти неразличимы в густой растительности. Если деревни не прилепились на склоне холма, то на рассвете, особенно в тумане, они кажутся кудрявыми островками над зеленой гладью рисовых полей. Приходит рассвет, появляется солнце, а вместе с ним, немедленно, душная, гнетущая жара.

Мы останавливаемся в деревне, где, как нам сказали, в 1940 году было восстание против французов. Рядом с нарами, покрытыми циновкой, растет хлебное дерево. Можно протянуть руку и потрогать его пудовые плоды с шершавой кожей, свисающие со ствола. Если повернешься на другой бок, то увидишь пять пар черных любопытных, восхищенных глазенок. Подмигнешь им – в ответ расплываются довольные улыбки.

Во дворе старой деревенской пагоды под навесом из сухих пальмовых листьев мы пьем крепкий зеленый чай и беседуем с очень симпатичным, широколицым, веселым человеком. Он даже производил бы впечатление балагура, если бы не зоркие, внимательные глаза. Это Нгуен Зыонг Дьем – член провинциального бюро партии и член провинциального административного комитета. Он нас ждал и был готов к разговору.

– Давайте я расскажу по порядку о положении в провинции, а вы задавайте вопросы.

Мы соглашаемся.

– Нгеан, одна из самых больших провинций ДРВ, имеет площадь 16 400 квадратных километров и полтора миллиона населения, – рассказывает Дьем. – В ней помимо вьетнамцев около 15 национальных меньшинств. На протяжении 380 километров она граничит с Лаосом. Через провинцию проходят дороги № 1 – Север – Юг, № 15 – тоже в меридиональном направлении, и № 7 – связывающая Нгеан с Лаосом. Магистраль № 15 – очень важная артерия в условиях войны, расположена в глубине территории, поэтому она не подвергается обстрелу орудиями 7-го флота США.

Наш собеседник не говорит, как машины направляются в Южный Вьетнам, напрямую или через Лаос. Мы не спрашиваем.

– Как затруднение транспортных связей отразилось на сельском хозяйстве провинции?

– Прежде всего нужно было обеспечить население своим продовольствием и не полагаться на поставки из других районов. Мы уменьшили посевы некоторых технических культур, предназначавшихся на вывоз. Максимум площади отдали под рис. Построили плотины в верховьях рек, установили движки-генераторы для подачи энергии насосным станциям. Сейчас пьем собственный чай и кофе со своим сахаром. До войны все это ввозилось…

Следующий вопрос касался промышленности. Я уже знал, что в ДРВ в целом осуществлена очень значительная автономизация промышленности, роль местных предприятий возросла. Это было естественной реакцией на войну, другого выхода не было, ибо транспортные связи непрерывно нарушались.

Мы узнали, что в Нгеане за три года войны налажено производство спичек, сигарет, мыла, тростниковых матов, джута для плетения мешков, гончарных изделий… Из Нге-ана рабочих посылают учиться на крупные предприятия, на север. Тем временем строят небольшие мастерские. Затем эти рабочие возвращаются и включаются в производство. В провинции существует даже специальная профессионально-техническая школа с двухлетним циклом.

Многие сравнительно крупные для Вьетнама заводы эвакуированы в горы и запущены в работу в огромных пещерах, там, где раньше ночевали черные рыси и гнездились летучие мыши.

В Нгеане сократилось рыболовство, очень многие суда были потоплены американцами. Уменьшилось производство и рыбного соуса нык-мама – этой необходимой приправы вьетнамской кухни. (Нык-мам делают из особым способом засоленной и перебродившей рыбы, у него острый специфический запах, свой, особый, ни с чем не сравнимый вкус. Кажется, нык-мам имеет и большое профилактическое значение. Если употреблять его с пищей, он, видимо, убивает бесчисленное множество паразитов и бактерий, которые кишат во влажных тропиках.) Сейчас взамен нык-мама начали делать соус из арахиса, называют его нык-чам. Прежде большая часть арахиса шла на выжимку масла.

Почти двести пятьдесят небольших механических мастерских обеспечивают ремонт сельскохозяйственных машин и инструментов. Небольшие электростанции дают энергию для местных фабрик и заводов. Они функционируют в любое время. В провинции уже есть полукустарная фабрика для производства бумаги, небольшая фармацевтическая фабрика.

Раньше цемент ввозился из Хайфона. Сейчас далеко в горах строится небольшой цементный заводик. К концу года его первая очередь будет пущена. До войны почти весь потребляемый Нгеаном уголь ввозился с севера, из Хонгая. Теперь созданы собственные шахты и из месяца в месяц наращивается его добыча.

– Угля у нас еще маловато, но, мы надеемся, будет лучше, – говорит Дьем.

Слушая рассказ этого человека, я невольно думал о том, что, несмотря на все усилия врага, экономическая жизнь страны не парализована. Конечно, выпуск предметов ширпотреба на мелких полукустарных предприятиях гораздо дороже по сравнению с крупным механизированным производством. Однако минимум предметов первой необходимости жители Вьетнама получают. И это, в сущности, большая экономическая победа в нынешней войне.

– Какие самые сложные периоды были у вас? – спросил я Нгуен Зыонг Дьема.

– Пожалуй, очень трудно было в самом начале войны – в апреле – июне 1965 года. Да, мы знали, что война приближается. Мы к ней готовились. Но война, особенно с таким сильным, жестоким противником, принесла много неожиданностей. У нас были колоссальные трудности, связанные с эвакуацией населения и предприятий, с транспортом, с организацией службы быта на местах после эвакуации. В первый же год мы провели массовое рассредоточение населения. Население города Виня – центра провинции – уменьшилось примерно в семь раз, а всего около 220 тысяч человек покинули насиженные места и переселились в горы и предгорья.

Дьем остановился и начал наливать в чашки свежий чай. (Его семье также пришлось уехать в деревню, выкопать бомбоубежище, больше о родственниках он ничего не сообщил.) Затем он продолжал:

– Второй тяжелый период наступил у нас в начале 1967 года. Осенний урожай 1966 года был плохим из-за нашествия сельскохозяйственных вредителей, болезней риса. Мы ввели железную экономию продовольствия, строжайшее распределение. Каждые десять дней провинциальное бюро партии собиралось, чтобы обсудить проблемы продовольствия. В это же время начался обстрел побережья и дороги № 1 кораблями 7-го флота США. С самолетов американцы стали кидать в реки плавучие мины, это было внове, усложняло обстановку. Однако мы выкарабкались из трудностей, смогли мобилизовать массы и не пожалели сил для подготовки к весеннему урожаю. Весенний урожай у нас неплохой. Сейчас положение лучше, чем за все годы войны.

Наш собеседник старался донести до нас оптимистическую картину: мы выстояли, нас не сломить. Можно было представить положение с продовольствием, если раз в десять дней именно этот вопрос обсуждали руководители провинции. Вряд ли можно было накормить всех досыта. Но голода не было.

…Когда удлинились тени и чуть спала жара, мы направились к автомашинам. Красное, раскаленное солнце не успело скрыться за пальмовой рощей, а мы уже выбирались с проселочной дороги на шоссе. Едем на юг.

…Переправа через большую реку. Наши мандаты и настойчивость сопровождающих пробивают дорогу даже впереди артиллерии. Узнав, что мы русские – льенсо, приветливо машут артиллеристы. Маленький катерок прилепился сбоку парома. Слева, на борту парома, стоит ополченец и руками подает сигналы мотористу буксира. Приготавливаю фотоаппарат и с разрешения начальника переправы делаю несколько снимков со вспышкой.

Спокойно. Налетов вроде не предвидится. Берег. Паромщики соскакивают прямо в воду, закрепляют цепи, поднимают подвижный мостик с парома на берег. Короткий свисток, и машины одна за другой сползают на дорогу. Немедля идут встречные грузовики. Если завтра разбомбят этот паром, начнет действовать новый.

По дороге из Нгеана в Хатинь мотор второго газика заглох, и мы остановились, не доехав километров сто до «гостиницы». Прикрывая фонарики плащами, светим шоферам, копавшимся в двигателе. Два часа было потеряно, и, когда стало сереть небо, свернули в первую же деревушку, которая виднелась за прудом, за прямоугольниками рисовых полей, где конические шляпы жнецов и жниц перемешивались с коническими снопами риса. Полчаса ушло на поиски местных властей, и вот нам уже предоставлены циновки в лучшем доме деревни.

Нары приткнулись прямо к алтарю предков, где в чашечках еще курятся благовонные палочки. На потемневших деревянных досках хорошо различимы вырезанные иероглифы – какие-то изречения или молитвы. На стенке, плетенной из бамбука, висят семейные фотографии, портреты бравого юноши в морской форме, девушки в белой кофточке. На снимках все улыбаются. Рядом несколько грамот, вырезки из иллюстрированных журналов и таблица Менделеева. У очага хлопочут хозяева, чтобы чем-то угостить внезапно приехавших гостей. Посмотреть на льенсо собралась вся деревня.

Пришли местные руководители, партийные и административные, старики достали бамбуковые трубки, в которых катыш табаку кладется на одну затяжку, а дым проходит через слой воды, и потекла беседа. Нам рассказывали об урожае риса, о французской оккупации, о недавно сбитом в уезде южновьетнамском самолете, о делах в школе и больнице, о работе на шоссейных дорогах. Расспрашивали про «последние ханойские и московские новости». Потом, смущаясь гостей, пели деревенские девушки.

Снова дорога № 1. Иногда ровная, нетронутая. При полной луне машина мчится километров под сорок в час. Но так бывает считаные минуты. Вокруг воронка на воронке метров по семь – десять диаметром. Вздыбленная земля. Некоторые переправы разнесены начисто. Иногда вокруг пятиметрового мостика через ручей можно насчитать несколько сот воронок. Объезд.

После только что наведенного понтонного моста нас остановили. Рядом слышалась энергичная «Песня бойцов строительных отрядов» композитора До Нюана. Это не была демонстрация специально для иностранных журналистов, это была жизнь. Подбежал юноша в каске, сказал с вежливой улыбкой несколько слов. И вот мы не едем, а скачем по жуткой, ухабистой дороге. Шофер включает свет и выжимает из газика все, на что он способен.

Вцепившись руками в скобу, Кан кричит нам:

– Зона бомб замедленного действия. Их ищут – не могут найти. Они ушли глубоко под землю, их засыпали новые взрывы. Другого пути нет.

В темноте слышалось пение. Я вспомнил, как в Ханое До Нюан играл эту песню и меня поразил ее яростный ритм.

Некоторое время спустя я встретил одну из тех, кто выполняет эту смертельно опасную работу, – молодую крестьянку.

– Мы сидели в хорошо оборудованном блиндаже, – рассказывала Хоэ о первом знакомстве с бомбами замедленного действия, – когда увидели, как на дорогу около моста через ущелье упали пять бомб. Ни одна из них не взорвалась. Бомбежка кончилась, участок дороги был разрушен, а за поворотом беспомощно стояла колонна автомашин. Нужно было выходить работать, но какая-то сила держала нас в убежище. Мне стало стыдно. Я вышла из блиндажа и сделала первый шаг к бомбам… Потом второй. Третий. Бомба пока не взрывалась. Сердце колотилось. Руки дрожали. Но я увидела, как следом за мной вышли еще три девушки. Мы приблизились к бомбам, попытались сдвинуть одну из них с места. Не удалось. Потом бамбуковыми палками перекатили ее на носилки и унесли.

…Мы беседовали с Хоэ в небольшой хижине за чашкой зеленого чая, который так хорошо утоляет жажду. За открытой дверью можно было видеть, как на поле с рисовой рассадой четыре женщины ритмично черпали воду из канала. На четырех веревках болтались два ведерка, и женщины забрасывали их в воду, а затем выливали на поле. Трудно было представить, как где-то неподалеку четыре другие женщины положили на носилки начиненные смертью чудовища и оттащили их в сторону. Но это было.

…Мы собирались уже заворачивать в деревню, где нас должны встречать, как вдруг машину останавливает вынырнувший из темноты человек и что-то тихо говорит нашим сопровождающим. Кан, обернувшись к нам, сообщает: «Центр приемов» прошлой ночью разбомбили. Хорошо, что мы запоздали. Сейчас едем в запасную «гостиницу».

Еще полтора десятка километров.

Нас встречают, куда-то ведут в темноте. За одежду цепляются какие-то колючки. Дальше тропинка вьется по рисовому полю. Лунный свет, тишина. Затем издалека доносятся взрывы, и снова тихо.

…Товарищу Нгуен Тоатю, заместителю секретаря уездного комитета партии, 47 лет. В прошлом бедный крестьянин, он стал кадровым партийным работником. У него семеро детей, старшие уже служат в армии. Одет, как и большинство партийных работников, в сандалии из автопокрышки, в форменные брюки и куртку, на голове пробковый шлем, в руках потертый портфель.

Тоать рассказывает, улыбаясь, о жизни уезда, вытянутого вдоль моря с юга на север. Его бомбят уже два с половиной года. Ночью, когда прицельное бомбометание затруднено, и даже днем, когда оно возможно, нередко бомбы сбрасывают по площадям, и гибнет мирное население. Люди сначала спрашивали себя: а можно ли выжить, можно ли продолжать работу в этих условиях, можно ли сражаться с американскими самолетами? Вскоре поняли, что можно. На дорогах, мостах, плотинах создали дежурные группы, ударные роты, которые обеспечивают восстановление поврежденных объектов.

По уезду проходит 54 километра дороги № 1, на ней несколько десятков мостов, больших и малых. Некоторые мосты, например такие, как Нук Као Кань, подвергались бомбежкам до ста сорока раз. Однако ни на одни сутки не прерывалось движение транспорта. Жители уезда построили много новых дорог – одни из них идут параллельно морскому побережью, другие связывают их вместе. Созданы специальные тропки для пешеходов и велосипедистов. Возможно широкое маневрирование транспорта. Рядом с некоторыми большими мостами в замаскированных траншеях лежат готовые фермы, чтобы в любой момент их можно было использовать для восстановления. Уезд крепко прошит дорогами, и разорвать их невозможно.

Помимо ударного строительного отряда созданы группы молодежи и ополченцев, в основном по территориальному принципу: если разрушают объекты, расположенные близко от их деревень, то они участвуют в восстановлении, если далеко, то их привлекают только в крайнем случае. Наконец, все население от мала до велика может взять в руки кирки и лопаты. В уезде нет строительных отрядов из других районов. Наоборот, он сам посылает молодежь на помощь другим. Многие ополченцы вооружены винтовками и пулеметами.

Над этим уездом частями ПВО был сбит сорок один вражеский самолет. Неразорвавшиеся бомбы, упавшие здесь, и обломки самолетов используются как сырье для ремесленников.

Здесь мы мылись из дюралевого ведра, сделанного из куска крыла американского самолета. На обед призывали ударами палки по корпусу выпотрошенной невзорвав-шейся бомбы. Мне подарили сувениры – безделушки из дюраля.

В уезде на каждого человека приходится несколько убежищ.

– Чем объясняются ваши успехи в обороне? – спросил я нашего собеседника.

Он ответил:

– Прежде всего нашей решимостью сражаться. И конечно, верным политическим курсом партии и помощью СССР и других братских стран. Советские машины, насосы, оружие доходят и до нашего уезда.

Поинтересовались, как живет семья Тоатя, часто ли она собирается вместе.

– Все работают. Последний раз собирались у цветущего персикового дерева во время праздника Тэта в 1965 году. С тех пор старших сыновей не видели.

…Дорога из Хатиня в Куангбинь. Сухие горы покрыты кустарником, безлесные холмы. Пейзаж при свете луны чем-то напоминает Крым.

Крым? Это где? На другой планете?

Новая дорога, старая дорога, объезды, брод через речки по специально насыпанным каменным кладкам. Воронки справа, воронки слева.

Никаких признаков деревьев. Сотни больших и малых кратеров. Самые маленькие – метра три в диаметре, большие – метров до тридцати. Видимо, падали полуторатонные бомбы.

В течение пятнадцати минут пытаемся обогнать грузовик, он не уступает дороги. Глотаем пыль, кашляем. Фунг злится, сигналит, дает гудок, переключает свет, пренебрегая запретом, сопровождающий нас сотрудник органов безопасности провинции Хатинь свистит. Лишь на одном из поворотов удалось обойти лихача. На его голову обрушился град ругательств. Я даже улыбнулся. Оказывается, есть и у вьетнамцев недисциплинированные водители; оказывается, невозмутимые, сдержанные, вежливые вьетнамцы могут иногда выходить из себя.

Справа, километрах в пятнадцати, повисают светящиеся авиабомбы. Их сбрасывают на парашютах. Один самолет бросает пару «светильников», а вслед за ним летит другой и высматривает, кого убивать при их свете. Желтый, с красноватым оттенком, немного мерцающий, мрачный свет. Рокот реактивных двигателей. Машина резко тормозит, и мы бросаемся в первое попавшееся убежище. Звонко стукается о притолоку каска. Душно, жарко, невыносимо жарко. Вылезаю из противоположного входа. Рядом чье-то жилище, оно кажется необитаемым.

Вдалеке глухие, нестройные и какие-то нестрашные пока взрывы. То приближается, то удаляется рев самолетов. Выходим на шоссе. Около нашей машины стоит один из тех, кто отвечает за переправу.

– Вас сегодня не пропустим, – говорит он.

Мы подчиняемся, возвращаемся назад. Рев моторов уже ближе, снова осветительные и фугасные бомбы. Бомбят за нашей спиной. Останавливаемся. Я выхожу из машины, как был в каске, опускаю рукава куртки, сажусь на траву и незаметно засыпаю. Сколько сплю, не знаю – минуту, полчаса, час. Будит крик:

– Камарад Алешка! Камарад Алешка!

Это Кан. Только он мог звать меня на таком франкорусском языке.

Вскакиваю, километрах в полутора-двух – частые вспышки по пунктиру. Шариковые бомбы. Полтора-два километра секунда лета самолету. Бегу в ближайший блиндаж, влезаю, включаю электрический фонарик. Две девушки спят на нарах, прижавшись друг к другу. Они сопят, жмурятся от внезапного света фонарика, поворачиваются на другой бок и снова засыпают.

За шиворот заползают крупные, твердые, кусачие муравьи, хочется сорвать с себя одежду. В это время команда:

– Вперед, быстрее, быстрее!

– В чем дело?

Оказывается, сопровождающие выяснили, что в деревне есть более надежное убежище, и решили перевести нас туда. Выскакиваем на воздух, перебегаем поле, прыгаем в глубокую траншею.

Командный пункт региональных войск:[2] два стола, три лавки, люди в военном и гражданские.

Команда:

– В убежище!

Кидаюсь в узкий проход, ведущий в блиндаж. Лезу, согнувшись вдвое, и громкие хлопки взрывов шариковых бомб подгоняют меня.

Два метра земли над головой. Мигает коптилка. На циновках лежат люди. Они освобождают немного места. Снимаем обувь, ложимся. Человек у телефона, завернутый в кусок зеленого, в пятнах, парашютного шелка, что-то кричит. Лыонг переводит:

– Вы меня слышите? Американцы ведут беспорядочную бомбежку. Беспорядочную, говорю.

Жарко. В воздухе плавает табачный дым. Вьетнамцы обмахиваются веерами. Немного ветерка, еще немного ветерка. Пот уже не капает крупными каплями, а течет ручейками, каждый глоток чая из фляжки выступает влагой на теле.

Рев самолетов. Ближе, ближе! Серия взрывов. Вторая.

– Бом-би! – комментирует сидящий в углу вьетнамец. Вот как во вьетнамскую жизнь проникло французское слово «бомб а бий» – шариковая бомба.

Тяжелый взрыв. Кажется, что рушится потолок. Только кажется. А на самом деле сыплется струйкой песок. На наше убежище упала всего лишь шариковая бомба и взорвалась, оставив лунку диаметром сантиметров тридцать. Наутро мне ее покажут.

Кто-то потянулся прикурить к лампе и погасил слабое пламя. Вспыхивают электрические фонарики. Снова зажигают коптилку.

Где-то рядом взрывы, отблеск пожара. Сквозь грохот пробивается тоненький детский голосок. Сидящая рядом женщина вскочила, ударилась головой о балку, бросилась к выходу с возгласом:

– Тхань! Тха-ань!..

Следом за ней двое мужчин. Через минуту они вносят девчушку, маленькую, худенькую. Она бежала к матери. Шариковая бомба разорвалась в траншее хода сообщения. Изранены руки, грудь. Девочку перевязывают. Она стонет.

Рев самолетов на время удаляется. Вылезаю из блиндажа. На востоке небо расцвечивается взрывами зенитных снарядов.

В некотором отдалении пикирует самолет. Маленькими пучками пламени вспыхивают разрывы шариковых бомб в одну линию. Летчик открыл одну трубу с «ананасами». А в Ханое швыряли целый контейнер шариковых бомб другого типа, похожих на апельсины.

Рев раненого буйвола. Он бросается вскачь по полю, попадает в траншею и не может из нее выбраться, бьется и жутко ревет. Кто-то бежит туда. Выстрел из пистолета. Завтра мы будем есть жесткую, как подошва, буйволятину, поджаренную на шомполе.

В блиндаже невысокий человек, как потом выяснилось, заместитель партийного секретаря общины Чан Хыу Кхе, проводит совещание. Лыонг переводит:

– Товарищи! По поступившим данным, в деревнях убитых нет. Несколько раненых. Перевязки сделаны. Ополченцы на своих местах ведут огонь из пулеметов. Связь с деревнями работает нормально. Помощи из провинции просить не будем?

Люди молчат. Ох, как не помешала бы помощь. Но их община – одна из многих, находящихся в таком же положении.

В блиндаж врывается мальчик лет четырнадцати с вымазанным сажей лицом:

– В нашей деревне пожар. У соседей тоже. Сейчас собран рис, во дворах скирды соломы. Пламя может перекинуться с одного дома на другой.

Один из членов партийного бюро уходит вместе с несколькими мужчинами. Он ответственный за пожарных. Возвращается часа через два, мокрый, пропахший дымом.

– Пожары потушили. Молодежь и ополченцы. В последний момент с самолетов по людям у горящих домов стали стрелять реактивными снарядами. Несколько раненых.

Тянется ночь. Мерцает коптилка. Приходят и уходят люди. Запекшиеся губы раненой девочки. Четверть часа сна – и снова просыпаемся. Брезжит рассвет.

Пока мы коротали день на лавках и циновках и бомбежки не было, нам рассказывали о жизни общины. (Это во Вьетнаме что-то вроде нашей старой волости, но поменьше. Население общины, где мы застряли, примерно 3 тысячи душ.) Первому налету она подверглась еще в 1964 году. С тех пор, включая прошедшую ночь, было еще 243 налета, лишь за 1967 год – 79. Самое трудное, рассказывали нам, было в прошлом году, когда американцы разрушили плотину, отделяющую поля от моря, и соленая вода хлынула на несколько сот гектаров, посевы погибли. Люди выстояли. Огнем ополченцев общины за несколько недель до нашего приезда был сбит современный американский самолет «Фантом». Община награждена тремя республиканскими орденами, из них один – за успехи в производстве. Оказывается, в условиях непрерывных бомбежек кооператоры, которые раньше не обеспечивали себя на целый год продовольствием, теперь начали сдавать некоторое количество риса государству. «Это тоже наш выигранный бой».

Мы прошлись по деревне. Ничем не примечательная вьетнамская деревня. В тени густой растительности тесно и беспорядочно стоят крестьянские бамбуковые хижины: несколько столбов и балок, легкие, плетенные из полосок расщепленного бамбука стены, одна из которых днем снимается или открывается, крыша из пальмовых листьев или рисовой соломы. Между хижинами лоскутки огородов и садов, много, если в полсотки размером, – батата, маниоки, перца, бананов, цитрусовых, какой-то съедобной травы; на решетках из бамбука – плети с метровыми баклажанами и полуметровыми огурцами. Между домами бродят небольшие черные свиньи, куры, утки, жирные маленькие собачки – их мясо особенно любят во Вьетнаме. Повсюду небольшие пруды, в них выращивают зеленое удобрение – болотную чечевицу, ее урожай снимают раз в шесть-семь дней. Около бомбоубежищ и траншей сидят, беседуя, старухи. Зубы у них выкрашены черным лаком. Здесь у крестьян нет ничего, за исключением самого необходимого для поддержания существования. По дорогам идут машины, груженные боеприпасами, оружием, мукой… И местное население отдает все, чтобы обеспечить это непрерывное движение.

В ту ночь американцы не били по каким-то намеченным целям. Они не смогли обнаружить ни одной автомашины и вели беспорядочную, беспокоящую бомбежку. В каждом из кооперативов общины – бригады пожарных, в основном молодежь. Они сразу же по ходам сообщения бросались туда, где вспыхивало пламя: гасить пожар, спасать людей, помогать раненым и выносить имущество. Остальное население спало.

Хозяйство «генерала № 601»

К вечеру нас предупредили:

– Машины пойдут отдельно, вы будете переправляться отдельно. Мы не можем подвергать вас излишнему риску.

Шесть часов вечера. Выходим. Лунки сантиметров в двадцать пять – тридцать (бом-би, бом-би) встречаются каждые 5 метров вдоль дороги. Сады, бананы, хлебные деревья, отдельные сгоревшие дома. В стойлах – буйволы с мощными рогами. Река. На берегу воронки, старые позиции зениток, поросшие травой. Закат над рекой, какой закат! Облака, желтые и розовые, опаловые и лиловые, невысокие горы на горизонте. Огромный черный лопух банана на фоне розового неба. Нас поджидает сампан метров десять длиной. В нем гребут стоя три девушки. Одна из них – миловидная, ладная – смущается от вспышки фотоаппарата.

Гладь, изумительная гладь розовой воды под розовым небом. Вспыхивает и гаснет шальная мысль: по этой бы реке промчаться в розовых брызгах за мощным катером на водных лыжах.

У берега сампан уткнулся в отмель, выходим прямо в воду.

– Скорее, скорее!

Почему они спешат? Самолетов нет, наши машины еще не прошли через переправу. Так хочется посидеть в холодке. Стучит мотор рисорушки. Тихая деревня, негромкие мужские и женские голоса, мальчик лежит на спине буйвола, буйвол щиплет траву, мальчик тянет приятную мелодию. Траншеи, женский смех. Людям хорошо в этот вечер, когда спала жара.

– Скорее! Скорее!

– Зачем?

– Скорее!

Проходим холм, по ходам сообщения попадаем в лес, в подземные галереи, потом снова холм. Видим замаскированные ветвями автомашины, рядом с ними на корточках сидят солдаты, курят в кулак и переговариваются.

Энергичный сержант охрипшим голосом отдает приказания. Блиндаж. У входа трещит телефон.

– Не уходите от блиндажа дальше чем на пять метров.

Десять минут… Двадцать минут… Осветительные ракеты. Сразу. Много. Над нами. Рев самолетов. Первая волна, вторая.

– В блиндаж!

Блиндаж в виде буквы /.Там душно, песок на зубах. Лежим или сидим согнувшись в три погибели. Снова короткие взрывы, снова знакомые слова.

– Бом-би, бом-би.

– Ро-кет, ро-кет.

Кто-то у входа считает:

– Третья волна, четвертая…

Потом сбиваемся со счета. Грохот не прекращается. Ярко-желтый свет ослепительных ракет проникает даже в блиндаж.

Но вот становится тихо. Выходим.

На западе, в километре от нас, полыхает деревня. Это та тихая деревня, где пел мальчик на спине буйвола, щипавшего траву. Пламя расстилается на 3–4 километра. Фосфорные бомбы беловатого яркого цвета заливают огнем траншеи. Страшно даже представить, как в убежищах задыхаются, корчатся, умирают люди.

Новая волна налета. Очереди из пулеметов. Грохот залпов зенитных орудий. Ракеты, шариковые бомбы, 20-миллиметровые снаряды против тех, кто покидает пылающие убежища.

Из деревни прибегает работник переправы, падает на землю, часто-часто дышит, потом поднимается с черным лицом. Жена, дети – погибли.

Пламя расползается, охватывает новые дома. Языки огня бьют на несколько десятков метров вверх, лопаются с треском бревна. Несколько взрывов – это три бочки бензина рядом с рисорушкой. Летчики могут доложить, что уничтожен склад горючего: видели вторичные взрывы. Пламя. Эх, какая сушь! Хотя бы дождь, грозу! В деревнях в каждом доме стога рисовой соломы, на гумнах сохнет рис…

Телефонный звонок:

– Будьте готовы, ваши машины уже переправились.

Снова тянутся минуты. В темноте тихо сигналят машины. Наши. Прыгаем в них на ходу. Сзади пожар, переправа. Впереди горы, лес, в лесу можно заметить несколько очагов пожара – сюда тоже бросали зажигалки.

Нас встречает высокий малый, красавец, подтянутый, широкоплечий, гибкий, одетый в бежевую форму, с пистолетом на боку. Его зовут Киен. Я его прозвал Леопардом. Рядом со мной садится солдатик по имени Хуен с автоматом и полным подсумком гранат. Мне показалось, что ему лет пятнадцать. Днем я увидел, что он старше. Я незаметно вытаскиваю у него гранату из сумки, потом показываю ему. Он сердится, отбирает гранату, кладет в сумку, застегивает и долго на меня не смотрит.

Очередная «гостиница». Три часа утра. Нам предлагают: хотите искупаться в речке? Я помню строжайшие наказы врачей: никогда не купайтесь в реках, у вас нет иммунитета против всякой микробной дряни, которая водится в тропических пресных водах. Однако грязь после долгой дороги, красная пыль, смешанная с потом, облепила коростой все тело. Устоять невозможно.

Над водой плывет легкий туман. В речке полощутся склонившиеся над водой ветви кустарников и деревьев, как будто где-то в Курской области или на Суре. Раздеваюсь, бросаюсь в воду и с удивлением обнаруживаю, что вода очень теплая. Она нагрелась за день, да так и не остыла. Купание почти не освежило.

Возвращаемся в «гостиницу». Ночные поездки уже выработали некоторые условные рефлексы: машинально выключаем фонарики, на секунду осветив дорогу, прячем огонек зажженной спички, лишний раз стараемся не ходить по открытому месту.

Утром и днем мешает спать то близкий, то далекий рев самолетов. Но в глубокой трехметровой бетонированной яме спокойно. Четыре кресла, стол, две постели с циновками, москитники, рядом глубокие бункеры в три слоя бетона.

Дают отличный, по-французски приготовленный суп, жареных цыплят, креветок, вареных и запеченных в тесте. Для нас постарались.

– Повар мог бы стать украшением любого ресторана.

– А он и был им. До войны, в гостинице в Донгхое.

Отыскивается бутылка французского перно, тоже из довоенных запасов. Его выливаешь в сразу же мутнеющую воду и пьешь, чувствуя запах анисовых капель.

– Будьте здоровы, товарищ Кан, товарищ Лыонг, все наши друзья!

…Тропа Хо Ши Мина начиналась здесь, в северовьетнамских провинциях Куангбинь, Нгеан, округ Виньлинь. Чудовищные бомбежки южных районов ДРВ, которые мы посетили, были частью общих бомбежек Вьетнама и Лаоса. Здесь была создана сеть дорог для снабжения вооруженных сил Национального фронта и северовьетнамских частей, сражавшихся на Юге. Наверное, о визите советских журналистов знал легендарный, засекреченный «генерал № 601», командующий войсками, транспортом и строителями всей тысячекилометровой зоны Тропы Хо Ши Мина. Нас встречали подготовленные люди и показывали и рассказывали только то, что можно было показывать и рассказывать. Но и это было убедительнее любых статей, фотографий или деклараций. Несмотря на невиданные в истории бомбежки, на плохие дороги или их отсутствие, поток людей и грузов с Севера на Юг не прекращался. Тропа Хо Ши Мина – сеть дорог – была триумфом человеческой воли, организации, самопожертвования.

Ее использование началось в 1959 году, когда в Ханое было принято решение о военной помощи партизанам Юга. В 1960 году война охватила весь Южный Вьетнам от дельты Меконга до 17-й параллели. По согласованию с руководством компартии Вьетнама (Партии трудящихся Вьетнама) был создан Национальный фронт освобождения Южного Вьетнама. Помощь ему через нейтральную зону или морем становилась все более затруднительной. Джонки с оружием в Тонкинском заливе топили американские и сайгонские корабли. Нейтральную полосу нещадно бомбили.

Вдоль границы между Вьетнамом и Лаосом примерно с севера на юг проходит покрытый густыми джунглями горный хребет Чыонгшон. Его западные склоны были не заселены или контролировались дружественными Ханою силами Патет Лао. По узкой пешеходной тропе длиной почти тысяча километров буквально на плечах несли боеприпасы, оружие, иногда целые разобранные орудия. Использовались «грузовые велосипеды» в качестве «колесного транспорта», иногда даже прирученные слоны. Туда и обратно на пешие переходы уходило семь-восемь недель. Одновременно стали прокладывать новые дороги в непроходимых лесах, в том числе вдоль западных отрогов хребта, наводили переправы на реках, строили мосты через ущелья. Строительными инструментами были лопаты, кирки, мачете. Потом появилась кое-какая техника китайского и советского производства. Часть дорог противник обнаружил. Начались растущие день ото дня бомбежки.

К 1965 году Тропа уже представляла собой несколько параллельных грунтовых дорог, по которым могли – хотя и с трудом – двигаться даже грузовики. Бомбежки не прекращались. Есть цифра: на Тропу за годы ее существования было сброшено три миллиона тонн взрывчатки. «Лунный пейзаж», который я видел в Нгеане и Куангбине, а спустя несколько месяцев в Лаосе, говорил об их интенсивности. Сбрасывались сейсмические датчики, магнитные бомбы для подрыва движущихся машин, шариковые бомбы. Правда, оставалась одна дорога, так надежно укрытая лесом, что о ней американцы даже не подозревали. Растительность уничтожалась дефолиантами в нарушение всех законов войны.

Вся транспортная сеть Тропы, строители, охрана, зенитная артиллерия, транспортные средства – все в 1967 году было подчинено единому командованию. Во главе его встал «генерал-лейтенант кодовый номер 601» Донг Ши Нгуен – «командующий войсками Чыонгшон».

Спустя много лет он рассказывал корреспондентам журнала «Вьетнам»: «В 1967 году я был отправлен центральным руководством в Чыонгшон, чтобы справиться с ожесточенными бомбежками Тропы Хо Ши Мина. Изначально я не мог сдержать своих чувств, видя, как наши солдаты и грузчики работали день и ночь под постоянным обстрелом и бомбежками американцев. На разрушенной и топкой тропе им приходилось прокладывать дорогу для автомашин из ветвей кустарников». Напомним, что основной состав строительных батальонов были девушки. Генерал приказал создать цепь зенитных батарей вдоль всего маршрута. Потом на северный участок Тропы началась переброска даже зенитно-ракетных дивизионов. По вьетнамским данным, США потеряли над Тропой 2545 самолетов и вертолетов, включая «Летающие крепости» В-52. В Вашингтоне признают свои большие потери, хотя называют другие цифры. Но и вьетнамцам приходилось тяжело. Например, судьба конвоя из тысячи грузовиков, который за девять месяцев потерял 720 машин, как из-за состояния дорог, так из-за бомбежек. Потери солдат, строителей и грузчиков за 6 тысяч дней существования Тропы составили около 20 тысяч человек. Видимо, не считая умерших от малярии. Были обезврежены электронные датчики линии Макнамары, перекрывавшие Тропу. Их обнаруживали и рядом устанавливали работающие моторы с разбитых автомашин, которые дезориентировали противника, «приглашая» бомбить пустые пространства.

Тропа Хо Ши Мина местами стала превращаться в дороги с твердым покрытием. Генерал № 601 объединил в две дивизии под своим командованием отдельные роты и батальоны грузовиков. Это позволяло, в случае необходимости маневрируя через сеть дорог, перебрасывать на фронт целые воинские части, большие объемы грузов.

В зону Тропы американское и сайгонское командование сбрасывало подразделения «специальных войск». За все годы – примерно 2500 американцев и 7 тысяч сайгонцев. Они минировали дороги, похищали людей, наводили самолеты на цели. Но их операции оказались булавочными уколами. Спецназовцы гибли, попадали в плен. Движение людей и грузов неудержимо продолжалось.

Под командованием генерала № 601 была разгромлена элитная группировка сайгонской армии, которая в период «вьетнамизации войны» в феврале – марте 1971 года вторглась в Лаос, чтобы перерезать Тропу Хо Ши Мина. «Они надеялись на мощь своих вертолетов, – рассказывал генерал № 601. – Но вертолеты им понадобились для поспешного бегства».

Когда дело шло к последнему, решающему сражению в Южном Вьетнаме в 1975 году, Тропа уже представляла собой пять примерно параллельных дорог Север – Юг длиной 5530 километров, одна из них была полностью скрыта от воздушного наблюдения. Осевые дороги, некоторые участки с твердым покрытием были связаны сетью боковых дорог и объездов – еще 9 тысяч километров. В мае 1968 года началось строительство нефтепровода длиной 3 тысячи километров, завершенное к 1975 году. Не надо объяснять значение поставок горючего для танков, другой бронетехники и грузовиков. Связь обеспечивали тысячи километров телефонных линий. Вдоль дорог были созданы базы отдыха, склады продовольствия и боеприпасов, подземные госпитали.

Это была главная кровеносная артерия вооруженных сил НФО и Северного Вьетнама, сражавшихся в Южном Вьетнаме. Тропа Хо Ши Мина стала неувядаемой легендой той великой для Вьетнама войны[3].

…Вернемся в нашу «гостиницу».

Пот, стоячий воздух, стены, крутые ступени. В воздухе ревут «Джонсоны». Полсотни километров до Виньлиня, 60 километров до американцев. Американские летчики в своих самолетах с искусственным климатом возвращаются на авианосцы или на базы тыла. Они бизнесмены, зашибают немалые деньги за риск. (Так я тогда думал и записывал в дневник.) Чем они занимаются, пилоты понимают, лишь попав в плен. А пока не попали – зарабатывают. Правда, риска все время прибывает. Но после полетов они возвращаются к чистому белью, бару, кондиционеру, холодному-холодному пиву или виски. Отдых, развлечения, телевизор, заезжие певички. Ну а американские пехотинцы? В 60 километрах отсюда? Униформа, ботинки, автомат, гранаты, патронная сумка, каска, пулемет, перебежки, окопы, пыль, палящее солнце, рукопашный бой, колючая проволока, мины, волчьи ямы. Бегом на высоту, бегом с высоты.

Мрачные джунгли, чужая, ненавистная, непонятная страна. Или на вертолетах перебрасывают в дельту Меконга и высаживают в болото, на рисовое поле, в грязь до пояса, а рядом дамбы… то ли дамбы, то ли удобные позиции для стрелков – вьетконговцев.

Инстинкт самосохранения твердит: бойся всех вьетнамцев – мужчины, женщины, ребенка, – они могут убить… Против высокорослых американцев сражаются выносливые, худощавые люди, которым зверски тяжело, но которые обходятся без виски, душа, прохладной постели, горячих бифштексов, зарплаты, бара. Потому что они защищают свой дом. Потому что они ненавидят. Они очень храбры и еще более упорны. Они умирают, но идут убивать вас, пришельцы, враги, убийцы, интервенты. Это чужая для вас страна, это Вьетнам, это Азия, и вам здесь нет места. Только вьетнамский Вьетнам, только на таких условиях возможно будущее. Так я думал. Так записывал в дневник.

(Спустя несколько месяцев была встреча во Вьентьяне, в Лаосе. Я познакомился с соседями по гостинице, достал бутылку «Столичной». Моими собеседниками стали американский военный инженер, приехавший развлекаться из Таиланда, и пожилой немец, занесенный каким-то ветром в Лаос. Американец жалел своих друзей, которые воевали в Южном Вьетнаме: «Жара! Влажная жара! И из-за любого куста могут выстрелить!..» Пожилой немец быстро захмелел и начал выступать: «Это вы, русские, отняли нашу немецкую процветающую Силезию и отдали ее полякам, а они привезли китайцев работать на шахтах. Вы с американцами оккупировали нашу несчастную страну!» А у меня «некорректно» вырвалось: «Мало вам врезали! За наши сожженные города и села». Диалог раскалялся. Еще мгновение, и мы бы подрались. Между нами встал американец. Он отвел немца проспаться. На следующее утро я зашел позавтракать в гостиничный ресторан и не поздоровался с сидящим там немцем. Вдруг он встал и подошел ко мне: «Погорячился я вчера. Но разве американцы – это вояки? Им, видите ли, во Вьетнаме жарко. Они недовольны, если вовремя на позиции не привезут хороший бифштекс. А попробовали бы в тридцатиградусный мороз, по горло в снегу, под пулеметным огнем…» У протрезвевшего немца были свои конкретные воспоминания то ли про Подмосковье, то ли про Сталинград.)

Мои дневниковые записи верно определили настрой и вьетнамцев, и американцев. Верно, но в самых общих чертах. Спустя десятилетия, на основе свидетельств самих американцев мне есть что добавить существенного и важного для полноты картины.

Что и кто к югу от 17-й параллели?

К 1968 году численность американских военнослужащих во Вьетнаме превышала 500 тысяч человек. Армия США с союзниками и сайгонские войска имели пятикратное преимущество над Вьетконгом и северовьетнамцами. В этой зоне впервые массово использовались вертолеты. Они могли служить как транспортным средством для быстрой переброски войск, так и средством их огневой поддержки для эвакуации убитых и раненых. Огневая мощь, авиация всегда были преимуществом американцев.

Но уничтожать противника им не удавалось. Против них сражались мотивированные бойцы. Их командованию удалось навязать противнику свою тактику. Именно они чаще решали, где, когда и какое проводить сражение. Значительную часть войск американцы использовали для охраны собственных военных баз.

Автор не стремится дать сложнейшую и долгую историю войны. Характер сражений, конкретные военные действия – это все уже описано в многочисленных книгах. Речь идет о другом: как и почему поведение американцев поддерживало горение ненависти во вьетнамцах, готовность отдать жизнь за победу и как разлагалась лишенная мотивации, цели, дисциплины, морали армия великой страны.

Волей-неволей автор в описании событий забегает на несколько лет вперед. Американское вмешательство прекратилось только в начале 1973 года. Но чтобы понять характер войны и ее исход, приходится оперировать фактами более поздними, чем те, которые происходили в годы пребывания автора во Вьетнаме.

…Деревню Сонгми (община Милай) постигла участь Хатыни (Белоруссия), Лидице (Чехия), Орадур-сюр-Глан (Франция). Рота «Чарли» 11-й пехотной бригады 23-й пехотной дивизии 16 марта 1968 года под командованием лейтенанта Уильяма Келли вошла в деревню после артобстрела. Предполагалось, что здесь находится штаб одного из подразделений Вьетконга. Американские солдаты были озлоблены неудачными схватками с противником, гибелью товарищей в ходе якобы «победоносной» войны, когда вьетконговцы оказывались неуловимыми и вновь неожиданно появлялись.

В деревне не нашли ни одного вооруженного мужчины или женщины, начали закидывать гранатами и сжигать хижины, сгонять во рвы и расстреливать всех подряд, убивать домашний скот. Было убито 504 человека от 1 года до 82 лет – 173 ребенка, 182 женщины (в том числе 17 беременных), 60 мужчин старше 60 лет, 89 мужчин младше 60 лет. (Их имена сейчас выбиты на стене мемориала в Сонгми.) Убийства снимал военный фотограф Р. Хэберли. К вечеру кровавая оргия убийства была почти завершена.

Никакой реакции американского командования на это преступление не последовало. Убитых зачислили в погибших вьетконговцев.

Но примерно год спустя военнослужащий Рон Ридена-уэр (не из этой роты), сохранивший человеческий облик и совесть, направил письмо о бойне в Сонгми (Милай) президенту США, в Пентагон, конгрессменам, в газеты. Факты пытались замолчать. Фотограф Хэберли через год продал свои снимки, и они разлетелись по американской печати. Публикация журналиста Сеймура Херша в ноябре 1969 года о том, что Келли убил 109 мирных жителей, стала сенсацией. Началось расследование. Замалчивать преступления стало невозможно. Но военный суд всех убийц оправдал. «Крайним» оказался лейтенант Келли, который действительно отдавал приказы убивать и убивал сам. Его приговорили к пожизненным каторжным работам. Но, просидев под домашним арестом три года, даже он был помилован.

Тот, кто спас честь своего народа и армии во время кровавого побоища, был пилот наблюдательного вертолета Хьюз Томпсон. Он увидел эту бойню, сообщил по радио начальству и услышал приказ: «Вали оттуда», но не подчинился. На тропинке он увидел ползущую раненую девочку, хотел ее подобрать, но не успел: проходивший военнослужащий ногой перевернул ребенка на спину и пристрелил в упор. Невдалеке Томпсон заметил старуху с двумя детьми, стоящую перед убежищем, к которому приближалась группа солдат. Он посадил свой вертолет между вьетнамцами и американцами и отдал приказ пулеметчику: «Стреляй поверх голов». – «Йес, сэр», – ответил тот и дал очередь поверх голов. Солдаты остановились и попятились. К Томпсону присоединились еще два вертолета. Они подобрали в деревне полтора десятка уцелевших. Убийцы ушли. Помощник Томпсона нашел во рву с мертвыми телами вперемешку с кровью и грязью живого ребенка, придавленного телом убитой матери, и его тоже отнес к вертолету.

(К слову сказать: Америка – разная. Тысячи американцев требовали амнистии Келли, считая его «героем», а Томпсон получал угрозы убийства по телефону и на крыльце своего дома находил подброшенных искалеченных животных как знаки презрения за свой поступок.)

Должно было пройти 30 (тридцать!) лет, чтобы власти США полупризнали преступление в Сонгми и нашли подлинных героев. 16 марта 1998 года все три члена экипажа вертолета (один – посмертно) получили высшую в США солдатскую награду.

За 10 лет до этого события другой американский ветеран, выживший после тяжелого ранения, вспоминал:

20 лет спустя я приехал обратно во Вьетнам. Это не было какого-либо рода паломничество. Я просто много путешествую. Я люблю Юго-Восточную Азию. Мы ездили вдоль побережья, и мне там встретился парень, американец, ветеран Вьетнама. У него были покалечены ноги и руки. Он подорвался на мине или еще что, он был в плохой форме. Но я увидел его в окружении вьетнамцев. И это было почти осязаемым – эти люди его любили! Они все были вокруг него. Дети на его коленях, девушки вокруг, старики. Было видно, как тепло они к нему относятся. Я заговорил с ним, и он сказал: «Я вернулся домой, в Америку, и я был злым, я ненавидел все. Я был просто обозленным все время. В итоге я плюнул и приехал сюда, а теперь работаю над одним проектом. Ставим на крыши солнечные батареи в этой больнице. В Милай». Я тогда подумал: «Мужик, я не знаю, есть или будет электричество от этих батарей, но ты делаешь реальное дело. Ты врачуешь раны. Ты герой. Я чувствую, что ты сплачиваешь людей. Ты заменил ненависть любовью». И мы говорили и говорили, говорили всю ночь, и наконец он сказал: «Куда ты едешь завтра? Съезди в Милай». И я поехал. Я поехал туда. Пришел пешком по дороге. Прошел через арку и увидел, что вся площадь была покрыта цветами. Кто-то посадил цветы. Это было просто поле цветов. И я даже не знал, сколько во мне сидит горя. Я начал рыдать. Неудержимо. Просто видя все эти цветы. Я никогда не думал, что мне нужна реабилитация. Видимо, была нужна. И я просто отдал честь тем, кто посадил эти цветы. Молча отсалютовал» («Три исповеди американских ветеранов Вьетнама»).

Этот ветеран, возможно, не был среди убийц. Не знаю, как относиться к этой сентиментальной повести. Покаяние за себя? За других? А как отнесся бы к этому покаянию, например, взрослый мужчина, тот самый выживший мальчик, придавленный телом убитой матери?

Может быть, именно бойня в Сонгми подтолкнула тогда молодого, амбициозного военнослужащего, будущего госсекретаря США Джона Керри к созданию организации «Ветераны против войны во Вьетнаме». Он писал в 1971 году:

Это были все виды жестокостей, и я хотел сказать: да, да, я участвовал в некоторой их части, как и тысячи солдат, замешанных в этом. Я принимал участие в стрельбе в зонах свободного огня… Я использовал пулеметы 50-го калибра, которыми мы были оснащены и уполномочены применять, которые были нашим единственным оружием против людей. Я принимал участие в поиске и уничтожении врагов, в сжигании деревень. Все это противоречило законам ведения войны и Женевским конвенциям, и все это проходило согласно политике, письменно учрежденной на самых верхах американского правительства. Я полагаю, что люди, придумавшие эти зоны свободного огня, люди, отдававшие нам приказы, люди, замалчивавшие бомбардировки территорий, я думаю, что согласно букве закона (осудившей лейтенанта Келли) эти люди есть военные преступники.

Зверства в Сонгми постарались забыть, вычеркнуть из памяти американцев: мол, это было исключение, «ошибка» одного человека. «Единичный эпизод», сказал президент США Никсон… Но нет. В 2013 году в США вышла книга Ника Терса «Убивай все, что движется». На жаргоне американских войск выражение «зона свободного огня» означала территорию под контролем Вьетконга, где можно и нужно было «убивать все, что движется». Сонгми (Милай) не была исключением.

Ник Терс исследовал поведение американских солдат на войне во Вьетнаме. С новичками (все 20–21 года, совсем молодые люди) более опытные делились рецептом выживания: убивай все, что движется, иначе ты будешь убит сам. Американцы видели врага в каждом вьетнамце, поэтому не могло быть никаких чувств сострадания и жалости. Озлобленные солдаты, уже обработанные заранее антивоенным общественным мнением США, выплескивали свой гнев на пленных и срывались на мирных жителях, что приводило к многочисленным жестоким убийствам ради забавы. На лицах не было написано, они вьетконговцы или просто мирные жители, – все на одно лицо, поэтому стреляй, стреляй и стреляй.

Автор замечает, что травма, которая наносит урон психике большинства ветеранов, является результатом не только того, что они видели и переживали, но и того, что они делали. Эта травма, чувство вины заставляет многих ветеранов войны сбежать в наркотический и алкогольный туман или совершить самоубийство.

После бойни, которая стала известной в деревне Сонгми (Милай), была создана рабочая группа по расследованию преступлений вьетнамской войны. Она изучила сотни докладов, посвященных насильственным перемещениям, избиениям, отравлениям, калечению, расстрелам и убийствам, осуществленным американскими войсками. Но ее задача, считает Терс, состояла отнюдь не в том, чтобы остановить эти преступления, а в том, чтобы вооруженные силы никогда не были пойманы на скандалах такого типа. Нужно было почистить имидж американских войск. Многочисленные доклады о зверствах, которые собрала эта группа, были засекречены. А те, в которых докладывали о военных преступлениях, обычно или игнорировали, или дискредитировали, а авторов заставляли молчать.

Ник Терс проинтервьюировал более 100 ветеранов, включая тех, которые докладывали о преступлениях, и других, которые осуществляли преступления. Он ездил по Вьетнаму, чтобы говорить с выжившими. После года работы он выпустил книгу фактов. Он показал, что солдаты и морские пехотинцы намеренно калечили, избивали, пытали, насиловали, убивали сотни тысяч невооруженных гражданских лиц, включая детей, и не несли за это никакого наказания. Войска совершали «рутинные» акты садизма, которые обычно ассоциировались с нацистами. Хатынь, Лидице, Орадур. Сонгми (Милай) – в этом ряду.

Но это еще не вся правда. Он обнаружил, что удивительное количество протоколов военных судов над морскими пехотинцами были уничтожены или просто исчезли. Возможно, что подобные документы, касающиеся авиации или военно-морского флота, постигла та же судьба. Преступления типа Сонгми отбрасывались, как преувеличения или результат действий нескольких солдат или морских пехотинцев, которые вели себя нехорошо. Но Терс доказывает, что подобные убийства были и остаются в имперских авантюрах США обычным делом.

Господствующая тактика командования, и политиков и генералов, была сосредоточена на концепции «убивать как можно больше». И когда солдаты «в поле» не могли убить достаточно много, им на помощь приходили военно-морские корабли, вертолеты и бомбардировщики. Во Вьетнаме тоннаж бомб в основном на Юге исчислялся миллионами тонн. Бомбы падали и туда, где были вьетнамские «союзники». Самолеты сбрасывали не только фугасные бомбы, но и бомбы и ракеты, начиненные зажигательным фосфором, и примерно 400 тысяч тонн напалма. 35 процентов жертв фосфорных бомб, пишет Терс, умирали через 15–20 минут. Также сбрасывались химические дефолианты.

Терс сложил в одно целое прежде секретную информацию, недавно ставшую доступной, – дела военно-полевых судов, доклады Пентагона, интервью с непосредственными участниками событий во Вьетнаме, а также прессу того времени и научную литературу. Он показал, что эпизоды уничтожения деревень, убийств, кровавых расправ, изнасилований, пыток, которые раньше считались изолированными актами насилия, в действительности были нормой. И все это превратилось в сплошной поток жестокости, которая год за годом обрушивалась на Вьетнам, вызывая неукротимую ненависть вьетнамцев.

Невозможно подсчитать все цифры убитых. Но Терс утверждает, что во время войны около 2 миллионов гражданских лиц были убиты и почти 5 миллионов ранены. Эти цифры примерно совпадают с официальными данными правительства СРВ. Авиация США совершила 3,4 миллиона боевых вылетов, а бомбы и ракеты, сброшенные на Вьетнам, Лаос, Камбоджу, были равны 640 сброшенным на Хиросиму атомным бомбам (то есть примерно 13 миллионов тонн взрывчатки). По словам Терса, бывало так, что один человек или крохотная группа докладывает о большем количестве убитых, чем численность целого батальона, и это не вызывает беспокойства у начальников; если командир бригады может увеличить счет трупов, безнаказанно убивая простых людей очередями с вертолетов; если высокопоставленный генерал мог сделать обычной практикой зверства с помощью безрассудного использования военной мощи в районах со значительным гражданским населением, – то что можно ожидать на нижнем уровне, особенно среди вооруженных до зубов молодых пехотинцев, действующих в боевых условиях в течение многих недель, злых, усталых и испуганных, часто неспособных определить местонахождение врага, а еще и постоянно подталкиваемых к убийству? «Как затягивающаяся сеть, паутина историй и сообщений, почерпнутых из бесчисленного количества источников, все сливается в убедительно неизбежный портрет этой войны – портрет, который вы, как американец, не хотите видеть, а увидев, захотели бы его забыть. Но вы не должны этого забывать. Факты заставляют вас смотреть и запоминать и учитывать, когда вы спрашиваете себя, что сделали Соединенные Штаты за последние полстолетия, и что они продолжают делать, и чем они продолжают оставаться».

Многие репортеры видели только часть войны, в том числе и автор книги «Убивай все, что движется», когда он впервые попал во Вьетнам. Лишь в 1969 году благодаря заявлению честного солдата и настойчивости репортера один кусок правды стал известен. Речь как раз шла о кровавой бойне в Милай (или Сонгми). Картина действий «героев» той войны все больше покрывалась кровью и грязью, все больше было честных репортажей, но спустя десятилетия.

В качестве «обычного» факта автор рассказывает о кровавой расправе еще до Сонгми в октябре 1967 года в деревне под названием Триеай. Около этой деревни, которая на самом деле была почти полностью сожжена американскими военнослужащими, остались ловушки, мины или просто волчьи ямы с острыми бамбуковыми ножами. Однако некоторые жители вернулись забрать оставленное имущество. И тогда морские пехотинцы, разъяренные понесенными потерями, но неспособные найти врага, вошли в деревню, уничтожая всех, поджигая сохранившиеся дома и бросая гранаты… Один морской пехотинец вывел женщину в поле и там ее убил. Другой сообщил, что во взорванном им укрытии находились дети. Командир ответил: «Правильно поступил. Если бы они стали взрослыми, они могли бы оказаться на стороне Вьетконга». Пять или десять человек выбежали из убежища, когда туда были брошены гранаты. Их всех положили автоматным огнем.

Триеай, как и Сонгми, – не исключение.

Командиры отдавали туманные или незаконные приказы молодым ребятам – это было основой рецепта многих массовых убийств, осуществленных армейскими частями и морскими пехотинцами. Зверства свидетельствовали о высшем уровне морального разложения: жестокие пытки, стрельба по людям вместо учебных мишеней, убийства детей, в том числе малолетних, групповые изнасилования. Убивали подростков, мучили и убивали пожилых, невооруженных женщин.

Терс пишет:

Солдаты роты В 1-го батальона 35-й пехотной дивизии рассказали армейским следователям: «Рота наткнулась на невооруженного молодого парня. Кто-то схватил его на холме и притащил вниз, а лейтенант спросил, кто хочет его убить?.. Радист и один санитар вызвались сделать эту работу. Радист… ударил мальчика ногой в живот, после чего медик завел его за камень, и я слышал, как он расстрелял весь магазин одной очередью…» «Через несколько дней после этого инцидента солдаты того же подразделения замучили пожилого человека до смерти, а затем сбросили его со скалы…» «Спустя пару дней они использовали невооруженного человека в качестве мишени для стрельбы…» «А меньше чем через две недели солдаты роты В, как говорят, убили пять невооруженных женщин…» Солдаты этого подразделения откровенно рассказали много других историй о зверских действиях, совершенных их ротой, в том числе о женщине, у которой было отрезано ухо, а ее ребенка бросили на землю и топтали его ногами… («Как открылись врата ада во Вьетнаме?»)

Внимательный читатель может спросить меня: «А разве бойцы Северного Вьетнама или Национального фронта не совершали жестокостей?» Уважаемый читатель! Никакую войну не делают в белых перчатках. Мне рассказывали, что ополченки на Севере, бывало, могли изрешетить пулями спускающегося на парашюте американского летчика, который, возможно, только что бомбил их деревню, хотя существовал категорический приказ: летчиков брать в плен живыми. Наверное, иногда избивали и пленных американцев. В Южном Вьетнаме тысячи и тысячи чиновников и полицейских сайгонской администрации были убиты. Назовите мне любую оккупированную нацистами и их союзниками страну в Европе, где партизаны не убивали бы оккупантов и их прислужников из местных. Во Вьетнаме на одной чаше весов – все, что делали американцы и их союзники и марионетки, на другой – действия их противников.

Кстати, самыми жестокими считались южные корейцы – в боевых частях их было несколько тысяч. В ответ на выстрел со стороны деревни или гибель солдата от мины-ловушки они врывались в деревню, все сжигая и всех убивая. На их счету было много Сонгми, может быть с чуть меньшим числом жертв в каждой из них. (Замечу в скобках: Северная Корея отправила в Северный Вьетнам эскадрилью истребителей и несколько зенитных батарей.)

По подсчетам тел американские начальники разных уровней могли делать карьеру. Командиры не только врали, но и на самом деле подсчитывали тысячи и тысячи трупов мирных жителей, записывая их во вьетконговцев.

Именно поэтому невозможно определить реальные боевые потери бойцов Национального фронта освобождения и северовьетнамской армии, потому что для своей карьеры использовались или же завышенные цифры, или же подсчитывались все убитые гражданские лица, независимо от пола и возраста.

Американская военная машина была дополнена столь же жестокой американо-южновьетнамской тюремной системой, в которой пытки были стандартной процедурой, а внесудебные казни – обычным явлением.

Автор пишет: «Как это произошло? Как страна, руководимая, как они сами считают, принципами благородства, позволила прорваться на поверхность такой дикости, а затем… продолжать свои действия в течение более 10 лет?»

Почему, когда морские пехотинцы прибыли в район 1-го корпуса в начале 1965 года, многие из них почти сразу отбросили в сторону правила ведения войны, а также все обычные сомнения и опустились на самый низкий уровень варварства? Какие причины и силы связали «самых достойных и самых умных парней» из наиболее известных американских университетов, корпораций, когда они оказались в дельте Меконга? Каким образом открылись эти ворота ада? Этот вопрос отличается от очень часто задаваемого: каким образом Соединенные Штаты ввязались в войну во Вьетнаме? «Я не претендую на то, чтобы вершить правосудие», – пишет автор. Тем не менее книга «Убивай все, что движется» позволяет нам, по крайней мере, сформулировать этот вопрос в свете истинных фактов.

Подобного рода рассуждения, казалось бы, уместны в стране, которая после Вьетнама сделала все возможное для того, чтобы забыть об уроках, извлеченных из произошедшей катастрофы в ходе подготовки к другим войнам…

Эта тема выходит за рамки данной книги, она требует отдельного изучения, чтобы ею занимался современный политолог, психиатр, специалист по войне в киберпространстве, знаток американской психологии. Я не претендую на то, чтобы давать ответы на поставленные самими американцами вопросы. Задача данной книги состоит в том, чтобы поделиться свидетельствами очевидца и дополнить ее свидетельствами других очевидцев – с той стороны. А читатели пусть сделают свои выводы.

В официальной пропаганде народ Южного Вьетнама сопротивлялся попыткам Северного Вьетнама покорить его во имя идеалов коммунизма. Соединенные Штаты якобы просто помогали ему в этом сопротивлении. Но в те годы, как и в Первой Индокитайской войне, патриотизм слился с коммунистическими убеждениями. В реальности большая часть населения Южного Вьетнама, особенно политически активные люди, были националистами, патриотами, пытавшимися изгнать иностранных завоевателей: сначала французов, затем японцев, снова французов, а после этого американцев вместе с их марионеткой – сайгонским правительством. Фиктивная официальная версия не была создана позднее для того, чтобы скрыть неприятные факты; она была подготовлена для этого предприятия с самого начала.

Я лично ни разу не употребляю слово «единодушная», говоря о готовности к самопожертвованию бойцов северовьетнамской армии и Национального фронта. Были случаи и дезертирства, и перебежки на сторону противника, желание получить сладкий пирог или спасти шкуру. Но разве эти горстки вьетнамских «власовцев» определяли дух, дисциплину, порыв, мужество будущих победителей? А как вели себя «американские друзья», служившие в военной форме или гражданской одежде сайгонскому режиму? Разве в конце войны не сдался в плен миллион (миллион!) солдат сайгонской армии, вооруженных, может быть, лучше своих противников и даже формально превосходивших их по численности?

По сути, столкновение политики и реальности произошло в деревне Триеай, потом в Сонгми и других похожих населенных пунктах. Американские военные, включая командиров на местах, столкнулись с той реальностью, которую они не хотели видеть в течение многих лет. Солдатам внушали, что их будут встречать как освободителей, а на самом деле они оказались окруженными морем всеобщей враждебности и ненависти.

Приведу цитаты из других источников.

«Нью-Йорк таймс» писала о преступлениях 101-й воздушно-десантной дивизии в течение 1967 года. Они практиковали убийства пленных солдат и мирных жителей, отрезали уши у трупов и снимали скальпы. Пленных пытали и казнили.

Один из бывших американских солдат давал интервью в «Лос-Анджелес таймс»: «Если говорить честно, я не любил вьетнамцев. Извините. Но именно так я чувствовал. В Северном корпусе, где я действовал, вьетнамцы не видели в нас освободителей. Мы были людьми, которые принесли им режим террора. И когда они общались с нами, для них мы были врагами. А я думал тогда: „Извините, я пролетел 10 тысяч миль, чтобы спасти вас от коммунизма. Почему вы так ко мне относитесь?“ Американские солдаты неловко чувствовали себя с солдатами сайгонского режима, не верили им, в открытую их не любили».

Вспоминая свое пребывание в Сайгоне в 1967 году, бывший ветеран писал в журнале «Тайм»: «Куда бы я ни ходил, я видел, как американцы высказывают вьетнамцам презрение, общаются с ними грубо, говорят с ними так, как будто они плохо себя ведут, как дети, или это просто собаки. Какими только оскорбительными кличками американцы не называли вьетнамцев!»

Некоторые американцы приезжали наивными юношами, а через несколько месяцев превращались в поставщиков проституток или наркотиков. Другие демонстративно говорили: «Смерть – это мой бизнес, и я делаю этот бизнес хорошо. Я уверен, что попаду на небо, потому что я уже был в аду во Вьетнаме». Некоторые солдаты отрезали уши вьетнамцам, которых они убивали, делали из них «ожерелья», а также хранили черепа как сувениры.

Четыре или пять раз в году американским солдатам давали отдых на защищенных базах, где была вертолетная площадка, зал для молитвы, медицинский пункт, склады оружия, две волейбольные площадки, бараки и офисы, клубы для развлечений, горячий душ, горячая еда, ящики холодного пива, журнал «Плейбой» и пластинки с популярными песнями и музыкой. Им были открыты двери баров и «официальных» публичных домов, содержавшихся сайгонской армией. Когда у солдат было больше времени, они уезжали в Сайгон, Вьентьян, Бангкок, где было больше публичных домов.

Любопытны мифы о войне, которые обсуждали молодые военнослужащие, очутившиеся в защищенных центрах для отдыха. Среди мифов, в которые верили, был один уж совсем невероятный: будто успехи вьетконговцев обеспечивали перебежавшие на их сторону американские офицеры-выпускники Уэстпойнта, привилегированного военного училища. (Этот бред, помноженный на авторскую фантазию, стал стержнем появившегося после войны кинофильма «Апокалипсис сегодня».)

А вот совсем не миф, а предмет серьезных разговоров: почему трудно поймать вьетконговцев? Как они ловко прячутся под землю и могут появиться у тебя за спиной? Еще со времен антифранцузского Сопротивления партизаны стали создавать сеть туннелей. В этой войне они тянулись на тысячи и тысячи километров. От пригородов Сайгона до камбоджийской границы были выкопаны связанные друг с другом подземные туннели, склады, госпитали, галереи, ложные ответвления, ловушки. Запутанные системы ходов были приспособлены для худощавых, низкорослых вьетнамцев и не годились для высоких американцев. В американских частях появились подразделения, прозванные «туннельными крысами». Но сражаться по вьетнамским правилам на чужой «подземной» территории было более опасным занятием, чем на земле. Многие «туннельные крысы» на поверхность не возвращались. В подземные ходы американцы закачивали токсичные газы, запрещенные международными правилами, в высокой концентрации они становились смертельными. Естественно, что в болотистой почве дельты Меконга строить туннели было бессмысленно, но на Центральном плато, особенно там, где была глинистая почва, бесконечно трудолюбивые вьетнамцы создавали неприступные подземные крепости. Было о чем поговорить…

Вьетнамцы ушли под землю и потому, что американская авиация стала уничтожать их собственного друга и защитника – тропическую растительность. Еще в 50-х годах прошлого века в американских лабораториях был разработан «эджент орандж» – гербицид-дефолиант, который уничтожал листья на деревьях и открывал простор для прицельных бомбежек.

С 1959 года химические средства – якобы «просто» дефолианты – стали использоваться в Южном Вьетнаме с одобрения президента Кеннеди для борьбы с повстанцами, уничтожая растительность в джунглях.

Их применение расширялось. ВВС США распыляли во Вьетнаме и пограничных районах Лаоса и Камбоджи «эджент орандж». Они обрабатывали джунгли и уничтожали посевы, чтобы лишить противника защиты, густой растительности, продовольствия и поддержки населения. При Джонсоне кампания стала самой большой химической войной в истории. С 1971 года США распылили около 80 миллионов литров гербицидов, загрязненных диоксинами. Диоксин попадает в организм человека с водой и пищей, вызывает различные заболевания печени и крови, приводит к массовым уродствам новорожденных и нарушает нормальное протекание беременности. Калеки и ненормальные дети рождались и 30 лет спустя. Были уничтожены сотни тысяч гектаров мангровых лесов, около миллиона гектаров джунглей, 100 тысяч гектаров равнинных лесов. Исчезали различные виды птиц, насекомых, рыб. Всего во Вьетнаме насчитывается 4,8 миллиона жертв распыления дефолиантов, в том числе 3 миллиона непосредственно пострадавших.

Вряд ли американские солдаты, которые прочесывали обезображенные леса, знали, что и они становились невольными жертвами этой химической войны, болезни и уродства новорожденных были нередки в самих США у ветеранов и в их семьях. После возвращения из Вьетнама многие американские ветераны впоследствии страдали психическими расстройствами и различного рода заболеваниями, вызванными применением диоксина, содержащегося в «эджент орандж».

Мой предшественник по работе во Вьетнаме Иван Щедров был, насколько мне известно, единственным из иностранцев, кого допустили в освобожденные районы Юга, и он прошагал десятки километров по обезлиственным лесам. Через несколько лет после возвращения из командировки он осуществил мечту своей жизни – поехал корреспондентом в Париж. Он скончался там в возрасте 53 лет. Тропики, война и, конечно, воздействие «эджент орандж», по мнению врачей, были причиной его ранней смерти.

Любой крестьянин, который днем может дружески улыбаться американцу, ночью расставляет мины-ловушки для тех же американцев. Солдаты дезертировали, подсаживались на наркотики, сходили с ума, кончали жизнь самоубийством. Многие не понимали, почему и за что они сражаются во Вьетнаме. Война во Вьетнаме породила многочисленные романы и кинофильмы «Апокалипсис сегодня» и «Цельнометаллическая оболочка». Не говоря уже про залепухи с Рембо.

Были разговоры и попримитивнее. Солдаты болтали, слушали и верили, будто среди проституток есть вьетконговки, которые приспосабливают в своем влагалище острые предметы, чтобы изранить клиента и убежать, пока он будет валяться в крови и вопить от боли. Или есть проститутки-вьетконговки, специально зараженные неизлечимыми венерическими болезнями, вроде мифического «черного сифилиса» или «сайгонской розы». Так что вьетконговцы были повсюду. Эти мифы распространяли и врачи, призывая обязательно использовать презервативы.

Ни до, ни после вьетнамской войны употребление наркотиков не достигло таких масштабов, как в американской армии в Южном Вьетнаме. Марихуана была распространена в Южном Вьетнаме еще до появления многочисленных американских войск.

Только в морской пехоте за употребление марихуаны судили, а в простых армейских частях закрывали глаза на эту проблему. Под суд отправляли принимающих «тяжелые» наркотики. В 1968 году до тысячи задержаний в неделю было за продажу и употребление наркотиков. Под давлением США Южный Вьетнам запретил выращивать коноплю. Поля уничтожались. Несмотря на все запреты, в частях действовала круговая порука, командованию не доверяли, и курение марихуаны продолжалось. Спрос породил продажу героина, его употребление росло. Войне не было видно конца. Боевой дух войск был подорван. В 1971 году число арестов за употребление и продажу тяжелых наркотиков выросло в семь раз по сравнению с предыдущим годом. По оценкам медслужбы США, в 1971 году 10–15 процентов военнослужащих были героиновыми наркоманами. Одна треть подсаживалась на него уже в первый месяц во Вьетнаме. По сравнению с героином марихуана уже казалась детской шалостью. Пик употребления героина пришелся на 1973 год, когда во Вьетнаме остались части, прикрывающие уход основных сил. Тогда героин употребляли около трети американских солдат. При возвращении в США многие наркоманы уже не могли оставить свою привычку.

Еще в 1974 году в США была опубликована книга Джорджа Лепра «Почему американские солдаты подрывали гранатами своих офицеров во Вьетнаме». В среднем до 20 случаев в месяц было убийство своих офицеров гранатами. В частях упала дисциплина, война становилась безнадежной, и никто не хотел умирать. В ряде случаев причинами были расовые настроения, особенно после потрясшего всех убийства Мартина Лютера Кинга.

Когда же начался вывод американских войск, затянувшийся почти на три года, вопрос «А зачем воевать и рисковать своей жизнью?» приходил в голову каждому. Армия великой страны разлагалась. Получив задание, связанное с риском, военнослужащие взвода или роты прятались в безопасном месте и докладывали, что ничего не нашли или разгромили противника. А если кто из младших командиров проявлял излишнее рвение, он мог оказаться «фрагментированным»: в его палатке «случайно» взрывалась граната. В отличие от выстрела, доступного для баллистической экспертизы, фрагменты гранаты хранили молчание. Двадцать – тридцать случаев «фрэггинга» в месяц говорили о том, что армия уже была небоеспособной.

Армия США была деморализована. Достаточно вспомнить массовое дезертирство. Прославленный американский боксер-тяжеловес Кассиус Клей на пике своей карьеры принял ислам и взял имя Мохаммед Али, чтобы не служить в американской армии. После войны президент Форд в 1974 году предложил помилование всем уклонившимся от призыва дезертирам. С повинной явилось свыше 27 тысяч человек. В 1977 году Джимми Картер помиловал тех, кто сбежал из США, чтобы не быть призванным.

Что и кто к северу от 17-й параллели?

Рев самолета… Бом-би… Ро-кет…

Куангбинь – особая провинция. Я не помню минуты, проведенной здесь, чтобы близко или далеко не слышать воя самолетов. Здесь нет ни одной деревни, которая бы не подверглась бомбежке. Здесь уничтожено больше всего американских самолетов по сравнению с другими провинциями. Куангбинь держит первенство также по числу самолетов, сбитых ночью, по различным категориям самолетов, по числу подбитых американских кораблей.

Днем я вышел прогуляться за деревню. Пейзаж, который ночью казался мне лунным, стал земным. Вокруг кратеров от бомб зеленели саженцы бананов. В воде кратеров росла нежнейшая изумрудная рассада риса. Это было удивительно и в то же время понятно. Ни один квадратный метр земли, годный для обработки, не должен пропадать. Провинция Куангбинь, как и Нгеан и Хатинь, перешла на самообеспечение продовольствием.

Несколько минут ходу, и мы с Лыонгом на берегу реки. Посредине ее увидели плот. Фигурка человека маячила на нем. Внезапно приблизился рев самолета. Мы прыгнули в окопчик, где уже сидело двое крестьян. Истребитель-бомбардировщик вошел в пике и выпустил два реактивных снаряда. Они взорвались недалеко от плота. Самолет сделал второй заход.

– Сейчас будет бросать шариковые бомбы, – сказал Лыонг.

Как будто предчувствуя это, фигурка на плоту внезапно прыгнула в воду и скрылась из вида. Три линии мелких разрывов шариковых бомб перечертили плот и воду. Прошла пара минут. Человек больше не показывался, и плот скрылся за изгибом реки.

Я не знал, что вскоре увижу плотовщика и смогу пожать ему руку. Это произошло уже на обратном пути в одном из рыболовецких кооперативов. Плотовщик оказался рыбаком. Его звали Хо Тиен Куок.

Его загрубевшее под тропическим солнцем и морским ветром лицо было как будто выточено из куска красного дерева.

Куок родился в рыбацкой хижине, задымленной, насквозь пропахшей рыбой, где чашка с рисом была нечастым гостем на столе. С 6 лет ходил с отцом в море, а в тринадцать стал плавать и нырять лучше всех в деревне. В пятнадцать он ушел добровольцем в партизаны и считался самым смелым и самым удачливым разведчиком отряда. После победы вернулся в родную рыбачью деревню.

Здесь в феврале 1965 года был сбит один из первых американских самолетов. Это был «Скайхок». Пилот катапультировался, но парашют не сработал. Летчик и самолет упали в море, километрах в двух от берега.

Из Ханоя пришел приказ: любой ценой достать обломки самолета и тело летчика. Нужны немедленные доказательства успешных действий противовоздушной обороны. Американское командование объявило, что погибший пилот вернулся на базу, но потерпел аварию при посадке.

Десять дней и ночей работали рыбаки, чтобы достать обломки самолета. Не было ни скафандров, ни масок. Дул сильный ветер. По два дня выдерживали лучшие ныряльщики кооператива (глубина до 17 метров). Куок продержался до конца. Больше двух минут он мог находиться под водой, освобождая от ила обломки самолета, привязывая к ним крепкие веревки из пальмовых волокон. Под конец он свалился с сильным кровотечением из носа, из ушей. Но дело было сделано. Обломки самолета и тело летчика Диксона с уцелевшими картами и документами были извлечены на поверхность. (Моя встреча с плотовщиком получила неожиданное продолжение. В начале «окаянных девяностых», когда поощрялись контакты с американцами, ко мне в институт зашел познакомиться американец из военного атташата США. Его визитная карточка, к сожалению, затерялась. Он держал в руках мою книгу, раскрытую на странице с этим эпизодом. Поговорили. Он рассказал, что в США летчик Диксон считается до сих пор без вести пропавшим. «Вам вьетнамцы сообщили именно эту фамилию и тип самолета?» – «Да, я все это записывал. А в чем дело?» – «Мы действительно объявили тогда, что он потерпел аварию при посадке. А ваша книга подтвердила, что его сбили». – «Может быть, стоит опубликовать мою книгу в США на английском. Наверняка кого-то заинтересует». – «Слишком много будет тех, кто не хочет слышать русскую версию той войны…»)

Шла война. Одна за другой были потоплены врагом большие моторные лодки – гордость кооператива. Рыбаки снова выходили на промысел на хрупких джонках. На каждой из них находились большие буи, привязанные веревками. В случае опасности люди прыгали в воду, держась за буи. Если джонки тонули, рыбаки обрубали веревки и добирались до берега. Далеко не для всех промысел кончался благополучно, но рыба, хотя и в меньших количествах, поступала на рынки и в магазины Куангбиня.

…Для постройки джонок, установки сетей, починки домов не хватало бамбука. Зашив карман с общественными деньгами, Куок отправился в верховье реки, купил там бамбук, соорудил плот и погнал его вниз. На одном из участков этого пути мы и застали бесстрашного рыбака.

– Когда я понял, что по плоту сыпанут шариковыми бомбами, то нырнул, держась за веревку. Бомбы взорвались на поверхности, меня не задело.

В этих спокойных словах снова, уже который раз во Вьетнаме, я не заметил ни тени рисовки…

…В тот день в «гостиницу» прибыл музыкально-драматический ансамбль провинции Куангбинь. На маленьких лодках-сампанах, на велосипедах, пешком с рюкзаками за плечами, в которых помещались и костюмы, и декорации, и музыкальные инструменты, они проделали по своей провинции тысячи километров. Они пели и плясали перед дорожными рабочими, пограничниками, горцами и рыбаками, в окопах, джунглях, пещерах, развалинах. Среди них есть очень талантливые артисты. Может быть, мир еще услышит и увидит их.

Уезжаем ровно в семь вечера. Не опаздывать.

Мы уже знаем, что опаздывать нельзя, надо шевелиться. Слава богу, не оправдалось предположение моего прежнего переводчика Тьена и не придется топать пешком.

Газики, замаскированные свежими ветвями, луна, дорога, кратеры-воронки, пыль, плато, смолистый запах тропических сестер наших сосен, крошечная хижина начальника переправы в лесу. Рядом дверка убежища, телефон, разговор вполголоса. Смешно: люди начинают говорить шепотом, как будто с воздуха можно их услышать. Снова машины переправляются отдельно. Мы проходим через деревню, до боли напомнившую ту, что вчера горела, застилая дымом полнеба.

Быстро к переправе. Песок у реки. Ждем. Тихо подплывает сампан.

– Каски надеть!

Залезаем под крышу из плетеного тростника на лодке, и сампанщики, на этот раз трое мужчин, быстро гребут. У них рубашки расстегнуты, пот струится по груди. Лица повернуты к небу. На небе ни облачка, луна и звезды. Вдалеке зажигается ракета. Она быстро падает. Парашют раскрывается только невысоко над землей. Следом за ней – другая, еще две. Медленно спускаются. Странное чувство безопасности, когда у тебя на голове каска. Причаливаем к берегу и бросаемся прямо на отмель.

Знакомая команда:

– Скорее!

Две минуты ходу. Рев самолета. Ближе. Ближе! Ближе!!! Ничком на землю, под прикрытие куста. Хоть бы какая-нибудь траншея, хотя бы какой-нибудь окопчик. Рев вдавливает в землю. Силуэт истребителя-бомбардировщика проносится над головой на высоте метров сто пятьдесят. Единственная мысль пульсирует у виска: если слышен рев, значит, самолет пролетел. Это мне говорили на прощание советские военные специалисты в Ханое.

На той стороне реки, у деревни – пах, пах, пах – рассыпаются хлопушки. Видны кажущиеся отсюда игрушечными взрывы шариковых бомб. Второй самолет уже с большой высоты пускает три ракеты. Оставив трассирующий след, они падают в деревне. Следом летят фосфорные бомбы.

Мы бежим. Пот заливает глаза. Я зацепился за корень и падаю. Ко мне бросаются вьетнамцы.

– Ничего, побежали дальше!

Дорога через поля с аккуратными грядками рисовой рассады. Свинарник, рядом бомбоубежище. Свинарник тоже окопан валами.

Глубокий бетонированный блиндаж. Только теперь чувствую, что разодрана в кровь нога. Быстро разрываю штанину и заливаю рану йодом. Появились наши машины. Бежим, прыгаем, трогаемся, едем. Опять «скачка верхом». Дорога, кратеры, снова лунный пейзаж, пересохшие русла ручейков.

Нам тяжело, но как должно быть тяжело шоферам… Более 600 километров, без фар, только ночью. Иногда едем над такими обрывами, куда упасть можно только один раз. То и дело над кратерами-воронками, куда тоже не рекомендуется падать. По краям этих воронок стоят рейки с прибитыми к ним белеющими дощечками, по которым только и может ориентироваться шофер. За время десяти-двенадцатичасовой поездки мы так уставали, что еде держались на ногах, а наши шоферы? Они подъезжали к месту стоянки, заводили машину в укрытие и, едва выключив зажигание, тут же роняли голову на руль и засыпали.

…Едем уже пять часов. Пробка, и самое неприятное, что можно придумать, – две осветительные ракеты: первая в голове колонны, другая в хвосте. Одна надежда на то, что все машины замаскированы кустарником. Сверху не видно. Наш Леопард-Киен одним мягким прыжком бросается вперед, что-то выкрикивая, видимо отчаянно ругаясь по-вьетнамски, устанавливает порядок на дороге. Царапая кузовом о кузов, разъезжаются машины. Грузовик, у которого испортился мотор, оттаскивается в сторону. Наши газики пролезают, буквально пролезают между грузовиками.

Рев самолета. Мы не останавливаемся и, пользуясь светом ракет, выжимаем до 80 километров в час. Откуда-то сбоку, из-за замаскированных машин, выскакивают шоферы и что-то громко кричат. Последняя осветительная ракета остается за спиной. Проскочили!

Приближаемся к округу Виньлинь. Развалины города Хоса, ясно различимые при лунном свете. Каждые несколько секунд где-то вдалеке ухают разрывы снарядов. Нас встречают, и мы долго кружим на машинах в густых зарослях, которые иногда смыкаются над головой. Прыгаем в траншею, ощупью по ступенькам спускаемся вниз.

Подземный «отель» – 3 метра земли и несколько слоев бетона над головой. На столе – лампа-молния. Рядом – дверь в еще более глубокое убежище.

Утром осматриваюсь. Над «отелем» посажены какие-то деревья, с листьями как у лимона, и ананасы. Разветвленная сеть глубоких, в рост человека, траншей. Большую часть времени в Виньлине мы провели под землей.

Одна из главных целей поездки – добраться до речки Бенхай, разделяющей Север и Юг. Уверенности, что это удастся, не было. Но к нашей встрече, оказывается, хорошо подготовились. Помогли заранее посланные телеграммы.

И вот мы идем к реке, к мосту Хиенлыонг, последнему, который тогда еще уцелел на 17-й параллели.

Красная земля, пересохшая от жажды. В этом году в Центральном Вьетнаме дождливый сезон не оправдывал своего названия. Дорога в ложбине, сюда не попадут снаряды. Сотни убежищ, сотни, на каждом шагу.

Изредка останавливаюсь, снимаю – ребятишек, плотников, женщину, погоняющую хворостиной гусей. Повсюду тщательно обработанные поля. Мужчины и женщины, спрятав лица от солнца под коническими шляпами, работают. В полях, садах, во дворах жилищ. Мирная картина, если бы не воронки на каждом шагу, если бы не гул отдаленной канонады.

Пограничный пост, глубокая землянка, великолепные, хотя и протертые кресла. («Из местной гостиницы», – объясняют нам.)

Вход в еще более глубокий бункер. Шкаф с книгами, портреты Ленина и Хо Ши Мина. 3–4 километра до моста.

С возвышенности видна плоская долина, а вон блестит за кустарником изгиб реки. Американские самолеты пикируют по ту сторону реки, затем взмывают вверх. Взрывы поднимают клубы дыма и пыли. Это километрах в десяти от нас.

– «Джонсоны» бомбят расположение частей армии освобождения Южного Вьетнама.

Хватаюсь за аппарат с телеобъективом и жадно фотографирую, не зная, что эти взрывы можно будет снимать целый день и все равно получатся невыразительные кадры – всего лишь столб дыма над кустарником.

Выходим на шоссе. Последние километры Трансвьетнамской дороги № 1 на земле ДРВ. Поля. Крестьяне сажают рисовую рассаду, не поднимая голов. На буйволах, утопающих по брюхо в жидкой грязи, вспахивают поля. За рекой Бенхай слышны взрывы.

Верстовой столб с надписью: «37 километров до Ку-ангчи». (Куангчи – это уже Южный Вьетнам.) Десятки воронок. Развалины.

И вдруг за поворотом нереальный в своей огромности красный флаг с желтой звездой посередине. Он развевается на флагштоке в несколько десятков метров высотой. Мост Хиенлыонг. Ничем не примечательный железный мост длиной метров сто. (Через несколько месяцев он был взорван.) Тот берег такой же, как этот. Там тоже вьетнамская земля, там тоже живут вьетнамцы. Здесь лозунг: «Да здравствует Хо Ши Мин!» На той стороне видны какие-то здания, бродят солдаты, а флага нет.

Я хотел бы сказать, что сел на берегу реки Бенхай, посмотрел на ту сторону и предался глубоким и важным мыслям о судьбах Вьетнама, о войне, о мире, о независимости. Но я не сел на берегу Бенхая и не предался глубоким мыслям. На бегу отщелкав две пленки, возвращаюсь назад. Снова работают условные рефлексы, и при каждом отдаленном разрыве глаза невольно останавливаются на ближайшем убежище, норе, окопчике, куда можно было бы прыгнуть в случае опасности.

Самолеты разворачиваются над нами и вновь бомбят какие-то районы на той стороне. Жажда. Глотки тепловатой воды из фляжек. Рисовые поля. Люди работают, не обращая внимания на бомбежку и взрывы. Им надо сажать рис…

Опять землянка пограничников. Вернулись из дозора молодые подтянутые ребята.

– Что на том берегу?

– Небольшая неурядица. Наши «коллеги» с Юга поссорились с крестьянами. Пришлось проводить воспитательную работу.

На всем правом берегу Бенхая сохранился лишь один пограничный пост марионеточной администрации у моста Хиенлыонг, да и тот живет лишь из милости окрестного населения и «по политическим соображениям». Остальная территория – освобожденные районы и несколько американских баз. Южновьетнамские пограничники редко выходят из своих казарм. Сегодня, не получив продовольствия и порядком проголодавшись, они занялись промыслом рыбы. Здесь это делается просто: берут озерцо, тщательно отгораживают его от других водоемов, вычерпывают воду и со дна собирают рыбу. Труд большой, зато улов – наверняка. Потрудившись целый день, сайгонские стражи начали собирать рыбу. Появились крестьяне и предложили им убираться, так как это озерцо принадлежало трем семьям из пограничной деревушки. Еле-еле южновьетнамские пограничники уговорили крестьян оставить им треть улова за «труды».

– Так что же они вам говорили? – поинтересовался командир.

– Жаловались, что им не дали половину.

– А вы?

– Учили уважать крестьянскую собственность и быть вежливыми, а главное – перестать служить американцам.

– Подействовало?

– Посмотрим.

В наш подземный «отель» возвращаемся как домой. Нам приготовили бадейку воды. Можно вымыться с головы до ног. Отлично. Ужин. Все довольны. Программа выполнена, русские гости целы. И у меня удачный день. Перезаряжаю еще три пленки.

На той стороне, в 10–12 километрах, идут бои…

В Виньлине мы спали ночью. По вечерам иногда выдавалось несколько свободных часов. Я листал записные книжки, заносил дневные наблюдения.

Округ Виньлинь, находящийся на самом юге Демократической Республики Вьетнам, составлял часть провинции Куангчи. После установления демаркационной линии между Южным и Северным Вьетнамом он вошел в состав ДРВ. Его центр – город Хоса. Этот округ с населением более 60 тысяч человек существует в ДРВ на правах провинции и подчиняется непосредственно Ханою. От его северной границы до моста Хиенлыонг через реку Бенхай примерно 20 километров. В округ также входит остров Конко, расположенный километрах в тридцати от берега. В горных районах Виньлиня шесть общин, в прибрежных – семнадцать.

Виньлинь – самый бедный район в самой бедной провинции Вьетнама, Куангчи. Мне рассказывали, что при французах большая часть населения могла позволить себе блюдо из риса раз в три дня. Меню большинства жителей состояло главным образом из сладкого картофеля – батата и корней маниоки. В горных районах жители иногда вынуждены были листьями прикрывать наготу.

Необычайная стойкость к невзгодам, готовность пойти на любые лишения, иногда кажущиеся сверхчеловеческими, – эти качества вырабатывались у жителей Виньлиня еще в те годы. Нам рассказывали, что один из старых революционеров, секретарь общинной партийной организации Ле Тиен прятался днем в подземном убежище, а ночью выходил «на работу» – и так в течение семи лет…

После освобождения и установления демаркационной линии между Севером и Югом обстоятельства здесь сложились весьма специфически. Нужно было и обеспечить безопасность этого района (с той стороны проникали многочисленные группы диверсантов), и превратить округ в образцовый. Жители той стороны Бенхая должны были видеть результаты деятельности народной власти. В Винь-лине строили мосты, каналы, плотины, водохранилища, обеспечивали водой для двух урожаев рисовые поля. Был заново возведен административный центр округа – город Хоса. Сейчас в нем нет ни одного целого здания. Но даже по развалинам догадываешься, какой приятный, чистый, уютный городок был здесь до войны.

В Виньлине появились электростанция, фабрика муки из маниоки, оснащенные советским оборудованием, больницы, чайная фабрика, лесопилка, механические мастерские. Когда я вернулся в Ханой, корреспондент «Комсомольской правды» и ТАССа Сергей Афонин рассказал мне, что несколько лет назад он, тогда студент Ханойского университета, ездил в Виньлинь, чтобы вместе с другими строить фабрику маниоковой муки. (Отметим, что высокоурожайные корнеплоды маниоки становятся съедобными только после специальной обработки.)

Все дети пошли в школы; затем – взрослые. Виньлинь стал округом всеобщей грамотности. Строились клубы, библиотеки.

Приближалась война. В том, что война будет тяжелой, в том, что она коснется Виньлиня, никто не сомневался. К ней нужно было готовиться. После августовских бомбардировок 1964 года война стала фактом.

Состоялись заседания партийных, административных и военных органов, чтобы составить план действий. Учитывалось, что противник будет проводить бомбардировки, обстрел округа с кораблей, обстрел через демаркационную линию и даже может высадить десант. Тогда-то и началось строительство этого чуда – системы подземных укрытий и траншей.

Люди закопались в землю. Под каждым домом, подчеркиваю, под каждым без исключения домом были вырыты глубокие, в несколько метров убежища. Из месяца в месяц они укреплялись, из горных районов доставлялись бревна, бамбук, строили блиндажи в четыре-пять накатов, подземные ходы протянулись от одного дома к другому. За три года – полторы тысячи километров траншей. Полторы тысячи, в среднем по полтора метра глубиной! Именно так выглядят подземные города Южного Вьетнама. Траншеи бегут от деревни к деревне, от хижины к колодцам и скотным дворам, из деревень – на поля. Были вырыты подземные убежища не только для людей, но и для скота. В ложбинах и оврагах строились новые дороги, по которым могли двигаться машины даже днем. Дороги всех видов обсаживались с южной стороны высоким кустарником. Делалась обваловка домов и дорог с южной стороны – оттуда мог начаться обстрел. Под землю ушла радиостанция с несколькими запасными центрами. Глубоко под землю запрятаны электрические генераторы. В бункерах работают парикмахерские, больницы, типографии, административные учреждения, магазины, швейные мастерские, медицинские пункты. Все школы открыты. Они «децентрализованы», рассредоточены, каждый класс разбит на несколько частей и запрятан в убежище. Нагрузка учителей возросла вдвое, втрое, вчетверо, но занятия продолжаются, все дети учатся. Люди спят, читают, устраивают собрания, играют в карты, учатся, готовят пищу, едят, рожают под землей. В траншеях собираются поболтать кумушки, назначают свидания влюбленные.

Виньлинь превратился в подземную крепость.

Партийный комитет округа тоже децентрализован. Его члены регулярно проводят совещания, но большую часть времени находятся в общинах, к которым они прикреплены. Отдельным общинам предоставляется значительная степень автономии.

В 1965 году американские военные корабли вторглись в территориальные воды Виньлиня. На округ упали первые тяжелые снаряды корабельной артиллерии. Обстрелы с моря стали практически ежедневными. Весной 1967 года американцы установили батареи дальнобойных орудий на возвышенностях в нескольких километрах к югу от реки Бенхай. С тех пор по Виньлиню выпущены многие десятки тысяч снарядов и бомб.

Иногда я видел почти 30-метровые кратеры. Бомбы весом меньше 50 килограммов даже не учитываются, так же как небольшие ракеты и 20-миллиметровые снаряды. Здесь невозможно пройти полсотни метров, не встретив воронок.

Уже после нашего отъезда американское командование послало на Виньлинь сверхтяжелые бомбардировщики В-52. Они прилетали не только из Таиланда или с Гуама, но даже с Окинавы и били по площадям – «ковровая бомбежка», – нередко сбрасывая за сутки тысячи тонн бомб. Если они применяли тяжелые бомбы, то даже хорошие укрытия вместе со спрятавшимися там людьми в случае попадания смешивались с землей. Иногда В-52 использовали контейнеры с шариковыми бомбами, тогда на площади в десятки тысяч квадратных метров не оставалось даже живых птиц, потому что птицы не догадываются прятаться в убежища. В прошлом году из зажигательных средств американцы отдавали предпочтение напалму. В 67-м году они перешли на фосфорные бомбы. Горели деревни. Сожженные дома восстанавливались, снова сжигались, снова восстанавливались, опять сжигались и опять восстанавливались.

Нет, не получилось из Виньлиня «зоны выжженной земли».

Вместе со строительством подземных сооружений шло обучение всего населения военному делу. В Виньлине вооружены все – мужчины и женщины, подростки и старики. Когда крестьяне отправляются работать в поле, вместе с мотыгой или серпом они берут винтовки и автоматы. Как и в других районах Вьетнама, но здесь в особенности, оружие стало составной частью быта. Возвращаясь с поля, крестьянин на один крюк вешает серп, на другой – связку гранат, на третий – автомат. Это быт, это повседневность.

Ополченцы не только готовятся к тому, чтобы встретить наземные войска противника. В Виньлине большое значение придается противовоздушной обороне с помощью стрелкового оружия. В первые же месяцы войны, когда противовоздушная оборона была слаба и американцы считали, что могут совершенно беспрепятственно бомбить округ, им навстречу поднимались тоненькие струйки пулеметного огня, раздавались залпы винтовок ополченцев.

Интересно заметить, что во всем Вьетнаме ведется широкая пропаганда эффективности пехотного оружия, в особенности винтовки, возможно даже в ущерб пропаганде современных видов ПВО – ракет и самолетов. Оценка роли пехотного оружия в противовоздушной обороне вызывает много споров. Но обычно все стороны сходятся на большом психологическом значении участия ополченцев, вооруженных винтовками, в сражениях с авиацией. Человек, сидящий под бомбежкой, в известной мере чувствует себя куропаткой, на которую охотятся. А если у него в руках винтовка или, в особенности, пулемет и если он знает, что у него один (пусть хотя бы один!) шанс из миллиона попасть в пикирующий самолет, он чувствует себя бойцом, он сражается.

С начала войны противовоздушная оборона Виньлиня укрепилась необычайно. И апофеозом усилий вьетнамских дивизионов ПВО было уничтожение нескольких американских самолетов В-52 весом около 200 тонн каждый.

Они несут 25–27 тонн бомб. Хочется напомнить, что «Летающие крепости» Второй мировой войны брали по 6 тонн взрывчатки – столько же, сколько современные истребители-бомбардировщики.

В-52 довольно неуклюжие машины, но сбить их непросто. Каждый из них начинен радиоэлектронным оборудованием для создания помех радарам наведения ракет. И все же несколько современных «Летающих крепостей» было уничтожено над Виньлинем. Недолго продолжался и безнаказанный обстрел Виньлиня с моря и суши. Заговорила первая береговая батарея, за ней еще несколько. Было подбито несколько американских кораблей. Меньше чем через месяц после начала обстрела округа через 17-ю параллель, на юг за реку Бенхай полетели тяжелые снаряды северовьетнамских дальнобойных орудий.

…Подъем в четыре утра, и мы едем прямо на красное небо наступающего дня. Где-то рвутся снаряды. Бананы, маниока, в садах папайя – дынное дерево, его плоды, похожие на дыни, свисают прямо со ствола. Запах пепелищ. Деревенька, блиндаж. На гвоздях висят автоматы. Два десятка человек под землей. Крестьянка склонилась над колыбелью. Не по-детски серьезные крохи 7–8 лет убирают посуду, приносят, уносят, чистят столы, смотрят на нас спокойно, без детского любопытства.

От траншеи к траншее бежим фотографировать береговую батарею. Наблюдательный пункт на берегу моря. Какой здесь пляж! Но никто не купается: километрах в семивосьми от берега маячит силуэт американского корабля.

Идем к орудиям. Вдруг грохот, взрывы. Четыре самолета. Где бомбят – непонятно. Только успеваешь щелкнуть аппаратом, кончается пленка. Дрожащими руками перезаряжаю. Самолеты улетают. Идем по красному телефонному проводу к орудиям. Снова снимаю летящие самолеты. Сколько потом оказалось испорченной пленки! Лишь крошечные, игрушечные силуэтики вышли на снимках.

Хорошо замаскированные орудия снимать трудно, но ведь люди воюют, а не позируют. Товарищ Кан торопит: для фотосъемок нам отведено десять минут. Бежим назад.

Обед на свежем воздухе, под навесом, ветерок с моря, прохладно, хорошо. Спать идем в подземелье. Здесь следят за чистотой, мух нет. Пытаюсь снять убежище, отказывает вспышка. Во Вьетнаме, во влажных тропиках чаще всего портятся блицы: коррозия покрывает контакты.

Беседую с артиллеристом младшим лейтенантом Лы-онг Динь Зи, 37 лет. (Любопытно: я очень часто встречал во Вьетнаме офицеров, которые по 10–15 лет оставались на одних и тех же должностях, в одних рангах.) Зи рассказывает об учебе и быте бойцов, об артиллерийских дуэлях. Он сообщил, что первое десантное судно его батарея потопила 1 февраля 1965 года, затем повредила еще несколько кораблей.

Через несколько часов нас приглашают снимать батарею дальнобойных орудий. Мы подходим к ним вплотную и лишь только тогда замечаем их.

Беседа в блиндаже командира батареи. Неизменный зеленый чай. С костра, с дымком. Политработник Май Ван Занг рассказывает:

– Мы занимались на одном из полигонов далеко отсюда, когда узнали об обстреле американскими агрессорами Виньлиня через 17-ю параллель. Тогда же поняли: скоро выступать. Приказ пришел вечером. Для жителей Виньлиня появление нашей техники, конечно, не осталось незамеченным. Но американцы так ничего и не узнали. Днем 19 марта командир батареи старший лейтенант Фан Тхыок и его офицеры провели рекогносцировку. В координатах стрельбы они были уверены: южновьетнамские партизаны сообщили расположение американских орудий с точностью до метра. Ровно в полночь с 19 на 20 марта мы получили приказ занять огневые рубежи. Нервы напряглись до предела. Командиры вынуждены были приказывать подчиненным спать. Пришел день. Над нами кружили самолеты-разведчики, но ничего не обнаружили. Огонь по Зокмьеу мы открыли в 18 часов 20 минут. Моя гордость – транзисторный приемник лопнул от грохота орудий. Американцы явно не ожидали такого удара. Их батареи в Зокмьеу на время перестали существовать. Это был первый и самый памятный бой.

…В семь часов вечера возвращаемся в наш подземный «отель». Узнаем: шариковые бомбы, высыпанные с самолетов наобум, рвались у самых дверей нашего бункера. Несколько человек убито и ранено.

– Скажите, а не лучше ли было бы эвакуировать население в горы, чтобы не подвергать его излишнему риску? – спросил я назавтра секретаря партийной организации кооператива «Намхо» Као Киема.

– Мы думаем об этом. Но что люди будут есть в горах? По дорогам сейчас перевозятся только важнейшие грузы. Для нас бесценна человеческая жизнь, но рис, маниока, кукуруза – это тоже человеческая жизнь. Наша задача сейчас – свести к минимуму жертвы путем строительства новых убежищ и организации активной обороны. Мы должны глубже зарыться в землю, но остаться.

Сказать, что в кооперативе «Намхо» мы ходили от дома к дому по траншеям, видели над головой «Джонсонов» и слышали артиллерийскую стрельбу, – значит просто повторяться. Если я добавлю, что крестьяне по ночам работают в поле при желтом мерцающем свете американских ракет, то я тем самым приведу еще один факт, и только. Удивительно другое. О своей жизни председатель кооператива Динь Ны За и другие рассказывали спокойным, как будто даже равнодушным тоном. Весь их вид, казалось, говорил: ничего особенного, нормальная жизнь. Это было искренне, никто не бравировал.

Я ходил по траншеям деревни, нырял в низкие подземные ходы. Я слышал, как по радио передавали специальную музыкальную программу по заявкам крестьян «Намхо». Неуклюже плясал с гибкими девушками из ансамбля самодеятельности. Вместе с крестьянами смотрел советский кинофильм «Укротительница тигров». В библиотеке беседовал с читателями. Познакомился с юношей и девушкой, которые готовились справлять свадьбу на следующей неделе…

О Йорисе Ивенсе, Трибунале Рассела и о себе

За несколько дней до нашего приезда в Виньлинь здесь побывал с группой вьетнамских операторов сухощавый, с седой шевелюрой, немного печальный Йорис Ивенс («Становится немного грустно, когда оглядываешься кругом, – и стольких людей, с которыми жил и работал, уже нет в живых», – говорил он). Я встречался с ним в Ханое довольно часто.

– Я никогда не видел такой степени участия народа в войне, всех слоев населения, интеллигентов, крестьян, детей, стариков, женщин! – воскликнул он, когда мы встретились после возвращения. – А ведь я снимал немало войн.

Его слово было весомо. Он делал фильмы о строительстве Магнитки и гражданской войне в Испании (вместе с Хемингуэем), снимал эпизоды антияпонского сопротивления в Китае, конвои судов союзников через Атлантику во время Второй мировой войны, Индонезию и Кубу…

Ивенс смог уговорить вьетнамцев отвезти его к 17-й параллели. Для него, старика, это был подвиг. Своей силой духа он заслужил глубочайшее уважение всех, с кем имел дело. Ивенс сделал потрясающий полнометражный фильм. Он был откровением для западного зрителя.

– Весь смысл фильма заключается в том, чтобы показать нормальную жизнь людей в ненормальных условиях, их спокойствие в чрезвычайных обстоятельствах.

Йорис Ивенс стал одним из тех, кто своим творчеством создавал всемирную атмосферу осуждения американской войны против Вьетнама.

Война США во Вьетнаме подорвала морально-политическую репутацию сверхдержавы. Наиболее ярким отражением этого стало создание Трибунала Бертрана Рассела по расследованию военных преступлений, совершенных во Вьетнаме. Известные философы, писатели, юристы, историки, физики, политические деятели учредили эту общественную организацию, не имевшую никаких юридических прав, но с признанным моральным авторитетом. Ее почетным президентом стал именно лорд Рассел, президентом – выдающийся французский писатель и философ Жан-Поль Сартр.

В своем обращении лорд Рассел сказал, что он надеется «разбудить общественное сознание», «смутить самодовольство Европы и Северной Америки» правдой фактов и свидетельств. Основатели трибунала заявили: «Мы учреждаем трибунал, который… должен среди прочего дать ответы на следующие вопросы:

1. Совершило ли правительство США (а также правительства Австралии, Новой Зеландии, Южной Кореи) акты агрессии в нарушение международного права?

2. Применяла ли, испытывала ли американская армия новое вооружение или оружие, запрещенное законами войны?

3. Имели ли место бомбардировки сугубо гражданских объектов, как то: госпиталей, школ, санаториев, дамб и т. д.?

4. Подвергались ли вьетнамские заключенные негуманному обращению, запрещенному законами войны, подвергались ли они пыткам и увечьям?

Администрация США отказалась прислать своего представителя, чтобы отстаивать свою правоту. Свои свидетельства, устные и письменные, фотографии, кинопленки предоставили независимые свидетели, а также Национальный фронт освобождения Южного Вьетнама и правительство Демократической Республики Вьетнам. Были опрошены сотни свидетелей и изучены горы документов.

Трибунал отметил, что утверждения администрации США, будто американская интервенция является просто помощью правительству Сайгона для отражения агрессии с Севера, не выдерживают ни правовой, ни фактической критики… «Вьетнам представляет собой единое национальное образование, которое не может быть агрессором против себя самого».

Были получены свидетельства о разрушенных госпиталях, школах, пагодах, церквах и дамбах. Трибунал пришел к выводу, что США, осуществлявшие бомбардировки гражданских целей и гражданского населения, виновны в военных преступлениях, а правительства Австралии, Новой Зеландии и Южной Кореи являются соучастниками агрессии и нарушений международных норм. Были собраны факты полномасштабного или избирательного применения напалма, фосфорных бомб, которые, в частности, отравляют организм, использования высокотоксичных газов, кассетных («шариковых») бомб, нацеленных на поражение мирного населения, включая бомбы «отсроченного действия». Американские солдаты пристреливали раненых на поле боя, совершая массовые казни, пленных сбрасывали с вертолетов, пытали электричеством, водой, огнем. В ходе военных действий были убиты и искалечены многие тысячи мирных жителей, включая детей. Причем это происходило постоянно и систематически. На вопрос «Виновны ли Соединенные Штаты Америки в геноциде населения Вьетнама?» трибунал проголосовал «да» единогласно.

Ответ «да» был дан на все поставленные при его создании вопросы.

Правда фактов действительно всколыхнула общественное мнение, смутила «самодовольство Европы и Северной Америки».

Эти выводы были сделаны еще до того, как стало известно о массовой бойне в Сонгми (община Милай) и других подобных преступлениях.

Трибунал Рассела, созданный в 1977 году, не остановил американское вмешательство во Вьетнаме. Война продолжалась еще пять лет. Но не вызывает сомнений его воздействие на настроения во всем мире, на создание общественных организаций, оказывающих посильную материальную и моральную помощь Вьетнаму.

Я задавал себе вопрос: какова была моя личная роль в этой пропагандистской борьбе? Ответ был очевиден. Главная (тогда) газета страны – «Правда» – была камертоном для всей прессы, радио, телевидения СССР и его союзников. На «Правду» ориентировалась не только советская номенклатура. Мои материалы с места событий (примерно 250 в год) – информации, репортажи, очерки, интервью ставили задачу создать позитивное мнение о сражающемся Вьетнаме, вызвать уважение и симпатии к вьетнамцам. Помощь Вьетнаму воспринималась не как кровавая обуза (наши потери исчислялись единицами и тогда оставались засекреченными), а как тяжелый, но благородный долг чести. Два года (уникальных года моей жизни) я провел там в качестве единственного постоянного корреспондента газеты. Предполагалось, что я буду вторым лицом на корпункте. Но на должность первого в «Правде» не нашлось желающих. Со своим делом я как будто бы справился и встал на ноги в цехе журналистов-международников.

Да, я был солдатом пропагандистской войны, которую Вьетнам успешно вел против США. Убежден, что это была достойная и почетная роль. Она служила и интересам моей страны.

* * *

…Вечером перед отъездом председатель административного комитета Виньлиня устроил для нас торжественный прием. Где-то даже раздобыли банановый ликер. Ярко и жарко горели лампы-молнии. «Зал приемов» административного комитета находился в глубоком бункере, совсем недалеко от нас. Мы жили от него в нескольких сотнях метров и не замечали ничего. Подземные ходы и траншеи соединяли бункер со всем округом. Теплые тосты за успех поездки, за дружбу, за победу. В путь.

При возвращении, особенно в Куангбине, пришлось еще раз познакомиться в той или иной мере с теми же ощущениями, что и во время поездки на Юг. Дорога по Хатиню и Нгеану после всего увиденного и пережитого уже не представляла чего-либо особенного. Правда, когда год спустя я снова посетил эти места, уже после так называемого «ограничения бомбардировок» Северного Вьетнама, все налеты американской авиации на ДРВ были сосредоточены южнее 19-й параллели и достигли невиданной интенсивности. Нгеан зарылся глубоко в землю, и в этот приезд он стал удивительно похож на Виньлинь.

А тогда мы уже потеряли способность что-либо замечать: с каждым перегоном наваливалась свинцовая усталость. С откровенным восхищением и уважением смотрел я на наших шоферов.

На последнем перегоне свернули с дороги № 1 и, как это часто бывает, заблудились. От Ханоя было недалеко, но шоферы вымотались настолько, что не могли вести машины. Они выходили, падали на тепловатую землю и лежали в забытьи минут двадцать. Потом садились за руль, ехали километров пятнадцать и снова падали. Отдать руль нам они не соглашались.

Вот и мой дом. Водители уехали делать уколы против переутомления. Дома! Груда советских газет в кабинете корпункта.

Заснуть оказалось невозможным. Вышел на улицу в четыре часа утра. Прошелся около озера Возвращенного Меча, мимо бомбоубежищ – невысокие продолговатые холмики поросли травой. Ханой просыпался. Уже начали продавать цветы. Очень много лотосов, нежно-белых и красных. Их особенно почитают вьетнамцы. Лотос – символ красоты, чистоты, любви во вьетнамской поэзии и национальный символ Вьетнама.

Какой негромкий народ вьетнамцы! Когда разговаривают девушки, в самом деле кажется, будто они щебечут. Автобусы в зеленых пятнах, с козырьками из веток. Столовые и кафе тихо наполняются людьми, вьетнамцы едят палочками рис с какой-то приправой.

Знакомый книжный магазин недалеко от площади Оперы.

По всему городу доски, на которых написаны число сбитых американских самолетов и сообщения о ходе военных действий в Южном Вьетнаме.

Изломанные траектории полета летучих мышей над озером.

Радио сообщает о приближении американских самолетов. И вскоре о том, что они улетели. Тревога не объявляется.

На афише, на красном фоне женщина с печальным и суровым лицом. Опера композитора Нгуен By «Земля весны». Театр, рядом с ним – бомбоубежище.

Ханой – островок среди моря разрушений и пепелищ, островок, прикрытый зенитно-ракетным щитом. Город был уверен в себе. Городу еще предстояло пережить августовские, октябрьские, ноябрьские, декабрьские и другие налеты, новую волну эвакуации. Однако он жил назло всем силам механизированного варварства нормальной жизнью столицы государства.

Я вернулся к обычным журналистским хлопотам. Но где бы я ни был потом, вновь и вновь вспоминал людей, с которыми судьба столкнула меня за двадцатидневную поездку к 17-й параллели. Тех шоферов, которые по двадцать, тридцать, пятьдесят раз совершают поездки, подобные нашей или гораздо более опасные. Бойцов, стоящих у дальнобойных орудий. Крестьян, обрабатывающих поля риса и маниоки, где на каждые полсотни метров приходится воронка. Ополченцев, обеспечивающих переправы, сто раз разбомбленные, но вновь и вновь восстановленные. Юношей и девушек из ударных строительных отрядов, благодаря крови и поту которых пульсируют транспортные артерии Вьетнама. Крестьянок, баюкающих детей в колыбелях в подземных норах. Мальчиков, храбро стреляющих из винтовок по самолетам… Тех девушек, которые оттаскивали на носилках тяжелые неразорвавшиеся бомбы и хотели любви и счастья… Этих людей невозможно победить!

Глава 2

Наши во Вьетнаме

Начиная воздушную войну против ДРВ, США сосредоточили в Юго-Восточной Азии 680 боевых и вспомогательных самолетов, базировавшихся на аэродромах Южного Вьетнама и Таиланда, на авианосцах 7-го флота и на острове Гуам. Им противостояли 120 самолетов, в основном устаревших, батареи ствольных зениток и спаренных пулеметов. На высотах свыше 4 тысяч метров американцы чувствовали себя в полной безопасности.

Советское командование какое-то время не исключало вторжения в Северный Вьетнам сухопутных сил США, поэтому во главе группы советских военных советников в сентябре 1965 года был поставлен генерал-майор Григорий Андреевич Белов, общевойсковой генерал, а не специалист по ПВО. Он быстро понял, что американские вооруженные силы увязли в Южном Вьетнаме, и главная задача была укрепить ПВО страны.

Стержнем ПВО решено было сделать зенитно-ракетные комплексы ЗРК С-75 «Двина». Первые их образцы поступили в советские войска в 1957 году. Их боевого применения пока не было. Правда, в 1960 году над Уралом такой ракетой был сбит на высоте примерно 20 тысяч метров американский пилот Ф. Пауэрс на самолете-разведчике «Локхид У-2». Летчик попал в плен. Последовал международный скандал, который ухудшил и без того плохие отношения СССР и США. Через полтора года Пауэрса обменяли на находившегося в плену у американцев выдающегося советского разведчика Рудольфа Абеля. Но тогда стрельба производилась без радиопомех, без участия боевых самолетов США. Здесь во Вьетнаме началось применение нового оружия в боях с американской авиацией, которые продолжались с 24 июля 1965 по 29 декабря 1972 года. Зенитно-ракетный щит в сочетании со ствольной зенитной артиллерией и обновленной авиацией в значительной мере изменили ход войны.

В 1965–1967 годах, несмотря на потери и отдельные неудачные бои, вьетнамские ракетчики действовали успешно. Для летчиков США прежде комфортная безопасная зона выше четырех километров стала опасной именно из-за зенитных ракет. Средства радиоэлектронной борьбы в первые месяцы у американцев использовались недостаточно эффективно. Американцы вынуждены были больше действовать на малых высотах и попадали под огонь зениток и зенитных пулеметов. Две трети своих потерь авиация США несла именно от огня этого вида ПВО.

Советские военные специалисты и их вьетнамские коллеги работали и воевали в обстановке взаимного доверия и боевого содружества, хотя бывали и некоторые трения.

Ракетчикам, хотя и не только им, посвящена эта глава. Автор никогда не был военнослужащим, тем более в войсках ПВО, не обладает военно-техническими знаниями. Поэтому предпочитает использовать воспоминания наших профессионалов, которые обучали вьетнамцев, участвовали в боях, в радиоэлектронной борьбе, в настройке, ремонте и усовершенствовании боевой техники. Автор позволил себе лишь местами сокращать эти воспоминания или слегка их редактировать, иногда обобщать информацию в конкретной ситуации. Но моя задача более ограниченная – добавить к собственным свидетельствам очевидца воспоминания подлинных героев тех времен.

Первая группа советских военных специалистов (около 100 человек, в основном ракетчики-зенитчики) прибыла во Вьетнам в конце апреля 1965 года. Возглавлял эту группу полковник (впоследствии генерал-майор) А.М. Дзыза.

Перед ними была поставлена задача: в кратчайший срок – примерно за четыре месяца подготовить и ввести в действие первые два зенитно-ракетных полка (ЗРП) Вьетнамской народной армии (ВНА).

Недалеко от Ханоя было организовано два учебных центра: Московский (первый) готовил ЗРП № 236, Бакинский (второй) готовил ЗРП № 238. Ввиду сложившейся на тот момент тяжелой военной обстановки – ежедневно массированные бомбардировки – обучение вьетнамских ракетчиков велось в форсированном режиме по принципу «делай как я». Работать приходилось по 14–15 часов при сорокаградусной жаре и повышенной влажности. Несмотря на это, уже к июлю 1965 года, то есть за два – два с половиной месяца учеба была в основном завершена. В бой ввели первые два зенитно-ракетных полка. Тогда основным способом их применения были действия из засад. ЗРК устанавливались в неожиданных для американских летчиков местах, в полосе предполагаемых маршрутов их полета. По мере увеличения численности ЗРК они переходили к стационарному прикрытию важных объектов: порта Хайфон, мостов, плотин, электростанций.

Первые бои проводились советскими боевыми расчетами, а вьетнамские расчеты, участвуя во всех операциях, были стажерами-дублерами. В последующих боях операции по подготовке пуска и наведению ракет выполняли вьетнамцы, а советские ракетчики страховали их, оперативно исправляя возможные ошибки.

После проведения вьетнамскими расчетами нескольких успешных боев основная часть советских специалистов снималась с боевых позиций и приступала к обучению личного состава новых ЗРП, а в действующих вьетнамских полках оставались небольшие (10–15 человек) комплексные группы из наиболее опытных специалистов, выполнявших обязанности инструкторов, ремонтников и советников одновременно. Это были своеобразные инженерно-интеллектуальные центры полков. В дальнейшем подготовка вьетнамских ракетчиков велась по такой же схеме.

Вспоминает генерал-майор Григорий Андреевич Белов:

У меня сложились очень хорошие отношения с руководителями Вьетнама. Могу сказать, что я семь раз встречался с президентом Хо Ши Мином, однажды был приглашен на ужин к нему домой (отдельный домик во дворе Президентского дворца). Мы наедине разговаривали с президентом на русском языке (он неплохо владел им).

Руководство ВНА ДРВ просило нас продолжить работу по развертыванию новых зенитно-ракетных полков. Было начато комплектование и обучение 285-го (третьего) зенитно-ракетного полка под командованием полковника К.В. Завадского, 274-го (четвертого) ЗРП под командованием полковника В.В. Федорова и второго истребительного авиационного полка самолетов МиГ-21.

В Советском Союзе в то же время в срочном порядке были созданы учебные центры для подготовки вьетнамских боевых расчетов ЗРП. Только за 1966–1967 годы в учебных центрах СССР было подготовлено пять ЗРП с общей численностью состава около 3000 человек. Несмотря на трудности, связанные с языковым барьером и недостаточной общеобразовательной подготовкой вьетнамских военнослужащих, расчеты были подготовлены для ведения боевых действий и содержания техники в боеготовом состоянии. Это позволило создать костяк зенитно-ракетных войск, который обеспечил успешное ведение боевых действий и явился основой для дальнейшего формирования новых частей.

Первые успехи

Сигнал «Тревога!». Мчатся цели,

Пытаясь в глубь страны пройти,

Есть! Все готово! Мы успели

Их на секунды обойти.

Команда «Пуск!», прессуя время,

Взорвав пространства тишину,

Ракета мчится точно к цели,

По тем, кто начал здесь войну.

Н.Н. Колесник

Передаю слово тем, кто непосредственно участвовал в подготовке вьетнамских расчетов и в первых боях.

Вспоминает гвардии старший сержант запаса Николай Николаевич Колесник, командир стартового взвода зенитно-ракетного дивизиона:

На Родине после соответствующих бесед нам выдали гражданскую одежду, и самолетом через Китай мы прибыли в Ханой. Непривычный для нас тип лица вьетнамских воинов делал их похожими друг на друга, как будто они братья-близнецы. «Как же я их буду различать?» – подумалось мне. Позже выяснилось, что мы для вьетнамцев тоже были «все на одно лицо» и единственными отличиями были возраст и некоторое разнообразие в нашей одежде.

К месту нашего будущего расположения мы добирались на машинах довольно долго, так как дорога была изрыта глубокими воронками от бомб и водителю все время приходилось искать объезды. Помню, что меня поразили заросли лотоса, которые густым ковром нежно-розовых цветов покрывали большие, но неглубокие озера. Была пора их цветения.

Ночью нас здорово донимали москиты, от которых не спасали даже противомоскитные сетки. В первую же ночь сигналы воздушной тревоги срывали нас с постели.

Война с экрана как будто шагнула прямо в зрительный зал, и мы из зрителей превращаемся в участников этой войны, еще до конца не сознавая тяжести всех предстоящих испытаний. Я навсегда запомнил эту тревожную ночь. Шла первая неделя нашего пребывания на Вьетнамской земле и наша первая встреча с жестокой войной…

Через два дня в пригороде Ханоя Хадонге мы получили технику – шестикабинный вариант ЗРК С-75, провели расконсервацию, контроль функционирования систем и приступили к выполнению своей главной задачи: в кратчайший срок подготовить вьетнамцев к боевой работе и ввести в строй первый вьетнамский зенитный ракетный полк. Задача очень сложная, учитывая уровень технической подготовки обучаемых и общение с ними только через переводчиков. Делу помогало то, что командир дивизиона капитан Хо Ши Хыу хорошо говорил и писал по-русски – в 1964 году он окончил Военную командную академию Войск ПВО в Советском Союзе.

Занятия проводились отдельно с личным составом стартовой и радиотехнической батарей. На занятиях должен присутствовать весь личный состав, за исключением больных и находящихся в наряде.

За каждым советским расчетом был закреплен вьетнамский, а в стартовой батарее из-за нехватки людей за каждым расчетом был закреплен взвод.

Должен заметить, что первый зенитный ракетный полк Вьетнамской народной армии (ВНА) формировался из людей, имеющих образование не ниже 8 классов и в какой-то степени знакомых с техникой. Среди офицеров были бывшие артиллеристы, танкисты и даже авиационные техники. Некоторые закончили военные училища. Но большинство прошли подготовку на краткосрочных офицерских курсах и военную науку постигали на практике. А вот среди рядовых солдат встречались ребята, не имевшие никакого опыта обращения с техникой. С ними, конечно, было трудно…

Повезло первому полку и с командиром: майор Нгуен Куанг Туен тоже говорил по-русски, так как незадолго до этого также закончил военную академию в Советском Союзе.

Все занятия велись через переводчиков, которые в основном были выпускниками Ханойского технологического института или кафедры русского языка Ханойского педагогического института. Они знали русский литературный язык Пушкина, Толстого, Чехова, но почти совершенно не владели техническими терминами, что очень затрудняло перевод, особенно в начале обучения. Приходилось сначала все подробно объяснять переводчику и, только убедившись, что он правильно понял смысл сказанного, а главное – устройство и принцип работы изучаемого блока или механизма, давать согласие на перевод с записью в конспект.

Переводчики расспрашивали нас о жизни в Советском Союзе, об обычаях наших народов, а в нашей группе были ребята 13 национальностей: русские, украинцы, белорусы, латыши, эстонцы, татары, казахи, грузин, якут, киргиз, узбек, азербайджанец и даже один болгарин из Молдавии (почти неповторимый сейчас боевой коллектив. – А. В.).

Но повседневное общение с вьетнамскими бойцами чаще происходило без переводчиков, поэтому мы старались научиться понимать по-вьетнамски, а вьетнамцы – по-русски, и должен сказать, не без успеха. Я довольно быстро усвоил по-вьетнамски команды, названия различных предметов, слова, обеспечивающие ориентировку в пространстве и времени, например: «Готов», «Вверх», «Вниз», «Быстрее», «Медленнее», «Прямо», «Влево», «Вправо», «Вперед», «Назад», «Много», «Мало» и т. д.

Вьетнамцы тоже быстро освоили эти и такие понятия, как: «Давай, давай», «Быстрее», «Стоп!», «Сейчас», «Потом», «Не спать», «Конец». Иногда, правда, бывали недоразумения. Например, во время отработки норматива по переводу пусковой установки из боевого в походное положение я поторапливаю ребят: «Давай, давай быстрей!», а они, уставшие до предела и не имея больше сил, чтобы уложиться в норматив, понуро отвечают: «Потом, потом». Пришлось объяснить им, что в бою, если вовремя не сменишь позицию, «потом» может и не наступить… Ребята начинают шевелиться быстрее.

Вьетнамцы, все без исключения, старались как можно быстрее и лучше изучить боевую технику, освоить приемы боевой работы, уложиться в нормативы времени. Без всякой натяжки скажу, что у нас были способные ученики.

В то время во Вьетнамской народной армии полного единоначалия в нашем понимании не существовало, так как комиссар в некоторых случаях имел право отменить приказ командира. Подчиненный мог обсуждать приказ командира, не приступая к его выполнению. Возможно, на Юге, в условиях ведения партизанской войны, это было приемлемо, но вот при отражении воздушных налетов это никак не способствовало бы успеху.

Одной из особенностей ВНА в тот период была также организация продовольственного снабжения личного состава воинских частей. В месяц на каждого человека централизованно отпускалась определенная сумма денег, предназначенная на покупку продовольствия. На эти деньги старшина подразделения закупал продовольствие в ближайших сельскохозяйственных кооперативах (в основном рис, овощи, бананы) и на рынке (мясо, рыбу, растительное масло) на предстоящий период времени. Поэтому сытность кормежки вьетнамского солдата полностью зависела от уровня цен, расторопности и коммерческих способностей старшины, который воистину был «отцом-кормильцем».

Нужно отметить, что для армии сельхозкооперативы продавали продукты с небольшой скидкой, так как закупка продовольствия была оптовой и закупленное увозилось армейским транспортом. По рассказам вьетнамских ребят, кормили их сносно. Например: на обед овощной суп и чашка отварного риса с кусочком рыбы или мяса, а на третье традиционный вьетнамский чай. Утром и вечером по чашке риса и чай. Хлеб в нашем понимании во Вьетнаме в те годы не производился и не употреблялся. Вьетнамский хлеб – это рис.

Воздушная обстановка складывалась так, что обучение первого полка пришлось из первоначально планируемых нескольких месяцев резко сократить. Американская авиация настолько усилила массированные налеты на территорию ДРВ, что ствольные зенитные средства ПВО и немногочисленная истребительная авиация не в силах были эффективно противостоять этим налетам. Были дни, когда американцы совершали на территорию ДРВ более двухсот самолето-вылетов. Особенно нагло и практически безнаказанно они действовали над провинциями, расположенными на самом юге Северного Вьетнама, в зоне, прилегающей к 17-й параллели и к границе с Лаосом на западе.

Бомбардировки не прекращались ни днем ни ночью. Небольшими группами, по 3–4 самолета, американцы неожиданно сбрасывали бомбы или обрушивали шквал пулеметного и ракетного огня на вьетнамские города и села и даже на беззащитных крестьян, работавших на рисовых полях – было самое время жатвы. Нередко они устраивали настоящую «охоту» за одиночными автомашинами, едущими по шоссе. Некоторые города, например Фули, были полностью разрушены массированными, периодически повторяющимися бомбардировками.

Во второй половине июля 1965 года наш дивизион занял позицию у дороги № 32, в 35 километрах западнее Ханоя в окрестностях г. Шонтай. Практическое обучение вьетнамских ракетчиков велось по принципу «Делай как я» – сначала нужно было рассказать, как сбивать американские самолеты, а потом и показать, как это делается. Интенсивность «учебного процесса» американцы обеспечивали сполна, и необходимости в учебных тревогах не было – вполне хватало боевых. Наступили горячие дни, а точнее сказать, месяцы. Воздушная обстановка вокруг Ханоя становилась все тревожнее и напряженнее. Станцию разведки и целеуказания (СРЦ) практически гоняли сутками. Обучая вьетнамских ракетчиков, мы многому учились сами: изучали тактику полетов американской авиации, карту их маршрутов, виды применяемых помех.

Так как при отправке во Вьетнам наше участие в боевых действиях, очевидно, не предполагалось, прибыли мы туда сокращенными, к тому же неукомплектованными расчетами по штату мирного времени. В составе группы СВС дивизиона нас было всего 28 человек вместо 70 положенных по штату. Понятно, что за месяц настоящего ракетчика не подготовишь, поэтому в первоначальный период на позиции во всем пришлось рассчитывать только на самих себя.

По штату мирного времени расчет каждой пусковой установки состоит из 4 человек: командира и 3 номеров. Поэтому для выполнения боевой задачи моему неполному (5 человек вместо 8 человек) советскому стартовому взводу пришлось разделиться и обслуживать три пусковые установки – две пусковые 3-го взвода и одну – 2-го взвода, конечно совместно с обучаемыми нами вьетнамскими расчетами.

Кроме того, мне, как командиру взвода, которых тоже не было в наличии, приходилось помогать командиру батареи, а иногда работать и за оператора кабины «С». Точно такая же ситуация была во всех стартовых расчетах огневых дивизионов первого полка.

Личный состав радиотехнической батареи – офицер наведения лейтенант Константин Каретников, операторы ручного сопровождения – иногда не выходили из наглухо задраенных кабин по 12–14 часов в сутки. Температура в кабинах доходила до +70 градусов. Ребята сидели за пультами в одних трусах, но и это не спасало от жары и духоты. Под каждым вращающимся креслом оператора стояла лужа человеческого пота.

От огромного нервного напряжения и невыносимой жары люди, бывало, теряли сознание. Характерно, что обычно это случалось в моменты относительного расслабления, когда цели уже уходили от границ зоны огневого воздействия дивизиона.

Появление зенитных ракет вызывало всеобщее внимание местного населения, но особый интерес к советским ракетчикам и ракетам всегда проявляли вездесущие мальчишки. Однажды в провинции Тханьхоа, возвращаясь вечером с позиции на автобусе, мы неожиданно обнаружили на дороге преграду – сооруженную из бамбуковых жердей баррикаду-шлагбаум. Как только автобус остановился и мы вышли, из ближайших кустов из засады выскочили мальчишки с криками «Льенсо! Льенсо!» и вмиг окружили нас.

Оказалось, баррикаду они соорудили, чтобы остановить автобус и пообщаться с льенсо, а сами спрятались в кустах на обочине.

Мы не рассердились на них, только добродушно потрепали темноволосые головы маленьких «диверсантов», а потом подарили значки и набор цветных карандашей. Разобрав вместе с ними преграду, мы уехали под звонкие детские возгласы «Льенсо!», «Хо-ро-шо!», «До-ви-даня!».

Самым трудным после перевода пусковой установки из «боевого положения» в «походное» была заправка ракет высокотоксичным окислителем.

Перед заправкой надеваешь на себя глухой защитный костюм из шинельного сукна, спереди обшитый прорезиненной тканью. Обуваешь высокие резиновые сапоги под брюки. На голову надеваешь противогаз, поверх противогаза – наглухо затянутый прорезиненный капюшон, на руки – резиновые перчатки. И вот в таком «пляжном» облачении при 35-градусной жаре орудуешь ключами, шлангами и вентилями почти час. Пот течет ручьем.

Случались почти аварийные ситуации. Однажды, проверяя работу двигателя кабины управления СНР (станция наведения ракет), водитель начал отпускать сцепление, машина пошла вперед, не отцепившись от кабелей. Еще секунда – и состыкованным с кабиной кабелям был бы конец. Хорошо, что рядом оказался наш комбат капитан Владимир Сиренко.

– Стоп! Ты что делаешь?! Куда едешь?! Ну-ка, вылазь из машины! – закричал он.

Водитель Минь заглушил двигатель и, виновато озираясь, выскочил из кабины. Комбат продолжает отчитывать его. На шум подбежал новый вьетнамский переводчик Кинь.

– Если ты еще раз так сделаешь, – продолжал комбат, подбирая слова поубедительней, – я тебе… я тебе голову оторву, – наконец нашелся он.

Переводчик, как мог, перевел монолог комбата. Минь молчал и испуганно хлопал глазами. На следующий день он не появился на занятиях.

Ответом на вопрос комбата, почему Миня нет на занятиях, сначала было молчание.

– Понимаете, он вас боится, – после некоторых колебаний стал объяснять Кинь.

Ответ Киня озадачил капитана.

– Почему боится? Я ведь не… не кусаюсь, – обескураженно говорит он.

– Дело в том, – продолжал Кинь, – что вы обещали ему голову оторвать, а он не хочет, чтобы вы это сделали…

Комбат и все стоящие рядом так и грохнули от хохота, хотя Миню, наверное, было совсем не до смеха. Пришлось нашему комбату, кстати человеку воспитанному и очень деликатному, извиниться за свою горячность и объяснить вьетнамским товарищам, что выражение «голову оторву» употребляется в русском языке без каких-либо реальных намерений, а лишь для подчеркивания серьезности предупреждения.

…Прервем на несколько страниц убедительные и красочные заметки из воспоминаний Н.Н. Колесника. Подготовка вьетнамских расчетов зенитно-ракетных комплексов в учебных центрах была в чем-то похожа, конечно различаясь в деталях в зависимости от характера и уровня подготовки наших и вьетнамских офицеров и солдат. Поэтому, опустив подробности учебы, привожу рассказ о первом бое, о котором вспоминает полковник Владислав Михайлович Константинов. С апреля 1965 по апрель 1966 года – офицер наведения 63-го дивизиона 236-го (первого) зенитно-ракетного полка Вьетнамской народной армии. Участник первого зенитно-ракетного боя под Ханоем 24 июля 1965 года.

На наших вьетнамских друзьях лежала огромная нагрузка. Программа подготовки была составлена на 4 месяца, но реальная жизнь и воздушная обстановка внесли свои коррективы. Срок подготовки был сокращен до 2,5 месяцев. Одной из причин этого, думаю, была безнаказанность действий американской авиации, которые необходимо было пресечь. С другой стороны, сказывалось то негативное влияние, которое оказывала китайская пропаганда в отношении нас и нашей техники, принижавшая значение помощи Советского Союза.

…Решение было принято, и два дивизиона (63-й и 64-й) 236-го ЗРП (зенитно-ракетного полка), которым командовал полковник М.Н. Цыганков, были сформированы и укомплектованы личным составом. Мы приступили к подготовке техники. В этой работе принимали участие все специалисты Учебного центра. Задача была очень сложная. Проводили такие виды работ, которые в домашних условиях были бы возможны только в спецмастерских или с привлечением промышленности. Например, в индикаторной кабине заменили некоторые механические узлы ручного сопровождения целей. В общей сложности на подготовку комплексов ушло не менее недели. Работали не считаясь со временем суток. Ночью было даже удобнее – налеты американцев не мешали, да и жара поменьше.

И вот в 20-х числах июля оба дивизиона были готовы к выезду на боевые позиции.

Первый (63-й) дивизион возглавил майор Борис Степанович Можаев. Второй (64-й) – майор Федор Павлович Ильиных.

В ночь с 22 на 23 июля мы стали выдвигаться и формировать колонну. Передвигались преимущественно ночью. К рассвету 24 июля заняли позицию. Она была неполного профиля. Кабины были расположены открыто. Из шести пусковых установок развернули только три. В 10–15 километрах от нашей позиции развернулся второй дивизион. Полковник М.Н. Цыганков находился на командном пункте полка.

При первом же выходе в эфир обнаружили множество целей. Вначале очень трудно было ориентироваться в обстановке. Иногда цели подходили к зоне пуска, но условия стрельбы были для нас неблагоприятные. Промахнуться мы не имели права, потому стрелять должны были наверняка. Несколько раз выключали аппаратуру. Обстановка в кабинах была просто невыносимая из-за жары. Да еще в каждой из них находились двойные расчеты.

…Через несколько минут включились снова и обнаружили крупную цель, состоящую из двух отметок. Потом после разрыва ракет мы поняли, что каждая отметка состояла сама по себе из двух «Фантомов», которые шли плотными парами, как на параде, не подозревая, что произойдет в следующие минуты.

В 14:25 с интервалом в 15 секунд я нажал кнопки «Пуск» двух каналов. Первая ракета попала точно в головную цель. Вторая ракета практически поразила падающую цель. По ГГС (громкоговорящая связь) я доложил майору Можаеву и всему личному составу, что цель поражена. Старт и полет ракет, которые выпустил второй дивизион, мы также наблюдали на своих индикаторах. Они сбили третий F-4C.

Таким образом, из четырех «Фантомов», участвующих в налете, три были уничтожены. Два пилота были взяты в плен и дали показания.

С учетом других боев дивизион майора Федора Ильиных уничтожил и сбил 24 американских самолета. За высокое боевое мастерство, героизм и мужество все воины были награждены различными орденами. Ф.П. Ильиных был награжден орденами Ленина, Красной Звезды и вьетнамским боевым орденом. О мужестве Ф.П. Ильиных, о его командирских качествах, о его смелости и решительности, о победах, одержанных дивизионом под его командованием над противником, ходили легенды. (И наши, и вьетнамцы считали его выдающимся командиром. Он был представлен к званию Героя Советского Союза. Но по причинам политической конъюнктуры того времени и перестраховки военных бюрократов – «во Вьетнаме мы не воевали» – орден Ленина ему был вручен без Золотой Звезды Героя. Своих воспоминаний Ф.П. Ильиных не оставил, но в экспозиции Центрального музея Вооруженных сил России, посвященной Вьетнаму, представлены его фотография и боевые награды. – А. В.)

После стрельбы мы быстро свернулись и укрыли технику в ближайших насаждениях. Ночью, на марше прибыл командир полка полковник Цыганков. Он был доволен результатами боя и всех нас поздравил с первой победой. Можно только представить, какая ответственность на нем лежала, впрочем и на нас тоже.

Этот день – 24 июля 1965 г. – вошел в историю ДРВ и ее Вооруженных сил. По Указу президента Хо Ши Мина этот день стал ежегодно отмечаться как День Зенитно-ракетных войск Вьетнамской народной армии. Личный состав первого вьетнамского зенитно-ракетного дивизиона был награжден орденами и медалями ДРВ. Дивизион был награжден Почетным знаменем, прошел славный боевой путь, отмечен многими почестями, позже ему первому в войсках ПВО – ВВС было присвоено звание «Героический».

Самым знаменательным событием в этот период были приезды руководителей ДРВ к нам на позицию. За это время дивизион посетили премьер-министр правительства ДРВ Фам Ван Донг, первый секретарь ЦК КПВ Ле Зуан и, наконец, президент ДРВ Хо Ши Мин. Все они дали очень высокую оценку совместным действиям наших и вьетнамских специалистов. В этот же период происходит формирование третьего и четвертого дивизионов 236-го ЗРП и они также успешно проводят свои первые боевые стрельбы.

В первой декаде августа наш дивизион получает новую боевую задачу. Надо было совершить марш по дороге № 1 (примерно 270 километров) и развернуться в южной провинции Тханьхоа. Самолеты США в этой части ДРВ летали безнаказанно. По крайней мере, так говорили руководители провинции, когда встречали нас по прибытии. Дивизион совершил трехсуточный переход и к исходу третьих суток развернулся полным боевым по-) рядком на позиции.

Недостатка в целях не было. Командир дивизиона принял решение стрелять по первым вошедшим в зону целям. Дивизион выпустил пять ракет: по одной группе целей – три ракеты и по второй – две. Обе стрельбы прошли с малым промежутком времени. Одна ракета осталась как резерв.

Оба пуска оказались успешными – были уничтожены два палубных штурмовика A-6D. Два пилота были взяты в плен. Ими оказались командир эскадрильи и его заместитель с авианосца «Мидуэй». Как рассказывали вьетнамские товарищи, на допросе они показали, что, по данным их разведки, в этом районе не должно было быть советских ракетных комплексов. Они летели уверенно, спокойно и нагло. Вот так повторно на практике оправдала себя тактика «ракетных засад».

После боя мы быстро свернулись и скрылись в зарослях джунглей. В этом бою вьетнамские расчеты как бы сдавали экзамены на допуск к самостоятельной работе – на боевых местах за штурвалами наведения сидели вьетнамские ракетчики.

Совершив обратный марш, наш дивизион вернулся под Ханой. Осенью в нашем полку была оставлена небольшая группа советских специалистов. А мы были направлены в новый полк и в течение трех месяцев его обучали по той же программе и методике, что и первый.

К тому времени авиация США, надо отдать ей должное, существенно изменила свою тактику и сумела найти наши слабые стороны: противник начал применять различные помехи, резко снизил высоту полетов и перешел на малые высоты, заметно возросло количество ударов по позициям дивизионов. Появились потери. На одной из позиций нашего полка погиб командир расчета пусковой установки. Во время нанесения авиацией противника удара по позиции ЗРДн он остался на установке устранять возникшую неисправность и был смертельно ранен.

Позже началась передача боевой техники ЗРК С-75 вьетнамским боевым расчетам, однако командиры ЗРДн, офицеры наведения, старшие техники наиболее сложных систем комплекса и некоторые другие советские военные специалисты при отражении налетов обязательно находились на рабочих местах рядом с вьетнамскими товарищами и вместе с ними несли ответственность за исход боя.

Таким образом, первые бои проводились советскими ракетчиками, но вьетнамские расчеты постоянно участвовали во всех операциях по подготовке боевой техники к пуску ракет в качестве дублеров.

В последующем часть советских специалистов была снята с боевых позиций и приступила к обучению личного состава новых подразделений и частей зенитно-ракетных войск.

Вернемся к записям Н.Н. Колесника:

Командование ПВО поставило нашему дивизиону задачу: в кратчайший срок скрытно переместиться в район южнее Ханоя, устроить там засаду и дать бой.

Вечером по команде «подъем – поход» мы снялись с позиции, свернулись в походную колонну и двое суток, преимущественно ночью, двигались на юг по заранее намеченному маршруту западнее дороги № 1. Днем, тщательно замаскировав технику густыми ветками кустарников и пальм, мы отдыхали, чтобы не дать обнаружить свое передвижение американской разведывательной авиации.

Тот, кто не видел дорог Вьетнама военного времени, вряд ли представит все трудности нашего пути, проходившего через рисовые поля, джунгли и, наконец, горы. Дороги во многих местах на протяжении целых километров изрыты глубокими воронками от взрывов американских фугасных бомб и ракет «воздух – земля». Приходилось делать длинные объезды прямо по рисовым полям. А это довольно трудное дело, так как даже наши АТС, созданные на базе ходовой части мощных, известных своей проходимостью боевых машин Т-34, с трудом преодолевали топи рисовых полей, представляющих собой своеобразное рукотворное болото.

Тяжелые пусковые установки увязали под самые станины. Сцепки тягачей, сердито рыча моторами и гребя гусеницами, с трудом выволакивали пусковые на твердый грунт.

В джунглях было немного легче. Но местами, для того чтобы прошли пусковые установки, приходилось срубать нависшие над дорогой ветки деревьев, густо переплетенные лианами и образовавшие сплошной шатер над узкой дорогой. Благодаря этой естественной маскировке мы двигались через джунгли даже днем, не опасаясь, что можем быть обнаружены сверху.

Самым неожиданным и удивительным было то, что, несмотря на строгую секретность нашего маршрута, в каждом населенном пункте, который мы проезжали, в любое время суток нас встречали все его жители – от мала до велика.

Взрослые с интересом разглядывали необычные очертания зачехленных пусковых установок и оживленно обменивались впечатлениями об увиденном. Дети, сверкая глазенками и прячась друг за друга, подталкивали самых смелых вперед, поближе к льенсо, таким большим и совсем не страшным.

– Льенсо! Льенсо! Хо-ро-шо! Дра-твуйте! Маст-куа! До-ви-даня! Сипа-сибо! Льенсо! – раздавались их звонкие голоса.

Еще державшаяся утренняя прохлада (всего только +27) и утоленное завтраком чувство голода располагали ко сну. Измотанные долгой и тяжелой дорогой, мы уснули, лишь только головы наши коснулись подушек, туго набитых рисовой соломой.

Проснулись все мы почти одновременно, от жары. Было за полдень. Начали собирать свои нехитрые постели. Лёша Фомичев, парень исключительно спокойный и невозмутимый, поднял подушку и, вытаращив испуганные глаза, вдруг заорал страшным голосом:

– А-а-а-а!

Не понимая, что произошло, я бросился к нему на помощь и увидел, что с того места, где только что лежала Лёшина подушка, медленно извиваясь, уползает большая, более полуметра длиной, змея с узорчатой черно-белой спиной. Чтобы убить ее, под рукой ничего подходящего не оказалось, и через мгновение змея скрылась в густом, колючем кустарнике, растущем рядом с навесом.

Двое наших ребят, проснувшись, обнаружили на руках сплошные красные полосы непонятного происхождения. Полосы причиняли довольно ощутимое жжение и через некоторое время покрылись мелкими, с маковое зернышко, волдырями. Доктор классифицировал это как химический ожог. Вьетнамцы подтвердили его версию, объяснив происхождение ожогов так: в этих местах водится редкое насекомое, похожее на гусеницу, которое, попав на открытое человеческое тело, выделяет через тончайшие ворсинки на брюшке особый газ, вызывающий химический ожог потной кожи. Уставшие ребята спали так крепко, что не ощутили ползание по голым рукам живых «химических снарядов» замедленного действия.

Места ожогов доктор обработал какой-то мазью и забинтовал. Эти ожоги долго не заживали и оставили на руках у ребят заметные рубцы.

С наступлением первых сумерек, соблюдая полную светомаскировку, мы приступили к работам по подготовке заранее выбранной для дивизиона позиции, а часа через три американские самолеты начали бомбить находящийся в 8 километрах восточнее нас город Фули.

Периодически сбрасывая на парашютах светящиеся авиабомбы, время горения которых 5–8 минут, американцы, чувствуя свою полную безнаказанность, методически и хладнокровно бомбили этот давно уже оставленный жителями мертвый город, видимо используя его руины как учебный полигон для отработки ночного бомбометания. Нам хорошо были видны светящиеся авиабомбы и слышны мощные взрывы.

Отбомбившись, самолеты разворачивались на обратный курс как раз над нашей позицией. На фоне уже начавшего светлеть неба хорошо просматривались их зловещие черные силуэты. Пронзительный рев реактивных двигателей над головой и доносившиеся взрывы сброшенных на город бомб усиливали чувство тревоги и опасности, как бы предвещая то, «что день грядущий нам готовит». Вот в такой обстановке шла подготовка боевой позиции.

В инженерном отношении она оказалась очень трудной: гора имела уклон более 25 градусов, и для каждой пусковой установки и кабины пришлось делать уступообразные горизонтальные площадки.

По призыву уездного комитета партии на помощь нам пришли все, кто мог, – женщины, дети, старики. С корзинами на коромыслах для переноски земли, с мотыгами, кайлами и лопатами они дружно включились в работу.

Всего в ту ночь нам помогали подготовить позицию не менее трехсот человек гражданского населения, и только благодаря их помощи к утру позиция была готова. Мы начали разворачивать технику. Несмотря на бессонную ночь и усталость, местные жители не хотели уходить с позиции и с интересом наблюдали за происходящим, рассматривая диковинные штуки – ракеты, необычные машины, тягачи, пусковые установки и нас – советских ребят.

С уходом наших добровольных помощников, перелопативших за ночь горы каменистой земли, позиция приняла надлежащий вид. Несмотря на валящую с ног усталость, действия личного состава дивизиона обрели строгую логику и целенаправленность.

Наконец техника развернута. Осталось подключить кабели управления и электроснабжения. Для защиты кабелей от огненной стартовой струи ПРД (пороховой реактивный двигатель) нужно прокопать неглубокую канавку длиной около 10 метров. На эту работу навалились из последних сил. Вижу, как боец, сидя на корточках, долбит грунт, ударяя киркой все реже и реже… Последний удар – и кирка замерла. Усталость взяла верх, и обессилевший боец уснул с киркой в руках. Его отправили в палатку отдыхать. Наконец-то мы «добили» канавку и состыковали кабельные разъемы. Пусковая установка «ожила».

Подогнали ТЗМ (транспортно-заряжающая машина) и зарядили пусковую. Часы показывали 5:30 утра. По телефону доложил командиру:

– Пятая в боевом положении. Пусковая установка заряжена.

– Принято. Проверь, как там на шестой? Помоги, если надо.

По склону горы, засаженной молодыми деревцами папайи, карабкаюсь на шестую. Там ребята как раз заряжают пусковую.

– Ну, как тут у вас? – спрашиваю их.

– Тяжело, – отвечает Ахунов. – Второй раз заряжаем. Первый раз балку ТЗМ не смогли развернуть. Ракета уперлась трубкой ПВД (приемник воздушного давления) в вертикальную стенку. Пришлось срубать еще сантиметров восемь.

– Да, вам не позавидуешь. У нас на пятой удачно получилось – ракета сразу стала на место.

Убедившись, что на шестой все в порядке, я возвращаюсь к себе на пятую. От усталости подкашиваются ноги, ломит спину, а пальцы рук невозможно разогнуть. В это время завыла сирена:

– «Боевая тревога»!

Смотрю на часы. Они показывают ровно 6:00 утра.

Быстро готовим ракеты к пуску и спускаемся к подножию горы. Докладываю комбату:

– Третий взвод в укрытии.

Хотя на самом деле никакого укрытия еще нет.

– Принято. С моря на север идет группа целей. Дальность 240.

Прикидываю: минут через десять – пятнадцать цели войдут в зону. Нужно отрыть хотя бы неглубокие щели-укрытия. Земля здесь менее каменистая, чем на горе, но без кирки и лома дело не идет.

Через полчаса дали команду «отбой» – цели, не входя в зону пуска, повернули на восток и обошли нас слева. Минут через двадцать снова завыла сирена, но и на этот раз самолеты не вошли в зону. Эта воздушная карусель продолжалась весь день. Восемнадцать раз по тревоге мы становились на свои боевые места и с нетерпением ждали команду «пуск». Восемнадцать раз наши нервы были напряжены до предела, и каждый раз вместо команды «пуск» звучала команда «отбой»: за 1–2 минуты до вхождения в зону поражения самолеты резко меняли курс, обходя нас то справа, то слева или даже поворачивая обратно.

Анализируя обстановку, мы предположили, что ночью американские летчики, разворачиваясь над нами после бомбардировки города, все же смогли засечь позицию и теперь прощупывают нашу зону, рассчитывая, что у нас сдадут нервы и мы выдадим себя преждевременным пуском.

Самолеты шли группами по 2, 4, 6, а то и по 8 штук с интервалом 15–30 минут. В тот день мы трижды садились обедать. Три раза наш скромный обед прерывался сиреной и мы, бросив все, бежали к пусковым и кабинам. Заканчивать обед пришлось прямо у пусковых и кабин.

К вечеру американцы стали появляться в воздухе реже, притом ближе 70 километров не подходили. Поужинать нам удалось более-менее спокойно.

Начали готовиться к ночлегу. Вьетнамские расчеты установили свои палатки недалеко от вырытых днем щелей, а мы, в целях рассредоточения, – чуть повыше, на противоположной стороне склона. Когда закончили обустройство, было около восьми часов вечера… Стало уже совсем темно.

Переданный накануне прогноз погоды обещал ночью тропический ливень со шквальным ветром, и мы тщательно, на все застежки, зачехлили общими, большими чехлами все пусковые с ракетами. Шесты для сбрасывания чехлов предусмотрительно вставили в их карманы. От усталости слипались глаза – за прошедшие сутки нам удалось вздремнуть лишь по полчаса прямо у пусковых, на чехлах.

Поужинали, выставили часовых и, пожелав друг другу спокойной ночи, разошлись по палаткам отдыхать.

Уснул я мгновенно… Сквозь сон слышу вой сирены и не могу понять: снится мне это или сирена взвыла на самом деле? Она ведь за целый день нам «все уши прогудела».

Понимаю, что это не сон. Вскакиваю, толкаю ребят:

– Подъем! Готовность № 1!

Хватаем одежду, каски и, на бегу одеваясь, быстрей к пусковым. В темноте продираюсь через; низкорослые деревца наверх. Вот и пусковая. На ощупь начинаю расстегивать застежки. Руки действуют автоматически. Через 15 секунд все застежки свободны. Нужно сбрасывать чехол, но где же Тхань с расчетом? Почему их так долго нет?! Одному ведь чехол не сбросить. Ждать больше нельзя. Бегу за расчетом к их палатке. Вот и место, где мы расстались накануне вечером… Но что за черт – палатки на месте нет. Невдалеке слышу звуки гремящих кастрюль. Бегу на этот звук. Там должна быть палатка вьетнамских поваров из хозвзвода. Подбегаю к палатке. К счастью, повара оказались на месте. Спрашиваю:

– Где стартовый расчет?! Куда исчезла их палатка?!

Вьетнамцы удивленно смотрят на меня, потом, поняв, в чем дело, показывают в сторону возвышенности:

– Там! Туда!

Бегу в указанном направлении. Метров через сорок действительно натыкаюсь на палатку. В ней вовсю трезвонит телефон, а сама палатка ходит ходуном. Соображаю, что ребята спросонья никак не могут в темноте найти выход. Выдергиваю угловой колышек и откидываю угол палатки. В открывшийся просвет друг за другом выскакивают ребята.

– Дыа нэн ПУ (бегом на пусковую)! – кричу я. – Нэн (быстрее)! Нэн лен (быстрей наверх)!

Тхань с ребятами, чувствуя вину за задержку, несутся наверх со всех ног. Подбегаем к пусковой.

– Расчехляй! Раз-два, взяли!

Шестами дружно сбрасываем огромный чехол на землю. Время рекордное. Быстро выполняем каждый свои операции подготовки к пуску. Счет идет на секунды.

– Мот саум! (Первый готов!)

– Хай саум! (Второй готов!)

– Ба саум! (Третий готов!) – четко докладывают номера расчета.

Проверяю положение датчиков, состыковываю разъем борта ракеты с пусковой установкой. Докладываю в кабину «С»:

– Пятая в боевом положении!

– Принято! Даю подготовку.

В трубке слышны переговоры по ГГС (громкоговорящая связь):

– Азимут сто двадцать, дальность тридцать два.

– Перейти на АС (автоматическое сопровождение)!

– Есть АС!

Командую:

– Расчет в укрытие!

Едва успеваю бросить трубку и захлопнуть крышку люка, как прошла команда «синхронизация» и пусковая с ракетой начала отрабатывать заданные углы. Кубарем скатываемся вниз, к щелям. По телефону докладываю:

– Третий взвод в укрытии!

– Принято!

– Групповую цель уничтожить! Тремя, очередью, темп шесть! Первая пуск! – слышу по ГГС бас командира майора Проскурнина.

– Есть, первая пуск! – докладывает офицер наведения лейтенант Каретников.

Оглушительный взрыв пригибает нас к земле. Ракета, огненной стрелой пробивая темный небосвод, стремительно удаляется в южном направлении. За ней вторая, третья…

– Есть захват!

– Есть наведение! – идут по ГГС доклады операторов и офицера наведения.

Сверху на нас градом посыпались камни, подброшенные при старте ракеты на несколько десятков метров струей ПРД. Удары по спине довольно ощутимые, хорошо, что голова защищена каской.

Сброс ПРД: первого, второго, третьего. Три красноватые точки ракет одна за другой уходят вверх.

– Есть команда «КЗ» (команда на запуск радиовзрывателя).

Яркая вспышка больно резанула глаза.

– Первая, есть подрыв! Цель уничтожена! – слышен взволнованный голос офицера наведения лейтенанта Константина Каретникова.

– Вторая, есть подрыв!

– Третья, есть подрыв! Групповая цель уничтожена! Расход три.

Самолеты, взрываясь, разваливаются на горящие куски, дымящим шлейфом прочерчивая траекторию падения.

Полнебосвода охвачено пламенем. Постепенно пламя сменяется огромным столбом дыма, бурым в отсветах зарева.

От увиденного ребята никак не могут прийти в себя. Радостно жмем друг другу руки.

– С первой победой!

Но время дорого.

– К пусковой! – подаю команду, и мы снова мчимся на пусковую.

Быстро заряжаем ракету, состыковываю борт ракеты с пусковой.

– Пятая готова! – докладываю в кабину «С».

– Принято. Всем оставаться на местах! – поступила команда. Но стрелять не пришлось, так как целей в воздухе больше не было.

Четыре самолета, шедшие на нас плотным строем на высоте 3 тысяч метров, были сбиты тремя ракетами. Это произошло 11 августа 1965 года в 23:50 в деревне Зашон волости Сиктхо уезда Завьен провинции Ниньбинь.

Выждав еще полчаса, командир принял решение оставить позицию. При свертывании выкладывались из последних сил: в груди все горело, пот катился ручьями, а сердце колотилось так, что казалось, оно вот-вот выскочит из груди. Со всех сторон из темноты доносилось русское «Давай!

Давай!» и вьетнамское «Хай! Ба!». Через 40 минут после команды «отбой – поход!» дивизион уже был на колесах и уходил в джунгли. (По нормативам на свертывание дивизиона требовалось 2 часа.) Это был первый бой и первая Победа нашего 61-го дивизиона, который первым в ЗРВ ВНА получил впоследствии звание «Героический».

Пока мы снимались, на позицию (как и предыдущей ночью) шли жители окрестных деревень, разбуженные грохотом боя и фейерверком из горящих самолетов. Они поздравляли нас с победой и искренне благодарили. Многие несли подарки: апельсины, бананы, плоды хлебного дерева. Мы были тронуты таким вниманием.

По дороге я выяснил у Тханя причину ночного перемещения их палатки. Оказалось, вечером, уже после моего ухода, опасаясь, что палатку может залить обещанный синоптиками тропический ливень, они перенесли ее на более высокое место. Меня же Тхань не предупредил о своем «переселении», потому что не хотел будить. Сами же они, измотавшись за сутки, уснули так крепко, что даже сирену не сразу услышали. Разбудил их только телефонный звонок из кабины «С».

Через час дивизион укрылся в неширокой лощине между гор. Рассредоточив и замаскировав технику под кронами деревьев, мы провели там весь следующий день под звуки далеких взрывов бомб и зенитных снарядов, периодически доносившихся со стороны оставленной нами позиции.

Уезжая, мы видели, что только что оставленную нами позицию занимал «ракетный дивизион» на крестьянских повозках.

Каркасы корпусов этих ракет были сделаны из расщепленных бамбуковых прутьев, обтянутых циновками из рисовой соломы. Выкрашенные известью, они имели почти парадный вид и сверху: мало отличались от настоящих.

Такие «ракеты» устанавливались на позиции, соединялись веревочной «системой управления», обеспечивающей имитацию выполнения команды «Синхронизация». «Система управления» приводилась в действие одним человеком, сидящим в глубоком укрытии далеко от позиции. С использованием умелой маскировки создавалось полное впечатление действующего зенитно-ракетного комплекса.

В оборудовании ложных позиций вьетнамцы достигли настоящего искусства. Мы даже сами с расстояния более 200 метров не могли отличить эти макеты от настоящих ракет. Так же правдоподобно выглядели и ложные батареи ствольной зенитной артиллерии, оборудованные недалеко от настоящих. Стволы зениток таких батарей также были сделаны из толстых, выкрашенных черной краской бамбуковых стволов.

Обратный путь мы проделали значительно быстрее, так как двигались не только ночью, но и днем, не опасаясь быть обнаруженными. Американцы были ошарашены неожиданным исчезновением четырех своих самолетов в районе, где до этого они летали совершенно безнаказанно.

Позже нам стало известно от вьетнамских товарищей, что на следующий день американцы, обнаружив с помощью беспилотного самолета-разведчика нашу, теперь уже ложную, позицию, клюнули на эту приманку и потеряли еще три самолета. Их сбили вьетнамские зенитчики.

Позицию 61-го дивизиона прикрывали 23 батареи зенитных орудий калибра 37, 57, 100 миллиметров и 3 батареи ЗПУ – всего около 100 стволов, создавшие сокрушительную плотность заградительного огня. Для американских пилотов это был настоящий капкан, в котором приманкой служили бамбуковые «ракеты».

Вступление в действие зенитных ракетных дивизионов заставило американцев изменить тактику налетов. Если раньше самолеты шли на высоте 3–5 тысяч метров и снижались только при подходе к цели, то теперь ракеты прижали их к земле на высоту от 50 до 200 метров. Надо отдать им должное: на малой высоте они летали мастерски. Из-за большого количества «местников» (отражение сигнала СНР от рельефа гор) самолеты на этой высоте сложнее было обнаружить и сбить ракетами, но теперь они стали более уязвимыми для зенитных пушек и пулеметов. Особенно эффективно действовали по низколетящим целям спаренные 14-мм зенитные пушки и 4-ствольные ЗПУ, которые плотной трассой огня, как из брандспойта, буквально перерезали самолет.

Безусловно, советские ракеты стали для американской авиации врагом номер один, и все ее усилия были направлены на то, чтобы уничтожить первые ракетные дивизионы. Началась настоящая охота за ракетными комплексами, и, чтобы уцелеть, нам проходилось постоянно применять тактику засад, меняя позицию после каждого боя.

Действовали мы достаточно успешно, поэтому приказ бомбить территорию ДРВ для американских летчиков стал равнозначен смертному приговору. Иногда они катапультировались сразу, как только бортовые системы самолета фиксировали старт зенитной ракеты.

Для прикрытия групп истребителей-бомбардировщиков американцы применяли самолеты-постановщики пассивных и активных помех, и здесь уже нам приходилось туго: активные помехи ослепляли наших операторов PC (ручное сопровождение) полной засветкой экранов станции наведения.

Большую опасность для нас представляли также «Шрайки». Выпущенные с самолета, они шли на станцию наведения по ее же лучу, и единственным спасением было своевременное выключение станции. Опытные операторы PC по «всплеску» метки от цели умели определять момент отделения «Шрайка» от самолета противника и отворотом антенны и немедленным выключением высокого напряжения передатчиков станции уводили «Шрайк» в сторону. Но, к сожалению, это удавалось не всегда, особенно когда за пульты сели еще недостаточно опытные вьетнамские операторы.

Дальнейшие события развивались так: американцы пытались подавить ракетные дивизионы, применяя всевозможные технические средства и тактические приемы, мы же, постоянно маневрируя и действуя из засад, нащупывали их слабые стороны, делали свое дело.

Через несколько дней – 26 августа 1965 года – к нам на позицию на советской «Победе» приехал президент ДРВ Хо Ши Мин. Был он в простой крестьянской одежде светло-коричневого цвета и в сандалиях на босую ногу. Сопровождали президента представители командования ПВО, вьетнамские корреспонденты и несколько охранников. Осмотрев технику и понаблюдав за боевой работой стартового расчета старшего сержанта Делова, президент поздравил дивизион с первой победой, поблагодарил нас за помощь в борьбе с американским агрессором, а на прощание, пожав каждому советскому специалисту руку, сказал несколько слов по-русски:

– Спасибо вам за эффективную помощь. Желаю вам крепкого здоровья и новых побед! Вы сбили тремя ракетами четыре вражеских самолета, и я бы пожелал вьетнамским зенитчикам-артиллеристам брать с вас пример и сбивать четырьмя снарядами хотя бы один американский самолет, – с улыбкой закончил он, явно понимая, что четыре снаряда на самолет – шутка.

Заканчивалась осень 1965 года. Налеты участились, и нам доставалось сполна.

Вечерами, когда немного спадала жара, мы пели песни под гитару. У нас был отличный гитарист, знающий много песен, Саша Куракин. Чаще других звучали: «Главное, ребята, сердцем не стареть», «В далекий край товарищ улетает», «Подмосковные вечера», «Дороги», «У моря, у синего моря», «Песня о тревожной молодости» и несколько десятков других песен, любимых нашим поколением. Чаще других звучала песня «Одинокая гармонь». Представьте: знойная тропическая ночь, мерцание светлячков, звон цикад, крупные звезды на темном небе и «Снова замерло все до рассвета…».

Иногда организовывали соревнования по волейболу между советской и вьетнамской сборными. Играли азартно, «болели» тоже азартно. На волейбольной площадке соратники становились «противниками», искренне переживая проигрыш своей команды.

Настоящим праздником были дни, вернее, вечера, когда на позицию приезжала кинопередвижка. Сначала показывали короткий документальный о последних боевых действиях в Южном Вьетнаме (вьетнамский) с живым синхронным переводом, затем художественный – советский.

Особого восхищения удостаивались полногрудые молодые героини одного из фильмов. Однажды, делясь своими впечатлениями после фильма, наш вьетнамский друг провел следующий наглядный сравнительный анализ увиденного: приложив два апельсина к своей груди, он сказал:

– Конгай Вьетнам тот! (Вьетнамская девушка хорошая!)

Затем, сняв со своей головы и с головы стоящего рядом бойца каски и тоже приложив их к груди, оптимистично заявил:

– Конгай льенсо – зат тот! (Советская девушка – очень хорошая!)

Спорить по этому поводу мы, конечно, не стали – кому что нравится…

Неизменным успехом пользовался фильм «Пес Барбос и необычайный кросс». Его крутили по несколько раз и каждый раз от души хохотали. Это был фильм, понятный без перевода.

Незадолго до очередного выхода ЗРП на боевую позицию наше месторасположение в Чайкао обстреляли ракетами американские штурмовики.

Это произошло утром в один из воскресных дней. Мы как раз собирались садиться в автобус для поездки в Ханой. Внезапно на ближайшей сопке сухо закашляла батарея 37-миллиметровых зенитных пушек:

Кх! Кх! Кх! Кх!

Ее дружно поддержали торопливые очереди зенитных пулеметов и размеренные резкие залпы 57-миллиметровых зенитных орудий. Два пятнистозеленоватых F-105 вынырнули из-за северной группы сопок. Они шли на высоте около 200 метров курсом прямо на нас. Мы бросились врассыпную, ища любую возможность укрыться. Четыре мощных взрыва ракет «воздух – земля», почти слившихся в один, вздыбили землю метрах в 120 от нас. Одновременно две пулеметные очереди вспороли стены и черепичную крышу построек, служивших нам жилищем. Все произошло в считаные секунды. От ракет, к счастью, никто не пострадал, а вот двоих ребят, не успевших отбежать и залечь, слегка задело осколками от черепичной крыши. Но это не помешало им совершить долгожданную поездку в Ханой.

Приближался Новый 1966 год. Налеты продолжались. 30 декабря 1965 года Указом Президиума Верховного Совета СССР за мужество и героизм, проявленные при выполнении правительственного задания по оказанию интернациональной помощи Вьетнаму, группа советских военных специалистов была награждена боевыми орденами и медалями.

Нашему командиру майору И.К. Проскурнину досрочно присвоили звание подполковник и наградили орденом Красной Звезды. Такую же награду получил оператор ручного сопровождения Саша Бурцев. Первый номер моего расчета Рафаил Ахунов, работавший за командира ПУ, получил медаль «За отвагу», а третий номер Алексей Фомичев – медаль «За боевые заслуги». Такой же медалью были награждены Иван Агалаков, Тарзан Черквиани и оператор СРЦ Виктор Кубушев, которому позже, уже после возвращения в Союз был вручен орден Красной Звезды. Меня наградили орденом Красного Знамени.

Спецрейсом из Москвы мы получили праздничные посылки, организованные МО СССР и оборонным отделом ЦК ВЛКСМ. В посылках были самые дефицитные во Вьетнаме продукты – черный хлеб и селедка. Кроме того, к праздничному столу в посылке была бутылка коньяка или водки, сырокопченая колбаса, шпроты, шоколад, печенье и т. п. Но самым приятным было поздравление, вложенное в каждую посылку.

В боевой обстановке критерии и оценки воинской дисциплины, а главное – ответственности и сплоченности личного состава приобретают совсем другие, неформальные акценты. Владея коллективным оружием, а ЗРК С-75 именно таковым является, каждый из нас исповедовал принцип: «Один за всех, и все за одного». От каждого в равной степени зависел успех боя. И если ты настоящий мужчина, ты сделаешь все, чтобы не подвести своих товарищей.

«Сам погибай, а товарища выручай» – это не просто слова. В них цена жизни каждого и всех. На этих принципах во все времена завоевывались все большие и малые победы нашей Русской и Советской армии. Эти принципы усвоили и наши; вьетнамские боевые друзья.

В результате тяжелых климатических условий, огромных физических нагрузок и постоянных стрессов организм быстро ослабевал, и болезни не заставили себя ждать. Больше всего нас донимали кожные заболевания: сыпь по всему телу (потница) и грибок на ногах. Некоторые ребята сильно страдали и почти не в состоянии были ходить из-за сплошного высыпания в области паха и промежности, на внутренних поверхностях бедер, под мышками. Эта сыпь быстро превращалась в сплошную незаживающую язву.

Свирепствовал также грибок. Ступни ног, пораженные грибком, представляли ужасную картину: на них, как говорится, не было живого места. И главное – отсутствовали эффективные лекарства против этой заразы.

Самым неприятным было то, что у нас появились случаи заболевания дизентерией.

Несколько человек, в том числе и я, попали в Ханойский госпиталь (вьетнамцы иногда называют его французским) с диагнозом «амебная дизентерия». Это произошло, когда дивизионы нашего третьего (285-го) полка уже вышли на боевые позиции. К несчастью, я не сразу обратился за помощью к нашему военврачу майору медицинской службы Конобеевскому Юрию Ивановичу, так как военных специалистов-стартовиков в полку остро не хватало и заменить меня в тот период было просто некому. Поэтому к моменту поступления в госпиталь болезнь уже изрядно истощила меня. Благодаря высокому профессионализму лечившего меня вьетнамского доктора, стараниям и заботам медсестер болезнь отступила, и уже через 17 дней я снова смог вернуться в боевой строй. Правда, весил я при выписке из госпиталя при росте 177 см всего 49 кг. Но, как говорится, не до жиру – быть бы живу…

Русское сердце всегда было отзывчиво к чужой беде, и во все века русский народ всегда помогал страдающим и всегда был на стороне более слабых. Помочь людям в беде – это благородно.

Должен напомнить, что через огонь вьетнамской войны прошли более 11 тысяч советских военнослужащих, защищавших небо и землю Вьетнама.

Когда сегодня журналисты задают мне вопрос, как вы сейчас относитесь к тем событиям и своему участию в войне во Вьетнаме, я отвечаю, что мы участвовали в той жестокой войне на стороне вьетнамского народа, вставшего на защиту своей Родины и ведущего справедливую борьбу за свою свободу и независимость страны. Оказывая помощь по отражению воздушной агрессии, мы выполняли свою боевую задачу с твердой убежденностью, что делаем достойное и благородное дело. Благодаря помощи Советского Союза Вьетнам выстоял и победил – война закончилась. По сути дела, помогая Вьетнаму, мы выполняли миротворческую миссию по скорейшему прекращению войны, а без нашей помощи война во Вьетнаме продолжалась бы еще неизвестно сколько лет и унесла бы сотни тысяч жизней, как с той, так и с другой воюющих сторон.

Невозможно даже представить, как бы развивались события, если бы Советский Союз по каким-либо причинам не смог оказать всестороннюю и, прежде всего, военную помощь Вьетнаму в отражении агрессии США.

Тяжелые бои

В боях мы чаще побеждали,

Но не всегда и не везде,

И боевых друзей теряли

На опаленной той земле.

Первые успехи зенитно-ракетных дивизионов вдохновляли и наших военных, и вьетнамское руководство. Но первоначальная растерянность американцев продолжалась недолго. Против вьетнамцев воевали хорошо подготовленные летчики на современных самолетах различных типов. Их командование быстро меняло тактику боев, вводило все новые радиоэлектронные помехи, использовало доработанные ракеты «Шрайк» для ударов по дивизионам. Шла тяжелая война, в которой у ЗРК были не только очевидные победы, но и тяжелые потери. Поэтому для получения реалистической картины боев приведу воспоминания генерал-майора Юрия Алексеевича Демченко, в 1965–1966 годах командира стартовой батареи 82-го огневого дивизиона 232-го зенитно-ракетного полка:

Как правило, в ночь с субботы на воскресенье нас увозили к месту расположения штаба полка для отдыха, получения писем, денежного довольствия и различных покупок. Вьетнамцы давали мне массу заказов, сдавая деньги и списки товаров. В Ханое был единственный международный магазин, где можно было кое-что приобрести, но вьетнамцев туда не пускали. В магазине тоже были нормы отпуска товаров в одни руки, поэтому мне порой приходилось становиться в очередь по несколько раз. Однажды мне было заказано, например, 65 карманных фонариков, а на руки выдавалось не более пяти. В конце концов я настолько надоел продавцам, что они меня оставляли до закрытия магазина и полностью отоваривали. В основном заказывались китайские фонарики, зажигалки-трубочки и бензин для их заправки, шерсть для вязания.

К осени 1965 года американская авиация заметно активизировала налеты на Северный Вьетнам… Подробнее остановлюсь на событиях, имевших место 17 и 31 октября 1965 года.

Накануне в мою батарею привезли прибывшего на днях из Союза молодого солдата Виталия Смирнова. Он прибыл из Красноярского радиотехнического училища, где проходил срочную службу во вспомогательном подразделении. Его жена и годовалая дочь проживали на ст. Яя, Кемеровской области. Я решил назначить его номером пусковой установки и оставил на позиции в дежурной боевой смене для стажировки. Для отдыха каждый наш специалист имел раскладушку. В палатках для дежурной смены кроме раскладушек имелись столы и стулья. Свои рабочие брюки и рубаху я выстирал после развертывания батареи, развесил сушиться на веревке у палатки и забыл про них.

В воскресенье, 17 октября, к 8:00 мы прибыли на позицию. Проверив готовность техники, мы оставили на позиции дежурную боевую смену и уехали к месту размещения. Еще не успев закончить завтрак, мы услышали вой сирены и, бросив все, сели в автобус и поехали на позицию. Было около 10:00 утра. К нашему прибытию аппаратура уже была включена, ракеты расчехлены, расчет вел поиск целей. Личный состав стартовой батареи находился в районе укрытий, несколько человек собрались у планшета, вынесенного из кабины в находящуюся рядом с ней палатку. В большой палатке на полу сидел вьетнамский секретчик и укладывал в портфели секретную литературу, в другой палатке с книгой в руках лежал на раскладушке рядовой Виталий Смирнов. За палатками приехавший из Ханоя парикмахер подстригал вьетнамского солдата, а рядом в очереди стояли еще пять человек. Я крикнул Смирнову, чтобы он шел в укрытие, а сам поднялся в кабину «У». Лейтенант Захмылов доложил мне, а я командиру дивизиона подполковнику Лякишеву о готовности стартовой батареи к боевой работе.

На планшете дальней воздушной обстановки были отображены запутанные маршруты целей. Планшетист-вьетнамец всю поступающую информацию докладывал своему командиру дивизиона, и лишь после этого переводчик на русском языке доводил ее до нас. Подполковник И.А. Лякишев нервничал. В этой обстановке он приказал офицеру наведения капитану Николаю Омеленьчуку выйти в эфир и вести поиск целей, а мне – поставить ракеты на подготовку. Начался круговой поиск целей, пусковые установки вошли в синхронизацию, ракеты были готовы к пуску.

Все внимание дивизиона было сосредоточено на целях, действующих с северного направления. Но экраны были забиты помехами, и открывать огонь по целям было бессмысленно. Весь расчет был в напряжении и проявлял нервозность. В это время я услышал какой-то крик, доносившийся со стороны пулеметных расчетов, прикрывающих наш дивизион. Откинув полог палатки, я увидел на расстоянии 1,5–2 километров черный силуэт американского самолета, который с юга летел над горами так низко, что казалось, вот-вот заденет их. Начался разворот антенны и ПУ в направлении цели. В этот момент расчеты четырехствольных зенитных пулеметных установок по указанному флажком командира взвода направлению открыли огонь, и через считаные секунды самолет загорелся, таща за собой черный хвост дыма. Пролетев метров 500, он рухнул в горы. В пулеметном взводе все ликовали!

В этот момент неожиданно с другой стороны – с запада – донесся нарастающий, подобный раскату грома звук, а через несколько секунд – три мощных взрыва за кабиной. Я повернулся в ту сторону и увидел два черных облака от наших палаток и летящую вверх и тут же разлетающуюся на части свою ракету с ПУ 1, а также делающих левый разворот тройку американских самолетов. Через секунды прозвучала очередь и еще несколько взрывов, и тут же заглохли наши дизеля. Я увидел прыгающих из кабин солдат и офицеров, которые бежали в направлении ближайшего укрытия. Меня тоже кто-то толкнул туда. Вскоре в это укрытие старшина Николаенко на руках внес раненного в грудь дизелиста-вьетнамца, а потом прибежал раненный в плечо первый номер стартовой батареи ефрейтор Мартынчук.

Неожиданно все затихло, и я выскочил из укрытия. Первое, что я увидел, – это горящую маскировку кабин, а на шестой ПУ горел баковый отсек ракеты. Пусковая установка 1, с которой была сорвана взрывной волной ракета, находилась в исходном положении, остальные пять обесточенных установок с ракетами застыли неподвижно в одном направлении. Все бросились немедленно тушить маскировку. В это время командир дивизиона подполковник Лякишев закричал, чтобы все немедленно ушли в укрытия, потому что в любой момент может взорваться боевая часть (3600 осколков) горящей ракеты на ПУ 6.

Я не пошел в укрытие и с болью глядел на горящую ракету. Было обидно, что наш дивизион не успел дать отпор американцам и был накрыт бомбами.

Недалеко от позиции в предсмертных судорогах бились два буйвола, а чуть подальше стоял столб дыма от горевшего дома. В это время с запада появился еще один американский самолет, который летел на предельно малой высоте. Ни один зенитный пулемет почему-то не выстрелил.

Баковый отсек ракеты на шестой пусковой продолжал гореть, на землю полились компоненты топлива, и через несколько секунд раздался мощный взрыв, несравнимый по громкости с теми взрывами, которые были от разрыва бомб. Осколками БЧ ракеты были изрешечены стены кабин. На ПУ остались остатки ракеты, удерживаемые бугелем и задними роликами ПРД. Я и почти вся моя батарея собрались у этой ракеты. Она больше не была взрывоопасной, но для большей надежности я приказал отсоединить электроразъем, соединяющий маршевую и стартовую части.

Пусковая установка была полуобгоревшей, большинство крышек люков сорваны, электропроводка и блоки практически сгорели. Силовые и сигнальные кабели, идущие от ПУ к дизелям и к кабине «У», были перебиты очередью снарядов, выпущенных американским самолетом. По этой причине и вырубило дизеля в самом начале.

Не трогая больше ничего, все пошли к ПУ 1, с которой взрывной волной была снесена ракета. ПУ осталась невредимой. Несколько бомб упали рядом со станиной. В образовавшейся от взрыва воронке лежала боевая часть ракеты, а рядом на рисовом поле в воде валялись, разбросанные взрывом, пороховые шашки ПРД – корпус двигателя был разорван, словно лист бумаги. Следов от бакового и аппаратного отсеков не осталось.

Лейтенант Юрий Захмылов подошел к боевой части, вывернул из нее инициирующую боевую трубку, затем отнес ее на некоторое расстояние и аккуратно положил на землю. Боевая часть больше не представляла опасности. Затем я подошел к тому месту, где раньше были палатки. Вначале я уже говорил, что видел два черных облака от разрыва бомб, то есть это все, что осталось от палаток. Еще я нашел ремень от своих брюк. Там, где парикмахер подстригал вьетнамцев, осталась большая лужа крови – парикмахер был убит.

Из укрытия, находящегося в центре позиции, слышались стоны, и я направился туда. Несколько вьетнамцев держали на руках тяжелораненого Виталия Смирнова, который громко стонал. Переводчик сообщил мне, что в самый последний момент, уже наполовину находясь в укрытии, Смирнов получил два осколочных ранения – в бок и в ногу.

Там, где раньше была палатка с секретной литературой, лежала левая рука с золотым кольцом на безымянном пальце. Руку потерял вьетнамский секретчик.

В это время в небе показался вертолет, который вскоре приземлился рядом с позицией. Из вертолета выскочили несколько человек с носилками и направились на позицию. Все раненые и убитые были немедленно эвакуированы.

Затем я осмотрел остальные четыре ПУ с ракетами. Две ракеты были повреждены осколками – погнуты стабилизаторы, крылья и передние рули устойчивости. На двух ПУ были сорваны крышки люков. Таким образом, из шести ПУ боеготовыми оказались только две и столько же ракет.

Я проверил личный состав батареи и выяснил, что во время налета трое молодых солдат, испугавшись взрывов бомб и ракет, сбежали с позиции и были «взяты в плен» бойцами местного отряда самообороны – те приняли их за катапультировавшихся американских летчиков. Об этом уже сообщили командиру дивизиона подполковнику Лякишеву, и он на газике срочно поехал «выручать из плена» этих бойцов.

Я немедленно с расчетами принялся за перегрузку ракет. На это мероприятие ушло около часа. Затем были отключены все перебитые кабели и провода. Потом удалось включить всю аппаратуру и начать ее проверку.

Около 12:00 на оповещение начали выдавать координаты групповой цели, идущей с северного направления на средней высоте, без помех. Группа быстро приближалась к дивизиону. Все было подготовлено к бою, и по команде капитана Петрова две последние ракеты стартовали по направлению к цели. Все получилось удачно – было сбито два самолета, остальные, не решившись больше атаковать дивизион, развернулись и, снизив высоту, ушли обратно.

Недалеко от позиции в большом здании, вероятно бывшем складе, на полуприцепах находились. еще двенадцать не заправленных топливом ракет.

Я взял с собой одного первого номера стартового расчета, два противогаза, и на тягаче ЗИЛ-157 мы уехали к месту хранения ракет. Прибыв туда, мы расчехлили полуприцепы с ракетами и, надев противогазы, немедленно приступили к заправке ракет. Для сокращения времени заправку ракет пришлось выполнять без защитных костюмов, пренебрегая опасностью. Через два часа все ракеты уже были на позиции. К этому времени возвратился подполковник Лякишев с беглецами. Кстати, в дальнейшем эти ребята больше никогда не проявляли малодушия и при налетах вели себя достойно.

Подполковник Лякишев отдал распоряжение на свертывание дивизиона для смены позиции. После совершения марша дивизион разместили в небольшом лесу, не разворачивая технику. Нас, как обычно, разместили в ближайшей деревне. Когда мы прибыли к назначенному для нас дому и начали готовиться к отдыху, неожиданно приехал капитан Гурий Зиновьев («инженер по технике безопасности») и начал расспрашивать нас обо всем случившемся. Выяснив все подробности, он уехал.

На следующий день прибыли специалисты-ремонтники и приступили к устранению механических повреждений на технике. Пять ПУ стартовой батареи к вечеру были готовы, а та, на которой разорвалась ракета, осталась в прежнем состоянии. При первой же возможности я приступил к работе по ее восстановлению. Самая большая трудность возникла при восстановлении электрических цепей, так как отсутствие маркировки на проводах вынуждало нас подолгу искать эти пары в местах разрыва, проверять их приборами, а затем соединять пайкой. Нас поразило то, как рационально это сделано на американских самолетах, детали которых нам дали вьетнамцы; через каждые 2 сантиметра на каждом проводе на заводе проставляются номера проводов, и по этим номерам легко найти второй конец при обрыве. К концу декабря ПУ была полностью восстановлена и поставлена на позицию. Наши усилия не пропали даром – 11 января 1966 года ракетой, пущенной с этой ПУ, был сбит беспилотный самолет-разведчик. Нет необходимости говорить в том, какое радостное настроение было не только у нас, но и у командования полка и вьетнамцев.

В конце октября подполковник Лякишев сообщил мне, что в Ханой идет наш автобус и нужно было поехать в Центральный военный госпиталь навестить там раненого Виталия Смирнова. По пути мы заехали в Кимлиен, где я узнал, что ночью при загадочных обстоятельствах погиб капитан Гурий Зиновьев. Здесь же я встретил троих советских хирургов, которых специально вызвали из Союза, чтобы сделать Смирнову операцию по пересадке почки.

В госпитале к Смирнову меня не допустили, заявив, что он находится в тяжелом состоянии. Так и не увидев его, я вернулся обратно в дивизион. Сразу после ранения Смирнову срочно была сделана операция по удалению разорванной осколком почки. Но, несмотря на все старания врачей, оставшаяся почка не справилась с нагрузкой, и 24 октября Смирнов скончался.

Это была тяжелая потеря для всех нас. Каждый понимал, что мог оказаться на его месте. Тело погибшего отправили в Союз. Родители, конечно, не подозревали, при выполнении какого боевого задания погиб их Виталий. Позже им были вручены вьетнамские орден «За боевой подвиг» II степени и медаль Дружбы, которыми Виталий Смирнов был награжден посмертно. За мужество и героизм, проявленные в боях с американскими агрессорами в Демократической Республике Вьетнам, рядовой Виталий Евельевич Смирнов занесен в Книгу почета ЦК ВЛКСМ.

Тем же рейсом в Москву в цинковом гробу было отправлено тело капитана Зиновьева.

Закончив все восстановительные работы, дивизион совершил ночной марш на очередную позицию. Позиция была выбрана на бывшем рисовом поле и представляла ровную площадку с мягким грунтом. С юга в 2–3 километрах от позиции тянулись горы. Недалеко от позиции находилось также здание школы, в котором нас и разместили. Для оборудования позиции было привлечено около 100 местных вьетнамцев, оснащенных корзинами, лопатами и мотыгами. Основная их работа заключалась в сооружении из грунта обваловочной насыпи вокруг ПУ и создании естественной маскировки из бамбука или банановых деревьев. Позиция напоминала улей, вокруг которого непрерывно роились пчелы.

В разгар работ на позицию приехали полковник Н.В. Баженов и капитан А.Б. Заика. Я кратко доложил им обстановку. Осматривая позицию, полковник Баженов начал разговор о моих действиях 17 октября. Я сразу ощутил, более, чем когда-либо при прежних встречах, его доброжелательное отношение ко мне.

Вскоре работы по подготовке позиции были полностью завершены и дивизион занял ее. После развертывания техники боевой расчет проверил ее настройку, функционирование, и к утру все было готово к бою. Все свободные от дежурства сели в автобус и направились к месту нашего размещения. Я и подполковник И.А. Лякишев ехали вместе с полковником Н.В. Баженовым в «Варшаве» (наша бывшая «Победа»). По пути мы увидели на краю рисового чека 57-миллиметровую зенитную пушку, которая почему-то оказалась на дне глубокой ямы, откуда крестьяне черпали воду для заливки рисовых чеков. Обращаясь непосредственно ко мне, полковник Баженов сказал: «Демченко, возьмите солдат, тягач АТЛ и попробуйте ее вытащить».

Прибыв к месту нашего размещения, я взял двух солдат из своей батареи и через полчаса уже был возле застрявшей пушки. Один из солдат, привязанный веревкой к тягачу, спустился на дно ямы, зацепил пушку тросом, и мы лебедкой тягача вытащили ее наверх. Зенитная артиллерийская батарея, предназначенная для прикрытия нашего дивизиона, располагалась недалеко на возвышенности. Мы доставили туда эту пушку и сдали ее дежурному артиллеристскому расчету. Вечером командир батареи прибыл в наш лагерь и сердечно поблагодарил за пушку нашего командира подполковника И.А. Лякишева.

На следующий день, 30 октября 1965 года (суббота), с утра была объявлена готовность по высотной, одиночной, малоскоростной цели. По всем параметрам мы определили, что это беспилотный разведчик. Высота цели – 22 тысячи метров. Едва ПУ успели войти в синхронизацию, как подполковник Лякишев подал команду: «Цель уничтожить одной ракетой!» – что нас всех удивило.

Согласно «Правилам стрельбы» в этом случае назначаются три ракеты, и стрельба ведется очередью с интервалом пуска 6 секунд. Цель считаные секунды находилась на самом краю зоны поражения, и, пока ракета долетела в расчетную точку, цель вышла из зоны поражения, ракета на большой высоте самоликвидировалась. Пуск очередной ракеты был бесполезным, так как по параметрам цели даже стрельба вдогон уже была невозможна. Самолет-разведчик улетел, теперь надо ждать удара авиации. Но в этот день его не было. Через некоторое время в дивизион прибыл капитан Заика и начался неприятный разбор неудачной стрельбы. Подполковник Лякишев открыто признал свою ошибку. Как решался дальше вопрос по отношению к нему, я не знаю, но он остался командовать дивизионом до самого отъезда в СССР.

По непонятным причинам дивизион на этот раз не сменил позицию. Следует отметить, что уже на этой позиции значительно увеличилось число зенитных средств, прикрывающих дивизион. Эти средства развертывались на наиболее опасных направлениях в несколько линий.

Нам было дано указание предоставлять вьетнамским расчетам больше самостоятельности, так как однажды мы должны будем передать им все и уехать. Кроме того, вьетнамцы сами горели желанием самостоятельно вести боевые действия. Выполняя указание, мы допустили к самостоятельному боевому дежурству стартовые расчеты и других специалистов. Фактически при боевой работе на местах действовал смешанный расчет.

Учитывая уроки предыдущего удара по позиции и применение американцами самонаводящихся на излучение СНР снарядов типа «Шрайк», вьетнамское командование ввело ряд новых элементов маскировки: оборудование ложных позиций, имитация работы средств разведки и др. Теперь траншеи для укрытия личного состава оборудовались почти вокруг всей позиции и были не прямыми, а имели крутые изгибы профиля, что препятствовало разлету осколков на большие расстояния вдоль них. Кабели к ПУ по возможности закрывались в неглубокие траншеи, окопы для личного состава покрывались бамбуковым накатом. Центр дивизиона также ограждался земляным валом.

Так как пленные американские летчики в своих показаниях заявили, что наши серебристые ракеты видны издалека, мы остро поставили вопрос о необходимости покраски ракет в защитный цвет и обязательном камуфлировании ПУ и приемо-передающей антенны кабины «П». Вскоре произошло еще одно событие, напрямую связанное с вопросами маскировки: бомбовому удару подвергся технический дивизион (командир дивизиона майор Н.И. Иванов). Дивизион был обнаружен прежде всего по причине отсутствия маскировки при проведении проверки ракет.

Эта тяжба по маскирующей покраске техники и ракет продолжалась почти полгода, и лишь к концу 1965 года вопрос был решен положительно.

На следующий день – в воскресенье, 31 октября 1965 года, – примерно около 12:00 к нам начала поступать информация о нескольких группах целей, действовавших с западного и юго-западного направлений. Если с юго-западного направления находились горы, то с запада была равнина. На этом направлении, примерно в 8—10 километрах, располагался аэродром Кеп, на котором базировались истребители МиГ-17. Техника работала без перерыва, ракеты были подготовлены, синхронизация включена. Поиск и сопровождение целей с западного направления велись непрерывно. Ракеты неоднократно пришлось ставить на подготовку повторно.

Позже, по показаниям тех, кто находился на позиции, удалось восстановить всю схему спланированного по дивизиону удара. Группа в составе около тридцати самолетов блокировала аэродром Кеп и нанесла по нему несколько бомбовых и ракетных ударов, не дав истребителям возможности взлететь. Вторая группа в составе трех самолетов летела над горами с юго-запада в направлении нашего дивизиона. Когда эти самолеты взяли направление на дивизион, прикрывающая нас батарея, куда я накануне сдал спасенную пушку, открыла огонь со всех орудий и поставила огневую завесу над нашим дивизионом. Самолеты сделали левый разворот и, используя складки гор, ушли на запад. В этот момент из группы, идущей с западного направления, отделились несколько групп по два-три самолета и на предельно малых высотах пошли на дивизион. Нам удалось обнаружить головную цель и выпустить по ней две ракеты. При подлете ракет к головной цели два камуфлированных истребителя-бомбардировщика выполнили резкий разворот и, пропустив ракеты, ушли в обратном направлении. Ракеты долетели до групповой цели и, подорвавшись, уничтожили два самолета.

В это время с востока началась нарастающая стрельба зенитной артиллерии, что свидетельствовало о приближении авиации. Благодаря эффективным действиям зенитной артиллерии прикрытия всего один самолет противника прорвался к дивизиону и нанес бомбовый удар, произведя также несколько пусков неуправляемых реактивных снарядов. В этот момент внезапно отключилась вся аппаратура.

Выйдя из кабины, я увидел, что из бакового отсека одной ракеты идет желтый дым. Осмотрев ракету, я убедился, что отсек горючего невредим, а бак окислителя имеет незначительную пробоину сбоку. Но применять ракету в таком состоянии было нельзя. Она была снята с ПУ вьетнамским расчетом и отправлена в технический дивизион без слива окислителя. Позже я узнал, что водитель тягача по пути в технический дивизион несколько раз останавливался и выходил из кабины, чтобы глотнуть чистого воздуха. По прибытии в дивизион он был фактически невменяем, его немедленно госпитализировали, но спасти не смогли, и он вскоре умер от отравления окислителем.

Рядом с укрытием валялся еще один неразорвавшийся неуправляемый реактивный снаряд, в котором не было взрывателя. В трех метрах от ПУ от разрыва бомбы образовалась глубокая воронка. Воздушных целей в непосредственной близости не было.

В это время с аэродрома Кеп поднялись четыре истребителя МиГ-17 и, пролетев над дивизионом, начали набор высоты. Вдруг откуда-то вылетели две наши ракеты и устойчиво летели в направлении четверки истребителей. В определенный момент произошел подрыв первой ракеты, от которого загорелся один истребитель, вторая ракета без подрыва ушла на самоликвидацию. Горящий истребитель начал набирать высоту, но пламя становилось все больше, и через несколько секунд от истребителя отделилась черная точка – летчику пришлось катапультироваться. Затем раскрылся белый купол парашюта, а истребитель тут же рухнул на землю. Раздался сильный взрыв. Как впоследствии мне рассказывал офицер наведения 83-го ЗРДн (именно этот дивизион выпустил тогда ракеты) капитан Михеев, все произошло по причине отсутствия системы опознавания в аппаратуре комплекса, то есть любой самолет являлся «чужим». Такие случаи, к сожалению, имели место и в других дивизионах.

День заканчивался, и надо было принимать решение на смену позиции. На этот раз разрешение было получено без промедления и все приступили к свертыванию дивизиона. Марш в заданный район совершал в основном вьетнамский расчет и несколько наших специалистов. Отправив колонну, мы убыли к месту нашего размещения, где, поужинав, собрали вещи и автобусом выехали на новую позицию. По пути заехали на прежнюю позицию для того, чтобы сфотографироваться в воронке от разорвавшейся бомбы. Затем подполковник Лякишев заехал к вьетнамским зенитчикам и сердечно поблагодарил их за огневое прикрытие.

По прибытии в новый район дивизион рассредоточил технику рядом с каким-то населенным пунктом под деревьями. Не доехав до этого места примерно один километр, мы увидели приближавшуюся к дивизиону тройку самолетов, которые из-за пасмурной погоды имели зловещий, черный вид. Мы остановились и вышли из автобуса в ожидании тяжелых последствий. Но самолеты пролетели над дивизионом, не обнаружив его и не причинив ему никакого вреда благодаря тщательной маскировке.

Так завершились эти, тяжелые для многих советских военных специалистов и вьетнамских воинов, воскресные дни. С другой стороны, события этих двух дней заставили нас многое пересмотреть в теории и практике, тактике и стратегии боевых действий войск ПВО. Именно тогда началась разгадка тактики нанесения ударов американской авиации по средствам ПВО. В боевой обстановке обнаруживались недостатки и выявлялись слабые стороны техники. Известно, что в этот период в военном деле произошли революционные преобразования: на вооружении появились новейшие зенитно-ракетные комплексы и системы управления. Военная наука кардинально изменила свои взгляды на теорию и практику ведения боевых действий. И в этом немалая заслуга участников этих событий.

Привожу записи начальника штаба группы СВС во Вьетнаме полковника Бориса Александровича Воронова:

1967 год был отмечен уникальным успехом зенитно-ракетного дивизиона. 31 августа 1967 года во время боя при отражении налета американской морской авиации на город Хайфон произошел беспрецедентный случай: 73-й зенитный ракетный дивизион 285-го ЗРП первой ракетой сбил сразу три американских самолета, летящих в плотном боевом строю. Вот как это было.

В 7:20 утра СРЦ дивизиона на дальности 60 километров обнаружила группу прикрытия, состоящую из нескольких истребителей F-4A, одновременно являвшихся приманкой для обнаружения ЗРК. Командир дивизиона капитан Кхань и его советский коллега приняли решение пропустить эту группу, не выходя в эфир. Через несколько минут на дальности 28 километров была обнаружена группа из четырех палубных штурмовиков AD-4, шедших плотным строем. На дальности 23 километра произведен пуск первой ракеты. На дальности 19 километров произошел подрыв первой ракеты, прямым попаданием поразившей AD-4, находящийся в центре группы. Мощный взрыв ракеты и самолета с полной заправкой горючим и неизрасходованным бомбогрузом разрушил еще два самолета, шедшие слева и справа. Летчики с этих самолетов – майор и капитан – успели катапультироваться и были взяты в плен, а первый погиб. Через 7 секунд после первой ракеты (стреляли очередью) произошел подрыв второй ракеты, поразившей обломки падающих самолетов. Четвертый самолет был также поврежден, но сумел развернуться и даже дотянуть до берега залива, где и упал в залив.

17 сентября 1967 года в районе Виньлинь огнем зенитных ракетных дивизионов 238 ЗРП были сбиты наконец два тяжелых стратегических бомбардировщика В-52.

(Формально казалось, что В-52 представлял собой лакомую цель: сравнительно небольшая скорость, ограниченная маневренность, огромные размеры. Но летали они в сопровождении истребителей-бомбардировщиков и постановщиков радиоэлектронных помех. Порой экраны СНР ЗРК становились сплошь белыми от мощного сигнала постановщика помех. – А. В.)

Во время боя В-52 три дивизиона из четырех были уже выведены из строя ударами группы прикрытия. В боеготовом состоянии оставался только 1-й дивизион, у которого в стартовой батарее из шести пусковых установок боеготовыми оставались. только три с подготовленными к пуску ракетами.

Остальные три пусковые установки тоже были выведены из строя ударом американских самолетов.

При входе в зону поражения 1-го дивизиона двух самолетов В-52 они были последовательно обстреляны. По первому бомбардировщику были выпущены две ракеты, по второму – одна ракета, и оба бомбардировщика В-52 были сбиты.

29 октября 1967 года полк сбил еще один В-52, а позднее – еще три самолета В-52 и много самолетов других типов. Всего 238-й ЗРП сбил шесть самолетов В-52.

Но от ударов авиации противника полк имел серьезные потери в людях и в технике и был выведен из южных районов на переформировку.

Шла война с сильным, хорошо подготовленным, технически вооруженным противником. Были победы и неудачи. Побед больше. Поэтому к концу 1967 года и среди вьетнамцев, и среди наших ракетчиков господствовал оптимизм.

И вдруг!..

И вдруг!

Пишет полковник Анатолий Петрович Моисеев, старший группы советских военных специалистов технических дивизионов ЗРВ ВНА:

Все кардинально изменилось 15 декабря 1967 года. В этот день большая группа американских самолетов, выстроившихся словно для парада, совершила очередной налет на Ханой и прилегающие районы. Как только они вошли в зону поражения наших дивизионов, как обычно, был открыт ракетный огонь на поражение. Было выпущено в общей сложности 29 ракет, 11 из них упали: станции наведения их захват не осуществили, так как американцы впервые массированно применили свою новинку – помехи по каналу радиовизирования. Канал был полностью заблокирован, и в итоге СНР «ослепли»: они не видели своих ракет, а второй канал – радиоуправления – не мог осуществить управление полетом ракет, не имея их координат. Неуправляемые ракеты, имеющие огромную кинетическую энергию, падали куда попало, сметая все на месте падения: соединяясь, компоненты топлива взрывались с выбросом огромного пламени, а в довершение всего взрывалась боевая часть.

Противник же, отбомбившись, без потерь возвратился на свои базы.

Этот случай резко негативно отразился на моральном состоянии вьетнамских ракетчиков и местного населения. (Вьетнамские командиры не скрывали своего разочарования и говорили советским специалистам, что СССР, мол, «поставляет старые, негодные ракеты» или «ракеты, выслужившие свой срок».)

По поводу случившегося правительство ДРВ обратилось за помощью в посольство СССР. Посол в Ханое И.С. Щербаков незамедлительно провел совещание с нашими военными специалистами по этому вопросу. На нем присутствовал ограниченный круг лиц, в том числе: старший группы СВС генерал-лейтенант В.Н. Абрамов, старший группы специалистов ЗРВ генерал-майор Н.И. Кульбаков, представитель главного конструктора по СНР А.М. Елисеев и еще несколько специалистов.

И.С. Щербаков сообщил, что после его доклада в Политбюро ЦК партии о сложившейся ситуации руководство страны дало указание нашей промышленности принять срочные меры по восстановлению боеспособности зенитно-ракетных комплексов во Вьетнаме. Далее посол сказал, что; одновременно Москва поручила ему обратиться к специалистам, командированным в ДРВ, с предложением провести (в меру своих возможностей) необходимые дополнительные работы и мероприятия, направленные на срыв мер противодействия американских ВВС советским ЗРК.

В процессе длительной и жаркой дискуссии мы пришли к выводу, что в сложившихся условиях есть единственный выход – самостоятельно провести эксперименты по перестройке рабочих частот СНР и ответчиков ракет и одновременно повысить мощность передатчиков ответного сигнала ракет.

Для экспериментального определения количественных и качественных параметров и возможностей перестройки блока управления ракеты мною было предложено вскрыть отдельные ракетные блоки ФР-15, с последующим документальным оформлением полученных результатов.

Несмотря на категоричные возражения представителей главного конструктора против вскрытия блоков ФР-15 (по причине их особой секретности), всю ответственность за проведение предстоящего эксперимента взял на себя посол И.С. Щербаков.

Он сказал: «О какой секретности блоков может идти речь? Американцы уже раскрыли этот „секрет", применили помехи и забивают ими частоты управления наших ракет. Я разрешаю проводить предложенные эксперименты».

(Он был прав. В ходе арабоизраильской войны 1967 года израильтяне захватили комплекс С-75 «Двина» и вместе с американцами разобрали их по косточкам. В тот момент «секретов» для американцев уже не осталось. – А. В.)

…Сразу после совещания наша группа приступила к работе. Мы трудились непрерывно, без сна и отдыха, в джунглях трое суток.

До Нового года удалось сформировать и поставить в засаду в районе Ханоя по одному перестроенному ЗРК с одним боекомплектом ракет.

Однако из-за ненастной погоды ВВС США полеты временно прекратили.

В начале января 1968 года метеоусловия улучшились и американцы решили осуществить новый налет на северовьетнамскую столицу с применением все тех же помех по каналу радиовизирования. Но на этот раз их ждало горькое разочарование. К их появлению мы были готовы. Все наши СНР работали в трех режимах. Пуск ракет для ЗРК, работавших в номинальном (неперестроенном) режиме, не предусматривался.

Первым же залпом находившийся в засаде комплекс, перестроенный на 3 МГц, сбил ведущий самолет противника. Американские пилоты такого поворота событий явно не ожидали. Их строй рассыпался, и армада повернула на обратный курс. Наш эксперимент удался.

Работы по перестройке ЗРК всех 10 зенитноракетных полков ВНА продолжались ускоренным темпом.

За полтора месяца 1968 года, начиная с 1 января, в ходе проведенных первых 12 стрельб был осуществлен пуск 20 ракет, при этом было сбито 5 американских самолетов F-105. Уже в последующих 20 стрельбах было израсходовано 27 ракет. В результате было уничтожено 9 самолетов противника.

Соревнование военно-конструкторской мысли

В этой войне и в самом Вьетнаме, и вдали от него происходило противоборство инженеров и ученых, военных конструкторских бюро и научно-исследовательских институтов Советского Союза и США, генералов и офицеров в штабах двух держав, отрабатывалась и применялась на практике тактика военных действий. Во Вьетнам из СССР были направлены представители оборонной промышленности и ремонтники. Иногда во Вьетнаме шла оперативная доработка техники. Иногда намеченная модернизация производилась в СССР и во Вьетнам на замену старых узлов и блоков направлялись новые, модернизированные.

Еще в августе 1967 года Министерством обороны СССР совместно с ВПК срочно сформированы и направлены во Вьетнам специальные группы, состоящие из военных и гражданских специалистов НИИ и КБ оборонных предприятий – научно-техническая группа специалистов-разработчиков ракеты и СНР системы С-75, возглавляемая заместителем главного конструктора ОКБ МРТЗ Анатолием Михайловичем Елисеевым, и группа специалистов-доработчиков оборонной промышленности (3 бригады, всего 85 человек) под руководством Юрия Александровича Вишнева, в нее вошел также главный конструктор ракетного завода «Авангард» Владимир Алексеевич Рыбин.

6 ноября 1967 года для изучения на месте сложившейся ситуации и выяснения причин падения неуправляемых ракет в Ханой прибыл начальник Управления зенитноракетного вооружения 4-го ГУ МО генерал Марк Иванович Воробьев.

Из воспоминаний полковника А.П. Моисеева «Ханойский эксперимент»:

С учетом того, что американцы довольно быстро стали внедрять на свои самолеты аппаратуру радиопомех, а также применять различные тактические приемы по уходу из-под обстрела, было принято решение провести непосредственно во Вьетнаме доработку советских зенитных ракетных комплексов С-75. И с этой непростой задачей бригады специалистов промышленности успешно справились. К концу войны ЗРК С-75 стал совсем другим по своим боевым возможностям, чем был в начале военных действий.

Гражданские специалисты-оборонщики, в боевых условиях, работая вместе с военными, анализировали результаты стрельб, причины промахов, оперативно решали сложнейшие задачи по расширению тактических возможностей, повышению помехоустойчивости и эффективности применения ЗРК, разрабатывали и внедряли технические средства противодействия противнику.

Например: сокращение времени выхода комплекса на режим готовности до 30 секунд, отработка приема увода «Шрайка» от СНР, перестройка рабочих частот СНР и блока управления ракеты с увеличением мощности сигнала ответчика, расширение границ зоны поражения целей, внедрение схемы «Ложный пуск», имитирующей радиосигнал пуска ракеты, оснащение СНР устройством оптического визирования цели, сопровождение цели по сигналу ее помехи, разработка новой широкоугольной боевой части ракеты с увеличенной поражающей способностью.

В 1968–1973 годах большой вклад в доработку и модернизацию ЗРК С-75 в труднейших полевых условиях внес человек-легенда – руководитель группы доработчиков Шавкун Иван Петрович – единственный из советских военных специалистов полный кавалер вьетнамского ордена «За боевой подвиг» I, II и III степени.

Используя решения и практические наработки, найденные и примененные специалистами-оборонщиками в боевых условиях, новые ЗРК С-75 срочно дорабатывались в Союзе и поставлялись во Вьетнам уже в модернизированном варианте.

Вот что написал об этом непосредственный участник тех событий генерал-лейтенант Марк Иванович Воробьев:

Оперативная модернизация ЗРК СА-75 «Двина». Модернизированная «Двина» стала способной и в сложных условиях успешно сбивать американские самолеты всех типов (кроме SR-71). Вот показатель 1972 года – последнего года боевых действий: проведено 1155 стрельб, при общем расходе 2059 ракет сбита 421 цель. Средний расход 4,9 ракеты на цель.

При этом надо отметить и возросшее мастерство вьетнамских боевых расчетов ЗРК, творческое использование ими рекомендаций советских военных специалистов.

В это же время при нанесении ударов по объектам ДРВ американцы впервые применили новую противорадиолокационную ракету «Стандарт». Ракета «Стандарт» по способу применения аналогична ракете «Шрайк» и использовалась прежде всего против подразделений зенитных ракетных войск. По своему устройству она также подобна ракете «Шрайк», но более тяжелая и крупнее по габаритам. Осколки ракеты «Стандарт» также более крупные, чем осколки ракеты «Шрайк», и количество их было значительно большим. Зона эффективного поражения ракеты «Стандарт» была большой: она почти полностью накрывала стартовую позицию зенитного ракетного дивизиона.

Если пуск «Шрайка» с обстреливаемого самолета был зафиксирован, задача офицера наведения заключалась в том, чтобы, сопоставляя скорости полета ракет (а у «Шрайка» она выше) и взаимное удаление ракет от цели, принять решение о сбросе обстреливаемой цели с сопровождения или продолжать наведение ракет до встречи с целью.

В ходе боевых действий авиация США систематически наносила удары по позициям ПВО и, в первую очередь, по позициям зенитных ракетных дивизионов. Всего было нанесено 685 ударов (бомбами – 54 процента, противорадиолокацион-ными ракетами (ПРР) – 46 процентов). Дивизионы выводились из строя с различной степенью повреждения (или уничтожались) 241 раз.

С учетом боеготовых дивизионов на позициях в боевых порядках полков ЗРВ получается, что в течение года в среднем каждый дивизион выводился из строя один раз.

В сложных условиях воздушной обстановки (радиопомехи, малые высоты, маневр, применение противником ПРР (противорадиолокационная ракета), демонстративные действия и др.) группировками ЗРВ за всю войну было проведено около 80 процентов всех стрельб (в 1972 году – более 90 процентов стрельб в аналогичных условиях). Следует подчеркнуть, что командование ПВО и ВВС ВНА накладывало очень жесткие ограничения на расход зенитных ракет за стрельбу в полках и дивизионах в ходе боевых действий.

Опыт боевого применения ЗРВ со всей наглядностью подтвердил то положение, что без организации непосредственного прикрытия зенитный ракетный дивизион с большой вероятностью обречен на поражение и даже на уничтожение с воздуха. Поэтому все дивизионы, развернутые на боевых позициях, имели такое прикрытие от ударов воздушного противника с малых высот, с использованием двух-трех зенитных батарей малого калибра (37– и 57-мм зенитные пушки).

Применение в системе ПВО ДРВ зенитных ракетных комплексов СА-75, способных поражать воздушные цели на высотах до 27 километров, перекрыло весь диапазон действий авиации США по высоте, в результате чего американское командование было вынуждено планировать совокупность мер противодействия зенитной ракетной обороне, создаваемой группировками ЗРВ.

Доработки комплексов во Вьетнаме начались в середине 1967 года, выполнялись они тремя бригадами специалистов промышленности, с приемкой работ военпредами. Подлежащие доработке СНР снимались с позиций и перевозились в места расположения бригад, а при наличии подменных блоков (изготовленных на заводе по новой документации) работы выполнялись непосредственно на огневых позициях.

Привожу воспоминания А.П. Моисеева:

После января 1968 года были периоды неудач. Проблемы решались. Военно-стратегическое значение применения грозного оружия ПВО в ходе войны сомнений не вызывало.

Для наглядной характеристики, что дала модернизация и, конечно, возросший боевой опыт огневых дивизионов ЗРК, оценим по результатам стрельб 1972 года, последнего года войны в Северном Вьетнаме: проведено 1155 стрельб с общим расходом 2059 ракет; сбита 421 цель; средний расход 4,9 ракеты на цель. При этом надо отметить, что 90 процентов стрельб проведено в сложных условиях (активные и пассивные помехи, противоракетные маневры, самонаводящиеся снаряды), в которых недоработанные комплексы практически не могли бы выполнить задачу.

Что ж, спустя десятилетия порадуемся успехам прадедушек наших сегодняшних зенитно-ракетных комплексов С-400.

В целом опыт войны во Вьетнаме был бесценным для наших вооруженных сил.

Группа офицеров под руководством старшего группы специалистов ЗРВ при командующем ПВО и ВВС ВНА генерал-майора В.С. Кислянского провела большую работу по анализу, систематизации и обобщению опыта боевых действий и подготовила к печати книгу «Опыт ведения боевых действий зенитно-ракетных войск во Вьетнаме». Она была издана к 23 февраля 1968 года под общей редакцией заместителя командующего ЗРВ ПВО генерал-лейтенанта С.Ф. Вихоря. Книга вышла под грифом «Секретно» и имелась в каждом зенитно-ракетном дивизионе.

Информация, полученная в ходе боевых действий во Вьетнаме, распространялась в военных учебных заведениях СССР, в том числе и в тех, где обучались иностранные военные специалисты. Этот опыт использовался в учебных центрах зенитно-ракетных войск, где готовились расчеты из Вьетнама и других стран.

Опыт внедрялся при проведении боевых стрельб на полигонах Ашулук Астраханской области. В этих учебных центрах и на полигоне проходили подготовку боевые расчеты подразделений и частей ЗРВ Египта.

По окончании вьетнамской войны Главное разведывательное управление Генерального штаба ВС СССР издало пятитомник «Агрессия США во Вьетнаме 1964–1975 гг.», в котором более 70 процентов данных было добыто разведкой Тихоокеанского флота.

Большую помощь советским военным специалистам оказывал полученный во Вьетнаме боевой опыт, который тщательно изучался и анализировался в Главном штабе Войск ПВО страны. Была создана специальная комиссия по изучению опыта применения вооружения ПВО в войне во Вьетнаме, которую возглавил заместитель командующего ЗРВ генерал-лейтенант С.Ф. Вихорь. На основании выводов и рекомендаций комиссии вносились существенные изменения в нормативные документы, модернизировалось вооружение и военная техника Войск ПВО страны.

Опыт организации и ведения боевых действий войсками ПВО и ВВС ВНА был глубоко изучен, выводы и предложения узаконены нормативными документами («Основы боевого применения», БУ Войск ПВО страны и родов войск, «Правила стрельбы», Руководства по эксплуатации, инструкции и др.) и на практике внедрены в боевую и оперативную подготовку советских войск ПВО.

Результаты работы были положены в основу книги «Радиоэлектронная борьба (по опыту боевых действий ПВО и ВВС Вьетнамской Народной Армии)». Книга использовалась в качестве учебника в военно-учебных заведениях ПВО страны.

«Дикая дивизия»

Во-первых, не дивизия – их было человек пять – восемь.

Во-вторых, не «дикая» – они были интеллигентные, как правило, молодые военные инженеры, ученые, которые добывали, разбирали и изучали трофейную технику: конструкцию и двигатели самолетов, бомбовое и ракетное вооружение, радиоэлектронное и навигационное оборудование и связь.

Эту группу создали при аппарате военного атташе – генерал-майора, летчика, Героя Советского Союза Алексея Ивановича Лебедева. У нас, журналистов, сложились прекрасные отношения с атташатом – и с Лебедевым, и с его заместителем, тоже летчиком, тогда подполковником Иваном Шпортом. Нередко ребята из «дикой дивизии» бывали у нас в гостях. Они любили интеллектуальные научно-технические споры, в которых мы ничего не понимали, но одновременно розыгрыши, веселье, шутки, стихи. После своих поездок за добычей «трофеев» они возвращались в «диком» виде – грязные, небритые, иногда очень довольные «добычей», иногда злые и разочарованные. Алексей Иванович их любил. Кажется, он сам прилепил им кличку «дикая дивизия», а они ему в шутку «отомстили» – подсунули в багаж при его отъезде из Вьетнама здоровенный булыжник.

Лебедеву приходилось их защищать перед послом. Однажды при разборке узла «Шрайка» во дворе посольства прибор загорелся, что вызвало приезд даже пожарных машин.

Из воспоминаний Александра Аносова, будущего лауреата Ленинской премии в области науки и техники:

Твердотопливный двигатель «Шрайка» был почти цел, но в болоте топливо отсырело. Габариты и вес двигателя не позволяли в то время отправить его в Москву целиком. Задача состояла в том, чтобы достать образцы топлива, но не из сопла, а где-нибудь сбоку или сзади, где оно возможно лучше сохранилось.

Сейчас, когда прошло уже более 30 лет, трудно даже представить, как при отсутствии бронекабин, специального омедненного инструмента и приспособлений, зачастую рискуя жизнью, работали специалисты группы. Орудиями труда были ножовка, зубило, молоток и отвертка. Мы знали, что надо быть предельно осторожными, что часть топлива может оказаться сухим и тогда… Как раз так оно и вышло… Откуда-то сбоку из двигателя била струя ослепительного белого пламени. К счастью, сухого топлива оказалось не очень много…

В другой раз прямо перед зашторенными окнами посла в руках одного из инженеров «дикой дивизии» сработал какой-то новый взрыватель. Сам инженер отделался поврежденными пальцами и моральным выговором. К послу на ковер вызвали Лебедева, который всю вину взял на себя. Но и сам посол И.С. Щербаков очень положительно относился к ребятам из «дикой дивизии».

А они устроили незабываемое представление с Нептуном, «водяным» в честь открытия в мае бассейна в посольстве.

Они были как бы «вне политики» и нередко высказывали недоумение поведением вьетнамцев. Мы, журналисты, им сочувствовали. Но дело было не в личных симпатиях или антипатиях вьетнамцев. «Трофейщики» работали на военно-промышленный комплекс страны, новинки американской техники, узлы со сбитых самолетов были, безусловно, драгоценной добычей. Казалось бы, они должны были получать быстрый и беспрепятственный доступ к сбитым американским летательным аппаратам. Но в дело вмешивалось советско-китайское соперничество. Вьетнамское руководство аккуратно маневрировало между двумя державами, стремясь ни с кем не поссориться. Китайская; сторона требовала таких же возможностей доступа к американской технике и довольно часто получала в этом приоритет. Затем наши «трофейщики» выработали тактику сотрудничества с местными крестьянами, которые за мелкие подарки (консервы, сахар, рис) помогали раскапывать из болот, рисовых полей или разбирать сбитые самолеты. Работники вьетнамской службы безопасности как бы «не замечали» этого. Зная жесткую дисциплину этой службы, можно предположить, что вьетнамские офицеры, сопровождавшие наших военных инженеров, получали устное указание «не замечать» нашей активности. Но осадок оставался.

Остались и стихи «трофейщика» из «дикой дивизии» Александра Аносова – «По сто грамм» («Мот чам гам»):

Мы их помянем молча, стоя,

За все, что было с нами там,

За нашу молодость в Ханое.

По мот чам гам,

По мот чам гам.

Энтузиазмом, весельем, шутками «дикой дивизии» заразился и подполковник (впоследствии генерал-лейтенант ГРУ) Иван Шпорт. К одной из встреч в Москве он приготовил и собственные стихи:

Седина на висках, по лицу разбежались морщины,

Но коль надо, то завтра, нисколько не хныкая,

Соберутся опять, как когда-то, Мужчины,

Чтоб дивизией стать под названием «Дикая».

По характеру Иван Шпорт и сам был немного хулиганистым, что то ли не мешало, то ли помогало его карьере.

Что же до стихов, не раз цитируемых в этой книге, их авторы (даже сам Константин Симонов – смотри позднее) не считали их поэтическими шедеврами, но искренность была безусловной.

В приведенной в журнале «Коммерсант – Власть» (2004. 8 ноября. № 44) рассекреченной справке посольства СССР в Ханое от 14 марта 1967 года, в частности, говорилось:

«Отбор и изучение трофейных образцов американской военной техники, а также знакомство с тактикой боевых действий вооруженных сил США во Вьетнаме ведется группой наших военно-научных специалистов в соответствии с договоренностью между министром обороны СССР и министром национальной обороны ДРВ. О работе наших специалистов в этой области имеется принципиальное согласие Фам Ван Донга и Ле Зуана, которые неоднократно заявляли о готовности оказать нам помощь в изучении американской военной техники.

За период с мая 1965 года по 1 января 1967 года нашими специалистами было отобрано и направлено в Советский Союз свыше 700 различных образцов военной техники и вооружения США (по официальным вьетнамским данным – 417), в том числе части самолетов, ракет, радиоэлектронного, фоторазведывательного и другого вооружения. Кроме того, советские специалисты подготовили десятки информационных документов по результатам изучения как непосредственно образцов техники и вооружения, так и американской технической документации. О большой пользе проделанной нашими специалистами работы свидетельствует, в частности, то, что по ряду отобранных и изученных образцов принято решение ЦК КПСС о внедрении и освоении их нашей промышленностью (УРС «Спарроу-3», различная радиоэлектронная аппаратура, агрегаты самолетов и двигателей и т. д.), а многие информационные документы получили высокую оценку советского командования. Информация об изучении техники и тактики действий американской авиации, а также рекомендации о методах борьбы с ней передаются вьетнамским друзьям».

Рассекреченная записка охватывает лишь короткий период работы «трофейщиков» – чуть больше полутора лет. Они находились во Вьетнаме всю войну.

По ряду изученных трофеев принимались специальные решения ЦК КПСС и Совета министров СССР по освоению выпуска их аналогов советской промышленностью.

Ли Си Цын и другие

В ДРВ было единое командование ПВО. Оно включало и зенитно-ракетные полки, и ствольные зенитные батареи, и истребительную авиацию. Главное внимание руководство Группы советских военных специалистов уделяло ЗРК, но и вьетнамская авиация серьезно укреплялась и качественно и количественно.

На тяжелых транспортных самолетах поступали в разобранном виде истребители МиГ-21 и МиГ-17. На аэродромах появились советские инструкторы. В СССР обучались вьетнамские летчики. Вьетнамцы, будущие пилоты, как и бойцы зенитно-ракетных дивизионов, показывали и готовность учиться, и отчаянную храбрость. Нашим летчикам категорически запретили принимать участие в воздушных боях, сказывались неписаные правила холодной войны, то есть задача не обострять и так напряженные отношения с США. (Легенды о подвигах наших летчиков во Вьетнаме, особенно некоего аса Ли Си Цына, и даже песни о них ходили среди молодежи. А песня зародилась еще в начале 50-х годов, когда шла война в Корее. Поэтому и «фамилия» больше походила на китайскую. Настрой молодых людей на подвиг, на героизм в те годы в Советском Союзе сохранялся. Вьетнам был популярен и вызывал симпатии и еще не умершее чувство солидарности.) Действительно, бывали случаи участия наших инструкторов в воздушных боях, когда от столкновения с противником нельзя было уклониться: то ли брал верх азарт боя, то ли нельзя было потерять уважение вьетнамского ученика. Несколько раз наши якобы сбивали американцев и были награждены вьетнамскими орденами, но документальных и свидетельских подтверждений этого нет. Естественно, в Москву об этом тоже не сообщали, опасаясь выговора: как вы могли нарушить инструкции? Там, «наверху», было много политики, здесь, на земле и в небе Вьетнама, – больше реалий.

За время войны истребительная авиация Вьетнамской народной армии провела 480 воздушных боев и уничтожила 320 американских самолетов, потеряв при этом 134 своих. В целом эффективность боевых вылетов ИА была достаточно высокой: на каждый сбитый самолет противника приходилось в среднем 8 самолето-вылетов истребителей МиГ-21, а для МиГ-17 – 13 самолето-вылетов. В ноябре 1967 года, например, было сбито 27 американских самолетов при потере четырех истребителей МиГ-17 и гибели трех летчиков. Более высокую эффективность в воздушных боях показал истребитель МиГ-21 с ракетно-пушечным вооружением: показатель соотношения потерь за годы войны у него приближался к трем единицам.

На завершающем этапе воздушной войны 27 декабря 1972 года прошедший обучение в Советском Союзе вьетнамский летчик (будущий космонавт) Фам Туан, служивший в прославленном авиационном полку «Красная звезда», выйдя на перехват в ночное время, сбил американский стратегический бомбардировщик В-52. Это единственный в мире летчик-истребитель, сумевший сбить стратегический бомбардировщик В-52.

Были и проблемы: взаимодействие между зенитно-ракетными войсками, зенитной артиллерией и истребительной авиацией было организовано слабо, а нередко вообще отсутствовало. В отдельных случаях были даже варианты его организации по «дням»: то есть в один день в определенном районе действовала только истребительная авиация, а в другой день – только зенитно-ракетные дивизионы. Это, естественно, был примитивный способ организации взаимодействия.

Полковник Александр Семенович Мальгин, профессор Академии военных наук, пишет:

Были и неудачи. В этом плане очень характерен негативный пример управления авиацией централизованно с Центрального командного пункта ПВО и ВВС. В начале 1967 года (2 января) американское командование с целью уничтожения истребителей ПВО ДРВ на аэродроме Ной-Бай (30 км северо-западнее г. Ханоя) решило нанести мощный бомбовой удар, для чего было привлечено 90 самолетов типа F-4 и F-105, которые в составе 22 групп действовали со стороны Таиланда. Ввиду значительного запаздывания информации (до 5–7 минут) на Центральный командный пункт ПВО и ВВС истребители МиГ-17 и МиГ-21 в составе 22 машин были подняты в воздух с опозданием и, пробив облачность (10 баллов, нижняя кромка – 300 метров, верхняя – 1500 метров) и не успев собраться в пары и звенья, оказались поодиночке перед группами дежурящих американских истребителей, которые их буквально расстреляли ракетами с разных направлений. За 12 минут этого боя было сбито 5 самолетов МиГ-21. Одной из главных причин потери истребителей фактически без боя было запаздывание информации и неадекватная оценка воздушной обстановки именно в командном оперативном звене.

На войне как на войне.

Читатель, не верь только победным реляциям, то есть «уря-уря!». Война – тяжелый и кровавый труд. Возможны и ошибки, и просчеты, и излишние жертвы. Оценивать ее нужно по конечным результатам. Были победы (больше!), были и неудачи.

Повторяю: в воздушных боях было сбито 320 американских самолетов, потеряно своих 134.

* * *

Через некоторое время, уже после победы и объединения Вьетнама, у нас в стране появились байки о действиях наших спецназовцев в Южном Вьетнаме. Мне ни тогда, ни теперь ничего подобного не известно. Такого же мнения придерживается и наша организация ветеранов Вьетнама. Как воевать в джунглях и на рисовых полях? Скорее сами вьетнамцы были в этом профессорами и могли бы многому научить советских коллег, что они и сделали. Обучать приемам самбо? Но у вьетнамцев были многовековые традиции боевых искусств. Возможно, кто-то из наших разведчиков-нелегалов очутился вместе с американскими войсками в Южном Вьетнаме, но об этом станет известно еще лет через пятьдесят.

Кое-какое вооружение для «подводного спецназа» наши поставляли.

А вот в отражении вьетнамской войны в голливудских фильмах-сказочках американцы на два порядка опередили наши киностудии. Один «Рембо» посмотрели миллионы даже у нас. Ну, любит массовый зритель приключенческие киноленты. Живы в памяти многих и «Семнадцать мгновений весны», и более старый «Подвиг разведчика». Почему бы не сделать подобные приключенческие фильмы о той войне вместе с вьетнамцами? Не создать образ «анти-Рембо» двоих друзей – спецназовцев русского и вьетнамца или не послать юную «Багиру» вместе с подругой-вьетнамкой взрывать американский склад химического оружия или американский корабль? Ладно, не буду забираться на делянку наших режиссеров и сценаристов. У меня – свое.

ЗРК на Тропе Хо Ши Мина

Мой рассказ о «наших во Вьетнаме» не мог охватить работу и бои всех примерно 11 тысяч советских генералов, офицеров и солдат за восемь лет войны. Все недостатки в данной главе – на совести автора книги. Заинтересованный читатель больше подробностей найдет в Интернете. Но завершить эту главу хочу воспоминанием полковника Тауно Федоровича Пяттоева. Именно потому, что они охватывают бои в районе 17-й параллели, где мне удалось побывать почти в самом начале незабываемой командировки во Вьетнам.

С июля 1971 по июль 1972 года Т.Ф. Пяттоев участвовал в боевых действиях во Вьетнаме старшим полковой группы советских военных советников 236-го и 275-го зенитно-ракетных полков Вьетнамской народной армии.

4-я военная зона включала южные провинции Северного Вьетнама и особый район Виньлинь, непосредственно граничащий с Южным Вьетнамом вдоль 17-й параллели.

Наша полковая группа советских военных специалистов работала с ЗРДн, действовавшими в 4-й военной зоне, где проходили основные автодороги между Вьетнамом и Лаосом. По ним доставлялись основные грузы для патриотических сил Южного Вьетнама и Лаоса – оружие, боеприпасы, продовольствие, то есть все нужное для обеспечения войск. Естественно, что эти дороги и перевалы через горный хребет Чыонгшон, мосты, переправы, броды на реках, колонны на марше, склады, базы хранения и отдыха, ЗРВ, зенитная артиллерия являлись объектами пристального внимания авиации ВВС и ВМС США, как разведывательной, так и ударной. Здесь же проходили легендарные в то время дороги Тропы Хо Ши Мина – скрытые джунглями тропы и дороги, по которым шли батальоны носильщиков с оружием, боеприпасами, медикаментами… – всем, необходимым для войны. И батальоны эти в основном состояли из девушек и молодых женщин. Вдоль этих троп были устроены базы отдыха, перевалочные базы, медицинские учреждения, лагеря для ремонтных дорожных батальонов, связистов, саперов и т. д. (Это тоже в основном были «девчачьи» батальоны.)

Мы в своей работе часто пользовались дорогами Тропы Хо Ши Мина.

Задача группы была четкая и ясная – обеспечить боевую готовность и высокую эффективность боевых действий полка (сначала 275-го, затем 236-го ЗРП, а также отдельных дивизионов других полков). С их командованием сложились хорошие рабочие отношения.

Наиболее колоритной фигурой в группе был лейтенант Миша Запорожец. Под 2 метра ростом, идеально сложен, светловолосый, синеглазый красавец. Он нас «выручал», когда мы изредка при переездах останавливались в деревушках, особенно глухих. Все население моментально бросало свои дела и окружало нас. В основном, конечно, женщины всех возрастов и дети: мужчины воевали. И когда переводчик сообщал, что мы – льенсо (советские), то реакцию народа трудно выразить словами. Узкие глаза делались круглыми от изумления и восторга. Когда мы выходили размяться, Миша Запорожец мгновенно становился центром всеобщего внимания.

Я ему говорил: «Миша, терпи. Дай нам возможность чуть передохнуть». И он терпел. Девушки ощупывали его, заглядывали в глаза, в уши, гладили его белокурые волосы. Общий смысл высказываний – таких мужчин не бывает. А пацаны стремились притронуться к промежности и убегали. Переводчики объяснили потом: у них такое поверье – если притронешься к чему-либо выдающемуся у другого мужчины, у тебя такое же вырастет. За это время мы успевали передохнуть, размяться. Команда: «К машинам, по местам» – и ехали дальше.

В этот период (с сентября по октябрь 1971 года) силами бригад – представителей промышленности из Союза на всех ЗРК проводились доработки, повышающие помехозащищенность ответного канала СНР, точность наведения по маневрирующей цели в 2,5–3 раза. Вводился режим дезинформации по каналу радиопередатчика команд. В состав СНР вводилась аппаратура «Снег» для тренировки расчетов в условиях помех. Снижались колебания в контуре наведения ракет при переключении масштабов.

Все силы были брошены на проверку и настройку техники, поочередное проведение механических, а затем электрических регламентных работ, просушку аппаратуры, особенно ракет. Со стреляющими проводили углубленные занятия по правилам стрельбы.

Наиболее сложной проблемой был выбор и оборудование позиций в районе перевалов для организации засад, а затем передислокации дивизионов на новые позиции. В сезон дождей это было практически невозможно из-за отсутствия дорог. С прекращением дождей и после тайфунов маневр усложнялся из-за полного господства авиации США в воздухе.

Ежедневно авиация противника проводила в среднем 65 групповых вылетов днем, 30–35 ночью. Авиация ВМС (два авианосца в 160–190 километрах от материка) в основном действовала по береговым объектам, ВВС – по переправам, перевалам, местам рассредоточения техники, позициям ЗА, складам, базам. Действовало 12 беспилотных самолетов-разведчиков.

Дивизион перемещался на позицию засады иногда несколько суток одиночными машинами или малыми группами. Дороги в районе боевых действий полка только очень большой оптимист назвал бы дорогами. Техника комплексов тяжелая, а при маневре нужно было двигаться на максимальной скорости, чтобы проскочить нужный участок в промежуток, когда в воздухе нет разведывательной или ударной авиации противника. Маневр, как правило, ночью, без фар, а на опасных участках и без подфарников.

Например, на дороге № 12 был участок около 15 километров, находившийся под постоянным обстрелом из минометов и крупнокалиберных пулеметов диверсионных групп противника, систематически высаживаемых американцами на вершину горного массива Зангмань. И ничем их оттуда нельзя было вышибить. И никуда не свернешь: слева сплошная отвесная скала, справа пропасть. Как умудрялись водители АТС, ТЗМ и других боевых машин проезжать по этим дорогам с многотонными кабинами, с ракетами, с пусковыми установками в полной темноте – сложно представить.

После такого маневра и развертывания на позициях технику надо было обязательно тщательно проверять, устранять поломки и неисправности. А ракеты после марша на 200 километров и более – перепроверять на КИПС.

Авиация США применяла запрещенные международными законами шариковые бомбы, боеприпасы объемного взрыва, напалм, отравляющие вещества для уничтожения растительности, «ковровые» бомбардировки, в результате которых были буквально снесены с лица земли многие населенные пункты. Мы были свидетелями «ковровых» бомбардировок стратегическими бомбардировщиками В-52 мирных населенных пунктов. Американские самолеты бомбили не только военные объекты, но охотились и за отдельными машинами, и за людьми, работающими на рисовых полях.

Насколько сложной была обстановка, приведу примеры.

В октябре 1971 года 68-й ЗРДн был выдвинут на боевую позицию в 7 километрах от границы с Лаосом на дороге № 20 с задачей уничтожить В-52. Наша группа добиралась до дивизиона сначала на машине, потом на АТС, потом по горным тропам пешком. В этот период по дороге № 20 действовало в среднем по шесть самолетов В-52 в сутки. Днем дивизион замирал, работы велись только ночью со строжайшим соблюдением всех мер маскировки. Начали работы мы вечером 6 ноября, а рано утром 7 ноября, закончив все работы по проверке и настройке техники и сделав пись-; менное заключение о боеготовности дивизиона, мы ушли с позиции. По плану нас ждала работа последовательно в 69, 66, 67-м дивизионах.

9 ноября в 21:00 68-й дивизион вступил в бой с группой В-52 и группами прикрытия. По данным РТВ, СРЦ дивизиона обнаружила группы целей на дальности 75 километров. На дальности 35 километров СНР ЗРК вышла в эфир – цель не видна из-за очень сильной помехи. Переключение на эквивалент. Второй раз вышли в эфир на дальности 25 километров. Цель не видна – эквивалент. Третий раз выход в эфир на дальности 19 километров. Интенсивность помех меньше. Обнаружено три В-52 на дальности 16 километров, высота 10 километров – есть захват, дивизион к пуску готов. В этот момент произошел подрыв двух ПРЛС «Шрайк» в 6 метрах от антенной кабины «П». Из-за помех расчет не увидел, что самолеты применили ПРЛС. Пост визуального наблюдения засек, что пуск «Шрайков» произвели два F-105, проскочившие над дивизионом, но не смог доложить, так как его в это время бомбили.

Дивизион выведен из строя. На антеннах более 70 пробоин, оторвано более 10 кабельных фишек и высокочастотных кабелей, на старте оторваны от ПУ силовые кабели и кабели управления. Люди не пострадали. Следующие 10 дней В-52 в этом районе не появлялись.

22 ноября эту же позицию занял 66-й дивизион, постепенно развертывая технику ночами: 26 ноября развернули одну ПУ, 27 ноября – вторую.

Несмотря на горную местность, марш прошел нормально, только перевернулся прицеп с угломестной антенной (использовали антенну 68-го дивизиона) и одна ТЗМ с ракетой, еще на одной ракете были сломаны крылья и стабилизаторы. Дивизион изготовился к бою и 3 декабря в 6:12 утра уничтожил двумя ракетами тактический разведчик О-2А.

В конце ноября 1971 года, когда дивизионы начали передислокацию в районе боевых позиций для организации засад у перевалов, мы на неделю «потеряли» сведения о 69-м дивизионе. В августе он был передан в состав 275-го полка из другого полка. Командир дивизиона был достаточно опытный, и люди были обстрелянные, не новички. Командир редко обращался к СВС за помощью – «я сам все могу». А дивизион, оказывается, «залез» в очень неудобное место для засады в районе дороги № 16 (угол границ между Вьетнамом и Лаосом). Горный склон, и кругом непроходимые джунгли. При попытке поставить кабину «У» на определенное для нее место АТС, буксирующий кабину, сделал неожиданный рывок. В результате с корнем вырвана коробка входных-выходных кабелей ВК-1. А без нее дивизион «мертв» со всеми своими кабинами, ракетами, пусковыми.

Группа техобслуживания полка с ремонтными средствами проехать туда не могла. Мы – рюкзаки в машину (в рюкзаке – гамак, противомоскитная сетка, туалетные принадлежности, фляга с водой, бинокль, фотоаппарат), каски на голову и поехали. Кончилась дорога для ГАЗ-69, пересели в АТС. Последние 15 километров добирались пешим порядком «по тропам Хо Ши Мина». На месте оценили ситуацию – плохо дело. В коробке десятки кабелей – от коаксиальных до связных и все «выдраны». Посидели, посовещались, взялись за работу. А для работы – только штатные приборы дивизиона, отвертки, паяльники… Двое суток работы без отдыха, и ВК-1 смекалкой и старанием наших специалистов был восстановлен. Через двое суток нам сообщают – дивизион провел удачную стрельбу. Командир дивизиона, правда, недоволен. Он жаждал сбить В-52, а сбил разведчика – постановщика помех RB-66. Цель тоже солидная, ценная.

С тех пор командир 69-го дивизиона старался всячески подчеркнуть свое уважение к нам и иногда просил прислать к нему группу СВС даже без особой на то необходимости.

Вьетнамцы постоянно предупреждали нас об опасности нападения наземного противника (без охраны и по одному никуда не ходить, особенно при работе на боевых позициях). Утром 25 декабря ПВН (пост воздушного наблюдения) 67-го дивизиона наблюдал выброс трех групп парашютистов в глубине территории по дороге № 20. Так что опасность нападения была реальной и нападающие были бы явно не дилетанты. И что мы, советские военные специалисты, могли им противопоставить? Мы же работали без стрелкового оружия.

Однажды, уже к концу работы в одном из дивизионов, я попросил командира дивизиона показать на карте точку нашего месторасположения. Он ее показал. Оказалось, что дивизион занял боевую позицию в Лаосе, в 10 километрах от государственной границы. Спрашиваю: «На каком основании вы забрались на территорию Лаоса и нас пригласили?» Он отвечает, что ему все равно, чья это территория, – приказали здесь развернуться, он и развернулся. А граница там чисто условная – на карте. А на местности одно и то же – горные джунгли. При очередной поездке (раз в месяц) в Ханой я вынужден был доложить старшему Группы СВС генералу Н.К. Максименко о факте нарушения группой СВС государственной границы соседней страны. Меня вызвали к послу СССР в ДРВ И.С. Щербакову. Он выслушал меня и все понял, правда, пожурил: «А что, если вьетнамец с государственным флагом в руках поведет еще дальше, пойдете?» Я ответил, что сначала спрошу – куда, но все равно пойду, если там дивизион моего полка ждет нашей помощи.

В августе 1971 – конце марта 1972 года дивизионам 275-го ЗРП необходимо было нанести максимальный ущерб противнику, пытающемуся перекрыть дороги снабжения частей на Юге Вьетнама и партизан Лаоса и Камбоджи (дороги № 12, 20, 16, 18 и перевалы через горный хребет Чыонг-шон).

За одну неделю января 1972 года по каждому из дивизионов 275-го полка было применено по два противорадиолокационных снаряда. Потери людей были там, где не успели подготовить убежища. Свои потери командование полков и дивизионов держало в секрете.

Кабели перебивались осколками «Шрайков» там, где их не успели укрыть. С дырами в антеннах СНР можно было стрелять. Диаграмма направленности не меняется, если размер отверстия не больше 15x15 сантиметров. Только надо заклеить дыру, чтобы внутрь антенны не попала вода.

С 275-м ЗРП у нас связаны самые хорошие воспоминания. Эти семь месяцев совместной работы в сложнейших условиях позволили сплотить группу СВС и боевые расчеты полка, дали богатейший опыт организации и ведения боя в горных джунглях.

Боевые расчеты дивизионов перекрывали все мыслимые нормативы по свертыванию техники. Последний автопоезд уходил с позиции через 35, максимум через 40 минут после пусков ракет. Иначе неминуемо попадал под удар авиации противника, вызванной постоянно находящимися в воздухе самолетами-разведчиками. Пуск зенитной ракеты в безоблачную погоду ночью с самолета на высоте 4,5 километра виден за 60–70 километров.

Уже в январе 1972 года командование полка знало о грядущих событиях – большом наступлении через Виньлинь на юг. По многим признакам мы тоже чувствовали приближение серьезных событий. Полк получил дополнительно 240 ракет. Нужно было помочь спланировать их обслуживание, эшелонирование, хранение.

Бои на территории 4-й военной зоны продолжались. За два дня – 16 и 17 февраля 1972 года – ЗРВ было сбито 5 самолетов, ЗА – 1. Пленено 6 летчиков – 4 майора, 1 капитан, 1 лейтенант.

24 февраля 67-й и 68-й дивизионы 275-го полка ушли на Юг на помощь сражающимся войскам, один дивизион был разбит. От полка остался один дивизион, и с начала марта мы начали работать с 236-м полком (это был 1-й зенитный ракетный полк Вьетнама).

С командованием 236-го полка и личным составом дивизионов было работать гораздо легче, чем в 275-м полку. К тому времени у нас уже накопился солидный опыт, да и у них основной костяк имел и боевой опыт, и опыт совместной работы с нашими специалистами. У каждого дивизиона на боевом счету – от 30 до 50 уничтоженных американских самолетов.

После тщательной подготовки в течение марта 1972 года полк был передислоцирован в 4-ю военную зону практически на знакомые уже нам боевые позиции, которые занимал до этого 275-й полк. Ну и мы, естественно, выдвинулись вместе с полком. Несколько дней жили в гостинице города Донгхой, а 1 апреля – с началом наступления в Южный Вьетнам трех дивизий Вьетнамской народной армии через 17-ю параллель – снова отправлялись в пещеры. Первые семь дней апреля шли непрерывные бои. Авиация ВВС и ВМС США всеми силами стремилась подавить ЗРВ и ЗА Северного Вьетнама, прикрывающие наступление сухопутных войск.

Бои с воздушным противником в районе наступления вели два зенитных ракетных полка под сильным прикрытием зенитной артиллерии. Командование ВС США выдвинуло в Тонкинский залив четыре авианосца, бросило в бой основные силы ВВС, базирующиеся в Таиланде и Южном Вьетнаме. Бои развернулись западнее города Сайгона, южнее 17-й параллели и на стыке Лаоса, Северного и Южного Вьетнама.

Наши дивизионы атаковала авианосная авиация и авиация ВВС, обстреливала в пределах досягаемости корабельная артиллерия. Стратегические бомбардировщики В-52 в основном бомбили наступавшие сухопутные войска. Об интенсивности боев можно судить по такому факту – за четыре дня четыре дивизиона двух полков провели 24 стрельбы, израсходовали 36 ракет, сбили 13 самолетов противника. Если прибавить к этому непрерывную бомбежку, стрельбу зенитной артиллерии и зенитных пулеметов, обстрел с кораблей, то можно представить, что там творилось. Ни до, ни после этого я и мои товарищи такого больше не испытывали. Помеховая обстановка была такая, что часто происходила перегрузка приемных трактов СНР, экраны были просто черные. Тогда по группам стратегических бомбардировщиков В-52 стреляли по два дивизиона очередью по две-три ракеты по целеуказанию с КП дивизии по методу трех точек (ТТ): азимут, дальность, высота.

Активные бои ЗРВ с авиацией противника в районе 17-й параллели продолжались до 7 апреля, менее интенсивные продолжались до конца апреля. В начале мая 236-й полк передислоцировали под Ханой для отдыха, восполнения потерь и прикрытия столицы на дальних подступах.

За весь период работы в 4-й зоне никто из специалистов нашей полковой группы не был ранен, хотя мы не раз попадали под огневое воздействие противника и на марше, и на позициях.

Но однажды осколком от «Шрайка» был ранен офицер инженерно-ракетной службы, прибывший из Ханоя для оказания технической помощи, и то по своей неопытности. В одном из дивизионов что-то не ладилось с отработкой синхронизации пусковых установок. После объявления дивизиону готовности номер 1 он решил проверить, как идет синхронизация ПУ, и высунулся из траншеи, несмотря на мой строжайший запрет – во время боя не высовываться. В это время взорвался «Шрайк» и осколок попал ему в печень. В полевых условиях вьетнамские врачи быстро сделали ему операцию: удалили осколок, зашили печень. Трое суток раненый отлеживался у меня в пещере и, как только позволила воздушная обстановка, был эвакуирован в Ханой.

За время годичной командировки во Вьетнаме дивизионы полков, с которыми работала наша группа, провели 77 стрельб, уничтожили 34 самолета ВВС и ВМС США, в том числе 4 стратегических бомбардировщика В-52. Думаю, что это неплохой результат.

Завершу эту главу словами полковника Тауно Федоровича Пяттоева:

Я считаю, что год боевых действий против американской авиации во Вьетнаме – это был мой «звездный год». Это было то самое время, ради которого нас учили в военных училищах и в академиях, ради которого мы служили в войсках и в случае необходимости должны были встать на защиту своей Родины, так же как мы встали в один строй с воинами армии Вьетнама – за правое дело.

Глава 3

Ханой

Велосипед – не роскошь

Ханой по утрам наполняется не урчанием автомашин, не дребезжанием трамвая (здесь всего лишь четыре-пять трамвайных линий и нет автобусов), а шорохом шин велосипедов по асфальту. Вьетнамская столица расположена в плоской дельте Красной реки. Подъемов и спусков, которые препятствовали бы широкому использованию велосипедов, нет. В городе тихо, нет раздражающего шума, грохота, металлического лязга, а заодно и сизого тумана от выхлопных газов, характерного для большинства крупных городов мира. (Тогда не было. Сейчас в Ханое и автомобильные пробки, и небоскребы.)

Горожане едут на работу к шести, или к половине седьмого, или к семи. Час пик. По главным улицам текут большие потоки, к ним добавляются ручейки из боковых улиц, на перекрестках образуются водовороты велосипедистов. Мало есть городов в мире, где бы улицы специально отводились только для велосипедного транспорта. А в Ханое на улице Хангбонг Тхо Ниом (Красильщиков) висят знаки: проезд всех других видов транспорта, кроме велосипедов, запрещен. По улице колесом к колесу, плечом к плечу едут велосипедисты и велосипедистки. По тому, как вьетнамцы крутят педали, можно определять темперамент. Сразу увидишь «лихача», который, так сказать, «создает угрозу безопасности движения».

С десяти до одиннадцати – снова час пик: рабочие и служащие разъезжаются на обеденный перерыв. До без четверти два город спит. С двух до пяти или до половины шестого снова работает.

Можно перефразировать известное выражение и сказать: «Велосипед не развлечение, а средство передвижения». На велосипедах ездят на работу и в гости, подсаживая на багажник жену, или приятеля, или знакомую девушку. Впрочем, нередко можно видеть, как педали крутит девушка, а сзади сидит молодой человек. На велосипедах устраивают свидания. Я замечал, как вокруг озера Тхюен Куанг, по соседству с корпунктом «Правды», катаются девушки, к ним подъезжают – в прямом смысле – юноши, а если они не вызывают симпатий, им говорят: «Катись отсюда». (Это воспринимается тоже не в переносном смысле.) В парке Тхонгнят молодые люди гуляют и ведут за «рога» свой велосипед или сидят на скамейке, а двухколесная машина – рядом.

Нередкое зрелище в Ханое – семейство на велосипеде: муж впереди, жена на багажнике, в руках у нее ребенок, хозяйственная сумка. Иногда можно видеть за рулем маму, а сзади, на багажнике, в специальном плетеном креслице сидит малыш. На багажник же или к раме прикрепляют всякую всячину – дрова, продукты, бамбуковые жерди. Однажды я увидел, как велосипедист вез целое банановое «дерево» метра два высотой.

Ханойцы очень заботятся о легкости хода своих двухколесных машин. Раза два я прокатился на вьетнамском велосипеде и не почувствовал нагрузки – как на хорошем гоночном. И все же частые поездки на велосипеде в тропическую жару – не последняя причина стройности вьетнамцев и вьетнамок.

Купить велосипед – мечта каждого, кто им не обладает. В ханойских газетах не раз публиковались разъяснения, какие категории рабочих и служащих, на каких условиях имеют право получить его по карточкам. Ведь для велосипедиста расстояние из одного конца города в другой (а Ханой сложился довольно компактно: 10–15 километров в диаметре) не проблема. Поэтому велосипед здесь берегут. Его не оставят на улице, не заперев предварительно на замок. Велосипед для вьетнамца был очень дорогим подарком.

Вспоминает генерал Г.А. Белов:

Хотел бы привести еще один факт, характеризующий отношение вьетнамских людей к нам. По стране я ездил на машине ГАЗ-64, предоставленной мне вьетнамской стороной. Водителем был старший сержант Туан, а переводчиком и охранником капитан Тинь. В одной из поездок наша машина попала под бомбежку. Одна бомба разорвалась в 60–70 метрах от нас. Я приказал всем спешиться и укрыться в кювете дороги. Очередная бомба упала в 15–20 метрах. Нас обсыпало землей, и вдруг я почувствовал, что-то тяжелое упало на меня сверху. Оглянувшись, я увидел своего переводчика Тиня, навалившегося на меня сверху. Я спросил: «Товарищ Тинь, в чем дело?» Он сказал, что ему приказано оберегать меня всеми средствами, даже ценой своей жизни. Это был наглядный пример заботы обо мне.

За эту самоотверженную заботу я решил отблагодарить вьетнамских товарищей. Когда в октябре 1967 года я передал дела старшего группы СВС вновь назначенному генералу В.Н. Абрамову и собирался уезжать на Родину, то подарил Тиню и Туану велосипеды, доставленные из Москвы по моей просьбе. Велосипед для вьетнамца того времени – это все равно что автомобиль сегодня. Прощаясь с Тинем и Туаном после вручения подарков, я увидел в их глазах слезы благодарности.

При убытии в СССР президент Хо Ши Мин наградил меня высшим вьетнамским орденом и именным пистолетом «Смит-Вессон» (сейчас он находится в Центральном музее Вооруженных сил), а также серебряным комплектом женских украшений: с бирюзой для моей жены.

Осталось в городе несколько десятков велорикш: впереди – кресло на двух колесах, сзади сидит рикша. Рикш больше использовали для перевозок кое-каких грузов вроде бочонков с пивом, льда, газет… Нашим нанимать рикш не рекомендовали. Если спешили, приходилось выкручиваться: сами начинали крутить педали, а рикша за небольшую плату сидел в качестве пассажира.

В других городах думают о проблеме парковки автомашин. В Ханое у мест скопления публики делают стоянки велосипедов. В обоймы из железных прутьев вставляется переднее колесо, и так, очень аккуратно, десятки, а иногда сотни велосипедов выстраиваются у кинотеатров, крупных магазинов. В местах, где поменьше народу, обоймы рассчитаны на меньшую «парковку». (Так было. Сейчас автомобили пожирают улицы и площади Ханоя и Хошимина – бывшего Сайгона. Другая жизнь. Другой рассказ.)

Относительную тишину ханойских улиц творят, впрочем, не столько велосипеды, сколько сами вьетнамцы. Как правило, они говорят негромко. Выкриков в полный голос почти не услышишь. Демонстрации, скандирование на митингах – да, но повышать голос «просто так» считается неприличным.

Особая страна, свои нравы. С первых дней надо было вживаться в обстановку. Я долго беседовал с нашими старыми «ханойцами», выяснял тонкости взаимоотношений с вьетнамцами: как вести разговор, как ненароком их не обидеть, какие здесь обычаи, чем отличаются от наших. Я скоро заметил, что вьетнамцы не любят фамильярности – похлопывания по плечу, по спине, по коленке, – особенно со стороны европейцев. Такие жесты допускаются лишь между родственниками и близкими друзьями.

Привык я постепенно и к местному церемониалу. Не помню случая, чтобы мы пришли к кому-нибудь на прием, даже короткий, сугубо официальный, и нас не угостили бы чаем. Крепким зеленым чаем, который хорошо бодрит, особенно в жару. Чай предлагали даже на боевых позициях, даже в подземных убежищах деревень южных районов. Неторопливость вошла в плоть и кровь вьетнамцев, и мы с нашим убыстряющимся темпом жизни, всегда спешащие, считающие минуты, с трудом привыкали к необходимости «терять» несколько минут на церемонии. Но «в чужой монастырь со своим уставом…».

Улыбка на лице вьетнамца, когда он разговаривает с тобой, обязательна. Это знак вежливости, доброжелательства. Я слышал раньше, что вьетнамцы должны улыбаться даже врагу, что это, мол, тоже акт вежливости. Оказалось, совсем не так. Улыбка вьетнамца, если она обращена к врагу, – свидетельство самообладания, превосходства над противником. Вот, мол, ты мой враг, но я тебя не боюсь, я улыбаюсь.

Истинный вьетнамец привык скрывать свои чувства, быть сдержанным, поэтому обычна улыбка, даже если он сообщает о беде или смерти близкого. Это вовсе не бесчувствие, о котором любили писать некоторые расистски настроенные специалисты по Востоку, это тоже акт высшего самообладания и вежливости: «У меня горе, но я улыбаюсь, чтобы моим горем не расстроить вас…»

Есть мнение, что вьетнамцы совсем не пьют. Опять-таки неверно. Они любят и выпить, и повеселиться; их рисовая водка не уступает по градусам нашей, но вьетнамец не покажется пьяным на улице – это оскорбление других.

Вживание в местные условия, познание местных традиций – одни из которых сглажены существующим строем, другие усилены – в общем-то помогло мне устанавливать контакты с вьетнамцами и в деловых отношениях, и в быту.

Но еще несколько слов о велосипедах. Это массовое средство транспорта требует соответствующей ремонтной базы. На слиянии велосипедных потоков и струй выросли «мастерские» – ящик с нехитрым набором инструментов, клея, кусков шин, ключей, насосов. Тут могут подремонтировать твою машину, залатать шину, подкачать камеры. У большинства велосипедистов насосов почему-то нет.

Взрослых «механиков» почти не осталось, эту роль выполняют мальчишки, женщины, девушки. Им помогают младшие братья и сестры.

Не раз наблюдал я за мальчишкой Чаном – «велосипедным мастером». Он сидел на углу недалеко от моего дома. Лохматого, чумазого, озорного ханойского гавроша можно было видеть на перекрестке с раннего утра до позднего вечера. Он и спал где-то неподалеку. Чан не покидал своего поста и в гнетущую жару, и в зимний сырой холод, укрывался от непогоды циновкой, оставался здесь и в спокойное время, и в дни бомбежек. Рядом с ним было сделано обычное индивидуальное убежище – бетонный цилиндр, врытый в землю. Когда объявляли воздушную тревогу, поток велосипедистов замирал, люди рассыпались по укрытиям. Мальчишка тоже забирался в свой цилиндр. Если вокруг не стоял грохот, он выглядывал смышлеными черными глазенками, изучал обстановку: появились самолеты или нет. Если раздавался треск и грохот, а это означало, что сейчас будут падать осколки, Чан закрывал свой цилиндрик цементной крышкой. Затем он где-то раздобыл «каску» – широкополую шляпу, оплетенную из туго скрученных жгутов рисовой соломы. Это тоже защита от осколков и шариковых бомб. Он работал. Не знаю, учился или нет.

По приезде в Ханой я тщетно искал на лицах людей следы «военной» озабоченности, что-либо особенное, если хотите, героическое в их поведении. Ничего такого не было. Были признаки войны – развороченное депо в Заляме и остов вагона, валяющийся метрах в двадцати от него, убежища в городе, щиты с числом сбитых самолетов, плакаты и лозунги. Но горожане отнюдь не ходили день и ночь с винтовками, не выделывали военные артикулы и, видимо, не говорили особенно много о войне. Тем более что в феврале – марте 1967 года разведывательные облеты города были нечасты. Правда, то одного, то другого в потоке велосипедистов видишь с традиционной белой траурной повязкой. Огромное же большинство – люди как люди, любят посмеяться, перекинуться шуткой, хлопочут по своим повседневным делам. Постоянного «военного» настроения не замечалось. Позднее я понял, что это и невозможно. Никто не забывал, что шла – долго шла – война, но люди должны есть, пить, спать, работать, любить даже во время жестоких налетов.

Камни рассказывают

Я жил на небольшой тихой улочке, названной именем знаменитой поэтессы XVIII века Хо Суан Хыонг.

Одна из первых прогулок по Ханою. Моим гидом был старый знакомый – дипломат Валентин Свиридов. Он вьетнамист, провел примерно три года во Вьетнаме и показывал город на правах старожила.

В правобережном Ханое различимы несколько частей: район городской цитадели, старый вьетнамский город и новые «французские» кварталы. Вокруг этих трех районов и разросся Большой Ханой. Центральные улицы, широкие, чистые, тенистые, были построены до Второй мировой войны или в первые годы после войны. Они не имеют особого национального колорита. Я видел подобные здания в Алжире, Тунисе, Александрии. Новый город вырос на юг от знаменитого озера Возвращенного Меча, с которым связана одна из самых красочных легенд. Ее пересказывают все, кто когда-либо писал о Ханое, но трудно отказаться от удовольствия вновь повторить ее, вернее, один из ее вариантов.

Давным-давно на Вьетнам напали с севера китайцы. Во главе сопротивления стал Ле Лой. Однажды он гулял по берегу маленького озера в Ханое и размышлял, как разгромить врагов. Из озера выплыла черепаха с мечом в зубах. Ле Лой взял этот меч и победил врагов. Когда он вернулся, со дна озера вновь появилась черепаха, выхватила у него меч и скрылась в воде. Ле Лой понял, что меч предназначался только против тех, кто вторгается в его страну. С тех пор озеро и называется озером Возвращенного Меча.

В Ханое много памятников тысячелетней борьбы со сменявшими друг друга Китайскими империями. Небольшая, уютная пагода Хайбачынг (двух сестер Чынг) на озере. Она воздвигнута в честь двух вьетнамских героинь, возглавивших движение против китайского владычества в первом веке. Они добились временного успеха, были провозглашены королевами Вьетнама, но после нового поражения покончили с собой. Есть во вьетнамской столице и пагода Донгда, построенная якобы на костях убитых китайских воинов.

После десяти веков китайского правления (с 110 года до нашей эры по 902 год нашей эры) вьетнамцы в X и XI веках восстановили самостоятельное государство. В 1077, а затем 1280 годах они противостояли попыткам императоров Суньской и Юаньской династий вернуть себе господство над дельтой Красной реки. В 1407 году третье нашествие с Севера привело к превращению Вьетнама на 20 лет в провинцию Китайской феодальной империи. Однако победоносное восстание, ведомое Ле Лоем (с которым и связана легенда об озере Возвращенного Меча), привело к изгнанию минских армий. В 1428 году он обратился к своему народу со страстным призывом защищать независимость.

В течение веков

Мы иногда были сильными, иногда слабыми.

Но никогда у нас не было недостатка в героях.

Пусть наша история будет тому свидетельством.

Еще раз Китай попытался завоевать Вьетнам в 1788–1789 годах, но безуспешно. Однако нельзя сказать, что Вьетнам был полностью независим от Китая. Его правители вынуждены были платить дань пекинскому императору. Вассальные отношения сохранились. А затем пришли французские колонизаторы…

Китайское влияние было значительным в культуре, идеологии, государственной структуре. Конфуцианство считалось нормой жизни, этики, общественного устройства для средневекового Вьетнама. Исследователи считают, что более половины вьетнамских слов – китайского происхождения и до настоящего времени вьетнамский язык черпает некоторые современные термины из китайских источников. Однако грамматика вьетнамского языка совершенно отлична от китайской, а введение латинского шрифта значительно затруднило китайское лингвистическое воздействие.

…В Ханое кварталы нового города выходят к дороге, проложенной вдоль дамбы у Красной реки. По ту сторону дамбы – деревни в городской черте, бамбуковые хижины. Им грозит затопление в случае высокой воды. По другую сторону – великолепные здания Музея революции, Государственного банка, городского Оперного театра – копии Парижской оперы. К западу от озера Возвращенного Меча – католический собор Сент-Жозефа. Башни, готический излом сводов.

Старый город к северу от озера Возвращенного Меча, стиснутый между цитаделью и Красной рекой, частично сохранил прежнюю живописность – одно– и двухэтажные старые дома, узкие улочки, когда-то защищенные укрепленными воротами, тысячи лавок, принадлежавших раньше китайским и вьетнамским торговцам. (Напоминаю, я пишу о Ханое 60-х годов прошлого века.) Как и в средневековой Западной Европе и России, они сохранили названия по ремеслам: улица Шелка, улица Сахара, Риса, Весов, Конопли, Шляп… Лавки стали государственными, кооперативными или смешанными. К началу 1967 года их по большей части эвакуировали. Большой крытый рынок – «чрево Ханоя». Два года, что я провел во Вьетнаме, он не действовал. Торговля небогатой снедью велась в прилегающих переулках.

От прежней ханойской цитадели остались кое-какие стены, крепостная башня, «перешедшая» на эмблемы города… Недалеко от нашего посольства – знаменитый храм литературы, а совсем рядом со зданием, в котором размещался аппарат экономического советника посольства, – изящнейшая Пагода на одной колонне, памятник XI века. Дальше город обрамляет Западное, или Большое, озеро, отделенное плотиной от небольшого озера Чук-бать. На его берегу городская электростанция – вскоре она стала объектом бомбардировок.

Город после освобождения разросся, и с пригородами накануне войны он насчитывал больше миллиона жителей. На месте болот и свалок, недалеко от улицы Хо Суан Хыонг, появился парк Тхонгнят с видом на современное здание Политехнического института, построенного с помощью Советского Союза.

Железнодорожный и шоссейный мост Лонгбьен длиной несколько более полутора километров соединял Ханой с его левобережной частью – Залямом. Он был построен в 1902 году по проекту знаменитого Эйфеля.

Мы прошлись со Свиридовым по улицам «французской» части города, усаженным деревьями. Вдоль тротуаров – бомбоубежища. Они уже заросли травой, а кирпичи потемнели. Это были старые убежища, построенные еще в 1965 году, когда ожидали первых налетов на Ханой. Бомбардировки начались в 1966 году. Эти бомбоубежища были не очень удобные и не особенно прочные. Затем стали строить или глубокие бетонированные бункеры, или индивидуальные убежища – цилиндры, а также щели, траншеи.

Индивидуальные бомбоубежища – врытые в землю бетонные цилиндры в два-три кольца, подобные тому, в который прятался «велосипедный мастер» Чан, встречались каждые 5–6 метров. Иногда они располагаются в два ряда. Сверху на каждом – крышка. Такие же убежища во дворах магазинов и жилых домов, в цехах заводов, иногда прямо в хижинах. В нескольких мастерских города изготовляли бетонные кольца.

Горожан приучили к дисциплине, к соблюдению чистоты в укрытиях. Бомбоубежища, траншеи, или, как здесь принято говорить, «пассивная оборона», стали составной частью военных усилий Вьетнама, его быта, жизни. На каждого ханойца приходится четыре-пять убежищ различного типа. Каких трудов стоило не только построить их, но и поддерживать в хорошем состоянии в условиях тропического влажного климата! Ведь один дождь заливает весь цилиндрик, воду надо вычерпывать, иначе она «зацветает», гниет. Убежища снова заливало, и снова воду вычерпывали.

Город забит всевозможной техникой. Вдоль улиц стояли автомашины, катера, орудия, контейнеры со станками, передвижные электростанции. Ремонтировались машины, вернувшиеся с юга, помятые, побитые, почерневшие, вернее, покрасневшие от грязи, с разбитой левой фарой – свидетельство узких дорог, где машины часто задевают друг друга, и неопытности молодых водителей.

У озера мы увидели несколько запыленных солдат с длинными мешочками риса через плечо и походными ранцами. Они остановились около фотовитрин героев – ракетчиков и летчиков. На груди у них ордена, с виду очень похожие на наши. Солдаты смотрели на своих героев, улыбались. Несколько молодых ребят сняли пробковые шлемы с маскировочной сеткой, извлекли из ранцев тряпочки с вареным рисом – решили перекусить.

Мы заглянули в большой книжный магазин. На стене висела репродукция картины «Выступление В.И. Ленина по проекту плана ГОЭЛРО».

– Что у вас есть из русской и советской литературы? – поинтересовался я у миловидной продавщицы.

Оказалось, немало.

Собрание сочинений В.И. Ленина на вьетнамском языке. Работы И.В. Сталина. Четыре книжки «Тихого Дона», «Поднятая целина» Шолохова, «Чапаев» Фурманова, «Молодая гвардия» Фадеева, повести Полевого, «Товарищи по оружию» Симонова, «Дом на площади» Казакевича, «Педагогическая поэма» Макаренко. «Как закалялась сталь» Островского продана. Пьесы Чехова распроданы, «Война и мир» – остались последние экземпляры. Был Пушкин, но весь продан…

Бомбежки

Когда я только приехал в Ханой, в городе не объявляли воздушных тревог. Радио, однако, изредка прерывало передачи и делало предупреждения: «Граждане, внимание, граждане, внимание! Американские самолеты приближаются к Ханою. Расстояние – 70 километров». Затем – «…50 километров», «…30». Служба оповещения была поставлена хорошо. Я сначала не понимал этих объявлений по-вьетнамски, а затем, как и все наши, жившие в Ханое, выучил несколько фраз предварительной тревоги. Когда опасность проходила стороной, по радио объявляли: «Американские самолеты улетели» («Май бай ми да бай са»). Это вот «да бай са» наши окрестили – «два бойца».

– Ну вот и «два бойца», – говорили русские, вылезая из бомбоубежищ, – можно выходить.

На предварительные объявления люди поворачивали голову, прислушивались, но поток велосипедистов даже не замедлял движения, рабочие и служащие не покидали своих мест. Затем раздавалось: «Американские самолеты в 30 километрах!» Ханойцы уже поглядывали на ближайшие щели, цилиндры, примеривались, куда прыгать в случае тревоги. Потом над городом с завыванием плыл вой сирен. Он звучал то громче, то тише. Сирены начинали с низкой ноты, поднимаясь, вверчиваясь, вкручиваясь в ханойскую тишину все выше и громче, затем снова низкая нота и вновь высокая. Сирены перекликались по всему городу, за время налетов их установили так, чтобы было слышно всем. Вой сирен выворачивал наизнанку, просверливал до дыр. Малоприятная музыка воздушной войны.

Затем мы научились определять нюансы: если воют сирены, но не слышно грохота канонады, это означает, что вражеские самолеты, проникнув в радиус действия ханойской ПВО, собственно город проходят стороной. Если же самолеты шли на город, будь то просто разведчики или бомбардировщики, то, как правило, стрельба начиналась, когда еще не затухали последние завывания сирен. Надо было беречься и не выходить на улицу.

Трудно даже подсчитать, сколько раз за два года, даже со всеми отлучками из Ханоя, слышали мы этот не ласкающий уши вой. Бывали дни, когда сирены звучали по пятнадцать-восемнадцать раз в сутки, объявляя тревогу, а затем отбой. Сирены заставляли застревать в горле ложку супа, ночью срывали с постели. Предварительные объявления о приближении американских самолетов звучали в три-четыре раза чаще. Все это означало нервную нагрузку для ханойцев и всех тех, кто провел с ними эти годы.

Несмотря на внешнюю обыденность существования, все, кто жил в Ханое, ощущали нависшую над ними опасность. Хотя, впрочем, и это ощущение тоже стало обыденным.

Так получилось, что мой предшественник, корреспондент «Правды» Иван Щедров, должен был уехать из Ханоя почти сразу после моего приезда. Мы начали быстрый обход официальных лиц. Первый визит – в Министерство иностранных дел, в отдел печати, к заведующему Нго Дьену, интеллигентному вьетнамцу, в очках, физически несколько слабому, всегда перегруженному работой. (Впрочем, все вьетнамцы, с которыми приходилось иметь дело, были перегружены работой.) Беседы с ним, не очень частые, ориентировали в политическом, пропагандистском курсе руководства Партии трудящихся Вьетнама и правительства ДРВ. Нго Дьен – старый участник Сопротивления (опять-таки, как и все остальные вьетнамские товарищи, с которыми меня познакомили в первые дни) работал в свое время корреспондентом Вьетнамского информационного агентства в Пномпене, был послом ДРВ в Мали. Я рассказал ему о своих планах. Он попросил изложить их в письменной форме. После почти недельных размышлений я послал обширный план из четырех десятков пунктов, чтобы дать возможность службе информации маневрировать в организации для меня поездок и встреч. Некоторые пункты моей заявки были выполнены сразу же, другие через год-полтора.

Мы посетили главную редакцию «Нян зан» – орган ЦК ПТВ. Нас встретил главный редактор Хоанг Тунг и заведующий иностранным отделом Куанг Тхай. Я не раз затем обращался к своим коллегам за помощью и советом и встречал товарищескую поддержку.

Затем мы направились к Лыу Куй Ки, секретарю Союза журналистов, и в Постоянное представительство На-; ционального фронта освобождения Южного Вьетнама, где нас принял глава представительства, член ЦК Фронта седовласый Нгуен Ван Тьен.

В работу по приезде в Ханой пришлось включиться сразу же. Почти ежедневно посылал информацию в редакцию, состоялись блицвизит в Хайфон, посещение провинции Хынгйен, первая поездка в зону интенсивных бомбардировок – Тханьхоа, Нгеан.

Война шла по восходящей. В Южном Вьетнаме американцы пытались проводить крупные наступательные операции. Первые недели после новогоднего перемирия по лунному календарю: обстрел территории ДРВ из дальнобойных орудий через демилитаризованную зону, обстрел морского побережья кораблями 7-го американского флота, первые мины сброшены в реки южных провинций Северного Вьетнама, начало бомбардировок Хайфона, металлургического комбината в Тхайнгуене, электростанции Вьетчи. Тень воздушной войны после четырехмесячного перерыва вновь нависла над Ханоем.

В ханойских газетах доминировала тема боев в Южном Вьетнаме.

О второй войне Сопротивления, на этот раз антиамериканского, кричали газетные листы. И тут же, отражая многоцветность военной жизни Вьетнама, – статьи о защите матери и ребенка, о вечерних школах, театральные анонсы и т. п.

…25 апреля 1967 года. Первый на моей памяти налет. Бомбили Залям. В домах дрожали стекла от взрывов. Грохот стрельбы из всех видов оружия. Самолеты, кажущиеся издали игрушечными, ныряли за Красной рекой. Американские летчики где-то рядом с тобой, мчащиеся со скоростью 1000 верст в час, натренированные, обученные, здоровые. Над Залямом поднимаются столбы дыма. Небо в оспинах разрывов. Белый след ракет. И радостный, хриплый возглас из тысяч пересохших глоток:

– Бан жой! (Сбит!)

Разваливаясь на части, над Залямом падал самолет.

Первый налет. Потом полтора месяца бомбили то Ханой, то его окрестности.

В Кимлиене – гостиничном городке, где жило тогда большинство наших специалистов, – дисциплина соблюдалась весьма условно. Бомбежки шли где-то рядом, но сам Кимлиен был выселен лишь к осени 1967 года, когда ожидали налетов на железную дорогу, городской вокзал. В трусах и касках наши выскакивали фотографировать самолеты. И то, что в Ханое не было убитых и раненых среди русских, объяснялось чистым везением.

Опасность осколков поняли в первые же налеты. Цокот падающих осколков от зенитных снарядов был слышен во время боя. Иногда они падали густо, иногда редко, при налете лучше было не находиться вне укрытия. По тому, как после сигнала тревоги вели себя люди, можно было сказать, давно или недавно человек приехал в Ханой и был он или еще не был под бомбежками. Если наш товарищ во время налета, даже если не бежал в бомбоубежище, стремился остаться хотя бы под каким-либо козырьком, укрытием, это означало, что он старожил. Ежели, демонстрируя свою храбрость, он лез на открытое место и гордо и, может быть, даже действительно безбоязненно озирался вокруг, изучая грохочущий небесный свод, то было ясно: это – новичок и скрыть сего не умеет.

Помню, обедал я однажды в нашей советской столовой. Завыла сирена. Собралось довольно много народу. Был посол Илья Сергеевич Щербаков (который, к слову сказать, провел во Вьетнаме всю войну). Начался налет. Все остались под навесом, и не зря. Цокот осколков по асфальту. Их было не так уж много, но… Один из дипломатов прошелся через несколько минут по улице подле столовой и набрал десятка полтора искореженных, еще теплых кусочков металла. Каска во время бомбежки никогда не мешала.

19 мая, в день рождения президента Хо Ши Мина, американцы совершили один из самых ожесточенных налетов на Ханой в ту весну. Утром я выехал из города и окружными путями по понтонным мостам направился к приятелям – геологам, жившим неподалеку. Мы устроили небольшой банкетик, попросили зажарить лягушек – я тогда увлекался местными блюдами. В разгар дружеской беседы воздух задрожал от рева самолетов. Где-то далеко били зенитки. Мы выскочили из хижины. Десятки самолетов пикировали на Ханой. Самолеты заходили парами, пикировали вниз, взмывали вверх, а с земли поднимались столбы дыма. Я увидел, как навстречу самолету понеслась ракета. Мимо? Нет. Она наведена на другой самолет. Оранжевое облачко разрыва. Под бурные возгласы крестьян и геологов упало еще несколько самолетов.

Пробиваясь через многочисленные КПП, мы вернулись в Ханой. Город был напряжен. По улицам мчались куда-то автомашины, пожарные, санитарные, грузовые. В нескольких местах дымились развалины. Я заскочил к Евгению Кобелеву, корреспонденту ТАСС, выяснить подробности дневных налетов. Между его домом и посольством угодила ракета «Шрайк». Затем метрах в ста от посольства свалился подбитый американский самолет. Евгений бросился его фотографировать, в сплошном дыму ему все-таки удалось сделать один незабываемый снимок. Полиция оттеснила собравшихся, так как самолет грозил взорваться. В пламя били струи воды.

Вновь прозвучал вой сирен вперемежку с грохотом канонады. Кобелев, его жена Люся и я сели в машину и понеслись к дому помощника военного атташе Ивана Шпорта, расположенному в нескольких кварталах от корпункта ТАСС, взбежали на крышу, откуда открывался хороший вид на город. Вьетнамские фотокорреспонденты во время налетов постоянно дежурили на бетонированных площадках на высоких зданиях, в различных секторах города. Поэтому у них и были удачные снимки горящих и падающих американских самолетов.

…Раскаленная, как кухонная плита, крыша. Прямо на нее вываливались огненные ветки цветущей тропической акации. Ее французы называют «фламбуайант», в переводе – «пылающая». В мае она покрывается с ног до головы ярко-красными, с морковным оттенком цветами, листьев почти не видно. Факелы этих акаций украшают ханойские улицы, отражаются в глади озер. В тот день в Ханое было под 40 градусов в тени. Раскаленный, морковно-красный цвет деревьев рядом с раскаленной черепичной крышей. Каски, к которым нельзя притронуться; насквозь мокрая от пота одежда. Пикирующие с ревом истребители-бомбардировщики, грохот стрельбы, толчки взрывов тяжелых бомб. В небе раскрывается купол парашюта, американский летчик приземляется где-то недалеко от нас.

Потом на несколько минут наступает тишина – до сирены отбоя. Впрочем, это не тишина – разноголосый звон цикад настолько силен, что, когда говоришь друг с другом шепотом, не разбираешь слов.

По Ханою после налетов с торжеством, под гром гонгов и барабанов, возили обгоревшие остовы сбитых самолетов.

Через два дня бомбили городскую электростанцию. Спустя несколько недель мы читали, что американцы применяли при этом ракеты с телеглазом, но неудачно. Весь район, прилегающий к озеру Чукбать, с востока и северо-востока был выкрашен в темный цвет. Позднее, при новых налетах, около электростанции зажигали дымовые шашки и все покрывала пелена дыма. По самолетам вели огонь не только артиллерия и ракеты, но и множество зенитно-пулеметных установок на бронетранспортерах, создававших вокруг защищаемых объектов завесу огня.

Городскую электростанцию Ханоя американцы так и не разбомбили ни в мае, ни летом, ни осенью, а потеряли при этом десятка полтора самолетов.

Однако 21 мая то ли сама электростанция была несколько задета, то ли оказались перебитыми силовые кабели, но большая часть города, за исключением дипломатического квартала, осталась без света.

…Днем было 40 градусов в тени. Ночью температура немного упала, но влажность никуда не делась. Кондиционер у меня был сломан и раньше. А теперь остановился: и потолочный вентилятор…

В дом перестала поступать вода, так как она подавалась маленькой электропомпой. У меня остались заготовленные два кувшина с водой. Ни ветерка. Весь город как будто затаил дыхание в неподвижном, влажном воздухе. Я пытался заснуть под пологом москитника, но дышать было нечем. Без полога заели комары. Вышел на улицу. Была ночь.

Многие вьетнамцы тоже не спали, они покинули свои дома с неостывшими стенами, постелили циновки на берегу озер и прудов, в парке. Матери склонялись над малышами, обмахивали их веерами. Оказывается, и для вьетнамцев такая жара – дело тяжелое. Город плохо спал после нечеловеческого напряжения…

Следующая ночь и еще несколько ночей ничем не отличались от этой. После этого я заказал в Москве движок, чтобы у корпункта была своя электростанция.

Быт

О тропической жаре писали много. О вьетнамской – тоже. Для наезжих гостей со здоровым сердцем трехнедельное пребывание в здешней парилке было лишь испытанием выносливости, волнующим, будоражащим эпизодом, но когда здесь живешь месяц за месяцем…

Как правило, вьетнамцы, и мужчины и женщины, носят свободные, максимально облегченные одежды. Они спят на циновках – ты лежишь на твердом, тебе не так жарко. Если ложишься на мягкую постель, она охватывает, согревает и возникает такое чувство, будто на тебя наложили влажный, горячий компресс.

Влажность… Всегда влажные ладони. Даже когда нет жары, кажется, что купаешься во влаге. В воздухе висит водяная пыль. Если выстирал и вывесил сушить одежду и нет солнца, она так и остается висеть влажной, протухает, киснет. В платяных шкафах постоянно горит электрическая лампочка – для сушки воздуха. Покрывается плесенью оставленный кусок хлеба, всегда влажны соль, печенье. Как объяснили врачи, здесь идеальная атмосфера для размножения всяких микробов. У нас такой климат создают в лабораториях.

Тем, кто жил в Ханое, жаловаться грешно. Каково было нашим ребятам, заброшенным волей работы в джунгли и деревни Вьетнама, вдали от городских удобств. Главное: там зачастую не было даже холодного душа, не говоря уже о горячем. От постоянной влажности тела, от постоянного раздражения потом, да когда еще кругом была злая красная пыль, кожа покрывалась зудящими прыщиками, сыпью – потницей. Эта сыпь проходила быстро, за один-два дня, как только наши возвращались в обычные климатические условия. Но затянувшееся раздражение в промежности, между бедер, грибок на ступнях ног превращались в сплошную рану. Наши военные, лишенные горячей воды, работавшие «в поле», страдали от этого почти поголовно.

Спать во Вьетнаме надо обязательно под москитником. Дом полон комаров круглый год. Над каждой кроватью делается полог из сетчатой ткани, чтобы спастись от комарья и прочей нечисти. Москитник покрывался пылью, в жару воздуха не хватало, дышать нечем, вентилятор не пробивал сетку, струи свежего воздуха почти не было, и ты лежишь, с ненавистью глядя на эти сетчатые стены, но отбросить их нельзя, так как иначе заедали комары.

Еще о разных тварях. В домах обитают тысячи мелких муравьев. Стоит им заметить кусочек пищи или, например, большого дохлого таракана, как сотни насекомых облепляют добычу и волокут ее по своим муравьиным тропам. Водятся также мелкие беленькие ящерки – гекконы. Мы их прозвали «охотницы». Они пожирают комаров, мошек и мух, ловко прыгают за ними по стенке, иногда падают тебе на голову или за шиворот. Есть во Вьетнаме также так называемые фосфоритки – коричневатые гусеницы. На их лапках – ядовитый фосфор. Если они проползут по телу, то оставляют сильный ожог, долго не проходящий. На счастье, я с ними не сталкивался, как и с ядовитыми змеями.

Но я отвлекся.

А вот что вспоминал о быте «в поле» Тауно Федорович Пяттоев:

Четыре месяца мы базировались под скалой (вертикальная – до 300 метров) в бунгало. Расположение – километра три от перекрестка дорог № 15 и 20 и переправы Суншон через небольшую, но быструю речушку. Это место постоянно «притягивало» разведывательную и ударную авиацию США. Поэтому из каждого бунгало была вырыта траншея до входа в пещеру. В случае опасности – в траншею и в пещеру, где никакая бомба не возьмет.

Если была возможность – устраивали банный день. Наши друзья-вьетнамцы никак не могли понять, зачем мы паримся и моемся горячей водой, когда на улице и так жарко. Из бамбуковых циновок мы умудрялись сооружать кабинки, внутри – раскаленные камни и вода. А на одном месте дислокации группы нам крупно повезло – недалеко был источник с горячей, лечебной водой. Бассейн был достаточно велик, чтобы вся группа могла одновременно принимать горячие ванны. Одно неудобство – о времени нашего купания каким-то образом узнавало местное население и в момент купания источник был окружен многочисленными зрителями: женщинами и детьми. Вначале это нас здорово стесняло, потом привыкли.

В ненастную погоду по вечерам, а иногда ночью вывозили в ближайшую деревню киноаппарат, киноэкран, электростанцию. Заранее оповещали местное население и показывали наши фильмы. Особенно нравился вьетнамцам сериал «Ну, погоди», не требовавший перевода. Они могли бесконечно смотреть все имевшиеся у нас серии и радовались вместе с детьми. Или, например, боевик о наших разведчиках, проникших в оккупированный немцами курортный город в Крыму, также пользовался большой популярностью вьетнамских зрителей.

Политработа в журналистском коллективе была необременительной. В нашей парторганизации (из-за «секретности» она называлась профорганизацией) мы не устраивали ни собраний, ни лекций. Традиционно «парторгом» должен был быть именно корреспондент «Правды», но я смог убедить местное посольское партийное руководство, что я слишком занят, да и молод. Согласились на кандидатуре Леонида Кричевского в качестве маленького партийного «босса», что укрепляло его статус во взаимоотношениях с посольством. В ханойских условиях он был хорошим товарищем, никогда не изображал из себя «босса», но, будучи старше нас по возрасту, старался тушить мелкие человеческие недоразумения в нашей журналистской группе.

О некоторых особенностях «политработы» в боевых коллективах пишет Т.Ф. Пяттоев:

Боевой опыт, способность реально оценивать обстановку в любых условиях, умение находить правильный подход к людям, чтобы в сложнейших условиях выполнить боевую задачу, – вот что давал наш опыт. Все, кто прошел тропами Хо Ши Мина, совсем иначе оценивают добро и зло, и саму жизнь.

Ведь даже генералы и офицеры, работавшие в штабе Группы СВС во Вьетнаме, не до конца представляли, как нам служится в джунглях. Когда в конце марта – начале апреля 1972 года началось массированное наступление в Южном Вьетнаме и бои в районе 17-й параллели, нас, старших полковых групп, работавших в 4-й военной зоне, вызвали в Ханой, проинформировали об обстановке, уточнили задачи, а затем долго инструктировали, как должна быть оборудована Ленинская комната в группе (это в пещерах и бунгало!), как избирать Совет Ленинской комнаты, как обсуждать прочитанные книги и просмотренные кинофильмы, и прочее в том же роде.

Для того чтобы политинформатор мог по радио поймать передачу из Союза, он каждый раз лез на вершину (не менее 300 метров) скалы, и только оттуда можно было «поймать» последние известия. Зато американцы нас систематически «угощали» передачами «По заявкам советских военных специалистов». Передатчики на их кораблях в Тонкинском заливе были мощные. А еще они периодически разбрасывали листовки, пытаясь соблазнить и нас, и вьетнамцев «прелестями демократии и свободы». Они хорошо понимали роль информационного оружия.

Пяттоев пишет спокойно, правдиво и… понятно для тех, кто хочет понять.

Что зарабатывали «наши во Вьетнаме»?

Вряд ли кто-либо из тех, военных или гражданских, добровольно отправившихся во Вьетнам, ехали «за длинным рублем». Мы просто не были к этому приучены. Но, естественно, хотели бы получить материальное вознаграждение за нелегкую работу в тяжелых климатических условиях, связанную с военным риском – всюду проходил фронт. Особенно это касалось военных, непосредственно участвующих в боях.

В условиях всеобщего, как говорил Аркадий Райкин, «деффсита» в стране для возвращавшихся из командировок была создана система магазинов «Березка» с импортными товарами «деффсита», где деньги заменяли так называемые «сертификаты».

Вот как полковник А.Д. Ярославцев, прослуживший во Вьетнаме более года, подготовивший два зенитных ракетных полка ВНА и сам принимавший активное участие в боях, вспоминает о своей попытке по возвращении на Родину приобрести необходимые вещи на полученные им в ДРВ синеполосые сертификаты:

Из Вьетнама я возвратился в Советский Союз в январе 1968 года, погода стояла холодная, а у меня даже пальто не было, да и вся одежда за время пребывания в джунглях основательно износилась. Я поехал в магазин «Березка», где надеялся купить себе приличное пальто, чтобы не выглядеть человеком, которого как будто только что выпустили из заключения. В магазине «Березка» было много прекрасных вещей. Мне очень понравилось кожаное пальто на меховой подкладке моего размера, и я попросил пальто у продавщицы, чтобы примерить. Она спросила:

– А какие у вас сертификаты?

Я тогда еще не знал, что сертификаты существуют разные, и ответил продавщице:

– Как какие? Обычные. – И вынимаю свои сертификаты с синей полосой.

Продавщица улыбнулась и говорит:

– Это пальто можно купить только за свободно конвертируемую валюту или за бесполосные сертификаты.

Так я и остался без понравившегося мне пальто. Обидно и горько на душе. Сумма денег, полученных мною за 15 месяцев ратного труда в джунглях Вьетнама, в тяжелейших климатических и медико-санитарных условиях, под бесчисленными ударами авиации противника, была небольшой. Ее не хватило не только для покупки отечественного мотоцикла, но даже и на понравившееся пальто…

Было досадно и непонятно, почему ратный труд наших людей в районе, где шла жестокая и беспощадная война, в материальном выражении оце-; нивается так низко?..

Вот и возникли такие строки одного из «самодеятельных поэтов»:

Кто на Кубе был,

Кто в Египте был,

Тот давно себе «москвича» купил.

Мы ж везем домой

Лишь из пробки шлем

Да кусок крыла F-105-го.

Но все же заключительный куплет с русской лихостью:

Привыкли мы к тревогам и бомбежкам.

Нам скучно будет в стороне родной.

Мы не хотим на Кубу и в Египет,

Плевать на деньги с желтой полосой.

(Не стоит даже косвенно обижать и «наших в Египте». В боях на берегу Суэцкого канала сложили головы около ста советских военнослужащих. К сожалению, до сих пор там нет мемориала. Лишь остались слова популярной тогда среди наших бойцов песни «По узким улицам Кантары идет пехотный батальон…».)

Унизительное неравноправие в какой-то «Березке» объясняли по-своему: высшая категория – конвертируемая валюта (доллар, марка, фунт и т. п.), средняя – валюта ограниченной конвертации (например, египетские фунты или кубинские песо), низшая – неконвертируемая валюта, по ценам приравненная к рублю, с ограниченным правом покупки импортных товаров. «Березка» лишь отражала элементы абсурдности нашей социально-экономической системы – закрытые распределители для различных категорий партийно-государственной номенклатуры и массовый «деффсит», «колбасные электрички» в Москву, где, постояв в очереди, можно было «достать» мясные продукты. Автор этих строк находился на низших ступенях номенклатуры и то получал к праздникам пакеты с шампанским, колбасой и чем-то еще, передавал их тренерше по теннису в «Динамо», которая не имела доступа к «деффситу». Так удавалось обеспечить возможность тренировок для старшей дочери – и на теннис был «деффсит». Когда же я отказался от чуть более высокой номенклатурной ступени – заместитель ответственного секретаря «Правды» с небольшими прибавками «материальных благ», чтобы сосредоточиться на более творческой работе, то встретил непонимание: уже сложившаяся психология иерархических ступеней в газете «Правда» плохо принимала такое «диссидентство». Кризисные явления в советском обществе нарастали, но это вне темы данной книги.

Вернемся к Вьетнаму.

Отдельно остановимся на психическом здоровье советских военных специалистов, прежде всего военных. Необычность среды пребывания, климатические условия, стрессы, связанные с постоянной угрозой бомбежек, длительный отрыв от родных и близких, полное отсутствие возможности общения молодых офицеров с прекрасным полом – все это отрицательно сказывалось на психическом здоровье СВС. Имели место в поведении ребят и депрессивные состояния, и неадекватная реакция на различные ситуации.

Наши врачи признавались, что именно психическому статусу командировочных должного внимания не уделялось. Среди врачей группы СВС не было психоневролога, врача-невропатолога, не использовались современные седативные и нейротропные лекарства, не было соответствующих разработок и рекомендаций по их применению. Основным профилактическим средством в предупреждении нарушений в психической среде СВС в зоне «В» были занятия спортом.

Нашим военнослужащим официально запрещали браки, а также «неуставные» отношения с вьетнамками: «Вас прислали сюда воевать, а не развлекаться». Но если тебе – Станиславу Золотову – 21 год, ты молод, просто красив, полон сил… Если твоя переводчица – стройная, очаровательная Льен, то нужно ли объяснять, какими глазами вы смотрели друг на друга? А рядовой (потом сержант) Золотов был не просто отличным электротехником, но отчаянным парнем. Вопреки запрету, тайно от начальства он снимал на камеру Вьетнам. А когда отдыхал в строго охраняемой гостинице «Кимлиен», то находил способ договориться с Льен, встретиться и вместе погулять по паркам Ханоя. Над ним подшучивали друзья: мол, давай – купи себе велосипед, буйвола и оставайся во Вьетнаме. Жену ты уже присмотрел. Они расстались, но их переписка пару лет продолжалась. Льен посылала ему редкие приветы в письмах. Время сделало свое дело. Через два года она вышла замуж, а потом Станислав создал семью в России. Казалось бы: вот и все. Но теплый свет той молодой поры вновь согрел сердца спустя несколько десятков лет. Полковник в отставке Станислав Иванович Золотов вместе с группой ветеранов приехал в Ханой и посетил семью Фан Монг Льен, оставил подарки: кроме дорогих игрушек – буханку черного хлеба – как символ России, который они в те годы получали на праздники в посылке вместе с консервами и конфетами от Министерства обороны и делились с вьетнамскими друзьями. Льен представила ему своего мужа и, поставив пластинку с «Подмосковными вечерами», с грустью сказала: «Мои дети еще пели ее со мной по-русски, а внуки уже не могут. Да и я с трудом вспоминаю русский язык». Потом они вдвоем снова гуляли в ханойском парке. А их встреча была запечатлена в отличном документальном фильме «Долгое эхо вьетнамской войны».

Бывало и по-другому. Экономический советник посольства, представитель ГКЭС (Госкомитета по внешним экономическим связям) Олег Васильевич Клименко, руководивший нашими невоенными службами во Вьетнаме, рассказывал мне: «Приглашает меня на беседу мой коллега, руководитель департамента из министерства экономики. Как будто прилично говорит по-русски. Ну как обычно, чай, вежливые протокольные вопросы, а потом он говорит: „Хочу вам сообщить, что ваш инженер (имярек) изнасиловал переводчицу-вьетнамку“. У меня аж в глазах потемнело: „Как? Где? Когда?“ – „Да вот: она приходит к нему несколько раз в неделю, и он ее насилует“. Все ясно. Приглашаю я нашего героя к себе, а он мне в лоб говорит: „Да, все так. Я и она любим друг друга, хотим пожениться. Я готов, но ведь ей не разрешат“. Действительно, ее, как хорошую переводчицу, перевели на другой объект. Так и кончилась их любовь». – «Олег Васильевич, были случаи, когда разрешали такие браки». – «Редчайшие исключения. Было только два случая».

Я лично не знал тогда ни одного. Логика была понятна. Молодые мужчины в армии. Потери большие. Девушки остаются одни. Русские очень популярны, в те годы мы могли ворчать на дефициты у себя на родине и нехватку тех или иных товаров, но для вьетнамцев и вьетнамок далекий друг – СССР – представлялся просто раем.

Чтобы соблюдать жесткий, «пуританский» настрой, вьетнамские спецслужбы пресекали связи с русскими даже представительниц древнейшей профессии. Да, и в суровом военном Ханое таковые были. Но для них связь с льенсо была своеобразным риском: если попадались, их могли отправить на юг, в строительные отряды. Это была часть реалий, о которых не писали ни советские, ни вьетнамские журналисты.

Условия жизни корреспондентов в Ханое по сравнению с нашими военными на боевых позициях были просто комфортабельными. У нас иногда была горячая вода. Если был свет, то есть электричество, крутились вентиляторы. Но в целом психические нагрузки – тревоги, бомбежки, поездки – сказывались. Упомяну о моем сменщике – не буду называть его фамилию. Он усердно пытался снимать психологические нагрузки с помощью алкоголя и довольно быстро сломался, стал вести себя неадекватно. Когда выяснилось, что он часто звонит в Пекин и требует соединить его с Мао Цзэдуном, его отозвали в Москву. Честно говоря, я затем потерял его след.

…Когда книга уже сдавалась в набор, мне позвонил вьетнамец Фам До Куен, инженер-программист, выпускник МЭИ: «Моя мама До Доан Кхань вчера скончалась.

Кремация послезавтра в Новокосино, в 10 утра».

Сообщение как будто порвало еще одну нить, которая несколько десятилетий связывала меня с Вьетнамом.

Прямо напротив корпункта «Правды» находился дом, где жил с семьей адвокат До Суан Шанг, один из лидеров Социалистической рабочей партии (СРП) – союзника Партии трудящихся Вьетнама, депутат Национального собрания. С ним поддерживал знакомство мой друг Виктор Васильевич Шарапов, изредка подменявший Щедрова в качестве временного корреспондента «Правды» до моей командировки в Ханой. Особая роль в ДРВ партии позволяла Шангу поддерживать неформальные отношения с советскими людьми. Его дочь До Доан Кхань окончила университет, работала в комитете по общественным наукам, специализировалась по международному праву. Как и все сотрудники с ее работы, она состояла в ополчении и осваивала пулемет. Она владела русским языком и была влюблена в русскую литературу, во все русское. Отец позволял ей прогулки по паркам с Виктором Шараповым. Вряд ли их дружба зашла дальше его редких визитов в семью соседей.

С подачи Шарапова с той семьей у меня тоже установились соседские, почти родственные отношения.

Но после отъезда из Ханоя мы потеряли друг друга лет на пятнадцать – двадцать.

Жизнь Кхань пошла извилистыми путями. Она состояла в браке с крупным ученым и общественным деятелем, который стал ректором Ханойского педагогического университета, и в 1978 году родила сына. Их союз распался. Внука взял на воспитание дед, а Кхань уехала в Россию и четыре года проработала переводчицей вьетнамских ткачих на Брянском текстильном комбинате. Через несколько лет она вновь приехала в Россию уже с сыном и устроилась на ткацкую фабрику «Пролетарская победа» в Мытищах. Ее сын позднее поступил в МЭИ.

Мы с Шараповым встретили ее на одном из приемов в посольстве Вьетнама, несколько раз встречались с ней в Москве и всегда поражались ее оптимизму, ее любви к России. Она пыталась заняться мелким бизнесом, но неудачно, и материально часто бедствовала. Но разве можно забыть, что на мой 75-летний юбилей я получил от нее 75 роз и ящик вьетнамских фруктов!

Кхань жила с сыном в небольшой комнате в апарт-отеле «Ханой – Москва». Она часто болела и вдобавок стала слепнуть. Нам удалось устроить ее в одну из лучших глазных больниц. Но ее болезнь прогрессировала. Последние годы она уже не узнавала ни сына, ни друзей и после инфаркта скончалась как раз в момент, когда эта книга уходила в набор.

На церемонии прощания ее сын с белой повязкой на лбу стоял на коленях перед небольшим алтарем, сооруженным у гроба, повторяя в слезах буддийские молитвы вместе с полутора десятком вьетнамцев. На алтаре по обычаю лежали фрукты, сладости, стояли малюсенькие рюмки с алкоголем. Я был единственным гостем-невьетнамцем: наш общий друг Шарапов скончался осенью прошлого года.

Я проведал Фам До Куена через несколько дней. Он сказал: «Мама умерла счастливой. Она всегда чувствовала себя легко, я бы сказал „уютно“ с русскими. Она любила русских, понимала русских, а они понимали ее». – «А ты, кем ты ощущаешь себя?» – «Я – гражданин России, хотя по крови, по кругу друзей – вьетнамец. Мне 42 года. Пусть моя жизнь будет нитью, связывающей Россию с Вьетнамом».

Пружина организации

1967 год.

Налеты на Ханой продолжались. В газетах – информация из Южного Вьетнама, репортажи о героизме, постоянно меняющаяся цифра сбитых американских самолетов, фотографии бойцов на позициях, пожаров, пленных летчиков, падающих, горящих самолетов, заметки, как хранить муку, рекомендации по оказанию первой помощи раненым, призывы укреплять дамбы против тайфунов и наводнений, сообщения о соревнованиях пловцов в Ханое…

Газеты повторяли крупным шрифтом высказывание президента Хо Ши Мина: «Ханой, Хайфон, так же как и некоторые другие города и предприятия, могут быть разрушены, но вьетнамский народ не запугать. Нет ничего дороже независимости и свободы. Когда придет день победы, наш народ восстановит страну и украсит ее более величественными и более прекрасными сооружениями!»

В один из майских дней 1967 года я беседовал с Нго Дьеном в МИДе.

– Как вы оцениваете сейчас положение на Севере? – спросил я.

Он ответил своим обычным тихим голосом:

– По нашим оценкам, жизнь на Севере сейчас идет нормально. Урожай пятого месяца (весенний. – А. В.) – хороший. Местная промышленность уже налажена и нормально работает. Некоторые считают, что в ближайшее время, когда, возможно, будут еще более жестокие американские налеты, настанет самое трудное для нас время. Это не так. Действительно, нас ждут тяжелые бои на Юге. Действительно, нас ждут новые варварские, жестокие бомбардировки. Это будет означать новые страдания и горе для мирных жителей. Но это не означает, что наш народ будет сломлен. Стоит подчеркнуть, что самые трудные времена у нас были в 1965 году, когда американцы послали крупные соединения в Южный Вьетнам, а на Севере начали бомбардировки. У нас тогда не было опыта. Это было самое трудное время. Мы его пережили. Наш народ верит, что день победы настанет, что он недалек. Что мы не только сможем сопротивляться эскалации, но и наступать, наносить сильные удары по противнику…

В ходе той беседы мы определяли сроки моей поездки к 17-й параллели.

Мне не раз задавали вопрос и дома, и в других странах: «Ну, как там Ханой, что от него осталось?» Надо сказать, что от Ханоя осталось многое. Центр города американские пилоты, как правило, трогать не решались, хотя и электростанция, и мост тоже были расположены у центра. И дело здесь не в каком-либо «джентльменстве» американцев, как нам пытались доказать при встречах некоторые американские политики, журналисты, военные.

В Северном Вьетнаме шла особая война, и выбор объектов диктовался не только военными соображениями.

Вообще-то, как мне казалось, большей военно-политической глупости, чем бомбардировки Ханоя, нельзя себе представить. В конечном счете бессмысленными были все бомбардировки Северного Вьетнама, а Ханоя – в особенности. После поездки к 17-й параллели мне казалось, что бомбардировок Ханоя больше не будет. Воюет страна, а не один город, в этой стране американцы давно уже бомбили то, к чему они приступили в Ханое, и без результата. Зачем же совершать налеты на Ханой? Но дело, вероятно, в том, что американские стратеги, те, которые сидят в теплых или прохладных (по сезону) кабинетах, пьют в жару прохладительные напитки, а в холод согревающие, ложатся в чистые постели и каждый день принимают душ, – они не совершали таких поездок и не представляли себе реальной обстановки во Вьетнаме. У них происходило психологическое смещение в оценке значимости и эффективности тех или иных действий.

Вот им кажется: «Ну разбомбим электростанцию, водопровод, оставим их без воды и света, как они будут страдать от жары – ужо им! Тут-то они и капитулируют, тут-то и будет оказано военное, моральное и политическое давление на правительство ДРВ…» Но… давайте отвлечемся на мгновение от настроенного на войну и готового к войне общества Северного Вьетнама, от потока помощи, который идет сюда из Советского Союза, а частично и из Китая.

Хотя отсутствие воды и электричества нельзя назвать удовольствием, в условиях Вьетнама обладание электричеством, вентилятором, краном с водой – все же исключение, а не правило. Этим постоянно пользовались лишь несколько сотен тысяч человек из 17-миллионного населения. Эти блага пришли во Вьетнам недавно и не стали еще непременной частью быта, потеря их не означает трагедию. В ряде районов Вьетнама жили наши специалисты, они жестоко страдали от жары – и ничего, выдержали. Но мы же северяне, а вьетнамцам не привыкать. И все это в условиях патриотического подъема, накала ненависти к захватчикам.

С психологической точки зрения бомбардировки Ханоя не принесли американцам никаких преимуществ, а наоборот – моральный ущерб. Кроме того, каждая бомбардировка города стоила потерь. С такой мощью противовоздушной обороны, как в Ханое, американцы никогда в истории не сталкивались. Это признавали даже в Вашингтоне. В самые свои черные дни американская авиация теряла до десятка самолетов из сотни – полутора сотен, участвовавших в налетах. Об этом подробнее позднее.

Как я уже говорил, американцы бомбили Ханой довольно-таки избирательно. Пытаться раздолбать центр города на виду у всего мира, у дипкорпуса, у журналистов, иностранных делегаций американцам было невыгодно. Они ограничились очень жестокими бомбардировками окраин, пригородов, Заляма, некоторых объектов в центре, но не приступили к тотальному уничтожению Ханоя, как они в свое время сделали с Пхеньяном.

Несмотря на известную «избирательность» бомбардировок, Ханой все же сильно пострадал. Вот что сообщал я в «Правду», например, 16 мая 1967 года:

«Сайгонское радио передает, что самолеты США бомбили „казармы“ на южных окраинах Ханоя. Американская пропаганда вновь повторяет, что удары наносятся лишь по „стали и бетону“. Посмотрим, куда на деле падают американские бомбы и ракеты.

Ваш корреспондент посетил район Донгда, расположенный в 6–7 километрах от центра города по дороге в Хадонг. Здесь лежит в развалинах один из цехов завода „Аврора“, где производятся термосы и электролампы. Воронка от тысячефунтовой бомбы в 20 метрах от здания научно-исследовательского института пищевой промышленности. Дальше – разрушенная школа работников почты и телеграфа.

Во время бомбардировки 2 мая большой ущерб был нанесен также Центральной школе национальностей. На нее упало несколько фугасных и шариковых бомб.

Вспоминается беседа, состоявшаяся несколько дней назад с товарищем Данг А – руководителем группы по вопросам оружия при комиссии по расследованию американских преступлений во Вьетнаме. Он считает, что половину всех бомб, сброшенных на Северный Вьетнам, составляют шариковые бомбы. Вот и сейчас можно видеть кучу неразорвавшихся бомб такого типа рядом со зданием Института пищевой промышленности.

Развалины Педагогического института в Вине, госпиталя в Тханьхоа, церкви в Хонгае, сотни других зданий, разрушенных варварскими бомбардировками».

Несколько пояснений о видах бомб, применяемых американцами во Вьетнаме.

Шариковые бомбы. Это «новое поколение» шрапнельных бомб времен Второй мировой войны. Имеется две разновидности этого оружия. Первая – так называемые «ананасы». Цилиндрической формы, желтого цвета, размером с граненый стакан, они закладываются штук по восемнадцать – двадцать пять в специальные трубы. Двадцать труб в свою очередь помещаются в контейнер. В воздухе у этой шариковой бомбы раскрывается стабилизатор – хвостовое оперение, отсюда и сходство с ананасом. «Ананасы» могут выталкиваться из контейнера как все сразу, так и из одной трубы, оставляя внизу разрывы в линию, по пунктиру. Вторая разновидность – шарообразные «апельсины». Одна бомба свободно умещается в ладони. У нее ребристая поверхность темного цвета. «Апельсины» закладывают в большой контейнер по полтысячи штук.

Шариковая бомба предназначена исключительно для убийства людей. Она содержит примерно триста шариков, которые не пробивают даже толстой доски, но смертельно опасны для человека. Они входят в тело и движутся там по сложным траекториям, затрудняя оперирование. Я видел людей, изрешеченных этими шариками, умирающих или живых. Шарик оставляет маленькую ранку, крови снаружи мало, но происходит внутреннее кровоизлияние.

Расход этих бомб настолько велик, что во Вьетнаме находили контейнеры, только что сошедшие с конвейеров. Затем американцы, по словам вьетнамцев, начали использовать и шариковые бомбы замедленного действия.

Применялась довольно широко и управляемая ракета «Булпап», начиненная 113 или 450 килограммами взрывчатки, и почти весь арсенал фугасных бомб до 3000-фунтовых включительно.

Американские ракеты «Шрайк» выпускались в основном против ракетных и зенитных дивизионов, вернее, против их радарных установок. Когда самолет летит на расстоянии нескольких сот километров, его засекают радары. Когда же он входит в зону действия мощных радаров наведения, скажем ракет, его приборы регистрируют облучение и он на луч радара выпускает «Шрайк». Операторы станций наведения научились «обманывать» и уводить «Шрайки» в сторону, заставляя беспорядочно падать эти серые сигары длиной около 3 метров. В каждом «Шрайке» 23 килограмма взрывчатки и несколько тысяч стальных кубиков.

Вспоминается один эпизод. 17 ноября я летел из Вьентьяна в Ханой на самолете Международной комиссии по наблюдению и контролю. Моя жена Галина переселилась на время моего отсутствия из корпункта в дипломатический квартал, в комнату над медпунктом, выходящую окнами на дом военного атташе генерала Алексея Ивановича Лебедева. В самолете французский пилот сообщил, что получена телеграмма из Ханоя: во время сегодняшнего налета ракета попала в дом советского военного атташе. Я пережил пару тяжелых часов, пока не встретился с Галиной.

Оказалось, что в фундамент дома Алексея Ивановича саданул заблудившийся «Шрайк». В доме находился не только генерал, но и его жена, а также жена переводчика. На счастье, все отделались потрясением. Никто не был ранен. Взрыв получился целенаправленным и пришелся на другой дом, где жил Иван Шпорт. Его в комнате не было, но он долго хранил, как реликвию, насквозь изрешеченную простыню с постели. Он ушел на работу за полчаса до налета. Галина выбежала из своей комнаты за несколько секунд до взрыва. Выбитые стекла воткнулись в каменные стены ее комнаты. Короче говоря, повезло.

В ритме жизни сравнительно большого города во время налетов не было сумятицы, беспорядка. Складывалось впечатление, что каждый знал свои обязанности и свое место. Во всем этом чувствовалась сильная организующая рука ПТВ и правительства, ханойских партийных и городских властей.

В декабре 1967 года я встретился с секретарем ЦК Партии трудящихся Вьетнама, первым секретарем Ханойского горкома партии Нгуен Ван Чаном. Привожу сокращенную запись этой беседы:

Вопрос. Товарищ Чан, расскажите, пожалуйста, об организации работы партии в современных условиях, на третьем году борьбы против американской агрессии.

Ответ. В настоящий момент коммунисты Ханоя все силы направляют на выполнение задач, поставленных партией перед нашим народом в борьбе против агрессии США и в организации производства. Перед ханойской партийной организацией стоят две другие важные задачи: организация жизни населения города и эвакуация производства и населения для защиты человеческих жизней и имущества. Работа горкома ведется по определенным участкам, во главе которых стоят члены бюро городского комитета партии. У меня есть два заместителя. Первый заместитель – по военным делам, и второй заместитель – по оргвопросам. В Ханой входят четыре городских района и четыре пригородных уезда. В каждом районе и уезде постоянно работает один из членов бюро. Эти товарищи имеют определенные права разрешать на месте возникающие трудности, не ожидая указаний сверху. Несмотря на постоянные налеты, мы поддерживаем связь с членами бюро и горкома, находящимися на местах, и каждую неделю устраиваем совещания. Так как работникам на местах даются большие права, мы придаем большое значение усилению контроля за их работой.

Вопрос. Вы сказали, что один из ваших заместителей отвечает за военную деятельность ханойской партийной организации. В каких отношениях он находится с командованием Ханойского военного округа?

Ответ. Заместитель первого секретаря Ханойского горкома партии является одновременно комиссаром Ханойского военного округа.

Вопрос. Каковы сейчас основные методы партийной пропаганды?

Ответ. Главная пропагандистско-воспитательная работа направлена на усиление духа патриотизма, любви к социалистической отчизне, решимости сражаться с американским империализмом, духа пролетарского интернационализма.

Вопрос. Вы придаете значение поставленным задачам в зависимости от порядка перечисления?

Ответ. Нет. Важность этих задач не зависит от порядка, в котором я их перечислил. В своей пропагандистской работе мы подчеркиваем место столицы в борьбе против империализма за спасение Родины. Если весь Северный Вьетнам – это обширный тыл сражающегося Юга, то Ханой – основная база этого тыла. В столице сосредоточена примерно треть промышленности ДРВ, поэтому наши успехи в производстве имеют особое значение. Мы подчеркиваем, что в столице сосредоточены большие богатства страны и ценные, высококвалифицированные кадры. Если человек любит Родину, то он должен стремиться сохранить и людей, и материальные богатства. Воспитание масс в духе пролетарского интернационализма имеет благодатную почву в нашей столице. Рабочих здесь больше, чем в других городах страны.

Вопрос. Как вы обеспечиваете рост рядов Партии трудящихся?

Ответ. Мы привлекаем в партию людей, которые непосредственно заняты на производстве или участвуют в боевых действиях. Обычно в партию принимают тех бойцов, которые храбро сражались против врага. Мы практикуем принятие в партию прямо на боевых позициях. Например, Нгуен Тхи Чау была командиром взвода ополченцев в деревне Иенвьен. Ее приняли в партию 23 сентября. Она участвовала в тридцати боях в качестве заряжающего зенитного орудия и сражалась лучше некоторых солдат регулярной армии. Или вот случай: ополченец Фам Нгок Тхау из деревни Донгнгак. Он еще молод, однако был принят в партию, так как является отличным бойцом и обезвредил десять бомб замедленного действия. Фан Тхи Тхоа – женщина-ополченка Ханойского механического завода – была принята в партию прямо на поле боя, после налета американских самолетов после того, как обезвредила много шариковых бомб и спасла жизнь многим людям. За 1967 год только в городе Ханое мы приняли 7 тысяч новых кандидатов и членов партии.

Вопрос. Какова роль партии в организации обороны Ханоя?

Ответ. В своей работе мы содействуем как региональному, так и главному командованию наших вооруженных сил. Главная задача Ханойского партийного комитета – организация вооруженного ополчения. Его отряды создаются как по месту работы, так и по месту жительства. Эти отряды находятся в двойном подчинении, с одной стороны – военному командованию Ханоя, с другой стороны – горкому партии. У нас созданы не только вооруженные отряды, но и специальные группы по ликвидации последствий налетов, пожарные, спасатели. Наша партийная организация занимается защитой городского имущества, а также созданием обширнейшей сети убежищ. Наконец, партийная организация следит за порядком в городе и на коммуникациях. В этом она опирается на ополченцев и: организацию молодежи…

Ханою жилось трудно, ох как трудно в то лето 1967 года. Я случайно попал в зоопарк. Зверей почти не было. Клетки опустели. Как мне объяснили, самых ценных обитателей эвакуировали. В одной из клеток лежали на полу два орла. Они умирали.

Людям, ведущим нечеловечески напряженную борьбу, было не до птиц. Все силы, энергия, воля, нервы, ресурсы нации были брошены на оказание сопротивления врагу. Нужна была железная дисциплина во всем, и в особенности в контроле за продовольственными ресурсами. Государство пошло на строжайшее рационирование продовольствия и всех предметов широкого потребления. Большим успехом Северного Вьетнама в этом плане было установление единых норм выдачи риса по твердым ценам, а затем, в связи с увеличением поставок муки из СССР, также хлеба и мучных изделий.

Вьетнамцы учились хранить муку во влажном и жарком климате, печь хлеб, приучаться к его употреблению. Тогда риса у СССР не было. Вот и посылали муку. Как мне говорил секретарь Ханойского горкома партии Нгуен Ван Чан, за всю войну эти нормы не менялись. Максимум во Вьетнаме имели солдаты и рабочие, занятые тяжелым трудом, – 21–24 килограмма риса или мучных изделий в месяц. Городские жители, кадровые партийные работники, служащие получали 13,5 килограмма, рабочие, занятые сравнительно легким трудом, – 18–21 килограмм. До войны вьетнамцы почти не знали хлеба в нашем понимании. СССР тогда поставлял муку. Риса у него не было. Детям рис выдавали в соответствии с возрастом: с 15 до 18 лет они получали 15 килограммов.

Крестьян государство рисом не снабжало. Но местные власти следили за тем, чтобы крестьянам оставалось по 20 килограммов риса или других злаков в месяц. Излишки они сдавали государству по твердой цене.

Самые низкие месячные нормы других продуктов были – 100 граммов сахара, 300 граммов мяса или жиров, около литра рыбного соуса нык-мама или его заменителей, определенное количество овощей, корнеплодов. На малышей до 15 месяцев должны были выдавать в месяц по 4–8 банок сгущенного молока, добавочные нормы сахара (250 граммов) и мяса (300 граммов).

Подобная политика препятствовала широкой спекуляции, чрезмерному росту цен на черном рынке. Если килограмм риса по карточкам стоил 40 су (в донге – 100 су), то на самом дорогом рынке в Ханое – 120–160 су в зависимости от сезона, в провинциях, особенно богатых, дешевле. Заработная плата основной массы городского населения – 40–60 донгов в месяц. Мясо, конечно, было роскошью. Самое дорогое мясо здесь – собачатина – доходило до 9 донгов за килограмм. Свинина и птица стоили дешевле.

Кое-какие овощи, фрукты, продававшиеся на многочисленных маленьких «рынках» в переулках или на перекрестках, в общем-то были доступны населению. Изредка продавали связки лягушек, мелких креветок, ракушек. Особо длинных очередей не было. Люди стояли в лавках за рисом, тканями, мукой, в жару за пивом. Но длинные очереди не были характерной чертой Ханоя. Действовала неплохо налаженная система распределения, контроля. Стоит заметить, что почти в каждом дворе в Ханое росли бананы или папайя (дынное дерево). Все предприятия и учреждения создали подсобные хозяйства.

Карточки существовали также на ткани, мыло, керосин, дрова, бумагу, зубную пасту, чай, сигареты, кофе. Нормы выдачи тканей – 4–5 метров в год на человека. Сложилось три формы снабжения населения промышленными товарами. Во-первых, они доставлялись прямо на заводы и учреждения и там распределялись. Во-вторых, существовали магазины, так сказать, по территориальному принципу. Наконец, самые дефицитные товары распределяли на общих собраниях населения, в учреждениях или на предприятиях.

Оглядываясь назад, оценивая усилия ДРВ в организации снабжения населения, можно сказать, что страна пережила трудные годы с помощью поставок из СССР и его союзников. Вьетнамцам помогло и то, что уровень потребления для массы жителей в прошлом был невысокий. Зажиточно вьетнамцы не жили никогда в истории. И до войны в обиходе были карточки. Вьетнам знал катастрофы, стихийные бедствия, войны. Сжимать свои потребности со сравнительно невысокого до низкого уровня для вьетнамцев было не в новинку. И конечно: ничего подобного голоду 1944–1945 годов Северный Вьетнам не знал. В жарком тропическом климате большую часть года население не нуждается ни в теплой одежде, ни в прочных жилищах, ни в отоплении. Многие вьетнамцы утверждали, что, несмотря на военные трудности, они живут несравненно лучше, чем в период первой войны Сопротивления.

Иностранная колония нехватки продуктов не испытывала. В Ханое была специальная база, а в провинции наших специалистов приличным питанием обеспечивали их вьетнамские коллеги. Свинина и курятина не исчезали. В зависимости от сезона на столе были кое-какие овощи – лук, огурцы, помидоры, редька, перец и фрукты – бананы, апельсины, мандарины, грейпфруты, папайя, лимоны. Летом, в августе, на короткое время появлялись помкалены – зеленоватые пупырчатые плоды, очень мягкие, их можно было ломать, очищая зеленую или желтоватую кожуру. Внутри – белая, сладкая до приторности мякоть с черными семечками. (Сейчас они появились и в России под названием «сладкая ягода».) Ели манго. В мае – июне радовали личи, необычайно приятные плоды, с твердой кожурой, большим ядром внутри и со студенистой кисло-сладкой мякотью, размером с нашу сливу или немного больше. Они хорошо утоляют жажду в жару, освежают. Наконец, летом появлялся король всех фруктов, или, если хотите, плодов, – ананас. Сейчас и в наших магазинах есть эти экзотические тропические фрукты. Тогда мы их не знали.

Перед поездкой во Вьетнам я думал, что здешний климат означает круглогодичное изобилие овощей и фруктов. Я ошибался. В конце лета в Ханое пропадали помидоры, огурцы, большинство фруктов. И для тех, кто ориентировался на вьетнамский стол, оставался один «овощ» – проросшие в земле зерна фасоли. Очищенные и приправленные уксусом ростки были вполне съедобны, а главное – содержали кое-какие витамины. На второй год жизни во Вьетнаме я открыл для себя незрелую папайю – ее мякоть по вкусу напоминала капусту кольраби или кочерыжку обыкновенной капусты. С орешками арахиса и луком это было недурно. Картошка в разгар сезона стоила в пять – десять раз дороже апельсинов и считалась роскошью. Лук был всегда мелкий – с ноготок.

Угнетало отсутствие молока. Консервированное надоедало, свежего не было. Лишь изредка я выбирался в гостиницу «Тхонгнят» («Метрополь»). Там иногда по утрам бывал необычайно дорогой йогурт, высшее лакомство. Совершенно незабываемыми были те дни, когда с нашего судна привозили яблоки. Это был праздник. Мы делили яблоко на несколько частей и долго жевали. Из Союза обычные передачи состояли из буханки черного хлеба, водки, банки смородинного или клюквенного варенья, селедки, воблы, сухих грибов.

Для иностранцев в городе было два ресторана. Один из них – при отеле «Тхонгнят», другой – на берегу озера Возвращенного Меча. Он назывался «Бохо». За полтора часа в «Метрополе» можно было пообедать обычным супом, эскалопом или же, если заказать заранее, за довольно высокую цену – блюдами вьетнамской кухни.

Вечером в холле отеля «Метрополь» всегда можно было встретить нескольких вьетнамцев, которых мы знали поименно, и гостей Вьетнама – журналистов, профсоюзных деятелей, пацифистов-американцев, африканцев, европейцев. «Метрополь» был центром некоего обмена мнениями, новостями.

Одни и те же девушки обслуживали нас. Когда объявляли тревогу, они со строгими лицами приглашали гостей в бомбоубежище, некоторые из них надевали на голову «каски» из плотно сплетенной рисовой соломы, брали в руки винтовки и выходили на улицу. Одна из них – прехорошенькая. Фотография этой девушки, с винтовкой, в соломенной шляпе, обошла чуть ли не все журналы мира, ибо ни один из приезжих журналистов не мог отказаться от соблазна сфотографировать ее.

Иностранных гостей в Ханое было немного. Они прибывали или через Вьентьян, или через Пекин.

Раз в неделю или в две, иногда реже по маршруту Сайгон – Пномпень – Вьентьян – Ханой и обратно курсировал самолет Международной комиссии по наблюдению и контролю. Время его прибытия было рассчитано по минутам. Однажды американцы под его прикрытием пытались бомбить Ханой, а ПВО вынуждена была молчать и открыла огонь лишь тогда, когда самолет коснулся посадочной дорожки. Последовали энергичные протесты, и американцы больше таких «экспериментов» не делали. Я несколько раз летал этим самолетом в Лаос, Камбоджу и обратно.

Несколько лет назад самолет со всем экипажем и пассажирами пропал над Лаосом, и о его судьбе до сих пор ничего не известно. С тех времен, видимо, и ввели расписку для пассажиров, не членов комиссии. В ней говорилось: «В случае моей смерти или ущерба мне или моей собственности ни я, ни мои наследники и личные представители не имеют права на какую-либо компенсацию»… После летишь с несколько странным чувством, хотя никаких других происшествий с самолетами комиссии не было. Этот путь использовали члены комиссии – поляки, индийцы, канадцы, а также чехословаки, французы, вьетнамцы, многие делегации, направлявшиеся в Ханой, которые по тем или иным причинам предпочитали не лететь через Китай.

Дважды в неделю на Ханойский аэродром приземлялся китайский самолет Ил-14. В четверг он, как правило, опаздывал, даже если была летная погода. Тогда советские пассажиры из Ханоя не поспевали в Пекине на советский лайнер Пекин – Москва и ожидали следующего самолета, а он был китайский. Наши, улетая из Ханоя, ночевали в Наньнине, потом в Пекине. В понедельник самолет приходил более регулярно. Его могла задержать гроза или бомбежка. Когда я первый раз летел в Москву через Китай, стюардесса – девушка рослая и симпатичная – разносила всем яблоки, потом доставала красную книжечку цитат Мао, пела их. Был разгар «культурной революции». Она пританцовывала передо мной, единственным советским пассажиром, делая движения, будто протыкает штыком живот «советского ревизиониста». Потом она снова разносила жевательную резинку, конфеты и груши. Я решился ее погладить, но обнаружил, что она была в ватных брюках. Стюардесса странно, но доброжелательно на меня посмотрела и потом всем пассажирам давала по груше, а мне – две.

В Пекине мы задержали взгляд друг на друге и расстались. Навсегда.

На аэродроме в Заляме мы встречали друзей или провожали, кричали «Привет Москве!». Когда разбомбили мост, каждая поездка на аэродром через паром была уже маленьким событием. Потом многие наши дипломаты, журналисты, специалисты стали предпочитать путь из Владивостока в Хайфон. Международный аэродром Залям американцы так и не бомбили. Лишь раз в декабре 1967 года высыпали на него контейнер с шариковыми бомбами.

Пресс-конференции и интервью по-ханойски

Для того чтобы сообщить журналистам о последних событиях в стране, о новых бомбардировках, в Ханое устраивались пресс-конференции. Как правило, они проходили в так называемом Международном клубе. Это небольшое одноэтажное здание с кинозалом. Он же – зал собраний и пресс-конференций. Небольшой бар, бильярд. Вечером здесь можно увидеть одного-двух иностранцев. Сад был изрыт бомбоубежищами. Иногда сотрудники нашего посольства, аппарата экономического советника или: торгпредства приходили играть в волейбол, по тревоге бежали в бомбоубежища, затем выходили и снова продолжали матч.

Чаще всего пресс-конференции организовывала Комиссия по расследованию американских преступлений во Вьетнаме. Ее представители зачитывали заявление по какому-нибудь поводу или о преступлениях, совершенных американцами за какой-то период. На стендах вывешивались фотографии разрушений, пожаров, убитых, раненых, иногда вещественные доказательства преступлений. Нередко на пресс-конференции приводили раненых – женщин, детей, стариков. Они рассказывали, при каких обстоятельствах происходили налеты, как они были ранены, кто у них в семье погиб.

В Ханое работали корреспонденты «Нойес Дойчланд», Польского телеграфного агентства, Чехословацкого телеграфного агентства, венгерской «Непсабадшаг», один румын, несколько японцев от «Акахаты» и телевидения, представители «Юманите» и Франс Пресс, «Пренса латина» да мы, советские журналисты от ТАСС, телерадио, «Известий», АПН, «Правды». Были и китайцы, с которыми мы не имели никаких контактов. Пресс-конференции посещало много вьетнамских журналистов. Сюда же приглашали представителей иностранных посольств и миссий. На столах стояли бутылки с лимонадом и пивом. Стрекотали киноаппараты, вспыхивали блицы.

Иногда в Международный клуб приводили американских летчиков. Часто еще тепленьких, только что сбитых, очумевших, словно попавших на другую планету, не способных толком ни соображать, ни держаться. Они не говорили. Их показывали. Иногда прокручивали их заявления, записанные на пленку. Американская пропаганда жаловалась, что, мол, «бесчеловечно» выводить пленных летчиков на пресс-конференции, это, мол, «негуманно». А ведь они только что убивали, где-то еще стонали люди, раненные ими, где-то дымились сожженные ими дома. С точки зрения вьетнамцев, публике показывали преступника, пойманного на месте преступления, он сам был «вещественным доказательством».

Летом 1968 года я встретился с капитаном ВВС США Расселом Эдвином Темперли, который участвовал в налетах на Ханой. Текст вопросов был заранее согласован с вьетнамцами, видимо, летчик согласовал и свои ответы.

Он носил тюремную куртку и брюки; в другой одежде его можно было бы принять за коммивояжера, инженера, средней руки бизнесмена, наконец, за обычного гражданского летчика.

– Знаете ли вы, что являетесь преступником? Знаете ли вы, что в Соединенных Штатах за убийство женщины, ребенка, старика или другие тяжкие преступления полагается тюрьма или электрический стул?

– Э-э-э… м-м-м. Да, я знаю все это…

Темперли родился в 1935 году в городе Ньютоне, штат Массачусетс, холост. Служил в 496-й эскадрилье 388-го полка тактической авиации, базирующейся на Корате (Таиланд), личный номер 59025.

– Вы христианин?

– Да, я протестант.

– Что вы знали о Вьетнаме перед тем, как прибыли сюда?

– Я знал очень мало о Вьетнаме и вьетнамском народе. Примерно за десять месяцев до прибытия в Юго-Восточную Азию мне дали небольшую брошюрку, в которой содержались общие сведения… Эта брошюрка была о Южном Вьетнаме. В ней ничего не говорилось о войне или о причинах этой войны. В ней не было ничего о Северном Вьетнаме, его населении. Это была очень общая брошюрка. В ней было мало сведений о вьетнамском народе и обо всем районе…

– Что думали ваша мать и друзья о вашем участии в этой войне?

– Моя мать? Ах да… Моя мать старая женщина, и я был единственным сыном в семье. Естественно, она не хотела, чтобы я уезжал. Она была против этого. Она молилась за меня, беспокоилась за меня…

Я прибыл на базу в Корате 6 июля 1967 года, – продолжал рассказ Темперли. – Это было мое первое путешествие в Юго-Восточную Азию. Я получал примерно 725 долларов в месяц, то есть столько же, сколько другие капитаны ВВС. Каждый месяц нам давали надбавку за участие в военных действиях. Все пилоты получали по 100 долларов. Более опытные летчики – несколько больше. Я получал 125 долларов. Затем военная надбавка – 65 долларов… Я знал, что Северный Вьетнам имеет мощную противовоздушную оборону. Я думал о себе и волновался, потому что мне надо было летать в зоне особенно мощной ПВО. Я не могу отрицать, что действительно боялся…

– Как проходил ваш последний вылет?

– Я поднялся с базы в Корате 27 октября на своем самолете F-105 – «Тандерчиф», имея шесть бомб, каждая по 500 фунтов. Я должен был бомбить цели примерно в 20 милях к юго-западу от Ханоя. Когда я повел самолет на цель, разорвался зенитный снаряд. Двигатель остановился почти мгновенно. Самолет был тяжело нагружен бомбами. Он начал сразу же падать и быстро терять высоту. Я должен был катапультироваться. Я катапультировался на небольшой высоте и надеялся, что местные жители меня не заметят и меня спасут. Примерно через пять минут после приземления появились люди. Я успел снять парашют и избавиться от снаряжения, когда увидел двух крестьян. Они шли ко мне. У одного был автомат, у другого – нож. Большой нож. Они взяли меня в плен. Они обезоружили меня, они взяли мою одежду… То есть не одежду, а снаряжение… Я испугался… Затем появились еще двое, и меня повели к деревне. Может быть, в 500 метрах от меня. Я не видел ее, когда катапультировался…

Темперли остановился, вытер со лба пот рукавом, с бульканьем выпил воду из стакана. Затем продолжал:

– Мы только пришли в деревню, как появилось несколько наших самолетов, которые летали вокруг того места, где я приземлился, пытаясь разыскать меня. Местные жители увидели эти самолеты и быстро увели меня в большую траншею. Это напугало меня. Люди были возбуждены, наблюдая за самолетами. А я лежал в траншее. Я думал, что они собираются убить меня, пристрелить или зарезать ножом. Самолеты вскоре улетели. Летчики не могли связаться со мной. Крестьяне вывели меня из траншеи. Ждали, когда меня перевезут. В это время я думал: «Они обозлены! Здесь были наши самолеты. Они собираются пытать меня, чтобы получить информацию или просто потому, что сочтут за шпиона, а потом наверняка убьют». Затем прибыл транспорт, и меня увезли. Меня не убили и не пытали.

– Как с вами обращаются в лагере для американских летчиков?

– Со мной обращаются нормально. Я думаю, что это хорошее обращение. Раньше я думал, что в случае пленения условия жизни будут очень плохими и что питание будет плохое. Я думал, что будет плохое медицинское обслуживание или совсем его не будет. Все это оказалось не так. У нас есть газеты и журналы. Обращение с пленными удовлетворительное как в смысле духовном, так и в смысле физическом. Да, я считаю – оно удовлетворительное.

– Что вы думаете о разрушительной войне, которую Соединенные Штаты ведут против Северного Вьетнама?

– Действительно, мне кажется, что война в целом ошибочна… Происходят встречи в Париже… Я думаю, что США прекратят бомбардировки и другие акты войны против ДРВ. На Юге… В конце концов, мне кажется, что представитель США встретится с представителем Национального фронта освобождения и вместе они выработают решение для урегулирования войны на Юге. Начнутся переговоры. Я думаю, что иностранные войска будут выведены, эвакуированы из Южного Вьетнама, отдадут территорию южновьетнамскому народу и предоставят ему возможность решать собственные дела.

– Если бы когда-нибудь вы оказались на свободе, какую бы избрали профессию?

– Если вьетнамский народ когда-либо предоставит мне свободу? Я не намерен оставаться в ВВС. Я хотел бы уйти с военной службы. Нет, я не хочу быть снова замешанным в войне…

Мои вопросы пленному летчику вьетнамцы тщательно заранее отфильтровали, как и его ответы мне. Первую эмоциональную реплику они тогда не разрешили публиковать в газете. Я ее смог включить спустя два года в свою книгу.

Капитан Темперли говорил осторожно и взвешенно, не подставляя себя под будущие обвинения американской военной прокуратуры. Но он сказал то, что от него ждали вьетнамцы и почему разрешили интервью с ним: «Война в целом ошибочна», «США прекратят бомбардировки ДРВ», с Национальным фронтом они «выработают решения для урегулирования войны на Юге», «начнутся переговоры», «иностранные войска будут выведены из Южного Вьетнама»… Шел 1968 год, и словами пленного американского летчика были высказаны формулировки позиции делегации ДРВ на «встречах», которые происходили в Париже.

Были пресс-конференции и при других обстоятельствах. Однажды вечером в конце апреля нас пригласили в Министерство иностранных дел. Я приехал на старенькой, потрепанной корпунктовской «Волге». (Мой тогдашний шофер, телеграфист по специальности, в общем-то не следил за мотором и водил машину неважно. Зато он хорошо знал французский и с удовольствием читал бюллетени. Потом корпункт получил газик, пришел новый шофер и хороший механик Кет, его искусством восхищались даже наши шоферы, особенно после того, как он обогнал посольскую «Волгу» на трудной дороге из Хонгая в Хайфон. Но это было потом.)

Нас предупредили, что под Ханоем сбит американский самолет и взят в плен американский летчик. Пресс-конференция пройдет прямо у обломков самолета. Дело было уже к вечеру. Опасаясь за «Волгу», я поинтересовался, хорошая ли дорога. Представитель отдела печати МИДа ответил, что дорога «ничего». Тогда я только начинал водить машину, не был уверен в себе, но зуд начинающего автомобилиста пересилил, и я решил ехать. Со мной в машину поместились «безлошадные» коллеги – Жак Моалик от Франс Пресс, его переводчик товарищ Лыонг, с которым мы совершили поездку к 17-й параллели, а также венгр Ласло Сабо.

Мост Лонгбьен миновали благополучно, а когда мчались через Залям, завыли сирены, послышались разрывы. «Туши свет!» – закричал Жак. Видимо, где-то пролетала группа американских самолетов. Мы вышли, спрятались в развалинах. Там были вырыты неглубокие щели.

Вскоре мы тронулись дальше. Но километров через пятнадцать пришлось свернуть на проселочную дорогу, которая в дельте Красной реки обязательно проходит по дамбам. 10 сантиметров от колеса до обрыва, ухабы, грязь иногда «по пузо», справа и слева метра в три скат на рисовое поле, горбатые мостики без перил, нос машины задирается так, что ты видишь звезды, но не видишь дороги. Какие-то повороты. Пути назад не было. Мотор глох, чудом заводился, проржавевший кузов скрипел. Сначала ехали без фар, опасаясь самолетов, потом я все-таки включил свет. В такие моменты бывает какое-то дополнительное чутье, неожиданно верная реакция, и мы добрались благополучно.

Уже начиналась пресс-конференция. Ее вел представитель военного командования полковник Ван Тан. На стене висела карта бомбардировок Ханоя и его окрестностей. Рядом со столами на полотне лежало имущество американского летчика – надувная лодка, пистолет, деньги, кое-какие продукты, личная карточка, кинжал. Сам летчик уже умер. Он был тяжело ранен при катапультировании, а затем его подобрали вот эти три крепкие крестьянские девушки со старенькими винтовками за плечами. Сельский фельдшер оказал ему первую помощь, но было поздно.

…Крупное тело убитого детины. Несколько часов назад это был молодой, полный сил мужчина. Его звали Ларри Уэскэмп. Он прилетел в чужую страну бомбить и убивать и нашел здесь свою смерть. Затем мы направились в поле, чтобы посмотреть на обломки самолета. Я подобрал кусок на память.

Мы тронулись обратно часа в три ночи. Сказалось нервное расслабление, я угодил в яму, и «Волга» зависла над рисовым полем. На счастье, сзади ехал газик с сопровождающими нас вьетнамцами. Они сходили в соседнюю деревушку, пригласили крестьян и дружными усилиями с помощью длинных бамбуковых жердей и кольев машину вытащили. За руль сел Лыонг, и мы снова поехали по дамбе. Все остальные автомашины заблудились, мы их обогнали у разбомбленного госпиталя. В Ханой приехали часов в пять утра.

Ночные, утренние пресс-конференции были в Ханое делом обычным. Иногда во время пресс-конференции начиналась новая бомбардировка. Журналисты высыпали в сад, наводили десятки фото– и киноаппаратов на небо. Раза два в такой момент у всех на глазах сбивали американский самолет и через полчаса приносили на пресс-конференцию его обломки.

Нужно отметить, что американцы прилагали безусловно огромные усилия, чтобы не допустить пленения своих летчиков, тех, которым удалось катапультироваться. У каждого был радиомаячок, определявший местоположение, и радиосвязь. На их спасение направлялись вертолеты, а зону, окружавшую место приземления, бомбили и обстреливали самолеты. Так удавалось выручить почти половину (!) сбитых и уцелевших летчиков. Американцам везло не всегда и не везде. Мне рассказывали, что однажды вьетнамцы сбили вертолет. В нем вывозили семь (!) американцев, которые раньше сумели катапультироваться. Другой случай: разведка США узнала о лагере, в котором держали несколько десятков пленных летчиков. Однажды ночью в ноябре 1970 года большое подразделение спецназа высадилось с полутора десятков вертолетов, чтобы их освободить и увезти. «Выстрел» оказался холостым: в этом лагере пленных летчиков уже не было.

У каждого пилота, если его собьют и он уцелеет, имелось три письменных обращения к населению на вьетнамском, французском и английском языках: «Я пилот США, я вам ничего плохого не сделаю, окажите мне помощь и отведите меня к своему командованию».

Наших военных на допросы не допускали. Но вьетнамцы делились сведениями, которые добывали у пленных: где и как готовят летчиков, особенности их вербовки, какова тактика их боев с зенитно-ракетными комплексами или с зенитными батареями. Какие средства радиоэлектронной борьбы они применяют, устройство этих узлов.

Летчики были ценной добычей. Привожу отрывок из воспоминаний Тауно Федоровича Пяттоева:

Летчик подполковник ВВС США был взят в плен. Мы как раз были на фронтовом КП № 2 в районе дороги № 20, когда летчика со связанными руками туда привела девушка с карабином. В сбитом самолете и у летчика была новая аппаратура, обеспечивающая его спасение. Обнаружившая летчика девушка – боец саперного батальона – вырвала и разбила радиомаяк, крепившийся на лацкане летного комбинезона пилота, сняла с него оружие, планшет с документами, связала и, дождавшись, когда он придет в сознание, под страхом применения оружия привела его на КП. Оказывается, американцы хорошо понимают язык оружия. А девчушка по габаритам была раз в пять меньше своего пленника.

Пленного срочно отправили в Ханой. Вероятно, попался серьезный пленник…

Второго летчика пыталась спасти поисково-спасательная служба ВВС США. Район вероятного его нахождения был блокирован самолетами А-6, F-4 и вертолетами. Чтобы не допустить захват летчика в плен, по кругу диаметром 20 километров были распылены ОВ. Спасти его не удалось.

Американцы разозлились, усилили налеты до 150 групповых вылетов в сутки на территорию 4-й зоны. Бомбили, заметив любой дымок над джунглями. Но перевалы оказались свободны для переброски колонн.

Был важен и политико-пропагандистский аспект пленения летчиков.

26 октября 1967 года над Ханоем было сбито несколько американских самолетов, в том числе пилот «голубой крови» майор американских ВМС Джон С. Маккейн, сын адмирала Джона Маккейна, командующего военно-морскими силами США в Европе, внук адмирала Джона Маккейна, командовавшего в период Второй мировой войны всеми американскими авианосцами на Тихом океане.

Свой двадцать третий вылет на ДРВ он завершил в водах ханойского озера Серебристого Камыша, куда приводнился после катапультирования из охваченного пламенем самолета и был взят в плен. На допросе он заявил: «Вокруг Ханоя очень плотный и очень точный огонь. Что касается ракет „земля – воздух“, то они бьют довольно точно. Я был уже у цели, когда увидел идущие навстречу мне ракеты. Потом удар потрясающей силы. Теперь плен…» Он был тяжело ранен, но его вылечили вьетнамские врачи. Однако несколько лет, проведенных в отнюдь не комфортабельном вьетнамском плену, видимо, сказались на его психике. Он вернулся в США вместе с другими пленными в 1973 году, окунулся в политику. Он был запечатлен на кинопленке, когда находился в группе освобожденных американских летчиков, и спокойно шел на своих ногах, но на встречу с президентом США демонстративно пришел на костылях. В политике он занял крайне правые позиции. В сенате США его речи всегда были преисполнены ненависти к России, Вьетнаму, Китаю, к американским пацифистам.

Пленные американские летчики на допросах говорили, что очень боялись выполнять задания по нанесению ударов в районе Ханоя, так как там они несли очень большие потери от средств ПВО. Полет в эту зону, а она на американских топографических авиационных картах была обозначена «зона № 6», американские пилоты называли полетом в зону «гроб» (шесть досок). По официальным американским данным, во вьетнамской войне американская авиация теряла один самолет на каждые 60 самолетовылетов, во время корейской войны она теряла один самолет на 750 самолето-вылетов.

Жаркий август (а также сентябрь, октябрь и т. д.) 1967 года

Июль 1967 года, когда я вернулся из поездки к 17-й параллели, полз томительно медленно. Обычные две-три тревоги в день не меняли ритмы жизни.

В августе начались новые бомбардировки. 11 августа после нескольких предварительных объявлений по радио во второй половине дня завыли сирены, а с ними вместе загрохотала канонада, навис рев самолетов. В этот день основной удар пришелся по мосту Лонгбьен и Заляму. Я выбежал на порог балкона и увидел, как самолеты пикировали в районе Красной реки. Там поднимались столбы черного дыма. Прошла первая волна налета. Выждав минут пятнадцать, я вскочил в машину и вместе с переводчиком помчался к мосту. Поднялись на дамбу у реки. Там уже были люди. Они смотрели в сторону Заляма. Левобережная часть Ханоя горела.

Мы снова понеслись к мосту. Он еще не был оцеплен. Оставив машину на берегу, побежали вместе с подоспевшими корреспондентами вьетнамской кинохроники по мосту. Метрах в двухстах пылал бензовоз. Несли раненых. Это были дежурные, остававшиеся на месте даже во время тревоги.

Еще дальше грязно-желтое пламя било во все стороны. Провал с левой стороны. Мы перелезли на правое полотно. Еще несколько десятков метров – снова провал, уже всего моста. На нас смотрел помутневшими глазами случайно оказавшийся здесь велосипедист. Его перекрученный велосипед валялся по другую сторону провала, сам он жадно курил и повторял, видимо бессознательно: «Жаль велосипед… Жаль велосипед…»

Мы опасались, что налет может повториться, и быстро: вернулись обратно. Навстречу бежали бригады ремонтников с написанными от руки сейчас, а может быть, и заранее заготовленными лозунгами «Отстоим Лонгбьен!».

В «Правду» я так и не сообщил, что мост разбомблен. Война есть война, мы никогда не писали об итогах бомбардировок, а лишь указывали, какие объекты или какой район бомбили, чтобы случайно не помочь чем-либо американской разведке. Хотя я потом видел снимки разбитого Лонгбьена в сайгонских и американских газетах, но уверен, что наша линия была верной: мы не могли каждый раз представить себе, что знают и чего не знают американцы, и случайно оброненное слово могло нанести вред. Правда, в городе находились канадские члены Международной комиссии по наблюдению и контролю, и одного из них выслали за шпионаж. Возможно, были и другие агенты, но самоцензура на войне – обязательная вещь.

Мост перестал действовать. Его бомбардировка, подобно многим другим, не привела, однако, к желаемым для американцев результатам. Да, эшелоны не переправлялись некоторое время через Красную реку. Да, возить грузы поездами гораздо экономичнее, быстрее, чем автомашинами. Но во Вьетнаме на земле, в отличие от неба, была не война минут, а война месяцев и лет. Если груз запаздывал, орудия не стреляли несколько дней, потом получали снаряды и начинали стрелять снова. Люди терпеливо ждали подвоза товаров, а если он задерживался, в ситуации в целом ничего не менялось. Положение изменилось бы, если бы на несколько недель был парализован весь транспорт. Но этого американцам никогда не удавалось достигнуть.

В тот же день начали действовать первые паромы через Красную реку. Правда, несколько дней у причалов выстраивались громадные очереди автомашин и велосипедистов – у местных служб не было еще опыта. 12 августа во время нового налета мы заметили, как в Заляме упал американский самолет, и попытались переправиться, чтобы сфотографировать обломки. Это заняло несколько часов. Когда пристали к левому берегу, сгущались сумерки, фотографировать было уже поздно, мы вернулись обратно тем же паромом. Потом появились понтонные мосты, один, два, три, специальные паромы для велосипедистов, переправа начала действовать ритмично. А понтонный мост, ну, предположим, разбомбят, ну утопят два-три звена, остальные уплывут вниз по реке или останутся здесь на якорях. Их соберут, соединят – и снова пошли машины. За бомбежку американцы опять потеряют самолеты…

Примерно через месяц после первой бомбардировки Лонгбьен восстановили. Американцы его снова разбомбили. Затем его снова восстановили. Так три раза. Составы и автомашины шли мимо обрушившихся в воду ферм, перекрученных балок. Трудно было сооружать новые быки на самой стремнине, но и с этим справились.

Возможно, противник рассчитывал, что удар по мосту в августе – месяце гроз, тайфунов и высокой воды – будет особенно ощутимым. Тропические ливни шли, но паромы от этого не переставали работать.

В Ханое зрелище грозы было бесподобным. Лиловые тяжелые тучи надвигались быстро. Они закрывали небо и придавливали воспаленный от зноя город. На несколько минут становилось нечем дышать, сердце билось учащенно. Потом небо раскалывалось могучими молниями. Разверзались хляби небесные. Вода била водопадами. Стена дождя. Водосточные трубы захлебывались. Вода низвергалась с крыш. Улицу рядом с нашим домом затопляло водой. Вода доходила до щиколоток, поднималась выше. У нас заливало двор, гараж.

Набухали ханойские озера, но дождь не переставал. Казалось, давно бы пора прекратиться ливню, а он все хлестал. Вода прибывала. Некоторые улицы превращались в реки. Машины шли по ним, как катера. Площадь Бадинь становилась озером. Мутная Красная река тяжело вздымалась, била в подножие плотин, защищающих город. Там дежурили тысячи людей. Грязно-красные волны бросались на штурм дамб. Правда, мне рассказывали, что Ханою наводнение в нормальные, невоенные годы не страшно. Если создается угроза, что вода вот-вот перехлестнет через городские дамбы, тогда откроют шлюзы в других районах, чтобы затопить большие площади рисовых полей, сбить высокую воду, но сам город отстоять.

После бомбардировки моста и Заляма ожидали новых налетов. Из города шла усиленная эвакуация. Днем в полдень можно было проехать на автомашине по улицам и не встретить людей. Большой Ханой имел до войны население свыше миллиона человек. Сколько эвакуировали, сказать трудно, но по тому, каким жидким стал поток велосипедистов даже в часы пик, можно было утверждать наверняка, что осталось меньше половины жителей.

Я как-то прошелся по Шелковой улице, что ведет от озера Возвращенного Меча к Центральному рынку. В торговых рядах было открыто четыре-пять лавчонок.

21 августа. Почти непрерывные объявления по радио о том, что «май бай ми» близко от города. Вой сирен. Небо раскололось от грохота. Налет. Он был невиданно массированным. Тревоги сменялись короткими затишьями, и снова рев, снова в воздухе мелькали хищные дюралевые птицы. Горели дома, сновали туда и сюда пожарные. Около часу я вернулся домой, выжал промокшие насквозь от пота брюки и рубашку, проглотил тарелку супу и набросал план репортажа в надежде, что, когда вызовут, буду диктовать импровизацию. Прошло полчаса, час, час тридцать минут. Связи не было.

Мы звонили на станцию, пытались «прорваться» в Москву через Пекин, выяснили, что телеграфной связи тоже не было, затем добились встречи в отделе печати МИДа. Комната приемов, неизменный мидовский чай. Я объяснил товарищу Кану ситуацию, подчеркнул, что если из Ханоя не сообщают о характере бомбардировок в день налетов, то весь мир узнает американскую версию и ее надо будет разоблачать, что всегда труднее, чем если сразу же посылать и распространять на весь мир правдивые свидетельства очевидца. Дело было ясное, нам обещали посодействовать.

Вечером мы направились есть мороженое в «Бохо». Там сидел новый корреспондент Франс Пресс Бернар Кабан, ел лягушек, запеченных в тесте, запивая их болгарским вином. Он в этот день оказался «коммуникабельным» и смог послать короткую телеграмму о налетах на Ханой, то ли через Гонконг, то ли еще черт знает как.

Вся жизнь корреспондента, вся работа за границей (да и в любом другом месте) зависит от связи. Зачем ты здесь живешь, бегаешь, что-то узнаешь, чем-то рискуешь, если не сможешь передать материал в редакцию, и именно сегодня, а не завтра, ибо, может быть, завтра любой твой репортаж, даже шедевр, не читая бросят в корзинку.

Дело в том, что кабель, связывающий Москву и Ханой, проходил через Пекин. С началом «культурной революции» в Китае советские журналисты практически лишились возможности передавать материалы из Ханоя в Москву. Кабель действовал безотказно. После любых бомбежек можно было разговаривать спокойно с Пекином, а с Москвой, как нам сообщали из Пекина, «линия пропала». Иногда Пекин давал эту связь, но настолько нерегулярно, настолько плохо, что от нее практически отказались. И вот с двух до четырех дня по местному времени (с десяти до двенадцати по московскому) установили радиомост Москва – Ханой. Потом добавили еще час на связь. Наши переговоры ловили на транзисторы советские специалисты в Ханое и рядом; иногда мы могли по транзистору слышать, что передает в Москву твой товарищ. Когда я приехал в Лаос, мне рассказали, что те, у кого были хорошие приемники, подстраивались к нашим передачам, чтобы узнать последние новости из Вьетнама.

А сколько было помех… Я не радиотехник. Не знаю, почему рвалась связь. Ураган в Гоби, гроза над Ханоем или Москвой, и все летит к чертовой бабушке. Москву слышишь с трудом, сквозь шум, треск, хрип, пиликанье, пищание эфира. Тебя не могут разобрать, и какое-нибудь простое слово читаешь по буквам, а название вроде Тханьхоа повторяешь по нескольку раз: «Татьяна, Харитон, Анна, Николай, мягкий знак, Харитон, Ольга, Анна, повторяю: Татьяна, Харитон, Анна…» Тебя опрашивают:: «Что? После Харитона – Иван?» – «Да нет, не Иван». – «А почему Ольга?» – «Повторяю снова!» Теряли терпение одни стенографистки, отказывались принимать материал, их место занимали другие, срывались мы, кричали в трубку, упрашивали. И снова диктовали – и так каждый день! Иногда отлично слышали Москву, а она нас не слышала, иногда наоборот. «Слушайте! Повторяю всю фразу сначала!» – «Да не надо всю фразу, начните с такого-то слова». – «С какого слова? Москва, скажите слово по буквам». Тебе говорят, ты не разбираешь. Связь рвется. На следующий день начинается то же самое. Кричишь так, что пересыхает в горле. Постоянно в жару я ставил рядом с собой стакан с чаем или водой с выжатым в нее лимоном.

Подготовишь материал, положишь его под телефонный аппарат и ждешь вызова. Первому, как правило, звонили корреспонденту ТАСС. Если связи нет, нервничаешь, звонишь Сергею Афонину, сменившему Евгения Кобелева, бегаешь к соседу Леониду Кричевскому, корреспонденту Телерадио. Особенно волнуешься, когда материал новый, интересный, выигрышный, с трудом тебе доставшийся. Глядя на телефонную трубку, этого ухорукого бандита, медленно теряешь терпение. Тут тебя вызывают, девушка говорит ласковым голосом, выучив несколько слов по-русски: «Мос-ква на про-во-де». Хотя провода в общем-то нет, радостно начинаешь диктовать, связь снова рвется. Хотя великолепно понимаешь, что телефонный аппарат тут ни при чем, медленно свирепеешь.

Один из наших предшественников-корреспондентов однажды в припадке ярости расшиб о цементный пол телефонную трубку. Ему полегчало на душе, но связь от этого лучше не стала. Новый корреспондент радио Вячеслав Карпов, приехав в Ханой и промучившись с час со связью, воскликнул: «Э, братцы, а вам надо выдавать молоко за вредность!» Мы усмехнулись гордо и спокойно, как ветераны.

Телеграфом мы практически не пользовались. Материалы, посланные сегодня, приходили в Москву по телеграфу назавтра.

Зато как приятно было поговорить с Москвой, когда это удавалось. Ведь это же единственная нить, связывавшая нас каждый день с Родиной. Газеты, журналы, письма приходили через Пекин с запозданием на месяц-два. Иногда журналы, газеты оказывались даже съеденными термитами, крысами. Ты не видишь собственных материалов в газете. И вот звонишь в отдел: «Виктор! Шарапов! Ну, как там? Как материалы?» Находишь оправдание для своего звонка, ведешь деловые разговоры, чтобы не придрались ни начальство, ни собственная совесть (ведь минута разговора – дело очень дорогое), а в глубине души просто хочется хоть раз в неделю услышать голос товарища, слова ободрения: давай, мол, не унывай, пиши, очерки пока лежат, но когда-нибудь пойдут…

На следующий день рано утром я брился. Было примерно семь часов. Сирены не выли. Вдруг загрохотали орудия, где-то совсем рядом ухнули взрывы. В корпункте вылетели стекла, покосились двери, тяжелая волна ударила в уши. Я нахлобучил каску, выглянул из окна. Самолеты уже улетели. Дым клубился где-то совсем рядом. Метрах в двухстах пятидесяти – трехстах от корпункта пылали дома. Я побежал туда. По развалинам били струи брандспойтов. Кричали женщины. С яростными, залитыми потом лицами работали ополченцы, растаскивая развалины. Тлеющая школьная тетрадка. Из-под кучи пыльного щебня откопали тело мужчины, он слабо застонал. Тут же подбежали санитары с носилками. Откопали второго. Он уже не подавал признаков жизни. Дома рухнули на трамвайную линию на улице Гуэ. Оборванные провода. Густое облако пыли. Через четверть часа сюда пригнали экскаваторы, бульдозеры. Еще несколько кварталов. Дым окутывал трикотажную фабрику. В марлевых масках и касках пожарные продвигались прямо в пламя.

Бомбардировкам подверглись и другие районы города.

Связь в этот день работала как часы, и я не отрываясь диктовал репортаж:

«Вчера Ханой пережил, возможно, самые ожесточенные бомбардировки американской авиации за всю войну. С самого утра радио прерывало передачи и слышался суровый голос диктора: „Граждане, внимание! Американские самолеты приближаются к Ханою!“ Люди покидали свои рабочие места, женщины с детьми и стариками пододвигались поближе к индивидуальным укрытиям или бомбоубежищам.

Затем – вой сирен воздушной тревоги, выстрелы зениток, дробь зенитно-пулеметных установок, тяжелый грохот ракет, устремившихся в небо. Облака разрывов. Из одного вываливается горящий американский самолет, пораженный ракетой. Корреспонденты успевают сделать несколько снимков.

„Тандерчифы“ проходят над городом на высоте 200–300 метров, другие пикируют. Улицы опустели. Лишь полицейские в касках и дружины ополченцев остаются на перекрестках.

Наибольшего накала бой достигает к полудню. Бомбардировкам подвергаются одновременно центр города и окраинные районы, городская электростанция, мост, паромы на реке; левобережный район Залям окутывается дымом. Столбы пыли, дыма и пламени поднимаются в южных районах столицы. Отбой. Снова тревога. Снова отбой. Снова тревога. По улицам несутся санитарные и пожарные машины. Бешеными темпами население ликвидирует последствия налетов.

Вскоре после очередного отбоя я посетил районную больницу, расположенную рядом с городским католическим собором Ханоя около озера Возвращенного Меча. Ракета типа „Шрайк“ попала в поликлинический корпус больницы. В нем находились раненные во время предыдущего налета. На счастье, их удалось своевременно эвакуировать в бомбоубежище. Но трое медицинских работников убиты, трое ранены. Осколками поврежден католический собор. Деревья и стены соседних домов иссечены сталью. Директор больницы Нгуен Ким Куй рассказала о том, что в госпитали и больницы Ханоя поступают десятки раненых.

Сегодня в 7 часов утра жители центральных районов города были разбужены ревом самолетов, летящих на бреющем полете. Они вынырнули из низко стелющихся туч и сбросили управляемые фугасные ракеты, вес головок которых достигает 240 килограммов, на жилые дома и промышленные предприятия. Ракеты взрывались примерно в 250 метрах от корреспондентского пункта „Правды»“. Сразу же после налета мне удалось посетить пострадавшие районы. Они расположены в районе улиц Гуэ, Нго Тхи Ньем, Май Хак Де. Разбиты многие жилые дома, аптека, трикотажная фабрика. Под руинами одного из зданий были завалены около двадцати женщин и детей. Их жизнь была спасена в результате самоотверженной работы ополченцев и специальных отрядов по борьбе с разрушениями. Я имел возможность наблюдать, как бульдозеры, специальные краны, пожарные машины ликвидируют последствия пожаров, растаскивают разрушенные дома и спасают погребенных под руинами людей. Однако десятки мирных жителей – женщин, детей и стариков – были убиты и ранены.

Среди населения не наблюдается никакой паники. В перерывах между тревогами люди возвращаются на свои рабочие места. Торгуют магазины, открыты кафе, на улицах продают цветы.

Ханой агрессорам не сломить! Ханой дает отпор агрессорам!

Ханой, 22 августа».

Я уже тогда не любил патетики. Последние две фразы мне вставил кто-то из редакции. Но в общем-то они отражали реальность того момента.

Через несколько дней административный комитет города принял решение о новой массовой эвакуации населения. В нем говорилось:

«Не исключено, что враг вновь попытается бомбардировать внутренние районы города. Армия и население столицы должны срочно готовиться к борьбе, чтобы наказать агрессора и нанести ему еще более тяжелые потери. Однако, чтобы защитить жизнь людей и собственность, следует принять ряд мер. Части, обороняющие столицу, должны сражаться еще более решительно, поднять свой боевой дух, постоянно совершенствовать свою тактику, стрелять более точно и уничтожать большее количество самолетов США.

Все слои населения столицы должны серьезно выполнять задачи гражданской обороны, провести массовую эвакуацию с тем, чтобы защитить жизнь и имущество и предоставить возможность вооруженным частям с успехам защищать город…»

Августовские бомбардировки Ханоя были такими же жестокими и бессмысленными, как и предыдущие. Воздушная война против столицы ДРВ в том году – 1967-м достигла своего пика в октябре – ноябре. Новые налеты отличались от уже описанных большей или меньшей интенсивностью, но носили в общем тот же характер, разве что американцы начали применять бомбы замедленного действия. Решимость сражаться и сила духа вьетнамцев не поколебались. Но жертв было много.

В конце августа я зашел в центральную ханойскую пагоду Куан Ши. Там в дыму благовоний можно было видеть десятки фотографий, приклеенных на узорчатую бумагу, – старые и молодые лица, мужчины и женщины. Перед ними в плоских чашках лежали букетики цветов, стояли флаконы с алкоголем, фрукты. Верующие поминали недавно убитых родственников. Даты смерти – 11, 12, 21, 23 августа… Видимо, завтра появятся новые фотографии…

Из-за войны в дни национальных праздников ДРВ не устраивали ни парадов, ни демонстраций. Приближался День независимости – 2 сентября 1967 года. На заводах проходили немноголюдные митинги. Газеты давали праздничные шапки. По радио звучала музыка.

Последний день августа. Суровый Ханой. Защитного цвета. Безмерно усталый после жестоких налетов. Обезлюдевший. Жаркий. Душный. Со шрамами войны. Но не потерявший своего оптимизма и своего очарования.

Ожидали новых бомбардировок. Должен был состояться митинг, потом правительственный прием. Были приняты специальные меры предосторожности. Пригласительные билеты прислали только часа за три до начала митинга. Мы подъехали к Международному клубу. Оттуда нас проводили во дворец Бадинь. Видимо, место проведения митинга определилось в последний момент, хотя там все уже было готово. В президиуме появились руководители Партии трудящихся Вьетнама, правительства, Отечественного фронта. В зале – бойцы, партийные работники, рабочие. Речь произнес премьер-министр Фам Ван Донг. Затем все пели песни.

Представителей дипкорпуса и журналистов пригласили на прием в президентский дворец.

Год спустя праздник прошел по тому же ритуалу, но с огромным чувством облегчения, оптимизма, с еще большей уверенностью в будущем. К тому времени американцы вынуждены были ограничить бомбардировки 19-й параллелью. Надеялись, что в Париже дело шло к договоренности о полном прекращении бомбардировок, но война затянулась еще на четыре года.

Погожие дни

В декабре 1968 года я последний раз прилетел в Ханой. Стояли погожие, звонкие дни. Солнце не испепеляло, не прожигало насквозь, не угнетало. Оно ласкало и радовало. Столбик ртути на термометре не поднимался выше 25 градусов. Погода как в лучшие летние дни в средней полосе России.

Может быть, от этого ласкового солнца были так улыбчивы лица вьетнамцев и вьетнамок, нарядны их костюмы. Казалось, что и шуршащий поток велосипедистов на ханойских улицах катит веселее. И толпы в парках, скверах и вокруг озера Возвращенного Меча гуще и оживленнее…

На корпункт «Правды» в Ханое приходили письма; от личных друзей и читателей газеты с вопросом: «Как выглядит город, переживший столько бомбежек? Как ханойцы?»

Ханой стал оживленным, полным народу. Открылись десятки и сотни лавочек, магазинчиков и мастерских в старой части города – на Шелковой улице, на Шляпной, на Сахарной… На машине, особенно в часы пик, вновь стало трудно пробиваться через поток велосипедистов. Центральный рынок пока закрыт, но переулки и улочки вокруг него забиты торговцами овощами и фруктами. По решению городских властей в Ханой вернулась из эвакуации часть служащих. В парках можно встретить студентов-дипломантов, они приехали для завершения работы перед выпуском, а их товарищи с младших курсов еще оставались в эвакуации.

В деревнях, джунглях и пещерах по-прежнему жило более 200 тысяч маленьких ханойских граждан. Лишь в пригородах открыты немногочисленные классы для тех, кто во время войны бросил учебу и оставил в Ханое работу, или для тех, у кого больны родители и они вынуждены за ними ухаживать.

Но, как и раньше, пустовали корпуса Ханойского механического завода, механического завода Чан Хынг Дао, фабрики «8 Марта». Ни одно из эвакуированных и рассредоточенных по деревням и лесам предприятий еще не вернулось в столицу. Война продолжалась. Несмотря на трудности эвакуации, с десятков предприятий шли рапорты о досрочном выполнении плана. Расширялся ассортимент товаров, особенно товаров массового потребления.

В результате бомбардировок пострадали все дороги, ведущие к Ханою, мосты и переправы, транспортные узлы. К концу 1968 года они были восстановлены. Уже на автобусных станциях собирался народ, с узлами и чемоданами, отправляясь в поездки. Уже в городском административном комитете планировали открыть новые автобусные линии с главными городами ДРВ. Уже в начале 1969 года было открыто воздушное сообщение Ханой– Пномпень. Уже с Ханойского городского вокзала, пустынного за эти почти три года бомбежек, мы провожали друзей на международный экспресс Ханой – Пекин.

Несколько месяцев на вьетнамскую столицу не падали бомбы. Но все так же зияли провалы разрушенных жилых корпусов в Заляме, у городской электростанции, в районе улицы Гуэ, в десятках других кварталов. Их пока не восстанавливали. «Не время, – сказал нам мэр Ханоя Чан Зуй Хынг. – Мы понимаем масштабы жилищной проблемы, но пока не можем начать реконструкцию, восстановление города». Потому что почти каждый день над Ханоем выли сирены воздушной тревоги. Война еще была рядом.

И все же Ханой думал о будущем. Создавались планы на ближайший год и на 15 лет вперед. На ватмане набрасывались проекты нового, прекрасного города. Ханой взял на себя обязательство помочь в реконструкции городов в Виньлине и Куангбине, полностью разрушенных американской авиацией. Разрабатывались планы развития общественного транспорта, прежде всего автобусного сообщения, чтобы постепенно заменить 280 тысяч велосипедов, этого главного средства передвижения.

Но все это уже другое время и другой рассказ.

Война еще придет в Ханой.

До мира было еще больше четырех лет.

Глава 4

Хайфон

В Хайфон я приезжал много раз. Да и прибыл-то я во Вьетнам морем, оказавшись едва ли не первым пассажиром на грузовой линии Владивосток – Хайфон. Поэтому и рассказ о городе – главном порте ДРВ – начну с памятного рейса на теплоходе «Нагаево».

Через три моря

– Тебя, малышка, я не могу взять с собой. Ну-ну, не плачь, – говорил капитан Альберт Николаевич Булгаков своей шестилетней дочке.

Команда теплохода «Нагаево» прощалась с родными и близкими. Из-за складских громад, откуда-то с берега неслась – или это только казалось? – песенка о том, как провожают пароходы. «Нагаево» действительно провожали по-особому: в море ему предстояло пересечь границу мира и идти туда, где была война.

Судно шло во Вьетнам.

Было 13 февраля 1967 года. За кормой остался Владивосток. Кипучая дальневосточная столица, где люди ремонтировали суда, промышляли рыбу, любили, делали игрушки, соревновались, учились… Десятки судов у причалов и на рейде Золотого Рога, судоремонтный Дальзавод, последние километры великой Транссибирской магистрали. Злой, пронизывающий холод в 24 градуса и ни одной крупицы снега на улицах и серо-рыжих сопках. Хлыстики вербы, положенные кем-то у памятника «нижним чинам крейсера „Варяг“ на кладбище. Пьесы «Свадьба на всю Европу» и «Вызов богам» в театрах города.

Раньше чем через месяц четыре десятка людей, отплывавших на «Нагаево», сюда не вернутся. Теплоход имел на борту 3200 тонн муки.

Через мелкий лед, похожий на брусчатку мостовой, вышли в Японское море, оставив ровный след до самого горизонта.

Судно – маленькая плавучая часть родной земли с ее обычаями и образом жизни. На стенах – предвыборные плакаты, фотомонтажи, Доска почета. Развеселый король в короне набекрень со стартовым пистолетом открывает шахматную турнирную таблицу. В стенгазете, сохранившейся от Нового года, стихотворные пожелания «славным парням-мотористам, братьям сердца корабля, сил, здоровья лет на триста и задорного огня» и прочим морякам в том же духе. В двух открытых для всех шкафах приличная библиотека. Несколько раз в день можно слушать радио Москвы и Владивостока. В железных коробках – два десятка кинофильмов.

…Когда миновали Цусиму и вышли в Восточно-Китайское море, вода из свинцовой стала стекольно-стальной. Начало штормить. Высокие волны били в борт, перекатывались через нижнюю палубу. Ветер срывал брызги и гигантскими пригоршнями швырял на рулевую рубку. В такт качке колебались вертящиеся стулья в кают-компании, а на губах держался соленый привкус. Это продолжалось недолго, весь остальной путь Тихий океан оправдывал свое название, данное ему Магелланом.

17 февраля за горизонтом осталась Окинава. Прошли примерно половину пути во Вьетнам. Потеплело.

На судне застучали молотки: матросы во главе с боцманом Геннадием Барановым сбивали с металлической палубы ржавчину, покрывали ее суриком, красили. На верхнюю палубу артельщик выволок сушить картошку.

: Свободные от вахты перебирали ее.

На судне развитый, здоровый и энергичный народ. К нему как-то не шло традиционное слово «братва», обозначающее массу бесшабашную, разбитную. На пятый день пути состоялось общее собрание. Подвели итоги за прошлый год.

Миновали острова Батан Филиппинского архипелага и вошли в Южно-Китайское море. Вода нестерпимо блестела на солнце. Парило.

В ночь на 20 февраля разбудил капитан:

– Эй, корреспондент, вставай. Хочешь посмотреть, чего никогда не видел?

Я выбежал на палубу и ахнул: ночное море приобрело грязно-молочную окраску, фосфоресцировало, и казалось, что мы идем в молоке. Белая пена, вырывавшаяся из-под винта, казалась темной. Если включали прожекторы, белизна исчезала, когда гасили, появлялась вновь. Так продолжалось несколько часов.

«Нагаево» шел в Хайфон.

В каюте первого помощника Дмитрия Теличко – три ящика с тетрадями, карандашами, красками. Их собрали ученики 17-й и 26-й владивостокских школ для вьетнамских ребят. «Мы знаем, что вам сейчас трудно, – писали пионеры дружины Зои Космодемьянской, – но мы – ваши друзья. Напишите нам о себе». В незамысловатых строчках – мысли многих, и больших и маленьких. Незаметно Вьетнам вошел в нашу жизнь, в заголовки газет, в передачи по радио и телевидению. Обостренное чувство справедливости, глубокий интернационализм (тогда еще живой) рождали симпатии к далекому и в общем-то малознакомому народу.

Моряки на «Нагаево» о Вьетнаме говорили мало. Они туда плыли. Они работали. Они были спокойны. Через несколько дней я понял, что какая-то внутренняя собранность все же скрывалась за внешней обыденностью. Во Владивостоке каждый член экипажа взвешивал на руке хайфонские «сувениры» с других судов – осколки американских ракет и бомб, подобранные на палубе. И каждый был готов встретить опасность с той же выдержкой и высоким мужеством, как и моряки с «Туркестана» примерно три месяца спустя.

Забегу немного вперед.

…Мы мчались жаркой и душной июньской ночью из Ханоя в Камфу. Примерно 200 километров. Четыре парома. Развалины хайфонских окраин. Лунища над сказочным заливом Халонг. Мы спешили в Камфу посетить советское судно, подвергшееся обстрелу с американских самолетов.

2 июня 1967 года в 12 часов дня в вахтенном журнале теплохода «Туркестан» появилась запись: «Стоим на левом якоре. Три смычки каната в воде на внутреннем рейде порта Камфа». Далее следовали обычные замечания о погоде, обстановке, работе экипажа.

Спустя два часа авиация США бомбила Камфу. Еще через некоторое время четверка американских истребителей-бомбардировщиков появилась с северо-запада, со стороны материка. От четверки отделились два самолета, они спикировали на стоящее советское судно и сбросили бомбу. Она взорвалась в нескольких десятках метров от «Туркестана». Затем самолеты выпустили очередь 20-мил – лиметровых снарядов.

– У нас были все опознавательные знаки Советского государства, – рассказывал капитан Виктор Владимирович Соколов. – На кормовой мачте флаг Союза ССР, на трубе – красная полоса с серпом и молотом. «Туркестан» стоял примерно в 400 метрах от берега. Видимость была отличная. Американские летчики нацелили свои пулеметы на центральные надстройки судна, где жил и работал экипаж. Ни одного попадания в носовую и кормовую части…

В момент налета механик-электрик Николай Никитич Рыбачук сидел в каюте и читал. По сигналу тревоги он вскочил, бросился к двери. В это мгновение снаряд ударил о подоконник, рикошетировал в рундук и там взорвался. Осколки изрешетили каюту, пробили переборки. Ранение от осколков для Николая Никитича оказалось смертельным. Через четыре часа его не стало.

Был убит пятидесятичетырехлетний гражданин Советского Союза, старый моряк. В августе он собирался встретиться с сыном, возвращавшимся со службы в армии, собраться всей семьей в родном Владивостоке.

Во время налета тяжелые ранения получил Иван Земцов, 1941 года рождения. Были легко ранены пять других моряков. Снаряды с американских самолетов пробили спасательную шлюпку, рулевую рубку, верхний мостик, ряд других кают, где по чистой случайности не оказалось людей.

Команда не растерялась. Все остались на своих постах. Предотвратили пожар. Укрыли раненых.

– Надо отдать должное местным врачам, – сказал первый помощник капитана Владимир Мясников. – Они оказали быструю и своевременную помощь…

После налета на пирсе прошел советско-вьетнамский митинг. Говорили о дружбе и ненависти к американцам. Вьетнамцы передавали соболезнования советскому экипажу, семьям раненых, и в особенности семье погибшего Рыбачука.

В глубоком, многометровом бункере недалеко от Кам-фы я беседовал с начальником порта Ле Ваном.

– Мы восхищены выдержкой советских моряков, от командиров до матросов, – говорил он. – У нас отношение к советским морякам не только хорошее, а просто отличное. Половина всех судов, заходящих в порт, – советские. Неоднократно ваши специалисты помогали налаживать наши портовые механизмы…

«Туркестан» посетил Вьетнам не в первый раз, швартовался в Камфе и Хайфоне.

Американская военно-морская блокада имела свои «правила игры». За редким исключением советские и китайские суда в порты Северного Вьетнама пропускали. Удары наносились по портовым сооружениям, по транспортным путям от побережья вглубь страны, то есть по железным и шоссейным дорогам, мостам, переправам, складам. Бомбежка «Туркестана» была одним из исключений. СССР и США избегали прямых военных действий друг против друга, опасаясь превращения холодной войны в горячую.

Последовали жесткие ноты советского правительства правительству США, где приводились факты намеренного нападения американских самолетов на «Туркестан». Американцы вынуждены были признать свою вину, оплатить ремонт судна и назначить пожизненные пособия семьям погибших моряков.

Через некоторое время в Дальневосточном пароходстве появились два новых судна, названные в честь погибших во Вьетнаме моряков – «Николай Рыбачук» и «Иван Земцов».

Мимо американцев

Радист «Нагаево» каждый день приносил радиограммы об облетах советских судов американскими самолетами.

21 февраля в 12:24 над нами раздался рокот мотора. Американский самолет сделал один заход, затем другой на высоте не более 50 метров. На фюзеляже были ясно видны знаки NAVY 151.668. В тот вечер облеты производились еще пять раз.

На палубе крутили старые кинофильмы.

Неписаные правила холодной войны в основном действовали. Для снабжения Вьетнама использовались примерно двадцать судов из Дальневосточного и Черноморского пароходств. Их, как правило, не трогали. Наш военно-морской Тихоокеанский флот осуществлял операции и стратегического и тактического характера.

С апреля 1964 по 31 декабря 1974 года в районы активности американских флотов посылались разведывательные корабли 38-й бригады особого назначения Тихоокеанского флота. Они действовали в районе Южно-Китайского моря, Тонкинского залива и острова Гуам. Отслеживали переход авианосных ударных группировок с баз на островах Мидэй, Гуам, Окинава, определяли их состав, курс, скорость хода. Небольшие корабли, насыщенные электроникой, находились порой в самом центре авианосных группировок, прослеживали вылеты палубной авиации и через Москву информировали командование ПВО Вьетнама, изучали тактические приемы палубной авиации и военных кораблей по блокаде побережья Вьетнама.

Задачи морских разведчиков у острова Гуам были комплексные. Здесь базировалась американская 15-я эскадра атомных подводных лодок с баллистическими ракетами «Поларис» и «Посейдон» на борту, предназначенными для «большой войны» против СССР. Здесь же, на базе Андерсен, находилось несколько десятков стратегических бомбардировщиков В-52, способных нести ядерное оружие. В те годы они использовались для ударов по Вьетнаму. Продолжительность полета составляла примерно шесть часов. Поэтому, когда Никсон решил в декабре 1972 года осуществить главным образом с помощью В-52 рождественские бомбардировки Ханоя и Хайфона (операция «Лайнбекер»), их взлет был зафиксирован, передан в Генеральный штаб ВС СССР, а оттуда по цепочке силам ПВО Вьетнама.

Важно отметить, что о Тонкинском инциденте первую информацию получили в Москве. Малый разведывательный корабль «Протрактор» доложил, что эсминец «Мэддокс» действительно вторгся в территориальные воды ДРВ. Тогда в достоверности «атаки» торпедных катеров ДРВ на американский эсминец вне территориальных вод высказывали сомнение и Объединенный комитет начальников штабов, и командование Военно-морского флота США. Но механизм провокации уже был запущен. 5 августа начались бомбежки территории ДРВ, а 10 августа конгресс США принял Тонкинскую резолюцию, а признав ее фальсификацию в 1970 году, отменил ее.

На разведывательных кораблях экипажи находились по три-четыре месяца в условиях далеких от комфорта. Они записывали переговоры летчиков с командованием авианосцев, в которых пилоты требовали потопить советских разведчиков, но разрешения не получали. Любопытный эпизод: однажды большой волной смыло за борт американского корабля члена экипажа. Ему повезло, он не попал на обед к акулам, а был подобран советским кораблем и живым и здоровым передан американцам.

Но вернемся на «Нагаево»…

…Рано утром 22 февраля «Нагаево» бросил якорь у вьетнамского берега. На мачтах корабля взвились флаги – вьетнамский, вызова карантинной службы, вызова лоцмана. Вслед за нами подошел советский танкер «Батуми». Мимо, из Хайфона в Гонконг, проследовало судно «Зея», зафрахтованное ДРВ. Затем во вьетнамский порт Камфа принимать уголь направился «Сучан», разгрузившийся в Хайфоне.

Над побережьем стлались низкие облака, и налетов не опасались.

На борт поднялись представитель Морфлота, вьетнамские пограничники и местный лоцман. Я зашел в капитанскую рубку. Булгаков и два штурмана склонились над картой подхода к Хайфону. От Тонкинского залива до Хайфона 40 километров трудного фарватера по речным рукавам, протокам, каналам с быстрым течением. Их ширина иногда не превышает двух сотен метров.

Мы шли вверх по течению. Ориентируясь по буям, лоцман отдавал команды по-русски: «Право руль, лево руль, так держать!» Цифры, однако, он произносил по-английски. Перед самым Хайфоном на мели сидело китайское судно, как раз поперек реки. Мы направились в узкий проход между его кормой и правым берегом, но мощное течение понесло «Нагаево» на «китайца». Тут я впервые увидел капитана Булгакова в полном блеске: несколько энергичных, отрывистых команд, грохот якорных цепей, и мы замерли метрах в пяти от «китайца». Затем все-таки поднялись мимо него вверх по реке.

К Хайфону подходили днем. Мутная, красноватая вода, множество джонок с парусами, похожими на вееры. Солдаты в касках и зенитные батареи на берегу. Женщины, много женщин в порту, на дорогах, ворочали камни, орудовали кирками, таскали носилки.

«Нагаево» пришвартовался у причала Хайфона рядом с «Белгород-Днестровским» и «Зайсаном».

На берегу стояли две «Волги» и трое обвешанных фотоаппаратами мужчин: Иван Щедров, корреспондент «Прав-; ды», которого я приехал сменять, корреспондент ТАСС Евгений Кобелев и мой будущий сосед и спутник во многих поездках по Вьетнаму корреспондент радио и телевидения Леонид Кричевский.

Вскоре мы обедали в хайфонской гостинице «Катби», приспособленной для приема иностранных гостей. Года через полтора ее переоборудовали в чисто интуристовский отель, где платить надо было только в твердой валюте. И когда мы теперь приезжали из Ханоя, нас помещали в другую гостиницу – для иностранных специалистов и дипломатов, работающих в Северном Вьетнаме (исключение составляли западные дипломаты с их франками, долларами или английскими фунтами).

Хайфон ко времени моего первого посещения был уже в значительной мере эвакуирован. Многие магазины и лавки закрылись, но кинотеатры, многочисленные маленькие кафе, где за карточки можно выпить пива, пообедать, были открыты.

Город типом домов, архитектурой ничем особенно не отличался от приморских городов в странах южных морей. Кварталы центра красивы. Пагоды, костелы, даже одна мечеть. Двенадцать лет после освобождения сделали город более чистым, организованным, аккуратным. Жилых джонок на каналах осталось мало; в других городах Юго-Восточной Азии мрачные, грязные суденышки тогда служили приютом тысяч и тысяч людей от рождения до смерти. Хайфонцы живут небогато, скромно, но достойно. Ни в Хайфоне, ни в Ханое на улицах не встретишь нищих. Лишь крикнет иногда мальчишка иностранцу: «Сигарет!» – но это скорее развлечение, чем попрошайничество. Национальная и человеческая гордость, и так очень развитая во вьетнамцах, за годы после освобождения стала нормой поведения подавляющего большинства. Война еще более углубила эти черты.

Как и во всяком портовом городе, в Хайфоне много иностранных моряков, обычно это русские, но также поляки, болгары, китайцы. И конечно, вьетнамские моряки, с синими воротниками, в черной или синей форме и в неизменных пробковых шлемах. Иногда появлялись греки или англичане.

Суда западных стран приходили чаще под английским флагом и, как правило, из Гонконга. Любопытная деталь: ряд этих судов был зарегистрирован в Лондоне, но английские капитаны рассказывали мне, что на деле суда принадлежали Пекину, то ли непосредственно, то ли через подставные компании. Команда их набиралась из гонконгских китайцев, офицерский состав за высокую мзду вербовали из англичан, новозеландцев, австралийцев. В то время советско-китайские отношения были плохими и ухудшались. Даже гонконгские китайцы хамили нашим морякам, нередко хулиганили.

Обстановка в Хайфоне в этом смысле была довольно сложной. Значительная часть населения города – китайцы. (В Северном Вьетнаме постоянно проживает довольно много китайцев. Точных цифр узнать не удалось, но, по приблизительным данным, их здесь несколько сот тысяч.) Можно часами бродить по некоторым кварталам Хайфона и слышать преимущественно китайскую речь. В городе даже шло вещание на китайском языке. Китайцы получали свою газету. Пекинская пропаганда настраивала их к нам очень недружелюбно.

Однажды в кафе я познакомился с одним хайфонским китайцем. Он прилично знал английский. Мы вышли на улицу (беседовать на людях он не решился), и его откровенные высказывания я воспринял с удивлением и – прямо скажу – с удовлетворением.

– Я слушаю пекинское радио, – говорил он. – Каждый день оно утверждает, будто Советский Союз предает Вьетнам, будто бы Советский Союз вступил в сговор с американцами. Но я привык верить своим глазам больше, чем ушам. За несколько лет я видел сотни советских судов в нашем порту. Они доставили сотни тысяч тонн грузов, огромную и разнообразную помощь, без которой вьетнамцы не смогли бы успешно сражаться. Мне стыдно за тех, кто отрицает все это…

Могу добавить, что этот китаец тоже носил на груди значок Мао, однако, как он мне объяснил, «на всякий случай».

В военных условиях иностранным морякам развлекаться было в общем-то негде. Они лениво прогуливались по улицам. В городе открыто два ресторана для моряков и так называемый «морской клуб» прямо на территории порта. Рядом до сих пор стоит старый грязно-серый французский форт, из бетона, с узкими прорезями бойниц.

В Международном клубе принимали твердую валюту и морские купоны, которые выдаются морякам и заменяют валюту. Здесь можно выпить пива, более крепкие напитки, заказать чаю. В зале играла музыка. Вьетнамцев и вьетнамок, за исключением обслуживающего персонала, нет. В клубе не танцевали. Моряки предпочитали, прогулявшись по городу, возвращаться на суда. Для советских моряков местные власти иногда устраивали небольшие приемы, дружеские встречи.

В гостинице «Катби» или в другом месте накрывали стол персон на пятьдесят, приглашали советский экипаж. Произносились соответствующие случаю тосты. Перед каждым ставился прибор с палочками, ножом и вилкой. Некоторые наши моряки, впервые познакомившись с палочками, пытались ими орудовать, взяв их в обе руки. По этому поводу, естественно, бывало много шуток и смеха. Есть палочками – это искусство! Но наши «брали реванш», когда на борт судна поднималась какая-нибудь экскурсия вьетнамцев и гостей радушно усаживали за стол, вручая им ножи и вилки.

С первого же посещения Хайфона было ясно, с каким напряжением сил город справляется с потоком грузов. В Хайфоне не было подъемных кранов. Разгрузка производилась главным образом корабельными механизмами, а прибывали не только товары, доступные ручной обработке, но и многотонные контейнеры. Хайфон выглядел как большой склад. Прилегающие к порту улицы были завалены советскими грузами: ящиками, рельсами, железными листами, контейнерами, бочками, бульдозерами, тракторами, другой техникой. Усилия для преодоления недостаточной мощности порта предпринимались поистине героические. Пока действовала беспрепятственно железная дорога Хайфон – Ханой, с положением справляться было проще.

Я сошел на вьетнамский берег 23 февраля, в День Советской армии, и мы поспешили в Ханой, чтобы успеть на дипломатический прием. Дело было во второй половине дня. В то время из Хайфона в Ханой можно было ездить почти без задержек по дороге № 5 – приличному асфальтированному шоссе. Как и все дороги в дельте Красной реки, оно проходило по насыпи, справа и слева внизу – прямоугольники рисовых полей, огражденных земляными бортиками; они напоминали ватрушки с начинкой. По колено в густой грязи, склонив головы в конических шляпах, высаживали рисовую рассаду крестьянки. Ее набирали большими пучками с небольших полей, зеленых, с нежным налетом желтизны. Рядом – железная дорога. На мостах железная и шоссейная дороги сплетались в одно полотно. 100 с небольшим километров до Ханоя можно было проскочить часа за полтора, хотя дорога, рассчитанная на движение в один ряд в каждом направлении, была забита военной техникой, велосипедистами, пешеходами. В те дни поездка из Ханоя в Хайфон считалась сравнительно легкой прогулкой.

Положение изменилось уже через пару недель.

Вдова

Март 67-го года для жителей Хайфона начался участившимися сигналами воздушной тревоги. Американские самолеты производили разведку. Они прилетали с разных направлений, иногда проносились на высоте 300 метров. Рано утром 10 марта начался налет на некоторые объекты в пригородах и жилые кварталы. Несколько ракет «воздух– земля» разорвалось недалеко от гостиницы «Катби».

На следующий день последовал новый массированный налет. В нем участвовали десятки самолетов. Их встретил интенсивный огонь всех средств противовоздушной обороны. Несколько самолетов было сбито, но ракеты опять падали на цели и жилые кварталы Хайфона. Были убиты и ранены десятки людей.

Надо сказать, что собственно Хайфон – среднего размера город с населением около 300 тысяч. В Большой Хайфон входят пригороды, кооперативы, небольшие городки, и в те дни бомбили в основном их. Налетам подверглись многие деревни, маяк на острове Хонзау, флотилии рыболовецких джонок.

Это было преддверие новой эскалации, больших бомбежек Ханоя, Хайфона и других крупных центров ДРВ. Мы узнали об этих налетах от очевидцев, только что вернувшихся из Хайфона, и, связавшись с МИДом, получили разрешение посетить город.

На этот раз ехать днем опасались, и мы покинули Ханой вечером. Примерно в середине пути, после Хайзыонга, шофер заметил сигналы фонарика, затормозил, выключил свет. Короткий оклик и слова, ставшие понятными всем русским, побывавшим во Вьетнаме: «май бай ми» – американские самолеты. Где-то далеко – дорожки трассирующих снарядов. Слышны отдаленные взрывы. Поздно вечером мы приехали в Хайфон. Ярко освещенный город был спокоен. Так же, как и в Ханое, по улицам катили велосипедисты.

А на следующий день я впервые увидел, как дымятся разбитые кварталы, умирают люди. Меня познакомили с женщиной, у которой недавно погиб муж.

Просто одетая, с потухшими глазами, она смотрела на нас и не видела. На вид ей можно было дать за сорок.

– Сколько вам лет? – тихо опросил я.

– Тридцать пять…

Вьетнамки, на наш взгляд, выглядят гораздо моложе своих лет, и что же надо пережить, чтобы выглядеть старше, состариться вот так, за несколько дней?

У Нгуен Тхи Хоа четверо детей. Старшей дочке – 12 лет, самому младшему мальчику – полтора года. Ее муж работал в мастерской по ремонту авторучек.

Когда началась война, старших детей эвакуировали в деревню. С родителями остался только малыш.

8 марта Хоа с мужем навестили детей. Вернувшись в Хайфон, долго сидели за столом и говорили, какие у них хорошие дети, как старательно они учатся.

Через день муж, как обычно, на велосипеде отвез жену на работу и заглянул на минуту домой. Он собирался за малышом в детский сад. В этот момент завыла сирена. Он бросился к двери, но не успел. В дом ударила ракета.

Хоа бежала мимо машин скорой помощи, мимо ополченцев и пожарных. Вот и дом, вернее, дымящиеся развалины, оставшиеся от него. Ее муж умер через несколько минут.

Мы посетили раненых в госпитале. Внизу, в полуподвале, превращенном в бомбоубежище, над операционным столом склонились лица в марлевых масках. Еще одна жертва бомбежки. Мужчину в тяжелом состоянии привезли час назад. Шла операция.

– Примерно половина из них останутся инвалидами на всю жизнь, – говорит терапевт Во Тхо Ча, показывая нам больничные палаты.

Среди раненых лежат восьмидесятитрехлетняя женщина, старик 70 лет, мать восьмерых детей, мальчик 14 лет. Он весь изранен осколками. В истории болезни записано: ранения в руки, ноги, грудь, живот. Пожилой крестьянин. Его привезли вчера. Он рыбачил с тремя товарищами, когда рядом с сампаном грохнула ракета.

Главный врач больницы Нгуен Минь Там, владевший несколькими языками, рассказывал нам о больных, показывал рентгеновские снимки ранений.

– Наш госпиталь частично эвакуирован, – говорил он. – Во многих деревнях созданы группы срочной помощи. Мы стремимся организовать помощь раненым на месте, чтобы уменьшить смертельные исходы во время транспортировки. Но мы постоянно держим наготове штат врачей и здесь, в городе. Ведется ли другая работа, кроме той, которая вызвана войной? Конечно. Мы создаем новые лекарства, разрабатываем новые методы лечения болезней, публикуем научные труды…

Перед отъездом я взглянул в последние номера хайфонской газеты. Она выглядела строгой. Как всегда – информация о военных действиях на Юге, «рассказы о боевых и трудовых подвигах». Тут же обычная информация:

«С помощью Ханойского политехнического училища только что открыты курсы повышения технической квалификации; на них записалось 200 рабочих.

Курсы сельских механизаторов в пригородах Хайфона выпустили новых специалистов.

Рабочие ковровой фабрики увеличили производство.

Растет производительность труда в порту.

Рабочие Механического завода имени 1 Мая досрочно подготовили станки для местных мастерских…»

Эскалация

Интенсивные налеты на Хайфон продолжались всю весну.

26 апреля мы поехали осматривать американский самолет, сбитый близ деревни Конгдинь, к северо-западу от Ханоя, на левом берегу Красной реки. В воронке, размером метров пятнадцать, по грязной жиже бегали желтые языки пламени. Догорало топливо из баков самолета, а крестьяне грузили на тачку его обломки так же деловито и спокойно, как грузят буйволиный навоз.

…На обратном пути, в Заляме, нас встретили работники МИДа на газике. Они предложили съездить ночью в Хайфон. Вскоре мы уже мчались по знакомой дороге № 5, обгоняя колонны грузовиков, группы запыленных солдат-строителей с шестами в руках, идущих куда-то в быстро наступившей темноте. Недалеко от Хайфона – шлагбаум. Усталый регулировщик, сидящий у коптилки, сообщил:

– Объезд, дорога разбита. Предполагают, что здесь неразорвавшиеся бомбы.

Центр Хайфона опять был ярко освещен. Слышался смех. Стояла чудная погода. И с трудом верилось, что и сегодня, и вчера, и позавчера над городом ревели самолеты, вылетали стекла от взрывов, умирали люди.

– У нас осколки сгребали с палубы лопатой после налета, но никто не был ранен, – рассказывал матрос Николай Хмарюк с «Балашихи», доставившей из Одессы в ДРВ станки, тракторы, удобрения, бумагу. – Один самолет был сбит прямо над нами.

Лежали в развалинах цементный завод, фабрика эмалированной посуды, десятки жилых зданий. Это были карательные операции американцев против «упрямых» вьетнамцев. Военного значения эти объекты не имели (с помощью эмалированной посуды не воюют), их разрушение входило в кампанию террора.

Летчик одного из сбитых самолетов выбросился на парашюте, приводнился в заливе и болтался там на надувной лодке. Его пытался спасти американский вертолет под прикрытием восьмерки истребителей. Но огнем зенитной батареи был сбит вертолет и потоплена лодка с летчиком.

Другой американский пилот приземлился на рисовое поле, схватился за пистолет, но после первого же предупредительного выстрела рабочих-ополченцев поднял вверх руки и процедил зазубренную по-вьетнамски фразу: «Син тха той!» («Пощадите!») Нам разрешили короткую встречу с ним. Лейтенант Чарльз Стэкхауз, личный номер 647984, 1940 года рождения, был детина 210 фунтов веса. Я так и не понял, что было в его глазах: страх или злоба. Он понимал, что ему уже не вернуться на авианосец 7-го флота.

Я встретил его почти полтора года спустя, когда вьетнамцы организовали мне первую и последнюю личную встречу с пленными американцами. Он подошел, сытый, но бледноватый. На этот раз он производил в общем-то жалкое впечатление, твердил о том, что никогда не будет воевать, что тоскует по матери и невесте…

После тяжелого периода в марте – июне 1967 года наступило относительное затишье, а затем в августе бомбардировки возобновились с особой силой и продолжались несколько месяцев. Осенью они достигли максимума на I тот год.

Сами причалы американцы бомбить так и не решились. Их защищали, в частности, советские суда своим постоянным присутствием. Даже разгруженное советское судно не отходило от причала, пока ему на смену не ставили новое. Но в связи с постоянным прибытием наших судов в замене проблемы не было. Идти на серьезное столкновение с Советским Союзом американцы не хотели.

Чтобы добраться в Хайфон, требовалось уже добрых часов пять, иногда больше, и поездка стала небезопасной.

Как-то раз я приехал в «Катби» и собирался ложиться спать. В дверь постучали. Появилось несколько взбудораженных советских специалистов.

– Алексей, водка есть?

– С чего это вы?

– Отметим второе рождение.

Я достал бутылку «луа моя» – рисовой водки.

Оказалось, что километров за двадцать от Хайфона наши остановились на пару минут поразмять ноги. Их обогнал газик с вьетнамцами. Когда они тронулись в путь, вынырнул самолет и точно всадил реактивный снаряд по газику, второй выпустил по машине с нашими, но промахнулся.

Несколько железнодорожных мостов на дороге № 5 из Ханоя в Хайфон американцы разбомбили, их восстанавливали, их снова разрушали, а затем на месте каждого из них появилось несколько новых. Однако для автомашин устроили объезды. Сначала были паромы, потом почти постоянные понтонные мосты, которые никакая бомбежка не выводила из строя надолго. Понтонные мосты действовали в одном направлении. Если висел красный флажок у будки регулировщика, это означало, что надо подождать, пока пройдут машины с того берега. Затем появлялся зеленый: «Путь открыт». Объезды первое время представляли собой плохие, почти грунтовые дороги. Их постоянно улучшали, утрамбовывали, насыпали гравий. Местами появлялось твердое покрытие, асфальт.

Особенно яростно американцы бомбили пути сообщения Хайфона. С самого начала делались попытки с помощью воздушной войны отрезать Хайфон от остальной страны. Город расположен в дельте. Дороги от него идут через каналы, протоки, по многочисленным мостам. Основные удары наносились именно по мостам из Хайфона, иногда расположенным почти в центре города, чтобы помешать вывозу грузов. Бомбардировки были иногда эффективны, но война длилась не недели, а годы, и мосты каждый раз восстанавливались.

Мы приезжали в Хайфон и там, на месте, видели, что немалая часть полученных грузов оседала в самом городе. Контейнеры громоздились на контейнеры, ящики на ящики. Они подходили к самой гостинице «Катби». Трудности, конечно, были колоссальны, и все же американцы так и не смогли достичь основной своей цели – блокады Хайфона, прекращения транспортных связей с остальной территорией.

После разрушения стационарных мостов через каналы и рукава начали действовать понтонные – по нескольку вместо одного стационарного. Большие паромы гоняли на узких каналах от берега к берегу буквально за несколько минут. Днем их прятали, маскировали, а ночью работа вновь кипела. Американцы использовали бомбы замедленного действия. Бывали случаи, когда паромы взрывались. Гибли люди, машины. Но движение не прекращалось. Вывоз грузов из Хайфона шел по всем направлениям.

Порт работал с полной нагрузкой, с полным напряжением сил и в целом справлялся с возложенными на него задачами.

Потребности в грузах, поступавших морским путем, все время возрастали. И минимальный грузооборот порта даже при самых тяжелых бомбардировках был больше максимального грузооборота до войны. Советских судов заходило в порт и по тоннажу, и по количеству во много раз больше, чем в мирное время, а грузы были разнообразнее.

– Несмотря на трудности, боевой дух портовиков с каждым днем укрепляется, – говорил мне Нгуен Дык Хуэ, директор порта, широкоплечий, полный, энергичный. – ; Я мог бы долго рассказывать о сотрудничестве советских моряков с вьетнамскими портовиками, делавшими все, чтобы ускорить разгрузку. И в русском, и во вьетнамском языке есть пословица «Друг познается в беде». Эта пословица выражает наши чувства к вам…

Русские хайфонцы

Первая моя встреча с инженером Лепеничем произошла в сентябре 1967 года в Хайфоне, раскаленном, как неостывшая печь. В гостинице «Катби» в коридоре я услышал русскую речь и постучался в один из номеров. В накуренной комнате, где прикрепленный к потолку вентилятор гонял, не освежая, смешанный с дымом влажный воздух, сидели и спорили несколько мокрых от пота людей в трусах.

– Мы должны строить новый причал, начиная от старого, чтобы использовать первые же построенные метры.

Далее шли технические выкладки.

Говорил энергичным и уверенным тоном крепкий мужчина с широковатым, округлым и чистым лицом, с густыми русыми волосами, торчавшими ежиком, в очках, в самой поре, что называется, «зрелой молодости». Это был инженер Рэм Павлович Лепенич, приехавший во главе группы советских экспертов для помощи вьетнамцам в расширении Хайфонского порта.

В Хайфоне Рэм Павлович не впервые в жизни услышал рев самолетов и грохот бомб. Он пережил блокаду Ленинграда и двенадцатилетним мальчишкой дежурил на крыше дома, тушил зажигалки, возил на санках воду, таскал ящики с песком. У него медаль «За оборону Ленинграда».

Летом 1942 года вместе с другими подростками он бегал к гостинице «Астория» и помогал строить доты. Вряд ли Рэм мог вообразить, что спустя больше чем четверть века здесь, в Хайфоне, судьба сведет его с тем самым инженером, Николаем Ивановичем Орловым, который сооружал доты в центре осажденного Ленинграда.

Увидел я их вместе уже накануне отъезда из Вьетнама.

– Не упускайте случая, – сказал экономический советник посольства Олег Васильевич Клименко, – в Хайфоне есть живой герой для вас – Орлов, главный инженер проекта порта Хайфон, старейший «вьетнамец». Шестой раз здесь!

Я помчался в Хайфон по восстановленной дороге днем, солнечным, зимним, веселым днем.

Они были вдвоем, Лепенич и Орлов, на борту «Аргуса». Скажу мимоходом, что «Аргус» – советское спасательное судно, почти всю войну находившееся в Хайфоне, и подвиг его еще предстоит описать. «Аргус» уходил на родину, и инженеры прощались с экипажем.

Николай Иванович Орлов, сухощавый, насквозь прокуренный старик с темным лицом, вдоль и поперек изрезанным морщинами, с кустистыми густыми бровями. Его волосы давно поредели, но живые глаза, вовсе не старческая походка выдавали человека еще бодрого, полного сил.

Орлов как бы олицетворял собой историю отечественного гидростроительства за последние 40 лет. Учитель из села Верхняя Березовка Волгоградской области, он решил грызть науку дальше и приехал в Москву. Окончил Московский институт инженеров транспорта в 1928 году.

С тех пор где он только не бывал. Порты в Николаевске-на-Амуре, в Махачкале на Каспии, Термезе на Амударье, шлюз Северский близ Коломны на Москве-реке… Он был старшим техническим инспектором на канале Москва– Волга, строил Посьет, Славянку, Находку на Дальнем Востоке, Лиепаю, Калининград на Балтике, Херсон, Керчь на Черном море… Нет, всего не перечислишь. В разных ролях выступал Николай Иванович на всех этих стройках, но его ум, инженерная хватка, талант – все это облеклось в бетон и сталь десятков сооружений.

Несколько лет назад проектный институт Министерства морского флота разработал план реконструкций и расширения порта Хайфон. Главным инженером проекта назначили Орлова. С тех пор он и превратился в закоренелого «вьетнамца» и зачастил в Хайфон. Перед началом войны были уже составлены рабочие чертежи и завезено строительное оборудование. Война помешала началу работ. Но летом 67-го года, в разгар американских воздушных атак, вьетнамское руководство приняло решение: строить.

Тогда и прибыла сюда группа советских инженеров во главе с Лепеничем. Инженерная биография более молодого Лепенича во многом перекликается с судьбой Орлова. Учился в Политехническом институте, служил в армии военным инженером, уволился в запас. Строил причалы в Ленинграде, Выборге, на Онежском озере. Участвовал в восстановлении Сайменского канала, был назначен директором комбината производственных предприятий треста с длиннющим названием – Севзапморгидрострой. Повысив на этой должности кровяное давление до ста шестидесяти, завербовался на Колыму начальником участка – строил шахты, электростанции, линии электропередач, школы, больницы, детские сады. «Не повезло» – стал начальником строительного управления. Вернулся в Ленинград главным инженером Гидротехнического управления того же треста. Годы, проведенные на Колыме, вспоминает с удовольствием:

– Никаких тебе квартирных проблем… Смотрел хорошие кинофильмы. Часто проводил вечера с друзьями.

(Его судьба показывает, как по-разному складывалась жизнь в советское время. «Будь проклята ты, Колыма, что прозвана раем планеты. Сойдешь поневоле с ума: отсюда возврата уж нету…» Эта песня заключенных на Колыме. Сколько их? Считали по-разному. Все равно насчитали много тысяч. Там и сейчас лежат их кости, не сгнивая в вечной мерзлоте. Но были и добровольцы: учителя, врачи, инженеры. Рэм Павлович Лепенич – один из них.)

Потом предложили поехать во Вьетнам. Дело новое, непростое, интересное. Он согласился. И вот – здесь. Жена Люба была сначала против – ведь двое ребятишек, – но потом сдалась…

Начались хайфонские дни и ночи. Условия работы – незнакомые грунты, большие колебания уровня воды, война, полное отсутствие опыта строительства подобных сооружений у вьетнамцев, а стройка немалая.

– Причал первого класса – это чего-то стоит! Надо было помогать вьетнамским инженерам создавать коллектив строителей, подсказывать правильные методы организации работ. Притирались характеры, устанавливались деловые контакты.

Рэм Павлович вспоминал совет своей переводчицы Лиен: «Когда вы даете рекомендации, не говорите с мрачным, решительным видом, улыбайтесь, у нас так принято». Лепенич научился улыбаться на совещаниях, на беседах, на стройке – стало легче работать. С кем бы из вьетнамцев я потом ни беседовал, они все отмечали, что советские люди отдают работе все свои силы, энергию, время. «Кто тебе указывает на ошибки, тот тебе самый лучший друг, самый дорогой человек», – говорил в глаза и за глаза о Лепениче Нгуен Ван Ми – начальник треста, ведущего строительство причалов. Он же почти при каждой встрече уговаривал Рэма Павловича остаться как можно дольше.

Выполнять задание помогала вся группа, с которой вместе жил Лепенич, – инженеры и рабочие. Два наших копровых мастера работали на копре по 12 часов в сутки, сменяя друг друга. Вьетнамских специалистов тогда не было. Помножьте все это на тропическую жару, на воздушные тревоги, на оторванность от родного дома…

Наши люди строили, конструировали, изобретали вместе со своими вьетнамскими коллегами. За время работы, рассказывали мне вьетнамские инженеры, один только Рэм Павлович дал добрую сотню важных технических рекомендаций. Беседуя с вьетнамскими инженерами и мастерами, он практически проводил техническую учебу.

– Я впервые наконец работал только как инженер, – говорит Лепенич, – не занимался грудой административно-хозяйственных дел, которые так отягощают инженеров у нас. Поэтому отсюда в Ленинград я увожу много технических новинок.

Когда приехал Николай Иванович Орлов, стало легче – энергичность более молодого инженера дополнялась житейской мудростью, опытом старого.

– Светлая голова у Орлова, – восхищенно заметил как-то Рэм Павлович, – ведь на какие смелые инженерные решения идет! Легко с ним работать.

– Что вас привело в Хайфон на седьмом десятке? – спросил я Николая Ивановича.

– Не сидится дома. Как у художника мольберт, у меня – порт. Это мое детище, я должен быть при нем. Кроме того, у меня здесь столько друзей и знакомых…

Однажды, когда мы беседовали с Орловым в порту, к нему подошел юноша с петличками лейтенанта:

– Здравствуйте! Вы меня помните?

Оказывается, это был один из вьетнамских «москвичей», он писал диплом и получал консультации в институте Союзморниипроект у Орлова. Сейчас служит в армии. Старый инженер нередко встречает во Вьетнаме прежних своих подопечных.

…Усевшись рядом с шофером корпункта «Правды», я сделал круг по Хайфонскому порту сквозь суету, грохот, крики, кипение. Мимо громад советских и польских судов, за которыми на реке виднелись бабочки парусов рыбачьих джонок.

Там, где начинается новый причал, у груды наваленных камней, располагалась дощатая конторка. Я зашел в нее. На стенах висели фотографии различных этапов работ, графики, схемы. Шло совещание. Вместе за столом сидели Орлов, Лепенич и вьетнамские инженеры, обсуждали итоги недели.

* * *

Беда приходила в Хайфон не только в виде ревущих американских самолетов. Бывало и так.

…Свирепый тайфун обрушился на Хайфон днем и был внезапным, хотя его и ждали. С треском захлопали двери и окна. Посыпались разбитые стекла. Снесло несколько десятков крыш, большие деревья ломало, как спички. «Что же там, на море?» – видно, думали люди, пробиваясь через тугой ветер и хлещущий ливень по улицам.

Шквал урагана налетел на внутренний рейд Хайфонского порта, закрутил водовороты, поднял гигантские волны. Рыбачьи джонки разбросало, как щепы. Те, на которых не успели убрать паруса, оказались вверх дном. На советском теплоходе «Перекоп», 18 тысяч тонн водоизмещением, команда была на местах. Большое судно ветер протащил несколько метров, но затем оно задержалось на якорях. Вокруг бушевала стихия, лил проливной дождь. Из рулевой рубки можно было различить головы вьетнамских рыбаков, пытавшихся удержаться на воде.

– Шлюпочная тревога! – объявил капитан С.С. Сидоренко.

В шторм спустили на воду моторную шлюпку. В ней заняли места матросы во главе со старпомом Б.А. Верещаком. В больших волнах со шлюпки нельзя было различить рыбаков, и с капитанского мостика матросам давали отмашку флагом, указывая, где находятся гибнущие люди. Нескольким рыбакам кинули спасательные круги, а затем их втащили в шлюпку.

Вдруг шлюпка потеряла ход. Оказалось, что винт запутался в рыбацких сетях. Матрос-плотник Беляев обвязался веревкой – концом, как говорят моряки, – и бросился за борт. Несколько раз нырял он с ножом в бурлящую воду, освобождая винт от сетей. Ход был восстановлен. Шлюпка продолжала поиски потерпевших. Шестнадцать вьетнамцев вытащили тогда из воды наши моряки. Пятнадцать они спасли. Несколько часов пытался вернуть к жизни судовой врач шестнадцатую – девочку лет десяти, но это оказалось невозможно.

Спасенных вьетнамских рыбаков моряки напоили горячим чаем, накормили хлебом с маслом, поделились с ними сухой одеждой. Никаких победных реляций не отправляли с судна. Я случайно узнал эту историю от друзей из Хайфона.

Хайфон выстоял

В 20-х числах сентября 1967 года я получил приглашение на пресс-конференцию Комиссии по расследованию американских преступлений во Вьетнаме. Ее вел министр здравоохранения ДРВ и председатель комиссии Фам Нгок Тхать. Он говорил, используя те же выражения, эпитеты, оценки, что и все руководители ДРВ, весь пропагандистский аппарат. Его тихий, спокойный голос лишь подчеркивал силу и трагизм фактов.

– В своей разрушительной войне против Вьетнама американские агрессоры никогда не скрывали намерения блокировать и парализовать порт Хайфон в надежде разрушить экономику ДРВ и запугать вьетнамский народ. Несколько раз они яростно бомбардировали густонаселенные районы непосредственно в городе и на его окраинах. Большое количество иностранных судов в порту Хайфона были обстреляны из пулеметов, на них сброшены шариковые бомбы, некоторые суда повреждены, а члены их экипажей убиты или ранены. В августе американские самолеты подвергли бомбардировке более 150 объектов. За первые 20 дней сентября подверглись нападению более 50 объектов в самом городе. Из 161 деревни в пригородах Хайфона подверглись бомбардировкам 150. Эти преступления, совершенные американскими империалистами, предельно ясно показывают их варварское лицо перед мировым общественным мнением…

На этой же пресс-конференции с уточнением обстановки в Хайфоне выступил заместитель председателя административного комитета города Фам За Туан. С 26 марта 1965 года американские самолеты более тысячи раз вторгались в воздушное пространство Хайфона, сообщил он, и 550 раз бомбили центр и окраины города. 11, 17, 18 и 21 сентября в общей сложности 302 самолета совершили 11 налетов. Они сбросили 425 фугасных бомб весом от 500 до 2000 фунтов, 16 контейнеров с 5 тысячами шариковых бомб, 600 домов разрушены или повреждены, три школы и три госпиталя разрушены…

(Я не проверял и не мог проверить эти цифры. Я их просто записывал. Суть была одна: бомбежки не подорвали дух сопротивления.)

…Мы проскочили через один из многочисленных понтонных мостов города, остановились, повинуясь приказу охрипшей сирены, и присели на корточки у бетонных цилиндров, врытых в землю. Мимо пробежала группа ополченцев в касках. На спинах у них желтели круги из туго скрученной рисовой соломы для защиты от осколков шариковых бомб.

Отбой. Центр города, как всегда, полон гуляющих. Толпа в выставочном зале польской фотографии. Из запрятанного в листве репродуктора после краткой информации полились звуки «Полонеза» Огинского. Через открытые двери одного из домов видно, как высокий военный что-то говорил, жестикулируя, перед группой горожан. Шло собрание. Цифра 152 – число сбитых американских самолетов в небе Хайфона – встречалась на всех перекрестках. Фотографии героев – рабочих, зенитчиков, ракетчиков.

Мы зашли в кафе выпить пива. Где-то прозвучал взрыв. Затем другой. Люди прислушались.

– Бомба замедленного действия, – сказал сидевший рядом со мной вьетнамец.

На следующий день я увидел на носилках тело убитого мальчика. Его вынесли из квартала, огороженного веревкой. Там – бомбы замедленного действия. Мальчик играл с одной – шариковой, и она разорвалась у него в руках. Американцы бросали бомбы замедленного действия, и фугасные, и шариковые, вдоль городских каналов, около мостов и переправ. Саперы обезвреживали очень многие из них, но разве найдешь все?

Вечером я наблюдал, как бригада за три часа навела мост, разрушенный днем. Чтобы проверить дно реки, молодой рабочий полчаса нырял в мутную грязновато-красную воду. Другие несколькими ударами кувалды забивали клинья в сцепление понтонов, заменяя разрушенные звенья целыми.

Местная городская газета теперь совсем уже казалась фронтовым листком: сводки военных действий, призывы, инструкции о правилах поведения во время налета, указания о массовой эвакуации. Передовая – «Враг разрушает пути сообщения, но транспорт работает». Но тут же информация о том, как магазин «Летян» улучшил продажу прохладительных напитков, таблица выигрышной лотереи, выпущенной на нужды городского хозяйства, сообщение о работе пригородных кооперативов…

Сердце города – порт – билось. Порт принимал и провожал суда, грохотал вагонетками, урчал грузовиками. Ушла «Балашиха», стоял «Бакуриани», прибыл «Синегорек» и другие.

Получив пропуск у местных властей, я по традиции обошел все наши суда. Ни одно посещение не обходилось без отличного борща, или селедки с вареной картошкой, или просто чая со свежевыпеченным хлебом… Приятно было повидать своих, послушать морские истории, самому рассказать о Вьетнаме. Как-то раз меня пригласили на польское судно «Янек Красицки», и щеголеватый, стройный капитан Белич Телесфор из Гдыни рассказывал о Польше, о долгом плавании во Вьетнам вместе с советскими судами. Суэцкий канал был закрыт. Путь шел вокруг мыса Доброй Надежды, через три океана.

(Эх, были времена!.. Была Польша нашим союзником. Были общие дела, российскопольская дружба. Была, несмотря на некоторые гримасы… В Интернете я нашел видео: как чествовали в Харькове (это же Украина) советских ветеранов, служивших во Вьетнаме в дни той войны. Но эти факты и размышления за пределами той темы, которой посвящена книга.)

Хайфон – не только порт, это и школы, учреждения, заводы. Мы посетили одно из предприятий – трикотажную мануфактуру. Войдя в фабричные ворота, мы услышали не гудение машин, а команды через рупор: «Мот! Хай! Ба!» («Раз-два-три…»). Между станками женщины делали гимнастические упражнения. Рядом – забетонированные траншеи, ходы сообщения, индивидуальные укрытия. Группа ополченок, дежурившая у двух тяжелых зенитных пулеметов, также занималась зарядкой. Был пятиминутный перерыв.

Секретарь парткома фабрики, бывшая работница Тхи Минь Хыонг, подвела меня к спортивного вида девушке, отдававшей команды.

– Познакомьтесь, это Лиен – одна из лучших бригадиров. Она завоевала звание женщины «трех обязательств».

Так я еще раз столкнулся с одной из форм патриотического движения во время войны. «Три обязательства» для женщин означали: хорошо работать на производстве или в учреждении, преодолевать все трудности и лишения войны; в семье воодушевлять мужа, детей, братьев идти сражаться на фронт, а в их отсутствие выполнять всю мужскую и женскую работу по дому; обеспечивать боевые действия, заботу о раненых и, если нужно, участвовать в боях, вступать в ополчение.

Мое посещение хайфонской мануфактуры не ограничилось знакомством с лозунгами. Меня пригласили в неглубокий бетонированный бункер – столовую. В обеденный перерыв сюда собрались женщины и девушки. Они получали вареный рис или вермишель, суп, овощи в небольшом окошке, ведущем на кухню.

– Сколько стоит дневное питание?

– Двухразовое – обед и ужин – 60 су. Легкий завтрак – еще 10 су.

– Какая у вас средняя зарплата?

– В месяц около 50 донгов.

В донге – 100 су. Работницы как минимум были сыты.

Затем мы сели в газик и выехали в один из эвакуированных цехов, в деревню. Там же располагалось и подсобное хозяйство мануфактуры – несколько гектаров риса, батата, овощей, где разводят также свиней, уток. Предприятия и учреждения больших городов Северного Вьетнама сумели наладить подсобные хозяйства, облегчить и улучшить свое снабжение продовольствием. Не были забыты и приусадебные участки в несколько десятков квадратных метров, городские дворики.

– У нас считается делом чести выращивать бананы и овощи на приусадебных участках во время войны, – сказала Хыонг. – Это помогает справляться с продовольственными трудностями.

1968 год.

Хайфон пережил три года бомбардировок.

…Хайфонцы справились с главной задачей – держать открытым окно в океан. 1 апреля 1968 года, убедившись в бесплодности попыток навязать воздушной войной свою волю Северному Вьетнаму, американцы ограничили бомбардировки 20-й параллелью, 1 ноября прекратили бомбардировки всей территории ДРВ. Начались долгие, трудные переговоры в Париже. Редкие сирены в городе уже не предвещали бомбардировок. Хайфон стал постепенно оживать.

Когда въезжаешь сюда со стороны Ханоя, пересекаешь руины пригородов. Но уже через несколько месяцев после прекращения бомбардировок задымилась первая труба цементного завода, казалось разрушенного до основания. В уцелевшем центре города кое-где видны развалины. На улицах, во дворах домов идет работа, сваривают, латают корпуса небольших катеров, ремонтируют грузовики, трейлеры, подъемные краны. Большая часть жителей вернулась из эвакуации, и улицы бурлят народом. Слышны гудки паровозов на вокзале. В торговых улочках торгуют всякой мелочью, работают ателье, открыты кафе.

Вечером, часов в восемь, я прогуливался по улице и увидел ярко освещенную мастерскую художника. Рядом на тротуаре стоял мужчина с тонким, одухотворенным лицом, седыми волосами. Он курил сигарету. Я подошел, представился. Художник, это был Нгуен Ван Чионг, жестом пригласил внутрь. Он усадил меня на низенькую табуретку и начал устанавливать одну за другой створки панно, выполненного лаком.

Город Хайфон, спрессованный вдохновением художника, смотрел на меня с панно. Судно «Маршал Говоров» с серпом и молотом на трубе. Докеры. Краны. Ящики. Контейнеры. Склады. Ополченцы. Женщины. Дети. Флаги. Развалины. Огонек электросварки. Бойцы…

– Сколько времени вы трудились над этим?

– Около года.

В сырой холод хайфонской зимы, в расплавляющую мозги летнюю жару, под вой сирен, чувствуя дрожание земли от разрывов, проходя ежедневно мимо развалин, художник своей кистью писал историю Хайфона. Яркие гаммы лака излучали оптимизм.

На этом можно было бы и закончить рассказ о Хайфоне.

(Тогда я думал, что стал свидетелем последней страницы его военной истории. Но нет! Хайфон, как и Ханой, стал целью новых тяжелейших бомбежек в декабре 1972 года, когда США преподнесли «рождественский подарок» Северному Вьетнаму, сбросив на него (официальные данные!) 20 тысяч тонн бомб. Зачем? Чтобы изменить в свою пользу уже согласованный текст договора о прекращении войны и выводе всех войск США из Южного Вьетнама. Через несколько недель договор в том, согласованном виде все же подписали. Но об этом – в последней главе книги.)

Глава 5

Всюду фронт

Дивизион

На Вьетнамскую землю уже падали американские бомбы, рушились города и плакали по безвременно погибшим детям матери, когда сюда приехали советские ребята-ракетчики. Они ворчали на жару, пили много воды и работали, не жалея сил, преодолевая языковый, технический, психологический барьер между ними и вьетнамскими бойцами. Дни и ночи просиживали вьетнамцы над чертежами, схемами и математическими формулами, учились ориентироваться в сложной мозаике кнопок и тумблеров пульта управления, опознавать цель на мерцающем экране, осваивать в тропиках электронную аппаратуру, налаживать работу всех звеньев дивизиона. Лучших людей, самых образованных, самых толковых, самых смекалистых и расторопных, отбирали тогда в зенитно-ракетные дивизионы.

Группа советских журналистов побывала в одном дивизионе под Ханоем. До этого я видел ракеты только на марше, когда едва различимые в ночи темные громады тяжело движутся по дорогам.

Воспоминания наших ракетчиков я уже привел в предыдущих главах. Эта глава интересна тем, как и что показывали иностранным журналистам вьетнамцы и что рассказывали.

…Мы сидели в палатке за неизменным зеленым чаем, слушали рассказ комиссара. Затем я познакомился с командиром – старшим лейтенантом Ле Донгом.

Старший лейтенант признался, что еще молоденьким пехотинцем он с завистью смотрел на редкие трофейные грузовики, мотавшиеся по дорогам в джунглях. Тогда были годы Сопротивления, и они запомнились ему соленым потом солдатских переходов, болью от лямки на плече, если приходилось тянуть орудие, радостью пленения французских солдат в Дьенбьенфу.

Он еще тогда хотел попасть в механизированные подразделения, столь редкие в Народной армии. После победы Ле Донг остался на службе и спустя несколько лет поступил-таки в танковое училище. Трудно было постигать технику ему, сыну крестьянина, со скудным образованием, полученным в долгих переходах по джунглям и горам. Но он стал танкистом и каждый раз испытывал маленькую гордость, спускаясь в недра раскаленной тропическим солнцем брони.

– Может быть, стар я стал, 40 лет уже, – часто вспоминаю прошлое, танковый полк, друзей, – говорил он мне, хитровато прищурив глаза.

Где уж там стар этот почерневший на солнце мужчина, сделанный, казалось, из одних мышц и нервов, с реакцией как у хорошо натренированного боксера. Менять винтовку на рычаги управления танком Ле Донгу было трудно, но куда труднее пришлось осваивать ракетную технику. Но и это теперь позади.

…В августе 1965 года в Ниньбине энский дивизион отпраздновал свой день рождения. Ракеты были запущены по американским самолетам, намеченные цели поражены. Ракетчики не видели самолетов, не слышали их гула. Это было необычно, и все они по очереди ездили на поля посмотреть на «свои» сбитые вражеские машины. После этого дивизион уничтожил еще несколько десятков «Джонсонов». Но тот первый день врезался в память на всю жизнь.

Ле Донг и его друзья поняли, что они ведут войну нового типа, когда ты не видишь противника, не можешь сойтись с ним грудь на грудь, не можешь поймать его в: прорезь прицела винтовки, направить на него танк. Вращающаяся ладонь радара ловит цель за несколько десятков километров. Подразделение работает в полной тишине. Бойцы ждут, а противника так и не видно. Мерцает голубоватый экран локатора. Механизмы бесшумно поднимают вверх гигантские стрелы ракет. На командном пункте лишь изредка звонит телефон да раздаются лаконичные доклады и приказы. Потом – команда «Пуск»! Кажется, что раскалывается земля – и ракета уходит в небо, оставляя за собой огненный шлейф. И снова тишина. Такая, что слышно тиканье часов.

Бойцы дивизиона возмужали за годы войны. Вчерашние мальчишки, пришедшие из средних школ к пультам радаров, стали опытными воинами. Американцы вскоре поняли грозящую им смертельную опасность ракет, стали маневрировать, бросать самолеты в пике или свечой взмывать вверх, посылать свои управляемые реактивные снаряды и бомбы на позиции ракетных дивизионов. Началась радиоэлектронная война. Потери американцев резко сократились, нужно было тратить больше ракет на каждый сбитый самолет. Вьетнамцы – вчерашние школьники, рабочие и крестьяне сбивали «Тандерчифы», «Фантомы» и их усовершенствованные разновидности. После каждого боя они собирались на занятия, анализировали свои действия, делали выводы. Меня познакомили с юным Нгуен Тхань Таном, который освоил специальность оператора, выучил русский язык, чтобы читать инструкции.

– Во время боя мы даже забывали, сколь прекрасно наше небо, – говорил он. – Для нас небо разделено на квадраты, и в каждом квадрате враг должен встретить свою гибель.

Один из молодых операторов, Нгуен Суан Дай – тот, который постоянно следит за координатами цели, – раньше служил в артиллерии, потом работал библиотекарем, увлекался математикой. Война привела его в ракетные части. Бои перемежались с учебой, затем он стал офицером наведения. (26 октября 1967 года, защищая Ханой, боевой расчет Нгуен Суан Дая сбил самолет небезызвестного Джона Маккейна. – А. В.)

– Не овладев по-настоящему техникой, бойцы не смогут вести боевых действий, – сказал мне один из офицеров полка. – К сожалению, у многих за плечами всего четыре – семь классов, и поэтому общеобразовательная учеба – обязательная часть боевой подготовки.

Хочется еще помянуть добрым словом вьетнамских водителей ракетных установок. 2 тысячи километров передвижения дивизиона по дорогам Вьетнама – это что-нибудь да значит!

Вместе с летчиками ракетчики, пожалуй, самые популярные бойцы в республике. И стоило где-нибудь на пути продвижения ракет испортиться дороге, то ли в результате тропического ливня, то ли от американской бомбежки, как сотни крестьян и рабочих выходили на дорогу, чтобы привести ее в порядок. Позиции для ракетных дивизионов готовились заранее, их тщательно маскировали. Под Ханоем мы заметили одну из таких позиций, только когда столкнулись с ракетами, что называется, носом к носу.

Командование не раз отмечало дивизион. Он был награжден высшим орденом республики – «За боевые заслуги» III степени, двумя орденами «За боевой подвиг» I степени. 200 человек имеют грамоты. Два десятка бойцов, по решению командования ПВО – ВВС, получили звание «бойцов-ударников», а шесть человек, по решению Национального собрания, – «бойцов-победителей».

– Какой бой для вас самый памятный? – спросил я одного из офицеров дивизиона, старшего лейтенанта Нгуен Тяу.

– 19 мая 1967 года, в день рождения президента Хо Ши Мина, когда мы сбили «Фантом».

Я уже писал о налетах на Ханой в тот день, когда на глазах тысяч людей оранжевые облачка взрывов ракет накрывали американские самолеты, бомбившие Ханой.

– Мы засекли самолет и выпустили ракеты. «Фантом», видимо, заметил ракету, лег на крыло, бросился вниз, но наши операторы так и не позволили ему уйти.

…Посещение ракетного дивизиона было недолгим. Мы обошли позиции, полюбовались на стенгазету в красном уголке, еще раз выпили чаю в командирской палатке и собрались уходить. Была облачная погода, но небо неожиданно прояснилось. Нас торопили: по радио объявили, что американские самолеты в 100 километрах от Ханоя. На прощание каждому из нас захотелось сказать ракетчикам что-нибудь доброе. Я пожелал им больше успехов и меньше потерь.

– Желаю вам сбить в ближайшее время еще один самолет, – сказал я Ле Донгу.

– Спасибо, – ответил он. – Передайте через «Правду» большую благодарность всем советским специалистам, которые помогли нам освоить ракеты. Советский народ оказывает нам братскую помощь. Каждый наш успех неотделим от помощи советских друзей. Мы желаем им здоровья и счастья. Пусть развивается и крепнет боевая дружба между советскими и вьетнамскими вооруженными силами…

Защитники «Пасти дракона»

В глухих джунглях одной из стран, где разместились американцы, три месяца грохотали взрывы. На мост, нависший между двумя скалами, с ревом пикировали бомбардировщики, пускали ракеты, бросали в реку торпеды. Но это, собственно, был не мост. Американские летчики разносили в клочья макет настоящего моста, расположенного близ вьетнамского города Тханьхоа. Это место вьетнамцы называют Хамжонг – «Пасть дракона». Я уже упоминал о нем.

…Мы сели в газик и по перепаханной взрывами и в который раз восстановленной дороге направились на зенитную батарею. Проехали у подножия красно-рыжих холмов и поднялись на небольшую седловину. Сверху сквозь утренний туман открывался вид на зеленое море рисовых полей, по которому плыли паруса небольших скал. Вдалеке поднимались гряды островерхих холмов, они напоминали сказочные чудовища. Колючий кактус нависал над ходами сообщения, пробитыми в склоне холма. Нас повели мимо дежуривших у зачехленных орудий солдат, мимо радаров, мимо цистерн с водой, закопанных в землю, мимо надраенных до блеска и замаскированных ветвями походных котлов. Около небольшого цветника свободный от дежурства солдат выкладывал из разноцветных камней серп и молот. Два дня назад снаряд, пущенный с самолета, попал в цветник.

Блиндаж: три наката бревен и метр земли над головой, портреты В.И. Ленина и Хо Ши Мина на стене, надпись над входом: «Учиться, все время учиться, чтобы лучше бить врага»…

Командир батареи лейтенант Нгуен Ти Конг, ветеран еще войны Сопротивления против французов, хорошо помнил первый налет.

3 апреля 1965 года полторы сотни самолетов волнами заходили на мост и обрушивали на него тонны взрывчатки. Американские летчики действовали спокойно и нагло, не ожидая серьезного сопротивления, рассчитывая застать врасплох вьетнамцев. На военных картах Пентагона Хамжонг, видимо, уже перестал существовать, уже была «перерезана» дорога № 1, основная железнодорожная и автомобильная артерия, связывающая Юг и Север Вьетнама, составная часть Тропы Хо Ши Мина. Летчики явно не ожидали такого массированного зенитного огня, такого яростного сопротивления, с которым столкнулись; они понесли потери. На следующий день в налете участвовало еще больше боевых машин противника, и опять безуспешно. Так началась тысяча дней и ночей нечеловеческого напряжения зенитчиков, связистов, железнодорожников, строителей, ополченцев, шоферов, отстоявших мост.

Самолеты нападали большими группами и в одиночку, на предельно больших и предельно малых высотах. На мост обрушили несколько тысяч тонн бомб, сотни ракет «воздух – земля». В реку сбрасывались плавучие мины, затем торпеды. Американцы, по вьетнамским данным, потеряли здесь почти сотню самолетов, стоимостью в сотни миллионов долларов, а мост продолжал стоять.

Сержанта Нгуен Ван Дьена, командира орудия, во время одного боя ранили. Истекая кровью, он стоял прислонившись к брустверу и командовал огнем. На позиции в это время находилась группа ополченцев из соседних деревень. Они проходили практику стрельбы из зениток. Когда начался налет, они заменяли раненых, подносили снаряды. Среди них были две девушки. Понадобилась кровь, чтобы спасти тяжелораненого, они первыми предложили свою. У одной группа крови была подходящей.

Были десятки боев, больших и малых. Мужали юноши-зенитчики, росло их мастерство. У самого опытного из них на счету около трехсот боев. Самый молодой провел десять боев.

В дивизионе средний возраст бойцов 21 год. Проходя мимо люка, который вел в глубокий блиндаж, я увидел юношу, читавшего книгу. Оказалось, «Физика» для девятого класса. В одном из главных ходов сообщения висело объявление о прошедшем собрании членов Союза трудящейся молодежи Вьетнама. «Обсудили итоги нашей службы и работы за месяц. Удовлетворительные результаты достигнуты в освоении боевой техники… Итоги рейда по санитарному состоянию удовлетворительные. Наши отрицательные черты – в блиндажах мало шуток и смеха».

– Как проводите свободное время? – спросил я наводчика, отдыхавшего после дежурства в блиндаже на циновке.

– У нас своя самодеятельность, бывают вечера танца и, конечно, кино. Много советских фильмов о войне. Совсем недавно видели «Подвиг разведчика». Заглядывают к нам ансамбли песни и танца. В свободное время ходим в соседние деревни, помогаем в поле, ремонтируем кое-какую технику.

…Мы спускались по разбитой дороге, по которой подвозят снаряды на батарею. Внизу раздался гудок паровоза. Очередной состав двигался через мост. Его пропускала колонна грузовиков. Вот прогромыхал последний вагон, тотчас раздалось урчание моторов. Через реку двинулись автомашины. Мост был открыт.

Он не смог простоять всю войну. Американцы совершенствовали технику бомбометания и ударов ракет «воздух – земля». Группа самолетов, запустив ракеты с лазерным наведением, смогла взорвать мост. На войне как на войне.

Дороги

– Вы, журналисты, любите снимать мосты в красивом ракурсе. Так можно невольно раскрыть врагу военную тайну… Некоторые полагают, что все уже давным-давно сфотографировано американскими самолетами и спутниками. Но с самолета минимальный угол наклона при фотографировании – 20 градусов. Если же фотография сделана на уровне земли, она очень удобна для изучения…

Так говорил сухощавый, просто одетый человек с седыми, пепельного оттенка волосами. Его глаза светились умом и твердостью, энергичное лицо было несколько вытянутым, овальным, а не округлым, как у большинства вьетнамцев. Это был министр транспорта ДРВ Фан Чонг Туэ. Кадровый политработник и военный, он стал министром в 1961 году, и сейчас на его плечах лежала ответственность за все шоссейные и железные дороги страны, все мосты, паромы, переправы, баржи, морские суда, причалы, порты, грузовые автомобили, паровозы, вагоны, школы шоферов, ремонтные мастерские.

– В принципе у нас восьмичасовой рабочий день, но американцы бомбят круглосуточно, вот и приходится нарушать режим, – шутит он.

Хорошую форму при чудовищной нагрузке министр поддерживает теннисом. Да! Во время войны!

– Болеть или стариться, – шутит он, – слишком большая роскошь, мы должны быть готовы к длительной войне.

В кабинете Фан Чонг Туэ висит карта, где заштрихованы сотни участков – транспортные артерии, подвергшие-; ся бомбардировкам. Одна из таких дорог тянется вдоль моря в провинции Нгеан. Я был там в апреле 1967 года и несколько раз позднее. Хотя уже немало сказано о дорогах и переправах, расскажу о своих наблюдениях еще раз.

…Деревня в Нгеане. Рев самолетов. Разрывы тяжелых фугасок. Отвратительное чмоканье хлопушек шариковых бомб. Сухой лай зениток. Темные лица крестьян под соломенными коническими шляпами. Если проползти на животе по траншее вот на тот холмик, то увидишь море. Оно сине-искристое, манящее, неправдоподобно прекрасное и недоступное. Серые силуэты кораблей. Вспышки залпов, густой свист, разрыв снаряда, тугая воздушная волна.

Мы ждем темноты. В глубоком овраге, замаскированные ветками, стоят два десятка автомашин. В 5 километрах от нас в красноватом склоне горы вырыты пещеры для огромных жуков-грузовиков. Американцы, видимо, знают, что здесь есть машины, идущие на Юг. Знают и присылают новые самолеты на смену тем, что израсходовали горючее. Лают зенитки. Шоферы раскрыли белые тряпочки и меланхолически жуют клейкий рис, запивая его водой из фляжек.

Наступил нереальный, какой-то сюрреалистический вечер в дрожащем желтом отблеске осветительных ракет, спускаемых на парашютах. И зашевелилась земля. Застучал барабан. По его зову десятки мужчин и женщин в одинаковых коричневых куртках и штанах, которые кажутся черными в темноте, потянулись с коромыслами, корзинами, лопатами и кирками на дорогу засыпать воронки. Сработал налаженный механизм организации транспорта. Звякнул телефон в овраге у шоферов, заурчали моторы, и автомашины, похожие на поросшие кустарником холмики, потянулись к переправе. Но не к той, что была рядом, – эту американцы таки разнесли, и сейчас саперы выуживали обломки парома, – а вверх по реке.

Наш газик съехал к воде. Из-за излучины припыхтел катер, двое веселых белозубых юношей бревнами-рычагами подняли на уровень берега мостик, по короткому свистку на паром въехало еще несколько грузовиков. Мы поплыли. В нескольких километрах от нас грохотала бомбежка.

– А если засекут?

Командир парома сказал что-то по-вьетнамски.

– Это новая переправа, американцы о ней ничего не знают, – перевели мне.

Двадцатилетний командир парома пристроился под навесом, вынул карманное зеркальце и, подсвечивая лицо электрическим фонариком, «брился», то есть выдергивал щипчиками редкие волосы.

Мы уткнулись в правый берег, съехали и через несколько километров снова очутились на старой дороге, изрытой воронками. А я не мог забыть двадцатилетнего командира парома, который по полусотне раз переправляет свое сооружение через реку, а в небе рыскают дюралевые птицы, высматривая его паром. И так каждую ночь. И такие, как он, творят это чудо – непрерывное пульсирование крови по транспортным артериям Вьетнама.

Регулярные налеты на переправы, железные и шоссейные дороги Северного Вьетнама начались в марте 1965 года. Сначала бомбардировкам подверглись дороги в Виньлине и Куангбине. Постепенно продвигаясь все дальше на север, в апреле 1965 года они захватили провинцию Тханьхоа.

В июне 1965 года подверглась ударам дорога от Ханоя к Дьенбьенфу, затем дорога Ханой – Лангсон, а в ноябре Ханой – Хайфон, все 19 главных дорог страны стали фронтом. Еще нет точных данных о количестве налетов на транспортные объекты, но, по вьетнамским подсчетам, в 1965 году их было примерно 5500, в 1966 году – 13 тысяч, в 1967 году – 30 тысяч, в 1968 году – до ограничения бомбардировок южными провинциями Северного Вьетнама – их среднемесячная интенсивность еще более возросла.

60—70 процентов налетов производилось на южные провинции ДРВ. 30–40 процентов – на северные и восточные. В 1965 году против коммуникаций использовались бомбы весом до 500 килограммов, позднее – до полутора тонн. Применялись бомбы – шариковые, замедленного действия, бомбы-мины, ракеты. 20–40 процентов налетов происходило ночью.

Для поддержки авиации США использовали корабли 7-го флота. Дороги, пролегающие вдоль берега Тонкинского залива, подвергались обстрелу корабельной артиллерии, особенно в нелетную погоду.

Есть дороги, которые бомбили особенно много. Например, против дороги № 12 американцы не раз использовали сверхтяжелые бомбардировщики В-52. Был случай, когда за день на одном участке они сбросили 500 тонн бомб.

Американские стратеги рассчитывали непрерывными бомбардировками вызвать закупорку коммуникаций, прекратить помощь Севера Югу, подорвать экономику ДРВ, вызвать хаос и голод, панику. Опасность была грозной и требовала максимальной мобилизации всех сил.

На что рассчитывали американцы, начиная воздушную войну против ДРВ? На свою подавляющую военно-воздушную мощь. На высокий уровень техники, ее непрерывное совершенствование. На колоссальные производственные мощности выпуска бомб и снарядов.

Но это еще не все. Они учитывали и специфический характер транспортной сети Вьетнама, когда основные магистрали проходят с севера на юг и пересекают сотни больших и малых рек, устремляющихся с гор в Тонкинский залив. Только в центральном подчинении находится примерно 2500 мостов. На 1 километр железной дороги в ДРВ – 5 метров моста, на 1 километр шоссе – 11 метров моста.

– Американцы знают наши уязвимые места, – говорил Фан Чонг Туэ, – поэтому они и сосредоточивают основные удары по мостам, по всем видам переправ. Мы противопоставляем им свою тактику. В одном и том же пункте мы строим по нескольку мостов, паромов. Противник вынужден рассредоточивать свои силы; образно говоря, мы заставляем врага бить не кулаком, а растопыренными пальцами, ослабляя силу удара. Теоретически американская авиация может наносить массированные удары сначала по одному, потом по другому мосту и т. д., а практически это не удается. Мы не сидим сложа руки, немедленно восстанавливаем поврежденные мосты и переправы, наводим новые. Нашу слабость – большое количество мостов – мы превратили в нашу силу, увеличив это количество еще больше. Противник пытался сосредоточить свою мощь, чтобы быстро решить проблему, парализовать наше сопротивление. Мы заставляем его рассредоточивать силы, чтобы затягивать борьбу и тем самым свести на нет его преимущество…

За годы войны во Вьетнаме было построено около 3 тысяч километров новых дорог шоссейного типа с таким расчетом, чтобы по ним могли двигаться и танки, и ракетные установки. Многие дороги, идущие параллельно друг другу, соединены в одну сеть. Поэтому, если на какой-нибудь из них движение приостанавливалось, поток транспорта направлялся в объезд на вторую или третью дорогу. Это замедляло движение, но не останавливало его. Транспорт двигался «зигзагами» – «по-вьетнамски», как здесь говорили.

Несмотря на огромную техническую мощь, господство в воздухе, колоссальное сосредоточение материальных и людских ресурсов, США не смогли подорвать сопротивление некрупной страны. Они оказались вовсе не всемогущими в схватке с небольшим народом. Всеобщая мобилизация населения, дисциплина, накал патриотизма – все это сыграло свою роль.

Одним из важнейших факторов успеха вьетнамского народа в войне против США была, несомненно, помощь Советского Союза. Она проявлялась и в МиГах, и в артиллерии, и в ракетах.

Бывали случаи, когда за небольшой мост американцы платили несколькими сбитыми самолетами. Мост рушился в воду, а через неделю или две его восстанавливали. Американские летчики жаловались западным корреспондентам, что на них угнетающе действует необходимость снова и снова бомбить один и тот же объект, часто рискуя: при этом головой.

Во время войны особенно важное значение приобрели шоссейные дороги. Из Советского Союза Вьетнам получал автомашины и горючее. Американцы пытались нарушить работу автомобильного транспорта, совершая налеты на крупные нефтехранилища, но взамен ДРВ были поставлены тысячи и тысячи небольших бочек и цистерн. За короткое время удалось подготовить кадры шоферов.

Для обеспечения работы транспорта в условиях войны нужна была централизация в сочетании с необходимой гибкостью. Как я уже заметил, все виды транспорта, кроме авиации, находились в подчинении одного министерства. На важнейших узлах коммуникаций было создано командование с чрезвычайными полномочиями.

В провинциях, уездах, общинах созданы комитеты по транспорту. Во главе каждого из них поставлен заместитель председателя административного комитета соответствующей территориальной единицы, в его составе – представители партийных, государственных органов, армии, полиции, почты и телеграфа, молодежи, профсоюзов.

Помимо того была разработана система мероприятий, которые позволяли самостоятельно действовать на местах, не ожидая указаний сверху. Вьетнамцы, склонные к применению четких лозунгов, назвали ее «четыре заранее».

Первое, что включала в себя эта система, – требование заранее предвидеть обстановку, в которой совершится налет врага, и представлять себе недостатки данного участка транспортной магистрали или переправы. Если произойдут разрушения или повреждения, предвидеть какие.

Для каждого моста, например, было установлено шесть степеней повреждения. Первая – это маленькие пробоины, дырки, то есть мост слегка поврежден, но движение по нему возможно. Шестая степень – мост полностью разрушен и нужно строить новый. Повреждениям соответствовало три вида ремонта. Первый вариант – ремонт с помощью местного населения. Второй – региональными силами, третий – ремонт ведется центральными ведомствами с применением квалифицированных кадров, кое-каких механизмов.

Второе «заранее»: производить предварительные изыскания и проектные работы для организации дополнительных переправ и дорог. Это особенно важно в тропической стране с влажным климатом, буйными грозами, внезапными разливами рек.

В-третьих, нужно было заранее готовить рабочую силу и материалы. В заранее подготовленные материалы входят не только доски, бревна, камни, бамбук, но буквально все предметы, которые можно использовать для ремонта: деревья, даже фруктовые, столбы, балки, в домах – дверные пороги, косяки. Транспорт – это главное. Ради него надо было жертвовать.

В-четвертых, предполагалось заранее строить и ремонтировать мосты, переправы, дороги.

Если говорить о вьетнамских транспортниках, то просто невозможно не помянуть словом восхищения и уважения бойцов ударных молодежных строительных отрядов.

В поездках по военным дорогам Вьетнама я повсюду встречал юношей и девушек с корзинами на коромыслах, кирками и лопатами. Через несколько часов после бомбежки их бросали на трудные участки, иногда в зону бомб замедленного действия. Они восстанавливали разрушенное. С бойцами одного из таких молодежных отрядов мне удалось познакомиться поближе на железнодорожном вокзале города Тханьхоа. Собственно, вокзала не было, не было перронов, водокачки, диспетчерских будок, подстанций. Все сооружения железнодорожного узла были сметены. Но назло американцам по восстановленной колее шли поезда. Это было такое же человеческое чудо, как израненный, но устоявший несколько лет мост Хамжонг, расположенный неподалеку.

Сотни юношей и девушек грузили в корзины камень, относили его к запасной насыпи, которая росла рядом с действующей. Это была «железнодорожная рота» – 58 юношей, 67 девушек. Они составляют одну из десяти рот строительного ударного отряда провинции Тханьхоа.

Эти полувоенные отряды появились в июле 1965 года. Тогда партийные и молодежные организации по всей стране начали кампанию набора добровольцев-строителей. В городах и деревнях создавались мобилизационные центры в составе членов комитетов Союза трудящейся молодежи, представителей местных административных комитетов и врачей. За короткий срок было сформировано 40 отрядов. Они были разделены на роты.

– Какой день вы считаете необычным в вашей работе? – спросил я нескольких юношей и девушек, присевших отдохнуть в тени хлебного дерева.

Они рассказали мне, как однажды их командир – учитель местной школы – готовился к уроку математики в седьмом классе. Его ученики, бойцы строительной роты, уже собрались в классе – бамбуковой хижине, окруженной траншеей. И никто не обращал особого внимания на глухие взрывы, раздававшиеся километрах в пятнадцати. За минуту до начала урока пришел приказ: срочно выступать.

Быстрым шагом направились к месту назначения. Начался ливень. Разрушенный участок дороги превратился в болото, юноши и девушки работали по пояс в грязи. Затем небо очистилось. Появились американские самолеты. Бомбовый удар пришелся в стороне от полотна, на рисовое поле. Но несколько человек было ранено и один убит.

Одна из девушек увидела осколок, упавший рядом с ней. Она взяла его руками и обожглась. Вскрикнула, но потом рассмеялась. Когда осколок второй бомбы ранил ее в спину, она стиснула зубы и, ничем не выдавая себя, осталась работать вместе со всеми. Лишь когда девушка ослабела от потери крови и упала, товарищи при свете карманного фонарика увидели темное пятно, расплывшееся на ее гимнастерке.

Железнодорожное движение было восстановлено. Их учитель вместе со всеми прятался в воронки от бомб и снова брал в руки кирку, когда самолеты улетали. Утром он провел-таки урок по математике. В строительных отрядах учеба продолжалась даже в военных условиях.

– Юноши и девушки с десятью классами образования через два-три года отправляются из ударных отрядов в институты и техникумы, – рассказывал министр транспорта. – Ударные отряды пополняются школьниками. Недавно мы отправили на учебу за границу, главным образом в Советский Союз, три тысячи транспортников, молодых людей, в основном тех, кто прошел школу строительных отрядов. Многие учатся заочно. Преподаватели часто приезжали прямо на стройки принимать экзамен по программам техникумов и вузов.

Наконец, еще одна любопытная деталь, касающаяся строительных отрядов.

Юноши и девушки не только работают и учатся, они обязаны частично обеспечивать себя продовольствием, по крайней мере на полтора месяца в году. Им выделяются небольшие поля и огороды. В строительном отряде в Тханьхоа я услышал по этому поводу шуточный лозунг, полный серьезного значения: «Куда бы ты ни прибыл – вырой бомбоубежище для себя, разведи свиней, затем вырой убежище для свиней». Оглядываясь назад, на годы воздушной войны США против Северного Вьетнама, думаешь еще раз о психологической ошибке, которую совершили американцы. Война во Вьетнаме, помимо всего прочего, была войной нервов, и нервы оказались крепче у вьетнамцев. За годы войны вьетнамцы все с тем же крестьянским упорством, с которым они привыкли сопротивляться бесконечным стихийным бедствиям, с упорством, помноженным на организованность, железную дисциплину, патриотизм, ненависть к американцам, восстанавливали разрушенные мосты и дороги иногда по три, а иногда по триста раз, готовили новые мосты так же, как они готовили мешки с песком для защиты плотин от наводнений.

Заводы в джунглях

Две прижавшихся друг к другу скалы образовали крутые своды. Под ними, на небольшой каменистой площадке, – низкое бамбуковое строение. Внутри – врытый в землю стол с телефоном, скамейки, несколько нар, покрытых циновками. Это контора механического завода Камфы.

Около входа группа рабочих грузила на самосвал ящики с отбойными молотками. Рядом у скалы, под навесом из пальмовых листьев, работали станки. Мне объяснили, что после прекращения бомбардировок часть оборудования постепенно переносится из пещер на свежий воздух.

В конторе за столом сидело несколько человек. Они что-то горячо обсуждали.

– …Для молодежи характерны порыв, вдохновение. Материальное поощрение не так важно для парней и девушек, – говорил секретарь парткома Нгуен Ван Зи.

– Это верно. Но мы не должны забывать, что у многих есть семьи, пожилые родители, младшие братья и сестры, – возразил директор завода Нго Ван Куэ. – Недостаточно написать имя молодого рабочего на Доске почета, поздравить на собрании. Нужно и материально вознаградить за хороший труд.

Сопровождавший меня в этой поездке товарищ Ле Ван, секретарь партбюро угольного треста Хонгая – Камфы, повернулся ко мне и пояснил:

– Молодежь и большая часть остальных рабочих добровольно отдают свои премии и заработанные сверхурочные в фонд помощи Южному Вьетнаму. Но принцип сочетания моральных и материальных стимулов у нас сохраняется.

После короткой беседы мы пошли осматривать завод.

Если проехать на автомашине из Хонгая в Камфу, по сторонам дороги не увидишь ни одного уцелевшего каменного здания. Есть поселки, от которых остались только названия. Механический завод Камфы с первых же дней американских налетов был занесен в списки объектов, подлежащих уничтожению. Одна из целей воздушной войны США против Северного Вьетнама заключалась в том, чтобы парализовать экономическую жизнь страны, в частности добычу и транспортировку угля.

После нескольких налетов на месте заводского корпуса остались груды щебня, битого кирпича, искореженных железных перекрытий. Американские штабисты, возможно, вычеркнули завод из числа действующих предприятий. Но американцы бомбили пустую коробку завода. Все станки и механизмы были заранее вывезены в безопасные места.

Провинция Куангнинь в прибрежной части холмиста. Покрытые густой тропической растительностью холмы, высотой до 100–150 метров, имеют скальные основания и обрывистые склоны. В них много глубоких пещер. Их-то и решили использовать для укрытия оборудования и людей.

…Ле Ван посмотрел на часы и предложил нам присесть на камни недалеко от высокого холма.

– Сейчас будет взрыв, – сказал он.

И действительно – дрогнула земля под ногами, в уши туго ударил воздух.

– Готовим на всякий случай новое производственное помещение, – заметил Нгуен Ван Зи. – А теперь пройдем в действующее.

Дорога привела нас к отвесной скале. Перед ней расчищенная площадка, широкий вход. Мы прошли по просторному подземному коридору и за поворотом очутились в освещенной тусклыми лампочками пещере. В ней мерно гудел мощный дизель-генератор с маркой Харьковского завода. Толстые кабели от него бежали по коридору, указывая путь дальше.

Еще несколько минут – и мы в цехе. К стенам пещеры прикреплены лампы дневного света. В нише над токарным станком склонилась девушка. Группа рабочих заканчивала сборку отремонтированного мотора 25-тонного МАЗа.

– У вас весь завод в одном месте? – спросил я Нгуен Ван Зи.

– О нет. Он рассредоточен по десятку пещер, которые находятся друг от друга на расстоянии нескольких километров.

В цехе установлены в основном современные станки. На многих из них марки советских заводов. Это отнюдь: не случайно. Завод стал современным предприятием с тысячью рабочих сравнительно недавно. Его помогали строить советские специалисты. Шла война, а в Советском Союзе на учебе находилась большая группа рабочих и инженеров предприятия.

– Мы с нетерпением ожидаем их возвращения. Они вольют новые силы в наш коллектив, – сказал Нгуен Ван Зи. – В будущем у нас в Куангнине планируется увеличение производства угля с двух миллионов тонн до пятнадцати, соответственно вырастет и мощность завода.

Рабочие, эвакуированные из разбомбленных поселков, разместились тут же, недалеко от цехов завода. Их хижины расположены под кронами деревьев или навесами скал. Дым от кухонь скрывается в листве. Здесь же магазины, кинотеатр, школа.

В тот день на обширной поляне, окруженной холмами, состоялся футбольный матч между командами завода и порта Камфы.

Завод в Камфе – лишь одно из эвакуированных предприятий, на которых довелось побывать за два года, проведенные во Вьетнаме. Я также видел, например, эвакуированные цехи Ханойского механического завода. В некоторых случаях каждый из больших современных станков помещали в глубокий окоп, над ним сооружали крышу из соломы или пальмовых листьев. Между навесами выкопали траншеи. На Ханойском механическом заводе их вырыли добрых 6 километров. Иногда целые цеха, разбитые на секции, располагали в зданиях, замаскированных под деревенские постройки.

Эвакуация и рассредоточение промышленности начались с первых же бомбежек Севера. Бомбы и ракеты падали на угольные карьеры, порты, заводы, фабрики, электростанции, мастерские. На автомашинах, ручных тележках, грузовых велосипедах заводы, фабрики, мастерские двинулись в деревни, джунгли, горы. Произошло гигантское перемещение всей промышленности. Эвакуация поставила комплекс проблем: строительство производственных и жилых помещений, подача энергии, питание рабочих и их семей, организация школ, детских яслей.

Успехом Северного Вьетнама было развитие местной промышленности. Я говорил уже о том, как обстоят дела в Нгеане. Но эта провинция вовсе не исключение. Многие внутриэкономические связи оборвались в результате бомбардировок, и на местах стали создавать промышленность предметов народного потребления на полукустарной основе, чтобы производить мыло, соль, спички, чай, гончарные изделия даже там, где раньше это было экономически невыгодно. Население получило минимум товаров по твердым ценам.

Трудно найти конкретные цифры, общую картину промышленного производства ДРВ в годы войны. Однако ясно, что американцам не удалось добиться дезорганизации промышленности Северного Вьетнама, хаоса в экономике. Важнейшую роль в обеспечении страны необходимыми промышленными товарами сыграли поставки из Советского Союза и его союзников, но и усилия вьетнамцев в ряде отраслей оказались достаточно эффективными.

В бывшем «камышовом царстве»

Два самых юных гражданина ДРВ громко плакали на руках измученных и счастливых матерей. Малышам было два часа от роду. Они появились на свет назло всем воздушным пиратам, в родильном отделении небольшой сельской больницы. Рядом с ней была траншея, ведущая в бомбоубежище. И хотя новорожденные не умели говорить и весили всего килограмма по три, они убедительно заявляли о своих правах.

– Мы делаем все, что в наших силах, для здоровья детей, – говорил врач Нгуен Шон Тхать, показывая свои владения, – хотя у нас не хватает персонала, многие ушли на фронт, мало оборудования, медикаментов…

В сельскую уездную больницу нас пригласили на несколько минут взглянуть на младенцев; их отцы – рабочие насосной станции.

Несколько дней на потрепанном газике мы колесили по Хынгйену (ее потом объединили с соседней провинцией Хайзыонг).

Это была «тыловая» провинция. Она находится в стороне от главных дорог, здесь нет крупных промышленных предприятий. Моим спутником был редактор местной газеты, член бюро провинциального комитета партии Туан Зоань. Он непрерывно курил, зажигая одну сигарету за другой, и держал их побуревшими от табака пальцами.

На каждом шагу в этой небольшой, густонаселенной провинции (более 600 тысяч жителей на 920 квадратных километрах) можно было наблюдать результаты труда, который война усложнила, но подхлестнула, сделала более напряженным.

На большой дамбе, защищающей низменную местность от нашествия вод Красной реки, сотни людей тащили в корзинах землю, катили тачки, укладывали камни. Среди них ходил непривычно широкоплечий вьетнамец в телогрейке и резиновых сапогах – прораб.

– Видите, на стройке в основном молодежь и женщины. Мы наращиваем плотину сверх обычной нормы – готовимся к возможным американским налетам. Другая подготовка – вот эта. – Он кивнул на гнезда с тяжелыми зенитными пулеметами, у которых возились бойцы местных сил ПВО.

В условиях войны ирригационные работы продолжались. Я видел, что в Хынгйене строят новые каналы, осушают болота, возводят насосные станции, перекидывают мосты, набрасывают дамбы. Стране нужны рис, батат, маниока так же, как снаряды.

Однажды ночью я проснулся на циновке в крестьянской хижине и услышал, как люди черпали воду с рисовых полей. Стояла темная, прохладная по-зимнему ночь; и только в воде мелькали отблески сотен электрических фонариков и керосиновых светильников.

Утром председатель кооператива объяснил:

– Накануне прошел сильный дождь. Вода поднялась, затопила ростки риса, ее нужно было откачать, чтобы растения развивались нормально. Если влаги не хватает, то мы должны добавлять воду на поля. У нас 80 процентов рабочей силы – женщины и подростки. Им тяжело, но почти у каждого в армии муж, брат, отец… Вот и стараемся. Да еще наглядная агитация помогает…

На суку дерева висела оболочка средней американской бомбы, используемая для сигнала воздушной тревоги. Бомба упала недалеко от свинофермы, но не взорвалась. Ее разрядили ребята-трактористы из отряда ополчения.

Одного из них я увидел в тот же день. За плугом трактора МТЗ ложились отвалы жирной, лоснящейся земли. А за рулем сидел семнадцатилетний паренек, самозабвенно работал рычагами и широко улыбался. Так и вспомнилось: «Прокати нас, Петруша, на тракторе…»

Едешь по Хынгйену, смотришь на бесчисленные каналы, на затопленные водой прямоугольники рисовых полей, на сливающиеся друг с другом деревни под сенью бамбуковых рощ, на этих трудолюбивых людей и вновь перебираешь в памяти ворох фактов и цифр.

Здесь собирают сейчас по четыре урожая различных культур в год, производят две трети джута Северного Вьетнама, держат второе место по бананам и апельсинам. Прошу читателя, который знакомится с этими фактами, не сравнивать Хынгйен с Кубанью. Чтобы почувствовать их вес и значимость, нужно заглянуть в прошлое Вьетнама, далекое и близкое.

…Недалеко от провинциального центра Хынгйена, полупустынного из-за эвакуации части населения, нас проводили в пагоду Лео Тяу. Там среди полусотни ничем не выдающихся изваяний будд неожиданно замечаешь скульптуру сидящего старика во вьетнамской крестьянской одежде. Паутина морщин на изможденном лице и бритой голове. Взор куда-то мимо чаши с курительными палочками. Трагический излом фигуры: левая нога согнута и лежит, вторая поставлена на землю, и на колено опущен подбородок. Скульптура называется «Пост и размышления на снежной горе» (XI–XII века). Кажется, что: на лице старика в крестьянской одежде написаны тысячелетняя боль, страдания и мудрость вьетнамского народа.

В Хынгйене веками царила нищета, усугубившаяся в период французского колониального господства. «Камышовым царством» называли этот гнилой болотистый край. Во время наводнения провинция превращалась в озеро, а при засухе почва раскалывалась так, что в трещины мог пролезть кулак. 70 процентов земли, и лучшей земли, принадлежало крупным владельцам – от бывших феодалов до католической церкви. Крестьянам и общинам оставалось 30 процентов. Если девушка говорила юноше в ответ на предложение выйти замуж: «Мы поженимся, когда наша деревня расплатится с долгами», это означало – «никогда». Нужда выталкивала людей на сторону в поисках заработка. Их можно было встретить в рудниках Новой Каледонии, на Новых Гебридах, во Французской Гвиане.

В этом болотистом и нищем краю никогда не умирал мятежный дух, не раз вспыхивали восстания. В 1930 году здесь появилась первая ячейка компартии. В марте 1945 года начали действовать первые партизанские отряды, которые к августу того же года освободили уже большую часть провинции. Когда в 1946 году вернулись французы, они стали строить бетонные форты – всего более 400, но к 1954 году сумели сохранить только 20. Здесь, как и в других провинциях дельты, встречаешь эти серые бетонные склепы – символы кретинизма колонизаторов, пытавшихся с их помощью контролировать страну.

После освобождения на две деревни приходился один буйвол. Как правило, выращивался один урожай риса в год. 10 тысяч гектаров земли было заминировано. Одновременно проводили аграрную реформу. Строили ирригационные системы, организовывали курсы ликбеза.

За последние годы в провинции вырыто почти 40 тысяч километров каналов, канав, арыков. Нужно ли говорить, сколько пота и крови стоили те достижения, которые на первый взгляд могут показаться скромными.

Война лишила сельское хозяйство Северного Вьетнама самой работоспособной части населения – молодых мужчин. Но, несмотря на это, несмотря на бомбежки, несмотря на потерю времени на ремонте дорог и мостов, крестьяне давали стране продовольствие.

Врачи

Рев самолета заставил выскочить из машины, проползти несколько метров, чтобы спрыгнуть в ближайшую траншею.

Убедившись, что самолет пронесся стороной, я огляделся. Рядом, в окопчике, на неподвижно укрепленном велосипеде сидел по пояс обнаженный вьетнамец и невозмутимо, ровно крутил педали. Струйки пота, стекавшие по лбу и с бровей по щекам, он вытирал перекинутым через плечо полотенцем. На раме велосипеда висел его измазанный красной землей халат со значком санитара-отличника. Усталый взгляд санитара говорил о том, что он, видимо, работал уже много часов подряд. От небольшой динамо-машины, вращаемой велосипедной цепью, в землянку бежал провод. Через раскрытую дверь было видно освещенное помещение, задрапированное белым парашютным шелком. Несколько человек в белых халатах и марлевых масках склонились над операционным столом. Мобильная медицинская бригада прибыла в одну из деревушек Нгеана. Четыре часа назад здесь бомбили…

Одна из нескольких десятков встреч с вьетнамскими врачами. С медиками приходилось беседовать в бетонированных бункерах Ханоя, в деревенских хижинах рядом с переправами, перепаханными воронками, в горных пещерах, в джунглях.

Над Северным Вьетнамом несколько лет бушевала война; это была не стихия, а налаженная машина убийства и разрушения. И против нее встали не только бойцы, транспортники, крестьяне, но и врачи – великое племя людей, которые не отвечают огнем на огонь, а возвращают к жизни тех, в кого целили здоровяки в гермошлемах, прилетевшие убивать в чужую для них страну из Небраски или Омахи.

– Мы должны любить человека, – говорил, беседуя со мной, министр здравоохранения ДРВ Фам Нгок Тхать. – Но у нас гуманизм нового типа со своими понятиями о добром, прекрасном, истинном… Чтобы развить наш гуманизм, нужно разгромить американский империализм… Американские лидеры демагогически болтают о гуманизме и посылают солдат убивать наших детей, женщин, стариков, разрушать наши города и плотины. Они говорят, что уважают независимость стран и народов, и одновременно бомбят Северный Вьетнам. Защищая нашу независимость и свободу, мы защищаем наш гуманизм…

Задачи, ставшие перед медиками страны – жертвы самых ожесточенных в истории человечества бомбардировок, были сложны. Трудности объясняются не только нехваткой медицинского персонала, сравнительной отсталостью страны, но и тактикой тех, кто сфотографировал чуть ли не каждый квадратный метр территории Северного Вьетнама, а потом хладнокровно выбирал в качестве цели больницы, поликлиники, санатории, лепрозории. Это не журналистское преувеличение. Я видел собственными глазами полтора десятка разрушенных больниц. В первые же месяцы войны Северный Вьетнам лишился десятков лучших медицинских учреждений. Спасаясь от ожидаемых бомбардировок, эвакуировались и остальные. В республике не осталось практически ни одной старой больницы.

Лишить людей медицинской помощи, расшвырять больных проказой или туберкулезом по деревням и поселкам, вызвать чувство обреченности, безнадежности, липкого страха, паники – видимо, таковы были цели бомбежек лечебных учреждений. Добавьте к этому уничтожение городов, системы водопроводов и канализации, плотин, появление трупов животных, что грозило эпидемиями в стране с тропическим влажным климатом.

Вслед за первыми воздушными налетами здесь решили «военизировать» медицину, поставить ее на службу обороны, предотвратить эпидемии, продолжить работу по профилактике заболеваний и готовиться одновременно к возможному применению противником химического и бактериологического оружия. Когда в августе 1964 года первые бомбы упали на Северный Вьетнам, министерство здравоохранения приняло решение об организации специальных курсов военной хирургии для всех медиков. Этим занялись центральные и провинциальные больницы, где было больше квалифицированных кадров, и к июлю 1965 года курсы окончили все врачи и фельдшеры.

К началу войны страна имела одного врача на 8 тысяч жителей и сеть медицинских пунктов вплоть до уровня общины. На каждую общину приходилось по крайней мере по одному фельдшеру, не считая работников более низкой квалификации.

В результате непрекращающихся усилий почти за четыре года войны было сделано больше, чем за 10 предшествующих лет. Четыре-пять лет назад в Северном Вьетнаме насчитывалось полсотни больниц, где могли делать сложные операции, в 1967 году таких больниц стало уже триста. В южных районах, подвергавшихся наиболее ожесточенным бомбежкам, именно на уездные больницы легла самая тяжелая нагрузка, и уездные врачи без вызова своих коллег из провинции делали операции на черепе, грудной клетке и в брюшной полости.

Вместе с войной поломалась обычная жизнь страны, структура экономики, были завершены эвакуация заводов, их рассредоточение, сотни тысяч людей были привлечены на транспорт. К новым потребностям приспосабливалась и служба здравоохранения. Вьетнамские врачи в беседах не раз ссылались на выдающегося русского хирурга XIX века Пирогова, говорившего о важности именно организационной стороны медицинской службы во время войны. В Северном Вьетнаме не только приблизили медицинские учреждения к каждой общине, но и создали больницы и медпункты в местах эвакуации заводов, учреждений, вузов, в транспортных отрядах.

Здравоохранение стало одной из главных забот местных партийных и государственных органов. Когда при встречах партийные секретари уезда или волости в своих неизменных пробковых шлемах и сандалиях из автопокрышки перелистывали блокноты, рядом с заметками о производстве, организации ополчения, учебе они неизменно вели записи о положении и в местной больнице или в диспансере.

Одной из сложнейших профессиональных проблем для вьетнамских медиков оказалась нехватка крови. В развитых странах эта проблема решается переливанием крови. Здесь не хватает ни специалистов, ни доноров, ни материалов. Хотя я видел, как в Хайфоне с советских судов сгружали тонны консервированной крови и отправляли в полевые госпитали, ее не хватало. Кроме того, здесь практически нет холодильников и негде хранить кровь. На помощь была привлечена традиционная восточная медицина. Содружество современной и народной, западной и восточной медицины дало результаты.

Несколько раз в Ханое я сталкивался с врачами, практикующими восточную медицину. Лучшие из них окончили факультеты также западной медицины. Они говорили мне, что сейчас между двумя направлениями появляется все больше точек соприкосновения. Но чтобы вести обстоятельный разговор на эту тему, надо быть специалистом.

Вьетнамским медикам пришлось столкнуться с новыми или сравнительно новыми видами оружия – напалмом, фосфором, особенно шариковыми бомбами. Во время одного из посещений больницы Святого Павла в Ханое мне рассказывали, что в лечении новых видов ранений, отравлений и ожогов также рука об руку идут современная западная и обновленная восточная медицина. Для обмена опытом регулярно проводятся научные совещания, конференции.

Профилактика заболеваний оставалась одной из забот вьетнамской медицины даже в условиях войны. Элементарные навыки гигиены (такие как строительство колодцев, общественных уборных) внедрялись в деревни, продолжалась массовая вакцинация населения, и ни одной эпидемии не возникло в Северном Вьетнаме за последние годы. Гигиенические и профилактические мероприятия еще до войны привели к увеличению продолжительности жизни и снижению детской смертности.

Медики Вьетнама занимались не только текущими делами. Прошли специальные совещания, где обсуждали, как вернуть к нормальной общественной жизни инвалидов войны. Создавались центры для профессиональной переподготовки инвалидов. Это касалось не только взрослых. В стране тысячи инвалидов-детей; некоторым крошкам не больше года или двух лет от роду, и нужно было думать об их будущем, создавать им такие условия, чтобы они не чувствовали своей ущербности, нормально развивались, чтобы им было доступно обыкновенное человеческое счастье. Вьетнамским медикам приходилось лечить многие психологические последствия войны, заниматься нервными болезнями, подготавливая одновременно всю систему здравоохранения к будущей послевоенной ситуации.

– Мы уверены, что при решении этих проблем мы можем и впредь рассчитывать на помощь Советского Союза, – сказал министр здравоохранения Фам Нгок Тхать. – Между СССР и Вьетнамом существуют тесные связи в области медицины. Мы всегда с большой теплотой вспоминаем первых советских специалистов, которые приехали к нам после освобождения. Они передавали нам не только профессиональные знания, но и свой подход к работе. У советской медицины мы взяли применимые к нашим условиям методы профилактики, опыт в организации здравоохранения. У нас отличные друзья в Советском Союзе; мне кажется, что те советские врачи, которые работали здесь, считают Вьетнам немного своей родиной. Мы до сих пор вспоминаем, например, профессора Якова Дуброва, хирурга, члена Общества советско-вьетнамской дружбы, и многих других. Многие наши врачи окончили ваши институты, многие и сейчас учатся или стажируются в Советском Союзе.

…Осенью 1968 года Фам Нгок Тхатя не стало. Мы при-; шли во дворец Бадинь отдать ему последний долг.

Ханойский педагогический

Лекция по ядерной физике. Склонив голову к тетрадям, студенты и студентки делают записи. У доски легким шагом ходит сухощавый молодой человек, останавливается, пишет мелом формулы, снова ходит, не прекращая урока. Чувствуется, что он читает лекцию упоенно. Если бы не бамбуковые стены и крыши из пальмовых листьев, если бы не траншеи у парт и не земляные брустверы вокруг аудитории, то можно было бы подумать, что слушаешь обычную лекцию в каком-нибудь нашем вузе.

Имя преподавателя Фам Зуй Хыен. Здороваясь со мной, он спросил по-русски почти без акцента:

– Вы помните, мы уже встречались?

В памяти всплыла короткая встреча за 14 тысяч верст отсюда в студенческом общежитии МГИМО на Четвертой Черемушкинской, в Москве, в 1962 году. Мои вьетнамские друзья-студенты познакомили меня со своим гостем, аспирантом-физиком МГУ, и сказали с гордостью:

– Наш ядерный физик Хыен…

Случайное знакомство забылось, как и сотни других такого рода. И вот довелось встретиться в замаскированной бамбуковой аудитории эвакуированного Ханойского педагогического института под небом Вьетнама.

10 лет назад Хыен окончил тот самый Ханойский пединститут, где сейчас преподает. Институт родился в джунглях в годы сопротивления французским колонизаторам в виде простых курсов по подготовке учителей. Первый выпуск его составил несколько десятков человек. В 1953 году, еще оставаясь в джунглях, он стал настоящим институтом. Во время моего посещения в институте уже было 5500 студентов и 534 преподавателя. Питомцы Ханойского педагогического института работают учителями в школах, преподавателями в вузах, партийными и административными работниками, служат в армии, занимаются научной работой, многие из них преподают в школах Южного Вьетнама. Через два года с небольшим работы преподавателем Хыен поехал в аспирантуру в Советский Союз. Окно комнаты в общежитии на Ленинских горах выходило на гигантский город, и, отрываясь по вечерам от учебников, Хыен любовался игрой огней и мечтал о том времени, когда на его родине будет создана своя школа ядерной физики.

В нем проснулся талант экспериментатора, и он проводил долгие часы в лабораториях физического факультета МГУ. С помощью научного руководителя профессора Владимира Семеновича Шпинеля он выбрал тему («Очень модная тема тогда была», – говорит он) «Эффект Мессбауэра» и защитил кандидатскую диссертацию в мае 1963 года. Он переписывался со своим научным руководителем, который возглавлял лабораторию ядерной спектроскопии, со старыми друзьями из лаборатории ядерной физики, например с Юрием Николаевичем Веневцевым из Химико-физического института имени Л.Я. Карпова.

Вернувшись во Вьетнам, Хыен вновь обратился к преподавательской работе. Многие его ученики для завершения образования поехали в СССР. Они защитили там диссертации, стали работать в Ханойском университете и в других вузах.

Когда началась война, было принято решение об эвакуации и рассредоточении института. На своих плечах преподаватели и студенты подняли и перевезли оборудование и пособия. Высшая школа готовилась ко всем неожиданностям военного времени.

Студенты и преподаватели физического факультета поселились вместе с крестьянами. Они выходили на поля, ремонтировали сельскохозяйственные машины, преподавали в школах, рыли убежища, траншеи, строили аудитории, воссоздавали на новых местах кое-какие лаборатории. Установили движки, но электроэнергию использовали только для самых необходимых целей.

«Учебные» военные сборы студенты проходили в действующей армии. Почти сто студентов-физиков сражались в зенитных батареях, защищая Хамжонг. Они участвовали в боях и преподавали солдатам физику, математику, организовали для зенитчиков самодеятельность. Их коллеги с факультета русского языка установили связи с зенитно-ракетным дивизионом, который обучали советские специалисты, подружились с русскими ребятами, помогали переводить на занятиях. Уже во время войны Хыен ездил в Дубну – в международную летнюю школу по ядерной физике и занимался там вместе с такими физиками, как доктор Бринг из Англии и Натан из Дании. В Дубне же, кстати, жили и работали несколько талантливых вьетнамских физиков.

Постоянно обогащать свои знания, изучая советскую науку, было естественным стремлением преподавателей и студентов института. В Советском Союзе учился не только Хыен, но и восемь других преподавателей. Один получил диплом радиофизического факультета Киевского университета, стал специалистом по полупроводникам, другой прошел подготовку в Харькове по специальности физика твердых тел. На столах, в читальном зале, в руках преподавателей и студентов я видел учебники на русском языке – «Основы газовой динамики в задачах», «Основы электроники», «Сборник избранных задач по физике», «Квантовая механика» и десятки других.

Университеты и институты в годы тяжелой войны продолжали работать, как, впрочем, и все другие школы. Численность студентов выросла, сеть вузов расширилась. Я подчеркиваю это особенно потому, что рядом, в Китае, «культурная революция» закрыла на несколько лет двери высшей школы, нанесла огромный ущерб нации. Но не буду углубляться в давно прошедшие китайские дела. Здесь, в Северном Вьетнаме, готовились молодые кадры не только для сегодняшнего дня, не только для нужд обороны, но и для тех отраслей, которые займут свое место в экономике будущего Вьетнама.

Мэр Намдиня

Развалин в этом городе очень много. Они по большей части старые, уже поросшие густой травой, жестким кустарником. Мертвые кварталы. Неизвестно откуда попавшие на развалины, алеют гладиолусы. Разбитый католический собор, и перед ним Мадонна с Младенцем на руках смотрит на траншеи, руины, воронки. На пьедестале – надпись по-латыни «Да воцарится мир». Надпись перечеркнута выбоинами пулеметной очереди. Три года Намдинь не знал мира.

– Вот сюда я приехала, когда кончился налет. Мы не успели эвакуировать всех жителей из этих кварталов. Рядом не было ни заводов, ни железной дороги, ни военных объектов. Многие семьи были погребены под обрушившимися домами. Если я устаю, если мне невмоготу, если хочется опустить руки, мне достаточно приехать сюда на одну-две минуты, чтобы в сердце поднялась такая боль и ненависть, такое стремление работать, такой прилив сил…

Целый день мы ездили и бродили по Намдиню и его пригородам, посещали уцелевшие цехи текстильного комбината, насосные станции, школы, подземные столовые, пригородный кооператив. И все время Чан Тхи Доан – мэр Намдиня, просто одетая сорокадвухлетняя женщина, вела свой монолог, который я лишь изредка прерывал вопросами. Она говорила о прожитом, выстраданном, осмысленном.

– Намдинь – мой город. Он вошел в мою жизнь навечно и не только потому, что здесь я родилась. Мне трудно ступить шаг, чтобы какой-нибудь камень, поворот дороги, чей-то голос не разбудил воспоминаний. Я выросла в городе, работала, начала революционную борьбу. Моя мать была ткачиха, отец – учитель начальной школы, а два брата умерли во время голода 1945 года. Здесь живут мои друзья… Помню, как по этой улице я шла мимо постов французской жандармерии, тогда арестовали всех руководителей женского движения. В дом, где я скрывалась, в последний момент прибежала моя подруга предупредить об опасности. Я успела переодеться старухой, сгорбилась и заковыляла мимо жандармов, которые оцепили улицу. Нет, меня так и не арестовали. Я избежала пыток, унижений. Я ушла из города в деревушку, расположенную от него всего лишь в 3 километрах. Меня приютила одна крестьянская семья. В наших деревнях, где вся жизнь на виду, появиться новому человеку незамеченным невозможно. Все знали обо мне, и все молчали. Благодаря этому я и была спасена. Когда появлялись чужие, меня прятали в яму под нарами, наподобие тех окопчиков, которые потом вырыли во всех домах с начала американской агрессии. Трудно ли мне тогда было? Не знаю, я не думала об этом, но любовь и признательность к этим людям, которые спасли меня тогда, я никогда не растеряю.

– А город? Намдинь разрушен сейчас больше чем на две трети, – продолжала Доан. – Ведь я помню, как его строили. Меня тогда избрали председателем женского комитета города. Со знаменами и лозунгами, с песнями, смехом мы строили первые кварталы приличных домов для текстильщиков, которые раньше ютились в трущобных хибарах на окраинах. Первые кварталы для рабочих, клубы, столовые, кинотеатры, школы… Нет, мы не собираемся немедленно все восстанавливать. Это не на ближайшее время. Мы не можем доверять американцам. Слишком дорого мы заплатили уже за их налеты. Население по-прежнему эвакуировано, рассредоточено. После войны и победы… О! У нас уже есть проекты восстановления Намдиня, расширения его жилого фонда, школ, парков.

– Город потерял много жителей?

– Потери немалые… Когда шли налеты, главной моей заботой была организация обороны. Мы не раз устраивали совещания, посвященные пассивной обороне, убеждали людей, что это необходимо, хотя тогда шли бомбардировки только самых южных наших провинций. Нужно пролить немало пота, чтобы построить хорошие убежища, щели, траншеи, окопчики, говорили мы. Большинство соглашалось. Некоторые отлынивали от работы, другие не верили в это дело, но мы настаивали, заставляли жителей рыть настоящие убежища, особенно на предприятиях. И вот когда был сильный налет на город, когда запылал текстильный комбинат, когда тысячи рабочих бросились его спасать, я примчалась на автомашине, чтобы быть с нашими людьми; я с удовлетворением поняла, что наши труды не были напрасными. Каждый спасенный человек – это высшая оценка нашей работы. Наш город сильно разрушен, но жертв гораздо меньше, чем могло бы быть.

При выезде из города мы встретили несколько женщин на велосипедах. Они поздоровались с Чан Тхи Доан, и она остановилась поговорить с ними.

– Наши работницы, – пояснила она, возвращаясь. – У нас текстильщицы в большинстве женщины. Они частью остались в городе, частью уехали вместе с эвакуированными предприятиями. Они хорошо трудятся, когда уверены в безопасности детей, в том, что они сыты, не болеют. Поэтому мы такое внимание уделяем эвакуации. С началом налетов одной из первых наших задач была эвакуация детей, организация для них детских садов и школ. Сейчас они все равно не возвращаются в город. Они все остались в деревнях. Вот эти наши работницы поехали навещать своих.

– А где ваша семья? – спросил я.

– Муж на фронте, дети (шесть человек!) в эвакуации…

– Моя старшая… О, она уже почти совсем взрослая, окончила восьмой класс, – улыбнулась Чан Тхи Доан. – Крепкая девушка, не такая, как я. Через два года она хочет пойти в университет. Я не загадывала, кем она будет. Но она хочет пойти на механический факультет, возиться с машинами.

Раньше девушки и не думали о такой профессии, – продолжала Чан Тхи Доан, – но мы уже прожили 14 лет в другом обществе. Сейчас мужчины на фронте. На женщин легла такая нагрузка, что они не могли не почувствовать собственной значимости. Женщины выполняют ту работу, которую раньше им никогда не доверяли. Они ремонтируют машины, стали механиками на электростанции. Да что говорить, женщины научились управлять зенитками. Участвовали в боях, многие были ранены или погибли. У нас все больше женщин на административных должностях и в руководстве. Не уязвляет ли это самолюбие мужчин? Когда как. Мне, конечно, нелегко руководить в городе, где столько мужчин. Ну, меня все давно знают…

Два года назад меня избрали мэром. У меня хоть и немало опыта, но каждый раз я советуюсь по важным вопросам с товарищами, и они не чувствуют себя обиженными, когда принимаются решения. Постоянно бываю в горкоме партии. В деревнях было несколько труднее. У нас в подчинении городского комитета шестнадцать деревень. Кое-где мужчины не доверяли женщинам – председателям административных комитетов. Нужно было завоевывать авторитет. Мы научились быть равными мужчинам не только в поле или у станка, но и в руководстве.

– Ваша работа разнообразна, – сказал я. – Но какую ее часть вы все-таки считаете для себя самой приятной?

– Я много лет занималась женским движением, социальными нуждами работниц, их детьми. По-прежнему мне приятны эти хлопоты. Несколько дней я потратила на организацию дома пионеров в эвакуации. Сейчас у нас не хватает средств, материальной базы. Но я смогла уговорить городской Совет выделить небольшие кредиты, я убеждала их, что для детей не надо жалеть денег, призвала на помощь молодежь. Мы выбрали место, построили бамбуковый просторный дом под крышей из пальмовых веток, вырыли рядом бомбоубежища, достали некоторые игры, даже механические игрушки, организовали библиотечку. Вчера состоялась торжественная линейка, где я была почетным гостем. У нас есть и равнодушные люди. Их надо перевоспитывать, иногда просто ставить на свое место. Не могу забыть семью моей старой подруги Сам. Она работает на текстильном комбинате. Муж в армии. Из ее четверых детей старший погиб на фронте. Остальные дети эвакуированы. У нее в семье немало бытовых трудностей, нехваток. Однажды я посетила Сам и узнала, что ее младшего ребенка не приняли в начальную школу, так как он отстал от своих сверстников. Я должна была пойти к директору школы, классному руководителю, объяснить им их ответственность за эту семью. Ведь она должна пользоваться привилегиями по сравнению с другими. Мальчика устроили в школу, и он сейчас успешно учится. Я недавно была у Сам, и от ее радости становится теплее на душе.

Иногда приходится решать просто интимные вопросы, – усмехнулась мэр. – Например, одна наша героиня-ткачиха несколько дней ходила мрачной, я не могла понять, в чем дело, и в конце концов узнала о ее размолвке с возлюбленным. Может быть, не дело старших вмешиваться в отношения молодых, но я вмешалась и помогла им к общему удовлетворению! – Чан Тхи Доан рассмеялась.

Мэр Намдиня – худенькая, почти хрупкая женщина, и я диву давался, глядя на нее, как она умудрялась растить шестерых детей и тащить на своих плечах административный комитет третьего по величине города Северного Вьетнама. Но я наблюдал ее во время встреч с работницами. Она преображается, у нее появляется уверенность, спокойствие, и ее располагающая улыбка привлекает людей. Ее приветствуют возгласами: «Как живете, старшая сестра Доан?» Она здоровается со всеми, многих называет по имени. У нее отличная память. Скромная женщина, государственный деятель, мэр Намдиня, знающая свои задачи, людей, любящая этих людей, болеющая их болью и разделяющая их радость.

Геологи

«В наших сердцах навсегда останется образ льенсо – съемщиков, поисковиков, разведчиков, лаборантов, научных сотрудников, буровиков и других товарищей, которые проводят свою трудовую жизнь под дождем и солнцем, в густых джунглях и на высоких горах, переносят летнюю жару. День и ночь они с большой страстью работают в поле, на буровых, в лабораториях, помогают нам решать трудные геологические научно-технические вопросы. Своим трудом советские специалисты показывали и показывают всем вьетнамским геологам блестящий пример пролетарского интернационализма… В труде и сражении на фронте геолого-разведочных работ прочнее укрепляется и глубже развивается дружба между вьетнамскими и советскими геологами».

Так говорил Нгуен Ван Дьеп, начальник Главного геологического управления при Совете министров ДРВ, в своем докладе, посвященном советскому Дню геолога.

…В скважину глубиной метров двенадцать заложили заряд. Ушли в укрытие. Включили рубильник, и как будто вспухла земля от мощного взрыва. По ущельям прокатилось гулкое эхо.

Радостно было слышать его на земле, на которую обрушивались сотни тысяч тонн взрывчатки, предназначенной для убийства и разрушений. А этот взрыв служил людям. За десятки километров чуткий прибор зарегистрировал неуловимые колебания почвы, передал их на ленту, и над ней склонилась голова русского геолога с прядью волос, выгоревших до соломенной желтизны, и челка вьетнамца, похожая на воронье крыло. Часы и дни ушли на математический анализ, и, получив конечный результат, геологи воскликнули в один голос:

– Отлично! Тот лам!

– Чем только не богаты недра Вьетнама, – рассуждал старший съемщик Юрий Моргунов. – Принято говорить, что на Урале представлена вся таблица Менделеева. Пожалуй, про Вьетнам можно сказать то же самое.

Полдень. Мы томимся на койках на главной базе комплексной экспедиции № 36. Душно и жарко настолько, что не хочется опускать сетку москитника, и нас немилосердно кусает не знающая отдыха мошкара. На тростниковой стенке – портреты Маркса и Ленина, на столике – репродукции Пикассо. Термос с чаем, ВЭФ транзистор-10, газеты и журналы, логарифмическая линейка, справочники, учебники.

В комнату набились геологи, усталые, измученные жарой, бритые и небритые, пожилые и молодые, в одних трусах. Юрий Клейнер и Александр Сидельников вылили на себя по ковшу воды, да так и остались сидеть – вроде бы полегчало.

– Помню, застало нас наводнение в Приморье. Мы сидели на крыше дома и ныряли в огород за картошкой.

– Вот нам бы так, – сказал кто-то.

Все засмеялись.

Где-то вдалеке ухают зенитки. Обезьянка Яшка нервно мечется от одного человека к другому. Геологи спокойны: пальмовая роща и холмы с причудливыми очертаниями отлично маскируют базу.

Они приехали в незнакомую страну с тяжелым климатом, в разгар войны. Они передавали вьетнамцам свой опыт, знания, умение работать. Из семи советских геологов 36-й экспедиции пять кандидатов наук. Не часто даже экспедиции на родине могут похвастаться таким составом.

Они продолжают дело десятков своих товарищей, которые работали здесь рука об руку с вьетнамцами уже в течение многих лет. 36-й комплекс был создан в 1960 году из небольшой партии, а сейчас он насчитывает сотни человек и действует на территории тысяч квадратных километров.

В экспедиции несколько десятков дипломированных инженеров и техников. Некоторые окончили московские вузы. Вьетнамские специалисты овладевали сложной наукой разведчиков земных недр, осваивали современные методы, современную технику, присланную из Советского Союза. Первое время в жарком и влажном климате недолго служило тонкое электронное оборудование, аппаратура. За ним научились следить, делать профилактический осмотр, добиваться безотказной работы. Экспедиция стала школой, она готовит сотню квалифицированных специалистов каждый год.

Все это время деятельность экспедиции как бы питалась неиссякаемым источником высокого напряжения. Им был начальник экспедиции Буй Дык Тхиеу. Он женат, но уже 20 лет не виделся со своей семьей. Она осталась на Юге. Свою волю организатора, свою страсть и нежность он отдавал работе. У него за плечами не было и десяти классов, и он учился, отрывая часы от сна и отдыха. На технических советах его слово звучало все весомее, а его авторитет организатора был непререкаем.

– Просто самородок, – говорят о нем наши геологи.

Когда из уст Тхиеу вырываются слова признательности советским людям, они трогают до глубины души.

– Мы, вьетнамские и советские геологи 36-й, – одна семья. У нас общие заботы, идеи, трудности. Мы вместе в работе и быту. У советских друзей здесь нет тепличных условий. Они – бойцы на фронте, у них учатся отнюдь не только техническим знаниям, но и отношению к работе.

Наши геологи бродят по горячей земле Вьетнама, и всюду их встречает дружеский возглас: «Льенсо!»

…По вечерам, когда кончаются дневные заботы, в комнатах советских геологов то и дело раздается стук в дверь. Входят вьетнамцы.

– Тяо донг ти. (Здравствуй, товарищ.)

– Тяо ань. (Здравствуй, брат.)

– Ко кхое кхонг? (Как здоровье?)

– Кхое лам. (Отлично.)

Из термосов наливают янтарный чай, и начинается беседа, которой нет ни начала, ни конца. Как звучит такой-то термин по-русски или по-вьетнамски? А почему море наступает на землю? Что ставят в московских театрах? Некоторые вопросы требуют в ответ двух слов, другие целой лекции, а на третьи приходится говорить: давайте пораскинем мозгами, на это сразу не ответишь.

Наши ребята пишут во вьетнамские стенгазеты о советских геологах, о Советской армии, выступают на собраниях и митингах, играют с вьетнамцами в волейбол и пинг-понг. В Ханое в честь Дня геолога организовали совместный вечер. Доклады читали старший группы советских геологов Николай Удодов и начальник Главного геологического управления ДРВ Нгуен Ван Дьеп. Русские плясали с вьетнамскими девушками на сцене…

Когда к тебе хорошо относятся, то зовут отпраздновать самые большие события в жизни. Если тебя главный геолог экспедиции Нгуен Ки приглашает на свою свадьбу с техником Нгок, что значит «Жемчужина», разве этим не сказано все?

Выгладив выходные брюки, надраив уцелевшие от тропической плесени штиблеты и надев белые сорочки, семь мужчин из Москвы и Калуги топают в клуб на свадьбу. «Жемчужина» преподносит каждому из них по розе, а потом бушует вьетнамская свадьба с русским размахом. Крики «Горько!», значение которых заранее объяснили, перемежаются с вьетнамскими песнями, которые исполняют понаторевшие во вьетнамском языке наши геологи. «Я не знаю, где встретиться нам придется с тобой…» – выводят на русском звонкие голоса вьетнамцев.

Глава 6

Вьетнамские музы и война

Рассказать о творческой интеллигенции Вьетнама – дело трудное. Задача вдвойне усложняется, когда автор – не вьетнамист, не литературовед, не искусствовед. Я не мог в подлиннике читать вьетнамских писателей и поэтов, никогда специально не занимался культурой этой страны. Но за два года, проведенные здесь, мне посчастливилось встречаться и беседовать со многими литераторами, режиссерами, художниками, актерами… Я где-то читал, что бывший командующий стратегической авиацией США генерал Кертис Лимэй «советовал» северовьетнамцам прекратить сопротивление, иначе мы «…бомбежками вернем их в каменный век». А здесь, хотя по ночам часто запрещали в целях маскировки зажигать даже электрический фонарик, люди творческого труда несли факел искусства через пепелища деревень и развалины городов, освещая им душу народа. Какой отзвук находила война в их сердцах, чем они были озабочены – рассказ об этом, может быть, раскроет читателю некоторые малоизвестные стороны жизни вьетнамского народа.

Меня не раз спрашивали: писатели, поэты, художники – всегда много или немножко диссиденты, а кем были твои вьетнамские друзья и знакомые? Со времени тех встреч минуло больше полувека. Никого из героев этой главы уже нет в живых. Казалось бы, можно вспомнить и их откровенные высказывания, которые звучали как бы «по-диссидентски». Да нет же. Было ворчанье по поводу партийной бюрократии, вмешательства чиновников в творческий процесс, давления служб безопасности. Но все это – далеко на полях жизни. Главным было выстоять и победить. Все их высказывания и интервью нужно соотносить с тем великим и трагическим временем. Их оценки идеологии, Августовской и Октябрьской революций, Советского Союза принадлежат той эпохе и оставлены без изменений.

Поэт Суан Зьеу

С поэтом Суан Зьеу меня познакомили на одном из дипломатических приемов. У него, как говорится, «поэтическая внешность». Немного откинутая назад голова, увенчанная длинными волосами, вдохновенный взгляд и благородный лоб. Он с элегантностью носил безукоризненный европейский костюм.

Поговорить тогда не удалось.

Второй раз я его увидел несколько месяцев спустя при обстоятельствах необычных. Мы приехали во «вьетнамскую Кубань» – провинцию Тхайбинь. Это плодороднейшая часть дельты Красной реки, одна из главных рисопроизводящих провинций Севера.

В одной деревне уезда Тиенхынг на открытой площадке было скопление народу. Мы вошли в дом председателя кооператива. За столом, насупившись, сидел Суан Зьеу, одетый в гимнастерку. Он разбивал яйца и глотал желток.

– Голос сорвал, – шепотом сообщил он. – За четыре дня выступал уже пять раз. А эти безжалостные люди, – ласково произнес он, – уже собрали народ для шестого выступления. О, кажется, хрип в горле пропал!..

Да, я – апельсин! – воскликнул он и подмигнул мне. – Выжимайте из меня сок, мою поэзию до последней капли!

Он вышел к крестьянам под аплодисменты и начал читать стихи.

Мы возвращались в Ханой вместе.

– Конечно, сейчас я очень устал, – говорил поэт. – Но когда люди сражаются, кто думает об утомлении? Для меня читать перед такими слушателями – радость. Это выступление с моей поэзией – как в любви, усталость от любви – удовлетворение. – И продолжал уже серьезно: – Наша публика сейчас, даже во время войны, требует более глубоких вещей. Наша творческая работа не должна быть примитивной, она должна быть богатой, разнообразной, разноплановой.

За последние годы поэт много выступал перед публикой. Зьеу рассказывал, что в школе он был очень робким; когда его вызывали к доске, даже заикался. В юности он боялся больших сборищ людей. А сейчас не боится выступать перед тысячами. В Ханое в условиях войны интерес к поэзии вырос чрезвычайно, и в провинции, как это ни удивительно, еще больше.

– Мне нравится выступать, – говорил Зьеу. – Я слышу дыхание аудитории, я ее чувствую, это меня поднимает, делает поэтом масс…

Он делил свое время на две части. Первое – это писать, второе – путешествовать, смотреть, изучать. С начала бомбардировок он выступал в южных районах Северного Вьетнама. Это были зоны огня. Там устраивали вечера поэзии. Поэт декламировал свои поэмы в аудиториях с притушенными огнями и слышал, как где-то в небе ревели самолеты, а люди сидели и слушали.

Мы добирались в Ханой в газике, а обычно Суан Зьеу предпочитает ездить на мотоцикле, вместе с водителем. Он сидит за его спиной, подставляя лицо ветру. Большую часть своих стихов он сочиняет в дороге и бормочет их над ухом водителя. «Я открыл мою передвижную стихотворную мастерскую в голове», – говорил он.

Мы подъехали к парому и вылезли из машины. Паром только что ушел на тот берег, и нужно было ждать. Над нами высоко-высоко стояло роскошное звездное небо. Мы подошли к воде и с наслаждением начали полоскать ноги, снимая усталость. Вернулся паром, и паромщик, узнав Суан Зьеу, тихо окликнул его и подошел поздороваться. Мне рассказали, как однажды Зьеу опаздывал на свое выступление и остановился около этой реки. На переправах существует твердый порядок следования автомашин, и по правилам нужно было ждать, когда подъедет какой-нибудь грузовик, чтобы вместе с ним Зьеу и его мотоцикл переправили на тот берег. Поэт попытался уговорить начальника переправы, но тот в ответ на все призывы и мольбы отвечал, что правила есть правила и их нельзя нарушать. Тянулось время, Зьеу нервничал, потом решил представиться, сказал, что он поэт и должен ехать читать стихи. Работники переправы заулыбались: «Ах поэт, пожалуйста, на паром. Так и быть, перевезем один ваш мотоцикл». На прощание они обняли Зьеу и попросили написать о них стихотворение. Он вытащил записную книжку, положил ее на перила парома и тут же набросал несколько строф. Вот как были нарушены правила и как он смог вовремя успеть к своим слушателям.

В ту ночь мы долго ехали по тряской дороге. Мимо легким танцующим шагом шли с бамбуковыми коромыслами крестьянки, изредка мелькали лампады небольших деревенских «ресторанчиков» на пять-шесть мест. У нас першило в горле от злой дорожной пыли, а Суан Зьеу размышлял вслух:

– Я опубликовал уже более тридцати книг. Я пишу много. Считаю, что напишу еще книг двадцать. Это бег, это соревнование со временем – кто кого! Когда ты молод, ты отдаешься развлечениям. Сейчас я весь в творчестве, это – самая активная жизнь. Это наслаждение – знать, что у тебя есть возможность написать еще пятнадцать – двадцать книг до конца жизни.

В мае 1967 года вышел его сборник «Двойная волна». Это книга о любви и ненависти, которые стучат в сердце поэта, и «эхо от этого стука поднимается до звезд». В каждом сборнике гражданских, политически направленных поэм у него есть стихотворения любовные. Темы стихов Зьеу – чаще всего патриотизм, борьба, ненависть, любовь. Одна из тем – любовь в разлуке. Расстаются любящие сердца, муж и жена, юноша и девушка. Когда любовь слаба, то разлука убивает любовь, когда она сильна, то пламя любви разгорается.

Тема расставания, разлуки – одна из самых распространенных также во вьетнамских песнях. Север – это центр нации, дельта Красной реки – колыбель вьетнамского народа. Здесь много и засух, и наводнений. Из поколения в поколение на Юг уходили мужчины, одни, без женщин. Потом они возвращались или женщины уезжали вслед за ними. Вьетнамцы считают, что преданность в любви, постоянство – это их тысячелетние традиции, воспитывать и усиливать эти качества жизненно важно. Об этом и писал Зьеу. Он воспевает сотни, тысячи возлюбленных, которых разлучила война, разлучило разделение страны.

– Мы, поэты, в нашем творчестве должны готовиться к объединению Вьетнама, – говорил Суан Зьеу. – Мы стараемся публиковать стихи южан-патриотов, по-дружески их поддерживать. Я полон оптимизма, хотя мы живем 14 лет так, как будто мы сами разрезаны на части, как будто мы сами разорваны… Когда-нибудь объединение даст новую кровь, новые силы нашей поэзии, и она станет поистине общенациональной.

Чувство разделенной родины очень сильно у поэта. Его мать – южанка, отец – с Севера. Его отец жил в районе, который сейчас входит в провинцию Нгеан. Он был образованным человеком старой школы, по-французски – «летре». Образование не дало его отцу хлеба, он переехал на Юг и женился на работнице, которая делала рыбный соус нык-мам в провинции Биньдинь. Поэт родился на Юге. Это страна его детства и юности. Когда он говорил о будущем объединении родины, его глаза становились теплыми и мечтательными.

После «Двойной волны» поэт подготовил новый сборник. Он называется «Я богат, имея два глаза». «Я счастлив, что могу видеть, любить, искать, бороться, – так объясняет Суан Зьеу название книги. – Слова о глазах в ней имеют и другой смысл: глаза патриота пронзают врага, как штык, они испепеляют врага огнем ненависти».

Зьеу также выпустил сборник «По главной дороге» со статьями и литературными эссе. Это триста страниц прозы: о борьбе и литературной критике, заметки о Советском Союзе, который он посетил в 1965 году, о Ленинграде и его блокаде, о Молдавии, о встречах с советскими людьми.

Осенью 1967 года Суан Зьеу взялся за колоссальный труд – перевод поэмы «Владимир Ильич Ленин» Маяковского. На вьетнамском языке получилась почти тысяча строф, на двадцати страницах он написал введение о Маяковском.

Мне всегда казалось, что поэты плохо поддаются переводу, даже с одного европейского языка на другой. Поэтому Пушкин остается нашей великой национальной гордостью, а для других все его обаяние, увы, не очень-то доступно. А иные переводы, скажем Байрона на русский, отбивают вкус к творчеству великого англичанина. Перевод стихотворений на такой далекий язык, как вьетнамский, казался мне просто невозможным. Во вьетнамском языке другие законы стихосложения, другая музыка, ритм фразы, рифмы, другие звуки, наконец, шесть тонов, превращающих обычное сочетание слов чуть ли не в музыкальную гамму. Поэтому переводы вьетнамских поэтов на русский язык часто кажутся искаженным, сумеречным отблеском их поэзии. И наоборот.

Когда я пришел со своими сомнениями и вопросами к Зьеу, он ответил:

– Спору нет, некоторые черты Маяковского-поэта, некоторые его находки исчезают в переводе. Но многое остается, и прежде всего его мощь, энергия стиха, сочетание лирики и гражданственности…

До Августовской революции Суан Зьеу был поэтом-романтиком, известным узкому кругу любителей. Он пробовал различные жанры, различные темы, искал себя и не находил. Августовская революция обновила его душу и его творчество.

Суан Зьеу написал в те дни эпическую поэму, в которой воспевал новый национальный флаг – красное знамя с золотой звездой. В то время правые политические партии выступали против красного флага, утверждая, что он не носит национального характера.

В январе 1946 года должны были состояться первые всеобщие выборы в Национальное собрание. Зьеу опубликовал острую, политически направленную поэму «Конгресс рек и гор» в поддержку Отечественного фронта. Затем написал несколько памфлетов против правых деятелей. Затем – годы Сопротивления.

– Я коммунист, – не раз заявлял Суан Зьеу, – и я хочу писать поэмы на основе коммунистической идеологии. Я пишу об уборке риса, о любви, об эвакуированных детях. Моя идеология не декларируется в моих стихах, но она пронизывает их. Я подчеркиваю: революция и республика дали мне столько, о чем я раньше не мог даже мечтать. И до революции у нас любили поэзию, она всегда пользовалась популярностью. Но большинство населения было неграмотным; вместе с революцией, и особенно за последние годы, почти физически ощущаешь, как растет число читателей, даже среди наших национальных меньшинств. Из поэта для узкого круга я стал поэтом для масс. Когда среди травы стрекочет кузнечик, он и то поет не для себя, он ищет себе друга или подругу; когда поет поэт, он хочет, чтобы его слышали миллионы…

Писатель Нгуен Туан

Когда мы встретились во второй раз, Нгуен Туан сказал:

– Называй меня на «ты».

– Что вы, ваш возраст, ваш сан, ваше имя…

– Ты хочешь меня рассердить? Нет? Делай, как я сказал.

Он повел меня в открытый ресторанчик, что находится на перешейке, разделяющем озеро Чукбать и Западное, или Большое, озеро. Там прохладно даже в самую страшную жару и подают пиво со льдом и креветок, запеченных в тесте, под острым рыбным соусом.

У писателя Нгуен Туана маленькие усики, уже седые. Живописно разметавшиеся волосы. Небольшого роста, крепкий, несмотря на свои 58 лет, он излучает юмор, жизнерадостность, но улыбается всегда немного саркастически. Я виделся с ним чаще, чем с другими писателями, все пытая его вопросами о законах творчества, философии… Он отшучивался, не любил произносить «великие истины».

Мы встретились как-то зимой, когда дул пронизывающий северный ветер. О, как бывает холодно в Ханое зимой, особенно в нетопленых каменных коробках. Мы пили чай на берегу озера Возвращенного Меча и беседовали.

– Я смотрю на небо. Оно серое, как ленинградское небо, которое я так полюбил, серое, как солдатская шинель, – говорил Туан. – В нашем озере есть маленькие черепахи. Наблюдать их редко удается, а я сегодня увидел одну и заметил, что ее серый панцирь немножко посинел. Это означает, что будет хорошая погода, но это также означает, что прилетят американцы…

Имя Нгуен Туана получило громкую известность задолго до Августовской революции. Тогда он был сторонником «искусства для искусства». Это не помешало ему стать в ряды Сопротивления. Он ходил из одного района в другой в качестве военного корреспондента, участвовал в атаках на французские посты, пробирался в оккупированные французами города. В освобожденных районах он создал драматическую любительскую группу. В рядах Сопротивления было много вьетнамских интеллигентов. Вокруг Нгуен Туана сгруппировался кружок друзей. Годы Сопротивления изменяли людей, по-новому формировали их взгляды.

Каждый раз, встречая Новый год, Туан поднимал бокал за встречу следующего праздника в Ханое. Над ним стали подсмеиваться, а он семь лет подряд неизменно произносил один и тот же тост. «Я закоренелый оптимист и не устаю повторять: терпение – сестра надежды», – : говорил он.

Когда много лет спустя он посетил Советский Союз, его спросили: «Почему вы мало едите?» Он отшутился: «У меня слишком сухие кишки из-за феодализма, колониализма и капитализма. Вот приедет когда-нибудь к вам мой сын, он хорошо ест, он живет при социализме, а у внука и вовсе добрый аппетит».

– Мы, во Вьетнаме, может быть, – то самое потерянное поколение, которым пожертвовали для наших внуков, – пожаловался как-то Туан. – Но я хочу сказать, что мы принесли эту жертву добровольно. И все же нет, мы – не потерянное поколение. Нет! Мы творили литературу и новый Вьетнам.

Я пришел в партию немного с запозданием, в 1950 году, – говорил мне писатель, – потому что понял: нет искусства для искусства. Искусство, даже когда оно во мне, всегда чему-то служит. Во время войны любой писатель должен стать гражданином, он должен быть всем своим писательским сердцем с народом. Но искусству не следует быть слишком утилитаристским, оно не обязательно должно давать немедленный результат.

Нгуен Туан, как и другие видные вьетнамские интеллигенты, вместе со страной прошел тяжелый путь: французский колониальный режим, японское вторжение, голод 1945 года, когда умирал почти каждый десятый, провозглашение республики и новая французская интервенция, восьмилетнее Сопротивление, раздел страны, вторжение американцев. Половины этого достаточно, чтобы воспитать ненависть ко всему европейскому или американскому, отвернуться с отвращением от западной культуры, уйти в себя, замкнуться в национализме. А писатель говорит:

– Очень плохо, что французский язык был языком колонизаторов. Взаимообмен художественными ценностями полезен, и мы могли бы обмениваться ими даже с американцами. Мы воевали против французов, но я знаю Париж по французским книгам и французским фильмам, я повторяю слова Маяковского о Париже: «Я хотел бы жить и умереть в Париже, если б не было такой земли – Москва» – и Ленинград, добавляю я. Я боюсь сырости и холода, но я люблю Ленинград, я был там два раза; мне кажется, что я знаю этот город, знаю каждую его улицу, знаю Неву. Я много писал об этом городе. Но для меня моя земля – Вьетнам.

В тот памятный сырой, холодный декабрьский день мы говорили с Туаном о детях, о бомбах замедленного действия, о Чехове и Гоголе, больше о Чехове. Он переводит Чехова с французского и с обожанием упоминает его имя.

– Да, у нас сейчас не любят хорошей погоды. И все-таки… все-таки влажность – это плохо, влажность стирает лица друзей на фотографиях, покрывает обложки книг плесенью, а самое худшее, когда слякоть в душе человека. Чехов не любил слякоти…

В Москве Нгуен Туан заходил к Илье Эренбургу, сказал ему, что они оба поклонники Чехова. Тот был очень рад. Потом при новой встрече Эренбург воскликнул: «Если бы у нас было несколько километров общей границы!»

– Наша общая граница – Тихий океан, – любил говорить мне Туан.

– Как трудно нам переводить, – жаловался он. – Приходится преодолевать высоченный лингвистический барьер. Сколько раз переводили Библию на вьетнамский. Слова: «Да будет свет. И стал свет» – это почти невозможно передать по-вьетнамски. Но чтобы донести до вьетнамцев прелесть Чехова, я готов окунуться в любые языковые бездны.

В Москве, в Музее Чехова, Нгуен Туан встретил студентов-чеховедов. Когда им сказали, что он – переводчик Чехова на вьетнамский, они бросились его обнимать. Он рассказывает об этой встрече с особым удовольствием.

– Я восточный человек; хотя у меня культура пополам с Западом, но я не против Запада, я за Азию и Европу. Чем меня, помимо всего прочего, привлекает Советский Союз – это то, что вы – Запад и Восток вместе. Я где-то читал, что, когда Достоевский был сослан в Сибирь и переезжал границу между Азией и Европой на Урале, он поклонился ей, как границе между Западом и Востоком. Кажется, даже поцеловал землю. Целовать сейчас землю – немножко театрально, но во времена Достоевского это, видимо, означало что-то очень святое. Я говорю это вовсе не потому, что для меня не дорог Вьетнам, наоборот, я говорю это именно потому, что для меня нет жизни без Вьетнама.

Нгуен Туан зашел ко мне перед моим отъездом из Ханоя. Расставаться было грустно. Туан вытащил из сумки серую, грубо обработанную без гончарного круга глиняную вазу.

– Посмотри ее на свет…

На свету были заметны остатки голубой эмали.

– Что это?

– Тебе. Мой подарок. Ты же любитель старинных вещей. Забери с собой немного древней вьетнамской земли. Этой вазе тысяча лет. Может быть, полторы…

– Что ты делаешь последнее время? – спросил я.

– Как обычно, пишу, читаю.

– А еще что?

– Брожу по улицам Ханоя, всматриваюсь в лица людей, запоминаю ханойские ритмы, ханойскую жизнь, краски, запахи, выражения лиц, готовлюсь создать хронику Ханоя этих трудных лет. Я буду писать о ханойцах.

Он выпустил еще несколько сборников, полных тонкого лиризма.

Поэт Те Хань

Поэт Те Хань показался мне застенчивым и немного печальным. Потом я понял, что он все время сосредоточен, работает, обдумывает что-то. Те Хань родился в 1921 году в Южном Вьетнаме; первый сборник стихотворений выпустил в 23 года. Во время первого Сопротивления он находился на Юге, писал мало, но все же смог опубликовать пару книжек. В 1954 году уехал на Север.

Тема раскола страны, разлуки, ностальгии, сильная во всей вьетнамской поэзии, для него главный стержень творчества. Он издал пять книг – «Сердце Юга», «На Север», «Песня волн», «Два полюса моей любви», «Новые песни», – и все они пронизаны болью за разделение Вьетнама. Его поэма «Воспоминания о цветах моей родной деревни», стихотворения «Мечта», «Песня волн», «Лицо родной земли» переведены на русский язык. Некоторые его стихи изданы и положены на музыку во Франции.

– Мне нравится заголовок «Лицо родной земли», – говорил Те Хань. – Я взял его как название для нового сборника, который сейчас готовлю. Это будут стихи о Родине и стихи о любимой. Я вижу родную землю и вижу лицо любимой…

Если он пишет о стране, о воссоединении Родины, то только через свои чувства, через личные переживания.

– Как мне кажется, в годы испытаний личные переживания особенно связаны с проблемами страны. Моя поэзия интимна, я не кричу, я пишу о любви, о реках, о детях больше, чем о политике. Но значительные события жизни врываются в мои стихи, даже самые личные. Когда я писал, например, о родной реке в моей деревне, я думал о конкретной реке. Но она уже стала образом. Поэтическая река вовсе не похожа на ту реку и в то же время очень похожа. На Юге есть тысячи рек, и поэма о моей реке как бы стала собирательным образом. Вода всегда оставляет след в сознании. Море и реки… У нас богатое поэтическое наследие, посвященное воде. На нашем языке «страна» и «вода» – это одно и то же слово.

В дни тяжелых и жестоких испытаний пользуется популярностью и героическая, и лирическая, интимная тема. Наша Отечественная война дала людям не только потрясающую «Священную войну», но и глубоко личную «Бьется в тесной печурке огонь» и «Жди меня». Я увидел книжку стихов Те Ханя в подземном убежище у самой 17-й параллели. Ее владелица – фельдшер местной больницы – говорила:

– Я читаю Те Ханя, и мне кажется, что он пишет стихи обо мне, о моей судьбе, о речке в моей деревне, о моей разлуке с мужем, который остался на Юге.

Об этой встрече я рассказал поэту. Он улыбнулся застенчиво, подумал немного и сказал:

– Роль поэзии на войне – особая, это известно. У нас поэзия одета в военную форму. Поэзия сражается. В ней есть и достоинства, и недостатки, связанные с ее актуальностью, с ее непосредственным участием в политической борьбе. Но мы должны сражаться не только криками лозунгов, но и тонкими движениями души.

– Как вы относитесь к вопросам формы в современной вьетнамской поэзии? – спросил я Те Ханя.

– У вьетнамской поэзии тысячелетняя история. У нас много традиционных форм. Но сейчас мы должны менять наш стиль, и мы ломаем его. У каждой эпохи свой поэтический стиль. Я за модернизацию выразительных средств. Новые средства нужны во всем. Раньше в народной войне мы знали винтовку, сейчас вооружены ракетой… В нашу эпоху у людей другие чувства, другие средства сообщения, связи друг с другом, то, что сейчас называют «коммуникации». У нас другая молодежь, другой стиль жизни. Надо писать по-другому. Я читал по-французски ваших молодых поэтов. Они внесли в поэзию много нового. У нас вопрос стиля в условиях войны, нередко агитационного звучания стихов – не главный. Но он все же актуален.

– Ваше знакомство с русской литературой не ограничивается поэтами?

– Конечно нет. Я еще в молодости познакомился с творчеством Толстого, Горького. После освобождения я смог читать больше и открыл для себя по-настоящему ваше богатство – литературу. Мы полюбили вашу современную прозу больше, чем поэзию (Шолохов, Алексей Толстой, Фадеев), но в последние годы просто покорены мощным потоком вашей поэзии. Я переводил и классиков, и современников – Пушкина, затем Твардовского и других.

Те Хань несколько раз побывал в Советском Союзе, написал несколько стихотворений. Он показывал наброски поэмы «Белые ночи» о взволновавшем его Ленинграде.

– Расскажите о ваших планах, – попросил я поэта.

– Я хочу взяться за трудную для меня тему – создать поэму о Ленине. Я видел кинофильм «Аппассионата», и он навел меня на эту мысль. Я буду писать о Ленине и человечности, о Ленине и культуре. Я буду говорить о культурной революции, которая обновляет мир, но доносит до нас Бетховена, Гёте, Рембрандта, Пушкина. Лишь социализм овладевает всеми сокровищами культуры. Поэтому я хотел бы сказать спасибо Октябрьской революции за то, что она дала новую жизнь человеческой культуре, спасибо Августовской революции, которая влила в нас бесконечные творческие силы.

Уже несколько лет Те Хань писал большую драматическую поэму о двоих влюбленных: он уехал на Север, она осталась на Юге. 10 лет разлуки. Когда ждешь год – это еще ничего, но 10 лет! А сейчас уже 14 лет! Первая картина – 1956 год. Предполагалось, что в этом году произойдут свободные выборы и страна будет объединена, но это оказалось невозможно, и нужно ждать. Вторая картина – 1959 год. Самый страшный, самый печальный год. На Юге – террор, тюрьмы, угнетение. Но в 1960 году был уже образован Национальный фронт освобождения Южного Вьетнама, забрезжила надежда. Те Ханю хотелось, чтобы поэма была исторической, а жизнь ломала рамки поэмы. «Казалось, что в 1965 году придет победа, – говорил он, – все кончится, но я не смог этого написать. В 1966 году борьба продолжалась. Сейчас я продолжаю поэму до 1966 года. Юноша, уже взрослый мужчина, сражается на Севере, а девушка уходит в партизаны на Юге».

В 1965 году, когда американцы высадились на Юге, НФО обратился с призывом к выходцам с Юга, живущим на Севере, вернуться на Родину. Поэт тоже хотел пробраться на Юг. Ему это не удалось сделать из-за слабого здоровья. Но его стихи читали на Юге, на собраниях, по радио, и пронесся слух, что он вернулся. Так он вернулся в родные края своей поэзией.

Художник Фан Ке Ан

Художник Фан Ке Ан – один из тех людей, знакомство с которыми возвышает, духовно обогащает. Его картины куплены Эрмитажем, разнесены в многочисленных репродукциях во вьетнамских, российских и европейских изданиях, а улыбка у него удивительно застенчивая. Порывистый, подвижный, немного нервный, он искренен в своем поведении, в своей философии, творчестве. За редким исключением он не пишет больших статей, но из бесед с ним лично я лучше начал представлять себе ту планету, имя которой – вьетнамское искусство, ее историю.

Конец XIX – начало XX века во Вьетнаме – эпоха упадка. Лишь народное искусство сохранило свою энергичность, силу, но профессиональных художников не было. Затем открылось несколько французских школ. Французы хотели сформировать некоторое количество художников, рисовальщиков, которые были бы частью колониального механизма. Но, познакомив даже маленькую группу вьетнамцев со своей культурой, европейскими языками, методикой работы, социально-политическими и философскими концепциями европейцев, некоторыми научными открытиями, они привели в движение такие силы, с которыми уже не смогли совладать.

Вьетнамские художники, освоив французскую школу, искали свой национальный путь. За 15–20 лет до революции в творчестве большинства талантливых художников был уже ясен вьетнамский национальный характер. В живописи появилась такая фигура, как То Нгок Ван, погибший впоследствии при Дьенбьенфу. Во время Сопротивления многие художники-патриоты избавлялись от старых канонов, становились на революционные позиции. Это был героический период, и он наложил отпечаток реализма на их творчество. Война ускорила ломку старых убеждений среди интеллигенции.

До Сопротивления искусство переживало кризис, находилось в идейном тупике. Это было связано с колониальным положением страны. После революции произошло замечательное обновление. Художники вдруг ощутили, что можно жить в условиях независимости, свободы, духовной раскованности, что можно служить своей нации и быть интернационалистами. Все это придало новый стимул для творчества вьетнамской интеллигенции, для вьетнамских художников.

Фан Ке Ан родился в 1923 году. Как и большинство вьетнамских художников старшего поколения, учился в школе изящных искусств в Ханое. Окончить ее Ан не успел – произошла Августовская революция. Для него не было вопроса, что делать дальше. С начала Сопротивления он отдался подпольной работе, потом ушел в джунгли. Участвовал в создании Ассоциации художников и писателей за спасение Родины, долгое время работал карикатуристом и членом редколлегии газеты «Сытхат» («Правда») – органа Центрального комитета партии. Фан Ке Ан побывал во всех военных округах, несколько раз был в оккупированных противником городах. Он мечтал писать большие картины, но готовил лишь наброски.

– Я марксист, – говорил он, – меня воспитывали в том духе, что нужно изучать народ, прежде чем начать воспитывать его. Мои эстетические чувства изменились, когда я понял, как народ видит природу, а это все требует много времени. Это невозможно изучить в школе или академии. Нужно понять чувства простых людей, пожить с ними. Я не верю, что можно познать красоту, не покидая башни из слоновой кости. Только после многих лет работы постигаешь это. Теперь я вижу больше, лучше, глубже. Мой собственный опыт, как и других художников, сливается с опытом моего народа. Правда, некоторые наши картины отражают концепцию реалистического искусства немного упрощенно. Но прыжок вперед сделан через все испытания.

Когда наступил мир, он хотел взять кисти, лак, краски и забыть обо всем, кроме творчества, но не смог обойтись без общественной работы. Его избрали заместителем генерального секретаря Ассоциации художников и скульпторов Вьетнама. На этом посту он оставался до 1963 года и еще долго был членом исполкома Ассоциации.

Фан Ке Ан несколько лет провел в Ленинграде, практиковался в Институте Репина, совершенствовался в живописи маслом, улучшал рисунок, цвет, работал много с моделями. Стало больше опыта, больше профессионализма.

Иногда он брал перо в руки, чтобы создать яркие, хлесткие карикатуры. Некоторые из них отмечены премиями на национальных выставках. Его плакаты, призывающие бороться против французских колонизаторов, посылались даже в Алжир. Затем он увидел, что искусство карикатуры и плаката освоено молодежью, и решил оставить это занятие.

Дом Фан Ке Ана находился минутах в десяти ходьбы от корпункта «Правды». Это старое каменное двухэтажное строение, почти невидное из-за густой листвы палисадника. Мимо шуршит поток велосипедистов – улица закрыта для проезда автомашин. Две комнаты семьи художника – на втором этаже.

Ан направлял на меня струю воздуха из крошечного вентилятора и потчевал абрикосовым соком с сахаром. На стенах его комнаты висели наброски картин, к потолку подвешены клетки с канарейками, попугаями, по полу бродила кошка с котятами, повсюду горшки с цветами.

Он делал много набросков. Одновременно уже два года работал сразу над тремя крупными картинами – в лаке. Одна из них, незаконченная, стояла у него в комнате: четыре молодые девушки-работницы с винтовками за плечами мчатся куда-то на велосипедах, радостные, полные сил. Художник стремился передать скорость, движение, молодость этих девушек.

Ан любит старые улицы Ханоя, молодые лица. Но больше всего он любит природу, и как художник, и как человек, – во всех ее проявлениях. Ан разбирается и в ботанике, и в зоологии. Любит цветы, животных, рыб, море, рисовые поля, отлично чувствует себя наедине с природой. Его любимое развлечение – охота. За полгода раз-два он вырывается куда-нибудь в горы на старом мотоцикле поохотиться, ночует под открытым небом, бесконечно чинит мотоцикл, застревает в грязи, тащит все вещи на себе, возвращается измученный, почти больной и счастливый.

– Сейчас я вижу, – говорил он, – как разрушаются города, деревни, поля, гибнут люди. Мне хочется обнять мою землю, защитить ее…

Фан Ке Ан в годы Сопротивления довольно долго жил с партизанами. Где-то в глубине души хранил образы, воспоминания, впечатления тех лет. Это была как раз его любимая тема – единение человека с природой; эти партизаны, которых укрывает мать-земля, которым помогают горы и лес. Он сделал много набросков, и они оставались до поры до времени в его архиве. Когда наступил мир, он приступил к работе.

– Я считал, что именно лак может выразить мои чувства. Я также пишу маслом, но мне кажется, что лак для меня лучше. Я писал, весь воспламененный, образы пережитого не давали мне спать. Как я говорил, я не следую какой-либо школе, но на меня большое влияние оказали импрессионисты. Это говорят другие, но это, видимо, правда. Я просто искренне хочу выражать то, что думаю и чувствую. Я хочу передать другим мое «видение» природы, передать другим это счастье, которое испытываю, горе, которое переживаю. Для меня огромная радость – открывать для себя и моих зрителей природу. Самое большое счастье – находить скрытую красоту, такую красоту, которую видят каждый день, не замечая ее.

– Я читал где-то у Толстого: один из художников рисовал неприметные картины, но был счастлив именно потому, что его картины не были похожи ни на какие другие, – заметил я. – А люди восхищались картинами других художников только потому, что они были похожи на полотна признанных мастеров.

– Да, Толстой совершенно верно определял, что такое подлинное искусство. Каждый художник открывает красоту мира по-своему. Я не могу открыть то, что открыва-; ет мой коллега, и наоборот. Нужно сокровища красоты брать от природы, от жизни и передавать их другим, такова задача художника.

– Чем ты занят сейчас? – спросил я Ана.

– Я снова накапливаю наблюдения, делаю наброски. Наш период особый. Еще не использовано много тем антифранцузского Сопротивления, а нахлынули совершенно необычные, богатые впечатления нового героического периода – сопротивления американской агрессии. Когда-нибудь они породят грандиозные работы.

Скульптор Зьеп Минь Тяу

Когда входишь с улицы после яркого ханойского солнца в студию скульптора Зьеп Минь Тяу, глаза долго не могут привыкнуть к полумраку. Только потом замечаешь, что здесь тоже много света, но только он мягче, не такой резкий, и можно разглядеть классические маски, плетеную корзину с глиной, незавершенные скульптуры, сказочную женщину в полете – фантазию «Валентина», автомат на стене. Гостя встречала миловидная жена Тяу, художница, и веселая четырехлетняя дочка.

Скульптор в юности был бродячим художником, писал портреты за горсть риса, за чашку похлебки, работал лодочником. Ему удалось поступить в школу изящных искусств в Ханое, и он окончил ее в 1944 году. Тяу увлекался тогда женскими портретами и совсем не интересовался политикой.

Однажды в прелестном уголке недалеко от Сайгона он писал портрет девушки с длинными волосами, сидящей на солнце. У вьетнамских женщин обычно чудные волосы. Тяу называли «художником глаз и волос», и он думал, что создает шедевр. В тот же день во время прогулки по берегу реки он ненароком взглянул в воду и увидел труп другой девушки. У нее тоже были длинные-длинные волосы, такие длинные, что обволакивали все тело. Вверх по реке он услышал выстрелы. Там были французы – они расстреливали заключенных. Эти звуки стучали у него в висках, как молотки. Он сказал себе: «Зачем я рисую эту картину? Если мои картины не могут выразить боль народа, мои картины – ничто». Он свернул холсты и сказал матери: «Сохрани их для меня, до моего возвращения». Затем он связался с партизанами.

– В те годы я начал читать выступления Хо Ши Мина, они проникали в глубину моей души, – рассказывал Зьеп Минь Тяу. – Я вскрыл вену на руке и нарисовал портрет президента своей кровью. Видите шрамы на руке? Это шрамы от той раны.

Тяу послал эту картину Хо Ши Мину. Затем он направил письмо президенту, оно было опубликовано, и многие деятели культуры, которые раньше не принимали участия в борьбе, ушли в джунгли. В 1950 году Тяу добрался до Северного Вьетнама в качестве делегата на одно из партийных совещаний. Он встретился с президентом Хо Ши Мином и несколько месяцев жил рядом с ним, а в 1951 году уехал учиться в Прагу. Скульптор гордился тем, что получил классическое образование. «Чтобы возвести здание искусства, нужно иметь твердый фундамент классики», – утверждал он.

Я спросил как-то Зьеп Минь Тяу о его отношении к различным школам в искусстве.

– Вопросы разных стилей меня не очень волнуют, – запальчиво произнес он. – Может быть, у нас сейчас рождаются новые школы, но я уверен – это будут прежде всего революционные школы, которые дадут революционные произведения. Наша школа – это школа борьбы, созданная революцией. Художники, обладающие даже высокой техникой, не создадут великих произведений, если они не участвуют в нашей борьбе. Художник, творец должен быть патриотом.

Когда начались бомбардировки Севера, он посетил четвертую зону – южные провинции – вместе с писателем Нгуен Динь Тхи и композитором До Нюаном. Впервые в жизни он увидел американские самолеты.

– Они летали совсем рядом, – вспоминал он, – над моей землей, и у меня в душе не было ничего, кроме ненависти, бешенства, злости. Я с трудом переносил пронзительный звук этих реактивных убийц. Враги летали над моей землей! Когда человек видит это, у него появляется такая ненависть, что он не считается со смертью. Мы должны творить под бомбами, наше искусство не должно умирать, оно должно участвовать в борьбе.

Осенью 1967 года Зьеп Минь Тяу посетил ракетные дивизионы, зенитные части, авиаторов. Ракеты и самолеты казались ему живыми людьми, солдатами, готовыми броситься на врага. Вернулся домой потрясенный.

– Как хочется, чтобы мое искусство было достойно наших замечательных людей, повелителей этих замечательных машин, – говорил он. – Нужно, чтобы будущие поколения поняли наши страшные усилия, искусство донесет это детям и внукам. Я мечтаю создать монументы нашим героям, нашему президенту – монументы, достойные нашей эпохи. Наша страна была угнетенной, униженной, теперь у нас есть самолеты, ракеты. И мы не забудем тех, кто дал нам это оружие. Я бывал в Советском Союзе. Русские приняли меня как брата, как равного. Во взглядах людей я читал добрые чувства ко мне, я почувствовал широту и богатство жизни, понял еще лучше величие наших идеалов. Теперь я вижу, что значит братство по оружию.

В «Правде» была опубликована фотография эскиза скульптуры Тяу, – он хотел изобразить гения свободы, женщину, полную героизма, вдохновения. Факел статуи Свободы в США давно уже погас, нет горючего, чтобы дать пламя, но факел будет гореть во Вьетнаме, считает скульптор.

Я принес ему номер газеты. Скульптор был очень тронут. Мы скоротали вечер за бутылкой мукузани, блюдом жареного арахиса и маринованного лука «по-сайгонски». К Тяу заглянули три его бывших ученика – молодые художники. Он «открыл» их в Хайфоне, пригласил в Ханой, в школу изящных искусств, где был профессором. Потом они учились в Киеве. Сейчас вернулись на родину. Тяу признался, что сейчас он совершенно не может ваять большие скульптуры, писать крупные картины. Он боялся упустить из виду какие-нибудь важные события, предпочитал делать наброски на манер того, как писатель ведет дневниковые записи.

На прощание Зьеп Минь Тяу открыл толстую книгу и протянул мне карандаш с просьбой что-либо написать. Это, собственно, не книга, а большой пухлый альбом. Здесь оставляют записи его друзья, гости. Три тома хранят любопытнейшие автографы сотен людей на десятках языков, рисунки, стихотворения…

Скульптор вышел проводить меня к воротам. В тот вечер в городе не было света, и Тяу взял электрический фонарик. Он крепко стиснул мне руку сухими, нервными пальцами и долго держал.

– Я еще вернусь на родину, на Юг, – горячо проговорил он. – Я еще буду ваять скульптуры для площадей Сайгона…

Композитор До Нюан

Как-то раз, когда шли налеты на Ханой, меня пригласили посетить деревушку в провинции Хатэй, сожженную накануне американскими самолетами. Среди пепелищ бродили люди и отыскивали уцелевшую утварь. На месте одного дома лежала обгоревшая скрипка. Мне сказали, что ее владелец, приехавший погостить к матери, погиб.

Обратно я ехал по разбитым и залеченным дорогам, и невольно думалось, что в этой стране люди, наверное, забыли обо всем, кроме нечеловеческого, напряженного труда, войны, горя, ненависти, что звуки скрипки заглушены взрывами, а резец скульптора стал бесполезен…

В Ханое, разбирая утреннюю корреспонденцию, я обнаружил письмо известного вьетнамского композитора До Нюана. «Дорогой друг, – писал он на изящной открытке. – Прошу пожаловать на концерт, который состоится сегодня вечером в кинозале на улице Чан Тхи».

Я пошел на этот концерт. Зал на полтысячи мест был: полон, и билеты спрашивали у входа и даже метрах в ста, на набережной озера Возвращенного Меча, возле павильона, где продают цветы. Батареи велосипедов ожидали на местах «парковки» своих хозяев.

В зале можно было видеть молодые лица – студенты, рабочие, офицеры и солдаты. Как выяснилось, многие, чтобы попасть на концерт, проделали по 30 километров на велосипеде и им предстоял такой же путь обратно.

Там, за стенами зала, лежал затемненный, наполовину опустевший город, столица сражающейся страны. Десятки его улиц хранили следы бомбардировок. Сюда молодежь пришла слушать музыку. Это был концерт преимущественно европейской классики. Молодой музыковед перед каждым номером рассказывал, что такое ария, рондо, опера, болеро, и его негромкий голос явственно слышался в отдаленных уголках зала. Звучали Верди, Чайковский… Пела известная солистка Ханойской оперы Нгок Зоу, первая исполнительница на вьетнамской сцене роли Татьяны в «Евгении Онегине». В основном же это была талантливая артистическая молодежь; многие окончили консерватории в Москве и Ленинграде.

Когда я прошел за кулисы, меня приветствовали по-русски. Трогательно было наблюдать, как жена скрипача Нгока, известная актриса кино, волновалась за мужа, а сам он просил не очень жать ему руку, чтобы не занемели пальцы.

Пульс культурной жизни Вьетнама не замер. «Мы хотим, чтобы песня и музыка звучали сильнее разрывов бомб», – говорили мне музыканты и актеры, и слова не были пустой фразой.

…Мы вышли из зала в потоке людей вместе с До Ню-аном. Приземистого, широкоплечего, плотного, как борец, композитора узнавали, с ним раскланивались.

Разъехались на велосипедах музыканты, увозя на багажниках жен или знакомых девушек. Мы гуляли по пустынной улице в прохладе вьетнамской осени. Мимо прогрохотали тяжелые зенитные установки. И снова стало тихо.

До Нюан был участником войны Сопротивления против французов и сам с рюкзаком за плечами принимал участие в тяжелых переходах. Он долго жил в подполье, затем в джунглях, участвовал в сражении при Дьенбьен-фу. И – писал музыку. Его марш под названием «Победа при Дьенбьенфу» принес ему славу.

Я не раз замечал, что вьетнамцы очень любят музыку, особенно интимную. Здесь издавна популярен однострунный лирический инструмент дан бау. Вьетнамцы шутят: «Девушка не должна слушать дан бау, он очень нежен и вливается в душу, девушка сразу влюбляется, не зная молодого человека». Поэтому предполагается, что лучший способ ухаживать – как раз играть на дан бау. Во вьетнамском фольклоре есть много сюжетов, связанных с музыкой. Без музыкантов не обходились семейные или деревенские обряды – будь то по счастливому или печальному поводу.

Во время Августовской революции музыка вышла на улицы и площади, стала силой, объединяющей народ. Люди собирались, чтобы слушать сатирические куплеты и просто национальную музыку. Вьетнамцы пели песни, в которых был заложен призыв к сопротивлению, и очень популярной стала русская «Эй, ухнем!». Ее пели по-французски. Надо сказать, что и в наши дни она иногда звучит по радио, уже на вьетнамском языке. Кстати, к 50-й годовщине Октября в Ханое был подготовлен сборник русских революционных песен. В него вошли и «Варшавянка», и «Смело, товарищи, в ногу»… Эти песни исполнялись с эстрады.

Когда в 1965 году на Северный Вьетнам начали падать американские бомбы, в южные районы, на фронт, в первые же месяцы потянулись композиторы, артисты, писатели, поэты.

– Второй раз при жизни нашего поколения раздался военный призыв, и мы не могли быть глухими, – говорил мне До Нюан. – Мы должны были посещать наших бойцов и воспитывать в них дух оптимизма. Каждая такая поездка как бы заряжала наши внутренние аккумуляторы творческой энергией. Сопротивление американцам рождает великий эмоциональный порыв.

Я уже писал о том, как услышал «Марш ударных строительных отрядов» во время поездки к 17-й параллели. Музыка До Нюана сражалась.

По Вьетнаму во время войны ездили музыкальные ансамбли из шести – двенадцати человек. Они выступали у мостов и переправ, на боевых позициях, в деревнях, на эвакуированных фабриках и заводах. Меня поразило, что в их репертуаре немало произведений европейской классики. Некоторые исполнители и композиторы побывали даже на острове Конко. Этот остров расположен у 17-й параллели. Я видел его в бинокль, но не смог посетить. Остров подвергался обстрелам с кораблей американского 7-го флота и бомбардировкам. Защитники Конко стали образцом стойкости и храбрости.

И вот даже здесь, на обугленной земле, звучал Чайковский.

Я заметил, что среди вьетнамской интеллигенции распространялось увлечение фортепьяно. Одна моя знакомая, несколько лет учившаяся в Москве, жаловалась, что ее друзья «заиграли», то есть взяли и не отдали, несколько пластинок Шопена. Однажды, гуляя по душному, летнему Ханою, я услышал из раскрытого окна чистые звуки рояля. Исполняли «Элизе» Бетховена.

Я вспомнил, что еще подростком – учеником музыкальной школы при Ленинградской консерватории сам играл эту пьесу.

Многие вьетнамцы любят вокальную и легкую музыку. Мой сосед по улице Хо Суан Хыонг изводил меня ежедневным исполнением итальянских арий. Я слышал, хотя и нечасто, как некоторые европейские мелодии пели даже в деревнях. Во Вьетнаме любят скрипку, но поклонников симфонической и камерной музыки пока мало, хотя ее пропагандируют. Есть немало талантливых исполнителей. Во Вьетнаме работали советские профессора и дирижеры, и их до сих пор вспоминают с благодарностью. (Музыкальные училища были открыты и во время войны.) Здесь уже была известна и пользовалась успехом, например, Шестая симфония Чайковского. «Евгения Онегина» в Ханое поставили в 1960 году, и это была первая опера на вьетнамской сцене за всю историю. Вскоре До Нюан написал национальную вьетнамскую оперу «Девушка Шау».

Среди композиторов и музыкантов еще идут споры, можно ли национальные мелодии, национальный характер выражать с помощью европейской оркестровки, европейскими музыкальными формами. Некоторые вьетнамские композиторы и исполнители утверждали, что спор якобы разрешил Кара Караев. Он побывал в Ханое и создал симфоническую сюиту «Вьетнам на пути к победе», которая была исполнена средствами западной инструментовки, но на вьетнамские мелодии.

В те годы исполнение европейской классики в стране, расположенной рядом с Китаем, где за подобные «черные дела» жестоко преследовали, радовало, но и вызывало много вопросов.

Я зашел побеседовать в Союз композиторов к До Ню-ану.

– Как вы относитесь к взаимосвязи национального и интернационального в музыке? – спросил я его.

– Мне кажется, что мы должны перенимать все лучшее, что есть у других народов. Вы слушаете радио, и вы легко можете заметить, например, что резкие, маршевые ритмы, неизвестные нашей музыке ранее, сейчас все больше и больше проникают в нее. У нас существует также и чисто национальная музыка, в которой нет элементов иностранного, она имеет богатые возможности для выражения лирических чувств. Мы устраиваем концерты чисто традиционной музыки, но она в своем, так сказать, первозданном виде мало подходит для сегодняшнего дня, для выражения современных ритмов жизни. Мы в наши ансамбли вводим европейские инструменты – трубы, фанфары… Это уже интернационализирует нашу музыку.

До Нюан налил себе крепкого зеленого чая из пузатого фарфорового чайника, сделал глоток.

– Впрочем, – сказал он, – давайте отвлечемся от музыки. Ну взгляните, например, на наших девушек. Их одежда не похожа на ту, которую носили 50 лет назад. Стала популярной более легкая одежда. Взгляните на лица молодых. Вы знаете, что раньше в нашей стране красили черным лаком зубы. Сейчас вы вряд ли встретите молодого человека или девушку с черными зубами. Даже по внешнему виду, по одежде и прическам вьетнамцы резко отличались от европейцев каких-нибудь 60–70 лет назад.

– Но изменение музыкальных форм и выразительных средств идет медленнее, чем изменение покроя платья.

– Несомненно. Однако в наш век все явления общественной жизни убыстряются. Расширяются связи между нациями, идет взаимопроникновение различных национальных культур. Чтобы музыка соответствовала новой жизни, композиторы ищут дополнительные музыкальные элементы, новые выразительные средства. Их мы черпаем не только у других народов. Кое-какие элементы мы находим и в нашей народной музыке. Они существуют или существовали в ней, но были не развиты. В наши песни проникает, например, пульсирующий ритм – пять восьмых – чисто вьетнамский традиционный ритм, но многие вьетнамцы еще не знают его. У нас есть бурные, остроритмичные танцы, например у национальности мео. Здесь был ваш казахский национальный ансамбль, и мы с удивлением обнаружили у них что-то общее с танцами мео. В национальной музыке не было резких крещендо, выкриков, а сейчас революционная эпоха, и у музыки должен быть другой язык, иногда более резкий. Да, человек не может долго скакать на одной ноге, он должен идти на двух, то есть наше музыкальное творчество должно объединить и национальные и интернациональные традиции.

Актеры

Во внутреннем дворике старинного одноэтажного дома у озера Тхюен Куанг, где жили мои знакомые – инженер с женой и матерью, растет персиковое дерево. Как-то раз в марте 1968 года я заглянул сюда. Персик зацвел и наполнил воздух свежим ароматом. Под деревом стояла вьетнамка лет тридцати. Ее глаза были устремлены куда-то в пространство, и она не заметила меня, занятая чтением монолога. В ее вибрирующем голосе слышалось то нежное щебетание птиц, то звонкая радость, то слезы, то гнев… Я подождал, пока она кончит, представился. Мы разговорились. Вьетнамка назвалась Ким Суан, она пришла в гости к родственникам. Известная ханойская актриса здесь, у цветущего персикового дерева, в который раз отрабатывала роль Кьеу из классического вьетнамского репертуара. Кьеу – красивая талантливая девушка из хорошей семьи – полюбила прекрасного юношу Чунга. Но чтобы спасти своего отца от посягательств жестокого мандарина, она продалась в жены неизвестному богатому чужаку. Ее страдания были безмерны. Она очутилась в публичном доме и оставалась там 15 лет. Столкновение между талантом, достоинством и безжалостной судьбой, подчиняться которой учила конфуцианская идеология, – главный стержень драмы.

Я впервые встретил Ким Суан весной, когда по ночам небо озаряли сполохи разрывов ракет и трассирующих снарядов, рев самолетов и воздушные тревоги по нескольку раз за ночь срывали с постели и днем работу не раз прерывал вой сирен. Ханой жил сжавшись, как пружина. Он не только работал, дежурил, делал перевязки, ворочал камни, ремонтировал машины, выпускал газеты, рыл траншеи, но и творил, писал картины, играл на сцене. Все пятнадцать театров города были открыты, хотя и не каждый день. Правда, в залы вход был ограничен, на балконы зрителей не пускали вовсе, но тем больше поклонников искусства актера толпилось у входа в Новый музыкальный или в Драматический театр. Актеры переселились довольно далеко за город и приезжали на спектакли на велосипедах за 10–20 километров.

Летом 1968 года я вновь побывал в южных провинциях Северного Вьетнама, в зоне так называемых «ограниченных бомбардировок», где редкую минуту можно было; провести не слыша рева самолетов. В одну из деревень, пострадавших после налета, приехала театральная труппа. Среди актеров я увидел Ким Суан. Она играла роль председателя кооператива. Сценой был небольшой холмик, крестьяне сидели прямо на земле. Надо было видеть, с каким вниманием зрители следили за игрой, как реагировали на каждую сцену, на каждую реплику. Прозвучала тревога, на «сцене» погас свет, но зрители попросили продолжать спектакль и в полной темноте слушали… Лишь изредка вспыхивал электрический фонарик, освещая лицо артиста, и снова – полная темнота. Пьеса была незатейливая, но после дневных налетов, ночных дорог, осветительных ракет казалось, что более волнующего спектакля я не видел за всю жизнь.

В годы войны резко изменился весь театральный репертуар. Цель его перестройки была ясна и оправданна. Театр стал важным средством воспитания непреклонного боевого духа населения, воли к победе, оптимизма.

– Ясно, что в условиях войны искусство приняло агитационный характер, – говорил в беседе со мной известный поэт и драматург Тхе Лы. – Мы брали из жизни темы и возвращали их народу. Своим искусством мы должны были сражаться против врага.

После первых же бомбежек 4-й зоны, той самой, которой американцы затем «ограничили» налеты на Северный Вьетнам, туда отправились разъездные театральные труппы. На автомашинах, велосипедах, сампанах, пешком артисты исколесили южные провинции. Сразу было невозможно создать новый репертуар, и тогда из старого выбрали самое подходящее – пьесы, посвященные первому Сопротивлению, войне против французских колонизаторов. Многим прежним спектаклям, привычно утвердившимся в репертуаре театров, придавали новое звучание. Тут же, во время поездок, создавали новые сцены, песни, скетчи. Затем появились одноактные пьесы «Ополченцы Хамжонга», «Политрук роты в бою», «Кто хозяин?».

Зритель военного Вьетнама удивил, растрогал и воодушевил актеров и режиссеров. Какие-то обостренные чувства, какой-то особенно волнующий контакт установился между актерами и аудиторией. В первые месяцы войны многие работники театра считали, что в столь бурное время зрители не примут «полнометражных» пьес, но с радостью убедились, что это не так.

В репертуаре вьетнамских театров господствовала, естественно, революционно-героическая, патриотическая тематика. В 1967–1968 годах классический музыкальный театр поставил пьесу «Ма Там» драматурга Мить Куанга и «Непокоренное сердце» Зунг Хьена о героях освободительной войны на Юге. Любопытно, что классический музыкальный театр с его канонизированной музыкой, веками сложившимися мелодиями, условностью поз и жестов выдержал этот напор современной тематики и в какой-то мере сохранил свое лицо.

Народный музыкальный театр, основанный на фольклоре, много лет назад эвакуировался в Ханой из северных провинций Южного Вьетнама, и он по-прежнему прочно связан с «южной» тематикой. Его новая пьеса «Гром Тайнгуена» драматургов Тхань Ня и Тхе Лы была посвящена национальным меньшинствам, живущим в горах, и их борьбе против американцев. Она была поставлена очень красочно, с использованием народных костюмов, со сценическими эффектами.

По-прежнему Ким Суан блистала в пьесе «Кьеу».

В сезон 1967–1968 годов из советских пьес ханойские театры приняли на вооружение «Любовь Яровую», «Платона Кречета» и «Нашествие».

…По вечерам улицы столицы по-прежнему были полны жизни, движения, смеха. Каждый день сотни велосипедов стояли правильными шеренгами у ханойских театров. На сценах боролись, радовались, страдали и побеждали герои, в зрительные залы и на открытые площадки летели возвышенные слова о добре, свободе, любви, счастье. Уже дважды осыпался персиковый цвет во дворике, что у озера Тхюен Куанг, где я встретил впервые Ким Суан, но не увядали пламенные букеты цветов, которыми награждают люI бимых артистов их поклонники.

* * *

Вьетнам за годы войны посетило немало наших писателей, поэтов, художников, артистов. Константин Симонов выпустил тоненькую книжку стихов «Вьетнам, зима семидесятого», которую через несколько лет, когда мы познакомились, он подарил мне в обмен на мою «Ракеты над цветком лотоса».

…Не пишется проза, не пишется,

И, словно забытые сны,

Все рифмы какие-то слышатся —

Оттуда из нашей войны…

…Под бомбами, на поле рисовом,

Лежу, опять двадцатилетний,

Как в сорок первом, под Борисовом,

На той, считавшейся последней…

Поэт То Хыу перевел его знаменитое «Жди меня» и в ответ получил четверостишие Симонова:

Я знаю, здесь мои стихи живут

В прекрасном Вашем переводе.

И будут жить, покуда жены ждут

Тех, кто в походе…

Глава 7

Война и переговоры

Личная война Джонсона

Без рассказа о дипломатической и политической борьбе вокруг вьетнамского вопроса книга будет неполной. Судьба страны, как в Южном, так и в Северном Вьетнаме, решалась в бою, но не только. Я уже рассказывал о медиапропагандистском фронте Вьетнама. Был еще один фронт – дипломатический. Но его открытие затягивалось. Поэтому стоит проследить главные вехи на переговорах в Доме международных конференций на авеню Клебер в Париже, где 27 января 1973 года были подписаны соглашения, подтвердившие победу Вьетнама и поражение США.

Воля американского руководства к продолжению «до победы» войны была сломлена в 1968 году. Почему?

Вспомним начало войны.

Американское общество от средств массовой информации до конгресса и Белого дома было охвачено шовинистическим угаром. Когда же война затянулась, а американские потери стали исчисляться десятками тысяч, многие задавали вопрос: а не была ли чрезмерная уверенность Америки в применении силы фактором, сыгравшим свою роль в происхождении вьетнамской войны. То есть существовала ли уверенность в том, что война – нечто такое, с чем США могут прекрасно, легко и быстро, справиться? Возникли подозрения, что Джонсон планировал какую-то! гигантскую войну.

Представители Белого дома так объясняли настроения президента и его окружения: Джонсон, мол, не ждал никакой гигантской войны, а тем более не планировал ее. Руководство страны молчаливо исходило из той предпосылки, что большой войны можно будет избежать, если США своевременно, хотя бы в небольшой степени, применят силу. При этом руководствовались убежденностью, что ханойские руководители расценят начало бомбардировок и объявление о серьезном наращивании сил как сигналы решимости Вашингтона, говорящие о возможном расширении вмешательства, если Северный Вьетнам не изменит своих планов. В Вашингтоне предполагали, что ханойские руководители опасаются, что США могут использовать имеющуюся американскую мощь, но они хотят посмотреть, поступит ли Вашингтон так в действительности. Существовало мнение, что если Вашингтон проявит готовность применить свою мощь, то Ханой отступит.

За три месяца до принятия решения начать крупное наращивание сил, в своей балтиморской речи в апреле 1965 года, президент Джонсон еще выражал надежды, что ему удастся склонить северовьетнамцев стать на иной путь…

В Белом доме считали интервенцию в широких масштабах неизбежной и не испытывали никаких сомнений в эффективности американской мощи во Вьетнаме. Разве она прежде терпела где-нибудь поражение?

Если отвлечься от словесной эквилибристики, свойственной вашингтонским чиновникам всех рангов, в том числе представителям Белого дома, от обычных попыток свалить ответственность за начало войны на Ханой, то можно легко заметить главное: ослепление собственной мощью, которое ввело в заблуждение руководителей самой могущественной державы.

При существенной поддержке с Севера вооруженная борьба южновьетнамского населения, во главе которой стал в 1960 году Национальный фронт освобождения, привела сайгонский марионеточный режим к 1965 году на грань краха. Для его спасения и было принято решение о вторжении в Южный Вьетнам сотен тысяч американских солдат и усилении бомбардировок Севера и Тропы Хо Ши Мина. Действительно, в Вашингтоне вовсе не думали, что осуществлять поставленные цели придется, проводя третью по масштабам войну в истории Соединенных Штатов. Достаточно-де только продемонстрировать готовность применить силу – и какой-то Вьетнам, какая-то небольшая, слабая, неразвитая, сельскохозяйственная страна тут же отступит. Достаточно-де только показать мускулы, чтобы противник содрогнулся. И во всяком случае достаточно нанести несколько ударов, начать высадку войск на Юге – и вьетнамцы должны капитулировать. Северный Вьетнам откажется от помощи Югу. Какие могли быть сомнения в эффективности американской мощи во Вьетнаме?!

Представители Белого дома недоговаривали. Они не упоминали о личных амбициях президента Джонсона. Неожиданно став главой администрации США после убийства Кеннеди, он хотел продемонстрировать, что обладает сильным характером и может принять вызов во Вьетнаме, как это показал его предшественник во время Карибского кризиса. Война принимала для него личностный характер, став как бы проверкой: кто кого? Он или Хо Ши Мин? Он или Мао Цзэдун? В обстановке первоначального шовинистического угара он хотел стать «победителем» в глазах избирателей и сохранить за собой пост президента. Я уж не говорю о давлении на него военно-промышленного комплекса, для которого эта война была манной небесной.

«Документы показывают, что уже в середине 1960-х годов ключевое ошибочное суждение относительно войны во Вьетнаме – о том, что вьетнамские враги были щупальцами мирового коммунизма, что это была передовая холодной войны, а не просто эпизод в длительном периоде деколонизации в XX столетии, что жители Южного Вьетнама хотели быть спасенными Соединенными Штатами, – все это, как считали многие, было неверно оценено в Вашингтоне», – пишет американский аналитик Джонатан Шелл. Однако еще одно суждение, как оказалось, не было ошибочным: какая бы администрация ни «потеряла» Вьетнам, она, вероятнее всего, проиграла бы и выборы. Верно это или нет, но президенты жили в страхе относительно возможности проиграть войну… Позднее Макджордж Банди, советник по национальной безопасности президента Джонсона, так опишет свое понимание настроения президента в то время: «Линдона Джонсона не особенно заботит, кто правит в Лаосе или кто правит в Южном Вьетнаме. Он глубоко обеспокоен тем, что средний американский избиратель подумает о поведении президента в условиях холодной войны. Великий чемпионат в области холодной войны проходит на крупнейшем в Соединенных Штатах стадионе, и он, Линдон Джонсон, является в этой игре распасовщиком, и если он проиграет, то как он будет выглядеть на следующих выборах? Так что не надо проигрывать. Теперь это кажется слишком простым, но такова его ситуация. Он сталкивается со своим политическим выживанием каждый раз, когда рассматривает эти вопросы».

В подобном контексте внутренние политические соображения перекрывали важное мнение о том, что в случае раскрытия ненужности и ужасов всего происходящего это может привести к окончанию войны. Все больше становилось понятным, что это был кровавый фарс, однако политика настаивала на том, что его нужно продолжать. Пока ситуация не менялась, никакие новости из Вьетнама не могли привести к изменению политики в отношении войны. Это был всего лишь верхний этаж того небоскреба лжи, которую представляла собой война во Вьетнаме. Внутренняя политика была самой главной и защищенной от фактов причиной, порождавшей зверства на войне.

Бомбардировки следовали за бомбардировками, месяц за месяцем продолжалась эскалация на Вьетнамском театре военных действий. К 1968 году численность войск американцев, включая 7-й флот и авиабазы, а также южнокорейских, таиландских, австралийских и новозеландских наемников, достигла примерно 700 тысяч, плюс несколько сот тысяч в вооруженных силах сайгонского режима, а конца войны, тем более победы не было видно. Зато росло количество гробов, покрытых звездно-полосатым флагом, которые прибывали в США из Вьетнама. Шовинизм («Мы им покажем!») стал испаряться.

Американские руководители забыли горькое признание, вырвавшееся как-то в 1961 году у покойного президента Кеннеди: «Мы должны смотреть в глаза тому факту, что Соединенные Штаты не всемогущи, не всеведущи… что мы не можем навязать нашу волю другим 94 процентам человечества… и, следовательно, не может быть американского решения для каждой международной проблемы». Впрочем, тот же Кеннеди в 1963 году дал ЦРУ добро на государственный переворот в Сайгоне и направил новые тысячи американских военных советников для спасения рушащегося режима.

Во Вьетнаме американский «организейшн мен» с его манией статистических измерений и расчетов вступил в войну, ожидая, что его явное военное и экономическое превосходство приведет к победе. Когда стало ясно, что вьетнамцы не собираются капитулировать, Вашингтон все же надеялся изменить военную ситуацию в свою пользу. Была разработана тактика «локальной войны», так называемого «гибкого реагирования», постепенного наращивания сил. Поэтому в период до начала 1968 года все публичные заверения президента Джонсона о стремлении к миру и переговорам служили лишь прикрытием для выполнения основной цели – нанести военное поражение вьетнамцам. А в Ханое справедливо считали, что в условиях, когда на Северный Вьетнам падают американские бомбы, открытие переговоров могло бы быть расценено как признак слабости, готовности пойти на капитуляцию.

Тетовское наступление

Антивоенное движение в США тем временем нарастало. В октябре 1967 года, по одним данным, от 35 тысяч, по другим данным, 100 тысяч человек организовали поход на. Пентагон, требуя прекращения войны. Не только убежденные сторонники мирных действий, но и колеблющиеся американцы задавали вопрос: «Нужна ли эта война в условиях, когда все больше гробов прибывает из Вьетнама и нет никаких доказательств, что США выигрывают войну?» Другая, более консервативная часть общественного мнения считала, что Джонсон не так руководит войной. Он хочет, чтобы военные делали свое дело, когда у них одна из рук завязана за спиной, а американская военная мощь используется недостаточно. Нужно, мол, вторгнуться и в Северный Вьетнам. Ну а дальше? Появление китайских сухопутных сил на Севере Вьетнама, увеличение помощи СССР? Слишком опасно. Летом 1967 года менее 50 процентов граждан США одобряли действия президента, хотя американцы продолжали наращивать свои вооруженные силы во Вьетнаме и усиливать бомбардировки Северного Вьетнама. В это время в Ханое, видимо, шла оценка событий и задавали вопрос: сохранило ли американское руководство надежду на победу в войне? Может быть, стоило нанести один решительный удар, который окончательно развалил бы сайгонский марионеточный режим. Мы сейчас не можем судить, действительно ли руководство ДРВ и Национального фронта надеялось на всеобщее вооруженное восстание населения в Южном Вьетнаме наряду с военными ударами по городам и военным базам, или это была просто декларация. Наступление было намечено на 1968 год на праздник Тет – Новый год по лунному календарю во Вьетнаме.

Перед началом всеобщего наступления для рассредоточения войск противника части Национального фронта и Северного Вьетнама провели ряд отвлекающих операций как на Центральном плато, так и в прибрежных районах и около базы Кхесань в северо-восточной части Южного Вьетнама рядом с лаосской границей. Отметим, что линии фронта, как таковой, во Вьетнаме вообще не существовало. Были отдельные районы, уже контролируемые повстанцами и северовьетнамской армией, другие, удерживаемые, хотя бы днем, войсками сайгонского режима или американцами.

Шло наращивание сил как регулярных частей Северного Вьетнама и Национального фронта, так и южновьетнамских партизан вокруг крупных городов Южного Вьетнама. О том, что какое-то наступление должно начаться, американцы знали или предполагали, но определить его масштабы и конкретные объекты не могли. 31 января началось наступление сразу на 36 из 48 провинциальных центров, на 5 из 6 крупных городов, на десятки уездных центров, аэродромов, отдельных баз и важных населенных пунктов. В Сайгоне атакующие проникли на территорию американского посольства и несколько часов ее удерживали, напали на штаб американского командующего войсками во Вьетнаме генерала Уэстморленда, на президентский дворец, на штаб сайгонской армии. Был почти полностью захвачен третий по величине город Хуэ, прежняя императорская столица Вьетнама, и бои продолжались в городе еще три недели.

Преобладающая военная сила пока была на стороне США и их марионеток в технике, в артиллерии, в авиации, в вертолетах. Атакующие, как и обороняющиеся, понесли большие потери. Но каковы реальные потери – толком никто не знал. Важно было другое. Нападения были отбиты, но сам факт наступательных операций на всей территории Южного Вьетнама показывал, что надежды Вашингтона на перелом в войне, на победу практически развеялись. Удалось сохранить контроль за провинциальными центрами и уездными городами, но опять вопрос заключался в том, контроль в какое время суток, днем или ночью?

Тетовское наступление было шоком для американского общественного мнения.

У большинства американцев была еще свежа в памяти шумиха в газетах, по радио и телевидению по поводу заявления в ноябре 1967 года командующего американскими войсками во Вьетнаме генерала Уэстморленда на совместном заседании обеих палат конгресса о близкой победе. Он перечислил признаки американских «успехов» и обе-; щал, что к ограниченному выводу американских войск, видимо, удастся приступить с конца 1968 года. 17 января 1968 года президент Джонсон в своем послании «О положении страны» говорил о том, что осуществление программы умиротворения – распространения контроля сайгонского режима на сельскую местность – проходит «достаточно удовлетворительно». 67 процентов населения Южного Вьетнама будто бы проживает на территории «относительно устойчивого господства» сайгонской администрации; эта цифра, видимо, возрастет.

Часть общественного мнения была усыплена осенними заявлениями Уэстморленда и президента, что победа уже близка, часть населения этим заявлениям не верила и нуждалась в подтверждении побед. Но каждый вечер в дома американцев телевидение по всем каналам стало доносить живую картину боев в столице Южного Вьетнама, на территории американского посольства и в провинциях. Большинство американцев убедились, что победа во Вьетнаме недостижима. Во имя чего нужно жертвовать тысячами американских жизней, не говоря о вьетнамских?

Раскручивалась тревожная для Пентагона информация о продолжающейся осаде базы в Кхесани в северной части Южного Вьетнама. Ее США и сайгонская армия пытались удержать больше из психологических соображений, так как общественное мнение здесь ожидало нового большого наступления северовьетнамцев.

Северовьетнамская тяжелая артиллерия обстреливала Кхесань. Снабжение осажденных шло по воздуху. Журналисты уже стали сравнивать бои с осадой во время Первой Индокитайской войны французской базы Дьенбьен-фу, которая завершилась пленением 10 тысяч французских военнослужащих, подписанием Женевских соглашений. Сравнение вызывало ярость у американской администрации и американских военных. Через несколько месяцев Кхесань все же эвакуировали.

Антивоенные настроения в США крепли. Протесты в университетских кампусах стали обычным явлением. Студенты и другие молодые люди часто окружали Белый дом и кричали «Эй, эй, Элбиджей (то есть Линдон Джонсон)!

Сколько ты сегодня убил детей?» (LBJ! How many children have you killed today?) Стала популярной песня Джона Леннона «Дайте миру шанс».

Чтобы сбить пацифистские настроения, военные в начале 1968 года говорили о «провале» Тетовского наступления. И вдруг 10 марта на первой полосе «Нью-Йорк таймс» появилось сообщение, что Уэстморленд запросил дополнительно 206 тысяч американских солдат, включая тех, кто подлежал мобилизации, для того чтобы «окончательно добить», победить Северный Вьетнам и Вьетконг.

Объединенный комитет начальников штабов поддержал это требование с целью создать стратегический резерв, который мог быть использован не только во Вьетнаме, но и за пределами Вьетнама. Это означало уже перенапряжение военной мощи Соединенных Штатов. В довершение разброда подал в отставку министр обороны США Роберт Макнамара, его заменил новый министр обороны Кларк Клиффорд, который обещал пересмотреть всю стратегию ведения войны.

Разочарование было массовым. Люди просто отказывались верить Пентагону, Белому дому, администрации президента. Было ясно, что война во Вьетнаме превратилась во внутреннюю трагедию США, расколола американское общество и стала главной темой политических дебатов.

Вашингтон кричал о победе во время боев в праздник Тет и для завершения победы одновременно просил еще 206 тысяч солдат! Ни президент Джонсон, ни тем более генерал Уэстморленд никогда не читали Льва Толстого, его описания Бородинского сражения, в ходе которого маршалы докладывали императору об успехах, но просили подкрепления: мол, еще чуть-чуть, еще чуть-чуть – и русские будут сломлены, а Наполеон чувствовал, что победа от него ускользает. Но ни генерал Уэстморленд, ни президент Джонсон не были Наполеонами и поэтому оказались беззащитными перед лицом нарастающей критики.

Раздрай в американской верхушке между военными и гражданскими, между ЦРУ и конгрессом, внутри самой Демократической партии, между Демократической партией и республиканцами превратился во внутреннюю свару, если не сказать во внутреннюю «войну».

Джонсон покидает пост президента

Джонсон понял, что ему не сохранить президентского поста. 31 марта 1968 года по телевидению было зачитано заявление, в котором он утверждал, что будто бы стремится к миру во Вьетнаме, обещал начать переговоры и в качестве жеста прекратить бомбардировки Северного Вьетнама, кроме провинций, прилегающих к демилитаризованной зоне. Он сопроводил свою декларацию сообщением, что не собирается выставлять свою кандидатуру на президентских выборах в этом году.

Тяжелые бои в Южном Вьетнаме продолжались. За восемь недель после речи Джонсона 3 тысячи американцев было убито и 18 тысяч ранено.

В Вашингтоне подошли к пониманию того, что обычными военными средствами вьетнамскую проблему не решить, а дальнейшее расширение арсенала военных средств вплоть до применения, например, ядерного или бактериологического оружия создаст реальную угрозу мирового конфликта. Поэтому американская администрация была вынуждена искать путь к политическому урегулированию через мирные переговоры, хотя и делала это нехотя, против воли, с оглядкой на «ястребов» из Пентагона и политического истеблишмента.

Президент не уточнил, что считать «районом к северу от демилитаризованной зоны». Как показали последующие события, американцы ограничили налеты 20-й параллелью, а затем свели их к районам южнее 19-й параллели. Под ударами американской авиации и военных кораблей осталась значительная территория, где проживало несколько миллионов человек и начинались пути снабжения по Тропе Хо Ши Мина. В Вашингтоне рассчитывали, если вьетнамская сторона откажется от встречи, свалить на нее неудачу мирного урегулирования и развязать себе руки для новой эскалации; если же Ханой согласится на переговоры, то проводить их в условиях продолжения бомбардировок, что создало бы для американцев более выгодные позиции.

3 апреля правительство Демократической Республики Вьетнам заявило о «своей готовности назначить представителя для контакта с представителем США с целью обсудить с американской стороной вопрос о безоговорочном прекращении американских бомбардировок и прочих актов войны против Демократической Республики Вьетнам с тем, чтобы можно было начать переговоры». Таким образом, Ханой соглашался на встречу, но лишь с одним пунктом повестки дня: добиться полного и безоговорочного прекращения бомбардировок.

Эта позиция ДРВ нашла поддержку советского правительства. «Встречая мощный, возрастающий отпор со стороны вьетнамского народа, опирающегося на активную поддержку и разностороннюю помощь социалистических стран, всех прогрессивных сил мира, – говорилось в Заявлении Правительства СССР тоном и фразеологией той поры, – оказавшись перед перспективой длительной и тяжелой войны, правительство США вынуждено пойти на частичное прекращение бомбардировок Северного Вьетнама. Однако агрессия не перестает быть агрессией оттого, что бомбардировкам подвергается не вся территория Демократической Республики Вьетнам, а ее часть…

Дальнейшее развитие событий зависит от того, сделают ли Соединенные Штаты Америки следующий шаг: прекратят ли они полностью и безоговорочно бомбардировки и другие акты войны против Северного Вьетнама, отнесутся ли они положительно к известным предложениям правительства ДРВ и Национального фронта освобождения Южного Вьетнама о путях решения вьетнамского вопроса. По убеждению Советского правительства, эти предложения являются хорошей основой для прочного урегулирования во Вьетнаме».

Чтобы оценить позицию советского руководства по отношению к войне, вернемся немного назад. СССР стремился к соглашениям с США по важнейшим военно-стратегическим вопросам. Шли предварительные переговоры. Но расширение американского вмешательства во Вьетнам, особенно бомбардировки ДРВ, препятствовало достижению договоренностей.

«Надо сказать, что эпизод с бомбардировкой ДРВ во время его визита в Ханой сильно настроил Косыгина против Джонсона, хотя до этого советский премьер неплохо относился к нему, – пишет советский посол в Вашингтоне А. Добрынин. – Неблаговидную роль сыграли тут и северовьетнамцы, которые развернули свое наступление как раз в момент визита Косыгина в Ханой, не предупредив нас об этом заранее. Они вообще старались, руководствуясь своими интересами, создавать напряженность в отношениях между Вашингтоном и Москвой.

Создавалась парадоксальная ситуация: в советском руководстве хорошо понимали игру вьетнамцев и за глаза ругали их, особенно Брежнев, которому, как и Громыко, не хотелось без нужды обострять отношения с США. И все же идеологические „шоры“ неумолимо толкали их к порочному и вредному для страны курсу».

Позволю себе не согласиться с оценкой блестящего и умнейшего (эпитеты – без иронии) дипломата советской эпохи. Разве помощь сражающемуся Вьетнаму – жертве агрессии – была «порочным и вредным» для СССР курсом? Разве провальная война во Вьетнаме не ослабила позиции США в мире, что позднее объективно помогло достижению договоренностей между Москвой и Вашингтоном в военно-стратегической области? Разве успешные военные действия ДРВ и его продолжения Национального фронта освобождения при поддержке СССР не привели к приостановке, а потом временному прекращению бомбардировок Северного Вьетнама и началу Парижских переговоров?

Говорят: есть правда генералов и правда солдат. Есть правда лидеров мировой политики и правда отдельных народов, готовых на бесчисленные жертвы ради своих собственных великих целей. История это все знает. Трудно соединить две правды.

Позиция Джонсона, которую озвучил в беседе с Добрыниным вице-президент Хьюберт Хамфри, была такова: Ханой прекращает свои действия в отношении Сайгона, это создает обстановку для последующих переговоров; администрация Джонсона будет готова принять любое правительство. Эту позицию Добрынин воспринимал сочувственно. Ее подтвердил в беседе с ним и госсекретарь США Раск 26 марта 1968 года. «Неужели, – спросил он, – Ханой занимает сейчас такую ключевую позицию, что он может косвенно как бы диктовать свою волю обеим великим державам, хотя обе они явно не хотят прямого столкновения?» «В Москве прекрасно понимали справедливость вопроса госсекретаря, пытались как-то учесть это в отношениях с США, но идеология, обязывавшая защищать „социалистических друзей “, продолжала действовать», – пишет Добрынин.

Нет, глубокоуважаемый Анатолий Федорович, в тех конкретных условиях не только идеология, но и курс, отвечавший национальным интересам СССР, продолжал действовать. Мало того. Вьетнамцы тогда не верили США, и, как показала история, правильно делали. Нужны были еще годы войны, чтобы Вашингтон действительно согласился «принять любое правительство» в Южном Вьетнаме, пытаясь при этом сохранить лицо.

…10 мая в Париже открылась встреча, получившая название «официальных бесед». В течение полугода шла дипломатическая борьба. Тысячи уловок придумывали американцы, чтобы уйти от той задачи, ради которой началась встреча: решить вопрос о безоговорочном прекращении бомбардировок и всех других актов войны против Северного Вьетнама, а затем обсудить другие вопросы, интересующие обе стороны. Одновременно за кулисами шли переговоры, кто будет представлять Южный Вьетнам. Делегация ДРВ настаивала на Национальном фронте освобождения, США – на сайгонском режиме. Стороны с трудом шли к компромиссу.

В качестве основного тормоза американцы использовали сайгонское марионеточное правительство. С одной стороны, администрация Джонсона в последние месяцы своего существования все еще колебалась начинать серьезный разговор о политическом урегулировании. С другой стороны, для сайгонской администрации переговоры были «нож острый». Эскалация, обострение обстановки соответствовали его интересам. Сесть за стол переговоров вместе с НФО означало бы признать его де-факто, признать, что в Южном Вьетнаме шла гражданская война, в которую вмешались США.

Война продолжалась. Бомбардировки ограниченной территории ДРВ стали более интенсивными, чем бомбардировки всего Северного Вьетнама до 1 апреля 1968 года. В Южный Вьетнам были переброшены (в последний раз) новые воинские подразделения из США. Шло перевооружение сайгонской армии. Но все военные усилия американцев на Вьетнамском фронте за несколько месяцев после открытия «официальных бесед» в Париже вновь показали невозможность военного решения конфликта. Внутри США влиятельные силы требовали серьезного подхода правительства к мирному урегулированию. Затяжки «официальных бесед» подрывали шансы кандидата Демократической партии Хамфри на предстоящих выборах.

31 октября 1968 года президент США Линдон Джонсон отдал приказ о прекращении воздушных, морских и артиллерийских бомбардировок и всех других актов, связанных с применением силы, на всей территории Демократической Республики Вьетнам.

В рамках парижских бесед представители ДРВ и США договорились о том, что после прекращения Соединенными Штатами бомбардировок и всех актов войны против ДРВ в Париже будет проведена встреча Демократической Республики Вьетнам, Национального фронта освобождения Южного Вьетнама, Соединенных Штатов Америки и сайгонской администрации.

Предвыборный шаг Джонсона был сделан слишком поздно. Кандидат Демократической партии Хамфри потерпел поражение на выборах. Но США фактически расписались под своим поражением в разрушительной воздушной войне против ДРВ. Многие десятки тысяч налетов на Северный Вьетнам не сломили воли северовьетнамского населения и руководства к сопротивлению. Тропа Хо Ши Мина функционировала, несмотря на бомбежки. Помощь Севера сражающемуся Югу не сократилась, а возросла. Американцы потеряли еще несколько тысяч самолетов и несколько тысяч летчиков.

Крах военных усилий США к северу от 17-й параллели был лишь частью поражения американской стратегии во Вьетнаме в целом. Центр ее, главный очаг конфликта, лежал, конечно, в Южном Вьетнаме. В той ситуации, которая сложилась в Южном Вьетнаме, если американская сторона не выигрывала войну, она ее проигрывала, а если вьетнамская сторона не проигрывала войну – она ее выигрывала.

Американцы пошли на настоящие переговоры. Они согласились вести их с реальными противниками на поле боя – с ДРВ и Национальным фронтом освобождения. Но все это не означало, что в Вашингтоне возобладал реализм и что США не попытаются за столом переговоров добиться того, чего им не удалось сделать на поле боя.

Оговорюсь, что одним из главных источников о ходе переговоров, которые использовал автор, была обширная статья историка А.С. Воронина «Дипломатия ДРВ на парижских переговорах по Вьетнаму 1968–1973 гг.». Но в ряде случаев автор дает свою интерпретацию этих встреч и использует дополнительные детали.

Накануне предполагавшегося открытия переговоров ДРВ и НФОЮВ изложили основные принципы урегулирования: всякое справедливое политическое решение вьетнамской проблемы должно основываться на выводе всех войск интервентов и на уважении основных национальных прав вьетнамского народа. Подчеркнем, что северовьетнамские войска на Юге Ханой никогда не считал «интервентами».

Генри Киссинджер против Ле Дык Тхо

Американская сторона сняла процедурные преграды, мешавшие делегациям четырех участников конференции начать переговоры, лишь за четыре дня до ухода Джонсона с поста президента США. 18 января 1969 года за круглым столом переговоров в Доме международных конференций на авеню Клебер встретились делегации Демократической Республики Вьетнам, Национального фронта освобождения Южного Вьетнама, Соединенных Штатов Америки и сайгонской администрации.

Но война продолжалась еще более четырех лет.

Прекращения американских бомбардировок и обстрелов территории Северного Вьетнама давали ДРВ мирную передышку, которая использовалась для восстановления экономики, особенно дорог, мостов и туннелей и усиления оборонного потенциала, для наращивания своих сил на Юге.

В ноябре 1968 года кандидат от Республиканской партии Р. Никсон победил на президентских выборах под лозунгом «почетного мира во Вьетнаме». 20 января 1969 года Никсон официально вступил в должность президента США. Позднее он так охарактеризовал ситуацию во вьетнамском вопросе: «Война того времени продолжалась в течение четырех лет, 31 тысяча американцев погибли в бою… 540 тысяч американских солдат находились во Вьетнаме. Никаких перспектив сокращения американских войск на тот момент не было. На переговорах в Париже не было никаких дипломатических успехов. Война вызвала глубокий раскол у нас дома и критиков многих наших союзников, так и противников за границей».

На пост помощника президента по национальной безопасности Никсон назначил профессора Гарвардского университета Генри Киссинджера, который и стал представителем Вашингтона на переговорах.

Из Вьетнама нужно было уходить, но на каких условиях?

Вьетнамская сторона понимала, что предстоит долгая и кровопролитная война. Сам Хо Ши Мин говорил: «Война может продолжаться еще 5—10 и 20 лет или еще дольше». С учетом соотношения сил между Вьетнамом и США вьетнамской стороне невозможно сразу добиться конечной цели. К ней придется двигаться поэтапно. И еще он говорил: «За столом переговоров можно получить только то, чего не достигли на поле боя». Хо Ши Мин скончался 2 сентября 1966 года. Но разработанная им стратегия войны и переговоров продолжала действовать.

Что собой представляли США, вьетнамцы знали лишь по их действиям в самом Вьетнаме, а в целом, что такое США, им было неизвестно. Задача вьетнамской стороны на переговорах с более сильным в военном, экономическом и техническом отношении противником состояла еще и в том, чтобы затягивать переговоры. Это позволяло нащупать и более полно использовать противоречия внутри американского политического класса, особенно в период, предшествующий следующим выборам президента США. Эта изнуряющая противника тактика оказалась также эффективной в плане использования противоречий между США и сайгонским режимом.

И Ханой, и НФО Южного Вьетнама назначили на переговоры своих выдающихся дипломатов. Практически руководителем обеих делегаций был член политбюро, секретарь ЦК Партии трудящихся Вьетнама Ле Дык Тхо. Именно он вел частные переговоры один на один с Киссинджером, и они вырабатывали формулу заключения мира. Его официальный статус на переговорах был «специальный советник делегации ДРВ». Такой «неформальный» статус позволял ему вести зондаж американской позиции по каждому вопросу, не связывая себя какими-то официальными обязательствами, и излагать как бы «свою личную точку зрения». Конечно, американцы знали, что именно он руководил обеими делегациями. Многие годы он был одним из ведущих руководителей в зоне сопротивления на Юге Вьетнама и хорошо знал обстановку. Он участвовал и в разработке «весеннего наступления» в феврале 1968 года.

На «неофициальных» встречах, а таких за пять лет состоялось сорок пять, закрытых от глаз и ушей журналистов, проходивших, как правило, на загородной вилле недалеко от Парижа, особенно проявились его качества; переговорщика и полемиста. Он умел противостоять любым формам давления. Он мог «пересидеть» и «дожать» кого угодно. Его встречи с Киссинджером затягивались чуть ли не до утра следующего дня.

«Фундаментальной стратегией, лежащей в основе ледяной холодности Ле Дык Тхо во время переговоров, – писал позднее Киссинджер, – было желание довести до нашего сведения, что время работает на него, поскольку он в состоянии использовать внутренний раскол американского общества себе во благо».

При Киссинджере появился конфиденциальный канал связи с послом СССР А.Ф. Добрыниным для выработки совместных позиций как по главным международным вопросам, так и по Вьетнаму. Киссинджер сформулировал свое видение решения вьетнамской проблемы, что – правда, спустя только четыре года – и было достигнуто.

«Новое правительство США готово решить вьетнамский вопрос на основе двух принципов: во-первых, США не могут пойти на такое урегулирование, которое выглядело бы для американцев и всего мира как прямое военное поражение Америки (курсив мой. – А. В.); во-вторых, администрация Никсона не может пойти на такое урегулирование, после которого сразу же произошли бы смена правительства в Южном Вьетнаме и резкое изменение всей политики Южного Вьетнама (курсив мой. – А. В.). Постепенная эволюция, однако, не исключалась».

Вчитаемся в эти строки. Первое: Вашингтон в принципе был готов согласиться с неудачей войны, но не мог допустить публичного признания поражения, ему надо было сохранить лицо, хоть на какое-то время. Второе: сайгонский режим уже тогда стал для него обузой. Никсон и Киссинджер готовы были им пожертвовать, но нужно было, чтобы смена правительства, то есть фактически режима, произошла не сразу, а через некоторое время, опять-таки для сохранения лица.

Именно для достижения этой формы мирного соглашения еще четыре года продолжалась война, погибли еще несколько сот тысяч человек, прерывались и вновь начинались переговоры в Париже.

25 января 1969 года состоялась первая официальная встреча с участием делегации ДРВ, НФОЮВ, США и сайгонского режима. Таким образом, вьетнамская дипломатия добилась целей, поставленных на первом этапе переговорного процесса. До этого американская пропаганда утверждала, что никакого Национального фронта освобождения нет, а действует Вьетконг, подконтрольный Ханою. (В общем-то все так и было, но это был декорум, который усиливал позиции ДРВ и позволял делегации ДРВ продолжать переговоры. Это была победа северовьетнамской дипломатии.)

Иногда их делегации выступали вместе, иногда они проводили как бы самостоятельную политику. Когда дело касалось ситуации в Южном Вьетнаме, на первый план выходила делегация Национального фронта (а немного позже – с июня 1969 года – Временного революционного правительства Республики Южный Вьетнам). Главное ее требование было добиться вывода американских войск из Вьетнама.

Никсон взял курс на «деамериканизацию» и «вьетнамизацию» войны. Эта доктрина была изложена им в июне 1969 года. Ее содержание состояло в том, чтобы укрепить военно-политические, социально-экономические и внешнеполитические позиции сайгонского режима. Началась реорганизация и перевооружение сайгонской армии в надежде, что она будет в состоянии взять на себя основное бремя военных действий. Американцы рассчитывали начать поэтапный вывод американских войск из Вьетнама и таким образом сократить свои потери, поскольку именно они вызывали наиболее бурный протест в самих США.

На закрытых встречах с Киссинджером Ле Дык Тхо не без сарказма спрашивал: «Если вы не можете справиться с ситуацией во Вьетнаме с полумиллионным контингентом, что заставляет вас думать, что вы справитесь с ней, когда их число начнет постепенно сокращаться?»

Переговоры затягивались.

Делегация ДРВ вела себя достаточно жестко.

Никсон в осаде. Надежда на «вьетнамизацию»

Антивоенные настроения в США стали господствующими. Напряженность возросла, когда 4 мая 1970 года Национальная гвардия США открыла огонь по толпе протестующих в университете в Огайо, убив четырех студентов и ранив еще нескольких. В сотнях университетских кампусов студенты начали забастовку. Конгресс тем временем отозвал свою старую Тонкинскую резолюцию, расписавшись в собственной фальсификации.

Резня в Сонгми (община Милай), о которой стало известно в конце 1969 года, показала моральный облик вооруженных сил США как внутри страны, так и во всем мире. Две фотографии оказали воздействие на отношение к войне миллионов людей, продемонстрировав, какой ад творится во Вьетнаме. Одна: бегущая голая девочка, обожженная напалмом, за спиной которой пылает ее деревня. (Журналист, сделавший этот снимок, увез девочку в госпиталь, ей спасли жизнь.) Вторая – убийство в упор на улице Сайгона неизвестного в гражданской одежде сайгонским генералом полиции. (Генерал впоследствии бежал в США, где открыл ресторанчик в пригороде Вашингтона, но был затравлен протестами самих американцев.)

К этому добавились и опубликованные в 1971 году «Пентагоновские документы», которые показывали, что все вмешательство США во Вьетнаме основывалось на лжи.

Бывает так, что в фокусе большого общественного или исторического события оказывается один человек. Таким стал ответственный аналитик Пентагона и сотрудник «Рэнд корпорейшн» Даниэль Эллсберг. Он потратил годы, проведенные во Вьетнаме, разрабатывая американскую стратегию: как победить в противостоянии с «коммунистической угрозой» в Индокитае. Потом готовил для министра обороны Макнамары секретный доклад об американовьетнамских отношениях. Со временем он пришел к выводу, что вся политика США в Индокитае (включая известный Тонкинский инцидент) была основана на лжи. Он скопировал 7 тысяч страниц секретных документов Пентагона и, когда не удалось заинтересовать ими конгрессменов, передал в «Нью-Йорк таймс». Эта бомба вызвала ярость Никсона. После ареста суд приговорил Эллсберга к… 115 годам заключения. Но массовые общественные протесты и несостыковка в судебном процессе заставили освободить обвиняемого.

В США в апреле 1971 года прошла массовая антивоенная демонстрация с участием, по некоторым данным, 200 тысяч человек. Неудивительно, что ветераны вьетнамской войны бросали свои боевые награды на пороге конгресса или Пентагона.

Каковы были настроения и в обществе, и в высших сферах власти, показало выступление в сенате молодого лейтенанта – ветерана Вьетнама Джона Керри 23 апреля 1971 года, сопровождаемое аплодисментами законодателей:

Я хотел бы высказаться от имени всех нас, ветеранов, которые несколько месяцев назад в Детройте провели расследование, собрав показания более 150 демобилизованных со всеми почестями ветеранов, многие из которых награждены орденами и медалями за боевые заслуги, о военных преступлениях, совершенных в Юго-Восточной Азии. Это были не единичные случаи, не исключения из правил, а повседневно совершаемые преступления, ставшие буднями военных действий, о которых было доподлинно известно офицерам на всех уровнях командования. То, что произошло в Детройте, невозможно описать вам во всех подробностях – те эмоции в зале и чувства людей, которые вновь переживали то, что они пережили во Вьетнаме. Они снова пережили тот абсолютный ужас, который эта страна и ее правительство заставили их делать. («Эта страна» в американском: понимании «моя страна». – А. В.)

Они рассказывали о том, как они лично насиловали, отрезали уши, отрезали головы, прикрепляли провода от полевых телефонов к половым органам людей и пускали через них электрический ток, отрезали конечности, взрывали тела, отстреливали мирных жителей, сносили деревни, подражая Чингизхану, стреляли в собак, домашних животных просто для развлечения, отравляли запасы продовольствия и целенаправленно уничтожали провинции Южного Вьетнама, разрушая то, что еще было целым после обычных военных разрушений и обычных и очень точных разрушений, произведенных соответственными бомбовыми ударами этой страны.

…Мы могли бы вернуться назад в эту страну, тихо и спокойно, сохраняя молчание, мы могли бы не рассказывать о том, что происходит во Вьетнаме, но, видя то, что угрожает этой стране, нет, не «красные», а преступления, которые мы совершаем, угрожают ей, мы чувствуем, что поэтому мы должны говорить.

По нашему мнению и исходя из нашего опыта, в Южном Вьетнаме нет ничего, что могло бы стать реальной угрозой для Соединенных Штатов Америки. И попытки оправдать гибель американцев во Вьетнаме, Камбодже или Лаосе, пытаясь связать эти потери с сохранением свободы, которую, предположительно, эти злодеи попирают, для нас это – высшая стадия уголовного лицемерия, и именно этот сорт лицемерия, как мы считаем, разделил эту страну.

Мы увидели, что это не только гражданская война, определенный успех людей, которые многие годы боролись за свое освобождение от каких бы то ни было попыток колониального вмешательства, но мы также увидели, что вьетнамцев, которых мы с таким энтузиазмом создавали по образу и подобию своему, было очень трудно заставить сражаться против той угрозы, от которой мы, по нашим предположениям, хотели их спасти.

Мы увидели, что большинство людей даже не знают разницы между коммунизмом и демократией. Они просто хотят мирно работать на своих рисовых полях без вертолетов, охотящихся за ними, и бомб с напалмом, сжигающих их деревни и разрывающих их страну на части. Они хотят только одного: чтобы все, что связано с этой войной, и в частности с этим чужеземным присутствием Соединенных Штатов Америки, оставило их в покое, и они просто пытаются выжить…

Мы также увидели, что слишком часто американские парни погибали в этих рисовых полях, ожидая поддержки от своих союзников. Мы видели своими глазами, как деньги американских налогоплательщиков шли на поддержание погрязшего в коррупции диктаторского режима. Мы видели, что многие граждане этой страны имеют очень однобокое представление о том, кто должен сражаться под ее знаменами, поэтому так высок процент черных среди погибших. Мы видели, как Вьетнам уничтожался американскими бомбами и наземными зачистками наравне с вьетконговским терроризмом, и теперь мы слышим, как эта страна пытается обвинить во всем происходящем там хаосе Вьетконг.

Мы стали разрушать деревни, называя это их спасением. Мы увидели Америку, потерявшую всякое понятие морали, когда она очень прохладно встретила правду о Ми Лай (Сонг Ми), отказываясь распрощаться с образом американского солдата, раздающего плитки шоколада и жевательную резинку.

Мы познали значение зон свободного применения огнестрельного оружия, отстреливая все, что двигалось, и мы наблюдали, как дешево ценилась Америкой жизнь азиатов.

Мы наблюдали, как Соединенные Штаты фальсифицировали статистику потерь, практически воспевая подсчет потерь. Мы слышали, как нам месяц за месяцем рассказывали, что хребет противника уже почти сломлен. Мы воевали там, используя оружие против человеческих существ Востока. Мы воевали там, используя против этих людей такое оружие, употребление которого я не думаю, чтобы эта страна хотя бы во сне могла себе представить, воюя где-нибудь в Европе. Мы видели, как наши ребята бились за высоты, потому что какой-то генерал сказал, что их нужно взять, и после того, как, выполняя эту задачу, полегло один-два взвода, было приказано покинуть их, оставляя в полное распоряжение северных вьетнамцев. Мы видели тщеславие, которое превращало большинство незначительных схваток в экстраординарные баталии, потому что мы не могли проиграть, мы не могли отступить и потому что не имело никакого значения, как много жизней американцев было пожертвовано, чтобы доказать свою правоту…

Теперь нам говорят, что те, кто там воевал, должны сидеть тихо, в то время как другие американские парни продолжают там погибать за то, чтобы мы могли упражняться в невероятной арро-гантности, вьетнамизируя вьетнамцев.

Каждый день, позволяющий Соединенным Штатам умывать руки относительно Вьетнама, кто-то погибает, чтобы Соединенным Штатам не пришлось признать то, что известно уже всему миру, чтобы нам не пришлось признаться, что мы совершили ошибку. Кому-то приходится умирать, потому что президент Никсон не хочет быть – и это его собственные слова – «первым президентом, проигравшим войну».

Поэтому мы спрашиваем американцев: «Как вы собираетесь сказать кому-нибудь: будь последним, кто погиб во Вьетнаме? Как вы скажете кому-нибудь: будь последним, кто погиб за ошибку?»… Мы сейчас здесь в Вашингтоне, чтобы сказать, что проблема этой войны не только вопрос войны и дипломатии. Это частица, составная часть всего того, что мы пытаемся, как разумные существа, донести до людей в этой стране, – это вопрос расизма, который разъедает армию, это и многие другие вопросы, как, например, применение оружия, лицемерие, с которым мы обвиняем кого-то в нарушении Женевской конвенции и используем это для оправдания продолжения этой войны, когда мы сами более, чем кто бы то ни был, виноваты в попрании требований этой Женевской конвенции, применяя зоны свободного применения огнестрельного оружия, нарушая договоренность о прекращении огня, поисково-уничтожающие экспедиции – зачистки, бомбардировки, пытки заключенных, все, что практикуется во многих подразделениях в Южном Вьетнаме. Это то, что мы пытаемся объяснить. Это то, что пронизывает все наше бытие, касается всего.

Мы здесь, чтобы спросить, и спросить очень настойчиво: где политические лидеры нашей страны? Где они сейчас, когда мы, которых они послали на эту войну, вернулись? Они – командиры, которые дезертировали, оставив свои войска. И по закону войны нет большего преступления, чем это…

На следующий день Дж. Керри вместе с десятками других ветеранов выкинул свои боевые награды на ступени Пентагона.

Не все просто ни в этом жесте, ни в его выступлении в сенате. Амбициозный молодой человек мечтал о политической карьере. Поэтому тогда он ориентировался на устойчивое большинство американцев, требовавших прекращения войны во Вьетнаме, но на всякий случай выбросил не свои ордена, а лишь орденские планки. Потом ушел из организации «Ветераны против войны во Вьетнаме». Спустя два-три десятка лет, нацелившись на высшие государственные посты, он постарался забыть свои молодые откровения. Но тогда это была правда. В нее верило большинство американцев. Не считаться с этими настроениями Никсон не мог.

Никсон вынужден был заявить о выводе 100 тысяч солдат и офицеров из Вьетнама.

Никсон и его советник Киссинджер полагали, что войну нельзя выиграть военным путем, но было возможно «почетное урегулирование», которое позволит сайгонскому режиму выжить. Гарвардский профессор и талантливый дипломат не знал, не чувствовал того, в чем убедился молодой журналист «Правды» в 1977–1979 годах: вьетнамцы будут сражаться до победы любой ценой и любой срок. Хотя общественное мнение в США оказывало давление на администрацию и большинство населения не верило, что можно выиграть войну, Никсон считал, что он может добиться выгодного для США соглашения о прекращении военных действий путем «вьетнамизации». Он собирался вести переговоры, усиливая давление на Вьетнам. При этом он исходил из советов, которые давал новый командующий вооруженными силами США во Вьетнаме генерал Крейтон Абрамс, который заменил в июле 1968 года Уэстморленда в качестве командующего.

Американцы все же начали выводить войска из Вьетнама. Одновременно шли поставки новейшего вооружения сайгонской армии и подготовка ее военнослужащих для его использования. Короче говоря, делали вид, что и без американцев сайгонский режим удержится. Затем Никсон объявил, что собирается вывести еще 150 тысяч человек, генерал Абрамс протестовал, но это обещание президента получило одобрение в самих США. Ясно, что по этому пути США должны были идти дальше.

Остающиеся во Вьетнаме американские войска чувствовали ужасающую бессмысленность войны и не хотели нести новые жертвы. Признаки разложения и командования и солдат были слишком очевидны. Увеличилось потребление наркотиков, особенно «тяжелых» наркотиков, возникали расовые проблемы. Распространилась практика «фрэггинга», то есть убийство или калечение ручными гранатами своих собственных особо активных младших офицеров. Двадцать – тридцать раз в месяц.

С 1965 по 1973 год более 30 тысяч американских солдат во Вьетнаме или на службах, связанных с Вьетнамом, были обвинены в «недостойном поведении» – дезертирство. Еще 10 тысяч дезертиров были на свободе, когда Соединенные Штаты вышли из войны в 1973 году. Многие тогда воспользовались помилованием, предложенным президентом Джеральдом Фордом в 1974 году и президентом Джимми Картером в 1977 году. (Эти цифры оспариваются, и называется гораздо большее число дезертиров.) В период с 1965 по 1973 год примерно полмиллиона человек «избежали мобилизации», то есть нелегально уклонились от призыва в вооруженные силы или просто отказывались отвечать на повестки из призывных пунктов. Более 200 тысяч человек обвинили именно в том, что они отказываются быть мобилизованными, и более 8 тысяч были заключены под стражу. Большинство из них позднее было помиловано или Фордом, или Картером.

Армия великой страны разлагалась и становилась небоеспособной.

Переговоры в Париже оставались в тупике. Киссинджер проводил секретные с глазу на глаз встречи с Ле Дык Тхо, но две стороны еще оставались на разных позициях. Американцы предложили «взаимный вывод» американских и северовьетнамских сил. Ханой настаивал на безоговорочном выводе американских войск и на смене сайгонского режима Нгуен Ван Тхиеу нейтральным коалиционным правительством.

Никсон считал, что надо возобновить бомбардировки и блокаду Севера, чтобы заставить коммунистических лидеров согласиться на его условия. Но военные советники и специалисты по разведке советовали ему, что такие дей-; ствия не будут иметь решающего эффекта, а его политические советники были обеспокоены воздействием на американское общественное мнение, которое хотело, чтобы продолжалась деэскалация войны.

Никсон в начале своего президентского срока воздерживался от того, чтобы возобновить бомбардировки Северного Вьетнама. Но он не мог удержаться от возможности установить контроль над Камбоджей, где прозападная военная верхушка генерала Лон Нола свергла нейтрально настроенного главу государства – принца Сианука в марте 1970 года. Новый, проамериканский режим ввязался в войну с северовьетнамскими войсками на границе с Южным Вьетнамом и потерпел поражение. Тогда Никсон разрешил вторжение в Камбоджу американских и сайгонских войск численностью 20 тысяч человек. Они захватили много оружия и боеприпасов, но не смогли нанести какого-нибудь серьезного удара по северовьетнамским войскам.

В Вашингтоне и Сайгоне приняли меры, чтобы вмешательство в Камбодже осталось секретным, но в мае информация о них просочилась и была опубликована в «Нью-Йорк таймс». Война фактически распространилась на Камбоджу. В США эта новость вызвала новые протесты и демонстрации. Взбешенный Никсон приказал принять меры против «утечек» информации и таким образом уже создавал предпосылки для развития против себя Уотергейтского дела.

Надежды на повышение боеспособности сайгонской армии были развеяны, когда в феврале – марте 1971 года под прикрытием американской авиации она совершила вторжение в Лаос, чтобы перерезать Тропу Хо Ши Мина. Эта авантюра закончилась большими потерями, полным разгромом и беспорядочным бегством сайгонских войск.

В Соединенных Штатах разочарование в политике администрации усилилось. Один из опросов показал, что 71 процент американцев считали, что Соединенные Штаты «сделали ошибку», послав войска во Вьетнам, а 58 процентов считали, что война «аморальна». Ширились выступления против системы селективного призыва на службу, которую многие считали несправедливой. Она осуществлялась в основном из расовых меньшинств и бедной части населения, в то же время позволяя более привилегированным молодым людям избегать призыва в армию, поступая в университеты. Популярнейший боксер Кассиус Клей объявил себя мусульманином, чтобы избежать мобилизации.

СССР – США – Вьетнам

Отвлечемся на некоторое время непосредственно от Вьетнама и внутриамериканских дел. Речь пойдет об отношениях СССР – США, в которых вьетнамский конфликт был частью комплекса проблем. Советское руководство, опираясь на растущий военно-стратегический потенциал, стремилось к сотрудничеству с США, чтобы не допустить всемирной катастрофы – ядерной войны. Президент Никсон и его советник Киссинджер понимали, что стремление к договоренностям по глобальным вопросам отвечает интересам безопасности США и всего мира. Президент оказался на уровне стратегического мышления, хотя в Уотергейтском деле, одобрив прослушку политических противников, запутался в мелких интригах. В политической борьбе бывает и так.

США пока что не могли уйти из Вьетнама, не получив «почетного мира». Хотя бы на словах. СССР, соперничавший с Китаем за роль лидера «социалистического» мира, не мог допустить поражения социалистического Вьетнама.

Еще сложнее складывались отношения в треугольнике СССР – Китай – США. Киссинджер дважды посетил Китай, один раз тайно. 21–28 февраля 1972 года Никсон посетил Китай, о чем было объявлено заранее, за несколько месяцев. Задача наладить отношения между Вашингтоном и Пекином, а заодно углубить конфликт между СССР и Китаем была очевидна. По Вьетнаму позиции Китая и США разошлись. Но Никсон заверил китайцев, что если северные вьетнамцы своими военными действиями не помешают его переизбранию, то через два-три года они получат в Южном Вьетнаме то, что хотят. Ханойское руководство знало и о визите Никсона в Китай, и о его планируемом визите в СССР. Можно предполагать, что в Ханое опасались каких-то договоренностей за свой счет, хотя, возможно, китайцы передали вьетнамскому руководству неясные обещания Никсона. Но руководство ДРВ решило действовать по-своему.

Ханойское руководство и Национальный фронт 30 марта 1972 года начали всеобщее наступление на Юге с использованием танков и тяжелой артиллерии. Южно-вьетнамские войска потерпели ряд тяжелых поражений. Пасхальное наступление войск Северного Вьетнама и Национального фронта было приостановлено лишь к середине июля 1972 года.

Наземные американские части в несколько десятков тысяч человек еще оставались в Южном Вьетнаме, но фактически были небоеспособны. Авиация, артиллерия, корабли 7-го флота оказывали максимальную огневую поддержку сайгонской армии.

6 апреля 1972 года Никсон объявил о возобновлении бомбардировок Северного Вьетнама, а 8 мая о минировании порта Хайфон и других портов Северного Вьетнама. Стояла задача оказать давление на делегацию ДРВ и НФО.

Советский Союз стал оказывать Ханою дополнительную военную помощь, в том числе авиацией и средствами ПВО.

Никсон в Москве

В 1972 году дело все равно шло к визиту Никсона в СССР. Торговались по-крупному. Речь шла о будущем человечества и предотвращении ядерной катастрофы. Вьетнам остался как бы за скобками переговоров по глобальным проблемам.

Надо сказать, что в Москве, в Политбюро, в это время активно обсуждался вопрос: идти ли на встречу с Никсоном в условиях, когда он бомбит союзника СССР, – пишет А. Добрынин. – Мнения разделились. Сомнения были немалые.

Военное руководство во главе с Гречко вместе с Подгорным были против встречи. Сомневался главный идеолог Суслов. Косыгин с Громыко выступили за встречу. Брежнев колебался, хотя по личным соображениям ему хотелось провести свою первую встречу с президентом США. Он хорошо понимал и негативные последствия такого отказа для наших будущих отношений с Никсоном.

В конце концов перевесил следующий аргумент: ханойские руководители, хотя и идейные союзники, упорно избегали посвящать нас в свои текущие или долгосрочные планы в ЮВА и в отношения с США, невзирая на то что получали от нас большую военную и экономическую помощь. В результате они неоднократно ставили нас в затруднительное положение теми или иными внезапными акциями, не очень-то считаясь с тем, как это может повлиять на наши отношения с Вашингтоном. Об их переговорах с американцами мы узнавали от последних гораздо больше, чем от самих вьетнамцев. Все это вызывало подспудно растущее раздражение в Москве. «Нельзя же позволять вьетнамцам осуществлять фактическое право вето, когда речь идет о наших отношениях с Америкой» – таков был окончательный консенсус в Политбюро, которое одобрило приезд Никсона в Москву… И Никсон, и Киссинджер понимали, что Москве было нелегко, как лидеру социалистического лагеря, согласиться на встречу в условиях американских бомбардировок ДРВ, и опасались возможности отказа советского руководства от встречи…

В Москве все еще опасались возможных неожиданных «трюков» Никсона во Вьетнаме, хотя там должны были бы понимать, что президент в не меньшей степени заинтересован в успехе встречи.

Сами американцы сильно опасались, как бы Ханой не начал новые крупные наземные операции во время встречи в Москве.

Могу предположить, что в данном вопросе А. Добрынина американцы дезинформировали. Крупные наступательные операции в Южном Вьетнаме уже шли.

Визит состоялся. Процитируем А. Добрынина:

Президентский самолет с Никсоном на борту приземлился в аэропорту Внуково в 4 часа дня 22 мая. Церемония встречи с участием Подгорного и Косыгина была корректной, но атмосфера вокруг нее была весьма прохладная. Не было на улицах обычных организованных групп москвичей, которые бы «радостно приветствовали» иностранного гостя. Этим как бы косвенно подчеркивалось, что в Москве не могут полностью игнорировать события в далеком Вьетнаме. Так начинался государственный визит Никсона в СССР. Его сопровождали Роджерс, Киссинджер и другие официальные лица. С советской стороны в переговорах с президентом участвовали Брежнев, Косыгин, Подгорный и Громыко. Я присутствовал на всех встречах…

Советско-американские переговоры охватили самые различные стороны отношений СССР и США – политические, экономические, научно-технические связи и проблему взаимного ограничения стратегических вооружений. 29 мая Брежнев и Никсон подписали совместный документ «Основы взаимоотношений между СССР и США», принятый по инициативе советской стороны. Это был важный политический документ, закладывавший основы нового политического процесса в отношениях между двумя странами – процесса разрядки.

Вторым главным результатом встречи в Москве было подписание соглашений по ОСВ-1: бессрочный Договор об ограничении систем противоракетной обороны и Временное соглашение о некоторых мерах в области ограничения стратегических наступательных вооружений, которые явились результатом трудных многомесячных переговоров между сторонами. Временное соглашение предусматривало пятилетний период, в течение которого продолжались бы переговоры с целью поиска более серьезных сокращений…

Соглашение по ОСВ-1 представляло собой беспрецедентный шаг в области контроля над стратегическими вооружениями, первую договорную конкретную материальную основу для процесса разрядки…

Две наиболее мощные державы договорились поставить определенные пределы количественному наращиванию своих стратегических наступательных ракетно-ядерных вооружений и свести к минимуму свои стратегические оборонительные системы. Важность договора по ПРО подчеркивалась тем фактом, что он был заключен как бессрочный.

…В совместном коммюнике по итогам переговоров каждая сторона изложила свою точку зрения в отношении продолжающейся войны во Вьетнаме и положения в районе Индокитая…

Вопрос о Вьетнаме на пленарных заседаниях практически не обсуждался. Чтобы не портить общий деловой настрой переговоров, на Политбюро было решено организовать для Никсона ужин на загородной даче в узком кругу (Брежнев, Косыгин, Подгорный, даже без Громыко). Во время этой неофициальной встречи Никсон подвергся активной «проработке», о чем был впоследствии информирован и Ханой. Ни о чем, разумеется, не договорились, но наша совесть перед вьетнамцами была чиста.

Невозможно сказать, кто кого дожал на переговорах. Но хочу повториться: по прошествии многих лет можно сказать, что война во Вьетнаме ослабляла позиции США и усиливала позиции СССР по кардинальным вопросам мировой политики.

Никсон жил во время визита в Москве в Кремле, что, вообще говоря, случалось очень редко и считалось особой честью для иностранного гостя. Однако советоваться с Киссинджером по текущим вопросам в своих кремлевских апартаментах он не хотел, опасаясь подслушивания. В этих целях он использовал свой специальный звуконепроницаемый лимузин, который всегда стоял внутри Кремля. В нем он и «запирался» с Киссинджером для обсуждения тактики переговоров…

…Никсону в Москве был оказан весьма радушный прием, превосходящий все обычные нормы советского государственного протокола. Состоялся «обмен подарками»: Брежнев подарил Никсону катер на подводных крыльях, а Никсон – автомобиль последнего выпуска (Брежнев сам заранее об этом намекнул)…

В целом же встреча в Москве вылилась в серьезный прорыв в советско-американских отношениях, ознаменовав собой начало периода разрядки, с чем, должен признаться, мы связывали немалые надежды.

Брежнев со своей стороны рекомендовал Никсону – для успеха переговоров – не усложнять положение бомбардировками и другими военными действиями во Вьетнаме.

Вскоре состоялся визит Подгорного в Ханой. Он информировал вьетнамское руководство о ходе визита Никсона в Москву и рекомендовал возобновить переговоры в Париже, прерванные американскими бомбежками. Суть позиции Вашингтона – «формула Киссинджера» – была доведена до вьетнамского руководства. Оно решило не упускать шанс. Ле Дык Тхо вернулся в Париж.

Компромисс – бомбежки – компромисс

В Париже стороны все-таки шли к компромиссу. Еще в 1971 году США намекнули, что они не будут настаивать на выводе северовьетнамских сил с Юга. Ханой в ответ указал, что он не будет настаивать на смене сайгонского режима коалиционным правительством. На базе этих двух уступок Киссинджер и северовьетнамский представитель Ле Дык Тхо выработали подробный мирный план в октябре 1972 года.

Будем откровенны. Вывод американских войск из Вьетнама и прекращение американских бомбежек и обстрелов означали, что сплоченные силы Северного Вьетнама вместе с войсками Национального фронта освобождения оказываются один на один с гнилой и разлагающейся сайгонской администрацией и до зубов вооруженной, но не желающей воевать сайгонской армией. Результат был предсказуем. Все остальные условия были гарниром для главного. Возможно, что советские руководители передали Ханою желанию американцев уйти, сохранив лицо, заявив о «победе». А сайгонский режим сам сгниет. Нужно лишь немного подождать и не спровоцировать американцев на новое вмешательство.

На закрытых совещаниях Ле Дык Тхо и Киссинджер согласовали общие принципы. «Уступки Ханоя» заключались в том, что он не требовал устранения сайгонской администрации. Было ясно, что, оставаясь в Южном Вьетнаме после предстоящего вывода американских сил лицом к лицу с южновьетнамскими войсками, вооруженные силы Северного Вьетнама и Национального фронта обрекают сайгонскую администрацию на смерть.

13 октября 1972 года после непрерывных многочасовых переговоров Киссинджер и Ле Дык Тхо смогли выработать совместный проект соглашения из девяти пунктов. Он предусматривал прекращение огня, вывод американских войск из Южного Вьетнама в течение 60 дней, передачу американцам всех военнопленных и передавал процесс дальнейшего политического урегулирования в руки самих вьетнамцев. Таким образом, американцы согласились со всеми основными требованиями, выдвигаемыми делегациями ДРВ и Временного революционного правительства Республики Южный Вьетнам. 18 октября США должны были прекратить бомбардировки и провести разминирование портов Северного Вьетнама… 27 октября должно было произойти прекращение огня в Южном Вьетнаме.

Но США и сайгонская администрация затянули подписание соглашения, и тогда вьетнамская сторона опубликовала его согласованный текст.

7 ноября 1972 года на президентских выборах в США Никсон уверенно победил кандидата от демократов. После этого американская делегация ужесточила свои требования, предлагая внести в согласованный текст до 69 поправок. Возможно, что это были требования сайгонского режима, который поддержали США, возможно, это была позиция США, чтобы в последний момент добиться соглашения, их устраивающего. Главное требование сайгонского режима сводилось к признанию временной демаркационной линии между Северным и Южным Вьетнамом по 17-й параллели в качестве «государственной границы» между ДРВ и «Республикой Вьетнам», фактической ликвидации Временного революционного правительства Республики Южный Вьетнам и признании Южного Вьетнама, управляемого сайгонской администрацией, в качестве самостоятельного государства.

Киссинджер зачитал телеграмму президента США, который угрожал прекратить переговоры и продолжить военные действия, если ДРВ не согласится с американскими поправками к соглашению. Ле Дык Тхо ответил: «Добрая воля Вьетнама имеет свои пределы. Вьетнам готов сражаться. Американцы должны пойти на уступки и не требовать вывода северовьетнамских войск из Южного Вьетнама, а также признать Временное революционное правительство стороной соглашения».

Вьетнамцы игнорировали угрозы Никсона. Он отдал приказ о новых, самых жестоких бомбардировках за всю войну под кодовым названием «Лайнбекер-2». В ночь с 18 на 19 декабря американцы провели самые массированные за всю войну бомбардировки ДРВ, в том числе Ханоя и Хайфона.

Привожу в изложении записки генерал-полковника А.И. Хюпенена об этих боях:

США бросили против Вьетнама практически все имевшиеся в Юго-Восточной Азии военно-воздушные силы и военно-морской флот (боевых самолетов более 800, из них 83 В-52, 36 F-111). Боевые действия американских ВВС в декабре 1972 года стали кульминационным моментом всей войны США против ДРВ. Воздушная операция проводилась с учетом накопленного американцами боевого опыта, с использованием новых взглядов в оперативном искусстве и тактике, в управлении и обеспечении войск. Боевой порядок американской авиации в массированных налетах состоял из ударных групп самолетов В-52, группы непосредственного прикрытия… группы постановки пассивных помех и блокирования аэродромов… группы выявления и подавления средств ПВО…

Бомбардировщики В-52 во всех случаях наносили удар «по площади» с высоты 10 400– 10 600 метров. Полоса поражения одним самолетом В-52 (бомбовая нагрузка 20–25 тонн) имела длину от 700 до 1600 метров при ширине 150–100 метров, расстояние между воронками колебалось в пределах 10–50 метров. При обеспечении боевых действий стратегической авиации массированно применялись средства радиоэлектронной борьбы (РЭБ), поскольку самолеты В-52 без комплексного использования всего арсенала средств РЭБ могли быть уничтожены зенитно-ракетными войсками довольно просто, так как В-52 на боевом курсе представляет собой сравнительно тихоходную, больших размеров цель, неспособную к ма-; невру против зенитного ракетного огня.

Роль главной ударной силы выполняли именно стратегическая авиация, совершившая 17 массированных ударов, 594 самолето-вылета… К участию в операции привлекались все стратегические бомбардировщики В-52, находившиеся на авиабазах Андерсен (о. Гуам) и Утопао (Таиланд). Американцы пошли на массированное применение стратегических бомбардировщиков В-52 по объектам центральных провинций ДРВ, имеющих сравнительно сильную зенитно-ракетную оборону, так как это диктовалось острой необходимостью достижения целей за 6—12 суток. Тактическая и палубная авиация обеспечивала боевые действия (60 процентов), наносила удары (36 процентов), вела разведку (4 процента).

Войска ПВО и ВВС Вьетнамской народной армии имели в своем составе: 11 зенитно-ракетных полков (51 зенитно-ракетный комплекс СА-75М); четыре истребительных авиационных полка (два полка МиГ-21, один МиГ-19, один МиГ-17).

Для вьетнамцев воздушная операция США не была неожиданной ни в стратегическом, ни в тактическом планах. До ее начала был проведен ряд мероприятий: уточнена группировка своих войск, усовершенствованы инженерное оборудование, маскировка позиций; части и подразделения прошли боевую практику в 4-й военной зоне и т. д.

Боевая техника и вооружение (в основном советского производства) показали в целом высокие боевые качества.

За 12 суток был уничтожен 81 самолет (из них 34 самолета В-52 и 3 F-111).

Потери зенитно-ракетных войск незначительны. По их позициям было нанесено 10 ударов, из них 4 – без потери боеготовности, один удар («Шрайк») – полная потеря боевой готовности, техника восстановлению не подлежала, остальные дивизионы были восстановлены за 12–15 суток.

30 декабря 1972 года, понеся тяжелые потери, США отказались от продолжения операции, так и не достигнув политической цели.

Вьетнамцы оценивают эти бои как победу в «воздушном Дьенбьенфу». И они правы. В воздушном бою молодой вьетнамский летчик (будущий космонавт) Фам Туан на самолете МиГ-21 впервые в истории сбил В-52. Подсчеты американских потерь могли несколько варьироваться. Всего было сбито якобы не 34 В-52, а на несколько штук меньше. Может быть, не 80 самолетов потеряли США, а на десяток меньше. Потери в обычной (неядерной) войне для авиации США были неприемлемыми. Для потребления американского общественного мнения создавался новый, не слишком убедительный миф: мол, эти бомбежки «заставили» ДРВ подписать соглашение.

И гибель вьетнамцев, и гибель летчиков, и понимание, что сайгонскому режиму подписан смертный приговор с отложенным исполнением, – все должно было повиноваться главному делу для администрации США – укрепиться на вершине истеблишмента, сделав вид, что они, продемонстрировав «американскую мощь», выполняют требование большинства американцев прекратить войну.

Убедить американское общественное мнение, что была достигнута «победа» в воздушной войне, не удалось. Вновь на экранах появились пленные американские летчики. Вновь появились фотографии горящих самолетов, пылающих вьетнамских деревень и городов. Все равно нужно было договариваться.

Американская газета «Вашингтон пост» назвала операцию «Лайнбекер-2» одним из самых диких и бессмысленных актов войны.

Президент США Никсон, ослабленный Уотергейтским скандалом и давлением со всех сторон, вынужден был согласиться на возобновление переговоров. 13 января состоялась новая встреча Киссинджера с Ле Дык Тхо. Они официально подписали практически ранее согласованное соглашение с несущественной стилистической правкой. Тхиеу под нажимом американцев капитулировал.

Что означали на деле «рождественские бомбардировки Вьетнама»? Крайний цинизм американского руководства. Вспомним первую часть «формулы мира», предложенную Киссинджером четыре года назад. Нужно было создать видимость отсутствия поражения. Пусть гибнут тысячи вьетнамцев и сотни американцев. Пусть падают десятки самолетов и попадают в плен американские летчики. Пусть хватаются за голову американские военные стратеги, подсчитывающие потери тех 12 дней. Но зато можно заявить: «Вьетнам поставили на колени» – и повторять этот бред как мантру.

О чем и как договаривались Киссинджер и Ле Дык Тхо? Предполагаю с большой долей уверенности, что состоялся примерно такой разговор. Киссинджер: «Мы понимаем, что сайгонский режим – уже живой труп. Без нас вы его похороните через два-три месяца. Но мы не можем согласиться на то, чтобы вы это сделали сразу после нашего ухода. Вот для этого мы и проводим бомбардировки. Удачно или нет, можем их повторить, чтобы не потерять лицо». Ле Дык Тхо: «Так какой срок сохранения режима Тхиеу вас устроит? Год? Полтора?» Киссинджер: «Два года». Ле Дык Тхо: «И вы обязуетесь два года не вмешиваться?» Киссинджер: «Да». Ле Дык Тхо: «Тогда по рукам. Это мое слово и обязательство моего ЦК».

Не знаю, в таких ли выражениях договорились два столь различных, но по-своему выдающихся дипломата. Но именно так после 27 марта 1973 года вели себя и американцы, и вьетнамцы. Впрочем, даже в своих более поздних воспоминаниях и статьях Киссинджер лукавит. Он продолжает обвинять Ханой в «нарушении» обязательств, как будто всерьез рассчитывал на договоренности американской полумертвой сайгонской марионетки с победоносными армиями Северного Вьетнама и Национального фронта. Стояла и личная «сверхзадача» и Никсона, и Киссинджера. И тому и другому в конечном счете было наплевать, какой будет режим в объединенном Вьетнаме.

Коммунистический? Пусть коммунистический. Вспомним вторую часть «формулы Киссинджера». Главное: остаться на вершине американского истеблишмента в момент, когда все американское общество требовало окончания войны. Киссинджеру это удалось. Хотя уже очень старый, он до сих пор считается блистательным гуру американской внешней политики. Никсон с позором покинул Белый дом в результате Уотергейтского скандала.

Были сняты разногласия по поводу демилитаризованной зоны, что было принципиальным, и по некоторым менее существенным вопросам. 15 января 1973 года американская авиация полностью прекратила бомбардировки Северного Вьетнама, 23 января Ле Дык Тхо и Киссинджер парафировали текст соглашения «О прекращении войны и восстановлении мира во Вьетнаме». Бомбардировки Южного Вьетнама продолжались до последних минут 27 января. 27 января в 12 часов 30 минут по парижскому времени в Доме международных конференций на авеню Клебер все четыре стороны, участвовавшие в парижских переговорах, подписали Соглашение о прекращении войны и восстановлении мира во Вьетнаме и три дополнительных протокола. В тот же день министр иностранных дел ДРВ Нгуен Зуй Чинь и государственный секретарь США Уильям Роджерс подписали соглашение и четыре дополнительных протокола относительно снятия, окончательного обезвреживания и уничтожения мин в территориальных водах, портах и на водных путях ДРВ и относительно передачи военнопленных, захваченных гражданских лиц и т. д. Наблюдение передавалось Международной контрольно-наблюдательной комиссии.

Боевые действия в Южном Вьетнаме прекращаются в полночь 27 января по Гринвичу (в 8 часов утра 28 января по вьетнамскому времени). Также прекращаются все военные операции США против Северного Вьетнама.

В течение 60 дней с территории Южного Вьетнама должны быть выведены все присутствующие там иностранные войска, а военные базы США во Вьетнаме подлежали ликвидации. (Северовьетнамские войска не были упомянуты в качестве «иностранных».) Одновременно стороны должны произвести обмен военнопленными.

Соглашение декларировало «уважение независимости, суверенитета, единства и территориальной целостности Вьетнама, как они признаны в Женевских соглашениях 1954 года по Вьетнаму».

Правительства США и Северного Вьетнама обязались уважать права южновьетнамского народа на самоопределение и согласились, что будущее Южного Вьетнама будет определено на основе свободных и демократических выборов под международным контролем. Для организации выборов должен быть создан Национальный совет примирения и согласия.

Утверждены положения Женевских соглашений 1954 года о временном характере демаркационной линии между Северным и Южным Вьетнамом и нейтралитете обеих стран. Отмечено, что воссоединение двух частей Вьетнама должно быть произведено на основе соглашений между ними мирными средствами.

Контроль за выполнением соглашений возлагался на Международную комиссию по контролю и наблюдению в составе представителей Канады, Венгрии, Индонезии и Польши.

17-я параллель должна была остаться разделяющей линией (а отнюдь не границей!), пока страна не будет объединена «мирными средствами».

За 12 часов до прекращения огня у военной базы США близ Сайгона погиб последний американец в той войне.

Так закончилась самая долгая война в истории США.

29 марта был завершен вывод американских войск из Республики Вьетнам, 1 апреля Северный Вьетнам завершил процедуру передачи американских военнопленных.

Главы делегаций США и Северного Вьетнама Генри Киссинджер и Ле Дык Тхо были удостоены Нобелевской премии мира за достижение Парижских соглашений. Ле Дык Тхо отказался ее принять, мотивируя это тем, что подлинный мир во Вьетнаме так и не наступил.

В Южном Вьетнаме положения соглашения оказались чисто декларативными, боевые действия вскоре возобновились.

Северный Вьетнам начал подготовку к операции «Хо Ши Мин» по полному освобождению Южного Вьетнама от сайгонского режима.

«Послевоенная война». Победа!

29 марта 1973 года последние американские войска покинули Вьетнам. К этому времени коммунисты и сайгонская армия уже были вовлечены в то, что называлось «послевоенная война». Обе стороны утверждали более или менее точно, что другая сторона постоянно нарушает условия мирных соглашений. США пока продолжали программу большой военной помощи Сайгону, но возможность президента влиять на события во Вьетнаме была резко ограничена. Под влиянием Уотергейта позиция Никсона резко ослабела. Конгресс заблокировал возможность новых военных действий США во Вьетнаме. Летом 1973 года конгресс принял резолюцию, запретившую какие-либо американские военные операции в самом Вьетнаме и над Индокитаем после 15 августа. 7 ноября 1973 года конгресс даже преодолел вето Никсона и принял закон, который в теории требовал от президента консультироваться с конгрессом перед тем, как посылать какие-либо вооруженные силы США за границу.

К лету 1974 года Никсон покинул свой пост. Конгресс сократил военно-экономическую помощь сайгонскому режиму на 30 процентов, а режим Лон Нола в Камбодже был на пороге того, чтобы рухнуть. Сайгонское правительство, коррумпированное и неэффективное, столкнулось с новыми огромными трудностями, с инфляцией, безработицей, апатией населения и колоссальным количеством дезертиров в армии. Сайгонский режим быстро умирал. После успешных действий в декабре 1974 – январе 1975 года ханойские лидеры решили, что победа близка, а американцы не вмешаются. В начале марта 1975 года началось новое наступление. В течение двух месяцев сайгонская армия развалилась. Тысячи военнослужащих сайгонской армии в беспорядке бежали сначала из центра страны, а затем из Туе и Да Нанга, десятками тысяч сдавались в плен. Джеральд Форд, который стал президентом, напрасно просил конгресс выделить дополнительную военную помощь, которая могла бы поддержать мораль сайгонского режима. Члены конгресса, как и большинство тех, кто за них голосовал, предпочли умыть руки, чтобы завершить эту войну и в ней не участвовать.

19 апреля президент Дж. Форд обратился к Л. Брежневу с просьбой о посредничестве в отношениях с руководством ДРВ с тем, чтобы оно не препятствовало бегству американцев из Южного Вьетнама. 24 апреля Л. Брежнев передал ему обещание вьетнамцев не препятствовать эвакуации американских граждан из Южного Вьетнама.

21 апреля Тхиеу объявил об отставке и бежал на Тайвань.

30 апреля то, что осталось от южновьетнамского «правительства», безоговорочно капитулировало. Без боев северовьетнамские танки заняли Сайгон. Оставшиеся американцы бежали на вертолетах со своими вьетнамскими друзьями. Возвращаться никто из летчиков вертолетов не хотел. Поэтому неповрежденные машины просто сбрасывали в воду, чтобы освободить место на палубе для новых. Весь этот позор демонстрировали американские телеканалы.

По данным Пентагона, силы Освобождения захватили трофеи (на сумму больше 5 миллиардов долларов): тысяча самолетов и вертолетов, свыше тысячи танков и бронетранспортеров, 1500 полевых и зенитных орудий, около 300 боевых кораблей и вспомогательных судов.

В Сайгоне было создано временное военное правительство.

Руководители ДРВ смотрели в будущее и 28 мая при советском посредничестве передали американской стороне следующее: «Руководство ДРВ выступает за хорошие отношения с США, основанные на взаимном уважении. Исходя из этого и с учетом рекомендаций советского руководства, вьетнамская сторона проявила сдержанность при освобождении Сайгона, когда американцам была предоставлена возможность беспрепятственно завершить эвакуацию своего персонала. Она стремилась сделать все необходимое, чтобы не ухудшать отношений с США в будущем. Во Вьетнаме не питают враждебности к США и хотели бы того же и с американской стороны».

Это было достойное заявление торжествующего победителя, переданное поверженному колоссу с надеждой на установление сотрудничества в будущем.

Вашингтон как бы сквозь зубы процедил ответ: «Американская сторона получила послание от руководства ДРВ, переданное через советские каналы, о том, что во Вьетнаме не питают враждебности к США и что ДРВ выступает за хорошие отношения.

Американская сторона в принципе не испытывает враждебности в отношении ДРВ. Американская сторона предлагает руководствоваться этим принципом во взаимоотношениях между двумя странами и готова выслушать любые предложения, которые пожелает выдвинуть ДРВ».

Дипотношения между объединенным Вьетнамом и США были установлены лишь в 1995 году.

А 2 июля 1976 года страна действительно «мирно» объединилась под названием Социалистическая Республика Вьетнам со столицей в Ханое. Сайгон был переименован в город Хошимин.

Тридцатилетняя война Вьетнама за объединение и независимость была завершена.

Заключение

Можно ли считать, что это была победа «коммунистического Северного Вьетнама»? Да, но с двумя уточнениями. Не только Северного, но и «всего Вьетнама», вьетнамского народа. И второе: это была также победа советского оружия.

В тот период, в тех конкретных исторических, национальных и международных условиях победил вьетнамский коммунистический режим (то есть идеология, партийная структура, пронизывающая все общество, вооруженные силы, органы безопасности, дисциплина, пропаганда). В тот период он выражал общенациональные чаяния большинства вьетнамцев на Севере и на Юге, морально готовых к жертвам и многолетней войне, чтобы изгнать американцев и объединить страну.

Именно такой настрой увидел и почувствовал автор еще в те годы и постарался донести его до читателя, дополнив материалами, ставшими доступными за полвека, размышлениями, документами.

Мнение автора не изменили его жизненный опыт, работа в других частях света, его научные штудии. И тогда, и сейчас у него нет идеологических идолов. Да, коммунистические режимы и идеология оказались неприемлемы в Европе, на Ближнем и Среднем Востоке, в мусульманских странах. Мало того, Советский Союз распался и сама Россия отказалась от коммунистической идеологии и общественных структур. (Может быть, пока? Может быть, появится «русифицированный» коммунизм?) Китайская Народная Республика стала применять «китаизированный марксизм».

Речь о другом. В той невероятно тяжелой, кровопролитной войне (а до этого в годы антифранцузского Сопротивления) вьетнамские коммунисты победили, выражая святые чаяния своего народа. США потерпели и военное, и морально-политическое поражение.

Точные цифры потерь всех сторон до сих пор неизвестны. Официальные вьетнамские данные говорят о смерти более 2 миллионов вьетнамцев из числа гражданского населения и более миллиона павших бойцов Северного Вьетнама и Национального фронта освобождения. Сотни тысяч потеряла марионеточная сайгонская армия. 58 тысяч убитыми, примерно 2 тысячи пропавших без вести, еще полторы сотни тысяч раненых и искалеченных – американские вооруженные силы. Несколько тысяч потеряли союзники США. В Северном и Южном Вьетнаме было сбито или уничтожено на базах примерно 12–14 тысяч самолетов, вертолетов, других летательных аппаратов. Преступная американская химическая война – дефолианты с добавкой диоксина – уничтожила миллионы гектаров лесов, сотни тысяч гектаров рисовых полей, оставив страшный след на людях в виде ужасающих генетических последствий. Всего на Северный и Южный Вьетнам, на Лаос и Камбоджу было сброшено примерно 12–14 миллионов тонн бомб, в несколько раз больше, чем за всю Вторую мировую войну.

За годы войны на Севере страны было разрушено 23 провинциальных центра, почти 70 процентов общин, 2 тысячи различных медицинских учреждений, 3 тысячи учебных заведений. Полностью разрушены железные и большинство шоссейных дорог, мосты и туннели, электростанции, все крупнейшие промышленные предприятия. От войны пострадало более 5 миллионов квадратных метров жилья, в результате чего без крова осталось; свыше 7 миллионов человек.

На завершающем этапе войны – в 1974–1975 годах – в Южном Вьетнаме сложилась специфическая ситуация: сайгонская армия разваливалась на глазах, покидала в панике свои позиции, едва услышав о предстоящем наступлении патриотических сил.

Сайгонская армия в то время была одной из крупнейших в мире. Она насчитывала в своих рядах свыше миллиона человек (710 тысяч – регулярные войска, 340 тысяч – полувоенные формирования «гражданской обороны»), более 2 тысяч танков и бронетранспортеров, 2500 самолетов и вертолетов, 1600 различных боевых судов, много другой военной техники. И эта вооруженная на американские деньги армия развалилась под ударами патриотов всего за 50 дней их стратегического наступления.

Отмечу, что с апреля 1965 по декабрь 1974 года Советский Союз поставил во Вьетнам 95 зенитно-ракетных комплексов СА-75М, 7658 ракет к ним, свыше 500 самолетов, 120 вертолетов, более 5 тысяч зенитных орудий и 2 тысяч танков. За этот период в боевых действиях во Вьетнаме приняли участие 6359 советских офицеров и генералов и более 4,5 тысячи солдат и сержантов срочной службы, при этом погибли и умерли от полученных ран и болезней 13 человек (по некоторым сведениям, 16 человек).

Завершаю свою книгу словами пока еще не забытой культовой песни, посвященной другой, нашей войне: «Нам нужна победа. Одна на всех. Мы за ценой не постоим». Она вполне соответствовала тогдашнему моральному, психологическому настрою вьетнамцев, их боевому духу. Пишу это как свидетель.

Вьетнам победил. Это была и наша победа.

Post scriptum

Я намеренно заканчиваю книгу на этой ноте, на этой дате. Все, что было после победы, – и внешняя политика Вьетнама (отношения с СССР/Россией, Китаем, США, Лаосом, Камбоджей), и внутренняя (временное увлечение «строительством социализма» в экстремистских формах, продуманный и успешный поворот к рыночной экономике и т. д.) – это темы других книг и других авторов. Как и судьба Советского Союза, социалистического лагеря, самой России. По этим поводам написаны и будут написаны горы книг и миллионы статей. Увы, советская геронтократия, то есть тогдашнее советское руководство, обладая военно-стратегическим паритетом с США, добытым колоссальными усилиями и жертвами огромной страны, оказалась не в состоянии справиться с экономическим, социальным, политическим, психологическим кризисом советского общества, проиграла информационную войну с Западом, совершила много внешнеполитических ошибок (самые крупные – ввод войск в Афганистан и конфликт с Китаем). Все это и привело к развалу СССР и «окаянным девяностым».

Но вьетнамская эпопея внешней политики СССР вошла в золотой фонд ее успехов в ту прошедшую неповторимую эпоху.

Список используемых сокращений

АПН – Агентство печати «Новости»

АС – автоматическое сопровождение

АТЛ – артиллерийский тягач легкий

АТС – артиллерийский тягач средний

БУ – боевой устав

БЧ – боевая часть

ВВС – военно-воздушные силы

ВМС – военно-морские силы

ВНА – Вьетнамская народная армия

ВС – вооруженные силы

ГГС – громкоговорящая связь

ГКЭС – Государственный комитет по внешним экономическим связям

ГРУ – Главное разведывательное управление

ГУ МО – Главное управление Министерства обороны

ДРВ – Демократическая Республика Вьетнам

ЗА – зенитная артиллерия

ЗПУ – зенитно-пулеметная установка

ЗРДн – зенитно-ракетный дивизион

ЗРК – зенитно-ракетный комплекс

ЗРП – зенитно-ракетный полк

Кабина «П» – кабина передатчика

Кабина «С» – стартовая кабина

Кабина «У» – кабина управления

КЗ – команда на запуск радиовзрывателя

КИПС – контрольно-испытательная передвижная станция

КП – командный пункт

КПВ – Коммунистическая партия Вьетнама

КПП – контрольно-пропускной пункт

МЭИ – Московский энергетический институт

НФОЮВ – Национальный фронт освобождения Южного Вьетнама

ОКБ МРТЗ – Отдельное конструкторское бюро Московского радиотехнического завода

ПВН – пост воздушного наблюдения

ПВО – противовоздушная оборона

ПРД – пороховой реактивный двигатель

ПРЛС – противорадиолокационный снаряд

ПРР – противорадиолокационные ракеты

ПТВ – Партия трудящихся Вьетнама

ПУ – пусковая установка

РТВ – радиотехнические войска

СВС – советские военные советники (специалисты)

СНР – станция наведения ракет

СРЦ – станция разведки и целеуказания

ТЗМ – транспортно-заряжающая машина

Примечания

1

Это название одной из глав моей книги «От Ленина до Путина. Россия на Ближнем и Среднем Востоке» (М.: Центрполиграф, 2018).

2

В ДРВ вооруженные силы делились на регулярные, региональные и ополчение.

3

Военная и политическая карьера генерала развивалась по восходящей. Он стал и членом политбюро компартии, и заместителем председателя Совета министров, и заместителем начальника штаба Вьетнамской народной армии.

Content

Алексей Васильев
Война во Вьетнаме: Почему американцы потерпели поражение

Предисловие

Глава 1 От Ханоя к тропе Хо Ши Мина

Ханой-Нгеан – Куангбинь

Хозяйство «генерала № 601»

Что и кто к югу от 17-й параллели?

Что и кто к северу от 17-й параллели?

О Йорисе Ивенсе, Трибунале Рассела и о себе

Глава 2 Наши во Вьетнаме

Первые успехи

Тяжелые бои

И вдруг!

Соревнование военно-конструкторской мысли

«Дикая дивизия»

Ли Си Цын и другие

ЗРК на Тропе Хо Ши Мина

Глава 3 Ханой

Велосипед – не роскошь

Камни рассказывают

Бомбежки

Быт

Что зарабатывали «наши во Вьетнаме»?

Пружина организации

Пресс-конференции и интервью по-ханойски

Жаркий август (а также сентябрь, октябрь и т. д.) 1967 года

Погожие дни

Глава 4 Хайфон

Через три моря

Мимо американцев

Вдова

Эскалация

Русские хайфонцы

Хайфон выстоял

Глава 5 Всюду фронт

Дивизион

Защитники «Пасти дракона»

Дороги

Заводы в джунглях

В бывшем «камышовом царстве»

Врачи

Ханойский педагогический

Мэр Намдиня

Геологи

Глава 6 Вьетнамские музы и война

Поэт Суан Зьеу

Писатель Нгуен Туан

Поэт Те Хань

Художник Фан Ке Ан

Скульптор Зьеп Минь Тяу

Композитор До Нюан

Актеры

Глава 7 Война и переговоры

Личная война Джонсона

Тетовское наступление

Джонсон покидает пост президента

Генри Киссинджер против Ле Дык Тхо

Никсон в осаде. Надежда на «вьетнамизацию»

СССР – США – Вьетнам

Никсон в Москве

Компромисс – бомбежки – компромисс

«Послевоенная война». Победа!

Заключение

Post scriptum

Список используемых сокращений

Примечания