Сергей Майоров

Аферист

Глава 1

— Да стой ты, сволочь! — досадливо воскликнули надо мной.

Вот идиот! Как я могу стоять, если в меня целую очередь из калаша выпустили. Из них пара точно в голову. У меня мозги на полкабинета разлетелись.

— Брось его, пусть валяется, — ответил ему другой и смачно сплюнул. — Включай.

Не успел я подумать, возможно ли быть мёртвым и слышать чьи-то разговоры, как на меня обрушился поток ледяной воды. Ааа! Что за хрень? С хрена ли мёртвому мне так холодно? А кто сказал, что в аду жара? Где-то я читал, что там наоборот ледяная пустыня.

Погодите, а божий суд? Взвесить поступки, и прочая божественная лабуда? Где справедливость хоть в посмертии? Я так не согласен. Я может быть уже защитную речь приготовил про мудаков в погонах, увешанных орденами и медалями. Про бывших коллег и друзей, которые подставили под статью и в конечном итоге под пули. Про гнильё до самых верхов, которое вертит системой как ему удобно.

Подумал я так и понял, что неправ. Если это ад, я страшно разочарован. Где котлы и черти? Лишь двое человек, кафель и ледяной душ.

— Хватит! — заорал я, понимая, что замёрз как цуцик, и спасения от воды нет.

Ноги не держали, руки тряслись, а башку так ломило, что хотелось оторвать её и выбросить. С такой башкой, да под ледяным дождичком никак не находился ответ на вопрос: почему я после смерти продолжаю чувствовать тело, как будто и не умирал? А не умереть я не мог. Меня хладнокровно расстреляли. Наверняка при попытке к бегству. Или оказал сопротивление при аресте.

Водяной поток, наконец, иссяк, но вертеть головой по-прежнему не было желания. Помещение кружилось, и это тошнотное ощущение усиливалось при любом движении. Млять, да у меня по ходу дикое похмелье. Нихрена не понимаю, но сейчас не до воспоминаний, как это получилось. Я живой, и это главное.

— Фамилия? Где работаешь, учишься? — прогремело надо мной.

Ну нафига так орать? Под черепушкой резонирует. Тем более будто они сами не знают, кого взяли. Нет, такой приём я и сам не раз применял. Крик и демонстрация силы подавляют волю. Позадаёшь тупые вопросы, требуя ответа криком, а там подследственный и на остальные ответит. Но от меня они таким образом признание не выбьют. Просто потому, что признаваться мне не в чем. Могу правду-матку выложить как на духу, хотите? А за признаниями к генералу Барсукову сходите.

— Бесполезно. До утра он двух слов не свяжет.

— Потащили. Утренняя смена пусть спрашивает.

— А в документах-то что написать?

— Да ничего не пиши. Документов нет, сильное опьянение, говорить не в состоянии.

Меня проволокли по пустынному коридору и занесли в большую комнату с кроватями. Камера? Казарма? Уронили на покрытую бордовым дерматином кушетку, в ногах которой лежало свёрнутое клетчатое шерстяное одеяло.

Попытка дотянуться до него едва не кончилась падением на пол. Второй раз я и пытаться не стал, подтянул коленки к груди, пытаясь согреться и уплывая в беспамятство. Кто-то в итоге накинул на меня одеяло, а то к утру я имел все шансы подхватить пневмонию.

Рассвет случился слишком рано и раздражающе громко.

— Фамилия? Место работы?

— Забатуев. Радиозавод.

— Фамилия, место работы?

— Новиков. Комбинат питания.

— Фамилия, место работы?

Блин, чё за перекличка, Николаич? Я пошарил по кровати, но ничего полезного не нашёл — ни подушки, чтобы швырнуть в шумного дежурного, ни пистолета в кобуре, чтобы его пристрелить.

Млять! Меня же вчера пристрелили! Парни из управления собственной безопасности! Я подорвался, чтобы ощупать себя на предмет ранений, и смутно вспомнил ледяной душ и как меня допрашивали. Открыл глаза. Казённая комната. Кушетки с раздетыми до трусов людьми на них. Кто-то в полном отрубе, кое-кто слабо шевелится. Немолодая женщина-врач в белом халате и двое милиционеров. Не полицейские, нет. В форме советской милиции. Молодые парни, со смутно знакомыми физиономиями. В помещении вытрезвителя, где я, походу, в качестве клиента. Это что, бред умирающего? Как иначе объяснить то, что я вижу?

— Фамилия. Место работы, — заметив мои шевеления, подошёл один из ментов. Это же Барсуков, падаль! Молодой, щекастый мой будущий продажный начальник. Только в звании младлея. Точно, бред.

Не дождавшись ответа, он дёрнул моё одеяло, и я полетел за ним на пол, потому что судорожно стискивал его край.

— Гандон, — простонал я, отбив копчик и руку.

— Вставай, пьянь!

И пнул носком фирменного начищенного ботинка под ребро. Млять, моя печень!

— Прекратите, что за выходки, — прервала наше увлекательное общение суровая докторша. — Ещё раз увижу, сообщу начальству. Вы же сотрудник милиции. Вы людям помогать должны.

— Да какие они люди, Авдотья Никитична?

— Не хуже нас с вами, молодой человек. Может быть, перед вами мастер золотые руки. Или гений математики. Или вовсе ваш коллега.

Я так охренел от этого разговора, что даже забыл об отбитых частях тела.

— Ну это вы загнули — коллега, — фыркнул Барсуков. — А документы где?

— Помогите человеку подняться для начала. Так как ваша фамилия, молодой человек? — обратилась напрямую ко мне врачица.

Я, кряхтя, поднялся на коленки, переждал, когда стенка встанет на место и, опершись на неё, заполз на кушетку, кутаясь в одеяло. Млять, да что ж такое со мной произошло-то? Неужто группа захвата и автоматная очередь мне в пьяном угаре прибредились? А тогда как объяснить лоснящуюся молодую рожу Барсукова и вытрезвитель, которых у нас десять лет как нет?

— Вы меня слышите?

— Да, — еле выдавил я, стараясь удержать позывы желудка.

— Как вас зовут?

— Всеволод. Казаков Всеволод.

— Как самочувствие, Всеволод?

— Ху… плохо.

— Что вчера пили?

— Не знаю.

— Давайте руку, смерим давление.

Я дал обмотать манжетой руку, а сам во все глаза смотрел на второго милиционера, в лихо сдвинутой на затылок фуражке. Это же Степан Николаевич, наш бессменный дежурный. Его месяц назад похоронили. Инсульт на рабочем месте, скончался не приходя в сознание в госпитале ветеранов.

Николаич стоял передо мной, понимающе усмехался в усы. И лет ему так двадцать-двадцать пять максимум. А было шестьдесят три.

Я зажмурился, аж цветные круги поплыли перед глазами.

— Эй, плохо, что ли? Ну-ка ложись. Подставляй ягодицу, укол поставим. Пьёте всякую дрянь, потом отхаживай вас. Почему вчера не увезли в наркологию? Вы же видели, что не наш клиент?

Мне кололи что-то болючее, а я дышал глубоко и сосредоточенно.

Я за годы службы чего только не навидался. Никогда не говори никогда, такой был мой девиз. Бывает всякое. Поэтому сейчас я смотрел на молодых Николаича и Барсукова в форме советской милиции, и украдкой щипал себя за ногу. Было одинаково больно от укола и щипков, а мираж не рассеивался. Мне срочно надо наружу, чтобы подтвердить или опровергнуть сумасшедшую мысль — я в прошлом. Этого не может быть, но иного объяснения я не вижу.

Врачица со свитой пошла дальше, а мне ничего не оставалось как прикидывать варианты дальнейшего развития событий и моего в них участия.

Как только появилась цель, я мобилизовался. Похмелье, хоть и дурное, отошло на второй план. Первым делом одеться, голышом далеко не уйдёшь. С Николаичем поговорить, он мужик с понятием. Осмотреться снаружи. А дальше по обстоятельствам.

Видимо, я снова вырубился, потому что пришёл в себя от очередной переклички.

— Граждане Новиков, Гололобов, Приходько, Мартиросян на выход.

— А я? — приподнялся я на локтях.

— Казаков, очухался уже? Ну вставай.

— Так идти? Мне бы одежду.

— Стыдно стало? Уже опозорился, поздно о стыде вспоминать, — ехидно ввернул Николаич.

Да похрен, не такой я и страшный в свои сорок пять. Прикрывшись руками, я попытался идти за остальными. Шлось с трудом. Качало из стороны в сторону, а главная беда — я себя не узнавал. Не узнавал длинных в кудрявых волосах ног, впалого живота и главное своё богатство тоже не узнавал. В первый миг я прифигел, но понял, как глупо смотрится голый мужик, изумлённо таращащийся на собственные причиндалы, и побрёл за остальными. К плану прибавился ещё один пункт — посмотреться в зеркало.

Как ни готовился я к любому результату, видеть в зеркале чужое отражение было шокирующе. Помятая физиономия, это понятно. Но то, что эта физиономия совершенно не моя и на добрых четверть века меня моложе, вот где вопрос. На меня таращился молодой пацан, который с бритвой едва знаком. На вид двадцать-двадцать два года. Худощавый, среднего роста. Европейский тип лица, волосы тёмные, коротко стрижены, особых примет нет.

Я поймал себя на том, что мысленно составляю ориентировку.

— Налюбовался? Забирай своё барахло, — пренебрежительно швырнули мне ком одежды.

— Это моё? — уточнил я.

А вдруг эти куцые брючки и клетчатая рубаха не первой свежести не мои всё же. Трусы-семейники, сто лет таких не носил, белая майка. Куртка опять же на широкой резинке по подолу. В ответ прилетело стандартное про алкашей. Понятно, значит мои. Придётся брать, что дают, не голышом же ходить.

После одевания полагалась лекция о вреде пьянства. Всех уже загнали в аудиторию, а я ещё копался. Так хреново с похмела мне ещё не было. А опыт у меня богатый. Так что с уверенностью могу сказать, что вчера это тело употребляло какую-то дрянь, имеющую очень отдалённое родство с этиловым спиртом. Меня колбасило по-страшному, поэтому я никак не мог попасть в рукава и застегнуться. Завязать шнурки и вовсе казалось невыполнимой миссией, поэтому я их просто упихал за борта ботинок. И вот я копался под неодобрительными взглядами технички, которая три раза прошла мимо, а дежурные Николаич с Барсуковым принимали очередного постояльца. Тот активно протестовал и нарушал общественное спокойствие, поэтому его вязали по рукам и ногам.

— Менты позорные! — орал гражданин.

— Держи его, держи, — пыхтел Николаич.

— Готово! — наконец выдохнул Барсуков и уселся на поверженного буяна.

Мне было видно его в то самое зеркало, куда я перед тем таращился, пытаясь постичь, что со мной приключилось.

— Что там? — спросил Барсуков.

— Документы на имя Дмитриева Петра Ивановича. Сантехник жэка номер пять.

— Плевать мне на документы. Деньги есть?

— Неа.

— У, жирный боров. А в штанах смотрел?

— Штаны с твоей стороны.

— Так, что тут у нас. Трёшка, рубь, ещё рубь о, пятёрка.

— Негусто. На оплату не хватит.

Барсуков повертел купюры, поделил их на двоих, и сунул свою часть в нагрудный карман.

— Ты чего? — изумился Николаич.

— Сам же сказал, тут даже на оплату вытрезвителя не хватит. А мы с этим боровом столько провозились. Считай, премия за труды.

— Ты это брось, так же нельзя! — пытался протестовать Николаич.

— Да перестань. Я же говорил, тут можно неплохо зарабатывать.

— Это не заработок, это воровство. А если он пожалуется?

— Кто? Этот? Да он же не соображает ничерта. Завтра он и не вспомнит, сколько пропил, а сколько потерял. Так что не бойсь. Бери.

— Нет, Миша, я так не могу. Сейчас доктор придёт…

Я так напряжённо вслушивался, что завалился вместе с лавкой в угол. На грохот примчались доблестные стражи.

— Опаньки! Это ж тот мультик. Ты почему не на лекции?

— По-моему, рано его отпускать, — скептически прокомментировал Николаич мои барахтанья.

— Нормально, — справившись с лавкой, встал я. — Где тут ваша лекция?

— Знаешь, чего, иди-ка ты отсюда подобру-поздорову.

— Погоди, он ещё не расписался поди. Гражданин, пройдёмте.

Барсуков вывел меня к стойке дежурного.

— Валентина Васильевна, гражданина оформите, домой его отпускаем.

— А лекцию прослушал?

— Прослушал. Только не расписался. Выдайте его вещи, ключи-кошелёк, что там при нём было.

— Как фамилия?

— А он без фамилии поступил. По номеру ищите — тридцать шесть.

— Кто заполнял журнал? Пишут, что попало. Почему начёркали? Сумма какая? Было семьдесят пять рублей, зачёркнуто, двадцать пять.

— Двадцать пять там было. Ошибка, потому и зачёркнуто, — уверенно вступил Барсук, тыкая пальцем в журнал. — Сейчас проверим. Открывай кошелёк.

С заклёпкой я с горем пополам справился, а считать содержимое было выше моих сил. Это не мой кошелёк, и внутри не мои деньги. И вообще не наши российские. Это советские, образца шестьдесят первого года. Барсук нетерпеливо выхватил у меня купюры, пересчитал.

— Двадцать пять. Говорил же. Не ту сумму записали вначале.

И внушительно посмотрел на каждого по очереди, убеждая, что так и было.

Николаич поймал взгляд напарника, точно хотел возразить, но оставил разборки на потом. Развернулся и вышел.

А у меня чётко щёлкнуло, куда девалась разница в пятьдесят рублей. Ах ты, сука. Он и тут меня успел поиметь. С моего кошелька полтинник присвоил. Скандалить не буду, потому что доказательств у меня нет. Бегающие глазки Барсука к делу не пришьёшь. Но зарубку в голове сделаю.

— Молодой человек, двадцать пять рублей уплатите за пребывание в вытрезвителе. Где работаете? Справку на работу выпишем, — отмерла Валентина Васильевна.

— В уголовном розыске, — мрачно сообщил я, сообразив, что меня лишают последних денег. В кошельке оставалась какая-то позвякивающая мелочь.

— Чего? Какой уголовный розыск? А удостоверение где?

— Учтите, гражданин, мы проверим ваши сведения, будете отвечать по всей строгости закона за дачу ложных сведений.

— Надо позвонить в отделение и выяснить, работает ли у них гражданин Казаков.

— Телефон какой? В каком отделении работаете? — требовали у меня ответа. — Кто начальник?

И что ответить? Начальник Барсуков Михаил Игнатьевич, гнида и падаль. Вот он передо мной стоит, и судя по всему, вчера из школы милиции, а падалью уже сейчас является. Я-то думал, он с годами ссучился, а он такой изначально был. Сегодня ты бухарей на работе чистишь, а завтра с криминалом закорешишься. Ну я тебе, мудила, крылышки-то пообломаю.

— Телефон милиции — ноль-два, это любой ребёнок знает. А начальник — генерал Барсуков, — нагло заявил я. И ведь ни словом не соврал.

— Нет у нас таких генералов! — взвился Барсучонок. — А вот тебя мы сейчас за хулиганство на четырнадцать суток задержим.

Я не стал дослушивать, схватился за рот обеими руками и побежал в сторону туалета. Типа, сейчас стошнит. Никто, естественно, за мной не побежал. Куда я денусь?

Через пять минут, поплескав на лицо, я собрался с мыслями и оглядел руки-ноги. Прикинул, что одного Барсука уделать смогу. Николаич после моего полтинника свалил подальше от нечистого на руку дружка. И правильно. Его мне бить неохота.

Открыв дверь с ноги, я приготовился к схватке, но биться оказалось не с кем. Привезли ещё одного шумного клиента, и встречающие были заняты им. Я выглянул из-за угла, удостовериться, что всем пока не до меня и по тихой двинулся на выход. Чёрный ход где-то здесь, мы проходили мимо него, когда шли из спальни за одеждой.

Так что покинуть вытрезвитель удалось совершенно беспрепятственно.

Глава 2

Через пять минут я шёл по улице, с наслаждением вдыхая свежий воздух и осматриваясь во дворах, куда нырнул сразу после бегства. Ну хоть город тот же самый, а вот времена не те, совсем не те. Нет яркой детской площадки, которую поставил депутат Пупкин и растрезвонил об этом во всех средствах массовой информации. Вместо неё красуется монументальная песочница под не менее монументальным грибом на столбе-ноге. Вкопанные до середины покрышки. Обычные качели — доска на верёвках. А лестницы и рукоходы рассчитаны на баскетболистов, не иначе. И ведь играли дети, лазили на высоте, и никто над ними не трясся. И мамаши не кудахтали и не сопровождали каждый дитятин шаг. А вот и верёвки для сушки белья, и перекладины для выбивания ковров. Людей как-то мало, на работе все наверное. Но даже те, кто встретился, одеты в такой же винтаж, как я сам. И мне любопытно будет вступить в контакт с аборигенами. После того как напьюсь воды. Сушняк давит. Вовремя вспомнилось, что неподалёку есть парк, а в советском парке должны быть автоматы с водой.

Парк тоже изменился. Ещё возвышались старые деревья, дающие шикарную тень в жару. Недавно высаженные сосенки на аллее ветеранов высотой с человеческий рост. В наши дни — это целый строевой лес.

В парке царило оживление. Бригада рабочих колотила из досок сцену. Вдоль аллеи на верёвках пестрели красные и жёлтые флажки, а у памятника погибшим воинам трепетала на ветру розетка с флагами союзных республик. Настроение у прохожих приподнятое. Какой-то праздник? В конце аллеи виднелась мороженщица с холодильником, но я даже мороженого сейчас не хотел. Газировочки бы, без сиропа.

У центрального входа, под сенью огромного плаката с изображением счастливого трудового народа, стояли автоматы с газводой. Стакан — копейка. Я вытряхнул из кошелька остатки былой роскоши, поймал копейку и сунул её в прорезь. Монетка провалилась с металлическим звяком, и в подставленный стакан с шипением полилась прозрачная жидкость. Кажется, вкуснее я ничего в своей жизни не пил. Три стакана проглотились на раз. Хотелось ещё, но пока остановлюсь. Сортиров в нашем парке отродясь не водилось.

— Подскажите, какой сегодня день? — спросил я у двух девушек в лёгких брюках и кофточках.

— Четверг, — укоризненно взглянув на меня, сжалилась одна.

— А число? — понял я, что просто четверг ни о чём мне не говорит.

— Двадцать девятое.

— Двадцать девятое чего?

— Апреля, — засмеялись девчонки. — Год тоже сказать?

— Да, пожалуйста.

— Восемьдесят второй. А век не надо?

— Нет, спасибо, оно и так понятно, что не двадцать первый.

Девчонки весело расхохотались и пошли своей дорогой. Я пошёл к ближайшей скамейке. Посижу, подумаю, куда бы мне податься? Восемьдесят второй — это ещё перестройка не началась. Всё ещё строим коммунизм со всеми вытекающими. Тут прописка — главное достояние человека. А где я живу — неизвестно. Где работаю — тоже. Кто я вообще такой — чёрт его знает. Без денег, без документов, вот это попал. Впрочем, как раз деньги-то раздобыть можно. А жильё? Ладно, будем решать проблемы по мере поступления. Сначала деньги, заодно осуществлю свою маленькую месть Барсуку. О большой подумаю позже.

На углу Коммунаров и Энгельса должна быть телефонная будка. Она там долго стояла, чуть ли не последняя в городе. Смотри-ка, правильно помню. Я дождался, когда внутри наговорится женщина в цветастом платье и с пластиковой жёлтой кошёлкой на сгибе локтя. Дверь будки скрипела и не хотела прилегать плотно, но главное, что телефон работал. Где тут моя припасённая двушечка? Сейчас она мне вернёт прихватизированный Барсуком полтинник.

— Алло, горсправка? — набрал я ноль-девять. — Будьте так любезны, подскажите номер вытрезвителя на Титова?

Поскольку записать мне было нечем и не на чем, я воспользовался гвоздём, который на такой случай был воткнут в щель. С трудом отыскав свободное местечко на стойке, я процарапал номер: шесть-ноль-три-шесть-пять. Потом прокашлялся, и изобразил характерный кавказский акцент:

— Кировский витрезвител? Прокуратура. Младшего лейтенанта Барсукова пригласите. Срочное дело.

— Лейтенант Барсуков? Прокуратура. Юрист третьего класса Гегешидзе.

— Слушаю вас, — нервно отозвался мой должник.

Страшно, сучонок? Сейчас ваще в штаны наложишь.

— Ну что, Барсуков, прощайся с погонами. Удостоверение можешь на работе оставить.

На том конце провода раздалось слабое блеяние. Уже готов?

— Молчишь? Правилно, молчи. Анна Дмитриевна Барсукова — твой жена?

— Мой, — невольно скопировал мой акцент Барсуков.

Интересно он от страха мог бы сказать «нет»? Там такая грымза, что по характеру, что на внешность. А к старости ваще натуральная баба Яга стала. Как он с ней прожил столько лет?

— Находясь при исполнении обязанностей водителя троллейбуса, гражданка Барсукова насмерть сбила человека на переходе. Грубо нарушила правила дорожного движения.

— Не может быть, — слабым голоском отозвался сучёныш.

— Отчего же не может? Очень может.

— Что же теперь будет?

— Возбуждено уголовное дело, будет расследование, суд. Получит реальный срок. Ну и на твоей карьере отразится, сам понимаешь, жена сотрудника милиции в тюрьме — несмываемое пятно на репутации.

— Ааээ…

— Хочешь спасти карьеру и жену?

— Да, — наконец вразумительно ответил Барсук.

— В таком случае нужны деньги — компенсация родственникам погибшего, дело закроем и спишем на несчастный случай.

— Сколько?

Надо же, повёлся. Как всё просто. Не зря у телефонных мошенников это любимая схема.

— Пятьдесят рублей. Через двадцать минут принесёшь на боковую аллею центрального парка. К тебе подойдут.

Я повесил трубку, не дожидаясь ответа. Двадцать минут — это минимальное время, чтобы ему от вытрезвителя добежать и не успеть голову включить. А мне это время на маскировку, думай, голова. Пальто бы мне или плащ. Но нету. Выверну куртку наизнанку, подкладка яркая, жёлтая, останется в памяти как примета. Воротник поднять. В руку газету «Труд», вон киоск, цена три копейки, и дело сделано. Еще бы кепчонку какую на голову, и хрен он меня узнает. Не таких дурил.

А вот и головной убор. На скамейке сидел дед, сам с собой играющий в шахматы. А за скамейкой валялась шляпа, которую сдул ветер.

Задумчивый дед всё равно ничего не видит, позаимствую ненадолго.

Встреча прошла без сучка без задоринки. Барсуков был слишком напуган, глаза беспокойно бегали, и сам он отворачивался и непрестанно оглядывался. Конспиратор хренов.

— Вот. Я тут приготовил, — прошептал он, протягивая пачку мятых купюр. — Здесь пятьдесят рублей. Ещё столько же готов добавить. Только вы уж поспособствуйте.

«Мне чужого не надо», — хотел я сказать, но вместо этого грозно взглянул на продажного Барсука и приоткрыл сложенную газету. Деньги упали внутрь.

— Можешь жить спокойно… на этот раз, — великодушно разрешил я, с отвращением глядя на бывшего начальника. Уж точно не на будущего. Больше я в полицию не пойду. И даже в милицию, где работают такие сволочи, не хочу. Из парка он уходил быстрее, чем я. А чего мне торопиться? Обращаться он никуда не будет, это очевидно, кто же признается в покушении на взятку должностному лицу? А если вернётся, так я его уделаю. С большим удовольствием.

— Вы шляпу уронили, — протянул я головной убор хозяину.

Тот вскинулся, непонимающе глядя на нас со шляпой. Заозирался, ища свой головной убор.

— Действительно, моя. Спасибо, молодой человек. Я и не заметил. Увлёкся. Партию в шахматы?

— С удовольствием, но не в этот раз, — отказался я.

— Я тут каждый день, приходите, — пригласил добродушный старик.

— Приду, — пообещал я и отправился восвояси.

Самое время подумать о том, что же я хочу и что буду делать в этом знакомом-незнакомом времени. Документов нет, где живу — без понятия. Даже имени своего не знаю. Пожалуй, осмотрюсь, пошатаюсь по городу. На первое время деньгами разжился, так что с голоду не помру. А дальше по обстоятельствам.

Первым делом я съездил в свой район. Двадцать восьмой исправно ходил по знакомому маршруту, расписание висело прямо на остановке. Болота по пути всё те же самые, разве что в наше время от них потихоньку начали оттяпывать края, отсыпать строительным мусором и возводить автомобильные центры. И улицы все на месте, с теми же названиями. Магазины, правда, другие. Здесь промтоварный, а там — супермаркет «Фея», здесь Дом быта, а там торгово-развлекательный комплекс «Удача». Мой двор тоже на месте. Всё на месте, кроме меня. На балконе незнакомая женщина поливает рассаду. А я сюда заеду только через двадцать пять лет. Но если всё на месте, то и химкомбинат на месте. А это одно из крупнейших предприятий города, с собственным соцкультбытом, поликлиникой, школами, стадионом, бассейном, футбольной командой, домом культуры и жилым фондом. Последнее интересовало меня больше всего. Дни сейчас длинные конечно, но ночь всё равно настанет. А бомжей нигде не любят — ни у нас в России, ни в стране Советов.

Подумал я так и пошёл пытать счастья на комбинат. На проходной честно сказал, что устраиваться на работу, мне помахали руками, объясняя дорогу, да я пошёл. А что по пути к заводоуправлению первой попалась столовая, так сами так построили, кто вам виноват? Время и впрямь обеденное, так что я влился в ряды трудящихся, уже чувствуя себя частью большого дружного коллектива. Столы были заняты, но люди без стеснения подходили к тем, где были ещё места, вот и я поступил так же.

— Здравствуйте, товарищи! У вас тут есть местечко? — спросил я из вежливости. За столом сидели трое, значит, место есть. Но народ почему-то старательно обходил этот столик стороной. За все другие подсаживались и не по разу, а за этот никто так и не присел, пока я очередь на раздачу отстоял. Почему? Страсть как люблю загадки разгадывать. А эта и не особо сложная. Ответ — потому что сидит за этим столиком начальство. Его-то мне и надо.

Я поставил свой разнос и по-хозяйски уселся на пустующий стул.

— Вы извините, что я так бесцеремонно, — без стеснения взялся я за горчицу. — Но вы по-видимому, с заводоуправления, а мне после обеда всё равно к вам, вот я и подумал, чего время терять.

Трое переглянулись.

— А вы, собственно, кто? — спросил самый солидный из троицы — при галстуке и с портфелем.

— Ах да, позвольте представиться: Казаков. Из Москвы.

— Не слышал, — пожевал губами главный. — А вы по какому ведомству?

Я запихнул в рот сразу три пельменя и внимательно взглянул ему в глаза, не переставая работать челюстями. Проверка на вшивость. Ага, потянулся галстук ослабить. У всех у вас грешки, грехи и грешищи.

— А если не слышали, значит, не по-вашему, — легко отмахнулся я ложкой и перенёс всё своё внимание в тарелку. Бульон со сметаной и зелёным луком хорош. — Следователь я.

— Извините, — закашлялся самый худой и бледный из троицы и стремительно выскочил из-за стола.

Оставшиеся двое тоже не задержались. Портфельчики свои похватали и свалили на выход.

— Приятного аппетита, — пожелали они мне напоследок.

— До встречи, — поднял я в ответ руку.

Чёрт знает, какой бес пихнул меня под ребро, когда я к ним решил подсесть и нести эту пургу в духе Гоголя. Просто вижу, вот сидят трое, от важности щёки трескаются. Люди проходят, здороваются, но никто к ним не садится, хотя мест не хватает. По-любому элита. А я эту братию на дух не переношу. Решил потроллить. Да и вообще, передумал я на завод идти. Документов-то нету. Даже если скажу, что потерял, отправят восстанавливать. А кто мне их восстановит, если Всеволод Казаков в этом городе будет жить лишь двадцать лет спустя.

Нет, мы пойдём другим путём. Осталось его найти.

— Опять всё на столе бросили, — воинственно размахивая тряпкой, приблизилась работница кухни. — Баре нашлись. Убирай за ними каждый день.

— А кто это такие были? — полюбопытствовал я. — Только зашёл, смотрю, свободное место. А все как-то косятся.

— Новенький? — проницательно заметила тётка. — Это главный инженер, главный технолог и зам по административно-хозяйственной части. Начальство надо знать в лицо, молодой человек. Пообедаете, не забудьте грязную посуду к окошку отнести. У нас тут не ресторан.

Напрасно я эту троицу шуганул. Похмельная голова плохо варит пока. Развлёкся слегка, а толку ноль. А меж тем, вопрос с жильём никуда не девается. Самое время им заняться. Советские порядки конечно усугубляют ситуацию. В любой гостинице первым делом потребуют документы, а у меня даже паршивой справки из вытрезвителя нет. Но восемьдесят второй год даёт массу возможностей для лавирования. Народ тут непуганый, баз данных у правоохранительных органов кот наплакал, и уж конечно, никто за день-два не сможет разоблачить обман, из-за отсутствия технических возможностей. Вот от этого и будем плясать.

Я зашёл в ближайший киоск союзпечати, и купил блокнот с ручкой. Потом снова позвонил в горсправку, и попросил адреса и телефоны городских гостиниц. Таковых нашлось целых тринадцать штук.

Номера мне смогли предложить всего в двух. В первой я почти договорился с директором, которым оказалась симпатичная барышня средних лет. Она конечно, строго хмурилась и утверждала, что без документов никак. Но через полчаса весёлой пикировки прониклась сочувствием, и была согласна на ужин в тёплой дружеской обстановке у меня в номере. Но тут ей позвонили. И мой резервный номер ушёл для какого-то важного гостя.

Во второй гостинице я только вошёл к директорше а-ля «мымра» из «Служебного романа» и вышел. Я столько не выпью, чтобы ублажать её ради ночёвки. В остальных табличка «мест нет» была давняя, пыльная и кажется, вмонтирована ещё при строительстве здания. И директора были такие же давние и пыльные. Из того сорта людей, что взятки не берут или принципиально, или боятся. Сталинской закалки.

Выйдя из последней гостиницы, я задумался над выражением «без бумажки ты букашка, а с бумажкой человек». У нас в управлении очень оно в ходу было, только вместо букашки другое слово употребляли.

Пойти в отделение, заявить о пропаже? А кто я такой, на чьё имя документы пропали? Объявлю об амнезии, в психушку ещё упекут. Нет уж, я как-нибудь сам. Не так уж всё и плохо. Я жив, почти уже здоров, завтра вообще огурцом буду. И морда лица внушает доверие, два раза за день спросили дорогу: как пройти к вокзалу, и далеко ли до рынка. А уж придумать на ходу историю, и разговорить любого, это на раз. Специфика оперативной работы из прошлой жизни сказывается. Да и просто язык подвешен. Такими данными грех не пользоваться. А мне кровь из носу нужен ночлег, и в ближайшей перспективе документы. Прямо сейчас и начну с первого пункта. Сделаю ставку на молодёжь.

Я прошёлся по любимым местам городской молодёжи. Судя по количеству тусящих и прогуливающихся, места эти мало изменились за сорок лет. Набережная, центральная площадь, городские парки. Разве что популярный скейт-парк, устроенный в проезде между музеем и ночным клубом, здесь отсутствует. Точнее, здесь в этом месте дорога, проезжая часть. Когда её сделали пешеходной? Убей, не помню.

Осталось определить наиболее перспективную компанию. Гуляющие были в основном обычные для своего времени ребята — рабочая молодёжь отдельно, студенты сами по себе. Школьники есть, но мало. Не то, всё не то. На гитаре «модного» Антонова играют. Скука. Мне бунтари нужны, готовые идти против системы. Потому что в систему я встраиваться не собираюсь. Чем это дело кончится, известно, и меня вообще не вдохновляет по талонам жить. Поэтому я и прошлое своего тела узнавать не рвусь. Хотя можно было попытаться. Откуда-то же меня привезли в вытрезвитель. С кем-то пил значит вне дома. Всё можно раскопать, если сильно постараться. Только зачем? Нет, с чистого листа, так с чистого листа.

Глава 3

Этого паренька я приметил далеко не сразу. Да и то, правильным будет сказать, что он сам себя выдал. Сидел бы себе, да и сидел на своей скамейке. Но спустя минут двадцать нашего с ним сидения он заозирался, начал поглядывать в мою сторону и нервничать. Пришлось мне встать и демонстративно поглядев на отсутствующие на запястье часы, печально пойти прочь. Я уже говорил, что люблю загадки? Парень был загадкой, поэтому я отошёл подальше и вернулся по соседней аллее, чтобы понаблюдать за ним пристальнее. Такая вот профессиональная деформация.

«Фарцовщик», — подумал я вначале. К нему на скамейку подсаживались разные люди и вскоре уходили. Ко мне тоже подсаживались и тоже уходили, поэтому я вначале и не обращал на него особого внимания. Просто люди гуляют, отдыхают после работы и учёбы.

За пятнадцать минут наблюдения к нему подошли четверо и что-то показали в ладони. С каждым он перемолвился буквально парой фраз. Я специально пронаблюдал, что никто ничего друг другу не передавал. Общение было исключительно вербальным.

Наркота? Не похожи эти люди на наркоманов. Да и не передавал никто ничего друг другу, разве что все они без исключения фокусники, и я не успевал засечь этот момент. Что же тогда? Похоже, я наткнулся на интересное явление в родном городе.

После того как к чуваку на скамье подсела девушка и долго с ним болтала, я пошёл с ней на сближение. Кажется, я понял, что происходит, требовалось только проверить мою догадку.

— Девушка, — позвал я. Она испуганно обернулась. — Вам говорили, что у вас очень красивые глаза?

Я не врал. Глаза и впрямь были красивые. Но мне ещё нужна была информация, поэтому я вдохновенно осыпал её комплиментами, на что она хмурилась всё больше. Да ну, ей же не сорок, когда женщину не купишь красивыми словами. Я перешёл на стихи.

— Чего вы хотите? — низким, с хрипотцой, голосом спросила она, не выдержав моего напора.

— Я очень хочу воспеть вашу красоту, но мне не хватает слов. А ещё я хочу услышать от вас заветное словечко, которое сказал вам тот молодой человек на скамейке.

— Какой удивительный бред! — возмутилась она и обошла меня, чтобы больше никогда не встретиться.

— Это не бред. Я очень хочу послушать концерт, потому что болен музыкой, но у меня нет волшебной метки, что все показывают молодому человеку в обмен. Вы не бойтесь, я не из милиции и не из комсомола. А ещё вы очень красивая.

Девушка остановилась, покусала великолепные губы и нехотя ответила:

— Красных партизан, четыре. Три рубля вход.

— О, спасибо огромное. А вы там будете?

— Буду, — улыбнулась она наконец.

— И я буду. Надеюсь, вы меня не обманули, и я приду не зря.

— Как вам не стыдно. Сами только что говорили о великой любви к музыке, и вот уже готовы изменить ей с первой встречной женщиной?

— Она не ревнива. Так во сколько?

— В девятнадцать-тридцать.

— Я приду. Не подведите. Только мы с вами и музыка.

— И ещё два-три десятка человек, — рассмеялась красавица.

— Средь шумного бала случайно… Как вас зовут?

— Познакомимся на балу. Мне пора.

Птичка упорхнула, а я ещё посидел на набережной, понял, что вся передовая молодёжь сегодня собирается на Красных партизан, четыре, и пошёл знакомиться с организатором сего действа.

— Привет, — зашёл я со спины.

Увидев меня, парень собирался задать стрекача, но я его поймал за шиворот и не дал убежать от своей удачи.

— Да погоди ты, я просто поговорить хотел. Не бойся, не из милиции, не из КГБ и даже не полиция нравов. Я музыкант. Вот, услышал, что сегодня квартирник будет. Хотел бы послушать. А может и сыграть что-нибудь.

Парень обмяк в моих руках.

— Фу ты! А чего сидел так долго, пугал меня? — вытаскивая мятую пачку Явы подрагивающими руками, спросил он.

— Стеснялся подойти, — вздохнул я. — Вот, решился.

Я достал пачку «Космоса», предложил собеседнику, и он сразу забыл про свою «Яву». Стало быть, не велик у него доход с квартирников, а то бы «Мальборо» курил. Я сунул сигарету в рот. Прикурили.

— И что ты играешь?

— Да всё. Хочешь, Пугачёву, а хочешь, битлов.

— Зарубежку знаешь? — загорелся наконец огонёк интереса в его глазах.

— Ага, — затянулся я и внезапно закашлялся. Чёрт, кажется, это тело раньше не курило. Я-то думал, это меня с похмела курить не тянет, а оно вон как. Пришлось тушить сигарету, чтобы не подмочить репутацию. Тут едва контакт наметился.

— Откуда?

— Оттуда. Знаю и всё.

— Пластинки есть?

— Нет. Я ж не фарцовщик, я играю, а не слушаю.

— Ты что, там был? — со значением выделив слово «там», понизил он голос.

— Доводилось, — неохотно сообщил я, потому что как раз «там» я и не был. Турция и Таиланд не считаются.

— И как оно — там?

— Да по-разному, смотря где. Отопления нет, цены бешеные, живут в кредит…

Хотел ещё про толерастию добавить, но вспомнил, что даже «там» она пока не особо в почёте.

— А в магазинах как? Правда, что всё есть?

— А, ну это да, полное изобилие. Только знаешь, фуфло это всё. Вместо натуральных продуктов — маргарин и пальмовое масло. Сто сортов соевой колбасы и сыр с заменителем молочного жира. На вкус гадость, и вредно для здоровья вдобавок. Мне не понравилось.

Кажется, я его поразил в самую печень. Человек, настолько пренебрежительно отзывающийся о Западе, просто обязан быть великим… неважно кем, великим музыкантом, например, — так и читалось в его глазах.

— Боря, — сунул мне руку для пожатия парень.

— Сэв, для своих Сева.

— А давай мы сейчас пойдём на хату, ты что-нибудь сыграешь.

— Я бы не против. Только беда вот — инструмента у меня нет. Я вообще без всего остался, ни документов, ни вещей.

— Как же так?

— Так получилось. Долго рассказывать.

— Ну-ка, подожди, — вскочил он вдруг и побежал к кучке студентов, хором распевающих под гитару.

Через минуту раздолбанные дрова, по какому-то недоразумению носящие гордое звание гитары, были в моих руках. Я повертел инструмент, размял пальцы и подстроил, насколько мог, струны. Честно предупредил, что я с большого бодуна, поэтому не в форме, а про гитару и говорить нечего. Оказалось, про меня тоже говорить нечего. Мои пальцы никогда не зажимали струн, судя по девственно розовой тонкой кожице, да и «память рук» в них отсутствовала. Ну ладно, на одну мелодию меня хватит, а концерт отменяется. Иначе кончится кровавыми мозолями. Надеюсь, хоть слух остался, а то позора не оберёшься. Голос проверю потом, наедине с собой.

Досадно вообще-то. Пятнадцать лет я в ведомственном ансамбле «Вихрь», когда со сцены и на конкурсах исполняли одно, на посиделках у большого начальства другое, а в междусобойчиках третье. У меня репертуар как у заправского лабуха. И такая оказия.

Быстро пробежавшись по основным аккордам, удостоверился, что голова всё помнит. Значит, сыграю.

А удивлю-ка я тебя, Борис, «Зовом Ктулху». Его может и в природе пока не существует, но мне глубоко чхать на анахронизмы и временные петли. Нехрен было меня сюда засылать, я не просил, в общем-то.

У Бори рот сам собой открылся на второй строке мелодии, да так и не закрывался всю дорогу. Естественно, всю композицию я не играл, слишком она длинная и не для этих дров, но даже пары минут вступления хватило с лихвой.

Отложив гитару, я прихлопнул разинутый Борин рот и похлопал его по плечу. Парень неистово заапплодировал после окончания. Владельцы гитары присоединились к нему, и все спрашивали, что это было?

— Молодая американская группа «Металлика». Не слышали про такую? Скоро услышите. Они обречены на успех.

— Идём, — сосредоточенно потянул меня за собой Боря.

Кажется, у него на меня планы, и это взаимно.

Хата оказалась нехилой такой сталинкой, с высокими потолками и просторными комнатами. А я знаю этот дом. В нём однажды расчленёнка случилась, и мне пришлось опрашивать жильцов. Казалось бы «профессорский дом», а люди в нём как на подбор со странностями и каждый со своими причудами. Особенно запомнилась бабка, бывшее светило науки, у которой квартира была захламлена от самого входа. В комнате сесть негде, все поверхности, включая пол, были заняты горами макулатуры. Её соседка просветила меня, что та полвека проработала лаборанткой в институте, и таскала домой все дипломные и курсовые работы студентов. Искренне считала их научным достоянием, поэтому устроила такой вот архив дома. Ещё там жил мужик, у которого в питомцах были две ядовитые змеи. Несколько раз они сбегали, о чём рассказал мне участковый, потому что жильцы одолели его жалобами. Он был уверен, что убийца этот мужик. А по мне так в том доме каждого второго стоило подозревать. Даже если не в этом убийстве, так в чём-нибудь подобном. Когда я пришёл к соседям убитого, оказалось, что хозяин даже видел убийцу. У них балконы близко сходятся, не дальше метра друг от друга. Гражданин и кровищу заметил. Ещё бы, трудно не заметить. Так ему убийца наплёл, что ему порося из деревни привезли, вот, свежует тушу на свежем воздухе, чтобы не провонять квартиру. И этот поверил! Человек и свинья же так похожи. К моменту нашей беседы он путался в показаниях и не смог даже уверенно сказать, с мужчиной он говорил или с женщиной. Такой вот ценный свидетель. Я естественно заподозрил, что он в сговоре с преступником, но после беседы пришёл к выводу, что это «гений обыкновенный». У него натура чувствительная. К слову, доктор наук. Зато его жена, серая мышка, которая ничего не видела, восстановила картину дня чуть не по минутам. Это на основе привычных и непривычных звуков из подъезда и от всех соседних квартир.

Памятный дом, в общем. И если так посчитать, может оказаться, что те люди уже сейчас живут в нём. И убийца, и убитый. И их экстравагантные соседи. Но мы пришли в другой подъезд. И слава богу. Хотя все они сообщаются на уровне седьмого-восьмого этажей, имеют общую рекреацию и зимний сад.

В квартире, куда привёл меня Борис, я сбился при подсчёте комнат. Шесть вроде бы. Или это пять?

— Откуда такой шик? — резонно поинтересовался я.

— От предков, — скривился Боря. — Дед у меня великий химик. Мать пошла по его стопам, преподавала, но как вышла за отца, так решила из института уйти. А чтобы квартиру не потерять, прописала меня к деду и заставила идти на химию. А сама с батей по стране колесит, он у меня военный. В общем, давай не будем об этом, больное место. Ты мне ещё что-нибудь расскажи.

Хорошо, что пришли музыканты, которые сегодня собирались выступать, и отвлекли хозяина от меня. Я даже поспать успел. В одной из комнат стоял чудовищный диван с высокой деревянной резной спинкой, вот на нём и прикорнул. А разбудили меня звуки шагов и голоса. Зрители начали подходить, и Боря метался между всеми ними, пытаясь разместить, собрать плату и чаем ещё напоить. Фанатизм до добра не доводит.

Добровольной помощницей ему служила моя знакомая незнакомка, исполнявшая роль гостеприимной хозяйки. Я сначала обрадовался, потом резонно заподозрил близкие отношения между этими двумя. Но как-то не вязалась у меня эта яркая девушка по имени Роза с таким задохликом Борей. Хоть он и отрицает всячески причастность к науке, но если на лбу написано «ботан», это не сотрёшь. Даже странно, что такой ботан, как Боря, оказался способен на такие вызывающие сборища. Это ведь архинезаконно. Окажись среди посвящённых крыса, и накроют всю компашку. Могут и срок припаять. Даже на склоне СССР за подобные деяния садили только так.

К полвосьмому в квартире было не пробиться от дымящего народа. Топор можно вешать. Я поймал Борьку буквально за шкирняк и потребовал закрыть дальние комнаты. Нефиг чужим в них делать. Вообще-то у него паркет и антиквариат, цацки всякие по полкам стоят. Вот пацан безголовый, обнесут только в путь.

Музыканты, трое ребят Борькиного возраста, что-то уже поигрывали. Нормальная гитара была только у одного из них, но народу и этого хватало. Играли нечто собственного сочинения и немного из Аббы. В гостиной негде было яблоку упасть. Я попытался сосчитать по головам, насколько рентабельно подобное мероприятие. По трёшке с носа, я насчитал больше сорока человек. Сто двадцать-сто тридцать рублей. Из них артистам придётся отвалить не меньше половины, а скорее процентов восемьдесят. Остаётся примерно студенческая стипендия и засранная квартира в придачу. Стоит оно того? Борька был уверен, что стоит. Достаточно было посмотреть на его счастливую рожу.

Я уловил момент, когда Роза осталась на кухне одна, и молча присел рядом на обеденный стол. Свободной посуды не оставалось, этот балбес даже старинный сервиз из буфета достал. Сидячие места тоже все стащили в комнату. Поэтому мы сидели рядышком на столе, болтали ногами и слушали пронзительную мелодию из соседней комнаты. А вот эта совсем даже неплоха. Надо поинтересоваться фамилиями пацанов, вдруг кто-то из них в будущем пробьётся на большую сцену.

— Откуда ты знаешь Борьку? — спросила вдруг Роза.

— Познакомились сегодня, — пожал я плечами. — А ты?

— Наши родители дружили. Он мне как брат. Друг, проверенный временем и обстоятельствами.

Я хотел придвинуться поближе, но тут мелодия закончилась, после бурных аплодисментов был объявлен маленький перерыв, и все побежали по туалетам и курить. Будто до того они не курили.

— Сэв, идём, — примчался Борис. — Я договорился, тебе дадут гитару на одну мелодию.

— Да зачем? И так же всё прекрасно прошло.

— Надо, Сева, надо.

Вот жучила. Я думал, он уже забыл за всеми хлопотами. Оказалось, нифига. Может зря я его списал со счетов? Хватка-то всё-таки есть.

Моё выступление было завершающим, я халтурил и сокращал, как мог, потому что восемь минут не выдержал бы никто — ни слушатели, ни мои неприспособленные руки. В итоге оригинальную версию Ктулху я урезал до трёх минут. Этого оказалось достаточно, чтобы меня весь оставшийся вечер донимали расспросами про зарубежную жизнь и музыку.

Вечеринка длилась до поздней ночи, и народу к концу оставалось человек восемь самых стойких. Музыканты свинтили одними из первых, прихватив гонорар. Потом частями, по двое-трое, начали выпускать гостей. Оставалось около трети, и все были знакомы друг с другом. Тут были и одногрупники Бориса, и друзья детства, как моя Розочка. После выступления она посмотрела на меня новыми глазами, так что я не сомневался, как закончится вечер.

Сколько было выпито водки, не знаю. Много, судя по бутылкам, которые мы собрали наутро. О, вот и потенциальный приработок. Двадцать копеек за бутылку, а тут их целый ящик поди.

Я пить совсем не хотел, мне сегодняшнего похмелья хватило, а завтра опять надо придумывать, как жить. Хотелось бы, чтобы голова полноценно участвовала в процессе обдумывания, а не служила больной помехой. Поэтому я больше наблюдал за Борькиными друзьями и прикидывал, кто из них чем может быть полезен. Выходило, что почти никто. Химики-физики и прочие лирики. Детишки, изображающие взрослых. Они глушили водяру в немереных количествах, рассуждали о судьбах российской культуры и ругали советский строй. Я умилённо внимал им. Скоро узнаете, почём фунт лиха, как-то тогда запоёте?

Среди присутствующих оставалось всего три девицы на пятерых парней. Одна — Крис, дочка партийного функционера. С непримечательным лицом и фигурой, но вызывающе броская, в ярких шмотках, клипсах и макияже. Курила и материлась как сапожник. На неё с восхищением смотрели все парни. Вторая девушка — Геля — глупо хихикала над всеми шутками без разбору. Пустышка. Даже при смазливом кукольном личике я таких не люблю.

Не знаю, как делили оставшихся, а мы с Розой нашли большую спальню, где и уединились. Так закончился первый день моей новой жизни. Не так и плохо — в тепле, сыт и с податливой девчонкой под боком. Завтра будет новый день, в котором придётся решить главную задачу — документы.

Глава 4

Розочка оказалась девушкой с историей. При ближайшем знакомстве выяснилось, что она старше, чем могло показаться. Двадцать семь лет. Я таких люблю, они уже не дуры, но ещё не настолько потасканы жизнью, как те, кому за. А ещё в ней чувствовалась какая-то печаль и тайна. Ночью, после жаркого секса, она плакала у меня на груди и рассказывала свою историю. Многих женщин тянет поговорить после близости, давно замечено. Говорят, и мужики такие есть, но я всегда в роли исповедника. Обычно женщины рассказывают о сволочах бывших, о мужьях и детях. Роза не стала исключением. Впрочем, история была достойна криминальной драмы.

Розочка рано вышла замуж по большой и горячей любви. Муж, редактор областного издательства, обнаружил в ней талант к писательству, публиковал её заметки и небольшие рассказы в альманахе, а официально устраиваться на работу не разрешал. Ни к чему. И жила она за своим возлюбленным, как за каменной стеной, пока смерть их не разлучила. Стукнуло Розочке в ту пору двадцать пять годков, и осталась жизни не нюхавшая девочка одна-одинёшенька, но при солидном наследстве почившего мужа. А наследства оказалось ни много ни мало — почти десять тысчонок. Накопил супруг на автомобиль, но купить не успел. Вот и втемяшилось девочке, что в память о супруге должна она купить те самые жигули «пятёрку». Набралась смелости, приехала на авторынок, разговорилась с симпатичным мужчиной по имени Антон. И понеслось.

От нового знакомого Роза узнала, что просто так купить автомобиль не получится, нужно отстоять очередь. Стоял ли на очереди почивший супруг, и может ли она претендовать на место, ей было неизвестно. Антон утешил девушку, что если немного подождать, в продажу поступит новая модель жигулей — «семёрка». Глядишь, и с очередью что-нибудь выяснится.

А потом были цветы, конфеты, рестораны. В общем, Роза сама не поняла, как оказалась влюблена в обаятельного Антона по уши. Жениться тот, правда, не спешил, да и ей было как-то неловко перед своим окружением и особенно перед роднёй умершего мужа. Не успела одного схоронить, уже с другим закрутила. В общем, скрывала от всех новую любовь, но ещё горячее хотела купить машину. В качестве извинений, выполнила, мол, твою последнюю волю.

А хахаль утешал как мог, ночами старался, шептал на ухо, мол, не беспокойся ни о чём, я договорился, купим тебе машину в самое ближайшее время. Всё сам решу и машину оформлю. А там всё уляжется, и спокойно поженимся. Не обманул любимый, лично купил Жигули седьмой модели вишнёвого цвета, встретил Розочку у подъезда, распахнул красиво дверцу. Радости и благодарности девушки не было предела. Водил, конечно, Антон, но Роза решительно собралась на курсы водителей и даже записалась на них. Любимый был против, но она впервые настояла на своём и пошла учиться.

С тех пор в отношениях как будто изменилось что-то. Антон стал цепляться, поругивать и укорять, что живут непонятно как, и он на птичьих правах в чужом доме, что Роза не работает, а её писульки за работу считать нельзя. Поводов хватало. Месяца три прошло, как он заявил, что больше так не может, чемоданчик собрал, сел в вишнёвые Жигули и был таков. Тут-то и оказалось, что машину дорогой на своё имя оформил. Да ещё прибавил, мол, докажи сперва, что деньги твои были. Ни дня не работала, откуда бы взяться такой сумме. Супруг оставил? А где доказательства? Через сберкассу они не проходили, всё дома в несгораемом шкафу лежало.

Розочка горевала целый год, бегала по инстанциям, да без толку. Даже на совместно нажитое претендовать не смогла, брак зарегистрирован не был, родня глаза вытаращила — какой сожитель?

Обул проходимец мою лапушку по полной программе.

И вот живёт она, горемычная, совесть жрёт поедом, родня и друзья отвернулись. Пришлось и на работу устраиваться, и на мир новыми глазами взглянуть, без розовых очков. Один верный друг и остался от старой жизни и компании — Борька, друг детства. Жалел её, непутёвую, вытаскивал на свои сборища талантливой молодёжи.

«Помогу», — решил я. Девчонка хорошая, неиспорченная. Влюбчивая разве что и наивная до крайности. Зато работает в очень полезном ведомстве — на почте. Обещать ничего не стал, осторожно расспросил для начала, кто таков обидчик, где живёт, работает. Первой мыслью было — встретить вечерком с работы, начистить рыло и потребовать вернуть машину законной владелице. Второй — что это может не сработать и не компенсирует нанесённый моральный вред. Поэтому я решил, что нужен другой подход, и принялся продумывать план. На этом и уснул.

Утром меня разбудил Боря. Роза уже ушла на работу, остальные расползлись, так что говорили откровенно и по делу.

— На следующем концерте выступаешь ты, — с порога заявил он. — Все, кто вчера были, остались в восторге. Намечается аншлаг. Прибыль пополам.

— Не пойдёт, — отказался я.

— Почему? — изумлённо вытаращился Борис.

— Друг мой, мне жить негде, и вообще, меня официально нет. Какие концерты, о чём ты?

— Может расскажешь, что с тобой случилось? Вдруг смогу помочь?

— В общем, как ты правильно догадался, я «отттуда». Багаж, документы, всё утеряно. А поскольку я давно не гражданин СССР, восстановить паспорт мне не смогут.

— Так может тебе обратиться в посольство твоей страны?

— Обратно мне тоже ходу нет. Я там как бы умер. Да и дела у меня здесь.

— Ты что, шпион? — подался вперёд Борька.

— Чей? — усмехнулся я.

— Ну… оттуда.

— Скорее, я там был шпионом. А теперь, так сказать, вернулся на родину. Только оказалось, что я тут никому не нужен. Вот и хочу отомстить тем, кто меня так круто подставил.

— Ого, — уважительно присвистнул Борис. — Как в кино.

— Только ты смотри, языком-то не трепи. Сугубо между нами.

— Я могила. У меня тут знаешь сколько людей бывает. Никого ни разу не сдал. Так что можешь положиться, я про тебя никому не скажу. Более того, помогу с документами.

— Излагай, — заинтересовался я.

— Есть один чувак. Он тебе за полтинник любую ксиву сделает.

Ай да Боря, ай да сукин сын! Не зря я его приметил. Чутьё-то моё работает.

— Точняк? — подался я вперёд.

— Железно. Только деньги нужны.

— Деньги будут, — авторитетно заявил я. — Когда мы сможем встретиться с твоим умельцем?

— Давай в обед сходим, тут недалеко. Надо свинарник выгрести сначала. Поможешь?

— Святое дело. Раз уж я тут у тебя обитаю. На обед, как понимаю, ничего нет.

— Вчера уничтожили все запасы. Ну ничего, деньги есть, у нас гастроном в доме на первом этаже, отоваримся.

И мы дружно взялись убирать следы квартирника. Под диваном я нашёл красные корочки музейного удостоверения на имя какой-то гражданки Беляевой Л. Г. А вот и мои деньги на восстановление паспорта и прочие радости жизни. Мозги заработали в бешеном темпе, план созрел моментально.

— Боря, у тебя одежда поприличнее есть? — кликнул я хозяина.

Мой внешний вид немного не соответствует задумке, надо посерьёзнее одеться.

— Выбирай, — щедро распахнул дверь гардеробной Борис.

И кто из нас буржуй? О, плащ. То, что надо. Не иначе, этот парень мне послан богом. Сейчас мы испытаем мой профессиональный навык. Проба сил и возможностей, так сказать.

— Боренька. А скажи мне, в каком магазине у вас хуже всего с ассортиментом, и очереди самые длинные?

— Ну и спросил. Да везде примерно одинаково. А тебе зачем?

— Да хочу наведаться.

— Так идём в наш гастроном.

— Нет, гастроном не годится. Нужно такое место, где ты не слишком часто бываешь.

— Зачем?

— Затем, что мы идём вместе. Я бы один сходил, но вдвоём солиднее. Надевай эту куртку. Папка у тебя есть?

— Какая?

— Любая кожаная. Чёрная или красная вообще супер. Ещё нужны очки. Любые, можно дедушкины. Головной убор. Нет, это не то. Вот эта кепка подойдёт.

Через пять минут мы выдвинулись на промысел. По пути я давал ценные указания, что делать, и главное, что не делать.

— Я там всякую пургу буду гнать, так ты не обращай внимания. Твоя задача — молчать с суровым видом и выражать решимость.

— Решимость на что?

— Неважно. Решимость сдать их всех в органы. Мы пришли обвинять и карать. Всё, на исходную позицию.

— Погоди. Что ты собрался делать?

— Мне нужны деньги, и они мне их дадут.

— Ты хочешь ограбить магазин?!

— Примитивно мыслишь, Боря. Зачем мне их грабить, когда есть способ намного проще?

— Не понимаю.

— Сейчас поймёшь. Смотри и учись, студент.

Из дверей гастронома торчал хвост очереди. Люди беспокойно вытягивали шеи и спрашивали у каждого выходящего с сумками, что дают, и много ли осталось, есть ли шансы достоять?

— Как думаешь, что это?

— Очередь. На праздник что-то дефицитное выбросили в продажу.

— Верно. А знаешь, куда ходят отовариваться «свои».

— Нет, — помотал головой честный мальчик Боря.

Сейчас тебя дядя Сева просветит и покажет мастер-класс.

— А вот смотри, — кивнул я на чёрный ход.

В него как раз заходила весьма прилично одетая женщина. Мы выждали пять минут и двинулись следом.

— Гражданин, вы куда?

— Мы к заведующей.

— Вы от кого?

— От Сидора Петровича, — заявил я, оглядывая помещение.

Ящики, ящики, мешки, бочки. Бананы, апельсины, виноград. Красная рыба в холодильнике. Что-то мне подсказывает, что в торговом зале этого нет. В лучшем случае селёдка и треска.

— Что? Какого ещё Сидора…

Из дальней двери выплыла давешняя женщина, несущая солидную сумку, набитую свёртками.

— ОБХСС! Капитан Ненашев! — громко объявил я, демонстрируя красную корочку. — Всем оставаться на своих местах. Ничего руками не трогать.

Присутствующие дружно стали на несколько тонов зеленее от страха. У тётки выпала из рук сумка, что-то покатилось по полу.

— Вы, гражданка, сумочку-то поднимите и приготовьте к досмотру. Не порастерялось бы содержимое в суете. Свидетели всё равно покажут, что вас с ней видели. Кто заведующий магазином?

— Я, — схватившись за обширную грудь, отозвалась дородная женщина в коричневом костюме и белоснежном халате поверх него, вышедшая на незнакомый голос. В ушах заведующей висели мощные золотые серьги, на пальцах три не менее мощных перстня, и цепь на шее почти как у братков в девяностые.

— Фамилия, имя, отчество.

— Гриценко Марта Прохоровна.

— Марта Прохоровна, куда мы с вами можем пройти для дачи объяснений?

— Сюда! — с готовностью поцокотала она по коридору.

— Семён Семёныч, вы пока акт начинайте писать, пока мы с гражданкой оформляемся. А то долго провозимся, — подмигнул я Борьке, прежде чем последовать за хозяйкой.

Тот, до этого момента стоявший столбом, выхватил из-под мышки папку, вытащил из неё лист писчей бумаги и принялся что-то в нём чёркать. Молодец, на лету осваивается.

За дверью оказался стандартный кабинет, с рыжим лакированным столом, заваленным бумагами, шкафом, стеллажами и несколькими коробками, откуда торчали обёрнутые в шелестящий целлофан подарочные наборы. Один из них завмаг немедленно попыталась всучить мне.

Я ещё суровее сдвинул брови.

— Марта Прохоровна, вижу, вы готовы к сотрудничеству. Это хорошо.

— Простите, бес попутал! Давайте на первый раз без оформления, а? — полезла она в сейф.

— Любезная Марта Прохоровна, — сочувствующе улыбнулся я. — Как же вы это себе представляете? У меня по плану проверка вашего магазина.

— Господи! Да очень просто! — всплеснула она руками, доставая скромный почтовый конверт. — Вы придёте с проверкой, скажем, после праздников, а я в долгу не останусь.

А конвертик держит и отдавать как вроде и не собирается.

— Зачем мне ваши долги после праздников, сами-то подумайте.

— А прямо сейчас мы вам предложим скромный презент, — щедро махнула она рукой на ящики.

— А честь мундира? Что подумают ваши сотрудники, если я от вас выйду с таким презентом?

— Поверьте, мои сотрудники прекрасно понимают, что людям в мундирах тоже хочется вкусно кушать.

Я сурово осмотрел деликатесы под целлофаном.

— Ну ради праздника. Все мы люди. Я очень прошу, — вплотную приблизилась Марта Прохоровна и сунула в мой нагрудный карман сложенный вдвое конверт.

— Исключительно из-за вашей красоты и обаяния, — поправил я очки, чтобы не видеть с близкого расстояния мощное декольте, но его было слишком много, особенно в очках на плюс.

Заведующая выхватила откуда-то лист обёрточной бумаги и ловко завернула в него целлофановый набор.

— Всего хорошего, с наступающим Первомаем.

— И вам также самого наилучшего, — принял я свёрток.

Добрая, понимающая улыбка Марты Прохоровны сопровождала меня до самых дверей.

— Коллега, идёмте, — окликнул я Борьку, который пристроился на ящиках с консервированным мясом криля и что-то увлечённо строчил. — Здесь слишком много работы, сегодня всё не успеем. Мы вернёмся после праздников.

— Но я ещё…

— Идёмте, — с нажимом повторил я и шепнул ему на ухо: — Не переигрывай. Валим быстрее.

— Всего доброго, — раскланялись мы с работниками подпольного снабжения и перешли на бег, едва оказавшись на улице.

— Это что? — кивнул Боря на мой свёрток.

— Взятка, — коротко объяснил я.

— Кому?

— Нам с тобой.

— Но как?

— Харизма у меня, Боря. Женщины прохода не дают.

Дома я оставил Бориса рассматривать содержимое свёртка, а сам в ванной поинтересовался содержимым конверта. Двести рублей. Теперь можно и к спецу по документам. Потому что красные корочки могут вызвать приступ щедрости у нечистого на руку работника торговли. А в другой раз попадётся тёртая бабища, ещё более наглая, чем я, всё обсмотрит, обнюхает, на зубок попробует, и поминай как звали. А мне нужны качественно выполненные документы, халтуру я и сам смогу смастерить из детского набора цветной бумаги.

Борька сидел, обложившись шампанским, копчёной колбасой, кофе, консервными банками, свежими фруктами и компотом.

— Слушай, но это же мошенничество чистой воды, — сообщил он мне. — Или ты заплатил?

— Шутишь? Это они мне заплатили, — почистил я мандаринку и закинул в рот пару долек.

— Но это уголовное дело.

— Будто твои квартирники не уголовное дело.

— Это другое.

— Конечно. Разница в пару десятков лет срока. Мне, если такое случится, дадут максимум пару лет. А тебя упекут всерьёз и надолго. Но на меня никто никогда не пожалуется, даже если они поймут, что их нагрели, а мои корочки — удостоверение музейного сотрудника Беляевой Л. Г. Они, видишь ли, воры и взятки давать привыкли. И прекрасно знают, что что у самих рыльце в пушку. А на тебя, друг мой, запросто капнут, как ты ни шифруйся. Как ты ещё на свободе с такими толпами на своих квартирниках, удивительно.

— Оно того стоит, я делаю благое дело.

— Следователю это расскажешь.

— И расскажу.

— И не поможет. Точнее, усугубит. Ты пойми, переть против государственной машины — гиблое дело. Поверь, я пробовал.

— Ну вот, и ничего с тобой не случилось.

— Ну вот, и кто я теперь? Человек без паспорта.

— Так ты политический? Сбежал, что ли?

— Да нет, я, как и говорил, «оттуда». И капитализма хлебнул, поверь. Тоже мало хорошего. Но коль уж оказался здесь, жить буду по собственным правилам. Мне эта гниль — ворующие чиновники, продажные полицейские, «рука руку моет», вот где сидит. Искоренять буду. Сам. Вот это благое дело. А твои квартирники — неоправданный риск. Про западную музыку я тебе и так расскажу, поверь, я про неё побольше всех вас вместе взятых знаю. Гитару купим, играть тебе буду. Только не таскай сюда эти толпы, самому-то не надоело авгиевы конюшни разгребать каждый раз после них? И сдадут тебя, рано или поздно. Ты им благое дело, а тебе в ответ чёрная неблагодарность, так и будет. А я тебя никогда не сдам и не продам.

Хочешь со мной?

Глава 5

— Ипотека, Боря, это такая забавная штука. Вот живёшь ты в своих хоромах и понятия не имеешь, какова их рыночная стоимость. А они стоят целое состояние. И любая квартира, которую советское государство даром выдаёт гражданину, стоит денег. Но никто об этом не думает. У капиталистов не так. У них каждая копеечка подсчитана.

— Цент.

— Ну да, цент, пенс, неважно. И каждый цент ты должен выложить из своего кармана. А поскольку практически ни у кого такой громадной суммы в наличии нет, берут кредит в банке на покупку жилья. Берёшь ты, скажем, миллион…

— Миллион? — удивился Борис.

— Ну не миллион конечно, — почесал я в затылке. Сколько при нынешних ценах может стоить жильё, без понятия. — Тысяч пятьдесят, к примеру. Не суть. И отныне ты раб банка. Будешь двадцать лет выплачивать свой долг с процентами. Каждый месяц большую половину своей зарплаты ты будешь отдавать банку, и попробуй просрочить платёж. Будут звонить коллекторы по телефону и в дверь, напоминать и требовать погасить задолженность. Задолбают. И ладно, если только на словах, а то ведь и физическую силу порой применяют. Но и это ещё не всё. Твои платежи так хитро рассчитаны, что на погашение основного долга из них уходит мизерная часть, остальное — это проценты, начисленные на общую сумму долга.

— Как это? Разве ты платишь не оговорённый процент?

— Нет, друг мой, — засмеялся я. — В этом вся соль. Оговорённый процент начисляется на всю сумму долга. Его делят на двенадцать месяцев в году. И каждый месяц будь добр уплати. Я через это прошёл, и тоже долго не въезжал, как так-то. Но самое весёлое, что квартира, которую ты купил и живёшь в ней, тебе не принадлежит. Она в залоге у банка до тех пор, пока не расплатишься за кредит. И если ты в какой-то момент потерял работу и не смог платить дальше, её заберут и продадут, а тебя выселят по суду, и выплатят тебе лишь ту часть, которую ты уже отдал банку, а это, как мы уже выяснили, мизер. Так, пару раз в магазин сходить. Это и называется ипотека. Гениально, правда? Узаконенное мошенничество, как по мне. И ничего, работает. Представляешь, сколько бабла они в свои карманы получают просто так. Ростовщичество чистой воды. Я тебе рубль взаймы, а ты мне потом два вернёшь.

Мы пришли к Борькиному умельцу по документам. Умелец работал на пункте приёма стеклотары, где, собственно, Боря с ним и познакомился. Ну да, он на одних бутылках может прожить при необходимости. Пришлось ждать очереди на сдачу стекла, оно у Бориса было заготовлено и отмыто ещё с прошлого квартирника. Грузчики бегали с проволочными ящиками, вывозили очередную партию куда-то, видимо, на завод. А мы и ещё двое помятых граждан с авоськами, полными бутылок, ждали, когда начнут принимать. От нечего делать я и взялся просвещать Бориса о гримасах капитализма. А то он считает, что там всё распрекрасно, если полки магазинов ломятся от товаров.

Наконец, ЗИЛ отъехал, звякая стеклом на кочках, заветное окошечко в кассе открылось, и мы рванули к нему.

— Здорово, — протянул Боря руку. — Есть клиент. Вот, — махнул он в мою сторону.

На меня из тени посмотрели внимательным взглядом.

— Подождите. Сейчас вон тех приму и поговорим.

Мы отдали принесённое добро и пошли курить. Мысль бросить, конечно, была, но я её отогнал. Под сигаретку мне хорошо думается, так что пока я не готов отказаться от своей дурной, но самой любимой привычки. К тому же, это отличное средство коммуникации. Пригодится. Я и раньше с собой таскал целый набор сигарет. Когда рыщешь по городу в поисках улик, свидетелей и преступников, с кем только не приходится общаться. К каждому нужен свой подход, и сигареты порой открывают двери, рты и сердца получше любого ключика. Наконец на окошке появилась криво намалёванная табличка «Перерыв пятнадцать минут», и нас пропустили внутрь.

Коридор, уводящий вглубь здания, был заставлен ящиками, бутылками, банками и ещё каким-то хламом. Лампочка, освещавшая это добро, была одна, пол здесь отродясь не мыли, так что догадаться, какого он когда-то был цвета, не представлялось возможным. И не скажешь, что здесь обитает мастер ювелирной работы, способный изготовить документ любой сложности. Но Борис утверждал, что это так, и его знакомым здесь сделали по диплому, когда тех отчислили накануне защиты за участие в квартирнике, подобном Бориному. Собственно, тогда-то и узнал Боря про саму возможность жить с поддельными документами.

— Ребятам просто не повезло, случайно спалились. У меня всё предусмотрено, думаешь, зачем я накрываю поляну каждый раз. На случай облавы, мол, праздник у нас, просто гости, музыка для развлечения. На каждый концерт своя легенда, оговаривается заранее. Я же кого попало не зову, все свои.

Умельца звали Володей, и привёл он нас в кондейку, где обитал. Я думал, у него тут где-то типографское оборудование стоит, но нет. Всего лишь коробка, которая топорщилась разноцветными бланками и корочками.

— Опять диплом? — понимающе усмехнулся Володя щербатым ртом.

В своём тёмно-синем халате он напомнил мне нашего трудовика в школе. Такие же руки-лопаты, рубаха не первой свежести и аромат перегара, постоянно сопровождающий его. Но когда он брался за лобзик и резак, то творил с деревом чудеса. Надеюсь и этот своими граблями свою ювелирную работу делает как надо.

— Не угадал. Паспорт, удостоверение капитана ОБХСС, и удостоверение майора совершенно секретного предприятия с названием «почтовый ящик».

— Серьёзный парниша. Тебе зачем? — посмотрел он на меня поверх очков.

— Уверен, что хочешь знать? Я плачу тебе деньги, ты делаешь мне документы. Если всё хорошо, я прихожу ещё не раз, и мы сотрудничаем к обоюдной пользе. Ну что, берёшься?

— Хорошо. С чего начнём?

— С удостоверения ОБХСС, — подумав, решил я.

Коль нормальной тихой жизни у меня нет и скорее всего не будет, не так уж мне и срочно нужен паспорт. А корочки ОБХСС на ближайшую перспективу станут моим главным инструментом. Пока не надоест доить работников торговли. Или пока они поголовно не перевоспитаются и не станут честными. Но это вряд ли случится до второго пришествия Христа, а надоест мне быстро. Не люблю однообразие и скучную рутину, я из-за неё и в следаки не пошёл в своё время. Бумаги, бумажки, бумажечки. Ненавижу.

Ещё в общепит надо наведаться, советский общепит — это отдельная страница в истории уголовного беспредела.

А удостоверение п/я номер, ну допустим КВ-780205, это задел на будущее. И пусть в названии зашифрованы мои реальные данные — фамилия, имя и дата рождения, об этом никто и никогда не узнает, а мне приятно. Совершенно секретное предприятие имени меня. Знаю я одну историю, когда человек с таким удостоверением нагнул пару областей и был вхож к генералам и начальникам войсковых подразделений. Да что там, у него личный автомобиль в ведомственном гараже УВД стоял. Размах деятельности был колоссальный. Так вот я его собираюсь переплюнуть, так что через пять лет, или в каком там году он вершил свои дела, у него не будет шансов. Я уж постараюсь, чтобы последователей у меня не было.

Когда я получу это удостоверение — найду и уничтожу всех, кто прямо или косвенно приложил свои грязные руки к моей гибели. Торопиться мне некуда, они же не подозревают, что их ждёт, так что я каждому успею подложить персональную свинью. Месть — холодное блюдо? В моём случае оно ещё и долгоиграющее. Сорок лет буду наслаждаться эффектом.

— Хорошо. Пошли сейчас сделаем фотографию. Мастеру заплатишь отдельно. Как только будет готово, наберу Бориса.

— И когда будет готово?

— Дня через три-четыре. Фотография не может быть моментальной, фотографу надо сначала плёнку доснимать, проявить, закрепить, просушить. Потом напечатать. Тут сама технология требует времени. Да и очередь у него.

— А может к другому сходить, где быстро делают? — предложил Борис.

— Ну если твой друг согласен засветиться в ателье, но на здоровье.

— Володя прав. Милиция первым делом в ателье справки наводит. Негативы у них долго сохраняются.

Я и сам сколько раз по городским фотографам бегал, искал на снимках нужную информацию.

— А ваш мастер надёжный человек?

— Наш фотограф будет нем как рыба. Негативы сразу уничтожаются, никаких следов.

— Хорошо, идём к фотографу.

— Минутку, — схватился Володя за телефон, который извлёк из тумбочки стола. Покрутил диск, коротко спросил: — Ты свободен? Сейчас подойдём.

Мы прошли до конца коридора, который перегораживала старая, обитая листом железа дверь. Коридор по ту сторону двери был освещён ещё хуже, и казался какими-то средневековыми подземельями. Потом мы прошли ещё в одну дверь, и за ней вернулись в цивилизацию.

— Ничего себе у вас катакомбы, — заметил я.

— Очень удобно, когда надо провести клиента незаметно.

— А отсюда есть ещё выходы?

— А тебе зачем?

— Так, на всякий случай, вдруг пригодится.

— Если настанет такой случай, этот адрес вообще забудь, — буркнул Володя. — Ясно?

— Понял, не дурак. Дружба дружбой, а табачок врозь.

— Никакой дружбы. Ты мне платишь за услуги, я работаю.

— Окей.

Мы оказались в цоколе помещения, где уже теплилась жизнь — ходили люди, на дверях появились разные вывески — парикмахерская, ювелирная мастерская, ателье.

— Володя, опять у тебя закрыто, люди приходят жаловаться. Вот соберём комиссию, и нагрянем с проверкой. Если застукаем в нетрезвом виде или употребляющим в компании, — кивнула на нас тётка, разительно похожая на управдома в исполнении Нонны Мордюковой. — Уволят тебя по статье, и поделом.

Если нагрянет проверка и обыщет Володину кондейку, там увольнением дело не кончится. А он мне ещё документы не сделал.

— Лейтенант Петров, уголовный розыск, — шагнул я вперёд. — Гражданочка, попрошу не мешать следствию. Владимир оказывает нам помощь, и уже предоставил ценные сведения. Позже мы оформим справку и благодарственное письмо от Управления Внутренних дел. Простите, мы спешим.

— Уже пришли, это находится здесь, — приосанившись, прошествовал Володя до нужных дверей. — У нашего фотографа фотографическая память, прошу прощения за тавтологию. Он всех клиентов помнит.

— Гражданка, просьба к вам. Проследите, пожалуйста, чтобы никто не вошёл, пока мы проводим розыскные мероприятия, — дал я важное поручение «Мордюковой».

— Да-да, конечно, — с готовностью подхватила она знамя, а мы наконец вошли к фотографу.

— Спасибо, что вмешался, — немедленно развернулся ко мне Володя.

— Не за что. Что ж ты за сапожник без сапог? Давно бы себе наделал нужных документов, чтобы никто не вязался. Сверкнул разок удостоверением КГБ, и они сами за тебя будут бутылки принимать, когда ты своими делами занят.

Смотрит. Всё ясно с ним. Документы он делать умеет, а пользоваться ими не умеет.

— Вы о чём? — выглянул на звук средней потрёпанности мужик с лохматой бородой.

Вот почему творческие личности всегда выпендриваются со своей внешностью? Ну не могут они выглядеть как все люди, обязательно надо то покраситься в вырвиглазный цвет, то беретку напялить или шарфик повязать. Знаю одного отставного подполковника из ГУФСИН, который после выхода на пенсию пошёл работать, прости господи, в музей. Пока служил, был нормальный мужик, как переквалифицировался — начал щеголять в шарфике. Мы как-то к нему на экскурсию пришли по разнарядке всем управлением, а он в шарфике. В седой бороде и узком шарфике в полоску.

Кстати, о бороде, надо станок купить и копеечные лезвия. Побриться бы. Никогда не понимал этих новомодных выкрутасов с плавающими головками, тройными лезвиями, полосками с якобы кремом. И с вот таким ценником. Запасусь лезвиями «Спутник» на всю жизнь, и буду на пенсии приторговывать. Уверен, покупатели найдутся.

В общем, фотограф Коля был с претензией на великого творца, повертел меня на свету, сказал, что надо переодеться, для чего добыл из шкафа пиджак и белый воротничок. На жёстком каркасе и с пуговичками для пристёгивания к рубахе. Я такие только в том самом музее и видел.

— Зачем это? — резонно поинтересовался я. — На снимке мундир должен быть по ведомству и погоны.

— Всё будет, — успокоил он меня. — Это для правильного рефлекса. Ну, чтобы тени на лице правильно лежали.

Эстет хренов. Какой к чёрту рефлекс на чёрно-белом снимке размером два на три? Но спорить с профессионалом в процессе работы гиблое дело. Пришлось пялить на себя шмотки. Потом он долго усаживал меня и, хотя свет был выставлен, что-то двигал, целился через объектив и недовольно качал головой.

— Ну что не так? — устал я сидеть под этими софитами. Как на допросе в КГБ.

— Понимаете, лицо у вас получается невыразительное. Вот пока вы двигаетесь, говорите, улыбаетесь, от вас исходит что-то такое… уверенность, харизма. А поймать никак не могу.

О, он знает про харизму? Респект чуваку. Но нудный до смерти.

— Снимайте, как есть. Мне не нужно запоминающееся фото, скорее наоборот.

— Ну хорошо, хорошо, — согласился он, а сам ещё минут пять что-то выцеливал.

Наконец волшебная птичка вылетела, с меня содрали пятёрку и отпустили восвояси.

— А почему так дорого? — спросил наивный Боря.

— Потому что, — пояснил я и вытолкал его из помещения.

Нам этот бородатый фотограф сейчас ещё полчаса будет рассказывать, из чего складывается цена его труда. Пятёрка так пятёрка.

Мы вернулись к Володе, где обсудили разные тонкости: в каком месте Союза выданы документы, где меня прописать, военную обязанность и прочую незначительную на первый взгляд, но важную информацию. Ведь если я окажусь сотрудником ОБХСС какой-нибудь Вологды, а тыкать им буду по городам и весям в Сибири, это само по себе вызовет вопросы. Поэтому родился я на Кавказе, служил срочку в Прибалтике, а прописку нарисовать решили у Борьки.

— Да ты не волнуйся, это же понарошку. Хоть у Ленина в Мавзолее напиши, претендовать на жилплощадь не выйдет. Кстати, это идея.

— Какая? — живо заинтересовался Борька, которому было скучно, но он не уходил.

— Да так, ещё покрутить надо. Может забавно получиться. В общем, будь спокоен, если мне понадобится собственное жильё, я им обзаведусь без особых затруднений. Твои хоромы крутые, но уборку делать в них задолбаешься. А уборщицу я к себе в дом никогда не запущу.

Наконец, мы согласовали все детали, я оставил задаток в размере полтинника, и мы вышли на свободу. Полдня провозились в этих катакомбах, аж глаза на свету режет с непривычки.

— Куда теперь?

— Обед. Я так проголодался, будто вагон угля разгрузил. А потом по магазинам пройдёмся. Надо бы хоть что-то купить, а то я гол как сокол. Стыдно в люди выйти.

В столовую не хотелось. Душа просила праздника, хотя праздники будут завтра и послезавтра, а потом и на девятое число.

— Идём в ресторан, — решил я.

Днём там должно быть свободно, это вечером можно и не попасть. Но случилась заминка.

— Молодые люди, вы одеты неподобающе, — остановил нас швейцар на входе.

Опаньки! Это чё за буржуйская морда тут вякает?

— Как ты сказал, батя? Ну-ка повтори! — пошёл я на него. — Это с каких пор в стране Советов трудовому человеку хода нет в заведение общепита? Неси жалобную книгу, запишем твою точку зрения, а потом пойдём в народный контроль. Мы проголодались, но справедливости ради потерпим, правда, Боря?

— Угу, — кивнул Боря, поправляя очочки. — Совсем распоясались.

— Вот-вот. Боря, у тебя сейчас документ выпадет, — сунул я руку к другу в карман, «заправляя» красные корочки.

Дед, который ещё колебался, отступил.

— Проходите, но комплексных обедов у нас нет.

— Да не боись, отец, — подобрел я и сунул ему в карман трёшку. — Мы не за комплексом. Тащи меню, какое у вас самое вкусное фирменное блюдо?

Глава 6

Я едва успел на почту, чтобы встретить Розочку с работы. По пути очень хотел купить цветы, но тот единственный букет, что мне встретился, был второго сорта и грозился облысеть до того, как попадёт по адресу. На рынке торговали бабки, но и они расторговались за день.

— Цветы нужны, цветы есть? — громко спрашивал я вдоль ряда навесов.

— У Матрёны цветы. Вон туды пройди.

— Здрасьте, у вас цветы есть?

— Так вот же. Алоэ, фикус, кактусы.

— Какое алоэ? Мне красивые цветы, с бутонами, лепестками, понимаешь, бабуля? Девушке подарить.

— А-а, такие. Нет, таких нет. Ромашка аптечная была, так продала.

— Дьявол. Неужто в этом городе не достать цветов?

— Послушай, сынок, что скажу, — тронула меня бабуля за рукав. — Срезанные цветы, это ненадолго. Они завянут через два дня. Ты возьми цветок в горшке. На долгую память.

— Ну бабуль, как я девушке кактус подарю?

— Глянь-ка сюда. Видишь эту стрелку? Сегодня к ночи он расцветёт, — хитро подмигнула мне бабка, улыбаясь беззубым ртом. Тут вот ещё и ещё стрелки выпустил.

Отдал я ей в общем трёшку в честь завтрашнего праздника, пусть еды человеческой купит. От хорошей жизни не идут на рынок продавать комнатные цветы. А бабка худая как палка. Подумал я так, сунул ей ещё пятёрку и пошёл прочь с кактусом подмышкой.

— Девушка, а девушка! — пристроился я в двух шагах от моей Розочки. — Вам говорили, что у вас идеальные ноги?

Роза оглянулась, заметила меня и расцвела в улыбке.

— Это ты? А я думала, ты меня уже забыл.

— Как можно? — чмокнул я девушку в нежную щёку.

— Ай, что это? — отдёрнула она руку.

— А, это Феликс.

— Какой ещё Феликс?

— Феликс из семейства кактусовых. Это тебе.

— Мне? — брови девушки удивлённо взметнулись вверх. — Спасибо. Мне ни разу не дарили кактусов.

— И не подарят, — уверенно ответил я. — Феликс, он совсем как я — колючий, неприступный, живучий, как сволочь. И полон сюрпризов.

— Тогда я буду его холить и лелеять.

— Осторожно, не уколись, — предостерёг я. — Феликс он такой, с иголками.

— Совсем как ты?

— Совсем как я. Ты, моя Розочка, слишком доверчива и легко привязываешься к людям. А люди по натуре своей сволочи. Вот взять твоего бывшего. Ты уж прости, что бью по больному, но мне не даёт покоя твоя история. Он украл у тебя огромную сумму.

— Машину.

— Машину, деньги. Статья одна — 159 УК РФ. Мошенничество, то есть хищение чужого имущества или приобретение права на чужое имущество путём обмана или злоупотребления доверием. В особо крупном размере до десяти лет. Он должен сидеть в тюрьме, а вместо этого разъезжает на твоей машине, женился, счастлив.

— Я и так это знаю. Но почему тебя это так волнует?

— У меня обострённое чувство справедливости. Я бы хотел что-нибудь предпринять, чтобы её восстановить. Тебе нужно описать всю историю на бумаге, а я дам ход этой бумаге.

— Спасибо за беспокойство. Но ты сам заметил, что я слишком доверчивая. В прошлый раз на этом и погорела. Он тоже убеждал меня, что поможет, всё решит. А закончилось известно чем.

— То, что ты нарвалась на проходимца, не означает, что все такие.

— Прошу тебя. Я бы не хотела разочаровываться снова. Эта история позади, я уже смирилась и пережила. Не вороши прошлое. Пусть живёт, как жил. Судьба его накажет.

— Да не вопрос. Ни слова больше о прошлом. А что Судьба накажет, это ты верно сказала.

Я схватил девушку в охапку и закружил по дорожке.

— Вообще-то я пришёл, чтобы спросить, что ты делаешь завтра. Есть шикарная идея — закатиться в одно хорошее местечко и отметить праздник.

— Первое мая, балда, — игриво стукнула Роза мне по лбу кулаком. — Мы идём на демонстрацию, потом митинг. А потом маёвка. Печём картошку в углях, поём песни у костра.

Первое мая! Это значит — все идут на демонстрацию и митинг. Самое время вершить дела.

Утро выдалось солнечным, ярким. По радио передавали дождь, но небо было ясным, в связи с этим я надел купленные вчера тёмные очки и шляпу. Плащ и у Бориного дедушки что надо, так что остановимся на нём. Из квартир выходили празднично одетые люди — с цветами и воздушными шарами, напоминающими надутые презервативы. Рифлёные такие.

Борис умчался на свой химфак, откуда собирался идти в колонне студентов. Меня он тоже звал, но у меня были несколько иные планы, так что пришлось отказаться. Несмотря на то, что я ни с кем никуда не шёл, настроение было приподнятым. В детстве этот праздник откликался в душе, потому что флажок в руке, связка шариков у мамы, а сам я на шее у папы. И все вокруг весёлые и счастливые. Сейчас меня накрыло волной всеобщего праздника, так что радость была неподдельная.

Я не спеша дошёл до института народного хозяйства, который находился в самом центре города. По пути полюбовался перекрытыми для транспорта улицами, плакатами во всю стену, нарядными толпами, формирующими колонны. Меня интересовала кафедра истории КПСС, на которой работал наш друг Антон. Преподаватель, значит. Детишек учит, как воровать?

— Ребята, Малиновского Антона Игоревича где найти? — подошёл я к кучкующимся студентам.

— Где-то тут должен быть, но видишь, сколько народу, тут самому бы не затеряться.

— Мне очень нужно, помогите пожалуйста, — взмолился я перед девушками.

— Так ты вот тут с угла встань, мимо не пройдёт, выловишь.

— Да у меня на лица память плохая, боюсь ошибиться.

— Ну пошли, вместе пройдёмся, поищем, — сжалилась блондинка в вельветовой юбке, слегка протёртой в стратегических местах, но видимо очень модной, раз она в ней ходит, несмотря на потрёпанный вид.

— А ты на каком факультете? — начала подбивать клинья блондинка.

— Ни на каком. Точнее, я в другом вузе учусь, но хочу перевестись к вам. А Малинин обещал замолвить за меня словечко. Не за бесплатно конечно, но деньги у меня есть. А он сказал, и с учёбой поможет потом. То есть один раз заплатить, а помогать будет постоянно, прикинь.

— Как это, заплатить?

— Обыкновенно, как все платят.

— Ты что-то путаешь, у нас бесплатно учатся.

— Да нет, — засмеялся я. — Ты наверное с младших курсов? Ещё не в курсе просто. Официально всё бесплатно, конечно, но если ничего не учил и не знаешь, так можно преподу заплатить, и он тебе в зачётку нарисует оценку. Малиновский так экзамены принимает, ну может и другие, но мне про него сказали, мол, хочешь на халяву экзамен сдать — это к Малиновскому. А я его только на фотографии видел, боюсь упустить, потом поздно будет.

Блондинка подвисла. Наконец сделала неуверенный вывод:

— Но это же незаконно.

— Ну вообще да, но людям же надо помогать. Так что Антон Игоревич мировой препод.

— И ты будешь ему платить?

— Ну если ты мне его наконец покажешь, заплачу.

— Не буду я этого делать. Сам ищи своего Малиновского, — неожиданно передумала девушка и ушла.

Мда, перестарался. Ну ладно, на пользу дела не жалко. Пойду парней попытаю.

Я попросил прикурить и спросил про Малиновского.

— Кого? Антона Игоревича? Так вон он, — показали мне.

— Не знаете, он дорого берёт? — затягиваясь, спросил я.

— В каком смысле?

— В прямом. За экзамен сколько?

— Не по адресу обратился, вот у тех спроси, — кивнул парень.

«Те» были и одеты получше, и держали себя вызывающе. На понтах. А наш Антоша и впрямь берёт. Отлично. Если человек сволочь, он сволочной во всём.

Я докурил, тщательно погасил сигарету о край бетонной урны и пошёл встраиваться в колонну поближе к моему клиенту. В окружении коллег, тот был громогласен и сжимал в руках крепление транспаранта с надписью «Слава человеку труда».

— Привет, — оттёр я стоявшего рядом с ним солидного лысого мужика.

— Что это такое! — возмутился лысый. — Вы кто такой! Здесь идут преподаватели с нашей кафедры.

— Кто надо, — сунул я ему в лицо красную корочку музейного сотрудника. — Я к товарищу Малиновскому. Не мешайте следствию.

— Ко мне? В чём дело? — опомнился виновник спора.

— Давайте выйдем из строя и побеседуем в сторонке, — предложил я.

— Да вы кто такой? Покажите ваше удостоверение.

— Хорошо, я могу и здесь. Я адвокат вашей бывшей супруги Хатаевой Розы Осиповны.

Она подаёт в суд на вас.

— Какой супруги? Ты был женат? — раздался женский голос сзади.

— Не был я женат! — взорвался Антоха. — Эта аферистка меня преследует не первый год.

— Забавно. Машину у нее украли вы, а аферистка, значит, она.

— Я ничего не крал! Машину приобрёл на собственные сбережения.

— Следствие установит, много ли сбережений у вас было на момент покупки машины. Советую прийти к соглашению в порядке досудебного урегулирования. Розе Осиповне от вас ничего не нужно кроме её машины.

— Отойдите от меня, я милицию буду звать.

— Верни машину по-хорошему.

— Считаю до трёх и зову милицию. Раз.

— Значит, будет по-плохому. Я превращу твою жизнь в ад.

Я шагнул в сторону и затерялся в толпе за пару секунд. Ну что же, для очистки совести поговорю конечно с Борисом. Выслушаю нейтральную сторону. Но Малиновский уже заслужил кару небесную. Брать взятки со студентов, верх цинизма. Так что диверсию я ему устрою в любом случае. Так что от машины он и сам будет рад избавиться. И в органы капнуть мне не заржавеет. Вор должен сидеть в тюрьме. Взяточник должен сидеть на соседних нарах. Совсем скоро так и будет. Раньше мне для этого надо было хитро вывернуться, чтобы самому ничего не нарушить, а доказать в рамках закона, что очередная падаль виновна и заслуживает срока. Теперь я смогу наказывать их на своё усмотрение, а уж как там сработает закон — его дело.

Встреча в этот день с Николаичем была почти случайна. Почти — потому что я хотел с ним как-нибудь встретиться и поговорить, но не планировал это прямо сегодня. Оно само получилось.

Я покрутился вокруг института народного хозяйства, но вишнёвую «семёрку» не обнаружил. Задумался. Мог Антоша оставить машину дома? Мог. Особенно если после демонстрации любви к советской родине он в едином порыве с коллективом рванёт за город. Не очень хорошо. Нынешние люди совместно с машиной и гараж приобретали. А какой шикарный случай! Город после обеда опустеет, самое то для диверсии. Ладно, у него кроме машины и другие уязвимые места имеются. До неё я позже доберусь. А сегодня с другой стороны зайду. Жёнушка у него огонь. Ревнивая! Вот только пообедаю и найду ровную поверхность, где можно черкануть записку.

Летнее кафе под открытым небом по случаю раннего тепла работало и пока даже не сильно забито народом. Вот когда с митингов пойдут, тут будет не протолкнуться. И вдруг под сень дерев вступает Степан Николаевич собственной персоной, весь расхристанный, даром, что в форме. В зюзю. Я прямо глазам не поверил — наш Николаич капли в рот не берёт, а тут такое. Пригляделся, он ли? Вдруг показалось. Да нет, ну его я узнаю в любом обличии и состоянии.

— Здорово, — подошёл я. — А чего это ты в таком виде, товарищ младший лейтенант?

— Я не на службе, — качнулся он.

— Ну да, успокоил. Что ж ты порочишь честь мундира, Николаич?

— Уйди, горе у меня.

— Что за горе, может помочь чем?

— А ты кто? — вдруг взглянул он на меня совершенно трезвым взглядом.

— Ваш позавчерашний клиент. Не узнаёшь?

Николаич прищурился, подумал минутку и выдал:

— А-а, этот, без трусов. Снова к нам собираешься? Понравилось? — махнул он на бочку с пивом.

— Я нет, а ты, похоже, туда и попадёшь. Давай-ка я тебе помогу до дому добраться.

— Нет. Давай выпьем и поговорим как алкаш с алкашом.

— Но потом домой.

— Да.

— Хорошо. Нам по маленькой налейте, — попросил я.

— Милицию вызвать? — кивнула девушка на Николаича.

— Не надо, это друг мой, сейчас я его уболтаю и сам доставлю домой.

— Ну рассказывай, — поставил я кружку перед Николаичем, — что за беда приключилась?

— Я ничтожество и подлец.

— За что ж ты себя так?

Молчит.

— Давай ты мне как старому другу, всё как на духу. Как батюшке на исповеди. Покаешься, может полегчает.

— Я работаю в вытрезвителе. А мой напарник обирает пьянчуг, карманы выворачивает, кошельки. А я знаю это и ничегошеньки не делаю, чтобы остановить его.

— Ну так сделай.

— Не могу. Он мне сказал… в общем не могу. Понимаешь?

— Понимаю, — скрипнул я зубами.

Не из-за Барсука ли Николаич на всю жизнь остался старшиной? Оно ведь как из лейтенантов старшинами становятся? Известно как — строгача влепили и в звании понизили. Но Степан Николаевич никогда не рассказывал об этом, да и в принципе никто не знал, что он в начале карьеры состоял в офицерском звании.

— Что мне делать? Попрошу отставку завтра.

— Отставку мы Барсуку твоему пропишем, погоди маленько, прищучим его по-крупному. А ты работай как работал. Сейчас домой придём, баиньки ляжем, а завтра головка будет бо-бо, но это даже на пользу, чтобы в будущем неповадно было напиваться, да ещё честь офицера ронять. Давай-ка мы тебя замаскируем немного да пойдём потихоньку.

Мы направились за зелёную изгородь, чтобы переодеться. Я снял с Николаевича куртку и фуражку, кое-как впихнул его в свой плащ и повёл в сторону дома. Ещё три квартала пройти. Дотащу.

Мы бы наверное не дошли, но у меня неожиданно появился добровольный помощник, который купился на милицейскую фуражку на моей голове. Мужик средних лет вовремя подхватил бренное тело Николаича, когда оно собиралось рухнуть, да так и дошёл с нами до дверей квартиры.

— Спасибо за помощь, — поблагодарил я его, кое-как раздел Николаевича и оставил спать. Завтра так пропесочу, что мало не покажется.

Дверь в квартиру я тихонько прикрыл за собой. Не думаю, что кто-то вломится. А завтра так пропесочу, что мало не покажется.

Глава 7

Вечером Боря явился подшофе. И даже хорошо, разговорчивее будет.

— А расскажи мне, дружище, что за страшная история приключилась с Розочкой? — задал я интересующий меня вопрос.

— Почему ты спрашиваешь? — подозрительно уточнил он. — Подожди. Только не говори, что вы с ней…

— Боря, святое дитя. Да ты слепой, что ли? Вроде не так-то и много было там народу, и не такой-то ты и пьяный был, чтобы этого не заметить.

— Сволочь! — вскочил вдруг этот божий одуван и схватил меня за грудки. — Не трогай её! Не приближайся!

Однако! А Розочка считает его всего лишь другом. Если парень во френдзоне, ему ничего и никогда не светит.

— Успокойся, Ромео. У тебя всё равно нет шансов. Так что ей, одной оставаться?

— Дурак! Она уже хлебнула от такого вот, как ты. Только-только заживать начало.

— А вот сейчас было обидно. Ты меня с этим-то не равняй.

— И чем же ты лучше?

— Приехали. Ну-ка садись, студент. Сейчас я тебе ликбез проводить буду. Заруби на своём курносом носу, что я — не они. Те твари, которых я пощипываю, заслужили свою участь сами. Я слабых и честных не обижаю. Мои жертвы — отпетые негодяи. Вот ты не очень-то любишь свою страну. Тебе в ней нечем дышать, и как там вы ещё говорите. Каковы главные пороки людей в Союзе. Знаешь? Хамство. Повсеместное хамство. Не отягощённые товарно-денежными отношениями, люди забыли, что клиент всегда прав. Зарплата зависит не от уровня обслуживания, а регламентирована государством. Лицемерие. При всей внешней мишуре идеалов коммунизма каждый ищет тёплое местечко. Искренняя вера в идеалы — удел масс. Любой, кто чуть приподнялся — мечтает о дворцах и яхтах. Повсеместное воровство. Это национальная традиция такая. Не знаю, можно ли её вообще искоренить. Но я попробую. Во всяком случае, именно воры всех мастей — моя специализация. Поэтому, Боренька… ты записываешь? Эта историческая лекция достойна быть увековеченной хотя бы в виде конспекта. Поэтому Розочку, как жертву наглого и беспринципного проходимца, я взял под своё крыло. Со своей стороны могу обещать, что негодяй понесёт наказание. Уже ясно, что закон не на стороне женщины, жившей гражданским браком с нечистым на руку человеком. Более того, он сегодня так убедительно врал, что даже я на минутку усомнился, а был ли мальчик. На самом деле доказательств никаких, поэтому мне нужно твоё свидетельство. Рассказывай, друг мой, как на суде, и говори правду и только правду. Аминь. Я слушаю.

— Да что рассказывать? Мы все видели, что с ней было, когда Александр умер. Одна тень осталась от нашей Розочки. Ей и про машину-то подсказали, чтобы отвлечь от этого пожирающего её горя. Александр и правда хотел машину, прямо грезил. Не успел, вот так бывает. Ну она и загорелась, как будто это, не знаю, воскресить его могло. И вдруг всё затихло, Роза стала всех избегать, перестала в гости приходить и к себе приглашать. На вопросы о машине уклончиво отвечала, что скоро машина будет. А когда купила, так даже обмывать не стала. Нам бы насторожиться, что происходит, но все списывали на горе. Ну не настроен человек общаться, так надо обождать. После первой годовщины легче станет. Проходит месяц, другой — тишина. На все звонки и вопросы, как дела, один ответ — всё хорошо, извини, некогда. И тут как гром среди ясного неба, прибегает вся в слезах, слова вымолвить не может, вцепилась, и причитает: «Борька, помоги!». Я перепугался страшно. Что такое стряслось? А она и рассказывает, что её машину забрал какой-то мужик, с которым она почти полгода прожила и от всех прятала. Боялась, что осуждать будут. Вот дурёха. Да все бы выдохнули, что всё у неё хорошо и она дальше живёт. А то эти недомолвки всех только тревожили. Я даже коньяк батин армянский достал, рюмку ей налил, тогда более-менее успокоилась да рассказала, как дело было. Что я мог сделать? Обратились в суд. И началось… бумажная волокита, перепихивание из кабинета в кабинет, а одна то ли помощница судьи, то ли кто, вообще лекцию прочитала о вреде морального разложения молодёжи. Сначала шляются и сожительствуют без брака, потом жалуются. Так и надо. В общем, до суда не дошло, нервы у Розы не выдержали. Когда её в очередном кабинете отпнули и обругали вдобавок, она просто ушла.

Что же, картина ясна. Врёт наш Антон Игоревич, специалист по истории КПСС, как сивый мерин. А это значит, что? Значит, заплатит он за каждую слезинку моей лапушки и за каждую копеечку отдаст копеечку плюс нервных клеток пучок.

— Ну вот и на вашей улице перевернулся грузовик с пряниками. Запасайся попкорном, у меня уже масса идей, как подпортить ему радость бытия. Кстати, дельные идеи принимаются в неограниченном количестве.

— Эээ… морду набить?

— Набьём — в самом конце, когда враг будет повержен. А пока если и бить, то чужими руками или фигурально выражаясь.

— Но почему?

— А потому, что мне с товарища Малиновского нужно получить материальные блага в виде автомобиля марки «Жигули» либо его эквивалент в советских рублях. А после мордобития я получу только заявление в милицию, что затруднит доступ к телу. У тебя, Боренька, была возможность набить ему морду до меня. Теперь я запрещаю его трогать до тех пор, пока не скажу, что можно. Это первое. Второе, вопрос к тебе. Ты сам с ним встречался?

— Ну видел.

— Издалека, близко?

— В коридоре суда. Метров с десяти.

— Это хорошо. Ближе не подходи пока.

— Почему?

— Потому что у тебя будет своя роль в предстоящем спектакле. Я воспользуюсь твоей печатной машинкой?

— Это не моя, это дедова.

— Неважно.

— Ты умеешь печатать?

— А чего там уметь?

— Мне от руки быстрее. Пока очередную букву найдёшь.

— Может и быстрее, но не всегда это прокатит.

Ну-ка, освежим навык. У нас компьютеров не было очень долго. Мы как-то возмутились, что весь цивилизованный мир перешёл на печатные документы, а мы всё от руки пишем, так нам от щедрот привезли пять печатных машинок. Спонсор помог. Себе он компьютеры в офисе поставил, а машинки с барского плеча пожертвовал в органы. Было это году в девяносто восьмом. И ещё лет пять мы на них барабанили. Потом появился первый комп, время работы на котором было строго регламентировано. Учились на коленке, и порой битва с вордом или экселем заканчивалась тем, что по старинке бежали к неубиваемой «Москве» и набивали на ней текст в три раза быстрее.

Так что я заправил лист писчей бумаги в каретку, зажал большим пальцем клавишу смены регистра и напечатал большими буквами «Справка».

Боря послушал бодрый перестук машинки и ушёл к себе.

Завтра особый день. Поскольку я о себе ничего не знал, то назначил на второе мая свой день рождения. Во всяком случае именно в этот день в прежней жизни я привык принимать поздравления. Так не будем отступать от традиций и в этот раз. А традиция гласит, что в этот день я привожу подарки в соседний детский дом. Повезу и в этот раз, главное их умудриться вручить. Смутно подозреваю, что с этим всё непросто. Да ещё завтра воскресенье, все инстанции на заслуженном выходном. Ну ничего, послезавтра тоже подойдёт, как раз прозондирую почву.

Утром я поехал к Николаичу. Тот ещё дрых сном праведника.

— Рота, пааадъём! — гаркнул я во всю глотку. — Бегом, бегом, салага!

Мужчина вскочил, заметался, разыскивая форму.

Я подвинул стул и сел, наблюдая за ним. Наконец он застыл в одном ботинке, потому что второй никак не находился, и оглядел комнату.

— Что это было? — схватившись за лоб, спросил он.

— Проверка личного состава, — пояснил я.

— Мляать! Ты кто такой?

— Я смертушка твоя, Степан.

— Какая смертушка? Ты откуда тут взялся?

— Да так, шёл мимо. Дай думаю зайду, поздоровкаюсь.

— А кто дверь открыл?

— Так она не закрыта была.

— Совсем?

Я пожал плечами: уж как есть.

— Погоди, дай вспомнить.

— Ну валяй, вспоминай. Я пока водички хлебну. Жарко у тебя.

Я прошёл на кухню, нашёл стакан, плеснул в него воды из чайника. Стою, пью. Николаич пришёл за мной через минуту, схватил чайник и присосался к носику.

— Слышь, мы чё, вчера пили вместе? — спросил он, прислоняя чайник ко лбу.

— Было дело, — не стал я отрицать.

— Ничерта не помню, — признался он.

— Плохо. Значит, придётся повторить воспитательную беседу о вреде пьянства.

— Стой! Вспомнил. Ты же из вытрезвителя.

— Браво, — похлопал я. — Ещё чего вспомнишь?

— Ничего не понимаю. Откуда ты взялся?

— Меньше надо пить, Стёпа. И меньше страдать из-за непорядочных людей. А теперь послушай меня. Барсуков конечно сволочь. Но мы его давно пасём.

— Как?! Откуда ты…

— Не перебивай. И так повторять приходится, когда уже вчера всё сказано было. Так вот, мы за ним наблюдаем с тех самых пор, как он по кривой дорожке пошёл. Рано или поздно возьмём, как материал накопится. А пока ты работай, и по возможности фиксируй, когда, у кого, сколько он позаимствовал. Пригодится в суде.

Николаич опустился на табуретку, схватившись двумя руками за голову. Надо подлечить бедолагу, а то как-то разговор у нас не клеится. Я достал из кармана поллитру «Пшеничной», а из второго — банку омулёвой икры. Из нашего свёртка вытащил. Пошарил по ящичкам, но консервного ножа не нашёл. Плюнул, пробил дырку ножом и открыл консерву методом грубой силы. У меня тоже открывашки не было, никак не сподобился купить. Да и не очень-то она нужна, когда жесть на банках руками гнуть можно спокойно. В хлебнице нашлась четверть чёрствой булки хлеба второго сорта. Оттяпав от неё два ломтя, я щедро намазал их икрой, плеснул водку в стаканы и протянул один из них Николаичу:

— Ну, будем.

Тот непонимающе уставился на прозрачную жидкость перед собственным носом.

— Бери-бери, лечись. А то разговаривать с тобой невозможно.

— Не буду.

— Букой таким не будь. У меня день рождения сегодня. А тебе надо здоровье поправить.

— Чтобы я опять нажрался, и ещё чего-нибудь разболтал?

— Да серьёзно у меня днюха. Я к тебе не как должностное лицо пришёл, а как друг. К тому же, мы не собираемся напиваться, употреблять будем вдумчиво и аккуратно.

И мы употребили, закусив икрой. Николаич наконец разморозился, достал из холодильника банку солёных огурцов, а я кинул в кастрюлю пяток найденных картофелин, залил водой и поставил на газ. После этого разговор пошёл живее.

— Как хоть звать-то тебя?

— Даже это не помнишь? Сева я.

— А, точно, Всеволод Казаков. Навёл ты у нас тень на плетень. Барсуков на тебя зуб точит, он все отделения милиции обзвонил, Казакова искал. Грозится поймать и шкуру спустить.

— Серьёзно? То есть он у меня из кошелька полтинник вытащил, а я же ещё хулиган и ввёл несчастного Барсука в заблуждение?

— Так ты притворялся? На задании был, получается?

— Я о своей работе говорить не могу. Извини, дружище, но давай о чём-нибудь другом.

— Понимаю. Будь здоров, именинник.

Выпили. Доскребли икру из банки.

— Просветишь, когда мы успели подружиться?

— Вчера. Жалко, что ты не помнишь. Душевно посидели.

— А где сидели?

— В летнем кафе на Киевской.

— Погоди-погоди, смутно что-то…

— Да ладно, чего уж теперь. Давай с начала.

— Ты откуда вообще?

— А сам-то как думаешь?

— ОБХСС? — схватившись за голову, севшим голосом просипел Николаич.

— И не только. Я тебе потом удостоверения покажу, оба. С собой не взял, я ж к другу шёл, за день рождения выпить. Чтобы не порочить честь мундира, не брал. И ты кончай напиваться при форме и корочках. А не то попрут из органов за такие дела.

— Так меня за соучастие в любом случае привлекут.

— Учитывая явку с повинной и отсутствие фактов причастности к противоправным деяниям, не привлекут. Так, побудешь ещё под надзором, проявишь себя как добросовестный сотрудник милиции, снимут надзор.

— Явку с повинной? Я не писал.

— Устного заявления в данном случае достаточно.

— Так я и не заявлял.

— Уверен? — усмехнулся я.

— Вчера? — убитым голосом предположил Николаич.

— Да ты никак жалеешь? Гниду эту жалеешь, которая в органах прижилась и сосёт трудовую кровь из граждан? Ты думаешь, он побалуется и перестанет? Так я тебе расскажу, как дальше дело будет. Тебя он подставит рано или поздно, потому что ты угроза для него, и останешься ты вечным дежурным до пенсии по старости. А сам Барсучок будет расти и развиваться, пока ты покрываешь его делишки. И дорастёт наш Михаил Игнатьевич аж до генерала. Большим человеком станет. А масштаб его делишек будет всё расти, и криминал станет разъедать органы изнутри. Совратит много честных душ с истинного пути, а сколько пострадает невинных граждан? Думаешь, я преувеличиваю? Нисколько! Проходил я уже это всё. Этого ты хочешь?

— Нет.

— Что ты там говоришь? Плохо слышу.

— Не хочу.

— Вот! Накрепко запомни это на всю жизнь. И глядишь, не Барсук, а ты у нас генералом станешь.

Я встал и пошёл проверять картошку. Потыкал ножиком, признал её готовой, так что отлил воду и высыпал горячие, восхитительно исходящие паром клубни на тарелку.

— Ладно, давай ещё по маленькой, да я пойду. Дела. Да не грызи ты себя. Ты радуйся, что ничего непоправимого не случилось. Ну выпрут Барсукова из органов, так туда ему и дорога. И ты замараться не успел, хотя конечно лучше было после первого же инцидента за руку его и в кабинет начальника. Чем же он тебя взял, что ты решил смолчать?

— А я вчера не говорил?

— Нет.

— Стыдно потому что. Даже пьяному стыдно.

— Неужто особо крупный куш поделили?

— Нет! Ты чего? Да я…

— Ладно-ладно, верю. В честность твою верю.

— Это ещё в армии было. В увольнение ходил и с девушкой одной… подружился. А она оказалась женой командира. Ну я ж откуда знал. И она тоже хороша, хоть бы слово о том, что замужем. Кольца на пальце нет, ну я и… А потом она к нам в часть приехала как-то, меня увидела… и сделала вид, что мы не знакомы. А Мишка её конечно сразу узнал, мы вместе с ним гуливанили, так потом до конца службы подмигивал и хихикал. И вот, теперь напомнил, что он меня тогда не сдал. Да и сейчас того командира найти плёвое дело, служили-то рядом. А у меня невеста, Алёнушка. Чистый душой человек.

Знаю твою супругу, Николаич. Хорошая женщина. Сорок лет вы с ней душа в душу прожили, я даже завидовал, какая дружная у вас семья. Дети, внуки. На похоронах искренне горевали по тебе.

— Ничего, недолго ему осталось. Потерпи немного.

Главное, пить прекращай, это делу не поможет, а подгадить может здорово.

— А можно как-то ускорить? У меня свадьба, заявление уже подали.

— Ну и женись. А я поспособствую, чтобы поскорее Барсука убрать.

На самом деле, убрать я его могу прямо сейчас, но мне было мало его уволить, а как его посадить всерьёз и надолго, я пока не придумал. Для этого мне понадобятся документы. И тогда я мелочиться не стану.

Глава 8

Стоило переступить порог Розиной квартиры, она сообщила, что звонил Борис, искал меня по какому-то срочному делу. Вообще-то моё важное дело — ближайшая горизонтальная поверхность в компании с Розочкой. Я сегодня именинник, и жажду подарков. Но Боря, наверное, не стал бы звонить просто от нечего делать или чтобы спросить, как я насчёт макаронов на ужин.

Я обнял Розу и дотянулся до телефона, стоящего на тумбочке рядом. Кстати, почти не скучаю по мобильнику. В моей нынешней деятельности он скорее стал бы помехой, по нему нефиг делать отследить человека. А так к моим услугам все городские таксофоны. Да и попроситься позвонить куда-нибудь не проблема. Люди же пока не знают, что такое поминутная тарификация. А так, жалко что ли пустить позвонить?

— Алло, Боря, что стряслось? — спросил я, когда мне ответили на той стороне.

— Звонил Володя, у него появился какой-то прямо железобетонный вариант, но если будешь брать, это встанет в копеечку.

— Насколько в копеечку?

— Пятьсот.

— Ого! — присвистнул я.

— Так что ему сказать? Не надо?

— Стой-стой! Надо! Беру.

— А деньги?

— До завтра пусть придержит. Завтра будут деньги.

— Ну ладно.

Я посидел, глядя в стену перед собой.

— Закурю? — спросил у хозяйки.

Розита беспокойно наблюдала за мной и нервно покачивала ножкой. Величественно повела рукой, разрешая осквернить её жилище. Знала бы ты, детка, как мне сейчас не хочется от тебя уходить, но придётся. Деньги сами себя не добудут.

Я затянулся, откинувшись на спинку дивана и выпуская дым в потолок. Мысли свободно текли, ставя плюсики и минусы в адрес трёх кандидатур. Нет, Антошу мы оставим на десерт, иначе слишком легко отделается. Барсук? Этот и вовсе должен целое состояние — мою жизнь. Продешевить не хочется.

— Ты куда? — спросила в спину Роза, когда я вышел в прихожку.

Вот ведь настроили клетушек, то ли дело у Борьки. Приличная входная группа, не чета этой порнографии. Могут же, когда хотят. При Виссарионыче не баловали и туфту не гнали, а то можно было и загреметь. Впрочем, для средней советской семьи даже такая квартира — роскошь, после коммуналок и общаг особенно. Поживёшь с соседями через фанерную стенку, и панельные хрущёвки покажутся раем.

— Сева, что случилось? — прильнула сзади Розочка, пока я натягивал куртку.

— Ничего не случилось, моя прелесть, — поцеловал я тонкие пальчики. — Скоро вернусь.

— А ты ку…

— Не закудыкивай дорогу, — прикрыл я очаровательный ротик ладонью. — Я за вином. Куплю и приду. Готовь бокалы.

На самом деле мне до зарезу нужно было позвонить, но не при Розе же.

Я бегом спустился с третьего этажа и побежал к винно-водочному магазину. Там таксофон есть. Перед будкой я галантно пропустил женщину с ребёнком и двумя хозяйственными клеёнчатыми сумками вперёд. Мне ещё минута нужна на размышление.

Наконец, будка освободилась, и я набрал справочную.

— Будьте так любезны, подскажите домашний телефончик Гриценко Марты Прохоровны. Подождите, это не всё. Номерок гастронома номер девять, что на улице Будакина. Два? Давайте оба, и директора и сторожа. Вот спасибо, выручили меня, — искренне и от всего сердца поблагодарил я барышню.

Сначала звоню домой. Выходной всё-таки. В трубке раздались длинные гудки, которые сменились вальяжным «аллоу». Мужчина.

— Добрый день. Марту Прохоровну к телефону пригласите, будьте так любезны.

— А кто звонит?

— Передайте, звонит хороший знакомый, капитан Ненашев. По очень срочному делу. Это в её интересах.

— Сожалею, но Марты Прохоровны нет дома.

— Где я могу её найти? Это очень важно.

— Я так сразу не могу сказать. Попробую выяснить, перезвоните через полчаса.

— Какие полчаса? Вы кажется не понимаете. Марта Прохоровна в опасности. Счёт на минуты. Пять минут вам, не больше.

Я нажал на рычаг отбоя и задумался. По логике, Марта Прохоровна выходные должна посвятить уничтожению компрометирующих бумаг. Ну не по подружкам же она ходит, когда я ей обещал повторно прийти с проверкой после праздников. Так что на работе наша владычица лососей и икры, жжёт товарные накладные, измельчает гроссбух и жуёт ананасы, как главную улику. А может наоборот, жжёт ананасы и жуёт гроссбух, чтобы наверняка.

Сейчас перекурю, дам время домашнему мужчинке отзвониться и посеять панику в умах. Думаю, пяти минут будет достаточно. Сбежать за это время не успеет, но до нужной кондиции как раз дойдёт.

Добив сигарету до фильтра, щелчком отправил её в урну и снова взялся за трубку. Длинные гудки на этот раз шли долго. Надеюсь, я не переусердствовал, и моя протеже не по пути в Рио де Жанейро. Наконец, старческий дребезжащий голосок ответил:

— Гастроном, слушаю.

— Здравствуйте, гастроном. Марту Прохоровну пригласите.

— Так нет никого, выходной. Звоните завтра.

И фоном множественные шевеления и шепотки. Детский сад.

— Вы там хорошенько оглядитесь вокруг и передайте вашему директору, что звонит капитан Ненашев. Я хочу помочь, но завтра будет поздно.

В трубке зашептали громче, раздались шаги на цыпочках и обратно — громко, на каблуках.

— Слушаю, — громко и нервно отозвалась наконец директор.

— Марта Прохоровна, ну наконец-то. Капитан Ненашев. Я уж думал, не достучусь до вас.

— Почему вы звоните, капитан?

— Попросите там всех выйти, разговор не для посторонних ушей.

В трубке раздался дружный топот. Да их там целая бригада!

— Можете говорить.

— Дело приняло скверный оборот. К вам завтра нагрянут.

— Что значит, нагрянут, разве мы с вами не договорились? — гневно поинтересовалась Марта Прохоровна.

— Вы кажется не понимаете. Меня отстранили, выписан ордер на обыск магазина и квартиры. Более того, мне шепнули, что готовится постановление на ваш арест. Простите, я ни на что уже не могу повлиять.

В трубке раздался задушенный хрип. Чёрт, она там собралась скопытиться? Так не пойдёт.

— Вы слышите, Марта Прохоровна? Вы понимаете, что ситуация крайне опасная? Выход один — бросайте всё и бегите. Расхищение социалистического имущества, это же расстрельная статья.

— Да куда ж мне бежать? — слабым голосом отозвалась наконец женщина.

— Куда угодно. В глушь, в Москву, в Монголию.

— Подождите, я отдышусь.

— Некогда вам отдыхиваться. Каждая минута на счету. Завтра к восьми ноль-ноль у вас будет группа захвата, автоматчики, всё как положено. В наручниках выведут, потом суд, приговор. И исполнение приговора.

— Так мне что, прямо сейчас в аэропорт?

— Ни в коем случае! Вы что?! Вас же объявят во всесоюзный розыск, по горячим следам и возьмут. Под своим именем и думать забудьте билеты покупать.

— Так что же делать?

— Всё, что я могу — помочь с документами. Вам нужен паспорт на другое имя, тогда следствие будет сбито с толку, и вы беспрепятственно сможете затеряться на просторах страны. Начнёте новую жизнь.

— Голубчик, спасите! Как мне этот паспорт получить?

— За такую срочную работу возьмётся только специалист высокого класса. На ваше счастье, я знаю такого человека, но он дорого берёт.

— Назовите сумму. Любые деньги заплачу.

— Тысяча рублей, Марта Прохоровна.

— Я согласна, согласна.

Вот чёрт, надо было больше просить. Плохо я ещё в ценах разбираюсь.

— Хорошо. Тогда через два часа я к вам подъеду. Приготовьте деньги и фотокарточку.

— Да где же я её сейчас возьму?

— Думайте, может от паспорта осталась? Паспорт же вы меняли не так давно, наверное.

— Не помню, где я их искать буду?

— Тогда бегите в фотоателье.

— Закрыто, воскресенье же.

— Не нервничайте. Сейчас подумаю.

— Не нервничайте, легко сказать. Вам бы такое на голову свалилось. Для чего я вам платила?

— Для того и платили, чтобы в нужный момент я был на вашей стороне. Но если моя помощь более не нужна, я откланяюсь.

— Нет-нет, подождите. Простите, вспылила.

— Ну хорошо. Есть фотограф, мы приедем вместе, сделаем снимок, но это удлинит время изготовления паспорта. Вам на это время нужно где-то спрятаться.

— На даче подойдёт?

— Ну какая дача? Вас же там первым делом найдут.

— У кумы разве? Она в пригородной деревне живёт.

— Никаких родственников, их первым делом проверять будут. Думайте. Есть знакомые, о которых никто не знает?

— А может быть у вас?

— Вы с ума сошли? Я в коммуналке живу, у меня соседей два десятка человек, и каждый с удовольствием потом сдаст и меня и вас.

— Разве что… есть один завскладом. Пожалуй, можно у него переждать.

— Отлично! Говорите адрес, через два часа мы будем у вас. Приготовьте деньги.

— Сразу всю сумму?

— Простите, этот специалист без оплаты не работает. Бывали случаи, когда человек документы получал и поминай, как звали. Поэтому деньги вперёд. И да, измените как-то внешность. Постригитесь там, макияж смойте, смените одежду на более скромную, украшения тоже лучше снять. Нужно кардинально подойти к вопросу. Чем меньше вы будете похожи на себя, тем меньше подозрений вызовете в дальнейшем.

— Ох ты ж, господи.

— Адрес говорите. Куда подъехать?

— Ракитная, пять. Там промзона, склад.

— Мужайтесь. С богом.

Я положил трубку и выдохнул. Сходил в магазин, прикупил бутылку Хванчкары и насвистывая, отправился к Розочке. Ещё масса времени, всё успею — и Бориса вызвать и с Розочкой выпить вина.

Рыбка прочно сидит на крючке. Такие как эта дамочка, сына родного продадут, лишь бы выйти сухими из воды. Сейчас она по тихой заберёт из сейфа деньги и свалит, оставив коллектив разбираться с завтрашней «проверкой». А потом она стряхнёт с себя весь лоск, подвяжется старушечьим платочком и будет дрожать от страха на складе. Интересно, как скоро до неё дойдёт, что её обули? Надо будет ей строго-настрого запретить звонить и близко подходить к магазину и к дому. Мало того, что она проворовалась, так ещё и эгоистка редкостная. Ни слова о семье и коллегах. Такая достойна помучиться подольше. Было бы чудесно, если она какой-нибудь попуткой или автобусом действительно свалила из города. Скатертью дорога.

У Розы я первым делом поцеловал мою сладкую девочку, на вопрос, чего так долго, сказал, что была очередь. Розочка ушла за штопором, а я набрал Борьку.

— Друг мой, бросай все дела, ты мне срочно нужен.

— Сэв, я не могу, у меня…

— Дело жизни и смерти. Через два часа ты должен быть около железнодорожной станции на переезде. Если всё выгорит, закатим пир в честь моего дня рождения.

— Как, у тебя день рождения?

— Ну да, Боря, я разве не сказал? Не имеешь права отказать имениннику.

— А я тут в гости собрался.

— Позовёшь своих гостей к нам. Всё, отбой, до встречи на переезде. А, да, захвати фотоаппарат. Я видел, у тебя «Зенит» висит на стенке.

— Да я фотографировать толком не умею, и плёнки нет.

— Это неважно, главное, чтобы он был в наличии. И шарфик возьми.

— Какой шарфик? Зачем?

— Длинный, но не сильно тёплый. На шею намотать. Всё, отбой.

В комнату вошла Роза с бокалами и штопором.

— Ты с кем тут разговаривал? — игриво спросила она, покачивая бёдрами.

Ох, детка, доиграешься. Я уже на взводе.

— Борька опять звонил. Дела. Но это всё позже, а сейчас иди ко мне.

Вино мы пили после, и выпить успели только по бокалу.

— Розитта, я сейчас должен уйти, порешать дела, а вечером предлагаю встретиться у Бориса. Закатим пир.

— Ну Севушка.

— Цветочек мой, не могу отложить. Очень важно для карьеры и для нашего будущего. Ну прости, что так, сам не ожидал. Не обижайся, я сегодня именинник, грех на меня обижаться. Придёшь?

— И не надейся от меня таким образом избавиться! — кинула она в меня подушку, но я конечно увернулся. Прилетело по серванту, задребезжало стекло, жалобно звякнул хрусталь.

— Моя грозная богиня, — рассмеялся я.

— Я приду, и ты глаз от меня отвести не сможешь, — встала она.

Чёрт, так я сейчас и впрямь останусь.

— Пока, — махнул я и выскочил от греха за дверь.

На переезде меня ждал нервный Борис.

— Ты чего так долго? — набросился он на меня.

— Немного заплутал. Забыл, какой транспорт сюда ходит.

Я и правда забыл, что не все остановки находятся на своих местах, их же переносили не раз. Ну, выдвигаемся с богом.

Ракитная — это и в наши дни промзона. Железнодорожная станция постепенно обросла складскими помещениями, в наши дни принадлежащие частникам, а в Союзе разным государственным конторам. Дорога, разбитая большегрузами, пылила от каждого проезжающего автомобиля. Благо, по причине воскресенья, их было немного. Мимо нас промчались всего три, громыхающих содержимым кузовов. Но и после них пыль подолгу стояла облаком над дорогой.

Я кратко просветил Бориса о его маленькой, но очень ответственной роли в предстоящем действе.

— Ты шарфик взял?

— Взял. Но в нём жарко. Вот, — вытащил Боря отличный трикотажный шарфик пластелинового зелёного цвета в жёлтую полоску по краям.

— Отлично! Снимай свою куртку, наматывай шарф. Да не так, Боря, он должен свободно болтаться на шее. Это аксессуар творческой личности. Постой, волосы взъерошу. Вот, красота. Твоя задача на сей раз — изображать фотографа. Вспомни Володиного подельника, постарайся ему подражать. Пощёлкай затвором, покрути даифрагму, поправь клиентке плечи, подбородок. Пару минут покрутишься, кивнёшь мне. Мы уже с ней встречались, поэтому постарайся рта лишний раз не раскрывать, чтобы не опознала. Если что-то захочешь сказать, гнусавь изо всех сил. Вот, пришли. Ракитная, пять.

Ворота на территорию базы оказались закрыты, пришлось долбиться добрых пару минут.

— Вы кто такие? Куда идёте? — спросил наконец голос в окошке, открывшемся в створке ворот.

— Нас ждут, — решил не вдаваться я в подробности.

— Кто вас ждёт?

— Женщина, немолодая, полная. Ненашев я.

Окошко захлопнулось, за створкой произошло краткое совещание, после чего воротина заскрипела, приоткрывая щель, в которую мы едва протиснулись.

— Пришли! Вы одни? — взволнованно спросила женщина, которую я едва узнал.

Марта Прохоровна без макияжа постарела лет на двадцать. Пышные кудри были стянуты в гульку на затылке, а сверху воткнут черепаховый гребень. Очки с толстой чёрной оправой окончательно обезобразили её. Невзрачное сизое платье с платком на плечах довершали образ бабки со скамейки у подъезда. Вот там ей самое место.

— Поздравляю, вас и не узнать, — похвалил я старательную ученицу. — Где поговорим?

— Сюда, — позвала она нас в проход между горами коробок. В маленьком тупичке было оборудовано логово с лежаком, кипятильником в бидоне и чифирём в железной кружке. Прекрасно.

— Не будем терять времени, сначала снимок. Валерий, где вам лучше расположиться?

— Зн-десь, — прогундосил Борька, настолько скривившись, ради одного этого слова, что даже я бы его не признал.

— Садитесь, — пригласил я Марту Прохоровну на мешок с крупой.

— А фон? — кивнула она на страшные ящики сзади.

— Не волнуйтесь, всё отретушируется.

Борька сначала ковырялся с крышкой объектива, потом три раза перевёл кадр, укрутил диафрагму в ноль и без предупреждения нажал на затвор.

— Ой, мне кажется, я моргнула! — спохватилась Марта Прохоровна. — Давайте ещё кадр.

Борька взглянул на меня.

— Валяй, — от щедрот души разрешил я ещё один снимок.

Борька «щёлкнул» ещё один раз. И ещё один, чтобы наверняка. На этом его часть работы была выполнена, и он долго колупался, пока упихнул «Зенит» в жёсткий футляр. Я времени не терял, повторил на ухо Марте Прохоровне краткий пересказ ранее сказанного и протянул руку за заслуженным гонораром.

— Когда будет готово? — задержала она в ладони пачку десятирублёвых.

— Учитывая ваше плачевное положение, постараемся к полуночи привезти паспорт. Но если немного задержимся, не впадайте в панику. Работа тонкая, требует аккуратности и профессионализма. А вы сидите тише мыши, телефоном постарайтесь не пользоваться и не мелькать перед рабочими. Чем меньше свидетелей, тем вам же лучше. Ну, до встречи! Крепитесь, ещё немного и вы окажетесь на свободе.

— Вы уж поторопитесь. У меня сердце не на месте, кажется, того и гляди, придут за мной прямо сюда.

— Это нервы. Выпейте корвалолу, всё пройдёт.

Оказавшись за воротами, мы с Борькой развили максимальную скорость.

— Вас подвезти? — приостановился пыльный уаз-буханка, едва склад скрылся за первым поворотом.

— Спасибо, отец, — поблагодарили мы.

Через полчаса я триумфально пересчитывал купюры, сидя у Борьки на диване. Гастроном номер девять отныне закрыт для нас. Так печально, того и гляди слеза выкатится.

Глава 9

Вечеринка удалась на славу, не хватило только пиццы и стриптиза. Вместо стриптиза была Розочка, а это ничем не хуже. Пиццы только жаль. Ей-ей, как только встану на ноги, организую фестиваль кулинаров, обязательно приглашу на него итальянцев и без рецепта настоящей пиццы не отпущу. Или внедрю к ним своего человека, с которым и открою потом первую сеть пиццерий, как только это станет доступно.

В качестве культурной программы мы едва не подрались с Борькой, но это случилось ещё до пришествия гостей.

А было так. Сидел я, обмахиваясь веером из червонцев и думал, что мелковато плаваю. Пора расширять горизонты, покорять новые вершины. А чтобы это делать, нужно что? Правильно — связи. Из всех знакомых, что попали в поле моего зрения за эти дни, есть только один человек с выходами на серьёзных людей — Крис. Потому что у Крис есть папа.

— Боря, а вот та девушка, Крис, ну, страшненькая такая, как ей позвонить? Боря, ты оглох?

Тишина, которая сгустилась в дверях, побудила меня оглянуться. У входа стоял Боренька и в глазах его клубилась тьма. Кулаки сами собой сжимались и разжимались. То есть чувак натурально был готов кинуться в драку. При этом вид он имел такой потешный, что хотелось ржать в голосину.

— Ты чего? — кашлянув, чтобы стряхнуть рвущийся смех, спросил я.

— Никогда. Не смей. Так про неё говорить!

— Да что случилось-то?

— Не смей обзывать Крис!

Ого! Это не только Боренька у нас слепой, но и ваш покорный слуга не лучше. Пока я на том квартирнике охмурял Розочку, не заметил, что хозяйский интерес направлен на грубиянку Крис. Точнее, заметил, но не придал этому значения. Вокруг неё увивались все наличные парни, а кому она сама отдаёт предпочтение, мне было не интересно. Шумная, вульгарная, неприятная в целом. Конечно, стоило приглядеться к ней поближе, всё-таки папа. Но кто же так делает, когда Розочка взглядом уже всё пообещала. И вот оно вылезло там, где не ждали.

— Старик, извини, — прижав руку к груди, попросил я прощения. — У меня язык без костей, молотит без разбору. А поскольку моё сердце занято Розочкой, на её фоне остальные девушки кажутся дурнушками. А так эта Крис конечно продвинутая и яркая. И притягивает взгляды. Ты заметил, как на неё все смотрели?

— Заметил, — набычившись ответил Боря. — Зачем она тебе понадобилась?

— Остынь. Мне исключительно для пользы дела, никаких пошлых намёков.

— Она будет сегодня у нас, ты же сам сказал, звать всех к нам.

— Да, было дело. Ну так отлично! Мы с ней почирикаем, ты же не будешь против?

— Смотря о чём.

— О папочке. Исключительно о нём. Он же в горкоме трудится, правильно я помню? А мне позарез нужна помощь влиятельного человека.

— Э, надеюсь, ты не собираешься за него взяться? — испугался Борис.

— А есть за что?

— Слушай, ты говори, да не заговаривайся. Юрий Михайлович — первый секретарь горкома комсомола.

— Ну если первый, то конечно, — протянул я.

— Я серьёзно. Ты его просто не знаешь. Это такой человечище!

— Да и я серьёзно, Боря. Мне просто не к кому обратиться с хорошим благим начинанием.

— У тебя все начинания благие, — улыбнулся наконец Борис.

— А что, не так? Ну так же. А это дело вообще стоит особняком. Детям хочу помочь, святое дело. Если мне комсомол посодействует, что в этом плохого?

— Не представляю, что ты задумал, но…

— Боря, клянусь! Ничего дурного!

— Ну ладно, ладно.

С этой стороны я заручился поддержкой, оставалась Роза. На глазах девушки оказывать внимание другой девушке чревато. Нужен отвлекающий фактор.

От компании мне преподнесли гитару, и я прямо порадовался, хоть и стоила та гитара не больше пятнашки. Состав присутствующих был практически тот же, что и в прошлый раз. Добавилась одна девушка — Ирина.

Ирина работала на швейной фабрике и мечтала шить модную одежду, а не то, что предписывал план. Может пригодиться.

Вот уже два человека, ради которых стоит приложить старание. Роза не в счёт, она и без гитары меня боготворит.

Я задумчиво перебирал струны, пробовал звучание, вспоминал аккорды и бой. Мысли были о другом, а сами руки играть не могли. Пришлось возвращаться на грешную землю и вспоминать популярные мелодии из нашего двадцать первого века. Внезапно оказалось, что большинство застольных родом из дремучего двадцатого века. Сыграл «Yesterday» и «Её глаза» Би-2. Откровенно плохо сыграл и посредственно спел, но публике понравилось. Девчонки впечатлились и просили ещё. Но нет, милые барышни, не в этот раз. На этом я счёл миссию выполненной, поэтому отложил гитару и перешёл к следующему этапу боевых действий. Посигналил Борису, чтобы прикрыл меня, и ненавязчиво пристроился вслед за Крис при выходе на балкон.

Девушка требовательно протянула руку за сигаретой, и я с готовностью угостил её.

— Слушай, Сэв, а кто ты по жизни? — прищурившись, спросила она. — Никак не могу тебя разгадать.

Маловата ты, детка, меня разгадывать.

— И какие были варианты? — усмехнулся я.

— Ты не музыкант, — вдруг выдала парадоксальный вывод эта особа.

— Очень интересно. Почему?

— Сложно так сказать. Ты не похож на всех остальных, что тут выступали. Играешь посредственно, как начинающий. Но, чёрт побери, интересные вещи исполняешь.

— Возможно, я просто не похож на тех, кого видела и знаешь ты? И веду себя иначе по вполне конкретным причинам?

— Ты на мента похож, — ткнула вдруг сигаретой в мою сторону Крис.

А вот это на самом деле интересно.

— Ну-ка, ну-ка, — подтянулся я поближе.

Разговор свернул в нужную мне сторону.

— Появился непонятно откуда и уже претендуешь на звание лучшего друга Бориса. Он в восторге от тебя и твоих талантов. Много слушаешь нашу болтовню, и так загадочно улыбаешься при этом. У тебя задание накрыть Борькины сборища?

— А у тебя?

— Что?

— Ты подозреваешь меня, а я думаю, что всех подозрительнее здесь ты.

— Ну ты нахал, — выдохнула Крис дым мне в лицо.

— Не соскакивай с темы. Папа у тебя крутая шишка. Ты всегда в центре внимания. Все мальчики ходят перед тобой на задних лапках. Ну так кто из нас всех окрутил и хочет сдать оптом?

— Между прочим, у меня мировой отец. Передовой и прогрессивный. И он совсем не считает наши квартирники чем-то предосудительным.

— Да не верю.

— Ну и не верь.

— Может, он у тебя ещё и взяток не берёт?

— Что?! Да ты вообще! Идиот!

— Ну-ну, не кипятись. Если он такой продвинутый и честный, так может, посодействует в одном деле? Детскому дому помочь.

Крис уставилась на меня в немом изумлении.

— Умеешь ты удивить. А причём тут ты и отец, и вообще…

— Ладно, забудь.

— Нет-нет, продолжай, я заинтригована.

— Ты не знаешь, что такое детский дом? Это место, где живут несчастные обездоленные сироты. И жить им там совсем не сладко.

— А ты?

— Я хочу помочь.

— А отец?

— А он лучше знает, на какие рычаги надавить, чтобы сдвинуть с места неповоротливую бюрократическую машину.

— Ну вот, взял и сломал мне всю теорию заговора. Такая шикарная гипотеза была, — стукнула меня Крис кулаком в плечо.

— Так ты поговоришь с отцом?

— Так что ты от него хотел?

— Привлечь комсомол к помощи детдому.

— Я подумаю.

— Думай быстрее. Я завтра туда собирался ехать.

— Что за спешка?

— По личным причинам.

— Посмотрим.

— Посмотрите, сделайте одолжение.

— Сделаю. Но при двух условиях. Я расскажу ему о тебе и моих предположениях насчёт твоей профессии. Глядишь и заинтересуется.

— А не боишься, что вместо заинтересованности он попросту прикроет Борькину лавочку.

— Не прикроет. Он Борьку любит и многое ему прощает. Как я уже говорила, он у меня продвинутый старик. Глядишь, такой необычный кадр, как ты, его заинтересует.

Ха! А моя версия наобум, что Крис тут самая подозрительная, не такая и дикая. Сама она, может, и не сдаст приятелей, но папа на эту компашку собирает досье. Необычные люди его интересуют. Разумеется, совершенно бескорыстно. Так, на чёрный день. Впрочем, выводы будем делать после личной встречи.

— Погоди, это было первое условие. А второе?

Крис быстро приблизилась, обхватила мою шею двумя руками и прильнула в поцелуе. Предсказуемо. После Би-2 чего ещё ждать? Надо было Высоцкого играть. Или КиШа. Хотя нет, КиШ я пока не потяну. Но раз теперь у меня есть гитара, надо потихоньку тренироваться.

А Крис? Ну нет, не готов я пока сменять мой прекрасный цветок на этого гадкого утёнка.

За корочками к Володе я ехал с особым чувством предвкушения. Собственно, он не подвёл. Удостоверение майора п/я КВ-780205 получилось ощутимо подлинным. Чуть потёртое, оно имело запах настоящей ксивы.

Я будто наконец оделся после того как появился в этой новой жизни голым. Всё правильно, люди не приходят в мир одетыми. Вот и я — возродился для новых свершений.

Не откладывая в долгий ящик, тут же и приступил к должностным обязанностям.

Первым делом забежал в продуктовый, утёр скупую мужскую слезу при взгляде на ассортимент конфет. Преобладали раковые шейки и гусиные лапки. Грушевая карамель истекала липким повидлом, просочившимся через обёртки, и аппетита не вызывала. Это при том, что в городе две кондитерские фабрики! Вопросик у меня к руководству магазина. Мне же не заржавеет устроить вояж, подобный девятому гастроному. Потому что комсомол комсомолом, а мои личные дары детям должны быть приличного качества.

Я нагнулся над витриной и позволил свежеобретённым корочкам выпасть из нагрудного кармана. Цепкий взгляд продавщицы моментально зарисовал их, хотя я и упихал обратно своё главное оружие.

— Что же, девушка, у вас такой ассортимент бедный? А шоколадных конфет совсем нет? — капризно поинтересовался я.

— Ну что вы. Конечно, есть. Рабочие замешкались. Сейчас принесут. Галя! — гаркнула продавщица, аж в ушах зазвенело.

— Чего кричишь? Напугала, — вынырнула из-за шторки в подсобку Галя.

— Постой за меня. Я быстро, — улыбаясь в мою сторону, рванула продавщица за кулисы. — Подождите минутку, мужчина, я принесу.

Я усмехнулся и мысленно засёк время. Не прошло и минуты, как на сцену вступила целая бригада подсобных рабочих с коробками наперевес.

— Вот, пожалуйста. Вам каких? Маска, Кара-кум, Ромашка, Буревестник?

— «Мишка на севере» есть?

— Нет, к сожалению. Есть «Красная шапочка».

Народ, бродивший по магазину, моментально навострил уши и выстроился за мной.

— Кто крайний за конфетами? — раздалось по цепочке.

— Что дают? Конфеты, конфеты шоколадные, — унеслось вдаль.

Когда я выносил свои заслуженные сладости, народ начал прибывать извне. Весть о конфетах, как набат, разносилась по близлежащим улицам.

Следующей целью был детский дом. Я узнал номер нужного объекта и засел за телефон. Сделал пометку в памяти — разжиться телефонной книгой. Надоело названивать в справочную. К тому же, это след. Предпочитаю не оставлять ненужных следов.

— Майор Казаков, комиссия по проверке работы детских социальных учреждений. Директора пригласите. Нет на месте? А вы кто? Завуч? Ну тогда с вами переговорим. Представьтесь, будьте так любезны. Марина Дмитриевна? Прошу подготовить отчёт о работе за предыдущую, десятую пятилетку и начало одиннадцатой. Динамику, развитие, успехи. Особо интересуют вопросы снабжения. Проблемы вынести отдельным документом. Задача ясна? Исполняйте. Сроки? Вчера, милая барышня. Я через час буду у вас.

В детском доме было тихо. Сон-час, что ли?

— Майор Казаков. Я звонил, — вынул я ксиву при входе.

— Я Марина Дмитриевна, завуч.

— Очень рад. Рассказывайте, как живёте, всего ли хватает, какие проблемы?

— Понимаете, товарищ майор, в нашей форме отчётности…

— А где дети? — спросил я, вступив под сень казённых сводов.

— Обед, — сладко улыбаясь, сообщила тощая и пронырливая тётка. Она мне с первого взгляда не понравилась.

— Идёмте, посмотрим. Это от нашей комиссии маленький подарок ребятам. Прошу раздать к обеду, — протянул я конфеты, фасованные по серым кулькам.

— Но это не положено, меню… — запротестовала она.

— Ничего, в честь праздников можно отступить от правил.

— Да, но…

— Мне что, самому их раздать? Приятного аппетита, бойцы! — вошёл я в дверь, из-за которой мы наблюдали за обедом.

— Спасибо, — отозвался дружный хор.

— Как мы приветствуем гостей? — вынырнула вперёд меня воспиталка.

Дети задвигали стульями и начали вставать. Бедные вымуштрованные дети.

— Садитесь, садитесь, кушайте. Сегодня у вас к обеду будет сладкое. У кого есть просьбы, жалобы, не стесняйтесь, говорите, — разрешил я.

Наступила полная тишина. Дети переглядывались, но молчали.

— Понятно. Боитесь. Ну ничего. Я здесь не в последний раз, к следующему визиту подготовьте свои вопросы в письменной форме. Я привезу специальную опечатанную коробку, куда вы сможете их опустить. Никто не увидит, что вы туда кладёте, ваши записки прочитает лишь специальная комиссия, цель которой — улучшить вашу жизнь. А если вас начнут запугивать и запрещать писать эти записки, то этот человек больше никогда не будет воспитателем детей. Ясно вам, Марина Дмитриевна?

Я дождался, когда кухработник начала выдавать по две конфетки на блюдца с хлебом и только тогда вышел. Две конфетки — слишком мало. Надо что-то масштабное замутить.

— А у персонала есть какие-нибудь жалобы, просьбы? Что есть, чего недостаточно? — решил я копнуть с этой стороны.

— У нас всё хорошо. Не понимаю, откуда взялась проверка, мы очень аккуратно относимся к документации.

— Бумаги сложите в коробку какую-нибудь, — оценил я масштаб работы. — Я забираю их с собой, изучим комиссионно. По итогам будут приняты меры.

— А в чём дело, собственно говоря, товарищ майор? — насмелилась Марина Дмитриевна.

— Сигнал поступил в администрацию. Обязаны проверить.

— Какой сигнал? Куда поступил? Это какая-то ошибка.

— Не беспокойтесь, в ходе проверки мы будем беседовать с персоналом. Все обстоятельства выясним и изложим в акте.

Я шёл прочь от детдома, прижимая к боку коробку с документами. Не понравилось мне внутри. В будущем здесь тоже не всё кудряво, но затравленные взгляды нынешних детей напомнили мне о громком деле, в ходе которого выявили недостачи продуктов и снабжения в целом. Кто-то тут в особо крупных размерах воровал, жаль, фамилий не помню, давно я это дело видел, ещё по студенчеству.

А теперь в администрацию. Даже хорошо, что приду не с пустыми руками.

Глава 10

«Продвинутому старику» на вид было лет сорок-сорок пять. Примерно как мне в прежней жизни, а может даже моложе. Почему бы нет. Сколько той Крис лет? Студентка сопливая.

Встречались в кабинете на третьем этаже администрации, с окнами на главную городскую площадь с фонтаном.

— Юрий Михайлович? Майор Казаков, — представился я и протянул раскрытые корочки.

— Казаков? Майор?

Салицкий подвис. Ненадолго, секунд на десять, но в это время на его лице отобразилась такая напряжённая работа мысли, что хоть ставь принтер и распечатывай.

— Вы тот самый Казаков? — наконец отмер он. — От Кристины?

— Да-да, он самый.

— А не молоды вы для майора? — прищурился он.

— А не староваты вы для комсомольца? — парировал я, не моргнув глазом.

Майором был в прошлой жизни, с фига ли мне понижать себя в звании? Потому что я молодо выгляжу? Ха! У нас, тайных агентов, так принято.

— Допустим. Что вы хотите?

— Прежде всего конфиденциальности. Любая информация обо мне должна остаться в стенах этого кабинета. Род моей деятельности не предполагает публичности.

Кивок со стороны собеседника должен был убедить меня, что он принимает правила игры. На самом деле девяносто процентов людей после фразы «только между нами» спешат поделиться сокровенной тайной с другом, коллегой, женой. Так что любое обещание сохранить вашу тайну касается разве что публичных упоминаний об этом. Ну да мне большего и не надо.

— А чем вы занимаетесь, майор? И что за история с Борисом и Кристиной?

— Вы внимательно рассмотрели моё удостоверение? Совершенно секретное предприятие. Совершенно! Секретное! Было бы оно совершенно секретным, если бы его сотрудники на каждом углу кричали о том, чем занимаются? Могу сообщить лишь то, что необходимо в данных обстоятельствах, а остальное не является предметом для разглашения.

— Хорошо, но про мою молодёжь вы можете ответить? Пожалуйста.

— Юрий Михайлович, давайте начистоту. Шалости вашей подопечной молодёжи вовсе не шалости. Вы и сами это знаете. Поверьте, я прекрасно понимаю и их и вас. Ну слушают дети музыку, что такого. Я сам музыку люблю, заграничную в том числе. А вы знаете, что они не просто собираются тесным кружком побренчать на гитаре, а продают билеты на свои сборища? И там бывает довольно много народу, по несколько десятков человек. Подобные мероприятия подрывают советские устои. Сегодня ты танцуешь джаз, а завтра Родину продашь. Вдумайтесь в эти слова. Это не огульная пропаганда. Я к ней вообще отрицательно отношусь. Но это новая реальность, которую строите вы и ваши дети. Они ведь и впрямь продадут Родину, и очень скоро. За джинсы, жвачку и сто сортов колбасы. Знаете, что будет, когда развалится Советский Союз? Лучше бы не знать, но придётся. Вам точно не понравится.

Я был вынужден прерваться, потому что Юрий Михайлович поперхнулся водой из стакана, которую как раз налил из хрустального графина и отпил.

— Всё в порядке? — похлопал я его по спине.

— Да, кха-кха. Благодарю.

— Напугал я вас? Вижу, напугал. Бойтесь, Юрий Михайлович, но не меня бойтесь, а себя и этих милых невинных деток. С моей стороны вам ничего не грозит, вольнодумствующая молодёжь не мой профиль. Да и квартирникам у Бориса конец. Отныне он работает со мной, некогда ему заниматься глупостями.

— Для чего тогда вы пришли?

— Разве Кристина не говорила? У меня назрел ряд вопросов, необходимо ваше содействие.

— Про детский дом что-то. Но это не совсем моя компетенция.

— Понимаю. Однако вам проще направить дело в нужное ведомство, мне не хотелось бы каждый раз объясняться, кто я, и какое отношение имею к подобным делам.

— А вы его имеете?

— Юрий Михайлович, договорились же, — укорил я Салицкого.

— Хорошо-хорошо. Что за дело, давайте посмотрю, чем могу помочь.

Я водрузил свою коробку на стол совещаний и указал на неё:

— В этой коробке документы из детского дома номер пять. Необходимо тщательно изучить отчёты и нужды детского дома, выяснить, поступает ли помощь от шефов и если да, то в каком объёме, наладить поставки необходимого оборудования, одежды, продуктов, игрушек. При любых подозрениях на расхищения, приписки, жестокое обращение с детьми сигнализируйте мне. Человека, который будет заниматься документами, настоятельно попросите ответственно подойти к делу, не с формальной точки зрения, а как… ну скажем, старшего брата, у которого в детдоме младший брат. Со своей стороны, обещаю любую помощь и содействие. Если руководство будет высказывать недовольство и сопротивление следствию… простите, оговорился, — проверке, сигнализируйте мне, разберёмся.

— Такое ощущение, что это не просто проверка.

— А разве бывают просто проверки? Разве их суть не выявить нарушения и не пресечь их? Ну что, возьмётесь?

— Могу я привлечь специалиста из отдела образования?

— Можете. Только найдите того, кому можно доверять.

— Даже так?

— Увы, Юрий Михайлович. В органах власти порой работают люди, далёкие от идеалов коммунизма.

Салицкий побарабанил по столу, прихлопнул ладонями лакированную столешницу, принимая решение.

— Хорошо. Выполним вашу просьбу.

— Я в вас не сомневался, — улыбнулся я, придвигая коробку поближе к хозяину кабинета.

— Как будем держать связь? Через Бориса?

— Я сам буду звонить. А если возникнет что-то неотложное, тогда через него.

— Тогда, до связи? — вежливо намекнул Юрий Михайлович, что визит окончен.

— Это ещё не всё, — поглубже умостился я в кресле.

— Не всё? — нахмурился мужчина.

— Сущий пустяк. Мне нужны координаты городского совета ветеранов. А ещё лучше, если у вас есть списки советов по районам и советов различных предприятий. Не придётся время терять, пока всех обзвоню. Поручили вот поздравить ветеранов, а времени, сами понимаете, практически не осталось.

— Можно сделать проще. Наши девочки как раз занимаются оформлением поздравительных открыток, потом их будут разносить, могут и ваши прихватить, если на то пошло.

— Было бы замечательно. Как нам это организовать?

— Хм… у вас есть готовые бланки, открытки?

— Нет, но будут в ближайшее время.

— Отлично. Тогда несите, а я девушкам дам задание разослать их вместе с нашими.

— Вот спасибо, вы меня здорово выручите.

— Ерунда. Может ещё что-то?

— Да, последнее. У вас нет ли ненужной телефонной книги? Не снабдили меня, а я без неё как без рук.

— Сейчас найдём. Светлана Сергеевна, — ткнул Салицкий кнопку селектора. — У вас не завалялась лишняя телефонная книга? Я помню, их много было. Есть? Замечательно, принесите, пожалуйста.

В общем и целом я остался доволен результатами визита. С Салицким можно иметь дело. А если он выполнит всё обещанное, будет и вовсе отлично.

Из администрации я вышел с толстым томом в коричневом твёрдом переплёте подмышкой. Был соблазн пообедать, не отходя от кассы, точнее, не выходя из здания горсовета. У них неплохая столовая. Но часы тикали. Ещё два дела на сегодня.

Сначала в типографию. Поздравительные бланки должны быть солидными, без художественной самодеятельности. Но моментально такое не напечатают. А могут и вовсе отказать. У них поди завал перед праздником. Но мне такой шикарный повод нельзя упускать, поэтому буду убеждать.

Типография с дореволюционных времён находилась на втором этаже старинного здания. Она и в наши дни там находится. Ступени, ведущие наверх, за сто лет приобрели плавные изгибы в середине. Не исключено, что какой-нибудь товарищ Киров или Троцкий, отбывая у нас ссылку, шагал по этим ступеням, чтобы напечатать революционные прокламации и воззвания к рабочим и служащим. Типографские работники, конечно были на стороне добра, то есть пролетариата. Они давно требовали улучшения условий труда, восьмичасового рабочего дня, права на собрания и митинги. А хитрозадые хозяева-либералы, хоть и поругивали царя, от собственных служащих требовали работы и ещё раз работы. Я бы тоже возмутился, если бы меня заставляли работать по двенадцать часов в день. Впрочем, по сути так оно и выходило, если посчитать. Опер, он только официально имеет график работы. На деле он пашет от рассвета и до забора — сколько понадобится, чтобы нарыть улики, доказательства, вынуть преступника из-под земли и представить пред светлые очи правосудия. Разница в том, что я работал не по приказу, а по велению совести.

— Здравствуйте, гражданочка, — остановил я мимо пробегающую молоденькую девушку. — Где у вас срочные заказы принимают?

— А мы сейчас не принимаем, — пожала она плечами. — Особенно срочные. Очень много заказов, и все срочные, оплата не успевает проходить.

— А если очень-очень нужно? В интересах Родины.

— Ну если очень-очень, тогда идите к директору.

— А разве вы не директор? — удивлённо округлил я глаза.

— Нет, я в бухгалтерии работаю.

— Надо же, а так похожи. Хотел презент отдать, чтобы вы были благосклонны ко мне, — продемонстрировал я шоколадку. — А, будь что будет. Возьмите, это вам за вашу красоту. А если вы мне подскажете, где тут кабинет директора, я вас ещё и поцелую.

— В конце коридора дверь направо. Только целовать меня не надо.

— Это почему же? Заслужили ведь.

— В другой раз, — увернулась она.

— Девушка, подождите. Раз целоваться вы не хотите, окажите маленькую услугу, подержите мой фолиант, пока я к директору хожу, неудобно, когда руки заняты.

— Ладно, давайте. Но это только из-за шоколадки, учтите.

— Вот спасибо. Берегите его, это очень ценная вещь, с трудом достал, дефицит.

— Я вот в этом кабинете, зайдёте и заберёте потом, как свои дела решите.

— Непременно зайду, моя фея. Полюбуюсь ещё раз на вас.

Дверь директорского кабинета была основательная, дубовая, в обрамлении резных наличников. Бронзовая табличка на ней гласила «Директор типографии № 1 Сибирякова Анна Михайловна». Я собрался, коротко стукнул в дверь и вошёл решительным шагом.

— Здравия желаю, майор Казаков.

— Добрый день! Вы по какому вопросу? — смотрела на меня поверх очков немолодая чопорная женщина, сидящая за старинным письменным столом.

И перед ней, ей-богу не вру, стоял самый настоящий письменный прибор с чернильницами, допотопным дыроколом, прессом и деревянным узорчатым ножом для разрезания бумаг. Такое ощущение, что она тут со дня основания типографии сидит.

Корочки она внимательно изучила сквозь очки, не проявив ни малейших эмоций. Ощущение, что из нас двоих это она настоящий агент КГБ.

— Я вас слушаю, — налюбовалась она наконец на мой документ.

— Нашему предприятию необходимо оформить срочный заказ — поздравительные бланки к Дню Победы.

Анна Михайловна открыла рот, чтобы изречь вопрос, напрашивающийся в таком случае. Но я не дал ей сказать.

— Позвольте, договорю. Так вот, мы ждали груз с бланками из столичной типографии, а когда стало ясно, что вовремя он не придёт, приняли решение обратиться в местную типографию для срочной печати.

— А что случилось с вашим грузом?

— Не могу знать. В конце концов это наверняка выяснится, но времени на рассылку не останется.

— Вы понимаете, что просите почти невозможного, и я в полном праве отказать вам?

— Понимаю. Не для себя прошу.

— Только потому, что ветераны не виноваты в чужом разгильдяйстве, я пойду вам навстречу. Это же и с бухгалтерией проблемы, пока ваша оплата пройдёт.

— Об оплате не беспокойтесь, я прямо сейчас рассчитаюсь наличкой.

— Наличкой. А вы знаете, что ваша наличка, это головная боль для бухгалтера? От организаций мы принимаем только безналичную оплату. Наличными разве что от частного лица можем оформить.

— Мне без разницы, давайте от частного.

— А вам потом возместят затраты?

— Пустяки. Честь предприятия важнее.

— Впервые слышу о вашем предприятии. Ну да ладно.

— Сибирский отдел недавно создан, поэтому впервые. Но, надеюсь, ещё услышите. В качестве компенсации морального вреда обещаю ещё не один заказ в ближайшее время.

— Вы что же думаете, мы тут без дела сидим, и нам работы мало?

— Но вы же примете у меня следующий заказ? Обещаю больше никаких внеплановых вторжений.

— Ладно, подождите в коридоре, я вам дам специалиста из производственного отдела, с ним обсудите все тонкости.

Через пять минут меня отправили по кабинетам в компании худосочного паренька.

— Если бы вас устроил стандартный бланк, это намного упростило бы дело, — чуть заикаясь, объяснял тот.

— Бланк устроит, а текст у меня свой. Вот, — протянул я набросанный от руки текст поздравления. «Дорогие ветераны! Коллектив предприятия п/я № 780205 от всей души поздравляет вас с Днём Победы! Желаем крепкого сибирского здоровья, активного долголетия, счастья Вам и Вашим родным». И подпись «Зам. Начальника Сибирского отделения предприятия п/я № 780205, майор В. И. Казаков».

Потом мне показали, какие стандартные бланки у них есть, продемонстрировав образцы в альбоме, выбрали цвет и шрифт, посчитали, во сколько обойдётся этакая роскошь. Записали на листочке сумму к оплате. Получилось восемь рублей пятьдесят копеек. Это с доплатой за срочность. Даже неловко как-то. В бухгалтерии, куда я пришёл оплатить услуги, меня встретила знакомая мордашка и коричневый том. Чёрт, а ведь чуть не забыл про свою главную ценность. Моя ты хорошая, иди к папочке, ты ж в моей работеосновной инструмент. Девушка Верочка, отчаянно строя глазки, выписала мне чек, приняла мой червонец и изыскала сдачу — рубль из картонной коробочки и пятьдесят копеек из жестяной баночки из-под монпансье. Я послал ей воздушный поцелуй и пообещал заглядывать почаще.

Бланки обещали изготовить к послезавтра, но на всякий случай попросили телефончик, куда позвонить, когда будет готово.

Я глянул на часы — надо поспешить, а то приду к шапочному разбору. А мне надо не просто встретить Розочку, но ещё дать ей поручение. На почте я обнаружил толпу, сквозь которую с трудом пробился к стойке, за которой как пчёлка работала моя девочка. Какие-то социальные пособия дают? Пенсию? А разве её на дом не приносят? И причём тут домохозяйки и молодёжь? Редкая марка? Очередной дефицит образовался?

— Куда лезете, молодой человек! — возмутилась очередь.

— Я только спросить, — стандартно ответил я.

— Откуда ты тут? — удивилась Роза.

— Мне открытки нужны с девятым мая.

— Давай позже.

— Позже всё разберут.

— Тогда вставай в очередь, а то тебя растерзают.

— Мне много надо. Ты не можешь подмениться на пять минут? Я бы всё объяснил.

— Ох, не знаю, попробую.

Я позволил очереди выдавить себя к стенке, откуда и наблюдал за напрасными попытками Розочки отлучиться дальше чем до стеллажа с коробками. Все призывы кому-нибудь сменить её, остались без ответа. Меня эта способность работников почты растворяться среди коробок и стеллажей всегда изумляла. Наконец терпение моё иссякло, я вынул корочки и, подняв их над головой, громко обратился к жаждущим моей девочки одуревшим в очереди людям.

— Пропустите, граждане. Пропустите милицию! Сохраняйте спокойствие, без паники! Сейчас во всём разберёмся.

Граждане немедленно оживились и переключили своё внимание на меня. Кажется, они даже забыли, зачем все сюда припёрлись.

— Что? Что случилось? Кошелёк украли? Где?

Наконец мне удалось добраться до Розочки, я поднырнул под стойку и строго велел ей следовать за мной.

— Граждане, не волнуйтесь, всех обслужит другой работник почты. Гражданка Хатаева? Пройдёмте для записи свидетельских показаний.

Толпа затихла, предчувствуя сенсацию. Под тихие шепотки мы удалились во внутренние помещения.

— Что ты творишь? Ты зачем это сделал? Что я начальству скажу?

— Положись на меня, — повёл я девушку в подсобное помещение. — Где начальник отделения? Вас там народ требует.

— Что? Роза Осиповна, что происходит?

— Почему у вас одна касса работала? Накопили очередь, аж на улице торчит.

— Вы кто?

— Я кто? — сунул я красные корочки под нос начальнице. — Вы в зал выйдите, что за столпотворение?

— Товарищ милиционер, я сейчас всё объясню. Это недоразумение. Пакеты нам привезли по ошибке. Но пока мы это выясняли, Роза Осиповна их пустила в продажу.

Тётка пихнула Розу в бок и сделала страшные глаза.

— Она у нас очень ответственная, и лучший работник. У неё всё прямо на лету расхватывают, не успеваем заказывать. А тут пакеты.

Пакеты? Что за чушь? Ну да, видел я людей с пакетами, но как-то не придал этому значения. А сейчас забрезжило подозрение, что неспроста начальник почтового отделения заикается и оправдывается каким-то откровенным бредом.

— Пакеты, говорите. А ведь я по другой надобности пришёл.

— Ой! Так вы не из-за пакетов? А что тогда?

— Открытки купить зашёл, а тут такая толпа.

— Открытки? Господи, будут вам открытки. Сейчас покажем.

— Мне много надо.

— Найдём. Вы посидите, я сейчас. Маша, Таня, вы чего сидите? Бегом на обслуживание, а то нас приступом возьмут.

Глава 11

Открыток в количестве ста штук не нашлось. Точнее, предложенные варианты мне не подходили. Открытка должна быть двойная, чтобы мой поздравительный бланк вложить внутрь. Ещё лучше, если открытка будет в конверте.

Таких наскребли всего десяток. Зато начальница отделения обещала подсуетиться и собрать нужное количество у коллег и со склада Главпочтамта до послезавтра, к моменту, когда будут готовы бланки.

— Ничего не хочешь мне сказать? — поинтересовалась Розочка, когда мы шли неспешным шагом домой.

— А ты? — спросил и я.

В принципе, ситуация мне была ясна, но хотелось послушать, что скажет моя девочка. Она-то в курсе, что за пакеты продавала, или ей начальница тоже лапшу на уши навешала?

— А что я? Ну пакеты, ну левый товар, да все так делают, чего только не продают на почте. Наталья Семёновна вообще хорошая. Достаёт дефицит, мы продаём его потихоньку, а она нам приплачивает. Всем хорошо. Это сегодня как с цепи сорвались с этими пакетами. И цена-то по три рубля за штуку никого не испугала. Видел, сколько желающих собралось?

— Ага, видел.

— А я всем нашим отложила по пакету, — гордясь собой, сообщила девушка. — Тебе тоже.

— Спасибо за заботу, мой цветочек, — поцеловал я её. — Вот тебе три рубля. Оставишь мой пакет себе, будет запасной.

— Ты мне его отдашь? — с таким искренним изумлением и восхищением спросила Роза, что я рассмеялся.

Рыцарь плаща и пакетов, млин. Как объяснить советскому неискушённому человеку, почему я ржу, сцука, с дефицитных импортных пакетов? Они же их чистят, стирают и на верёвочке потом сушат.

— Для тебя не жалко, — пафосно сообщил я.

Не рассказывать же ей, что пакет по задумке одноразовое мероприятие, и в настоящее время загадили планету пластиком основательно.

— Ну, теперь твой черёд. Чего я о тебе не знаю? Что за документы ты демонстрировал Наталье?

— Раз уж так вышло, смотри.

Розочка зашевелила губами, проговаривая про себя мою новую профессию.

— Майор? — неверяще переспросила она.

Я развёл руками: как уж есть.

— Тот день… ты следил за нами? Значит Борису не показалось.

— Ох, моя мнительная Роза, — засмеялся я, прижимая её к своему боку. — Живите спокойно, я маленьких не бью. А вот таким как твоя Наталья с её пакетами стоит побеспокоиться.

— Я и с этой стороны замаралась, выходит. Я ведь тоже связана.

— Да брось, много ли корысти ты с этого поимела? Пять рублей прибавки к зарплате? Не тот масштаб.

— И что теперь с Натальей будет?

— А это уж зависит от её поведения. Возьмётся за ум, встанет на путь исправления, — глядишь, минует её чаша сия. Но раскаяние должно быть искренним и чистосердечным. Я буду наблюдать.

— Сева, а если её возьмут, нас тоже? Скажи правду, я лучше буду готова, чем в один прекрасный день нагрянут с собаками и наручниками.

— Обещаю, тебя это не коснётся.

— Но ведь допросят, а она и скажет, что все торговали.

— Розочка моя. Ты немножко путаешь. Я не милиция, полномочий у меня больше, и методы у меня свои. С тобой всё будет очень хорошо. А кто посмеет тебя обидеть, будет иметь дело со мной.

— Подожди-ка! Ты про Малиновского неспроста интересовался?

— Это вопиющий случай, и виновный должен и будет наказан, даже не сомневайся.

Для Антоши у меня целый пакет мероприятий предусмотрен. И коль уж завтра у меня выходной, я планирую посвятить этому делу некоторое количество своего времени. Надеюсь, Салицкий уже поделился обо мне по большому секрету с кем надо.

Крис позвонила вечером, когда я уже сам был готов звонить ей.

— Это Крис. Тебя, — раздувая ноздри, сообщил Борька.

Вчера я его от души поблагодарил за службу, но он нюхом влюблённого чуял, что девушка уплывает мимо кассы вот прямо на глазах. Я её после того поцелуя на балконе хорошенько встряхнул за плечи и выставил в комнату. Она мне совсем для другого нужна. Разборки с Борисом и Розой не входят в мои планы.

Я усиленно жестикулировал, чтобы Борька свалил из зоны слышимости, но тот нарочно встал в дверях, всем видом демонстрируя, что уходить не собирается. Надо сделать ему внушение. Дела прежде всего. Пусть страдает по своей Крис в нерабочее время. И моё и своё. А пока она мне нужна, пусть засунет своего внутреннего Отелло куда подальше. На эту взбалмошную эпатажную грубиянку у меня далеко идущие планы.

Поэтому звонок был жданный и гаданный. Да! Она клюнула. По-другому и быть не могло.

— Слушаю, — сообщил я в трубку.

— Поздравляю, товарищ майор. Здорово ты нас всех провёл. Рубаха-парень, на короткой ноге со всеми. Ну не сволочь, а?

— Что, папа здорово всыпал? Задница небось горит от ремня, — засмеялся я.

— Да пошёл ты! — с чувством выругалась Крис и бросила трубку.

Совсем страх потеряла. Ну ничего, завтра мы поговорим по-другому.

— Товарищ майор, значит, — буркнул Борька, забирая аппарат.

— В проводах не запутайся, студент, — крикнул я ему вслед.

Надо объяснить парню, что происходит. На обиженных конечно воду возят, но Боря пацан неплохой и временами полезный. Во всяком случае, небезнадёжен.

— Боря, — позвал я.

Тишина.

— Борька!

Молчит.

— Борис, ну ты-то на что обиделся? — зная, что он всё слышит, продолжил я.

— Ты нас сдал! — завопил вдруг он. — Крис мне рассказала.

— Ну а ты чего хотел? Таскаешь к себе незнакомых людей, а потом удивляешься неприятностям? Да как у тебя полквартиры не растащили, я диву даюсь. И потом, кому я вас сдал? Юрь Михалычу? Ну поорёт немножко Криськин папа, а вдруг втемяшит в ваши головушки умные мысли? Да ты не переживай, я завтра ему позвоню, и он вас сразу простит.

Молчит.

— Ну хочешь, я вас с Крис сведу?

Нет, Борька всё-таки небезнадёжен. Почти как тень отца Гамлета — беззвучен и текуч возник в дверях. Глаза блестят, ручонки подрагивают.

— Ты сможешь это сделать?

— Да плёвое дело. Смотри. Завтра мы вызываем Крис к нам, и открываем страшную тайну. Ты не просто Борька, студент, очкарик и меломан, ты совершенно засекреченный мой помощник, пока внештатный, а в дальнейшем официально трудоустроенный в наш чудесный почтовый ящик КВ-780205. Более того, если Кристиночка пообещает себя хорошо вести, мы и её трудоустроим на полставки секретным агентом. Будет пользу приносить. И папе мы так и скажем, завербовали мы вашу Кристинку, никакой больше антисоветчины, сплошная польза государству. И дальше вы с Кристинушкой работаете в паре, плечом к плечу, локтём к локтю. Ну какая девушка устоит перед таким бравым напарником? Особенно, если он не ушами хлопать будет, а грамотно располагать к себе.

— Тьфу ты, я-то думал ты серьёзно, а тебе лишь бы издеваться.

— Я совершенно серьёзен, Борис. И ты подумай над моим предложением. Мне без помощников как без рук, а ближайшие дела требуют молодых и энергичных исполнителей.

— Опять гастроном грабить?

— Во-первых, не опять, а снова. Во-вторых, не грабить, а экспроприировать награбленное. Ну и в-третьих, помимо гастронома намечен ряд сугубо гуманитарных миссий, имеющих целью своей восстановление справедливости без каких бы то ни было корыстных устремлений. И первая цель — Малиновский. Кристинка идеальный исполнитель, ей даже прикидываться почти не придётся. Она уже учится в том же вузе. Ну просто лучше не придумаешь.

— А зачем тебе, чтобы она там училась?

— О, Боря, тут такая замечательная схема вырисовывается. После осуществления моего плана Антон Игоревич получит такого леща от судьбы, что нескоро оправится. Ну так как, ты в деле?

— Мы вернём машину Розе?

— Машину или её эквивалент в рублях, как получится. И попутно бездну унижения и страданий Малиновского. Как тебе такой курс валют?

— Хорошо, я в деле.

— Молодец, возьми с полки пирожок. Но это всё завтра, а пока спать.

Борькин бубнёж сквозь сон я услышал чудом, не иначе. Возглас «Мы с тобой будем тайными агентами, представляешь?!» подбросил меня в постели и заставил примчаться в Борькину комнату.

— Ты что творишь, студент! — выдернул я трубку из его руки, зажимая её ладонью. — Крис, извини, сейчас перезвоню, — сообщил я и нажал на рычаг отбоя.

— Сэв, ты, ты чего?! — подскочил Борис. — Я же…

— Ты же? Ты мне всю операцию на корню загубить хочешь?! Ты кем себя возомнил? Бондом? Штирлицем? Придурок! Кто так с девушками разговаривает?!

— Но ты же сам сказал.

— Это я тебе сказал, честно и без экивоков, потому что ты мужик и в курсе моих дел. Я тебе доверяю.

— Ей я тоже доверяю.

— Ну и дурак. Она избалованная папина дочь, у неё в мозгах одно «хочу» и «дайте». Там корона до небес, за облака цепляется. Чтобы с неё получить хоть какую-то пользу, надо тонко лавировать между самомнением и желанием всем доказать, какая она крутая. А тут ты со своим предложением руки, сердца и прочего ливера.

— Я не понимаю.

Не понимает он. И дальше пусть не понимает, что его Крис не на него запала, а на меня. И чтобы она своё отношение изменила, надо бэтмэном стать.

— Извини, Боря, но тебе рано пока вести переговоры с людьми. Лучше наблюдай за мной и мотай на ус. Так сразу конечно не научишься, это с опытом приходит, но кое-каким мелочам тебя научим.

Я набрал Криськин номер. К телефону, как назло, подошёл папа.

Караулит, не иначе. Засёк, наверное, её интересный разговор с Борькой.

— Юрий Михайлович, добрый вечер, — не растерялся я. — Извините за поздний звонок. Беспокоюсь, как там наши дела?

— Помаленьку, товарищ майор. Передал документы человеку из отдела образования. Опытный специалист, надёжный, неболтливый. По окончании проверки напишет заключение.

— Благодарю за оперативность. Я тоже без дела не сидел. Послезавтра привезу свои поздравительные открытки.

— Поздновато конечно. А завтра никак? Не хотелось бы задерживать наших девочек.

— Боюсь, что никак. Зато могу завтра точно сказать, кому мои открытки нужно нести, а кому нет. Часть я почтой отошлю.

— Хорошо, завтра ждём ваш список. Товарищ майор, тут Кристина. Она утверждает, что вы должны были ей позвонить. Это так?

— Передайте ей трубку на два слова. Крис, слушай меня. Что там Боря наговорил, не знаю, но завтра жду для серьёзного разговора без лишних ушей. Кулинарию на Ленина знаешь? Я там буду в тринадцать ноль-ноль. Если заинтересована — приходи, нет — забудь о Бориных словах и этом разговоре.

Крис конечно пришла. Прибежала. Сейчас и посмотрим, на что способна влюблённая девица сопливых лет.

— Привет, — чуть запыхавшись, поздоровалась она.

Вся такая в джинсах и в какой-то вырвиглазной рубашке с вот таким вырезом. Это она зря конечно, хвастать там особо нечем. Причёска и боевой макияж соответствовали образу сильной и независимой женщины. Ты кому пыль-то в глаза пустить хочешь, девонька?

— Присаживайся, — пригласил я её. — Значит так, люди мы взрослые, говорить будем по-взрослому. Мне с вами нянькаться особо некогда. За отца тебе благодарен, но на этом всё.

— Как — всё, — чуть не выронила она тёмные очки, которые крутила в руках, демонстрируя окружающим свою крутость.

— Да так — всё.

— Подожди. А Борька сказал…

— Не Борька, а Борис. Мой помощник заслуживает уважения.

— Но он сказал, ты меня тоже берёшь!

— Я передумал.

— Почему? Если Борь…я подошёл, чем я хуже? Да у меня мозгов всяко побольше.

— Ну давай подумаем. Он парень. В деле показал себя хорошо. Отличается ответственностью, смелостью, хладнокровностью, обдуманностью решений.

Я безбожно завирал и завышал Борькины достоинства, тем самым обозначая планку требований.

— И самое главное, он стоит доверия. А теперь назови хоть одну причину, почему я должен взять тебя.

Крис аж задохнулась от возмущения и несогласия с подобной точкой зрения. Нечасто значит, тычут тебя мордой в грязь. Как же, принцесса советского розлива, суперзвезда среди серой толпы обывателей. Почти Софи Лорен, только страшненькая, но она об этом не догадывается. А правду считает возмутительно лживой напраслиной. Ну и что? Пошлёшь или как?

— Я… я докажу, что тоже достойна. Испытай меня, дай какое-нибудь задание. Вот увидишь, я не подведу.

Задумчиво-оценивающий прищур даже изображать не пришлось. Я на минутку усомнился, а мне точно нужна эта ходячая проблема?

— Ну хорошо. Будет тебе задание. Но сперва инструктаж. И его соблюдение — это основа основ всего. Ни одна живая душа не должна знать о твоей миссии. Никто, даже Борис. Он работает по своей линии, ты по своей. Если возникнет необходимость объединить ваши усилия, я выдам каждому недостающую информацию. Что бывает за разглашение, надо оглашать? Вижу, надо.

Я вдохновенно перечислил статьи и пункты закона о соблюдении государственной тайны. Российской Федерации правда, но ей и этого достаточно. Надо найти свод советских законов.

— Так вот, это ответственность по закону. Но иногда вред от разглашения совершенно секретных сведений перевешивает букву закона. И тогда человек просто исчезает.

— Как это? — заёрзала Крис.

Она начала елозить ещё на слове «разглашение». Знаю, страшно. Бояться — это полезно. Особенно, когда дело касается моей шкуры.

— Очень просто. Вот был человек — и нет его. И никто никогда не узнает, что с ним стало.

Я ещё хотел рассказать, какие способы избавления от трупов существуют на свете, включая известь и другие химически активные вещества, но взглянув ей в лицо, подумал, что на первый раз достаточно. Готова.

— Ну как, не передумала?

— Нет. Я готова, — упрямо выдвинув подбородок, сообщила она.

Ну, я как-то так и думал. Приятно, что не ошибся.

— Хорошо. Тогда вот тебе задание, по итогам выполнения которого станет ясно, на что ты годишься. Во-первых, никто не должен заметить, что в твоей жизни что-то изменилось. Живёшь, как жила, учишься, гуляешь с друзьями и всё прочее. И при этом собираешь любые сведения о Малиновском Антоне Игоревиче. С кем общается, спит, насколько ценят его коллеги, с кем дружит. Любые мелочи, любые слухи и сплетни. Как только появляется новая информация, несёшь её мне. Если удастся войти в круг его общения, будет просто замечательно. Всё понятно? Вопросы есть?

— Есть один.

— Ну давай.

— А кто это?

— Приехали. Это ваш преподаватель, с кафедры истории КПСС.

— Наш — из нархоза?

— Именно. Ваш, из института народного хозяйства.

— Ясно.

— Это все вопросы? И даже не спросишь, как действовать, с чего начать?

— Разберусь, — вызывающе ответила эта гордячка.

Отлично, всё-таки, не прогадал. Ну что, держись, Антон Игоревич, твоя весёлая жизнь началась.

Глава 12

Звонок из типографии застал меня за работой над очередным машинописным шедевром. Машинописным — для солидности. Секретаря бы мне, обязательно заведу чуть попозже. А пока всё сам. Сейчас закончу со списком и сгоняю в администрацию. Раз уж обещал Юрию Михайловичу, надо принести и сверить по пунктам. От этого и буду плясать, когда придёт время для рассылки.

— Майор Казаков? — спросила меня трубка сильным женским голосом. — Ваши поздравительные бланки готовы.

— Спасибо, Анна Михайловна! За мной должок. Будет надобность — обращайтесь, — обрадовался я. Это у меня ещё половина дня прибавилась к запасу. Надо поторопить почту.

После звонка Наталье Семёновне с призывом пошевелиться со сбором открыток, я заторопился и сам. Срочно нужен список. Вооружившись телефонной книгой, плотнячком засел за него. Будущие областные министерства, а нынче как их величать? Отделы? Без шика, скучненько, но бог с ними. Выберу ключевые отделы, пригодятся. Телевидение, радио, газеты? Воздержусь пока, мало ли попадётся кто-то дотошный, очень уж журналисты любопытные. Вузы, МВД, предприятия — вот это нужные люди, беру. Профсоюзы тоже берём. Ну и конечно же мои любимые торговля и общественное питание. Моя кормушечка, мои золотые курочки и петушки. Этим обязательно.

Список не поместился на страницу, и даже на две. Для пущей важности пришлось брать папку. Да, пижонство, но что поделать. Пора привыкать. Встречают по одёжке. Вот кстати, пора бы задуматься о форме. Пожалуй, это не вызовет больших затруднений, но придётся лично заняться.

В типографии, кажется, все бегали ещё быстрее, чем накануне. Дедлайн близок. Мне шмякнули стопку бланков, обёрнутых бумагой, и потребовали роспись в получении, после чего потеряли всякий интерес.

— А посчитать количество? — спросил я даже не из недоверия, а чтобы как-то обратить на себя внимание.

Обидно, понимаешь, когда стоишь в начале великого пути, а люди об этом не догадываются. Можно сказать, новое предприятие рождается. Пусть совершенно секретное, но от этого не менее значимое.

— У нас всё точно. Но, если хотите, считайте, — равнодушно пожала плечами девушка. — Только сдвиньтесь немного, чтобы другим не мешать.

Считать я отправился в бухгалтерию.

— Варвара, свет моих очей, разрешите потревожить ваш покой, — велеречиво произнёс я, вторгаясь на территорию финансового отдела.

Отдел всем составом перестал клацать на счётах и счётных машинках и скрипеть шариковыми ручками в гроссбухах. Варенька мило порозовела и пригласила сесть напротив.

— Вы что-то ещё заказывать? — решительно отодвинула она текущие бумажки. — Вам посчитать?

— Нет. Я, собственно, приходил за готовым заказом и не смог пройти мимо. Немного полюбуюсь на вас и пойду. Можете продолжать свои дела, — тихо сообщил я, чтобы усыпить бдительность окружающих.

— Разрешите? — попросил я нож для бумаги, аккуратно разрезал бумажную полосу, которой была заклеена стопка бланков.

Увидев среди прочего канцелярского великолепия баночку с мокрой губкой в ней, смочил пальцы и начал считать. Дамы вокруг поскучнели и вернулись к своим занятиям. Считающий что-то клиент их мало интересовал.

— Что вы делаете? — изумилась Верочка.

— А на что это похоже? — не отрываясь от процесса, спросил я.

— Вы считаете? Но зачем?

— Отчёт, будь он неладен. Я подневольный работник. За каждую копеечку должен отчитаться.

— А кем вы работаете?

— Я? Подвиньтесь ближе, на ухо скажу. Я — разведчик. Но это конфиденциальная информация. В следующий раз приду к вам, Верочка, с новым заказом. Вы же обсчитаете мне?

— Это правда?

— Что, милая?

— О вашей профессии.

— Ну взгляните на меня. Могу я, по-вашему, врать такой красивой девушке?

Ушки из просто розовых стали пунцовыми. Щёчки тоже. Дружный женский коллектив вокруг яростнее защёлкал своими счётными машинками.

— Вот то-то же. На этом я вас покину, с вашего разрешения. Мой заказ в полном порядке. До скорого свидания, Верочка.

Здесь почва подготовлена, если бухгалтерия на твоей стороне, это уже половина успеха. Пойду осаждать почту.

Я подмигнул Розочке, занятой с клиентом, и от души придавил кнопку вызова персонала по заказным письмам.

— Я к Наталье Семёновне. Скажите, за поздравительными открытками к дню Победы.

Невзрачная, в очках, девушка неопределённого возраста в разношенных сандалиях, не моргнув глазом, соврала:

— Наталья Семёновна сейчас очень занята, просила вас подойти попозже.

— А вы всё-таки сообщите обо мне. Она, наверное, боится встречи, потому что не дособирала открытки? Так я помню, что мы договаривались на завтра. Более того, я догадываюсь, что они собраны не все. Но мне прямо сейчас нужно забрать те, что есть в наличии. Только учтите, остальные вам же и придётся отправлять завтра. Да так, чтобы они вовремя попали к адресатам.

По итогу мне отвалили половину заказа, целых сорок семь штук. Молодца! Волшебный пендель, он такой, помогает людям собраться и мобилизовать ресурсы.

Теперь можно и в администрацию.

Горком жил обыденной жизнью, в которой яркими предпраздничными нотами звучали песни военных лет. В коридорах деловитой рысцой передвигались старшие и главные специалисты. Из зала заседаний доносились звуки репетиции.

Юрия Михайловича не оказалось на месте, но его секретарь быстро перенаправила меня в ответственный за поздравления кабинет.

— Здравия желаю, девушки, — козырнул я с порога.

— Люся, это товарищ Казаков, о котором говорил Юрий Михайлович. Он принёс свои бланки.

— Поправка — половину бланков. Вторая половина будет завтра. Я бы хотел сверить наши списки, чтобы и ваша работа не стояла, и наши поздравления как можно скорее попали к адресатам.

Получив в руки вожделенные списки, я допросил с пристрастием девушек, которые сегодня должны разносить поздравительные открытки. Потом вооружился карандашом и обвёл в кружок адреса, куда мои поздравлялки попадут уже сегодня. Из оставшихся пунктов пришлось выделить те, по которым девчонки-комсомолки уже отработали и второй раз явно не пойдут. Их отдам на откуп почте СССР. Ну и пара самых интересных адресов, куда я схожу лично ножками.

— Девчата, вам говорили, что вы самые лучшие и красивые комсомолки в городе? — подмигнул я сразу всей команде. — Завтра ждите с остальными открытками и с тортом. А если вы скажете, какой торт предпочитаете, и где его купить, я вас ещё и расцелую. В щёчки, конечно.

— Ну что вы, не надо, — засмущались скромницы.

— Обязательно надо! Таких тружениц надо баловать.

«Своё-то начальство вряд ли сподобится, — додумал я. — А мне такие чудесные волонтёры ещё пригодятся в будущем».

Домой я вернулся в приподнятом настроении. Надо будет обязательно отблагодарить Анну Михайловну за досрочное выполнение заказа. Только надо подумать, что ей преподнести. Такую даму шоколадом и тортиками не впечатлишь.

— Мы идём в гости к бабушке, — с порога «обрадовал» меня Боря.

— К кому? — не поверил я своим ушам.

— Бабушка пригласила нас с тобой на чай.

— Погоди. Что за бабушка?

— Моя родная бабушка по отцу.

— Хорошо. Но причём тут я?

— Так получилось. Понимаешь…

— Подожди-ка, я сяду. Вот теперь слушаю тебя внимательно. Время охренительных историй.

— В общем, она вроде как присматривает за мной в отсутствие родителей. Ну вот пришла и сразу в лоб: кто у тебя тут живёт? Представляешь?

— Ничего удивительного, у женщин глаз намётан на чужое присутствие в доме. Меня больше интересует, что ты ей ответил?

— Я сказал, что ты бывший сослуживец отца, вы вместе воевали в Афгане.

— Сослуживец отца? В Афгане? Почему в Афгане?

— Потому что он сам ничего никогда не рассказывал о войне, и ты под этой же маркой можешь законно молчать.

— Я-то могу, а вот батя твой что про «сослуживца» ответит, когда бабушка спросит?

— Думаешь, спросит? — поджал хвост Борис.

Кажется, дошло, что его ложь во спасение может обернуться крупными неприятностями. И ещё неизвестно, кому из нас хуже придётся.

— Ладно, не дрейфь, прорвёмся. Хорошенько подумай и скажи, насколько мне необходимо ходить к твоей бабушке с визитами?

— Совершенно необходимо. Она и слушать не захочет никаких оправданий. Друзья отца — святое. Она их всех обихаживает.

— А что, их много бывает?

— Раз в год точно. Кто в отпуск, кто в командировку. Бабушка всех тащит к себе, как бездомных котят.

— Ну допустим. Но мне-то зачем это надо?

— У неё потрясающе вкусный рыбный пирог!

— Ладно, считай уговорил, — махнул я рукой.

В любом случае появление бабули нарушает мои планы. Как-то не ожидал, что у Бориса найдутся родственники на опасно близком ко мне расстоянии. Тем более необходимо познакомиться поближе и составить собственное мнение. Может, пора срочно готовить запасной аэродром, а может, и так сойдёт.

Чай у бабули оказался вовсе не таким утомительным мероприятием, как рисовалось в воображении. Татьяна Игнатьевна чем-то неуловимо напомнила мне директрису типографии. Из того типа женщин, которые до глубокой старости остаются величавыми царицами. Это проявляется не столько во внешности, сколько в ощутимой внутренней силе и чувстве собственного достоинства.

Рыбный пирог был выше всяких похвал, но разговор, состоявшийся при этом, был намного интереснее.

— Здравствуйте. Рада знакомству, — встретила меня Татьяна Игнатьевна. — Боренька, не стой столбом, проводи товарища в гостиную.

Бабуля жила в деревянном доме дореволюционной постройки. Её квартира на втором этаже, имела ещё более запутанную планировку, чем Борины хоромы, множество комнатушек с двустворчатыми дверями, высокие потолки и скрипящие половицы. И книги. Стеллажи с книгами как начались в узком коридорчике, так и продолжались в каждой комнатке. Я такого изобилия давно не встречал. Старинное издание Брокгауза и Ефрона, фолианты с одинаковыми пёстрыми переплётами, Большая советская энциклопедия. Классики, советские прозаики и поэты, фамилии известные и неизвестные.

— У вас прекрасная библиотека, — искренне восхитился я.

— Спасибо за комплимент, — благосклонно улыбнулась она. — Это мой покойный супруг собирал, Витин отец. А вы интересуетесь книгами в целом или кем-то конкретным? У меня приятельница работает в бибколлекторе, через неё я достаю книги, могу и вам помочь.

— Спасибо за щедрое предложение, но мой интерес скорее из области мечтаний. Не имею пока постоянного места жительства, так что книги для меня роскошь. Служба.

— Понимаю. Витенька с детства заядлый читатель, но до сих пор кочует, поэтому книги читает библиотечные. Или дома, когда приезжает в отпуск. Постоянно жалуется на скудный ассортимент войсковых читален. Он, знаете, обожает фантастику, но её почти не бывает в этих казарменных библиотеках. Беляев, Ефремов, Стругацкие. Вы читали Стругацких?

— Если честно, да. И Беляева с Ефремовым. И классиков зарубежной фантастики.

— Да вы счастливец. Но откуда?!

— До недавнего времени у меня была такая возможность. Борис разве не говорил?

— Он сказал только, что ваша профессия связана с секретностью, поэтому не стоит вас расспрашивать о службе. Это так? Спрашиваю затем, чтобы уяснить для себя.

— В общем так, да.

— Тогда и не будем поднимать скользкие темы. Я вас заболтала, а меж тем пирог стынет. Прошу к столу.

Под крепкий чай с рафинадом и крупно порезанным пирогом, из которого торчали куски белой рыбы, беседа покатилась дальше.

— А по какому профилю вы работаете, Всеволод?

— Экономические преступления. Расхищение социалистической собственности.

Борька прыснул. Наверное, вспомнил гастроном номер девять.

— Борис! Ты ведёшь себя отвратительно, — строго сдвинув брови, заявила бабушка.

Полностью согласен! Будет так неадекватно подхихикивать и ронять мой авторитет, отлучу. И пусть дальше слушает бренчание криворуких студентов на гитаре.

Под нашими перекрёстными взглядами Борька поперхнулся смехом и затих.

— А вы к какой профессии принадлежите? — чтобы увести разговор от опасной темы, спросил я.

— Я принадлежу к благородной профессии. Учитель русского языка и литературы. Педагогический стаж без малого пятьдесят лет.

— О, низкий вам поклон.

— Но поскольку ныне я на пенсии, то занимаюсь разнообразными хобби. В частности, кулинарией. Никогда не умела толком готовить, а вот на старости лет занялась.

— И у тебя чудесно получается, — чмокнул Боря бабушку в щёку.

— Льстец, — рассмеялась та в ответ.

— Нет-нет, он прав, — поддержал я друга. — Очень вкусный пирог.

— И это не все бабушкины достоинства. Она скромничает. Давай я расскажу.

— Борис, не позорь меня. Что за дурновкусие — расхваливать меня перед гостями. Тем более, все мои рукоделия не такое уж достижение. Существует масса людей, более талантливых и трудолюбивых. Вот взять хоть Зинаиду Степановну.

— Да ну, тоже рукодельницу нашла. Полторы скатерти вышила, а гонору, как у ткацкой фабрики.

— Боря, — рассмеялась Татьяна Игнатьевна.

— Ну а что, не так? Вот кто горазд похвастать, так это твоя тётя Зина.

— Ну а Фёдор Семёнович? Тоже скажешь, не талант?

— Про Фёдора согласен. Знатный мастер. Он резчик по дереву, — пояснил мне Боря. — И шахматист, к тому же. Шахматы себе вырезал и ходит с ними в парк играть.

Перед глазами мелькнула сцена в парке, когда я позаимствовал шляпу у рассеянного шахматиста. Не о нём ли речь?

— И шахматы ещё не всё. Какие он шкатулки режет, поразительно тонкая работа. Он мне одну подарил. Подождите, сейчас принесу.

Татьяна Игнатьевна поднялась и с достоинством прошествовала в смежную комнату. А Боря вполголоса продолжил рассказ.

— Дед Фёдор бывший сиделец. Резал печати изумительной точности. На чём и попался. Отсидел пятнадцать лет. Но благодаря таланту неплохо устроился и за решёткой. Работал на строительстве генеральской дачи, говорит, всю усадьбу изукрасил за эти годы. Практически и не сидел взаперти.

— Дак чего ж ты молчал про такого специалиста! — зашипел я.

— А тебе зачем? — округлил Борис глаза.

— Надо, — коротко ответил я, услышав хозяйкины шаги.

Шкатулка была выше всяких похвал, но рассматривал я её сугубо как торжество разума над природой. Годная работа. Похоже, это то, что мне надо. Осталось уговорить этого шахматиста на авантюру.

Я искренне похвалил шкатулку и подпихнул Бориса в бок: нам пора. А то хозяйка собралась демонстрировать какие-то фотоальбомы. А мне прямо зудело поскорее перемолвиться с другом и найти этого чудо-мастера. Сославшись на позднее время, мы ретировались.

— Боря, этот Фёдор Семёнович ходит играть в шахматы в центральный парк?

— Да. А ты откуда знаешь?

— Видел его там. Предлагаю прямо сейчас туда сходить.

— Вряд ли он так поздно в парке. Я не совсем понял, зачем он тебе понадобился?

— Печать, Боря. Мне позарез нужна печать. Я уже всю голову сломал, где бы раздобыть печать, а тут готовый специалист под боком.

— Не знаю, Сэв. Дед Фёдор давно отошёл от дел. Режет шкатулки в своё удовольствие. Самое криминальное в его исполнении, что я видел, была скульптурка обнажённой женщины.

— Я бы предпочёл сам проверить, насколько он отошёл от дел. Может статься, не такой он и бывший. Такого уровня специалисты редко завязывают после выхода на свободу. Тем более, он вполне себе неплохо провёл время в заключении.

Мы сделали крюк, чтобы заглянуть в парк, но Фёдора предсказуемо не обнаружили на насиженном месте. Жаль. Ладно, займусь завтра. А сейчас, пока боевой задор не прошёл, мы совершим рейд до Антоши Малиновского.

— Боренька, у тебя есть краска? — спросил я.

Мог бы и не спрашивать, краска есть, я её собственными глазами видел. Какая надо, белая, издалека будет видно. Но надо соблюсти статус-кво. Боря должен чувствовать свою нужность и причастность. Это главный залог успеха.

Глава 13

Надпись вышла, что надо. Она сверкала маслянистым блеском, оповещая всю округу о моральном облике одного из жильцов дома.

«Малиновская, я сплю с твоим мужем!» — гласила надпись. Жаль, что я не увижу реакции семейства Малиновских этим утром. Злорадство — дело хорошее, но остальное сейчас важнее. Потом узнаю. Такие события, как правило, долго будоражат округу и окружающих. Боря, например, был в шоке. Он на меня так посмотрел, когда я озвучил, что мы будем писать, что я себя внезапно почувствовал пришельцем с Луны. Сунуть бы тебя, Боренька, на денёк в наше время и дать почитать дискуссии в сети на животрепещущие темы. Ты бы, наверное, двинулся с комментов и обмена любезностями. А нам ничего, привычные мы. Отряхнулись, обозвали всех дебилами и дальше в свободное плавание по волнам всемирной паутины. Про то, что творят люди на уголовном поприще, вообще молчу. С моей профдеформацией лучше ничего не рассказывать. Особенно в это наивное розовое время. А то сочтут маньяком.

С утра мне хотелось поспеть сразу всюду, причём лично. Впрочем, особого выбора не было. Шахматист вряд ли выйдет в парк раньше десяти. А вот почта откроется с минуты на минуту, так что первым делом туда. Не будь Борис студентом, я бы его сгонял за открытками. Но он учится и иногда ходит на пары. Сегодня он особенно торжественно одевался. Сессия на носу, пора браться за ум.

На почту я пришёл с Розочкой. Часа икс пришлось дожидаться в подсобке. Наталья Семёновна опоздала почти на час, но лицо её выражало такое самодовольство, что с первого взгляда было ясно — открытки собраны в полном объёме.

— Справились? Молодцы! — похвалил я рвение. — А теперь вот эти пятнадцать открыток нужно отправить почтой, чтобы они вовремя добрались до адресатов. Ключевое слово — вовремя! Вы же обеспечите пересылку, правда, Наталья Семёновна? Я на вас могу положиться?

С почты я бегом отправился в администрацию. Там комсомолки ждут, не стоит их задерживать. Обещанный торт я купил в первом гастрономе. И был этот торт до безобразия свежий и аппетитный. Такой, с кремовыми розочками, который резали от одного огромного полотна кусками. Мой кусок упаковали в картонную коробку и перевязали бечёвкой. Плюсик в карму заведующей. Рейд ОБХСС в моём лице откладывается на неопределённый срок.

Комсомолок торт впечатлил. Если и были у них на мой счёт какие-то нехорошие мысли, их просто смело магнетическим притяжением торта.

— Всеволод Иванович, какая роскошь! Девчонки, ставьте чайник, — распорядилась Люся, которая была за главную.

Столик у стенки, как и все поверхности, заваленный равномерным слоем бумаг, очистили в мгновение ока. Бумаги не слишком ласково сгрузили на ближайшую тумбочку, а на столике по мановению женских рук образовалась клеёнчатая скатерть, чайный сервиз, заварник со свежей заваркой из пачки со слоном и ситечком, подвешенным на носик, и тканевые салфетки. Электрический чайник со свистком оповестил нас, что кипяток готов.

Девчонки не стали мелочиться и порезали торт крупными кусками. Розочки, которых на всех не хватило, по-братски поделили пополам. Внутри розочек оказался кусочек хлеба. Этакая халтурка. Забираю свой плюсик из кармы заведующей. Вряд ли по ГОСТу внутри розочек должен быть хлеб.

Юрий Михайлович пришёл в разгар чаепития.

— Начальник! — всполошились девчонки.

— Да сидите вы, — остановил я готовых куда-то бежать провинившихся сотрудниц.

Будто так не ясно, чем они тут занимались в рабочее время. Да и вообще, всю вину можно свалить на коварного искусителя, то есть на меня. Мне тот Юрий Михайлович не указ. Хочу — чай пью, а хочу — списки сверяю.

— Приятного аппетита. Я смотрю, товарищ Казаков вас уже очаровал, — шутливо кивнул на нашу «поляну» Салицкий.

— Садитесь с нами, Юрий Михайлович, — пригласил я. — В честь предстоящего праздника. А то всё работа, некогда отдохнуть. На праздник-то вряд ли соберёмся.

— Как работа, движется?

— Мы уже почти всё написали. Сегодня и разнесём, — поспешила отчитаться Люся.

— Ваше всё по адресатам отправили? — спросил начальник у меня.

— Половину уже вчера успели, сегодня осталось около трети.

— А остальное?

— Не беспокойтесь, это я на себя беру. Лично и по почте.

— Ну хорошо, коли так. Зайдёте ко мне, как освободитесь? Есть пара вопросов для обсуждения.

— Обязательно, — пообещал я.

Юрий Михайлович ждал в кабинете. Его с двух сторон осаждали какие-то мужики, и третий скромно сидел за столом. Салицкому, кажется, было не очень удобно беседовать при всех. Мне он показал жестом присаживаться и поспешил спровадить двоих коллег, а третьего, за столом, оставил.

— Товарищи, обсудим позже. У меня совещание. Через полчасика загляните, хорошо?

— Знакомьтесь, товарищ Казаков, товарищ Невидимов.

— Ну что, товарищ майор, отчитываюсь по вашему поручению. Согласно предоставленным вами документам к детскому дому есть ряд вопросов. Для более полного доклада не хватает данных. С вашего согласия мы бы запросили нужные сведения. Вы не против?

— Да нет, я не против. Обрисуйте только, по каким направлениям деятельности возникли вопросы?

— По шефской помощи и медицинской части.

— Что по шефам?

— Сложно сказать, вроде и цифры в порядке, но складывается ощущение, что шефская помощь не доходит до детдома.

— А кто у них шефы?

— Достоверно знаю только, что химкомбинат. По остальным наведём справки.

— Химкомбинат, значит. А с медициной что?

— У них очень много больных детей. Проблемы с опорно-двигательной системой, кожных заболеваний, внутренних органов. Дети отказники, не исключено, что по причине состояния здоровья. Но поверьте моему опыту, даже для детского дома их многовато.

— И с чем это может быть связано?

— Недостаток движения, режим дня сбит, гигиена не соблюдается. Да много причин может быть, отчего дети болеют. Но главное я бы сказал — проблемы с питанием.

— Понятно. Значит, так. Зелёный свет вам даю. Запрашивайте все необходимые документы. Для меня запросите, пожалуйста, списки детей и сотрудников. И подумайте на досуге, как так могло получиться, что эту ситуацию до сих пор никто не замечал, хотя она явно сложилась давным-давно. Как получите достоверные факты, звоните, будем принимать меры. А я покопаю со своей стороны. И шефов прозондирую. И последнее. Не афишируйте пока, над чем работаете.

— Это будет непросто. Начальство захочет знать, чем я занят.

— Я могу вашему начальству сказать, что попросил для комсомола кое-что сделать, — оживился Юрий Михайлович.

— Всё равно не выйдет отвертеться. Обязательно кто-нибудь сунет нос, что за такое таинственное дело.

— Тогда давайте так. Юрий Михайлович пусть скажет, что ему нужна справка по детдому номер пять, допустим, для статьи в газету. Пресса интересуется, вот вам партзадание, исполняйте. И тогда вы на законных основаниях собирайте данные. А если кто-то будет проявлять беспокойство по этому поводу, то сразу сигнальте мне.

— Да, так лучше, пожалуй.

— Юрий Михайлович, сделаете?

— Да, конечно.

— Ну вот и ладушки.

— Сергей Сергеевич, вы тогда идите, я чуть позже позвоню вашему начальнику. Товарищ майор, останьтесь на минутку, ещё один вопрос обсудить.

— Я весь внимание.

— Речь о Кристине.

Если эта засранка ему хоть словом обмолвилась о наших делах, уволю к чертям.

— И что случилось?

— Не знаю, что вы ей сказали, но она решила вернуться на учёбу. А то ведь совсем забросила, не нравится ей экономика, видите ли. А тут подскочила ни свет ни заря, нарядилась, тетрадки в сумку и вприпрыжку побежала. Спасибо вам.

— Вот оно что, — рассмеялся я. — Рад, что смог немного её привести в чувство. Если что, сигнализируйте, проведу ещё одну разъяснительную беседу. Но скорее всего, это не понадобится.

— Не поделитесь, чем её так проняло?

— Извините, нет. Вы же рады, что дочь взялась за ум? Вот и радуйтесь дальше. Пусть будет маленький секрет.

Оставив Юрия Михайловича гадать, что я сделал с его дочуркой, я рысью побежал в парк. Не терпелось встретиться с шахматистом.

Фёдор Семёнович был на месте. Его шляпа так же лежала рядом на скамейке, а напротив сидел дедок ему под стать. Оба имели глубоко задумчивый вид — партия была в самом разгаре.

Я сел неподалёку, наблюдая за старцами и разглядывая шахматные фигурки на доске. Сложно таким образом делать выводы о профессионализме человека, но я попробую всё же. Рискну предположить, что ни от чего дед не отошёл. И талантлив несомненно. Каждая фигурка индивидуальна, и детально проработана, вплоть до конской гривы и рыцарских доспехов. Чёрные и белые друг на друга похожи разве что ростом, у королей и короны разные. Работа Мастера с большой буквы. Осталось договориться о моём маленьком заказе.

Я дождался окончания партии и поспешил опередить других претендентов.

— Следующая партия — моя. Мы договаривались, — сообщил я двум прыщавым юнцам, которые намылились подсесть на освободившееся место.

— Правда? — с любопытством взглянул на меня Фёдор Семёнович.

— Не помните? Несколько дней назад, у вас шляпу сдуло, я её поднял. Вы меня тогда пригласили на партию, но я спешил и обещал сыграть позже.

— Ах, да-да. Ну что, прошу. Расставляйте.

— Вообще-то, я вас обманул в тот раз. Я вашу шляпу взял для одного дельца.

— Вообще-то я заметил, — усмехнулся он.

А пройдоха не так-то прост! Тем лучше.

— Стало быть, моя просьба вас не удивит, и можно надеяться, что мы договоримся.

— Что за просьба? Выбирайте, — протянул он кулаки с зажатыми в них пешками.

— Этот, — ткнул я наугад.

— Ваши белые. Начинайте.

Взявшись за пешку, я почувствовал себя Остапом Бендером, проводящим сеанс одновременной игры. Правда, противник у меня всего один, но профи во всех смыслах. А мне главное — выиграть словесный спор, шахматы — дело десятое. Однако, для него, по ходу, исход партии решит многое, если не всё.

Передвинув пешку, я кинулся в словесный бой.

— У вас оригинальные шахматы. Сами делали?

— Да, было время, занимался.

— А сейчас?

— Сейчас я просто играю.

— А если вас кто-нибудь очень попросит?

— О чём? Вырезать шахматы? Эти фигурки были сделаны по наитию, такое невозможно повторить.

— Нет, шахмат мне не нужно. Хотя я бы не отказался иметь в личном пользовании подобный набор.

— Так чего же вы хотите?

— Мне нужно другое… изделие. По вашей прежней специализации.

— Не понимаю, о чём вы.

— Что-то мне подсказывает, что вы отлично всё понимаете. Да не бойтесь, меня никто не подсылал. И я не мент. А тот, с которым я в вашей шляпе встречался, мне должен был. Я его слегка щёлкнул по носу и своё забрал. Вот с такими и собираюсь дальше бороться. Вам шах, кстати.

— Действительно, шах. Как же это… здесь мой ферзь стоял.

— Этот? — помахал я срубленной фигуркой.

— Ловко, — цокнул языком Фёдор Семёнович. — Ну так что за изделие вам нужно?

— Сейчас покажу. Вот, — вынул я удостоверение. — В пару к этой замечательной ксиве нужна печать.

— Что это такое? Первый раз вижу. Что за почтовый ящик?

— Правильно. Все первый раз видят. На то и расчёт. Мало кто представляет, чем занимаются совершенно секретные предприятия с номерами почтовых ящиков вместо названия. Я с этим документом нагну любое должностное лицо. А с вашей печатью стану на одну ступень с богами. Наши люди поклоняются богам всевозможных бланков, печатей, министерских подписей. Одним росчерком пера можно превратить обычный лист бумаги в документ особой важности. Вы не задумывались над этим?

— Молодой человек. Я об этом задумался ещё школьником. Ваших родителей ещё на свете не было, а я уже резал по дереву. На чём и погорел. Не хочу остаток жизни провести за решёткой. Вам шах.

— Знаете, почему вы погорели? Потому что связались с подонками общества. Свои же наверняка и сдали. Я не такой. Мои клиенты — воры и взяточники. Они не пойдут жаловаться в милицию на то, что их нажитые нечестным трудом капиталы украдены. Всё продумано.

— Полагаете, им не хватит наглости?

— Наглости может и хватит. Но я наглее, поэтому каждое своё дело обставляю так, чтобы обстоятельства не сложились в их пользу. Хотите, я накажу этого генерала, в рабстве у которого вы отбывали свой срок?

— Да вы что! Баркачёва не троньте. Он меня избавил от участи много худшей. Занимайтесь своими клиентами.

— Мои клиенты и есть нечистые на руку должностные лица, подобные вашему Баркачёву. Простых обывателей я не трогаю. Вам шах и мат.

— Лихо! Не представляю, как вы это делаете, но мне нравится ход ваших мыслей. Я согласен. Но это не будет дёшево.

— Заплачу, сколько скажете.

— Хорошо.

— Сколько вам потребуется времени?

— Скоро только кошки родятся. Забегайте. Как приду с клетчатой шляпой, значит готово. До того не маячьте вблизи.

— Ещё просьба. Вы, говорят, красивые шкатулки режете. Продайте одну? Нужен подарок солидной даме.

— Это можно. Завтра принесу. Глянете, если понравится, отдам за символическую сумму.

— Я видел вашу работу, так что согласен, не глядя.

— А всё-таки, как вам удалось выиграть? Занимаетесь шахматами?

— Занимаюсь? Нет, что вы. Так, развлекаюсь на досуге.

В телефоне. Я играл в телефоне и смотрел записи знаменитых партий. А память у меня хорошая.

Я поблагодарил от души за игру, и отправился обедать в то уличное кафе, где в прошлый раз встретил Николаича. Надо его навестить, узнать, как там наш барсучонок. Или сгонять до Малиновского? Аж пятки чешутся, как хочется на него посмотреть.

И я бы наверное успел и туда и туда, если бы за столиком меня не окликнули.

Я сперва и не понял, что это мне. Ну зовут какого-то Егора, мне-то что. Но когда плеча коснулась чья-то рука, и зов повторился, пришлось обернуться.

— Обознались, гражданин. Я не Егор.

— Волох, да ты чего? Это же я, Генка Панин. Сосед твой. Ну вы гляньте на него! Его с работы обыскались, участковый приходил, матери телеграмму отбили, на уши всех подняли, а он ещё морду воротит. Ты где пропадал-то?

Глава 14

Конечно, я думал о прошлом своего тела. Откуда-то же оно взялось в том вытрезвителе. С первого дня чутьё кричало, что моё молодое тело, радующее меня отменным здоровьем, ещё преподнесёт сюрприз. Вот и он. Сейчас поглядим, к добру ли, к худу.

— Садись, Гена, в ногах правды нет.

Гена, мужичок неопределённого возраста в засаленном пиджаке и протёртых на заднице брюках, повесил авоську со стеклотарой на спинку стула и приземлился, настороженно глядя на меня. Генина небритая физиономия выражала неподдельный интерес.

— По пиву? — спросил я.

— А, давай, — махнул он рукой. Я взял две кружки пенного, и вернулся за столик.

— Так что с тобой приключилось? — спросил он, отпивая и стирая пену с усов.

— Понятия не имею, — честно признался я. — А что со мной приключилось? Расскажи, что знаешь, а то я не в курсе.

— Ты что, в запое, что ли?

— Говорю тебе, ничего не помню. Пришёл в себя в вытрезвителе неделю назад, кто я, откуда, ничего не помню.

— Ну ты даёшь, парень, — цокнул он языком. — А жил-то это время где?

— Мир не без добрых людей. Ну ты рассказывай, как там без меня, кто чего говорит?

— Да чёрт его знает. Неделю назад это было, что ли. В общем, накануне первого мая ты вроде с работы не вернулся. А потом приходила женщина. Сказала, из редакции, тебя искала, вроде ты и на работе не появился. Потом ещё Андрюха-участковый приходил, опрашивал жильцов, кто и когда тебя в последний раз видел. Я и сказал, что трёшку у тебя занял до получки, аккурат в тот день. Выходит, я тебя последним и видел дома. Ты ещё такой весёлый был, при деньгах, трёшку дал и сказал, что скоро прославишься, в Москву уедешь. Андрюха про Ирину ещё спросил, ну, мать твою, значит, известить хотел. А я её адрес и не знаю. Что в Москве, так то все знают, а адрес бабоньки ему нашли. Ну, телеграмму, значит, он отбил и просил любые новости сразу ему сообщать. И ушёл. Степанида к нему ходила, спрашивала, нет ли вестей, и нам рассказывала, что удалось узнать. На работе ты последний раз был двадцать девятого. Уехал вроде как по текущему заданию, собирать материал и опосля того пропал. Обзвонили больницы, морги. Никого похожего по описанию не поступало.

— Вытрезвители забыли.

— Так ты ж не пьёшь, с чего бы.

— Может и не курю? — усмехнулся я, вытаскивая сигареты.

— Не куришь, — потрясённо смотрел на меня Гена. — Может, это и правда не ты?

— Сейчас проверим. Во что я был одет в тот день?

— Коричневые брюки, клетчатая рубаха, светлая куртка.

— Особые приметы есть?

— Родинка за ухом, вот тут, — показал Гена.

— Всё сходится. Одежда та самая. Родинка имеется.

Я приподнял волосы и продемонстрировал родинку.

Дело принимает интересный оборот. Тело-то моё вполне себе поживало, не пило, не курило, на работу ходило в загадочную редакцию, квартиру имело и мать в Москве.

— Совсем ничего не помнишь?

— Неа. Я у нас кто?

— Кто? — глупо переспросил Гена.

— Это я спрашиваю. По профессии я кто? Работаю где?

— В газете. Кор… коррепс… журналист, в общем.

— Годится, — кивнул я.

Журналист, это очень даже неплохо. Это дополнительные возможности. В сочетании с моей специальностью это может дать нехилые плоды.

— Так ты теперь домой-то пойдёшь?

— Ещё бы я знал, где живу.

— Так я провожу.

— Это совсем другое дело. Веди.

— Только там у тебя милиция хозяйничала, перевернули всё вверх дном.

— Вот как? А чего хотели?

— Да кто их разберёт? Что-то искали.

— Дверь взламывали?

— Да нет. У тёти Маши же ключ запасной. Она открыла, и закрыла опосля. Прибрала немножко, но всё равно не пугайся сильно.

Пугаться я не собираюсь, а ситуация всё более любопытная. Что милиции понадобилось искать в квартире пропавшего журналиста? В принципе, мне вообще по барабану. Но нет, не по барабану. Они же с меня спросят, а я вовсе не жажду рассказывать о своей предполагаемой амнезии. Но аромат тайны, будь он неладен. Моя внутренняя ищейка уже сделала стойку и рвётся в бой. Что милиция могла искать? Пропал я не из дома, это очевидно. Так какого лешего они искали в квартире?

Ладно, доберёмся до места, гляну, стоит ли связываться с этим журналистом и его делами.

Дом оказался типовой советской панелькой.

— Совсем не помнишь? — Гена обвёл рукой двор. — Красота-то какая!

Двор был бы неплох, особенно сейчас, когда зацвели яблони и весёлые одуванчики желтели на обочине. Вид портила раскопанная посередине огромная яма.

— Баба Нюра, Степанида, вы смотрите, кого я привёл! — заорал Гена ещё от крайнего подъезда.

— Замолкни, придурок, ты чего, всю округу оповестить решил? — шикнул я на него.

— Ну конечно, такое событие.

— Ещё расскажи всем, что я память потерял.

— У Егорки с гол… — тут же заорал этот дебил.

Договорить я ему не дал. Поставил подножку, и он на полуслове полетел носом в землю, тут же забыв, что собирался сказать.

— Эй, ты чего? — обиженно посмотрел он на меня снизу вверх.

Я протянул ему руку и помог встать. Отряхивая без того замызганный костюм, я тихо сообщил Геннадию:

— Ты чего меня позоришь? Промолчать не мог? Они же теперь не отстанут, да ещё матери донесут потом, а у неё слабое сердце, ей волноваться нельзя.

— Не подумал, — брякая своими бутылками, почесал он в голове.

— Думай в следующий раз, хорошо?

— Ой, Егорушка вернулся, живой, — подтянулись тётки из разных углов двора, беря нас в кольцо. Ещё пара сверху, с балконов.

— Всё нормально, всё хорошо, правда, — отбивался я, как мог, бочком отступая к подъезду.

— Где ж ты пропадал? В больнице, что ли? Похудел-то как, — обступили они нас.

Генка хвастливо выпятил грудь и всех толкал в бок, смотрите, мол, я каков.

— Человек пропал, а я нашёл. Милиция искала, журналисты всей редакцией искали, а кто в итоге нашёл — Генка. А вы — непутёвый, непутёвый, — пояснял он по третьему кругу. — Главное, сидит себе за столиком, и меня не признаёт. Ой, я хотел сказать — не видит.

Похоже, гиблое это дело, сохранить придуманный налету факт с потерей памяти в тайне. А если это станет всеобщим достоянием, остаётся одно — использовать этот факт на пользу себе.

— Я потом расскажу, не могу сейчас. Попозже. Гена, идём, — потянул я разглагольствующего приятеля к подъезду. — Нам сюда?

— Да-да, вон твои окна на втором этаже.

Я задрал голову, всмотрелся в предлагаемые к использованию хоромы. Даже балкон есть. Беру.

— Вот! — торжественно подвёл меня Генка к неприметной двери со следом от номерка «восемь».

— Прекрасно. Теперь веди к тёте Маше за ключом.

— А у тебя разве нету?

— Нет, — пожал я плечами. — При себе только кошелёк был. Потерял, наверное.

— Ну тогда конечно, — кивнул Гена и позвонил в дверь напротив.

— Генка, ты, окаянный? Нет у меня денег, и не дам, — показалась из-за двери дородная женщина со скалкой.

Генка предусмотрительно подпихнул меня вперёд и спрятался за мою широкую спину.

— Здравствуйте, тётя Маша, мне бы ключик.

— Егор! Вернулся, негодник!

— Это я его нашёл, — высунулся Генка.

— Где же ты пропадал? Мы тут с ума сходили.

— Долгая история. Можно мне ключ, я устал, отдохнуть хочу.

— Сейчас принесу. Заходи, не стой на пороге.

Я вежливо сделал шаг внутрь.

— А свой куда девал? Потерял, что ли?

— Украли, — брякнул я и тут же прикусил язык.

— Как — украли? — ахнула тётя Маша, выплывая из комнаты. — Так тебе тогда надо менять замок. Это же всё повынесут из квартиры. Я, конечно, не теряю бдительности, и приглядывать буду, но могу и отлучиться. А эти знаешь, какие шустрые. Нет, ты как хочешь, а замок срочно меняй. Вызывай слесаря дядю Лёшу, пусть сменит замок, у него есть, я знаю.

— Сменю, — пообещал я, вытягивая ключ из цепких пальцев.

— Давеча-то милиция приходила. Вижу — наладились дверь ломать. Я к ним. Что ж вы делаете, говорю. Хозяин вернётся, а тут всё нараспашку. Не мешайте следствию, гражданка, отвечают. Строго так. Стойте, говорю. Есть же ключ, зачем ломать-то. Так что спасла я твою дверь. А уж беспорядка навели, страсть. Шагу ступить негде было. Ну, я прибрала маленько. А дальше уж сам. По шкафам да комодам не полезла, извини. И проверь заодно, всё ли на месте, а то мало ли. Народу-то потопталось прилично. Хоть и милиция, а кто их знает. Да и соседи толклись. Кабы не пропало чего ценного. Тьфу-тьфу, что я говорю.

— Спасибо. Я пойду.

— Иди-иди. Матери-то телеграмму отбей, что нашёлся. А то ведь сердце не на месте.

— Обязательно.

Я раскланялся с соседкой и поспешил свалить. Бдительная тётя Маша — это хорошо. Возможно, ещё побеседую с ней на досуге. Когда решу, надо ли мне привалившее счастье или обойдусь.

Ключ застрял на половине оборота.

— Ты её приподыми слегка, — посоветовал Генка, — она проседает по весне.

Ты глянь, какие все внимательные. И всё-то все знают. Кроме меня, разумеется. Я-то тут в первый раз. А замок, конечно, надо сменить. Желательно вместе с дверью.

Переступив порог, я понял, что сменить придётся не только дверь, но и всё, что за ней находится. Квартира была явно кого-то из старших родственников. И не противно моему предшественнику было жить в таком отстойном интерьере? Не, раз уж теперь это моё, я сделаю из этого конфетку. Не буду я тут делать уборку. Сразу всё барахло на свалку. Тут ещё какие-то бабкины вещи на диване и в шкафу валяются. Комод, буфет, сантехника из прошлого века. Полы дощатые. Долой всё! Конечно, рынок стройматериалов практически отсутствует, но с этим я как-нибудь разберусь. И мебель на заказ. Главное стены есть, и находится практически в центре. Беру!

А вот и работа моя — печатная машинка, бумаги вокруг. Так, о чём это оно? Надеюсь, не сводки с полей. Но нет, тут что-то про искусство. Разберёмся. И вишенка на торте — удостоверение журналиста на имя Волоха Егора Владимировича и с моей фотографией. Ценная вещь. Надо и другие документы поискать.

Я свалил с дивана груду тряпья и закурил. Взвесим все «за» и «против». Своя квартира — это хорошо. Любопытные соседи — это плохо. Удостоверение журналиста — это хорошо, даже отлично. Работа, которая прилагается к этому удостоверению — это плохо. Пока два-два, ничья. А теперь рассмотрим детали. Моё внезапное попадание в вытрезвитель, при том, что я «не пью», подозрительно весьма и весьма. Милиция, которая устраивает обыск в отсутствие пропавшего хозяина, ещё подозрительнее. Мне бы сейчас прихватить документы и сделать ноги. Самый правильный выбор. Но это дело пахнет загадкой, а загадки — моя слабость. В принципе, квартиру можно и обменять и даже продать, если изловчиться. Ну, это когда соседи достанут. А пока стоит выжать из них максимум информации, показаться на работе, покрутиться в редакции и попробовать понять, над каким-таким материалом я работал до того как. Потому что чутьё твердит, что дело нечисто.

Глава 15

За неимением пепельницы я притушил окурок в раковине в кухне. Прошёлся по пенатам, внимательно их осматривая — вдруг что необычное увижу. Если бы знал, что искать, может и нашёл бы, а так надо сперва понять, по какому поводу проводился обыск. И чем я дольше ходил, тем больше укреплялся во мнении, что к милиции этот «обыск» не имел ни малейшего отношения. Натурально всё вверх дном. Не думаю, что методы обыска настолько поменялись в наше время, что могли бесцеремонно выволочь всё из шкафов-ящичков-буфетов и бросить как есть. Даже с учётом отсутствия хозяина.

— Гена, а ты при этом обыске присутствовал?

— Меня не пустили, сказали, не положено. Но мы из-за стенки с чашкой слушали.

— Это как?

— Ну стенка у нас с тобой смежная. Вот эта, — стукнул Генка кулаком в цветастые обои. Тёть Маша прибежала, схватила чайную чашку и к стене. Правда всё равно плохо слышно было, но просто ухом вообще неразборчиво.

— И что говорили?

— В основном обсуждали, где ещё поискать.

— А чего искали-то, не говорили?

— Нет, или мы прослушали. Что-то маленькое.

— Откуда ты это понял?

— Ну… — задумался Гена, — они предлагали в вазах и другой посуде поискать в серванте.

Очень интересно.

— А кто-нибудь из соседей присутствовал? Двоих понятых должны были пригласить.

— Понятых? — почесал Генка в затылке. — Не знаю. Кажись, никого не было.

— Зови тётю Машу, — распорядился я.

А дело-то становится всё интереснее и интереснее. Соседке я дал ещё раз насладиться видом разгромленной квартиры и приступил к допросу:

— Тёть Маша, хочу уточнить по поводу этого обыска. Вы меня знаете, я честный человек. Зачем милиции обыскивать мою квартиру, не понимаю. Вопрос первый — кто из соседей присутствовал в качестве понятых при обыске?

Пауза.

— Ой, не знаю. Слово-то какое чудно́е. Это кто?

— Понятой — приглашённый со стороны человек, свидетель, по закону он должен присутствовать при обыске. И почему вас не взяли в понятые?

— Не знаю, — помотала головой соседка.

— А кто был понятыми?

— Не знаю, я никого не видела.

— Вы сказали, что тут топталась куча народу — милиция и жильцы.

— Жильцы-то уж опосля были.

— То есть, из дома никого не приглашали? Может, с ними кто-то был? Незнакомый.

— Да они все незнакомые были.

Справедливое замечание. Хорошо, зайдём с другой стороны.

— То есть понятых с ними не было? А сколько всего работников милиции проводило обыск?

— Вроде бы трое. А может, двое.

Вот почему, как дело доходит до свидетельских показаний, на людей нападает ступор, они тупят и не могут ответить на элементарные вопросы? В то, что тётя Маша не способна сосчитать до трёх, я не верил, поэтому решил помочь ей вспомнить.

— Так двое или трое?

— Ну, я не знаю, может этот третий и был понятым.

— Ну-ка, — заинтересовался я. — Давайте разберёмся. Двое, значит, точно милиционеры, а третий? Почему вы в нём засомневались? Гена, не лезь, до тебя дойдём, тогда выскажешься.

— Двое были в милицейской форме.

— А третий, значит, без?

— Он был без формы, но в фуражке милицейской.

— Ага! Давайте-ка точнее. В каком звании каждый из них?

— Этого я не знаю.

— Погоны у них были?

— Были.

— Сколько звёздочек на погонах?

— Не помню.

— Не было у них звёзд, — не выдержал Гена. — Можно, я скажу? Погоны только у одного были, который в мундир одет. Старший сержант. Второй в голубую рубашку одет и брюки милицейские с полосками, без погон. А на третьем вообще куртка была и обычные брюки. Но он единственный в фуражке.

Ай да Гена! Молодец, всё подметил. Вот и понятно, чего тётя Маша разучилась считать. Она просто засомневалась, кто из чужаков был из милиции, а кто так, рядом постоять.

— А как они представились? Может, в удостоверении фамилию и звание запомнили.

— А они не представились. Я когда вышла, они с дверью ковырялись. Просто сказали — милиция, не мешайте.

— Хех. Интересная у нас милиция пошла. С формой дефицит, и удостоверений им не выдают, видимо. Как представиться по закону, не учили, понятых приглашать тоже не научены…

— Ты это всё к чему ведёшь? Думаешь, это не милиция была? — задушено ахнула тётя Маша.

— Заметьте, не я это сказал.

Воцарилась тишина. Соседи переваривали новый поворот событий. Генка чесал в затылке, тётя Маша испуганно таращилась на меня, схватившись за сердце.

— Думаешь, я грабителей впустила?! — страшным шёпотом просипела она.

— Выходит, что так. Попробуем что-нибудь узнать, — пообещал я, снимая трубку телефона.

— Добрый день. Пригласите к телефону лейтенанта Ильичёва, Степана Николаевича. Кто звонит? Майор Казаков. Очень срочно. Спасибо, я подожду.

Пока Николаича искали по вытрезвителю, я перебрал бумажки рядом с телефоном. Чьи-то номера, некоторые с именами, но большинство без. Пока бесполезный хлам.

Сосредоточенное сопение за спиной намекало, что соседи изнывают от любопытства.

— Стёпа, здорово, это Сева. Ты мне очень нужен, как сотрудник милиции. У меня тут инцидент приключился с квартирой, хотел бы справки навести. Встретиться? С удовольствием. В парке через полчаса сможешь? Отлично. Жду на главной аллее.

Я положил трубку и вспомнил, что рядом находятся соседи.

— Можете быть свободны, граждане. Если будут нужны ещё показания, вас пригласят.

Прихватив найденное удостоверение, я выпроводил гостей и отправился на рандеву с Николаичем.

— Егор, стой, — догнал меня за углом Гена. — Ты матери-то отбей телеграмму.

Чёрт, забыл.

— Я и адреса не помню. Вот тебе трёшка, сбегай на телеграф, пока он открыт. Только подпишись моим именем, будто от меня.

Николаич уже ждал в парке.

— Рассказывай, что у тебя приключилось?

— Нужно твоё содействие в небольшом деле. Узнай по своим каналам, проводился ли обыск по вот этому адресу и по фамилии хозяина квартиры. Соседи утверждают, что в квартире была милиция с обыском, но если это обыск, то я балерина.

— А ты сам что же, не можешь узнать?

— Если бы мог, не обращался бы. Так как? Сделаешь?

— Попробую, конечно. Есть у меня один друг. Спрошу у него.

— Вот спасибо. И ещё один момент. В тот день, когда мы впервые встретились, откуда меня привезли?

— Что-то я не пойму. Ты же на задании был. Зачем тогда спрашиваешь?

— Да понимаешь, какая штука, я тот день совершенно не помню. Встреча у меня с кем-то была назначена, но что-то пошло не так. Я не просто пьяный был, у меня память отшибло напрочь.

— Думаешь, тебя опоили?

— Возможно. Подсыпали что-нибудь в стакан.

— Ну дела. И что теперь?

— Теперь мне надо раскопать, что случилось в тот день. В моё отсутствие кто-то проник в квартиру под видом милиции и перевернул в ней всё вверх дном.

— Что-то важное пропало? Документы, ценности?

— Пока не знаю. Надо понять, с кем я встречался и для чего.

— Да, брат, работка у тебя, не позавидуешь. Так и выговор с занесением получить можно. Начальство лютует наверное.

— Одно из преимуществ моего положения — я сам себе начальство. Есть задача — а как я с ней справлюсь — моё личное дело. Так что никто не лютует, но выяснить обстоятельства не помешает.

— Понимаю. Справки наведу. У сменщиков сегодня спрошу, откуда тебя привезли, кто милицию вызывал, кто рядом был, так?

— Всё верно. Только не при Барсукове.

— Уж конечно. Долго мне его ещё терпеть? Сил никаких нет за этим наблюдать.

— Записываешь, у кого и сколько?

— Как ты сказал.

— Хорошо, тогда после праздника и возьмём. Готовь рапорт, я дам отмашку. Только смотри, сам ничего не предпринимай. Я потом позвоню или приеду, обговорим детали. Запиши мой номер для связи. Как что-то выяснится, звони. Если отвечу не я, просто передай, что есть новости.

— Понял.

— Ну, бывай.

Мы разошлись в разные стороны, и я достал своё удостоверение журналиста. Куда же ты влез, Егор Волох, что тебя так беспощадно и быстро устранили? Пора наведаться в редакцию, может, коллеги прольют свет на эту тёмную историю?

Редакция местной «Правды» находилась в довольно свежем здании. В наши дни в нём расположился пафосный ресторан «Русская банька». Бывал, бывал. И по долгу службы бывал и просто так кутили. В «Правде», уступившей пальму первенства новым технологиям, но всё ещё держащейся на плаву, тоже бывал.

Меня отловили ещё на подходах.

— Егор? — отделился от кружка курильщиков крупный лысеющий мужчина. — Вот так сюрприз! Нашлась потеря.

— Не дождётесь! — хмыкнул я.

— А говорят, что-то там с тобой случилось.

— Брешут, — авторитетно заявил я, глядя в глаза собеседнику. — Без зазрения совести брешут.

— А где ж ты тогда был?

— В командировке.

— Как в командировке? А чего тогда Алла тут панику развела?

— Без понятия. Как раз иду к ней, заодно спрошу.

Мутный какой-то мужик. И глаза у него такие же мутные. Откровенничать с ним желания не возникло. Поищу кого другого.

Со следующим встречным мне повезло больше.

— Егор, — кинулся ко мне парень на лестнице. — Ты? Живой!

Меня затормошили, завертели в руках, охлопывая спину и плечи.

— Живой, живой, — усмехнулся я.

— Вот это ты нас напугал! Откуда? Что с тобой приключилось?

— Долго рассказывать.

— А если коротко? В двух словах.

— Если в двух словах, то я ничегошеньки не помню.

— Как это не помнишь? Ты не шутишь?

— Какие уж тут шутки. Ничего не помню, чистый лист.

— Эта, как её, амнезия, что ли?

— Во-во, она самая.

— Погоди. Ну меня же ты помнишь? Работу помнишь. Ещё что? Ты не переживай, мы тебе всё напомним. Ох, что тут без тебя было!

— Прости, дружище, но тебя я тоже не очень. Я себя-то не помню.

Парень отстранился, растерянно глядя на меня.

— Саша я. Милюков. А как же ты пришёл тогда?

— Ну так неделю и шёл. Дом свой только сегодня обнаружил. И то, если бы не Генка-сосед, так и скитался бы.

— Что же ты в милицию не пошёл? Тебя же в розыск объявили, мигом бы опознали.

— Вот об этом я не подумал.

— Алла тебя уже видела?

— Может и видела, её я тоже не знаю.

— Значит, нет. Если бы увидела, мимо бы точно не прошла. Так чего мы тут топчемся, давай к ней.

— Погоди. Я же по делу пришёл. Ты что-нибудь знаешь о моём последнем задании? Куда я в день пропажи ходил? С кем встречался?

— Это тебя волнует больше всего? Егор, тебя неделю не было! Все уже думали, каюк, не увидим тебя больше. Выловят труп потом в реке. А ты жив-здоров, только не помнишь нихрена.

— Вот потому и волнует. Слушай, найдётся здесь тихое место, где можно поговорить? Есть подозрение, что меня пытались убить. В квартиру проникли, перевернули всё вверх дном. Помоги вспомнить, будь другом.

— Убить?! Ничего себе, криминальные сводки. Ладно, идём. Там наверху сейчас самая жара. Номер верстается. Ну да я свой материал сдал, так что свободен. А Алла как раз засела с корректором. Поговорим — и к ней, хорошо?

— Да пусть человек спокойно работает.

— Какое уж тут спокойствие. Я всё еще не верю своим глазам, что ты вот он, рядом, и это не сон. Напугались мы, конечно, изрядно. Егор пропал! Слыханное ли дело, чтобы журналисты пропадали.

Саша молотил языком без умолку, пока мы шли длинным коридором. Наверх он меня не повёл, открыл маленький кабинет, пояснив зачем-то:

— Катюха в отпуске, поручила мне цветы поливать. Её тоже не помнишь? Одногруппница твоя.

— Она? — кивнул я на фотографию в рамке на стене.

— Ага.

— Симпатичная.

— И ничего в памяти не шевелится? — прищурился Саша.

— Глухо.

— Плохо дело. Понимаешь, старик, никто тебе не расскажет, над чем ты работал, кроме тебя самого. Ты же внештатный корреспондент. Сам себе сюжеты искал. А это дело какое-то тёмное было с самого начала. Обычно ты рассказывал хотя бы, с какими интересными людьми встречаешься, а тут прямо с самого начала замкнулся и ни с кем ничего не обсуждал и не советовался.

— А в целом я по какому профилю работал? В какую колонку писал?

— В разные, но чаще всего по культуре. Спектакли, выставки…

Чего? Я-то был практически уверен, что Волох криминальными новостями занимался. А культура совершенно не вяжется с убийством и налётом на квартиру. Значит, дело не в работе. Или на этот раз Волох взялся за более серьёзную тему.

— А работал я здесь или дома?

— Когда как. Мог и дома, ты же как раз хвастал, что печатную машинку купил. С рук, зато почти даром.

А что дома лежало около машинки? Бумаги! В квартире около печатной машинки лежал ворох бумаг. И там совершенно точно говорилось про искусство. Мимо.

— Когда я последний раз был на работе?

— Двадцать девятого и был, в день пропажи.

— С кем общался, о чём говорили?

— Ну со мной. Милиция уже спрашивала об этом.

— Ну и о чём мы говорили?

— Да как обычно, о всякой ерунде. Жаловались друг другу на начальство. Алле кости мыли. Ты на научрука ещё бочку катил.

— А это ещё кто?

— Из аспирантуры твой руководитель.

— Аспирантуры? Я учусь в аспирантуре?!

— Ну да. Тебя потому и в штат не взяли, что учишься. Алла сказала, как развяжешься с этой блажью, так подумает. У тебя ещё там тема такая, про искусство что-то. И ты как раз сказал глубокую мысль, что в мире искусства, оказывается, не всё то ли прозрачно, то ли однозначно. Прости, старик, помощи от меня никакой. Давай у Аллы спросим, вдруг ты с ней обсуждал свою статью?

Не всё прозрачно, говоришь? Может, не такой уж ты и бесполезный.

При виде Аллы я испытал настоящий шок. Да мы знакомы! Там, в будущем. И не просто знакомы, а прямо тесно связаны глубокой всепоглощающей ненавистью друг к другу. Алла Викторовна Темникова — начальник аппарата губернатора и одна из ключевых фигур в деле о коррупции, которое я копал. Из-за которого потерял всё, включая жизнь. Так вот ты откуда взялась — из «Правды»!

Пока я пялился, сравнивая двух таких похожих и абсолютно разных женщин из двух моих жизней, на меня набросились всей редакционной коллегией. Меня мяли, хлопали по спине, орали в уши, как рады видеть живым и здоровым, а я всё не мог оторвать взгляда от молодого, не отягощённого двойным подбородком лица, пышных кудрей вместо ассиметричной стрижки и совершенно безвкусного платья вместо костюма от кутюр. Алла Викторовна. Одна из жертв, которым я собирался мстить, жестоко и беспощадно. Ничего не подозревающая и кажется искренне радующаяся моему возвращению. Или — и я не особо удивлюсь этому факту — хорошо играющая роль. С этой стервы станется ликвидировать неугодного журналиста, сунувшего нос в чужие дела.

— Здравствуйте, Алла Викторовна, — внимательно наблюдая за реакцией, поприветствовал я начальницу.

— Ты её вспомнил? Алла, он тебя вспомнил! — обрадовался Саша. — Ребята, вы же ничего не знаете. Егор память потерял, а Аллу помнит!

Радость на лицах сменилась удивлением. На меня недоверчиво смотрели, а вдруг я их разыгрываю.

— Волох, ну вот не можешь ты без приключений! — воскликнула Алла и кинулась обниматься. И ей-богу, на лице её были неподдельные слёзы счастья.

Меня будто током ударило. Шарахнуло. Еле на ногах устоял, когда эта женщина стиснула меня в объятиях, окутав облаком своих духов. Это ничуть не было похоже на обычное влечение, какое я испытывал, скажем, к Розочке. Там всё просто и понятно — она красивая женщина, я мужчина. Она отдаёт себя, я даю то, что могу ей дать. Пока мы вместе, я и накормлю, и защищу, и любому пасть порву, кто посмеет зариться на моё.

Гремучая смесь, которая накрыла меня в момент прикосновения Аллы, убила и воскресила меня на месте. Так. Стоп. Я ей не карманный мальчик, не подчинённый, не товарищ и не любовник. Эту женщину я ненавижу так же сильно, как Барсукова. И даже сильнее. С момента знакомства с молодым Барсуком я растерял весь азарт. Вот он, наивный и уязвимый лопух. Его судьбу я сломаю одним лёгким движением руки. Не бывать ему генералом и не ломать чужих жизней. Всё слишком просто.

С Аллой, пожалуй, будет поинтереснее. Главное, держать её на поводке и самому не увязнуть. Идите-ка нахрен. Что бы ни связывало этих двоих, моя миссия не предполагает нежных чувств.

Глава 16

Я возвращался домой в самом мрачном настроении. После первых восторгов коллеги разбежались по рабочим местам — сдача номера на носу. На мои вопросы по поводу последнего материала Егора Волоха никто не смог дать однозначных ответов, предложили только покопаться на рабочем месте и заглянуть в блокнот. Или эти лопухи такие невнимательные, или этот тип скрывал свою работу от них намеренно. Вопрос, почему? Не хотел делиться тем, что нарыл? Опасался огласки? Или опасался кого-то конкретного? Аллу, например.

Наедине с ней поговорить не удалось, а стоило. Она непрерывно следила за мной взглядом, а её реплики оставили тягостное чувство, что я ошибаюсь, и передо мной вовсе не тот человек, который в будущем организует преступный картель и будет вертеть законом, как ей вздумается. Но ещё ужаснее было то, что я не мог отделаться от мыслей об этой женщине. А она всячески демонстрировала своё расположение и даже какое-то материнское ко мне отношение, трепала волосы, подтрунивала по поводу внезапной амнезии и убеждала, что всё поправимо, и скоро память вернётся.

Как же, держи карман шире. Некуда ей возвращаться. Егора больше нет. На его месте я, и мне ты, красавица, нужна сугубо для осуществления моих планов. В них не входит пахать на тебя и твою редакцию. И тем более поддерживать внеслужебные связи. Даже твоя магнетическая аура не изменит моего отношения. Ведьма.

В таком сумеречном состоянии очень хотелось убедиться в том, что мой талант и удача никуда не делись. А то закрадывалось подозрение, что своим прикосновением Алла лишила меня и того и другого. Аж мороз по коже.

В ресторан, попавшийся на пути, я заглянул практически случайно. Просто увидел, как на входе не пускают группку молодёжи и решил проучить сволочной персонал. А когда при виде красных корочек передо мной те самые двери распахнулись, я потребовал немедленной встречи с директором…

Опомнился только на улице, с полной сумкой деликатесов и денежным поощрением в кармане. И эти люди в наши дни ещё вздыхают по светлому образу почившего в бозе социализма. Ну ведь сами же и развалили. Ведь я-то зашёл на этот раз, чтобы спустить пар: рявкнуть и призвать к порядку. Даже узнавать не хочется, чего они мне напихали.

Вон урна, там и оставлю.

Я уже направился к намеченному месту последнего упокоения деликатесов из ресторана, как заметил зарёванного пацана лет восьми. Тот сидел на скамейке и размазывал по щекам грязь, тихо всхлипывая и с тоской глядя на окна дома через дорогу. Рядом никого. Потерялся что ли?

— Эй, шкет, ты чего? — остановился я.

— Боюсь домой идти, — прерывисто вздохнул он.

— Двойку схлопотал?

— Нет. Мать в магазин отправила, денег дала, а я…

— Потерял?

— Понимаете, мы всего-то мяч погоняли немного. А я куртку снял, чтобы не измарать. Мама сильно ругается, если грязному прийти. И вот, куртка на месте, даже авоська проклятая на месте, а денег нет. Я теперь боюсь идти. Попадёт.

— На, — протянул я ему мою поклажу, которую собирался оставить в урне.

— Что это?

— Продукты. Тебя ведь за продуктами отправили. Вот они.

— Но тут ведь много. Мне всего-то надо было…

— А это акция в честь праздника. Всем покупателям давали праздничные наборы. Тут всё очень вкусное. Давай, бери.

— Правда? — подскочил пацан.

— Правда-правда. Забирай, да я пойду, поздно уже. И тебя дома потеряли. Беги.

— Дяденька, вы волшебник?

— Можно и так сказать, — не стал я разочаровывать ребёнка.

— Спасибо!

Мальчишка поволок добычу домой, а я закурил и отправился восвояси. От сердца немного отлегло. Как мало надо, чтобы стать волшебником.

У Бориса меня ждал сюрприз. Крис, изнывающая от нетерпения, жаждала приватной беседы.

Подмигнув Борису, я повёл своего новоиспечённого агента в кухню. Послушаю, что интересного скажет.

— Есть новости, — таинственным тоном сообщила она.

— Выкладывай, — махнул я рукой, прицениваясь к сковородке с жарёхой. Не знаю, что это, но запах божественный. Боря, ты мой ангел-хранитель. Не съеду я от тебя никуда.

— Сегодня прошёл слух, что Малиновского выгнала жена. Застукала с любовницей, или что-то такое.

— Золотце, ты чудо! — рассмеялся я. — Боря! Ты должен это слышать! Поди сюда, послушай весть из первых рук. Боря, ты срочно должен поцеловать эту девушку!

— Что? Что случилось? — примчался на зов мой кормилец.

— Крис, расскажи ему, — ухмыльнулся я.

Крис нахмурилась. Принцесса изволила гневаться. Ревнует, что ли?

— И чего молчим? — накладывая себе порцию Борькиного жарева, спросил я.

— Ты… ты говорил, никому ничего не рассказывать! А сам!

— Так вышло, что Борис в курсе этого дела. И я в любом случае поделюсь с ним информацией. Но мне хотелось, чтобы твои первые достижения разделил и твой друг. Опять же, двойная порция похвалы лучше, чем от одного меня.

Так и быть, Крис поделилась принесёнными на хвосте новостями. Боря натурально обалдел.

— Вот видишь, — пихнул я его в бок. — Сработало. А ты ещё писать не хотел.

— Признаю, ты гений коварства.

— А мне вы не расскажете? — выпятила губу Крис.

— Прости, дорогуша, но нет. Меньше знаешь, крепче спишь.

— То есть, я зря работала?

— Ну что ты. Очень даже не зря.

— Так ты меня берёшь? Я хочу ещё одно задание. Это было слишком лёгким.

— А кто тебе сказал, что оно выполнено?

— А разве нет?

— Нет. Ты продолжаешь наблюдать за Малиновским и накапливать базу данных о нём.

— И сколько мне ещё этим заниматься?

— Столько, сколько нужно. Если ты считала, что жизнь секретного агента состоит сплошь из погонь и перестрелок, так я тебе авторитетно заявляю — это не так. А если тебе не хватает нагрузки и драйва, то сделай упор на сближение с нашим объектом. Постарайся так устроить, чтобы один из экзаменов у тебя принимал Малиновский.

— Но он у меня ничего не ведёт!

— Хорошо, если для тебя это сложно, поручу Борису.

— Борису?! Но он даже не учится в нархозе.

— А кто сказал, что будет легко? Я в него верю, он справится. Ещё вчера Малиновский был счастливым семьянином, а сегодня он презираемый всеми бомж, с позором изгнанный женой. И кто это устроил, как ты думаешь?

— Да, но…

— Боря, цыц! Тебе слова не давали. Иди лучше одевайся на выход. Надо проводить девушку домой, уже поздно. Заодно проветришься и подумаешь, как тебе попасть на сдачу экзамена к Малиновскому.

— Эй, это моё задание! — уперев руки в бока, заявила Крис.

— Уверена, что справишься?

— Если Боря может из другого института попасть на экзамен к нужному человеку, то уж мне и вовсе стыдно не справиться.

— Хорошо, оставим эту миссию тебе. Боре пора переходить на следующую ступень.

Распушившего хвост очкастого донжуана я поймал на выходе за пуговицу и шёпотом пообещал уши оборвать, если он распустит язык.

— Помни, дружище, я тебе устроил вечернюю романтическую прогулку не для того, чтобы ты болтал о моих делах. Скажешь ей хоть слово, и завтра она тебя видеть не захочет. Ты знаешь, я смогу это устроить.

— Знаю. Будь уверен, я ничего не скажу.

— Ступайте, дети мои. Но помните: молчание — золото! Крис, это касается вас обоих.

Наутро я одевался с особым тщанием. Важный день. Как следует побрился. Позаимствовав из дедушкиной гардеробной отличный коричневый костюм и рубашку к нему, огляделся в зеркале. Неплохо. Спасибо деду-химику, толк в одежде он знал. С особым тщанием начистил ботинки кремом «Люкс». С причёской сильно заморачиваться не стал — зайду в парикмахерскую, всё равно надо постричься.

Первым пунктом моего крестового похода стала воинская часть, которая находилась в отдалённом районе города. Она и в наши дни там находится, и в военном городке мало что изменилось в плане инфраструктуры. Те же серые панельные пятиэтажки, одна-единственная остановка транспорта. Количество асфальта примерно то же самое, размер луж тоже. КПП, плац, казармы, полигон для стрельбищ. Пару раз мы сюда ездили, так сказать по обмену премудростями. Так что расположение помню.

Моя задача была проста и незатейлива — передать поздравление командованию. Но оставить его на контрольно-пропускном пункте могли и комсомолки. Мне нужно было попасть на территорию, чтобы вручить конверт лично. Дежурный лейтенант при виде моего удостоверения замешкался и набрал внутренний трёхзначный номер. Говорил он за стеклянным окошком и негромко, но выражение на лице и без звука читалось. Впечатлён парень. Кого вызовет?

— Сейчас сюда подойдут, распишитесь пока, — придвинул он мне журнал.

— Это что?

— Виноват, порядок такой.

Я черкнул максимально неразборчивую закорючку. Не хватало ещё подписями раскидываться. Может и не выгорит ничего, а улика останется.

Уставившись в окно, я вспоминал, кого из командного состава этой части знал в прошлой жизни. Возможно, кто-то из них прямо сейчас лопоухим пацаном бегает по плацу. Или взять этого прыщавого лейтенанта, что сверлит взглядом мою спину. Станет он генералом? Надо, надо дружить с военными. Армия — это сила и мощь. И практически бесконечный резерв всего — от провизии до бронетехники.

На плацу маршировали парадным строем. Командир громко материл хромых куриц, которые по недоразумению попали в бравые ракетчики.

Минут через пять вошёл майор лет на пять-семь помладше меня-прошлого. Испарина на лбу выдавала спешку. Бегом бежал, не иначе.

— Здравия желаю! Замполит Васильев, — представился он.

— Майор Казаков, прибыл из столицы.

— Командование в разъездах перед праздником, уполномочен вас принять, — пригласили меня на территорию.

Врёт. Вот врёт же как дышит. Только зачем? Ну не хочет командование тратить своё время на залётного майора, так и скажи. Я сам на твоём месте был, и точно так же сплавляли на меня неудобных гостей, когда сами связываться не хотели.

Ладно, попробую колупнуть. Вдруг получится расколоть.

— Прискорбно. Хотелось лично побеседовать.

— Можете мне изложить суть дела, я всё передам. По какому, так сказать, профилю вы прибыли?

— Собственно, вот, — выложил я конверт с изображением Георгиевской ленты. — Поздравление командования вашей части с Днём Победы.

— И всё? — недоверчиво уставился на изображение ордена Отечественной войны Васильев.

— Так точно. А что ещё?

— И ничего такого? — неопределённо покрутил он в воздухе рукой.

— Ничего, — рассмеялся я. — Человек я новый, только прибыл. В порядке знакомства хотел лично передать.

— Командированы к нам?

— Новое отделение. Назначен заместителем начальника.

— Поздравляю с повышением, — понятливо кивнул он.

— Благодарю, — подыграл я.

Ну да, возраст же. Он сейчас про себя пытается угадать, сколько мне лет, и что я такого совершил, чтобы получить майора и заместителя начальника. Могу даже рассказать реальную историю из прошлой жизни, за что мне его дали. За банду братских, которые держали в страхе немаленький город, а под суд если кто и попадал, то из мелких сошек. Главари раз за разом уходили от ответственности. А я их взял тёпленькими. Со всей доказательной базой. Бери и сажай.

Мне кинули звание как кость собаке, чтобы не рычала. Потому что след преступных деяний банды уводил в структуры власти. Тогда-то я и свёл знакомство с Аллой свет Викторовной. От воспоминаний настроение начало портиться, поэтому я внёс предложение:

— Покурим?

— Давай, — махнул рукой Васильев, наблюдая, как мне такой резкий переход. — Ничего, если на «ты»? Ненавижу эту казёнщину.

— Да брось. Сам не люблю. Сева, — протянул я руку.

— Дима. У вашего предприятия какой профиль? Разведка?

— Контрразведка. Особо распространяться не могу, сам понимаешь.

— Понимаю. Значит всё-таки по делу.

— Ничего, успеется. Понимаю, перед праздником не до того. Но работать будем плотно, я думаю. У меня в разработке ряд граждан и организаций.

— Ты в другой раз по звонку приезжай. Опять же мундир, награды. Генерал-лейтенант Ильин въедливый товарищ.

— Да говорю же, по пути заскочил, поздравление передать. Всё будет. Письмо должны прислать, тогда и будем работать. А насчёт мундира неприятность вышла. Даже не знаю, когда теперь получу обратно. А тут парад ещё на носу.

— Что случилось?

— Казус со мной приключился. Только никому. С женой поругался, она вроде как ушла и решила подгадить напоследок. Все вещи попрятала, а сама уехала к матери в Ташкент. Я из командировки приезжаю, устал как чёрт, а дома ни носочка, ни платочка. Записка лежит: я мол всё выкинула. Вот, только этот костюм и остался. И ведь знает, как я костюмы не люблю. А у меня уже билет куплен, некогда в прятки играть. Так и поехал.

— Как я тебя понимаю, — вздохнул Дима. — Моя — такая же стерва, иногда такие фортели выдаёт, нету мочи уже терпеть. Идём к интенданту, поможем твоей беде.

— Да ну, ты брось.

— Идём-идём. Подумаешь, форма. Для хорошего человека не жалко. Оденем тебя в лучшем виде.

Мы наведались на склад, где мне выдали полный комплект офицерской форменной одежды.

— Вот теперь вижу, что русский офицер. Выправка у тебя хоть куда.

— Ну спасибо, выручил. На следующих выходных проставляться буду на новом месте службы, приходи.

— Приду. Где, когда?

— Ресторан «Арктика». Черкни номер, как по времени утрясу, так сообщу.

«Арктика» — это мои вчерашние клиенты. Я теперь с них не слезу. Как миленькие устроят мне торжественный обед. Директор вчера душу продать обещался. Пусть продаёт. Тем более, когда я ему список приглашённых озвучу. И продаст, и проследит, чтобы всё по высшему разряду.

Я напомнил новому приятелю, чтобы открытку не забыл передать, и двинулся дальше.

У меня ещё оставались четыре открытки. Я решил, что свежедобытую халявную форму грех не пустить в дело. В городскую администрацию тропка уже проторена, пора расширять круг знакомств. Следующей целью были председатель горисполкома и первый секретарь горкома КПСС.

С формой стало совсем хорошо. Женщины приветливо улыбались, мужики уважительно поглядывали.

В приёмной председателя горисполкома я столкнулся с комсомолкой Люсей.

— Всеволод Иванович, какой вы представительный! — воскликнула она, восхищённо оглядывая меня.

— Вы тоже сегодня нарядная, — вернул я комплимент.

Девушка растаяла.

— Спасибо. Это я с репетиции. А вы не к нам? Все в разбеге.

— На этот раз не к вам, — улыбнулся я.

— Ну я пойду. Забегайте, будем рады, — пригласила добрая девушка Люся.

— Непременно.

— Вы ко мне? — выглянул из кабинета мужчина с проседью и цепким взглядом. На двери висела табличка «Председатель городского исполнительного комитета совета народных депутатов» Шашков Артур Ильич.

— Майор Казаков, — представился я. — К вам с поздравлением от нашего предприятия.

Председатель принял конверт и вынул из него открытку.

— Предприятие с номером почтового ящика, — покивал Шашков. — И без названия. Настолько секретное?

— Так точно.

— Не слышал. И давно вы у нас?

— Не очень.

— В самом деле? А мне показалось…

— Артур Ильич, ну что это такое! Парад на носу, а они затеяли канаву копать! — ворвался в приёмную Салицкий. — О! Товарищ Казаков, я вам не помешал?

— Юрий Михайлович, — пожал я руку. — Не помешали. Я на минутку, дел невпроворот. Ещё на химкомбинат ехать.

Шашков переводил взгляд с одного на другого. Рыбка заглотила наживку. Можно двигать дальше, этот готов. А мне ещё предстоит один кабинет здесь, после которого пересечь сквер наискосок и посетить вторую администрацию — областную.

Оба партийных функционера, к которым я зашёл, отсутствовали на месте, о чём поведали мне очаровательные секретарши в обеих администрациях — городской и областной.

У коллеги Шашкова из области секретарша мило чирикала с каким-то мужиком, который тут же подписывал кипу документов из папки «Отдел по культуре». Мужик при взгляде на меня изменился в лице, что я сперва расшифровал как помеху личной жизни. Он тут кадрил секретаршу, а я так некстати вломился. Взглянув на него повнимательнее, я понял, что неправ. Я его интересую больше рыжей секретарши. Нечасто военные заглядывают?

Пообещав зайти позже, мужик бросил недописанную папку и выскочил за дверь.

И тут меня стукнуло — я же даже удостоверение не успел вытащить. С чего ему так на меня реагировать? Это может означать только одно — он меня узнал! Точнее, не меня, а Егора. Оставив секретарю открытку, я козырнул и бросился за незнакомцем. Если некто при виде знакомого человека в незнакомой одежде предпочёл свалить вместо того, чтобы попытаться выяснить недоразумение, значит, у него есть на о причины. И чует моё сердце, причины эти напрямую связаны с последним делом журналиста Волоха.

Глава 17

Мужика я конечно не догнал. Не ходить же мне по всем кабинетам подряд, чтобы проверить, где он скрылся. Областная администрация, как-никак. Найду другим способом. Отдел по культуре не бездонный, и его начальство знают если не все, то многие. Но сам факт стоило обмозговать.

Я вышел на улицу и закурил. Рафинированная культура скрывает грязные тайны? А если моя версия об устранении Егора Волоха верна, то не только грязные, но и кровавые. Чего ради? Не такой уж эпатажный и великий местный бомонд. За всю мою практику работы в полиции я только один раз столкнулся с разборками в выставочной галерее — когда на каком-то корпоративе подрались щуплый художник и бугай-завхоз. Завхоз вынес художником стекло в витрине, что было предсказуемо. Оба изрезались и было море крови. Наш патруль вызвали в травмпункт, куда увезли горе-драчунов. Мы ухохотались, пока брали показания. У всех на языке вертелся один только вопрос — на кой художник задирался к завхозу, при очевидном превосходстве последнего?

— А нечего было говорить, что все художники дрищи! — ответил нам недорезанный живописец.

Чем дальше, тем интереснее становится это дело. Определённо, стоит им заняться. Между заботами. Мои дела важнее, но и это нельзя сбрасывать со счетов. А то так можно случайно обнаружить перо меж рёбер в каком-нибудь тёмном переулке. Не хочется по случайности огрести за чужой промах.

После администрации я заскочил в парк за шкатулкой. Дед Фёдор оценивающе прищурился при виде меня, и всё крутил ус, пока я подходил, садился, рассматривал шкатулку и расплачивался за неё.

— Ну как вам моя форма?

— Как влитая, — честно признал он.

— А представьте всё это в сочетании с вашей печатью. Вот они где все у меня будут! — сжал я руку в кулак.

— Высоко метите. Смотрите, сверху падать больнее.

— Падать я не собираюсь. Только вперёд.

— Все вы, молодые да ранние, так считаете.

— Вот-вот, так все и будут думать. А я не стану никого переубеждать. А сам буду всегда на шаг впереди. Потому что я знаю все их схемы воровства народных денег, а они мои четыреста способов отъёма денег у воров — нет.

— Под Бендера косите?

— Бендер по сравнению со мной — прошлый век. Его методы были хороши для его времени, а мои опережают наши розовые наивные времена. Ну и потом — Ося Бендер был преступником, а я — борец за справедливость.

— Милиции это всё равно.

— Поэтому с милицией я намерен дружить.

— Придумали тоже.

— В моём деле без выдумки никак. Бывайте. Благодарю за шкатулку.

— Очень спешите? Может, партию?

— Разве что маленький детский мат. Дел невпроворот.

Со шкатулкой наперевес я зашёл в типографию. Бухгалтерша Верочка восхищённо застыла при виде меня. Подмигнув ей, прошествовал в кабинет директора. Подтянулся перед дверью, одёрнул мундир. Анна Михайловна не Верочка, такие как она, непрерывно ведут личный рейтинг, и за каждую складочку на форме снимают баллы. А мне ещё с ней работать.

— Здравия желаю, — козырнул я.

Директор типографии оценила мой вояж, но вместо похвалы или хотя бы улыбки сухо поприветствовала:

— Здравствуйте, товарищ майор. С чем на этот раз? Учтите, заказ не возьму.

— Что вы, больше никаких экстренных заказов. Я же обещал. Зашёл поблагодарить за услугу. Позвольте преподнести вам презент на память.

— Какой презент? Что это вы выдумали? Я ничего такого не сделала.

— Поверьте, вы меня просто спасли. И я высоко ценю ваш поступок. Примите от чистого сердца.

Я водрузил на стол свёрток и распаковал.

— Не нужно было, но спасибо, — смягчилась суровая дама.

Видно было, что с подарком я угадал. Анна Михайловна оказалась настоящим ценителем прекрасного. Кончиками пальцев пробежалась по изгибам деревянного узора. Погладила резную вязь и фигурки оленихи с оленёнком. На кусте, к которому тянулся детёныш, сидела птица.

— Прекрасная работа.

— Я передам вашу похвалу мастеру. Он будет рад. Пользуясь случаем, хочу пригласить вас на обед в честь моего вступления в должность. Будет много интересных людей. Приходите, пожалуйста.

— Благодарю за приглашение, но я не любитель мужских сборищ.

— Обижаете. Всё будет культурно и красиво. Приходите, не пожалеете. Вы уж точно будете не единственной женщиной.

— Хорошо, я подумаю.

— Подумайте. Хотелось бы дружить домами, так сказать. Глядишь, и мы вам пригодимся.

— Это вряд ли. Мы совершенно обычное учреждение, и работа у нас по большей части рутинная. Звёзд с неба не хватаем, секретными делами не ведаем.

— Ну это вы зря. Мало ли как жизнь повернётся. Руку помощи всегда протяну.

После типографии я отправился обедать. Раз уж намечается пьянка имени меня, неплохо обрадовать директора «Арктики» о его великой миссии. Есть у меня пара мыслей, чем удивить гостей.

Ресторатор Аркадий Аркадьевич, которого так и тянуло назвать Акакием Акакиевичем и который вчера столь неосторожно спалился при виде красных корочек, сегодня при виде моей формы покрылся пятнами и стал цветом как те самые корочки.

— Товарищ майор, очень рады, — изрёк он сквозь вежливый оскал. — Чем обязаны?

— Хочу пообедать, — широко и радостно, как старому другу, улыбнулся я. — Накормите голодного усталого разведчика?

— Разумеется! — гостеприимно простёр он руку. — Для такого гостя всегда держим лучший столик!

— Великолепно! Ведите.

Акакий, то есть Аркадий, сопроводил меня до места, вручил меню и собрался откланяться.

— Не спешите. Есть разговор, — остановил его я. — Присаживайтесь.

— Простите, столько дел. Некогда сидеть.

— Ничего, подождут ваши дела. У меня ведь тоже дело, по вашей прямой специальности, к тому же. Желаю проставиться перед коллегами и руководством. Отцы города тоже будут. Как считаете, ваш ресторан осилит такой высокий уровень?

— Разумеется, это наш уровень, — похвалился Аркаша. — Почту за честь принимать подобных гостей.

— Я знал, что не ошибся в вас.

— На такой случай рекомендую праздничное меню.

— Давайте его сюда, сразу и обсудим ваши возможности и мои пожелания.

— Какие пожелания? Помилуйте, в меню предусмотрены блюда на разный вкус. Что ещё-то?

— Во-первых, мы не будем сидеть…

Через полчаса бурной дискуссии Аркаша измочалил три салфетки со стола — так нервничал и обильно потел. Очевидно, мои предложения не пришлись ему по вкусу, и будь на моём месте кто другой, давно был бы послан поискать другой ресторан. Но меня он боялся, и каждое пожелание встречал охами и хватанием за сердце. После того как я заявил, что задатка он может не ждать, а внести хоть всю сумму целиком и сразу, пришлось обмахивать его последней уцелевшей салфеткой.

— Без ножа режете, Всеволод Иванович! — с надрывом воскликнул он.

— Так-то уж и режу? — прищурился я в ответ. — А как же ваши вчерашние клятвы в вечной дружбе? А то смотрите, начальник УВД будет среди гостей, сразу и оформим явку с повинной.

— Н-не надо.

— Не надо, значит, не надо, — покладисто согласился я. — Если мы обо всём договорились, пойду.

— Прощайте, — тоном умирающего лебедя простонал мой визави.

— В вас пропадает великий артист, — хлопнул я его по плечу на прощание. — Вы в театре не работали часом?

— Грешен. Играю в самодеятельном кружке.

— Так и знал. Ей-ей, на вашем месте я бы задумался о смене деятельности.

— Благодарю покорно, мне нравится моя профессия.

— С такими клиентами как я, это же сплошные убытки. А могли бы прославиться на сцене.

На сегодня хватит майора Казакова, пора переоблачиться обратно в журналиста Волоха. Придётся заскочить домой.

На Бориса моя форма произвела неизгладимое впечатление.

— Ух ты, — попятился он в первый момент. — А ты точно не…

— Не в этой жизни, приятель, — похлопал я его по плечу.

— Откуда тогда?

— Добрые люди поделились. Тебя тоже оденем попозже. Почувствуешь себя другим человеком.

— Мне кажется, это чересчур. А вдруг Крис узнает правду.

— Не узнает. Таких как Крис, я на завтрак ел ещё лет десять назад.

— Сколько же тебе лет?

— А сколько дашь?

— Вначале я думал, мы ровесники. Но чувствую, что ты старше. А иногда, как сейчас, что сильно старше. Так сколько тебе?

— Сколько есть, все мои. Не морочься на эту тему, — уклонился я от ответа.

Груз прожитых лет, он такой. Его не пропьёшь и не скинешь, даже если очень захочешь. Когда я выпускаю на сцену внутреннего мента, люди пугаются не столько красных корочек, сколько взгляда, которым сопровождается их явление. Когда я представляюсь майором в свои биологические двадцать три, то смотрю людям в глаза, и они верят.

Я уже совсем собрался ехать на химкомбинат, как раздался звонок. Николаич.

— Я тут навёл справки. Никаких обысков по данному адресу не производилось. Фамилия Волох в базе данных не фигурирует, в поле зрения правоохранительных органов не попадала.

— Что и требовалось доказать. Спасибо.

— Что делать будешь?

— Искать. Что-что, а это я умею.

— По Барсукову…

— После праздника, сказал же.

— Помню. Я о другом. Похоже, он начал осторожничать. Ни разу при мне больше не таскал деньги из карманов.

— А может, перевоспитался?

— Да нет. По-моему, он что-то новое придумал.

— Что именно?

— Толком не уверен, но кажется, у него появился сообщник.

— Ну-ка, отсюда подробнее.

— Доказательств нет, сразу говорю, слово там, слово тут, ряд совпадений. Вчера его узнал один из пьяных, полез с дружескими объятиями. Миша его, конечно заткнул, а утром сказал, что зуб болит и ушёл якобы к стоматологу. А у мужика ни копейки при себе не оказалось. Пару раз он принимал вызовы, и люди, которых по этим вызовам привозили, были абсолютно пусты, хотя наутро утверждали, что были при деньгах накануне, называли какого-то товарища, с которыми обмывали получку, премию и прочее подобное. А за одним прибежала жена, доказывала в слезах, что мужа ограбили во время попойки, потому что он при себе имел деньги на шубу и внезапно загулял с неизвестными личностями.

— Интересные вещи рассказываешь, Стёпа. Придётся наш план скорректировать, но так даже лучше получится. Удвой бдительность и пристально последи за нашим Барсуком. Нужно нарыть фактов.

— Я постараюсь.

— Постарайся, друже. Не хочется попасть впросак при попытке поймать его с поличным.

— Ну и вы там не спите, как-то готовьте почву.

— Упрёк слышу я в голосе твоём. Поспешишь — людей насмешишь. Толку с этой почвы, если он изменил схему. Твои подозрения к делу не пришьёшь, сам понимаешь. Существует ли преступный сговор? Или честный парень Миша Барсуков усовестился и встал на путь исправления? А ты хочешь очернить товарища.

— Да я!..

— Ты, ты. И я тоже. Но для подготовки операции нужны факты и какое-никакое время. Так что, будь другом, нарой мне на него чего-нибудь более существенного. И про предыдущую мою просьбу не забудь.

— Какую?

— У тебя склероз? Вчера только говорили.

— А, про то, откуда тебя привезли? Так с той сменой мы ещё не пересекались. Сегодня вечером.

— Звони сразу, как что-то прояснится. Договорились?

— Конечно.

Переодевшись и захватив удостоверение журналиста, я двинулся в родные пенаты. Соседка тётя Маша уже ждала меня.

— Егор! — рявкнула она из окна, когда я был ещё на подходе.

Обычно так домохозяйки обращаются к нерадивому мужу или сыну-двоечнику. Я не был ни тем ни другим, поэтому резонно проигнорировал рык и спокойно поднялся на этаж.

— Егор! — перегородила решительно настроенная женщина площадку. — Ты почему дома не ночевал?!

Напрасно, напрасно она так. Я ведь могу и ответить.

— Чего молчишь?

— Думаю, вас сразу огорчить или повестки дождаться?

— Какой повестки? — выпучила соседка глаза.

— В милицию, вестимо. За соучастие в ограблении моей квартиры.

— К-как?

— Т-так. Кто им дверь открыл?

— Егорушка, да ведь я вспомнила. Милиция это была, точно милиция. Строгие такие ребята. А про форму это Генка напутал. С бодуна был, чего с него взять-то.

— Э нет, тётя Маша, не было никакого обыска, чистой воды грабёж.

— Но ведь ничего не пропало.

— Откуда вам знать?

— Да ведь я опосля них проверяла, всё ли на месте. Хрусталь стоит. Вазу разбили разве что. Я и не догадалась осколки сохранить. Замела, да и вынесла сразу. Телевизор твой в починке, ты же помнишь? Генка сказал, с головой у тебя неладно. Ковёр на стенке цел. И даже иконка бабушкина с серебряным крестиком, что за ковром спрятана, уцелела. Что ещё ценного? А, радиоприёмник. Но ты мне его сам давал.

— Складно поёте, — оценил я вдохновенный спич соседки.

— Это я пою?! — взвизгнула она. — Говорили тебе, не доведут до добра эти ваши разговорчики. Чего теперь обыску удивляться?

— Какие разговорчики? — насторожился я.

— С дедом Матвеем. Весь двор слышал, как он тебе на советскую власть жалуется. Это тоже не помнишь? Ну, дело твоё, а только органы всё видят и слышат. Уши-то и у стен есть.

— Ага, особенно, если кто-то у этих стен с чашкой подслушивает. Угомонитесь, я навёл справки, не было никакого обыска.

Тётя Маша поперхнулась воздухом, которого набрала полную грудь, чтобы продолжить атаку.

— Как не было? — растерялась она. — Не было обыска?

— Нет.

— А… а как же…

— Я говорю, как, а вы своё твердите и не слышите. Не бы-ло. Я узнавал в органах.

— Ну откуда ж мне-то было знать?!

— Ниоткуда, верно. И на старуху бывает проруха.

— Что же теперь будет, Егор? Ты заявление в милицию подал? За мной придут?

— Ничего я не подавал. Сам разберусь. Мне главное узнать, за чем они приходили и нашли или нет то, что искали. Вы точно ничего полезного не слышали через стенку?

— Ну, ругались, матерились даже. А один, у него голос такой глухой, лающий будто, предложил забрать что-нибудь ценное, чтобы компенсировать убытки, которые начальство понесло по твоей вине. Тут я не выдержала, взяла Генку, позвала Нюру и побежала стучать в дверь.

— Ясно.

— Егорушка, прости старую больную женщину.

— Тётя Маша, идите-ка вы… к себе домой.

— Да-да, пойду, а то заговорилась тут с тобой. А там передача сейчас начнётся. Я приёмник принесу попозже. После радиоспектакля, ладно?

— Оставьте себе, — махнул я рукой. — Некогда мне радио слушать.

После взломщиков найти искомое оказалось непросто. Бумаги с книгами вперемешку горками лежали на полках шкафов, на полу и на столе. То, во что я в прошлый раз мельком заглянул, было какой-то заумной хренью. Вряд ли это статья в газету, скорее работа аспиранта. Он тут диссертацию ваял, что ли? Про какие-то ценности и сохранение художественного наследия прошлого.

На слове «ценности» моё чутьё сделало стойку. Если где-то запахло деньгами, а результат нам уже известен, то на выходе получим преступника, которому было выгодно устранение Егора. И обыск в эту формулу вполне вписывается.

Я пособирал разрозненные листы, исписанные корявым почерком моего предшественника, и попытался сложить их по порядку. Экий он бестолковый был. Не мог номера листов подписать? Гадай теперь. Из тех отрывочных каракулей, что удалось прочитать, было ясно одно — речь о музеях. А если мои взломщики искали что-то маленькое, напрашивается вывод — антикварная цацка. Почему антикварная? А какая ещё? Не портрет Ильича же. И не медаль победителя соцсоревнования. Хватило ли у Егора ума спрятать её понадёжнее, чем в секретере или в кухонном шкафчике?

Ну что же, круг поисков сужается, это радует. И этот мужик из отдела по культуре опять же вписывается в схему. Коррупция, будь она не ладна, везде и всегда коррупция. Никогда не было, и вот опять. В прошлой жизни я на этом погорел, надо бы поосторожнее на этот раз. Кого бы мне заслать в областную культуру, чтобы не мелькать лишний раз самому?

Ответ нашёлся ещё до того, как я начал всерьёз его обдумывать. Зазвонил телефон.

— Егор? Это Алла, — сообщила мне трубка имя стрелочника.

Клин клином вышибают. Наша мадам с коррупционным будущим поможет мне с коррупционерами настоящими.

— Рад звонку, — усмехнулся я.

Глава 18

— Здравствуйте, Алла Викторовна. Вызывали? — подпустил я ехидства в голос, переступая порог редакции.

— Зачем ты так? — устало потёрла переносицу моя жертва.

Зачем я так? Есть причины, госпожа Темникова. У меня на твой счёт масса планов, один интереснее другого. Хочу, понимаешь, взяться за твоё перевоспитание. Глядишь, и не посмеешь баловаться коррупционными схемами в будущем. Хочу также использовать тебя и твои связи для сугубо личных и немножко общественных целей. Хочу тебя кинуть и подставить, можно одновременно, чтобы и на бабки, и в глазах общества уронить ниже плинтуса. Чтобы точно не взлетела и не получила власть в руки. Хочу тебя…

Меня раздирало от противоречивых чувств. Я ненавидел эту женщину и в то же время боялся заглядывать ей в глаза. Эти глаза выворачивали мне душу. Сказать, что вчера я испугался — ничего не сказать. Не ожидал такого предательства от собственного тела. Руки трясутся, загривок вспотел, во рту пересохло. А сегодня так и тянуло оказаться рядом, схватить в охапку, повторить тот вчерашний удар молнии, чтобы до самых печёнок проняло. Докатился.

Сколько через мои руки прошло бытовухи на почве отношений между мужчиной и женщиной — не счесть. И каждый раз я дивился, как можно потерять разум и человеческий облик из-за безответной любви или измены.

Ничего лучше не могли придумать? Что за бредни?! — думал я, выслушивая показания убийц и насильников о помутнении рассудка, потемнении в глазах и трясущихся руках. Да вы просто конченые уроды, а не вот это всё, что красочно живописуете, давя на жалость.

А сейчас поймал себя на сравнении симптомов и сам охренел. Один-в-один! Вот так оно, значит, бывает? Это реально так и работает? Да ну нахрен. Я на такое не подписывался. Да было бы из-за кого! А то Темникова.

Пришлось даже напомнить себе, что с этого знакомства я хочу получить профит, а значит, слабину давать нельзя. Поэтому сегодня в мою задачу входило держаться на расстоянии и понаблюдать за ответной реакцией. Если она обнаружится, это упростит мне жизнь. А если нет? Если выяснится, что Волох сох по Темниковой в одностороннем порядке, так сказать? Тогда я в заднице.

Выкручусь, конечно. Можно общаться через посредника. Или вовсе забыть адрес редакции, так оно надёжнее будет. Вершить свои дела из-за кулис даже удобнее.

Не дождавшись ответа, Алла вздохнула и спросила в лоб:

— И во что ты влез?

— Самому интересно. Я же сказал, не помню.

— Сегодня приходил человек, спрашивал про тебя.

— Кто?! — подался я вперёд.

— Представился как товарищ Иванов из органов. Но я ему не поверила.

— Почему?

— Профессиональное чутьё. Да и всех, кто занимался твоими поисками, я выучила за эти дни.

— Чего он хотел?

— Список всех, с кем ты контактировал в последние два дня перед пропажей, и осмотреть твоё рабочее место.

— А ты?

— А я соврала ему, что в редакции в эти дни ты не появлялся.

— Напрасно. Проверить эту информацию ничего не стоит.

— Дурак! Я же тебя пыталась защитить! — вскочила вдруг Алла. И в прекрасных глазах вот такенные слёзы.

— С чего бы это?

— Егор, что с тобой? Ты правда ничего не помнишь?

— Правда.

— И Катю не помнишь?

— Однокурсницу? Саша вчера что-то говорил про неё. Нет, не помню.

— Но меня ты вспомнил?

— Это как-то само собой получилось.

— Ох, Егор.

— А что не так?

— Всё не так. С чего вдруг тебе терять память? Да ещё так выборочно. Будет лучше, если ты всё мне расскажешь. Может, тебе помощь нужна?

— Нужна, очень нужна, — согласно кивнул я и потёр про себя руки.

Есть контакт! Что же, радует. Я не Волох, и продолжать сохнуть не планирую. А вот Алла, Алла — попалла. Вот этой линии и будем держаться. Как-нибудь совладаю я со своими странными реакциями. Пойду подымлю, глядишь и полегчает.

— Ты куда? Мы же разговариваем, — растерялась Темникова, подавшись вслед за мной.

А вот этого не надо. Не приближайся, женщина!

— Извини, отойду на пять минут.

Я сбежал курить. Выхватил Сашу Милюкова из группы товарищей и повёл его за угол здания.

— За мной! — махнул я ему, доставая непослушными руками сигареты.

— Ты что, начал курить? — недоверчиво спросил тот, глядя на меня.

Первые две спички сломались о черкаш, и только тогда я осознал неприглядную истину — у меня руки трясутся. Снова. И внутри всё подпрыгивает и требует немедленно вернуться поближе к предмету вожделения. Просто катастрофа. Как я должен работать в таких условиях?

— А, — отмахнулся я от дыма и любопытного приятеля, — фигня вопрос. Ты лучше ответь: что у меня с Аллой?

— С Аллой? Почему ты спрашиваешь? Ничего, просто коллеги.

— Хорошенькое ничего. А это что?

— Что?

— Вот это вот что? — продемонстрировал я свою трясучку. — Какого чёрта у меня на неё такая реакция?

— Я думал, всё давно в прошлом. Ты же с Катей. И у Аллы жених.

— У меня ещё и Катя? — хохотнул я.

Вместо ответа Саша отвёл глаза и кивнул. А чего это мы глазоньки прячем? Имеем виды на чужую Катю? Так может она и не моя вовсе?

— Кстати, а где она?

— Катя? Я же говорил вчера — в отпуске.

— Интересное кино. Парень пропал, неделю его с ментами искали, а девушка где? По курортам разгуливает?

— Ты что! У неё же мама больная. Она в деревню уехала.

— Мама — это святое, — покивал я. — А ключики от кабинета она почему тебе оставила, напомни?

Сашка покраснел весь и сразу. Только голубые виноватые плошки мелькнули из-под бровей.

— Понятно.

— Да нет же, Егор, ты всё неправильно понял. Вы поссорились, и когда она уезжала, то не стала тебе звонить.

— Расслабься. Бывает.

— Ты не злишься?

— Я её даже не помню, с чего мне злиться? Может она косая, кривая и стерва редкостная в придачу.

— Да ты что! Катя, она знаешь какая! Ты же портрет видел. Красавица, умница…

— Ну да, спортменка, комсомолка… Посмотрим. Сейчас меня больше Алла волнует. Что ты там про прошлое сказал?

— Да это я так.

— Ну нет, договаривай уж. Что там в прошлом осталось?

— Я и не знаю толком. Ты, когда только пришёл в том году, какой-то шальной ходил. И все разговоры на Аллу сводил. И она как-то странно себя вела. Потом слухи пошли, мол, как она может, при живом женихе, а ты вчерашний студент. Бабский трёп, ерунда. А потом всё устаканилось, но в штат тебя не взяли, так что ты не каждый день приходил, и материалы сдавать старался при всех. И с Катей у вас всё хорошо было. Я думаю, ничего такого у вас с Аллой не было.

Конечно не было. Только жених до сих пор в категорию мужей не перешёл, Катя оказалась у мамы, несмотря на пропажу Егора, а по соседям и милициям бегала Алла.

— Спасибо, дружище. Ты меня успокоил, — затушил я окурок и похлопал по плечу Сашку.

— А что, она тебе и правда нравится? Ну, Алла.

— Вообще-то скорее наоборот, она мне напоминает одного человека, которого я жутко ненавижу. Поэтому надо что-то делать, пока меня шиза не накрыла.

— Так не бывает, — крикнул мне в спину Милюков. — Человек или нравится, или нет.

— Я тоже думал — не бывает, — буркнул я, не оборачиваясь.

Сейчас будет второй акт пьесы. Посмотрим, кто кого.

— Ты что, курил? — принюхалась Алла, стоило мне войти.

— Успокаивал нервы, — поправил я.

— С каких пор ты нервы сигаретами успокаиваешь?

— С недавних.

— Не узнаю тебя, Егор. Что происходит? Может, тебе помощь нужна? Так ты говори.

— Очень нужна. Но сначала ответь на один вопрос. Что это за слухи про нас с тобой? Сам-то я ничего не помню, но добрые люди поделились.

Ух ты! Как она краснеет лихо! В общем-то ответ мне уже не требовался, но было интересно услышать версию второй стороны.

— Слухи?! Кто болтает?

— Что за еврейская привычка отвечать вопросом на вопрос. Ты по существу ответь. Правда, нет?

— О таком не принято говорить. Тем более девушке.

— Я тебя что, соблазнил и бросил?

— Пошляк. Никто меня не соблазнял и не бросал.

— Тогда тем более не понимаю.

— Вот и забудь. Мало ли болтают.

— Ясно, — не удержался я от улыбки.

— Чего ты лыбишься?

— Нет, ничего.

— Нет, ты лыбишься.

— Да нет же. Что ж мне, и улыбнуться нельзя?

— Улыбнуться можно.

— Я тоже так думаю.

— А ухмылку эту спрячь, будь добр.

— Так ты мне поможешь?

— Наговорил гадостей, а теперь о помощи просишь?

— Ты сама предложила. Так поможешь?

— Смотря чем.

— У меня в голове сейчас полная каша, писать не могу. Обидно терять из-за этого работу. Прикроешь по профилю культуры и искусства? А я бы пока пришёл в себя, глядишь и восстановил профессиональные навыки.

— Прикрою, конечно. А тебе надо показаться врачу. Если всё так плохо, как ты говоришь, могут быть серьёзные последствия.

— Некогда мне сейчас по врачам бегать. В этом деле замешаны какие-то мутные личности. Надо выяснить, кому я дорогу перешёл в областной культуре. Предполагаю, что это связано с музейными ценностями. Будь добра, наведи справки по своим каналам, где я засветился за последнее время. Желательно окольными путями и через надёжных людей.

— Ну хорошо, узнаю. А ты…

— А для меня, пожалуйста, позвони на химкомбинат, скажи, что приедет журналист, нужен материал по шефской помощи детям. Скоро день защиты детей, все дела.

— Помощь детям? А это откуда?

— Так, личное.

— Очень, очень странная у тебя амнезия. Выборочная какая-то.

— Причём тут амнезия? Это никак не связано. Хочу детям помочь, что в этом плохого?

— Это хорошо. Благородно даже.

— Но ты мне не веришь?

— Не знаю.

И вот плевать мне, вроде, а стало досадно. Распушил хвост, дурень. Нужны-то мне твои звонки, Темникова. И без связей проживу, своих хватит.

— Дело твоё, — пожал я плечами. — Счастливо оставаться.

— Постой, Егор. Ты что, обиделся?

— Нет. Мне пора. Если товарищ Иванов ещё заглянет, передавай мой пламенный привет.

Я ушёл, не оглядываясь. Ну её, чёртову бабу. Поеду к Розочке, на ту хоть посмотреть приятно. И подержаться есть за что. Да, без искр в глазах, но сдались бы мне эти искры. Вот разберусь с Барсуком, и для этой придумаю что-нибудь особое. У меня ещё Малиновский на очереди.

Розочка, как всегда, была мила и шикарна. Даже мешковатый банный халат и полотенце на волосах не испортили её красоты. Вот это женщина по мне, никакая Алла и близко с ней не сравнится.

— Привет, цветочек, — протянул я коробку с пирожными.

— Ты совсем про меня забыл, — укорила она в ответ, но внутрь пустила.

— Замотался перед праздником.

— Устал? Давай, накормлю ужином.

— Потом, всё потом! — потянул я пояс её халата.

Эта женщина способна излечить меня от всяких дурных мыслей. Пусть лечит, — решил я и впервые остался ночевать. Зря, конечно, жить я у неё не планировал, но разово можно. Утром она предложила остаться досыпать и закрыть потом дверь на запасной ключ, но я отказался.

— Ключ не возьму, и не проси, — поцеловал я её на прощание.

Надо купить ей что-нибудь приятное. Закажу хороший импортный парфюм, у неё на трюмо стоит флакон «Шанели», практически пустой.

— Это мне Саша — муж, — дарил, — пояснила она, когда я спросил про дивный аромат, который окутал мою прелестницу, стоило мне отлучиться на минутку из спальни. — Почти кончился. Экономь — не экономь, а скоро придётся переходить на что-то попроще.

— Последние капли на меня тратишь. Не стоит.

— Я тебя так завлекаю и отгоняю соперниц. Будешь пахнуть мной, чтобы никто не покусился.

— О, коварная соблазнительница! — рассмеялся я, а про себя подумал, как тонко она почуяла мой душевный раздрай.

Чувствительные существа, эти женщины. Надо будет выдать её замуж за хорошего человека. Потом, когда всё у нас закончится. А пока она мне самому нужна. Лекарство вполне подействовало. В новый день я входил с готовым планом и без всяких Темниковых в голове.

На химкомбинате меня встречали. Завком так и брызгал радушием и оптимизмом, хотя я даже не вытащил удостоверение. Ни одно, ни другое. Действовать я собирался по ситуации. Станут права качать — получат майора Казакова, по нормальному отнесутся — лайтового журналиста Волоха.

«Хорошо, — решил я. — Очко в пользу журналиста».

И потянул из кармана удостоверение Волоха.

— Ни-ни, — замахали на меня руками. — Телефонограмму получили. Предупреждены. Идёмте, продемонстрируем вам нашу гордость — альбомы с фотографиями. Сможете переснять для статьи.

— А интервью?

— Пока смотрите альбомы, подойдёт наша Людочка. Она ответственная за шефство над детским домом.

— Отлично. Показывайте вашу гордость.

Неужто Алла всё-таки подсуетилась? Скорее всего, да. Не то шиш бы мне предъявили, а не альбомы и полную готовность к сотрудничеству.

Альбомы были парадно-выходные, соответственно, выше всяческих похвал. На такой вот случай и заготовлены. Пудовые талмуды в коленкоровых зелёных переплётах, внутри аккуратно вклеенные и подписанные по трафарету фотографии.

Дед Мороз с посохом и румяная Снегурка в кругу детей. Под ёлочкой слушают стихи. Они же достают из мешка подарки. А дальше у нас что? Вот так неожиданность, и снова те же лица. Пролистав первые два альбома, я познакомился с репертуаром новогодних утренников лет за десять, а скорее больше. Снегурка постарела, дед Мороз набрал с полцентнера веса. На последних страницах кушак едва сдерживал рвущееся на волю пузо и норовящие расползтись полы шубы.

— Прекрасно! — с чувством захлопнул я третий альбом. — Но для статьи маловато. Дети не только на Новый год живут.

— Вы дальше смотрите. Есть ещё альбомы.

— Смотрю, смотрю. А вы мне комментируйте, что ли, в процессе, одних картинок будет недостаточно.

— Давайте уж дождёмся Людочку. Она вам всё изложит.

— А вы совсем ни на что не годитесь?

— Почему не гожусь? — обиделся завком. — Я руковожу. Есть исполнитель, с него и спрос. Придёт Людочка, она вам всё обскажет красиво.

— Товарищ руководитель, время тратим. Мне не надо красиво, можно сухие факты — в каком объёме, как часто. Я творчески переработаю.

— О, а вот и наша Людочка. Людмила, тут товарищ из прессы интересуется шефской помощью трудящихся нашего комбината детскому дому номер пять. Нужно всё обстоятельно рассказать. Областная «Правда», — строго посмотрел на вошедшую начальник.

Людочка комплекцией как Дед Мороз из альбома, сладко улыбнулась, и запела про великие дела на ниве благотворительности. Невооружённым взглядом в ней было видно прожжённую циничную бабу, которой я бы лично и рубля не доверил. Как такую допустили к работе с деньгами — тайна. Чья-то родственница наверняка. Сам начальник не показался мне вором или главарём преступной шайки по предварительному сговору. Жидковат для таких дел. А вот Людочка на эту роль вполне годилась.

— У нас все так пекутся, так пекутся. Вот Эдик с каждой зарплаты в кассу сдаёт на деток. И другие работники отчисляют.

— То есть существует некий фонд помощи детям, в котором накапливаются средства?

— Конечно, — подбоченилась Людмила. — И это, заметьте, на постоянной основе! Не все сразу понимают, но мы проводим большую разъяснительную работу, убеждаем. Люди проникаются. А какие мы Новогодние утренники устраиваем!

Я заметил, да. Трудно не заметить, когда процентов так семьдесят всех фотографий сделаны на Новогодних утренниках. Ещё и слушать про них желания не было. Я попытался вернуть беседу в интересное мне русло:

— И много собираете?

— Чего?

— Средств в шефский фонд.

— Прилично. Так вот нам и руководство всегда идёт навстречу, машину даёт, костюмы пошили… — как ни в чём ни бывало продолжила она о своём.

Да иди ты нахрен со своим Новым годом! Расскажи, сколько денег в фонд собираешь и сколько из них в карман кладёшь.

— Ну сколько? — клонил я в свою сторону. — Тысячу, пять, сто рублей? И мне нужна общая статистика за период. Представьте заголовок: «Миллион рублей передали рабочие химкомбината сиротам из детского дома!»

— Миллион, эка загнули.

— Это я так, для красного словца. А на самом деле сколько?

— Я так не помню. Отчётность смотреть надо, — замялась сладкоголосая активистка.

— Так давайте посмотрим?

— Кассира нет на месте.

Думает, выкрутилась. Ладно.

— И что с этими средствами дальше происходит?

— Дальше? — запнулась Людочка.

Одухотворённость во взоре сменилась недовольством. Губы сжались в куриную гузку.

— Ну да. Вот собрали вы некую сумму, что с ней дальше? В сумке несёте в детдом? Через банк перечисляете? Или покупаете сладости детишкам?

— По-разному, — сказала как отрезала женщина, учуяв подвох в моём тоне.

Любезности в ней не осталось и грамма. Ну и мне надоело валандаться. Я же вижу, что ворует. Значит, пора сворачивать журналиста.

— Да вы не волнуйтесь так. Я же вас прославить хочу, чтобы статья вышла душевная и с огоньком.

— Всем до вас было достаточно альбомов.

— Так ведь я не все, — понизив голос, сообщил я. — А если вы не в состоянии ответить на элементарные вопросы, то спрошу по-другому.

Я вынул из кармана второе удостоверение и сунул его под нос собеседнице.

— Так сколько денег вы собираете и как распоряжаетесь суммами?

Глава 19

Размах деяний Людочки оказался до смешного мизерным. И стоило бледнеть, сереть, изображать обморок и инфаркт одновременно? Эта дура даже взятку попыталась мне всучить!

Я посмотрел на мятые бумажки в её дрожащей ладони и рявкнул для острастки:

— Возместишь до копейки в фонд!

И тут слёзы градом полились на лист бумаги, который я выдал для записи чистосердечного признания.

И означать эти слёзы могут что угодно — от действительного раскаяния до лукового сока на слизистой. Такие тоже бывали в моей практике. Рыдай, рыдай. А я тем временем перекурю.

Пока клиентка дозревает, можно подумать. Людочка не тот человек, что стоит на вершине пищевой цепи. Мерзкая — да, обнаглевшая — да. Но масштаб не тот. Мне не заржавеет и проверку бумаг устроить, но врать ей сейчас не резон, понимает же, что дачей ложных показаний она своё положение только усугубит.

По её словам выходило, что пожертвования рабочих комбината составляли едва десятую часть той шефской помощи, что оказывало предприятие в целом. Но до целевых счетов у Людочки руки были коротки, так что её югославские сапоги, которые стали первой ласточкой помощи коллектива химкомбината отдельно взятой сиротке Людмиле, были очень скромной платой за хлопоты. Сапогами, конечно, дело не ограничилось. После того как никто не заметил утечку, руку в фонд подопечная запускала с завидной регулярностью. Тащила понемногу, чтобы не вызвать подозрений, и всё было хорошо и гладко. До меня. Нет, главная гнида где-то в детдоме окопалась или в ближайшем окружении.

Сигарета кончилась, новую доставать не хотелось. Значит и тебе, голубушка, харе слёзы лить. Демонстративно придавив окурок в найденной чашке с Людочкиной помадой на бортике, я поймал паузу в рыданиях и обернулся:

— Ну-с, продолжим? Как наши дела? Не понял, где заявление?

— Па-па-паростите, я всё осознала, больше так не буду. Я всё возмещу, клянусь.

— Естественно. Это даже не обсуждается.

— Что со мной будет?

— Товарищеский суд решит. Приходные и расходные книги на стол!

Стоит оценить масштаб работы и подумать, кого бы к нему привлечь.

В тот момент, когда из несгораемого шкафа появилось искомое, дверь дёрнулась, и на порог шагнул завком.

— Товарищ Волох? — сунулся он к нам. — Что здесь происходит?

Интересно, он в курсе маленькой женской слабости подчинённой?

— Это он во всём виноват. Он придумал! — заверещала вдруг Людочка, указывая острым наманикюренным ногтем на начальника.

— Что за?.. — попятился тот. — Людочка, что с вами?

— Со мной что? Меня под суд из-за тебя. При всех позорить будут, а ты в стороне думаешь остаться?! Погодите, я вам расскажу, как этот змей меня уговаривал, какие горы золотые обещал.

Забираю свой вопрос о слабостях. Тут всё куда интереснее. Где мой попкорн? Такое шоу намечается, хочу мягкое кресло и банку пива. Ну давайте, расскажите мне всё. Бокс!

— Людмила! — тоном глубоко оскорблённого человека начал завком.

— Записывайте, товарищ майор. Всё придумал завком Масько. Я не хотела, но он меня заставил.

— Майор? Что за чушь?! Я не понимаю, о чём она.

— Всё он понимает. Думал, на меня всех собак в крайнем случае, а ему путёвка в Евпаторию. Вот как хорошо всё устроил, до меня сейчас только дошло.

— Замолчи!

— Ну нет, я молчать не буду. Не собираюсь одна за всю вашу шайку отвечать. И ты, и племянница твоя, кассирша, бесстыжая морда. Все под суд пойдёте.

О! Ещё один фигурант по ходу дела выявляется.

— Товарищ Волох, не слушайте её, кажется она не в себе.

— Да ну? А кто себе костюмчик присмотрел заграничный? Кто мне вот эти сапоги продал?

— Дудки! Кто тебе поверит? Я здесь работаю двадцать лет без малого, любого спроси — подтвердят мою кристальную честность.

— А расписочка?

— Какая расписочка?

— Та самая, согласно которой деньги из кассы взяты на приобретение оборудования для народников с обязательством возмещения. Думаешь, я её выкинула? Как чувствовала, что ещё пригодится.

— Ах ты, стерва! — выставив руки на манер мёртвой Панночки, пошёл завком на Людочку.

— И что ты мне сделаешь? — не испугалась та.

— Удавлю гадину. Я тебя из помойного ведра вытащил, в люди вывел, а ты в ответ чёрную неблагодарность.

— Меня из помойного ведра?! Да ты на себя посмотри! Где бы ты был, если бы не я?

— Я — где? Да с моим дипломом меня с руками оторвут в любом плановом отделе. А ты как была базарной торговкой, так и осталась.

Людочка не выдержала первой. Издав боевой клич команчей, она швырнула первый попавшийся под руку предмет. Дырокол пролетел над ухом завкома Масько и застрял в плакате «Человек труда — герой нашего времени!»

— А ну сели, оба! — стукнул я по столу.

От моего стука дырокол вывалился из дыры и грохнул об пол. Дверь приоткрылась, а потом и распахнулась, впуская смутно знакомого человека при костюме и портфеле. Где-то я его видел.

— Вы к кому, гражданин? — обернулся я. — Не видите, работаем.

— Что происходит? — уставился он на тружеников кассы и творцов новогодних утренников, игнорируя меня.

— Ревизия, — перегородил я ему путь. — Покиньте помещение.

Мужик наладился что-то спросить, но тут мы узнали друг друга, его лицо вытянулось, и он шарахнулся, резво выскочив наружу. Неделю назад он точно так же резво бежал из комбинатовской столовой, прижимая в груди драгоценный портфельчик.

— Кто такой? — обернулся я к Людочке.

— Заместитель по административно-хозяйственной части, — всхлипнула та.

— Заместитель, говорите. А что же он так испугался?

— И правда. Не знаете, товарищ Масько? — ехидно взглянула она на начальство.

Слёзы моментально высохли, в глазах читался торжествующий блеск. Начальник молчал, наливая воду из графина.

— А-а, наверное, это потому, что вы с ним такие закадычные друзья, — стукнула она двумя пальцами по шее сбоку. — И импортные снасти вместе покупали. Вы его задержите да расспросите, как следует, откуда у него на даче финский унитаз и скульптуры из мрамора. Это вам не мои сиротские гроши, вот где размах.

Внезапно. Этак меня одного на всю их шайку физически не хватит. Беру звонок другу.

— Телефон где?

— Там, — указала Людочка пухлой рукой.

— Так, всем оставаться на местах. Писать чистосердечное признание с изложением всех фактов. На его основе будем рассматривать дело каждого участника. Кто дёрнется с места, плюсом накинет себе от трёх до пяти.

— Чего накинет?

— Лет, товарищ Масько. Тюремного заключения.

— Простите, но я что-то не понимаю. Вы разве не журналист?

— Журналист, журналист. Людмила, объясните ему, кто я такой, и следите, чтобы он не сбежал. А я позабочусь, чтобы остальные фигуранты присоединились к нам. Где вашего кассира носит?

— Кассира хоть не троньте! Она не причём.

— Там и разберёмся.

— В банке она, — наябедничала Людмила. — Деньги повезла. Ещё проверить бы надо, сколько там по назначению в итоге попадало.

— Дура! Думаешь выслужиться? Ты посмотри на него, он же нас всех упечёт без всякого снисхождения.

Смекает начальник. Упеку. Дело принципа. Но Людмиле легче было идти на дно со товарищи. А мне только этого и было нужно. Чем больше я их отловлю, тем чище будет воздух на земле.

А помогут мне в этом добрые люди, которых мне сейчас найдут.

— Юрий Михайлович, — набрал я волшебный номерок. — Что значит нет, Казаков звонит, срочно мне его найдите! У нас ЧП на химкомбинате.

В эту минуту, которая прошла, пока Салицкого искала секретарша, я твёрдо решил, что мне нужен помощник, а лучше два. И гбр в соседней подворотне для силовой поддержки.

— Слушаю, — наконец отозвался знакомый голос.

— Юрий Михайлович, срочно! Есть у вас на химкомбинате знакомые среди руководства? По линии комсомола, к примеру?

— Что случилось?

— Некогда объяснять. Так есть, нет?

— Как не быть. Первый секретарь комитета подойдёт?

— Человек надёжный? Честный?

— Вполне.

— Вызвоните его прямо сейчас, пусть захватит пару-тройку своих ребят и бегом ко мне. Я у них в заводоуправлени, в профкоме. Тут интересные дела, нужно подкрепление.

— Умеете вы задачку загадать, Всеволод Иванович, — буркнул Салицкий.

— Срочно, жду! — нажал я на отбой и вернулся в кабинет.

При виде меня красные и потные завком Масько и Людочка отцепились друг от друга и дружно полезли под стол, куда свалили бумаги за время своей безмолвной, но стремительной потасовки. У Масько поперёк физиономии наливались багровым четыре царапины. Людочка распутывала крупные бусы из искусственного жемчуга на красной шее и автоматически обмахивалась листом из альбома, вырванным с мясом.

— Что это?! — рявкнул я.

Мизансцена больше располагала к ржачу, но расслабляться было рано.

Я отобрал у Людочки её импровизированное опахало и поманил у Масько листы, добытые им из-под стола.

— Он хотел сбежать.

— Я?! — возмутился завком. — Я пытался её остановить, она хотела уничтожить важные улики. Вот!

Он с гневом протянул мне смятые листы бумаги, выдранные, судя по всему, из гроссбуха.

— Уже не смешно, — сообщил я обоим.

Где там черти комсомольцев моих носят? Сами со своей шайкой-лейкой пусть разбираются. Половину работы я за них уже сделал — вскрыл вопиющие факты из жизни профкома. Остальное дело рук утопающих. У меня ещё детдом на очереди.

Рассадив противников по разным торцам длинного стола, сам я устроился посередине с гроссбухом. Предсказуемо, из этой китайской грамоты ничего не понял, зато мысленно прибавил к штату помощников переводчика с бухгалтерского на русский.

Минут через десять Людочка опять начала подзуживать начальника, комментируя вслух свои признания, которые излагала на бумаге.

— После завком Масько обещал жениться, но обещание не сдержал.

— Склоняла к воровству кассира с первого дня, — в отместку проговорил начальник.

— Эй, голубки! Молча пишем. Три минуты даю, потом собираю сочинения.

Надоели. Если комсомольцы не прибудут через пять минут, изымаю материалы и передаю в органы. Всем комбинатом не отмоются.

— А если я не успею? — проблеял Масько.

— Тебе же и хуже. Людмила-то всё успеет, и про себя, и про тебя. Но это уже не будет чистосердечным признанием.

Обратный отсчёт пошёл. Я сложил в стопку журналы, послушал шумы из коридора. Показалось или идут? Идут.

Секундная стрелка пошла на последний круг, когда раздался решительный стук, и в дверь ввалилась группа товарищей.

— Добрый день! Вы Казаков? — спросил меня главный.

— Одна минута, — объявил я подследственным и позвал мужика в предбанник.

— Что здесь происходит? — испытующе взглянул он на меня.

Чем-то на Салицкого похож. Глаза умные, смотрит прямо. Пожалуй, можно на него положиться.

— Мы с Юрием Михайловичем занимаемся делом пятого детдома. Установлено, что шефская помощь вашего комбината доходит не в полном объёме. По результатам очной ставки вскрыты факты присвоения собранных работниками средств. Установлены трое виновников. Сейчас те двое допишут признательные показания, ознакомитесь с материалами.

Я взглянул на часы. Минута подошла к концу.

— Идёмте.

— Подождите. Зачем вам понадобился комсомол?

— Ваши работники по сути обкрадывали своих товарищей, коллектив имеет моральное право решать их судьбу. Как только товарищеский суд вынесет решение, сигнальте, мы присовокупим его к следственным материалам. Да, присмотритесь к заместителю по административно-хозяйственной части. Очень, очень советую.

— Что, он тоже?

— Расспросите Людмилу, много интересного узнаете.

Дальше я зачитывал вслух заявления подопечных, а комсомольцы прозревали, насколько всё запущено в их датском королевстве. Покончив с этим делом, я не отказал себе в удовольствии понаблюдать за разгорающимся скандалом в благородном семействе. Обо мне все забыли, такие вопли стояли в кабинете. Возмущённые комсомольцы горячились и требовали суда над виновниками по всей строгости закона, более мудрый комсомольский вожак пытался утихомирить разошедшуюся молодёжь, пока она не устроила мордобитие.

Убедившись, что виновные не уйдут от наказания, я уже подумывал смыться по-английски, но задержался у портрета, висящего на почётном месте. Ба! Да это же Борькин дед. Дома тоже его портрет висит. Он разве не в институте преподавал?

— Не видит Лев Абрамович, до чего мы докатились. При нём бы не посмели так бессовестно воровать.

— Знали его?

— Кто ж не знает академика Лифшица? Он химфак возглавлял. Да что там, если бы не он, мечты о комбинате так и остались бы мечтами. Отстоял проект, до самых верхов дошёл. До сих пор его ученики на производстве работают. Да, были люди, гиганты! У него вся семья химики, и отец его, и дочь, внук тоже по стопам пошёл, говорят. Как его бишь…

— Борис. Они и внешне похожи.

— Точно, Борис. А вы откуда знаете?

— Работа такая. Разрешите откланяться. Дела. Если вдруг возникнут сложности с вашими подследственными, обращайтесь. Юрий Михайлович знает, где меня найти.

Кстати, о нём. Надо бы поблагодарить за помощь. Вовремя комсомольцы подоспели.

Уходя, я позаимствовал главное изделие комбината — отличный клей. С помощью этого тюбика я быстро и эффективно улучшу жизнь детдомовцев. Я же обещал им коробку для жалоб и предложений. Небольшой клочок бумаги, одно слово и размашистая подпись. Опечатано! Лёгким движением руки пустующий аквариум на входе превращается в эффективное оружие. А чтобы у персонала не было соблазна применить его не по назначению, поставлю-ка я бойца.

— Юрий Михайлович, звоню поблагодарить, — начал я издалека. — Выручите ещё раз, в долгу не останусь. Человечка бы мне, а лучше пару.

— Побойтесь бога, Всеволод Иванович! Сами зашиваемся перед парадом. Нет сейчас свободных людей. Самому бы кто одолжил десяток-другой. Горим.

— Что такое?

— А, городское хозяйство удружило. Приспичило им трубы на подступах к площади менять, перекопали всё. И обратно закапывать не собираются — экскаватор в ремонте. А у нас послезавтра в этом месте парадным маршем колонна должна идти. Как это по-вашему называется?

— Свинство.

— То-то. Я сейчас бригаду собираю, чтобы ребята завтра вышли на субботник да закопали эти чёртовы трубы. Мы из-за них репетицию нормально провести не можем. Начальству-то что, они на замов всё скинули, а те договориться не могут, чья зона ответственности — области или города.

— Попробую вашему горю помочь. Сколько народу надо?

— Человек десять хотя бы.

— Не уходите далеко от аппарата. Перезвоню.

Я набрал номер, которым разжился в военной части.

— Замполита Васильева будьте добры. Дима, Казаков беспокоит. Выручай. Надо городу помочь. Парад под вопросом. Дай служивых пару отделений. Что делать? Копать. Взвод дашь? Отлично. А мы им в качестве поощрения культурный выход устроим, годится? В музей. Ну и с меня причитается. Не забудь про ресторан, я на тебя рассчитываю.

— Юрий Михайлович, будет вам взвод солдат. Они эту траншею за час сровняют. Говорите, куда, во сколько?

— Ну Всеволод Иванович, вы меня прямо спасаете. Не хотите вечером заглянуть в гости? Там и про человечка порешаем, если ещё актуально, и другие вопросы обсудим под рюмочку чая. Вы свои новости расскажете, я свои.

— С удовольствием! — принял я приглашение.

Человечек мне актуален. Солдаты-срочники для задуманной миссии не годятся. Тут скорее вожатые нужны, причём идейные и умеющие с детьми работать.

Глава 20

Решение позвонить Алле далось непросто. С одной стороны, никакого желания говорить с ней не было. Я же не мазохист, в конце концов. Нахрена мне создавать себе препятствия, чтобы героически их преодолевать. С другой стороны, на неё уже была завязана часть моих ближайших дел, так что всё равно придётся обращаться.

«Это Темникова», — напомнил я себе, безжалостно задавил атавизмы Волоха и набрал номер. Первым делом поблагодарить за химкомбинат, вторым узнать, не выяснилось ли чего интересного про культуру.

Из трубки на меня хлынуло! Где меня, такого-сякого, вечерами и ночами черти носят? Оказалось, с вечера мне звонили домой разные люди, и всем я был нужен. А поскольку трубку никто не брал, ещё с вечера начали названивать на работу, а утром продолжили своё грязное дело. Первым делом звонил мой научрук из аспирантуры и очень беспокоился, что я пропал с радаров. От него не отставала девушка Катя, которая то ли с Егором, то ли против него. Катя требовала немедленной встречи. Алле об этих звонках не сообщил только ленивый. Это при том, что и сама она поговорила с обоими жаждущими общения. К моему звонку начальница уже кипела, о чём я, конечно, не догадывался. Сашка потом рассказал. А пока я выслушал тираду и решил сразу разобраться с обоими надоедами.

— Если ещё кто позвонит, передай, что…

— Я тебе не секретарь! — выдала в ответ разгневанная Темникова, и в её тембре я услышал отголоски будущей большой шишки.

А жаль, секретарь мне очень нужен. Посмотрим, вдруг девушка Катя сгодится на эту роль.

— Я тоже тебя люблю, — чмокнул я трубку и нажал на рычаг отбоя.

Позвоню Милюкову, уж у него-то Катин номерок наверняка есть.

Но сначала надо вежливо и культурно послать куда подальше научного руководителя. Придётся ему другого аспиранта поискать, от меня он кроме головной боли ничего не получит.

— Алло, филфак? Профессора Кишенина, пожалуйста. Скажите, это его аспирант Волох.

— А, Волох! Нашёлся. Кишенин на лекции. Я вам и без него всё скажу. Где вас носило? Вы вообще помните, что сегодня пятница, а у вас практика с той недели? А плана лекций на кафедре так никто и не видел. И что теперь? Вы понимаете, что это равносильно тому, что вы добровольно пришли на лобное место и положили голову на плаху? Как с вами поступить? Выгнать взашей?

— Послушайте…

— Нет-нет, мне ваши оправдания глубоко безразличны. Отвечайте по существу.

— Осознаю, был неправ. Выгоняйте, — разрешил я.

— Что? Что вы там сказали?

— Говорю, выгоняйте.

— Так. Так. Очень хорошо. Что? — спросил он в сторону. — Говорит, выгоняйте. Поговорите с ним сами?

— Егор, — приблизился к трубке новый голос. — Егор, голубчик, ну что ж вы так. Заставили волноваться пожилого человека. Приезжайте, поможем мы вам с этим планом лекций. Вы же всё без него знаете. Плёвое дело.

Голос что-то ещё говорил, но я отвлёкся на прикуривание сигареты. Жалко мужика огорчать, кажется, он искренне расстроен, но надо сделать это здесь и сейчас. Иначе они так и будут клевать мне мозг своими звонками и уговорами.

Я откашлялся, готовясь прервать собеседника, и тут до меня дошло, что он говорит.

— Как вы сказали?

— Говорю, декан ещё неделю назад согласовал списки лекторов для института народного хозяйства. Вы в списке. Нельзя же так подводить…

Для нархоза? Я не ослышался? Да хрен с ней, с аспирантурой, они хотят лекций? Они их получат! Но такой шанс грех упускать.

— Профессор, — позвал я. — Спасибо за правильные слова. Можете на меня положиться, сделаю всё, что нужно.

— Ну вот, совсем другое дело, — обрадовался голос и подозрительно уточнил: — Егор, с вами точно всё в порядке? Нам в редакции сказали, что у вас…

— Со мной полный порядок. Были некоторые трудности, но уже уладилось.

Мы сговорились на том, что я приступлю к лекциям, как договаривались, со вторника, потому что понедельник выходной за девятое число, а бумажки оформлю, как появится свободный часок. Что говорить студентам, я ещё не придумал, да это не особо меня и волновало. Пособираю дома у Волоха рукописи, да зачитаю труды этого умника.

Главное не это. Главное в нархозе — Антоша Малиновский на расстоянии вытянутой руки. Там я его и добью.

— Саша, — позвонил я Милюкову. — У меня к тебе важное поручение. Алла рычит на меня, а мне надо объявление опубликовать в ближайшем выпуске нашей газеты.

Третий разговор тоже принёс свои плоды, точнее, плод, один, но такой, что я бросил всё, и помчался за ним на другой конец города.

Благоверная Волоха Катерина решила разорвать отношения и, как честная девушка, вернуть старинный золотой перстень, врученный ей накануне отъезда. Старинный, говоришь. Неужели оно? Прямо какой-то день Егора получается, все звери, связанные с Волохом, сами выскочили мне под ружьё.

— Так. Никуда не выходи, жди меня, скоро буду, — выпалил я и помчался ловить попутку. Заказ советского такси дело непростое и небыстрое, своим ходом скорее справлюсь. Помахав десяткой, я в пять минут поймал москвичонок и скомандовал водителю гнать в район троллейбусного депо. Домов там пока было совсем немного, поэтому нужный адрес нашли сразу.

Дверь открыла знакомая по фотопортрету в кабинете девушка, болезненно сморщилась при виде меня и отступила в квартиру, обхватив себя руками. Реветь собралась? Пусть сперва перстень отдаст, потом ревёт, сколько влезет.

— Проходи, — почти прошептала она.

— Где он? — нетерпеливо выставил я ладонь.

— Кто? — удивлённо вскинула она глаза. Красные.

Тяжёлый случай, мне чужие трагедии сейчас вообще никуда не упали.

— Кольцо. У тебя? Давай сюда.

— Вот, — поджала она губы и сузила глаза. Похоже, сцен не избежать. Если женщине хочется скандала, она его устроит в любом случае.

— Спасибо, — вцепился я в побрякушку, вертя в руках и рассматривая со всех сторон.

Странная вещица. Судя по тяжести, золото, но это не антикварная цацка, совсем нет. Это что-то более примитивное и, пожалуй, древнее, даже языческое какое-то. Я не специалист, но такое уж точно не дарят женщинам.

Волох совсем дурак?

— Спасибо? И это всё, что ты хочешь мне сказать?! — истеричным тоном воскликнула Катя. Всё, понеслось!

— Большое спасибо. Так лучше?

— Скотина чёрствая, чурка с глазами, я неделю мучаюсь, ни о чём думать не могу, слова подыскиваю. А тебе всё равно?! — заколотила она кулачками мне по груди. — Правильно я тебя бросить хочу.

Эх, Катя-Катерина. Уж не знаю, как вы с Волохом умудрились сойтись, но судя по полному отсутствию мышечной памяти на тебя, ты ему уже давно была безразлична. Да и он тебе так ли уж был нужен? Сейчас проверим.

— Конечно, правильно. Мужик всегда крайний. Вали на меня, я всё равно ничего не помню.

Катя моментально остыла и опустила руки.

— Совсем ничего? Это не шутка?

— А тебе Саша разве не рассказал? — спросил я, сделав упор на имени приятеля.

Ну точно, два сапога пара. Реакция прямо один-в-один. Те же виноватые глазки и стыдливый румянец на щеках.

Катя испуганно замерла, вглядываясь в моё лицо.

— Он говорил, но я как-то думала… не настолько же.

— Настолько, настолько. Так что спокойствие, как там при расставании говорится: будь счастлива, я тебя отпускаю, все дела.

— Ой, бедненький. А как же ты теперь?

— Да нормально. Вот ты детальку пазла мне подкинула, так скоро и главная загадка разрешится. Напомни, пожалуйста, когда я тебе эту штуку подарил и что при этом сказал? Вспомни детали, это важно.

— Ты не дарил.

— В смысле?

— Ты просил показать Савельеву и спросить его мнения.

— Показала? Что сказал?

— Сказал, немедленно вернуть, где взяла. За такое срок дают.

Опаньки!

— Подожди. Что это, он сказал?

— Ну да. Скифо-сарматское золото. Да ты же и сам… не помнишь?

— Катя, очнись! Не помню я ничего! Что это и откуда я его взял? Ну, вспоминай, как дело было.

Девушка в ужасе смотрела на меня и молчала как партизан на допросе. Да млин.

— Со мной всё в порядке, просто память отшибло, бывает. Видишь, жив-здоров, руки-ноги на месте, жалеть не надо, — я помахал руками и даже попрыгал. — Давай, соберись. Меня из-за этого перстня чуть не угробили, и ещё могут попытаться. А если узнают, что он у тебя побывал, и тебе достанется.

— Да что рассказывать? Ты не говорил, что это и откуда. Ты вообще перестал мне что-либо рассказывать.

— Что, вот так молча и отдал?

— Не молча. Сказал, надо сохранить, а больше некому доверить. И если Савельев подтвердит подлинность, то ты прославишься, и мы заживём.

— Давно это было?

— Перед отпуском.

— А точнее?

— Двадцать седьмого вечером. Наутро я уехала.

А двадцать девятого Егор оказался в вытрезвителе, его квартиру перевернули вверх дном, и кто-то до сих пор не оставляет надежды найти перстень. Вовремя он отдал опасную вещицу. Совпадение? Или почуял опасность? Скорее первое, иначе как-то некрасиво выглядит такая подстава девушки. В любом случае разгребать всё мне.

— Ещё раз повтори дословно, что сказал тебе про перстень твой Савельев? Насколько он ценный?

— Ценный конечно. Но главное — он откуда-то украден! Скифского золота не может быть в частных руках, оно на государственном учёте. Уголовщина чистой воды, даже если не был учтён, а прямо из раскопа у археологов стащен.

Ну что, яблоко раздора, похоже, найдено, дело за малым — узнать, кто за ним охотится. Впрочем, рано или поздно, они меня подкараулят, и знакомство состоится. Оно мне надо? Правильно — нет. Есть пара вариантов, как обломать этим недоохотникам кайф. Первый — поиграть в недотёпу Волоха. Заставить преследователей посуетиться и выдать себя с потрохами, кем бы они ни были. Второй — не миндальничать, и ударить сразу тяжёлой артиллерией в лице особо секретного почтового ящика. Мне этот вариант нравится больше. Масса выгод. Так что да будет майор Казаков.

Я чуть не забыл про приглашение Юрия Михайловича, пока решал дела Егора и пристраивал их к вящей пользе. Когда опомнился, оказалось, что ехать надо прямо сейчас, не то многообещающая кулуарная встреча сорвётся. Переодеться не успею, ну и хрен с ним.

Юрия Михайловича я нашёл совершенно замордованным и нервным. Судя по его взгляду, он тоже забыл о своём щедром приглашении и оказался не готов к неформальным встречам.

— Прошу, — опомнился он.

— Заняты? Может, перенесём?

— Располагайтесь, сейчас всё будет, — пригласил меня в кабинет хозяин.

— Не суетитесь, я подожду. Понимаю, предпраздничные хлопоты кого хочешь укатают. Сам такой. Надеюсь, больше ничего внештатного у вас не случилось.

— Ну это как сказать, — криво усмехнулся Салицкий, задержавшись на пороге. — Светлана Сергеевна, у меня совещание. Организуйте нам с товарищем закуску.

— Буфет уже закрыт, Юрий Михайлович.

— Так возьмите из эн зэ пару банок. Вы не голодны, товарищ майор?

Вообще-то голоден. Но я сюда не жрать пришёл, это уж точно. Поэтому помаячил, что всё пучком, обойдёмся, чем бог послал.

А бог послал первому секретарю городского комсомола икры зернистой осетровых рыб в баночке смутно знакомой синей расцветки и ветчину опять же из баночки. Употреблять это предлагалось с галетами под беленькую из хрустального графина. Пойдёт.

— Ваше здоровье! — выдохнул Салицкий и опрокинул первую. — Тяжёлая неделя выдалась.

— Тяжёлая — не то слово, — согласился я, мысленно оглядываясь на свою новую жизнь в новом статусе. Неделя была вчера, но это неважно, потому что каждый день был заполнен большими и маленькими событиями. Не до скуки. И пока меня всё устраивало. Работать на себя в разы интереснее, чем служить карающей дланью Большого брата.

— Пока помню, сразу отдам, — полез Юрий Михайлович в сейф под столом.

Я этот сейф ещё в первое посещение кабинета срисовал, больно уж характерный звук открывания замка. У нас такие в управлении до сих пор стоят. У начальства конечно современные, а рядовым сотрудникам нечего в нормальных сейфах хранить. Ну да, миллионов на оперативно-розыскной не заработаешь и не украдёшь. Вот у генерала Барсукова сейф просто загляденье. Чёрный, матовый, открывается и запирается беззвучно. Давно мне хотелось заглянуть в него. Заглянул на свою голову. Медвежатник, которого я для этой цели привлёк, правда, фыркнул, и открыл его в пять минут. То, что я обнаружил внутри, позволило бы упечь на долгие годы и самого Михаила Игнатьевича и его подельников из структур власти. Сделать мне этого не дали. Начальник ударил первым. Сука.

— Это вам, — протянул мне Салицкий открытку с тиснёной надписью «Приглашение».

— Куда приглашаете?

— На трибуны девятого числа. Лично председатель горисполкома распорядился. Очень его впечатлила ваша помощь с траншеей. Просил познакомить.

Определённо, сегодня мой день. Не зря я ружья по стенам развешивал, вот они и начали стрелять.

— Надо познакомиться? Сделаем.

— Вы мне всё больше и больше нравитесь, Всеволод Иванович. Человек дела.

— Это взаимно. Приятно работать.

Стоило разлить по второй, зазвонил телефон. Юрий Михайлович чертыхнулся и крикнул через весь кабинет:

— Ну кто ещё там?

— Из совета ветеранов, — отозвалась секретарша.

— Нет меня. Рабочий день кончился.

— Председатель сказал, вы ему обещали.

— Завтра с утра пусть звонит.

— Завтра суббота, — заглянула женщина к нам.

— Какая к чертям суббота перед парадом? Всё равно отдохнуть не дадут. Пусть часам к десяти звонит, всё я ему сделаю.

— Тут мебельстрой на второй линии. Тоже просит приглашение.

— Ну эти-то куда лезут? По их мнению трибуны резиновые? Нет пригласительных!

— Мебельстрой? Они мне как раз нужны, — вспомнил я.

— Вот. Скажите, ими компетентные органы уже интересуются.

— Не надо. Светлана Сергеевна, скажите, есть заказ от госструктуры. Возьмут вне очереди, получат приглашение к трибунам.

— Что вы задумали? — полюбопытствовал Салицкий. — Мест на трибунах давно нет. Вам из резерва билет достали.

— На трибуны, и к трибунам — это разные вещи, Юрий Михайлович. А мне нужна особая мебель. Много у вас этих просителей? Наштампуйте им приглашений к трибунам. Они вас за это будут любить и почитать.

— Да вы что! На этих трибунах такие люди, нельзя к ним прохиндеев подпускать.

— Так и не пускайте. Ограничители поставьте. И почётный караул для солидности и на всякий случай. А кто будет слишком настойчив, того ко мне отправляйте, у меня безотказное средство есть, способствует пробуждению совести и гражданской сознательности.

— Шутник вы, Всеволод Иванович.

— А это и не шутка. Всерьёз предлагаю. С кем надо согласовать этот вопрос? Давайте согласуем. Обещаю, мимо меня и муха не пролетит.

— Юрий Михайлович, горбыткомбинат, — снова подала голос секретарь.

— Так, идёмте отсюда, — поднялся Салицкий. — Не дадут нам спокойно посидеть. Светлана Сергеевна, и вы идите домой.

Мы быстренько переместились в ресторан, что находился по ту сторону главной площади, а там и общение пошло живее, и никто нам не мешал.

— Что там у вас сегодня на комбинате приключилось? Конечно, если это подлежит разглашению.

— Вам скажу. Всё банально до зубовного скрежета. Первых расхитителей шефской помощи детдому брали.

— Оперативно работаете, — уважительно покивал Салицкий.

Да, в сравнении с казённой службой я просто метеор. Хрен бы мне так нахрапом удалось расколоть профкомовскую шайку, будь я при настоящих погонах. Над каждым опером по двести начальников сидит, и на каждый чих по двести подписей надо получить. А потом сами же удивляются, чего это у нас раскрываемость такая низкая? Преступники же сидят на месте и терпеливо ждут, когда за ними придут с правильно оформленным ордером.

Собственно, моя нынешняя деятельность — яркий пример отдельно взятого опера, на которого перестала давить бюрократическая машина.

— Да это так, мелкие воришки. Мне рыбу покрупнее подавай.

— Уверен, с вашей энергией вы и до них вскоре доберётесь.

— Доберусь, даже не сомневайтесь. Но если вы мне дадите пару умных и честных человечков, это произойдёт скорее.

— Ах, да, рассказывайте, какого рода специалисты нужны. Я даже боюсь предполагать, почему именно у меня. Постараюсь конечно подобрать, если таковые найдутся в моём арсенале.

Я кратко обрисовал идею насчёт вожатых, которые последят за доступом к опечатанному аквариуму в детдоме, а заодно и на общую атмосферу изнутри посмотрят.

— Вожатые это можно. В педотрядах у нас активисты. Как раз их профиль.

На том мы и сошлись. Завтра на созвоне. Если надо, я подъеду.

Глава 21

— Явился? — неодобрительно воззрился на меня Борис. — Хоть бы предупреждал, что ли, на сколько из дома сваливаешь. Есть будешь?

— Не-а, я сытый и пьяный.

— Крис тебе сегодня обзвонилась.

— Ай, — отмахнулся я.

— И даже не спросишь, что случилось?

— Нет.

— А оно случилось.

— Ладно, что там?

— Вот сам теперь звони и спрашивай, — мстительно отрезал приятель.

И когда он стал такой язвой? Кажется, я плохо влияю на молодой неокрепший ум. Надо следить за собой, что ли. Подавать положительный пример. Прямо завтра и начну, сегодня уже не выйдет, я набрался.

— Тю, делать мне нечего. Что там могло произойти, — стащил я туфли, скинул одежду и повалился на диван. — Где моя гитара? Душа требует музыки.

— Малиновский с женой помирился. Плакал твой великий план.

— Это и есть происшествие? Насмешил. Какой там план, так, мелкая пакость. Я ему этого добра прописал ещё вагон и тележку. Игра на нервах, чтобы жизнь малиной не казалась. Смешно, правда? Малиновскому хрен вместо малины. Тавтология называется. Ты знаешь, что я аспирант филфака?

— Такой же, как майор?

— Нет, Боренька, самый настоящий. Кстати, майор я тоже настоящий, у меня и удостоверение есть. А Криську уволю к чёрту.

— За что?!

— За разглашение особо секретных сведений об объекте. Сам за него возьмусь, недолго уж осталось.

— Ты же разрешил ей мне рассказывать!

— Это было одноразовое разрешение. А коли вы, голуби мои, без меня дела обсуждаете, так я вас обоих и уволю. Тащи гитару!

— Ты меня уволил, сам и тащи.

— Ладно, тебя оставлю, так и быть. Неси инструмент, сыграю тебе одну душевную мелодию.

И я сыграл, и даже не одну.

На удивление, пьяному организму было легче совладать со струнами, так что я бренчал всё подряд, что шло на ум. Борька как сел на стул, сунув сложенные ладони меж колен, так и сидел, боясь спугнуть моё хорошее настроение. А меня пёрло, и жизнь казалась прекрасной, а будущее безоблачным… Перстень найден, приглашение на парад в кармане, Малиновский на прицеле. Пора расширять горизонты, переходить на новые уровни.

В какой-то момент я клюнул носом раз, другой, почувствовал, что гитару тянут из моих рук, но не смог её удержать, и провалился в глубины сна…

Разоспаться мне не дали. Громкий звон вгрызался в мозг, требуя присутствия в действительности. Служба, что б её! «Наша служба и опасна и трудна», — пронеслись в голове строки бессмертного гимна, пока руки шарили по полу в поисках телефона.

— Встаю, встаю, — пообещал я неизвестно кому и открыл глаза.

Ёпть! Да мне же прописали отставку. И звенел не будильник на телефоне. Разрывался стационарный Борькин аппарат.

— Тебя к телефону, — пришёл в комнату Борька, волоча за собой длинный шнур.

— Ять! Сколько времени? — испугался я, что проспал всё на свете.

— Без четверти восемь, — зевнул парень в кулак. — Я пошёл досыпать.

— Кх-м, слушаю, — проверив связки на способность говорить, отозвался я.

— Доброе утро. Не разбудил? — приветствовал меня отвратительно бодрый голос Юрия Михайловича. Будто не с ним мы вчера квасили.

— Нет, что вы. Завтракаю и пью кофе.

Да, это то, что мне надо! Кофе я не просто хочу, а очень хочу. Надеюсь, ту банку, что нам презентовала незабвенная Марта Прохоровна, Боря ещё не прикончил?

— Приятного аппетита. Заранее извиняюсь, но что-то ваших солдат не видать пока.

— Каких? А-а, траншея? Наверное, ещё не доехали. Им же не ближний путь.

— Наверное, да. Простите, что отвлекаю. Нервы. Сейчас областное начальство звонить начнёт.

— Успокойте ваше руководство, всё будет сделано, — заверил я.

— Да, спасибо.

— До связи.

Кое-как умостив трубку на рычаг, я снова закрыл глаза, но память услужливо подсунула списки дел, что предстояли на ближайшую перспективу. Вон люди уже работают, значит и мне пора.

Похмелья как такового не ощущалось, водка оказалась на удивление приличная. А тупой звон из головы буду выгонять душем и кофе. А вдруг у Бориса в закромах и рассол найдётся, будет супер.

Впустив через форточку утренний холодок с улицы, я пошлёпал в хозяйские хоромы. О, чего у него из-под кровати торчит. Гиря на шестнадцать килограмм весом. Когда-то и я увлекался, было дело. Подкачаться, что ли, а то Волох не особо обременял себя мышечной массой. Эх, где моя ведомственная качалка. Нету. Так почему бы и не гиря?

— Чего тебе? — промычал парень, не открывая глаз.

— Меняю телефон на гирю, — озвучил я цель визита. — Она у тебя, часом, не золотая?

— Чугунная. Будешь пилить?

— Поверю на слово. Кстати, о золоте. Скажи мне, Боренька, кто такая Беляева Л. Г.?

— Какая ещё Беляева? Дай поспать.

— Не спи. Нужны контакты этой дамы. Вспоминай давай.

— Я не выспался. Отстань, не знаю никакой Беляевой Л. Г.

— Знаешь, должен знать. Иначе откуда её музейное удостоверение оказалось в твоей квартире?

— Какое удостоверение?

— То самое, с которым мы ходили на промысел в гастроном. Я его после квартирника нашёл под диваном. Значит, она была здесь в тот день.

— Ты ведь не отстанешь, да?

— Угадал, — ухмыльнулся я. — Подъём, лежебока. Дуй умываться и напрягать память. А я пока твоей гирей поиграюсь.

Заявление было крайне оптимистичным. Максимум маятник — вот что мне светит. Стрёмно начинать заново с нуля, тем более, гири я любил и когда-то упражнялся сразу с двумя, но срывать сейчас спину или калечиться не планировал, поэтому пока только так. Сделав два подхода по десять раз на каждую руку, вспомнил, что после вчерашнего не рекомендуются физические нагрузки, и отложил снаряд до лучших времён.

Теперь в душ и кофе.

— Боря, освобождай площадь, — стукнул я в дверь ванной и пошёл ставить чайник на плиту.

После водных процедур хмарь из головы немного выветрилась. Пахло кофе и мясом. Одобряю. Надо Борьке на продукты отстегнуть.

Парень отирался тут же в кухне и явно что-то хотел спросить. Я проигнорировал его горящие любопытством глаза, выхлебал два стакана воды и принялся за завтрак.

— Классно ты вчера пел, — не утерпел он через пару минут.

— Концертов не будет, можешь не намекать.

— Да нет, я просто… где ты их берёшь?

— Кого?

— Песни. Я такого не слышал никогда.

И не услышишь в ближайшие годы. Баста, Дидюля, Ундервуд, Цой, Трофим, до кого там я вчера дошёл.

— Тебе не пофиг? Про Беляеву мне лучше расскажи.

— Кажется, это чья-то подружка.

— Кажется? Боря, я тебя отправил с конкретным заданием. Пока я был в душе, мог всех приглашённых не только по именам вспомнить, но и обзвонить.

— Да ладно, не ругайся. Есть три кандидата. Позвоню им чуть попозже.

— А сейчас нельзя?

— Так рано, выходной же. Нормальные люди спят.

— Ладно, даю час твоим дружкам выспаться, потом жду явки и пароли. Пойду тоже покемарю. Как узнаешь, разбуди.

— Сэв, — заглянул через пять минут Борька.

— Что ещё?

— А вот это про что было? «Не отвечает мобильный, не отвечает мобильный…»

— Про мобильный телефон. Его в карман кладёшь и всегда и везде на связи.

— Это что, вроде рации?

— Да, типа того.

— И у них там такие есть?

— Ага.

— А мы вечно самые отсталые.

— Не боись, и у нас будут. У каждого. Не обрадуешься, когда молодёжь уткнувшись в мобильники по улицам ходить начнёт.

— А зачем в них утыкаться?

— Тьфу на тебя. Иди, через час толкнёшь меня. И чтобы Беляеву мне нашёл.

Через полчаса встревоженный Борька снова приволок мне телефон на длинном проводе.

— Юрий Михайлович опять. Кажется, не в духе.

Я принял вертикальное положение.

— Слушаю, Юрий Михайлович.

— Всеволод Иванович, такие шутки не в моём вкусе.

— Что такое?

— Где ваш хвалёный взвод солдат?

— Как где? Их разве нет? Бздец! — коротко и ёмко выразился я.

— Он самый. С меня руководство шкуру спустит. Я же комсомольский субботник отменил, на вас понадеялся.

— Так, отставить панику. Не отходите, перезвоню.

Млин, ну ведь знаю, что всё надо контролировать самому, но нет, лоханулся как сопливый лейтенант. Вчерашние возлияния всему виной. Расслабился.

Я набрал номер воинской части.

— Замполита Васильева пригласите.

— Замполит на выезде.

— Один? Или с кем-то?

— Взял взвод по приказу и уехал.

— Давно?

— С самого утра.

— Спасибо.

Осталось понять, куда этот взвод девался вместе с Васильевым и почему он не добрался до места назначения. Карету мне, карету! И мобильный. Но второе хотеть бесполезно, а вот карету пусть мне организуют.

— Юрий Михайлович. Машина прямо сейчас нужна. Есть?

— Зачем вам машина?

— Пропавший взвод искать. По всем прикидкам он давно должен быть на месте, из части уехали рано утром. Зная военных, предполагаю, что произошла какая-то путаница. Чем раньше мы их найдём, тем меньше последствий потом расхлёбывать.

— Последствия будут, если обещанная помощь сорвётся.

— Вы плохо знаете вояк. Они способны вместо одной закопанной траншеи организовать вам пару неучтённых в самых неожиданных местах. Это русские разгильдяи, им раз плюнуть это устроить.

— Убедили. Машину сейчас отправлю.

— Спасибо! Постараюсь найти их в кратчайшие сроки и направить мощь Российской армии в мирное русло.

Пока обещанный транспорт добирался до меня, я позвонил в ГАИ.

— Дежурный, лейтенант Хвылин, — отозвались доблестные стражи дорог.

— Майор Казаков по поручению горисполкома. Срочное партийное задание. Лейтенант, свяжитесь с постом на въезде в город, узнайте, проезжал ли с час назад военный транспорт с солдатами из пригородной воинской части?

— Есть, товарищ майор. Кому доложить результат?

— Вы вызывайте пост, я повишу на линии.

Трубка брякнула об стол, зашипела рация.

— Третий, я первый. Сообщите, проезжал ли сегодня утром транспорт из военной части в город? Проезжал? Даже два? Спасибо.

— Слышу. Стойте, спросите, обратно не выезжал?

Нет? Значит, в городе заблудились. Как они это сделали? И где можно час пропадать?

— Спасибо, лейтенант, родина вас не забудет. Свяжитесь ещё с постами в городе, опросите, кто их видел, где и во сколько? Как что-то узнаете, немедленно перезвоните по номеру.

Собраться и натянуть майорскую форму было делом нехитрым, я успел ещё дать Борису ценные указания, прежде чем под окнами посигналил автомобиль. Жаль, лейтенант не успел отзвониться. Уже садясь в «Волгу», я услышал, как распахнулась балконная дверь, и Борис закричал, опасно перегнувшись через перила:

— Сэв! Стой!

— Говори, — остановил я занесённую ногу.

— Их патруль на мосту видел, — крикнул он.

— Давно?

— С час назад.

— Понял, принял.

Значит, они в центре. Какого чёрта происходит?

— Куда едем? — обернулся водитель.

— Искать толпу военных дуболомов с лопатами.

— Что, простите?

— Говорю, ищем взвод солдат, которые находятся где-то в центре и возможно даже что-то копают. Давай на площадь, а от неё расширяющимися кругами по близлежащим улицам. Не могли же они бесследно исчезнуть.

И точно. Не прошло и десяти минут, как служивые нашлись.

— Стоп! — рявкнул я, заметив в створе улицы, которую мы пересекали, толпу. — Вон они, давай к ним.

— Здесь перекрыто. Знак видите?

— Да чхать мне на знак. Тем более, гаишники в курсе моих поисков, если что я им скажу, кто я и зачем под знак полез. Давай-давай, пока там Салицкого не распяли.

— Вот и скажите, вон пост ГАИ.

— Да млин. Рули к нему.

— Здравия желаю, товарищ майор, — козырнул капитан, когда я вышел из машины.

— Вольно, капитан. Мне нужно проехать под знак.

— Никак невозможно. Дорожные работы, это небезопасно.

— Для того и еду, чтобы эти дорожные работы прекратить. Запрос про солдат получали сегодня? Их по ошибке направили сюда, а надо на площадь. Дело государственной важности.

— Хорошо. Давайте, мы вас сопроводим.

— Отлично! Только скорее.

Гордо проехавшись по пустой улице в сопровождении экипажа ГАИ, я обозрел кипящую работу. Они реально почти сровняли ни в чём не повинную траншею. Только вот траншея выходила не на ту площадь. Где Васильев? Душу вытрясу!

Сунув два пальца в рот, я свистнул.

— Бойцы, стоп машина! Где командир?

— Командир подразделения лейтенант Воробьёв, — подскочил прыщавый лейтенантик.

— Ты чего тут устроил, чудила?

— Поступил приказ — закопать траншею. Ориентировочно через полчаса закончим.

— Траншею на улице, прилегающей к главной городской площади! По которой завтра должна идти праздничная колонна.

— А мы где?

— Где, где, в звезде! Вот этой, которую с тебя снимут за вредительство.

— А…

— Бэ! Забирай инвентарь, грузи бойцов и рули за мной. Да не потеряйся снова. Чего встал, глазами хлопаешь? Исполняй!

— Виноват, — отмер наконец горе-командир. — Но у меня приказ замполита.

— Ах, замполита. А сам он где? Очень хочется… поговорить по душам.

— Не могу знать. Товарищ майор задачу поставил, сказал, по возвращении проверит выполнение.

— Подожди, то есть он вас сюда привёз, сказал закопать и свалил по делам?

— Никак нет. Майор Васильев раньше отбыл. Ещё в пригороде.

— Тогда с чего ты взял, что надо здесь копать?! — потерял я терпение.

— А где? Вот же траншея.

Ну дятел.

— Представь себе, она не одна в городе. Твоими стараниями конечно стало одной траншеей меньше. А если ты ещё продолжишь пререкаться со старшим по званию, то станет меньше на одного лейтенанта, замполита и первого секретаря горкома комсомола.

Ну, дошло, нет? Эх, туго ему мыслительный процесс даётся.

— Ошибся ты, Воробьёв, — тяжело вздохнул я. — Это не та траншея. Ваш объект в полукилометре отсюда, через три улицы. Замполит конечно сам виноват, но поверь, он не обрадуется, когда ты ему эту траншею предъявишь.

— Так это что, мы не ту траншею закопали?

— Смекнул наконец. Собирай взвод, да поторопись, пока сюда хозяева не нагрянули, а там хорошего человека с должности не попёрли.

Распугав мигалками немногочисленный транспорт, наша колонна проследовала наконец к нужному месту. Около траншеи, как над могилой любимого дядюшки, стояли чины в костюмах. Красные лица медленно возвращали себе естественный оттенок, по мере того как бойцы рассредоточивались вокруг объекта. Что тут было? Скандал в благородном семействе?

Ага, вижу кое-какие знакомые лица. Не иначе, вся верхушка собралась поплакать над загубленным парадом. Нет бы, лопаты в руки и копать. Вон их сколько набежало, к обеду глядишь и справились бы.

— Привёз, как обещал. Прошу прощения за задержку, произошла техническая накладка, — отрапортовал я. — Юрий Михайлович, на два слова разрешите?

— Ну Всеволод, ну Иваныч, умеешь ты эффектно обставить своё явление, — хмыкнул Салицкий. — Откуда сопровождение-то?

— Это скорее конвой. Чтобы снова не потерялись. Тут такое дело. Нужен телефончик ваших хозяйственников, уладить одно дельце.

— Ещё что-то?

— В общем да. Они же неспроста пропали. Случайно другую траншею закопали вместо этой. Пацаны сейчас окончательно выдохнутся, и сегодня вряд ли уже смогут её раскопать обратно. Я их припугнул конечно, так что никуда не денутся. Но до завтра хотя бы чтобы обождать.

— Знаете, я до обеда принципиально не пью, но сегодня уже хочется.

— Э, нет, сегодня без меня. Дела.

Глава 22

— Товарищи, знакомьтесь — майор Казаков, — представил меня сразу всем Салицкий.

Пришлось знакомиться. Откровенно говоря, эту процедуру я планировал на завтра, в общей сутолоке и неразберихе парада. Но и ладно, грех отказываться, если само привалило. Сегодня, значит сегодня. Завтра пойдёт живее.

Начальник отдела городского хозяйства по фамилии Брюханенко был среди присутствующих. Он обильно потел и непрерывно обтирал носовым платком лоб и шею. Долго жал мне руку своими пухлыми влажными ладонями.

— Очень рад, товарищ майор. Откровенно говоря, вы нас здорово выручили.

— Пустяки, — махнул я, раздумывая, какую тактику избрать применительно к нему.

С одной стороны, мужик проштрафился. Это же его траншея пролегла на пути парадного шествия. В лучшем случае нарушение сроков по выполнению работ, в худшем — всё украдено до нас. Материалы, горючее, запчасти, экскаватор и бульдозер. С другой стороны, мне никак нельзя ударить в грязь лицом. Особенно сейчас, на первом же заметном деле. Поэтому придётся договариваться тихо и быстро.

Оглянувшись, нет ли кого в пределах слышимости, я уже открыл рот, чтобы огорошить его прискорбным недоразумением, случившимся с ни в чём не повинной соседней траншеей, но он оказался быстрее.

— Мне бы в хозяйство таких бравых ребят, — усмехнулся он и махнул головой на солдатиков. — А то ещё одна траншея неподалёку ждёт своей очереди.

Да ладно! Мужик, ну ты меня прямо балуешь. Надо же как-то дозировать, этак вы всем горсоветом мне окажетесь должны.

— Это на Третьей Советской? — уточнил я для порядка, едва удерживая серьёзную мину. Губы так и норовили разъехаться в широкой улыбке. — Так мы её уже закопали.

— Правда? — обрадовался чиновник. — Но откуда вы узнали?

— Работа такая — всё знать и действовать на опережение. Сочтёмся, — значительно посмотрел я на собеседника.

— Да-да, конечно, — уверил меня в полной лояльности Брюханенко, потея с удвоенной силой. — Всё, что в наших силах.

— Не сомневаюсь. Взаимовыручка — залог успеха в нашей работе!

Мы ещё раз пожали руки, и я пошёл восвояси, на ходу вытирая липкую ладонь. Неприятный тип, но отложу его в копилочку. Будет пользу приносить. Пусть пока погуляет. Как только придумаю, что с него получить, так и расквитаюсь сразу за всё.

Ну, Васильев, везучий ты сукин сын. Мог уже кубарем катиться вниз по карьерной лестнице, увлекая за собой и меня и Салицкого. Надо же так умудриться подобрать исполнителя, чтобы даже косячный косяк оказался таким удачным. Вуаля! — мы оба на коне, в белом и с шашкой наголо. Такие фартовые мне нужны. Беру.

Осталось дождаться самого виновника и передать ему с рук на руки вверенное подразделение. Отправлять Воробьёва без присмотра в обратный путь было чревато. И надо подумать, чем отблагодарить всех причастных.

— Ну как разговор? — спросил Салицкий.

— Всё пучком, — ответил я.

— Как-как?

— В порядке, говорю. Взгляните на этих ребят пристальнее. Думаете, это тупые солдаты, которые думают не головой, а противоположным местом? А это богатыри земли русской! Ещё и приказ не поступил, а они его уже выполнили.

— Это вы о чём?

— О траншеях, Юрий Михайлович, о них, родимых.

— То есть?..

— То есть всё пучком. Всё закопано в нужное время и в нужном месте.

— Что, и та тоже?

— Именно.

— Но как?

— А чёрт его знает. Спросите товарища Брюханенко. Распустили вы своих руководителей, я гляжу. Если уж парад для него не повод, чтобы расшибиться в лепёшку, но закончить работы в срок, что уж о каких-то там перекопанных Советских улицах говорить.

— Они не мои. Некоторые «товарищи» давно напрашиваются на самую жёсткую критику, — зло сощурился Салицкий.

Что, товарищ комсомолец, достали тебя? Ну значит правильно я мужика взял на карандаш. Но в открытую дела с ним иметь нежелательно, не то можно упасть в глазах общества, не успев подняться. Как по мне, тут не критикой дело пахнет, а пинком под зад с должности.

Через полчаса к нам присоединилась областная комиссия. Пришлось знакомиться по второму кругу, запоминать имена, жать руки разной степени липкости, присматриваться к глазам и лицам. Моя записная книжка пополнилась ещё десятком номеров, пока не приехал мой добрый фей. Васильев прибыл к шапочному разбору, но кто ему виноват, что все сливки достались мне. Не будет сваливать с места проведения работ.

— Ты где был-то? — поинтересовался я.

— Есть у меня одна женщина в пригороде… — понизив голос, признался он.

— Понимаю. Только ты так больше не делай, не то уедешь однажды к своей крале майором, а к жене вернёшься капитаном.

Я кратко просветил его, как лейтенант Воробьёв со своей тимуровской командой чуть не подвёл нас всех под монастырь, а вместо этого оказал городу неоценимую услугу в двойном размере. Замполит заметно напрягся, но быстро справился с собой и обещал сначала на губу лейтенанта отправить, а потом уже объявить ему благодарность от лица командования. Юрий Михайлович в свой черёд обещал не забыть добровольных помощников и поощрить пацанов. На этом я счёл свою миссию выполненной и собрался домой. Часть чинов оставалась для проведения репетиции парада, на которую уже начали съезжаться военные. Соблазн остаться был и у меня. Однако, представив, какой бедлам сейчас начнётся, я отказался от мысли потолкаться среди вояк. Завтра успею.

Домой я отправился тем же порядком, что и утром. Машину для этого мне предоставили с радостью. С площади нас выпустили без вопросов, а с той стороны все подъезды оказались перекрыты. Прибывала военная техника, выгружались добры молодцы в парадной форме — гордость и краса советских вооружённых сил.

Выгрузившись из волги, заметил устремлённые взгляды бабок со скамейки и мамочек с детской площадки.

— Здравствуйте, — громко поздоровался я сразу со всеми.

— Здравствуйте, — нестройно отозвались голоса.

— Здравствуйте, товарищ майор, — поздоровались две пигалицы в белых фартуках и отутюженных красных галстуках, с которыми я уже не раз сталкивался в подъезде. Молодцы, подкованные девчонки. Не иначе, спросили у старших про звание.

Вот я уже и свой в профессорском доме. А в первый наш с Борькой приход, помнится, косились на новый потенциальный источник шума. Как мало людям надо — тишина за стенкой и майорские погоны сверху.

— Это куда вы такие нарядные? — полюбопытствовал я у школьниц после приветствия.

— На репетицию парада. Нас от школы, как лучших учениц выбрали завтра стихи читать и цветы ветеранам вручать, — гордо приосанились пионерки.

— Молодцы. Значит, завтра увидимся на площади.

— А как же мы вас найдём?

— Я вам с трибуны помашу.

— Ого! Вы командующий?

— Пока нет, но надеюсь вскоре стать.

— Ой, как здорово. Ни у кого из наших ребят нет знакомых генералов.

— Ну бегите, не опаздывайте, — посторонился я, посмеиваясь. Надо было мне сразу идти в генералы. Народ не против.

Борис ради моего прихода даже вынырнул из кипы конспектов и умной литературы.

— Ну что?

— Лимит добрых дел выполнен и перевыполнен. Кто молодец? Я молодец!

— Ты нашёл свой потерянный взвод?

— А ты сомневался? Парад спасён. Ура, товарищи.

— Какой ещё парад?

— Военный, в честь дня Победы, который завтра всё-таки состоится.

— Подожди, парад, который парад? Из-за тебя он мог не состояться?

— Ты всё перепутал. Благодаря мне он состоится, а без меня они бы до сих пор выясняли, кто виноват, и что делать.

И я в красках поведал Борису о своей скромной лепте в деле проведения парада. Парень сперва подвис, а потом отчаянно спросил:

— Ну как, как у тебя это получается?!

— Да всё просто. Находишь людей, заинтересованных друг в друге, и сводишь их лицом к лицу.

— А без тебя они не могли?

— Получается, не могли. Люди, Боря, вообще странные существа, иногда они проявляют редкостную слепоту и недальновидность. А после встречи со мной чудесным образом прозревают.

— Не удивительно. Ты умеешь всё переврать и перевернуть с ног на голову.

— Но ведь хорошо выходит. Иногда и слова неправды не скажешь, а все вокруг уже осознают и перевоспитываются. Кому от этого плохо? Или скажешь, что сегодня я тоже всё перевернул вверх ногами для своей выгоды?

— Этого я не говорил.

— Ещё бы! Ну а ты меня чем-нибудь порадуешь?

— Да, — надулся от гордости Борис. — Я Беляеву нашёл.

— Ну так с этого надо было начинать! В каком музее работает? И как нам с ней устроить рандеву?

— Устроим легко, если пообещаешь что-нибудь исполнить на гитаре.

— Мелкий вымогатель!

— Ты же только что сам учил — находишь двух людей, заинтересованных друг в друге… Она тебе за каким-то чёртом понадобилась, а её впечатлила твоя музыка.

— Зови! Обещай, что хочешь. Она мне очень срочно нужна для консультации по одному делу.

— Тогда завтра?

— Какие завтра? Сегодня! Сейчас.

— Ну ладно, если ты так настаиваешь…

— Боря, не буди во мне зверя. Звони скорее.

— А ты мне расскажешь, зачем тебе консультация музейного работника?

— Расскажу. Потом.

— А почему не сейчас? Я каждый раз силюсь угадать, что ты задумал, и каждый раз фантазии не хватает.

— Угадалка не отросла.

— Как же я буду тебе помогать, если ты мне ничего не рассказываешь?

— Тоже верно. Только, понимаешь, не всем я с тобой могу поделиться.

— Почему? Начальство совершенно секретного почтового ящика не разрешает? — ехидно ввернул Борис.

Я развернулся к нему и внимательно осмотрел снизу вверх и сверху вниз. Эх, парень, если бы я тебе всё рассказал…

— А ты язва, Боренька. Так с виду и не скажешь.

— Ну а чего ты меня вечно за сопляка держишь.

— Ладно, слушай сказочку, студент. Жил-был один начинающий журналист, молодой и любопытный, совсем как ты. Сунул он свой нос в какое-то стрёмное дело и обзавёлся очень дорогой и, как выяснилось, опасной вещицей. Вот она, — продемонстрировал я перстень.

— Что это? — протянул Борис свои загребущие ручонки.

Я позволил ему взвесить на ладони корявое, неправильной формы изделие древнего мастера, проникнуться духом старины и ароматом потускневшего от времени золота. Предсказуемо, реакция на вещицу оказалась сродни моей — удивление и недоумение. Не зная истории перстня, нечем там особо восхищаться.

— Вот об этом я и хочу узнать у твоей знакомой Беляевой Л. Г. Позвони ей, будь другом. Только не вздумай упоминать перстень. Просто скажи, что мы её удостоверение нашли и хотим вернуть. Дальше я сам.

— Так что это за перстень?

— На первый взгляд, ничего особого. Так, неумелая поделка. Вот мне и хочется узнать, что в нём такого ценного?

— А у журналиста спрашивал?

— Не получится. Его больше нет.

— Как нет?

— Никак нет. Добрые люди постарались избавиться. Так обычно бывает с теми, чьё любопытство не обеспечено силовой поддержкой.

— И ты так спокойно об этом говоришь?

— Я не впечатлительная девица, чтобы биться в истерике. Да и знаком я с ним лишь заочно. А вот наказать тех, кто парня погубил, постараюсь.

— Как перстень оказался у тебя?

— Мне его отдали. Девушка этого журналиста.

— И что ты с ним будешь делать? Продашь? Он же золотой, как я понимаю.

— Нет, я хочу вернуть его государству.

— А тебе какая в том выгода?

— Моральное удовлетворение от того, что справедливость восторжествует. Зло будет наказано. Чем не достойная цель?

Борис метнул на меня острый взгляд и поднял руки, будто сдаваясь.

— Ты самый странный и непредсказуемый человек, Сэв. Невозможно предугадать, что в следующий раз придумаешь или сделаешь.

— Да, я знаю. На том и стою. Звони.

Лариса Беляева, девушка неопределённого возраста в огромных очках, оказалась сотрудницей Краеведческого музея. Она долго и пространно благодарила нас за удостоверение и отказывалась проходить в квартиру. Пришлось чуть не силком втаскивать её внутрь, забалтывать, хохмить и играть на гитаре. Через полчаса я рискнул перевести беседу на профессию девушки.

Мой интерес к скифскому золоту она трактовала по-своему.

— Какой вы разносторонний человек, Всеволод. Обычно неспециалистам скучно слушать о музейных редкостях. А вы так искренне интересуетесь тонкостями нашей работы.

— Люблю загадки истории. Так в вашем музее тоже хранятся скифские артефакты? Это очень интересно. Где их можно увидеть?

— Как раз сейчас с ними активно работают, готовят статью в журнал. Может выставку устроят, а может и в институт Истории повезут. Представляете, до недавнего времени никто и не знал об их существовании, и ещё долго бы не узнал, если бы не журналисты.

— Да вы что? Расскажите, как это случилось?

— Там такая запутанная история. Эту коллекцию извлекли при археологических раскопках в тридцатые годы, и долго решали её судьбу — передавать ли в местный музей или отправить в столицу. До самой войны тянулось. А потом след коллекции затерялся. Не удивительно — началась война, не до того стало. Считалось, что всё ушло в Москву. И вдруг с месяц назад раздался звонок из «Правды», так и так, кто может рассказать о той давней истории? Ну мы им дали номер старой сотрудницы Авдотьи Никифоровны, ровесницы столетия, которая давно на пенсии. А она и вспомнила, что скифо-сарматское золото не повезли в Москву осенью сорок первого. Поступил приказ законсервировать ценности до особого распоряжения. А оно так и не поступило. Где-то в нашем хранилище и лежит, стало быть. Кинулись искать — в учётной документации ничего нет, по книгам поступления коллекция не зафиксирована, а в хранилищах сто тысяч предметов, где там найдёшь. Мы снова к Авдотье Никифоровне — вспомните, во что упаковано было, в каких коробках, особые приметы какие-нибудь. И что вы думаете? Ведь нашли! Правда, не всю коллекцию, только часть, но ведь не верил никто. Сейчас остальное ищут, по старой описи втрое больше должно быть. Представляете, какая сенсация! У нас — и такие редкости! Ну ничего, раз часть нашли, значит и остальное где-то благополучно лежит.

Я с таким восторгом смотрел на Ларису, что она, наверное, решила, что я влюбился. Обожаю такие моменты в работе, когда после десятка-другого опрошенных впустую человек наконец находится та жемчужина, ради которой ты просеял тонну мусора. Осталось понять, кто и когда похитил золото из музея, и как в эту компанию затесался Волох? На первый вопрос я постараюсь получить ответ у своей ценной осведомительницы, а уж если выявлю преступника, у него и про Егора спрошу.

— Вот это история! Хоть кино снимай. А как это вообще могло получиться, что о коллекции забыли на столько лет?

— Всякое бывает. Сотрудники менялись, старый не успел передать по описи, а нового работой загрузили, некогда было сверку делать. Ну и всегда есть ряд неучтённых коллекций, которые лежат в хранилищах до лучших времён, ждут, когда до них руки дойдут. Вы не думайте, у нас ничего не теряется, просто хорошо запрятано, задвинуто, надпись на коробке другая сделана и всё — ищи ветра в поле. Сколько раз такое было, ищем-ищем предмет по запросу, а искомое потом совсем в другом месте обнаружится.

— И как ваши поиски? Продвигаются? Когда выставку можно будет увидеть?

— Я понимаю ваше нетерпение, но быстро такие дела не делаются. Через годик приходите.

— Это очень долго. А можно по-дружески прийти к вам в гости и частным порядком посмотреть на эти удивительные вещи?

— Я была бы рада, но всё хранится в отделе фондов, нужно спросить у хранителей.

— Вы же спросите? Всё это ужасно интересно.

— Могу спросить, только не знаю, разрешат ли. У нас очень строгие порядки.

— А скажите, кто у вас хранит и изучает эту коллекцию? Вдруг я знаю этого человека? Мы бы полюбовно договорились.

— Этим целая команда занимается. Вы знаете кого-то из хранителей? Давайте через него и договоримся! Так больше шансов попасть в фонды.

— Не то чтобы знаю, просто довелось столкнуться на мероприятии. А фамилию конечно забыл. Давайте вы мне всех назовёте, может вспомню я своего знакомого.

— Это мужчина? У нас мужчин в фондах нет.

— Нет-нет, женщина, конечно. Это я оговорился.

Давай, детка, расскажи мне обо всех подозреваемых! Это позволит максимально сузить круг поисков.

— А, ну тогда смотрите. Всего их у нас пятеро. Главный хранитель фондов, она же заведующая отделом — Римская Наталья Валентиновна. Очень строгая и умная женщина. Я ею восхищаюсь, такой порядок в делах.

— Римская, Римская, — задумался я.

Не фигурировала ли эта фамилия среди записок Егора, которые встречались мне в его квартире? Почему-то казалось, что встречалась.

— А как она выглядит?

— Около тридцати, кудрявая брюнетка, в очках. Всегда аккуратная, на каблучках, хоть и работа у них пыльная, и много всего таскать приходится.

— Нет, вроде не она. Кто там дальше?

— Две пожилые сотрудницы — Марья Савельевна Гончарова и Изольда Витальевна Лисицына. Везде ходят вдвоём. Если вы где-то с одной встречались, вторая тоже должна была быть рядом.

— Нет, не они, — отмёл я кандидаток. Вряд ли пожилые музейные дамы могли таскать экспонаты на чёрный рынок.

— Светлана Максимова, она в декрет собирается, ни о чём другом уже не думает, но это и понятно, никто не ругается. Полная, миловидная. Ямочки на щеках.

— Не она. И последняя?

— Студентка Яна. Как же её фамилия? Она у нас недавно работает. Полозова или Полухина? Как-то так. Рыженькая, вертлявая.

Вот эта подойдёт. Ради крупного куша могли и своего человечка заслать. Итого получается двое. Хотя…

— А кто ещё имеет доступ к коллекциям?

— Больше никто.

— Сторожа, уборщицы…

— Только в сопровождении сотрудников фондов. Даже директор без них в хранилища не войдёт.

Глава 23

Бориса я отправил провожать Ларису Беляеву и заодно в магазин за продуктами. После их ухода я открыл свой телефонный справочник и внимательно изучил телефоны Управления Внутренних дел. Позвонить сейчас или отработать самому все доступные версии? Выходной, завтра парад, а откуда меня в вытрезвитель привезли, так и не выяснилось. По озвученным именам музейных подозреваемых дам тоже хотелось пробежаться. И конечно, Алла. Но её я оставлю на сладкое. Подумал я хорошенько и набрал номер Николаича.

Николаич мне ответил, но тут же зашептал в трубку, что перезвонит через десять минут, и отключился. Я послушал короткие гудки и достал записную книжку Егора, которую забрал из квартиры в надежде когда-нибудь расшифровать записи из неё. Римская нашлась сразу же на положенном ей месте — под буквой «Р». Я же помню, что видел эту фамилию! И что это значит? А ничего не значит, по большому счёту. Тётка — заведующая фондами, Егор мог держать через неё связь с музеем. И скорее всего так и было. Плохо то, что остальные четыре сотрудницы, включая пенсионерок и беременную, среди контактов не встречались. Один плюсик напротив этой кандидатуры я поставлю, но остальных вычёркивать рано. Придётся ещё раз внимательно изучить бумаги Волоха, тем более мне нужны его рукописи для лекций в нархозе. Дождусь звонка от Николаича и съезжу до квартиры. Или сначала позвоню Алле? Зудело услышать её голос, даже если она снова меня пошлёт.

Стёпа перезвонил спустя пятнадцать минут, голос был слегка запыхавшимся, будто он совершил пробежку.

— Здорово! У меня там Барсуков рядом отирался, при нём не мог говорить.

— Про него отдельно доложишь. А пока скажи мне, какого чёрта ты по моему запросу молчишь?

— Я не молчу. Ещё позавчера отчитался.

— Ты звонил? Ну Борька, паршивец! Прости, дружище. У меня тут практикант дежурит, в голове ветер. Раз уж мы на проводе, повтори мне, что выяснил.

— Забирали тебя из сквера при ресторане «Северное сияние». Вызов поступил от персонала, которому посетители нажаловались, что у них на газоне пьяный валяется. Обычное дело. Документов при тебе не обнаружилось, поэтому привезли в ближайший вытрезвитель.

— Больше ничего?

— Вроде как официантка тебя опознала.

— Вроде?

— Её никто не спрашивал, но она выразилась в духе «а с виду такой интеллигентный молодой человек был».

— Спасибо за информацию, дружище. Найти бы эту официантку да расспросить.

— У меня смена закончится через два часа, могу забежать.

— Буду благодарен. А теперь давай про Барсукова. Что наш друг поделывает?

А поделывал наш друг интересные дела. На первый взгляд Барсук совершенно перевоспитался. Выполнял свой служебный долг, клиентов хоть поругивал, но кто их не ругает? Это ангельское терпение надо, чтобы в ответ на пьяное хамство и дебош отвечать лаской и добротой. Зато вчера прилетела ещё одна ласточка в пользу версии, что Барсук перенёс свой маленький бизнес за пределы вытрезвителя. Больно уж убивался поутру один мужик, какую сумму он умудрился пропить или потерять накануне.

Нужен человечек, последить за нашим Михаилом свет Игнатьевичем. Глядишь и прищучим на горячем.

Положив трубку, я поколебался, набрать Аллу сразу или попозже? Мучительно тянуло позвонить сейчас. Значит, обойдусь. Увязнет коготок — всей птичке конец. Вот доберусь до квартиры Егора, оттуда и позвоню. Именно так и никак иначе. Я сказал! Как раз мозги проветрю.

Перстню я нашёл хорошее место. В Борькиных хоромах он отлично себя чувствует. Вон бронзовые напольные часы, как родной среди завитков обрамления. Пусть тут повисит, пока я мотаюсь по разным делам.

Написав Борису записку, что объявляю ему выговор за забывчивость, поехал к Волоху домой. Может ещё успею к Розочке заскочить. Чую, после разговора с Аллой понадобится.

Вечерок обещал быть чудным — тепло, всё цветёт и благоухает. В такой хорошо гулять в обнимку с девушкой и говорить о чём-нибудь молодом и глупом. Решено, на обратном пути позову Розиту на вечерний моцион. Ночевать конечно не останусь, завтра предстоит рано вставать и весь день посвятить наведению мостов между моим почтовым ящиком и разными структурами как гражданскими, так и военными. Ещё предстоит подумать по форме одежды. Даже если бы я добыл парадный мундир, наград на нём не будет. А их не может не быть у майора. Можно было подсуетиться и купить, да совесть и честь не позволяют носить чужие награды. Вот и колебался до сих пор, как объяснить людям свой простецкий вид? Не рассказывать же всем подряд про коварную жену. Этак я не бравым разведчиком прослыву, а подкаблучником и рохлей.

В квартире я первым делом расчистил место на письменном столе. Принёс блюдце в качестве пепельницы. Потом стащил бумаги и сел их разбирать. Напечатанное на машинке отдельно, рукописи отдельно. Черновики, на которых встречались номера телефонов — изучить, не отходя от кассы. Номера в большинстве своём не были подписаны. Не будь я уверен в простом разгильдяйстве Волоха, подумал бы, что работал разведчик. Тоже разгильдяистый, но всё же. Минимум имён, минимум улик. Не то, всё не то. А может и правда преступница Римская, и не придётся ничего выдумывать?

Надо всё-таки взяться за хламьё и на помойку вынести. Привлеку-ка я к выполнению этой миссии… да хоть девчонок-комсомолок. А силовую поддержку им окажут замполитовские солдатики. Взвод мне сюда не нужен, а отделение попрошу. Мальчики перед девочками покрасуются, девочки мальчикам глазки построят. А я им ещё совместный культурный выход устрою и кафе-мороженое. Всем хорошо. И кстати, Брюханенко по кумполу настучу, какого хрена яма посередь двора красуется. Я дважды на этой неделе здесь был и не видел, чтобы кто-то что-то рядом с ней делал. Пусть зилок мне подгонит для вывоза барахла. Дам мебельщикам заказ, пусть потрудятся. И будет у меня нормальная берлога, а не это убожество, куда девушку стыдно привести.

Кстати, о девушке. Пока я набирал номер Аллы, рука вспотела не хуже сегодняшнего Брюхана. Моё персональное проклятие всё ещё в силе.

— Редакция газеты «Правда», — раздался её голос.

Я прикрыл глаза и прислушался к внутренним ощущениям. Пульс и давление нифига не в норме.

— Говорите, — настойчиво потребовала женщина на том конце провода.

— Это я, — с трудом протолкнулись слова из горла.

— Егор? Как хорошо, что ты позвонил. Извини, я вчера вспылила, наговорила тебе… Когда мы сможем встретиться? Кажется, ты был прав, в отделе по культуре кое-что известно про твой последний материал.

— Не по телефону. Сейчас приеду, — пообещал я.

С Розочкой не погуляю, но дело прежде всего. Общение с Аллой идёт в довесок, причём непонятно, в плюс или в минус.

Дорога до остановки проходила через пустырь. С одной стороны помойка, с другой глухая стена гаражного кооператива. Был и приличный путь вокруг ограды детского сада, через перекрёсток с магазинами, но когда это наши люди ходили в обход там, где можно срезать? Тем более бояться в стране Советов некого. Детные родители ходили через детский сад, если кому за хлебушком — через магазины. Мне надо было побыстрее — поэтому через помойку.

На пустыре стоял рафик характерной окраски медицинской службы. Скорая. На первый взгляд машина и машина. А если подумать, что скорой делать в таком месте? Кому это стало плохо на помойке? Нехорошее предчувствие сжало сердце. Кто? Генка? Соседки? А с фига ли мне расстраиваться из-за случайных людей? Алла мне только что отвечала из редакции, а тем, с кем я знаком как майор Казаков, на этом пустыре делать нечего. Как и самой скорой. Пока я шёл с ней на сближение, успел придумать пяток вариантов объяснения. Но тревога всё не уходила.

— Здравствуй, Егор, — окликнул меня мужик из салона, когда я поравнялся с рафиком. — Не узнаёшь?

Я аж приостановился. Опаньки! А этот тут что делает? И где коренные обитатели скорой?

— Здорово. Какими судьбами? — постаравшись не выдать себя голосом, быстро оглянулся я. От дальнего угла пустыря ковыляла бабка с мусорным ведром, а больше никого. Вечером, как назло, все прогуливаются по парадным улицам.

— Садись, поговорить надо.

— Говори, раз есть, что сказать, — вынес я встречное предложение.

Мужик был ни кто иной, как тот самый хрен из приёмной председателя областного совета. Который был очень удивлён при встрече со мной в форме майора. Я прямо чувствовал, что неспроста он тогда сбежал. И что такое хотела мне сообщить Алла? Не про него ли?

— Садись по-хорошему, — повторил мужик напряжённо, пытаясь что-то достать из кармана. Он явно нервничал, а искомое доставаться не хотело.

Острое чувство опасности плеснуло одновременно с тем, как я сделал шаг навстречу. Немного не успел дотянуться, как из кармана показался ствол. Нервно дёрнув рукой, мужик показал на сиденье напротив.

— Ух ты! Настоящий? — не двинулся я с места, просчитывая варианты. Не пристрелил сразу, значит есть шанс. Дайте мне только этот ствол в руки.

— Садись, кому сказано. Не доводи до греха, — с паникой в глазах повторил мужик.

Он отчаянно трусил, но на нервах мог и пальнуть. Однако ему не труп мой нужен, а я живой. Иначе к чему эти разговоры. А я тоже не пальцем делан. Мне бы только на миг его отвлечь, а там посмотрим, кто кого.

— Ну если так настаиваешь, конечно. Ты его хоть с предохранителя снял? — усмехнулся я, плавно придвигаясь и заглядывая сбоку, а сам внимательно отслеживая его реакцию.

В ту секунду, когда против воли его взгляд переместился на руку, я кинулся вперёд. Грянул выстрел, взрывая плечо болью, но мне хватило инерции броска, чтобы вцепиться в его кисть и заломить её, заставляя разжать пальцы. Всё, мы на равны…

Удар сзади по голове стал решающим в схватке. Добрый доктор подоспел? Череп, может, и не проломил, но боеспособности мне не прибавил.

И тут на пустыре заверещала бабка:

— Караул! Человека убивают! Милиция!

— Чего застыл? Помоги мне, пока сюда полгорода не сбежалось, — раздался незнакомый голос, обладатель которого втаскивал меня в машину. Я успел садануть по нему ногой, но тут чья-то рука схватила меня за самую рану. Темнота залила всё вокруг, и меня просто вырубило.

В себя я пришёл от возни и ругани, которая разразилась надо мной почему-то шёпотом. Больно, млин! Помирать было легче, етить-колотить. Ругались два уже знакомых голоса из машины.

— Чего ты трясёшься, как баба? За ноги хватай и потащили в дом.

— Я не могу, он весь в крови, меня сейчас стошнит. Может он уже мёртвый.

— Напомнить, кто в него стрелял? Возьми себя в руки и помоги мне.

— Я не хотел. Это случайно получилось. Он мне едва пальцы не переломал. Кажется вывих.

— Кончай ныть. Давай его затащим в дом, пока кто-нибудь не увидел.

— А где хозяева? Пусть Жора тебе поможет.

— Сейчас он нам так поможет, мало не покажется. Тебе ещё с Калыгиным объясняться, почему мы журналиста в таком состоянии привезли.

— Давай-ка ты останешься, вместе будем думать, что теперь делать.

— Нет, Петя, машину надо срочно отогнать в гараж. Хватит и того, что та полоумная бабка всё видела: и нас с тобой, и скорую на пустыре.

— Да она слепая наверняка. Мало ли скорых в городе.

— Много. Но когда их придут считать, надо, чтобы эта стояла на своём месте. Ясно?

— Чего вы копаетесь? — раздался новый голос — прокуренный и какой-то лающий. — Хрена себе! Что с ним?

— Жора, тут так получилось. Пётр в него выстрелил.

— Он живой? Несём в дом, там все разговоры.

И моё бренное тело понесли, нещадно встряхивая и беспокоя без того наболевшие раны. Мудаки, вы чего творите? Совсем конченные? Я даже глаза открыл, хотя собирался подольше послушать их разговоры, пока они думают, что я без сознания. В первый миг мне показалось, что сейчас снова вырублюсь — до того было черно перед глазами. А потом дошло, что на улице уже стемнело. Это сколько же мы сюда добирались? И где мне повезло очутиться? Какой-то частный сектор, в отдалении лают собаки. Деревня? Хреново. Но могло быть хуже. Могли вывезти в лес и закопать. А так, похоже, я им всё ещё для чего-то нужен.

— Не сюда, налево давай. Осторожнее, тазик. — пролаял всё тот же неприятный голос, когда что-то грохотнуло железным тоном. — Не на кровать. Всё кровью уделаете. На пол клади.

— Одеяло хоть какое кинь.

— Я тебе как кину! Вы… лять… мать… о*ели! Привезли ко мне полутруп, и ещё указывать будете?

— Ну как знаешь. Я пошёл машину отгонять, разбирайтесь сами.

— Куда это ты намылился? Что с ним делать теперь?

— Может, мы его в больницу лучше увезём?

— Ага, а сами в милицию сдаваться. Ты соображаешь вообще? Огнестрельное ранение.

— А что было делать, если он не стал садиться в машину.

— Тебе, ска, ствол не для того в руки дали. И что мы будем делать, если он сдохнет?

— Да ну, что с ним сделается, живучий, падаль. В прошлый раз вы нас уверяли, что всё. И что? Вот он, голубчик, живее всех живых.

— Это ты называешь, живой?! Да у тебя вся машина в кровище, и сам ты в ней с головы до ног! И этот того и гляди концы отдаст. А если не отдаст, его придётся добить, потому что такой свидетель нам точно не нужен.

— Так вы и так вроде его того… кончить хотели.

Воцарилась неловкая тишина. Вот это номер.

— Проверь лучше, он там дышит ещё?

Меня обдало вонью из чьего-то рта, в ответ на что меня чуть не стошнило.

— Дышит. И кажется, пришёл в себя.

Это спорное утверждение. Перед глазами плясали цветные пятна, голову ломило, плечо дёргало болью, так что хотелось обратно в темноту. Где-то скреблась мысль, что умирать второй раз уже совсем не страшно, но почему-то всё ещё не хочется.

— Что делать-то будем? Может перевязать его?

— Где я тебе бинты возьму?

— Алё, ты на скорой приехал. В машине наверняка есть. Не нравится он мне. Того и гляди откинется. А Калыгин сам хотел с ним поговорить.

— Так давай прямо сейчас всё спросим, пока живой.

— Валяй.

— Эй ты, где перстень? — прогудело мне в самое ухо. — Перстень, сука, где!

Даже звон слегка потише стал и мир относительно прояснился.

— М-м… — пробуя пошевелить пальцами простреленной руки, изобразил я стон умирающего.

Рука онемела, шевелилась с большим трудом и через боль. И шум в голове не разберёшь от чего — от кровопотери или удара. Только сейчас всё это было вторично, в первую очередь меня волновал разговор этих отмороженных. Надо выбираться в ближайшее время, пока они не решили, что пора мне на тот свет. С их установкой в живых меня не оставлять я категорически не согласен.

— Как хотите, я принесу аптечку, — не выдержал нервный Петя.

— Сам принесу. А ты покарауль его, пока мы сходим.

— Я? Почему я? Я крови боюсь.

— Потому что ты у нас такой меткий стрелок.

— Петя, имей совесть. Жора, идём. Мне бы по-быстрому отмыться, и машину надо вернуть.

Судя по воцарившейся тишине вслед за хлопком двери, надо мной остался один сторож. И это мой шанс на спасение. Я снова рискнул открыть глаза и оглядеться, где вообще нахожусь, и что можно предпринять в моём положении. Действовать придётся быстро. Мне бы хоть что-нибудь в руку.

Тянуло холодом и сыростью. Перед глазами был дощатый облупленный местами пол, массивная круглая столешница, накрытая клеёнчатой скатертью, покосившийся стул на разъезжающихся ножках. На окнах задёрнутые занавески. Не похоже это на деревенский дом, скорее на дачный домик. На стуле, стараясь не смотреть в мою сторону, сидел мужик в плаще и резиновых сапогах. Что, выгляжу не очень? Неэстетичное зрелище, согласен. Но изнутри оно мне тоже не очень, поверь. А просто вырубиться не вариант.

Наконец я заметил в углу жестяную банку из-под компота с гвоздями разного калибра и молоток. Тут же лежал один из перевёрнутых стульев. Кто-то хотел сделать доброе дело — починить мебель. А вместо этого оставил мне отличное оружие. Мне бы только дотянуться до него, пока не вернулся лекарь с аптечкой. Нет, я вовсе не против, чтобы меня перевязали, но с двоими я точно не справлюсь в таком состоянии. Третий, надеюсь, свалит сам. Вот одного при помощи молотка, пожалуй, одолею. А если ствол всё ещё при нём, то и со вторым без проблем разберусь.

Глава 24

Пока я тянулся в угол, нервный Петя резко встал со скрипнувшего стула, опасливо покосился в мою сторону, но так и не повернувшись толком, ушёл к плитке, щёлкнул переключателем конфорки, налил воду, водрузил чайник. Страшно хочется пить. Пока он сосредоточился на чайнике, я вытянул здоровую руку и почти дотянулся до молотка. Почти, но не совсем. Незаметно зажать в ладони удалось лишь одинокий гвоздь, что валялся рядом с банкой на полу. Чёрт! Мужик принялся мерить шагами комнату, изредка бросая взгляды в мою сторону. Пришлось смирно лежать, изображая умирающего. Ну выйди из комнаты хоть на минутку. Но нет, этот говнюк трусливо приблизился и подёргал меня за руку:

— Эй, Волох, ты живой?

Мычал я на этот раз вполне себе искренне, хотя орать хотелось в голос. Сука, ты себе прострели чего-нибудь и двигай раненой конечностью поактивнее!

Петру, однако, оказалось достаточно и того, что я открыл глаза. Он уселся на стул, вызвав ещё один протяжный скрип раздолбанной мебели, и наклонился ко мне ближе:

— Слушай, ты бы сказал, где этот перстень, а? Пообещаешь, что в милицию не пойдёшь, мы бы тебя перевязали и отпустили. Не звери всё же.

— Пить, — попросил я пересохшим горлом.

— А? Да, конечно, — отвернулся он к ковшу, к которому потянулся не вставая.

Да что ж ты ленивый такой, зад оторвать лишний раз от сиденья не можешь! Стул снова угрожающе заскрипел под весом человека, а я в один миг изменил свой план, подтянул ноги и от души саданул по кривой ножке стула, окончательно доламывая её. Колченогий стул немедленно опрокинулся вместе с мужиком, а я воспользовался тем, что было в руке и с размаху чиркнул по его лицу, метя попасть в глаз. Силы свои я конечно переоценил, поэтому выпад получился так себе, едва оцарапал кожу на щеке и виске. Но Пете и этого хватило. Взвизгнув по-бабьи, он отшатнулся и схватился за царапину, а я поспешил развить успех, нависнув над ним и наставив гвоздь на его глазницу.

— Дёрнешься — останешься без глаза, — прохрипел я.

Петя мелко судорожно закивал, что, пожалуй, должно было означать, что он меня понял. Капля крови, которая шлёпнулась аккурат посередь его лба с моего плеча, доконала оппонента.

— Я не хотел, — плачущим голосом пожаловался он мне. — Меня заставили.

— Заткнись и медленно поднимайся, — приказал я.

— Хорошо, я встану, только ты убери эту штуку немного подальше, а то вдруг случайно ткнёшь.

— Размечтался, — ещё ближе, к самому его зрачку поднёс я гвоздь. — Встаём медленно и нежно. Только учти, у меня от потери крови рука трясётся, одно неосторожное движение — и тебе пропишут инвалидность по зрению.

Пока мы поднимались по стеночке, я раздумывал, что дальше.

— Ствол где? — поинтересовался на всякий случай.

А вдруг? Хотя уже и так ясно, что не у него, иначе он бы хоть попытался воспользоваться им. На месте подельников, я бы после сегодняшнего финта не доверил ему оружие.

— У Жоры, — кивнул он за окно.

Хреново. Жора, это не Петя. И рука у меня одна. То есть их две, но левую можно не считать, она на больничном.

Я ещё раз огляделся. Если взять молоток, так гвоздь нечем будет держать. А угрожать я ему чем буду? Молотком? Тьфу, толку с этих угроз, если сейчас те двое вдруг вернутся. Запереть Петю в комнате? Так там такая хлипкая дверца, что даже в нынешнем состоянии я бы её вынес с разбега. Вместе с перегородкой. Использовать в качестве заложника разве? И куда я с ним? Они тут ещё какого-то большого босса ждут, а с тем наверняка тоже люди прибудут. Нет, надо разрешать ситуацию кардинально. О! Подпол! Есть идея. Только надо отлипнуть от стены и пересечь комнату.

— Открывай! — показал я подбородком на дверцу люка и буквально повис на Пете.

— Егор, подожди.

— Живее! — снова приблизил я гвоздь к самому Петиному глазу.

— Хорошо, хорошо, я открою. Но можно я скажу?

— Одно другому не мешает. Рот у тебя не занят.

— Послушай, они тебя всё равно не выпустят. Что тебе с этого перстня? Сенсации не будет, только уголовное дело, тебе не дадут о нём написать. Отдай побрякушку. Я упрошу, чтобы тебя отпустили. Ты такое осиное гнездо разворошил, что только и остаётся…

С улицы раздался звук отъезжающего рафика, а за ним шаги и маты. Мы замерли.

— Жора возвращается, — зашептал мой заложник, так и удерживая крышку люка. — Решайся.

— Вниз! — скомандовал я. — Сидеть тише мыши. Пикнешь — достану и этот ржавый гвоздь тебе в башку по самую шляпку вобью!

Петю будто ветром сдуло. Я прихлопнул люк и понял, что никакое оружие поискать уже не успеваю, даже за молотком не успеваю. Туда может и доберусь, обратно нет, прямо отличная мишень получится. Оставалось полагаться на эффект неожиданности и скрытые резервы молодого организма. На веранде послышался грохот — видимо, Жора всё-таки уронил тазик.

Отшатнувшись к двери, я нашарил выключатель и прижался к стенке.

Щелчок — и комната погрузилась в темноту.

Через томительно долгое мгновение дверь открылась, и на пороге появилась человеческая фигура, которая отлично просматривалась на фоне неба. Не таким уж оно было и чёрным, каким казалось при включенной лампочке.

— Что со светом? — спросила фигура и потянулась к выключателю, то есть в мою сторону.

Сейчас! Отработанным за долгие годы службы движением, я поймал его кисть и выкрутил в болевой захват на максимум. Жора завопил и дёрнулся, тем самым сделав себе ещё больнее. Саданув его кулаком по затылку, я включил свет и выдернул из-за ремня его брюк вожделенный Макаров. В тот же миг он вырвался из захвата, потому что пистолет я хватал конечно же правой рукой. Левая, которую я задействовал на автомате, отказалась совершать подвиги в одиночку.

Жора немедленно кинулся в атаку, но мы с Макаровым оказались быстрее. Пока мне в лицо летел кулак, я выстрелил мужчине в ногу пониже колена. Молча. Никаких уговоров. Никаких предупреждений и выстрелов в воздух. Так, как всегда мечтал при задержании преступников.

— Ну что, герой, теперь и поговорим, — предусмотрительно отодвинувшись подальше, пообещал я.

— Кто ты такой? — процедил он сквозь судорожно сведённые зубы после того как проорался.

— Не признал? Волох. Егор Владимирович. Журналист и филолух.

— Журналист уже сдох бы.

— А он и сдох, я его призрак. Страшно? Когда вы его травили, не думали, что за него будет, кому отомстить? Вот и настал ваш судный день. Всех вас тут и положу, кто ещё сунется. Тебя первого. Только сначала ты мне всё расскажешь: и про перстень, и про Егора, и про вашего Калыгина.

Больно, тварь? Помучайся сполна. А я пока похозяйничаю. Петя так и сидел в подполье молча, что настораживало. Бережёного бог бережёт.

Пока двигал стол на люк, мушки в глазах увеличились в размерах. Кыш пошли! Зачерпнув попавшейся на глаза кружкой восхитительно холодной воды из ведра, напился и плеснул в лицо. Практически рухнул на единственный целый стул. Притянул ногой молоток, подобрал его и аптечку, которую, как оказалось, всё-таки принёс Жорик. Надо бы выбираться, но в таком состоянии я далеко не уйду. Из-за боли ничего не придумывается.

Распотрошив медикаменты, я нашёл металлический контейнер со стеклянными шприцами и ампулы анальгетика, и тупо пялился на такое доступное и недоступное лекарство. Я вообще такой допотопной хренью никогда не пользовался. Одноразовыми, с уже набранным лекарством доводилось, а это диво ещё кипятить надо? Или оно готово к использованию? И как эту ампулу вскрыть? Медсёстры её так ловко ломают. Попробовал и я. Никак. А если этой пластинкой процарапать бороздку? Один хрен.

Однозначно, с одной рукой не получится вскрыть ампулу. Раздавлю разве что. Придётся идти на сделку.

— Эй, Жорик, — позвал я. — Хочешь обезболивающее?

Затих. Перестал цедить воздух сквозь зубы. Но смолчал.

— Ну ладно, как знаешь, мне больше достанется.

— Хочу!

— Тогда сломай ампулу, — протянул я ему лекарство.

Смотри-ка, двумя руками ломается. Какой я молодец, что прострелил ему не верхнюю, а нижнюю конечность.

— Давай сюда, — потребовал я вожделенное спасение.

— Это моё.

— Дурень, это для инъекций, шприцы у меня.

А вы знаете, что набрать в шприц лекарство одной рукой тоже надо исхитриться? Не то чтобы невыполнимо, но повозиться пришлось.

— Дай! — не утерпел он, глядя на мою возню.

— Подождёшь, — сосредоточился я, чтобы проткнуть штанину.

Ещё и игла тупая! Вот непруха. Снимать брюки сил не было. Наконец, слегка покривившись, иголка вошла в бедро, обещая мне скорое блаженство. Как мало надо человеку для счастья! Всего лишь чтобы боль перестала рвать его на куски, как голодная собака.

— Мне коли! Урою, сука! — заорал Жора, не дав мне расслабиться.

— Не заслужил, — отрезал я, снова отодвигаясь. — С фига ли я должен помогать мудаку, который собирался меня убивать в скором времени? Чтобы дать ему шанс завершить своё грязное дело?

Пусть побесится. Сейчас мне станет чуть полегче, найду ещё антибиотик какой-нито, вот и бинт в бумажной обёртке есть, как-нибудь пристрою его и тогда смогу подумать о перспективах. Жорин труп мне не нужен. Он конечно, затихнет, прекратит материться и убить меня уж точно не сможет, но источником неприятностей быть не перестанет. К тому же, мне нужна информация, и за инъекцию он её продаст.

— Предлагаю обмен — я тебе жгут и лекарство, ты мне рассказ, кто вы, и что за история с этим перстнем?

— Пошёл ты.

— Так что, предпочтёшь сдохнуть?

— Сам вперёд не сдохни. Калыгин вот-вот приедет и не один. Они тебя добьют.

— Всё может быть. Но тебе будет уже всё равно. Рана очень опасная, пуля внутри, раздроблена кость. С каждой минутой ты теряешь всё больше крови. Если не наложить жгут, минут пять тебе осталось, — соврал я для большей убедительности.

Меня начало наконец отпускать, и я снова поверил в хороший исход дела. Осталось немного дожать его.

— Знаешь, я в общем-то против тебя ничего не имею. Ты в меня не стрелял, не похищал, даже вон медикаменты принёс, лечить собирался. А если ещё дашь чистосердечные признания, так лёгким испугом отделаешься. Но если тебе так принципиально сдохнуть здесь и сейчас, то я, пожалуй, спрошу Петю. В него и стрелять не придётся, я покажу ему гвоздь, и он всех вас сдаст.

— Стой! Я согласен. Давай лекарство.

— Я спрашиваю — ты отвечаешь. После этого получаешь помощь. Чем быстрее, тем лучше, сам понимаешь. Итак, кто такой Калыгин?

— Коллекционер, — простонал Жора. — Давай лекарство.

— Слишком мало информации. Вот тебе жгут, накладывай выше колена и продолжай отвечать, если хочешь всё остальное.

— Я всё скажу, дай лекарство!

— Поверю на слово. Лови, — бросил я шприц и ампулу.

Жора рассказал поучительную историю, даже удивительно, что я в своё время о такой и не слышал.

Начиналось, как водится, совершенно невинно. Жила-была хорошая девушка Света. Закончила школу, вуз, пришла на работу в музей. Да не просто в музей, а в святая-святых — в отдел фондов. Девушка быстро поняла, что сокровищ ей вряд ли доведётся сыскать, потому как за ценности у них почиталось совсем не золото-брильянты. И барахло это приходилось таскать, мыть, протирать, и так без края и конца.

Потом Светлана вышла замуж, и стала привлекать мужа для помощи по работе. Начальство смотрело сквозь пальцы и даже поощряло волонтёрский труд на благо музея. Так спустя три года муж освоился в отделе, его безбоязненно оставляли наедине с коробками и их содержимым.

И вот, помогая в очередной генеральной уборке беременной жене, наткнулся наш герой на старую коробку с выцветшими надписями. Совершенно непримечательную, страшненькую и пыльную. Он и заглядывать-то в неё не собирался, да при попытке поднять у коробчонки вывалилось дно, а через него груда каких-то тяжёлых и непонятных вещей. Ещё и ногу зашиб. Первым делом он помянул чёрта и подумал о чугуне. Вторым — как бы чего не сломалось. А потом наклонился и начал рассматривать. Когда жена прибежала на грохот, с вопросом — что уронил, он так и сидел рядом, вертя в руках странные предметы. Здесь были фрагменты упряжи, посуда, украшения. А потом они протёрли от пыли одну детальку, и проницательный супруг заподозрил, что это золото. Старое, потемневшее и растерявшее свой блеск. Возможно ли ему лежать вот так, без сейфа, задвинутым между другими такими же давно пылящимися коробками без опознавательных знаков? Светлана как музейный работник была уверена, что этого не может быть, и максимум найденное тянет на бронзу. Мало ли археологических находок передавалось в музей.

Она выбрала что-то небольшое в виде рельефной пластинки с изображением оленя с длинными витыми рогами и людей, тычущиих в него копьями, пообещала взять с собой в кабинет и спросить у коллег, может ли кто-нибудь определить, что это такое странное обнаружилось в дальнем закоулке. Достать-то достала, а забрать забыла. Закрутилась с уборкой, устала, и не стала возвращаться. А потом и вовсе стало не до того. Конец квартала. А вот муж не забыл и пластинку совершенно беспрепятственно вынес в кармане. На ближайших посиделках показал пластинку двоюродному брату Петру, который кичился своей должностью в областном отделе культуры — целый заместитель начальника, важный человек. Мол, раз ты такой образованный, так угадай, что это? Тот и задумался, что где-то подобное уже встречал. Обещал показать знакомому коллекционеру и сказать точнее. А коллекционер по фамилии Калыгин аж взвился, откуда такой раритет взялся? Оказалось — действительно золото, да не простое, а очень даже древнее, археологическая редкость. Скифо-сарматская культура. Сказал, купит за любую цену. А кому же деньги не нужны? Правильно — всем нужны. Тем более, что в музее о коллекции и слыхом не слыхивали и никто даже не хватился утраты. С месяц спустя наш герой вернулся в хранение под предлогом помощи, и из знакомой уже коробки вынул ещё пригоршню таких интересных штучек. Калыгин забрал всё, и отвалил немалые деньги. Аппетит как известно приходит во время еды. Так и здесь, братья почуяли большое богатство и остановиться уже не смогли. И никто бы не узнал об этой прискорбной истории, если бы однажды не проигрался господин Калыгин в карты. А карточный долг — он и в стране Советов долг святой. Так и попал один из раритетов — перстень, что Калыгин оставил себе и носил, гордясь украшением, не в те руки.

Мда, правду говорят, в тихом омуте черти водятся. Волох ещё и игрок, оказывается. Калыгин просил отыграться, предлагал выкупить перстень и ещё сверху приплатить за молчание, но журналиста понесло по кочкам. С кем уж он консультировался, Жора не знал, но сенсацию из скифского золота решил сделать во что бы то ни стало. Когда он добрался до музея, Калыгин понял, что журналиста пора убирать.

Что ж, картина ясна.

— Одно мне в этой истории непонятно — ты-то к ней каким боком?

— Я был должен Калыгину. Он сказал, как разберусь с Волохом и верну перстень, мы в расчёте.

— И ты объединил усилия с Петей и его брательником?

— Калыгин нас свёл. Им тоже свою шкуру надо было спасать.

— Это вы были с Волохом в ресторане «Северное сияние»? Да ладно, чего уж теперь. Я и без твоих откровений докопался бы до всего.

— Значит, это тебя Пётр видел при погонах?

— Меня, — не стал я отрицать очевидное.

— Ты не Волох.

— Волох, Волох, — рассмеялся я. — Убьют тебя разок, ещё и не так изменишься.

Жора уставился на меня странным взглядом и перекрестился.

И тут в окно постучали. Кажется, это по мою душу. Всем-то я сегодня нужен.

— Георгий, ты дома? — спросили с улицы.

Судя по затихшему Жоре, не те, на кого он так рассчитывал.

— Опять барагозишь? Сколько можно. А ну-ка выходи на крыльцо! Не то я сам зайду.

— А ты кто? — спросил я в ответ, потому что хозяин молчал как рыба об лёд.

— Зиновий я, сосед. А ты, мил человек, кто? И где Жора?

— Майор Казаков. И Георгий ваш тут. Заходи, отец, подсобишь немного, — пригласил я его в дом, опуская руку со стволом в карман.

— Что ж, зайду, — после некоторой заминки ответил сосед.

Не робкого десятка дед. Или в этом доме часто стреляют, что ему не привыкать? Или ещё один из шайки?

Когда Зиновий возник на пороге, я пожалел, что не встретил его как Жору перед этим.

Хорошо так за семьдесят, худощавый, остатки всклокоченных волос, на впалых щеках седая щетина. Взгляд цепкий, колючий. И главное, в руках охотничье ружьё, дуло которого поочерёдно смотрит то на меня, то на Жору.

— Руки вверх! — скомандовал дедок. — Кто тут майор?

Я помахал поднятой рукой.

— Вторую поднять не могу, уж извини, отец.

— Кто его так? — показал он небритым подбородком на Жорика.

— Я.

Понятливо кивнул.

— А тебя? Он?

— Нет. Там ещё один, в подполе.

— Что, Георгий, допрыгался?

— Да пошёл ты!

— Эх, Жора, Жора, мать твоя не видит, до чего её сын докатился. Царствие небесное.

— Мать не трожь!

— А я и не трогаю. Святая женщина была. Не чета тебе, весь в батьку, тьфу, паршивый был человек.

Жора дёрнулся навстречу, но был остановлен красноречивым покачиванием ствола.

— А ну! — сурово сдвинул кустистые брови дед. — Парни, заходите.

В комнату вошли ещё двое. Причём один из них в милицейской форме и тоже с пистолетом в руках.

Эпилог

Когда меня наконец перевязали, я понял, как на самом деле мне плохо. Организм всё это время работал на адреналине, исчерпав ресурсы до предела сил и возможностей, и теперь отказывался продолжать.

— Эти двое из одной шайки, которая у меня была в разработке. С ними водитель скорой, на которой они меня сюда привезли, и некий Калыгин, который должен приехать. Нельзя его упустить, в крупном деле завязан, слышишь? — требовал я разумения от участкового, что пришёл с Зиновием.

Оказалось, соседи видели и скорую, и как меня из неё тащили в дом. Зиновий за участковым сразу же послал внука на велосипеде, потому что Жорина дача давно снискала дурную славу. И скорую эту здесь уже видели. Чем хороши и в то же время плохи замкнутые сообщества — все всё про всех знают.

— Так точно, товарищ майор, — бормотал, вытаращив глаза, этот увалень. — Сделаем, товарищ майор.

— Так чего ты топчешься? Бери мужиков, иди карауль! — заорал я, видя, что толку не будет.

Упустят, ой, упустят.

— Лежите, ну куда вы, — увещевала фельдшер из ближайшего медпункта, вливая в меня очередную порцию лекарства.

За ней сгоняли первым делом. Из города-то пока врачи приедут. Милиция тоже где-то там на подходах, а пока обходились своими силами.

Дальше я только урывками выплывал из забвения, понимал, что вокруг суетятся, милиции и врачей полна коробочка. Было досадно, что всё без меня, но подняться, да даже голос подать так больше и не удалось. Упаковали и увезли в больничку.

Ещё досаднее было то, что мои тщательно взлелеянные планы пошли коту под хвост. Парад пройдёт без меня. Такая блестящая возможность сразу войти в высшие круги местного сообщества будет упущена. А ещё лекции. И Малиновский. И Барсуков. Как потом рассказали, я даже в операционной хотел встать и куда-то бежать. Не помню такого, но вполне верю. Надеюсь, я им там ничего интересного больше не рассказал. А то мерещилась мне всякая дребедень — тягучий сплав из прошлой и нынешней жизней.

Когда я окончательно пришёл в себя, меня уже ждали. Ждал следователь, которому было поручено вести дело. Звонили из горсовета, из прессы, из музея и даже из Москвы. Все желали знать, как моё здоровье и скоро ли можно будет лично побеседовать. Особенно меня напрягли звонки из столицы. Не пришлось бы в больничной пижаме делать ноги, если вдруг мной заинтересовались соответствующие ведомства. Волнения были не напрасны, хоть не того я опасался. Из столицы звонила мать Егора Волоха.

По причине ли моей популярности или кто-то походатайствовал, но в мою двухместную палату так никого и не подселили. Спасибо и на том.

Ещё мне переливали кровь, и желающих стать донорами набралось несколько десятков человек. Могу гордиться. Неплохой результат за десять дней новой жизни.

Кровь сдавали журналисты всей редакцией.

— Темникова тоже? — спросил я у Сашки, который заглянул ко мне.

— А ты сомневаешься? Она всех и подбила.

— Ясно, — скрипнул я зубами.

Мысль о том, что во мне может течь кровь злейшего врага, была не по душе. Хоть бы у нас группа не совпала, что ли. Надо кстати узнать, какая у меня теперь группа и резус-фактор.

Кровь сдавали Борис и Кристина и их друзья-меломаны. Крис шепнула мне, что Малиновский затеял какое-то мутное дело с дипломами, после чего я шепнул Борису, чтобы он принёс мне одежду и записи из квартиры Волоха. Как хотите, а мне надо в нархоз.

Сосед Генка Панин хотел сдать кровь, но его не допустили и сказали, сначала алкогольные токсины вывести из организма.

Кровь сдавали комсомолки и комсомольцы из горкома, химкомбината и не только, некоторых я даже не знал, но им поведали о моих подвигах, и они изъявили желание.

Сдал кровь Степан Николаевич. Он пожал мою героическую руку и сказал, что нашёл человека, который понаблюдает за Барсуковым вне работы.

Розочка прибегала в обед и после работы, баловала меня домашней стряпнёй. Однажды она столкнулась с Аллой, которая тоже прибежала вечером. Девушки оценивающе оглядели друг друга, но Алла первой протянула руку и улыбнулась:

— Здравствуйте. Я из редакции, коллега.

Её авоську с фруктами я попросил Розочку унести в общественный холодильник — единственный на всё отделение. Из холодильника периодически что-нибудь пропадало, хоть никто и не сознавался, поэтому я крупными буквами написал на куче своих подношений:

ЭТО МОЖНО И НУЖНО СЪЕСТЬ! ОДИН НЕ СПРАВЛЮСЬ!

— Привет, как ты? — присела Алла на стул.

— Прекрасно! Думаю, как бы сбежать.

— Не рано собрался?

— Дела ждать не будут.

— Не знала, что у тебя другая девушка. А Катя?

Я пожал здоровым плечом.

— Мы расстались.

— Оказывается, мы многое о тебе не знали. Слухи ходят один невероятнее другого.

— Надеюсь, ты не собираешься поведать об этом всему миру?

— О нет, я же не дура, — рассмеялась она. — Областной отдел по культуре на допросы таскают. Заместитель начальника под арестом. В Краеведческом музее разразился скандал. Нам звонили и предупредили, что крайне нежелательно публиковать любые сведения об этом деле. Особенно нам.

— И правильно.

— Ты-то понимаешь, что воду в решете не удержать. Извини, но в твою амнезию теперь точно никто не поверит.

— Это их проблемы. Я напишу по-собственному, чтобы никого не напрягать.

И развязаться наконец с тобой и твоей редакцией. Ничего меня с вами больше не связывает. И это лучшее, что можно пожелать.

— Я вернулась, — громко объявила Розочка из-за дверей.

— А я как раз ухожу, — поднялась Алла. — Выздоравливай, Егор.

— Спасибо, — поблагодарил я и сконцентрировал всё внимание на Розочке.

Больше всего мне хочется запереться и никого не пускать в ближайшее время.

— Кхм! — раздалось характерное покашливание от дверей. — Тебе не надо ничего писать. Напоминаю, ты внештатный.

— Ещё лучше, — пробормотал я, притягивая к себе поближе Розу.

Не удержусь, ей-богу, не удержусь. Никакие тонкие стены и двери без внутренних запоров не удержат меня. Такой стресс противопоказан больным, надо срочно его снять.

— Сева, ты что! — округлила та глаза.

— Мы быстро, — пообещал я Розите, удостоверившись, что Алла наконец свалила восвояси.

Громкий решительный стук возвестил, что воплотить задуманное не удастся. Вот так всегда.

— Войдите, — пригласил я очередного гостя одновременно с открывшейся дверью.

Ну да, кому тут нужны мои приглашения.

Гость оказался не один. В палату ввалилась целая процессия в белых халатах поверх формы и костюмов. В помещении сразу стало тесно.

— Всеволод Иванович, — выступили вперёд гражданские чины — само собой Салицкий, а также его старший коллега — секретарь горкома партии Шашков. У порога переминался и отдувался Брюханенко.

— Мы тут посовещались и решили поощрить вас за неоценимую помощь. Принимайте поздравления с прошедшим большим праздником Победы и благодарность за помощь в организации парада. С надеждой на дальнейшую дружбу и сотрудничество, — зачитал Шашков текст грамоты, которую протянул мне.

Вторую руку он протянул для пожатия, но быстро понял свой косяк и поставил рамку с грамотой на тумбочку.

— Разрешите и мне, так сказать, присоединиться, — оттёр его незнакомый мне седовласый мужчина в генеральских лампасах и протянул ещё одну грамоту в рамке. — Благодарю за неоценимую помощь в раскрытии небезызвестного вам дела и личное участие в поимке преступных элементов.

Все захлопали, а я, не задумываясь, выдал ответную фразу, которую никогда не произносил в прежней жизни, и не подозревал, что скажу в этой:

— Служу Советскому Союзу!

Иркутск.

Май 2023 — январь 2024.

* * *

Уважаемые читатели!

На этом первый том закончен. Грядёт продолжение приключений майора Казакова. Подписывайтесь на мою страницу, чтобы не пропустить второй том «Афериста». Не забывайте ставить лайки, если книга пришлась вам по душе.

Правки по тексту ещё будут, неувязки с ценами обязуюсь исправить.

Благодарю за терпение и интерес к моему творчеству.

Ваш автор.

Content

Сергей Майоров
Аферист

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Эпилог