Утхит Хемамун

Сказители

Эл, тебе

(THE FABULIST)

Published by agreement with Uthis Haemamool c/o soi squad Co., Ltd. through The Grayhawk Agency Ltd. in association with The Van Lear Agency.

Translated from English.

English translation © Palin Ansusinha & Ploy Kingchatchaval

© Uthis Haemamool 2015

© Алякринский О., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2024

Издательство АЗБ

УКА®

Акт 1

Чудотворящая старуха

Высокое снижается, низкое поднимается со временем

Вы только посмотрите на себя – сидите тут, такие невинные, глаза вытаращили. Вашим родителям не хватает времени, чтобы отчитать вас как следует, они всю жизнь работают, работают, все бегают, как собаки, высунув язык, вот почему они привозят мне вас, щенят, когда им удобно. Чувствуйте себя как дома, мальчики и девочки! Проводите время, как хотите, и делайте, что хотите и когда хотите! У меня тут полно свободного места, все для вас! А когда наскучит играть, я принесу вам термос с ледяной водой, наготовлю гору еды, если вы проголодаетесь – или дам чем перекусить, правда? У меня здесь есть где поспать, так что вам не придется откусывать друг другу головы, сражаясь за спальное место. Когда вы со мной, вы сами себя обслуживаете. Я не стану подтирать вам задницы, ясно? Вы все делаете сами! Здесь вы у меня сами о себе заботитесь. Сами себя развлекаете. Придумываете глупые драмы, сами смешите себя, сами доводите себя до слез. Меня это все не касается, ясно? Я вовсе не обещаю сделать для вас что угодно. Я сделаю, что сочту нужным. Так что нечего мне докучать. Запомните это, ясно?

И мне плевать, если ваши родители будут приходить и возмущаться, когда вы будете жаловаться, что я, мол, с вами грубо разговариваю. Они уже и так достаточно с вами нянчились: не делай того, не ешь сего, не говори того, не трогай этого… Оберегают, следят за каждым вашим шагом: что вы едите, что говорите, что думаете. Спрятались за мамкиными юбками… Вы вообще можете думать самостоятельно? Уверена, что нет. Вы уже достаточно большие, чтобы собака могла лизнуть вас за задницу, а думать самостоятельно не умеете. Будет у вас муж или жена, заведете себе детей, состаритесь, и все равно не сможете думать самостоятельно. Родители в наше время склонны чересчур опекать свое потомство. Некоторые до того занянчили детей, что тех уже физически невозможно больше нянчить. Счастливые баловники! Повезло им иметь «заботливых» родителей, которые в конечном счете вырастят из своих детей никчемных неудачников, да? Ха-ха-ха!

Да откуда вы все взялись, если уж на то пошло? И сколько вас там? Пятеро? А чьи вы сыновья и дочери? Вот этот – мой правнук. А этот живет в соседнем доме. А как насчет остальных? Вы все друзья? Вы знаете, почему ваши родители оставили вас здесь? Уверена, что нет. Они считают вас слишком юными, чтобы вы могли понимать взрослых, вот поэтому они вам ничего и не рассказывают. Но я-то знаю, что на уме у ваших родителей. Хотите тоже знать?

Что? Да вы только поглядите на себя, сидите, глаза вытаращили. Вы хоть понимаете, что я говорю? А, ну, ладно. Я вас не осуждаю. Я осуждаю ваших родителей, которые вырастили таких нелюбопытных и ничего не желающих знать детей. Детей, которые не умеют думать самостоятельно, потому что всю жизнь их только и знали, что баловали и продумывали за них каждый шаг. Но со мной этот номер не пройдет. Делайте, что хотите, ваши величества! И если ваши родители хотят обвинить меня в том, что я, мол, поощряю непотребство, то пускай они мне это скажут в лицо. Я буду их ждать на своем пьедестале, готовая произнести целую проповедь. И может быть, во время этой проповеди я призову своих духов-покровителей и позволю им вселиться в тела ваших родителей! Ну разве не прекрасно? Я вижу, вы киваете, да?

Ага, я тоже так думаю.

Ну, ладно. Простите мне мои манеры, ясно? Так уж я привыкла говорить, и этого не изменишь. Единственное, что требуется поменять, так это ваши уши. Замените их новой парой, и, быть может, тогда мои слова будут звенеть в них куда приятнее. Что скажете? Оторвите старые уши немедленно и по-быстрому пришейте новые. Вам ничуточки не будет больно. Смелее, девчушки мои![1] Дайте-ка я сама вам это сделаю. Не хотите? Ха-ха-ха! Тогда проявите терпение, ясно?

Когда мне было столько же лет, сколько вам сейчас, я могла все делать сама. Училась сама, думала сама… Можете в такое поверить? Ну, верите вы или нет, выбор у вас небольшой, когда вы находитесь в моем доме. Если не верите, можете убираться! Звучит так, словно я вас прогоняю, верно? Ну да, так оно и есть. И если вы мне не верите, можете идти и шляться где угодно, покуда не найдете то, во что поверите. Я прогоняю вас вовсе не потому, что это мой дом, я просто понуждаю вас сделать то, что я сама делала. За всю свою жизнь я никогда ничем не владела, даже сейчас. Этот дом, в котором я болею, прикованная к постели, не мой, а моего сына.

Видите морщины на моей руке? Подойдите, поглядите внимательнее. Потрогайте их, если хотите. Я трогаю их каждый день, чтобы напомнить себе о древних временах, о времени до моего рождения, когда я была всего лишь духом, духом с сознанием и памятью. В начальный период своего существования Земля была сплошной массой суши, ее поверхность была испещрена впадинами, оврагами и взгорьями – здесь и в дальних краях. Мой дух миллиарды лет спал под землей, в утробе мира. А потом в один прекрасный день на поверхности прогремел взрыв, настолько оглушительный, что, казалось, он случился рядом со мной. За ним последовал крик. Долго раздавался этот крик, а я дрожала от страха, не ведая о том, что происходило надо мной. Через некоторое время все стихло – и я заснула и проспала еще миллион лет.

Тем временем вокруг меня все заходило ходуном, неукротимо заскрежетало, заскользило, внутри и снаружи, вверху и внизу. Воздух затрепетал от удовольствия, задышал неистовым жаром. Магма изверглась из вулканических кратеров, растеклась вокруг, застывая и наполняя расщелины, которые превращались в равнины. Просторы суши превращались в океаны, а океаны превращались в сушу. Благодаря чрезмерному жару и холоду естественные сдвиги поверхности создали условия для возникновения жизни на Земле, и тогда ангелы спустились с небес, неся прозрачные волшебные покрывала. И раз в столетие ангелы разворачивали свои покрывала и застилали ими горы до 8 тысяч ва [2] высотой. И всякий раз, прибывая на Землю, они приносили с собой мир и гармонию, так непохожие на хаос, царивший в природе. Ангелы совершали этот ритуал каждое столетие, до тех пор, пока высокие горы не уплощились, а расщелины на поверхности суши не восстали вверх, образовав новые горы. Мой некогда обитавший под землей дух оказался на поверхности, где я впервые смогла познать свет и сушу. Первое, что я сумела увидеть, были сотни и тысячи летящих ангелов, в экстазе пеленавших пики гор своими волшебными покрывалами.

Могу ли я заявить, что прожила долгое время? Вообще-то нет. Я точно не знаю, где была до того, как началось мое подземное существование. Выбравшись на поверхность, я заметила на суше следы известняковых отложений. Вы знаете, что это такое? Конечно, нет. Я не собираюсь вас учить. Когда-нибудь вы про это узнаете в школе. Что такое кораллы? А водоросли? Ракушки? Да? Так вот, все это меня окружало. Подозреваю, что до того, как началась моя жизнь, я пребывала в океане, и меня вынесло на берег вместе с теми ископаемыми морскими существами.

Оказавшись на Земле, мой дух вселился в дерево тхалок. Каждый год дерево росло, и вместе с ним росло мое понимание мира. Вы даже не представляете, каким фантастическим этот мир мне казался! Я слышала раскаты грома и ощущала жару, ощущала холод и дождь на своей коже. Я видела плодоносящие деревья, колосящийся рис и буйную растительность, росшую в изобилии. Я слышала бурление водных потоков, эхо голосов джунглей, треск раскалывавшихся камней. Я слышала рев диких хищников, охотящихся за добычей, вопли обезьян, прыгающих с ветки на ветку, шорох молодых оленей в кустах… Медведи, кабаны, крысы, крабы, черепахи, рыбы, наги[3], стаи птиц, порхающих в небе. Я видела их всех.

По ночам небо сияло мерцающим светом звезд, а по утрам над омытыми росой джунглями всходило солнце, и его лучи прорезали туман, упавший на купола листвы. У джунглей сложный запах: множество тонких и пикантных ароматов, соединенных с благоуханием влажной земли. Поля, горы и равнины переливались, точно усыпанные россыпями алмазов, и покуда дни текли, мне стало понятно, что это сверкали слои мельчайшей соли, что накапливалась на земляных кочках. Горы и утесы мало чем отличались от равнин. Богатые металлическими рудами и всевозможными минералами, они словно соревновались друг с другом в переливчатом сиянии под ярким солнцем… О, никогда прежде я не видела такого изобилия!

А со временем на сушу вышли первые человеческие существа, туда, где росло мое дерево тхалок. Кое-кто из них просто проходил мимо, а другие решали обосноваться в тени высившихся вокруг утесов, или в пещерах, или вдоль берегов рек и ручьев. В отличие от прочих животных, люди становятся шумными и необузданными, когда живут вместе. Изнутри моего дерева тхалок я могла слышать, как они общаются друг с другом на языках, которые я со временем научилась понимать. Помню их голоса, и как они меня раздражали: эти люди были не только чрезвычайно говорливыми, но и жаждали бескомпромиссно владеть землями, на которых обитали. Эта земля моя! А та земля твоя! И это были не просто пустые слова, нет, они говорили также на языке террора и насилия. Откуда мне это известно? Ну, потому что я это испытала на себе.

Эти люди опустошали утесы и горы, откалывая от них камни, из которых они вырезали для себя ножи и топоры, превращая эти камни в смертоносные орудия. Однажды они собрались около моего дерева тхалок и наблюдали, как один из них рубил мой ствол бронзовым топором. Я ничего не могла поделать, только беспомощно смотреть на то, как они уродуют дерево, ставшее моим пристанищем. Прежде они много раз пытались срубить его, но не смогли, лишь сломали свои топоры, пытаясь вырубить больше камней, чтобы изготовить из них новые топоры, но теперь они были преисполнены решимости добиться желаемого. И в конце концов они своего добились. Оглушительный вопль моего рухнувшего дерева еще несколько дней и ночей отзывался эхом в округе. А вскоре я уже проводила бессонные ночи, слушая один за другим жалобные вопли и прочих срубаемых деревьев.

Полностью опустошенная, я превратилась в осознанный дух, утратив физическую способность самостоятельно передвигаться, вынужденная вселяться то в одно живое существо, то в другое. В отчаянье и в глубокой печали я молила священных существ даровать мне собственное тело, дабы я смогла отыскать самое просветленное существо Земли – Будду. Как только я завершила молитву, свершилось чудо. Пронзенный копьем нага, спасавшийся от толпы охотников, вдруг упал, обессиленный от раны, близ огромного бревна, в котором обитал мой дух. На моих глазах дух наги покинул его тело и исчез, а мой дух тотчас переселился в безжизненного нагу, даровав мне новую жизнь и энергию. Это тело теперь принадлежало мне. Я собрала всю свою физическую силу и силу воли и начала пробираться сквозь густые джунгли в своем новом змееподобном обличье. Но вдруг, упиваясь неведомым мне восторгом от своей новообретенной способности двигаться, я ощутила болезненный укол в бок. Я нашла безопасное место для отдыха, где обнаружила, что все мое тело в крови. Я принялась лизать кровоточащую рану, и та была странного сладкого вкуса, а потом ощутила, как яростно подрагивает мышца в глубинах моей груди. И в этот момент мне стало ясно, что хотя я обрела новую жизнь, эта жизнь пришла ко мне с раной…

Такова жизнь, дети. Рождение и существование далеки от совершенства.

Что теперь, девчушки мои? Вы, кажется, заинтересовались. Хотите посмотреть на мою рану? Не сейчас. Она давным-давно зажила. Это же мое тело было ранено, а не дух. Я показываю вам руку не чтобы похвастаться раной, понимаете? Я хочу, чтобы вы поразмыслили над моими морщинами, над этими глубокими каналами, буграми и складками. Взгляните на них! Вы их видите?

Каждый день я смотрю на морщины на своей руке, и они служат мне напоминанием о подземелье, где я некогда обитала, и о том дне, когда я впервые выбралась оттуда на поверхность. Нынешние морщины на моей руке напоминают мне кожу земли в те времена, что начались до всех моих жизней.

Прибытие Будды

Когда я жила в стволе гигантского дерева тхалок, я подслушала беседу группы охотников, которые обсуждали чудеса Будды. Погрузившись в глубокую медитацию, он путешествовал по воздуху из Джамбудвипы[4] в Кааттаку, которая также известна как гора Паттхави. Эти охотники бродили вокруг моего дерева, и каждый, перекрикивая другого, рассказывал свой вариант одной и той же истории. Я не знала, кому из них верить, но то же время я смогла составить несколько полных версий происходящего. Хотя они различались мотивами, у них было в точности одинаковое начало и конец. Позвольте я их вам расскажу.

В первом варианте истории все происходит в городе Прантапа[5], это недалеко отсюда. Там жили два брата – Махабун и Чулабун[6]. Оба были купцами, которые зарабатывали на жизнь торговлей с иноземцами. Махабун, старший брат, предпочитал вести торговлю на суше, а Чулабун, его младший брат, занимался морской торговлей, дабы их торговые маршруты никогда не пересекались. Однажды Махабун отправился с караваном в 500 повозок в город Саватхи[7], где оживленные улицы были полны торгового люда, несущего цветы, свечи, благовония и прочие товары. И все они направлялись к храму Четтвана[8] и говорили о том, как сильно они хотели услыхать проповедь Будды. И из любопытства Махабун пошел за ними.

Войдя в храм, он увидал Будду, восседавшего между Маудгальянна и Шарипутрой, своими главными учениками. После того, как все прослушали его проповедь, произошло чудо. Пинтхола, сын брахмана, почувствовал, как в нем возгорелась вера, и в тот же миг он изъявил желание принять постриг от самого Будды. Глубоко потрясенный Махабун затем пригласил Будду принять пожертвования с его торгового каравана.

На следующее утро Будда и его ученики пришли к каравану Махабуна, дабы принять пожертвования. И затем они благословили Махабуна. Преисполненный радости и безмерной преданности, Махабун, подобно Пинтхоле, в тот же миг изъявил желание принять постриг и стать одним из учеников Будды.

Приняв постриг, Махабун вернулся в свой родной город Парантапу и стал жить в тамошнем храме. Ох![9] Как же трудно произнести это название. Давайте назовем город другим его именем – Кхиткхин. А вскоре Махабун достиг архатства[10]. Однажды, в сезон дождей, его брат Чулабун пригласил Махабуна на трапезу к себе в дом. Даже в сезон дождей Чулабун был вынужден торговать в море, невзирая на вероятность попасть в шторм. Озабоченный своей безопасностью, Чулабун упросил брата дать ему обещание спасти его и его команду, если во время плавания с ними произойдет неблагоприятное происшествие. И Махабун дал ему слово.

После недельного плавания Чулабун и его команда израсходовали все дрова и весь провиант, имевшиеся на борту. Вынужденные причалить, чтобы пополнить свои запасы, они подошли к таинственной земле. К их изумлению, остров изобиловал красным сандаловым деревом, куда более ценным, чем все товары на их корабле вместе взятые. Тогда Чулабун приказал опустошить корабль и забить трюмы грузом красного сандалового дерева, добытого на острове. Но учиненная Чулабуном вырубка красных сандаловых деревьев разъярила островных демонов, чей гнев выразился в свирепом шторме, перевернувшем корабль Чулабуна. Оказавшись на грани смерти, Чулабун вознес молитву брату. И Махабун, чудесным образом явившись из воздуха, спас весь корабль, не дав ему стать жертвой смертоносных клыков демонов. Благополучно вернувшись в Кхиткхин, Чулабун предложил своему брату весь груз красного сандалового дерева в знак своей благодарности за спасение. Но Махабун отказался, ибо красное сандаловое дерево было похищено с острова из-за алчности; вместо этого он изъявил желание пригласить Будду поделиться своими поучениями с Чулабуном, его командой и другими жителями Кхиткхина, в числе коих был отшельник по имени Сатчапхан.

Из привезенного красного сандалового дерева Чулабун выстроил 500 мондоп[11], чтобы отпраздновать пришествие Будды. Жители Кхиткхина выслушали учения Будды с огромным восторгом. Затем они лицезрели, как он сотворил чудо, оставив силуэт своей тени и отпечаток правой стопы на каменном лике горы Патави, чтобы люди могли им поклоняться и сохранять память о нем.

В иной версии истории охотников говорилось, что Будда вверил Пинтхолу, новопосвященного сына брахмана, попечительству Маудгальяяна, чтобы его главный ученик мог споспешествовать духовному путешествию нового монаха к архатству. По прошествии дней Маудгальяяна увидел, что его ученику требуется практика основной медитации, поэтому он повел Пинтхолу через леса и горы Джамбудвипы, чтобы тот мог медитировать в одиночестве. Однако Пинтхола не смог достичь нового уровня просветления, и Маудгальяяна задумался, не лучше ли ему оказаться где-то в местах еще более уединенных, например на рубежах какой-либо далекой земли. Поделившись с Пинтхолой своим планом, Маудгальяяна навел чары, уменьшив Пинтхолу до размера ягоды индийского крыжовника, после чего сунул его в складку своего одеяния и полетел в Суварнабхуми[12].

Когда они прибыли туда, Маудгальяяна увидел, что покрытые буйной растительностью уединенные окрестности горы Кхатака и впрямь пригодны для того, чтобы Пинтхола смог практиковать медитации. Еще в тех местах располагалась община во главе с охотником по имени Кааттака, кому, по мнению Маудгальяяны, учение Будды могло пойти на пользу. Когда они опустились на эту гору, Маудгальяяна вернул Пинтхолу к его обычному размеру, и оба отправились с визитом к охотнику. Когда два монаха прибыли в дом Кааттаки, уже стемнело.

После целого дня, проведенного в лесах, охотник отдыхал дома, и его лук и стрелы стояли прислоненные к стене.

– Добрый хозяин, – поприветствовал Маудгальяяна охотника, – мы сбились с пути и боимся, что продолжать наше путешествие в темноте будет опасно. Если не возражаете, могли бы мы остановиться у вас на ночлег?

Увидев двух монахов, Кааттака удивился, ибо ему еще не доводилось видеть религиозных людей во плоти. Их обоих окружала некая таинственная аура, и Кааттака даже усомнился в том, что это человеческие существа. И как этим двум незнакомцам вообще удалось войти в ворота поселка? У него зародилось подозрение, что они – злые духи, исполненные недобрых намерений.

– Ах вы негодные! Да как вы смогли вторгнуться в мой дом, так что вас не остановили мои слуги? Вы как ни в чем не бывало забрели сюда просить у меня гостеприимства! Какая дерзость! Да вы же просто злые чудовища! Если вы будете настаивать, чтобы я пустил вас на ночлег, то вот увидите – вам придется просить позволения у моего лука!

– Послушайте, уважаемый. Мы монахи; и мы пришли с мирными намерениями. Мы не хотели вас обидеть, вторгнувшись без спроса на вашу землю. Наши намерения искренни и добры, а именно: просветить других, рассказав о природе и о причинах счастья и страданий. И вы уже проявили свою внутреннюю доброту, позволив нам испросить у вашего лука позволения остаться в этом доме на ночь! – И с этими словами Маудгальяяна обернулся к луку у стены.

– О, верный лук, я прошу тебя исполнить, как и всегда, свой долг пред твоим истинным хозяином. Могу ли я просить тебя обратиться в постель и в кров, который даст нам приют на ночь?

И вдруг лук превратился в лежанку.

Маудгальяяна подвел Пинтхолу к кровати, и оба погрузились в медитацию, продлившуюся всю ночь.

Чудо, совершенное двумя монахами, встревожило Кааттаку и лишь подтвердило его подозрения в том, что это были два переодетых злых духа. После этого происшествия он всю ночь не мог уснуть, ворочаясь в своей постели. Тем временем его жена, дети и слуги пустились распространять слухи о прибытии монахов, и жителям поселка стало любопытно самолично взглянуть на странную парочку. Когда забрезжил рассвет, Пинтхола упал с лежанки, утомленный ночной медитацией. Маудгальяяна упрекнул своего ученика за неспособность концентрировать внимание, наказав ему оставаться все время сосредоточенным.

Кааттака решил, что наступил удобный момент, и подступил к непрошеным гостям.

– Злые духи! Вы принесли невзгоды на мою землю. Уходите немедленно, а иначе я воспользуюсь своим луком так, как сочту нужным!

Два монаха снова превратили лежанку в лук, выразили охотнику свою благодарность, а затем поднялись на безмятежный пик горы Кааттака. Прошло несколько дней и ночей. Наконец Пинтхола успешно достиг архатства, и оба монаха отправились по воздуху в обратный путь к Джамбудвипе.

Когда они прибыли в обитель Будды, Маудгальяяна описал все их путешествие, рассказав и об упрямом охотнике, с кем они повстречались. Маудгальяяна думал, что Кааттаке пойдут на пользу наставления Будды, и посчитал их встречу возможностью для Будды самолично распространить свое учение среди жителей тех земель, дабы те смогли обрести мир и счастье в грядущие годы. Выслушав Маудгальяяну, Будда решил отправиться туда в одиночку и посетить охотника и жителей поселка у горы Кааттака на следующий же день.

Наутро Будда перенесся по воздуху и благочинно опустился на гору Кааттака. И вдруг вся местность озарилась умиротворяющим светом, а буйная растительность леса покрылась спелыми плодами, кои утолили голод бесчисленных животных, кому больше не нужно было лишать жизни другую живность ради пропитания. Будда притушил свою ауру и, облачившись в одеяние обыкновенного монаха, направился к дому охотника.

Кааттака все еще отдыхал у себя во дворе, когда увидел приближавшегося к нему Будду. «Вчера их было двое, и вот идет еще один, – взволнованно подумал он про себя. – Эти негодники явно стремятся испортить мне жизнь!»

– Добрый человек, – поприветствовал его Будда. – Не будешь ли так любезен предоставить мне ночлег?

– Замолчи, негодяй! – отрезал Кааттака. – Я не позволю опять меня беспокоить и устраивать в моем доме такой же беспорядок, какой учинили у меня прошлой ночью те двое!

– Если ты не позволишь мне остановиться здесь, то, может быть, ты разрешишь мне отдохнуть на краю утеса? – спросил Будда.

– Как хочешь, – пожал плечами Кааттака.

И Будда отправился к утесу. Он решил усмирить упрямство охотника и освободить его слуг от грубости и злобности их хозяина. Собрав всю свою чудодейственную мощь, Будда приказал темным тучам заволочь небо от горизонта до горизонта. Три дня и три ночи ливень обильными потоками лился с небес на землю. Дабы уберечься от дождя, Будда свернул вершину утеса в виде капюшона кобры, под которым оставался совершенно сухим на протяжении всей грозы. А гроза имела катастрофические последствия для охотника и его слуг. Воды, хлынувшие из ближайших джунглей, затопили прилегающие земли, смывая дома и уничтожая все ценное на своем пути. Обезумевшие жители поселка пытались, кто как мог, спасти хоть что-то из своих пожитков и запасов.

И как только сельчане заметили Будду, над которым, словно капюшон кобры, изгибался пик утеса, они вообразили себе невесть что. Кто-то был уверен, что этот чудотворный монах и вызвал природный катаклизм, а другие опасались, что он принесет еще бо́льшие несчастья. Раздосадованный Кааттака крикнул Будде:

– Ах ты, лживый злодей! Ты навлек на нас этот ливень – и только посмотри, как ты изуродовал мой утес! Ты не сдержал слова, пообещав остановиться здесь только на ночь, вместо того ты пробыл у нас три ночи! Ну-ка убирайся отсюда! Уходи, как ты и обещал!

– Добрый охотник! – ответил Будда. – Верно, что я попросил остаться у тебя лишь на одну ночь. Однако дождь не позволил мне уйти, и хотя теперь он прекратился, все вокруг залито водой. Могу я попросить тебя позволить мне остаться еще на одну ночь?

Кааттака был слишком раздражен, чтобы продолжать спорить с Буддой. Он решил вернуться в дом вместе со своими слугами.

В ту ночь Будда сотворил еще одно чудо. Он вызвал ангелов и брахманов, которые слетелись к нему стаей, озарив всю гору Кааттака солнечным сиянием своих аур. Их блеск разбудил охотника и его слуг. Сначала они встревожились, по ошибке приняв это сияние за лесной пожар, но взглянув повнимательнее, поняли, что купола листвы и горы вокруг озарены небесным светом. Этот необычный свет наконец-то убедил охотника в чудодейственном могуществе Будды.

* * *

И на следующее утро охотник и его слуги отправились выразить свое почтение Будде, восседавшему на утесе. Услыхав рассказ Будды и его поучения, они и члены их семей стали чтить буддийские обеты[13], поклявшись никогда больше, покуда они живы, не причинять вреда другим живым существам.

Глубоко проникнувшись благоговением, Кааттака изъявил желание принять постриг от самого Будды. И Будда не только незамедлительно исполнил желание Кааттаки, но также убедил того практиковать медитацию, коя должна была избавить его от алчбы и наставить его на путь просветления. И столь же быстро, как банановое дерево срубается одним взмахом меча, Кааттака стал архатом. И он воскликнул с радостью:

– Я жил грешной жизнью невежества, убивая многих животных. Но теперь, когда я стал понимать и ценить дхарму, я клянусь отказаться от прежних жизненных привычек и освободиться от всех страданий. Воистину я обрел мир.

А вскоре Будда сообщил Кааттаке, что его работа тут окончена и что ему пришла пора вернуться в Джамбудвипу. Кааттака попросил разрешения последовать за ним, но Будда отказал ему, наказав вместо этого остаться на горе Кааттака и проповедовать другим жителям этих мест буддистские учения, дабы и они смогли оставить свои грешные и извращенные привычки. И вот, когда Будда возложил на него этот долг, охотник согласился остаться жить на горе Кааттака, но попросил Будду оставить ему какую-то памятную вещь. И тогда Будда запечатлел свой образ на лике утеса, после чего ускользнул по воздуху к Джамбудвипе.

В отличие от первых двух, в последней версии этой истории отсутствуют сложные сюжетные линии. Благодаря медитации Будда просто знал, в какие земли будет благотворнее всего принести его учения и кто будет еще долгие годы распространять их. Покуда он медитировал, ему пришло видение небольших холмов в Паттхави, и именно туда он и совершил путешествие.

Он прибыл в Паттхави в разгар мощной грозы и нашел убежище под сенью утеса. Святость защищала его от дождевых капель, а сияющая аура запечатлела его образ, навсегда впечатав в лик утеса.

Когда ливень стих, Будда отправился к горе Суваннабанпхот, где встал на плоском камне на вершине. Охотник по имени Сатчапхан охотился в тех местах и встретил Будду, осиянного ярким светом. Никогда доселе он не видывал столь чудесного существа. Охотник приблизился к нему, выражая жестами свое почтение, и попросил Будду оставить след своей стопы на камне как знак для богов и людей, которые могли бы затем ему вечно поклоняться.

Прежде чем согласиться, Будда попросил его воздерживаться от греха убийства, и охотник с готовностью согласился с этой просьбой. Затем Будда оставил след своей правой стопы на вершине горы Суваннабанпхот, где ей смогут поклоняться преданные ему приверженцы.

Позднее он отправился в местечко недалеко от горы Суваннабанпхот и остановился у большого дерева. Там он сотворил очередное чудо: он ходил, сидел и спал на самой кроне. Пораженные его могуществом, люди и боги в той области собрались вместе, чтобы выразить Будде свое почтение, предложить пожертвования и выслушать его поучения.

Когда боги и местные жители собрались под тем деревом, Будда улыбнулся при виде козы, пасшейся неподалеку. Ананда, его ученик, заметил, как он улыбается, и с любопытством спросил Будду, что он увидел. Будда ответил, что тот увидел реинкарнацию этой козы в виде великого короля, правителя этой области, который сохранит его образ и отпечаток его стопы для многих будущих поколений.

Такие истории о чудодейственном могуществе Будды я услыхала от охотников. По сей день есть люди, которые не желают приближаться к силуэту Будды и отпечаткам его ноги, – именно из-за этих историй, в которых рассказывается о том, как могучие способности Будды переворачивали жизнь тех, с кем он оказался рядом.

Обитая в дереве тхалок, я снова и снова осмысляла три варианта истории, рассказанных охотниками, покуда мне в голову не пришел вопрос. Как в одно и то же время могли произойти три разных встречи с Буддой? Отшельник по имени Сатчапхан, охотник по имени Кааттака и другой охотник по имени Сатчапхан: все трое попросили Будду сотворить одно и то же чудо, а именно: запечатлеть на горе его силуэт и след ноги. И я поняла: чтобы трое разных людей, кому довелось встретить Будду, засвидетельствовали одно и то же событие в почти одинаковых обстоятельствах, эти трое разных людей должны были быть одним и тем же человеком!

То есть гора Суваннабанпхот – это гора Паттхави, а Кааттака – охотник, живший у горы Паттхави, чье имя на самом деле было Сатчапхан. Что же касается того, был ли он отшельником или охотником, я знаю лишь то, что мне известно со слов этих людей. Могло так случиться, что Сатчапхан был охотником, прежде чем стал отшельником. Но если вам так уж хочется знать, воскурите благовония, вызовите его дух и сами его спросите! Он пребывает в своей обители в Ват Пхра Пхуттхабат, храме Отпечатка стопы Будды. Попросите родителей свозить вас туда.

Услыхав эти истории от разных людей, я тоже стала относиться к Будде с благоговением. Я отчаянно желала следовать его путем, и коль скоро мне посчастливилось обладать телом наги, я решила отыскать отпечаток его ноги на горе Паттхави.

Я поняла, что прибыла на гору Паттхави, когда почувствовала, как меня объял необычайный покой. Я скользила вдоль подножия горы, и мое сердце переполнялось необъяснимым ощущением безмятежности и умиротворения. «Вот эта гора», – сказала я себе. Извиваясь вдоль крутого склона, я наконец достигла вершины. Там я увидала отпечаток его ноги в камне. След не был глубоким, он был около трех соков[14] длиной и в один сок шириной. Я подползла поближе и, всмотревшись в хрустально-чистую воду, скопившуюся во впадине следа, увидела в центре образ Колеса Дхармы[15]. Я нагнулась над водой, чтобы попить, увидела собственное змеевидное отражение и принялась лакать воду языком, утоляя неимоверную жажду, что мучила меня на протяжении всего моего долгого путешествия.

Когда я подняла голову, по всему моему длинному телу разлился восхитительно чистый вкус воды. И в тот самый момент свершилось чудо. Боль от раны в моем боку полностью исчезла, и рассеченная кожа мгновенно начала заживать. Я внезапно преисполнилась живительных сил, и в каждом мускуле моего тела запульсировала энергия. И это благословенное ощущение осталось со мной на века.

Скитания

Священная вода из отпечатка ноги позволила мне жить сотни лет; иными словами, я стала бессмертной. Вы можете счесть бессмертие, неведение боли и смерти, благословением… Что касается смерти – может, и так, но боль стала многовековым бременем для моей души.

Эта история произошла сразу после того, как я обнаружила отпечаток стопы Будды. Я решила остаться в тех землях в надежде, что его чудодейственная сила оградит меня от любых напастей. Однако на отпечаток уже стали претендовать люди. Несколько раз я пыталась попить из него, но они – как охотники, так и жители поселка – прогоняли меня прочь, бросаясь камнями и прочим мусором. Поскольку было рискованно приближаться к отпечатку стопы Будды в дневное время, я пряталась до наступления безопасной ночной поры и осторожно проползала мимо людей, недреманно охранявших тот камень.

Как-то ночью, без предупреждения, без сговора, на горе Паттхави собрались боги и осветили всю гору ярким сиянием. Они прилетели оплакать кончину Будды. О, мое сердце было разбито, когда я узнала, что уже Будда вознесся в Нирвану!

Я, которая терпеливо ждала близ отпечатка ноги, надеясь, что настанет день, когда мне посчастливится приветствовать его возвращение… Я, которая молилась о возможности последовать его путем, находясь в своем нынешнем теле… Мои отчаянные мечтания обратились в прах. Долгие дни и ночи я, безутешная, оплакивала потерю, пока как-то утром не решила стряхнуть с себя горе. Я сползла с горы Паттхави, имея новообретенную цель: посетить каждый уголок тех земель, идя по следам покойного Будды.

Сначала я отправилась в места, где Будда однажды сотворял свои чудеса, сидя на кроне большого дерева. И перед тем как войти в ту деревню, я увидала, что она превратилась в оживленное место встречи множества людей, почти что рынок. В моем тогдашнем обличье близость к людям была, говоря по-простому, равнозначна приглашению поймать меня, поэтому вместо этого я поползла в город Кхиткхин. К моему удивлению, Кхиткхин оказался еще более многолюдным, чем прошлый район. Будучи слишком утомленной, чтобы ползти в какое-то другое место, я вернулась обратно в джунгли.

Удрученная, одинокая, я ползала вдоль берегов реки Пасак[16], покуда мне не явился дух-хранитель гор.

– Мое дорогое дитя, – спросил он, – чем вызвано твое одиночество и горе?

И я поведала ему всю правду. Сжалившись надо мной, дух-хранитель сказал:

– Дитя мое, отправляйся на восток, к горе, и там ты найдешь пещеру. Ее называют пещера Пхра Нгам[17], где все, кто осмелится попасть внутрь, восхищаются красотой силуэта Будды, запечатленного в камне. Отправляйся туда и сама посмотри на него, для своего же блага, мое дитя. Достигнув подножия горы, ты минуешь деревню монов[18]. Тебе не следует бояться монов, ибо они благочестивые буддисты, которые не обидят ни одну живую душу. Когда окажешься у входа в пещеру, остановись и соберись с мыслями и силами. Усмири свою душу, затем преклони колени, чтобы выразить свое почтение к смотрителю пещеры – отшельнику. Поведай ему о своих добрых намерениях, и он дарует тебе возможность приблизиться к Будде.

Я поблагодарила духа-хранителя за данные им наставления, а затем решительно направилась к пещере Пхра Нгам.

О, дитя мое! Я провела так много времени, блуждая в горах! Так произошло не потому, что я оказалась в незнакомой местности, но потому что лесные духи почувствовали, что я заблудилась, и принялись проделывать со мной злые шутки, чтобы я вконец сбилась с пути. Я потеряла много времени, и пробыла там так долго, что вскоре мои силы стали иссякать, а моя кожа, что некогда была плотная и гибкая, стала дряблой. Мое бессмертие убывало.

Я барахталась в болоте, когда вдруг появился Владыка Грязи. Он утащил меня на глубину, угрожая держать меня в плену как свою жену в подводном королевстве. Я взмолилась о пощаде:

– Прошу тебя, не надо! Моя жизнь на суше началась не так уж давно.

Я боролась за жизнь, но все было тщетно: только когда я перестала двигаться, Владыка Грязи наконец ослабил свою хватку.

Однажды я услышала звуки, доносившиеся издалека. Казалось, будто тысячи людей маршировали через джунгли. И вдруг над какофонией человеческих криков и перестука щитов взмыл голос:

– Чья это земля?

И толпа как один отвечала этому зову:

– Великого кхмерского народа!

Они продолжали идти, крича и стуча в свои щиты.

– Моны повержены! Кхмеры достигли величия!

Распространив свою власть и заявив свои права на всю местность, кхмеры призвали горожан присягнуть на верность новому королевству и внести свою лепту в дальнейшее процветание буддизма. Названием этого нового королевства было Лаво[19].

Владыка Грязи, слушая гомон маршировавших кхмеров, объявивших эту землю своей, вдруг пришел в сильное возбуждение.

– Еще чего! Я прожил здесь многие годы и никогда ни на что не претендовал. И что получается, теперь я принадлежу кхмерам?

Я воспользовалась этой ситуацией, чтобы высвободиться из его цепких объятий. Оставив недоумевающего Владыку Грязи вместе с его яростью в клокочущем болоте, я смогла вернуться на твердую сушу.

И возобновила свое путешествие, страстно молясь священным существам:

– Прошу, пусть более ничто не препятствует мне на пути к моей цели. Прошу, пусть всякий злобный дух, имеющий намерение мне навредить, будет повержен!

И когда я ползла, извиваясь, по лесу, то услышала вдруг странное пыхтение и чавканье. Эти звуки доносились из ближайшего куста, который весь ходил ходуном как одержимый. Там как будто кто-то яростно ел: пыхтел, чавкал и жевал. Я робко спросила у невидимого существа, добрые у него намерения или злые. Чавкающие звуки внезапно прекратились. И из-за куста раздался голос:

– Добрые!

После чего тот же голос приказал мне держаться как можно дальше, потому как если я приближусь, это может для меня плохо кончиться. Я поступила, как было сказано, и отползла на несколько шагов.

– Ты куда направляешься? – спросила я.

– В Лаво. Мой отец меня туда изгнал.

– Это странно. Зачем отцу изгонять своего ребенка?

– Не твое дело. Держись подальше, если не хочешь пострадать.

– Но ты же сказал, что у тебя добрые намерения. Как же ты можешь мне навредить?

– Да кто ты такой, чтобы задавать так много вопросов?

– Я – нага, – ответила я. – И я направляюсь к пещере Пхра Нгам, чтобы восхититься образом Будды.

– Да что ты? Мы следуем в разных направлениях, но у нас одна цель.

Голос, раздававшийся из-за куста, смягчился, когда мы вступили в беседу. Он рассказал мне, как его отец – бог Шива[20] – изгнал его в Лаво. Отец, объятый необузданным гневом, родил его, исторгнув между бровей. Родившись, он упал на землю. Едва открыв глаза, он был охвачен неистовой прожорливостью. Он начал поглощать все, что попадалось ему под руку, денно и нощно, но ничто не могло заполнить пустоту внутри.

Его голод разрастался столь бесконтрольно, что однажды он начал пожирать собственные конечности. Его отец вскоре осознал, что сын родился из страшной ярости – то была ярость, которая пожирала самое себя.

– Сын мой, – сказал ему отец, – ты должен пойти и обосноваться у врат Лаво. Ты должен служить напоминанием о разрушительной силе гнева и ненависти.

Он исполнил желание отца и отправился в Лаво.

– Как твое имя? – спросила я.

– Отец называет меня Кала, – ответил он. – Но хватит, любопытный нага. Тебе пора уходить. Ты отнял у меня достаточно времени, которое я мог бы потратить на еду.

– А сейчас ты поедаешь себя? – спросила я из любопытства. Не думая, я придвинулась поближе к Кале, вытянув голову вперед и глядя сквозь куст. Кала и впрямь поедал самого себя. Он сидел и пожирал свой торс, покуда не понял, что за ним наблюдают. Подняв голову, он оскалился на меня.

– Отстань от меня, любопытный нага!

Наши глаза встретились.

Лицо у Калы было уродливым. Оно было плоское, и на нем выступала пара выпученных глаз, а искаженный гримасой рот походил на разрез от уха до уха. Из провала рта торчали собачьи клыки. От его тела оставались лишь лицо и две руки. Заметив меня, он издал крик, похожий на вой, исполненный боли и печали.

– Дорогой мой нага, ты сам во всем виноват. Теперь я ничем не могу тебе помочь. Чему быть, тому и быть!

– Что ты собираешься делать? – с тревогой спросила я.

– Ты видел мое лицо. Теперь я вынужден сожрать твое Время.

В ужасе я стремительно бросилась прочь, крича что есть мочи.

Я услышала, как Кала тоже закричал, и его разъятый рот стал заглатывать мое Время, год за годом, пока он внезапно не метнулся в противоположном направлении. Наконец я выползла из джунглей. Никогда в жизни я не ощущала себя такой выжатой, как в тот момент. Мои некогда такие яркие воспоминания начали тускнеть, а затем потускневшие воспоминания полностью растаяли. Окружавшая меня местность принялась медленно разваливаться на куски, превращаясь в незнакомый пейзаж. И тут до меня дошло: покуда я спасалась бегством от Калы, от меня ускользнули 700 лет моего Времени.

Я коза из пророчества Будды

Совершенно обессиленная, я с трудом выбралась из джунглей и оказалась на бескрайней равнине. Передо мной возник вид, которого я не встречала ни в одной из своих прошлых жизней: повсюду, насколько хватало глаз, расстилались поля – травы, риса, овощей и злаков, разделенные глубокими бороздами в земле. Оголодавшая, я поползла к ним, чтобы поесть, но меня быстро отогнали жители деревни. Когда же они осознали, что существо, позарившееся на их урожай, на самом деле был нага, люди схватились за свои копья, луки и стрелы, намереваясь либо убить меня и съесть, либо оставить в качестве экзотического домашнего питомца. К счастью, мне удалось спастись от этих мерзких людей. И не успела я глазом моргнуть, как оказалась у горы, где находилась пещера Пхра Нгам.

Подножье горы поросло лесом, там и сям виднелись деревеньки. Я чувствовала себя гораздо спокойнее, незаметно передвигаясь лесными тропами. Невысоко над землей я увидела вход в пещеру. Не привлекая ничьего внимания, я вползла внутрь и сразу очутилась словно в коконе влажного воздуха. Внутри пещера была щедро освещена и заполнена сталагмитами и сталактитами. Скажу я тебе, дитя мое, это была необычайная красота! Но еще замечательнее был силуэт Будды, вырезанный на стене пещеры. Полагаю, именно этот образ и дал ей имя, и, дитя мое, я была воистину заворожена. Мне казалось, будто сам Будда сидел передо мной, готовый обратиться ко мне с проповедью.

Будда был высечен сидящим, скрестив ноги, на цветке лотоса, над головой его сиял нимб, а руки были подняты, символизируя момент поучения. Вокруг него изображались боги и люди-приверженцы, учтиво внимающие его проповеди. Сцена иллюстрировала путешествие Будды к горе Паттхави, где он обратил в буддизм охотника Сатчапхана и где боги слетелись к горе, осветив ночное небо и земли своим ярким сиянием. Я восхищалась картиной, охваченная чувством умиротворения, а потом, медленно свернувшись под ней клубком, уснула.

Меня разбудило приглушенное песнопение. Подняв голову, я увидела отшельника, погруженного в медитацию и шепчущего что-то нечленораздельное. Не желая его потревожить, я продолжала лежать и наблюдать. Через мгновение он сам заговорил со мной, не открывая глаз.

– От чего ты бежала, дитя мое?

От кхмеров, безмолвно подумала я. Я бежала, ища защиты у Будды.

Он понимающе кивнул.

– Не бойся. Королевства Лаво давно нет.

– Но я только что спаслась от кхмерских войск, которые маршировали через джунгли, – сообщила я ему.

– Это было восемьсот лет тому назад, дитя мое, – ответил отшельник. – Мои видения говорят, что твое Время сожрал Кала. Все кхмеры давно изгнаны отсюда, а немногие уцелевшие нашли прибежище в деревнях у подножия этой горы.

– Но джунгли и горы возродились после падения королевства Лаво?

– Дитя мое, джунгли и горы принадлежат королевству Аютия[21], которое правило этой землей и ее людьми сотни лет. Неважно, кем ты была раньше, потому что теперь все принадлежит Сиаму: и горы, и деревья, и ручьи, и древние места поклонения, и жизни всех людей.

Отшельник на мгновение умолк, а затем добавил:

– И ты тоже создание Сиама.

– Как и ты! – поддразнила его я.

– Ого! Какой остроумный! – усмехнулся он. – Дорогое мое дитя, ты знаешь, кто заявлял претензии на эти территории?

Я не знала.

– Те, кто уверял, что они – коза Будды, – засмеялся он.

Отшельник оказался словоохотливым. Сгустилась ночь, а он все делился со мной своими нескончаемыми рассказами.

Начал он с прибытия Будды на гору Паттхави и с чуда, которое тот сотворил на глазах у всех, сидя на кроне большого дерева в ампхё Нонг Сано[22]. Взглянув с высоты вниз, Будда заметил пасшуюся рядом козу и улыбнулся. Ананда, его ученик, увидел, что он улыбается, и с любопытством спросил у Будды, что тот увидел…

– Вот эта коза, – ответил Будда, – возродится и в следующей жизни станет могущественным королем, кому суждено споспешествовать процветанию буддизма в далеком будущем.

За время существования в этих местах королевства Лаво также укрепились во власти два других королевства: Харипунчай и Тамбралинга[23]. Харипунчаи были потомками монов, которых кхмеры изгнали с их исконных земель. Они вновь обрели силу и отвоевали прежние земли. Пока шла эта битва, войска Тамбралинга приблизились к месту сражения с юга. Они ждали, покуда обе армии истощат друг друга, а затем воспользовались ситуацией и нанесли поражение обеим. Став победителями в Войне трех королевств, Тамбралинги провозгласили принца Кампхота, сына своего короля, новым правителем королевства Лаво. Тамбралинги продолжали править Лаво многие годы, до того момента, как в столице вспыхнуло восстание во время правления Пхра тяо Ситхаммасокарата. Все население королевства было вынуждено мигрировать обратно на юг, где они восстановили столицу в Накхонситхаммарате.

Город Лаво обезлюдел, но по всему Суварнабхуми продолжали возникать новые королевства: Сукхотхай, Ланна, Накхонситхаммарат и Пхриппхри в тянгвате Пхетбури[24].

Династия Ситхаммасокарат и династия Утхонга[25] развивали близкие отношения и наладили прочные торговые связи, а оба их короля происходили из кхмеров[26], по крайней мере так говорят.

Новое королевство на юге, построенное Ситхаммасокаратами, стало процветать. Могущество короля Ситхаммасокарата прославилось в тех землях: этот король завоевал двенадцать городов, наименовав их названиями животных китайского зодиака, и успешно укрепил буддистскую веру, перенеся останки Будды в город Накхонситхаммарат, где их надлежало сохранить.

Однажды, выступая перед придворными, военачальниками и советниками, король Ситхаммасокарата объявил, что он-де реинкарнация козы из пророчества Будды. Вскоре после чего король Ситхаммасокарата почил, и трон перешел по наследству к его вице-королю.

Государство Пхетбури и королевство Накхонситхаммарат согласились на полюбовный раздел своих земель. Оба союзника договорились, что южные области отныне будут принадлежать Накхонситхаммарату, а северные области – государству Пхетбури. Договор был скреплен браком между сыновьями и дочерями обоих королевских семейств. Когда же король Пхетбури скончался, на трон взошел новый король по имени Утхонг.

Однако вскоре после наследования трона город Пхетбури столкнулся с опустошительными волнами голода и чумы. Когда люди и животные в очередной раз стали падать замертво – что было несомненным знаком приближения новых катастроф, – выжившие поспешили покинуть свои дома. А король Утхонг решил переместить столицу на новое место. Он собрал мудрых советников, которые предложили ему земли к северо-востоку от города Лаво: там находились гора Паттхави и гора Суваннабанпхот, где в камень были врезаны тень Будды и отпечаток его ноги… Ампхё Нонг Сано, где Будда сотворил чудо на верхушке дерева и произнес пророчество о козе, которой суждено переродиться в могущественного короля, также находился неподалеку. Услыхав это, король Утхонг объявил, что он и есть та коза из пророчества Будды. Он решил взять с собой армию и верных подданных и отправиться с ними в паломничество, дабы поклониться священным следам Будды.

Во время этого путешествия, посетив множество священных городов, король разбил лагерь на берегу реки Нонг Сано, как вдруг из воды выпрыгнул исполинский сом, обративший на себя все взгляды. Как по чудотворному мановению невидимой руки, грянул раскат гонга и рыба изрекла слова, эхом прокатившиеся по окрестным землям: «Этот ампхё пригоден для столицы!» Пораженный столь многообещающим зрелищем, король вознес молитву и решил попытать счастья: он метнул свой меч и поклялся, что на месте, куда меч упадет, он выстроит новую столицу. И меч упал в Нонг Сано.

Вдруг с безупречной слаженностью люди короля оглушительно закричали:

– Лишь тот, кто ославлен надлежащими заслугами, достоин выстроить столицу в Нонг Сано! Подобное достоинство можно подтвердить лишь способностью проглотить железо и талантом искусного лучника! Столь славный муж должен пустить стрелу вдаль и увидеть, как она возвращается к нему, при этом не пошевелив ни одним мускулом!

Услыхав, как его люди начали повторять этот пугающий, беспокойный рефрен, король понял, что это с ним заговорили духи-хранители Нонг Сано. Они чревовещали через его людей, дабы истребовать свидетельства того, что он достоин такой чести, – его заслуг и его могущества.

– Я – коза из пророчества Будды, – провозгласил тогда король. – И я способен проглотить железо, а моя верная стрела, будучи пущенной вдаль, с легкостью вернется ко мне.

После чего король приказал своим поварам истолочь кусок железа в пыль и вмешать в его пищу, которую он съел на глазах у всех. С тех пор все блюда короля готовились с толченым железом. Он даже уверял, что это улучшило вкус его еды и сделало его невосприимчивым ко многим болезням. Отведав еды с железной пылью, король отправился к реке, держа в руках лук и стрелу. Он пустил стрелу в воду против течения, и ждал, пока река не вернула стрелу прямо ему в руки. Его люди рукоплескали и выкрикивали слова поддержки, обрадованные смекалкой своего короля.

Итак, новая столица была воздвигнута, построены дворцы и храмы. Ее назвали на кхмерском языке Крунгхеп Маханакхон Бавон Тхваравади Си Аюттхая Махадилок Бавон Раттанаратчатхани Буриром, или, коротко, Крунгси Аютия, что означало «непобедимый город».

Город за всю свою историю знавал немало периодов процветания и мира, будучи неуязвимым для внешних угроз и набегов врагов. Однако королю Утхонгу еще только предстояло быть коронованным благородными брахманами. Он отправил посла в Центральную Индию, дабы тот испросил у короля Варанаси[27] дозволения прислать в Аютию брахманов, которые могли бы провести церемонию коронации.

И вот церемония коронации прошла. Вступив в союзы с соседними городами Лаво и Супханбури, королевство постепенно колонизовало шестнадцать городов. Весть о величии короля Утхонга распространилась по всей округе по мере того, как он вел одну войну за другой и завоевывал все новые и новые земли. В Сиаме и соседних странах Аютия стала известна как могучая держава, а короля народ привычно величал «Пхра тяо пхэндин», или «священный правитель земель».

Дитя мое, ты видишь, как время от времени несправедливость проявляется в веках? Короли сражаются с другими королями, и все они называют себя козами из пророчества Будды? Они вели войны, чтобы ценой многих жизней захватить новые земли, строили королевства, а их подданные были бесправны и не могли противостоять строгим законам и правилам. Раньше, когда мир был только-только создан, все было иначе, весь порядок вещей был полностью перевернут. Слово «король», или рача, употреблялось по отношению к уважаемому и справедливому человеку: попросту говоря, этим словом обозначали того, кто приносил счастье другим. Это слово создали и утвердили в его значении люди, как написано в Сутта-питаке, одном из трех разделов палийского канона, известного как Трипитака. В Трипитаку входит Виная-питака, Сутта-питака и Абхидхарма. Сутта-питака делится на пять собраний, одно из которых – Дигха-никайя – рассказывает такой миф о создании мира.

Мир, каким он однажды существовал, был чистым, не испорченным определениями. Он был безграничен во времени, лишен дня и ночи. Боги с сияющими прозрачными телами – ни мужчины, ни женщины, ни добрые, ни злые, – обитали на небесах, паря и летая, преисполненные великой радости.

Время шло, и земля начала источать молоко; стали произрастать мхи, лишайники и прочая растительность. Вскоре боги из любопытства попробовали на вкус дары плодородной земли, наслаждаясь приятными вкусами, ароматами и цветами. Они привыкли вкушать зеленые растения земли, и стали выискивать их повсюду, в каждой трещинке и расщелине. Постепенно их сияющие ауры тускнели, их небесные тела стали покрываться плотью. А аппетиты их стали ненасытными; им больше не хватало собственного ощущения счастья. Их тускнеющий свет уже не был достаточно ярким, чтобы освещать Землю, и их сменили яркие светила – солнце и луна; тогда же возникли день и ночь. А Время разделилось на дни, месяцы и годы; возникли сезоны. Небесные существа стали людьми, различавшимися половой принадлежностью и ограниченными во времени, обладавшими плотской похотью и способностью размножаться.

Людям приходилось выживать, питаясь тем, что давала им природа. Они собирали растения и рис, делали многодневные запасы еды, чтобы кормить своих детей и прочих иждивенцев. Когда же запросы людей превзошли то, чем могла их обеспечить природа, возникло сельское хозяйство, и земля стала ценным товаром. Появились те, кто мог приобретать землю, и те, кто не мог, – так родилось зло. Обман, воровство и соперничество стали обычным явлением, как и наказание, лжесвидетельство, месть и убийство.

По мере того как зла становилось все больше, некоторые люди собрались, дабы найти среди себя уважаемого и справедливого человека, способного разрешать все чаще возникающие конфликты. Люди пришли к единодушному пониманию, что этот уважаемый и справедливый человек – король – должен принадлежать ко второй варне[28], и ему следует вверить задачу восстанавливать справедливость в общине. А коль скоро справедливость восторжествует, община будет вознаграждать короля долей общего урожая или общей земли. Таково было общее представление о первоосновах королевства или монархии. Тем не менее, как все, облаченные властью, большинство королей не желали отказываться от привилегированного положения, стремясь к расширению и укреплению своей власти путем убийства других правителей и захвата других королевств. Дабы пресечь разногласия, было решено формально передавать власть по линии кровного родства. Однако зло не унималось, покуда дети и внуки убивали друг друга в борьбе за трон.

С момента основания королевства Сукхотхай право на королевство Аютия принадлежало исключительно королю, или Кхун Луангу, как называл его народ. (Дитя мое, твою память о той эпохе также пожрал Кала.) То, как король управлял подданными, было в чем-то схоже с отношениями между отцом и детьми; тогда люди назвали своего правителя Пхо Кхун, или «Великий отец». Это правление отличалось от абсолютной монархии, изобретенной кхмерами: на эту систему сильное влияние оказали брахманы, которые видели в короле аватара богов. А кхмеры правили своими подданными так, как хозяин управляет рабами. В границах захваченных ими земель людей принуждали поклоняться тому, что требовала вера короля: возводились здания, храмы и статуи Бодхисатвы в честь королей как реинкарнации богов.

Однако все было очень сложно. Хотя сиамцы считали королевство Сукхотхай своим, мон-кхмерское влияние сильно ощущалось в сиамских обычаях и повседневной жизни. Монахи продолжали писать и записывать имена королей Сукхотхая на древнем кхмерском диалекте, а королевский словарь оставался кхмерским по своему происхождению. Использование королевского языка было обычной практикой в начале существования королевства Аютия, но, дитя мое, он был слишком сложен для простолюдинов, которые просто предпочитали называть короля Кхун Луанг. И несмотря на то, что он стал употребляться в эпоху Сукхотхая, наименование Кхун Луанг получило большое распространение в королевстве Аютия. В эпоху Аютии это королевство смогло расширить свои территории больше, чем когда-либо. Титул Кхун Луанг Аютии затмил собой любой другой титул в любой другой стране или в любом другом языке.

Отец своих подданных постепенно превратился в отца своей земли. Король не только главенствовал над своими подданными, но и над своими территориями. Земля была четко разграничена: «Эта земля принадлежит Сиаму», так говорили, «вот это сиамская земля». И король Утхонг понимал значимость такого разграничения, дитя мое. Как только он стал королем Аютии, был издан закон, гласивший:

«Вся земля в границах королевства Аютия принадлежит королю; подданные не имеют права владеть землей несмотря на то, что ее населяют». С этого момента король стал обладать абсолютной властью над богатством, имуществом и жизнями своих подданных и всеми сиамскими территориями.

Люди дали своему королю новое имя: пхра тяо пхэндин, священный правитель земель.

Наречение города

Отшельник не спал, рассказывая мне свои истории до самого рассвета, как будто эта беседа была единственным, чего он желал все эти годы. Каждый эпизод, о коем он мне поведал, вызывал у меня благоговейное изумление. Кала отнял у меня историю становления всего королевства, но на этом он не остановился: он также заглотил и завоевание Аютии!

Земля Суварнабхуми постоянно контактировала с другими управляемыми территориями, от соседних королевств вроде Хантхавади[29], Ланна и Лан Санг до Кхмерской империи и королевств Китая. Порой они жили в мире, порой они вели войны. Сам Сиам не всегда отличался гармонией и единством: в основе его внутренней политики лежали распри между несколькими колониями – Пхитсанулоком, Накхон Ратчасимой, Мьей и Накхон Ситхаммаратом, которые сражались за независимость и личные выгоды против интересов королевства в целом. Эти цели достигались либо силой, либо дипломатией: правители отправляли своих детей и прочих членов королевских семей в разные колонии, чтобы, завязав искусные узлы отношений, попытаться примирить возникавшие разногласия. Тем не менее эти разногласия нередко перерастали в кровопролития: отцы, матери дети, близкие и дальние родственники продолжали воевать друг с другом с целью стать пхра тяо пхэндин Аютии.

Падению Аютии предшествовал хаос. Королевство Хантавади уже вторгалось в столицу дважды. Первое вторжение было вызвано событиями в городе Чиангкран, где моны заявили о своей верности Аютии, предав Хантавади. Второе вторжение произошло, когда в период ослабления Аютии, с помощью и при участии дополнительных вооруженных сил из северного города Пхитсанулока, столице удалось сдержать нападение под предводительством короля Хантавади. Однако в сражении, последовавшем после второго вторжения, Аютия потеряла свою королеву. После ужасной утраты королевы Сурийотхай, король Аютии Маха Чаккрапхат, посоветовавшись с приближенными, выстроил больше городов вокруг столицы, укрепив ее оборонительные рубежи на случай будущих сражений с Хантхавади.

Как только не нарекали эту землю, но ни одно из этих имен не прижилось. Жители деревень продолжали селиться вне королевских владений и убегали в джунгли или в горы всякий раз, когда им грозила новая эпидемия или война. Располагалась земля стратегически очень удачно – вдоль маршрута из Накхон Ратчасимы в Камбоджу, – а на ее плодородной почве охотно росли рис и прочие культуры: те, что запасали во время войн. Король осознал это и принялся отрезать части от окружающих тянгватов – Лопбури, Накхон Ратчасимы и Накхон Найок, – чтобы основать новый большой город Сарабури. Он стал хранилищем и форпостом королевства, рубежом, откуда можно было следить за потенциальными угрозами со стороны Накхон Ратчасимы и Камбоджи.

Ну вот! Теперь вы знаете, что эта земля, дважды разорванная и сшитая заново, была названа простым именем Сарабури, чтобы вам языком шевелить было удобно.

Я устала рассказывать вам об Аютии. Если жаждете узнать больше, будьте добры, почитайте сами. Или можете спросить своих учителей, но смотрите, пусть хорошо вас учат! Скажите им, пусть не учат ненавидеть бирманцев, монов, лао или кхмеров. Все не так просто. Наши истории глубоко переплетены, и у них были величайшие империи, даже более великие, чем наша. Они, как и мы, буддисты, – нет, скорее, это мы буддисты, как и они. Кхмеры первыми обратились в буддизм и брахманизм, а мы, в свою очередь, унаследовали веру от них. Это заметно в нашем языке иерархий, а особенно – в королевском языке. Лаосцы некогда были нашими возлюбленными родичами: попросите родителей свозить вас в Бангкок, где сами сможете увидеть, как красив изумрудный Будда[30]. А Бирма? Когда-то они были нашими ближайшими друзьями, но, и это грех всех отношений, настали времена войн, которые превратили благородных людей в отъявленных патриотов. Они не воплощение зла. И они имеют право считать злом нас. Так что попросите своих учителей о таком вам рассказать, ясно?

Так, вы, должно быть, гадаете, сколько лет было тому отшельнику. А этого я и не знаю точно, хотя я провела с ним довольно много времени. Выслушав все истории, что он мне поведал – так, словно сам был свидетелем тех событий, – могу лишь предположить, что он провел в той пещере в полном одиночестве, по меньшей мере, четыреста лет, практикуя умения, необходимые, чтобы достичь просветления. Он был настоящим хозяином своего тела, а его дух был исполнен решимости и силы. Каждый день он начинал с йоги или с пешей медитации. Иногда он несколько дней путешествовал по воздуху, возвращаясь со связкой бананов, дров или трав. Он вечно что-то бубнил себе под нос, иногда исчезал, или обращался в камень, или воспламенял себя.

Иногда, исчезнув на целый день, он возвращался с вестями из столицы. Так было после того, как в Хантавади новым королем Аютии нарекли Маха Тхаммарачу[31] – что стало неожиданным событием в истории королевства – и после коронации Черного принца[32]. Впоследствии, когда на троне его сменил брат, Белый принц, отшельник повел себя так же. Он рассказывал новости громко, не адресуя свои слова никому конкретно. Его голос эхом раскатывался по пещере, а я, единственное живое существо поблизости, слушала.

Как я уже сказала, мой дух бессмертен, но мое физическое тело, в котором дух обитает, со временем чахнет. После почти тридцати лет жизни с отшельником мое тело наги постепенно износилось. Все, что я могла делать, так это сворачиваться кольцом и отдыхать в пещере, дожидаясь непонятно чего. Отшельник, видя мое состояние, жалел меня. Как-то вечером он вернулся в пещеру, волоча труп тигра. Он поманил меня поближе и начал нашептывать заклинание, которое переместило мой дух из тела наги в тело тигра. Покинутое тело наги рассыпалось в прах, а затем и вовсе развеялось по воздуху.

– Дитя мое, тебя обременяет грех, – запричитал отшельник. – Ты обречена на бессмертную жизнь без какой-либо цели.

Услышав эти слова отшельника, я вдруг осознала – прожив столь долго, – какой бы жизни мне хотелось: жизни, посвященной ему! И теперь, имея тело тигра, я могла носить его на своей спине во время медитаций и ухода в джунгли. Отшельник лишь усмехнулся, услыхав мое желание. Несмотря на свою способность переносить себя в любое место, он позволил мне выразить благодарность, выполняя роль его носильщика.

Тело тигра уже было старым и безжизненным к тому моменту, когда отшельник мне его доставил: но он никогда бы не совершил грех убийства, тем более ради того лишь, чтобы добыть мне новое тело. И я жила внутри стен трупа; и тело начало пожирать самое себя, забирая при этом мою способность видеть и слышать. И скоро отшельнику пришлось опять искать мне новое тело. На этот раз он принес мне труп молодого, только родившегося оленя.

– Не чувствуешь ли ты себя разочарованной, вынужденная жить в чужих телах, сменяющих друг друга? – спросил отшельник.

Я не знала, что ответить.

– Тебе никогда не хотелось жить собственной жизнью?

– А я буду рядом с тобой вечно? – спросила я. – Жить ради тебя.

– А зачем тебе жить ради меня?

– Чтобы отблагодарить тебя за то, что ты заботился обо мне все эти годы, – ответила я.

– Ты ничего мне не должна, – сказал он. – Все, что я сделал для тебя, было для меня счастьем, и этого вполне достаточно. Не пытайся связать нас ненужными и сложными узами. Если ты ощущаешь необходимость подарить мне что-то, я бы предпочел, чтобы это был акт дарения дарения ради, а не потому, что ты ждешь чего-то взамен.

– Но тогда я не желаю жить собственной жизнью, – запротестовала я.

– Твой дух цепляется за вещи, находящиеся вне тела, в котором он обитает, – задумчиво сказал отшельник. – Скоро меня не станет. Что же ты будешь делать тогда?

– О чем ты говоришь! Если ты меня покинешь, тогда я хочу уйти вместе с тобой.

– Это невозможно, потому что ты бессмертна. Твой дух обречен вечно жить на этой земле. Оттуда, куда я собираюсь уйти, духи изгоняются и освобождаются от всех своих прежних уз. Ты не можешь уйти со мной, потому что твой дух неуничтожим. Ты это понимаешь?

– Но я когда-нибудь погибну?

– Тебе придется умереть и снова возродиться, – ответил он. – А чтобы все прошло успешно, в момент перед самой твоей смертью ты должна будешь направить свое сознание, сердце и душу на цель твоей следующей жизни.

Затем отшельник поведал мне, что у него есть пучок трав. Эти травы могли освободить меня от боли и страданий бессмертия, и ввести мой дух в цикл жизни и смерти. Однако отшельник отказался отдать мне их, пока я не смогу сказать ему, почему я хочу возродиться и с какой целью.

Много десятилетий тому назад я отложила все эти вопросы в долгий ящик. Я была вполне удовлетворена своей тогдашней жизнью; жизнью в теле оленя, каждодневным обществом отшельника в пещере Пхра Нгам. И все это время, с каждым днем, наши узы все крепли и крепли. Я видела, как грациозно и гибко движется его человеческое тело, как цепки его подвижные руки и как крепка их хватка, и представляла себе, как было бы замечательно, если бы человеческое тело было столь же подвластно и мне. Я бы смогла тогда лучше о нем заботиться, а это и впрямь было моим единственным желанием: возродиться в виде человеческого существа, чтобы я могла заботиться об отшельнике всю свою оставшуюся человеческую жизнь.

Во мне возникло странное чувство. Это случилось, когда я вышла из пещеры поохотиться возле ручья. Я была счастлива до того момента, покуда мое сердце не ушло вдруг в пятки. Я стояла возле ручья. Что я только что потеряла? Да вообще-то ничего. Ничего не пропало, скорее, меня охватил страх утраты – потери кого-то. И из этого семени страха и тревоги выросло мое волнение: незнакомое лихорадочное ощущение, родившееся, надо признаться, из любви, которую я испытывала к отшельнику. Обескураженная перспективой его потерять, я стояла у ручья и плакала.

Я пребывала в плену этого ощущения довольно долго, и оно лишило меня аппетита днем и сна ночью. Я не хотела покидать пещеру, ластясь к отшельнику всякий раз, когда он оказывался подле меня. С той самой поры я ловила каждое его движение, сколь бы незаметным оно ни было.

И вдруг в самый обычный, похожий на любой другой, день он исчез. Сначала я не осознала, что он, возможно, не вернется, но со временем стала изнывать от тоски. Дни превращались в недели, в месяцы, в годы, а от него не было ни слуху ни духу. Время летело, и вдруг настал день, когда в пещере появился монах, который искал место для отдыха. Я поспешно ускользнула в соседнюю пещеру и спряталась там, но была настороже. После того дня в пещеру стали прибывать другие монахи. В конце концов они затеяли строительство монастыря, который впоследствии стал известен как Храм пещеры Бодхисатвы, Ват Тхам Пхра Пхотхисат.

Я оставалась там и после того, как монастырь был выстроен, скрываясь в многочисленных расщелинах в пещере и терпеливо дожидаясь возвращения моего отшельника. Монахи заметили мое присутствие, но великодушно позволяли мне топтаться у входа в пещеру.

Вскоре после этого в монастырь стали наведываться группы деревенских жителей, дабы выразить дань почтения монахам, принести им пожертвования и выслушать проповеди. Всем казалось странным, что возле входа в пещеру лежал недвижимый, словно камень, олень. Слухи распространялись быстро, и вскоре об олене, ждущем чего-то у пещеры, знали уже все жители деревни. Так, люди прозвали это место Тхап Кванг[33], что означало «оленья деревня». Оленем, который там обитал, была я.

Как-то ночью во сне мне явился мой отшельник. Он сказал, что ждать его не имеет смысла, ведь его дух уже покинул сей мир. Он наблюдал за мной все эти годы и, движимый жалостью, понял, что пора наконец объяснить мне, что с ним стало. Его дух был уничтожен, он достиг просветления, и ему уже не было суждено вернуться в этот мир. Он достиг просветления во время медитации на горе Суваннабанпхот; после этого он покинул свое физическое тело и этот мир. Он наказал мне найти свой путь и напомнил мне о связке трав, спрятанной под вырезанным на стене пещеры Буддой.

– Направь свой дух к циклам жизни и смерти, – сказал он, – и забери травы. Впусти в сердце стремления и осознай, чего хочешь достичь в следующей жизни. Вот что я пришел сказать тебе, дитя мое.

Сон изумил меня, и я пробудилась, издав болезненный вой, эхом прокатившийся по горам. Его тело, подумала я, было последним, за что держался еще мой дух. Я выбежала из пещеры, страстно желая найти останки отшельника на горе Суваннабанпхот.

Скрытая реликвия

Я бежала, не останавливаясь, два дня и две ночи, пытаясь учуять запах останков отшельника, и в конце концов поиски привели меня к подошве горы Суваннабанпхот. Я остановилась и огляделась вокруг, дабы убедиться, что здесь безопасно улечься. По всему телу пробежала волна сильного утомления, и мои члены содрогнулись, точно я была на грани паралича. Не успев ничего осознать, я уснула.

Проснувшись, я ощутила себя отдохнувшей и обошла по кругу небольшой пятачок земли, окруженный высокими деревьями. Я обнюхала землю, и, воспользовавшись своим оленьим носом, стала лихорадочно разгребать кучи листьев, ища запах отшельника. Я была уверена, что его останки погребены под гигантским валуном, где наиболее сильно ощущался тонкий аромат лотоса. Вот отсюда он и вознесся, не сомневалась я. Я принялась рыть землю своими копытцами в надежде снова увидеть его тело.

Я вкопалась в землю на полметра, как вдруг мой бок пронзила острая боль: во мне засела стрела и из открытой раны сочилась кровь. Какой же жестокий охотник мог учинить такую подлость? Я бросилась в лес, опасаясь за свою жизнь. Домчавшись до склона горы, я нашла там небольшой пруд, словно меня направляла некая чудотворная сила. «Это, должно быть, дух отшельника», – подумала я, и подобралась поближе к пруду. Опустив голову в воду, чтобы попить, я поняла, что этот пруд образовался в отпечатке стопы Будды, похожем на тот, который мне впервые встретился на горе Паттхави. Тогда я сразу же поняла, что вода в том пруду священная, поскольку она исцелила мои раны и обессмертила меня на сотни грядущих лет. Уверенная, что этот пруд такой же священный, как и пруд на горе Паттхави, я пила и молилась о двух вещах. Во-первых, о том, чтобы моя раны зажили, и, во-вторых, о том, чтобы обрести новое тело, которое будет привлекать ко мне меньше внимания: тело, которое станет воистину моим собственным, так, чтобы мне больше не пришлось жить в чужих телах. Когда я склонялась над прудом, чтобы глотнуть воды, я заметила, что берега его испещрены изящными бороздками и узорами, возникшими под тяжестью ноги Будды. Они были куда более поразительными, чем те, что я видела на горе Паттхави. После первого же глотка я ощутила, как все мое тело наполнилось жизнью и могучей энергией. Весело вбежав в кустарник, я сразу наткнулась на уродливого охотника, который все это время выслеживал меня, сжимая в руках лук, – того самого, кто пытался меня убить.

Ужасный охотник был немало изумлен, увидев, как я выскочила прямо на него из кустов. Он на мгновение замер, недоумевая, каким образом олень, которого он подстрелил, был не только невредим, а вполне себе жив, да еще прыгал, словно обрел новую жизнь. Наверное, овладевшее охотником смущение отвлекло его от меня, потому что он забрался в кусты и направился к отпечатку ноги Будды. Никогда еще я не ощущала себя такой отважной. Я больше не боялась охотника, поэтому я пустилась следом и следила за ним из-за кустов. О, дети мои, он казался таким озадаченным, таким задумчивым. Он присел на корточки перед отпечатком стопы и стал омывать свои руки, ноги, лицо и все тело священной водой. И чудесным образом его кожа – пораженная некой болезнью – преобразилась и обновилась! Я увидела, как охотник обрадовался, но в то же время во мне происходило иное преображение. Я ощутила, как волны, исходившие от священной воды, проникают в меня, одна за другой. Первая волна восстановила мою энергию, но вторая – куда более яростная, чем первая, вызвала у меня жар и головокружение. И не успев сделать и шага, я упала без сознания.

Я подняла веки, все еще тяжелые от сна, и увидела, что лежу на деревянном полу в хижине. Я была полностью расслаблена, могла шевелить головой и поднимать руки – мои руки! Это были человеческие руки, совершенно человеческие! О, дитя мое, силой священной воды из отпечатка стопы Будды я получила красивое тело человеческой женщины.

Тут в комнате появился и другой человек. Мужчина, похоже, был занят стряпней. Заметив, что я пошевелилась, он попросил меня не бояться и представился: сказал, что он местный охотник по имени Бун и намерения у него исключительно добрые. Он увидел меня, лежавшую без чувств, когда вышел в джунгли поохотиться. Бун не узнал меня и решил, что я не местная, но заметил, что я дышала, потому решил забрать меня к себе в хижину в лесной чаще и присмотреть за мной. Объяснив произошедшее, он протянул мне настой каких-то целебных трав.

Я посмотрела на Буна. Он был довольно красивый, а еще добрый. Выпив травяного настоя, я чуть не поперхнулась – таким он был горьким и обжигающе горячим. Но потом во мне разлилось тепло: такого ощущения я никогда раньше не испытывала. Вот, наверное, как чувствуют человеческие существа, подумала я про себя. Прикончив целебный отвар, я вспомнила об отпечатке ноги Будды. И рассказала Буну все истории о связанных с ним чудесах, которые мне были известны. Он, должно быть, счел меня странной, выслушивая мои сказания, которые, как я его заверила, все были правдивыми. Я даже рассказала ему о другом отпечатке ноги, который, как мне казалось, я видела на горе Паттхави. Бун выглядел несколько сконфуженным и быстро сменил тему, сказав, что я могу остаться отдыхать в его хижине, и попросил не попадаться никому на глаза. Я слушалась его, полагая, что он желает мне добра.

Бун уходил и приходил, когда хотел. Иногда он исчезал надолго, а потом возвращался с едой и одеждой для меня. Я жила с ним и спала с ним. Он стал моим первым мужчиной.

А еще он оказался хитрецом. У него уже была семья, которая жила где-то далеко. И наша хижина была его охотничьим домиком. В конце концов он нашел себе более достойную работу и забросил охоту. Он получил какую-то важную должность, и я стала его любовницей, частью его тайной жизни. Я стала постепенно подозревать это, собирая по крупицам обрывки доходивших до меня рассказов. Однажды я вернулась к отпечатку ноги Будды на горе Суваннабанпхот и обнаружила, что все сильно изменилось. Подножие горы выглядело довольно странно и кишело чиновниками. Над отпечатком ноги Будды возвели деревянный мондоп, символизировавший, что это место – важный королевский объект. Люди, пришедшие воздать дань уважения и поклониться отпечатку, стали рассказывать мне, что охотник по имени Бун как-то нашел это место во время охоты на оленя. Охотник доложил о своей находке властям Сарабури, и эта весть, долетев до столицы Аютии, дошла до ушей короля Сонгтхама[34], после чего тот отправился со своим войском в Сарабури. Бун вызвался отвести короля в горы, чтобы тот самолично увидел отпечаток ноги, и его щедро вознаградили за оказанную услугу. Король распорядился выстроить деревянный мондоп над отпечатком ноги, дабы увековечить находку охотника. Он назначил охранников, пригласил иноземцев из Голландии с их биноклями, чтобы те обследовали местность и проложили дороги к святыне, и даже повелел выстроить здесь королевскую резиденцию на случай его будущих визитов. Грандиозное сооружение получилось!

Слушая этот рассказ, я все думала о двух отпечатках ног Будды: об отпечатке левой ступни на горе Суваннабанпхот и об отпечатке правой на горе Паттхави. Но когда я спросила людей о правой ступне на горе Паттхави, они явно стушевались. По их словам, они никогда не слыхали об отпечатке ноги на горе Паттхави. Они лишь знали о тени Будды, которая была там запечатлена.

Оставив остальные вопросы при себе, я решила отправиться к горе Паттхави и своими глазами увидеть тот отпечаток. Те места изменились так сильно, что их было почти не узнать. Я подошла к монаху, который производил впечатление всесильного затворника-архата, – он молчаливо медитировал в заброшенной келье в задней части храма. Выразив ему положенное почтение, я спросила у него про отпечаток стопы Будды, найденный мной здесь в давние времена. Архат заверил меня, что отпечаток все еще существует, но теперь он спрятан от сторонних глаз. Над отпечатком выстроен мондоп, дабы скрыть его и убедить людей, будто на горе Суваннабанпхот существует лишь один след ноги Будды. Поскольку гора Паттхави уже была местом, где сохранилась тень Будды, было решено скрыть отпечаток ноги Будды на горе Паттхави, присыпав его песком, залить цементом и сделать вместо него подделку в виде более скромного следа. Из уважения к королю жители деревни согласились на это, но, правда, выстроили мондоп в знак почтения к Будде. Местные согласились хранить все это в тайне, тем облегчив работу писцов, что ведут ежегодные анналы. Вот что произошло, мои дорогие. Возможно, сегодня считается, что отпечаток стопы Будды на горе Суваннабанпхот приносит бо́льшую удачу, потому что его обнаружил сам король или потому, что придворные короля и охотник Бун тайно договорились скрыть отпечаток правой ноги от короля. Неважно. Фальшивка скрывает истину, но в конечном итоге разрушается. Подлинность же остается навсегда. Истина часто проявляется – рано или поздно. Вот что сказал мне архат.

Если мне не изменяет память, мои дорогие, отпечаток ноги Будды на горе Паттхави вновь был обнаружен спустя 400 лет – в 1994 году – сотрудниками государственного департамента культуры в эпоху Раттанакосин[35]. Они прибыли в те места, чтобы отреставрировать фасад монтопа, даже не подозревая, какая ценная реликвия под ним скрыта.

В ту пору я слишком наивно относилась к таким вещам. Я не задумывалась, почему и ради кого люди манипулируют, скрывают правду, искажают реальность: а ведь все это делалось с целью лести. Я не так уж долго была человеком; я знала лишь, как трудно понимать людей и сколь запутанными были их поступки. Но жизнь с Буном заставила меня осознать, как они умеют манипулировать другими и какими коварными могут быть на самом деле.

Собравшись с мыслями и набравшись смелости, я наконец объявила во всеуслышанье, что это я первая увидела тот отпечаток правой ноги Будды много лет назад. Но мне никто не поверил. Все решили, что я сошла с ума.

– Если то, что ты говоришь, правда, – сказали они, – ты должна была жить тысячу лет тому назад!

– Ну, конечно, – кивнула я. – Прежде чем я стала человеком, я была духом, жившим в дереве тхалок, потом нагой, потом тигром и оленем.

Но люди только смеялись надо мной, называя мои слова бредом, а меня – безумной женщиной, кхмеркой, утратившей рассудок от чрезмерного увлечения черной магией.

Ко мне относились с презрением и страхом, а мои рассказы – мой личный опыт – для них были не более чем ложью и выдумками.

Меня обвиняли в том, что я превратила в современную ложь стародавние сказания, дошедшие до нас от их предков, и запятнала хроники, оставленные прошлыми поколениями, чтобы приписать себе все заслуги. Все было дважды вывернуто наизнанку: чем больше историй срывалось с моих слабеющих губ, тем дальше ускользала от них истина. Потом появились исторические анналы и книги; и древние тексты, в которые так верит ваше поколение, отвергли устные сказания, что поведали ваши предки. Вещи становятся зримыми только когда обладают авторитетом – занимают какое-то высокое положение – оставляют письменные свидетельства, вроде рассказа о том, как отпечаток ноги Будды обнаружил король Аютии Сонгтхам. Вы видите только то, что способен увидеть пхра тао пхэндин: и то, что ускользает от его взгляда, ускользает и от вашего. Они писали, что след ноги Будды был найден на горе Суваннабанпхот, а силуэт Будды обнаружен на горе Паттхави. Когда они умолчали в своих летописях об отпечатке ноги Будды на горе Паттхави, этот след как бы перестал существовать в реальности. Возможно, где-то о нем и писали, но он был вычеркнут из памяти и не упоминался веками. Я видела, как с приходом каждого нового монарха самоочищалась история, и вы, быть может, до сих пор бултыхаетесь в ее сточной канаве.

Вы только подумайте об отпечатке на горе Паттхави! Его заново обнаружили в 1994 году, и датировали открытие именно этим годом. Но если вы потрудитесь внимательно изучить анналы, то обнаружите, что этот отпечаток существовал задолго до того, как о нем написали. Нет ничего страшного в том, чтобы не знать происхождение вещей: для этого есть научные изыскания. Но что, если вы начинаете переделывать, перенимать эту или другую историю, творя новый миф только лишь из-за своего невежества? Вот от чего у меня голова раскалывается. Если хотите узнать, каково это, пойдите и попросите родителей рассказать вам две легенды, связанные с этими двумя отпечатками ноги. А вы знали, что обе основаны на одной и той же легенде? Легенда гласит, что Будда странствовал в горах и оставил там свой след – единственный след, запомните! – и тогда что? Тогда в рассказе возникает таинственный пробел, за которым следует открытие, сделанное охотником Буном и королем Сонгтхамом, а затем и еще один пробел перед финалом, в котором рассказывается, что был выстроен мондоп с целью обезопасить отпечаток ноги, который затем охранялся каждым монархом, приходившим с тех пор к власти.

Вот я вам все это рассказываю, а вопрос остается один: о каком отпечатке ноги идет речь в анналах? О каком именно отпечатке ноги сложилась легенда?

Для удобства эти лакуны, которыми пестрит история об отпечатке ноги Будды, закамуфлированы единой легендой, единой версией истории. Но видите, как четкие грани исторических сюжетов повсеместно превращаются в пунктирные линии? Мне нравится представлять себе, как Кала вонзает свои жуткие клыки в края и складки времени, точно таракан, жующий кусок ткани.

У вас спутанное ощущение истории и времени. Ваши воспоминания привязаны ко времени, как и ваши жизни, которые – если вы верите тому, что я вам сейчас рассказала, – будут оборваны и укорочены; будучи людьми, вы способны лишь прожить не более сотни лет. И я вижу, как продолжительность человеческой жизни все укорачивается и укорачивается; каких-то две или три тысячи лет тому назад она была вдвое или втрое больше.

Моя жизнь – такая же, как у вас, дети мои. В фундаментальном смысле жизни всего: людей, животных, земли, растений – основываются на разных шкалах и циклах, а земля – старейшая из нас. Рожденная из земли и позднее превратившаяся в человеческую, моя жизнь длиннее, чем любая из ваших жизней. Теперь понятно, почему я до сих пор еще жива?

Теперь позвольте мне вернуться к охотнику Буну. Я вновь побывала во многих местах в Сарабури, наблюдая, как меняются и развиваются тамошние общины, выслушивая множество историй, рассказанных мне людьми вроде того архата. Поле долгих раздумий я стала недоумевать, отчего этот Бун, охотник, фигурирующий во многих историях, рассказанных мне разными людьми, имел в точности такое же имя, что и мужчина, с кем я жила (смею ли я допустить возможность, что у него была другая семья? Что он смотрел на меня свысока и видел во мне свою рабыню?). Я долго размышляла над тем, что сказал мне Бун после того, как я пробудилась в человеческом обличье. И мне пришло в голову, что мой Бун, должно быть, – тот самый Бун из легенды. А потом я вспомнила, как меня ранил охотник и как его стрела пронзила мое оленье тело, пока я пила священную воду из отпечатка ноги Будды, священную воду, даровавшую мне мое человеческое тело. Та же самая вода исцелила болезнь, изуродовавшую кожу охотника. Была ли я права, думая, что священная вода, обладавшая силой превращения меня из оленя в человека, могла так же легко превратить жуткого охотника в красивого мужчину?

Я ужаснулась своей догадке. Выходит, Бун все это время был тем самым охотником!

Я начала собирать новые сведения о его личности, его семье и стране, где он жил. Вот когда я поняла, что значит быть обращенной в рабство и какая разница между любовницей и женой. После изнурительных и мучительных раздумий я в конце концов осознала, что жизнь с Буном была для меня жизнью в позоре и постоянном обмане. И набравшись мужества, я покинула его навсегда.

– Мы больше ничем не обязаны друг другу, Бун, – горестно воскликнула я и убежала из его хижины.

Восстание и время

Нас различает не только отношение ко времени. Раз я являюсь человеческим существом только по наименованию, то узы, меня связующие, по своей природе отличны от ваших. Нынче люди вроде вас посвящают время родителям, близким, отчим домам, системам правления, работе, деньгам и тому подобному. С такого рода вещами вы, люди, связываете свою жизнь.

Что же до меня, я к подобному не привязана. Мое время куда свободнее, дольше. Моя жизнь связана с природой, с горами и джунглями. И в том главное различие между нами. Вы покинули джунгли, чтобы создавать поселения, придумали правила, которым надо следовать, и законы, которые надо чтить. Ваши идеи определили иной поток времени. Вы покинули джунгли давным-давно, и частенько туда возвращались, чтобы вторгнуться в них и завоевать. Так, вы изменили время джунглей – первобытное Время, – дабы не отставать от собственного его ощущения. Ваши предки неустанно срывали и искажали присущее миру ощущение времени. Если я правильно помню, король Прасат Тхонг[36] королевства Аютия изобрел собственную хронологию, хотя ему не нравилось, что в соседних королевствах монов и бирманцев отказались ее признать, не говоря уж о том, чтобы жить по ней.

Возможно, вам будет легче понять, если я скажу, что мое время колеблется между двух пространств – города и леса, – что движутся в весьма разном темпе. Вы заметили, как летит время, когда вы в городе с родителями, как стремительно все происходит? Но когда вы здесь, со мной, за городом, вы про себя думаете: ну почему время тут еле тянется? Вот как оно ощущается: это чувство тягучести, эти едва осязаемые крупицы прошлого.

Я рассказываю вам все это, потому что дни и ночи, проведенные мной в джунглях, ничем не напоминали мне дни и ночи, проведенные мной в городе. Одна ночь в джунглях могла ощущаться годом в городе, но эту разницу тяжело почувствовать, особенно когда полностью отдаешься пространству одному или другому. Прошло много всего, прежде чем я смогла подсчитать, что для людей, живших вне джунглей, миновало 150 лет. Королевство Аютия превратилось в Тхонбури и наконец настала эпоха Раттанакосин, в коей мы сейчас и живем.

Какие же перемены произошли за те 150 лет и как я была в них вовлечена? Позвольте я вам расскажу.

Сбежав от Буна, я направилась к реке Пасак. Как только я там оказалась, внезапно случилось оглушительное землетрясение: «Знамение богов, подумалось мне, приказывающих мне остановиться на привал прямо здесь». Там я выстроила себе небольшую хижину на берегу реки и выживала, питаясь дарами воды.

Однажды днем из джунглей донеслись топот марширующих ног, громыхание щитов и удары гонга. Желая узнать, что происходит, я вышла из хижины и увидела армию мужчин – их были тысячи и тысячи – и они шагали прямо на меня. Вместе с ними шел слон с многоярусным троном на спине, а изысканный зонтик укрывал от солнца величественно восседавшую под ним фигуру. Я никогда еще не видывала подобного зрелища и подумала, что сидевший на слоне мужчина, должно быть, какой-то святой, а возможно, король. Тем не менее было нечто необычное в том, как к марширующей толпе начали сгонять жителей деревни, которые бросили все дела и присоединялись к пришедшим, вооружаясь серпами, мечами и пиками. Кое-кто прибегал с голыми руками. Толпа шла и шла, и какие-то люди поманили меня, приглашая встать в их ряды. Смутившись, я спросила их, куда они идут.

– Мы идем требовать, чтобы вернули нашу землю.

– И у кого вы будете это требовать? – спросила я.

– У нынешнего короля, – ответили они, словно это было самоочевидно. – Присоединяйся к нашему восстанию, мать, и ты будешь вознаграждена лучшей жизнью, когда все закончится.

Я спросила их о человеке, восседавшем на слоне, и они сказали, что это принц Пхра Кхван, который едет вернуть свое законное место на троне.

– У принца много заслуг, – сообщил один из них, когда они зазывали меня к себе. – Вступай в наши ряды, и мы расскажем тебе невероятные истории о принце Пхра Кхване.

Вот так я примкнула к их маршу на столицу.

Они поведали мне, что принц Пхра Кхван был сыном покойного короля.

Его рождение было оглашено свирепым землетрясением, от которого по всему дворцу прокатилась волна слухов о том, что настанет день, и он унаследует трон, и эти слухи с самого начала сделали его уважаемым человеком в королевстве. Когда Пхра тяо пхэндин был при смерти, его вице-король придумал план узурпации трона, согласно которому принца обманом должны были оставить наедине с ним, и тот смог бы забить его до смерти поленом сандалового дерева. Так вице-король стал бы королем. Однако, благодаря своим достоинствам, принц Пхра Кхван чудесным образом избежал смерти, его забрали к себе боги, воспитали и обучили невероятным чарам. Принц быстро созвал наместников прежнего короля, убедил их стать его союзниками и собрал жителей деревень вроде нас, чтобы вместе пойти маршем на столицу, чтобы вернуть трон.

Вот что произошло. Я примкнула к восставшим, мы двигались ко дворцу. Всего нас было около двух тысяч человек – из Накхон Ратчасимы, Накхон Найока, Лопбури и Сарабури. Мы шли днем и ночью, слушая не только истории о принце Пхра Кхване, но и истории о нынешнем короле, которого, как мне сказали, звали король Сыа. Коварный и отчаянный, под стать своему имени, которое означало «тигр», король Сыа был известен своей силой и харизмой. Согласно этим историям, он был бастардом покойного короля Нарая и, как и его отец, знал толк в магии и был способен летать по воздуху и укрощать различных диких зверей. Он был распутником, который любил держать акул в неволе и скармливать им еще шевелящиеся тела неугодных ему людей. Говорили также, что в молодости он осмелился ударить Чао Пхрайя Вичайена – западного придворного и фаворита короля Нарая, также известного под именем Константин Фалькон[37], – ногой прямо в голову. Впоследствии этого иноземца уличили в государственной измене: и тогда удар короля Сыа был истолкован как предупреждение будущих проступков этого придворного. К концу правления короля Нарайа наплыв посланцев с Запада вызвал широко распространившиеся страхи, что буддистское королевство Сиам будет обращено в христианство. В связи с чем король Петрача[38], преемник короля Нарая, изгнал из королевства всех западных посланцев. Однако когда король Петрача заболел, его вице-король, некто иной, как король Сыа, воспользовался этой благоприятной возможностью и сверг принца Пхра Кхвана.

Тесно сбившись вместе, мы слушали эти истории, завороженные ими от начала до конца. Мы все ощущали пыл и гнев, клокотавшие, охватывавшие нас изнутри, и вдохновлялись делом, благодаря которому мы ощущали себя единой плотью и кровью. И на следующее утро мы, обуянные ярой решимостью, вошли в столицу Аютии.

Вскоре мы достигли моста, ведущего прямиком ко входу во дворец. В городе стояла невозмутимая тишина, словно никто и не знал, что надвигается восстание. Принц Пхра Кхван остановил слона и наскоро посоветовался с приближенными, прежде чем отдать приказ о штурме. Мы ринулись через мост, к дворцу. Вдруг мы услыхали гром пушечного выстрела со стороны форта над городской стеной, и принц Пхра Кхван, уже мертвый, низвергся со своего слона. На мгновение мы опешили. А потом наши ряды охватила паника. Те, кто маршировал к вратам дворца, не сбились с шага, те же, кто еще не пересек мост, оцепенели.

Кое-кто лишился рассудка вместе с тем, как принц Пхра Кхван лишился жизни. И тут же охранявшие дворец солдаты бросились в атаку и захватили наших слонов и оставшихся командиров наших войск. Жители деревни, поднявшие свои мечи, чтобы сражаться, были убиты; прочие же бросили оружие в знак поражения.

Я находилась в гуще толпы и еще не перешла через мост, когда до нас дошла весть о смерти принца Пхра Кхвана[39]. Как только стоявшие рядом со мной люди увидали выбежавших из дворца солдат, они тотчас удрали. Сначала я была обескуражена, но потом решила бежать следом за ними.

Я вернулась в джунгли, где мое сердце вновь обрело покой. Привычный мир перевернулся. Я мельком увидала столицу и была заворожена красотой ее храмов и дворцов, но ужаснулась при виде солдат, разверзнувшегося хаоса и окружившей меня смерти. В тот миг мои волосы полностью побелели. Вы можете в такое поверить? Потом я вернулась в свою хижину на берегу реки, где жила до попытки восстания. Много времени прошло, покуда мои волосы вновь не обрели свой обычный цвет. Я все еще помню тот день, когда они опять почернели. Это случилось, когда небеса на западе побагровели, будто день вдруг сменился ночью. Небо обрело призрачный, зловеще-кровавый цвет, словно солнце воспламенило землю и взметнулось искрами в небесную высь. А вскоре после этого джунгли наполнились людьми, бежавшими из окрестных деревень, схватив с собой детей и пожитки.

Беженцы кричали и посылали проклятья небу, горюя, что земля ополчилась против них. Они оплакивали ущерб, причиненный следу ноги Будды на горе Суваннабанпхот, виня во всем китайцев из деревни Кхлонг Суанпхлу. Они утверждали, что 300 китайских воров соскоблили серебряную обшивку с основания отпечатка ноги Будды и золотую обшивку с мондопа, а потом устроили в святилище пожар. После такого кощунственного акта неминуемо должен был настать конец буддизму, возмущались они.

– Где же были власти, когда это случилось? – спросила я.

– Их всех вызвали сражаться с бирманцами, – ответили мне. – Король умер, столица разрушена. И наше королевство было сожжено дотла бирманской армией. Ты что, не видишь? Небо на западе все покраснело. Королевство Аютия потонуло в море огня.

На моих глазах эти жители деревень превратились в сбегающих от войны несчастных, и мое сердце отяжелело от горьких чувств. Когда-то у них были дома, которые они называли родными, а теперь у них не осталось ничего. Их мирные жизни обратились невзгодами. Мужчин – глав семьи – призвали в королевскую армию, и они погибли в сражениях. И теперь простому народу предстояло вынести все ужасные последствия войны, объявленной во имя королевства, потому что именно простой народ является основой любой армии. Когда приходит победа, люди славят своего короля, которого им предстоит молить о священной защите. Но когда король умирает, людям суждено стать жертвой нескончаемого хаоса.

Вскоре беженцы покинули джунгли и вернулись в город. Говорили, будто новый правитель разгромил бирманскую армию и заставил неприятеля вывести войска обратно в Бирму. Покуда Сиам постепенно залечивал раны, оставшиеся после войны, новый король выстроил другую столицу, расположив ее много южнее столицы прежней, и люди нарекли ее Тхонбури.

Огромная сиамская армия в конце концов снова вторглась в Сарабури, ознаменовав одно из наиболее знаменательных событий в истории этого города – событие, навсегда изменившее судьбу Сарабури. Возглавляемая двумя братьями, принцем Касатсыком и принцем Сураси, армия отправилась на войну с Вьентьяном. Они вернулись с победой, захватив в плен лаосских лидеров и их подданных, которых пригнали с собой. Они также привезли множество похищенных ими драгоценных предметов, в том числе и Изумрудного Будду, и Пхра Банг[40]. Сиамский король принудил многие лаосские семейства из Вьентьяна поселиться в Сарабури. В конце концов община лао стала одной из наиболее многочисленных и многоликих этнических групп в стране. Здесь стали процветать общины Лао Пхунг Дам, Лао Виенг, Лао Пхуан, Лао Нгэу и Лао Яй. После каждой новой победы Сиама против Лаоса и кхмеров беженцы-лао отправлялись в Сарабури. Позднее некоторые из этих беженцев были назначены наместниками и получили повышение, заняв различные высокие должности в Сарабури.

Говорят, король Таксин[41] был большим поклонником Изумрудного Будды, потому как одно его присутствие оказывало королевству большую честь. К концу его правления весть о том, что король запланировал пышное празднество в честь Изумрудного Будды, долетела до людей в Сарабури, и они начали жаловаться на то, что король Таксин о них забыл. Король Таксин ни разу не приезжал в Сарабури, дабы воздать дань уважения следу ноги Будды, как это делали его предшественники. После опустошительного пожара в мондопе король ничего не сделал, ну, разве что отдал распоряжение установить новую крышу.

Услыхав очередную историю о отпечатке стопы Будды, я не могла не задуматься о том, почему жители деревни никогда не вспоминали о другом следе – том, что находился рядом с отпечатком тени Будды. Представьте, сколь безмятежным должно быть место, которому не грозит разрушение, ведь большинство людей не знает о его местонахождении. Я подумала об архате, с которым беседовала, и мне захотелось вернуться туда и воздать дань уважения и ему, и пещере Бодхисатвы. С тех пор, как я превратилась в человека, меня не покидало чувство, будто я, вовлекшись в борьбу за простое существование, отдавшись бурлившим в сердце желаниям и страстям, отдалилась от предначертанной мне судьбы. Я поняла, что они гораздо более важны для меня-человека, что они порождали во мне странные чувства, неведомые в мою бытность животным.

Возможно, из-за разразившегося вокруг моей хижины хаоса сердце так сильно забилось при мысли об этих святынях. Дело в том, что подле моей хижины начали селиться люди. Несколько новых построек образовали общину, и меня обуревали беспокойство и даже страх в связи с перспективой встретиться с ними – даже вне зависимости от их этнической принадлежности. Ибо мой страх перед людьми никуда не делся. Я все еще не умела разгадывать их мысли, так что лучше всего мне было держаться от них подальше. Однажды я сказала себе, довольно. Я не буду это терпеть. И жить здесь не буду. Мне хотелось оказаться где-то в более спокойном и тихом месте. Я снова подумала о горе Паттхави, о том, чтобы исполнить свое желание вернуться туда и воздать дань уважения святыне, а уже потом найти себе новое местожительство. Так я решила отправиться в путешествие.

Чтобы дойти до горы Паттхави, я направилась на юг и шла два дня и две ночи. Однако, когда я, уже подобравшись совсем близко, пробиралась сквозь джунгли в Кхаоной, кое-что привлекло мое внимание. Я заметила семерых или восьмерых мужчин – это были не простые сельчане, а облеченные властью люди, со слонами и лошадьми. Большинство из них походили на рядовых солдат, но среди них были двое явно высокого звания. Один из них был похож на командира, а остальные называли его принц Чуй[42] и выказывали ему почтение. Наблюдая за ними издалека, я начала гадать, уж не замышляют ли они государственную измену. Мой опыт с принцем Пхра Кхваном, глубоко отпечатавшийся в моей памяти, еще не забылся и напоминал мне держаться как можно дальше от этих королевских интриг. Я решила не вмешиваться в дела людей и продолжила свой путь.

Архат больше не жил на горе Паттхави. Но я все равно смогла отдать дань почтения и тени Будды, и отпечатку его ноги, что вновь наполнило радостью мое сердце. Спустившись с горы, я отправилась в обратный путь.

Приблизившись к месту, где я видела принца Чуя и его армию, я поняла, что дорогу мне преградили тысячи солдат, окружившие лес своими слонами и лошадьми. Я невольно смутилась при виде вооруженных до зубов мужчин. Один из них знаком поманил меня и приказал немедленно покинуть это место, потому что вице-король отдал приказ взять в плен принца Чуя и его людей. Я тотчас поспешила прочь. На этот раз королю не пришлось дожидаться, когда заговорщики приблизятся к нему; все произошло с точностью наоборот. И я подумала, что, похоже, никому никогда не удастся избежать последствий своей кармы.

Золотое бревно

Я свернула к северу, намереваясь посетить древний город Кхиткхин, который я не сумела исследовать, когда была нагой. Теперь, обретя человеческий облик, я могла поддаться этому желанию.

Мое путешествие в Кхиткхин заняло одну ночь и два дня. Я шла через джунгли, деревни, сады и возделанные поля и наконец оказалась в деревне Утапхао, кишевшей сколопендрами. Одна из них меня укусила, и я невольно вскрикнула. Мой крик, вероятно, услыхал сельчанин, потому что он тотчас выловил из протекавшей неподалеку реки краба, расколол панцирь и помазал его икрой ранку от укуса. Крабья икра сразу же уняла боль, и опухоль на моей укушенной ноге быстро опала. Сельчанин спросил, откуда я и куда направляюсь, и я рассказала ему, что пришла от отпечатка тени Будды, а направляюсь в Кхиткхин. У меня создалось впечатление, что раньше он не слыхал названия этого города, но больше вопросов он не задавал. Как только моя зажившая нога позволила мне продолжать путешествие, сельчанин вручил мне краба и посоветовал держать его под рукой, покуда я не вышла из деревни. Он сообщил мне, что обитавшие в деревне сколопендры боялись крабов, поэтому каждый тамошний дом охранялся амулетом из связки крабов, которые их отпугивали.

Сельчанин также сказал мне, что прямо под тем местом, где я сидела, протекала подземная река. Он указал на торчавший из земли кол: это была, по его словам, мачта затонувшего торгового корабля. Если верить преданию о кораблекрушении, в древности эти земли принадлежали колонии крабов, но позднее к ним вторглась целая армия сколопендр, вынудившая крабов скрыться в реке. Время шло, эту землю заселили люди, вынудившие сколопендр разбрестись по округе. В ходе захвата этих земель люди убивали сколопендр и оказались укушены. Но затем они обнаружили целебную силу крабьей икры и начали вылавливать их для лечебных целей. Крабы решили отомстить сколопендрам и стали убивать сколопендр, попадавшихся им на пути. Однажды по реке проплывал торговый корабль, и крабы, выплывшие на поверхность воды, по ошибке приняли вздымавшиеся весла за ножки сколопендр. Крабы напали на корабль и затопили его, и это событие до сего дня наводит ужас на сколопендр. Зная об их вражде, местные жители стали носить с собой крабов, куда бы они ни направлялись, дабы защитить себя от кусачих сколопендр.

Рассказ сельчанина показался мне убедительным. Поблагодарив его, я продолжила свой путь к Кхиткхину. Выйдя из Утапхао, я бросила краба обратно в его родную реку.

Мое путешествие вновь привело меня к реке Пасак. Во время сухого сезона, когда воды почти не было, реку можно было легко перейти вброд, теперь же, однако, она стала полноводной. Так, я не могла пересечь реку, чтобы добраться до Кхиткхина, поэтому я решила идти вдоль русла к старому городу Сарабури, в ампхё, известный под названием Сао Хай. Раньше, перед тем, как этот ампхё стал называться Сао Хай, его знали как деревню Пхай Лом Ной. Откуда же взялось название Сао Хай? Что ж, дети, сейчас я вам расскажу.

Я встретила там человека, который предложил бесплатно перевезти меня за другой берег в своей лодке. Сначала он держался со мной радушно и дружелюбно. Он поинтересовался, откуда такая молодая женщина могла знать о городе Кхиткхин и есть ли у меня муж и дети. Он греб веслами, а его глаза так и шарили по мне. И я начала сомневаться, что ему можно доверять. Он все задавал и задавал вопросы: не чувствует ли себя одиноко «такая молодая женщина», путешествуя одна? «Такая молодая женщина», конечно же, не сможет сама вернуться в деревню Пай Лом Ной, и он предложил подождать меня у реки, пока я не вернусь из Кхиткхина. Когда же мы доплыли до противоположного берега, я сразу выскочила из лодки на берег и, поблагодарив его, бросилась наутек.

Города Кхиткхин, который я помнила с тех времен, как была нагой, более не существовало. Когда-то он был многолюдный, но теперь оказался совершенно заброшенным. Древние постройки обрушились друг на друга и были погребены под землей, засыпавшей поля и сады прежних жителей. Мертвое прошлое утонуло в глубинах почвы, похороненное живым урожаем настоящего. Древний город превратился в крохотное святилище посреди возделываемых земель.

Все меняется… И перемены неизбывны.

Момент, когда я стояла там, был началом правления короля Рамы I в королевстве Раттанакосин. Сарабури стало поселением военнопленных, чье число пополнялось после каждого сражения, выигранного сиамским королем, – людей брали в плен, изгоняя из их домов в Лансанге и Чиангсэне. Эти места стали родными для многих лаосских и вьетнамских общин, не говоря уж о монахах и кхмерах, пришедших сюда до них. Сарабури сохранило так и не исчезнувшие пласты историй и народов; здешние уроженцы вступали в браки с лаосцами, вьетнамцами, монами и кхмерами, производя на свет поколения этнически смешанных жителей, которые потом и стали тайскими гражданами, какими мы их знаем сегодня. Люди ведь не определяются только своей этнической принадлежностью, они также определяются своим гражданством, которое дается по месту жительства. Они – тайцы, потому что населяют тайскую землю. Эта земля была свидетельницей тому, как приходили и уходили целые поколения, воздвигались и рушились королевства, создавались и пересматривались союзы, была свидетельницей перемен, которые происходят снова и снова и будут происходить.

На месте у берегов реки Пасак, где я стояла, вернувшись из города Кхиткхин, во время правления короля Рамы I королевства Раттанакосин находился город, плотно заселенный народом лао. Естественно, названия храмов, каналов, болот, холмов, общин, деревень, тамбонов, ампхё и городков часто менялись, отражая национальную принадлежность тех, кто тут жил. Названия эфемерны, они имеют обыкновение меняться с течением времени. Лаосские названия сменились названиями тайскими: храм Саном Лао стал храмом Тхай Нгам (а потом он обрел искаженное название храм Сай Нгам). Деревня Саном-Лао стала деревней Нонг Саном, тамбон Салари Лао стал тамбоном Салари Тхай, тамбон Мыанг Лао стал тамбоном Мыанг Нгам, и так далее, и тому подобное.

Названия мест также меняются, подстраиваясь под контекст эпох. Там, где живут смешанные этнические группы, часто возникают конфликты и разногласия, и тривиальное недопонимание может вылиться в полномасштабную дискриминацию. В подобных обстоятельствах населенные пункты иногда получали новые тайские названия в попытке пригасить или предотвратить будущие конфликты. Честно говоря, меня все это озадачивало. Все эти люди были рождены из лона смешанных предков, и они называли себя тайцами только потому, что так было записано в их официальных документах. Они пользовались этими документами, чтобы оправдать свою ненависть и свои предрассудки, не осознавая, что понятие гражданства пришло много позже. Вы же все люди, у всех вас одинаковая красная кровь, и вы в равной степени обречены проделать один и тот же путь: рождение, старость, болезнь и смерть.

Вы помните деревню Тхап Кванг, где находится пещера с наскальными изображениями Бодхисатв? Я уже сказала вам, что тот ампхё назвали в мою честь в ту пору, когда я была оленем, дожидавшимся отшельника у входа в пещеру. Впоследствии, когда в той деревне поселились в основном лаосцы, ее название изменилось на деревню Лао. Что, впрочем, неудивительно, это название послужило поводом для конфликта между жившими там людьми, поэтому название Тхап Кванг решили вернуть.

Вот что я вам скажу: это не единственное поселение, чье название отчасти имеет отношение к моей личной истории. Но пока хватит. Поговорим об этом позже.

А теперь давайте вернемся к тому моменту, как я стояла у берегов реки Пасак, возвратясь из города Кхиткхин. Стараясь держаться подальше от того места, где я оставила сомнительного человека с лодкой, я пошла другой дорогой и шагала, покуда не добралась до околицы деревни Пай Лом-Ной. Покуда я бродила по густым джунглям, вечернее небо подернулось тьмой, поглотив и меня. Я решила остановиться на ночлег на берегу реки, а на рассвете снова отправиться в путь.

К вечеру джунгли наполнились множеством звуков: стрекотом сверчков и прочих насекомых, стоном и ревом животных, хлопаньем крыльев. За кустами маячили чьи-то тени, а дикие звери, вышедшие на охоту, сверкали красными глазами. Я не боялась, поскольку нашла укрытие под огромным тиковым деревом. Под ним царила тишина, и я слышала только ласковое и нескончаемое журчание протекавшей поблизости реки.

Но вдруг до моих ушей донесся чей-то далекий крик. Он становился все ближе и ближе, и вскоре я поняла, что это кричала женщина и что доносится звук с середины реки Пасак. Я встала и, взглянув на реку, увидела ее лежащей верхом на всплывшем бревне. Странное было зрелище: бревно не шевелилось, несмотря на течение, а эхо ее криков летело вверх, словно прорезая джунгли насквозь.

Я вышла на берег и позвала ее.

– Моя дорогая, что вызвало у тебя такую горькую печаль, что ты плачешь посреди реки?

Женщина на мгновение умолкла и взглянула на меня, после чего коротко всхлипнула.

– Прошу тебя, подплыви к берегу, дорогая, чтобы мы могли поговорить, – сказала я ей.

От ее странной позы почему-то было тревожно. Бревно было огромное, но при этом было совершенно неподвижно и без труда удерживалось на поверхности невзирая на мощный поток воды. «Эта женщина, – подумала я, – вероятно, дух-хранитель этого тикового дерева».

Она приняла мое приглашение и вдруг появилась прямо передо мной. Ее лицо было скрыто длинными вьющимися волосами, но вот она убрала волосы, заткнув их за уши, и моему взору предстало поразительной красоты лицо, затуманенное печалью.

Она рассказала мне, что была хранительницей Золотого Тикового дерева, в котором прожила тысячу лет в далеких джунглях. Однажды кто-то пришел к ее дереву и попросил дозволения его срубить. Люди восхищались его изящным стволом и красивой кроной, и надеялись сделать из его ствола городской столб в новой столице Раттанакосин, проведя церемонию возведения лак мыанг[43]. Женщина с радостью дала им такое дозволение, зная, сколь благодатной чести она их удостоила. Люди срубили дерево и сняли с него кору, обнажив сияющую древесину внутри. Они вместе спустили ее вниз по течению реки Пасак, и поток унес ее к городу Раттанакосин. Однако перед тем, как она достигла города, ей сказали, что для городского столба Раттанакосина уже срубили другой ствол. Застряв посреди реки, даже не надеясь на помощь, она решила, гребя руками, отогнать голый ствол обратно вверх по течению, но все ее усилия были тщетными. И к тому моменту, как бревно доплыло до деревни Пхай Лом, она была вне себя от горя. Она не сумела выполнить задуманное и добраться до города, но и вернуться в джунгли ей тоже было не по силам. Ей было суждено навсегда остаться на застрявшем посреди реки бревне.

– О, моя дорогая, – воскликнула я. – Я тебе так сочувствую! Как и ты, я однажды была хозяйкой дерева, до того как преобразилась в человека благодаря чудотворной силе Будды; и, как и ты, я тоже лишилась своего дома. Мы с тобой оказались в схожих обстоятельствах, позволь же мне поплыть с тобой вверх по течению, туда, где ты раньше обитала.

Она слабо улыбнулась мне и восславила меня за мое великодушие, а потом сказала, что слишком ослабела, чтобы еще куда-то плыть. Она отплатила за доброту, направив меня к покинутой лодке, причаленной у берега неподалеку. В ней я, как и хотела, смогу уплыть вверх по реке.

Мы завершили нашу беседу и обменялись сердечными словами благодарности. Женщина вернулась на свое дерево, застрявшее посреди реки. А я, не двигаясь с места, какое-то время наблюдала за ней: улегшись, она вновь зарыдала, и пронзительный вой прорезал окрестные джунгли и горы, деревни и городки. А затем она исчезла в глубинах реки Пасак, забрав с собой свое бревно Золотого Тикового дерева.

Жители деревни Пай Лом Ной начали слышать посреди ночи женский плач. Шли дни, месяцы и годы; деревня стала известна под названием Сао Хай, или «деревня плачущей женщины». Я не была единственная, кто ее там встретил; жители деревни тоже знали ее. В конце концов, благодаря молве, название той деревни изменилось на Сао Хай, или «деревня плачущего бревна». Так она называется и по сей день.

Жители деревни сговорились вызвать дух женщины из реки и выстроить на земле святилище для него, дабы все жители той деревни смогли бы воздавать ей почести. И казалось, что женщина Золотого Тикового дерева избавится от своих страданий и обретет наконец покой. Однако прошло еще 170 лет, прежде чем была проведена церемония. Золотое Тиковое бревно ушло на дно реки во время правления короля Рамы I, и было найдено только в 1958 году, во время правления короля Рамы IX.

Когда жители деревни отыскали его, оно совсем обветшало. После 170-летнего пребывания в водах реки Пасак оно все было покрыто шрамами и морщинами. Его кора, некогда гладкая и свежая, теперь поблекла. И что было еще заметнее, время сжало и исказило его, оно существенно уменьшилось в размерах. Оно сильно изменилось с тех пор, как я его впервые увидала.

Подняв бревно со дна реки, они положили его в золотой лист в знак своего почтения к женщине; покров из чистого золота сделал реликвию еще более священной. Люди покрыли золотом и выкрасили все бревно, преобразив ее физическое тело так, как они переписали заново ее легенду. Более того, появилось великое множество преданий и домыслов, пытающихся объяснить, почему ей не дали присутствовать при закладке Раттанакосина. Кто-то говорил, что речной поток был слишком медленным и не смог вовремя доставить ее к городу (осуждая ее за то, что она слишком долго плыла по течению), другие же отмечали, что ее бревно было кривым на конце (осуждая ее за собственное несовершенство). Хотя зримые свидетельства того, что ее бревно и впрямь было кривым на конце, были налицо, есть свидетельства, что для возведения городского столба отбирались лишь самые красивые стволы. Сарабури всегда славился своими несравненными деревьями. И не кажется ли вам странным, что люди выбрали уродливое бревно с искривленным концом для священного столба вместо того, чтобы выбрать из всех самое совершенное? Вы понимаете, о чем я?

Вот что я вам скажу: ствол Золотого Тикового дерева был безупречным. Я видела его своими глазами в ту ночь, когда повстречала плачущую женщину. Когда бревно вытащили из реки, оно было искривлено от условий, в которых находилось долгие годы. Высохший голый ствол повредили долгое пребывание в воде и время. Это вполне естественно, что свежая древесина уродуется при усушке, а ведь нашли бревно спустя 170 лет после его затопления. Так, люди начали выдумывать всякие небылицы про плачущую женщину, и записали в хрониках, будто ее дерево всегда было таким уродливым. Это вам кажется честным?

А вот что я думаю. Позвольте мне вам сказать, что легенды, которые люди рассказывают о Сао Хай, сплошь выдумки. Вы сами можете выбирать, чему верить, но да будет вам известно, что женщина Золотого Тикового дерева и я пострадали от схожих обстоятельств, и я чувствую, что вправе говорить за нее.

Рождение

На рассвете, когда первые лучи стали пробиваться сквозь листву деревьев, я спустилась к берегу и нашла брошенную лодку. Как и сказала мне женщина Золотого Тикового дерева, она стояла там довольно давно и была опутана толстыми вьющимися стеблями. Убрав их, я перевернула лодку, чтобы посмотреть, в каком она состоянии. Она казалась скорее старой, чем сгнившей, и рядом лежало прочное весло, которое выглядело так, будто с его помощью я вполне могла уплыть далеко отсюда.

Я дотащила лодку до реки Пасак, молча попрощалась с Золотой Такхианской женщиной и залезла внутрь. Я помолилась священным существам, прося их уберечь меня от невзгод и направить меня в тихое и безопасное место. Еще я помолилась Ганге, духу-хранителю реки Пасак, попросив перенести меня в какие-нибудь изобильные и благополучные земли, где я могла бы жить, не зная недугов. Я оттолкнулась от берега и поплыла вверх по течению.

Проведя полдня на реке, я заметила, как медленно менялся окружающий пейзаж, как на смену деревушкам и городкам пришли изумительные и таинственные с виду чащи древних лесов. Река текла неустанно, и ее течение постоянно менялось: я попадала то на застойное глубоководье, то на мели, то в бурливые водовороты, река изгибалась и разливалась под стать окружающей местности. Солнце палило нещадно, но от джунглей исходила живительная прохлада, оглашавшаяся тигриным ревом, фазаньим курлыканьем и криками мартышек и гиббонов. Мое сердце переполнялось радостью, когда я слушала эту какофонию лесных существ. Я ела бананы, срывая их связками, и пила чистейшую вкусную воду прямо из реки. О, вы даже не можете себе представить, каким свежим было все, что меня окружало!

Но сколь кратким был тот благостный момент! Вскоре я услыхала исполненный боли крик, донесшийся с берега. Из лесной тени показалась фигура. Это был молодой мужчина, бежавший так, словно за ним гнались. И, похоже, он был серьезно ранен. Он крикнул мне, прося о помощи, сказав, что не желает здесь умереть и хочет вернуться на родину. Он заверил меня, что хороший человек и что он будет мне благодарен по гроб жизни, если я ему помогу. Услыхав его мольбы о помощи, я не могла поступить иначе, кроме как направить свою лодку к нему. А он сбежал с холма прямо на берег и запрыгнул в лодку так поспешно, что она чуть не опрокинулась. Он упросил меня грести побыстрее, потому как его преследовали люди, покушавшиеся на его жизнь.

– Скорее, женщина! Нам нужно сейчас же отчалить! – вскричал он. И как только я выгребла на середину реки, он рассыпался в благодарностях, после чего потерял сознание.

Так он и пролежал всю ночь, словно мертвец. Несмотря на его присутствие, я чувствовала себя одинокой. Незнакомец спал на боку, свернувшись так, что его тело заняло почти всю лодку, оставив мне крошечный пятачок, на котором я умостилась и гребла. Я рассмотрела синяки на его лице и засохшую полоску крови, тянувшуюся от его ушей до шеи. Он обхватил рукой свой живот: кажется, он страдал от боли. В руке он стискивал пучок травы, который плотно прижимал к ране. На вид рана казалась серьезной: его торс был весь в крови, а одежда и руки кроваво-красные. Время от времени он стонал, что внушало мне надежду. По крайней мере, он все еще был жив.

На следующее утро мы проплывали мимо той части джунглей, где не ступала нога человека. Я ощущала усталость от недосыпа, и меня тревожила неясная участь незнакомца, лежавшего рядом со мной без чувств. Я задремала, когда нас обоих разбудило внезапное сотрясение лодки, натолкнувшейся на подводный валун. Незнакомец издал болезненный вопль: удар, вероятно, обострил боль у него в животе. С помощью весла я оценила глубину реки в этом месте и поняла, что нас вынесло на мелководье. Скорость течения возросла, и лодку бросило влево, потом вправо, ударило о донные камни сначала одним бортом, потом другим. Мое сердце тревожно забилось. А когда небо озарилось солнечными лучами, я смогла увидеть перед лодкой россыпь камней, торчавших из воды. Назад отгрести было невозможно, и течение просто продолжало нести нас по камням, и всякий раз, когда мы сталкивались с ними, лодку сотрясало с неистовой силой. Мне еще не приходилось плавать по реке с таким каменистым дном. Незнакомец уперся руками в оба борта, стараясь сохранять равновесие. Внезапные толчки сместили центр тяжести лодки, и нас понесло прямо на огромный валун. Я подумала, что лодка неминуемо расколется пополам, но прежде чем смогла осмыслить происходящее, меня выбросило за борт, и я ударилась головой о камень. От удара я лишилась чувств.

Очнулась я на суше, мне было тепло от пылавшего рядом костра, который отгонял насекомых. Я была не одна. Там же был и незнакомец, наблюдавший за мной с заботливой нежностью, несмотря на свои раны. «Он, должно быть, спас меня, не дал утонуть в этом бурном потоке, – подумала я. – Он не бросил меня в момент, когда я в нем нуждалась, точно так же, как и я не бросила его». Моя симпатия к незнакомцу укоренилась. Я смотрела, как он подбрасывал дрова в костер, жарил на огне какую-то рыбу и собирал съедобные коренья, дожидаясь, когда я приду в себя. Он тоже был ранен, но тем не менее он обо мне заботился. Наверное, он на руках вынес меня на этот каменистый пляж и уложил под сенью листвы, которая укрывала нас от зноя и дождя. Он смотрел на меня, в его больших круглых глазах сверкали отблески пламени костра, и почему-то этот вид породил во мне некие новые ощущения. Почувствовав, что мне как-то жарко и волнительно, я отодвинулась от него, стараясь избежать его взгляда.

Он ухаживал за мной до тех пор, пока мы оба не поправились. Мы провели на том пляже много дней и ночей, даже не думая двинуться куда-то еще. Мы мало разговаривали друг с другом, но нас объединяло негласное понимание того, что торопиться нам некуда и лучше подождать, покуда его раны окончательно не заживут, и только потом продолжать наше путешествие. Я добывала нам еду и поддерживала огонь в костре, а он отправлялся в лес и возвращался с дровами и едой. Он начал строить для нас хижину на берегу реки, достаточно просторную, чтобы мы могли вдвоем укрываться в ней от непогоды.

Однажды он сообщил мне, что он бывший лаосский подданный. После поражения в войне с Сиамом его выслали из Вьентьяна вместе с королем Лан Ксанга Анувонгом. Лаосского короля держали в плену в Бангкоке, а его подданных расселили по всему королевству. Позднее король Анувонг вернул себе право управлять столицей Лансанга. Будучи одним из советников короля, мой новый знакомый получил возможность вернуться в свой родной город. Во время правления короля Сиама Рамы III король Анувонг и его люди вернулись обратно в Сиам, чтобы присутствовать на похоронах усопшего короля Рамы II. Король Анувонг воспользовался этим случаем, дабы попросить у сиамского короля дозволения привести с собой кое-кого из лаосцев, вернув их во Вьентьян, поскольку после всех войн многие из них были принуждены обосноваться в Сиаме. Но сиамский король отверг просьбу короля Анувонга. Оскорбленный король Анувонг сказал своим людям во время их путешествия домой, что Сиам ему надоел, что сиамцы колонизировали Лаос и сделали их тайскими подданными, дабы эксплуатировать их труд, что народ лао подвергся дискриминации – как потомки королей, так и простолюдины. Затем король приказал своим лучшим воинам рассеяться по всему сиамскому королевству – от Сарабури до Накхон Ратчасимы, от Нонг Буа Лампу до Кукхана – и, переодевшись, вести тайную слежку. Докладывать они должны были в столицу Лансанга Вьентьян.

Моего нового знакомца и еще несколько человек разместили в Сарабури, где они сблизились с Пхрая Сурарачавонгом, наместником в Сарабури, и к тому же этническим лао. Однажды от воинов, которые вели наблюдение в Бангкоке, пришла весть, что Сиам не может прийти к согласию с британцами относительно торгового договора. Опасаясь возможной войны, они направили конфиденциальные сообщения лаосским шпионам, размещенным в других провинциях, чтобы впоследствии те смогли передать их королю Анувонгу. Однако эти сообщения были перехвачены сиамскими чиновниками в Сарабури. Все его боевые товарищи были арестованы и убиты. Мой знакомец остался единственным, кто спасся, единственным, кого я спасла от неминуемой смерти, когда он висел на волоске от гибели.

Когда он рассказывал мне эту историю, в его голосе сквозила жажда мести и горечь поражения. Слезы текли по его щекам, когда он проклинал сиамцев за то, что те считали народ лао ничтожным и обращались с ним соответственно. Клокотавшие в его душе страсть и ярость вырвались теперь наружу. До этого он не проронил почти ни слова, но теперь из него извергались целые предложения, словно раскаты нескончаемого грома. Я не могла не разделить его боль как свою собственную. Я только и могла что утешать его. «Ну, тише, тише!»

Я сказала, как ему повезло, что он остался жив, несмотря на все утраты, несмотря на гибель всех его друзей. Тайцы, лао, вьетнамцы, бирманцы, кхмеры – эти названия для меня ничего не значили. Я спросила, не хочет ли он остаться здесь, со мной.

– Только посмотри, где мы: каменистый пляж реки Пасак, окруженный вечнозеленым лесом. Мы здесь, вероятно, единственные люди среди диких зверей. И мы тоже могли бы жить тут, как дикие звери, и это место могло бы принадлежать только нам. И мы могли бы добывать себе только самое необходимое. Мы могли бы защищать этот клочок суши, что отвела нам Мать-Земля, и питаться его дарами.

Он разрыдался и кивнул в знак согласия – вот так мы и стали жить вместе.

Он уходил из хижины каждый день; иногда в светлое время суток, иногда по ночам. Его сердце не было предназначено для мирной жизни: оно билось сильнее, когда до нас долетали вести из внешнего мира, оно желало общения с другими людьми. Как-то раз, пообщавшись с лаосцами в Сарабури, он сообщил мне, что почти уговорил Тао Нори, главу местной власти, вступить с ним в союз. Ему сказали, что король Анувонг наконец отправился со своей армией из Лансанга, чтобы сражаться за независимость, и что его долг – собрать войска в Сарабури.

Накануне днем, прежде чем уйти, он заверил меня, что его план обречен на успех. Он пытался убедить меня в том, что эта земля на самом деле ему не родина, ведь он тут не родился и не вырос. Он хотел уговорить меня уйти вместе с ним и жить в Ланг Ксанге – по-настоящему родном ему городе. Там, говорил он, его поистине уважали, и он обещал обеспечить мне жизнь, которую я заслуживала, – жизнь жены богатого и могущественного человека.

Эти слова могли бы увлечь тех, кто столь же страстно, как он, стремился к успеху, но не меня. И я спросила, как может бросать меня после всего, что мы прожили вместе. А он ответил, что не бросает меня и что его ждет важная миссия, и когда он выполнит ее, то вернется ко мне. Он дал мне слово.

Тем утром он ушел из хижины.

– Жди меня здесь, – сказал он на прощанье. – В безопасности.

Никто не знал, что он жил в малюсенькой хижине. Всякий раз, уходя из дома, он обязательно удостоверялся, что никто не может за ним проследить, – так он знал наверняка, что никто до меня не доберется.

– Жди меня здесь, ясно? – повторил он и пообещал: – Я вернусь.

Война за независимость, о которой он мне рассказал – вам скоро о ней расскажут на уроках тайской истории, – получила известность под названием восстание Анувонга. Король Анувонг привел свою постоянно разраставшуюся армию в Сиам, рекрутируя по пути подданных лао; и впрямь большинство тех, кто вступил в его армию, были лаосские изгнанники. Король Анувонг выступил с заявлением, адресованным всем провинциям королевства, сказав, что лаосская армия направляется оказать помощь Сиаму в его войне против британцев. Он продолжал собирать под свои знамена воинов, припасы и оружие, пока они не пришли в Накхон Ратчасиму. Там было объявлено, что Сиам успешно достиг соглашения с британцами по вопросу заключения торгового договора, тогда же король Анувонг собирался отправить своих солдат в Сарабури, чтоб набрать там больше людей. Но вместо этого король Анувонг решил вернуться во Вьентьян.

Вскоре после этого сиамский король узнал о попытке восстания и был весьма опечален. Он поддерживал дружеские отношения с королем Анувонгом в Бангкоке и теперь счел себя преданным: ведь он был настолько добр к нему, что позволил вновь провозгласить лаосского короля правителем Лансанга, но тот отплатил мятежом на его душевную щедрость. И сиамский король приказал своей армии атаковать любую провинцию, где находились войска лао. Сиамцы разгромили армию короля Анувонга, а потом вторглись в Лансанг и разрушили столицу. Будучи вне себя от гнева, сиамский король приказал своим людям все сжигать дотла, дабы вычеркнуть королевство из истории; и согласно его повелению, городские стены и городские храмы были сожжены и превращены в пепел. Таков был конец Вьентьяна. Король Анувонг бежал во Вьетнам, но вскоре был пленен и казнен вместе со своей семьей в Бангкоке.

Лаосский король умер, и вполне вероятно, что мой возлюбленный умер вместе с ним. Но в то время я ничего об этом не знала. Я рассказываю вам, дети, эту повесть, судя о фактах задним числом, чтобы вы сумели восстановить последовательность событий, чего я сделать не могла. А теперь давайте вернемся в тот далекий день – день, когда он ушел из нашей хижины.

Я не глупая и не наивная, но, оглядываясь сейчас назад, могу сказать, что, похоже, именно так я себя и вела – наивно и глупо. Он велел мне ждать его, и я ждала. Прошла одна ночь, потом еще три, и прошло еще много ночей, а он все не возвращался. Я не знала прежде, каково это – по-настоящему любить кого-то, не знала и сколь ценным может быть обещание. Я пестовала в себе эти ощущения, покуда, неожиданно для самой себя, они не проросли в нечто, что я волей-неволей была вынуждена бережно лелеять в душе. Любовь и Обещание постепенно обрели форму и отвердели в моем чреве, отяжелев, как камень. Каждый вечер я сидела у входа в хижину, дожидаясь его возвращения, и мой взгляд скользил по течению реки Пасак к валунам, торчавшим над поверхностью воды. У меня было такое чувство, будто один из этих валунов рос внутри меня все эти ночи моего ожидания.

Но я не была просто наивной и глупой. Я ощущала такое неистовое беспокойство, как никогда раньше. Я выла по ночам вместе с дикими зверями, мечась между разочарованием и яростью, между печалью и отчаяньем. Мне нужно было как-то давать выход своим эмоциям; а иначе они бы задушили меня. Мой плач рассекал стремительно менявшийся мир вокруг меня. Мертвые тела проплывали по реке Пасак почти ежедневно. За пределами моей уединенной жизни в джунглях, должно быть, свирепствовала какая-то эпидемия или война. Мертвые тела сбрасывали в реку, где их ждала печальная судьба: десятки стервятников парили в небесной выси и ждали удобной возможности камнем спикировать вниз и растерзать кожу, выклевать плоть и внутренности. Это было ужасное зрелище.

Место моего обитания становилось все враждебнее, но мое тело слишком отяжелело от бремени, чтобы я могла уйти куда-то еще. Но даже если бы и могла, я бы не покинула хижину, ведь он ведь обещал мне вернуться и велел его ждать. Это обещание связывало нас и привязывало меня к нашему дому, а наша любовь вызревала до той самой ночи, когда я родила наше дитя.

Девочку. Она была такая крошечная, что могла уместиться в моих ладонях. Он вышла из меня, недвижная, как смерть; не шевелящаяся и молчащая. Я не знала, что делать.

Я прижала ее к себе. Я пыталась нежно встряхнуть ее, чтобы разбудить, отерла слизь с ее глаз, носа и ротика. У меня болело все тело, опыт деторождения выжал из меня все мои жизненные соки. «Она еще не проснулась, но может проснуться завтра», – подумала я. Измученная, я уснула с недвижным младенцем на руках.

Кэнг Кхой

Я проснулась от болезненного рывка, словно кто-то тащил меня. Было уже светло, солнце висело прямо над головой. Я сонно поднялась и сразу ощутила, что у меня в руках нет младенца. Куда же она делась? Тут меня вновь пронзила острая боль, после чего я поняла: эту боль причиняет пуповина, все еще связывающая наши тела. Пуповина тянулась до самой кромки воды, где я заметила стервятника, пытавшегося разорвать ее клювом.

Их была целая стая, и они расклевывали и ели что-то внизу. Я увидела на другом конце пуповины свое дитя и закричала в голос. Эти стервятники похитили мою девочку и теперь пожирали ее, точно она была куском мяса. Обезумев, я бросилась к ней, размахивая руками в тщетной попытке отогнать от нее омерзительных птиц. Поначалу они отказались улетать, и я, готовая яростно сражаться, ворвалась прямо в их гущу, пока наконец не добралась до моей малышки. Прижав ее к груди, я поползла обратно ко входу в хижину.

Моя малышка – моя любовь, моя надежда, моя преданность – моя малышка была мертва. Стервятники исклевали ее мягкую плоть, разодрали мое любимое дитя на куски. Меня охватило горе. Долгие часы бодрствования я провела в слезах, лишаясь последних остатков здравомыслия. Я плакала, покуда мое сердце не лопнуло, покуда моя голова не закипела и не взорвалась на мелкие осколки. Я хотела, чтобы мои вопли пронзили кожу всех живых существ в джунглях, чтобы они смогли ощутить боль от ран, зиявших в моем сердце. Я оглашала воем окрестности, точно обезумевший зверь, желая, чтобы всякий человек знал, что это они, люди, отняли у меня моего мужчину. Я ждала его: того, кто должен был вернуться. Я хотела, чтобы мои слезы превратились в лед, чтобы все эти сволочи лежали без сна по ночам, содрогаясь от холода и страха, хотела, чтобы каждый сволочной день их жизней был полон тревог, беспокойства и отчаяния. И так, непрестанно, я плакала три дня и три ночи.

На следующее утро я проснулась вся мокрая от слез. Я плакала до тех пор, пока мои слезы не обратились в кровавые струйки. Мое тело зачахло, моя кожа и плоть иссохли, как и мозг в моих костях. Состояние моей малышки, которую я держала в руках все это время, начало меняться. И вскоре эти проклятые стервятники вновь начали кружить над нами, предвкушая новую трапезу. Кое-кто из них ожидал на берегу, другие расселись на валунах. Я не спускала с них глаз, в которых пламенела жажда отмщения.

– Вы никогда ее не получите, будьте прокляты! Никогда!

И в тот момент я приняла решение. Эта малышка – моя. Она вышла из моего собственного тела, и никто не мог отнять ее у меня. Я не могла позволить, чтобы ее сожрал какой-нибудь мерзопакостный зверь. И я вернула ее себе.

Жители дальней деревни слышали мои вопли все последние три дня и три ночи. С юга, севера, востока и запада – они пришли со всех концов реки, привлеченные звуком криков, и нашли меня. И хотя они остановились в отдалении и оттуда наблюдали за мной, я видела: они прекрасно понимали, чем я была занята. Об этом было легко судить по их искаженным ужасом лицам, полным жалости и отвращения ко мне.

Увидев их, я спросила, не видели ли они моего мужчину; моего мужчину, который наказал мне ждать его на этом каменистом берегу реки.

– Вы не видели его?

Никто из них не ответил на мой вопрос; вместо того они кривились, с трудом сдерживая тошноту. Они стояли, оцепенев. И вдруг кто-то крикнул:

– Да ты пхи поп![44]

За ним заорал другой.

– Ах ты чертова извращенка! Как можешь ты поедать собственного младенца?

Все они принялись меня проклинать; они желали мне сгореть в аду, обратиться в камень. Но их проклятья не остановили меня, и я продолжала делать то, что задумала: возвращать свою плоть и кровь обратно в свое тело. Постепенно жители деревни разошлись, не в силах больше выносить это тошнотворное зрелище.

С тех самых пор по всей округе расползлись слухи о женщине, которая ждала возвращения своего мужа и которая съела свое дитя, чтобы оно не досталось стервятникам. Эта история разлетелась далеко по разным уголкам страны, впечаталась в память и воображение местных жителей. Впоследствии это место стали называть Кэнг Кхой, или «островок ожидания», а легенду обо мне рассказывают и по сей день.

* * *

Эти отдаленные, некогда никому не известные земли с тех пор обрели названия, как и бескрайние вечнозеленые джунгли. Потом и различные тамбоны и мубаны последовали их примеру. Я расскажу вам, как все они получили свои имена.

Когда я вернула плоть, кровь и кожу моей малышки обратно в свое тело, от нее остались лишь кости, которые я не смогла проглотить. И вот я оторвала то, что некогда было ее маленькой рукой, и со всей силы швырнула прочь. Рука полетела к югу, в место, которое раньше называлось Старым ампхё, или ампхё Као. Она с громким стуком ударилась о сахарную пальму и приземлилась в поле. И потом люди стали называть это место тамбоном Кхон Кванг, или тамбоном летающей руки, а затем, еще позже, тамбоном Тан Диеу, или «Одинокая сахарная пальма».

Потом я отделила вторую кость руки и тоже закинула ее в южном направлении. Она упала в ручей, на который частенько ходили тамошние жители. Едва это произошло, весь ручей тотчас высох, словно под действием магии. И с тех пор местные жители стали называть свой тамбон Хуай Хэнг, или «сухой ручей».

Потом я отломила правую ножку и закинула ее в восточном направлении, за череду невысоких холмов. Кость упала в лесной чаще, где высились пальмы кхло. Костлявая нога стукнулась о дерево и повалила его: дерево перекинулось прямо через ручей, образовав мост. И потом этот тамбон назвали Тха Кхло, по названию пальмы кхло.

Я швырнула левую ножку туда же, куда кинула правую. Она перелетела через те же самые холмы, но ветер отнес ее дальше. Она упала у узкой извилистой излучины реки Пасак. Левая ножка приземлилась на длинный берег, что высился, словно утес, над руслом реки. Раздался гулкий грохот, и берег обрушился, а в реке возникли небольшие каменистые островки, торчащие над водной гладью. Тамошние жители назвали то место тамбоном Хин Сон, в память об этих вновь возникших островках.

Я зашвырнула останки скелета – позвоночник и грудную клетку – далеко-далеко. Покуда они летели, в них ударила молния, расщепив на три части. Первая упала в баилевой роще, где эти деревья чудесным образом вдруг начали расти и покрываться буйной листвой: этот тамбон потом стал называться Тха-Тум – в честь деревьев баиль. Вторая часть скелета упала в глухих джунглях, на опушке леса Донг Пхайя Фай, отдаленного места, куда мало кто осмеливался заходить. После того, как там упали кости, местные жители стали еще больше опасаться тех мест и вообще избегали там появляться. Это место назвали Баан Па, или «дикая деревня». А третья часть – грудная кость – упала на сухую почву. Возможно, в нее также попала молния, но по неведомой причине эта кость сделала ту землю плодородной; и скоро в том месте выросло множество растений, земля стала давать богатый урожай. Кость упала на песчаный взгорок, который с годами превратился в участок плодородной земли. И в конце концов взгорок обрел форму ступы[45]. И местные жители стали именовать свой тамбон Баан Тхат, и это название происходило от лаосского слова «ступа».

Тазовую кость я бросила через реку Пасак. Она упала на крышу дома, принадлежавшего человеку по имени Сонг, рикошетом отскочила от нее на соседний дом, который принадлежал женщине по имени Кхон. Оба они были глубоко влюблены друг в друга и расценили этот случай как знак их благодатной близости и предсказание их будущего процветания. У них родилось много детей и внуков, которые выросли и стали жить в том же тамбоне. Его впоследствии стали называть Сонг Кхон, то есть «двое людей», – в честь той самой пары.

Я закинула шейную часть позвоночника моей малышки на запад, на противоположный берег реки Пасак. Она залетела в места, где проживала община кузнецов, причем попала прямехонько в кузнечный горн. Но вместо того чтобы стать горкой пепла, эта кость чудесным образом отвердела и превратилась в черный диск, похожий на металлический амулет. Кузнец, владевший тем горном, сохранил его и очень им дорожил; и как потом говорили, он стал непобедимым и обрел способность к мощным заклинаниям. Этот тамбон стали называть Тао Пун – в честь цементного горна.

Я швырнула кость копчика к юго-востоку, где она пролетела над водной гладью, не желая тонуть в реке. Кость прорезала густую листву, которая взметнулась под порывом ветра, рассыпалась над рисовыми полями, крестьянскими наделами, над заборами, окружавшими дома местных жителей. Несмотря на то, что кость копчика измельчила листья в труху, эти кусочки листьев, падая на землю, тотчас давали всходы, обеспечив местных жителей богатым урожаем. Этот тамбон стали называть Чам Пхак Пхаэу – по названию растения, которое снабдило изобильной пищей весь тот район.

У меня осталась последняя кость моей малышки – ее череп. Я кинула его изо всех сил. Череп улетел дальше всех остальных костей, приземлившись посреди леса Донг Пхая Фай. Когда-то армия двинулась от Накхон Ратчасимы в столицу именно через этот лес, и многие воины в том походе умерли от малярии. По всему лесу до сих пор были разбросаны их одежда и оружие. Череп моей малышки упал на брошенный кем-то шлем, вызвав пронзительный вой, который разнесся по лесу и долетел до деревни, примостившейся у подножия дальних гор. И однажды бродивший в тех местах охотник набрел на череп и шлем. Он счел, что встретился с духом мертвого солдата, молившего вернуть ему жизнь. Этот тамбон потом прозвали Муак Лек, или «стальной шлем». Позднее, когда его разделили, чтобы создать другой тамбон, наименование слегка изменилось, и с тех пор он известен как Муак Лек.

Все эти имена произросли из моих действий, стали результатами моей кармы. Так все джунгли поделили на территории.

Позаботившись о краткой жизни моего младенца, я на миг ощутила облегчение, но горе и отчаянье продолжали грызть меня изнутри. Я сидела перед своей хижиной, невидящим взглядом наблюдая за стаей стервятников, паривших в небе. Я не отдала им своего младенца, и теперь они хотели заполучить его мать; они терпеливо дожидались моей смерти. Но испытать удовлетворения им так и не удалось. Я не умерла и не стала их добычей, потому что я не могла умереть. У меня все еще оставались тысячи лет жизни, чтобы я в один прекрасный день сумела поведать вам все эти истории.

Вы не забыли, что мой дух вечен, неуничтожим, покуда я остаюсь на этой земле? Но бессмертие, как и все прочее, также подвержено и переменам; оно подвластно трансформации, ветшанию и тлению, оно схоже с морщинами, которые я заработала, и ранами, которые мне нанесли другие в то непростое время.

Поначалу я во всем винила только себя. Утрата моей новорожденной дочки буквально уничтожила меня. Я рыдала днями и ночами, слезы струились из каждой поры моего тела, пока из меня не начала вытекать кровь. Она сочилась и сочилась, превращаясь в жаркий пар, объявший меня. Я истекла кровью досуха, и моя некогда мягкая кожа полностью окостенела. Я впала в такое хрупкое безмолвное состояние, что, казалось, сквозь меня могло проскользнуть что угодно. Когда жители деревни увидели, что я сделала со своим младенцем, они прокляли меня. И точно так же, как названия этих мест выросли из моих действий, из слов этих людей выросла новая я: они дали мне, – уязвимой, беззащитной, – новое имя, и я стала новым существом.

Их проклятия завладели моим духом, и я преобразилась в то самое существо, которым они меня нарекли: мое тело постепенно отвердело и превратилось в камень. Я стала статуей, накрепко вросшей в речной пляж, который стали называть Кэнг Кхой.

Заклинания

В тот момент, когда я превратилась в статую на пляже Кэнг Кхой, я ощутила невероятное облегчение. Парализовавшее меня проклятье на самом деле освободило меня от борьбы за выживание. Все вокруг продолжало обретать новые формы под влиянием времени: на пляже выстроили пристань, что позволило людям плавать по реке, с севера на юг, вверх и вниз по течению. Некогда густые джунгли стали редеть, и на месте вырубленных деревьев вырастали новые поселки; вдоль бурного русла реки возникли торговые пути, а с ними хлынули сюда и толпы путешествующего люда, привозящего сюда товары на продажу или обмен. Я наблюдала все эти изменения на реке. Кое-кто из тех, кто когда-то проклял меня, стал мне поклоняться. Они молились, дабы я исполнила их желания и благословила их путешествия; они приносили еду и умащивали меня сладкими ароматами цветов, свечей и благовоний. Они приносили кукол, символизировавших утраченного мною младенца. А также одеяла, которые должны были согревать меня в холодное время года. Как видите, подношениями меня баловали до невозможности.

А вскоре я подслушала, что говорили жители деревни о короле Пинклао[46], который жил во дворце Си Тха в округе Сонг Кхон. Поговаривали, что он исследует те места, чтобы выстроить вторую столицу Сиама. Король опасался, что река Чаупхрая попадет в руки западников и что речная столица Бангкок станет жертвой их пушек. Король Пинклао давно присматривался к Сарабури как к возможной новой столице, собираясь выстроить дворец в ампхё Кхао-Кок и создать из его жителей армию, готовясь к войне против Запада.

Однако этой войне не суждено было начаться во времена правления короля Пинклао; она случилась уже во времена короля Рамы V, как и многие другие события, последовавшие за ней.

Как всем было известно, король Рама V обожал ездить по королевству, и хотя эти поездки казались увеселительными, они позволяли ему заявить права на подвластные ему территории и связать свое имя со многими важными местами во всех уголках королевства. Он также построил первую в Сиаме железную дорогу, пролегшую через Кэнг Кхой и обусловившую бурное освоение земель во многих близлежащих тянгватах. Он также покончил с рабством и реформировал систему управления страной, консолидировав все властные полномочия в центре, так что отныне все регионы королевства управлялись назначенным в столице чиновником. То, что раньше считалось вассальными государствами, внутренними и внешними провинциями, – получило новые наименования: округа, города, области, деревни, районы. Государственные и административные границы были укреплены, а старинные порядки объявлены вне закона во имя соблюдения суверенитета Сиама и обеспечения прочной независимости.

Так Кэнг Кхой стал ампхё, а прочие деревни – тамбонами. Однако Сиам уменьшился в результате новой демаркации наших границ. Не стало сиамских вассальных государств, живущих под постоянной угрозой со стороны Франции и Британии, которые считали нас дикарями, а самих себя – нациями, облеченными долгом цивилизовать нас. Король был вынужден уступить все бывшие колонии странам Запада. Сиам претерпел существенные реформы, но в ходе этих реформ лишился многих своих земель. Увы, трудно себе представить, чтобы этих перемен можно было избежать.

Перемены происходят, потому что Земля вращается, и мы должны меняться вместе с ней, вместо того чтобы сопротивляться. Такова природа Земли и скоротечности ее эпох. То, что некогда было высотой до неба, потом опускается вниз и тонет, словно в глубине океана. Суша сдвигается по мере того, как ядро Земли крутится слева направо. Буддизм воспринимает скоротечную природу Земли как присущую ей истину. Будда говорит, что в мире нет ничего постоянного и что страдают лишь те, кто идеализирует. Перемены на этих землях постоянны, даже король, который некогда был аватаром Бога, стал Пхра Чао Пхэндином. И поскольку престиж и процветание королевства обуславливались его землями, способы управления этими землями стали показателем цивилизованности каждой страны. Так и утвердился сперва монархический режим в Сиаме, а затем мы перешли к конституционной монархии.

Увы, если кого-то заставили замолкнуть, застыть на месте, они оказываются в путах сказаний, которые им рассказывают другие. Путешественники могут поведать истории, которые пережили сами, а вот оседлым жителям легче брать на веру чужие слова и сплетать из них новые сказания. Они рассказывают собственные версии чужих историй с уверенностью приливной волны, набегающей на берег. Когда ты привязан к одному месту, у такого положения есть свои недостатки: выдумки, что вы слышите, скорее всего, противоположны истине. И те, кто обитает внутри, болтают только о том, что снаружи, и те, кто обитает внизу, болтают лишь о том, что вверху. Что же до меня, то я толкую о вещах, которые постоянно движутся и меняются, при этом сама оставаясь неподвижной. Впрочем, это не пустая болтовня: в конце концов и я сама олицетворяю постоянные перемены. Да, я была проклята и стала камнем, но лишь на время.

Проклятье не испортило мою красоту. Я прославилась своей женственностью, чувственными изгибами. Я говорю об этом вовсе не из желания польстить себе, а потому, что это правда. Когда я превратилась в камень, мир перевернулся вверх тормашками. Ко мне приходили молодые пары за благословением, мне молились бесплодные, умоляя меня даровать им ребенка. Но могла ли я дать им то, чего они хотели: я, у которой не было ни детей, ни мужа? Но увы, они хотели в это верить, и было бы великим грехом опровергать их веру.

Хотя большинство приходили ко мне за благословением, были и такие, что приходили, дабы удовлетворить свои желания и нужды. Извращенцы трогали меня за разные места, гладили мои руки и ноги, ласкали мои груди. Моя шершавая каменная кожа от постоянных прикосновений стала гладкой, скользкой и сияющей. Я сияла, как никогда прежде.

Красота – вещь опасная. Неподвижность опасна. Быть предметом поклонения – быть способом исполнения людских надежд и мечтаний – это тоже опасно. Ведь никогда не знаешь, на какого рода желания и поступки ты можешь воздействовать. И откуда тебе знать, у кого добрые помыслы, а у кого злые?

И вот тот день настал: день, когда я снова стала человеком. И я исчезла с пляжа Кэнг Кхой, не оставив после себя ничего, кроме сказаний, которые рассказывали другие.

Той ночью сияние полной луны затмевало блеск звезд, затерявшихся в бездонном ночном небе, так что мой пляж был освещен так же ярко, как днем. Свинцовые воды реки Пасак безмолвно струились мимо. Но у меня было предчувствие. Что-то должно было произойти. Я это знала: что-то необычайное, что-то таинственное и вместе с тем предначертанное. Нечто наблюдало за мной сверкающими глазами – не человеческими и не звериными, но в которых соединились оба эти начала. Эти глаза излучали власть, могущество и силу. Внезапно все мое тело охватило лихорадочным жаром. Это было странно, очень странно. Я была заворожена, захвачена этой парой властных глаз.

Небо надо мной тоже изменилось. Темные тени набежали на лунный диск, затмевая его свет. Мало-помалу вся луна была проглочена целиком, и ее яркое сияние стало красным, как кровь. В этот момент что-то шагнуло из кустов вперед и направилось прямо ко мне. Я видела лишь белки глаз, пронзающий взгляд, который как будто излучала смолисто-черная фигура. Человек уставился на меня, воздев обе руки, словно в молитве, а затем тихо забормотал. Его бормотания становились все громче, превращаясь в нечто, похожее на звериный вой. Он то и дело останавливался, чтобы дунуть в мою сторону. Это произвело на меня странное ощущение: сначала я ежилась от холода, а потом загорелась жарким желанием. Его слова нежно ласкали меня, и я ощутила волну похоти.

В призрачной тьме лунного затмения я возжелала его со страстью, которая глубоко проникла в каждую из моих прошлых жизней. Его черная магия всосалась в мою память, точно паразит, и перестроила, пересобрала мое прошлое и мое отношение к нему. Пиявка этой магии не изменила всего: она завладела и преобразила лишь то, что было ей от меня нужно. Она внедрилась в глубины моей памяти. «Он – обещанное возвращение, – сообщил мне этот паразит. – Ведь он дал обещание – и вот он вернулся». Темные тени медленно высвободили луну из своих объятий, и сначала осветилось ярким светом все вокруг, а потом и знакомое мне лицо – его лицо.

Вода хлынула сквозь мое тело. Слезы брызнули из моих глаз и заструились по щекам. Он стоял прямо передо мной.

– Любовь моя! – вскричала я. – Как же долго тебя не было! – и я поспешила рассказать ему, что наш ребенок умер.

Он ничего не ответил. Вместо этого шагнул ко мне и поднял на руки. Смахнув слезы с моих глаз, он внимательно взглянул на меня. Я обняла его и, изогнувшись, крепко к нему прижалась. Его глаза сверкали – неистовые и властные.

– Красивая! Я даже представить себе не мог, какая ты красивая! – сказал он.

Выражение его лица сполна передавало всю силу объявшей его звериной похоти. И вдруг его губы зашевелились, зашептав слова, что полетели прямо мне в лицо. Мне захотелось спать, и я вскоре лишилась чувств.

Он отнес меня в свой дом, спрятавшийся в гуще джунглей, где-то в лесу Донг Пхайя Фай. В хижине было темно, и вся она была заставлена диковинными предметами – вроде травяных сборов для ванны, алтаря, посвященного богу Кали, символов Шивы, тканых талисманов и амулетов. Я ощущала присутствие незримых слуг, сновавших по хижине. Отвратительный смрад – смесь ароматов масел, едких трав, свечей, благовоний и ночных цветов – придавал воздуху внутри тошнотворную вязкость.

Проснувшись, я увидела, что он все еще сжимал меня в объятьях и опускал в ванну с травяным отваром. Он начал напевать какое-то заклинание, смывая верхний слой с моей кожи, тот отшелушивался и спадал, обнажая гладкий медовый цвет. Закончив, он поднял меня из ванны и отнес в кровать. За все это время я не проронила ни слова. Его бормотания напоминали бесконечное гудение – что-то в этом звуке заставляло меня вести себя покорно. Он возлег на меня, после чего похотливо овладел мною. Я была в восторге, полностью захваченная необычайным действом. Волны приятной слабости проносились по моей коже, снова и снова. И это же чувство, казалось, и его не отпускало ни на миг. Он получал то, что хотел, вплоть до самого рассвета.

Я проспала весь день и пробудилась только ночью. Как только я проснулась, он снова исторг свое заклинание над моим телом, и я снова была охвачена желанием. Он удовлетворялся мной каждую ночь, покуда я не забеременела. К счастью, это, похоже, утолило наконец его вожделение. Теперь он с надеждой ждал рождения ребенка, и ждал терпеливо. Он был занят своими заклинаниями; и ныне, когда его внимание отвлеклось от меня, я смогла наконец обрести толику здравомыслия и осознать, что он не мой настоящий муж. Этот мужчина был воплощением угрозы и темной магии. Я осознала это, когда сравнила его с оставшимся в моих воспоминаниях отшельником из пещеры, кого я знала много жизней тому назад, с чистотой и светом, исходившим от него… Этот же мужчина был порабощен тьмой и непотребными желаниями.

Мои подозрения подтвердились в ту ночь, когда я в ужасе проснулась и обнаружила, что младенец был извлечен из моего чрева. Он отнес недоношенное дитя на свой алтарь, чтобы произвести над ним свои мерзкие ритуалы. Он собирался превратить мое дитя в своего прислужника. Он заметил панику в моих глазах; я пыталась воспрепятствовать ему, но он затянул свое заклинание, и я потеряла сознание.

Скоро стало ясно, что одного младенца ему явно недостаточно: ему требовалось больше. И когда мое тело немного оправилось, он взял меня силой. Я снова забеременела. Когда я не находилась под влиянием его чар, я была способна привести в порядок свои разрозненные мысли. Я вспомнила ночь лунного затмения, когда он явился мне в обличье моего мужчины и соблазнил своими заклинаниями. И как только я воссоздала произошедшее целиком, я замыслила план, как его уничтожить, но чтобы он сработал, я должна была воспротивиться его чарам.

На следующий день я проснулась в полдень и увидела, что он спит перед своим алтарем: когда я была беременна, он не спал со мной в одной кровати. Несмотря на обычное использование в черной магии йони – символа женского естества, – практикующие верят, что если поднять женский половой орган над головой, это повлечет за собой катастрофические последствия. И еще я слыхала, что все, даже самые мощные заклинания теряли свою силу, если их оскверняли женщины. И я подкралась к алтарю и воссела на его спящее тело. Я схватила йони с алтаря, взмахнув ею крест-накрест над его головой, и стала молиться, чтобы это возымело действие, чтобы это вытравило все зло, которые скопилось в нем за все его жизни, и сделало эти жизни бессильными.

Я глядела на него с тревогой. Неужели я и впрямь смогу? Я взяла с алтаря нож, но сжимала его нетвердо, неуверенно. И вдруг его глаза открылись. Он, казалось, совсем не удивился, увидев, что я преступила границу его святыни, а взглянул на меня с выражением полнейшего презрения:

– Ах ты, мерзкая тварь! – сказал он. – Ты что здесь делаешь?

Все еще лежа, он принялся лениво бубнить свои заклинания, уверенный в том, что они подействуют. Вот тогда-то я и поняла, что мой план сработал: его дыхание оказалось всего лишь зловонным дуновением. Он несколько раз выругался, тщетно пытаясь подняться, изрыгая при этом угрозы. Он все еще был поглощен своими бессильными заклинаниями, когда я сжала в руках нож и вогнала ему в грудь. Лезвие легко прошло между ребер и пронзило его сердце. Он дернулся раз, а потом рухнул на алтарь с широко раскрытыми глазами. Умер он мгновенно.

Духи, которых он пленил и сделал своими слугами, начали выть, и вой этот разлетелся по всему лесу, а потом превратился в восторженные возгласы, когда духи окончательно освободились от порабощения. Они стали разлетаться, а я отправилась прочь из леса Донг Пхая Фай.

Близнецы

Выйдя на нетвердых ногах из леса Донг Пхая Фай, я встретила мужчину, собиравшего травы. Он спросил, откуда я. Из леса Донг Пхая Фай, ответила я. Он поправил меня, сказав, что этот лес называется Донг Пхая Йен. Меня это оставило равнодушной: лес ведь не изменился, сколько бы ему ни дали новых имен.

Выбраться из леса – вот что на тот момент было для меня главной целью: оставаться там стало слишком опасно, ибо я больше не путешествовала одна: в моем чреве снова был ребенок. Я уже потеряла двух младенцев и не могла допустить, чтобы такое случилось вновь. У меня было такое чувство, будто я уже знала живое существо, зародившееся внутри моего тела, знала, как обеспечить ему безопасность, чего избегать и как наилучшим образом за ним ухаживать. По мере того, как рос мой живот, росли и мои чувства. Мне хотелось одного – заботиться о моем младенце, несмотря на то что я его зачала от темного шамана. Самое главное, что это был мой ребенок. Деревья дают плоды, опыленные спорами, которые разносятся ветром. Вы не можете ничего сделать, чтобы подчинить себе природу. И неважно, откуда прилетели эти споры: плоды вырастают на дереве, связанные друг с другом, покуда спелый плод не упадет на землю и его семена не развеются вокруг и не взойдут новым деревом, которое даст новые плоды.

Я не ушла из леса; напротив, я поселилась прямо на опушке, где он граничил с поселком – сегодня это место называют водопадом Муак Лек. Я выстроила себе скромную хижину, еда и вода были в избытке и в легком доступе. Эта беременность протекала совсем иначе, чем прежние две: мой живот вырос таким огромным, что я боялась, как бы он не лопнул. Предродовые схватки были ужасно болезненными. Я чувствовала, как ребенок яростно сучит ногами и толкается в моем чреве несколько недель, покуда наконец не родила. К моему удивлению, это была двойня – оба мальчики. Старший казался худышкой по сравнению с пухленьким младшим. Появление близнецов объяснило мне, почему, вынашивая их, я испытывала такую боль: они ссорились друг с дружкой с самого начала, задолго до появления на свет.

Я отерла слизь с их глаз, носиков и губ. Когда я перерезала пуповину, они заплакали, и их пронзительные вопли разнеслись по всему лесу. Их крошечные конечности содрогались. «Ну, хватит, хватит. Я же не отрезала вас от себя! Вот, берите, сосите мою грудь!» Я смотрела на двух младенцев, на двух живых существ, которых я родила, и думала: это мои дети.

Я растила их, не дав никаких имен, покуда им не исполнилось два или три года. Я называла старшего Дэнг, красный, а младшего Дам, черный, в соответствии с оттенками их кожи.

Как-то здесь появилась группа людей, которые хотели проинспектировать опушку леса. Они не были похожи на местных жителей, которые частенько бродили по лесу в поисках съедобных растений, а казались скорее взбудораженными, словно искали что-то определенное. Приблизившись к моей хижине, они довольно учтиво поприветствовали меня, но вести, принесенные ими, были совсем нерадостными. Они сказали, что я больше не могу здесь оставаться. А когда я поинтересовалась, почему, ответили, что эти места не предназначены для проживания и что мне придется переселиться в жилую зону и стать частью местной общины. Я сказала им, что никогда не была частью какой-либо общины и что всю жизнь прожила в лесу. Но они отказались меня слушать. Они настаивали, что это место граничит с национальным парком – густым лесом с дикорастущими растениями и дикими животными, которые нуждаются в защите от человеческой деятельности. Еще они сказали, что прямо на том месте, где стояла моя хижина, планируется разбить ботанический сад, и людям доступ сюда будет запрещен. Я принялась с ними спорить, заявив, что всю жизнь жила среди духов леса и гор, но они были непреклонны.

– Да кто вы такие, что указываете, как мне поступать? – возмутилась я. И они сказали, что государственные чиновники.

– И какого же государства?

– Тайского государства.

– Что еще за тайское государство? Мы же в Сиаме, разве нет? Эта земля принадлежит королю Сиама, нет?

На эти слова они только рассмеялись и ответили, что эта земля, быть может, еще принадлежит королю, но теперь государство имеет над ней власть. Они сообщили мне, что Сиам изменил название на Таиланд, и стали потешаться над моим невежеством, говоря, что я слишком долго прожила в лесу.

Ну, поначалу меня не слишком интересовало, изменил Сиам свое название или нет, поскольку здешняя земля осталась такой, какой была всегда. Впрочем, изменилось не только название страны, но и управление ею. Лесные угодья сменялись расширявшимися жилыми массивами, причем так стремительно, что уцелевшие лесные зоны требовали защиты и сохранения. Я считала себя частью джунглей, но имела человеческий облик, и у меня были два человеческих детеныша, так что я была вынуждена покинуть свой дом, чтобы влиться в человеческое общество. Мое тело не было связано никакими узами ни с чем, кроме как с моим близнецами.

Они не только изгнали, но и пометили нас, заставив зарегистрироваться как граждан тайского государства. Мне пришлось вписать имена моих сыновей в регистрационный бланк. Вот тогда-то я и дала старшему имя Сиам, а младшему – Тай. С двумя малышами на руках я спустилась с гор, из так называемого ботанического сада Муак Лек, в низину. Там я нашла поле, заросшее разнообразными видами лесных растений и деревьев. И мы втроем начали там жить. Беспокоиться мне было не о чем: Сиам и Тай росли крепкими и здоровыми мальчишками, они владели базовыми навыкам выживания и были неутолимо любознательны. Едва научившись ходить и бегать, эти двое часами где-то пропадали и возвращались домой перепачканные грязью, принося охапки съедобных кореньев и убитой дичи. Но для меня жизнь вдалеке от джунглей, среди людей, обернулась странными, разительными переменами. Я ощущала слабость. Моя кожа, некогда налитая и свежая, высохла и покрылась морщинами. Моя молодость и красота увяли; за какие-то десять лет я превратилась в старуху.

Мое тело постарело – чего нельзя было сказать о духе. Я знала, что мой дух прожил тысячи и тысячи лет. Мой древний дух пережил многое и многих, и он не ослабевал и не дряхлел, как многие мои физические тела.

Оказалось, что в обоих моих сыновьях помимо жажды знаний обитал и талант к рыбалке. Они любили играть у храма неподалеку, где проводили целые дни, помогая монахам, слушая и запоминая их проповеди. Монахи же, полюбив их, научили обоих читать и писать. При храме была маленькая школа, и настоятель записал туда моих сыновей, не взяв с меня за обучение ни бата. Каждый день они возвращались домой с коробкой, полной еды, которую им давал добрый настоятель, и рассказывали мне обо всем, что узнали за день в школе. Я гордилась их смекалистостью и любознательностью, и тем, что они помогали мне добывать пропитание.

Однажды, после многих лет жизни близ того поля в тени деревьев, к нашей хижине подошел мужчина. «Только бы не эти чертовы чиновники!» – подумала я тогда. Он сказал, что нам нужно уехать. Я возразила, сказав, что наша хижина выстроена на ничейной земле, которая является частью джунглей, а значит, никому не принадлежит. Но он назвался владельцем этой земли и сказал, что она вовсе не часть джунглей; более того, мы живем на территории его сада, где он выращивает различные фрукты и овощи. Ему было известно обо мне, продолжал он, но он не думал, что я останусь здесь так надолго. Мы жили, питаясь его урожаем, оставляя ему куда меньше, чем он рассчитывал получать с этой земли. Его это вовсе не радовало, и он хотел, чтобы мы отсюда уехали. Я спросила у него, куда нам уехать. Куда бы мы ни отправились, вся земля уже находилась в чьей-то собственности. А он сказал, что не знает и ему известно только, что он – законный собственник этой земли.

– У меня есть доказательство, – сказал он. – Это написано в купчей.

И если мы не уедем, пригрозил он, ему придется вызвать полицию, нас арестуют и посадят под замок.

– О, – воскликнула я. – А вы не перебарщиваете? Мир – дом для всех живых существ, и почему люди претендуют на единоличное владение землей, которая должна принадлежать всем? Я этого не понимаю.

Он сказал, что не желает слушать мои проповеди и что как землевладелец имеет полное право жить плодами этой земли, а я всего лишь пришлая. Уходите, повторил он, и добавил, что пока что просит по-доброму.

И так мы с моими сыновьями опять стали бродягами. Сыновья, вырастая, становятся более удачными версиями своих родителей – золотыми мальчиками. Узнав, что нам придется искать себе новое место для жилья, Сиам и Тай твердо решили мне помочь.

– Мама, – сказал мне Тай как-то вечером. – Настоятель сказал, что мы можем построить себе небольшую хижину на территории храма.

– Мама, настоятель мне первому это предложил! – снедаемый чувством соперничества, воскликнул Сиам. – А я уж потом сказал Таю. Ты должна была услышать об этом от меня!

– Да о чем ты говоришь? – возмутился Тай. – Настоятель предложил это нам обоим одновременно! И мы оба вправе сообщить об этом маме. Я просто первый ей рассказал. Ты проиграл! Умей проигрывать достойно!

– Ну, хватит, хватит! – успокоила я их. – Я же люблю вас обоих одинаково.

Я протянула к ним руки, но Тай первым бросился ко мне, оттолкнув Сиама в сторону.

Сиам, который с рождения был слабее брата, попытался прильнуть ко мне, но Тай наподдал ему ногой и отшвырнул прочь. В глубине души мне стало его жалко.

– Мам? – пробормотал Тай.

– Да, малыш? – отозвалась я.

– Однажды я найду для тебя дом, где ты будешь жить, и никто тебя оттуда не выгонит. Просто подожди.

Я до сего дня помню его слова и то, как он их произнес – серьезным тоном, не терпящим возражений, прямо как взрослый. Я была очень тронута, и мои глаза наполнились слезами.

– Однажды я куплю всю эту землю! – добавил он.

Я обняла младшего сына, но при этом наблюдала за старшим, который сидел, обиженно повернувшись спиной ко мне, и глядел на окрестные поля. Он, верно, считал, что я его люблю меньше, чем младшего брата. Вовсе нет, мой дорогой сын! Я вас обоих люблю одинаково; и говоря по правде, я беспокоюсь о тебе куда больше, чем о твоем младшем брате. Судьба Сиама заставляет его отдаляться от матери. Я чувствовала, как он смотрит на меня, надеясь, что я ценю и знаю все, что он пытается для меня делать. Он смотрел на меня невидящим взглядом, прикованным к горизонту за джунглями. Выражение лица отражало его тайные помыслы, словно он пытался приказать грому греметь, облакам двигаться, небу изменить цвет; как будто эти знаки смогли бы заставить меня понять, что он способен ради меня на великие дела, способен творить чудеса – и без единого на меня взгляда. Все – для его матери!

Спустя десять лет Сиам сказал мне:

– Ценность человека определяется не тем, что он говорит о себе, но тем, что говорят о нем другие!

Мой дорогой сын Сиам.

Мы трое поселились на территории храма, построили небольшую хижину у кладбища, неподалеку от леса. Утомленная своей старостью, я уже не могла быстро ходить или носить тяжести, как бывало. И все же – как всякий, кто привык всегда заботиться о себе сам – я терпеть не могла безделья. И поэтому я вызвалась добровольно принимать участие в делах храма, насколько это было мне по силам.

Сиам отличался умом, Тай – решительностью. И их разные способности направили их по разным дорогам в жизни. Настоятель был уверен, что Сиама ожидало блестящее будущее; и когда ему уже было нечему научить этого ребенка, дабы утолить его неистощимую жажду знаний, настоятель отправил Сиама в Бангкок, где тот мог получить высшее образование. Настоятель предложил отправить в Бангкок и Тая, но Тай отказался. Он был слишком привязан ко мне. Тай, по его словам, был рад за своего брата-близнеца, но он предпочел остаться дома, заботиться обо мне и делать мою жизнь еще счастливее, чем прежде: мол, наберись терпения – и ты увидишь! Он поступил на профессиональные курсы в местном колледже и каждый вечер возвращался ко мне после занятий. Он старался как мог заботиться обо мне и о настоятеле. Тай всегда был настойчивым: если его душа лежала к чему-нибудь, он неизменно добивался успехов на этой стезе. Когда ему представлялась возможность, Тай вцеплялся в нее мертвой хваткой, чтобы не упустить, с горящими глазами и орлиной решимостью.

Тай устроился работать на цементный завод. Он проработал там меньше двух лет, когда его повысили в должности до начальника отдела. На этой работе ему хорошо платили, и позднее, в начале следующего года, он смог купить небольшой участок земли около реки в тамбоне Баан Па. Выполняя данное обещание, он выстроил мне небольшой дом, окруженный садом. Мы вдвоем, мать и сын, поблагодарили настоятеля храма, прежде чем въехать в свой новый дом, выстроенный на нашей собственной земле исключительно благодаря усилиям и упорному труду Тая.

Я была вполне довольна, но меня все же мучили заботы. Чем старше я становилась, тем больше меня беспокоили мысли о том, что мне нечего делать. Я старалась занять себя хлопотами по дому.

– Ты теперь совсем взрослый, – говорила я Таю. – Тебе нужно выбрать себе занятия, которые сделают тебя счастливым. Тебе больше не надо заботиться обо мне. Я сама о себе прекрасно позабочусь. Ты построил мне дом. Давай же, начни жить своей жизнью!

Что же до Сиама, то он редко приезжал к нам после того, как покинул дом и уехал в Бангкок получать высшее образование. Он регулярно навещал настоятеля храма и несколько дней ночевал у меня в доме. И не успевала я оглянуться, как он опять уезжал. И потом, по прошествии почти года, снова возвращался. Время от времени он писал мне письма – сначала он рассказывал, что ему нужно еще долго учиться, чтобы стать преподавателем, а потом вдруг от него пришло письмо, в котором он говорил, что подумывает изучать политику. С таким своенравным умом, как у него, думала я, едва ли он когда-нибудь вообще завершит свои штудии. В этих редких письмах Сиам подробно описывал мне все, с чем он сталкивался в жизни, и новый опыт, который он постигал, и путешествия, в которые он пускался в поисках смысла жизни. Тай читал их мне вслух.

– Ты разве не видишь, мама? – насмешливо сказал Тай, читая мне одно из таких писем. – Я не был так уж неправ, когда говорил, что в конце концов он станет никчемным неудачником.

После этого письма от Сиама долго не было никаких вестей. И когда очередное письмо наконец пришло, он сообщил в нем, что участвовал вместе со студентами-однокурсниками в нескольких политических демонстрациях и что когда их решили разогнать силой, ему пришлось бежать в джунгли. Теперь уж ему не было суждено завершить свое обучение. Тем не менее, писал он, весь мир в его руках, и получить высшее образование, разумеется, можно не только в стенах университета.

– Что за чушь! – воскликнул Тай, язвительно расхохотавшись над письмом брата.

Сиам также написал, что он два года прожил за границей и недавно вернулся в Таиланд, когда политическая обстановка в стране стала более спокойной. Он собирался начать жизнь с чистого листа. Это был неоценимый жизненный опыт, позволивший ему понять истинную жизнь и дух трудящегося класса.

«Не беспокойся обо мне, мам, – писал Сиам. – У твоего сына много жизней, и когда настанет нужный момент, я вернусь домой и за все тебя поблагодарю».

У Тая не нашлось ни единого доброго слова для старшего брата. Он постоянно сетовал на то, что Сиам ненадежный и что он впустую тратит свою жизнь. Я попросила Тая не быть к брату таким строгим.

В глубине души я чувствовала, что нас с Сиамом роднит абсолютно одинаковый дух. Он всю жизнь путешествовал с места на место, так ведь и я жила так же. Он сказал, что у него много жизней, как и у меня. Я ничуть не возражала против того образа жизни, который выбрал для себя Сиам, но свое одобрительное отношение я держала в тайне от Тая, чтобы он не обвинял меня в фаворитизме. Тай не мог принять тот факт, что кто-то еще мог любить его мать, как и не мог разделить материнскую любовь с кем-то еще. Эту черту характера он унаследовал от отца.

Моя тревога за Сиама отчасти произрастала из необъяснимого дурного предчувствия о его будущей судьбе, которое меня всегда преследовало. Поскольку мы были очень похожи друг на друга, я будто могла сказать заранее, что с ним произойдет, словно моя собственная жизнь была чертежом его судьбы.

Позднее Тай купил еще один земельный участок недалеко от главного шоссе в округе Тхап Кванг, где начал собственный гаражный бизнес. Он нашел себе жену, которая была, как я слыхала, земельным брокером. На своей новой земле Тай построил для них дом. И с тех пор он перестал часто навещать меня. Я была счастлива за него, и, само собой, тому, что он последовал моему совету. Я была рада, что один из моих сыновей наконец-то обустроил свою жизнь.

Но у меня еще был старший сын, о ком я не могла не тревожиться, и он собирался вернуться домой.

Возвращение домой

Сиам вернулся поздним вечером. Я услышала, как он зовет меня: «Мам! Мам!» – не успев даже взойти на крыльцо. В его голосе мне послышалось опасение. А когда я ответила ему, он уже сидел передо мной и засыпал меня нескончаемыми тревожными вопросами.

– Как ты? У тебя все в порядке? Я рад, что у тебя все хорошо. Я так о тебе беспокоился!

Я была рада его видеть и внимательно осматривала его с головы до пят своими подслеповатыми старческими глазами. Вы бы его видели! Он покинул дом тщедушным подростком, а вернулся мужчиной средних лет. Его веснушчатая кожа обветрилась и загрубела с возрастом, но он все еще считал себя моим малышом. И я знала, что мой малыш рядом со мной, и он все такой же, и обитает в том же теле, которое, правда, изменилось по прошествии времени.

Я спросила, как у него дела. И он сказал мне, что по пути домой его все время тревожило одно чувство: внезапный страх потери любимых. Ему не хотелось представлять себе всякие ужасные вещи, сказал он, но его не покидала тревога меня потерять. Я рассмеялась и постаралась его успокоить, говоря, что когда придет мой час, это будет своевременно, потому как я жила слишком долго – достаточно долго, чтобы увидеть, как он стареет. А через десять лет он станет выглядеть в точности как я сейчас, и мне будет больно видеть, что он стал старше меня. И что уж было совсем невыносимо, так это наблюдать, как мой сын умирает на моих глазах. Я бы не смогла смириться с настолько противоестественным событием.

Сиам положил голову мне на колени, поднял на меня невинный взгляд, словно все еще был моим малюткой сыном.

– Я знаю, ты будешь жить вечно, мам, – сказал он. – Ты же бессмертная. Так ты мне сама говорила.

Эта его попытка мне польстить заставила меня рассмеяться. Он хорошо знал, от каких слов мне станет приятно.

– Да, – ответила я. – Я еще не скоро умру.

И тогда он задал мне вопрос:

– А Тай ведь не обладает бессмертным духом, правда? Ты ведь только мне его передала, да?

Я сказала ему, что Тай взял лучшее от их отца.

– Ваш отец хоть и практиковал черную магию, но коли его душа нацеливалась на что-то, то не успокаивался, пока этого не добивался. У Тая такая же сила воли, как и у вашего отца. Он преуспел в жизни. У него есть жена и дети, тебе об этом известно? А что ты? Что есть у тебя?

И он ответил, снова перейдя на свой родной диалект:

– У меня есть любовь к тебе, мам.

Я усмехнулась.

– Не надо лить мне мед в уши!

А потом я велела ему помыться и что-нибудь поесть.

На следующее утро мы узнали, что настоятель храма, который некогда позаботился о нашей семье, скончался. Мы с Сиамом вышли из моего дома в округе Сонг Кхон и направились к храму в округе Муак Лек, чтобы принять участие в похоронах. Тай с женой тоже приехали в храм из своего дома в округе Тхап Кванг. Похороны были грандиозные, гости съехались со всех концов страны. Внутри павильона, превращенного в святилище, была воздвигнута колоссальная статуя, и посетители могли воздать почести усопшему. Помощник покойного настоятеля, который после похорон должен был официально стать его преемником, оказался бывшим одноклассником и добрым приятелем Сиама.

Когда Сиам и Тай увидели друг друга в храме, Тай поинтересовался у брата, чем тот зарабатывает на жизнь, и почему он никогда мне не рассказывал, кем собирался стать. Тай аккуратно формулировал свои вопросы, словно знал что-то, чего не знала я, и как бы загоняя брата в угол, вынуждал его объясниться со мной. Сиам ответил, что занимался много чем и что у него все хорошо. У него было несколько разных бизнесов, и он много разъезжал по стране и за границей, где заключал сделки. По его словам, он был уважаемым человеком, знакомым с людьми из разных слоев общества – от занимавших низшие ступени социальной иерархии до тех, кто занимал высшие. Он говорил, что знает многих людей, которые его уважают. Он также заметил, что человек достигает определенного момента в жизни, когда ему недостаточно думать лишь о себе и своей семье, а хочется улучшить жизни своих сограждан. Он сказал, что мечтает заняться политикой, – и мне показалось, что это новая вершина, которую он вознамерился покорить. Сиам заявил брату, что хочет помогать другим, что вызвало у Тая усмешку: тот явно не поверил ни единому слову. У меня создалось впечатление, что оба мои сына даже теперь не могли спокойно взглянуть друг другу в глаза.

Оставшись наедине с Сиамом, я спросила, насколько серьезно его намерение помогать своим согражданам. Не станет ли он тем самым лишать короля его работы? Он засмеялся и ответил, что в наше время король выше политики. Он – столп нации и позволяет своему правительству заниматься повседневным управлением страной – правительству, которое отныне избирается народом. Сиам попытался мне объяснить, что Таиланд теперь являлся конституционной монархией.

– То, что говоришь, кажется мне чересчур сложным и далеким от жизни, – сказала я ему. – Раньше все было гораздо проще. Когда все стало таким запутанным?

– Мир не перестает меняться, – ответил он. – Ничто не вечно. Ты так не считаешь?

Хотя я с ним согласилась, но заметила, что вряд ли такие перемены приведут к чему-то хорошему. На что он ответил, что сомнение всегда приводит к хорошим результатам.

– Ладно, отлично, – сказала я. – Ты умело управляешься со словами.

Я помолчала перед тем, как задать ему следующий вопрос.

– А почему тебе хочется помогать людям, а не другим живым существам? С людьми не так просто иметь дело: они грызутся друг с другом, точно собаки. Слово «кхон», или «человек», означает полукровку, помесь разных пород: мы не знаем, откуда они все взялись. От них одни только неурядицы на Земле, потому что они считают себя лучше прочих живых существ. Они захватывают все, что могут, они проводят воображаемые границы, чтобы заявить свою власть над королевством или страной. Они придумали разные понятия вроде «государства» только для того, чтобы оправдывать вторжение в другие земли. И я видела, как с течением времени все становилось только сложнее. Видела, как люди жаждут все контролировать: страсти, любовь, бестолковое стремление к власти. Я все это видела. И по мере того, как продолжительность их жизни укорачивается, усиливается их стремление к бессмертию. Они готовы пойти на все, лишь бы почувствовать себя так, словно им уготована вечная жизнь. А что хорошего в вечной жизни? Никто никогда меня не спрашивал, каково это. А в ней нет ничего хорошего. Обладая бессмертным духом, ты вынужден бороться за выживание. Истина в том, что долгая жизнь – вовсе не счастливая жизнь, но лишь обретя счастье, ты хочешь жить как можно дольше. Познавшему счастье его становится всегда недостаточно: очень немногие научаются довольствоваться тем, что имеют. Я полагаю, что удовлетворение – вот что позволило моему отшельнику и Будде возвыситься над обычными людьми. Вот я и удивляюсь, почему ты хочешь помогать людям, а не другим живым существам.

– Потому что мы – смесь разных пород, мам. Более того, людям необходимо хорошенько перемешаться. Слово «кхон» происходит от глагола, который означает «смешивать»: чтобы стать по-настоящему людьми, мы должны смешаться с другими. Люди обладают способностью учиться, понимать, исправлять прошлые ошибки. Перемены людям даются нелегко. Это всегда вызов, но также и необходимость. – Он помолчал немного и добавил: – Разве ты не будешь гордиться, если однажды, в будущем, люди станут вспоминать меня? Говорить обо мне? Ценность человека определяется не тем, что он говорит о себе, но тем, что говорят о нем другие!

– У тебя чему угодно находится объяснение, – сказала я. – Но я все равно люблю тебя, несмотря ни на что. Ты же это знаешь, правда? Я родилась из земли, а мать ценна так же, как и страна, в которой ты родился. Надеюсь, ты осознаешь, что тебе не надо ничего делать, чтобы завоевать мою любовь, потому что я всегда тебя любила. – Я продолжала: – Но прошу тебя, не пользуйся моей любовью для оправдания своих поступков. Не утверждай, что ты действуешь из благодарности ко мне, потому что ты ничего не должен моей любви. Моя любовь сродни воде: она бесконечно течет из своего истока. Поэтому не поступай так, как будто моя любовь может в любой момент пересохнуть, как будто ты не можешь дать мне свою любовь в ответ.

И еще я сказала ему, мне нравится, что он живет такой насыщенной жизнью, путешествует по разным странам, видит разные города. Следы его ног отпечатались на этом теле – теле его матери; и я могла ощущать биение его сердца, как бы далеко от меня он ни находился.

Сиам пробыл со мной еще десять дней, а потом как-то утром сказал, что ему надо уезжать. Я сказала, чтобы он обо мне не беспокоился. Он попрощался и пустился в путь.

А вскоре после его отъезда наша земля подверглась сильнейшему наводнению. Вода хлынула со всех сторон: с гор, от разлившихся рек и из отдаленных уголков, куда не добирался ни один человек. Вся земля была затоплена. Поля и поселки были смыты водой и унесены бурными потоками. Местные жители были в смятении. Никогда прежде они не видели, чтобы Ганга[47] выражала свой гнев. К счастью, мы с Таем выстроили мой дом на сваях, вода поднялась до пола, но до меня не добиралась. Тай приехал в своей лодке проведать мать и стал убеждать меня бросить здесь все и переехать к нему в дом. Но я сказала, что никуда не уеду. Он настаивал, но я продолжала упорствовать. В конце концов он потерял терпение, призвал меня не быть такой упрямой и, оставив этот дом, поехать к нему. Я и сама была раздражена его уговорами.

– Я никуда не уеду, – твердо заявила я. – Это всего лишь наводнение. И не стоит поднимать из-за этого шум!

Моя отповедь его огорчила, и он, ни слова не говоря, уплыл прочь, сердито взмахивая веслом.

И почему все так пугаются наводнений? Всю свою жизнь я сталкивалась с вещами куда более опасными. Тай беспокоился, что я захлебнусь и умру.

– Твоя мать не может умереть. Я же тебе уже миллион раз это говорила, разве нет?

Но Тай недоверчиво покачал головой, уверенный, что я несу чушь. Мне, впрочем, было его жалко. Он вырос в нужде и лишениях: и последнее, чего ему хотелось, так это плыть по течению. Ему нужно было осесть, обеспечить себе и семье безопасность и изо всех сил стараться избежать прошлых битв. Его дух отличался от моего. Он проживает жизнь по правилам, установленным его общиной; он теперь окончательно сформировавшийся человек, который стремится к успеху и счастью, согласно всем иерархиям, существующим в человеческом обществе. Я не возражаю против его выбора, но я хочу, чтобы он понял и меня. Я не человек, даже при том, что я живу в человеческом теле. Мой дух связан с природой, а не с людьми. Наводнения, землетрясения, удары молний – все это мне так близко! А вот дома, с другой стороны, мне не так близки. Они – нечто, построенное на клочке земли, обнесенное забором, чтобы отметить рубежи владения, зафиксированное на каком-то клочке бумаги, чтобы никто не имел права свободно бродить по твоему участку земли. Но мы забыли, что земля сотворена не для того, чтобы ею кто-то владел. Это лишь временная граница, которую могут пересекать все существа, и это нормально, что границы могут пересекать разлившиеся воды. То же самое касается креветок, ракушек, крабов и рыб: все они вправе перемещаться по земле. А змеи? Вы считаете их угрозой. Люди стали последними обитателями земли, но по какой-то причине мыслят себя высшими существами. Они выправляют свидетельства о собственности, позволяющие заселять, покупать и продавать землю. И они проделывают все, что им заблагорассудится, с Матерью-Землей – с ее джунглями, горами и реками. И я никогда не видала, чтобы все происходило как-то иначе. Земля никогда не заявляла о правах собственности на людей, не говоря уж о том, что никогда не возмущалась: «Какое у вас право осквернять мое тело, обращаясь с ним, как с телом продажной женщины? Эти деревья растут на мне, а вы их срубаете и срываете их плоды, прежде чем ими смогут воспользоваться другие животные! Было время, когда птицы, или обезьяны, или всякий, кто проходил мимо, мог просто взять себе мой урожай, чтобы выжить, и у меня с этим не было никаких трудностей. Но когда вы, люди, заявляете права на мои плоды, вы утверждаете, только вы имеете право ими наслаждаться. Разве это честно?»

Мать-Земля никогда не заявляла права владения на что-либо. Вот основа ее любви. Она никогда не требовала возврата своей доброты. Она щедра ко всем существам, к наиболее и наименее благодарным из них. Ее не интересует язык долгов; экскременты, оставленные на ней одними существами, помогают кормиться и развиваться другим. Мать-Земля может быть расколота или разорвана, но в будущем реки и каналы заполнят зияющие на ее теле рубцы. Она одновременно нескончаемое циклическое повторение и вечное преображение, ибо одно влечет за собой рождение другого или способствует возможному появлению чего-то неведомого.

Вот она какая. И кто же любит разглагольствовать об ответной любви к земле, кто осуждает тех, кто обращается с ней с жестоким коварством? Разве не люди? Едва появившись на свет, люди нарушают жизненные циклы всех прочих существ, навязывая природе свои непререкаемые законы. Они подстраивают земли под придуманные ими идеи государства, наций или стран, позлащая камни и деревья, дабы пометить то или иное как свою собственность. Они уверяют, что любят ее, относятся к ней с теплом, но на самом деле они любят заборы, которыми они ее разгородили. Они любят территории, символизирующие их государства. И кто любит славить землю – землю, которая никогда ничего не просила взамен? Разве не люди? Неблагодарные и тщеславные. Я не знаю ни одного вида живых существ, кто был бы столь же коварным. С человеческой точки зрения природные катастрофы злые и угрожающие. Но если это так, то, возможно, Матери-Земле надоело, что люди бродят по поверхности ее кожи. Возможно, иногда она раздраженно отряхивается.

Наводнение продолжалось примерно месяц, после чего воды начали спадать. Как только вода ушла, половина земельного участка, который купил для меня Тай, исчезла, смытая разливом вод. Моя хижина, которая некогда находилась на приличном расстоянии от реки, внезапно оказалась на кромке берега. Увидев такое, я вспомнила, что в мире нет ничего постоянного. Мать-Земля устроила мне проверку, отобрав половину моей земли.

– Я вовсе этим не огорчена, – произнесла я. – Ты можешь забрать хоть всю землю, если хочешь, потому что эта земля мне не принадлежит. Мое пребывание здесь лишь временно, и если тут невозможно будет жить, я всегда смогу переехать в другое место.

Но Тай и его жена придерживались другого мнения. Они рассвирепели, узнав о потере земли, что далась им тяжким трудом, и обвинили в этой утрате жестокую природу. Они решили, что так проявилась дурная карма их прежних жизней. В конце концов, Тай арендовал небольшой экскаватор и забросал землей затопленный участок около хижины, что было далеко не легкой задачей. Он предложил мне оставить хижину, переехать к нему в дом и жить с ними. Здесь небезопасно, сказал он. Тай собирался продать землю, как только река вновь станет полноводной.

И я стала жить у него в доме, вместе с его женой и детьми. Вот он, этот дом. Он пристроил к нему гараж: там они целыми днями стучат молотками, красят машины из пульверизаторов, перебирают генераторы, в общем занимаются всякой всячиной. Каждый день, с рассвета до заката, я вынуждена была слушать этот грохот и вдыхать неприятные запахи краски и моторного масла, витающие над мастерской. Радости в этом мало. Вы, дети, можете сказать, что запах не такой уж неприятный. Ну, это сегодня запах не такой, потому что гараж давно закрыли. У взрослых теперь какие-то важные дела, вот почему они оставляют вас, дети, со мной, понятно? А если подумать, так вы, наверное, теперь просто привыкли к этим запахам. Но я никогда к ним не привыкну. Я просто не понимаю, как жена моего сына и его дети их выносят.

В иные дни я выходила из дома и отправлялась в сад к соседке поболтать. Я говорила ей, какой у нее роскошный сад и как там приятно, и спрашивала, можно ли мне там побродить; в конце концов она с радостью позволила мне проводить у нее в саду чуть не весь день. Когда об этом услыхал Тай, он сказал, что мое поведение ему не нравится. Он сказал, что я поступаю неправильно, разгуливая по чужой собственности, и вообще ему не нравилась хозяйка соседского сада, потому что некогда в прошлом у него с ней возник какой-то конфликт. И он попросил меня сидеть дома.

Я очень огорчилась, но не стала с ним пререкаться.

Отпущенное мне время подходит к концу, напоминая, что смерть неминуема. Я уже какое-то время отчетливо ощущала ее близость, и, вынужденная жить в чужом для себя месте, я чувствовала ее еще острее.

Примерно месяц назад мне приснился Сиам. Он блуждал в клубах тумана и кричал:

– Мам! Мам! Где ты?

Я ответила, услышав его зов:

– Я здесь, мой дорогой! – но он как будто был слеп и глух, проходя, спотыкаясь, мимо в густом тумане почти вплотную от меня. Я, вздрогнув, проснулась и попыталась встать, но нижняя половина моего тела окаменела, словно мне на колени сел призрак. Я крикнула Таю, что не чувствую ног, и он отвез меня к врачу. Врач сказал, что какой-то мой позвонок пережал нерв, вызвав паралич нижней части туловища. Вот, глядите, дети! Глядите, как человеческое тело постепенно и неизбежно ветшает со временем.

* * *

Жизнь все еще теплится в этом теле, древнем и окончательном. Некогда она была под землей и, выбравшись наружу, поселилась внутри гигантского дерева тхалок. Потом в наге, тигре, олене, в каменной статуе и, наконец, в человеческом теле. И вот настала пора очередного преображения. Сначала я подумывала покинуть сей мир навсегда, потому что мои дети выросли и живут своей жизнью. И я стану для них не более чем обузой, если продолжу жить: да и для вас тоже обузой, верно? Ваши родители попросили вас побыть здесь со мной, присмотреть за мной, потому что у них много своих дел, и они не хотят, чтобы вы, дети, в них влезали. А хотите узнать, что это за дела такие?

На прошлой неделе я молилась о том, чтобы заснуть навсегда и никогда больше не просыпаться. Но когда я уснула, то опять увидела Сиама, заблудившегося в тумане и зовущего меня. В тот же день Тай сообщил мне, что Сиам потерял сознание во время работы, и его отвезли в больницу. Сознание к нему еще не вернулось. Услыхав эту весть, я рассказала Таю о своем сне, который теперь мне кажется предвестником беды. Мой старший сын заблудился в другом мире, и его мать не может просто так сидеть и ничего не делать. Прямо сейчас ваши родители пытаются его спасти, но мне кажется, пока без особых успехов.

Когда я услыхала, как сын зовет меня с другого плана, то поняла: сейчас нельзя думать о своем желании покинуть этот мир. Мне надо отправиться к нему на помощь. Я многое пережила и многое из пережитого сумела отпустить – но не в этот раз. Мать должна действовать, когда ее дети нуждаются в ней. Так что сейчас мне самое время отправиться в очередное путешествие. Я должна вернуть своего сына в наш мир.

А вы, дети, хотите мне помочь? Если да, принесите мне лекарство. Пришла пора принять его. Принесите тот сверток с полки, где стоит Будда. Я сама не могу до него дотянуться, потому что полка очень высоко. Да, это он. Помните этот сверток? В нем лежат целебные травы, подаренные мне отшельником перед тем, как он покинул этот мир. А теперь, пожалуйста, налейте немного воды в эту серебряную чашу. Хорошо. Сначала я должна сконцентрироваться и направить свое сердце к моему сыну. Я найду его и верну в этот мир, а потом приму травы отшельника, чтобы покончить со своей жизнью. Я умру и возрожусь в своем истинном обличье.

А теперь, дети, идите отсюда, поиграйте на свежем воздухе. Дайте мне немного поспать, а потом можете вернуться, ладно?

Часть 2

Приключения д-ра Сиама в мире конспирологий

Пробуждение

Никогда прежде я не ощущал такого облегчения. О, боже! Когда я осознал, что это был всего лишь сон, то сначала мне стало хорошо, а потом – чересчур хорошо. Один хотел того, другой хотел этого… Я же не святой и не могу разорваться, чтобы доставить удовольствие всем поровну. Неужели трудно понять такую простую вещь?

Сначала я сидел возле камней, и рядом со мной низвергался водопад. Зеленая вода была прозрачная: я мог с легкостью разглядеть замшелые камни и небольших рыбок на глубине. Водная лавина каскадом падала вниз: вокруг эхом разносилась шумная какофония воды, разбивавшейся о россыпь камней, вздымая белую пену и волны на поверхности. Брызги превращались в сплошную водную пелену в воздухе, орошая мне лицо… Как прохладно и освежающе. Яркие солнечные лучи пробивались сквозь висевшую в воздухе водную пелену, создавая радугу. Я сидел на камнях и нежился на солнце, болтая ногами над прозрачной водой, обсыхая после прыжка с утеса и краткого заплыва. Сидел я, казалось, недолго, но мое тело быстро стало красно-коричневым и покрылось гусиной кожей – руки, грудь и ляжки. Я был совершенно нагой и слегка дрожал. Мой член съежился до размеров мизинца.

Когда я почти высох, а подгоревшую кожу на спине стянуло, я медленно встал, балансируя на скользком утесе, и приготовился к очередному прыжку в воду. В прошлый раз мне удалось три раза сделать в воздухе сальто, но сейчас захотелось прыгнуть ласточкой, как это делали парни в зарубежных фильмах. По опыту прошлых прыжков я знал, что здесь довольно глубоко, так что прыгнуть головой вперед было совсем неопасно. Я крикнул приятелям, плескавшимся внизу подо мной, привлекая их внимание:

– Я сейчас прыгну ласточкой!

Но кто-то из них крикнул в ответ, что он уже так прыгал и что я просто ему подражаю, а другой предложил мне придумать что-то более изобретательное. Эти ублюдки вечно старались меня превзойти. Я был оскорблен. Я считался вожаком нашей ватаги, несмотря на то что был среди них самым маленьким. Я попытался придумать более замысловатый прыжок, а другой мой приятель – придурок Сомчай, кто же еще! – стал подбивать меня плюхнуться в воду лицом, расставив руки в стороны, точно орлиные крылья.

– Ну, разве ты не мужчина? – подначивал он меня.

Сомчай, гнусный ты ублюдок! Конечно, я мужчина, еще какой. Но в чем смысл? Сомчай все продолжал меня подзадоривать, говоря, что если я такой трусишка, мне лучше осторожненько сползти по утесу к воде, а он сам прыгнет. Другие парни хохотали до упаду. Мой младший братишка тоже плавал с ними. Он глядел на меня, но я не понимал, то ли он пытался меня остановить, то ли подзуживал вместе со всеми.

Я потеряю лицо, если не пройду это испытание. Я точно знаю: мне будет больно, но зато я не стану жертвой их насмешек. Я очень даже мужчина. Выпрямившись стрункой, я приготовился к прыжку. Ребята внизу продолжали вопить. Я пошатнулся, краешком глаза увидев, что сзади ко мне подкрался кто-то из них. Я сразу понял, что он намеревался меня столкнуть, и увернулся, прежде чем тот успел до меня дотронуться.

– Ха! Ну ты и идиот! – торжествующе крикнул я, но моя нога поскользнулась на поросшем мхом камне, и я упал.

– Я так и знал, придурки! – кричал я им, летя вниз и изготовившись к удару о воду и к волне боли, которая пробежит по всему моему телу: боли, что взорвется сперва в животе, а затем спазмами разойдется по рукам и ногам.

Я летел так долго, что потерял счет времени. Скорость словно перестала существовать, и я хоть и медленно, но падал, словно погружался в липкий кипящий сироп. Воздух был плотный, вязкий. Меня как будто сжали, как будто завернули в вакуум, где я утратил способность дышать. Словно замерев посреди полета, отчаянно пытаясь дотронуться до поверхности воды, я не желал ничего другого, кроме как ощутить ту боль, что я предвкушал. Я лихорадочно сопротивлялся липкому мерзкому воздуху, крича что есть мочи. В последний раз я собрался с силами. И снова дернулся всем телом ввысь. И наконец, я пробудился от своего падения…

Никогда прежде я не ощущал такой легкости. Сев в кровати, я испытал невероятное облегчение: это был всего лишь сон. Я огляделся: обстановка незнакомая, свет медленно проникает внутрь, растворяя тьму. Я находился в комнате: это было миленькое бунгало в духе ковбойских фильмов. Напомните мне, как это называется? Бревенчатая хижина? Четыре стены, облицованные бревнами в стиле кантри, на всех трех окнах задернуты розовые занавески. Мне спокойно, когда я вижу Дао, безмятежно спящую рядом со мной. Надеюсь, я не толкал ее во время своего ночного кошмара, что мне только что привиделся. Я вдруг вспоминаю, что мы вместе проводим выходные. Я привез ее познакомиться с моей матерью. Привез в свой родной город.

Окончательно проснувшись, я встаю с кровати. Раздвинув розовые занавески, смотрю на вид, раскинувшийся за окнами. Утренний пейзаж заставляет меня выйти из дома, одного. Не хочу будить Дао. Я знаю, как она вымоталась и что ей нужен отдых. А меня влекут мои детские воспоминания. Они быстро, одно за другим, заявляют о себе, дразня меня, заставляя вспоминать, где я сейчас нахожусь, кому раньше принадлежала эта земля и что когда-то на месте этого бунгало находились поля и сады. Я с радостью шагаю по знакомым местам, прохожу мимо большого пруда с рыбами, где в детстве частенько часами рыбачил. Я медленно шагаю по грунтовой дороге, что бежит вдоль высокой насыпи, поднявшейся над рисовым полем и домами, которые как будто тонут в земле по обе ее стороны. Чувствую себя балдежно.

Я дохожу до ворот дома с двумя деревянными стульями, поставленными на изгибе дороги. На одном стуле уместилась медная миска с дымящимся рисом, а рядом с ней еда, разложенная по пакетам, свечи и палочки благовоний; другими словами, все, что требуется для подаяния путникам. Утренний туман не дает развеяться аромату свежесваренного риса. Рисовые поля испещрены обрезками стеблей, омытых утренней росой. И когда сквозь облака пробиваются солнечные лучи, они блестят, точно утренние звезды. О, Дао! Моя любимая Дао. Ты слышала эту сказку? Жила-была маленькая покорная девушка с короткой челкой и личиком, перемазанным слезами. По ночам она боялась темноты, опасаясь, что ее возлюбленный не вернется утром, как обещал. Она горько плакала и так засыпала, а поля вокруг были орошены ее слезами. Ее возлюбленный, заблудившись в глухих джунглях, пошел по следам ее слез и вернулся к ней, сдержав обещание. Моя милая Дао, я вернусь к тебе до того, как утреннее тепло высушит твои слезы, и ты не станешь обвинять своего дорогого Сиама в том, что он тебе лгал.

«Почему ты обо мне плачешь?» – спрошу я, хотя знаю, что ты вовсе не романтическая натура. И ты не сладкоречива – кому-то твоя манера разговаривать может показаться грубой, но меня она не коробит. По мне, ты говоришь красиво!

Я знаю, ты скажешь: «Эй, Сиам, давай без этого, ладно? Без безнадежно романтической чуши!» А я рассмеюсь в ответ на твою беззастенчивую прямоту, потому что знаю – в глубине души ты любишь меня, невзирая ни на что! «О, моя дорогая! – скажу я, – ты посылаешь мне свою любовь с утренним солнцем!»

И ты ответишь, повысив голос: «Не говори глупостей, Сиам!»

Но я и ухом не поведу. Я даже не стал бы возражать, если бы ты, захотев этого, ущипнула меня за сосок, потому что эта боль была мне так же приятна.

Я собираюсь продолжать свою прогулку, как вдруг слышу, что кто-то издалека зовет меня по имени. Из дома вышла старушка и что-то мне кричит. Она остановилась у дороги, рядом со стулом, на котором лежало подаяние для странствующих монахов, и машет рукой, словно зовет меня, но я не уверен, за кого она меня принимает. Я оборачиваюсь и вижу шагающего ко мне монаха. О, думаю я, эта старушка, должно быть, хочет привлечь внимание монаха, не мое. Я поворачиваюсь к ней с виноватой улыбкой и продолжаю идти своей дорогой.

Поравнявшись с монахом, я останавливаюсь и складываю ладони вместе, дабы выразить ему свое почтение. Прежде чем мне ответить, он смотрит на меня с некоторым удивлением.

– Куда путь держишь?

– Просто иду, отец.

– Без всякой цели?

– Ну, не совсем. Захотелось прогуляться этим утром.

– В таком случае, загляни после прогулки ко мне в храм.

– Зачем, отец?

– Там тебя ждут.

«Кто еще меня ждет? – думаю я. – И чего они ждут?»

Этот монах так странно себя ведет, говорит тревожным шепотом, стреляет по сторонам глазами. Услышав, что меня кто-то ждет, я невольно начинаю нервничать. Мгновение назад все было прекрасно. Сколь же кратким оказалось это мгновение! Теперь, благодаря ему, меня переполняет тревога. А я-то полагал, что монахи должны помогать нам избавляться от бремени тревог! И кто же, скажите мне на милость, может дожидаться меня в храме? НЕ-СМЫС-ЛИЦА! Ворчу я по-английски. Что им еще от меня нужно?

Только из вежливости я говорю монаху, что зайду, и спешу прочь. С высоты прожитых лет могу сказать, что я всегда частенько посещал храмы. Когда у меня было свободное время, я ездил по стране, чтобы воздать дань уважения Будде, сделать подношения и принять участие в разнообразных религиозных церемониях: Катхин[48], Пха Па[49], позлащении святых камней и медалей[50]. Не сомневаюсь, что я сделал достаточно и для нынешней жизни, и для следующей. Единственное, чего я не сделал, так это не выстроил гигантскую статую Будды. Может быть, монах, которого я только что встретил, хотел заиметь такую у себя в храме.

Я продолжаю идти. И вдруг вижу: на меня надвигается огромная шумная толпа. Ко мне нетерпеливо пробиваются несколько знакомых людей, они трясут мне руку и поздравляют. Но с чем? Они говорят, что поддерживают меня, что они за меня голосовали и помогли мне распространить весть о моих талантах, моей респектабельности и моей харизме. Они убеждены, что я смогу обеспечить общину всевозможными объектами инфраструктуры: дорогами, водными путями, системами канализации и пунктами сбора мусора, а также детскими площадками для их детей, и способствовать выпуску местной продукции и сохранению их традиционного образа жизни и культурного наследия. Они уверяют, что от меня исходит харизма, которая сияет сквозь мой незапятнанный облик, – а это несомненный знак того, что мне суждено добиться успеха. Они говорят мне о моем сильном положении, уверяя, что люди будут мечтать сделать ради меня все что угодно; и далее витийствуют о том, как меня будут приглашать председательствовать на различных важных мероприятиях, и как я буду пить вино из бутылок стоимостью в десятки и сотни батов, и как я буду ездить на семинары по всей стране, и как мне там будут подносить особые вознаграждения, дары и деньги за неразглашение. Ко мне на аудиенцию будут приходить бизнесмены и предлагать мне взятки, чтобы я поспособствовал их деловым проектам. Они будут совать мне в руки конверты, полные подарочных ваучеров, или спецпропуска в казино «Пойпет»[51] для меня и моей секретарши, или авиабилеты первого класса для меня и Дао. Мы будем летать на шопинг в Гонконг и останавливаться в люксовых отелях. Список продолжается… Но постойте! Что-то мне это не нравится. Все эти ухищрения бесчестны и попахивают коррупцией. Они не приведут нашу страну ни к чему хорошему!

– Но… Но, видите ли, я не могу принять ничего из этого. Братья и сестры, я понимаю, что вы мной восхищаетесь… Я это чувствую. Но это уж слишком. Кто-нибудь может мне объяснить, что тут происходит? Я весьма тронут вашим теплым приемом и вашим энтузиазмом, но прошу вас: скажите мне, что все это значит?

Кто-то выходит из толпы. Я узнаю его: это заместитель руководителя администрации округа, или сокращенно АО.

– Мои поздравления, доктор Сиам. Вы были избраны главой исполнительной власти АО подавляющим большинством голосов. Продолжайте свою полезную деятельность на благо народа, и вскоре вас изберут главой исполнительной власти провинции. Надо просто подождать! Потом о вас узнает еще больше людей, и очень скоро вас захотят сделать членом парламента. Понимаете? Кто сказал, что людям за пятьдесят уже поздно добиваться новых высот в жизни? Для политиков это только начало карьеры! – Он понизил голос, перейдя на заговорщицкий шепот. – Начните работать на благо своей партии. Начните заручаться голосами за ваше выдвижение в парламент, и вы не успеете глазом моргнуть, как люди начнут работать на вас, доктор.

Я с ним согласен. Моя благотворительная деятельность часто оставалась никому не известной. А это может и впрямь оказаться реальной возможностью посвятить себя улучшению жизни общества, о чем наконец станет известно многим. В моем возрасте, думаю, я этого заслуживаю.

– Погодите! Еще кое-что! – встрял заместитель главы администрации. – Это все носит неофициальный характер, пока вы не доложите в министерство. В данный момент вы, доктор, являетесь исполняющим обязанности главы исполнительной власти АТ. Чтобы вас официально признали главой исполнительной власти, протокол требует одобрения вышестоящей инстанции.

– Неужели? И что я для этого должен сделать?

– Доложить в министерство, – отвечает он.

Я медлю, внезапно осознав всю тяжесть охватившей меня неуверенности. Я не знаю, будет ли эта должность сопряжена с большими обязанностями. Но прежде чем я успеваю додумать эту мысль до конца, заместитель главы администрации подбивает меня действовать:

– Вам лучше пойти прямо сейчас.

Все происходит стремительно. И ошеломляющая поддержка общественности, и давление заместителя главы администрации, и мое назначение в ближайшем будущем главой исполнительной власти: завидная должность в глазах всех – от близких знакомых до рядовых граждан. Крохотное зерно сомнения растет в моем сознании, порождая вот такой довольно-таки глупый вопрос:

– А сколько времени это займет? Я имею в виду, мое посещение министерства?

– О, это займет всего минуту, – машет рукой заместитель главы администрации, словно это само собой очевидно.

Я киваю. Ну, тогда ладно. Видя мою реакцию, толпа радостно меня подбадривает. Я иду в министерство, втайне надеясь, что все быстро закончится – прежде чем солнце высушит рисовые обрезки в поле и роса исчезнет.

* Все произошло довольно внезапно, и, по правде сказать, было весьма недвусмысленным. Кое-кто, кого я знаю, без предупреждения рухнул без чувств. Он пролежал без сознания, полупарализованный, в отделении интенсивной терапии почти два месяца, после чего скончался.

Его судьба стала очередной жизнью, итог которой я мог бы подвести в одном абзаце, подобной прочим бесчисленным жизням, которые едва ли удостоились бы одного полного абзаца. Посему с чего мне беспокоиться о каком-то дядьке с несчастной судьбой: чья жизнь была долгим падением, жизнь, которой было суждено в один прекрасный день прийти к своему концу, когда он упадет плашмя на землю и больше уже не поднимется?

– Ты хочешь сочинить бестселлер? Напиши о моей жизни, – вот что он сказал мне три года назад.

Я усмехнулся. Ну вот опять. Еще один самоуглубленный тип, убежденный, будто его жизнь могла послужить первоклассным материалом для романа. Он сделал мне это предложение, как только узнал, что я – писатель.

– Не петушитесь, доктор, – ответил я. Он фыркнул и, подняв стакан с выпивкой, чокнулся со мной. – А почему бы вам самому не написать книгу? – подбодрил я его.

Я и не шутил. Я не описываю в книгах жизни других людей лишь потому, что они мне о них рассказывают, сколь бы интересными мне бы ни казались их истории. Подобного рода сказания сродни скелетам: они лишены плоти, крови, сосудов, лимфы и скрытых злокачественных клеток. Я считаю необходимым ощущать и видеть – сопереживать – персонажу повествования, а не человеку, который сам раскрывает свои правды.

Но я не мог вот так откровенно сказать ему об этом, потому что он притворился бы, что все понял, как всегда. Когда я сообщил ему, что я писатель, он счел меня литературным рабом. Возможно, он не хотел меня оскорбить (хотя я был все равно оскорблен), и ему просто хотелось побравировать своим превосходством над простыми людьми, похваставшись недавно приобретенным знанием о литературных рабах – тех, кто пишет о знаменитостях, актерах и певцах и публикует книжонки в мягком переплете. Он полагал, что простые люди никогда не смогут прийти к такому выводу: они, вероятно, думают, что все эти знаменитости сами пишут свои биографии. И он многозначительно мне подмигнул, как бы в знак того, что он-то понял, о чем я толкую. И предложил мне свою жизнь в качестве материала для, как он выразился, будущего бестселлера.

Обдумывая его предложение, я сделал вывод, что он, вероятно, считал меня своим благотворительным проектом. И, вероятно, даже не хотел, чтобы оно выглядело оскорбительным (хотя именно так я его и воспринял).

Вот почему я сказал ему, что он ведет себя как петух.

На самом деле я не был даже груб с ним. Я просто призвал его написать свою биографию: ведь он уже и сам начал обращаться к себе в третьем лице – доктор Сиам. А был ли он настоящим доктором или нет, мне лично это до сих пор сомнительно.

Г-ну Сиаму Дуангсуку пятьдесят семь лет. Род занятий: врач. У него было веснушчатое красновато-коричневое лицо, а росту в нем было 159 сантиметров. Он вошел в нашу семью в неясном статусе: друг моей матери, ее спутник по жизни, ее новый любовник. Как-то раз он спешил к себе в клинику, где ему предстояло провести осмотр пациентов. Часы показывали 14.05. Он даже не успел позавтракать. После приема последнего пациента он надеялся сделать перерыв и наконец в первый раз за день поесть. Ему предстояло заняться еще многими вещами: со вчерашнего дня, с прошлой недели, с прошлого месяца, с прошлого года его дожидалась масса незаконченных дел. В его жизни было бессчетное число дел, которые его постоянно беспокоили и которые требовалось разобрать одно за другим, главу за главой. Сидеть со своим обедом, жуя и со вздохом пытаясь обдумывать тягостную путаницу своей жизни… есть что-то замечательное в этом, в раздумьях о заботах и обязательствах, ожидающих тебя после обеда, разве нет? Сознание того, что ты сможешь разобраться с ними завтра или, возможно, после короткого сна, обнадеживает. И ты благодаришь жизнь за все эти заботы и обязательства, бремя которых она возложила на твои плечи, и еще больше благодаришь за то, что она оснастила тебя способностью разбираться со всем этим. Заботы дают тебе уверенность. Но д-ру Сиаму, однако, так и не представилась в тот день возможность впервые поесть или прожевать кусок и со вздохом обдумать бремя житейских забот. Просто и внезапно, беспощадно и неукоснительно, как написанное на обороте кредитной карточки условие, – компания оставляет за собой право аннулировать карту без предварительного уведомления, – он потерял сознание и упал. Стукнулся головой о кафельный пол, после чего перестал шевелиться.

Вот так-то, д-р Сиам. Сейчас я пишу о вас. Смогу ли я вместить в один абзац те два месяца, что вы провели в чистилище? Его суетливая мобильность внезапно изменилась, превратившись в недвижность. И я тоже изменился, вынужденный отбросить свои прежние убеждения.

Ну что ж, ладно. Таковы мои взгляды. Они принадлежат мне – его литературному рабу.

Обретенное

Как зрелость соотносится с возрастом? Я бы сказал, что они следуют по параллельным линиям, но отказываются признавать друг друга. Я так говорю, потому что чувствовал, как мой дух обретал зрелость, покуда я стремился забыть о своем возрасте. Люди с жизненным опытом согласятся, что мы хотим остаться в людской памяти благодаря своему уму и талантам, а не благодаря нашему долголетию, будь оно неладно!

Жизнь – странная штука! (Ах, простая болтовня о жизни меня веселит!), потому как перемены случаются на всех ее стадиях. Это может прозвучать банально, но правда в том, что со всеми происходят перемены.

Люди рождаются с вечной нехваткой чего-то. Мы требуем то одного, то другого. Нам надо есть, копить, учиться, а потом мы достигаем определенного возраста и начинаем жаждать вещей, которые могут удовлетворить наши интеллектуальные и духовные потребности. И по мере того как наше тело насыщается, наш голодающий дух становится все более алчным. Он поглощает все: хорошее и плохое, невзгоды и радости, темное и светлое. Способность духа к самопожиранию поразительна, мощна и неодолима. Спустя какое-то время мы начинаем ощущать себя сытыми, и наш аппетит угасает. Наши тело и дух замедляются по мере того, как мы перевариваем и анализируем впитанное перед тем, как начать отдавать, вносить свой вклад. На этой стадии мы питаемся вещами, которые вобрали в себя в молодые годы – в первую половину жизни, – и вытягиваем лучшее из этих питательных веществ, как это делают при приготовлении насыщенного куриного бульона или дорогого алкоголя. На этой стадии мы стремимся делать что-то для других. Большинство семейных мужчин готовы сделать все что угодно для своих жен, детей, родителей; но есть и такие, кто хочет помочь людям, не являющимся им родней. Несмотря на то, что они не ведают, к чему может привести их бескорыстная помощь, они уверены в ее доступности, во взаимосвязанности людей – без необходимости личного знакомства.

И оказавшись на этой стадии жизни, я ощущаю в себе мощный порыв.

Поступать на благо себе и своей семье – хорошо, но куда лучше поступки на благо других.

Но что я хочу сделать для других, для всех людей, для своих соотечественников, спросите вы. Я хочу разоблачить уродливую систему: взгляды, образ мышления и образ жизни, исковерканные ложной верой, будто люди всегда ничтожнее чего-то, всегда чему-то обязаны и всегда должны быть за что-то благодарны. Качество жизни коренится в угнетении такого рода. Система вознаграждает за покорность чувством защищенности и удобствами; люди становятся довольными, и поэтому – благодушными и пассивными. Если же они начинают задаваться вопросами о порядке вещей, система заверяет их в том, что они уже обрели привилегии в виде режима всеобщего благоденствия и щедрого попечительства, а это означает, что они не вправе требовать чего-то еще. Если же они будут настаивать и по-прежнему задавать вопросы, система перекладывает бремя разбирательства с диссидентами на другие органы: сама система мобилизует толпы своих защитников, которым внушают стремление заклеймить сомневающихся как неблагодарных. Их не станут подвергать изгнанию, но они будут прозябать в позоре внутри системы.

И как же это влияет на качество жизни, спросите вы. Это способствует развитию интеллектуальной инертности и подавляет революционный дух. Новые творческие идеи не возникают; вместо них процветают стародавние традиции, нормы и заимствованные у прошлых поколений поведенческие стереотипы. Эта извечная тенденция лучше всего и преимущественно представлена в бюрократии, в недрах которой время течет, как слабый электрический ток.

И кажется, будто нет никаких коротких маршрутов или обходных путей, потому что они представляются лазейками для коррупции. Однако на самом деле в величественном храме бюрократии есть одна всем доступная дорога и есть непрямая тропа, которой пользуются все деловые люди, чтобы тайно контролировать систему. Большинство людей не в курсе существования этой другой тропки: она как прорытый термитами ход внутри структуры, кажущейся прозрачной и незамысловатой.

Те, у кого есть ключ к тайному знанию (и в наши дни таких становится все больше), расценивают его как благоприятную возможность – как привилегию, доступ к которой есть у немногих. Сама система создает эту привилегию, сознательно или бессознательно, и вознаграждает тех, кто стремится ею завладеть. Те, кому это удается, ощущают в глубине души чувство превосходства, в то время как посторонние (а таких в наши дни немало) могут лишь жаловаться да зеленеть от зависти. Подобная зависть захватила сердца и умы жителей этой страны. Успешные индивидуумы в нашем обществе (какое это несчастье для них, что их успехи, как правило, признаются лишь за пределами страны, гражданами которой они являются) становятся объектом презрительного отношения со стороны сограждан, которые норовят ужалить их своими ядовитыми языками: «Какие же они надменные!» Их обвиняют в том, что они протачивают себе термитные ходы к успеху (на который у них не было бы ни единого шанса, если бы они оставались на узкой и прямой тропе!), и подобные обвинения основываются не на чем ином, кроме как на ценностях, производимых и поддерживаемых в пределах нашего храма бюрократии. А если кто-то достиг международных успехов, то их порицают как неблагодарных граждан: «Ну и проваливайте за границу! Зачем вы вообще сюда вернулись?»

Видите: люди в нашей стране злобны и завистливы – не по своей природе, а будучи продуктом системы, которая и привила им подобные мысли. Те, кто хочет получить доступ к термитным ходам, те, кто алчет привилегий, почему бы им не быть просто добрыми самаритянами и не сказать другим правду – что обходным путем может воспользоваться любой? Зачем приберегать эту тропу для их маленькой клики, а не предоставить всем доступ к ней?

Таков их способ сакрализировать правила и предписания, превратить их в монолит (для лишенных привилегий, кто не имеет доступа к термитным ходам). И тем не менее такие вгрызаются в эти правила и предписания, выхолащивая их. Они довольствуются своими написанными текстами, интерпретируя и применяя их так, чтобы потворствовать своим личным интересам, покуда простолюдины вынуждены преклоняться перед святостью буквы закона.

В студенческие годы я усвоил, что люди живут по закону. Посему, значит, закон должен формулироваться, исправляться и дополняться людьми. Законы же, сочиняемые властями предержащими, незаконны и не должны применяться, а власть предержащие, которые незаконно применяют такие законы, обязаны этим своим законам следовать. Но большинству это неизвестно. И вместо того чтобы взять в свои руки контроль над законами – применять их во имя справедливости, – они им покорно подчиняются. Люди должны утвердить свое право и свободу использовать закон и объявить его своим, а не робеть перед ним.

* * *

Это приводит меня в уныние, но позвольте привести несколько примеров из двух разных периодов моей жизни.

Студентом я работал на почасовой ставке. В те дни я жил в храме в Кхлонг Тхоме. Каждый день после занятий я бродил по узеньким аллеям, которые находил по-своему весьма очаровательными. Туда посылали разнообразные бракованные товары – всякую всячину, которую требовалось отремонтировать или разобрать на части. Сломанные механизмы ремонтировались, все, что не подлежало ремонту, выбрасывалось, все прочее сохранялось на запчасти. Сильно поврежденный автомобиль мог не подлежать восстановлению, но отдельные его компоненты – дворники, бампер, рулевое колесо, болты, какие-то части двигателя – были целыми и вполне пригодными для последующего использования. В целом автомобиль мог быть рухлядью, конечно, но вот такие маленькие детали можно было спасти и дать им новую жизнь. Можно сказать, что в Кхлонг Тхоме работали своего рода хирурги, реаниматоры. Эти работяги были словно шаманы-акушеры подземного мира, обладавшие чудодейственным животворящим знанием.

Меня поражало подобное ноу-хау. Проработав в Кхлонг Тхоме какое-то время, я смог стать подмастерьем. Это сборище акушеров помогло мне овладеть искусством восстановления и продажи запчастей, извлеченных из поврежденных автомобилей и механизмов. Время шло, я приобрел много новых навыков, позволивших мне придумывать и создавать нечто совершенно новое путем соединения одних деталей с другими. Я смастерил пульт дистанционного управления, работавший со всеми марками телевизоров. Позднее я сумел декодировать сигналы и создать приставку для кабельного телевидения. Такова была моя эволюция: так я приобрел необыкновенные способности, благодаря которым знаменит во всех уголках мира.

Подобного рода знание возрождает рабочий класс, и от него поистине всем нам огромная польза. Оно защищает нас от крупных корпораций, стремящихся эксплуатировать трудящихся и монополизировать промышленность. И довольно скоро все наше общество ощутило последствия наших действий. Нас обвиняют в проведении незаконных и нечистоплотных бизнес-операций, порицают Кхлонг Тхом, называя его прибежищем воров, нарушителей закона и похитителей авторских прав. Против нас пытались настроить других бизнесменов, изображая нас эгоистичными, бесстыжими скрягами-эксплуататорами. (Но кто кого на самом деле эксплуатирует? Это вы нас эксплуатируете, требуя от нас умопомрачительных выплат в виде отчислений за авторские права, а потом используете эти деньги, уплачивая налоги для легализации собственного бизнеса. Эти налоги идут правительству и тратятся на общественные блага в стране, которая заявляет, что живет за счет «чистых» денег, чтобы заставить вас поверить, будто ваш финансовый вклад важен. И вы чувствуете, что вам все должны. Что же до нас – рабочего класса, – вы видите в нас источник проблем, людей, которые тащат эту страну назад: а все потому, что правительство не получает от нас ничего. Но это ложь, и правительство хочет, чтобы вы в нее поверили.) Факт в том, что все должны платить налоги. Это странно. Когда вы едите в ресторане, вы же не жалуетесь, что вам приходится платить и НДС, и взнос за обслуживание. Но что, если владелец уличной закусочной захочет взять с вас за порцию еды 17 % сверху? Не сомневаюсь, вы поднимете хай, уверяя, что продавец воспользовался вами в угоду своей алчности! Но мы слишком маленькая группа, чтобы требовать чего-то в столь цивилизованной форме. (Вы бы подняли хай по поводу 17 %-ной надбавки, на которую у нас, скажу сразу, нет права, точно так же как вы возмущаетесь по поводу наших «фейковых» спутниковых антенн и приставок для кабельного телевидения.)

Черный рынок, торгаши грязными подделками… Вы говорите о классе работников, которых оценивают люди, считающие себя принадлежащими к элите: это такого рода люди, которые поднимают шум из-за того, что им приходится платить больше налогов, чем тем, кто лишен их привилегий. Но только они быстренько затыкаются, когда им удается свои налоги уменьшить.

Уличные торговцы! Пусть они включат в цену своей еды НДС и добавят сверху еще 17 %! Наши официанты – иностранцы (хотя вы называете их иммигрантами), наши шеф-повара готовят блюда, вдохновленные их национальными кухнями (они же не просто прошли какой-то курс за границей: они предлагают вам подлинный пир, приготовленный в духе гастрономических традиций их матерей), и взгляд на народную культуру из придорожной забегаловки – такой же подлинный (а не постановочный). А они обзывают наш мир подделкой.

Они осквернили наш мир. Они заклеймили его как не соответствующий стандартам, превратили наши жизни в настоящий петушиный бой. Они донимают нас своими законами и вбивают, словно молотком, свою этику в наше сознание, чтобы оправдать свою власть. Да, и не забудем про их предрассудки: наши контрафактные и незаконные изделия принадлежат миру призраков! Эти запасные части украдены у мертвецов, которые все еще могут предъявлять на них права владения – даже из загробной жизни! Они утверждают, что мы их похитили, что беспокойные духи мертвых обретаются в наших изделиях и в любом, кто их унаследует. Подобные измышления заставляют вас содрогаться до глубины души, но вы, богачи, по-прежнему завсегдатаи роскошных отелей, обставленных антикварной мебелью. Вот это столетнее тиковое дерево, возможно, было украдено из какой-нибудь деревеньки, как и это изваяние головы Будды периода Дваравати[52], и этот древний меч из Аютии (познавший вкус крови многих врагов его владельца), и эта вековая цветочная ваза, и эта подушка ранней эпохи Раттанакосин. И вот вы тут, мирно спите в своем кондиционированном номере люкс, не потревоженные яростью духов, у которых было похищено их имущество.

Две похожих сумки – одна из них стоит сотни тысяч батов – изготовлены работниками с копеечной зарплатой одной и той же фабрики в Китае. Одну выносят через парадный вход, чтобы продать на экспорт, а другую, объятую мстительными духами, втихаря умыкают через черный ход. Их новых владельцев будут преследовать упыри закона, как и постыдное отсутствие совести и морали: но никому нет дела до зарплат работников в Китае. Компания-производитель сумок, может быть, намеренно переместила свое производство в Китай, отыскав там дешевую рабочую силу, после того как их правительство повысило размер минимальной заработной платы. Тем не менее стоимость этих сумок продолжает стремительно расти, стараясь догнать растущий обменный курс валют на мировом рынке. Так мы имеем дело с призраками законов и упырями международного права, но не замечаем и тени призраков дешевой рабочей силы!

Вот что особенно приводит меня в уныние. Это и – вишенка на торте! – снисходительное отношение. Они распространяют порочащие нас слухи, мол, во имя креативности. Они говорят, будто Кхлонг Тхом – это «типично тайское» явление, потому что наши подделки лишены «оригинальности». Они уверяют, будто тайцы поднаторели в подделках, что мы лучше всего работаем на подпольных производствах, но не так хороши в легальной деятельности. Какое беспочвенное обвинение!

По мне, мастерская в Кхлонг Тхом – наиболее оригинальное предприятие из всех подобных, бесспорное воплощение тайства. Это все равно как мы говорим на английском. Мы всегда восхищались теми, что мог говорить с чистым британским или американским прононсом, но это было раньше. Какая тут может быть оригинальность, если мы говорим на иностранном языке без даже легкой примеси нашего родного языка? И почему так получается, что тайцы стесняются своего акцента, но спокойно позволяют телеведущим изъясняться с претенциозным выговором? Дело дошло до того, что они уже не могут ясно говорить ни на английском, ни на тайском, так что более невозможно определить, кто они по национальности и даже на каком языке они говорят.

Возьмите, к примеру, индийцев. Они приучили весь мир к индийскому акценту. В их английском слышатся интонации их национальных корней и культуры. А тайский английский – монотонный, плоский: каждая фраза, каждый слог одинаково артикулируются, как мы частенько слышим из уст таксистов, уличных торговцев, киоскеров и официанток в барах. Тайский акцент должен быть широко распространен и признан. Это акцент угнетенного большинства*. Тем временем наши угнетатели отчаянно пытаются имитировать западных людей. Но знают ли они, что нашим монотонным акцентом восхищаются те, на кого они взирают снизу вверх. Эти западные представители знают, что их так привлекает, и в свою очередь, они знают, какого рода людей привлекают они.

Всех, кто до сих пор стесняется своего монотонного акцента, но кому комфортно, словно стае попугаев, подражать представителям Запада? И кто же, позвольте мне спросить, в конечном счете достоин большего уважения?

Попугаи вроде вас только и обвиняют нас в изготовлении подделок, потому что вам внушили, будто ваши подражания безупречны. Вы слишком уверились в том, что наши подделки лишены оригинальности: мы восстанавливаем изделия не ради имитации, а ради общения друг с другом. И из-за этого вы облыжно клевещете на нас во имя креативности. Вы изображаете нас бестактными подражателями. Бестактными, беззаконными, безбожными – не то что вы!

Но попытайтесь поставить все с головы на ноги! Выверните свою эстетику!

И вы удивитесь, насколько иначе выглядит все в нашей перспективе!

* Много лет назад, примерно в половине седьмого вечера, моя мать вернулась домой с незнакомцем.

Это был дородный мужчина в светло-зеленой рубашке с длинными рукавами, аккуратно заправленной в черные брюки, подпоясанные кожаным ремнем. На ремне у него висели два мобильных телефона в чехлах. Оттопырившиеся карманы были забиты всякой всячиной, а в нагрудном кармане рубашки лежали очки, сложенные клочки бумаги, конфеты, какая-то мелочь, а еще из него торчали банкноты. На груди у него болтались сумки на ремешках, которые каким-то образом отражали его беспокойную натуру. Еще он нес в обеих руках пакеты с едой. Должен признать, что в тот раз, впервые его увидев, я принял его за коммивояжера.

Мать представила мне д-ра Сиама как своего «коллегу». Не знаю, догадывались ли о чем-то мои братья, но слово «коллега» для меня сразу же стало значить нечто большее. Я уверен, мой старший брат, засвидетельствовав эту ситуацию, смог бы сразу сказать, что это новый любовник матери. Но мой старший брат не жил с нами. Он жил в Бангкоке, а мой младший брат, Майтри, сидел в тюрьме. И оба они не знали, что происходит у нас в семье.

Мать прошла на кухню и переложила еду из пакетов в миски, нарочито оставив д-ра Сиама и меня наедине, чтобы мы познакомились.

– Садитесь, доктор, – предложил я и придвинул к нему бокал с бренди «Ридженси».

Я не люблю крепкие спиртные напитки, но я люблю пить вино. Иногда стаут, в зависимости от ситуации. В тот день мне хотелось стаута, и я выпил немного, дожидаясь, пока открытое вино подышит. Я праздновал, что банк одобрил мне займ на строительство дома.

Д-р Сиам, усевшись, сразу принялся болтать.

– О, это прекрасно, что ты пьешь стаут! Банка стаута в день полезна для здоровья. Особенно для кровообращения и работы сердца!

Сказанное им поначалу прозвучало достаточно резонно, но потом его занесло в сторону.

– Все сорта немецкого пива превосходны. Немцы пьют пиво каждый день, чтобы стимулировать работу сердечной мышцы. Когда я там жил, то заметил, что все пьют пиво. – И он взглянул на меня, словно ожидая подтверждения своих слов. – Немцы любят пиво, а французы – вино!

Он нервно подхватил пивную бутылку, вынул лежавшие в кармане рубашки очки (при этом из кармана вывалилась смятая бумажка в сто батов, но он сделал вид, что не заметил), надел их на нос и, прищурившись, стал читать этикетку. Потом воскликнул:

– «Гиннесс» – превосходное немецкое пиво!

Мимо! Он поставил пиво на стол и схватил бутылку вина, которую я только что откупорил.

– О! Это же первоклассный кабинет из Франции!

Опять мимо! Или он оценивал предмет мебели? Это же каберне – каберне совиньон! А само вино? Австралийское. Он снова перевел взгляд на бутылку стаута.

– Тебе известно, в чем особенность стаута? Все дело в цвете, который получается благодаря куриному супу. Вот почему он черный.

И третий раз – мимо! Это была просто пытка. Неужели этот дядька и впрямь доктор?

Я не придирчивый. Я понимаю, что ему просто хотелось произвести на меня впечатление. Но это его последнее замечание насчет куриного супа вывело меня из себя. Я смотрел на него, всем своим видом давая ему понять, что я последний человек на земле, кто способен оценить его дурацкие шутки. «Ты можешь вести себя как идиот где угодно, но только не здесь. Уж я об этом позабочусь!» – безмолвно сообщил я ему.

Он слегка отпрянул и издал нервный смешок. После чего продолжал как ни в чем не бывало молоть языком, словно ничего из того, что сейчас произошло, никоим образом его не покоробило. Но что же в нем было такого, что так действовало мне на нервы?

Мне почему-то не нравилось его лицо. Не то чтобы я смотрел на него снисходительно, или презрительно, или как-то еще, но что-то в нем меня нервировало: его беспокойная манера раздражала, как назойливая муха. Но он ведь был новым любовником моей матери. Мне нужно было вести себя с ним уважительно и не позволить ему ударить лицом в грязь.

С того дня д-р Сиам стал захаживать в наш дом почти каждую неделю, и так продолжалось несколько лет. Он готовил нам еду, ужинал с нами, выпивал с нами – особенно с Майтри. После отсидки срока Майтри получил от матери строгое внушение насчет выпивки, но именно на этой почве д-р Сиам и решил завоевать Майтри. Он заявил:

– Если этот молодой человек хочет выпить, пусть пьет дома, где мы можем за ним присмотреть. Прошу тебя, моя дорогая Дао!

Он часами без умолку хвастался Майтри своим опытом активного отдыха под открытым небом. У них была одинаковая тяга к мужским увлечениям вроде походов: оба любили спать в палатке, рыбачить. Они были знакомы всего-то полгода, как стали проводить вместе время, словно закадычные друзья – ходили на пляж, выпивали на берегу моря, околачивались в лаунж-барах и в караоке.

Вот так д-р Сиам и подружился с Майтри: прочитав его мысли, угадав его желания. Он старался вести себя непринужденно, обращаясь с ним, как верный друг или старший брат – став для него самозваным отцом. Можно было лишь поражаться тому, насколько оба были похожи. Оба любили подначивать друг друга и соревноваться, кто быстрее осилит целую бутылку виски. Им нравились грубости, они смеялись над похабными шутками и почти каждую неделю пили до рассвета.

Во время первых своих визитов к нам д-р Сиам демонстрировал множество своих «талантов», так что мы и забыли, сколько их у него было. Он пересказывал нам столько случаев из своей жизни, что, казалось, в них действовали сотни и тысячи разных людей. Не было ничего, чего бы он не знал, ни одной житейской ситуации, в какой он бы не побывал: создавалось впечатление, будто он мог находиться в нескольких местах одновременно. От создания пульта дистанционного управления, который подходил ко всем маркам телевизоров, до предсказания, кто станет нашим следующим премьер-министром, – он все умел и знал все: и площадь всех не засаженных лесами земель в мире, и количество скандалов, в которые замешаны знаменитости, и сюжет последней серии популярной мыльной оперы. Он даже демонстрировал нам способность чтения судьбы по линиям ладони. Начал он с чтения ладони матери, сказав, что ее ожидает успех и процветание, потому что в центре ее ладони сидит дух-хранитель.

– А где это у нее в центре ладони сидит дух-хранитель? Я что-то его не вижу, – заметил я.

Но он поспешно ушел от моего вопроса, сказав, что выразился в метафорическом смысле, а потом приложил ладонь матери к полу и сел на нее.

– Ах ты, хитрюга! – воскликнула мать и покраснела, а мне стало неловко.

Не могу отрицать, что от его эксцентричного поведения в нашем некогда пустом доме стало как-то светлее. Моя мать, как ни странно, казалась счастливой. Она верила всему, что рассказывал ей д-р Сиам. Когда в моду вошло лечение стволовыми клетками, мать стала его первым источником обогащения. Он взял у нее пробирку крови и оставил на несколько дней, дожидаясь осадка. Он уверял, что отправит эту пробирку в Германию, где из этого образца сделают лекарство, которое впоследствии снова впрыснут ей в кровь.

– Лучшее лекарство для тела – его собственные клетки! – изрек он.

Доказательств этим словам не было, но мать заверила нас, что боли в суставах у нее прошли и она чувствует себя бодрее, лучше. Я не знаю, может быть, это было обычное плацебо.

Как-то вечером я заехал к матери и, увидев, что она, как всегда, выпивает с д-ром Сиамом, составил им компанию. Мне тогда было нехорошо: спина страшно болела. Я работал сверхурочно на заводе, и в конце концов физические нагрузки дали о себе знать. И вот, когда я сидел с ними и выпивал, мой позвоночник внезапно пронзила такая острая боль, что я даже взвыл. Д-р Сиам попросил меня лечь ничком и стал меня массировать, пытаясь снять напряжение со сведенных мышц спины. Его движения были уверенными и сильными, а причиняемая им боль даже приятной. Потом он попросил меня сесть, скрестив ноги, и вытянуть руки над головой. И вдруг он с силой дернул обе мои ладони вверх, и я услыхал, как мой позвоночник затрещал по всей длине. Я ощутил необычайную легкость в теле – и боль прошла.

– О, – простонал я и стал его благодарить. – Вы тот, кого на английском называют хиропрактиком.

– Я больше чем хиропрактик, молодой человек, – ответил он, заговорив на своем родном диалекте. – Массаж, который я тебе сделал, придуман в Ват Пхо[53]. Этим вашим хиропрактикам надо лететь туда на самолете из своих стран, чтобы научиться таком массажу.

(Вышеприведенные суждения принадлежат Читчаю.)

Выбор пути

Другая вещь, приведшая меня в уныние на втором этапе моей жизни (о которой я чуть не забыл вам рассказать), случилась, когда я вернулся домой из-за границы. Я стал интересоваться современной медициной. Позвольте сказать вам: к каждому шагу в моей жизни я отношусь предельно серьезно. Если уж я настроился что-то изучить, я брошу на это все силы моей души, и мне плевать, что думают об этом другие, пусть даже говорят, что я ни на что не годный сумасброд.

Мир полон удивительных историй и вещей, которые следовало бы узнать получше. Тогда почему мы должны ограничивать себя лишь какой-то одной сферой знаний или вооружаться лишь одним набором навыков? Это же пустая трата жизни, но это, безусловно, полезно государству, которое не хочет, чтобы люди переезжали или часто меняли работу по своей прихоти. Оно хочет, чтобы все мы знали свое место, чтобы у них все стояло на закрепленных местах как можно прочнее.

Как же это обременительно – пытаться объяснить такого рода вещи. Кто-то говорит, будто я выуживаю конспирологические теории из воздуха. Как-то я пытался это объяснить своем брату Таю*, который, стоило мне открыть рот, сразу же скорчил презрительную рожу. Сомчай** тоже выглядел так, словно ему пытаются насильно засунуть в рот горькое лекарство. Эти двое не слишком верят в то, чем я занимаюсь; точнее сказать, они не верят в меня. Впрочем, ирония в том, что в глубине души оба надеются получить свою долю прибыли от моего рискованного бизнеса. Как только они почуют успех, оба сразу же начнут рыть землю.

Мир радикально изменился. В наши дни время не тянется так же долго, как при жизни наших матерей. Новое постоянно возникает то тут, то там, во всех уголках планеты, наперебой приковывая к себе внимание, сколь бы мимолетными эти новшества ни были. Давно миновали дни, когда новый фильм мог идти в кинотеатрах целый год, или музыкальный альбом мог продаваться миллионами экземпляров. У всех есть шанс привлечь внимание публики, но лишь на несколько минут. В самом деле, время в наши дни исчисляется минутами – не месяцами, годами или десятилетиями. Продолжительность жизни у нас, людей, сократилась. Готов допустить, однако, что я тоже сыграл в этом свою роль, вызвав эту инертность и деградацию – благодаря своему изобретению универсального пульта дистанционного управления. Я создал удобный девайс, недооценив, насколько безответственными могут быть люди: недооценив их способность убеждать себя, что пора остановиться, что всего стало слишком много. Комфорт оказывает на тело стагнирующее действие. Части тела, которые должны бы свободно двигаться, вынуждены совершать повторяющиеся движения и действуют как машины. Итог – никудышное здоровье. Я пережил и это тоже. Вместо того, чтобы стимулировать обмен веществ, тело, слишком длительный период находящееся в состоянии покоя, аккумулирует в себе различные недуги и болезни. Все начинается с болей в мышцах, костях и суставах, которые приводят к несварению, бессоннице, повышенному уровню холестерина; затем возникают проблемы с легкими, печенью, почками и так далее. Наше физическое состояние ухудшается, потому что мы ведем неподвижный образ жизни – вот почему люди в наши дни заболевают и умирают гораздо быстрее, чем их предки. Вместо того чтобы идти в ногу с миром, мы сидим на месте, уповая на свои пять чувств. В этом, скажу я вам, и заключается главный кризис нашего времени.

Я поехал в храм Ват Пхо, чтобы овладеть там навыками традиционного тайского массажа, и все мои мышечные боли исчезли. На меня произвел большое впечатление этот способ оздоровления, исцеления и восстановления тела. Он может показаться самым обыкновенным, но на самом деле он весьма изощренный, более того, весьма сложный. Он имеет дело как с физической, так и с духовной сферами, приводя их в гармоническое единство ради доброго здоровья. Доброе здоровье приводит к ментальной релаксации и к позитивному мышлению, а все это обуславливает хорошее качество жизни. Вот в чем состоит динамика этих процессов. Получив там несколько сеансов массажа, я решил записаться на курс. Я закончил курс в течение года и стал экспертом в данной области. Это было началом моей физической интроспекции, изучения всего, что находилось внутри моего тела. Мои подкожные изыскания позволили мне увидеть, как взаимодействуют мышцы, как взаимосвязаны кости, суставы, связки и внутренние органы. Внутреннее строение человеческого тела чудесно: это целый микрокосм, это вселенная в миниатюре.

Прежде чем обратиться к медицине, я изучал право. Это образование я получил в стенах университета. В другой стороне – как говорят англоязычные, – я был инженером-конструктором пульта дистанционного управления и специалистом по традиционному тайскому массажу, а сейчас я изучаю тайскую ботанику. Все эти профессии – лишь этапы на пути к крупным достижениям. Я знаю, что современная медицина активно изучает терапию стволовыми клетками, которая включает в себя извлечение клеток из нашего тела с целью создания лекарства. Наше тело состоит из доброкачественных и злокачественных клеток – грешников и святых, находящихся в состоянии постоянной борьбы друг с другом. Разве это не удивительно? Такое впечатление, что в наших телах существует целая вселенная! Я решил отправиться учиться за границу и очень скоро привез с собой в Таиланд все эти знания, чтобы применить их на благо моих сограждан.

Я спросил Сомчая:

– Послушай, парень, не хочешь создать со мной совместное предприятие? Стволовые клетки – это же чудо современной медицины!

Мы дружили с Сомчаем много лет, и он согласился, хотя, похоже, я его не слишком убедил. Я ощущал обуревавшие его сомнения. В тот же день я встретил Дао… О, моя возлюбленная Дао, мы встретились впервые… сохраним в тайне наши слова и пусть они останутся секретом… я увидел ее на рынке и спросил у нее, как жизнь, потому что прошло больше двадцати лет с того дня, когда мы виделись в последний раз. Она ответила, что у нее все хорошо и что большую часть времени она посвящает своим малышам (хотя все они уже выросли настолько, что собаки могли лизнуть их за задницы). Еще она сказала, что ее муж умер, – и это известие меня удивило. Я спросил, как это произошло, на что она просто ответила, что смерть она и есть смерть, и нечего тут обсуждать. Она пригласила меня заглянуть к ней как-нибудь, и я пообещал зайти.

Вот так мы снова сблизились. О, Дао. Милая девушка, жившая, не зная любви. Но любовь – это все, что я могу тебе дать.

Я сказал ей: «Дао, ты через многое прошла. Мне есть что тебе сказать. Но ты можешь не сразу поверить моим словам. Я лишь прошу, чтобы ты меня выслушала и сама решила, говорю я тебе правду или нет.

Дао, взгляни на меня: посмотри на мое лицо. И скажи мне: я выгляжу постаревшим? Ведь не выгляжу, верно? Я выгляжу ничуть не старше, чем десять лет назад, когда мы последний раз виделись, да? Посмотри на мою голову. У меня по-прежнему густые волосы, и они черные (в отличие от прочих лысеющих дядек). Кожа на моем лице гладкая и красивая (эти пятнышки у всех появляются с возрастом). Как такое возможно? Мое тело обладает способностью самоизлечиваться. С помощью чего? Клеток! Мои клетки – вот лекарство для моего тела. Это передовой рубеж современной медицины, это куда более продвинутый метод лечения, чем все виды терапии, предлагаемые в больницах. Вот видишь, я лечу сам себя, используя собственные клетки, которые мне присылают из Германии. Это будущее медицины, благодаря чему люди смогут жить больше ста лет!

Один укол – и ты тотчас ощущаешь прилив энергии. Мы с моим другом только что открыли свою клинику. У большинства наших пациентов, получивших лечение стволовыми клетками, улучшилось состояние. Эта терапия может излечивать любые болезни, и пациенты часто возвращаются к нам для прохождения регулярного курса лечения. Те, кто страдал от подагры, говорят, что их суставы восстановили подвижность и больше не болят. Органы, которые еще недавно плохо работали, теперь вновь функционируют нормально. Родственник одного нашего пациента признался, что после лечения у того прошел паралич. Этот способ эффективен и для лечения хронических заболеваний вроде мигреней или анемии. Даже здоровые люди могут воспользоваться благотворными преимуществами этой терапии, поскольку ее можно применять в косметических целях. Один укол творит чудеса: дряблая сухая кожа чудесным образом восстанавливает упругость, становится мягкой и увлажненной; бледная или желтушная кожа лица становится розовой и сияющей. В отличие от рекламируемых по телевизору таблеток и кремов, которые обладают поверхностным действием, стволовые клетки восстанавливают тело изнутри! Ваше ментальное и физическое здоровье исходит непосредственно из вашего организма!

Ты можешь спросить: если это настолько фантастично, почему же лечение стволовыми клетками до сих пор еще такая редкость? Почему его не назначают в больницах? И почему мы пока сохраняем в тайне работу нашей клиники? Начнем с того, что и мои пациенты тоже поначалу относились к этой терапии довольно скептически. Позволь объяснить, что это лечение – западное изобретение. Швейцарское, говоря точнее. Возможно, ты слышала, что швейцарцы живут довольно долго и почти никогда не болеют. Врачи в Германии также заинтересованы в этой терапии, и они продвинулись с ней далеко вперед. В настоящее время лечение стволовыми клетками пользуется большой популярностью на Западе: более того, оно официально признано в ряде стран.

Поговори с лучшими врачами Таиланда. Им всем известно это лечение, и все же у нас оно не находит широкого применения. А все потому, что оно не получило одобрения Медицинского совета Таиланда. А тебе известно, отчего так? Погоди – сейчас объясню! Лечение стволовыми клетками еще многие годы не станет общепризнанным, несмотря на то что его преимущества намного перевешивают возможные риски, несмотря на то что оно признано медицинскими советами многих стран. И почему же Медицинский совет Таиланда никак не может определить, как разрезать этот пирог на всех? Врачи, больницы, фармацевтические компании, министерство здравоохранения – все готовы биться за этот многомиллионный бизнес. Они готовы предпочесть свою долю здоровью людей. Теперь понимаешь? Все лучшие врачи в данной области это понимают. И я один из них. Но я не являюсь выгодоприобретателем. Единственная выгода, которая меня заботит, – это здоровье моих пациентов. Люди должны заботиться друг о друге, но многие врачи сегодня перестали быть преданными духу своей профессии! Вот почему я готов идти на риск, сам привозя это лекарство, применяя его в своей клинике и путешествуя за тридевять земель, чтобы предложить его людям. Это рискованный бизнес, но он необходим. Ведь каждый человек имеет право доступа к базовому медицинскому обслуживанию. Это известно всем хорошим врачам. А известно ли тебе, что ряд клиник и больниц были закрыты, потому что они втайне предлагали пациентам этот метод лечения? И врачи были лишены лицензий за применение незаконных лечебных практик. Их обвинили в шарлатанстве. Но в этой терапии нет ничего плохого, за исключением того факта, что Медицинский совет Таиланда никак не может прийти к согласию относительно того, как поделить прибыль. Когда власти не одобряют тот или иной метод лечения, он объявляется незаконным или неэтичным, как сегодня объявляют лечение стволовыми клетками.

Позволь привести тебе другой пример. То же происходит с уличными проститутками или массажистками в массажных салонах. А в чем же разница, спросишь ты. И те, и другие предлагают сексуальные услуги, но уличных проституток скорее арестуют, потому что другие находятся под охраной закона. Так же обстоят дела и с казино: в каких-то странах они действуют легально, а в других они нелегальны. Легальными они являются в тех случаях, когда правительство может выкачивать из них деньги. Но, возможно, эти примеры слишком мрачного свойства. Ладно, тогда скажем по-другому. Фабрика производит два вида рыбного соуса: оба выпускаются в рамках одного и того же производственного процесса, но один соус зарегистрирован и одобрен правительственным агентством по контролю за продуктами питания, а другой – нет, и по этой причине объявлен непригодным для употребления. Агентство предупреждает общественность, что второй вид соуса может быть заражен вредными веществами, в то время как первый считается абсолютно безвредным. А теперь позволь спросить: что же определяет законность? Определенно не качество рыбного соуса или производственного процесса. Ты понимаешь, о чем я?»

Вот так я объяснял Дао положение вещей, а она слушала меня внимательно, кивая каждому моему слову. Она не была похожа на других: она была единственная, кто верил в меня, в мое дело. Вот так мы и стали спутниками жизни.

* Как можно верить этому никчемному болтуну? Возможно, он добился в жизни больше меня, но лишь потому, что настоятель обеспечил ему возможность учиться в Бангкоке. К сожалению, гламурная жизнь в столице его испортила. Я всегда сомневался, что он смог до конца пройти хоть один курс из тех, за которые он хватался. До сего дня я ни разу не видел ни одного его диплома или сертификата. Он всегда обожал грандиозные, но авантюрные идеи. Обожал он и помпезные слова и термины, используемые для критики нашей общественной и политической системы. У нас уже есть демократия, так, может быть, его вечное критиканство подразумевает иной вид управления!

И не забывайте: однажды его уже обвиняли в коммунистических настроениях, и он был вынужден бежать в лес[54]. После того как правительство его помиловало, он ни в малейшей степени не испытывал никаких угрызений совести. Чего же он в действительности хочет от жизни? Почему он не нашел себе приличную работу и приличную жену, не стал добропорядочным семьянином и не прекратил витать в мире фантазий? Не перестал быть баламутом? Он всегда был возмутителем спокойствия в обществе – занозой в одном месте. Он не умел прочно стоять на ногах, вечно менял одну работу за другой. Он так и не обрел надежного места в жизни, у него был пунктик: во всем винить правительство, критиковать судебную систему и армию, которая защищает нашу страну от внешних врагов. Он никогда не знал своего места. Мне стало известно о множестве связанных с ним скандалов от его друга Сомчая, который частенько звонил мне и рассказывал о них.

Однажды он свалился на меня нежданно-негаданно. Вообще-то он пришел на тайное свидание с женщиной, жившей со мной по соседству. Вел он себя как-то подозрительно, запретив мне рассказывать матери, что он оказался поблизости от нашего дома. Мой брат – конченый неудачник, и я не могу понять, почему мать до сих пор в него верит. Однажды он признался мне, что собирается уйти в политику, чтобы помогать людям и исправить систему. Я лишь посмеялся над ним. О, боже ты мой! Еще совсем недавно он нападал на систему и на наших политиков, а теперь вдруг решил сам стать политиком. Как я и сказал: никчемный неудачник. Но в любом случае, хорошо, что он продемонстрировал свое истинное лицо. Он форменный неудачник – и никто иной.

(Вышеприведенные суждения принадлежат Таю, брату Сиама.)

** Сиам был парень амбициозный. Он часто себя переоценивал. Все знали, чего стоит этот краснобай, вечно рассказывавший всякие напыщенные небылицы. Он был тот еще лжец, умевший сделать из мухи слона. Десятки он превращал в сотни, сотни в тысячи, а уж свои сказки поворачивал и так и эдак и выворачивал наизнанку. Те, кто плохо его знал, могли попасться на удочку его красноречия: для неопытного уха все его россказни звучали довольно убедительно. Я уж не знаю, какие такие идеи он внушил Дао. Он на пару лет исчез с моего радара, а потом вдруг заявился ко мне с очередным грандиозным проектом. Он в мельчайших подробностях поведал мне о своем открытии так называемого фонтана вечной молодости. Поначалу его слова меня встревожили, но потом я стал его внимательно слушать.

– Бескрайняя вселенная начинается внутри нас, – вещал он. – Чтобы понять вселенную, нам нужно изучить ее чертеж – наше собственное тело. Сложная система наших генов – это микрокосм. В стародавние времена не было такого понятия, как современная медицина; травы и растения были единственными лекарствами. Современная медицина возникла много позже. Как мы знаем, сегодняшние антибиотики могут лишь замедлить развитие болезней и предотвратить их распространение, но они не могут полностью их излечить. Мы с тобой, как врачи, это знаем. Современная медицина – это еще и политика: она тесно связана с властью и деньгами. И посему лечение людей становится второстепенной заботой. Тело может само себя вылечить, так что ключ к долгой жизни находится в нас самих.

Сиам пытался убедить меня во многих вещах, начинал он с сотворения человека и ботаники, после чего перекинулся на эпоху Будды (святотатство!). Его повествование перескакивало с одного на другое, охватывая промежуток между Античностью и последними пятьюдесятью годами современности. Он вещал о набожных лесных монахах, которые всю жизнь жили в джунглях и никогда не знали никаких болезней. Эти монахи, уверял он, были способны установить время своей смерти и творить чудеса со своими телами, так чтобы те, подобно египетским мумиям, не разлагались.

– Великий Будда открыл тайну, которой следовали все его ученики, – продолжал Сиам. – Эта тайна была даже записана в книге «Трипитака» – «arōgyā paramā lābhā», – и монахи должны были жить в соответствии с ней.

Он взглянул на меня и сжал губы, словно стараясь не дать тайне вырваться из его рта.

– Пей ежедневно по стакану своей мочи – и никакая болезнь к тебе не пристанет!

Я поморщился от омерзения и смущения, а он продолжал:

– Новым монахам было рекомендовано соблюдать следующие четыре обязательства: первое – собирай подаяния. Второе – носи монашеское одеяние. Третье – живи под деревом. И четвертое – пей лечебный эликсир.

Этим лечебным эликсиром и считалась их собственная моча.

По утверждению Сиама, он провел глубокие изыскания и обнаружил, что западные врачи, которых интересовали альтернативные методы лечения, также были сторонниками мочепития. Многие источники свидетельствуют о его эффективности, когда дело касается борьбы с болезнями, сказал он. Оно усиливает иммунную систему и восполняет дефицит полезных веществ в организме. Мочепитие излечивает простуду, язву желудка, астму, диабет, рак и ВИЧ.

Сиам также утверждал, что он становился свидетелем чудесного улучшения состояния пациентов с хроническими заболеваниями, для которых современная медицина оказалась совершенно бесполезной. Пациенты с раком в последней стадии, чьи врачи махнули на них рукой, в течение пяти лет пили свою мочу. И вот, спустя десять лет, они все еще живы и прекрасно себя чувствуют.

– Благотворительность! Что это такое, если не благотворительность, порожденная из самых добрых побуждений и человеческой добродетели! – возбужденно вскричал он. – Не смотри на меня так недоверчиво. Когда я говорю тебе: пей мочу, я имею в виду, что пить надо среднюю порцию струи, а не первую и не последнюю. Они токсичны. Но твоя реакция вполне объяснима. Всех сначала тяжело убедить. Такое непросто услышать в первый раз, к этой мысли надо привыкнуть. Самое главное – мочепитие позволяет иммунной системе исцелить саму себя. Тебя исцеляют твои собственные клетки.

– А ты пьешь свою мочу? – спросил я.

– Пью, – ответил он.

И мне показалось, что я уловил в его дыхании запах мочи.

После этого разговора он исчез на несколько месяцев, и вскоре до меня дошли слухи, что он работает таксистом в Бангкоке. Кто-то даже сказал, что он превратил свое такси в передвижную клинику, налепив на бока рекламные стикеры и предлагая бесплатные консультации по здоровью. Когда к нему в такси садились пассажиры, он забрасывал их всевозможными вопросами об их здоровье, после чего начинал расписывать им чудеса мочепития. Никто не знает, какую выгоду он из этого извлекал, но кто-то уверял, что он это делал просто ради благотворительности.

Однажды Сиам вернулся в Кэнг Кхой и попросил меня встретиться с ним в баре. Выглядел он довольно подавленным.

– Я перестал пить свою мочу, – сообщил он. И я понял почему. – У меня диабет, будь он проклят.

Я сочувственно кивнул и спросил:

– А что насчет клиники, которую ты собирался открыть? Могу помочь.

Так Сиам снова открыл свою клинику. Он позаимствовал мою лицензию на врачебную практику и повесил ее на стену позади стойки регистрации. Я работал там пару дней в неделю.

В тот год многие увлеклись органической пищей, а также альтернативной и традиционной медициной. Должен признать, он умел заблаговременно предвидеть новые модные веяния: у него словно было шестое чувство, которое и подсказывало ему, каким будет следующее повальное увлечение. Но проблема с ним заключалась в том, что стоило ему всерьез чем-нибудь увлечься, он не мог добиться успеха, как это умудрялись делать другие.

И, как случалось много раз прежде, его шестое чувство опять распознало новый тренд. Он попросил меня присмотреть за его клиникой и бывать там чаще. А сам он, по его словам, собрался за границу, после чего исчез на несколько лет. Он вернулся в Кэнг Кхой сильно изменившимся. Он иначе одевался и говорил, что вращался в новых кругах. Он начал пить вино и импортный виски и все такое. Он перестал делиться со мной своими грандиозными планами и просто сообщил мне, что нашел свою любовь. Он планировал с ней на пару открыть бизнес и провести вместе остаток жизни. Еще он сказал, что открыл новый метод лечения, но отказался мне о нем рассказывать, пока все каким-то образом не устаканится. Однажды он привел в клинику Дао и представил нас друг другу.

Мне ее лицо показалось знакомым, но в то же время что-то в ней произвело на меня весьма отталкивающее впечатление. Было что-то неприятное в ее манере держаться: она вела себя так, будто мы принадлежали к разным слоям общества. Сиам отдалялся все дальше от старых друзей и родни, все больше сближаясь с Дао. Он много времени проводил в общении с людьми из нового для себя круга и редко бывал дома, оставив меня заниматься делами клиники. В конечном итоге Дао попыталась взять управление клиникой в свои руки, но она была слишком чванливой; я не мог ее выносить, и мне пришлось серьезно поговорить об этом с Сиамом.

Что же до этого нового метода лечения: я узнал от своего пациента, что Сиам и Дао вложились в совместное предприятие. Ха! Что ж, могу лишь пожелать им обоим удачи!

(Вышеприведенные суждения принадлежат Сомчаю.)

Словно червь

Перемены – в природе нашей земли. И те, кто сопротивляется переменам, сопротивляется природе. В глубине души мы все это знаем. И противимся ли мы переменам, или приветствуем их, или сопротивляемся им, перемены, несмотря ни на что, настигнут нас. Взрослый мужчина некогда был ребенком – разве с ним не произошла перемена? Наш мир развивается с помощью времени – коему тождественны перемены.

Таковы и перемены в человеческой жизни, которые мы переживаем на физическом, интеллектуальном и идеологическом уровне. Я не вижу в переменах ничего необычного; скорее, именно те, кто укрощают бури, могут испытать полный спектр жизни. Они берут на себя колоссальные риски и взамен приобретают ценный опыт. Люди, сопротивляющиеся переменам, обретаются в комфорте и безопасности; они стараются обеспечить себе состояние неизменности, ложно отождествляя перемены с неопределенностью и неспособностью воспринимать вещи серьезно – отсюда отсутствие у них твердых убеждений. Лично меня обвиняли в этом.

Я подвергался нападкам за то, что легко менял левые взгляды на правые, перебегал от коммунистов к капиталистам. Меня высмеивают за те перемены, что мне пришлось пережить, и ничего не доставило бы всем большую радость, чем увидеть, как моя жизнь пойдет под откос. Они готовы меня изничтожить: дразнить, высмеивать, стыдить и даже унижать за предательство принципов, которые я некогда-то отстаивал. Но позвольте мне задать им вопрос: а как насчет вас? Вы-то кто сами? Вы же ни то ни се. Все вы – безликие пустышки, беззаветно верующие только в пилочки для ногтей, которыми вы полируете свои щеки. Все вы на одно лицо. Вы хотите чувствовать себя в безопасности, удовольствоваться существующим порядком вещей и иметь гарантию, что ничего в вашей жизни не изменится.

Меня не беспокоят эти люди, но я настроен скептически в отношении их идеологии. Поверьте мне: я еще не утратил веру в человечество.

Надо мной насмехались, когда я сказал, что собираюсь заняться политикой. Все мои знакомые изобразили наигранное удивление. «Как ты можешь заняться тем, что неустанно критиковал в молодые годы? В молодости политики подвергали тебя преследованиям, а в зрелом возрасте ты сам захотел стать таким. Что же изменилось? Я помню, как ты ездил на повозке, запряженной быком. Как случилось, что сегодня ты ездишь на «Мерседесе»? И даже не подумал приобрести экоавтомобиль. Ты же вырос в деревне, среди рисовых полей. Как ты мог переехать в город?»

Послушайте. Позвольте я все объясню, прибегнув к аналогии с шахматной доской. В нашей стране политика является стимулом перемен, осознаем мы это или нет. С помощью существующей системы правил и предписаний жизни миллионов направляются, контролируются, инспектируются и подвергаются осуждению. Политикой занимаются всего лишь полпроцента населения страны: и эта крошечная группа людей оказывает колоссальное влияние на нашу жизнь, но при этом мы не можем оказывать на них почти никакого воздействия. Игроки заявляют свои права на места в парламенте, потому что мы за них проголосовали, но ирония в том, что когда мы требуем перемен, они утверждают, что, мол, большинство никаких перемен не приветствует. Но когда-то большинством были мы, а теперь нас считают меньшинством. Большинство стало абстрактным понятием: это люди, которые не голосуют, которые принадлежат к оппозиционным партиям. Как выглядит голос большинства? Все они носят в кармане пилочки для ногтей, которыми выковыривают грязь из морщин на лице, покуда они не становятся совершенно безликими – и они по своей воле уже не остановятся.

Послушайте меня. Мы не можем отрицать, что люди – это социальные животные. Это правда, что раньше я был противником системы, но мы должны признать, что живем внутри нее и не можем от нее убежать. Правила и предписания следуют за вами везде, даже если вы ушли в лес. Вам необходимо понять, как это работает. Поняв, вы уже не можете ни повернуться к ним спиной, ни похваляться тем, как много вы знаете. Все это болтовня, а не действия.

Должен признаться, что это озарение пришло ко мне только задним числом. Я интересовался политикой со студенческих лет, когда жил в Кхлонг Тхоме, до сего дня, когда я являюсь владельцем клиники. Этот опыт и сподвиг меня заняться политикой, чтобы способствовать переменам, которые я хочу видеть вокруг себя. Как я уже упомянул, в храме бюрократии имеются термитные ходы. Я хочу их найти и сделать доступными для каждого. Мой первый шаг – отменить все привилегии, но, как нам всем известно, равенства трудно достичь. Самое важное, люди должны иметь доступ ко всему, на что они имеют право. Таковы мои намерения на данном этапе моей жизни.

Выслушайте мою декларацию!

Я, словно червь, пророю себе лаз внутрь системы. Моя стратегия будет схожа с подходом, который я применял при лечении моих пациентов*. Подобно стволовым клеткам, введенным в тело – в эту вселенную, существующую во всех нас, – я инфильтрируюсь в систему, чтобы ее излечить. Как однажды заметил Будда, тебе не обязательно знать все джунгли, чтобы познать вселенную. Достаточно просто познать пригоршню листьев – ее микрокосм.

* В первый же день поступления пациента в больницу я провел тщательный осмотр его организма. После чего я проинформировал его родственницу, что обнаружил небольшую опухоль в сосудах, по которым кровь доставлялась в мозг. Опухоль блокировала кровообращение, вызвав разбухание кровеносных сосудов. Это оказывало существенное давление на мозговой ствол пациента. Ему требовалось срочное лечение. При отсутствии лечения его состояние могло вызвать опасные побочные реакции, и я видел, что правая часть его тела уже была парализована.

В данном этапе развития заболевания существовала лишь 50 %-ная вероятность излечения. И тем не менее я сделал все, что мог. Нам пришлось оценить, насколько его физическое состояние позволяло ему получать необходимое лечение. Но самое главное – лечение требовалось начать незамедлительно, и родственницу пациента следовало информировать о ходе этого лечения.

Спустя три дня после проведения терапии состояние пациента оставалось стабильным. Я объяснил родственнице, что пациенту необходимо ввести высокую дозу медикаментов, чтобы вызвать рассасывание опухоли, давившей на мозговой ствол. В тот момент это было единственное, что мы могли сделать. Зрачки пациента оставались расширенными, но нам пришлось подождать еще несколько дней, пока подействует медикамент, прежде чем решить, что предпринять далее. К сожалению, мы обнаружили, что пациент страдал гепатомегалией, почечной дисфункцией и диабетом. И эти заболевания могли быть серьезно усугублены медикаментозным лечением: чем большую дозу лекарства получал пациент, тем больший вред мог быть нанесен функции его внутренних органов. Говоря коротко, общее состояние здоровья пациента было таково, что необходимо было провести полное обследование его организма, и каждое его заболевание требовало индивидуального лечения. Но устранение опухоли, сдавившей стволовую часть его мозга, было самой неотложной задачей. Опухоль вызвала сдавливание рецепторов органов чувств, что и привело к их дисфункции и вызвало частичный паралич тела. Только решив эту проблему, мы могли взяться за лечение других органов. Я надеялся, что инъекции поспособствуют рассасыванию опухоли, прежде чем органы пациента начнут отказывать.

Я заметил, что его родственница была опечалена, но этого и следовало ожидать. Всем своим видом она, казалось, кричала: «Что? Я привезла его в больницу, потому что он упал и потерял сознание. Я думала, что вы сможете привести его в чувство, но вместо этого вы городите какую-то чепуху о вещах, которые мне совершенно не интересны: о его печени, его почках, его диабете. Почему вы сначала не приведете его в сознание, а уж потом займетесь лечением всех этих болезней?»

Я ее понимал, конечно, потому что у большинства пациентов, поступающих к нам в больницу, есть осложнения. Они поступают к нам в критическом состоянии по одной причине, но эта причина становится только началом. Я, врач, произвожу обследование пациента и в результате обнаруживаю целый букет заболеваний, которые вкупе и вызывают это критическое состояние. Поэтому иногда мне приходится говорить: «Как же пациент довел себя до того, что его внутренние органы настолько повреждены? Им был нанесен урон еще до того, как пациент попал ко мне в руки. Вам нужно готовиться к худшему».

Но потом я пытаюсь их утешить: «Хотя все выглядит не слишком обнадеживающим, мы обещаем предоставить пациенту наилучшее лечение из всех возможных».

И еще я говорю близким, что их регулярные визиты – разговоры, моральная поддержка, ласковый физический контакт – необходимы, даже если пациент лежит без сознания и не реагирует. Пациенты способны ощущать, хотя и не могут ответить.

И тем не менее, иногда бывают и физические реакции, например кивок головой, сжатие руки или даже слезы в глазах. Это всего лишь автоматические реакции или выделение телесных жидкостей, доказывающих, как кажется со стороны, наличие у пациента сознания и чувств. Но родственникам не следует принимать эти реакции слишком близко к сердцу.

В данном же конкретном случае у меня возникла догадка, что родственница уже начала искать альтернативные методы лечения этого пациента. Очень часто бывает так, что люди, которые проходят курс лечения в больнице, тайно обращаются за помощью к традиционной медицине – монахам, духам, медитации, приношению даров, вегетарианству – в зависимости от того, что они сами считают наиболее полезным. Обычно я позволяю им делать все что угодно, ради их же успокоения. Признаюсь, мне бывает обидно, когда родственники моих пациентов обвиняют меня в том, что я не смог вылечить пациента, и не принимают во внимание, что тот страдал множеством других болезней, которые, возможно возникли в том числе и по их вине. А если пациент выздоравливает, они возносят хвалу традиционной медицине, как будто мои заслуги в этом минимальны.

На следующей неделе я был вынужден сообщить родственнице, что то, чего я опасался с самого начала, произошло. Высокая доза медикамента, под действием которого опухоль должна была рассосаться, оказала пагубное влияние на другие органы. Все началось с почек, которые буквально работали на износ, а потом были затронуты и другие органы. Прочие заболевания пациента только усугубили ситуацию. Его внутренние органы начали отказывать, и я принял решение прекратить лечение. Организм не справлялся с медикаментозной терапией. Прежде чем предпринять очередную попытку устранить опухоль, мне пришлось сосредоточиться на его органах.

– Вы хотите сказать, что он будет вот так лежать, пока его организм не станет готов к лечению? – рявкнула на меня родственница.

Я объяснил ей, что ничего не могу сделать, если его организм не готов принимать медикаментозное лечение. Я был готов, а пациент – нет.

– Вы это понимаете? – пытался я ее утешить, говоря, что пациента переведут из отделения интенсивной терапии в одноместную палату – это, мол, было признаком того, что его состояние улучшилось. В отдельной палате он будет находиться под неусыпным надзором медсестры.

Родственница, кажется, согласилась на это с неохотой. Я попросил дежурную сестру объяснить ей все это в подробностях, которые могли бы помочь родственнице лучше уяснить разницу между пребыванием пациента в реанимации и в отдельной палате. Объяснения, данные медсестрой, были исчерпывающими. Она также прояснила вопрос о стоимости лечения в первую неделю пребывания в больнице, спросив у родственницы, сможет ли она сразу выплатить указанную сумму. Родственница взяла у медсестры счет-фактуру, после чего медсестра начала ей объяснять принятую в больнице политику еженедельной оплаты счетов, имевшую своей целью снизить финансовое бремя на семью пациентов в конце лечения. Лучше делать мелкие выплаты, сказала медсестра, чем потом платить все сразу.

Родственница рассеянно теребила счет-фактуру, в котором, естественно, перечислялись все расходы – в том числе на медицинское оборудование и медикаменты, необходимые для лечения пациента. Там были указаны стоимость медикаментов, стоимость пребывания в отделении интенсивной терапии, стоимость врачебных консультаций, словом, всех услуг. Все это могло быть неподъемным бременем для семей пациентов, но необходимо же оправдать то, что напечатано в самом конце счета-фактуры (ни разу на моей памяти родственники не забывали с выражением полнейшего ужаса на лицах произнести это число). «О, нет! Четыреста двадцать тысяч батов!» – услышал я шепот родственницы: «Все мои сбережения, заработанные тяжким трудом за всю жизнь, улетучатся за одну неделю!»

Но медсестра знала, что говорить в таких ситуациях: все они это знают. Она поспешно пояснила, что родственница может получить до сорока процентов возмещения расходов за медицинские услуги, если оформит членскую карту больницы, которая включает скидки на многие виды этих услуг – таких как пребывание в больнице.

– Вы не читали брошюру о правилах размещения в больнице? Там подробная информация о всех видах палат и их стоимости. У нас имеется палата высшей категории и палата люкс, и в ряд пакетов включены завтраки. Прошу вас, прочитайте брошюру, прежде чем принять какое-то решение. Я очень рекомендую вам получить членскую карту больницы: это того стоит! Они у нас разных типов: базовая, золотая и платиновая. Членские взносы начинаются всего с тридцати тысяч батов. Вы получаете скидки сразу же после подачи заявки на карту.

Вид у родственницы был озлобленный, но за неимением права на получение скидок ей пришлось оплатить перечисленные в счете услуги полностью. Ей бы надо было оформить членскую карту, поскольку карта могла бы дать ей 40-процентную скидку (скидка 10 % владельцам базовой карты, 25 % – владельцам золотой карты и 40 % владельцам платиновой). Ситуация, должен признать, была неловкая, но таков уж порядок вещей.

Потом я извинился и ушел, оставив родственницу наедине с медсестрой. Не торопитесь, посоветовал я родственнице перед уходом.

А спустя два дня родственница увезла пациента из больницы. Похоже, она собиралась поместить его в государственную клинику. В этом не было ничего необычного. Это было ожидаемо, ведь я работаю в частной больнице.

(Вышеприведенные суждения принадлежат лечащему врачу д-ра Сиама.)

Вхожу

Я стою перед колоссальным зданием, похожим на греческий Парфенон, вознесенным над землей, со ступенями, влекущими глаза к его вершине. Я не уверен, то ли это министерство, куда я должен доложить о себе. Все правительственные здания похожи одно на другое, как будто их все возводили по одному проекту в парфеноновском стиле – или это стиль тайского храма? – в котором все у нас строится. Их фасады отличаются великолепием, скрывая здания в десять или более этажей. А подобные интерьеры можно было бы встретить в торговом центре – по крайней мере, в моем представлении.

По двору перед зданием туда-сюда снуют люди. Я останавливаюсь и спрашиваю спешащего мимо человека, это ли министерство, которое мне нужно. «Да», – отвечает он. Получив ответ, я торопливо вбегаю в здание.

Ну да, так и есть: небольшой торговый центр, как я его себе представлял. «КФС», «Пицца-хат», «Сукиши-буфет», «7-Элевен», «Уотсонз», фудкорт, магазинчики, торгующие одеждой, парфюмерией, часами, компакт-дисками и видеодисками и тому подобным. Есть тут и пункт проката видеокассет, и киоск копировальных услуг, и интернет-кафе, и центры бытовых услуг… Я бы не смог это все перечислить. Я замечаю вывеску: «Государственный офис, 2-й этаж, Атриум». И вот я поднимаюсь вверх по эскалатору.

Я уже почти добрался до второго этажа, как вдруг слышу объявление автоматическим голосом: «Номер двести шестнадцать». Потом вижу толпу усталых людей: люди разбрелись по атриуму, кто-то стоит, кто-то сидит. С чего же мне начать? Я иду к электронному табло информации и изучаю список различных услуг, рядом с которыми расположены кнопки: 1, 2, 3, 4… Но ни одна надпись не имеет отношения к тому, зачем я сюда пришел. Ладно, хрен с ним. Я же пришел сюда просто доложить в министерство о себе как о главе исполнительной власти в АТ. У меня случай особый, и его не должно быть в списке прочих услуг, указанных на этом табло. Я же не простой человек. Я важное лицо. На самом деле, ко мне должен был бы выйти кто-то, чтобы поприветствовать. Как они смеют заставлять столь важную персону стоять тут и дожидаться их? Им бы стоило держать марку!

Я решаю направиться к окошку номер девять. Там сидит молоденькая государственная служащая, она ничем не занята, но над ее головой висит объявление: «Пожалуйста, обратитесь в соседнее окно». Но у меня нет ни малейшего намерения идти без очереди, я просто хочу узнать, с чего мне надо начать. Но как только служащая видит, что я приближаюсь к ней, она шумно вздыхает и жестом указывает мне пройти к другому окну. Я еще не вымолвил ни единого слова, а она уже старается от меня избавиться.

– О, нет, я только хочу спросить…

– Господин, вам нужно взять электронный талончик, – резко замечает она.

– Я знаю, но я просто хочу…

– Вы не можете просто так подойти ко мне, чтобы задать свой вопрос, господин. Вам нужно получить талончик с номером очереди, – повторяет она.

– Я не хотел идти без очереди!

– Именно, господин. Вот зачем вам нужен талончик.

– Послушайте, я не знаю, с чего мне начать…

– Вы можете начать с того, что подойдете к терминалу и возьмете талончик.

Я в недоумении. Эту даму так просто не возьмешь. Мне ничего не остается, как признаться, кто я такой.

– Ладно, послушайте меня. Я не просто человек с улицы. Я пришел доложить в министерство, потому что меня только что назначили главой исполнительной власти в моем тамбоне! – Мне не хочется хвастаться, но она должна знать, с кем имеет дело.

Дама-служащая в окне номер девять, немного поразмышляв, отрезает:

– Никто не имеет права заявлять о своем превосходстве над другими в правительственном учреждении. Общественные правила и предписания, утвержденные народом, должны соблюдаться каждым гражданином, и все граждане обладают своими индивидуальными правами и свободами. Вам не стыдно так себя вести? – Она повысила голос, словно желая подвергнуть меня публичному порицанию. – А ведь вас еще даже не назначили.

Я хочу, чтобы земля разверзлась под моими ногами и поглотила меня на этом месте. Но в то же самое время я разъярен – на себя и на нее. Я попал прямо в расставленную ею ловушку. Может, все дело в ее склочном характере. Она устроила мне проверку, притворившись, будто игнорирует меня, и намеренно отказываясь признать мою должность, чтобы просто ударить по моему самолюбию. Она же знала, что я буду оскорблен ее надменностью, а я попал в расставленные ею силки, корча из себя значимое лицо, когда на самом деле я пока еще остаюсь «исполняющим обязанности» главы исполнительной власти. Я выставил себя дураком, но мой гнев загоняет мое самолюбие в самые глубины моего сознания, и я пытаюсь понять, что происходит. Это чувство превосходства – что-то новенькое или оно изначально и всегда присуще генетическому строению человеческих существ?

Меня обуревает множество вопросов. И я не могу перестать думать об этом, пока в конце концов не прихожу к следующей гипотезе: если желание превосходства является инстинктивным у всех существ на земле, тогда его должна направлять совесть, стремление творить добро, которое и мешает нам сбиться с пути истинного. Короче говоря, оно должно направляться к конкретной цели.

В моем случае – я знаю, знаю!* – я выставил напоказ свое так называемое превосходство. Но моим намерением было найти краткий путь к своей новой должности, такой, который позволил бы мне исправить все мои прежние огрехи. В этом моя слабость. Я был настолько сосредоточен на результате, что на мгновение позабыл о средствах достижения. А дама-служащая в окне номер девять прекрасно знала, куда меня ткнуть больнее, и подвергла меня публичному порицанию. Но ей не следовало так поступать. Это все равно что учить крокодила плавать!

Потеряв дар речи, я стою в оцепенении, а дама-служащая в окне 9 снова орет на меня: «Господин, подойдите сюда!» Какого хрена. Зачем так повышать голос, я же стою прямо перед ней.

Я робко шагаю к ней и сажусь, стараясь не теребить обивку стула (опять же: это недавно приобретенное свойство или оно генетически обусловлено?). На сей раз дама-служащая в окне номер девять приближает свое лицо к моему почти вплотную и говорит почти шепотом:

– Извините меня за недавнее, господин. Это же моя работа – ссылаться на правила и предписания. Простите меня, господин глава исполнительной власти. Нам приходится так себя вести, чтобы люди в очереди не знали, что вы, на самом деле, имеете привилегии над другими. Теперь я это знаю, и я помогу вам пройти без очереди, – она одаривает меня заговорщицкой улыбкой и продолжает: – Вы можете подождать меня у лифтов западного крыла? Они расположены справа от вас. Я скоро туда подойду. – И без всякого перехода она опять начинает орать на меня: – Прошу вас, пройдите к терминалу за талончиком!

Восхительно, как сказал бы француз. Какое превосходное представление!

Испытывая облегчение, я решительно киваю. Видите, что это доказывает? Это доказывает, что я был прав! В этом Парфеноне и впрямь имеются термитные ходы – и о них известно только мне. Все остальные получают информацию только из публичных оповещений, а не от шепчущих сотрудников, которые должны меня прилюдно отчитывать и унижать – и все это ради того, чтобы сохранить министерству лицо. Могу себе представить, как мы с дамой-служащей потом будем покатываться со смеху у всех за спиной.

Я встаю и собираюсь покинуть атриум, изображая из себя пристыженного гражданина.

Через некоторое время дама-служащая из окна 9 находит меня у лифтов в западном крыле, держа в руках кипу разных папок. Вместо того чтобы войти со мной в лифт, она отводит меня в соседний кабинет.

Она кладет папки на большой стол и просит меня сесть перед ней. Потом открывает одну папку и быстро изучает ее содержимое – полагаю, там собрана информация обо мне, – после чего протягивает мне конверт с наклейкой «Документы и путеводитель для главы исполнительной власти АТ по всей территории страны».

Наклейка на первой стопке документов гласит: «Руководство для основ развития личных навыков». В нем описывается корректное использование терминологии при общении с членами правительства – слова вроде «интеграция», «гражданское общество», «горизонтальные связи», «волонтерский дух». Согласно руководству, эти термины следует запомнить и употреблять как можно чаще. Эти слова предназначены для снятия напряжения в ситуациях, когда ты не знаешь, что говорить – например, в интервью.

Я знаю, знаю, о чем вы думаете! Я тоже не ведусь на такие вещи. Они не всегда работают.

Прочитав почти десять страниц этих бумаг, я ловлю себя на мысли, что слово «обоснованность» встречается на каждой странице. Я озвучиваю свое наблюдение:

– А что, «пригодность» официально заменило «адекватность»?

Мой вопрос ее явно озадачивает. Лицо искажает заметная гримаса, словно она изо всех сил старается не дать волю гневу. Но поняв, что я задал этот вопрос по чистой наивности, а не в провокационных целях, она объясняет:

– О, это потому, что компьютерная система министерства была настроена находить слово «адекватность» и автоматически заменять его на «пригодность».

Ее лицо сияет от гордости.

Я пролистываю документы до страницы, где описывается дресс-код. Всем вменяется носить униформу, пошитую из королевского шелка, чтобы популяризировать тайскую культуру; в идеальном случае цвет нашей шелковой униформы должен соответствовать цвету каждого дня недели. Там имелись подробные инструкции, как должным образом держать руки на публике или в присутствии старших по должности, с иллюстрациями разного положения рук перед собой или за спиной, в зависимости от ситуации.

Дама-служащая из окна 9 замечает, что я стараюсь запомнить положения рук, и говорит:

– Пожалуйста, не обращайте сейчас на это внимания. В день ориентации вам будет предоставлен инструктор по положению рук. Когда вас официально утвердят в должности главы исполнительной власти, у вас не будет проблем с тем, куда девать свои руки.

Я киваю в знак согласия.

– А теперь поговорим о важном, – продолжает она.

И начинает объяснять мне дальнейшую процедуру. Мне нужно заполнить форму и передать ее в окно номер три, где мне выдадут расписку, которую следует отнести в секретариат, расположенный в восточном крыле, и там на нее будет поставлена официальная печать. После чего мне нужно спуститься этажом ниже, чтобы снять фотокопии всех моих бланков и документов и заверить их своей подписью, а потом вернуться сюда и снова обратиться к ней.

Поскольку все это, похоже, должно занять куда больше времени, чем я предполагал, я спешу выполнять ее инструкции. Правила и предписания министерства вне моей власти, и потерянное до этого время я никак не могу вернуть. И я уже начинаю скучать по Дао.

Сделав все, что от меня требовалось, я возвращаюсь в атриум. Я сажусь и какое-то время жду, и вот наконец дама-служащая из окна номер девять возвращается и распахивает дверь.

– Ну и денек! – громко жалуется она, вероятно, надеясь на мое сочувствие. – Так, господин Сиам, вот ваша членская карта, – говорит она и вручает мне карту, напоминающую визитку. – Пожалуйста, отнесите ее в регистрационной отдел, чтобы они могли записать все ваши данные, – вздохнув с облегчением, она продолжает: – Я сделала все, что от меня зависело. Желаю вам удачи, господин!

Она и впрямь сделала все, а вот мои мытарства только начались!

* Может быть, окружающие и не замечали симптомов болезней д-ра Сиама в последние годы; в конце концов, изменения происходили незаметно и постепенно. В его глазах застыл тревожный блеск, а движения стали беспокойными. Его конечности как будто отяжелели от неизбывной печали, а в дыхании ощущался запах гниения. Мысли его путались, он вздрагивал, когда кто-то произносил его имя, словно вдруг возвращался откуда-то издалека. Но его страхи походили на борьбу за освобождение, словно его дух пытался вырваться из оков его тела.

Весь последний год он выглядел несчастным.

Думаю, его тревожили разные мысли – решения и размышления о вещах, которые беспокоили его, как и других. Д-р Сиам осознавал свою ситуацию лучше, чем кто-либо еще, и понимал, как она могла повлиять на близких ему людей – особенно на мою мать.

Он был к ней очень привязан. Но он также нес бремя мечты, которую он ей нарисовал. Я знаю: с моей матерью непросто ужиться, она, как говорили, «прошла через многое», особенно после стольких лет жизни с моим отцом. Его смерть заставила ее сильно измениться. Она стала требовать к себе много внимания, особенно со стороны тех, кто хотел оказывать его безраздельно. Она отказывается принимать то, что ей предлагают не от всего сердца. Она бросается из одной крайности в другую, не зная полутонов: при жизни отца все было совсем иначе.

Это было странно – для меня, по крайней мере, – то, что она впустила в свою жизнь такого невразумительного человека, как д-р Сиам. Она ему доверилась, и он вел себя с ней последовательно и предсказуемо во всем, что ни делал. Его преданность ей никогда не давала сбоев, даже ближе к финалу, когда стало ясно, что он борется, стараясь изо всех сил сделать все необходимое, чтобы семья могла свести концы с концами. Он мог тратить деньги без счета, лишь бы она была довольна, занимая у знакомых, чтобы сотню, которая была у него в кармане сегодня, обратить завтра в тысячу. Но, разумеется, долги рано или поздно дают о себе знать, что и произошло с его телом из-за беспечного с ним обращения. Сокрушивший его паралич был неизбежностью.

Как мне упорядочить все события? Предлагаю попробовать таким вот образом.

Д-р Сиам не просто лечил пациентов. Он был также личным врачом моей матери. Однажды он появился на пороге ее дома и продал ей мечту: он будет ее оберегать, заботиться о ней, обеспечит ей безопасность. И мою мать воодушевило это чувство безопасности: для нее оно стало твердыней, на которую можно было опереться, и мягкой подушкой, на которой можно было спать. Д-р Сиам оказывал на нее патологическое воздействие, он убедил ее в том, что она нездорова, что опыт прошлой жизни ее травмировал и ей требуется особый уход. Вот так он ее лечил, и она, в свою очередь, стала воплощением его любовницы и его пациентки. Она привыкла жаловаться на некие симптомы: сегодня на головную боль, в другой день на боль в плече, потом на боль в ноге, потом на боль в суставах, и так далее, и тому подобное. На нее сильное впечатление производил тот или иной поставленный им диагноз, и он лечил ее разными таблетками. Когда симптомы возвращались, он давал ей еще больше таблеток, пока ее состояние не улучшалось. Она часто утомлялась на работе, и это напряжение отражалось на ее шее, плечах, спине. Он делал ей массаж, чтобы снять мышечный спазм, и после массажа она чувствовала себя легкой, как перышко, но лишь ненадолго. Когда боли возвращались, он снова делал ей массаж, чтобы унять боль. У меня в памяти остался яркий образ их двоих – это когда мы втроем и Майтри выпивали вместе дома. Моя мать тесно прижималась к дяде-доктору Сиаму так, как будто она была не разделенным с ним сиамским близнецом. В одной руке он держал стакан, а другой рукой массировал матери плечо.

– Скажи честно, дядя доктор. Ты не устал заботиться о маме? – спросил я у него однажды, когда мать вышла из комнаты.

Он помолчал, прежде чем ответить, и произнес беззаботно:

– Это доставляет мне удовольствие.

А что теперь? Ты восстанешь из мертвых, чтобы сделать ей массаж, станешь выполнять за нее ее повседневные обязанности просто ради удовольствия делать это для нее, для моей матери? Никто ее сейчас не массажирует.

– О… Где доктор Сиам? – спрашивает она, плача от боли, но сразу вспоминает, как ты лежал в кровати без сознания. – Куда же ты ушел? Почему ты еще не вернулся?

Я знаю, она это говорит в переносном смысле: ведь нельзя называть кого-то лежащего в бессознательном состоянии «мертвым». Вместо этого следует говорить, что они оказались в лучшем месте или отправились в какое-то путешествие. Я это знаю, но мне кажется, что ее выбор слов и переносных смыслов указывает на нечто более глубокое.

Еще одна вещь, с которой я связываю паралич д-ра Сиама, – это его работа, а точнее, увлечение стволовыми клетками. Поначалу эта терапия казалась такой модной и поразительной, и он, и его пациенты, которые выстраивались к нему в очередь, все взахлеб обсуждали эту новинку, рассказывая о ней всем и каждому. Но подобно любым модным веяниям, лечение стволовыми клетками как пришло, так и ушло. Спустя год после внезапного бума популярности этой методики его пациенты стали исчезать. Он открыл несколько клиник в разных провинциях, и это увеличило объем работы, оставив ему меньше времени для регулярного ухода за их пациентами. И по мере сокращения числа пациентов вырастала стоимость услуг: арендная плата, оплата импортных медикаментов, расходы на бензин, взятки… И чем больше пациентов к ним приходило, тем больше нежелательного внимания они к себе привлекали. Лечение стволовыми клетками не было общепризнанной методикой. Поэтому правительственные чиновники вились вокруг д-ра Сиама, как рой мух, вымогая у него взятки в обмен на свое молчание. Когда размер взяток перестал их удовлетворять, они начали угрожать ему закрыть все его клиники. Такого рода бизнес может процветать от силы два-три года, не больше.

Д-р Сиам все это прекрасно знал, но хотел сохранить свои неурядицы в тайне от моей матери. Ей он говорил, что для бизнеса вполне естественны взлеты и падения, не желая разочаровывать ее (и только ее). Однако его заботы и тревоги частенько выплескивались наружу, когда мы вместе выпивали до поздней ночи. Это не были исповеди в полном смысле слова, но все его тревоги по поводу работы и денег изливались сами собой, а он как будто этого не осознавал. Словом, я собрал все крупицы информации, которые он мне поведал, и сложил из них целостную картину того хаоса, в который превратилась его жизнь.

Дядя Сиам был горьким пьяницей. Он мог в конце долгой недели в одиночку прикончить бутылку виски, не говоря уж о том, что каждый день выпивал по полбутылки. После работы или после поездки в другую провинцию он возвращался домой никакой, с трясущимися руками, и наконец полностью расслаблялся, махнув полстакана неразбавленного виски.

С каждым глотком он с удовольствием рассказывал истории из своего прошлого.

Как-то вечером он признался, что ему жалко предыдущего премьер-министра. Многое узнав о глубинных основах тайской политики, он считал, что в стране масса недостатков – и дело тут не только в людях, но в самой системе в целом. Никто его не слушал.

– Он же обыватель, простолюдин, чья значимость была сильно преувеличена оппозицией, – заявил он, а потом, помолчав, добавил: – Но не забывай, он был легитимно избран нашей демократической системой, – и, плеснув виски из стакана себе в глотку, снова наполнил стакан. – А они изменили систему только для того, чтобы поиздеваться над ним.

И затем в один прекрасный день он внезапно заявил нам, что хочет заняться политикой.

– Я хочу помочь нашим братьям и сестрам в этой стране, потому что я прекрасно знаю, каково им живется.

Он планировал выставить свою кандидатуру на предстоящих выборах в местный совет.

– А маме об этом известно? – спросил я.

– Конечно, – коротко ответил он. – Но клинику я не брошу.

Незадолго до этого состояние его здоровья ухудшилось настолько, что он лег в больницу. Ему диагностировали диабет. Анализы показали, что уровни холестерина и триглицеридов у него опасно высоки, и что его сердце плохо функционирует вследствие болезни коронарных артерий, и еще у него выявились симптомы хронического алкоголизма (ну, об этом я и так знал). В результате ему прописали строгий режим: посадили на жесткую диету, запретили употреблять алкоголь и так далее. Пролежав в больнице неделю, он вернулся домой восстанавливать здоровье, но тут вдруг впал в депрессию. Когда в его физическом состоянии появились признаки улучшения, он опять стал ездить по своим клиникам в разных провинциях. Туда его возила на машине моя мать, а возвращаясь домой, он запирался в своей комнате и сидел там тихо как мышь. Не привыкший находиться без дела, он стал беспокойным и возбужденным: без конца переключал пультом телевизионные каналы, читал подряд все журналы, какие мог найти в доме, копошился в своих вещах. Однажды он нашел старую губную гармошку с клавишами. Какое-то время после этого из его комнаты целыми днями доносились звуки, когда он пытался выдуть какую-то мелодию: он даже вышел из дома, чтобы купить руководство для игры на этом инструменте. Звуки, доносившиеся из его комнаты, были нестройными, но исполненными глубокой печали.

После месяца строгой диеты д-р Сиам вдруг вспомнил, что некогда был врачом, который лечил пациентов стволовыми клетками. И он осмелился сделать себе несколько инъекций. В день очередного медицинского осмотра его врач с удивлением увидел, что его тело демонстрирует признаки явного улучшения. Д-р Сиам, разумеется, воздал должное стволовым клеткам.

Теперь его губная гармошка постоянно звучала за столом во время наших ужинов, и он наигрывал то одну, то другую песенку. Он также стал снова выпивать, но исключительно под надзором моей матери, которая очень жалела его, когда он пребывал в печальном состоянии воздержания. Она позволяла ему один бокал красного вина – тогда-то он и стал убеждать себя в том, что один бокал красного вина перед сном очень полезен для здоровья (под одним бокалом я имею в виду полный бокал). После того, как он перешел на красное вино, у него развился своеобразный комплекс превосходства, и он стал всячески принижать достоинства крепкого алкоголя, которого теперь был лишен – что бы ни выпивал Майтри, например (хотя раньше он и сам это тоже пил), он приговаривал:

– Это какая-то кислятина, очень странный у него вкус, это пойло сильно отличается от того, что я когда-то пил.

Или безапелляционно заявлял, с сильным родным акцентом, что это самопал.

– Раньше у него был такой округлый вкус. А сейчас это дрянь.

Твердо убедив себя и всех окружающих, что этот алкогольный напиток – подделка, он наконец выяснил настоящую причину своей недавней госпитализации.

Через два месяца бокал вина превратился в целую бутылку. Потом – в две бутылки.

– И почему я от них не пьянею? – смущенно произнес он. А потом попросил позволить ему отхлебнуть из стакана Майтри. – О, а вот это уже неплохо!

Вот так он и стал выпивать то же самое количество алкоголя, что и прежде, хотя и продолжал строго соблюдать диету и прочие ограничения. От моей матери помощи ему было мало. В те редкие дни, когда дядя Сиам оставался трезвым, он себе места не находил, пребывал в депрессии и уже не мог лечить своих пациентов в клинике. Весь день он маялся и тратил время попусту, и моя мать, взволнованная его маетой, наконец сдавалась и позволяла ему притронуться к бутылке.

За несколько месяцев до того, как он упал без сознания (и уже больше не очнулся), дядя Сиам пригласил мать после работы посетить знаменитые рестораны в разных провинциях. Он анализировал блюда по вкусу и составу ингредиентов, изучал местоположение ресторанов, покупал книги рецептов, а также мясо, овощи и рыбу, чтобы попытаться воспроизвести дома понравившиеся ему блюда. Это был очередной из его многих талантов: умение готовить. Все, что он готовил, было очень вкусно и необычно. У него был личный рецепт подливки, с которой он подавал стейки, и особый дип-соус. Он с величайшей серьезностью относился к своей готовке и был предан кулинарному искусству настолько, что даже планировал открыть собственный ресторан и уже начал подыскивать для него место. В тот период ему доставляло удовольствие оттачивать свои кулинарные навыки, угощая других.

– Это называется фьюжн-фуд, – сказал он с подчеркнутым английским выговором. – Сейчас это очень модное направление.

– Это больше похоже на сконфужен-фуд, – поддразнил я его. – А как же твое желание ввязаться в политику?

– Я над этим работаю, но сначала мне нужно дождаться, когда все успокоится, – ответил он. – И вообще-то не надо называть это «желанием ввязаться в политику». Называй служением на благо народа.

– А как насчет клиники? – не унимался я.

– Я прослежу, чтобы там все было в полном порядке, – сказал он таким тоном, будто собирался распрощаться с клиникой. – Я делаю все, что в моих силах. Там будет медсестра на полной ставке, а твоя мать возьмет на себя руководство, так что я смогу постепенно отойти от дел. Что же касается политической деятельности, там нужно только посещать собрания. И ресторан: как только он создаст себе имя, мне не придется заниматься всем самому. У меня все спланировано. Так что не беспокойся обо мне и о своей матери. Всем будет комфортно, если все пойдет по плану. Что касается меня, я хочу принять постриг и стать монахом – вообще-то, лесным монахом, чтобы я смог жить в лесу…

– Но монахам запрещено выпивать, – насмешливо заметил Майтри.

Он осекся.

– Ах ты, противный мальчишка! И почему ты хочешь мне все испортить! – И он чокнулся с нами обоими. Как я уже вам сказал, были признаки, заранее предупреждавшие нас о неизбежном.

Дядя Сиам отчаянно сражался: работал, не жалея сил, самолично взвалив на себя бремя ожиданий и рисков. В его возрасте он все еще был неугомонный, как воробей, легко перелетающий с одной ветки на другую, повсюду ищущий пропитание. Он никоим образом не обеспечил себе безопасного существования. Его глаза сверкали, отражая его мечты, небо, моря и бескрайние поля, увиденные с высоты птичьего полета. А имели ли эти панорамные виды хоть какую-то связь с реальной жизнью, нам не суждено было узнать. Он видел их в перспективе, которая была недоступна нам.

На этот раз дядя Сиам потерял сознание и уже не очнулся.

– И куда он ушел? Почему он еще не вернулся? – причитала моя мать. Может быть, она была права.

Но зачем ему возвращаться? Вот в чем вопрос. Зачем ему возвращаться в ту западню, которую он сам для себя расставил?

(Вышеприведенные суждения принадлежат Читчаю.)

Выхожу

Я снова выхожу на улицу, потому что регистрационный отдел, как мне объяснила дама-служащая из окна номер девять, расположен в другом корпусе, позади главного здания. Я шагаю в ту сторону, солнце припекает все сильнее, и вместе с ним распаляется и моя тревога. Наступает полдневная жара.

Я вижу очередь, которая тянется и тянется без конца. Эта очередь до такой степени обескураживает меня, что я немею. И только когда я осознаю, что она все же движется, испытываю некоторое облегчение. Через какое-то время я наконец оказываюсь у нужного окна и отдаю сотруднику регистрационного отдела свою карту для проверки. Он раскрывает папку и вынимает оттуда несколько бланков. О нет, только не снова. Что я должен заполнить теперь? Он пододвигает бумаги ко мне вместе с моей членской картой.

– Пожалуйста, заполните эти бланки, а затем пройдите в подвальный этаж главного здания. Заполненные бланки передайте сотруднику банка Т. Следующий, пожалуйста!

Этот служащий даже не дал мне возможности задать вопрос. Очередь позади меня напирает. Не удивительно, что все движется так быстро. Мне ничего не остается, кроме как идти следом за человеком, стоявшим передо мной. Толпа людей вползает в пустое помещение, и каждый пытается найти стул, чтобы сесть и заполнить полученные бланки. Пропади они пропадом, эти бланки! Такие же точно документы мы уже заполнили раньше, и вот опять!

Вне себя от ярости, я направляюсь к главному зданию и спускаюсь в подвальный этаж.

– Это займет всего минуту! – уверял меня заместитель главы администрации нашего тамбона. Но я уже потерял кучу времени. Придя в банк, я понимаю, что тут мне придется потратить еще уйму времени: все стоящие передо мной снова заполняют бланки, несмотря на то что уже заполнили их до этого. Возмутительно. Очередное напоминание, что в нашем обществе, как бы сильно ты ни опередил остальных, все равно приходится ждать, пока люди разберутся со своим дерьмом, прежде чем мы все вместе сдвинемся с места. Можно предположить, что с этого и начинается равенство. Я делаю глубокий вдох и выдох, чтобы немного успокоиться. Вдох – выдох. Я пришел сюда, чтобы изменить систему, а это значит, что для начала я должен идти в ногу с системой. Это мое испытание.

Я смотрю на дежурную чиновницу и замечаю, что ей тоже не по нраву все эти «исполняющие обязанности» главы исполнительной власти тамбонов, которые заполняют свои бланки прямо здесь. Я вижу в этом повод ей помочь. Я оборачиваюсь к людям, выстроившимся за мной в очереди, и говорю:

– Если кто-то еще не заполнил бланки, пожалуйста, сделайте это сейчас, чтобы ускорить процесс.

Когда наконец очередь доходит до меня, я плюхаюсь на стул, изнуренный этой пыткой. Чиновница напротив меня вроде бы мне сочувствует. Она сухо улыбается.

– Вы только оглянитесь. Как все раздражены.

Я обдумываю ее слова, прежде чем осознаю, что я здесь – ВИП среди толпы ВИПов. Мы все самые обычные граждане, которых удостоили особого статуса.

Служащая банка вручает мне очередной бланк. Страховой полис.

– Неужели это и впрямь необходимо? – вскидываюсь я.

– Да, конечно. Все документы идут комплектом. Осталось всего-то немного, – отвечает она, пытаясь меня приободрить.

Скрипя зубами, я заполняю бланк. Так вот оно что. Дело не в том, что люди не заполнили свои бланки заранее, а в том, что каждый должен еще дополнительно оформить страхование жизни и получить полис. Я поспешно заполняю бланк, даже не удосужившись прочитать документ и не ознакомившись с условиями и взаимными обязательствами, изложенными на обороте. Я подозреваю и тут некий заговор: от вас требуют выполнять одно и то же, снова и снова, пока все эти бланки не начинают казаться совершенно одинаковыми. Вам становится тошно, и дело доходит до того, что вам хочется как можно скорее со всем покончить. И вот наконец перед вами последняя страница, где текст скучкован так же плотно, как деревья в густом лесу. И вы ловите себя на мысли, что уже ничего не понимаете. Ваши глаза отчаянно ищут место, куда надо поставить свою подпись. Вот тут! На этом все. Но все это уловка, чтобы заполучить вашу подпись. Они изнуряют вас всякими трюками, чтобы отвлечь внимание, заставляя вас наматывать утомительные круги, пока вы не будете брести, еле волоча ноги, точно живой мертвец. На финальном этапе вы так вымотаны, что не можете ни испытывать беспокойства, ни задать вопрос. Все, что вам хочется, так это подписать наконец проклятую бумагу. Именно это я и сделал, невзирая на все подозрения, которые обуревали меня во время этого путешествия. А теперь слишком поздно. «Сиам, ты – идиот!» – говорю я себе, отдавая чиновнице подписанный мной бланк.

Она холодно глядит на меня.

– Должна вас предупредить, что ваши предыдущие действия были неуместны.

– О чем вы?

– То, что вы предложили остальным заранее заполнить их бланки.

– Но разве это не помогло ускорить вашу работу? Я заметил, что у вас усталый вид, и мне просто захотелось вам помочь.

– Благодарю вас, но это было неуместно, – настаивает она, глядя на мой бланк. – Это моя работа, а не ваша. Ваши действия потенциально могли вызвать проблемы в работе нашей организации. Вы не в том положении, чтобы делать подобные объявления. Более того, вы подаете дурной пример другим, находящимся в том же положении, что и вы.

Мои аргументы не возымели действия.

Чиновница слегка оттаивает.

– Все готово, – говорит она, передавая мне платиновую кредитную карту банка Т. – Первоначальный кредитный лимит по карте составляет двести тысяч батов, но сначала вам надо ее активировать.

– Мне еще надо активировать эту дурацкую карту? – кричу я почти угрожающе.

– Прошу вас, ведите себя цивилизованно, – шикает она. – Вам нужно активировать эту карту в телекоммуникационной компании или в компании недвижимости. Они находятся всего в десяти кварталах отсюда. В противном случае процесс не будет завершен.

Я вскакиваю со стула и опрометью выбегаю из банка. Это. Какая-то. Несмыслица, как говорят англичане. Хватит с меня этой бюрократии, больше я не буду искать термитные ходы внутрь и наружу, больше никаких коротких путей в этом лабиринте обходных троп. Это выше моих сил. Я слишком все это недооценивал. Но теперь поздно.

Я подхожу к нужным мне учреждениям и замечаю служащую, стоящую между двумя зданиями. На ней облегающее платье с вызывающим вырезом. Ее как будто переместили сюда из автосалона, где она рекламировала новинки.

– Вы пришли активировать карту? – обворожительный взгляд ее огромных глаз сияет из-под контактных линз.

– Да, куколка, – отвечаю я.

– Пожалуйста, взгляните сюда, прежде чем принять решение, – говорит она и обращает мое внимание на рекламный стенд. – Вы можете выбрать один из двух вариантов в зависимости от того, что наилучшим образом соответствует вашему стилю жизни. Позвольте предложить вам специальный товар, рассчитанный на взыскательного клиента вроде вас.

Только послушайте ее. Язык у нее подвешен!

– Мы можем предложить вам высокотехнологичный коммуникационный гаджет с набором фантастических приложений и дополнительных функций от нашей телекоммуникационной компании по специальной цене с скидкой 15 % для владельцев карт банка Т. Либо же вы можете выбрать квартиру или дом в компании недвижимости «Проперти лимитед» по специальной цене со скидкой 25 % для держателей карт банка Т. С этой покупкой вы также получаете ряд специальных премий: полностью оборудованную встроенную кухню, романтический ужин на Бали или сберегательный счет на сумму в пятьсот тысяч батов.

– Но, куколка, у меня уже есть смартфон и собственная квартира в кондоминиуме, – сообщаю я ей, хотя мое имущество, возможно, и не такое роскошное, как то, что она предлагает.

– Но, господин, чтобы активировать карту, вам нужно выбрать одно из двух. Этот выбор – часть процедуры, как и льготы и привилегии, которые даются такому главе исполнительной власти, как вы.

– Неужели это действительно необходимо? – спрашиваю я. И в этот момент все очарование девушки улетучивается. Даже если бы я выбрал что-то одно из двух предложенных мне ею вариантов, я могу предсказать следующее звено в нескончаемой цепи подписания контрактов и заполнения бланков.

– После этого останется не так уж много, господин. Как только ваша карта будет активирована, вам лишь останется заполнить еще несколько бланков, и тогда вы сможете подняться вверх и встретиться с министром.

Не в этой жизни. Конечно, на этом все не закончится. Эта процедура уже отняла у меня целый день, а я к такому не был готов. Меня заставили прийти сюда, потому что люди надеются на меня и ждут от меня многого. То есть я их не осуждаю. Что бы еще мне ни пришлось сделать, это подождет до завтра. Уже слишком поздно. С меня на сегодня хватит.

– Ты знаешь, который час, куколка? Я могу ак-ти-ви-ро-вать карту в другой раз?

– Господин, это невозможно! – восклицает она. – Нужно следовать правилам и предписаниям. Если вы откажетесь, оформление зайдет в тупик, и у меня будут большие неприятности. Меня обвинят в том, что мне не удалось уговорить вас следовать процедуре. Вы понимаете? Я потеряю работу, господин! – и она сжимает руки в кулачки, прижимает их к внешним уголкам глаз и начинает картинно рыдать, как в японской мелодраме. Я тотчас оказываюсь вновь ею очарован. О, какая же она прелестная.

– Ваша задержка навредит всей нашей организации, – умоляет она. – Прошу вас, господин, пожалуйста!

Как только слово «организация» выпархивает из ее ротика, оно все портит – для меня. Я смаргиваю наваждение. Министерство израсходовало все свои трюки, меня больше не одурачить. «Конец» – как пишут на последнем кадре английских фильмов.

И я ухожу, потому что соскучился по Дао*. Министерству придется подождать один день, потому что сегодня – наш день, Дао! Пол уходит из-под наших ног, роса испаряется. Меж пальцев ускользает день. Я покидаю храм, он же министерство, не теряя больше ни минуты.

Я выхожу из здания. Через несколько секунд я замираю на ступенях, услышав вой сирены. Звучит объявление.

– Вот ублюдки! – бранюсь я и убегаю прочь.

Как такое возможно? Проклятое министерство хочет меня арестовать!

* «Гляди за ней в оба, – сказал я ему. – Ей нет доверия. Люди завязывают отношения, потому что чего-то хотят. В этом нет ничего искреннего. Кому ты можешь доверять, кроме меня? Я был твоим другом с самого детства. И я говорю тебе: за этой женщиной нужен глаз да глаз. В ней есть что-то сомнительное. Она же принадлежит к другому социальному слою. Мы деревенские, а она городская. Мы – честные. Мы что думаем, то и говорим, а она вечно что-то скрывает. То ли конфликт интересов, то ли двойные стандарты. Ну, ты понимаешь».

Я твердил это Сиаму с того самого дня, как впервые увидел Дао. Она не такая, как мы. Она смотрит свысока на меня, на Тая, и она явно использует Сиама.

Это стало еще более очевидно с тех пор, как он оказался прикован к кровати. Да, конечно, она поместила его в фешенебельную клинику, но ее истинные намерения начали проявляться после первой же недели.

Однажды она позвонила мне и сообщила, что расходы на госпитализацию Сиама растут как на дрожжах. За одну неделю его пребывания там она заплатила четыреста тысяч батов.

– И что мне прикажешь делать? – сказала она без обиняков. – Ты же его лучший друг. А что себе думают его родственники? Кто-нибудь с их стороны может помочь мне покрыть эти расходы?

– А ты говорила с Таем? – спросил я.

Вместо ответа она только вздохнула.

– А что насчет тебя? – спросила она.

– Конечно, помогу, – ответил я.

– Как? – огрызнулась она. – Я не могу все тянуть на себе. Ты должен мне помочь.

А кто тебя заставил положить его в эту дорогущую клинику, скажи на милость? Ты с нами даже не посоветовалась. И каким таким бизнесом вы вдвоем занимаетесь? Вы зарабатывали, откладывали деньги – вот почему никто никогда даже не думал предложить финансовую помощь. И вот теперь ты обращаешься к нам, когда тебе надо оплатить больничные счета? Я только знаю то, что слышал от других. Сам Сиам хвастался своими сбережениями. Думаю, пятьсот тысяч батов не так уж много по сравнению с тем, сколько вы накопили на своих тайных счетах!

Вот что мне хотелось ей сказать.

– И что ты собираешься делать?

Она была настойчива и раздраженно вздохнула.

– Сиам в прошлом всегда тебя поддерживал. Почему же ты не можешь поступить так же, когда он оказался в беде?

– И что же он сделал, чтобы мне помочь? Кто тебе такое наговорил? – отрезал я в ответ.

– Ну как же, он тебе всю жизнь помогал. Так он мне рассказывал.

– Это неправда, Дао. Ты, наверное, его не так поняла, – и я повесил трубку. Бесполезно было что-то еще объяснять.

Как и следовало ожидать, по прошествии недели Дао решила перевести Сиама в государственную больницу. Ее оправданием – да-да, «оправданием» – было то, что она, мол, больше не могла осилить такие траты. Она прекрасно знает, что подобная сумма для них – капля в море. Она даже сказала, что Сиам пробудет в таком состоянии еще какое-то время, и врачи мало чем могли ему помочь. С каждым днем шансы на то, что он очнется, становились все более призрачными, и Дао сочла, что самый лучший вариант – перевести его в государственную больницу. Нет нужды, сказала она, платить десятки тысяч батов в сутки за размещение и медицинское обслуживание.

Тем и закончилась демонстрация щедрости, какую люди ее свойства устраивают на публике. Смех, да и только, да?

И на что же потом могла возлагать свои надежды Дао? Покуда Сиам лежал без сознания, она все ждала, когда настоятель храма** призовет его дух вернуться в его тело. Все верно. Эта дама вдруг ударилась в суеверие. Вы уж простите меня, но мне все это было очень смешно.

Тай на днях рассказал мне, что когда он пошел навестить Сиама, врач признался, что шансы на то, что к его брату вернется сознание, весьма невелики. Он лежал без чувств уже две недели. Органы постепенно отмирают, если не функционируют должным образом (теперь я это знаю!), и Сиам мог жить как овощ или как спящий красавец, став обузой для своих родных. Врач не был уверен, предпочтительнее ли подобное состояние смерти. А знаете, что заявила Таю Дао, когда узнала об этом?

– А ты не думал, кто станет заботиться о докторе Сиаме? – вот что она сказала.

То есть она заранее знала, что заботиться о нем будет кто угодно, но только не она. И что же произошло с твоей любовью и преданностью, а? Сиам, и это женщина, которую ты поклялся любить! Приснись мне сегодня ночью и объясни мне все это, умоляю тебя!

Какой же дерзкий вопрос. У всех у нас есть бремя, которое нам суждено нести. Мать Тая недавно вселилась к нему в дом, чтобы жить с ними вместе. Вообразите, если бы он еще принял у себя и Сиама! Крутился бы, убирал бы за матерью и братом. Не слишком ли много забот для Тая и его семьи? Нянчиться с ними со всеми?

Из всех нас лучше всего устроилась в жизни Дао. Ее семья процветает, она живет в доме со своими сыновьями – и этот дом расположен рядом с автомастерской, которой – так уж получилось! – владеет семья Тая. И какое было бы для нее неудобство – ухаживать за Сиамом! Ее сыновья уже взрослые, они что, не могли бы помочь ей ухаживать за ним? Пропади оно все пропадом! Могла бы потрудиться. Давайте будем откровенны. Разве Дао скопила все эти деньжищи не потому, что Сиам трудился как вол? Сиам мне рассказал, что Дао ни одного дня по сути дела и не работала. Она была вдовой с детьми, обычной домохозяйкой. И только встретив Сиама, она смогла наконец встать на ноги. Он отдавал ей все, что зарабатывал, до последнего бата, оставляя себе лишь мелочь на карманные расходы. Она всегда получала большую пачку денег, в то время как семье Тая и их собственной матери перепадали лишь случайные крошки.

И что мне прикажете думать? Если уж ты заграбастала свою долю доходов, которые он заработал кровью, потом и слезами, тогда возьми на себя труд ухаживать за ним, больным!

И чем больше я об этом думаю, тем больше злюсь. Третьего дня ей даже хватило смелости снова мне позвонить. Она была очень настойчива.

– Ты собираешься что-нибудь сделать, чтобы помочь Сиаму?

Проклятье, да я ему всю жизнь помогал. Хоть раз в жизни она может хоть чем-то ему помочь и не жаловаться?

– Если ты не собираешься помогать, тогда, пожалуйста, верни мне те семьдесят тысяч батов, которые ты нам должен.

– За что? – недоуменно спросил я.

– Это деньги, которые ты одолжил у Сиама. И не притворяйся, будто ты не помнишь.

О, прошу, только не мели эту чепуху! И что ей наговорил Сиам?

– Уясни это себе, Дао. Я никогда не одалживал у Сиама. Наоборот. Это он должен мне ту самую сумму, которую ты только что назвала. Хочешь знать, что это были за деньги? Это стоимость моей врачебной лицензии, которую он у меня «позаимствовал», чтобы повесить на стену в вашей клинике! Это врачебная лицензия, благодаря которой ваша клиника «легально» работает. Честно говоря, я об этом и думать забыл. Я просто согласился. А он обещал выплачивать мне мою долю – вот что он мне обещал. Но до сего дня я не получил ни бата. Ну, и с кого мне сейчас требовать эти деньги? Я ведь могу их потребовать с тебя, а? Не говоря уж о том, что я работаю в вашей клинике два-три дня в неделю. Иногда он мне платит, иногда нет. А что, если я захочу получать свое жалованье сполна? Ты сможешь мне платить, а, Дао? Так что скажешь, Дао? Где деньги, которые ты мне должна?

Не найдя, что ответить, она бросила трубку. Впрочем, я ее прощаю. По крайней мере, она ощутила вкус своей горькой пилюли.

Когда я обсуждал с Таем, что нам делать с Сиамом, я его предупредил:

– Тай, гляди в оба за этой женщиной, особенно когда дело зайдет об имуществе, которое принадлежит нам. Не позволяй ей завладеть им. Я тебе это говорю из самых добрых побуждений.

На следующий день я позвонил Таю напомнить кое о чем важном. Мы беседовали минут пятнадцать. Я ему сказал:

– Тай, послушай меня. Хочу быть с тобой откровенным. (Ну, конечно, давай, выкладывай!) Я ведь тоже врач, и я точно знаю, что с Сиамом.

– Мгм.

– И я знаю все о состоянии твоего брата.

– Да, я понимаю.

– Могу только сказать, что ему осталось очень недолго.

– Я тоже об этом думал… но я не знаю, как долго может продолжаться это «очень недолго». Мама говорит, она хочет, чтобы Сиам оставался с нами в доме.

– В вашем доме?

– Ну да. А где же еще. Но мне что-то не хочется.

– Вообще-то именно поэтому я и звоню. Вообще-то, наверное, это хорошая идея.

– Какая же это хорошая идея? Он же станет для нас жуткой обузой.

– Послушай меня.

– Для меня такая ситуация – просто конец всему.

– Я понимаю, но я думал об этом прошлой ночью. Я считаю, что ты только выиграешь, если вы заберете его к себе в дом.

– Каким образом?

– Ты его брат. У тебя все законные права на его имущество.

– О чем ты говоришь, Сомчай?

– Ты на законных основаниях владеешь всем, что принадлежит Сиаму.

– Не глупи! Эта сука владеет всем, что у него есть! Я сыт по горло войной за имущество – особенно если воевать придется с Дао. Меня достали прошлые тяжбы за землевладение.

– Об этом я и толкую. Все, что создал твой брат вместе с Дао, законным образом принадлежит тебе.

– Ты прав.

– Вот и подумай об этом. Подумай, как ты собираешься получить обратно все наше имущество. Вот о чем я говорю. Пока!

– Спасибо тебе огромное, Сомчай.

Я предупредил об этом всех знакомых. Назовите меня бессердечным, но кому-то с нашей стороны надо сохранять благоразумие. Мы не можем позволить трагедии отвлечь нас, а иначе будет слишком поздно, когда другие ухитрятся все себе отхватить. Я предпочитаю в открытую говорить о деньгах, невзирая на то, что меня могут назвать жестокосердым или каким-то еще. Но не осуждайте меня: все это начала Дао. Как она посмела взвалить на нас всю ответственность, а сама продолжает брать и брать?

Ладно. Короче говоря, думаю, пришла пора обсудить активы Сиама, потому что он уж точно не очнется в ближайшее время. Нам нужно решить, кому что достанется. Что касается лично меня, я хочу получить клинику в Кэнг Кхое.

(Вышеприведенные суждения принадлежат Сомчаю.)

** Я стою здесь, у больничной койки, и смотрю на Сиама, который дышит через респиратор. Я смиряюсь с событиями жизни, которые происходят на моих глазах… Такое впечатление, что Сиам изо всех сил тщится выжить. Временами он задыхается воздухом, поступающим ему в легкие, что вызывает спазмы рук и ног. Он неустанно сражается со смертью.

Рано или поздно победитель будет выявлен.

По моему мнению, этим победителем станет Сиам, я уверен. Сейчас он переживает встречу со своей дурной кармой. Все люди имеют своих кармических кредиторов. Мы либо создаем их в этой жизни, либо они преследуют нас из наших прошлых жизней. Мы не знаем своих кредиторов в нынешней жизни, потому что они живут вне нашего сознания. Но наши кредиторы помнят все, что мы делали в наших прошлых жизнях. Они готовы взять на себя бремя нашей боли, наших обид, и они преследуют нас, их кармических должников в нашей нынешней и будущей жизни, с одной лишь целью: обеспечить нам болезнь, крах и, в ряде случаев, смерть.

Я гляжу на Сиама, бледного как смерть, и я вижу лишь пустое тело, безжизненную груду. Его дух куда-то улетучился и потерялся. Сиам, которого мы все знаем, уже не в этом теле.

Тень, подобная черной туче или родимому пятну, легла на его голову, на увядшую кожу, покрывающую ныне все его тело, – это знак ужасной кармы. У него будет долгая обеспеченная жизнь, если он сумеет преодолеть этот кризис. Вопрос лишь в том, сумеет ли.

Я знал Сиама много лет, со времен его детства. И моя семья хорошо знакома с ним и с его семьей. Они праведные буддисты, а Сиам, в частности, отличается особой праведностью. Обладая пытливым умом, он всегда приходил ко мне и много часов проводил за изучением самых разных вещей. Я был ему щедрым учителем, потому что он был усердным учеником – упорным и амбициозным. Я видел, что он далеко пойдет – дальше любого из тех, кого я знал. Он всегда умел быть благодарным и признательным. Он добился успеха, но при этом никогда не забывал обо мне. Он всегда, когда возвращался, навещал меня, и много поспособствовал содержанию храма, в котором я живу.

Вы можете спросить: каким образом я здесь оказался? Откуда мне известно то, что известно? Почему я пришел к этой больничной койке? Как я уже сказал, мы с Сиамом близки. Нет ничего, что с ним происходит, о чем бы я не знал.

На прошлой неделе, во время принятия утренних подаяний[55] Сиам прошел мимо меня, с рассеянным взглядом, весь такой несчастный. Я понял, что с ним произошло нечто плохое, и отправился следом за ним и так дошел до больницы. А вы знали, что я так и стою тут с той минуты, как оказался здесь, мысленно даря ему свою доброту? Его дух получил лишь ее толику, далеко не всю. А все потому, что его кармический кредитор встал между нами, не позволяя его чувствам впитать сполна мою доброту. И чем больше я ею делюсь, тем темнее становится тень, что легла на его лицо.

Эту тень следует победить. Вот ответ, который я могу вам дать.

Вы спрашиваете меня, как он. Я не стану кривить душой и буду честен. Скажу вам правду: он в плохом состоянии. В очень плохом. Однако могу вас заверить, что он не умрет, потому как его время еще не пришло. Он доживет до семидесяти с лишним лет.

Согласен, все, что вы делаете, это хорошо. Вам следует продолжать придерживаться буддистских наставлений, и пусть он остается на вегетарианской диете: она исцеляет и очищает тело, слова и действия человека. А еще лучше, если бы вы носили белые одежды и предавались медитации утром и вечером, делясь с ним своей добротой и добродетелями. Чем больше вы ему отдадите, тем сильнее станет его хорошая карма, особенно если это будут делать и другие близкие ему люди. И в конце концов хорошая карма окажется настолько сильной, что сможет одолеть его кредитора.

Нет нужды бояться. Теперь я здесь. Я пришел помочь вам, и я буду медитировать, дабы сконцентрировать свой разум на Сиаме. Вы видите? Его тело на этой койке, но его дух скитается где-то далеко. Демоны обманом заставили его поверить, будто то, что он сейчас переживает, блаженство: легкость, освобождение от обязательств в жизни. Если он позволит и дальше себя прельщать, порог между нашими мирами замкнется, и его дух не сможет вернуться в его тело. Мы все должны постараться направить его дух обратно, чтобы он узрел, как иллюзорно все то, что ему внушали. Мы должны помочь друг другу.

Сиам, безусловно, очнется, и я не покину его, пока это не произойдет. Ему еще не пришло время умереть. Так что на сегодня довольно. Я вернусь позже и сообщу вам о предпринятых мною усилиях.

Все хорошо. Будьте благословенны.

(Вышеприведенные суждения принадлежат настоятелю храма Клэпу.)

Охота

Видите, что произошло? Проклятье! Солнце высоко в небе, туман рассеялся. Дао уже должна была проснуться и забеспокоиться, куда это я пропал.

Мне остается винить только себя. На меня обрушилось столько всего сразу. А я только хотел выйти на утреннюю прогулку и подышать свежим воздухом. Я был расслаблен, спокоен – никаких забот! А теперь поглядите на меня. Одна беда за другой завалили меня, как лавиной. И что еще хуже, теперь я в розыске. И как я докатился до жизни такой?

– И где же тебя носило? – я представлял себе выражение лица Дао, когда она начнет меня расспрашивать после всего случившегося.

Раз уж я об этом думаю, надо придумать какое-то оправдание, но мозг словно отказывается функционировать. Ах, ну ладно. Я же не могу заниматься всем сразу. Только гению под силу одновременно думать и спасаться бегством.

И где ж я, скажите мне на милость? Ладно. Это не так важно, как бегство от сотрудников министерства. Как же досадно, что несоблюдение правил и предписаний считается равнозначным убийству. И вот я в розыске. Готов поспорить, все эти бланки, что я заполнил, теперь аннулированы и утратили силу. Готов поспорить, что теперь их используют против меня тем или иным образом. Ну и пусть! По крайней мере, я хорошенько рассмотрел грязное подбрюшье политики. И больше не хочу иметь ничего общего ни с ней, ни с этим дурацким намерением жить большими ожиданиями. Должен же быть другой способ помогать людям, такой, который не заведет тебя в могилу.

Думай. Думай. Думай. Сиам, ты глупец! Ну и куда тебя сейчас занесло, скажи мне на милость!

Я напрягаю мозг и стараюсь упорядочить мысли. Я вспоминаю свое имя и громко его произношу. Я – доктор Сиам Дуангсук. Я в путешествии с Дао. На ночлег мы остановились в бревенчатой хижине – в курортном поселке. Мне приснился водопад, который разбудил меня на рассвете. Я отправился на прогулку в своем родном городке в тамбоне Сонг Кхон. А та старушка – она собиралась сделать подаяние монахам – поманив меня к себе, сказала:

– Сынок, я здесь, мой дорогой!

Боже мой, это же была моя мать! Да что со мной не так? У меня развивается болезнь Альцгеймера? А потом… Потом я развернулся и увидел этого монаха.

– Заходи ко мне в храм. Там тебя ждут.

Это был монах Клэп, мой старый друг, одноклассник из школы при храме. Его назначили настоятелем после того, как скончался прежний настоятель. Вот дерьмо. Мое сознание шутки со мной шутит. До сего момента я ничего не мог вспомнить. Но, по крайней мере, теперь я начинаю что-то вспоминать.

Я прячусь на складе тапиоки[56], где пахнет сыростью и витает едкая вонь. В центре склада, в тени, внавалку лежат старые ржавые механизмы. Тусклые лучи света пробиваются сквозь крохотные щели в рифленой крыше. Здесь смогли бы дышать только животные небольшого размера – вроде крыс. Зловонный вязкий воздух прорезает топот гекконов. Я набираю две пригоршни тапиоки и начинаю ее рассматривать. Это точно тапиока, или грязь, или смесь того и другого? А эта вонь гниения – не воображаю ли я ее себе?

Спустя полчаса я наконец могу спокойно вздохнуть. Теперь я уверен, что никто не идет за мной по пятам. Я встаю с кучи тапиоки, на которой сидел, и медленно иду по цементному полу к небольшой дверце на противоположной стене склада. Снаружи горят ультрафиолетовые фонари, яркие и слепящие, от которых становится больно глазам. На иссохшей земле маниоковых полей виднеются только обрубки. Чей же это склад? Кому принадлежат эти поля? Я копаюсь в недрах памяти, пытаясь вспомнить имя владельца – но так ли уж необходима мне эта информация? – а сам стряхиваю тапиоку с рук, шеи и лица. Все мое тело болит, от меня воняет потом. Прикрыв ладонью глаза, я изучаю окружающий меня пейзаж, но не вижу ни души. Это хороший знак. Скользя взглядом слева направо, я вдруг вижу фигуру, показавшуюся из темного склада.

– Настоятель Клэп!* – вскрикиваю я и почтительно кланяюсь ему.

– Приветствую тебя, Сиам!

Я его плохо слышу и прошу говорить погромче.

– Ты готов идти, Сиам?

– Идти? Куда?

– Тебя все ждут в храме, – отвечает он. – Пойдем со мной.

– Сейчас я не могу с тобой пойти. Мне нужно вернуться к Дао. Она меня ждет.

Настоятель Клэп говорит что-то, но его голос приглушен. Он машет на запад. Я вижу группу людей вдалеке. Это сотрудники министерства! Они идут за мной! Мне нельзя терять ни минуты!

– Сначала я вернусь к Дао, а потом поспешу к тебе, и мы встретимся в храме!

Едва закончив фразу и извинившись, я мчусь через маниоковые поля, в противоположную сторону от группы людей.

Я хоть знаю, куда бегу? Нет, не знаю. Я просто бегу. Бегу так, словно не будет никакого завтра. Мы, люди, обладаем таящейся в нас таинственной энергией, на которую всегда можем рассчитывать в минуту опасности. Инстинктивная настороженность, чистая и примитивная бдительность, которая сидела в нас тысячи и тысячи лет. Это наш отсутствующий хвост – анатомическая утрата, которую мы частенько используем, чтобы отличить себя от диких животных, но, моя дорогая Дао, правда в том, что мы все еще обладаем этой особенностью. След этого инстинкта остается: крошечный обрубок хвоста, приросший к нашему крестцу. Так давайте же воспользуемся им наилучшим образом!

Это кажется невероятным – что нами управляют наши инстинкты. Когда мы свободны от диктата разума, у нас нет времени на раздумья. Каждое движение гарантирует выживание. Ха! Наконец я подбегаю к воротам курортного поселка. Я поспешно перехожу на шаг, делая вид, будто только что вернулся с прогулки по живописным окрестностям, хотя я весь в поту. Ну и ладно. По каменной дорожке мне навстречу идет сотрудница курорта. Она останавливается и кланяется мне. Я выдавливаю из себя неловкое приветствие.

– Солнце сегодня жарит нещадно, правда?

Она кивает в знак согласия.

– Приятная погода для прогулки на водопад, – говорит она. – Если вам интересно, то, пожалуйста, получите больше информации о наших экскурсиях на стойке регистрации.

– Спасибо, большое вам спасибо! – говорю я, и, насвистывая, иду к своей бревенчатой хижине.

Я открываю дверь и, к своему удивлению, обнаруживаю, что в комнате все еще темно. Розовые занавески задернуты и не пропускают в комнату ни единого солнечного луча. Ни одна лампа не включена. От полной темноты создается ощущение, что еще ночь: мои глаза не сразу привыкают к кромешной тьме. Я чувствую легкое головокружение. У меня ноет под ложечкой, давление падает. Я на ощупь пробираюсь к мини-бару, хватаю там бутылочку газировки и залпом выпиваю до дна. Увидев пакетик сладостей, я разрываю его и нахожу внутри массу разноцветных драже в шоколаде. Я засыпаю их себе в рот. Мне становится гораздо лучше. Я сажусь и смотрю на кровать. Дао все еще крепко спит, абсолютно на ведая, что я только что ворвался в номер, судорожно порылся в холодильничке и слопал сладости. Отчего же она так вымоталась? Я гляжу на нее, лежащую без движения, и забрасываю в рот еще драже. Потом мне на ум приходит мысль, что я в розыске и в бегах. Мне нужно убираться отсюда куда-нибудь. А еще я обещал настоятелю прийти к нему в храм. Я швыряю в сумку всю свою одежду. Мне нужно уходить немедленно. «Быстро! – восклицаю я по-английски. – Быстро!»

Я нежно трясу Дао за плечо.

– Дао, проснись!

Ее гладкая кожа на ощупь холодная. Она, безусловно, обладает всеми качествами красивой женщины: длинные волосы, гладкая фарфоровая кожа. Я изучаю ее лицо и отмечаю, что женщины, когда спят, выглядят моложе. Я снова пытаюсь разбудить Дао, тряся ее за ногу – на этот раз уже сильнее.

– Дао, нам надо уходить!

Ноль реакции. Я сажусь рядом с ней на кровать и правой рукой слегка шлепаю ее по щеке.

– Дао, Дао! Ты меня слышишь?

Ее глаза плотно закрыты, но веки шевелятся. Это просто смешно! Почему же мне так трудно ее разбудить? Может, стоило бы ударить ее посильнее, но я бы почувствовал себя виноватым, если бы ее розовые щеки покрылись синяками. Кто бы в здравом уме так поступил? А если подумать, мы столько лет трудились вместе не покладая рук. Это выматывает – все эти усилия свести концы с концами, разъезды по всем провинциям страны семь дней в неделю. И когда человек так долго изнурял себя тяжким трудом, это же нормально, что ему нужно больше спать. Не говоря уж о Дао, которая всегда страдала анемией, так что вполне естественно, она нуждается в сне больше, чем кто-либо другой. Иногда, провозившись целый день со своими пациентами, я мог задремать в кресле со стаканом пива в руке. И Дао никогда меня не тормошила и не пыталась разбудить: она всегда хотела, чтобы у меня был крепкий ночной сон. Однажды я так разоспался, что проснулся после полудня. Дао дома не оказалось, поэтому я принял душ и поехал на такси в нашу клинику. Она была там и занималась с пациентами: приветствовала новоприбывших и просила их приехать чуть позже.

– Врача еще нет, – сообщала она им, – он должен быть после обеда.

Увидев меня, она ласково со мной поздоровалась.

– А, ну вот и ты наконец! Ты ел?

Какая же она милая, правда.

Вообще-то какая разница, если я позволю ей поспать чуть подольше. Ей нужен отдых, чтобы ее жидкая кровь сгустилась до нормальных показателей. Она же всегда позволяет мне спать, сколько я хочу, так что с моей стороны было бы жестоко поступать с ней иначе. Мы принадлежим друг другу. Мы знаем, где искать друг друга. И неважно, если один из нас просыпается раньше или позже другого. Мы оба знаем, когда и где нам встретиться.

Однажды Дао дала мне больше денег, чем обычно, несколько тысяч, и сказала:

– Пойди развлекись. Ты так трудился весь день.

Видите, она хочет, чтобы я развлекался, как все мужчины.

– В этом нет необходимости, любовь моя. Быть с тобой – в этом мое счастье, – ответил я ей.

– Не лей мне мед в уши, а не то я передумаю! – Она понимала, к чему я клоню. Я нервно хохотнул. – Пойди позабавься. Пусть молоденькие девчонки развлекут тебя своими сладкими речами. А я старая для этого дерьма.

– Нет, ты не старая, – возразил я.

– Но смотри, чтоб никаких загулов… А не то… – Ее голос посуровел. – А не то я отрежу твой стручок и скормлю его уткам.

Дао понимает, что у мужчин возникают желания. Что до меня, то мне не нужно ничего, помимо редких маленьких забав, чтобы снять напряжение после тяжелого трудового дня. Слышать сладенькие голоса девушек и ощущать прикосновение их мягких проворных пальчиков, массирующих мою спину… Это помогает мне не стареть. Вот чего на самом деле нужно мужчинам. И все мы знаем, где окажемся в конце вечера: поплетемся домой, к тем, кого любим, о ком заботимся, к кому привязаны… К тем, кто ждет нас дома.

– Спи сладко, Дао, – сказал я ей. – А мне надо идти.

Нет, правда, невелика беда, если она проснется, а меня не будет рядом. Я ей оставлю здесь машину. Если меня нет в клинике, тогда она поедет искать меня в храме. Если и там меня не окажется, тогда… Мы встретимся дома.

* Ну, ладно, ладно. Успокойтесь и послушайте. У меня есть хорошая новость.

Два дня тому назад, во время медитации, мой дух отправился в путешествие, чтобы встретиться с Сиамом. Нашел я его не сразу. Он находился в иной сфере, параллельной нашему миру, – там, где можно найти заблудшие души. Если они обитают в той сфере слишком долго, эти души полностью трансформируются в духов, после чего они более не нуждаются в физических телах для совершения своих путешествий. Другими словами, они становятся неприкаянными призраками. И это, мягко говоря, обескураживает. Если Сиам освободится от своего тела в нашем мире, он никогда уже не сможет сюда вернуться. Сфера, в которой он сейчас находится, полна соблазнов и отвлекающих впечатлений, которые легко заставят его поверить, будто он является ее реальной частью. Но он должен отвергнуть ее, как и все ее содержимое, что пытается проникнуть в его душу. Следуя за ним, я обнаружил, что им манипулирует исполинских размеров демон в обличье буйвола-альбиноса. У него мощная мускулатура, рога длиной в три ва и шкура цвета полыхающего огня. Демон имел полную власть над Сиамом, направив его по дороге, которую сам и проложил для него. Да – этот демон и есть кармический кредитор Сиама.

Я знаю, это сбивает с толку. Мне это видеть позволяет мистическое зрение, но Сиам пребывает в полной темноте. Он понятия не имеет, что им манипулирует властитель в облике буйвола-альбиноса. Я не могу предвидеть, что случится в самом конце. Дабы еще больше прельстить Сиама, властитель может превратиться в мощную силу или в стеклянный шар предсказаний, вынудив его ошибочно принять болезненное бичевание за любовные прикосновения. Однако форма, в которой это проявится, полностью и целиком зависит от воображения самого Сиама.

Сиам завис между трех сфер – ада, небес и земли. Ведомый своим кармическим кредитором, он отправился туда, дабы примкнуть к длинной веренице душ, покинувших наш мир. Кредитору удалось втащить Сиама в сонм мертвых. Путешествие душ в подземный мир длится долго: им надо пройти множество стадий перед тем, как они наконец предстанут перед судом Повелителя Смерти. Одна из последних стадий принимает форму пиршества. Покуда я следовал за Сиамом на расстоянии, я молился, чтобы он не попал на это пиршество и не ел ничего из того, что там будет подаваться, ибо в таком случае мертвые примут его за одного из них. Я молю тебя, Сиам… Да пребудет с тобой сила распознать все эти соблазны. Мои усилия не были напрасны: Сиам сумел сразиться с буйволом-альбиносом, и ему удалось от него ускользнуть. Я не знаю, куда он отправился, ибо в тот момент моя душа начала возвращаться в мое тело. Но мы, по крайней мере, теперь знаем, что Сиам наконец-то осознал, в каком сложном положении оказался. Исчезнуть непонятно где – это лучше, чем встать в очередь на пиршество.

Я вернулся в свое тело – вы можете в это поверить: я беспрерывно медитировал в течение двух дней и двух ночей? – и содрогнулся, снова придя в сознание, несмотря на то что находился в средоточии адского пламени. Мне понадобилось полдня, чтобы окончательно оправиться и чтобы мое тело снова стало нормально функционировать. Я был намерен навестить Сиама среди ночи, но оказался неспособен совершить такое путешествие. И мне пришлось изменить способ общения с ним.

Я поместил в центре большой медной чаши невысокую статую Будды, неколебимую, как гора Кайлас[57], и поставил чашу на алтарь. Я налил в чашу святой воды, так что она дошла Будде до поясницы. Я воскурил благовония, произнес заклинания и нацелил все мои помыслы на непосредственное общение с Сиамом. Наконец я возжег свечу, дабы привлечь его заблудший дух. Ом… Мои вопросы – это пылающее пламя свечи, а ее восковые капли – это ответы Сиама.

– Скажи мне, где сейчас твоя душа?

И тут свершилось чудо! Свечной воск каскадом устремился в чашу, причем его цвет мерцал между невинно белым и уродливо черным. Белый, черный, белый, черный, белый, черный… Завихрения разноцветных потоков сплетались друг с другом самым причудливым образом. Невероятно – как только расплавленный воск падал в воду, он начинал выписывать круги, которые закручивались на поверхности воды против часовой стрелки, и белые потоки мчались вслед за черными. Белый поток был впереди, черный позади; белый убегал, черный преследовал. Я истолковывал белые потоки как Сиама, а черные – как его властителя буйвола-альбиноса, которые поспешно бежали друг за другом в чаше святой воды: они бежали кругами, подобно жизненному циклу. Сиам бежал, спасая свою жизнь, прикованную к страдающему духу властителя буйвола-альбиноса, перед изваянием Будды, вознесшегося над ними и взирающего на них. И я тотчас понял, что Сиам сейчас спасается бегством, не зная, ни куда бежать, ни где укрыться от погони.

Я громко задал вопрос:

– Ну, а теперь ты понял, что тебя обманули? Ты хочешь вернуться назад?

И один из белых потоков вдруг ускорил движение.

– Как ты хочешь, чтобы я вернул тебя обратно? – продолжил я.

Белый поток вдруг замедлил бег, приблизившись к покоящейся руке Будды. А поток черных капель продолжал кружиться вдоль края чаши и не мог приблизиться к Будде.

И что я извлек из этого видения?

Слушайте меня внимательно, дети мои, особенно ты – Дао.

Есть лишь один способ победить кармического кредитора Сиама, властителя буйвола-альбиноса, и вернуть Сиама к жизни. Надо выстроить убежище – место, где он сумеет спрятаться, надежное место, на которое он может положиться, место, которое станет для него вратами в человеческий мир. Его карма невероятно огромна, но добрые дела следует вершить спешно. Представьте себе семиярусную защитную стену из хрусталя. Поспешите, иначе будет слишком поздно.

Я указал вам путь к свету. И все, что я могу сказать… Несите подаяния главной статуе Будды этого храма.

(Вышеприведенные суждения принадлежат настоятелю Клэпу.)

Порицание

Я исполнен решимости встретиться с настоятелем в храме, чтобы разобраться с этой путаницей. Что он имел в виду, сказав: «Все вас там ждут»? Моя голова – словно солнце или парик, вживленный в лысый череп: она то ли в затмении, то ли в тени, оказавшейся не на своем месте.

Я прихожу в деревенский храм, где живет настоятель Клэп. Перед храмом стоят пять или шесть местных жителей, не давая мне войти. Кто-то наблюдает за своим скотом, за буйволами, пощипывающими травку неподалеку, других окружили куры, клюющие землю в поисках пищи, а еще кого-то – обезьяны и свиньи. Странное зрелище. Что, нет других мест, где люди могут выгуливать свою живность вместо того, чтобы позволить ей путаться под ногами и мешать пройти? Я осторожно пробираюсь мимо животных, ощущая легкое облегчение оттого, что эти люди вроде как и не дожидаются меня, чтобы схватить на месте. Я замечаю стоящих по обеим сторонам ворот в храм двух стариков охранников. Старик слева машет мне и кричит:

– Иди скорее! Настоятель тебя уже ждет!

Ну, тогда ладно. Я вхожу в ворота храма. И вдруг словно разверзается ад: группа людей пытается ворваться в храм вместе со своими животными, умоляя двух стариков охранников впустить их внутрь. Охранники преграждают им путь и настойчиво просят меня войти в ворота не оглядываясь. Мне ничего другого не остается, как только повиноваться их наущению – и я вхожу.

Я направляюсь прямо к дому настоятеля Клэпа, расположившемуся у пруда настолько обширного, что вокруг него можно совершить забег на среднюю дистанцию. Плавающая на поверхности пруда ряска придает воде темно-зеленый цвет, и под ней, без сомнения, плавают разнообразные рыбы, толстые и безмятежные в этом святилище, где убийство запрещено. Посреди пруда, под навесом маленькой беседки, медитирует настоятель. И словно предвидя мой приход, он открывает глаза и встает, когда я еще только собираюсь к нему подойти, поднимает руку, давая мне знак, чтобы я не приближался. Странно.

– Не так быстро, Сиам, – предупреждает он меня из беседки. – Ты не можешь подойти к этой беседке по деревянному мостику.

– Прошу прощения. Я тебя не слышу.

– Ты не можешь пройти по мостику к этой беседке.

– Но почему?

– Ты слишком тяжелый. Мостик обвалится.

Я озадачен. Что это все значит? Он сам попросил меня прийти сюда к нему, а теперь раздувает из этого целое событие. Я, надо заметить, и не хотел к нему приходить. А где люди, которые, по его словам, меня здесь ждут? Я никого не вижу, кроме настоятеля.

– Если ты хочешь меня о чем-то спросить, то, прошу тебя, спрашивай сейчас. Меня ждет неотложное дело, и, боюсь, я не смогу провести тут много времени, – говорю я с нескрываемым раздражением.

– Не торопись, Сиам. Твое самое неотложное дело здесь. И нет ничего более неотложного.

Это что, какая-то нравоучительная загадка?

– Но ты сказал, что меня тут ждут люди.

– Да, ждут.

– Но я никого не вижу.

– То, что ты их не видишь, не означает, что их тут нет.

Ну вот, опять он за свое, сплетает загадки, точно лежащий Будда.

– Есть много вещей, которые тебе сейчас недоступны. Они станут явными, только если ты прыгнешь в воду.

Он, верно, шутит.

– И какое неотложное дело потребует от меня прыгнуть в воду?

– Прошу тебя, прыгай. Плыви ко мне и к тем, кто ждет тебя в беседке. И тогда тебе откроется истина.

– Нес-мыс-ли-ца! Я ни за что этого не сделаю.

– Ты хоть понимаешь, что пришел сюда не один?

Он не только хочет, чтобы я прыгнул в пруд, но еще и пугает меня странными репликами. Я озираюсь вокруг – и не вижу ни души.

– Ты здесь вместе со своим кармическим кредитором из прошлой жизни, – продолжает он. – Когда ты собирался войти в ворота, ты видел жителей деревни перед храмом. Это странствующие призраки, которые бродят в сопровождении своих кредиторов; охранники не впустили их в ворота. Ты же, напротив, смог войти, потому что я попросил охрану впустить тебя внутрь. Тебе еще не пришло время умирать.

– Да о чем ты говоришь? – я начинаю нервничать. И вдруг я ощущаю позади черную тень, нависшую надо мной.

– На тебя открыли охоту*.

А ведь именно это со мной происходит!

– Ты прав, отец! – восклицаю я.

– Ну вот, теперь, когда ты понял эту часть, тебе надо просто разорвать путы своего долга, прыгнув в воду и поплыв ко мне.

Я колеблюсь.

– А почему я не могу просто пройти по мостику?

– Потому что по мостику вслед за тобой устремится твой кредитор. Но они не умеют плавать в этом священном пруду.

Я все еще не желаю прыгать в воду.

– Не теряй времени! Его и так мало. Властитель буйвол-альбинос позади, и уже готовится поднять тебя на рога.

Внезапная дрожь пробегает по всем четырем костям моего копчика, мгновенно посылая предупреждающий сигнал в мозг. Я прыгаю в воду. Все мое тело содрогается от пронизывающего холода. И дело не просто в температуре воды. Все ощущения кажутся мне странными – и едкий смрад ила, и затхлый влажный запах водяной растительности и плавающей ряски, и липкость слизи подводного мира, отчего волосы по всему телу топорщатся. Мое лицо омывают какие-то ошметки. Со дна, словно отталкивая меня, возносятся пузырьки. Вода загустевает, обращаясь в омерзительную черную смолу.

– И что мне теперь делать? – воплю я.

– Плыви! Быстро плыви ко мне! – вопит настоятель в ответ.

Я изо всех сил отталкиваюсь от воды руками, но мое тело, похоже, не в состоянии двигаться. Такое впечатление, что я плыву на одном месте с единственной целью – утомить все мышцы рук и ног.

Я оглядываюсь назад, на кромку пруда. Никого не видно. Голос настоятеля требует от меня продолжать плыть к беседке. Я слышу его предупреждение, что властитель буйвол-альбинос уже прыгнул в воду. И в этот момент до меня доносится громкий всплеск. И вдруг я замечаю колоссального зверя с человеческим туловищем и головой буйвола. У него гладкая розовая кожа, а туловище вдвое больше моего по размеру, и он направляется прямо ко мне. Я издаю пронзительный вопль, когда наконец вижу его собственными глазами. Священный пруд выявил истинный облик моего кредитора. Настоятель оказался во всем прав: за исключением того факта, что мой кармический кредитор все же способен войти в воду!

Я вновь собираюсь с силами и яростно гребу руками, чтобы ускорить свое движение. Я сворачиваю вправо и ныряю в мутную воду, стараясь оттолкнуться от воды вперед, одновременно схватившись за кромку и удерживая дыхание как можно дольше.

Я выныриваю у противоположного края пруда, а властитель буйвол-альбинос плывет за мной. Я-то думал, что если плавать кругами по пруду, я смогу избавиться от его погони, и совсем забыл, что мне надо плыть к беседке. Настоятель подбадривает меня, но я едва его слышу. От страха у меня звенит в ушах. Когда у меня получается снова расслышать его слова, я уже на другой стороне. Я вспрыгиваю на кромку пруда и прижимаюсь к ней, переводя дыхание. С нашей выносливостью, мы, люди, не приспособлены к жизни под водой; эта выносливость истощает нас физически и духовно. Мы созданы для существования на земле: проживать свою жизнь, зарабатывать пропитание, выживать на суше. Я больше так не могу!

– Последний рывок! Плыви к беседке! Последний рывок! Еще немножко! – подбадривает меня настоятель.

И в этот момент я принимаю решение. С меня хватит, даже если осталось еще совсем немного. Моя надежда растаяла, и властителю буйволу-альбиносу это тоже известно. Я разгадал его мерзкий план. Он перестал меня преследовать; наоборот, он плавает вокруг беседки, дожидаясь, когда я поплыву прямо к нему. Но еще больше угнетает поведение настоятеля, который продолжает от меня чего-то требовать, а сам палец о палец не ударит, чтобы помочь мне. Этот проклятый буйвол-альбинос подплыл под беседку, а настоятель просто стоит там и ровным счетом ничего не делает. Он вполне бы мог прикончить этого буйвола вместе со своими людьми или еще что-нибудь предпринять – и все! Теперь мне стало ясно: все, что произошло со мной в последние несколько минут, произошло по его вине. Я ведь сделал все, что он мне сказал, хотя и не хотел. Он попросил меня прийти в храм, убедил меня прыгнуть в воду, приказал плыть к беседке. Потом появился властитель буйвол-альбинос… Как все это случилось – я просто в недоумении. Но я знаю одно: все это из-за настоятеля. Он так и не говорит прямо, чего ему от меня нужно; он продолжает говорить загадками, скрывая от меня информацию. Я даже не знаю истинную причину этих изнуряющих упражнений. Бегство от людей из министерства было утомительным, но осуществимым. Но заплыв к этой проклятой беседке? Чем это могло мне хоть как-то помочь?

Я смотрю на кромку пруда, потом оборачиваюсь и смотрю на бескрайний пейзаж, раскинувшийся передо мной. Этот пейзаж обещает массу вариантов выжить, в отличие от настоятеля, который предложил мне только один вариант: плыть к беседке. Ладно. Я принял решение. Вот оно. Ко-нец. Фи-нал. Собрав всю оставшуюся в моем теле энергию, я выпрыгиваю из липкого, как смола, пруда, делаю кувырок через голову и мчусь со всех ног к бескрайнему пейзажу впереди, прочь от оставшегося в полном недоумении настоятеля и от проклятого буйвола-альбиноса.

* Отцы и матери, братья, сестры, друзья нашей радиостанции: это ваш ведущий Чалемлап, и я хочу сделать важное объявление. Это срочное сообщение для всех местных общин прямо из министерства. Братья и сестры, прошу вас, будьте бдительны. Если вы увидите этого человека, находящегося в розыске, доложите о нем в министерство как можно скорее.

Согласно официальным документам этого человека зовут г-н Сиам Дуангсук, ему пятьдесят семь лет. Он бывший врач традиционной медицины; его рост – сто пятьдесят девять сантиметров, цвет лица – желтоватый. Он родился в тамбоне Кэнг Кхой, в Сарабури, другими словами, он местный житель. По официальным данным, он подозревается в соучастии в мошеннических операциях, а также в незаконной деятельности, подрывающей государственную власть. Более того, недавние события выявили его клеветнические измышления и недемократическую склонность к иной системе управления. По этой причине ему предъявлены обвинения в государственной измене как стороннику сепаратизма, который желает свергнуть существующий политический строй. Его недавние попытки будировать вопросы о значении ряда фраз, принятых в государстве, есть лишь один пример его криминальных правонарушений, когда сам характер задаваемых им вопросов явным образом проистекает из злого умысла и желания возбудить народное негодование.

Я, ваш ведущий Чалемлап, не стану повторять в эфире вопросы г-на Сиама, чтобы не пропагандировать его незаконное поведение, хотя бы и непроизвольно. Однако я уверен, что наши слушатели не сочтут за труд догадаться, на какого рода вопросы мы намекаем, особенно в отношении некоторых провокационных фраз, которые могут огорчить и травмировать сознание народа, тем самым подтверждая предъявленное ему обвинение в госизмене.

Хочу быть с вами честным до конца. Допускаю, что я раньше когда-то встречался с этим субъектом – пресловутым г-ном Сиамом, – хотя мы и тогда, и сейчас отнюдь не близки. Этот субъект всегда вызывал подозрения: есть свидетельства, что он был членом коммунистической партии Таиланда в свою бытность студентом и подвизался в сомнительном подпольном бизнесе. Он также водил знакомства с экстремистски настроенными капиталистами – людьми, известными своими прозападным уклоном и презрением к традиционным ценностям нашего общества и культуры. Недавно ему удалось пробраться, словно червю, в политическую партию, которую подозревали в призывах к новой системе управления страной. Братья и сестры, этот субъект проник в вышеупомянутую политическую партию – партию, которая стремилась разрушить славные традиции и культуру нашего свободолюбивого народа, а также свободы, которые мы завоевали кровью, потом и слезами, переняв их от наших предков. Братья и сестры, эта политическая партия не способна произносить слова «благодарность» и «преданность» предкам нашего народа. Эта политическая партия на самом деле является питательной средой для тех людей, кого мы именуем «неблагодарными», – таких как г-н Сиам. Политическая партия, которая делает прямо противоположное тому, что прокламирует, которая не заявляет честно о своих целях – партия, которая стремится продать душу нашей страны вырожденцам-капиталистам. Они боготворят богатых: тех, кто эксплуатирует других, кто не отличает хорошего от плохого. Эта партия собирается изменить нашу страну, отдать все то, за что сражались наши предки, в руки капиталистов. Чтобы иностранцы имели право разграблять и инвестировать в богатства нашей земли. Мы и глазом не успеем моргнуть, как у нас не окажется страны, которую надо спасать!

Наше правительство делает все возможное, чтобы подавить и уничтожить тех, кто лелеет тайные планы, кто затаился в нашем благопристойном обществе. Это долгий, но неизбежный процесс, необходимый для счастья народа. Арест этого разыскиваемого субъекта – этого г-на Сиама – лишний пример неумолимости нашего правительства. Проведенное им тщательное расследование предоставит обществу неоспоримые доказательства того, что г-н Сиам Дуангсук – паразит, который присосался к вышеупомянутой партии с целью добиться краха нашей страны.

По этой причине правительство делает следующее официальное объявление: если кто-либо видел или имеет сведения о местонахождении разыскиваемого субъекта, пожалуйста, сообщите о нем властям или задержите его, чтобы он мог быть предан правосудию.

Итак, братья и сестры, друзья нашей радиостанции и все слушатели: я, ведущий Чалемлап, на этом заканчиваю свое объявление. Для получения более подробной информации, пожалуйста, обращайтесь на сайт министерства. Вы также можете со своей стороны получать информацию и следить за последними новостями, касающимися этого субъекта, на сайте нашей радиостанции и на наших страничках в соцсетях.

Да! Все это и впрямь весьма печально – я имею в виду известие о поведении этого субъекта. Давайте послушаем музыку, братья и сестры. Музыку, которая сможет воодушевить нас на любовь и преданность своему народу. Я, ваш ведущий и диджей Чалемлап, лично выбрал для вас эту песню, послушайте и насладитесь ею, прежде чем мы уйдем на короткий перерыв. Песня называется «Отбросы общества».

(Вышеприведенное объявление взято из передачи местной радиостанции.)

Линчевание

Я мчусь, точно летучая мышь из ада, спасая свою дорогую жизнь – лишь бы сбежать подальше от этого места. Если в пруду мой кредитор стал видимым, тогда я должен предположить, что он станет невидимым на суше. Как говорят: ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не скажу, так?

Мое бегство может показаться бесцельным, но я следую своим инстинктам, направляемый четырьмя костями моего копчика к чему-то предначертанному мне судьбой.

Наконец я оказываюсь перед бревенчатой хижиной. На этот раз я разбужу Дао, несмотря ни на что. Я врываюсь в номер и застаю там кастеляншу, снимающую белье с постели.

– Дао! Дао! Ты где?

Кастелянша удивлена и нервно отвечает:

– Кто? Вы кого ищете, господин?

Я объясняю ей, что ищу даму, которая здесь спала.

– А! Она выписалась и покинула курортный поселок полчаса назад, господин.

Я в замешательстве. Такое впечатление, что меня отсекают от самых близких мне людей, разрубая все отношения, какие были у меня раньше. Сегодня мне встречались только незнакомцы и знакомые люди, чьи мысли казались мне полной загадкой.

Я выбегаю из курортного поселка и продолжаю бежать куда глаза глядят.

Сгущаются сумерки, окрашивая дорогу в темно-синий цвет. На дороге не видно ни одной машины. Не имея понятия ни где я, ни куда направляюсь, я бегу по дороге между гор, тянущихся по обе ее стороны. Вдруг до моего слуха доносится гудение автомобильного двигателя и голоса людей, раздающиеся где-то впереди. Я поспешно прыгаю на обочину и прячусь в зарослях высокой сухой травы. Мимо меня проносится пикапчик, набитый пассажирами, а за ним трехосный грузовик, у которого тоже полно людей в кузове. У всех людей головы повязаны шарфиками, и все они размахивают какими-то флагами. Вдоль борта пикапчика натянут огромный баннер, но мне за стеной травы трудно разобрать надпись. Появляется третий автомобиль – пикап с удлиненной кабиной, а за ним едет еще один, тоже с пассажирами.

Когда последний грузовик оказывается почти вровень со мной, кто-то кричит из кузова:

– Там! Он там!

И другой голос:

– Где?

И еще один:

– О ком вы говорите?

И вдруг все начинают дубасить кулаками по борту грузовика, крича водителю, чтобы он остановился. Все вопят об изменнике, о подозреваемом. Не желая больше терять ни секунды, я выскакиваю из сухой травы и мчусь к ближайшему лесу у подножия гор, надеясь выиграть для себя хоть немного времени, покуда люди все еще сидят в кузовах. Они мешкают, перекрикиваясь и спрашивая друг у друга, что происходит, но через мгновение все уже выпрыгивают из грузовиков и бегут за мной. Между нами метров триста, я изо всей мочи бегу и скрываюсь в лесу.

А там откуда ни возьмись появляется настоятель, напугав меня чуть не до смерти. Он преграждает мне путь, а я кланяюсь и поднимаю обе руки над головой в знак приветствия вай и умоляю его:

– При всем уважении, отец, я никогда больше не прыгну в тот пруд.

Однако настоятель продолжает наступать на меня, настаивая, чтобы я вернулся с ним к пруду.

– Это единственный способ, – говорит он. – Мне снова пришлось тебя искать, потому что меня попросила Дао.

Я недоверчиво отшатываюсь.

– Ты кривишь душой. Как я могу тебе верить, когда я не увидел никого, кто бы ждал меня в храме?

Он говорит, что ему не пристало врать, что Дао недавно пришла к нему, обеспокоенная тем, что не может меня найти. О, бедная моя Дао! Я чувствую себя покинутым. Я несчастен и у меня странное ощущение опустошенности. И что теперь? Я в полном недоумении чешу темя. Я на грани. За мной охотятся.

Неожиданно настоятель обнимает меня за плечо.

– Пойдем со мной.

Я уже готов смириться с судьбой, как вдруг над моим ухом раздается тонкое жужжание и я ощущаю тяжелый удар по шее сзади. Я падаю на землю, и меня окружают двое или трое мужчин, загораживая от меня настоятеля.

Меня несколько раз лупят с разных сторон. Я пытаюсь подняться на ноги, но напрасно. Я слышу, как настоятель пытается остановить нападавших. Но только когда я перестаю реагировать на удары, они наконец прекращают меня бить.

Настоятель стоит передо мной, как щит, прикрывая от толпы.

Ошеломленный, в отчаянье, я набрасываюсь на настоятеля с обвинениями:

– Ты же сказал, что защитишь меня!

Он заявляет, что не осознавал масштабов объявленной на меня охоты и количества людей, разыскивающих меня. Он оборачивается к нападавшим и спрашивает, чем вызвана эта вспышка насилия.

Те отвечают озлобленно, вываливая целый ворох обвинений. Они говорят, что я неблагодарный, что я не знаю своего места; что я изменник, который устроил заговор, чтобы проникнуть внутрь системы и уничтожить ее изнутри, что я подрываю устои праведности и не подчиняюсь закону. Услышав по радио новость, что меня объявили в розыск, они добровольно вызвались поймать меня и доставить в суд.

– Но то, что вы делаете, несправедливо, – укоряет их настоятель. – Это же выходит за рамки судебной процедуры: вы действуете по придуманному вами же закону. Вам не стыдно так его избивать? Вы не чувствуете за собой никакой вины? Вы разве не видите, что он весь в крови и в синяках?

– Нападение на нечестивца – не грех! – кричит один из толпы. – Даже если мы убьем его.

– А откуда вам известно, что он нечестивец? Что может оправдать ваши действия?

– По радио передали публичное объявление от имени правительства, в котором его обличили как плохого человека. Его надо арестовать и предать органам правосудия.

Умудрившись наконец встать на ноги, я злобно бросаю:

– Но закон, на который вы ссылаетесь, не дает вам права нападать на меня. Вы действуете так, будто он ваш, будто система правосудия дала вам право взять закон в свои руки и напасть на меня!

– Видите, он опять ведет себя как хитрожопый умник, – усмехается один из нападавших. – Его надо еще хорошенько взгреть, покуда его злонамеренные мозги не вытекут из его черепа.

Я замечаю, что толпа приближается к нам. И ощущаю нарастающую во мне волну злости. Один из этих горячих голов, вроде бы их вожак, похоже, обладает полной властью над толпой. Он подходит к настоятелю, как будто потолковать.

– Как я могу сдержать этих людей, если их объединяют одинаковые настроения, отец? Нас объединяет ярость. Попробуйте увидеть вещи с нашей точки зрения. Нас приносили в жертву, обманывали, сбивали с толку, уводили с пути истинного: а все потому, что этот человек не подчиняется закону.

– Но это же не повод для линчевания! – говорит настоятель. – Печально наблюдать, как в нашем обществе люди толпятся вокруг подозреваемого, когда им внушают воспроизвести преступление, которое он якобы совершил. А в это время полиция стоит рядом и прохлаждается, видя, как вы коверкаете закон своими собственными руками. И когда мщение заявляет о себе в полный голос – когда эти ваши руки не могут ничего поделать, кроме как избить обвиняемого до смерти, то кажется, что и полиция, и закон обладают способностью плотно закрыть на все глаза. Полиция, вероятно, скажет то же, что и вы сейчас: мол, невозможно удержать людей от проявления объединяющих их настроений. А те, кто не принимает в этом участия, скорее всего, тоже проигнорируют происходящее. Но если преступление было совершено против их родителей, их братьев и сестер, их близкой родни, они, вероятно, поступят так же, как вы. Вы взяли закон в свои руки, чтобы удовлетворить свои варварские желания, когда это никоим образом не касается вас лично. Мне интересно, что делается в ваших сердцах и умах, если вы жаждете причинять насилие безо всяких угрызений совести или стыда.

– Заткни-ись! – взрывается вожак толпы. – Я думаю, тебе лучше вернуться в свой храм и там читать проповеди. А это дело светского мира. В чем ты, наверное, мало что смыслишь! Здесь у нас все может быть очень сложно. И не пойми меня неправильно, отец. Я знаю, у тебя добрые намерения. Но если ты будешь нас и дальше критиковать, мы не поможем, если с тобой случится беда. Так что вот мой совет тебе, отец, возвращайся-ка ты к себе в храм, покуда у тебя есть шанс уйти подобру-поздорову и если ты не хочешь быть обвиненным в измене. Не стоит тебе связываться с этим предателем, уж ты мне поверь. Возвращайся к себе в храм.

Вот как оно все поворачивается. Стоило мне услыхать вопль вожака: «Заткни-ись!» – я сразу же даю деру. Остальная толпа на мгновение замирает, не зная, как поступить: то ли стоять и слушать своего вожака, то ли броситься за мной в погоню.

Толпа все еще стоит в нерешительности. Я бегу от них, но вскоре понимаю, что сейчас окажусь в очередном тупике. Передо мной крутой берег реки, поднимающийся на шесть или семь ва над водой. Недолго думая, я прыгаю в реку и плыву на другой берег. Я прячусь за деревом, не спуская глаз с толпы. Я вижу, что они добежали до крутого берега, и никто из них не отваживается прыгнуть в воду. И вдруг звучит голос, усиленный мегафоном:

– Сдавайтесь, господин Сиам. Вам не удастся сбежать. Вас ждут на другом берегу реки.

Я выныриваю и обнаруживаю, что голос принадлежит заместителю главы администрации нашего АО.

– Я знаю, что вы меня слышите, господин Сиам. Выйдите из воды и поговорите с нами. Народ просит вас. По крайней мере, вы обязаны объяснить людям, почему вы приняли такое решение.

Какое еще, пропали оно пропадом, решение? Вы же сами хотели, чтобы я стал главой исполнительной власти АО, но когда я отказался ак-ти-ви-ро-вать свою членскую карту, вы объявили меня преступником и теперь охотитесь за мной, как будто это я виноват во всех обидах, которые вы копили всю жизнь, и во всех обидах ваших прошлых жизней.

– Вам была дана такая власть, а вы отнеслись к ней как к шутке. Разве не жестоко с вашей стороны, что вы вот так запросто разбили нам сердце? – причитает женщина средних лет.

– Объяснитесь! Мы живем по давно установленным правилам и предписаниям. Кто вы такой, чтобы им не подчиняться? – вступает мужчина в очках. – Разве не так, братья и сестры?

Толпа исторгает вой согласия.

– Погодите, погодите, братья и сестры. Пока не стоит ему угрожать. Он все еще имеет право объясниться. Он ведь только подозреваемый, в конце концов, – продолжает заместитель главы администрации, пытаясь утихомирить толпу.

– Ты бесстыжий трус с сучьим лицом! Признайся во вредительстве! – пронзительный женский вопль вспарывает воздух, несется над рекой и проникает в мое сердце. И что я сделал, чтобы заслужить эту клевету?

– Что я вам сделал? Я не знаю никого в этой толпе! Я уверен, что никто из вас не знает меня лично. Какова причина того, что вы охотитесь за мной и нападаете на меня с таким озлоблением?

С другого берега реки слышится гомон пришедшей в волнение толпы. Раздается голос:

– Да, мы тебя не знаем! Так что лучше тебе сказать нам, кто ты такой и почему ты так с нами поступил.

– Да что я вам сделал? – в отчаянье кричу я.

– Не нас тут надо допрашивать! Ты отлично знаешь, что ты сделал. Заместитель главы, вы можете оказать этому болвану услугу и просветить его?

– Ты нарушил правила. Вот что ты сделал, глупец ты несчастный!

– Попрошу всех успокоиться! – вмешивается заместитель главы администрации. – Господин Сиам, вполне понятно, почему наши люди так возмущены перед лицом несправедливости, совершаемой в отношении них. Они всегда соблюдали правила и предписания и прилагают усилия к тому, чтобы эти правила и предписания безусловно соблюдались. А когда вы заявляете о себе и отказываетесь подчиняться правилам, ваши действия расцениваются как оскорбление народа. И у вас нет никакого права заявлять, будто вы никогда никого из них не оскорбляли лично, потому что ваши действия посягнули на их принципы. Вот все, что могу сейчас сказать. Что же касается другого вашего вопроса, это неправда, будто никто из нас с вами не знаком. Среди нас находится господин Сомчай. Вот что, господин Сомчай. Образумьте вашего друга.

Я с изумлением смотрю, как из толпы выходит Сомчай.

– Сиам, как твой друг, я умоляю тебя сдаться, а иначе все на этом не закончится. Ты подвергаешь опасности свою семью. Правительство заберет все твое имущество. Как, по-твоему, твоя мать и братья смогут смотреть людям в лицо, не сгорая от стыда? Неужели ты хочешь, чтобы их изгнали из общины? Поверь мне. Выйди и признай себя виновным – и тогда здесь все и закончится. Общество всегда прощает тех, кто выражает раскаяние, мой друг.

У меня во рту появляется горький привкус и все внутри сжимается. Никогда еще я не чувствовал себя таким одиноким. В подобную минуту отчаяния куда же подевались все мои близкие – моя мать, мои братья, Дао? И настоятель тоже ничем не может мне помочь*. Хуже того, мой самый верный друг отказывается меня поддержать. Если подумать, меня всегда тревожило подозрение по поводу того, что за человек Сомчай на самом деле, но я старался его отогнать. А теперь он просит меня переплыть реку к толпе на том берегу. И когда дело доходит до переговоров со мной, он всегда отказывается отступить. Это все равно, как когда мы были детьми, на водопаде, и он подзадорил меня прыгнуть в нелепой позе. В глубине души он просто хочет, чтобы я попал в беду и сдался.

Так что же это такое? Мелочность, раздутая до своего рода кощунства, – эта ненависть абсолютно незнакомых мне людей. Во что же я вляпался? В ад. Вот оно, ощущение ада: ты не сгораешь в пламени, но подвергаешься всем случившимся за день событиям, снова и снова. Полное одиночество, в незнакомой обстановке – полная утрата контроля над своей жизнью.

– Сдайтесь, господин Сиам, – повторяет заместитель, чей голос гулким эхом доносится из мегафона.

Я не отвечаю. Я принял решение.

Молчание порождает нервозность. Толпа молча дожидается, во что выльется моя неуверенность. Окружающий пейзаж подернут сумерками.

– Легко вести себя как хитрожопый умник в темноте, да? – кричит кто-то. Ну, что ж. Они могут говорить обо мне все что угодно. Я не в силах изменить их отношение. Но я чувствую, что их терпение иссякает. Потом кто-то вопит:

– Ладно, поступай как знаешь. Оставайся на том берегу и не вздумай переплывать на эту сторону. На этом берегу тебе больше не рады!

Эти слова – как пограничная линия, прочерченная на песке. Под покровом темноты я бреду вперед по тропинке и исчезаю в лесу.

* У меня сердце ушло в пятки. Я не смог ничего поделать, Сиам был повержен, и вот теперь он скончался. Его судьба висела на волоске, клянусь! Еще немного, и его дух смог бы вернуться в его тело. До победы было рукой подать. Тут надо принять во внимание две возможности: либо Сиам сам сдался, либо стал жертвой мести своего кармического кредитора.

Я так скажу: он был сильный. Он явно изо всех сил сопротивлялся своему кредитору. Я сам стал этому свидетелем, когда отправился за ним в иной мир. Я сделал все что мог, чтобы оказать ему помощь. Неважно, что происходит с вашим физическим телом, все определяется силой вашего духа. Даже если ваше тело парализовано, разрушается, если врачи сказали, что у вас нет никаких шансов выжить, но если ваш дух достаточно силен, он найдет способ вернуться в ваше тело. Дух остается; его контракт еще не иссяк. Но что он может сделать, когда тело угасло, и ему некуда возвращаться?

Многое в такой ситуации представляется мне неправильным. Да, Дао, как и тебя, меня удручает тот факт, что только мы двое пытаемся помочь Сиаму вернуться обратно. Это неправильно. Я не понимаю, почему остальные против. Ведь это же так несложно – позволить телу Сиама полежать еще немного в больнице; я даже заверил их, что мне потребуется меньше недели, чтобы сказать, ожидает ли нас успех. Я даже дал им слово. И какое право имеет врач заявить родственникам пациента, что нет никакой необходимости держать его в больнице и что его состояние наверняка ухудшится? Какое у них право говорить, будто мы только зря тратим деньги и что лучше бы его забрать домой? Что это за врач, если он способен сказать такое? Но хуже всего, что его родные согласились с врачом. Они поспешили увезти его тело из больницы. Я умолял их оставить его там, но они меня не слушали. И смотрите, что произошло. На следующий же день после того, как его привезли домой, он умер.

И что теперь будет с его духом?

Несмотря на то, что теперь у него нет тела, куда бы он мог вернуться, его дух не исчез. Он стал неприкаянным духом-скитальцем. Какая жалость. Кое-кто из его родных обратился ко мне с мольбой: «Ведь он сейчас в лучшем месте, правда, отец?» – и что я мог сказать им в ответ, кроме: «Да, да, это так».

Но, по правде говоря, Сиам нас не покинул. Он все еще среди нас, живой, как и прежде, кружит над нами и пытается найти путь обратно. Его тело, с другой стороны, умерло. Вот она истина, истина, которой я поделюсь с немногими, и я открываю ее тебе, Дао.

Обязательства некоторых людей заканчиваются, а других – нет. Они все еще должны доделать какие-то дела. Например, долг врача лечить тело, но его обязательства заканчиваются, когда тело перестает ему подчиняться. Ваши родные принесли тело, дабы совершить ритуал кремации; и когда кремация совершена, тело освобождается от ответственности перед земными делами. Однако при смерти монаха вроде меня, который все еще имеет обязательства перед Сиамом, все совсем не так. Я понимаю, что это не так и твоем случае, Дао, ибо осталось еще немало вещей неоконченных для вас обоих. Мы все хотим окончить то, что начали, верно?

Да, да, я понимаю, что ты чувствуешь. Ты чувствуешь, что тебя предали, использовали. Ты расстроена тем, что все перевернулось вверх дном. Мы никогда не узнаем, каким человеком был Сиам на самом деле, был ли он таким мерзким, каким его заставили стать другие. Однако о таких вещах нельзя судить, основываясь на чужом мнении. Возьми, к примеру, меня. Со своей стороны, могу засвидетельствовать, что Сиам был хороший человек. Ведь ты его тоже считаешь таким, не правда ли, Дао? Он был добр к тебе, когда вы жили вместе, разве нет? И мой совет тебе – придерживайся этой истины.

Мы должны сделать все от нас зависящее, чтобы направить его туда, где он заслуживает быть. А это нельзя делать равнодушно, иначе его дух так и будет скитаться без цели, в одиночестве, и мы, допустившие это, будем грешниками.

Прошу, позволь мне говорить с тобой напрямую. Я прошу тебя снова оказать помощь Сиаму и направить его дух к последнему приюту. Я выполню свои обязательства перед ним и направлю его верным путем, но твоя обязанность заключается в том, чтобы обеспечить ему это последнее место отдохновения, и это можно сделать лишь благодаря твоим личным ресурсам, Дао. Как мы видели, трудно будет просить об этом его родственников. Сжалься над его духом, Дао.

Причина, по которой я тебе позвонил, в том, что я хочу узнать, могу ли я все еще рассчитывать на твои подаяния для возведения главной статуи Будды в нашем храме, о чем мы говорили раньше. Если ты готова, то я могу быть спокоен, так как я уже начал строительные работы. Будет очень прискорбно, если я отменю проект лишь по причине смерти физического тела Сиама. Как я уже сказал, его тело умерло, но его дух все еще скитается в нашем мире. И наши обязательства перед ним еще не исчерпаны. Если ты готова пообещать мне, что продолжишь свои пожертвования, сегодня ночью я буду медитировать и попытаюсь связаться с Сиамом снова, дабы заверить его, что ты строишь статую Будды в качестве его последнего приюта, и ему не грозит остаться неприкаянным духом-скитальцем. Его дух найдет там отдохновение, покуда ему не придет пора возродиться в лучшем месте.

Пусть это будет нашим планом, Дао. Хорошо. Я чувствую великое облегчение. Ладно… Звони мне в любое время, если тебя еще что-то беспокоит. Хорошо… Будь благословенна, дитя мое.

(Вышеприведенные суждения принадлежит настоятелю Клэпу.)

В ожидании г-на премьер-министра

Силы природы на моей стороне. Сегодня ночью полная луна нависла над миром идеальной сферой, озаряющей лес. Честно говоря, на этом берегу реки лесов меньше, а жилой застройки больше. Я иду по мощеной дороге, достаточно широкой, чтобы на ней могли легко разъехаться два встречных автомобиля. Неумолчное жужжание насекомых перемежается поскрипыванием ветвей. Боюсь ли я? Ни в малейшем степени. Ничто не может быть более пугающим, чем то, что я только что пережил. А теперь я спокоен; мое утомление прошло, и я странным образом ощущаю себя в полной безопасности. Это место рождает во мне ощущение, будто я могу оставить свое прошлое позади*, в том числе и того кармического кредитора с того берега, чьего присутствия я более не чувствую.

Ориентируясь по яркой луне, я подхожу к крутому повороту и замечаю свет фонаря, мерцающий метрах в десяти впереди. Остановившись, я прищуриваюсь и различаю двух мужчин у наскоро сложенного шалаша – один лежит, а другой сидит чуть выше, болтая ногами. Оба, обернувшись, глядят на меня. И что теперь делать? А если они охотятся за мной? Им нельзя доверять. Я стою, замерев посреди дороги, а те двое внимательно изучают меня. Внезапно лежащий вскакивает и тыкает другого в бок, и оба начинают перешептываться, обсуждая, не «тот» ли я, кого они поджидают. Второй парень смотрит на меня с сомнением. И наконец решается задать вопрос:

– Это вы, господин премьер-министр?

В подобной ситуации, будь я и вправду премьер-министром, я бы ответил отрицательно. Однако мой ответ, похоже, их разочаровывает. У обоих взгляд сразу становится унылым. А я немного приободряюсь – оба выглядят безобидными, но я все равно остаюсь настороже.

– Вы кто? – спрашивает один.

– Я заблудился, – отвечаю и делаю шаг вперед.

– Вы тоже ждете господина премьер-министра?

– Нет, – говорю я.

– Тогда что вы тут делаете? Здесь все ждут господина премьер-министра.

Другой добродушно манит меня рукой, приглашая залезть в шалаш. Интуиция подсказывает мне, что они не из той толпы, и я решаю к ним присоединиться.

– Значит, вы оба ждете господина премьер-министра? – спрашиваю я.

– Да, – отвечает тот, что постарше. – Мы думали, что вы – господин премьер-министр.

– А кто этот господин премьер-министр и почему вы его здесь дожидаетесь? – спрашиваю я.

– Господин премьер-министр открывает нам ворота.

– Какие ворота?

– Ворота во дворец, – отвечает тот, что помоложе. И указывает на противоположную сторону дороги, где огромное имение – площадью явно больше десяти рай[58] – располагается на вершине нависшего над дорогой холма. Я вижу темные железные ворота, изукрашенные золотом; залитая лунным светом бетонная дорожка бежит к воротам дворца, освещенного со всех сторон фонарями. Свет отражается, отбрасывая тени, которые обрамляют изысканные углы и желобки в стенах. И кто же живет в этом великолепном здании, гадаю я.

– Так значит, вы и вправду заблудились, а? – замечает тот, что постарше. – Это странно. Здесь практически невозможно заблудиться. Люди сюда приходят только для того, чтобы дождаться возможности войти в имение.

– Но чтобы войти, надо дождаться господина премьер-министра, потому как он единственный, кто может открыть ворота, – добавляет тот, что помоложе. – Мы его ждем уже почти неделю. Мы так обрадовались, когда увидали вас, потому как решили, что вы и есть господин премьер-министр.

Я сконфуженно усмехаюсь, ощущая себя немного виноватым в том, что разочаровал их. «Я, может быть, и не премьер-министр, – думаю я, развеселившись, – но меня почти назначили главой исполнительной власти «подавляющим» числом голосов».

– А зачем вы хотите попасть внутрь имения? – с неподдельным любопытством спрашиваю я.

– Считается, что у нас особый случай. В нашей жизни возникли серьезные проблемы, которые не мы породили; наши слова были неправильно поняты, и нас облыжно обвинили, вызвав общественную ненависть к нам. Войти во дворец – это наш последний шанс подать апелляцию и получить помилование, – объясняет тот, что постарше.

– Нам необходимо войти во дворец, это наш последний шанс просить помилование, – вторит тот, что помоложе. – Это наш единственный шанс вернуться на тот берег.

– Нам нужно признать себя виновными, хотя мы не совершали ничего противоправного, только так мы сможем вернуться к нормальной жизни, – с горечью говорит тот, что постарше.

– Вот мы и ждем господина премьер-министра, – заключает тот, что помоложе.

Поразмыслив, я понимаю, что это же мой случай. Меня вынудили совершить то, что, как я знаю в глубине души, я всегда и хотел совершить. Но я попал в западню: не стал тщательно взвешивать все за и против и слишком разгорячился. И глазом не моргнув, прыгнул ласточкой.

– А разве там никто не живет? – спрашиваю я. – Кто-то, кто мог бы выйти и выслушать вашу апелляцию, чтобы вам не пришлось ждать господина премьер-министра?

– Мы уже прождали здесь почти неделю и за все время никого там не видели, – отвечает тот, что постарше.

– Я думаю, тот, кто там живет, не может просто так выйти и выслушать нашу апелляцию, особенно, если учесть наш статус. Скорее, куда более подобающим было бы попросить кого-то другого представить им нашу апелляцию для рассмотрения, – размышляет тот, что помоложе.

– Если только там кто-то есть. Возможно, и обвинитель, и лицо, уполномоченное дать помилование, сейчас не во дворце. Возможно, они оба входят туда вместе не чаще, чем раз в год.

– Тут мы в полном неведении. Мы можем только гадать, пока ждем, – говорит тот, что постарше.

– Пока ждем господина премьер-министра, – вздыхает тот, что помоложе.

– Почему бы вам не подождать здесь с нами, на тот случай, если господин премьер-министр появится завтра? – предлагает мне тот, что постарше.

Я киваю, хотя у меня нет никакого желания ждать премьер-министра или войти во дворец. Тем не менее, я тронут этими маленькими знаками дружбы, возникшей между нами троими, расцветшей в мерцающем свете фонаря в сложенном на скорую руку шалаше. Итак, я намереваюсь провести ночь с ними, чтобы мы узнали друг друга получше. Мы сможем поговорить о трудностях, встретившихся нам на жизненных путях, которые вот так сплелись воедино.

– Вы ели? – спрашивает тот, что постарше.

– Еще нет, – отвечаю я.

– Тогда поедим вместе.

Мы садимся в кружок, и тот, что помоложе, ставит на середину бамбуковую коробку и снимает крышку. Коробка полна клейкого риса. Аромат свежесваренного риса смешивается с землистым запахом бамбука, на мгновение унося мои мысли куда-то далеко-далеко. Тот, что постарше, снимает резинку с пластикового пакета, в котором лежит вяленная на солнце солонина, и раздает каждому из нас по небольшому обрезку. Клейкий рис, бамбук и солонина вместе издают ароматный и в то же время чуть прогорклый запах, точно отображая нашу троицу.

И тут по моим щекам струятся слезы. Я извиняюсь перед обоими, сославшись на усталость. Мол, мне трудно пережить то, через что я прошел. Тот, что помоложе, предлагает мне лечь отдохнуть после еды, и я благодарю их обоих за щедрость и доброту. Когда я уже собираюсь вздремнуть, я слышу, как они шепчутся чуть поодаль. Я представляю, что они, должно быть, тоже недавно познакомились и обменялись своими историями впервые с начала этой недели. И устроившись спать рядом друг с другом в этом наскоро возведенном шалаше, они, наверное, рассказывали друг другу о своей жизни, о своих семьях, своих соседях, своих надеждах и мечтах: вероятно, они беседовали до тех пор, пока у них не осталось тем для бесед. И тогда все, что им оставалось, так это рассказы о возможном: о воображаемом, о слухах, даже о невозможном. Возможно, когда бесконечно дожидаешься невероятного – и беседуешь об этом, – оно сбывается.

Итак, они хотят попасть в имение: стать частью системы, которая заботилась о них, прежде чем отвергла. Значит, они дожидаются, когда система снова примет их с распростертыми объятьями. Они прошли все испытания, уготовленные им, и теперь предвкушают вердикт. Их единственный выбор – принять или согласиться. Я же, с другой стороны, не имею желания ни войти в это имение, ни подать апелляцию, ни извиниться, с тех самых пор, как я стал свидетелем ужасающей истины: стоит тебе стать частью системы, из нее уже не вырваться. А если попытаешься, то откроешь совершенно новую главу в этом сказании – в которой события разворачиваются примерно так, как это случилось со мной в министерстве.

Жизнь полна узлов. Малейший шажок, сделанный в любом направлении, просто затягивает тебя в еще большее количество узлов. Эти двое сделали свой выбор: они решили ждать господина премьер-министра и войти во дворец. Мне, пережившему собственные приключения, несложно предсказать, что они снова попытаются спастись бегством, как только их впустят внутрь. Я все это уже видел, и это до сих пор пугает меня до озноба. Но никогда не знаешь заранее. Им, быть может, удастся подать апелляци, и если они будут бороться, не жалея сил, то, возможно, смогут получить помилование. Все может обернуться в их пользу. Ужасные вещи могут превратиться в хорошие. Их ошибки, может быть, исправятся. Или их тела могут исчезнуть в тенях за воротами. Им надо только дождаться господина премьер-министра, чтобы тот впустил их внутрь.

Что же до меня, то я молю о наступлении завтрашнего дня. Жизнь может быть беспорядочна и беспокойна, но надо двигаться вперед. Это неизбежно. Если меня ждут новые неприятности, пусть это будет нечто, что я выбрал себе сам, а не нечто вне моей власти, не некий бланк, который мне просто нужно заполнить.

Ну вот и все. Я уплываю прочь. Я отдохну и восстановлюсь, и когда очнусь, то продолжу свое путешествие.

* Смерть д-ра Сиама пролила свет на многие вещи, в том числе на перемены, произошедшие с моей матерью.

Когда д-ра Сиама госпитализировали в первый раз, моя мать была не на шутку встревожена. Она делала все от нее зависящее, чтобы помочь его восстановлению. Однако ее искренняя и самоотверженная преданность в конце концов вылилась в озлобленность, когда она поняла, что делает все это одна. Мелкая злоба расцвела в ее душе, точно плесень, становясь все более и более явной. Любая мало-мальская помощь, которую оказывал кто-то другой, подпитывала ее озлобленность. Вне всякого сомнения, она не только считала себя единственной, кто пытался продлить жизнь д-ру Сиаму, но и что она единственная, кто оплачивал больничные счета, и эти расходы лишили ее буквально всех сбережений. Никто не хотел понять и поддержать ее – особенно ее дети.

Читчай и я сначала навещали д-ра Сиама, но после этого случая перестали. Я жил и работал в Бангкоке. Как-то в конце недели я был совершенно без сил и, по правде говоря, я бы с большей радостью отдохнул дома, чем стал бы заниматься чем-то еще. По телефону Читчай сказал мне, что, мол, ладно, он навестит его за нас обоих. Однако наша мать восприняла это иначе. Всякий раз, когда мы говорили по телефону, ее голос звучал печально, и она старалась, чтобы я это услышал. В ее поведении было две вещи, возмущавшие меня до глубины души, – и это помимо ее привычки задавать враждебные вопросы, которые всегда были крайне эгоистичны, как, например: «А что насчет тебя? Ты когда-нибудь задумывался о том, чтобы сделать что-то для дяди Сиама?».

Во-первых, она стала вегетарианкой. Она носила только белое и молилась по утрам и вечерам. «Тебе следует воздать должное дяде Сиаму с помощью молитв и перехода на вегетарианскую диету», – говорила она. Мне нечего было ей ответить. Во-вторых, она начала сбор средств для возведения статуи Будды как приюта для неприкаянного духа дяди Сиама. Честно говоря, я был против с того самого момента, как она впервые подняла эту тему. В моем понимании это был всего лишь способ нажиться на людских надеждах. В этом не было никакой логики. Я спросил ее:

– И во сколько тебе обойдется эта статуя Будды?

Около ста тысяч, ответила она.

– Не слишком ли это много? – воскликнул я. – Больничные расходы составили уже полмиллиона, а теперь ты собираешься потратить еще сто тысяч на статую Будды. У тебя останется хоть что-то от твоих сбережений, когда ты потратишь их на все это?

Я беспокоился о матери. Она была настолько слабохарактерная, что готова была возрадоваться любому проблеску надежды, который возникал у нее – от лечения стволовыми клетками (есть ли точные данные об эффективности этого метода?) до гигантских счетов из клиники (хотя и не было никаких признаков улучшения его состояния!) и вегетарианской диеты, молитв по утрам и вечерам (хотя она не упускала шанса обвинить во всем свои несчастливые звезды), и наконец до сбора средств на постройку статуи Будды (мне может хоть кто-то подтвердить, что именно туда вселится дух дяди Сиама и будет там обитать?). Не кажется ли вам все это смехотворным? Это же просто иррационально. Согласен, я не хотел принимать участие в этих суевериях. Я в них не верю. Но я был вынужден идти у нее на поводу, чтобы она не думала, будто я бессердечный, раз не навещаю его, не молюсь за него, не помогаю ей со статуей Будды. Я просто не хотел, чтобы ей казалось, будто дети ее тоже покинули.

Ее одолело одиночество. Все, что бы ни говорили его родственники, сильно влияло на ее душевное здоровье. Ей становилось все хуже и хуже, особенно когда родня д-ра Сиама выставила напоказ темную сторону его жизни. Они разоблачили его грязную тайну, отчего моя мать больше не могла его защищать. Вначале она яростно сопротивлялась, пытаясь убедить себя и остальных, что д-р Сиам вовсе не такой. Но им удалось посеять семя сомнения в ее душе, из которого постепенно выросли два совершенно разных д-ра Сиама – один был тем, кого она знала, а другой нарисован другими.

Лежавший без сознания человек не имел возможности себя защищать. И этот его темный образ, вызванный прочими людьми, возрос над его парализованным телом. Он в буквальном смысле был задушен этим образом. Моя мать, должно быть, считала нас ужасными. Единственный человек, чьим словам она могла доверять и кто мог бы сказать ей, где правда, кто мог бы отделить облыжные обвинения и клевету от истины, недвижно лежал на больничной койке. Если бы только он мог подняться и заговорить! Он был единственный, кто мог бы встать на ее сторону. Если подумать, то у нее не осталось никого, к кому она могла бы обратиться за поддержкой.

То, что она не имела никого и ничего, что бы стало для нее опорой, равно как и одиночество и отсутствие поддержки, вызвало в ней еще одну перемену. Она обратилась к настоятелю Клэпу и поверила в него, в то время как все свои надежды сосредоточила на д-ре Сиаме. Если бы он только знал, как она смотрела на него – всякий раз, когда она его навещала, ее взгляд неотрывно устремлялся на него, становясь квинтэссенцией любви. И эта любовь (единственное, на что она могла опереться, единственное, что у них осталось друг для друга) стала ее единственной страховкой в ситуации, когда речь шла о жизни и смерти. Она сделала ставку на свою любовь в этой финальной игре с судьбой.

Прошу тебя, очнись. Это единственный способ выиграть. Очнись!

Но д-р Сиам умер, и она потеряла все, что поставила на кон.

И тогда она в конце концов поверила, что нарисованная его родней с той стороны картина правдива: что он был мошенником, неисправимым лжецом, дурным человеком, бесчестным мужчиной, обузой для общества. Она стала верить, что его отказ проснуться был для него способом избежать того хаоса, который он сам и породил. Эта вера была важной для моей матери: она стала для нее точкой опоры, поводом перестать его любить. Сосредоточенность на прегрешениях единственного мужчины, которого она любила, – его лживости, его предательстве – стала для нее единственным способом стать равнодушной к нему и вычеркнуть его из своей картины мира. Это все равно как быть унесенным прочь водным потоком, когда остаются лишь две доски, за которые можно уцепиться и не утонуть. И тебе приходится выбрать лишь одну, хотя ни та, ни другая не обещает устойчивости, и ты это осознаешь только уже после того, как сделаешь выбор. Другие могут подумать, выбор этот неразумный, но это уже не имеет значения, потому что для тебя он был единственно правильным. Ты не опустил руки и не позволил потоку унести тебя на доске, которую ты выбрал. Все всегда кажется разумным, когда тебе есть за что ухватиться.

Моя мать утратила свою любовь. В результате она оказалась полностью дезориентированной и была готова вцепиться в любую форму ненависти. Для нее это был единственный способ разорвать любовные узы с д-ром Сиамом.

Третьего дня она мне позвонила.

– Ты слышал? – спросила она.

– Слышал что? – спросил я.

– Дядя Сиам умер, – ее голос звучал безучастно.

Я помолчал немного, пытаясь осмыслить утрату.

– А я ведь его еще недавно видел, – печально протянул я.

– Оно и к лучшему, – вздохнула она. – Проживи он еще, это все равно бы ему не помогло. Теперь он в лучшем месте. Это те, кто остался, теперь страдают.

– Когда похороны? – спросил я. – Скажи мне, в какой день надо будет позвать людей.

– Его уже кремировали, – ответила она.

– Когда? – удивился я. Почему же мне никто об этом не сказал? Неужели моя мать настолько меня ненавидит, что не сообщила мне?

– Вчера вечером, – сказала она.

– Почему ты мне не сказала, мам? – воскликнул я.

– Я никому не говорила. Никто с нашей стороны не пришел на церемонию. – Она умолкла. – Даже я не ходила.

– Правда? – только и смог я выдавить из себя. Когда мы стали такими бесчувственными и безразличными? – А почему?

– Не заводи меня! – она снова вздохнула. – И так столько всего навалилось. Наверное, хорошо, что ты далек от этого теперь, как и раньше.

Ее слова меня больно кольнули, и на глаза навернулись слезы.

– Вся эта кутерьма наконец закончилась. И теперь мы все можем продолжать жить, – заключила она.

И через мгновение она пустилась рассказывать мне истории о том, что превратило жизнь д-ра Сиама в сплошной сумбур. Я был рад, что она начала что-то рассказывать, а не повесила трубку сразу же после своих обидных слов. Так бы меня еще долго снедало чувство вины, но вместо этого мы немного поразмышляли над уходом д-ра Сиама, отдавшись стыду и самоуничижению из-за того, что оба не были на его похоронах. Вдруг моя мать заявила, что она и не хотела, чтобы кто-то из нас пошел на похороны – из-за того, что она обсуждала с настоятелем Клэпом. Тот сообщил ей, что кончина д-ра Сиама вовсе не была мирной, что в момент смерти его сопровождали духи мщения и кармические кредиторы, желавшие ему зла, и что его смерть была вызвана так называемой черной магией. Если бы кто-то из нас присутствовал на похоронах, – в тот самый день, когда черная магия обладает особенной силой, – мы могли бы ощутить на себе ее действие. Поэтому настоятель посоветовал не приходить на похороны – это было в каком-то смысле формой самозащиты.

Услыхав ее доводы, я почему-то почувствовал себя ужасно. Неужели это правда? То есть я имею в виду: неужели настоятель Клэп правда сказал ей такое? Я понятия не имел, какой разговор состоялся между ними. Но неужели правда, что моя мать могла с чистым сердцем принять такого рода аргументацию? Единственное, что я мог себе сказать, так это то, что мать просто проиграла крупнейшую игру в своей жизни.

Меня пугает вероятность того, что все эти рассказы могут быть вымыслом, сочиненным не настоятелем, но женщиной с зияющей раной в сердце.

Она не просто потеряла любовь и доверие к другим. Она также потеряла любовь к себе. Если у вас иссякает любовь к себе, как вы можете надеяться испытывать ее к кому-либо еще?

Я повесил трубку, и по моему телу пробежал холодок. Сидя за письменным столом, я был словно парализован. Я ничего не мог делать. Я думал о словах «привязанность» и «сострадание». Возможно ли, что эти чувства полностью вымываются из человеческого сердца? Я ощущал себя одним из таких бессердечных людей. Мы не сможем забыть, что нас не было на похоронах. Простейший акт уважения, который близкий человек может совершить в отношении другого, а мы и этого не сделали. Мне было так стыдно!

Я вспомнил день, когда д-р Сиам Дуангсук в первый раз пришел к нам в дом, и день, когда он его покинул. Что он оставил после себя? Как мы будем его помнить? Он вошел в нашу жизнь и продал нам свои мечты – как поступал, возможно, всю свою жизнь? Я точно не знаю. Но, впрочем, я точно знаю, с какой легкостью наша семья стерла его из своей памяти.

(Вышеприведенные суждения принадлежат Пратхипу.)

Эпизод 3

Судьба Дао

Дрожь судьбы

Зима 1974 года принесла жуткий холод: такой холод пронизывает все тело до костей. Ветер со свистом гулял по всему дому, завывая меж потолочными балками и в щелях деревянных стен. Он разбудил меня до рассвета, прежде чем петух вытянул шею и начал кукарекать, прежде чем кукушка в лесу принялась куковать. Я встала раньше всех в доме. Умыв лицо и почистив зубы, я на цыпочках спустилась вниз, чтобы погрузить бадьи в тележку. Не убоявшись холода, я покатила тележку к деревенскому пруду, вдыхая морозный воздух. Я наполнила бадьи водой – при этом мои руки ныли от холода, точно на них напал рой муравьев, – после чего покатила тележку обратно к дому. Я перелила воду в наш большой глиняный кувшин и засыпала туда квасцы. Через полдня на дно выпадет осадок, а сверху останется очищенная вода. Потом я вернулась в дом, вошла в кухню разжечь огонь в печке, чтобы сварить рису. В воздухе повисла плотная завеса дыма. Петух закукарекал точно с восходом солнца. Мама вышла из спальни, а папа остался там, совершая свои утренние молитвы перед началом очередного дня.

Рассвет четко запечатлелся в моей памяти: мои дневные обязанности, домашние дела, хлопоты о том, чтобы приготовить все для папы и мамы и тем облегчить бремя забот, лежавшее на их плечах. Папа частенько напоминал мне, что он всю жизнь поддерживал моих братьев и сестер, которые теперь, когда выросли, редко появляются в родительском доме. Мои братья хотели заиметь жен, а сестры – мужей. Мама с папой продали часть своих рисовых полей, чтобы братья смогли скопить хороший выкуп за будущих жен и чтобы зима не была для них слишком суровой. Мои сестры сбежали из дома, охотясь за парнями. Потом они вернулись с детишками, оставив их на воспитание маме и папе, и для этого им пришлось продать еще часть земли, чтобы оплатить внукам образование.

– Я больше так не могу, – жаловался папа на исанском.

– И я не могу, – соглашалась мама.

Когда я родилась, мама с папой решили: с нас хватит! Они не могли позволить себе испортить меня так же, как они испортили моих старших братьев и сестер. Сколько я себя помню, я вечно занималась домашним хозяйством. Я помогала маме на кухне с тех пор, как мне исполнилось пять лет. Я никогда не покидала дом – я даже в школу не ходила.

Как-то папа сказал:

– Да и чему ты можешь научиться в школе? Они же не научат тебя выращивать рис, это уж точно.

Я была согласна с ним. Когда я вижу, как мои племянники и племянницы корпят над домашними заданиями, я вижу, что они только теряют время, которое можно было бы потратить на то, чтобы заработать себе на жизнь.

Мое долгое существование – это живое доказательство того, что школа вовсе не необходима для выживания. Конечно, неумение читать и писать создает некоторые неудобства, но говорю-то я замечательно. Так что не понимаю, в чем проблема.

Зимой 1973 года мне исполнилось шестнадцать. У меня тогда возникли странные приступы лихорадочного озноба, волной пробегавшего по коже. Они начались после того, как за несколько лет до того у меня случились первые месячные: меня била какая-то липкая дрожь. Когда наступала зима, я ни о чем не могла думать, кроме как о тепле – тепле прикосновений, контакте моей кожи с кожей другого тела. Помню, как я прижималась к маме. Это было единственное тепло, которое могло оградить меня от холода. Однажды, когда я пошла к деревенскому пруду за водой, я увидела мальчика, который наполнял водой бадейки. Он посмотрел на меня. Его тело – смуглое и мускулистое – совершенно отличалось от маминого. Я подумала, как бы мне стало тепло, если бы мы крепко обнялись. И от этой мысли мое тело охватила дрожь.

Как-то папа спросил:

– А ты знаешь, что такое любовь?

Я ответила, что не знаю.

Любовь, стал объяснять он, – это то, что было у них с мамой: жить вместе, строить вместе свой дом, вместе иметь детей. Ребенок – это продукт их родительской любви, вот почему дети должны отдавать свою любовь родителям, а не партнеру. Папа сказал, что знает, что я превращаюсь в женщину и что рано или поздно я в кого-то влюблюсь. Ни при каких обстоятельствах, сказал он мне, я не должна отдать свою любовь кому-то постороннему, как это сделали мои братья и сестры. Моя любовь сказал он, должна быть сохранена для него и для мамы – и это высшая форма любви, благоговейная любовь. Еще он сказал, чтобы я не беспокоилась об этих приступах озноба и что со временем они пройдут.

Каждый день папа уходил из дома и шел на рисовые поля. Он отсутствовал весь день и возвращался в сумерках. А мама, в отличие от него, целыми днями шила и ткала. Покончив с домашними обязанностями, я спускалась к ней, садилась рядом и мы вместе слушали радиоспектакли.

Как-то, когда мама ткала, я задала ей вопрос. Почему я никогда не видела, чтобы она делала себе одежду из сотканных ею тканей. И она ответила, что ткет для него. Я спросила: кого? Моего работодателя, ответила она. Он ходит по деревням и собирает ткани, чтобы продать их на рынке. Я спросила: а что такое рынок? Рынок, ответила она, это место, где продают разные вещи. Если тебе есть что продать, ты идешь с этим на рынок. Я спросила: а где рынок? В городе, ответила она.

И чем больше вопросов я задавала, тем больше все это сбивало меня с толку. Я не могла себе представить, о чем она говорит. Любое произнесенное ею слово казалось мне тайной. Однажды вечером я спросила у племянника, известно ли ему, что такое город. Он ответил, что знает и что он сам из города. Он переехал в деревню, чтобы жить с дедушкой и бабушкой. Я спросила: а какой он, город? Там высокие красивые здания, сказал он, и люди носят изящную одежду, там очень тесно от людей и там продается множество разных вещей. Там можно купить все, что захочешь, если у тебя есть деньги. Я уточнила: ты хочешь сказать, на рынке? Да, ответил он, в городе много рынков. Но я все равно не смогла себе этого представить, и тогда мой племянник вынул из школьной сумки учебник. Он пролистал несколько страниц и передал книжку мне. Там был рисунок череды прямоугольников: много прямоугольников, теснящихся рядом, испещренных окошками. Внизу страницы была дорога, заполненная автомобилями. Я, разинув рот, глядела на рисунок и пыталась осмыслить различие между городом и нашей деревней.

– А в городе холодно? – спросила я.

– Не-а. Там офигенно жарко, – ответил мой племянник.

В городе тепло, как я и думала. Вот почему все мои братья и сестры переехали в город и больше не возвращались.

Радиоспектакли научили меня, что в этом мире есть лишь несколько типов людей: самозваные герои, героини, негодяйки, негодяи и те, весь смысл существования которых заключается в том, чтобы встать между героями и их героинями. Я иногда задумывалась, почему негодяйки почти всегда родом из города. Как так получается, что место, где всегда тепло, делает их такими завистливыми, такими неугомонными? Героини же, напротив, частенько изображаются как невинные сельские девушки, которые (как я) живут простой жизнью. Но, честно сказать, мне это казалось неправдой. В конце концов, все герои тоже родом из города, и они не таят в себе грязные мысли и похабные идеи, как негодяйки. Значит, не город делает людей плохими или хорошими, а их собственные желания: страсть, алчность, злость, похоть (во всяком случае, так говорят герои героиням). Папа даже сам это говорил. Это одно из поучений Будды, сказал он.

Мама однажды предупредила меня, чтобы я не слишком увлекалась радиоспектаклями. Она боялась, что я стану шлюхой, как эти девушки. Но ее слова вновь заставили меня призадуматься: какие девушки? Ревнивицы? Если уж я стану кем-то, то похожей на героев и героинь, сказала я ей, потому что они хорошие люди.

– Какая же это чушь! – воскликнула она по-исански. – К тебе это не относится, – добавила она. – Ты не сможешь повздорить с кем-то или убить кого-то из-за наследства или завещания. У меня ничего такого для тебя нет.

Эти драмы, уверяла мама, разыгрываются в других местах – местах, где нам никогда не побывать. Поэтому какой смысл их слушать? И чем больше мы будем их слушать, тем больше вопросов у нас будет возникать, и тем больше мы будем завидовать тем, у кого есть то, чего нет у нас: мы захотим жемчужные ожерелья и брильянтовые кольца, какие герои дарят героиням; мы захотим носить изящную одежду и водить «Мерседес» подобно негодяйкам. Мама сказала, что Нао, дочка наших соседей, пристрастилась к радиоспектаклям. И в один прекрасный день ее любопытство взяло над ней верх, и она сбежала в город. Когда она вернулась домой, ее почти никто не узнал: на ней было аляповатое яркое платье, а лицо с толстым слоем макияжа напоминало рожу жуткого пхи попа. Дядя Кун – ее отец – и жители деревни волей-неволей подумали, что Нао отправилась в город, чтобы спать с мужчинами за деньги. И мама не хотела, чтобы я стала такой же.

Каждый день я весь день напролет занималась домашними делами, стараясь облегчить родителям бремя их забот, как поступила бы всякая хорошая дочь, выказывающая благодарность. Папа говорил, что я для них свет в окошке. В отличие от других семей в нашей деревне, которые отправляли своих дочерей из дома, бороться за существование в большом мире, он обо мне пекся, лелеял меня и делал все, чтобы я жила в комфорте и уюте под их крышей. И тем не менее, в нашем доме стали происходить странные вещи. Странности постоянно проникали внутрь сквозь стены: обрывки слухов о наших соседях, незнакомые образы, казавшиеся неуместными в доме, где я выросла и к которому привыкла. Иногда меня посещали тайные мысли, и чувства, и сомнения, которые я не могла отогнать прочь. Я думала о словах папы, который обещал мне, что мои приступы озноба со временем пройдут сами по себе, но они не проходили. И когда мне казалось, что они оставили меня в покое навсегда, они снова возвращались. Я думала о скандалах, о тех нравоучительных историях про наших деревенских парней и девушек, какие мама мне рассказывала в назидательных целях, чтобы я не стала такой же, как они. И хотя у меня не было ни шанса стать такой же, как они – я же постоянно была у родителей на виду, в доме, не имея возможности куда-либо выйти, – эти слухи находили себе лазейку и проникали сквозь стены нашего дома, постоянно возбуждая во мне сомнения.

Все в жизни происходило так, как происходило, а мне даже не позволяют слушать радио? Мысленно я возражала папе и маме, ощущая в глубине души чувство вины за то, что я такая непокорная. По крайней мере, это были всего лишь мои тайные мысли.

Однажды в нашу деревню приехал мамин работодатель для сбора готовых тканей. Наш дом был последним в его списке. Покуда мама засовывала в его сумку свои ткани, он все поглядывал на меня. Его горящие глаза буквально меня пронзали. Под его буравящим взглядом я чувствовала, как вся обмякаю. Он молчал и редко вставлял слово, но когда он раскрывал рот, его голос звучал ясно и ласково. Он был лет на пятнадцать старше меня, цветом его кожа напоминала коричневый сахар, а на голове была густая копна черных кудельков. Он был высокий и мускулистый, но в его горящих глазах угадывалась какая-то грусть. Его губы задвигались, как будто он собирался что-то мне сказать, но не произнес ни слова.

Наконец он сказал маме:

– Ваша дочь так быстро растет, тетушка.

Мама на миг замерла, прежде чем задать вопрос:

– Как ваша жена?

Он замолчал – словно не найдя слов – и уперся взглядом в бетонный пол.

Не знаю, о чем я тогда думала, но я ткнула его чуть повыше локтя. Он слегка вздрогнул и перевел взгляд на меня.

– Отвезете меня на рынок? – произнесла я.

Он молча глядел на меня, на его губах играла улыбка. Мама обернулась и велела мне пойти наверх.

Думаю, именно в тот момент – зимой 1974 года, в день, когда мамин работодатель заехал к нам в дом забрать ткани и я сгоряча спросила у него, может ли он отвезти меня на рынок, – моя жизнь начала меняться.

Все накатилось, как тихая волна, медленно набегавшая на протяжении следующих нескольких месяцев. Даже в его отсутствие его имя вторгалось в мой дом, произносилось и всплывало в разговорах родителей. Его звали Сисак. Мама как-то сказала папе, какой хороший и трудолюбивый человек г-н Сисак. И они жалели его за то, с чем пришлось столкнуться его жене. Она страдала какой-то неведомой болезнью, которая сделала ее полностью недееспособной. В результате г-ну Сисаку пришлось работать за двоих. А после работы он приходил домой и подбирал мочу и фекалии за больной женой. Бедняга!

Через месяц мама сказала мне, что жена г-на Сисака скончалась после многолетних мучений. К счастью, детей у них не было. Такой неколебимо целеустремленный и добронравный человек, как г-н Сисак, без труда сможет найти себе новую жену. Любая женщина захотела бы для себя такого мужа.

А еще через месяц г-н Сисак пришел в наш дом с обычным визитом – забрать ткани. Он снова взглянул на меня явно с неким намерением и таким видом, будто хотел со мной заговорить, но промолчал. Наконец он открыл рот, и с его губ, точно лепестки цветов, слетели слова. Он смиренно поинтересовался, хочу ли я еще увидеть рынок. Мама повернулась к нему и сказала:

– О, отвезите ее туда, чтобы она наконец увидала, как он выглядит.

В тот же день я забралась в его пикап, и он отвез нас в город Удонтхани[59]. Он провел меня по рынку; я онемела от возбуждения, но жители нашей деревни, похоже, были возбуждены побольше моего. Они глазели на меня, когда мы отъезжали в этой дорогущей машине. Я впервые оказалась так далеко от дома. Г-н Сисак привез меня обратно домой. Он купил мне браслет.

«Вот оно, наверное, каково ощущать себя героиней», – подумала я.

Месяц спустя со мной поговорил папа. В этом году мне исполнялось семнадцать, сказал он. Я достигла полной зрелости. Я становилась женщиной. Папина и мамина дочка вступила в период расцвета, сказал он, и все это благодаря их безупречной заботе. И теперь им пришла пора передать ей всю любовь, которую я отдала им обоим. Мне пришло время продемонстрировать благодарность моим родителям, отправившись жить с г-ном Сисаком.

– Но кто же тогда позаботится о вас, папа и мама? – спросила я.

– О, ты о нас не беспокойся, – ответил он по-исански. – Теперь тебе надо заботиться о г-не Сисаке, чтобы он мог позаботиться о нас всех.

Папа велел мне повиноваться ему во всем, как я повиновалась своим родителям. И с этого момента вещи, которых я не знала, станут мне известны.

– Делай все, что он скажет, и совсем скоро ты всему научишься, – наказала мне мама.

Я не возражала, охваченная тревогой. Я всю жизнь провела рядом с папой и мамой, и вот теперь мне предстояло уехать от них и жить с чужим человеком. Я поделилась с родителями своими переживаниями. Неужели я ничем не отличаюсь от своих братьев и сестер, которые покинули их раньше? Слезы струились по моим щекам.

Папа стал меня утешать. Я не такая, как мои братья и сестры, сказал он. Мои братья и сестры убежали из дома, они стоили папе и маме денег и земли, а принесли им только неприятности и позор. Но меня папа и мама отправляли из дома по своему выбору. Взамен они получат хороший выкуп. Мое замужество избавляло их от бремени забот. Я была образцовой дочерью.

Услыхав эти слова, я испытала облегчение. И тыльной стороной ладони отерла слезы со щек.

– Теперь тебе никогда не будет холодно, – заверил меня папа.

Так началось мое путешествие от высокогорий Исана[60] к низинам центрального Таиланда.

Уроки жизни

Мне предстояло многое увидеть и узнать. Мои глаза скользили вдоль пейзажей по обеим сторонам дороги, покуда пикап г-на Сисака неторопливо спускался в низину. Вид был очень живописный, но в нем угадывалось и что-то тревожное: ведь поездка казалась бесконечной. Такое было впечатление, что г-н Сисак хочет увезти меня как можно дальше от родительских объятий – на самый край земли. В моей душе расцвела печаль, словно что-то смяло и сдавило мне сердце так, что сковало грудь. Несколько раз за время этой поездки я отворачивалась от г-на Сисака, приникая лбом к стеклу и притворяясь, будто я рассеянно смотрю в сторону, а сама глотала слезы и сдерживала рыдания.

Г-н Сисак был неразговорчивый. Он всегда был таким: со времени нашего знакомства до замужества и потом, когда мы стали жить вместе, до того дня, как он умер. Он постоянно сохранял значительный вид и молчал. Когда же он говорил, то и манера его речи, и интонации выражали его непререкаемую власть, приказывая мне слушать его и повиноваться. Честно говоря, его манеру говорить можно приравнять к указаниями или приказам. Все, что он изрекал, следовало воспринимать как урок, который нужно было усвоить и воспринимать как абсолютную истину. Он был старше и умнее меня, поэтому он умел отличать хорошее от плохого. Папа и мама тоже все время мне говорили, что все у меня будет хорошо, покуда я ему повинуюсь и люблю его. Повиновение старшему – основа гармоничного брака.

– Дао! – обратился он ко мне, когда я пыталась скрыть свои рыдания. – Дао! – повторил он.

– Угу, – отозвалась я.

– Посмотри на меня! – приказал он.

Я повернула к нему лицо. По моим щекам текли слезы.

– Когда я зову тебя, ты должна смотреть на меня и внимательно слушать все, что я говорю. Ты поняла? – Он смотрел на меня некоторое время, а потом снова обратил взгляд на дорогу. Я кивнула, но он этого не заметил. – Ну что? Ты поняла?

– Угу, – ответила я.

– Да, – сказал он. – Никаких больше «угу». Когда ты со мной, ты должна отвечать словом «да». Поняла?

– Да.

– Очень хорошо, – и добавил: – Там, куда мы едем, говорить «угу» неприемлемо. Люди тебя не поймут. Ты должна отвечать «да» или «да?» – если ты чего-то не понимаешь.

Я смутилась.

Говорить «да», когда понимаешь, и «да?», когда не понимаешь…

– Угу, – ответила я.

Г-н Сисак бросил на меня недовольный взгляд. Он с возмущением выдохнул, а потом свернул на левую обочину и остановил пикап. Он наклонился ко мне, одной рукой опустив боковое стекло с моей стороны.

– Выплюнь! – скомандовал он.

– Что выплюнуть?

– Выплюнь это свое «угу» немедленно!

У него при этом был такой серьезный вид, что я напугалась. И когда он сказал «немедленно!» – я сплюнула за окно.

– Пусть твои «угу» останутся здесь навсегда. Когда мы приедем ко мне домой, чтобы я не слышал больше никаких «угу». Ты поняла?

– Да, – поспешно ответила я.

С того дня слово «да» стало моей второй натурой. Не потому, что я выплюнула привычное мне «угу» в окно его пикапа, но потому что всякий раз, когда я слышала его «Ты поняла?», – я автоматически отвечала «да». После «Ты поняла?» всегда должно было следовать «да».

Он приказал мне поднять стекло, а сам вырулил на дорогу.

– Еще одна вещь. Я буду звать тебя только один раз. Не заставляй меня повторять твое имя снова и снова. Как только я тебя позову, ты должна незамедлительно сказать… – он замолчал.

– Уг… да! – «Чуть не забыла», – подумала я.

– Очень хорошо, – похвалил он меня. – А теперь поцелуй меня в щеку.

Я была все еще смущена, но сделала, как он просил.

– Это награда за то, что ты вела себя как следует, – объяснил он. – Когда ты ведешь себя как следует, можешь поцеловать меня в щеку.

Я была счастлива, увидев, что он улыбается. Улыбаясь, он выглядел как герой из радиоспектакля, и когда я заставляла его улыбаться, то сама чувствовала себя героиней.

Он вызывал у меня чувство благоговения. Он обладал властью заставить меня забыть все мои прошлые горести. Еще не так давно я тревожилась о своих родителях – тревожилась, что больше никогда их не увижу, – и эти тревоги казались мне такими реальными. Но г-н Сисак вытащил меня из пучины моего отчаяния и заставил сосредоточиться на иных вещах. Эта его чудодейственная власть высушила мои слезы и уняла мои рыдания, а я этого даже не осознавала. Такое было впечатление, будто он распахнул в моем сердце окно и впустил свет в комнату, долго остававшуюся темной. Он познакомил меня с удовольствием восхищения. Он позволил мне целовать его в награду, и эти поцелуи пробудили во мне щекочущее ощущение, какого я никогда до той поры не чувствовала.

– Отныне ты не должна плакать. Никто не умер и ничего не утрачено. Ты поняла?

– Да.

– У тебя начинается новая жизнь, Дао. Ты создаешь со мной семью. Ты выскользнула из родительских объятий – в мои. Тебе не о чем беспокоиться. Все осталось по-прежнему. Все, что ты делала для родителей, ты продолжишь делать. Единственная разница в том, что теперь ты предана мне. Ты понимаешь?

– Да.

– Твои родители тебе это уже говорили, не так ли? Отныне ты должна отдавать мне те любовь, заботу, внимание, искренность и покорность, что раньше ты отдавала им, – сказал он, помолчав. – Это так просто. Единственное, что изменилось в твоей жизни, так это человек, которому ты даришь любовь и восхищение. Все то, что ты отдавала родителям, когда ты была юной, теперь ты будешь отдавать своему мужу. Ты понимаешь?

– Да.

– Выстраивание жизни мужа и жены – вот что такое брак. Ты выросла из ребенка во взрослую женщину. Скоро ты станешь матерью, а я отцом, точно так же как твои родители стали матерью и отцом, дав жизнь тебе и взрастив тебя, чтобы ты в один прекрасный день сама стала матерью, родив новое поколение. Ты понимаешь?

– Да, – сказала я, ничего не поняв из его слов.

– Ничего страшного, если сейчас ты не все поняла, ты ведь не ходила в школу. Но не беспокойся. Я научу тебя всему, и ты все выучишь и запомнишь.

Я ничего не сказала, уставившись на дорогу перед машиной.

– Дао! – позвал он.

Я повернулась и посмотрела на него.

– Очень хорошо, – похвалил он.

Не то чтобы я не поняла того, о чем он говорил. Просто из-за его манеры всегда говорить веско даже самые обычные вещи казались куда более сложными, чем на самом деле. Смысл его слов был мне недоступен, хотя он старался, чтобы я его поняла. Как и подобает гордому и решительному герою, каким он и был, он предпочитал стоять, держа руки за спиной, и вглядываться в далекий горизонт, нежели наклониться и стать вровень со своей героиней. Это ей надо было встать на цыпочки и обхватить его шею руками, умоляя чуть-чуть склониться к ней – чтобы их губы могли бы слиться в поцелуе. Г-н Сисак вел себя так, как вели себя герои с героинями в радиоспектаклях, которыми я увлекалась.

На самом деле г-н Сисак мог не утруждать себя и не учить меня всем этим сложным словам. Ему надо было сказать: «Дао, нам суждено быть вместе – как герою и героине. Все будет точно так же, как это бывает в радиоспектаклях. Тебе нужно просто сыграть так, как это делают героини, а я поступлю, как это делают герои». Вот и все. Я бы смогла все это себе представить. Я бы все поняла и точно бы знала, как себя вести.

И это был еще один из многих удивительных талантов г-на Сисака. Благодаря ему и его витиеватым словам, у меня в памяти всплывали речи героев и героинь спектаклей. И он помог мне найти для себя подходящую роль. Повторюсь, меня переполняло восхищение им. Мой гениальный герой!

Первым уроком, что я получила от него во время той поездки из Исана, был наш первый и последний долгий разговор. Он никогда потом не произносил так много слов. После того дня он общался со мной, делая жесты пальцами и бросая на меня свирепые взгляды. Его взгляд вечно во мне что-то растапливал.

И вот наша поездка наконец завершилась. Я переехала на новое место – в ампхё Кэнг Кхой, тянгват Сарабури. Он сказал, что мы сейчас находимся в центральном Таиланде. Я взглянула на него и кивнула в ответ. Его пикап свернул на грунтовую дорогу и скоро остановился перед рифлеными железными воротами. Г-н Сисак порылся в карманах брюк, передал мне связку ключей и приказал открыть ему ворота. Я вылезла из пикапа и отперла их. Покуда пикап въезжал во двор, я улучила момент, чтобы разглядеть дом. Это была большая деревянная постройка в два этажа. Дом казался темным и мрачным, но, возможно, мое впечатление объяснялось тем, что мы приехали под вечер. Это же могло объяснить и охватившее меня беспокойство. Он вышел из пикапа и приказал мне запереть ворота. И вот тут я пришла в себя: я была поглощена рассматриванием дома и не сразу поняла, что он словно взирал на меня с тем же угрожающим видом, с каким на меня смотрел мой муж. Или это взирал на меня дух его умершей жены? При этой мысли по моей спине пробежала холодная волна.

Идя от ворот к дому, я была охвачена чувством одиночества. Он, должно быть, это заметил, потому что обратился ко мне.

– Это мой дом. А теперь и твой, – сказал он. – Тебе здесь нечего бояться. Ты скоро к нему привыкнешь.

Он знал, что мне все здесь казалось странным и новым, и что он был единственным моим знакомым, моим единственным утешением. Он указал пальцем на выключатель на столбике около лестницы и включил свет. Карнизы дома осветились, сумрак исчез. Он повел меня вверх по лестнице в глубь дома, по пути показывая все выключатели. Это был его способ сообщить мне, что отныне моей обязанностью было включать в доме свет.

Внутри дом был ярко освещен. Тьма улетучилась, и по мере того как он знакомил меня с домом, улетучивались и мои тревоги.

Он прилег на софу посреди комнаты и вздохнул. Стоя у стены, я дернула за щеколду и распахнула одно из окон, чтобы впустить свежий воздух. Он снова вздохнул, на сей раз одобрительно. Я раскрыла остальные окна и увидела, как дух дома присел на край земельного участка. Я сообщила г-ну Сисаку, что хочу воздать дать уважения духу, как новый домочадец.

– Все, что доставит тебе радость, – ответил он. Перед тем как выйти, я не забыла налить ему стакан холодной воды.

– Я ожидаю, что каждый раз, когда я буду приходить домой, меня будет ждать стакан холодной воды, ты поняла? – Еще один урок.

– Да, – ответила я.

Испытательный срок

Г-н Сисак уезжал работать на целый день, иногда на несколько дней подряд. Когда он возвращался домой, ему надо было не только поднести стакан холодной воды. У меня была масса других важных обязанностей, которые следовало закончить к его приезду: все это были, так сказать, части приветственного ритуала.

Я никогда не спрашивала его, как прошел день (я не осмеливалась). Только когда он был в настроении пооткровенничать со мной, я узнавала кое-что о нем, в частности, о его работе. Насколько я знала, он частенько ездил в мою деревню, чтобы купить там ткани, но что он потом с ними делал, я понятия не имела. Наверное, он был торговцем тканями, и ездил на своем пикапе, чтобы собрать товар для продажи в магазине, а может быть, у него где-то был склад. (Возможно, в Кэнг Кхое, где он и жил.) Всякий раз, когда он подъезжал к дому, за воротами раздавался громкий гудок – сигнал, что мне надо открыть ему ворота. Он выходил из машины, утомленный. Его настроение было трудно предугадать: всякий раз я мысленно готовилась оказать ему радушный прием, в каком бы расположение духа он ни был.

Как-то он приехал домой и плюхнулся на свою любимую софу. Когда я принесла ему стакан холодной воды, он раздраженно взглянул на меня и выбил стакан из моих рук. К счастью, стакан не разбился. Он сказал, что сегодня вечером ему хочется пива и что я должна принести ему пиво. Так я и сделала. Я налила пива в его стакан и передала ему, и тут он успокоился.

– У меня сегодня был скверный день, – объяснил он и отпил глоток. – Поэтому я в плохом настроении.

Я кивнула в ответ.

– Этот мир ужасен. Никому нельзя верить. Никогда не знаешь, кто тебя пырнет ножом в спину. – Он немного помолчал, а потом повернулся ко мне. – Ну что ты пялишься? Иди и приготовь мне ужин! Я голоден.

Я пошла на кухню готовить ему ужин. Потом принесла и поставила тарелку на столик перед софой.

– Если подумать, хотел бы я быть как ты. Ты весь день сидишь дома и ни с кем не имеешь дел.

Он отправил в рот ложку риса и стал с удовольствием жевать.

– Но я мужчина, глава семьи. Это ответственность, от которой я не могу уклониться. – Осознавая масштаб его значительности, я ощутила прилив благодарности. – А твоя ответственность – содержать дом, покуда я работаю, – продолжал он, прихлебывая суп.

После чего выудил из кошелька триста батов.

– Трать их с умом, – наказал он мне. – Эти деньги я заработал тяжким трудом.

– Да, – ответила я.

В конце каждой недели он давал мне триста батов, причитавшиеся мне на ведение домашнего хозяйства. Большая часть этих денег уходила на покупку свежих продуктов для его ужинов. За ними далеко ходить не приходилось: я покупала их с грузовичка-пикапа, каждое утро проезжавшего мимо дома.

Моя повседневная жизнь проходила возле и внутри дома. Все время я посвящала себе, у меня не было близких подруг (и сейчас нет). Но меня это не беспокоило, в особенности потому, что я уже ощущала на себе любопытные взгляды соседок, глазевших на меня, словно я была чужеродным предметом. Они молча взирали на меня всякий раз, когда я выходила из дома купить продукты с пикапа. Иногда, проходя мимо наших ворот, они останавливались и заглядывали внутрь через щели. Они относились ко мне с таким подозрением, что я волей-неволей чересчур нервничала, чтобы завести с кем-то из них знакомство. Они вели себя так, что я чувствовала себя чужой, и в результате у меня не возникло к ним никакого доверия. Честно говоря, я ведь с самого детства была одиночкой, так что у меня не было повода жалеть себя в этой ситуации. Их странное поведение подтверждало то, что говорил мне г-н Сисак: людям верить нельзя. Разочарование, которое он приносил в дом каждый вечер, делало перспективу выйти из дома и познакомиться с кем-то скорее опасной, чем желанной. Вот так г-н Сисак и стал единственным человеком, на кого я могла по-настоящему положиться.

Со временем проблема, что ему подать – холодную воду или пиво, утратила свою остроту. Наблюдая за тем, в какой степени он раздражен, – а степень его раздражения менялась день ото дня, – я постепенно выработала инстинктивное ощущение. Такому можно научиться, если долго живешь с кем-то. По сути дела, после трех лет совместной жизни с ним я научилась сама принимать решения, вместо того чтобы ждать его приказания:

– У тебя усталый вид, ты сегодня много работал, поэтому заслуживаешь стакана пива.

Помню, как я в первый раз так сделала. Он поначалу удивился, но потом согласился и кивнул. В ту ночь он дал мне наилучшую награду: позволил мне исцеловать все его тело. Спустя девять месяцев после той ночи я родила его второго ребенка.

Но прежде чем перейти к этому рассказу, позвольте мне поведать вам о ритуале, который я проводила для него перед тем, как лечь в постель.

В первые дни после того, как я въехала в его дом, г-н Сисак постоянно напоминал мне о моих обязанностях. Знаю, у вас может создаться впечатление, будто он без устали вдалбливал мне свои инструкции, но на самом деле он всегда говорил что-то лишь один раз. Просто мои обязанности как его жены намного превосходили те, что я выполняла в родительском доме.

Итак, что входило в обязанности хорошей жены? Это был главный вопрос. Работа по дому – это, конечно, основное, но самое главное – надо посвящать все свое внимание мужу, когда он возвращается домой. Жена должна загодя прибраться в доме и подносить ему в виде приветствия стакан холодной воды, а еще должна подготовить чистые полотенца и чистую одежду, чтобы он надел ее после душа. Покуда муж принимает душ, хорошая жена должна приготовить ему ужин или подогреть ранее приготовленную еду, которая успела остыть. Ужин всегда следует подавать горячим. Таков приветственный ритуал.

Как только муж закончит ужинать, хорошая жена должна собрать со стола грязную посуду и вымыть ее на кухне. Хотя муж ложится на софу посмотреть телевизор, обязанности хорошей жены на этом не заканчиваются. Закончив мыть посуду, она должна перестелить кровать, вывесить противомоскитную сетку и раскрыть все окна, чтобы проветрить комнату. Когда ее муж решает, что пора спать, он входит в спальню и садится на край кровати. В первый день этого ритуала он позвал меня присесть у его ног.

– Мои руки и ноги устали от тяжкой работы за весь день, – начал он. – Руки и ноги мужа – это важные инструменты его выживания. Это то, с помощью чего он привык добывать пропитание для своей жены и детей. Без них его жена и дети будут страдать. Ты понимаешь?

– Да, – ответила я.

– В Индии есть обычай. То, что жена обычно делает для своего мужа. – Объясняя мне все это, он чередовал слова «муж» и «супруг», «женщина» и «супруга». Только он мог использовать слова «муж» и «жена», мне же дозволялось использовать только «супруг» и «супруга», но я расскажу об этом в другой раз. Он продолжал:

– Дабы продемонстрировать свое почтение к мужу, ибо он содержит семью, не жалуясь ни на что, жена моет руки и ноги своему супругу перед тем, как лечь в постель. Это прекрасная традиция, которая передавалась из поколения в поколение до сего дня. Я полагаю, это отличный способ возблагодарить друг друга как мужа и жену. Ты выражаешь мне благодарность, а я взамен чувствую себя благодарным тебе.

Он умолк на мгновение и посмотрел на меня. Я сразу же поняла, что он хочет услышать мою реакцию, и поступила соответственно.

– Да, я понимаю.

– Мы живем в буддистской стране. Тайский народ – буддисты. Мы верим в карму, в добро и зло, в призраков и духов – и все это мы постигаем из поучений Господа Будды. Но знаешь ли ты, что буддизм возник не в Таиланде, а в… – Он замолк.

– Да?

– В Индии, – сказал он. – Тысячи лет назад монахи из Индии прибыли в нашу землю, дабы передать нам учение Будды, которое распространилось по странам, ныне известным как Таиланд, Мьянма, Лаос и Камбоджа. Поскольку его учение дало людям добродетельное моральное руководство, Будде продолжают поклоняться по сей день. И если тайцам было суждено исповедовать буддизм, то этому традиционному индийскому обычаю суждено совершаться тайскими супругами для своих супругов.

Он приказал мне принести тазик с водой и чистое полотенце. Он сказал, что начать надо с омовения обеих его рук, а затем омыть его ноги, после чего следует насухо вытереть их полотенцем. Я присела и стала омывать его ноги, устремив на них взгляд, и почувствовала, как он смотрит на меня с величайшим одобрением.

Вытерев ему руки и ноги, я понесла тазик с водой обратно в кухню, и он меня окликнул. Я обернулась, и наши глаза встретились.

– Я тебе очень благодарен, – с улыбкой произнес он. – Теперь ты не просто обычная жена. Ты – достопочтенная жена.

То, что он удостоил меня таких слов, было для меня великой честью. Вот каково быть чьей-то достопочтенной женой, подумала я. Это был титул, о котором мечтают все женщины. Вот что могли бы сказать героини радиоспектаклей, и я не могла с ними не согласиться.

– Запомни. Ты теперь достопочтенная жена, как и все они, – повторяла я себе снова и снова. Я надеялась, что героиня радиоспектакля, сидящая глубоко во мне, тоже могла это услышать.

Такова жизнь героини. Все они должны пройти через одно и то же испытание – тогда я в это и вправду верила – преодолеть преграды непонимания. Герои так часто не понимают героинь и неверно толкуют их поведение, а все благодаря негодяйкам, которые дурят им голову, нашептывая всякую чушь. В моем случае, даже если какой-то негодяйке еще предстояло появиться на сцене, пока она еще бродила по миру, прячась среди зевак, что заглядывали к нам в дом. Мой герой не был глупцом – хотя я втайне думала, что он не был и особенно догадливым, – он знал, что есть люди, которые только и ждут, чтобы «пырнуть его ножом в спину» – хотя, как я поняла, он употреблял это выражение не в буквальном смысле. Скорее, он имел в виду людей, отличающихся бесчестностью, склонных им манипулировать, постоянно выводящих его из себя. Вот почему он всегда изливал на меня свой гнев.

Но быть удостоенной супругом важного титула «достопочтенной жены» вовсе не означало, что теперь ты будешь носить его постоянно. Иногда он его забирал – когда переставал меня так называть, – а иногда возвращал его мне, когда я его радовала. Этот титул то появлялся, то исчезал на всем протяжении нашего брака, и такая женщина, как я, волей-неволей нервничала о его судьбе.

Когда он впервые удостоил меня титула «достопочтенной жены», я очень возрадовалась. Я смогла войти в подобающую мне роль в доме, причем довольно быстро, если можно так сказать. Возможно, именно это благодушное настроение ослабило мою бдительность в употреблении слов. Я начала вставлять собственное мнение в свои ответы на его приказания; моя самоуверенность заставила меня перейти от простых «да» к «да, я понимаю». Титул «достопочтенной жены» все больше придавал мне ощущение собственной значимости.

Как-то вечером, спустя четыре или пять месяцев после моего переезда в его дом, я, как обычно, подала ему ужин на столик перед софой. Он разочарованно поглядел на выставленную перед ним еду. Безусловно, какие-то блюда я готовила чаще других, но я старалась разнообразить его повседневное меню. Я не сомневалась, что все мои блюда вкусные. И его унылый взгляд меня смутил. А потом он сказал:

– Мне начинает надоедать твоя исанская еда. – Его брови сдвинулись на переносице. – Я не могу есть каждый день одно и то же. Ты должна научиться готовить блюда центральнотаиландской кухни.

Я смиренно его слушала, зная, что он еще что-то скажет.

– Я из центрального Таиланда, и ты теперь тоже здесь живешь. Тебе давно уже следовало научиться готовить привычную нам пищу, а не кормить меня все время лаосской едой.

– Маме и папе она нравилась, – сказала я ему. Я не собиралась ему перечить, а просто хотела объяснить, что я готовлю для своего мужа ту же самую еду, какую готовила для родителей. В моем понимании, они были в равном положении.

Но он продолжал смотреть на меня тяжелым холодным взглядом, словно намеревался броситься на меня и разорвать на куски на этом самом месте.

– Ты что, споришь со мной? – он повысил голос. Испугавшись, я помотала головой.

– Правильно. И даже не смей думать об этом. – Поняв, что я и не собиралась ему дерзить, он смягчился. – Я хочу, чтобы ты умела готовить центральнотаиландские блюда, потому что ты больше не лао. Ты – моя жена и живешь со мной в центральном Таиланде. – А потом его гнев вспыхнул вновь, и он опять закричал: – Ты понимаешь?

Моя бдительность, во-первых, была притуплена беспечностью, которая пришла ко мне с титулом «достопочтенной жены», а во-вторых, тем, как он выкрикивал слова «исанский» и «лао». И когда он заорал: «Ты понимаешь?» – моей инстинктивной реакцией оказался страх. Уже один раз в разговоре с ним я допустила промах и теперь, находясь в состоянии замешательства и смущения, я вырыла себе еще более глубокую яму. Загнала себя в опасную ловушку. Почему это случилось именно в тот момент, я не знаю, но я случайно дала слабину и вставила в свой обычный ответ исамское словцо «кхой» – то есть «я»:

– Да, кхой понимаю.

И тотчас за раскатом грома полыхнула молния. Он ударил меня по лицу так сильно, что я упала на пол, приземлившись на спину.

– Ну, все! С меня довольно! – заревел он. – Никогда не произноси «кхой» в моем доме. Говори «я» и только «я». Ты поняла?

– Да, – произнесла я, давясь слезами. – Да, я поняла.

– Мать. Отец. Супруг. Супруга. Учись! В доме есть телевизор, научись его смотреть. Отныне никаких лаосских слов. Ты обязана говорить на языке цивилизованных, благородных людей. Ты поняла?

– Да, я поняла.

– Вот твое наказание, – сказал он с глубоким вздохом. Его интонации смягчились, когда он перешел от тирады к лекции. – Когда ты сделаешь что-то не так, ты будешь наказана. Наказание есть последствие проступка. Это причинно-следственная связь. То, что ты не смогла вести себя подобающим образом, то, что ты оспорила авторитет домовладельца и нарушила правила и предписания этого дома, хотя в этом доме тебе дали крышу над головой, – недопустимо! Это твой проступок, и тебя следует наказать за него, и именно это я и сделал. Запомни это. Такого рода инцидента не произошло бы, если бы ты не вступила со мной в спор.

– Да, это моя вина.

– Очень хорошо. Ты признала, что поступила неправильно, – он улыбнулся, удовлетворенный.

После этого случая он приглашал меня посидеть рядом с ним всякий раз, когда ужинал. Он учил меня говорить надлежащим образом и называть вещи подобающими им наименованиями. Гнев, выказанный им в тот день, бесследно испарился. Он объяснил, почему его словарь должен быть богаче моего. Возьмем, к примеру, то, как он меня называл. Он мог называть меня по имени – Дао, а также целым букетов других слов в зависимости от ситуации. (На следующий год он называл меня сукой, но это было обусловлено моим поведением.) Но я была не вправе использовать подобные слова. Говоря о себе, я могла использовать только слово «я», а говоря о нем – словосочетание «дорогой супруг». Мы не «кушали», а «ели», мы смотрели «телевизор», а не «телик». Мне нужно было помнить, что в беседах с ним мне разрешалось использовать только подобающий язык. Это было одним из условий выстраивания совместной жизни мужа и жены.

Первый золотой мальчик

Вскоре после моего наказания он сделал нечто странное. Как-то днем он сказал, что мне не нужно готовить ужин, потому что он везет меня в город. Он попросил меня надеть мое лучшее платье – или то, что я считала своим «лучшим» нарядом, хотя раньше сам он брюзжал по поводу того, что мне нужно иметь выходное платье для таких случаев, – а потом отпер шкатулку, которую прятал в большом комоде. Оттуда он достал золотое ожерелье и предложил надеть. При этом у него самого был весьма щегольской вид: на нем была светло-желтая рубашка с коротким рукавом, синие брюки, на правом запястье золотые часы с черным кожаным ремешком. Его блестящие напомаженные волосы были расчесаны на прямой пробор и открывали широкий лоб. С темным загаром он выглядел поразительно красивым.

Он отвез меня в своем пикапе в центр Сарабури. Я во второй раз в жизни увидела мерцание огней большого города – его шумную суматоху, покупку и продажу всякой всячины. Это зрелище могло показаться очень живописным, но я все время ловила на себе посторонние взгляды: они смотрели на меня сверху вниз, смотрели сквозь меня. Я не знала, как себя вести, меня разглядывали так пристально, что мое поведение, наверное, казалось все более и более неподобающим. К счастью, рядом со мной был г-н Сисак. Он помог мне держать себя в руках, предельно спокойно подсказывая, что делать и каким правилам следовать. На самом деле мой любимый герой вел себя очень естественно, ничем не отличаясь от этих городских людей, словно он был им ровня.

Г-н Сисак привел меня в людный китайский ресторан. По его словам, это было одно из самых знаменитых заведений в тянгвате. Он заказал утку по-пекински, тушеную свиную рульку и запеченные креветки со стеклянной лапшой, среди прочего. Он научил меня пользоваться палочками, но я так плохо с ними справлялась, что ему пришлось попросить официантку принести мне вместо них вилку и ложку. Он показал мне, как нужно есть каждое блюдо, что есть перед чем, и клал мне в тарелку мою порцию, после чего приступал к своей и ел с самым непринужденным видом. Он с громким хлюпаньем всасывал стеклянную лапшу, как ни в чем не бывало положив палочки на стол, чтобы руками очистить креветки от панциря. Я бы выглядела смешно, если бы попыталась повторить за ним его действия, и он это знал, поэтому сам очистил мои креветки и выложил мне на тарелку.

Заметив, что я попробовала только кусочек того и сего, он спросил, не удосужившись выслушать мой ответ, почему я так мало ем. Он все повторял, какая это редкость – иметь возможность есть такую изысканную еду, и что такая еда подается только по особым случаям. То, с каким важным видом он все это произносил, заставило меня осознать – раз он привел меня сюда, в этот ресторан, то это и есть особый случай. И с каждым произнесенным им словом я запихивала себе в рот новые и новые куски. Честно говоря, еда пришлась мне не слишком по вкусу. Все было очень жирным. После каждого проглоченного куска меня подташнивало. И что в этой еде такого уж особенного, думала я. Овощей на столе не было. Еда была пряная, кислая, сладкая, жирная и жгучая одновременно: она совершенно отличалась от той еды, которую я готовила нам дома, где все было сбалансированно, и овощи помогали освежить рот. И чем эта жирная еда лучше?

Разумеется, у этого визита имелась некая цель. Покуда мы ели, он начал задавать мне вопросы об ингредиентах каждого из этих блюд: как, по моему мнению, они были приготовлены и способна ли я отличить один метод приготовления от другого. Я могла догадаться, как приготовлены отдельные блюда – например, запеченные креветки со стеклянной лапшой: лапша, креветки, кусочки бекона, черный перец горошком, чеснок, имбирь и соевый соус. Но я понятия не имела, как готовится, например, утка по-пекински. Он заверил меня, что мне не стоит беспокоиться о том, как приготовить такое сложное блюдо. Он просто привел меня сюда, чтобы познакомить с разнообразными видами еды, чтобы я могла их иногда готовить для него дома. Я не сомневалась, что сумею приготовить запеченные креветки со стеклянной лапшой, но торговка из пикапа, у которой я покупала свежие продукты, никогда не предлагала креветок. А это означало, что мне придется пойти на местный рынок, чтобы купить определенные ингредиенты.

Г-н Сисак выглядел очень довольным мной. Он сказал мне, что у меня острый ум, что я быстро учусь, что было необычно для человека, который никогда не ходил в школу. Некоторые учатся лучше на собственном опыте, заметил он.

– Жизнь – та же школа, – сказал он. – Ты моя ученица, а я твой учитель.

– Да, – ответила я.

– Ты заслуживаешь награды, – сказал он.

Он заказал на десерт китайские бобы в сиропе, чтобы освежить рот.

Когда мы тем вечером вернулись домой, он поспешно завел меня внутрь и сказал, чтобы я не беспокоилась о нашем обычном ритуале омовения рук и ног, настояв, что нам пора в постель.

Это всегда служило знаком того, что он возбужден. Обычно я начинала первой, чмокая его в щеку, а он делал то же самое, после чего покрывал поцелуями все мое тело. Потом он взгромождался на меня и двигался, покуда не был полностью удовлетворен. Но на этот раз, когда я чмокнула его в щеку, он нежно застонал и остался лежать неподвижно. Я продолжала целовать его в щеку, в шею, в губы. Он попросил меня его раздеть и поцеловать сначала в грудь, а потом спуститься к животу. Он дрожал всем телом, словно собирался лишиться чувств от недостатка воздуха. Он велел мне приласкать пальцами и губами его пенис, и я послушалась. В сумраке спальни я видела лишь выражение его лица. Он выглядел так, словно съел что-то настолько острое и вкусное, что не мог остановиться и ел, ел, а ему лишь хотелось еще и еще.

Он попросил меня сесть на него верхом и медленно направить его внутрь себя. Я никогда ничего подобного раньше не делала, поэтому стала помогать себе пальцами, а он был слишком возбужден, чтобы что-то сказать, да и я тоже. Во мне возникло глубокое теплое ощущение. Мне было приятно, что хотя бы на миг он оказался в моей власти. Оседлав его, я полностью контролировала ситуацию и смотрела, как он отчаянно стонал подо мной. На моих глазах он обмяк и быстро уснул. Возможно, он лишь притворялся спящим – от смущения. На следующее утро он ни словом не обмолвился об испытанном им остром удовольствии. Он снова стал играть роль героя, не имеющего склонности к пряной пище, убеждая себя, что секс – это не более чем его долг, который он должен исполнять исключительно в репродуктивных целях. Он не развил в себе вкус к пикантному пламени похоти. (Мне же, как бы там ни было, следует лучше контролировать свои желания и знать свое место.) Время шло, и он в конце концов получил то, чего он, по его заверениям, и хотел. Я забеременела и родила его первого ребенка.

Это был первый золотой мальчик. Он был вылитый отец в миниатюре.

У них было много общего: от внешности до цвета лица и характера. Мой сын вел себя в точности как его отец, постоянно прося то одно, то другое и требуя этого от меня. Мне пришлось растить сына, одновременно заботясь о его отце – и это было нешуточное дело.

Возможно, так произошло по той причине, что материнство было мне в новинку, но ребенок рос несносным (чем отличался от двух своих младших братьев, которые родились впоследствии). Он был испорченный и дурного нрава. Он плакал и днем, и ночью, а когда сосал мою грудь, больно кусался. Еще он был очень болезненный и подхватывал одну инфекцию за другой. Такое было впечатление, что он требовал к себе внимания всего мира.

Он был воистину сыном своего отца. Он оказался г-ном Сисаком номер два: г-ном Сисаком, попавшим в тело ребенка. А иметь двух Сисаков в одном доме… Можете себе представить, что это было такое. Он полностью завладел моим вниманием, перетянув его от отца к себе, почти сразу же после появления на свет. Отец и сын, сражающиеся за право владения их одинокой рабыней (О, боже! Вот, наконец-то я это сказала. Прошло много лет, прежде чем я поняла, что была для них обоих всего лишь рабыней.)

В моем представлении отец и сын были сладкой парочкой, от них у меня голова шла кругом. Много лет спустя его отец умрет, и мой сын без промедления примет от него эстафету, унаследовав все его повадки и продолжив идти его дорожкой. Вот что имею в виду, говоря, что они были идеальной парой.

Кроме того, отец и сын были еще и идеально подогнанными друг к другу соперниками. Двое людей, которые хотят получить одно и то же от одного человека, всегда закончат тем, что будут наступать друг другу на пятки. Г-н Сисак выражал недовольство сыном с самого момента его рождения. Наш ребенок, как выяснилось, стал для меня единственным препятствием на пути к выполнению обязанностей хранительницы домашнего очага, ведению хозяйства и заботе о муже. Это была горькая пилюля, которую г-ну Сисаку пришлось проглотить; сын, в конце концов, был его плотью и кровью. Ему пришлось смириться. И тем не менее, он очень быстро вернулся к привычному поведению: брюзжанию, разглагольствованию и раздаче указаний. Ребенок, говорил он, не повод отказываться от обязанностей по дому. Всякая достопочтенная жена, по его убеждению, должна уметь одновременно справляться и с тем, и с другим – и с воспитанием ребенка, и с ведением домашнего хозяйства. Другие жены не такие. (О, мой дражайший супруг! Все достопочтенные жены в тех мыльных операх имели целую армию нянь и кормилиц, которые им помогали. С возрастом я осмелела настолько, что возражала ему хотя бы мысленно.) Позднее он стал вымещать свое недовольство на ребенке. «И что этот проклятый ребенок хочет? Вот подожди, подрастешь, и я тебя научу уму-разуму!»

Короче говоря, ребенку было суждено стать вторым г-ном Сисаком. Г-н Сисак, должно быть, понял это, потому как он воспитал сына в точности по своему образу и подобию. Рамки поведения и наказания, установленные им для сына, мало чем отличались от тех, которые он установил для меня.

Его отец был не единственный, имевший власть наказывать своего ребенка. У меня имелось то же право. Он ведь был и моей плотью и кровью. Я была с ним строга, признаю, но ведь он был мой первенец. Я еще толком не знала, каково это быть матерью. В своем поведении я винила свое же неведение. Он кусал мои соски каждый раз, когда я давала ему грудь. Вы не поверите, какой он был занозой в заднице. Когда я уже не могла больше терпеть его укусы, я намазывала соски ментоловой мазью. Он капризничал, желая взять мою грудь. А я ему говорила, что нельзя – нет, нельзя, мне больно! – а он все никак не успокаивался. Он сучил своими маленькими кулачками и хватался за мои груди. Ну, как хочешь. Он ощущал едкий вкус ментола на моих сосках и с гримасой отшатывался.

– Запомни! Никогда больше не кусай мамины соски!

Мои наказания принимали различные формы. Когда мы оставались с ним одни, он старался привлечь мое внимание, покуда я торопилась покончить с домашними делами до возвращения его отца. Потребности его отца были у меня в приоритете – это само собой разумеется, – так что когда ребенок капризничал, я тыкала в него пальцем и орала что есть мочи. Он начинал испуганно икать – и замолкал. Со временем эта моя методика перестала работать, и я была вынуждена прибегнуть к мерам физического воздействия. Физическое наказание было такой же необходимостью, как и тогда, когда его отец наказывал меня. Наказания учат не повторять одних и тех же ошибок. Если методы наказания, применявшиеся г-ном Сисаком, срабатывали в отношении меня, то они должны были сработать и в отношении ребенка. С этой мыслью я его то щипала, то шлепала по губам.

Все это я делала ради его отца, ради его душевного спокойствия по возвращении домой. Когда ребенок не плакал, дом становился райским уголком. Все что я делала, я делала ради мужа, стараясь, чтобы все было на своем месте, как он любил.

В конце концов, разве не мой муж угрожал наказать нашего сына, когда малыш становился ему невмоготу. Я просто наказывала ребенка до того, как этим мог бы заняться его отец. Для меня было лучше самой разобраться с сыном, чем позволить ему попасться под тяжелую руку отца.

Этот сын был и впрямь опасен. Он глядел на меня, строя в своей головке планы мести. Я не сомневалась, что вкус ментоловой мази – не говоря уж о моих щипках и шлепках, – четко отпечатался в его памяти. Вместо того, чтобы преподать ему хороший урок или заставить раскаиваться, мои наказания лишь подпитывали его немое желание мести, которой он мог подвергнуть меня в любой момент. Его поведение изменилось. Он больше не плакал, когда мы оставались одни; вместо этого он дожидался возвращения отца домой. Теперь видите, насколько испорченным был этот ребенок? И вот, в один прекрасный день отец больше не смог вынести его плача. Он подскочил к детской кроватке, вынул из нее младенца и стал его трясти. Вот тогда-то он заметил синяки, которые испещряли его ручки и ножки. Он спросил меня, что это такое. Я сказала, что это следы от укусов насекомых, но не убедила его. От укусов остаются красные пятна, возразил он. Тогда я сказала, что ребенок частенько сучит руками и ногами, когда устраивает истерики. Иногда он стукается о стойки кроватки, и несколько раз, когда я отворачивалась, он падал.

– Это неправда!

Его отец был абсолютно в этом уверен. По правде говоря, он все понял в первую же минуту, как я начала отвечать на его вопросы. И теперь он подверг меня тщательному допросу.

– Ты что, стала лгуньей?

Я запаниковала и стала все отрицать, но он продолжал засыпать меня вопросами. Что я сделала? Чего я не сделала? Как именно я это сделала? В конце концов я была вынуждена во всем признаться.

– Ты причинила боль моему сыну? – рявкнул он.

– Нет, – запротестовала я.

– Тогда откуда все эти синяки? – он повысил голос.

– Это наказание.

– Ах ты сволочь! – проревел он.

Держа ребенка на руках, он кинулся на меня и сильно ударил по лицу.

– Ты не имеешь права наказывать моего сына. Твой долг – присматривать за ним, а не наказывать его. Заруби это себе на своем сопливом носу!

– Да, да, я понимаю, – промямлила я чуть слышно.

Но мысленно я дала ему отпор. Этот малыш – и мой сын тоже, сказала я про себя. А по сути, я ничего не могла поделать, кроме как подчиниться его приказам. Хуже того – и я все еще помню, и всякий раз, когда вспоминаю, содрогаюсь – ребенок, лежавший на руках отца, удовлетворенно усмехнулся в тот самый момент, когда я трусливо проявила свою покорность.

– Да, да, я понимаю.

Вот так этот ребенок наконец отомстил своей матери.

Второй золотой мальчик

Запоминайте, что причиняет вам боль, и не позволяйте этому случиться вновь. Такой была моя мантра. Я многому научилась от своего первого сына. Я получила заслуженное наказание. И я сказала себе: я не совершу те же самые ошибки со своим вторым.

Даже в те дни, когда я была целиком поглощена заботами по дому и уходом за ребенком, я уделяла время и себе, покуда сын спал. В такие периоды – будучи свободной от обязанностей домашней хозяйки, матери и жены – я многое узнавала из телесериалов.

После рождения первого сына телевизор стал мне близким другом, а со временем наши взаимоотношения расцвели пышным цветом. До рождения первенца я относилась к телевидению опасливо: отчасти потому, что я почти не знала, что это такое, а отчасти потому, что телевизор принадлежал г-ну Сисаку. Я прикасалась к нему, только когда мне надо было стереть с него пыль. Однажды г-н Сисак позволил мне им попользоваться, и я ощутила некоторое облегчение, но все равно он вызывал во мне неуверенность. Когда г-н Сисак смотрел телевизор, я смотрела на него: как он включал его и выключал, как переходил с канала на канал.

Г-н Сисак любил смотреть новости, спортивные матчи и комедийные шоу. Иногда он слушал песни в жанре лук-крунг[61]. По воскресеньям он буквально прилипал к телевизору, а я тайком слушала свои любимые радиопостановки или песни в стиле лук-тхунг на кухне. Иногда он орал через комнату, чтобы я приглушила громкость радиоприемника, когда его звучание накладывалось на звуки телевизора. Вот так мы и жили.

Однажды перед нашим домом остановился пикап. Прибыла группа рабочих, которые привезли телевизионную антенну и полдня провозились, устанавливая ее. Подведя новый кабель, соединив какие-то провода, они заменили наш старый телевизор на новенький современный. Один из рабочих встал перед телевизором и стал орать другому, который в тот момент находился на крыше дома. Когда на экране наконец вспыхнула живая картинка, на его лице промелькнуло самодовольное выражение. Но самодовольнее всех выглядел г-н Сисак. Признаюсь, я тоже была восхищена, когда увидела, что возникшая на телевизионном экране картинка – цветная. Кожа у людей была цвета кожи, деревья и поля – цвета деревьев и полей. Все перестало быть черно-белым. Первый цветной телевизор в нашем доме появился, когда моему первенцу исполнился год.

Нет нужды говорить, что я стала одержимой. Да, теперь все в телевизоре было цветным, но, переключая каналы, я сделала важное открытие. Вдобавок к выпускам новостей, спортивным играм и музыкальным программам тут также показывали и мыльные оперы. Истории, которые я раньше слушала по радио и рисовала в своем воображении, теперь получили новую жизнь в ярких образах. Так вот как выглядят мои любимые герои. А вот как выглядят героини. А вот и негодяйки, и негодяи, и богатые имения. Глядя на все это, я смогла острее понимать происходящее. Все стало четче, реальнее. У героев и героинь была сияющая кожа – они походили на небрежно переодетые небесные создания. Г-н Сисак научил меня правильному слову для обозначения плодов – «фрукты», которое звучало так же, как эти плоды выглядели на экране: изысканно выложенные на блюдах, красиво стоящих на столе. Телевизор научил меня многим правильным словам и выражениям.

Телевизор не только расширил мои горизонты, приблизив ко мне далекий незнакомый мир, но также сблизил меня и с моими соседками. Как-то я копалась в выкладке продуктов в пикапе, остановившемся перед нашим домом, и услыхала, как торговка болтает со своей покупательницей – они обсуждали серию, которую показывали по телевизору прошлым вечером. Торговка постоянно болтала со своими покупательницами, но прежде я никогда не вступала с ней в беседы. Обычно я просто молча указывала на продукты, какие хотела купить, платила за них и бежала обратно в дом. И вот я услыхала, как они обсуждают эпизод сериала, показанный накануне вечером. Приближался финал, говорили они, и все тайны и коллизии сюжета вскоре должны были раскрыться и разрешиться. Мы (если мне позволено употребить именно такое местоимение) пытались догадаться, каким будет завершение: и когда одна из покупательниц увидела, что я киваю, она сказала:

– Вы тоже смотрите?

– Да, смотрю, – ответила я.

Это был первый раз, когда я заговорила с совершенно незнакомым мне человеком. Я заметила, что мой ответ их удивил.

– Ну надо же! – захихикали они, переглянувшись. – Да она говорит как истинная аристократка.

В последующие дни эти незнакомые женщины стали приветствовать меня с большим энтузиазмом, вставляя словечко-другое каждый раз, когда мы встречались. Когда по телевизору начали показывать новый сериал, мы обсуждали и его. Когда кто-то из незнакомок не подошел к пикапу за покупками в обычное время, я спросила у торговки, где они. Та ответила с легкой ухмылкой:

– Какие же они незнакомки? Мы все тут соседи.

Это слово согрело мне сердце. После того дня я начала называть этих женщин моими соседками.

Чем больше мы болтали, тем дружелюбнее они становились, задавая мне вопросы о том и о сем.

– А что вы готовите для своего мужа сегодня вечером, мадам?

– О, массаман-карри с курицей, – отвечала я.

Слушая болтовню моих соседок, я обратила внимание на язык, которым они пользовались в разговоре. Они обменивались грубыми словами, словно злились друг на дружку, называя своих мужей либо «этот ублюдок», либо «этот сукин сын» и прочими невежливыми выражениями. Я же почувствовала себя немного увереннее благодаря тому, что ко мне они обращались куда более вежливо: «дама», «мадам», а г-на Сисака именовали «господином». Они даже сделали мне комплимент, сказав, как повезло моему мужу иметь такую заботливую жену, хотя его почти не бывает дома. Я покраснела от их комплиментов и опустила голову, чтобы скрыть довольную улыбку на своем лице.

Вскоре после этого соседка по имени тетушка Йыан начала расспрашивать меня об имуществе, которым владел г-н Сисак. Она сказала, что может попросить своего мужа помочь нам избавиться от сорняков на участке, поскольку именно этим он и занимался. Стоя с ней на улице, я взглянула сквозь ограду на наш дом и смутилась. На участке возле дома не росло никаких сорняков, а если бы они выросли, я легко могла сама их выдрать. Тетушка Йыан догадалась, что я ее не так поняла. Она говорила о земле по ту сторону ограды, пояснила она, махнув туда рукой. Она была права. За оградой виднелись гигантские деревья – манговые, чамча, тамариндовые, – а земля вокруг была покрыта столь густой растительностью, что по ней было трудно шагать. Но земля за оградой не принадлежала г-ну Сисаку. Я спросила, почему она мне это предложила.

– О, мадам, вы давно слишком безвылазно сидите в этом доме! Вся эта земля принадлежит вашему мужу. А вы не знали?

Меня поразило, что я услыхала такое от соседки.

А один раз я вышла из дома встретить пикап с продуктами – с синяком под глазом. Когда одна из соседок его увидела, она воскликнула:

– Что такое, мадам! Что с вами случилось? У вас синяк под глазом!

– О, я упала.

– Что? Вы упали вниз лицом и ударились о пень? Выглядит ужасно! – сказала другая соседка, которую мой ответ не убедил.

– Вы это сказали прямо как героиня мыльной оперы, – встряла еще одна. – Синяк под глазом может означать только одно!

И все начали галдеть о том, как жестоко обращается со мной г-н Сисак.

– Прошу вас, не осуждайте моего мужа, – сказала я. – Я заслужила наказания.

Бедняжка, закудахтали они, добавив, что сами никогда бы не позволили своим мужьям поднять на себя руку. Лучше мы умрем, так они сказали. Они бы дали сдачи.

Хотя и не согласившись с ними, я до конца беседы хранила молчание. Хорошая жена должна смириться с тем, что муж может ее наказать, если она его обидела, и что он прямо скажет о ее проступке. Это же невозможно, не говоря уж о том, что просто недопустимо, – возражать кому-то, кто обо мне заботится и меня содержит. Я находилась под его покровительством, и если мне не нравится, как он со мной обращается, мне следует отказаться от всего, что он мне дал, и покинуть его дом и землю. Еще одна немаловажная деталь – он был добр ко мне и к нашей семье почти все время, скажем, триста пятьдесят дней в году. Неужели так трудно смириться с остающимися пятнадцатью днями? Всего-то с пятнадцатью плохими днями?

Но я не была уверена, что мои соседки поняли бы меня, расскажи я им об этом. Я держала свои мысли при себе, позволяя им мне сочувствовать. Я гордилась тем, что была женой г-на Сисака, тем, что он меня оберегал: у меня была хорошая семья и хороший дом. Он владел большими участками земли, у него была надежная работа. Очевидно, что именно силой своего характера и поступков он заработал себе богатство и статус. Его жизнь становилась все лучше и лучше, а поскольку я была рядом с ним, то и моя тоже. Оглядываясь вокруг, я не видела в районе таких же преуспевающих семейств, как наше.

После того случая я стала держать дистанцию между собой и соседками. Я приветствовала их при встрече, но никогда не выходила за рамки обычной вежливости.

Муж был со мной на одной волне. Когда я рассказала ему о предложении тетушки Йыан, чтобы ее муж пришел на нашу землю выдергивать там сорняки, он удивился. По его словам, он не ожидал, что я стану общаться с соседками, и он скорее нанял бы рабочих, чтобы они удалили сорняки, чем позволил бы любопытным соседям шнырять по его земельным угодьям. Он предостерег меня от сближения с этими людьми. Чужакам нельзя доверять, сказал он. Они, мол, со мной сдружились только потому, что им что-то от нас нужно.

– Эта тетушка Йыан завела с тобой дружбу только для того, чтобы выудить какие-то деньги из твоего мужа. Разве ты не видишь? Она вечно сует свой нос в чужие дела.

Он стал раздраженным и начал орать на меня.

– То, что я владею большими участками земли, – это разве повод, чтобы кто-то что-то разнюхивал и морочил тебе голову?

Он словно считал меня виноватой в том, что я знала о вещах, происходивших за четырьмя стенами нашего дома.

Чтобы пресечь мое общение с соседками, он велел мне покупать продукты не с пикапа, а на рынке в Кэнг Кхое. Я покорно кивнула.

После этого я стала чаще бывать на продуктовом рынке. Я садилась в местную маршрутку, которая ходила туда и обратно, так что эти путешествия не были мне в тягость. Обычно такие поездки занимали у меня всего полчаса. Единственным неудобством было то, что мне приходилось брать с собой младенца. Когда я впервые увидела этот рынок, я была поражена его размерами и изобилием товаров, выставленных там на продажу. Оказавшись среди множества незнакомых мне продуктов, которых я никогда не видала в нашем пикапе, я не знала, с чего начать, но уж поверьте мне, женщина и продуктовый рынок очень быстро становятся лучшими друзьями. Женщине невозможно заблудиться на рынке, даже если она там оказывается первый раз в жизни.

Закупки на рынке позволили мне расширить ассортимент моих блюд. Теперь я могла покупать креветки, крабы, мидии, разные специи. Если я не знала, как приготовить то или иное блюдо, я всегда могла спросить у торговок, которые охотно рассказывали мне, что можно соорудить из их овощей или из килограмма кровавых моллюсков. Все на рынке называли меня «мадам», главным образом из-за того, что я изысканно держалась и была хорошо одета. (Как и было обещано, г-н Сисак купил мне элегантную одежду для выходов.) Я также носила свое золотое ожерелье (с его разрешения) и прочие аксессуары: браслеты, наручные часики – всякие безделушки, какие г-н Сисак частенько покупал мне после очередного наказания.

Однажды вечером, дожидаясь его возвращения с работы, я приготовила нам обильный ужин. Услышав гудок его пикапа перед домом, я переключила телевизор на его любимый канал и поспешила открывать ворота. Впустив его в дом, я смотрела, как он рухнул на свою любимую софу, усталый, и спросил, что сегодня на ужин. И я воспользовалась ситуацией, чтобы предложить ему пива.

– Ты напряженно трудился весь день. Хочешь, я подам тебе пиво, дорогой?

Он удивился.

– Звучит неплохо.

Я налила пиво в стакан (который я загодя заморозила в холодильнике, чтобы стакан стал ледяным), и он жадно отпил глоток. Он так громко рыгнул, что я даже улыбнулась, ощутив прилив любви. Он рассмеялся и сказал, что сегодня у него день сложился удачно, и что все было очень хорошо. Допив пиво, он опять оживился, и, похоже, ему понравилось, как я за ним поухаживала. Покуда он принимал душ, я разогрела ужин. У него глаза полезли на лоб, когда он увидел, что лежало в тарелке перед ним.

– О, моя дорогая супруга!

В тот день у него разыгрался аппетит пуще обычного.

Уложив нашего сына в кроватку, я приготовила тазик с водой для нашего вечернего ритуала. После омовения я ополоснула ему ноги и уже начала вытирать их насухо, как он схватил меня за руки и принялся страстно целовать. Мне было приятно ощущать себя желанной. И я гордилась собой за то, что все делала правильно в тот день. В конечном счете все получилось как надо для нас обоих. Я начала целовать его тело, наслаждаясь каждым прикосновением, и мы занялись любовью, так что это доставило нам обоим наслаждение. Но в ту ночь не только мы вдвоем были свидетелями нашего экстаза. Я не уверена, видел ли он все, что произошло с того момента, как его отец вернулся домой, но даже если и так, он, вероятно, был еще слишком мал, чтобы понимать происходящее. Той ночью, после того как мы занялись любовью, я заметила, что наш двухлетний сын наблюдал за нами из своей кроватки. Он лежал тихо, посасывая большой палец и во все глаза глядя на нас. На мгновение его взгляд заставил меня вздрогнуть. Мой муж уснул сразу же после того, как все закончилось. Он понятия не имел, что за нами наблюдали.

В ту ночь я зачала нашего второго ребенка.

Появляется негодяйка

Как я уже сказала, второй ребенок г-на Сисака отличался от старшего брата буквально во всем. Он был упитанный и бледный. Почти не плакал и не требовал к себе повышенного внимания. Мне доставляло огромную радость держать его на руках и кормить, но я очень скоро поняла, что эта радость в настоящем станет причиной моих будущих страданий. Драгоценное время, что я проводила с моим малышом, летело как на крыльях. Он быстро рос, и мне хотелось остановить бег времени, чтобы он навсегда оставался маленьким. К несчастью, никто не может остановить время.

Сисак назвал его Читчай. Читчай научился ходить в два года. Я хлопала в ладоши, привлекая его внимание, чтобы он топал ко мне. Он едва умел говорить и иногда пускал пузыри. Он был такой милый!

Когда мой первый ребенок стал ходить в ясельную группу местной школы, он отдалился от меня. Его воспитательница каждый день довозила его до дома на школьном автобусе. Вот когда в доме начался сущий бедлам. Играя с младшим братиком, он становился жестоким и обращался с ним как с игрушкой. Заставлял младшего брата ложиться на спину и сильно прижимал его ручки и ножки к полу, так что малыш не мог двигаться. Читчай плакал, а я старалась отвлечь его старшего брата другими игрушками. Иногда мне приходилось относить малыша на кухню и там за ним приглядывать, пока я готовила еду для его отца, оставляя старшего играть самостоятельно во дворе.

Ну что ж, уговаривала я себя, скоро оба будут ходить в школу. Вот только если бы я могла проводить больше времени с младшим!

Помню, я каждый день ездила на автобусе в город, когда Читчай начал ходить в ясли. В обеденный перерыв я встречала их обоих в школе и кормила обедом, который привозила с собой. Поначалу мне было тяжело расставаться с ними. Мне понадобился год, чтобы привыкнуть к нашим расставаниям, но потом я стала лучше переживать эти разлуки и в конце концов перестала приезжать к ним в школу каждый день.

И в нашем доме снова воцарилась тишина.

Г-н Сисак бывал дома редко. В те последние годы его рабочий график стал более сумбурным. Обычно он отсутствовал по нескольку дней в неделю, но потом эти несколько дней превратились в неделю, а то и в две. Когда же он возвращался домой, у меня складывалось впечатление, что он приезжал только повидаться с сыновьями. На меня он почти не смотрел. Я готовила ему роскошные ужины, но мыслями он явно был где-то в другом месте. Мне не хватало его добрых слов и похвал, но они больше не слетали с его уст. Более того, ему не хотелось даже дотрагиваться до меня.

Он стал напоминать мне героев сериалов, когда те вели себя так, словно им не было никакого дела до героинь. Герой находил изъяны в своей героине, говорил ей обидные слова, и с презрением относился к ее происхождению. Было ясно, что причиной такой смены отношения стала негодяйка. Она соблазняла его любовным эликсиром или опутывала своими чарами, приманивая к себе сладкими речами обмана.

И разумеется, скоро мой муж привел к нам в дом другую женщину.

Она была его деловой партнершей, так он мне сказал. Они планировали вместе расширять ткацкий бизнес, начав экспортировать ткани. Она была высокая и красивая, с напудренным лицом, безупречно подведенными бровями и соблазнительными красными губами. Она была светлокожая, худощавая, с аппетитными формами, говорливая: городская девушка до мозга костей, сумевшая очаровать Сисака сладкими речами, и я могла сказать, что ему их было все мало. По его словам, он привел ее в дом, чтобы она смогла попробовать мою стряпню. Он сказал ей, что я великолепно готовлю. Моя еда ей вроде бы понравилась, и она осыпала меня кучей комплиментов. После ужина Сисак отвез ее обратно в город (думаю, там она и жила) и вернулся домой часа в два или три утра. В его дыхании ощущался запах сигарет и алкоголя, а еще от него исходил незнакомый аромат мыла.

На следующий день Сисак сообщил мне, что привез ее в наш дом, чтобы я смогла заранее с ней познакомиться.

«Заранее перед чем?» – хотелось мне спросить, но я не спросила. После этого женщина стала появляться в нашем доме чаще.

О, бедная я, бедная! А что я могла сделать? Я стала глубже сочувствовать уделу героинь мыльных опер. Мне оставалось только все держать в себе, но со временем мои переживания превратилась в страдания. Каждый вечер я молча плакала в подушку, стараясь уснуть, чувствуя себя предельно одинокой. Частенько я брала к себе под бок сыновей для утешения, тычась лицом в шеи безмятежно спящих детей и осушая свои слезы.

Эта женщина была явной копией негодяйки из мыльной оперы. Вот почему я мысленно ее так и называла. Она вечно вертелась рядом с моим мужем, глядя на меня таким взглядом, точно я была ее служанкой. Мне не было никакого смысла пытаться получше ее узнать. Она никогда не помогала мне в домашних делах, ее руки ни разу не дотронулись до грязных тарелок. Они вместе ели, оставляя после себя гору немытой посуды, которую я должна была прибрать и вымыть.

Однажды Сисак заявил мне:

– Я попрошу Суду переехать жить к нам.

Я обомлела. Как? Куда?

– В качестве кого? – набравшись храбрости, спросила я. У меня на глазах выступили слезы.

– В качестве моей женщины, – ответил он с непроницаемым выражением лица. – Ты будешь моей главной женой, а она – моей младшей.

Я затрясла головой, более не в силах сдерживать слезы.

– Я сама тут как младшая жена, – выдавила я и разрыдалась.

Я много чего хотела заявить, высказать, спросить. Какое место я занимаю в этом доме? Он бросился ко мне и обвил руками. В последнее время он часто вел себя подобным образом, и, удивительное дело, эти объятья помогали мне чувствовать себя немного лучше.

– Ты мне не любовница, – ласково сказал он. – Этот дом мой, а также твой. Ты родила мне двух сыновей, которые очень важны для меня. И как же ты можешь быть для меня просто любовницей?

Собравшись с духом, я снова осмелилась ему возразить.

– Но зачем тебе другая женщина?

У нас ведь уже были герой и героиня. Это же возмутительно – то, что на сцене появилась еще и негодяйка.

– Ты не думаешь, что это просто аморально?

Он опешил и оттолкнул меня.

– Ты ничего не понимаешь! Не смей читать мне проповеди! В этом нет ничего аморального. Я всегда содержал нашу семью. Я мужчина, и я вправе иметь в жизни какие-никакие забавы. Суда доставляет мне удовольствие. И не более того. Ты должна быть мне благодарна, ведь я заранее предупредил тебя, что она будет жить с нами. Мне не нужно твое разрешение.

А он разве просил у меня разрешения? Я видела, что постепенно он гневался все больше. Я взволнованно поглядела на него.

– И, кстати, о какой такой морали ты говоришь?

– Я говорю о той морали, о которой говорят в моих сериалах!

– А, в твоих дурацких сериалах! – язвительно заметил он. – В этих твоих мыльных операх слишком много пустого сотрясения воздуха. Позволь задать тебе вопрос. Ты хочешь сказать, что индийские мужчины аморальны, потому что у них много жен? Ну и что скажешь? А, тебе нечего сказать! А мы так далеко и не заходим. Или взять исторические драмы про королевские семьи. Ты же не скажешь, что короли в этих драмах аморальны, потому что у них множество жен и наложниц, которые только и мечтают их ублажить. Ты считаешь этих королей аморальными? Ну же! Скажи мне что-нибудь!

Я молчала.

– Это же простые сравнения. Ты должна подружиться с Судой, чтобы вы смогли ужиться вместе. Ты понимаешь?

– Да, я понимаю, – ответила я, сглотнув.

После этого Сисак занялся реновацией дома, наняв плотников, чтобы они добавили еще одну спальню. Он купил новую кровать, матрас, телевизор и много чего еще, чтобы обустроить гнездышко для своей новой возлюбленной. Он с восхищением смотрел, как оно медленно рождается. Он проводил много времени в недостроенной комнате, рисуя в своих мечтах ее окончательный облик. Купленная им огромная кровать стояла в центре, покрытая простынями в несколько слоев, одеялами и пирамидами из подушек, тщательно подобранными в сочной, приятной гамме цветов.

Когда комната была готова, он привел негодяйку в дом. Воспользуйся этой возможностью, сказал он мне, узнай ее поближе. Он пообещал ей к переезду большой сюрприз, который ее сильно удивит. Думаю, она и впрямь была очень удивлена.

Она даже заставила себя прийти ко мне на кухню и завязать со мной беседу, спросив, что сегодня на ужин, и похвалив мою еду. Я точно знала, чего она хочет. Я не хотела притворяться благодушной, но мне это удалось, только ради того, чтобы в доме царил мир и чтобы г-н Сисак был счастлив. Она отлично сыграла милую девушку, порхая по кухне, покуда г-н Сисак наконец не сказал ей, чтобы она мне не мешала, а иначе я не смогу сосредоточиться, отчего пострадает качество ужина. Он пригласил ее осмотреть их новую комнату. На какое-то время они исчезли там. Уж как я ни старалась подслушать, они беседовали так тихо, что я не расслышала ни слова. Волей-неволей я стала воображать себе, что там сейчас происходило, и это меня еще больше растревожило.

Потом она очень странно повела себя за ужином. Пока мы все ели – Сисак, оба наших сына, негодяйка и я, – она не проронила ни слова, как и тот, кто построил для нее новую комнату в доме. Натянутость между ними буквально можно было пощупать. Г-н Сисак вдруг попросил меня узнать у нее, понравился ли ей ужин, на что она улыбнулась и кивнула. Короче говоря, герой заставил героиню заговорить с негодяйкой. Я сочла странным, что они больше не наслаждались беседой друг с другом.

После ужина она вышла на террасу. (Предполагалось, что мы изображали нечто вроде семейства, но она даже не удосужилась помочь мне убрать со стола.) Герой последовал за ней на воздух, предоставив героине разобраться с грязной посудой. Я слышала, как они о чем-то спорили на террасе. У меня сложилось впечатление, что негодяйке не понравилось их любовное гнездышко. Она заявила, что не просто его наложница, как я. Погодите, что? Зачем меня втягивать в это? Как тривиально. Она все усложняла и драматизировала ситуацию, как это и свойственно всем негодяйкам.

Она заявила г-ну Сисаку, что вольна делать все что угодно и ей все равно, что думают другие. (Ну, разумеется, ей было наплевать на всех!)

– Только твоя жена готова мириться с таким обращением! – воскликнула она.

Я? А что со мной не так? Что я делала не так? Я была готова задать ей эти вопросы, когда снова услышу от нее такое.

– Тебе не жалко свою жену?

Я опешила. Меня всю затрясло. Моей первой мыслью было: она поняла, через что мне пришлось пройти, и эта мысль меня утешила. Но я отогнала ее сразу же, как только она возникла. Я не собиралась попасться на наживку ядовитых слов негодяйки.

Я взяла себя в руки. Г-н Сисак – мой муж, у нас двое детей, и было бы правильно, чтобы я приняла его сторону. Она на него нападала, значит, мне следовало его защищать. Я заставила себя успокоиться и отнесла грязные тарелки на кухню, мысленно костеря негодяйку.

«Да ты только посмотри на себя! Сисак выделил для тебя в доме комнату, дал тебе крышу над головой. Чего тебе еще надо? Свободы? О, моя дорогая, неужели ты настолько глупа, чтобы требовать того, чего не заслуживаешь? Ты даже не видишь, что он привязан к тебе в гораздо большей степени, чем ко мне!»

Мою грудь сдавила острая боль. Ревность – чувство едкое. И она терзала меня безжалостно. Я чувствовала, как у меня разрывается сердце.

После того случая негодяйка не появлялась в нашем доме. Не знаю, хорошо это было или нет: Сисак тоже почти не бывал дома, а когда приходил, вид у него был несчастный. Мне его даже было жалко.

Увы, это все заслуги духов-хранителей, что жили в нашем святилище. Я молилась, чтобы они оберегали меня и мою семью от негодяйки, если и когда она осмелится у нас снова появиться. Я умоляла их избавить меня от нее и от невзгод, что она с собой нам принесла. После того, как они исполнили мое желание, я отправилась в святилище и оставила им подношение – сваренную целиком мясистую курочку.

Высокомерный сын

Г-н Сисак проводил время вне дома в поисках негодяйки – или так я считала. Все не было похоже на сюжеты мыльных опер, которые я смотрела по телевизору, где женщина сама льнет к мужчине, надеясь его соблазнить, но в том, как Сисак тосковал по ней и всячески старался ее вернуть, было нечто, что эти сюжеты напоминало. Могу сказать, что когда он возвращался домой ни с чем, сердце его было разбито. Он все повторял себе, что она его совершенно не так поняла.

От разрыва их отношений пострадал бизнес Сисака. За ужином он сообщил мне, что их совместное с негодяйкой предприятие потерпело крах и она, скорее всего, сбежит с деньгами, которые он вложил в это дело в разгар их любви. Счастье г-на Сисака серьезно пошатнулось, как и его финансовое благополучие, и оба этих события оказали большое влияние на нашу семью. Он стал мрачным и раздражительным. А вскоре и вовсе решил сократить свой бизнес, виня во всем состояние экономики страны. Хотя он и говорил, что мне не понять его проблем, дома он продолжал вымещать на мне все свои невзгоды и разочарования.

А потом он отобрал у меня мое золотое ожерелье, продав вместе с некоторыми дорогими вещами. Потом он решил продать часть принадлежавшей ему земли, чтобы поддержать на плаву свой бизнес и платить за содержание дома.

Все эти годы, даже редко бывая с нами, он ясно давал понять, что мы все ему надоели – и я, и наши дети. Само наше присутствие было для него досадной обузой.

И как-то ночью он потерял самообладание. Поворочавшись в постели какое-то время, он вдруг вскочил и сказал, что его раздражает шум детского дыхания. По его словам, оно его душило. Они, мол, воруют у него воздух.

– Они что, не видят, что я умираю? Каждый день я, выбиваясь из сил, работаю ради нашей семьи, а они не могут дать мне подышать спокойно! Как они смеют воровать у меня воздух? Я больше не намерен этого терпеть! – взвыл он.

Я перепугалась. Спросила, что мне сделать. Он распорядился унести детей от него подальше.

Оба мальчика, услышав крики отца, проснулись и заплакали. Я пыталась их утешить, говоря, что если они не перестанут плакать, их отец еще больше расстроится.

– Поторопитесь, мальчики! Берите свои подушки и одеяла и марш за мной! Мы найдем вам другие постельки!

И я отвела их в комнату, которую г-н Сисак обустроил для своей любовницы. Я уложила там своих мальчиков, подумав, что побуду с ними, пока они не заснут. И не успели они заснуть, как я услыхала храп г-на Сисака. Я обняла младшего и стала гладить его по головке, а его брат, повернувшись ко мне спиной, скоро задремал. Успокоившись, я тоже уснула.

На следующее утро Сисак выразил мне свое неудовольствие из-за того, что я не вернулась спать в нашу супружескую кровать. На что я ответила, что, мол, я боялась, как бы он не задохнулся. Он злобно взглянул на меня и велел, чтобы я следила за своим языком.

После той ночи комната, ранее служившая для их отца любовным гнездышком, стала детской.

Сисак считал, что дети уже достаточно выросли и у них должна быть собственная спальня, но я в глубине души с ним не соглашалась. Читчай только-только пошел во второй класс начальной школы, и теперь я не могла, как прежде, ложиться с ним в обнимку и засыпать вместе. Вместо этого он целые дни, а теперь и ночи, проводил все время со старшим братом, который всегда был ко мне безразличен и со временем все больше отдалялся от меня. А Читчай во всем подчинялся старшему брату. Они любили играть вместе. Достигнув определенного возраста, оба мальчика уже не хотели оставаться близкими с матерью. Хотя это всем известно, но для меня такой опыт был болезненным.

Мне захотелось родить еще одного ребенка.

Дети всегда были мне в радость. Благодаря детям я ощущаю, что нужна кому-то. А без детей я чувствую себя как корабль, сорвавшийся с якоря: пустой, сбившейся с курса. Видеть, как взрослеют мои мальчики, для меня было невыносимо. Поглядите, что они делают, едва научившись бегать: первым делом они вырываются из материнских объятий.

Поглядите на моих обоих сыновей – мою плоть и кровь. В каждом – половина моей жизни, половина моей души. Мы так похожи. Но чем старше они становились, тем меньше себя я в них распознавала. Позвольте я вам расскажу про своего старшего.

Как я уже сказала, мой старший сын видел во мне своего врага. Это был Сисак, переодетый ребенком. И сходство становилось все более очевидным по мере его взросления. Любое его слово или действие имело своей целью причинить мне боль – такое у меня создавалось впечатление. (Интересно, а сам он это осознавал?) Возвращаясь домой, к примеру, он ложился на пол и делал домашние задания. Когда я подходила и спрашивала, как у него дела, он одаривал меня снисходительным взглядом, в точности как его отец, словно говоря: ты все равно не поймешь, что я изучаю.

– Оставь меня в покое, – говорил он. – Ты разве не видишь, что я делаю уроки? Пойди проведай Читчая, а от меня отстань.

Не пойму, чем его так раздражало мое присутствие, но я не отступала. Я снова и снова подходила к нему, спрашивая, как прошел его день, хвалили ли его учителя и успешно ли он сдал экзамены. Этот последний вопрос Сисак частенько задавал сыновьям. Когда же его задавала я, мой старший отвечал, словно хотел меня ножом полоснуть:

– Даже если я тебе расскажу, ты все равно ничего не поймешь!

– И почему это я не пойму? – парировала я. – Я уверена, мне доставило бы радость знать, что мой сын успешно сдал экзамены.

Он ничего не ответил, а только рассмеялся мне в лицо.

Вряд ли я единственная, кто думает, что он считает меня глупой. Когда я спрашивала у него про домашние задания, он отмахивался от меня как от назойливой мухи, потому что знал, что я ничем не могу ему помочь.

– Ты не помогла бы, даже если бы очень захотела, – вот что он мне говорил.

Но хоть он и относился к своему образованию с бо́льшим почтением, нежели к своей матери, то в этом он был прав. Я не могла ему ничем помочь.

Меня огорчало его отношение ко мне. Он считал меня препятствием на его пути к знаниям. Я отчетливо помню, что он сказал мне однажды, когда учился в пятом классе. Он смотрел мультики, когда я попросила его помочь мне с какими-то домашними делами. Он сказал, что уже закончил уроки, и делать ему было нечего, но домашние дела больше не входили в его обязанности. Как будто получаемое им образование возвысило его над подобными низменными занятиями. Услышав от него такое, я сказала, что он ведет себя неблагоразумно. Как мой сын, он должен делать то, что я ему велю. Но он отказался подчиниться. Он свое дело сделал, а я должна заниматься своими делами.

– Давай поступим так, – предложил он. – Я выполню за тебя твои обязанности по дому, но ты должна будешь сделать за меня уроки. Это будет справедливо.

Я потеряла дар речи. С его стороны было невероятной грубостью так со мной разговаривать.

Я услыхала, как демон в его душе расхохотался над моим молчанием.

– Но ты же не сможешь, правда? – съязвил он. – А все потому, что ты не умеешь ни читать, ни писать. Тебя разве не стыдно?

Словно ножом пырнул.

Но твой ребенок всегда остается твоим ребенком, даже когда им овладевают темные силы. Бывали времена, когда я не могла его любить (не буду это отрицать), но узы, связующие мать и дитя, разрубить нельзя. Когда твоему ребенку больно, он будет тебя звать. Это инстинктивный крик, коего он даже может не осознавать. И когда ты услышишь этот крик о помощи, неужели ты – мать – все еще будешь его презирать?

Когда твой сын недостойно себя ведет или совершает какой-то гнусный поступок, только ты, его мать, имеешь власть осудить его или наказать. Никакая мать не позволит чужим людям оскорбить ее детей или навредить им, и неважно, насколько плохо ее дети себя ведут.

Когда он пошел в среднюю школу, он не только смотрел на меня свысока, но и не скрывал, что презирает меня. Он презирал мою манеру говорить, он презирал мои потуги выражаться красиво. По правде сказать, все во мне вызывало у него презрение.

То, что произошло в тот день, еще живо в моей памяти. Был август, День матери[62]. Ученикам разрешили пригласить своих мам в школу на праздничную церемонию в главном зале. Ученики должны были пасть ниц перед мамами, преклонив свои головы на мамины ноги, дабы выразить свое уважение, и все это время тихо исполнялся гимн о материнской любви. Мой сын поступил так, как от него требовалось во время этой церемонии, но я знала, что он неискренен. (Знаю, вы считаете меня бессердечной, коль скоро я говорю о нем в таких негативных тонах.) Но я понимала, как он ко мне относился, потому что он несколько раз пытался уклониться от приглашения меня на церемонию – то он намеренно не вручил мне официальное приглашение из школы, то сообщил своей учительнице, будто я заболела. (Позднее, когда мы случайно с ней столкнулись, она спросила, выздоровела ли я.) Когда г-н Сисак узнал об этом, он сказал сыну, что тот должен вручить мне приглашение. И когда мы вместе приехали к нему в школу, могу сказать, что он меня стыдился. Он был смущен и беспокоился, что его одноклассники и учителя начнут насмехаться надо мной.

Тем не менее, я присутствовала на церемонии, сидя на стуле в большом школьном зале, а он отдал мне дань почтения, приложив лоб к моим ногам. Хотя я знала, что это все это было напоказ, по моим щекам потекли слезы.

Мой старший сын был склонен к наукам, и я обычно становилась жертвой его безмерной учености. Все стало хуже, когда он отказался обременять себя домашними обязанностями, свалив их на своего младшего брата, который выполнял их, не жалуясь. Читчай освободил меня от бремени многих домашних забот и приносил мне много радости. А вот его старший брат частенько отсутствовал дома. Он приходил из школы, переодевался и оставлял грязную одежду, чтобы я ее постирала. Вернувшись, он разваливался на любимой папиной софе и просил подать ему ужин. (И я делала все, как он просит – в конце концов, он же просил!) Когда я выходила из гостиной, чтобы принести ему ужин, он переключал телевизионный канал, хотя я только что смотрела свою любимую передачу. Он вел себя как сменщик хозяина дома.

Временами мое терпение лопалось, и я ему возражала. А он делал мне обидные замечания насчет того, как мне промыли мозги эти дурацкие мыльные оперы и как я подражала манере разговаривать их персонажей.

– Тебе не стыдно так говорить? Ты настолько одержима этими сериалами, что они стали для тебя целым миром! – упрекнул он меня.

– Что ж, тогда докажи мне, что существует мир, отличный от мира этих сериалов, – сказала я. – Они рассказывают о любви, об алчности, о страсти, а все это – часть человеческого существования! Я, быть может, не так образованна, как ты, но я много чего узнала из них.

– Это потому, что ты необразованная, – ответил он.

– И что с того? – возразила я. – Что с того, что я необразованная? Какой в этом вред? Разве я не вырастила тебя? Разве я не забочусь о нашей семье? Мне не нужно было получать образование, чтобы все это делать. Мне не нужно быть грамотной, чтобы выживать! Вот что я тебе скажу: ты бы не прожил и дня в моей деревне. То, чему тебя учат в школе, не помогло бы тебе выращивать рис или добывать себе пропитание.

– Ха-ха-ха! – истерически расхохотался он. – С чего это ты решила, что я бы захотел жить в твоей деревне? Лучше сдохнуть, чем обитать в такой дыре!

– Прекрати! Я не хочу больше ничего слышать! – я попыталась пресечь его презрительные слова о своей родной деревне.

– Ты такая легковерная! Я просто не понимаю, почему ты подражаешь манере говорить этих персонажей мыльных опер! Говори на своем родном диалекте – это куда лучше, чем копировать их речь.

– Твой отец хочет, чтобы я так говорила.

Он рассмеялся.

– Вот об этом я и толкую. Ты – размазня. Неужели ты не отдаешь себе отчета в том, что так, как ты, больше никто не говорит!

– А зачем мне обращать внимание на то, как говорят другие люди? Мне лучше быть самой собой. Ты посмотри на себя: крутишься вокруг чужих людей и приносишь в наш дом нелепые фантазии! Тебе надо побольше сидеть дома. Твой отец преуспел в жизни лучше, чем многие, и все равно ты его не слушаешь, когда мы не разрешаем тебе якшаться с чужаками. Ты ведешь себя как недотепа.

Он опять рассмеялся мне в лицо. Этот мой сынок просто невозможный! Он, верно, одержим злым духом.

– Это ты – недотепа! На самом деле вся наша семья – это сборище чудаков. Ты и отец – вы оба чудики!

– Ты назвал отца чудиком! Я все ему расскажу! – завопил Читчай. Даже он понял, что его брат перегнул палку.

И это, похоже, сработало. Мой старший тихо хохотнул, чтобы скрыть свой страх.

– Валяй, нытик! Мне плевать!

Читчай поступил именно так, как и пообещал, и в результате его старший брат был сурово наказан.

По мере взросления моего старшего сына его характер испортился. Из него вышел нервозный подросток, который презирал мать и бунтовал против отца, пусть и у него за спиной. Он не скрывал, что ненавидел свою семью. В этом доме он, по его словам, задыхался. Сидеть дома для него было жизненным тупиком. Единственное, чего он хотел – уйти.

Окончив среднюю школу, он наконец исполнил свою мечту. Он успешно сдал вступительные экзамены и поступил на факультет изящных искусств одного из бангкокских университетов. Его отец был этому безмерно рад и говорил ему, как он гордится тем, что сын прославит имя своего отца. Он предложил оплатить обучение сына в университете и позволил ему покинуть родительский дом.

Я же, напротив, отнюдь не пылала счастьем. Я до сих пор не пойму, почему отец с такой легкостью согласился отпустить нашего старшего сына из дома. Нам всем всегда было трудно получить его разрешение куда-то отлучиться. И еще я не понимала, что такого мог предложить внешний мир. Кому-то из нас его было дозволено испытать на себе, а другим нет. Г-н Сисак был полностью погружен во внешний мир, а теперь в нем же собрался жить и мой старший сын. Постепенно я замечала признаки того, что и Читчай намеревался поступить так же. Да что плохого в этом доме? Почему он кажется им тупиком?

Для меня дом – это покой, счастье и безопасность. Чего еще можно желать?

Весь мир – сцена

Когда-то на рынке Кэнг Кхоя был кинотеатр, который с виду был похож на завод по переработке риса. Это было деревянное здание с жестяной крышей и огромным вентилятором в стене для проветривания зала. Однажды я туда ходила, и это стало для меня особенно памятным событием, потому что пошла я вместе с Читчаем. Однажды в конце недели мой сын пригласил меня в кино. Сейчас мне уже не вспомнить название фильма, но помню, что мой сын искренне хотел, чтобы я пошла с ним. Он, должно быть, заметил, что его мать обожала подобные развлечения, вот и постарался доставить мне удовольствие – и это отличало его от старшего брата. В то время он только-только перешел в среднюю школу. Помню, мы шли по рынку, держась за руки, и были похожи, скорее, на брата и сестру, чем на мать и сына. Читчай совсем не стеснялся своей неграмотной матери.

Фильм был захватывающий, с закрученным сюжетом. А я уже устала от восторга, с каким всегда наблюдала за героем и героиней в течение всего лишь часа с небольшим. В фильме негодяйка вела себя в точности так, как я и ожидала: она была такой ужасной, что зрители в зале ахали, охали и недовольно гудели всякий раз, когда она появлялась на экране. Кажется, актрису звали Вияда, и если я не ошибаюсь, она завоевала приз «Золотая куколка» за роль настоящей злодейки в фильме «Законная жена»[63] за несколько лет до этого. В прессе разгорелись споры о том, не станет ли присуждение ей «Золотой куколки» негативным сигналом публике, намеком, что, мол, негодяйка может быть достойна награды за свои прегрешения. Люди говорили, что это может привести к моральной деградации общества. Тем не менее, эта актриса потом сыграла множество ролей в других фильмах – и негодяйки, и бессердечной гарпии, и соблазнительницы, и прочих омерзительных персонажей. Она никогда не раскаивалась в этом и частенько отзывалась на критику пронзительными и оглушительными раскатами хохота. На поздней стадии своей актерской карьеры она сыграла роли негодяек в мыльных операх, в том числе в сериале «Любовница: женщина, охваченная желанием», за что вся страна ее возненавидела.

А вскоре после того, как я сходила с Читчаем в кино, одна рыночная торговка сообщила мне, что наш округ стал популярным местом для киносъемок. В лесах и горах, сказала она, снимали боевики, а рядом с вокзалом и в переулочках возле рынка – мелодрамы. Другие торговки рассказали мне, что как только до них доходили слухи о приезде к нам в город съемочной группы, они закрывали свои киоски, чтобы сбегать взглянуть на артистов. Они судачили о том, какой красавчик Сонрапхонг Чаттри и как ловко он уворачивался от пуль и демонстрировал приемы боевых искусств. Они восхищались несравненной красотой Наоварат Юктанан. У нее такое лицо, уверяли они, на которое никогда не устанешь смотреть.

Наконец настал день, когда я сама отправилась на съемочную площадку. Как обычно, я пошла утром на рынок и встретила ту, кому было суждено изменить мою жизнь навсегда.

Я увидела съемочную группу, которая обустраивала площадку в центре рынка. Большинство торговок покинули свои киоски и собрались вокруг площадки, надеясь хотя бы одним глазком увидеть вблизи героя или героиню. Они сидели рядышком, и им накладывали грим. Вокруг них толпились зеваки и заговорщицки перешептывались, гадая, зачем мужчине требуется грим. Я же шла вдоль толпы к большому пикапу, обвитому множеством проводов. Вот там я и увидала Вияду – негодяйку. Она сидела на стуле и болтала с окружившими ее людьми.

Когда я увидела ее лицо, меня переполнила ярость. Я прямо-таки вся затряслась. Я всё глазела и глазела на нее, и казалось, что я была единственной, кто на нее пялился. Все остальные не спускали глаз с героя и героини. Ну и на здоровье, подумала я, но по какой-то причине не могла отвести взгляда от Вияды. И чем больше я ее разглядывала, тем сильнее разъярялась. Вы только поглядите на нее, как она довольна собой, хотя на нее почти не обращают внимания, она не выказывает ни тени раскаяния за все те ужасные и аморальные поступки, которые совершила. Ее пронзительный голос звенел у меня в ушах. Мне вспомнились все непристойности, которые она произнесла в «Любовнице: женщине, охваченной желанием». На самом деле, я вспомнила все ее фильмы: и во всех она уводила мужей от жен, бросала оскорбительные реплики, словно источавшая яд гадюка. Она воистину была негодяйка в полном смысле этого слова.

Словно приросшая к тому месту, где стояла, я продолжала буравить ее взглядом, пока ей не пришла пора играть в сцене с героем, и я стала смотреть, как они встретились на рынке. Стоило ей увидеть героя, как она набросилась на него, прижалась к нему и приблизила свое лицо к его лицу. Меня от этой сцены чуть не стошнило.

Я волей-неволей подумала, что в ее дыхании должна ощущаться вонь вареной лапши, которую она, сидя на стуле, пожирала из огромной миски незадолго до съемок. Я не могла понять, почему герой от нее не отшатнется, испытав омерзение от того, как близко она к нему пристроилась. Вместо этого он вел себя с ней весьма любезно. И это помогло мне понять, что даже героя может охватить вожделение. А если на тебя нахлынуло вожделение, даже самый мерзкий запах может показаться соблазнительным. Так было, когда Сисак побежал за Судой, надеясь, что она к нему вернется, несмотря на то что та явно утратила к нему интерес. Я заметила, что мерзопакостность негодяйки отнюдь не ограничивалась сценами мыльной оперы, но что вся ее отвратительная сущность выплескивалась наружу, заражая даже пищу, которую она поглощала.

Когда эта сцена закончилась, Вияда вернулась на свой стул и к ней вернулось хорошее настроение. И вдруг меня осенило: я должна воспользоваться этой возможностью и обратиться к ней. С бьющимся сердцем и трясущимися руками я произнесла:

– Прошу прощения. Позвольте мне спросить у вас кое о чем?

Она слегка вздрогнула и повернулась ко мне. А потом произнесла своим претенциозным голосом:

– Да, дорогая?

– Я хотела вас спросить… – Слова давались мне с трудом.

– Ты хотела меня спросить…? – повторила она мой вопрос и добавила: – …Что надо есть, чтобы стать такой красивой? – и она разразилась пронзительным смехом.

– Нет, – произнесла я жестко. – Я хотела спросить, когда вы перестанете быть негодяйкой и станете лучше?

Она опешила. Видимо, в этот момент она поняла, что я не была настроена дружелюбно.

– А откуда ты знаешь, что я плохая? Это нечестно с твоей стороны – делать такие предположения! – могу вам сказать, вот тогда-то она и показала свое истинное лицо.

– Я вас знаю очень хорошо. Вам нравится играть негодяек – обольстительниц, плохих женщин.

Она громко расхохоталась.

– О, ну что ты! Это же актерская игра. Я же актриса. Ты разве этого не понимаешь?

– Ну, конечно, я знаю, что это просто игра, – мой голос задрожал. – Но вам нравятся такие роли, а это значит, что вы такая же, как и персонажи, каких вы играете. Разве вы не знаете, что это аморально – соблазнять чужих мужей и разрушать семьи? Вы будете гореть в аду.

– Что? Это проклятье? Ты пытаешься меня проклясть? – произнесла она, повысив голос. И она обратилась к членам съемочной группы: – Эта женщина безумная. Кто-нибудь может ее прогнать, пока я не вышла из себя?

В этот момент толпа обратила на меня внимание, и все стали смотреть, как я преподаю негодяйке урок.

– Собираетесь выйти из себя, да? А я вас не боюсь! – выкрикнула я, тоже повысив голос, чтобы не отставать от нее. – Почему бы вам не показать всем, какая вы на самом деле? Хотите меня ударить? Давайте! Хотите меня опорочить, давайте! Я не боюсь вас, потому что вы – негодяйка. А я простая женщина. Я хорошая жена и мать. Я живу добропорядочной жизнью и никогда не помышляла увести чужих мужей и сыновей, как вы.

– Эта женщина сумасшедшая! Уберите ее от меня! – взвыла она.

Кто-то из съемочной группы подошел и попытался загородить ее от меня. Толпа старалась осмыслить происходящее. Когда все услыхали мои слова, что я хорошая жена и мать, которая никогда не помышляла увести чужих мужей и сыновей, они, кажется, стали лучше понимать, кто я такая. И покуда члены съемочной группы пытались оттащить меня от нее, я заорала:

– Вы только поглядите на эту бесстыжую! Она нападает на простую женщину как я! – и я повернулась к людям. – Смотрите, что она пытается со мной сделать! Никто из нас не любит таких негодяек, как вы! Мы вас презираем!

И вдруг из толпы раздался голос, который потребовал от членов съемочной группы освободить меня и перестать оттаскивать меня от нее. Люди вокруг меня начали говорить, что я просто требовала справедливости, что я была вынуждена поинтересоваться у негодяйки, зачем она соблазнила моего мужа. Они стали меня защищать.

Все происходило так быстро, что у меня просто не было времени объяснить возникшее недоразумение, объяснить мои истинные намерения, а именно, что я просто хотела потребовать от актрисы перестать играть аморальные роли. Последовавшая затем кутерьма, как и поведение толпы, которая встала на мою сторону, не оставили мне выбора. Мне пришлось пойти на крайние меры. Мне удалось вырваться из рук членов съемочной группы, и я бросилась на завистницу, но прежде чем я успела до нее дотянуться, кто-то преградил мне путь, подхватил и оттащил назад. Толпа взревела.

Ему удалось оттащить меня на несколько шагов, и я закричала от боли и гнева, требуя отпустить меня.

– Извините, – произнес он. – Я сделал вам больно?

– Да, мне больно! – бросила я. – А вы кто? Почему вы так со мной поступили?

Он снова извинился и сообщил мне, что он врач. Когда я взглянула на него, я заметила, что он прилично одет, да, пожалуй, и вправду как врач. Он не был слишком высоким – чуть повыше меня, – но у него было загорелое, круглое и добродушное лицо. Он обернулся к толпе.

– Произошло недоразумение. Мне жаль, что так вышло, – сказал он. – Я врач. Моя клиника находится недалеко от этого рынка.

Кто-то в толпе его узнал, и все постепенно успокоились. Он снова повернулся ко мне. Сперва дотронулся до моей шеи и до темени тыльной стороной ладони, потом проверил мой пульс. Могу сказать, что он был искренне озабочен.

– О, да у вас жар! – сказал он и, повернувшись к толпе, продолжал: – Эта дама нездорова. – Он повернулся ко мне и сказал ласково: – Прошу вас, следуйте за мной. Вы очень больны.

– Я больна? – спросила я удивленно.

– Прошу вас, больше никаких вопросов. Просто следуйте за мной, хорошо?

Он повернулся к толпе и съемочной группе, снова извинился за недоразумение и попросил их простить меня, потому что я больна. Я успокоилась и внезапно ощутила смущение за то, как себя повела. Я не могла понять, что со мной произошло. Услыхав, как он сказал людям, что я больна, я поняла, что именно болезнь и спровоцировала меня на подобный поступок. Он взял меня за руку и увел прочь. Я послушно пошла за ним.

Мой дорогой спаситель

Врач привел меня в свою клинику. Я вцепилась в его руку так крепко, что у меня заболели пальцы, и боль прострелила вверх до плеч и в самое сердце. Испытывая смесь стыда и унижения и чувствуя, как сильно оно колотится, я чуть не упала в обморок. Мне стало тяжело дышать. Врач снова поглядел на меня и воскликнул:

– О, какая вы бледная! Вы, наверное, очень больны.

У меня было такое чувство, словно его слова проникли мне прямо в вены. Лихорадка усилилась.

Когда мы прибыли в его клинику, я увидала за стойкой перед смотровым кабинетом импозантного мужчину, который читал журнал. Врач представил его мне как доктора Сомчая, своего друга и делового партнера, а потом сообщил ему, что собирается меня осмотреть. Д-р Сомчай кивнул, и мы вошли в смотровую.

Врач был очень оживлен. Он действовал торопливо и был немного взволнован. Он встряхнул градусником и, попросив меня открыть рот, вложил его мне под язык. Меня смутило, что незнакомый мужчина засовывает мне в рот стеклянную трубочку. Но врач заверил меня, что все в порядке, что это всего лишь градусник, и он просто хочет измерить мне температуру. Тем не менее, у меня были все основания почувствовать смущение: я никогда раньше не посещала врача, не бывала в больнице и не привыкла к интимности медицинского осмотра. Я в целом была здоровая и никогда не болела ничем серьезным. В тех редких случаях, когда у меня поднималась температура или болела голова, я сама вылечивалась, покупая лекарство в аптеке, отдыхая больше обычного и принимая настои целебных трав, что росли рядом с нашим домом. Этого мне всегда было довольно, чтобы почувствовать себя лучше.

Так что когда врач вставил градусник мне под язык, одарив сочувственным взглядом, это показалось мне довольно странным. Он стоял передо мной целую минуту, так и не сводя глаз. Я не знала, куда деться. Наконец он взглянул на наручные часы и вежливо сказал, что сейчас вытащит градусник. Внимательно посмотрев на него, он сообщил, что у меня высокая температура. Потом, к моему великому смущению, он закатал мне рукав, обнажив мое предплечье. Он сказал, что хочет измерить мне кровяное давление, и я ему позволила, несмотря на ощущение, что он придвинулся ко мне слишком близко, и это было уже похоже на домогательство. Никто до этого так со мной не обращался, не считая г-на Сисака. От его прикосновения у меня закружилась голова.

Врач быстро вышел из кабинета и вернулся с листом бумаги. Он попросил меня назвать свое имя и фамилию, возраст и адрес – эту информацию требовалось внести в профиль пациента.

– У вас лихорадка, госпожа Дао.

– Да.

– Я выпишу вам лекарство.

Я не была готова к такому неожиданному событию. Денег у меня было только на покупку продуктов на рынке.

– Я обычно не принимаю никаких лекарств, когда у меня температура, – сказала я. – Мне помогает чай из лемонграсса и отдых.

Врач рассмеялся, но не насмешливо. Это был скорее дружеский смешок.

– Да, вы правы. Теплая вода и отдых могут помочь вам выздороветь, но это произойдет быстрее, если вы примете еще и лекарство.

Он продолжал настаивать, и мне пришлось ему честно признаться:

– У меня недостаточно денег, чтобы заплатить за лекарство.

Он опять засмеялся и заговорил. И тут я расслышала в его говоре легкую мелодичность.

– Не беспокойтесь, госпожа Дао. Я с радостью об этом сам позабочусь. Прошу вас, зайдите ко мне завтра. Я хочу более тщательно вас осмотреть.

– Еще один осмотр? – с тревогой спросила я. – Вы думаете, с моим здоровьем что-то серьезное?

– Прошу вас, не беспокойтесь. Я хочу проверить ваше кровяное давление и уровень сахара в крови, так, на всякий случай.

– Что-то не так с моим давлением и уровнем сахара, господин? – нервно произнесла я.

– О, не называйте меня господином. Можете называть меня доктор Сиам. А я могу называть вас просто Дао?

Я кивнула.

– Дао, прошу вас, называйте меня доктор Сиам или даже просто Сиам. В формальностях нет необходимости. Они только создают дистанцию между нами. И это довольно претенциозно, вы так не считаете?

Поколебавшись, я кивнула в знак согласия.

– Но я привыкла так разговаривать.

– Вы привыкли? – переспросил он. – И откуда вы это почерпнули? Вы не из телевиденья ли переняли такую манеру разговора?

Так, сначала мой старший сын, а теперь вот этот доктор Сиам. Еще один нашелся, кто решил комментировать мою манеру говорить. Ну почему то, что я вежливо общаюсь с другими людьми, постоянно оборачивается каким-то проблемами?

– Не только! Мой муж всегда говорил со мной таким образом с тех пор, как мы поженились и начали жить вместе.

– То есть вы хотите сказать, что раньше так не говорили? – не унимался он.

Я кивнула.

– Я родом из Исана и раньше говорила на исанском диалекте. Мой муж запретил мне так разговаривать. Он счел это зазорным, и мне пришлось научиться говорить на стандартном тайском языке.

– Но вы говорите не на стандартном тайском. Вы говорите как персонажи сериалов. Никто не говорит так в реальной жизни!

– Мой муж велел мне научиться говорить, как надо, из телевизора.

Не знаю, что на меня нашло. Д-р Сиам, казалось, обладал некоей властью, которая заставила меня довериться ему во всем. Его сочувственный голос и ласковый смех вытягивали из меня такие вещи, которые мне бы следовало держать при себе.

– То есть ваш муж очень строгий, привыкший все контролировать?

Я кивнула, а потом рассказала ему про все наказания г-на Сисака. Он продолжал задавать мне вопросы один за другим, очень внимательно выслушивая мои ответы. Я заметила, как его взгляд омрачился печалью, и порой он цокал языком, выражая свое неодобрение действиям г-на Сисака. Доброе отношение ко мне д-ра Сиама вызвало во мне бурю эмоций. Я ощутила, как узлы в моей душе развязываются и как на меня сошло облегчение.

– И вы верите, что негодяи в сериалах точно такие же, как негодяи в реальной жизни? – спросил он.

– Нет, не так. Я понимаю разницу между реальной жизнью и сериалами.

– Тогда что же случилось там, на рынке?

– Я просто хотела спросить у нее, когда она намерена прекратить играть негодяек. Это же аморальная роль – она разрушает общество. Она же может выбирать какую угодно другую роль, зачем же играть обольстительницу, негодяйку?

– Потому что это ее работа, Дао, – сказал д-р Сиам. – У всех нас разные работы, разные способы зарабатывать себе на жизнь и содержать свои семьи. Моя работа – врач, и моя обязанность – лечить моих пациентов, но это не значит, что однажды я сам не стану пациентом. Я могу заболеть, как любой человек, могу страдать от разных болезней, как другие люди. Я врач по профессии, но я также и человек, предрасположенный к болезням и смерти. Вы понимаете, что я хочу сказать?

Я призналась, что нет. Его объяснения звучали словно на чужом языке. Такое было впечатление, что он вдруг сделал непонятным все то, что, как мне казалось, я знала. И разговор с ним был каким-то странным – запутанным, – но эта запутанность смягчалась его улыбками, сочувствием и доброжелательностью, которую я в нем ощущала. И поэтому я сказала, что завтра приду к нему на прием, но теперь мне нужно возвращаться на рынок, чтобы купить продукты.

Тем вечером меня встревожил вихрь охвативших меня эмоций. Я не могла не думать обо всем, что случилось в тот день, и пыталась соединить все в связную вереницу событий. От стычки с негодяйкой до появления моего дорогого спасителя (если можно позаимствовать будущее слово для описания настоящего), до поистине исцеляющей беседы с ним, до новообретенного знания о моей болезни и серьезных вопросов о старом мире, который, как мне казалось, я понимала.

Это был долгий странный вечер, наполненный стыдом и восторгом. Говорят, очень трудно постичь всю глубину человеческого сердца, даже если это сердце – твое. Я не смела исследовать глубины своей души – место невероятно пугающее, но в то же время притягательное. И как бы я ни старалась, оно неумолимо звало меня.

Назавтра около полудня я пошла на прием к д-ру Сиаму в его клинику и встретила его там с д-ром Сомчаем. В знак благодарности за то, что он не взял с меня ни гроша за выписанное лекарство, я заранее приготовила ему обед, аккуратно упаковав его в контейнер. Он выглядел добродушным и воодушевленным. Мужчина он был низкорослый, с виду казался немного тучным, и походка у него была торопливая. Радушный нрав, похоже, заставлял его двигаться даже еще быстрее, словно он готовился взлететь.

– Господин… о, прошу прощения, доктор Сиам. Я готова пройти осмотр, – сказала я.

– Не надо извиняться, Дао. Со мной вы можете вести себя естественно. Будьте самой собой. И если хотите, можете говорить на исанском диалекте, – сказал он и поприветствовал меня, произнеся несколько слов по-исански. – Pen jang dai? Sabai dee bor?[64]

– Постараюсь, – улыбнулась я. – Но думаю, мне нужно время, чтобы приноровиться. Я не привыкла так.

– Не страшно. Не торопитесь, – ободрил он меня.

Его ласковые слова меня ошеломили. Доктор Сиам вел себя порядочно и был таким добрым несмотря на то, что профессия позволяла ему с легкостью помыкать пациентами, если бы он того захотел.

– Может быть, вы пообедаете, прежде чем приметесь за работу? – предложила я. – Я только что приготовила, упаковала в контейнер и поспешила прямиком к вам. Обед еще не остыл.

– Отлично! – ответил он. Мне было приятно, что он последовал моему предложению.

Он закрыл клинику на обеденный перерыв и сдвинул в сторону врачебные инструменты на своем письменном столе, чтобы освободить место для еды. Он отметил, как все аппетитно выглядит, и предложил мне составить ему компанию, но я сказала, что уже поела дома и что мне просто приятно сидеть с ним и смотреть, как он ест. Моя стряпня ему вроде понравилась, и он выразил свое удовольствие самым естественным и милым образом. Покончив с обедом (он съел все до крошки), он отнес пустой контейнер к себе в кабинет и ополоснул его водой, после чего вернулся в смотровую.

Он вынул носовой платок и насухо вытер рот и руки, приготовившись провести осмотр.

– Прошлой ночью я спала совсем мало, – призналась я.

– Отчего же? Как же вы собираетесь выздоравливать, если вы не отдыхаете? Вы приняли таблетки, которые я вам дал?

– Приняла, но я не могла уснуть. Меня одолевали мысли.

– И о чем же?

– Ну, ваши слова о высоком кровяном давлении и о диабете меня сильно взволновали. Послушайте, доктор Сиам, я всю ночь не могла уснуть, все думала об этом. Я даже не знаю, отчего у людей бывает высокое давление, поэтому старалась сосредоточиться на ваших словах о том, что при диабете у людей повышается уровень сахара. И мне пришло в голову, что у меня очень высока вероятность заболеть этой болезнью, хотя я в жизни почти никогда не ела сладкого. Я подумала, что с детства и до сего дня, будучи замужней женщиной с двумя детьми, я почти не знала вкуса сладкого. Бывали моменты, когда я пробовала сладкое, но их было мало и случались они редко. Так что отсутствие сладостей в моей жизни, думаю, повышает мой риск заболеть диабетом.

– О, Дао, я вам так сочувствую! – воскликнул он с неподдельной озабоченностью. – Не знаю, что и сказать… Я очень встревожен, правда. Я временно оставлю в стороне свое врачебное мнение относительно диабета, так как я глубоко тронут чувством, которым вы со мной поделились. Вы такая наивная. Ваша участь меня печалит!

– Почему? – Я не совсем поняла, что он имел в виду.

– Ну, вы говорите от чистого сердца, а ваше сердце столько пережило. – Он помолчал и продолжал: – Все эти опасения, что вас переполняют, давят на вас… Это напряжение, которое с течением времени накапливается в вашем сердце, в конце концов может привести к взрыву. И хочу вас предупредить, что такого рода стресс может способствовать высокому кровяному давлению. С точки зрения психологии мой диагноз вашего физического здоровья – высокое кровяное давление и высокий уровень сахара в крови – может объясняться объемом ментального стресса и напряжения, в котором вы живете: это напряжение не уменьшается. Это как воздушный пузырек в кровеносном сосуде, который блокирует естественное движение кровотока. Это напряжение сначала подорвет ваше эмоциональное здоровье, а затем отразится и на физическом здоровье, вызвав головокружение и затрудненное дыхание. У вас могут начаться боли во всем теле, которое станет более подвержено различным болезням…

– Пожалуйста, не говорите больше ничего! – взмолилась я. – Мне страшно.

Он подошел ко мне вплотную.

– Не бойтесь. Я с вами.

Он ласково привлек меня к себе, и я положила ему голову на грудь. Я не сопротивлялась, так как была потрясена кошмаром, который он только что описал: болезнь, которая, похоже, могла распространяться во мне бесконечно.

– Не стоит волноваться по поводу симптомов. Все они проистекают из одной причины. Я уже описал вам симптомы, но я очень хочу, чтобы вы постарались проследить их до первопричины. Вы знаете эту первопричину?

Он формулировал свои вопросы так, словно разговаривал с ребенком.

Мне стало любопытно.

– И что это за причина?

– Вы жили в условиях такого сильного напряжения, что перестали понимать, что такое радость. Как только вы обретете радость жизни, все ваши проблемы со здоровьем исчезнут сами собой!

– А как мне обрести радость жизни? – спросила я.

– Она внутри вас. Слушайте, что говорит вам ваше сердце, и следуйте его наставлениям.

– Но я боюсь, что это эгоистично. Моя жизнь не принадлежит только мне одной.

– Когда вы счастливы, то одаряете счастьем людей вокруг вас, даря им свое переполненное радостью сердце. Когда же вы страдаете, то отдаете им сердце, переполненное печалью. Вы так не думаете?

И тут я начала постигать его логику. Он так быстро сумел изменить мое понимание жизни, а еще его терпеливость и сочувствие… Он был просто невероятным! Я с радостью и с охотой была готова принять его диагноз и жить согласно ему, куда бы он меня ни завел.

Последний золотой мальчик

Радость, которую я испытала от встречи с моим спасителем, оказалась мимолетной. Все происходило слишком неожиданно. Для такой лишенной радости души вроде меня все хорошее, казалось, потом исчезало слишком быстро.

Из клиники возле рынка д-р Сиам пропал невесть куда. Он исчез, не сказав ни слова, растворившись без следа и оставив д-ра Сомчая в одиночестве. Я несколько раз приходила в клинику. Д-р Сомчай, с моей точки зрения, вел себя странно. Такое было впечатление, что он был настроен против меня. Один раз я у него спросила:

– Доктор Сиам сегодня здесь?

В ответ он буркнул «нет», не проявив желания что-то еще сказать, радушное или не очень. В другой раз я его спросила:

– А куда уехал доктор Сиам?

На что он ответил:

– Да кто же знает, что он задумал! Это в его духе.

Я была немного раздражена его пренебрежительными ответами и даже начала задумываться, такая ли уж искренняя у них дружба. Я почти не знала, насколько они близки. Я знала лишь то, что говорил мне д-р Сиам, а именно – что они близкие друзья с детства. Тогда что же имел в виду д-р Сомчай, когда сказал, что это исчезновение д-ра Сиама было «в его духе»?

Ноги моей больше не было в той клинике.

Я вернулась в распростертые объятья одиночества и пустоты, что жили в нашем доме. Я была низведена до уровня служанки и наложницы г-на Сисака. И со временем я стала мишенью для его вспышек ярости с рукоприкладством. Он надолго пропадал из дома и редко возвращался, всякий раз мрачнее и свирепее, как человек, которому вечно не везло в жизни. В конце концов я узнала, что он лишился работы и обанкротился, потеряв бизнес. Он растрачивал все, что нажил, распродавая имущество, чтобы расплатиться с долгами. Он пристрастился к азартным играм и постоянно встревал в неурядицы с разными женщинами. Он приезжал домой, продавал кое-что и уезжал проигрывать вырученные деньги, после чего снова возвращался, с пустыми карманами, с грузом разочарования и неудовольствия, который он вываливал на меня – часто в постели.

С моим старшим сыном тоже проблем было хоть отбавляй. Он нечасто появлялся дома, так что просить его помочь мне с домашними делами было бесполезно. Ему еще не исполнилось тринадцати, а он уже стал подростком, водившим дружбу с шайкой хулиганов. Я очень беспокоилась за него: он приставал к девочкам, стал выпивать и курить, но когда я пыталась его образумить, он только бросал на меня холодный, полный презрения взгляд, который говорил, что я ничего не смыслю в современном мире. Я не могла понять его подростковых эмоций. Он никогда не выполнял того, о чем я просила, даже когда был ребенком, а став старше, он в открытую восстал против меня. Убедить его прислушаться ко мне было невозможно, и я потеряла всякое желание пытаться что-то в нем исправить. В конце концов, он вынудил меня относиться к себе так же, как я относилась к себе под влиянием его отца.

А что такое, по сути дела, отрочество? Отрочество разрывает узы между матерью и ребенком – и мой Читчай не был исключением из этого правила. Когда-то он был сдержанным, опрятным ребенком, тщательно следившим за своей внешностью, кто в любой ситуации первым делом думал о маме; а теперь он уделял почти все внимание девочкам своего возраста и куда меньше – маме.

Когда он был маленький, и я одевала его в школу, Читчай всегда спрашивал, красивый ли он, и я ему говорила, что он самый красивый мальчик на свете. Повзрослев, он продолжал красиво одеваться всякий раз, когда ему предстояло выйти из дома. Каждый год на День Матери он брал меня с собой в школу, прикалывал цветок жасмина к моей кофточке и падал ниц передо мной, выражая свое почтение. Два года назад, в День святого Валентина, он подбежал ко мне со стикерами в виде сердечек и принялся приклеивать их на меня.

– А ты не хочешь подарить их кому-то еще? – спросила я.

– Это же мои сердца, и все они для тебя, – ответил он.

Произнеся эти простые слова, он облепил меня всю своими сердечками и побежал делать уроки, а я залилась слезами. Когда же настал Валентинов день в этом году, он оставил для меня только одно сердечко, а остальные унес в школу дарить подружкам.

В такие одинокие дни, как этот, я не просила много, но просила. Нет такой вещи, как жизнь без счастья. Д-р Сиам однажды сказал, что счастье живет внутри нас, что нам нужно только слушать свое сердце и следовать за ним.

Вот я и следовала за сердцем, и оно привело меня в свои глубины, где угнездилось мое теплое, бьющееся желание. Мое счастье медленно оформилось в существование, в новую жизнь, которая возникла внутри меня. Шли месяцы, и мне стало очевидно, что я жду нового ребенка.

На это я и надеялась. Этот ребенок вошел в мою жизнь, в тот период, когда мною совершенно пренебрегали. Он пришел, чтобы вытащить меня из этой пустоты, снова возродить к жизни ту жалкую женщину, в которую я превратилась. Г-н Сисак был волен уезжать куда ему хотелось: на север или юг, мне было все равно. Мой старший сын был волен охаивать меня и покидать в любой момент. Что же до моего дорогого Читчая, то хоть ты и становишься подростком, я знаю, что навсегда останусь в твоем сердце.

Но это уже не имело никакого значения, потому что теперь у меня будет тот, кого я буду лелеять, о ком буду заботиться. И я ждала, полная любви и предвкушения, тот день, когда мой ребенок раскроет глазки и взглянет в лицо своей мамы.

Г-н Сисак весьма воодушевился, узнав, что у нас будет ребенок, и назвал его Майтри. Поскольку мальчик родился спустя полных десять лет после Читчая, г-н Сисак в шутку называл его заблудшим сыном. Он считал, что нам уже поздно иметь еще детей, но оказался неправ. Вот почему Майтри в конце концов стали называть Лонг, то есть «заблудший».

Меня пугало, когда он его называл этим словом. Я так и не привыкла к нему. Если правду говорят, что имя определяет характер человека, то тогда его вообще никогда не следовало бы употреблять. Если имена обладают властью метить судьбу или укрупнять истинные черты нрава, нам всем следует с большим страхом и вниманием относиться к тому, как мы называем других. К счастью, г-н Сисак – единственный, кто называл его Лонг. Мы с его братьями предпочитали звать его Майтри.

Майтри рос в условиях семейных невзгод, наблюдая за крахом кормильца семьи, ставшего игроком и бабником. С момента рождения он был моей копией. Г-н Сисак долго разглядывал младенца, пытаясь найти хоть какое-то генетическое сходство между сыном и собой. В первый год его жизни он не находил ничего. Только когда Майтри научился говорить, г-н Сисак убедился, что в характере его сына было нечто глубинное, что и впрямь напоминало его.

К этому времени Майтри выучил несколько слов вроде «мама» и еще несколько звуков, напоминавших слова, которые звучали неразборчиво. Я подозревала, что Майтри, будучи младшим, которого вечно задирали братья, некоторые словечки перенял от самого старшего, а тот любил сквернословить, когда был чем-то недоволен. Майтри запоминал слова как попугай. Когда г-н Сисак вернулся домой, я с восторгом стала показывать ему, что Майтри научился говорить. Я поднесла его поближе к отцу и попросила сказать «мама». Но ребенок не произнес ничего – только пару раз гукнул.

– Скажи «мама»! – настаивала я. – Ты можешь сказать «мама»?

И тут из его ротика вылетело: «жопа». Я была шокирована, не говоря уж о том, что испугана наказанием, которому меня, без сомнения, подвергнет г-н Сисак. Однако услыхав это, г-н Сисак просто обомлел на мгновение, а потом залился истерическим смехом.

– Ха-ха! Поглядите на него, он ругается на мать! Лонг – тот еще шутник!

С тех пор г-н Сисак стал обожать ребенка, распознав наконец в нем какие-то свои черты.

Несмотря на все трудности, через которые прошла наша семья, я давала своему младшему все, чего он хотел и в чем нуждался. Я заботилась, чтобы он был накормлен, чтобы спал сколько нужно, чтобы у него было достаточно теплой одежды и игрушек, доставшихся ему от Читчая и моего старшего сына. Теперь все это принадлежало Майтри. Я не отпускала его от себя, наблюдая, как он рос и превращался из младенца в малыша, как переходил от гульканья к произнесению целых предложений, полных неразборчивых слов. И по мере того, как ему исполнилось два года, а потом пять лет, моя привязанность к нему и желание заботиться становились все сильнее.

Майтри совсем не был похож на своих братьев. Он был робким и тихим, постоянно показывая, что ему очень комфортно быть самим собой. Даже когда он был совсем маленьким, он спокойно сидел, словно погруженный в свои мысли. Ему, похоже, так нравилось: когда все вокруг пребывало в спокойствии и его ничего не тревожило. Майтри не нужна была никакая компания, помимо него. Оставаясь один, малыш всегда молчал, и г-н Сисак даже подозревал когда-то, что он – немой. Но всякий раз, когда малыш открывал рот, это вызывало у меня беспокойство. Когда старшие братья его задирали, он разражался ругательствами. Мне приходилось требовать, чтобы они от него отстали и не вынуждали его сквернословить. А вскоре сквернословие стало его способом оберегать свое личное пространство от посягательств. Сквернословие вошло у него в привычку – это его и испортило. Он не был особенно требовательным, но когда он чего-то сильно хотел, то начинал выкрикивать непристойности, чтобы это получить.

Г-на Сисака почти не беспокоило поведение его младшего сына. Он не только редко появлялся дома, но и не особенно вникал в то, как ведется домашнее хозяйство. Такое было впечатление, что вместе с интересом к семье он также потерял клыки и когти. Это позволило Майтри превратить мелкую проблему со сквернословием в личностную проблему: его испортила склонность подавлять ярость. Я заметила, как со временем эти черты в нем усилились. Он частенько вступал в споры с братьями и отцом, но со мной у него никогда не возникало проблем.

Однажды Майтри обругал отца. В тот день г-н Сисак тоже был не в лучшем настроении, он повысил голос и выбранил сына. Но Майтри и ухом не повел и ответил еще более грубо. У г-на Сисака лопнуло терпение, и он сильно ударил Майтри по губам. Мальчик упал на пол. У меня слезы потекли по щекам, когда я увидела своего сына на полу, отчаянно желая подбежать к нему на помощь, но в то же время понимая, что он заслужил такого наказания.

Но вместо того, чтобы пресечь агрессивное поведение Майтри, наказание г-на Сисака лишь пробудило в нем куда большую агрессию. А позже, когда отец наказывал его, вместо того, чтобы подчиниться или смолчать, как его старшие братья, Майтри сжимал кулаки и бил себя по бокам. Г-н Сисак стоял, ошеломленный и беспомощный, глядя, как его сын наказывает сам себя, а потом звал меня и просил увести его прочь. Я говорила сыну, чтобы он не причинял себе боль таким образом, потому что мне тоже было больно. Но Майтри продолжал дубасить себя и плакал, плакал. Смотреть на это было просто невыносимо.

Когда я начала исследовать глубины своего сердца, то обнаружила, что мстительный шторм, бушующий в Майтри, не был лишь результатом влияния его отца. Его эмоциональная ярость – жажда мести, которая преобразилась в своего рода воздаяние, в наказание, – досталась ему от меня. Погребенное в моей душе на целых десять лет, это семя проросло в потаенных глубинах моего инфицированного сердца и дало свои плоды в Майтри. Он вырос из самого глубокого, самом темного уголка меня. Некие черты, что некогда были спрятаны, скрыты, проявились прямо у меня на глазах.

О, моя месть!

Майтри было суждено бросить вызов г-ну Сисаку. В этом отношении у него не было ровным счетом ничего общего с г-ном Сисаком. Он родился без желания высмеивать, уничижать или диктовать свою волю. Наоборот, он все это терпеть не мог. Он всегда давал понять, что предпочитает быть в одиночестве, что ему комфортно оставаться наедине с самим собой. Если же кто-то нарушал его личные границы, он наносил ответный удар. О, Майтри. Ты и г-н Сисак совсем не похожи. Ты взрослел, и в свои пять, в шесть и в семь лет все больше отличался от отца телосложением и внешностью. Ты не такой рослый, как он или как твои братья. И не такой красивый. Волосы у тебя не густые и не вьющиеся. Они тонкие и сухие.

Ты похож на меня, и тут нет повода для беспокойства, а если и есть, то прошу тебя, позволь мне нести это бремя одной.

Ты – настоящий грешник

Когда наконец год, которого он ждал всю свою жизнь, наступил, мой старший сын получил желаемое. В тот год он сумел расправить крылья и улететь прочь из тихой гавани, какой для него была его любящая семья.

У этого моего сына сердце было каменное, мертвое и обособленное от его родителей, его братьев и от родного дома, в котором он достиг отрочества. Он был индифферентный, неотзывчивый и, если так можно выразиться, откровенно неблагодарный.

Так было, возможно, потому, что он всегда считал себя пупом земли. Он рос придирчивым подростком – который привык разбрасываться дерзкими оскорблениями, который мог полоснуть словом, как серпом, если не получал того, что хотел, – и постепенно становился все более равнодушным к своей семье. Он считал себя умнее и талантливее матери и отца, и применял свои знания, чтобы потешить свое самолюбие и амбиции и вознестись на недосягаемую высоту, откуда он мог бы смотреть сверху вниз на своих братьев и семью, что его выкормила и дала ему крышу над головой. Такое отношение (как я поняла потом) он перенял от г-на Сисака, кто частенько говорил о вещах далеких и абстрактных: вещах, которые он считал важными, высшими и необходимыми для человечества; вещах, которые, по его мнению, могли вскрыть сущность мира самым логическим образом; вещах, которые были неразличимы и непостижимы для простушки вроде меня. (Он мог заставить меня ощущать безграничную вину за мое неведение о мире, который он, по его заверениям, понимал в полной мере.) Когда у них возникали разногласия, мой старший сын обвинял отца в том, что он – тиран. Именно в тот момент, когда я увидела, как они спорят, я поняла, что мой старший сын – точь-в-точь как его отец. Если уж г-н Сисак был тираном, тогда кем же еще мог стать его сын, как не его копией?

Он сказал, что ему нужно уехать из дома, чтобы найти для себя нечто более подходящее. Его приняли в один из лучших университетов страны. По его словам, он будет там усиленно учиться, чтобы получить степень бакалавра, потом защитить магистерскую диссертацию, а потом и докторскую и станет профессором. Говоря о своих амбициозных планах, он пристально всматривался в будущее, в котором себя видел.

Но отец вернул его с небес на землю – в настоящее.

Величавым наставительным тоном г-н Сисак произнес:

– Я всем сердцем поддерживаю твои мечты и амбиции, как и твою решительность и твердое желание добиться своей цели, продолжая получать образование. Высшее образование – это важно. Ученая степень улучшает твои шансы в жизни более, чем что-то еще, а уж докторская степень обеспечит тебе престиж и уважение. Это я отлично понимаю, и я также знаю, что она принесет гордость, честь и достоинство всем членам нашей семьи, не только тебе. Ты представляешь нашу семью. Но мы в непростом финансовом положении. Мы по возможности оплачиваем твое обучение в школе, но обучение в Бангкоке сопряжено с массой дополнительных трат – в частности, это проживание и повседневные расходы. Я полагаю, что в сумме эти расходы превысят стоимость твоего обучения в университете. И как ты намерен решать эту проблему?

Мой старший сын немного помолчал и дерзко ответил:

– А разве это не твоя проблема?

Г-на Сисака очень рассердил такой ответ сына. Он повторил, что этот вопрос следует решать сыну, а не переадресовывать другим.

– Но ты же каждый день уходишь из дома! – возразил сын.

Меня напугала наглая дерзость сына, который не погнушался задать отцу вопрос, где это он бывает каждый день. Мы с моим старшим сыном знали о тайных визитах г-на Сисака в его приватный мир утех. И он бросил отцу вызов со стратегическим умыслом: это был способ дать отцу понять, что тайна более не является тайной и что он готов посвятить в эту тайну всю семью. Он считал, что отец в конечном счете признает поражение, но ошибся.

– Это мое дело. Не суй в него свой поганый нос! А иначе не получишь от меня ни гроша, – пригрозил ему г-н Сисак.

Мой старший сын явно опешил. Его большая голова словно сморщилась до размера кулака.

Тот факт, что он даже не задумывался, как ему оплачивать высшее образование – да разве образование не должно учить думать наперед? – означал одно: что он приползет ко мне и начнет канючить, что это обязанность родителей – вырастить и финансово поддерживать своих детей и обеспечить им по возможности лучшее образование. Для него это был вопрос родительского долга, а не желания. Это, в его понимании, был признак хорошего гражданина. В его пронзительном голосе звучали презрительные нотки. Я не хотела ничего слышать. Его отношение отнюдь не вызывало у меня желания помогать ему финансово, независимо от того, была эта помощь моим долгом или желанием.

И я сказала своему старшему сыну:

– Сын мой. Мой дорогой, у меня трое детей. Я должна заботиться обо всех троих, не говоря уж о твоем отце. У меня много домашних дел. Посмотри на ситуацию с моей точки зрения. Сколько бы у меня осталось на ведение домашнего хозяйства, на покупки продуктов и на карманные деньги для твоих братьев, если бы ты попросил меня выделить тебе часть денег?

– Тогда почему бы тебе не отдать мне долю Читчая и Майтри? Они живут с вами, им не надо платить за еду и за дом. Им не нужно биться за существование, как мне.

– Как ты можешь такое говорить? Их образование не менее важно, чем твое. И мне нужны деньги, чтобы покупать им еду.

– Ты всегда находишь оправдания, когда речь заходит обо мне, – сказал он. – С Читчаем и Майтри у тебя никогда никаких проблем не было. Давай будем откровенны. Ты их любишь больше, чем меня.

Он расплакался, но это явно был спектакль. Он громко рыдал, но не уронил ни слезинки. Мой сын всегда действовал со стратегическим расчетом: он разыграл сцену и вел себя соответственно, так, чтобы я могла попасться на его крючок. Но несмотря на мою эмоциональную натуру, меня не так-то просто было сбить с толку, потому что я-то была уверена, что любила всех своих сыновей в равной мере. Это он не любил меня, это он меня вечно отталкивал и говорил мне обидные слова. Но ему я этого не сказала.

– Ты не можешь так говорить. С твоей стороны бессердечно и нечестно обвинять меня в этом. Конечно же, я тебя люблю, – сказала, и глаза мои наполнились слезами.

Он немного смутился. Перестав рыдать, он взглянул на меня, словно желая убедиться в искренности моих слов. И увидев мою реакцию, он, наверное, пришел к выводу, что на меня рассчитывать нечего. Он криво усмехнулся.

– Ну и возвращайся жить в своих мыльных операх! – И ушел.

В такие моменты я понимала в глубине души, что мой старший сын не пропадет. Он был достаточно умен и упрям, чтобы осуществить все свои амбициозные мечты. Он не робел перед судьбой, даже если ему было суждено самому проложить дорогу к своей цели в жизни. Я искренне хранила это убеждение в той потаенной части своего сердца, которое посвятила своему старшему сыну.

И вот он уехал из дома получить высшее образование в объятьях столицы.

Периоду его жизни дома и я предпочла период его жизни в Бангкоке. Мы с трудом наскребали денег, чтобы каждый месяц посылать ему, но зато у меня на душе было спокойно. Уж лучше сталкиваться с финансовыми трудностями раз в месяц, чем все время терпеть его в своем доме.

Г-н Сисак сообщил мне, что наши траты на обучение детей уже стали нешуточными. Нам и так было трудно платить за обучение старшего сына, а теперь, год спустя, и Читчай заявил, что тоже хочет дальше учиться в столице. Г-н Сисак отмел это намерение и предложил Читчаю пойти в местный колледж. Я согласилась, потому как это означало, что я смогу видеть своего мальчика каждый день, как и в те годы, когда он возвращался из школы домой. Поначалу Читчай расстроился, но затем довольно быстро свыкся с этой мыслью.

Кроме того, в ближайшие несколько лет Майтри предстояло окончить начальную школу, после чего нам предстояло платить и за его обучение в средней школе. Надо сказать, что плата за школу росла с каждым годом, что заставляло меня гадать, правда ли хорошее образование детей приносило родителям почет и богатство или же оно просто толкало их все ближе к нищете.

Г-н Сисак со временем нашел повод возлагать на меня вину за финансовые трудности семьи. Теперь, уверял он, когда все наши дети выросли и больше не нуждались в материнской заботе, я жила в полном комфорте.

– Чем ты занимаешься целыми днями? – спрашивал он.

Что за странный вопрос. Г-н Сисак смотрел на себя: дома бывал редко, каждый день уходил, пытаясь что-то заработать, без чьей-либо помощи. Потом он смотрел на меня: я целыми днями сидела дома, считая это своим бременем. Он велел мне выходить из дому, зарабатывать хоть что-нибудь для семьи, перестать ждать невесть чего и клянчить у него денег. Он считал, что из всех нас у меня единственной была весьма комфортная жизнь.

Я потеряла дар речи. Мне ничего другого не оставалось, как попытаться следовать его указаниям. Я старалась придумать способ заработать денег для семьи, но ничего не приходило мне на ум. Все это время я делала то, что умела делать лучше всего, что меня научили делать – готовить, прибираться в доме – и должна сказать, что я все это делала безупречно. Но когда речь зашла о зарабатывании денег, я оказалась в тупике. Г-н Сисак разве забыл, что я неграмотная? И мне было страшно выйти из дома во внешний мир, но все же я вышла. Я устроилась на работу, которую мне кто-то посоветовал, сказав, что работа легкая и платят хорошо.

Заключалась же она в продаже билетов подпольной лотереи. Мне нужно было просто ходить по домам, и покупатели роились вокруг меня, а иногда даже приходили в мой дом. Вам может быть интересно, как это неграмотная женщина могла справиться с работой, требовавшей умения считать. Позвольте я объясню. То, что я неграмотная, означает, что я не умею читать и писать, но это не значит, что я ничего не смыслю в числах. Несмотря на то, что я никогда не ходила в школу, жизнь научила меня разбираться в числах и основах арифметики, особенно когда дело касалось лотереи. Большинство наших людей не ходили в школу, но они знают, как работает лотерея, и уж сумму выигрыша подсчитать сумеют. Для этого не нужно школьное образование – только практика и опыт. Вот так я и стала продавщицей билетов подпольной лотереи. Не могу отрицать: работа была рискованная. После шести обходов я попалась в лапы полиции, меня посадили в тюрьму и угрожали всевозможными карами. Г-н Сисак, который в тот момент находился в другом тянгвате, узнал обо всем, и ему пришлось приехать обратно, чтобы внести за меня залог. Мы приехали домой, и он наказал меня по первое число – уж он постарался. Все мое тело было в синяках. Когда мои сыновья вернулись домой, Читчай при виде меня расплакался, поняв, что произошло. Мне не пришлось ничего ему объяснять. Майтри же был еще слишком мал: ему тогда было лет девять-десять. Он тоже заплакал, увидев меня, подбежал к входной двери и стал ее яростно дубасить. Грохот стоял оглушительный.

– Какая сука сделала это с мамой? Я убью гада!

Но это сделал твой родной отец, дорогой сынок. Рок запрещает отцеубийство. Такое случается в других семьях из-за кармы, но этого никогда не случится в нашей семье. Карма негаданно раздает по заслугам, и те, кто ее осквернил, никогда не бывают избавлены от последствий.

Я все это говорю потому, что время наконец пришло.

Г-н Сисак продолжал увядать на протяжении многих лет жизни, которые были ему отпущены: и в самый мрачный момент его призвала смерть. Кончина г-на Сисака пришлась на конец года. Ходили слухи, будто он принял ужасную смерть, когда его пикап, мчавшийся по безлюдному шоссе в окрестностях Аютии, врезался в большое дерево на обочине. Его пикап буквально развалился пополам. Г-н Сисак умер мгновенно. Еще говорили, что рядом с ним сидела молодая женщина, оставшаяся в живых, но получившая множество повреждений. Я, по правде говоря, не хочу рассказывать об этом происшествии в подробностях, из страха, что нарисованная мною картина окажется слишком жуткой. Его смерть была жестокой и неестественной. Как утверждают старые поверья, только дурные, грешные и мерзкие люди умирают вот так. Его наконец-то настигла карма. Надеюсь, что его душа обрела покой.

Отныне живи с миром

Смерть г-на Сисака освободила меня от обязательств, что некогда сковали мое сердце и мою душу. Я перестала употреблять формальные местоимения, когда говорила о себе. Теперь могло сойти и простонародное, исанское «я».

В храме неподалеку от моего дома были устроены скромные похороны. Соседи собрались, чтобы из вежливости отдать усопшему дань почтения, но я бы их не осуждала, если бы они не пришли. Г-н Сисак едва ли водил дружбу с кем-то в нашем городе, не говоря уж о том, что он и мне, и нашим детям не разрешал ни с кем дружить. У него было мало родни. В конечном счете на похоронах присутствовал мой старший сын, приехавший из Бангкока, Читчай, Майтри, кое-кто из соседок, кто вместе со мной покупал свежие продукты с пикапа, и я. Соседки выражали свои соболезнования и предлагали помочь, если мне что-то понадобится. Они говорили, что теперь, когда я осталась одна, когда я стала вдовой и освободилась от г-на Сисака, мне не надо их сторониться. Их предложения дружить показались мне искренними.

После его утраты я была опустошена, потому что в нашей семье он отвечал за планирование, за принятие решений. Без него я потеряла всякие ориентиры в жизни. Я была как утлая лодочка, затерянная посреди безбрежного океана. Я не понимала, как жить дальше.

Г-н Сисак ничего не оставил семье. Все, что он имел, он промотал. Некогда богатый человек, г-н Сисак пустил на ветер все свои деньги в угоду алчности и похоти, оставив жене и детям дом на участке земли площадью в один рай. После его похорон я была на грани безумия, пытаясь осмыслить, как же мне теперь содержать троих сыновей, которые еще учились. Старшему оставался год, после чего он должен был окончить университет со степенью бакалавра. Я надеялась, что он поможет матери и братьям пережить этот кризис, но после похорон Пратхип сразу же вернулся в Бангкок, не сказав мне ни слова и потом ни разу не проявив желания с нами связаться. Это мне пришлось ему звонить, напоминать, что у него есть мать и братья, и призывать его не забывать семью, с которой его связывают кровные узы. В тот же год Читчай решил бросить учебу после получения диплома об окончании профессионально-технического колледжа. Он начал искать работу. К счастью, Кэнг Кхой – индустриальный город, где было много заводов и фабрик, производивших буквально все – от цемента и туалетного оборудования до продуктов питания и инструментов, и Читчай без труда нашел работу. Наконец, Майтри после смерти г-на Сисака, устав от обучения в школе, стал прогуливать уроки, покуда и вовсе перестал их посещать.

– Почему ты не ходишь в школу? – спрашивала его я.

– Это же непосильная ноша для тебя, мама. Мне лучше найти работу, – отвечал он в попытке сделать мне приятное.

Ну и я позволила ему делать, что он хотел. По их поступкам мне было ясно, что оба брата сочувствовали мне и понимали, в каком трудном положении оказалась наша семья. После смерти г-на Сисака я перестала посылать деньги старшему сыну, который начал самостоятельно оплачивать свою учебу в университете. Безденежье, казалось, его совсем не удручало, но его поведение демонстрировало мне, что он, по крайней мере, хоть немного отдает себе отчет о нашем финансовом положении.

Нашей семье было в ту пору непросто, и всем пришлось работать, чтобы преодолеть трудности. Но я не могу отрицать, что обрела счастье и мир. Мы вели скромную жизнь с минимальными тратами. У меня были дети, которые любили меня и заботились обо мне, дети, которые упорно работали и учились, чтобы поддерживать меня материально. А больше мне ничего и не требовалось. Я была вполне удовлетворена нашим скромным жилищем, и ко мне постепенно вернулась безмятежность духа. Я с радостью готовила еду и прибиралась в доме, стирала и гладила одежду для моих сыновей, в которой они ходили на работу. Сыновья вносили часть своего месячного заработка в домашний бюджет. После ужина мы, мать и сыновья, вместе выпивали. Между нами не было никаких формальностей: мы вели себя друг с другом непринужденно, как друзья.

Я стала главой семьи, и я пользовалась полной свободой, о какой могла только мечтать. Раньше вся моя жизнь неукоснительно подчинялась правилам. Я жила под страхом наказания. Я никогда не делала того, что г-н Сисак делал со мной. Я достаточно хорошо знала всю историю своей жизни – если бы мне надо было сравнить ее с умопомрачительными завихрениями и поворотами сюжета мыльных опер, то его кончина была бы финальным эпизодом. Откуда мне это было известно? Я знала, потому что слишком долго терпела многие испытания, оказавшись в ловушке самого жестокого и гнусного из сюжетов. Самая запутанная линия моей жизни – появление грешника, переодетого святым, сцена, разоблачившая в нем монстра, каким он и был, и финальная развязка его смерти, причиной которой стала его карма, – подошла к концу.

Я со своими детьми пережила множество болезненных испытаний, и к финальной сцене, которую мне предстояло сыграть, я пришла, исполненная решимости и с миром в душе. Единственным оставшимся во мне чувством было лишь ощущение сладости счастья. Какие тут могли быть иные сцены?

* * *

Я оказалась права. Спустя пять лет после смерти г-на Сисака нам улыбнулось счастье. В 2003 году хозяйка продуктового киоска возле моего дома познакомила меня с каким-то мужчиной. Ее киоск стоял у поворота на шоссе Дружбы[65], около узкого переулка, ведущего к моему дому. По ее словам, этот мужчина искал место, где бы он мог обосноваться и начать свой бизнес. И как-то раз, исследуя нашу округу, он остановился у ее киоска. Участок около шоссе был просто идеальным, решил он, отличным местом для нового начала в жизни. Поскольку он здесь никого больше не знал, хозяйка киоска предложила ему свою помощь и пообещала порасспрашивать местных от его имени. Мужчина пришел в восторг и после этого стал частенько навещать ее киоск.

Вот так я с ним и познакомилась – через хозяйку продуктового киоска. Он мне сказал, что его зовут Тай и родом он из Кэнг Кхоя, но сейчас живет в другом тамбоне и ищет небольшой земельный участок, чтобы построить гараж и автомастерскую. Это место было идеальным вариантом для такого рода бизнеса, сказал он, поскольку находилось вблизи шоссе Дружбы и цементных заводов. Он поинтересовался, не соглашусь ли я продать ему часть моей земли около шоссе, и был готов предложить за нее хорошую цену.

Я ответила, что подумаю. Я рассказала Читчаю и Майтри об этом предложении. Мужчина предложил огромную сумму, которой было бы вполне достаточно, чтобы вся наша семья жила какое-то время, ни в чем не нуждаясь. Когда Читчай это услыхал, ему в голову пришла фантастическая идея. Он предложил вложить все деньги в постройку многоквартирного дома для сдачи в аренду рабочим-мигрантам, которые в последнее время наводнили нашу область в поисках работы. По его подсчетам, пять стоящих вплотную одноквартирных домов с ежемесячной арендой в тысячу батов с человека позволят нам получать регулярный доход в пять тысяч батов в месяц. Я сочла идею блестящей, и сказала ему, что обо всем позабочусь.

В следующий раз встретив Тая, я повела его осмотреть нашу землю, чтобы тот решил, какую часть он хочет выкупить. Он указал на дерево моринга и ответил, что ему нужен только участок вдоль переулка до этого дерева. Меня это устроило, и я ему сказала, что больше я все равно не смогла бы ему предложить, потому что в центре участка расположен колодец, откуда мы на моей памяти всегда качали свежую воду. Тай заверил меня, что ему нужна только та земля, на которую он указал, – участок площадью в один нган, плюс-минус. Я ничего не понимала в измерении площади земли, поэтому я сочла дерево моринга основным пунктом нашего соглашения. Он показался мне добродушным парнем, что и облегчило мне продажу ему участка моей земли.

С тех пор мы стали добрыми соседями. Идя мимо его гаража, я всегда приветствовала его, и мы частенько вели долгие беседы, обсуждая наши родные места и родственников. К своему великому удивлению, я узнала, что он был братом-близнецом д-ра Сиама! Я это подозревала и раньше, ведь они были похожи как две капли воды. Я сообщила ему, что знакома с его братом, потому что когда-то он меня лечил – до того, как исчез. Услыхав это, Тай заметно помрачнел и бросил презрительно:

– Это в его духе.

Но я не стала вдаваться в подробности. Я наняла рабочих для постройки пятиквартирного дома, на которую ушло несколько месяцев. Вскоре мы сдали все комнаты мигрантам, и наше финансовое положение значительно упрочилось.

А затем произошло еще одно благоприятное событие. Как-то утром я закупала продукты на нашем рынке и увидела, как ко мне направляется мужчина со знакомым лицом. Честно говоря, я захотела избежать встречи с ним, но опоздала. Он подошел и спросил, как я поживаю – это после десяти лет разлуки. Он был оживлен и любезен, как раньше, словно ничего в его жизни не изменилось. Или, возможно, то, что случилось с ним много лет назад, не оставило следа в его памяти. И я ответила:

– У меня все хорошо, спасибо. Мне нечего сказать о своей жизни. Я просто забочусь о своих детях. Мой муж скончался.

– О, Дао, прошу, отбросьте формальности! Мы же были близкими друзьями! – воскликнул он. – Я соболезную утрате вашего мужа. Когда он скончался?

Я ответила, что много лет назад. Он стоял и кивал, как будто не знал, что еще сказать. Я постаралась закруглить нашу беседу.

– Хочу с вами попрощаться, доктор Сиам.

Он выглядел оскорбленным, но как только я отвернулась, чтобы уйти, вдруг крикнул на весь рынок:

– Постойте, Дао! Я могу вас навестить, пожалуйста?

Я не ответила. Я лишь повернулась и взглянула на него. И ушла.

У меня было странное чувство. Я ощущала себя отважной, доказавшей свою силу. Это был мой личный триумф – то, что я позволила себе следовать за желанием сердца – желанием счастья. Вернувшись домой, я стала, затаив дыхание, дожидаться своего счастья. Последует ли мой спаситель тропой, проложенной моим желанием и ведущей ко мне? Я знала, что рано или поздно он появится, ибо он был последним звеном, отсутствовавшим в этой драме. Мир и счастье уже были в пути.

Когда у меня в доме появится д-р Сиам, моя жизнь обретет полноту.

Том 4

Проблемы и решения литературного раба

19 марта 2004 года

Итак, сегодня – шесть лет с того дня, как умер мой отец. Какое удачное совпадение. Меня вызвали разобраться с одним важным делом в моем родном городе. Мать, позвонив, была полна энтузиазма, и я невольно задумался: когда же я в последний раз слышал такое оживление в ее голосе?

Да, прошло уже семь лет с тех пор, как я покинул родной дом, полный решимости исполнить свои мечты о высшем образовании и реализовать профессиональные амбиции. Эта моя решимость все еще жива, но вот мечты и амбиции с тех пор несколько утратили четкость и поблекли. Когда-то наивная гордость нашептывала мне: «Если ты не добьешься успеха, даже и не думай снова показываться дома!» Эту мысль я запомнил, вычитав ее в какой-то книге или услышав где-то еще. Подростком я цеплялся за эту фразу с яростным упорством. Но с годами она полностью завладела мной, заперев в клетке высокомерия. Я отказывался приезжать домой хотя бы раз в месяц. Я порвал со своим прошлым, прекратив все контакты со школьными приятелями и учителями, которых когда-то уважал.

Признаю ли я прежние глупые ошибки? Стыдно ли мне? Нет. Я так легко не уступаю.

Вот почему за прошлые семь лет мне хватало иногда слышать досадливый голос матери в телефонной трубке – такого контакта с семьей было достаточно. Я с радостью сохранял дистанцию.

После смерти отца мать вроде бы немного ожила, это даже по голосу слышно. Согласен, я подчеркнуто холоден с ней.

Ей нравится звонить мне и рассказывать о беседах с соседками, о грандиозных проектах, возникающих в ее фантазиях.

– Обидно не использовать нашу землю. В наши дни повсюду понастроили цементных и токарных цехов, и масса людей из Исана приезжают сюда работать, – взволнованно сообщила она.

– И что ты собираешься сделать с нашей землей? Продать? Размечталась! – пресек я ее поток красноречия.

– Дай мне закончить…

– Ты хочешь продать отцовскую землю! – воскликнул я.

– Только пару нганов[66]. У нас еще останется один рай. Кое-кто захотел их купить, чтобы открыть гараж и мастерскую для тракторов и бурильных машин. Я потрачу вырученные деньги на строительство дома, и буду сдавать комнаты приезжим рабочим.

– Отлично. Я понял. Дальше что?

– Тебе нужно приехать и подписать купчие на землю. В земельном департаменте мне сказали, что нужны все три подписи: моя, твоя и брата.

На самом деле меня не слишком волновало, что она продаст землю. Я сказал ей: «Размечталась» и «Ты хочешь продать отцовскую землю» – просто чтобы заронить в ней чувство вины.

Это верно: я оказался во власти капиталистического менталитета, характерного для среднего класса. Все строится ради извлечения прибыли. Мама все верно сказала. Почему бы не использовать такой ценный актив? Прошлое все равно не вернется. Оно живет только в семейном фотоальбоме, который хранится за стеклом в шкафу.

Я любил отца. Но моя любовь не распространяется на его землю. Я не чувствую никакой привязанности к земле, на которой я родился. Сказать по правде, я не ощущаю никакой связи и с моим родным городом. Но и ненавидеть его у меня нет причин. Дело лишь в личных разочарованиях и упованиях.

Ох, уж эти воспоминания о родном городе… Периоды засухи, когда палящее солнце золотит урожай в полях и в воздухе висит пыль от дорожных работ и цементных заводов. Вечный стук машин и смрад фабричного дыма. Девчонки, с которыми я бегал на свидания, теперь носят заводскую униформу и, если кто-то из них хочет повышения до должности офисной секретарши и мечтает сидеть в приемной под кондиционером, им приходится копить деньги на пластическую операцию, чтобы обменять свое старое лицо на более привлекательное для посетителей. Мальчишки, с кем я когда-то водился, теперь гоняют наперегонки на мотобайках. Один за другим они гибнут в автомобильных авариях на шоссе, а те, кто остается в живых, работают водителями грузовиков на цементных заводах, – но это только прикрытие их основной работы, а именно торговли наркотиками. Они мчатся на своих грузовиках по дорогам, ведущим к переменам. Люди, чьи трупы они хоронят, из тех же деревень, откуда они родом. Хотят они того или нет, но они продают наркоту своим односельчанам, врезаются на грузовиках в своих односельчан, пока большинство из них не умирает, и тогда их сменяют мигранты, приехавшие сюда в поисках той же самой работы. Подумайте только, сплошные перемены!

В этом уродливом захолустье нет ничего такого, что бы заставило меня его полюбить. Оно мне совершенно безразлично.

Но мать подсуетилась обеспечить приезжих жильем.

Моя мать приспособилась и выжила в условиях этих перемен. Я сказал ей, что не готов посещать дом и землю, что когда-то принадлежали моему отцу. Не желая вступать в конфликт со своим прошлым, которое ассоциируется у меня с землей моей малой родины, я попросил мать и брата встретиться со мной в земельном департаменте. Когда будет покончено с оформлением бумаг, мы, вероятно, пообедаем в ближайшем ресторанчике, и там я скажу, что мне надо уехать пораньше, изображу из себя занятого, раздраженного и пребывающего в унынии старшего сына, как будто я так и не смог смириться с кончиной отца.

И вот мать и брат заходят в земельный департамент. На ней новенькое, пошитое на заказ платье из переливчатого зеленого шелка, в котором она сверкает, точно покрытый металлическим панцирем жук. Морщинки на лбу и вокруг рта покрыты слоем пудры, губы четко очерчены темно-красной помадой. Хотя она долго шла под жарким солнцем, на коже не видно ни единой капельки пота. Она красива: вероятно, так же красива, как в день их с папой свадьбы.

Моему брату шестнадцать лет. Он стоит рядом с ней, ладно сложенный, загорелый от ежедневной работы под солнцем. На его мускулистых руках бугрятся вены, очерченные вдоль выступающих суставов. У него крупные костяшки пальцев. Одетый в униформу рабочего цементного завода, он таращится на меня, робко, но несколько отрешенно улыбается, а потом отводит взгляд и глядит на свою руку, ту, что держит мать за локоть. Я подхожу к ним и почтительно кланяюсь маме.

– Ты стал мужчиной, – говорю я брату в знак приветствия, хотя мои слова звучат глупо и бессмысленно. Он улыбается и опять смотрит себе под ноги, крепче сжимая мамину руку, как бы моля ее что-нибудь сказать.

– Он уже работает. И каждый заработанный грош отдает мне, – говорит она, сияя от гордости.

– А ты не хочешь вернуться в школу? – спрашиваю я. – Ты сколько закончил? Четыре класса?

– Этого более чем достаточно. Не приходится платить за его обучение. Хорошо, что он работает и помогает мне.

Я пожимаю плечами и морщусь, выражая свое неодобрение.

– Ты мог бы зарабатывать больше, если бы был лучше образован.

– Мне и твою-то учебу было очень тяжело оплачивать!

– Почему ты думаешь только об этом?

– А почему ты все время подзуживаешь Майтри, чтобы он от меня ушел? Очень хорошо, что он здесь и заботится обо мне. Я, знаешь ли, старею, – Мать повышает голос.

– Ну да, ладно. Я понял. Давайте разберемся с этими бумагами, – предлагаю я, меняя тему разговора. И первым захожу в земельный департамент.

Атмосфера внутри, мягко говоря, нервозная. Офисные сотрудники говорят громко, заставляя посетителей робеть, везде беспорядочно змеятся очереди, и стоит неумолчный перестук пишущих машинок.

Подходит наша очередь. Мать дружелюбно заводит беседу с женщиной за столом и, вынув из сумки купчую, передает ее сотруднице. Та пробегает бумагу глазами, просит показать другие документы и свидетельство о владении землей, не отрывая взгляда от лежащей перед ней купчей.

Похоже, мать уже сделала все самое сложное, и теперь осталось только подписать купчую. Меня удивило, что она смогла разобраться в такого рода вещах. Оказывается, она еще до моего приезда сделала все, что требовалось, обошла все необходимые инстанции и получила весь комплект нужных бумаг. И все, что нам теперь оставалось, это поставить свои подписи.

– Это он? – спросила женщина мать и одарила меня загадочной дружеской улыбкой.

– Что? Кто? – вздрогнув, спросил я.

– О, разве вы не обсуждали, чью землю продаете? – улыбка сошла с губ женщины. Ее лицо стало суровым. Я поворачиваюсь к матери, которая тоже вроде как смущена.

Кто-то тут решил поиграть в игры, подумал я. Скоро узнаем кто.

– Будьте добры объяснить, что все это значит? – вежливо обращаюсь я к женщине за столом.

– Вы хотите продать два нгана земли, так? У вас во владении находится один рай и два нгана – всего шесть нганов. Если поделить на троих, каждый из вас владеет двумя нганами. Так вот, я спрашиваю, чью долю земли вы собираетесь продать?

Как только чиновница заканчивает свое объяснение, я киваю головой. Все абсолютно понятно. Я снова поворачиваюсь к своей коварной матери. Она встречает мой взгляд с самым невинным выражением.

– Просто подпиши. Я же все подготовила, – говорит она и жестом просит женщину за столом передать ручку.

– То есть ты хочешь продать мою долю!

– Я живу здесь. Твой брат живет здесь. Разве это не разумно – продать именно твою долю? А остальная земля все равно принадлежит нам троим. Она вся записана на меня. Ты же здесь редко бываешь. Не думаю, что она нужна тебе так же, как мне и твоему брату. Мы здесь живем! – она передает мне ручку, и я, недолго думая, беру ее.

– Ну, конечно, она мне нужна, мама, – пытаюсь я объяснить, прежде чем на мгновение теряю дар речи. – Ты же продаешь папину землю.

И вот он: мой осуждающий тон. Теперь я знаю правду. Не она продает землю, а я продаю. Я. Моя подпись на купчей – вот непреходящая отметина моего отчуждения. Почему я не плакал на похоронах отца? Почему я не приезжал домой чаще? Неужели я, знаток человеческих эмоций, не сумел разыграть правильный спектакль? Бессмысленные вопросы вырастали в моем мозгу, как грибы после дождя. Мой взгляд был прикован к ручке в моих пальцах, против воли зависшей над документом.

В какой-то миг мне вдруг вспомнился день во время летних каникул, сразу после окончания средней школы, когда отец повез меня проходить стажировку на цементном заводе.

– Давай, иди, трус несчастный! Веди себя как мужчина!

– Но, папа, это же детонатор!

– Именно! И тебе стоит научиться обращаться с таким оборудованием, потому что настанет день, и ты будешь здесь работать. Когда ты меня сменишь, станешь большим начальником на заводе. Ну что, ты смог?

– Думаю, да.

– Дай-ка я посмотрю. Отлично. Молодец. А теперь все прочь с этого утеса!

– Да, начальник, – послушно сказали рабочие.

Было три часа пополудни, и знойный ветер дул вовсю, вздымая облака пыли, которая щипала и колола наши лица. За известняковым утесом располагалась временная мастерская для экскаваторов, а также смотровая площадка для обзора скальных выступов, окружавших цементный завод. Отец крепко обнял меня за плечи. Мы оба молча взирали на сцену внизу, стараясь скрыть тревогу и восторг в предвкушении того, что сейчас произойдет. Завыла предупредительная сирена.

– Смотри! Я в своей жизни ничего красивее не видел, – пробурчал отец, после чего снова умолк. Он словно перестал дышать. Сирена взвыла еще раз, предупреждая рабочих удалиться от утесов, на которые мы смотрели. Сирена завыла в последний раз. Отец крепко сжал мои плечи.

– Раз именно ты установил детонатор, гордишься собой?

Я в ужасе отвернулся. Широкие ладони отца заслонили мою голову от взрыва. Я ощутил, как под его ладонями мой череп словно скукожился и исчез. Покуда ручка выводит на купчей мою подпись, я слышу, как содрогаются от взрыва горы, и дрожь снова и снова волнами прокатывается по всему телу. Где-то вдалеке утес рассыпается в мелкое крошево.

17 июня 2007 года

Его ранние дневниковые записи, одна из которых датируется 19 марта 2004 года, позднее превратились в его первый рассказ. Повествование ведется от лица Пратхипа, протагониста. В этом рассказе Пратхип возвращается в родной город и вынужден столкнуться не только со своим прошлым, которое, словно наваждение, преследует его, но и с изъятием, по просьбе матери, его имени из семейного свидетельства о праве владения землей. Он, его мать и младший брат унаследовали эту землю от покойного отца. Мать хочет продать долю земельного участка, которой владеет Пратхип (в последние годы он редко приезжал домой, и она решила, что старший сын нуждается в этой земле куда меньше, чем она и его брат), и пустить деньги от продажи на строительство домов, которые можно будет сдавать в аренду рабочим. Аргументация матери, желающей продать землю, небезосновательна; на самом деле она служит неопровержимым доказательством его постыдного равнодушия к родным местам. Пратхипу ничего не остается кроме как подписать документ, разрешающий продажу его земельной доли. Это событие подрывает моральные силы Пратхипа, усиливая внутренний голос, который глумится над его отказом от самых интимных и самых надежных взаимоотношений – семейных уз. Наказание за прошлое презрение к своим корням – презрение, возникшее у него в подростковом возрасте, когда он хотел только свободы от этих уз, которые воспринимал как оковы. Но вместе с обретенной в конце концов и с большим трудом свободой пришло холодное одиночество и неспособность найти свой путь в жизни. Таковы дороги, которые нам нужно пройти в юности, чтобы выйти на собственную тропу, найти для себя путь, встав на который мы сможем стать самими собой.

Он написал этот рассказ в начале 2004 года. В то время он был окрылен своим творчеством. Исполненные страсти фразы, смелый, энергичный синтаксис, дерзкие, усложненные приемы повествования. Рассказ переполняла энергия, в которой сквозила невинность амбиций и высокомерие юности. Прошло три года. Перечитав этот рассказ много раз при разных обстоятельствах, он считает собственное высокомерие одним из своих многочисленных недостатков. А вдобавок к тому бедность словаря, тяжеловесность метафор и напускную праведность, которая теперь представляется ему скучной, банальной и простецкой: его слог кажется ему глупым, несуразным, грубоватым. И тем не менее эти изъяны были порождены годами невинной, бурной юности и со временем они стали его силой, дерзнувшей запечатлеть эмоции, взгляды и дух невинности: мощный порыв, жажду жизни, которую он – в настоящий момент – уже не может воплотить. Это тот глоток свежего воздуха, который ему уже не сделать.

Бурлящая энергия юности превратилась в глубокую безмятежность, на смену амбициозной проворности пришла ставшая для него ценной замедленность. Он более не рассматривает жизнь как гонку, которую нужно выиграть, как цель, которой надо добиться. Вместо того она видится ему как нечто, что живет вместе с ним – существует рядом с ним – в каждый данный момент. Каждая мимолетная минута, каждая мимолетная секунда наполнена своим значением и требует осмысления. Его жизнь более не подстегивает желание мчаться вперед. Напротив, каждый день сопряжен с разного рода приключениями, не менее волнующими, чем то, что когда-то обещало ему будущее. Он научился по-настоящему жить сегодняшним днем.

Перечитав свой рассказ еще раз, он задумывается, какие моменты в нем фактически точные, а какие выдуманные. Он гордится своим произведением, в этом нет сомнения, но он гадает, сможет ли он использовать эту прозу как способ вспомнить, так или иначе, некий прошлый опыт. Это ведь он написал, в конце концов. Он должен суметь отличить реальные элементы сюжета от фальшивых, распознать те части, которым можно довериться на нынешнем этапе жизни, в котором реалии соревнуются с вымыслами повествования.

Томас Манн делает проницательное наблюдение в повести «Тонио Крёгер». Он пишет: «Литератор в глубине души не понимает, что жизнь может продолжаться, что ей не стыдно идти своим чередом и после того, как она «выговорена», «исчерпана». Несмотря на свое преображение (через литературу), она знай себе грешит по-старому, ибо с точки зрения духа всякое действие – грех…»[67]

Он теперь оказался лицом к лицу с грехами жизни, столкнувшись с последствиями сочинения того рассказа, несмотря на то, что завершил он его много лет назад. «Жизнь может продолжаться… ей не стыдно идти своим чередом… Несмотря на свое преображение (через литературу), она знай себе грешит по-старому». И ему ничего другого не остается кроме как смотреть жизни в лицо – на продолжение его рассказа в реальности.

* * *

Прошло три года с тех пор, как он последний раз побывал в своем родном городе. На самом деле Кэнг Кхой расположен всего в ста километрах от Бангкока, но ему никогда не приходило в голову туда съездить, даже когда мать звонила и спрашивала, как ему живется. Он чувствует, что уз, связывающих его с малой родиной, уже не существует, разве что растет со временем ощущение моральных обязательств по отношению к матери и младшим братьям (в отличие от рассказа, в жизни у него два младших брата). Всякий раз, когда ему звонит мать, его совесть оказывается растревожена ее ожиданиями, ее просьбами, ее мелочностью. Как старший сын тридцати одного года он часто испытывает чувство вины за то, что недостаточно обеспечен финансово, чтобы предложить своей семье ощутимую материальную помощь, когда они в этом очень нуждаются.

Телефонные звонки матери заставляют его нервничать и тревожиться, напоминая о безнадежном положении семьи – положении, из которого он всю свою жизнь старался вырваться. Хотя ему повезло, и он смог увернуться от клыков безнадеги, его мать и братьев все еще утягивает на дно, вот они и умоляют его им помочь.

Подумать только, что произошло с его средним братом. Читчай женился в двадцать шесть, и с тех пор тонул в водовороте долгов. Правительственный план экономических реформ[68] убедил добропорядочную молодежь, что их мечты о процветании можно осуществить с помощью займов, забыв о том факте, что они, возможно, не сумеют их вернуть. Поддавшись этим мечтам, Читчай и его жена оказались в паутине долгов, их брак дал трещину, а потом и вовсе распался. Он вынужден был переехать в дом матери и вновь стать ребенком, для которого она готовит еду и стирает одежду. День за днем он пахал на износ, откладывая заработанное, чтобы вернуть займы. Но однажды в доме появилась полиция и арестовала его, заявляя, что ростовщик подал на него в суд за неуплату. В дело вмешались полиция и прокурор, а все благодаря его слепой решимости завести семью, купить машину, телевизор с плоским экраном, держать в доме золотых ретриверов – последняя повседневная мечта среднего класса, – попутно накапливая проценты с невыплаченных кредитов.

Оба его золотых ретривера тощие и немытые. Когда днем становится жарко, один из них любит ложиться под лестницей, ведущей в мамину спальню, а другой дремлет на прохладном цементном полу в маминой ванной. Когда вечером приходит прохлада, они гоняются за мамиными цыплятами, за что она их нещадно ругает. Ей не только приходится готовить еду для двух сыновей, она должна кормить еще и двух собак. В конце концов ретриверы спарились с обычными тайскими псами, живущими по соседству, наплодив многочисленное потомство полукровок. Читчай больше не интересуется ни своими ретриверами, ни их щенками-метисами. Для него они стали олицетворением его неудачного брака и бесплодной погони за богатством – вещей, о которых теперь ему лучше не напоминать. За собаками присматривает мать, следя, чтобы они были накормлены и им бы хватало сил гоняться за ее цыплятами. Они мало чем отличаются от ее сыновей: несмотря на все их неудачи и потери в жизни, у них все еще есть мать, которая заботится о том, чтобы они не голодали. Она просто не может оставаться равнодушной к их страданиям.

Озлобленность Читчая приобрела саморазрушительные формы. Как-то поздно ночью, пьяный и уставший, он ехал домой из Сарабури и на полной скорости врезался в припаркованный трейлер. К счастью, он отделался лишь незначительными травмами; а вот его машина была сильно покорежена. Мать отправила ее в местную автомастерскую. Пришлось заменить капот. Ремонт оплатила мать.

Что касается Майтри, который был младше среднего брата на десять лет, от него были одни неприятности. Все удивились, когда мать им забеременела, потому как к тому времени отец сильно постарел. Майтри с самого детства отличался упрямством и дурным нравом, и чуть ли не кусал мать за грудь, когда она его кормила. Едва научившись говорить, он запоминал только грубые и непристойные слова, которыми впоследствии награждал тех, кто его сердил. В три года он закатывал истерики и сквернословил в адрес родителей. К счастью, Майтри родился, когда их отец стал с возрастом помягче. Он никогда бы не спустил подобное поведение ни ему, ни Читчаю. Оба брата сполна знали строгость отца, не раз испытав на себе его жестокие наказания. Он помнит, как однажды, когда они были детьми, отец бросил свирепый взгляд на него и Читчая, расшалившихся за обеденным столом. Отец вдруг замолчал, и его лицо исказила гримаса ярости. Он встал и, отшвырнув обоих к стене, кинул их тарелки через всю комнату. Будучи ребенком, он частенько попадался под тяжелую руку отца, решившего его наказать. Однажды отец кинул в него кирпич, до крови раскроив ему лоб. Он упал на землю, его лицо заливала кровь и растекалась под головой темно-красной лужей, и последнее, что ему запомнилось, был отец, который приблизился к нему, полюбовался на свою жертву и ушел, даже не выразив беспокойства. Перед тем как потерять сознание, он услышал рыдания матери.

Так что Майтри еще повезло, что отец находил его взрывной характер забавным.

– Этот мой сын не робкого десятка. Он никому не даст спуску. Мне это нравится.

В конце 1998 года, когда отец погиб в автокатастрофе, Майтри учился в четвертом классе начальной школы. В школе он не отличался хорошей успеваемостью, что постоянно огорчало мать. После смерти отца он и вообще бросил учебу. Мать не могла найти управу на его упрямство, вспыльчивость и непокорность. Нескончаемый поток сквернословия, срывавшийся с его губ, сшибал ее с ног и заставлял терять дар речи. В то время сам он учился на последнем курсе факультета изящных искусств в университете, захваченный вольностью и бунтарством своего поколения. Воспоминания о прошлом оставались в его душе свербящей раной, ноющей трещиной, ненужной болью. Он был готов на все, лишь бы сбежать подальше от семьи и от родного города. В глубине души он ощущал себя ничьим, оторванным от своих корней. После смерти отца он счел, что последняя ниточка, связывавшая его с семьей, перерублена. Мать и братья уменьшились до бледных образов, став не более чем манекенами из той жизни, от которой он был полностью отрешен.

После смерти отца Майтри совсем слетел с катушек, доставляя матери массу разных проблем. Он сильно пил, ввязывался в драки; мать буквально утратила над ним контроль. Когда Майтри было около пятнадцати, мать стала подозревать, что он балуется амфетамином, который можно было купить в киосках вдоль шоссе Дружбы – на популярной у дальнобойщиков стоянке. Она запретила Майтри околачиваться около этих киосков и велела сидеть у себя в комнате. В ответ он принялся крушить дома вещи и наносить себе увечья, а потом пригрозил избить и ее. И у нее лопнуло терпение.

– Я – твоя мать. Если ты посмеешь меня ударить, я убью тебя голыми руками! Если ты настолько глуп, чтобы принимать наркотики, я перережу тебе глотку, пока ты спишь. Вот увидишь!

Потом она заставила Майтри найти себе работу. В течение нескольких месяцев он работал на заводе на временной ставке, но довольно скоро снова стал торчать дома и ничего не делал, покуда мать не была вынуждена выгнать его шваброй из кровати. Он устроился на другую работу. Но все свои заработки потратил на аванс за новый мотобайк, предоставив матери вносить оставшиеся платежи. Она злилась на него и упрекала за это, но в конце концов материнская любовь взяла верх. Она беспрекословно несла все бремя неурядиц, которые ей доставлял младший сын, а он был безнадежен. Он пристрастился много пить после работы. Его совесть, если она у него была, продолжала гнить.

Майтри знал, что мать всегда придет к нему на выручку. Она могла кричать на него, ругая за все те невзгоды, что он ей доставлял, но продолжала заботиться о нем, кормить его. Она никогда бы не выгнала его из дома. Через какое-то время Майтри сошелся с девушкой. Девушка поселилась у них и стала жить с Майтри в одной из квартир, предназначавшихся для аренды. Мать готовила для них и прибиралась в их любовном гнездышке. Она даже давала ему денег на выпивку, когда он просил. Майтри и его девушка нередко пили вместе до глубокой ночи, и мать позволяла им делать все что заблагорассудится, не упрекая ни единым словом. Девушка никогда не помогала матери по хозяйству. Она даже не удосуживалась с ней здороваться; почти все время она безвылазно сидела в комнате. Мать, более не в силах терпеть поведение девушки, поговорила с Майтри, он же, по уши влюбленный, стал защищать ее и крепко обиделся на мать. Спустя несколько дней мать ее выгнала, а Майтри побежал за ней в слезах, умоляя вернуться. Но как выяснилось, девушка уже успела найти себе нового любовника и хотела расстаться с Майтри навсегда.

Она разбила Майтри сердце. В его жизни словно угас свет. Он заперся у себя в комнате и днями и ночами напролет пил и рыдал. И кто мог бы его утешить, как не мать?

Она позвонила старшему сыну и все ему рассказала. Сгорая от ярости и стыда, он тихо проклинал брата – этот никчемный лентяй, бесполезное позорище! – но чем он мог помочь? Жизнь Майтри мало чем отличалась от печального удела маленьких людей, появлявшихся в теле- и радиорепортажах. Он им сочувствовал, но в то же время считал их дураками. Иногда вечерами он размышляет о неизбежной борьбе, которую ведут обычные люди; они ему даже снятся по ночам. В чем же причина их проблем и как их можно решить? На ком или чем лежит за них вина? На правительстве? Обществе в целом? Или каждом отдельном человеке? Неужели людям некого винить, кроме самих себя, если их жизни полны невзгод? И кто возразит, что столкновение с проблемами – это часть борьбы за существование? Или что-то не так с мироустройством, с чем-то, что вынуждает общество топить отдельных людей, доводя их до состояния упадка? И кто найдет смысл в подобных плачевных, жалких судьбах?

А теперь такая же жизнь разворачивается прямо у него на глазах, пожирает его мать и братьев. Он ощущает ее дыхание у себя на затылке, когда мать рассказывает ему об изобилии проблем со здоровьем, с которыми ей сейчас приходится бороться: от диабета до ишемической болезни сердца. Потом она умоляет его – самого старшего, самого образованного из братьев – позвонить Майтри и оказать моральную поддержку, дав ему здравый и толковый совет.

– Образумь своего брата! Скажи, чтобы на тебя равнялся, чтобы встал на ноги и перестал зависеть от меня.

Но какой совет он мог дать Майтри? И какого рода пример он подавал? Только взгляните на него: писатель, не добившийся финансовой независимости в жизни! Разве он сможет одолжить матери денег, если ей понадобится? А что он будет делать, если она заболеет и ее придется поместить в больницу? А что, если ему диагностируют рак легких из-за того, что он много курит? Лучше он умрет, чем позволит матери тратить ее деньги на его лечение. Он поклялся посвятить всю свою жизнь писательству. Он хочет трудиться исключительно ради творчества, посвятить себя осязанию, изучению, распознаванию и постижению того, что значит быть человеком, так чтобы он сумел выразить красоту, значимость, святость и достоинство человеческого существования с помощью слов и сюжетов. Он упорно трудился, и его никогда не посещала мысль все прекратить. Его непоколебимая вера во всевластие повествования побудила его сознательно отказаться от иных жизненных альтернатив. Приверженный вере в творчество, он выбрал для себя тропу, которая не может обеспечить комфортную и безопасную жизнь его матери и семье. Он идет этой одинокой и эгоистичной дорогой, и, если ему суждено вдруг сегодня упасть замертво, его мать все равно не должна потратить на него ни гроша. Если уж кто-то и должен заплатить, то это его судьба. Он встретит ее с громким и язвительным смехом, с исступленным желанием не упустить свой последний вздох. Вот как он поблагодарит свою судьбу.

– Скажи ему, чтоб он сдох! – крикнул он в телефонную трубку. В этот момент он видит, как его собственная смерть и жизнь его младшего брата сталкиваются и сплетаются воедино. Через свою мать он беседует с младшим братом и с собственной судьбой.

– Как ты смеешь такое говорить! – упрекает его мать.

В тот же вечер он звонит Майтри и пытается его приободрить – исполняя перед младшим свой братский долг.

21 июня 2007 года

«…Жизнь может продолжаться… и ей не стыдно идти своим чередом и после того, как она «выговорена», «исчерпана». Майтри все еще не в состоянии встать на ноги. Часто охваченный эмоциональными всплесками, он, похоже, так ничему и не научился из прошлого опыта, снова и снова повторяя все те же ошибки.

Майтри переехал в Чонбури, где стал работать на стройплощадке, отчасти надеясь, что так он сумеет забыть о бывшей девушке. Однако не прошло и месяца, как он позвонил матери и попросил прислать ему денег, мотивируя эту просьбу тем, что он совсем на мели и не может дождаться жалованья, которое ему выплатят через пару недель. Позднее мать узнала от друга Майтри с работы, что сын опять запил. Он напивался каждый вечер после работы и задолжал приличную сумму магазинчику, расположившемуся поблизости от стройплощадки. А вскоре после этого Майтри вернулся домой, чтобы перегнать в Чонбури свой мотобайк, хотя мать все еще вносила за него выплаты. Оставив магазину мотобайк в качестве залога, Майтри продолжил ежевечерне пьянствовать. Спустя два месяца он ушел с работы и вернулся домой весь в долгах, покрывать которые пришлось матери, поступив точно так же, как раньше.

Как старший, он не только выслушивал жалобы матери обо всех проблемах, которые создавал ей его младший брат, но был еще и единственным сыном, посылавшим ей небольшие суммы денег, когда мог себе это позволить. Только после публикации его рукописи он – литературный раб – смог бы послать ей более крупную сумму.

Каждое утро Майтри клянчил у матери деньги на бензин, чтобы ездить на работу, а по вечерам – за спиртным. Через некоторое время Майтри, все такой же беспокойный и пылкий, завел себе новую девушку, которая снимала у его матери жилье. Не в силах больше выносить одиночество, он предложил ей съехаться с ним (после чего она перестала платить за арендуемое жилье, и в результате чего мать потеряла часть доходов, из которых давала Майтри денег на бензин и спиртное.) Майтри изо всех сил старался укрепить свои отношения и в конце концов принялся уговаривать мать сходить с ним к родителям девушки – попросить у них ее руки. Мать отказалась, несмотря на его уверения, будто это родители девушки настаивали на скорой свадьбе.

– Как ты можешь думать о женитьбе, если все еще просишь у меня денег? – пыталась образумить его мать.

В беседе с Майтри по телефону он в пух и прах развенчивает мечты младшего брата о женитьбе. Он говорит ему:

– Хочешь жениться – тогда оплати свадьбу самостоятельно! Пока ты не перестанешь жить за счет мамы, о свадьбе даже и не мечтай! Купи себе презервативов, прежде чем трахать эту свою подружку!

У среднего брата Читчая тоже были проблемы с женщинами. После того как его жена сбежала в Бангкок, повесив на него все свои долги, Читчай снова стал жить у матери, но довольно скоро нашел себе новую женщину. Она была из зажиточной китайской семьи и на несколько лет моложе его. Поначалу новые отношения Читчая не беспокоили его мать, потому что он особо о себе не распространялся, не делясь тем, что происходило в его личной жизни.

Когда мать узнала больше о его новой женщине – он иногда приводил ее домой, – она вроде как и не возражала. Читчай, однако, так и не смог забыть бывшую жену, хотя официально они были разведены. Несмотря на новые отношения, он все еще не смирился с разрывом. Каждую неделю он ездил в Бангкок повидаться с ней, и в его комнате стояла их свадебная фотография. Эту фотографию, большую, в красивой рамке, он принес с собой из дома, который некогда был их любовным гнездышком. К тому времени банк изъял этот дом за огромные долги, и фотография со свадьбы была его единственным имуществом и воспоминанием, оставшимся от неудачного брака. Когда новая подружка вошла в его комнату и увидела эту фотографию, она стала над ним насмехаться. Он устыдился того, что все еще не мог решить, с какой женщиной ему хотелось быть. С тех пор он прятал фотографию всякий раз, когда новая подружка приходила в гости.

Он узнал обо всем этом от матери, которая считала грустным и одновременно смешным то, что ее второй сын все еще страдал от своей безответной любви. Ее младшие сыновья были беззаветными романтиками, слепо подвергавшими себя ударам юношеских желаний и любви, при этом не оставляя ни капельки любви и преданности для своей матери.

Может ли он это отрицать? Как и его младшие братья, он боготворит любовь, несмотря на то что сам никогда еще не вступал в серьезные отношения. Все сыновья этой семьи прокляты быть жертвами любви. Даже собственная мать, не говоря уж об окружающих, считает их глупыми мазохистами.

Мать в телефонном разговоре призналась ему, что не понимает, откуда у ее сына эти саморазрушительные черты, потому что их отец никогда не был романтиком. Более того, характер у него был прямо противоположный. За все время их брака он никогда не проявлял ни нежности, ни страсти и не выказывал ни намека на любовь к своей жене. И она не могла понять, почему два ее младших сына были так не похожи на него. Слушая мать, он прямо-таки ощущал ее недоумение: ее сознание ускользало в прошлое, тщетно пытаясь перебрать все воспоминания, ища хоть толику романтики, проявленной ее мужем, какую-то искру, которую она считала угасшей.

И ему стало ее жаль. Они, трое сыновей его матери, редко проявляли к матери хоть какие-то знаки любви или нежных чувств. Она видела лишь любовь и преданность, проявляемые ими по отношению к другим женщинам.

Он попытался поднять матери настроение, сказав:

– Мы все – похожи на отца, но именно благодаря тебе мы знаем, что такое любовь и самопожертвование.

* * *

Это любовь порождает проблемы или все наоборот? Было очевидно, что в своих пылких поисках любви все трое сыновей шли по стопам их матери.

В свете жизненных обстоятельств, выпавших на долю матери, он пытался понять вот что. Что приходит сначала – любовь или проблемы? Все это настолько странно, настолько озадачивает. После кончины отца мать пыталась найти способ обеспечить всю семью. Она загорелась идеей построить дом с пятью квартирами для сдачи их в аренду мигрантам-рабочим. Ей понадобились деньги на строительство дома, и возможность скопить возникла с появлением мужчины по имени Тай, нового жителя их города, который хотел приобрести участок у шоссе – землю матери. Он хотел купить у нее около пятидесяти квадратных ва[69] земли, но мать ничего не смыслила в измерениях, так как никогда не ходила в школу и не умела читать. Она решила объяснить Таю, что участок земли, который она была намерена продать, размещался за деревом моринга, стоявшим недалеко от двора перед ее домом. Этим деревом мать и воспользовалась, чтобы отметить границу участка рядом с деревом. Ближе к дому располагался старый колодец, служивший основным источником воды для всей семьи с самой женитьбы его родителей. Отец нанял кого-то, кто и вырыл этот колодец, чтобы можно было качать воду из подземных глубин – ею они и пользовались. Этот колодец и его вода считались семейным кладом. И с точки зрения матери, только земельный участок позади колодца – за деревом моринга, ближе к шоссе – и можно было продать.

На придорожную землю обычно можно было назначить очень хорошую цену, а со временем ценность такого участка только возрастала. От продажи земли Таю мать выручила свыше двухсот тысяч батов, и оба, похоже, были в восторге от совершенной сделки. Рядом с принадлежавшей матери землей Тай выстроил приличных размеров гараж и поставил перегородку, которую они стали воспринимать как границу между их участками.

Он отчетливо помнит свои ощущения в тот день, когда мать попросила его продать свою долю земли. У него внутри словно что-то разлетелось вдребезги, но потом он превратил это эмоциональное потрясение в ценный материал для рассказа. Однако в тот день он едва ли обратил внимание на детали сделки, целиком охваченный горечью обиды и жалостью к себе. Он был разгневан и опечален решением семьи лишить его права наследства. Он не мог понять, почему его вычеркнули из свидетельства о владении, когда в реальности он лучше всех смог бы сберечь эту землю для семьи. Если и был кто-то, кто не соблазнился бы щедрым предложением о покупке этой земли за хорошую цену, кто обладал решимостью и силой воли навсегда сохранить отцовскую землю для семьи, то таким человеком был именно он. Разве это не было очевидно для остальных ее членов? А если его имя более не фигурировало в документе о праве, то не было никаких гарантий, что впоследствии мать и братья не продадут и оставшуюся землю. И тогда они останутся без гроша. Да, верно, принадлежавшие отцу земельные угодья с течением времени уменьшались – вначале площадь составляла примерно пятьдесят рай, а потом остался только нган и пятьдесят квадратных ва, когда мать захотела продать Таю еще пятьдесят квадратных ва. И покуда он исходил горечью обиды и жалостью к себе, мать таки продала эти пятьдесят ва Таю.

Настоящий гнев заставил его разозлиться на мать в земельном управлении на глазах у всех, и он заорал, что ему нет нужды продавать свою долю земли и что если мать так отчаянно хочет денег, тогда пусть продает свою. Мать была ошарашена его реакцией, но он пришел в такую ярость, что ему стало плевать на ее чувства. И как она могла так с ним поступить? Она попросила его ехать в такую даль из Бангкока только для того, чтобы вычеркнуть его имя из свидетельства о владении землей! Устроив ей публичную выволочку, он ринулся прочь из кабинета, оставив там мать и брата вдвоем. После возвращения в Бангкок он продолжал держаться подальше от семьи, разорвав с ними все контакты. В конце концов матери пришлось продать Таю принадлежащие ей и Читчаю доли земли.

Его холодность и безразличие к судьбе семьи в то время нанесли непростительный ущерб, в чем он отдает себе отчет сейчас, когда снова пытается разобраться во все еще незакрытой земельной сделке, совершенной несколько лет назад. Проблемы начались, когда Тай захотел получить официальную бумагу о праве собственности на землю. Земля, на которую он заявил свои права, включала в себя не только участок, купленный у его матери, но и участок, отгороженный перегородкой около его гаража. Тогда стало ясно, что Тай хотел оформить владение бо́льшим участком, чем тот, что мать согласилась ему продать, и он заявлял, что половина земли, принадлежавшей матери, на самом деле принадлежит ему. Он также предъявил письменное подтверждение, подписанную в тот день купчую о продаже земли – в день, когда он оставил мать и брата в земельном управлении и, обуреваемый гневом и жалостью к себе, вернулся в Бангкок. Мать не умела читать, поэтому она знать не знала, что было написано в том документе, а его младший брат был слишком робким и позволил матери самой заниматься всеми делами. А он бросил их разбираться со всем самостоятельно.

И как такое могло случиться?

* * *

Приехав в старый семейный дом, чтобы помочь матери разобраться с земельными проблемами, он обнаруживает, что верхний этаж просторного двухэтажного дома – стены наверху сделаны из древесины, а внизу цементные – стал нежилым. Мать с братьями переселились вниз, заняв три комнаты первого этажа. Единственное, что осталось в родительской спальне, – большая фотография отца в рамке. Ясное дело, по ночам дух отца бродит по верхнему этажу в полном одиночестве. В течение дня мать изредка поднимается наверх, чтобы приготовить еду; верхний этаж выглядит заброшенным, обветшалым.

Читчай, Майтри со своей девушкой и мать живут в отдельных комнатах внизу. Со временем конфликт между матерью и Таем только обострился. По мере усиления враждебности и напряженности в отношениях обеих сторон они стараются использовать любую возможность, чтобы опорочить друг друга.

26 июня 2007 года

Где же эта рана и почему ее никто не залечил?

Потому ли, что его мать была неграмотная? Возможно, из-за этого ее кругозор, и восприятие жизни, и то, как она решала проблемы, сильно смахивало на поведение сельчан давно ушедшей эпохи. Она использовала дерево моринга в качестве земельной вешки, просто махнув на него рукой и устно обозначив Таю участок земли, который собиралась ему продать. Она хотела выручить за него двести тридцать тысяч батов – и на такую сделку Тай в то время вроде бы с удовольствием согласился. А вскоре он выстроил гараж на купленной им земле и одна из перегородок возле гаража заменила дерево моринга – его потом срубили, – став новой границей меж двух землевладений.

Деревенская ментальность матери не позволяла ей сомневаться в том, что словесное соглашение, которое она заключила с Таем, было четким, ясным и обязывающим. Она доверчиво рассчитывала на это соглашение, даже не подозревая, что из него может выйти что-то плохое.

Тай же, чей кругозор отличался от ее, по-своему видел границы и оценивал стоимость земельного участка, что требовало участия землемера. Со своей стороны мать не возражала, так как надеялась, что сосед будет придерживаться их устной договоренности. Зная, что она не умела ни читать, ни писать, Тай вызвался помочь с бюрократическими мелочами сделки. И мать позволила Таю взять все в свои руки и не обращала внимания на письменные формулировки. Она не знала, что землемер измерял всю землю, которой она владела – 1 нган и пятьдесят квадратных ва, – и оценил ее всю в сумму чуть больше четырехсот тысяч батов. Мать подписала бумаги, уверенная, что Тай руководствуется их устной договоренностью. Через несколько лет документ, который она подписала, был использован против ее интересов: согласно договору, она продала Таю земли на 230 тысяч батов, – то есть ровно половину своего участка, – о чем совершенно не ведала.

Они вдвоем пошли в земельный департамент официально оформить сделку. Она и не подозревала, что у Тая был другой план, и все сделала так, как от нее там потребовали. Она боялась, что будет выглядеть дурой, если начнет задавать вопросы или выкажет какое-то сомнение по поводу подписываемых бумаг. Его мать даже не осмелилась бы поспорить с государственными чиновниками; в ее мире бюрократическая система и ее работники занимали священное положение в иерархии власти и справедливости. Тай, стоя с ней рядом, настоятельно советовал его матери подписать документы, и она сочла, что он действовал из лучших побуждений, как любой добропорядочный сосед. Утром того же дня ее старший сын накричал на нее на глазах у всех, и из-за него она потеряла лицо. И теперь она ощущала необходимость восстановить свою репутацию и доказать всем, что ее слова чего-то стоят, поэтому она и убедила Читчая продать свою долю земли вместе с ее долей.

Его мать не имела ни малейшего понятия, что означают эти официальные термины в документах о продаже земли. Для нее это был неудобоваримый, невнятный язык бюрократии! И пусть его мать не поинтересовалась, что написано в бумагах, которые она подписала, она ведь сочла, что они были лишь подкреплением ее устной договоренности с Таем: о продаже участка земли от обочины шоссе до дерева моринга за двести тридцать тысяч батов. Когда же чиновница земельного управления сообщила ей, что продажи только ее доли земли будет недостаточно, мать немного сконфузилась. Чиновница пустилась в более подробные объяснения: чтобы получить эти двести тридцать тысяч батов, ей придется продать больше земли. Но и тогда мать не вполне поняла, что имела в виду чиновница, и недолго думая, уговорила Читчая продать свою долю, чтобы получить искомые двести тридцать тысяч. Она полагала, что участок можно продать за любую цену, какую захочешь. Но она не знала, что до проведения сделки Тай попросил кого-то в управлении сделать переоценку ее земельного участка. И тот сказал Таю, что вся ее земля стоила четыреста тридцать тысяч. Было совершенно ясно, что его мать и Тай имели в виду совершенно разные вещи, договорившись каждый о своем. И по своему неведению она подписала документ о продаже земли. Отчасти потому, что она оробела перед чиновницей земельного управления, которая даже не пыталась скрыть своего раздражения и желания поскорее завершить сделку и перейти к следующему просителю в очереди. Так что в итоге его мать подписала все бумаги и велела Читчаю сделать то же самое.

Оглядываясь сегодня назад, он понимает, что с того самого дня Тай начал меняться.

* * *

Пока Тай строил гараж, он велел матери больше не выращивать овощи на земле между их участками. Кроме того, он попросил ее убрать деревянные подпорки из-под саманеи, и очень скоро он установил там забор с колючей проволокой, недвусмысленно отметив четкую границу между их землевладениями. По мере того как холодность и отчужденность Тая становилась все более явной, мать начала постоянно жаловаться Таю на шум из его гаража. Гараж и автомастерская были открыты день и ночь и раздражали ее, и она требовала от него что-нибудь предпринять. Но Тай попросту игнорировал ее жалобы. Хуже того, он начал грубо огрызаться и бросать ей в лицо оскорбительные слова. Он вспомнил, как мать пересказывала ему по телефону все то, что Тай ей наговорил. И еще она упомянула, что Майтри был зол на Тая и что они как-то раз чуть ли не драку затеяли. Она боялась, что однажды Майтри нападет на Тая, потому что ее младший сын мог уладить любой конфликт единственным способом – пустив в ход кулаки.

Была ли алчность Тая единственной причиной, приведшей к таким последствиям? Или он искренне полагал, что престарелая соседка пыталась его обмануть? Тай часто говорил соседям, жившим в тех краях, что она эгоистка и что она больше всего в жизни обожает деньги. Он даже заявил ей, что с самого начала знал: она заломила несусветную цену за землю, которую он хотел у нее купить. По его словам, запросить двести тридцать тысяч батов за клочок земли было просто немыслимо. Вполне возможно, что именно с той поры Тай и заимел зуб против его матери.

* * *

Ему же, со своей стороны, чтобы понять смысл конфликта между его матерью и Таем, надо было сложить все те фрагменты информации, которые мать сообщала в телефонных разговорах. Приехав в родной город, он первым делом отправился к Таю в гараж, чтобы попробовать найти решение проблемы и урегулировать возникший между Таем и его матерью конфликт. Но Тай не выказал никакого интереса к переговорам. Ничто не могло пошатнуть его решимость претендовать на владение половиной первоначального участка. Он отправился в эту поездку в надежде помочь матери уладить разногласия с Таем, но после встречи ему стало совершенно очевидно, что Тай не намерен отступать. И все же он упрямо старался добраться до сути и причин конфликта.

Тай обвинял его мать в бесчестности, заявив, что он-то полностью доверял ей все время. Он сказал, что она продала ему 50 квадратных ва своей земли, расположенной прямо около канала, за двести тридцать тысяч батов. Однако когда он позднее попросил кого-то в муниципалитете разметить границу участка, который он купил, то обнаружил, что земля смылась водами, текущими прямехонько в землевладение его матери. Тай был твердо уверен: ей было выгодно, что канал вызвал эрозию почвы на его участке и увеличивал площадь ее участка. Поэтому он пошел к ней и попросил компенсировать ему землю, которую смыло водами.

В ответ она сухо сказала ему, что больше не даст ему ни клочка своей земли сверх того, о чем они договорились ранее. В тот момент интуиция подсказала ей, что аргументы Тая были безосновательными. Но потом, когда претензии Тая были признаны легитимными, – благодаря информации, предоставленной чиновником муниципалитета, заново измерявшим площадь землевладения, – мать решила проконсультироваться об этом деле с кем-то из своих соседей. И получила такой совет: на практике владельцы смежных земельных участков были вправе использовать и занимать землю, расширившую свои границы в силу естественных причин. Однако по закону площадь земли, которой она владела и которая была указана в свидетельстве о собственности, не могла быть расширена. Если в свидетельстве указано, что она владеет земельным участком площадью в четыреста квадратных метров, значит, размер ее земли таков, и она вправе настаивать на этом, если в один прекрасный день чиновники земельного управления придут к ней с требованием передать часть земли в общественное пользование.

Вооружившись этим новым знанием, его мать настаивала, что не передаст ни клочка своей земли Таю. Тай пришел в ярость и стал обвинять ее в бессердечии и хитроумии. Он отомстил ей, подговорив водителей самосвалов вываливать землю в канал, из-за чего он был практически перекрыт. После этого он занял образовавшийся насыпной участок и сам его использовал.

Время шло, Тай стал богатым и влиятельным. Он скупил землю на противоположной стороне канала, а потом полностью засыпал землей весь канал, соединив свои участки с разных сторон. Его поведение и намерения были интригующими и неясными. Он стремился завоевать уважение и одобрение своих соседей. Он получил больше земли после того, как засыпал канал землей, и смог расширить территорию гаража и автомастерской. Он похвалялся, что многие местные шишки, с которыми он, мол, был на короткой ноге, регулярно наведывались к нему в гараж, чтобы отремонтировать свои автомобили. Среди них, как он заявлял, были главы различных окружных организаций, правительственные чиновники, юристы, полицейские и военные. А потом в один прекрасный день на небольшом ранее безымянном закоулке напротив дома его матери, появился новый уличный указатель, на котором было написано: «Переулок механика Тая». Тай ужасно радовался этому указателю, а его мать была явно раздражена. Она называла поведение Тая провокационным.

Разговаривая с ним по телефону, она делилась своей злостью на Тая:

– Этот жадный ублюдок мутит у нас воду, захватывает то, что принадлежит другим людям. Все здешние духи-хранители знают, что он за фрукт. Они умеют отличать жуликов от порядочных людей. Поглядим, позволят ли они такому жулику, как этот, и дальше процветать.

Но Тай посрамил духов-хранителей, на которых так надеялась мать, прикупив еще один земельный участок неподалеку, после чего ее дом оказался в окружении принадлежащей ему земли. С одной стороны рядом с участком матери находился гараж Тая, с другой стороны – недавно приобретенная им земля. Однако на этом все не закончилось. Он заплатил своим знакомым сотрудникам муниципалитета за новый замер и разметку границ его земельных владений. А потом заявил, что часть пятиквартирного дома матери располагалась на его земле, и сотрудники муниципалитета поддержали его слова, проведя межу прямо через середину доходного дома его матери. Тай потребовал, чтобы мать снесла половину здания, якобы стоявшую на его земле.

Мать позвонила ему в ярости, намереваясь излить на него весь свой гнев и отчаяние. Ему ничего не оставалось, кроме как выслушать ее. А потом он сам вышел из себя и накинулся на мать, чем расстроил ее еще больше:

– Вот видишь! Все это произошло из-за тебя! Ты сама в нем обманулась! Тебе уже вообще никто не поможет выбраться из этой западни!

В тот момент его мать, доведенная до отчаяния, уже была готова снести половину своего дома. К счастью, вскоре после этого пришел землемер, чтобы заново размежевать землю, и сообщил его матери, что граница землевладения Тая вовсе не проходит через дом. Когда об этом сообщили Таю, тот пришел в ярость и отказался признать границы, установленные земельным управлением. По его словам, когда он попросил муниципалитет измерить землю, они проинформировали его, что в границы его владений входит и земля, на которой был выстроен доходный дом матери. Тогда землемер рассердился и безапелляционно возразил ему, что сотрудники муниципалитета не уполномочены делать подобные вещи и что такими полномочиями обладают только сотрудники земельного управления.

Его мать ликовала, узнав, что дело для смутьяна Тая обернулось неблагоприятно, и щедро отблагодарила духов-хранителей за спасение из кризисной ситуации.

Этот случай разозлил Тая еще больше, и он обвинил мать в сговоре с сотрудником земельного управления с целью его перехитрить.

Потом он предпринял новые шаги против его матери, попытавшись втереться в доверие к правительственным чиновникам, в частности к тем, кто работал в муниципалитете и ранее провел для него размежевание земли. Потом те же самые люди помогли Таю, отметив, что в документах, узаконивших куплю-продажу земли между обоими землевладельцами, указано, что Тай является совладельцем ее земли. Это означало, что Тай мог занять больше земли; более того, они заявили, что Тай имел право на половину ее землевладения, поскольку Читчай и его мать ранее продали ему свои доли. Тай воспользовался этим как уловкой, чтобы присвоить себе половину ее земли. Он явился к ней со всеми бумагами о продаже, угрожая воспользоваться ими к своей выгоде.

Мать, однако, даже слушать его не стала. Она повторила то, что говорила ему раньше:

– Ты не получишь больше земли сверх того, что я тебе уже продала! Ничего я тебе не отдам, понял?

По словам матери, она не могла понять, почему Тай требовал от нее дать ему еще земли, если два года назад он хотел купить землю, только чтобы построить гараж, и даже использовал перегородку, чтобы пометить согласованную границу между их землевладениями – и тогда не возникло никаких проблем. Ей было странно, что Тай вдруг стал просить у нее больше земли после того, как с момента продажи прошло два года.

При предъявлении требования о новом размежевании земли требуется присутствие обоих землевладельцев. Поэтому в одиночку Тай не был вправе требовать, чтобы земля была заново размежевана и ее границы были заново установлены. Это дело тянулось еще какое-то время, а сам он – один из совладельцев – жил тогда в Бангкоке и редко появлялся в своем родном городе. Тай донимал его мать, прося знакомых правительственных чиновников почаще появляться на ее земле под предлогом проведения инспекций. Намерение Тая было очевидным: припугнуть мать, которая все еще настаивала, что не уступит его требованиям:

– Только через мой труп! Это моя земля. Это мой колодец. Он врет, когда утверждает, будто я продала ему половину своей земли. Пусть только попробует! Если надо, я в суд пойду, но не сдамся!

Тай пытался взять ее на слабо:

– Никакой суд не станет слушать ваш бред! Они примут во внимание только документы о продаже земли. Они подтвердят мое право претендовать на колодец, и они отдадут мне всю землю, всю – вплоть до входной двери вашего дома!

После той поездки в родной город он проанализировал все возможные факторы тлеющего последние несколько лет конфликта между матерью и Таем. Встретившись с Таем, он сказал тому, что готов пойти на компромисс, и предложил сдвинуть границу между двумя владениями в глубь земли матери, но не дальше колодца. Он заверил Тая, что его предложение продиктовано убежденностью в том, что основой добрых взаимоотношений между соседями является компромисс. Немного подумав, Тай отверг предложение, пояснив, что не считает его честным. Почему он должен согласиться взять тонкую полоску земли, когда в купчей четко сказано, что ему принадлежит половина земельных угодий его матери?

Тогда он понял, что все его попытки убедить Тая принять предложение будут бесплодными. Тай не уставал повторять, что стал жертвой хитрости его матери и его семьи. Он настаивал, что канал вызвал эрозию почвы на его участке и что из-за этого его матери досталось больше земли.

Насколько он понимал, Тай пытался обдурить его семью и единственный способ как-то разрешить эту проблему – это позволить ей принять вялотекущий характер, не привлекая к спору земельное управление.

И все же отчасти ему не хотелось оставлять все как есть. В глубине души он предпочитал найти выход и все как-то разрулить, и в худшем случае – а именно, если в обозримом будущем его семья потеряет половину земли – он сможет скопить денег с гонораров за свои книги, чтобы купить новый участок и построить на нем небольшой семейный дом.

Но как мать переживет утрату своей земли? Для нее эта земля была не просто куском грунта, это была вся ее жизнь, все ее существование. Она жила на этой земле с самой своей юности, выйдя замуж. Здесь она вместе с отцом вырастила сыновей, которые родились на этой земле, в которой где-то были зарыты их пуповины. Много лет назад выпавшие молочные зубы трех братьев закинули на крышу этого дома, и со временем все они упали на землю, где и были затем погребены навсегда. Здесь же развеяли прах отца. С тех пор прошло двадцать лет, и вся история, и все воспоминания его семьи накрепко привязаны к этой земле – земле, на которой взросли и расцвели их жизни.

Мог ли он и впрямь оставаться равнодушным к судьбе своей семьи и к ее корням?

6 декабря 2008 года

Среди ночи его мобильный телефон, который он оставил в кабинете, прозвонил три раза и замолк. Он выбрался из постели и пошел в кабинет. Часы показывали начало второго утра. Он рассердился. Когда телефон прозвонил в четвертый раз, он нажал кнопку и рявкнул в микрофон:

– Вы хоть знаете, который час? – На другом конце линии стояла гробовая тишина.

Он уже собрался нажать отбой, как вдруг услышал женский голос с сельским говором:

– Сын, погоди!

Он уже устал от поздних звонков неизвестных, по ошибке набиравших его номер.

– Думаю, вы ошиблись номером!

– Это мама! – произнес голос в трубке.

– Вы ошиблись номером! – повторил он. – Наберите снова! – Он нажал отбой и бросил мобильный на стол, хотя был готов швырнуть его об стену, чтобы дать выход своему раздражению, но не стал, потому что телефон был ему еще нужен. В последнее время его часто беспокоили дурацкие звонки от незнакомцев. Кто-то звонил и спрашивал, здесь ли живет такой-то, и когда он отвечал, что звонивший набрал не тот номер, тот просто бросал трубку, не потрудившись даже извиниться.

Вчера телефон разбудил его среди ночи, но он услышал в трубке только жужжание. Через какое-то время, однако, звук стал напоминать чей-то плач. Несколько ночей назад ему опять позвонил незнакомец. На сей раз голос принадлежал пожилой женщине. Она попросила к телефону кого-то ему незнакомого и сказала, что ей срочно нужна помощь, потому что она заблудилась. Он сухо ей ответил:

– Вы ошиблись номером!

На прошлой неделе он прочитал о банде мошенников, которые наобум звонили разным людям и пытались обдурить их, уверяя, будто их детей похитили и требуют выкуп. Эта новость заставила его с осторожностью относиться к звонкам с незнакомых номеров; он понимал, что не смог бы сразу определить, правдивые они или ложные. Но с другой стороны, подобное недоверие могло также разрушить надежды людей, оказавшихся поздней ночью в отчаянной ситуации и вправду нуждавшихся в помощи. А что, если женщина, прошлой ночью плакавшая в трубку, и впрямь попала в беду, рисковала жизнью и по-настоящему была в опасности, а он принял ее звонок за розыгрыш? В конце концов ее могли убить. Но он отмел эту вероятность. Он не мог поверить, что подобное могло бы случиться. А если бы случилось, он бы себя никогда не простил.

Он ругнулся, когда мобильный снова зазвонил. Но взглянув на экран, понял, что это звонит мать, и сразу перестал сердиться. Но вздохнул: почему так поздно?

– Пратхип! – голос матери дрожал от страха.

– Что такое, мама?

Из всех, кого он знал, мать всегда умудрялась выбрать наихудшее время для телефонного звонка. Она часто звонила ему поздней ночью и просила помочь ей разрешить весьма странные проблемы.

Так было и на этот раз. В отчаянье она взмолилась помочь ей с очередной передрягой. Она объясняла, что обратилась к нему с такой просьбой, потому что сама никогда не ходила в школу, а оба его брата не были хорошо образованны, и он, имея университетский диплом, был самой подходящим человеком для решения этой проблемы.

– Послушай, – сказала мать, – твой брат Майтри попал в беду. Он напал на Тая с мачете и чуть не разрубил ему шею. Я даже не знаю, жив Тай или нет, но я видела, как он упал и забился в судорогах. Майтри просто обезумел. Он заперся у себя в комнате и угрожает располосовать себе глотку ножом, если кто-то захочет к нему войти. Он уже полчаса там. Мы с его женой пытались его утихомирить. Когда я спросила, что он задумал, он ответил, что собирает вещи и хочет сбежать. Я не знаю, что делать! Прошу тебя, сынок, помоги!

Выслушав мать, он постарался выудить у нее побольше деталей об этом последнем и, безусловно, самом серьезном несчастье, обрушившемся на его семью. У него задрожали руки, в горле пересохло: он знал, что когда речь шла о жизни и смерти, ситуацию еще можно было усугубить. Он решил сказать матери, что им всем следует немедленно пойти в полицейский участок, Майтри необходимо сразу сдаться полиции, а не ждать, когда его придут арестовывать. Пусть он даже не думает убегать, потому что побег лишь ухудшит его положение. Пусть с этим кровопролитием разбирается закон. Если Майтри продолжит вести себя агрессивно вместо того, чтобы сдаться властям, он из-за этого только пострадает. Идите сейчас же в полицию – вот что он сказал матери.

Если же они останутся дома, то могут спровоцировать семью Тая навредить им в отместку. Ищите защиту у закона, убеждал он мать, и добавил, что будет ждать. Когда они придут в полицейский участок и сообщат о преступлении, пусть ему немедленно позвонят. А завтра он приедет домой и повидает их.

После этого разговора он сел за письменный стол в кабинете и попытался представить себе, что произойдет дальше. Сангван, жена Тая, Сумон, их сын-подросток, и кто-то из работников гаража, наверное, уже отвезли Тая в больницу. Потрясение и страх за жизнь Тая скоро перерастут в гнев. (Мать успела ему сказать, что Сумон перед тем, как отвезти отца в больницу, ткнул в Майтри пальцем и прокричал: «Сегодня вечером я тебя убью!») Менее чем через час Сумон, наверное, оставил мать и работников с отцом в больнице, а сам помчался на мотобайке домой. Он вполне мог прокрасться в отцовскую спальню, взять там пистолет и побежать к Майтри, который заперся в своей спальне. Мать, жена Майтри и Читчай, видимо, соберутся перед дверью его комнаты. Все они станут умолять Сумона не устраивать новое кровопролитие:

– Пожалуйста, успокойся! Давай больше не будем калечить друг друга!

Вот что, наверное, его мать скажет Сумону.

А Сумон в ярости крикнет:

– Ты пытался убить моего отца! Я убью тебя! Выходи, сволочь!

Майтри, вероятно, перепугается за свою жизнь. Одно дело – попытаться убить кого-то, а другое дело – самому встретить смерть! Наверное, Майтри будет так объят страхом, что не сможет проронить ни слова. Но Сумон не станет колебаться. Он бросится к двери комнаты Майтри, со всей силы наподдаст по ней ногой и снесет дверь с петель, так что болты разлетятся во все стороны. И покуда все оцепенеют от ужаса, Сумон найдет в комнате Майтри, и никто не успеет даже глазом моргнуть, как он нажмет на спусковой крючок и несколько раз выстрелит. Темная комната озарится мгновенными вспышками, а потом тело Майтри будет неподвижно лежать на полу.

Варварское кровопролитие вызывает ответное варварское кровопролитие. Око за око – вот так все и разрешится. Вина будет перенесена на Сумона, а смерть Майтри смоет с него совершенное им преступление. В итоге Тай, может быть, умрет, но Сумон, совершивший новое преступление, будет отбывать тюремный срок. К тому времени обе семьи сполна настрадаются за свои утраты и потом уже не захотят иметь ничего общего друг с другом.

Но что, если благодаря мощи разума простая жажда мести перевоплотится в нечто более изощренное?

Молчание Майтри может спровоцировать жажду насилия в душе Сумона, обратив его слепой гнев и ненависть в хладнокровную ярость, и тогда у него в голове зародится более замысловатая тактика – он возжелает причинить врагу как можно большую боль. Ярость и жажда отмщения вовсе не одурманят Сумона: наоборот, он станет ими управлять, осознав свое преимущество. У него в руках пистолет, так что ему нет нужды выбивать дверь ногой. Пистолет дает ему преимущество. Теперь он может влиять на ситуацию так, чтобы она развивалась в любом удобном для него направлении. (Видите, каков результат молчания? Видите, что молчание может играть весьма существенную роль в подобной ситуации?)

– Ты убил моего отца! А теперь я убью твою мать!

Секунда – и Сумон вытянет руку, направив ствол в голову его матери, а потом нажмет на спусковой крючок. (Даже если Сумон промедлит и Майтри решит выбежать из комнаты, все равно будет слишком поздно, поскольку теперь Сумону не нужна жизнь Майтри. Теперь ему нужны жизнь матери Майтри, и последствия, которые вызовет ее смерть. Майтри будет страдать так же, как и Сумон. Баланс будет достигнут. Будет убит родитель, а бремя страданий упадет на обоих сыновей, оставшихся в живых.) Он направит пистолет в голову его матери и выстрелит в упор. Безжизненное тело его матери будет неподвижно лежать на полу. Еще одна утраченная жизнь – вот так просто, и никакой разницы с тем, как несколько часов назад Майтри отнял жизнь Тая. Так, Майтри и Сумон будут вынуждены принять последствия своих преступлений в более или менее одинаковой мере. Сумону придется сесть в тюрьму за убийство матери Майтри. Скорбь овладеет обоими семействами, и шокирующие зверства будут им дважды напоминанием держаться подальше друг от друга.

Кровопролитие в ответ на кровопролитие. Справедливое, окончательное и весьма эффективное решение. Он будет сидеть в мучительной тишине ночи, дожидаясь телефонного звонка от семьи, потом, по прошествии почти часа, его телефон зазвонит. Он подойдет и услышит в трубке страдальческий голос Читчая, который сообщит:

– Мамы больше нет!

Он вздохнет; наконец проблема решена.

В реальности же все по-иному. Когда зазвонил телефон, он подошел и услышал смущенный голос Читчая:

– Мы в полицейском участке. Что нам теперь делать?

Его накрыла внезапная волна злобного раздражения. Его семья, похоже, совсем не умеет справляться со своими неурядицами. Они словно охваченные жаждой люди, которые спрашивают у других, что им сделать, чтобы утолить эту жажду. Был бы в его распоряжении целый канал, он бы с радостью утопил в нем всю свою родню.

10 декабря 2008 года

Домой на следующий день он не поехал; наоборот, выждал какое-то время, прежде чем вернуться. Ждал он потому, что полиция не сразу арестовала Майтри после того, как его мать и брат пришли в участок и сообщили о совершенном преступлении. Читчай рассказал ему по телефону, что полиция благосклонно отнеслась к Майтри, потому что он сам явился с повинной. Они поняли, что у него не было намерения скрыться, поэтому позволили ему вернуться домой и сказали, что заедут позднее, осмотрят место преступления, соберут больше улик и доложат о деле прокурору.

Он позвонил Майтри сказать, что тот поступил правильно, вверившись системе правосудия. Если бы ты сбежал, все стало бы гораздо хуже. Ты совершил поступок настоящего мужчины, признал свою вину. Майтри пробубнил «да-да», и старший брат продолжал, предупредив, чтобы тот держался подальше от семьи Тая. Ты по-прежнему можешь, как и раньше, уходить из дома на работу и по своим делам, но постарайся не попадаться им на пути. Постарайся не разжигать в них желание мести, бравируя тем, что ты все еще свободный человек.

Он также отчитал брата за его беспробудное пьянство и пристрастие к наркотикам. Все это были последствия его невоздержанности. Мать сказала ему, что в день нападения Майтри пил. Оглядываясь назад, он вспомнил, как часто под воздействием алкоголя Майтри становился монстром-разрушителем, превращаясь из тихого робкого молодого человека в варвара – обезумевшего от ярости и вечно ищущего неприятностей на свою голову. Даже мать не могла выносить его, когда он таким становился. Она пыталась заставить его изменить свое поведение, но он на все ее попытки реагировал скверно, агрессивно. Они часто ссорились и чуть не убили друг друга. Как старший брат, он убеждал Майтри бросить пить, и Майтри обещал ему так и сделать.

Вечером следующего дня он позвонил матери узнать, что происходит и собирается ли Майтри вернуться на работу. Ему также хотелось узнать, не допекают ли мать родственники Тая. Она сказала, что Сумон подходит к ее двору по нескольку раз на дню, начинает орать и требует сообщить ему, дома Майтри или нет, грозя пристрелить его из отцовского пистолета. В другое время Сумон кричит, что его мать скоро потеряет младшего сына, что жена Майтри будет вдовой и что вся их семья никогда в жизни больше не обретет спокойствия и счастья.

Он чувствовал, что мать сильно встревожена, хотя она и уверяла его, что не боится Сумона. Если ей верить, тот продолжал им угрожать, хвастаясь, что его дружки из банд байкеров жаждут ему помочь. Иногда они собирались перед гаражом и газовали в полную мощь, чтобы досадить их семье. И еще они говорили, что ждут, когда Майтри вернется домой с работы, чтобы надрать ему бока.

Мать нешуточно страшилась за жизнь младшего сына. А он пытался ее успокоить. Он говорил ей, что лучшее в этой ситуации – никак не реагировать, потому что Сумон и его родня все еще очень злятся и ищут повод отомстить. На самом деле, говорил он, может быть, это и хорошо, что они могут излить свой гнев в словесной форме, не предпринимая каких-то насильственных действий.

И тогда мать сообщила ему, что Майтри снедаем страхом и тревогой. Он потерял сон; вчера ему пришлось напиться, чтобы успокоиться и сдержать свой страх. Пратхип огорчился, узнав, что Майтри снова пристрастился к выпивке. Он же велел этому идиоту перестать пить! Но мать сразу встала на защиту младшего сына. Ведь он пил один у себя в комнате, сказала она, и ей было его очень жалко, потому что он как-то заявил, что хочет умереть. Она позволила ему выпить, чтобы хоть как-то снять стресс, чтобы он смог уснуть, а сама приглядывала за ним.

Он на мгновение потерял дар речи, а потом сказал, что если Майтри снова попадет в беду по пьяной лавочке, пускай она не обращается к нему за помощью. Возмущенный тем, что мать позволила Майтри снова пить, он начал изливать свой гнев, утратив над собой контроль: «Не могу поверить, что ты разрешила ему опять пить! Ты думаешь, что он в пьяном виде позволит Сумону стоять у вашего забора и выкрикивать угрозы? Могу поспорить, что он бросится на него с кулаками, а когда он пьян, может произойти все что угодно!» Потом он напомнил матери, что запретил брату притрагиваться к бутылке, чтобы у того хоть немного прочистились мозги. Майтри нужно наказать, заставив жить в страхе и тревоге. Ему нужно хорошенько подумать и осознать, наконец, насколько безрассудный образ жизни он вел и какие это имело последствия для всех в его семье. Майтри нужно заставить понять, на какое адское существование его глупые действия обрекли мать и братьев. Из-за него они все не знают покоя. Если Майтри сумеет побороть свой страх и тревогу, у него останется шанс изменить свою жизнь. Но мать позволила ему пить, чтобы он мог убежать от страха и тревоги. Она позволила ему освободиться от мучительного бремени, которое ему было суждено нести.

* * *

– Я за ним приглядываю. Больше он не причинит нам бед! – прервала поток его красноречия мать. И он опять потерял дар речи.

Он попытался переосмыслить проблему. Может быть, проблема Майтри – не в пьянстве: таким уж был Майтри. Все дело в его матери! Она его испортила, позволив делать все, что ему хотелось, не стараясь направить его верным курсом. Это было так странно, что мать всегда тушевалась перед младшим сыном, с самого его рождения. Малыш Майтри любил кусать ее соски, когда она кормила его грудью, и она ничего не делала, чтобы пресечь эту привычку. Когда он чуть подрос и начал сквернословить ей и отцу в лицо, она опять ничего не сделала. После смерти отца мать не смогла уговорить Майтри не бросать школу. Она лишь сказала: «Он больше не хочет учиться!» Вот так просто! Бросив школу, Майтри слонялся без дела по дому. Мать немного жаловалась на него, но по-прежнему готовила ему и стирала его одежду. Она давала ему денег на выпивку и его новенький мотобайк. Она жаловалась на его безделие, что было правдой, но больше ничего не предпринимала. В конце концов, она вечно помогала ему выпутываться из трудных ситуаций и жертвовала ради него всем, чем могла. Сам Майтри прекрасно знал, что несмотря на все ее жалобы, она никогда не отпустит его в свободное плавание. Его мать только старалась уладить все жизненные проблемы своего младшего сына, в зависимости от конкретной ситуации и конкретных условий. Она подходила к решению его проблем, как к решению задачек с двумя вариантами ответа.

Вопрос 1: Майтри на кого-то напал. Он по-настоящему переживает. Что ему делать?

А) Превозмочь переживания и страдать.

Б) Попытаться найти способ снять стресс.

Майтри и его мать никогда даже не пытались мыслить вне этих рамок. Например, они никогда не спрашивали, почему они вообще должны задаваться подобным вопросом, и не спрашивали: «А почему Майтри вообще на кого-то напал?»

Вопрос 2: «Мам, можешь дать мне денег на выпивку? А иначе я…»

А) «Добавь к моему счету в винной лавке».

Б) «Делай, что хочешь, но заработай денег сам!»

Раньше он пытался убедить мать, что Майтри обманом заставил ее поверить, будто у каждого вопроса в жизни есть только два варианта ответа. Но, по правде сказать, он понял: Майтри вовсе не обманывал мать. Это она установила для него эти рамки.

Вопрос 3: Скольким людям бутылка спиртного может помочь снять стресс и вернуть нормальный сон?

А) Одному человеку.

Б) Двум людям.

Прошлым вечером мать сидела с Майтри, когда он пил. Поскольку она пила вместе с ним, утешая его, говоря, что разделяет его страдания, она была уверена, что так он не уйдет из дома и не вляпается в еще какую-нибудь неприятность.

* * *

Через два дня он едет домой. До этого он попросил Читчая сходить на местный рынок и купить там подарочную корзинку, чтобы отнести ее Таю, когда он пойдет навещать того в больнице. Ему хочется встретиться с Таем и извиниться перед ним за брата. Из телефонного разговора с Читчаем, который состоялся у них недавно, ему известно, что Тай еще жив. К счастью для Тая, раны не были слишком серьезными: Майтри напал на него с мачете, и лезвие полоснуло ему шею, но оно было тупым. Изгиб в середине лезвия попал на изгиб шеи Тая, и мачете раздробило ему челюсть, но не вонзилось в мягкие ткани. Он вздохнул с облегчением, когда Читчай сообщил ему обо всем этом.

Проезжая на арендованном мотобайке мимо гаража Тая к дому своей матери, он замечает, что Сангван, Сумон и несколько их работников провожают его злобными взглядами. Приехав в дом к матери, он садится на бамбуковую скамейку внизу, а мать подносит ему воды попить. Он смотрит на мачете, прислоненное к цементной стене, и спрашивает у матери, то ли это мачете, которым Майтри размахивал в ту ночь. Она кивает. Мачете стоит на том же самом месте, где оно всегда и стояло до того, как стать орудием преступления – у входа на первый этаж дома, прямо перед спальней матери. Около той самой бамбуковой скамейки, на которой Майтри с матерью часто отдыхали. Он подозревает, что в ту ночь, когда Майтри напал на Тая, они с матерью выпивали на этой самой скамейке. И когда мать рассказывает ему о том, что случилось той ночью, он понимает, что его догадка верна.

Все произошло всего через несколько недель после праздника Лой Кратхонг[70], который отмечается в ноябре, и люди продолжали веселиться, выпивать и развлекаться до начала декабря. По словам матери, в гараже Тая шумное веселье продолжалось много вечеров подряд. Мать, Читчай и жена Майтри выпивали вместе на бамбуковой скамейке, а позднее к ним присоединился Майтри, который уже был слегка подшофе. Мать сказала ему, что празднество в гараже Тая началось накануне днем, и как многие вечера до этого, продолжалось до глубокой ночи – с оглушительной музыкой и фейерверками. Их фейерверки взрывались громче обычных петард, и гости Тая поджигали их, ни о чем не думая, и разбрасывали во все стороны.

Пьяный и озлобленный из-за отказа соседки отдать ему половину своей земли, Тай швырял фейерверки на участок матери три или четыре ночи подряд. Громкие взрывы довели всю семью до белого каления. Они не понимали, чего добивался Тай таким поведением, но старались, как могли, не обращать внимания. Однако в ночь, когда было совершено преступление, у них лопнуло терпение. Он догадался, что мать больше не могла выносить поведение Тая и выпивая со своими двумя сыновьями, не сдержалась и ругала Тая на чем свет стоит. Всякий раз, когда со стороны гаража Тая к ней на во двор залетал и взрывался фейерверк, она вероятно, костерила Тая.

– И какого черта он это делает? Доводит людей до ручки своими дурацкими хлопушками. Оставь ты меня в покое! От этих бомбочек у меня разрыв сердца будет!

Слушая жалобы матери, Читчай и Майтри, наверное, были не на шутку встревожены ее раздражением и гневом. Как они, сыновья, могли бы уберечь свою мать от провокаций соседа? Как бы они могли добиться того, чтобы ничто не тревожило ее спокойный ночной сон? И когда во двор к ним залетел очередной фейерверк, взорвавшийся вблизи от входной лестницы дома, оба сына просто переждали оглушительный взрыв и продолжили выпивать, готовясь к очередному взрыву. Мать же, напротив, встала и направилась к гаражу Тая. Она злобно выкрикнула:

– Зачем ты поджигаешь эти проклятые бомбочки? Ты занимаешься этим уже три или четыре вечера подряд! Когда ты прекратишь? Я бы не возражала, если бы ты не швырял их в мой двор! Зачем ты это делаешь, а? Ты хочешь меня позлить или что?

Тай выбежал и начал сквернословить, крича, что может делать все, что захочет. И они затеяли ожесточенную перебранку. Тай вдруг оттолкнул ее, и через секунду она услышала у себя за спиной свистящий звук. А потом увидела, как в шею Тая впилось кривое лезвие, и тот упал на землю. Она обернулась и увидела позади себя Майтри. Первоначальный шок сменился суматохой, когда Сангван ринулась к своему мужу, а жена Майтри и остальные старались оттащить всех назад. После этого вся семья, находясь в каком-то тумане, вернулась в дом, все сели на первом этаже, пытаясь решить, что делать дальше. Вот тогда-то мать взяла телефон и позвонила ему в Бангкок.

Он помнит, как той ночью, когда он сказал матери, что Майтри надо пойти в полицию, она передала телефон Майтри, чтобы он, старший брат, с ним поговорил. Он раздраженно спросил у Майтри:

– На хрена ты это сделал?

– Он толкнул маму! – ответил Майтри.

А он спросил, зачем Майтри носил с собой этот нож и какой демон шептал ему в ухо и подначивал напасть на Тая. Майтри сказал, что он схватил первое, что попалось под руку, и нож просто оказался рядом. Когда мать вдруг встала со скамейки и направилась к подвыпившей группе мужчин во главе с Таем, инстинкт сообщил ему, что должно произойти что-то плохое. Ясное дело, Майтри казалось, что в таких обстоятельствах схватить нож и последовать за матерью – поступок вполне разумный. Более того, Майтри, который действовал, подчиняясь сыновнему инстинкту и желая защитить свою мать, просто сказал ему:

– Я знал: должно случиться что-то плохое, и моя рука автоматически потянулась к оружию.

Вопрос 4: Выбери проигравшую сторону.

А) Они.

Б) Мы.

Так, вероятно, Майтри воспринял ситуацию. Должно было случиться что-то плохое – что обернется потерей, – и ему пришлось решать, кому суждено пострадать. И Майтри принял решение, не посоветовавшись ни с кем из родных.

Теперь наша семья – обвиняемая, а их семья – обвинители.

Выслушав рассказ матери о том, что произошло той ночью, он обходит дом кругом и находит обгоревшие цилиндры от фейерверков, разбросанные по двору и под стеной дома рядом с курятником. (Мамины куры, наверное, взбесились от взрывов в ту ночь.) Мать, разумеется, ничего не выдумала. Тем не менее он в отчаянье. Несмотря на явные свидетельства взрывов тех фейерверков, его семья остается обвиняемой стороной.

11 декабря 2008 года

Пришло время очередной малоприятной стычки.

Он неустанно представлял себе всевозможные вещи, которые могли произойти при встрече с семьей Тая, но все же нашел в себе силы встретиться с ними. Взяв корзину с подарками, он направился к гаражу, и там его тотчас обступили все члены семьи Тая, которые держались чересчур враждебно. Сумон, околачивавшийся неподалеку, попытался его припугнуть, начав расшвыривать инвентарь. А он старался сохранять хладнокровие, вежливо их поприветствовав, а потом сел на гранитную скамью в саду перед гаражом. Он сказал Сангван, что пришел извиниться за все те ужасные вещи, которые произошли. Они смотрели на него с полнейшим недоверием и встретили его извинения холодно, враждебно и вызывающе, но их можно было понять. Они осыпали злыми оскорблениями его мать и братьев, и ему пришлось уговаривать себя не реагировать и не вступать с ними в перепалку, напоминая себе, что семья Тая – жертва преступления, так что лучше дать им выговориться и излить свой гнев.

Потом он сообщил Сангван, что хотел бы навестить Тая в больнице, но она воспротивилась, заявив, что эта идея ей не нравится, потому что она не хочет подвергать мужа риску смертельного нападения. Он покачал головой, смущенно улыбнулся и сказал, что такой человек, как он, не способен убить ее мужа в больнице. На что Сангван ответила: «Все вы звери! Если твой брат смог вот так напасть на моего мужа, то ты тоже можешь!»

В этот момент ему захотелось встать и уйти, но он заставил себя остаться. Он спокойно сказал ей, что его семья искренне сожалеет о том, что они не смогли нормально разрешить конфликт. («Ну, конечно! Все вы теперь должны очень сожалеть!») Было совершено преступление, и он, как старший брат, хотел извиниться за то, что сделала его семья. («Лучше бы ты научил свою родню, а особенно мать, держать себя в руках!») Их реакция на какой-то момент лишила его дара речи. («Я бы пристрелил эту сволочь на месте!» – проорал Сумон так, чтобы все это услышали.) А он снова изобразил глупую улыбку и сказал, что семья готова оплатить все больничные расходы Тая, но Сангван сразу отвергла его предложение, добавив, что она хочет, чтобы Майтри отсидел в тюрьме самый долгий возможный срок. А если они примут от его семьи деньги, это может помочь Майтри в суде – чего она совершенно не желала.

– Я не дура! Ты не сможешь меня купить! – заявила она.

На что он ответил, что истинной причиной конфликта стала неспособность обоих семей мирно уладить земельный спор.

– Было бы лучше, если бы мы обратились к корню проблемы и уладили все раз и навсегда, не так ли? Мы живем поблизости друг от друга, каждый день друг друга видим, и, вероятно, не стоит позволять этой тяжбе тянуться и тянуться. Не пора ли нам попытаться найти способ четко поделить землю таким образом, чтобы удовлетворить обе стороны?

– Не надо умничать! – отрезала Сангван. – Это две разные вещи, так что нечего делать вид, что одно и то же. Твой брат попытался убить моего мужа – это одно… – Тут он попытался поправить ее, сказав, что это было просто физическое нападение, но она не стала его слушать. – …А спор о земле – это другое. Даже не мечтай убедить меня согласиться. Я не такая дура, и у меня есть адвокат, который мне поможет. В любом случае, моя семья находится в гораздо более выигрышном положении, и мы уж постараемся преподать вам дорогой урок! Твой брат отправится за решетку, и будет гнить там, по меньшей мере, лет двадцать. А половина этой земли отойдет нам. Конец истории! Ты и твоя семья не имеете права на что-то рассчитывать.

Он и сам не понимал, как сумел молча сидеть и позволять им забрасывать себя оскорблениями. Когда все кончилось, он встал, тихо и спокойно, хотя внутри у него все клокотало от гнева.

– Даже если это так, я все равно хочу принести извинения и надеюсь, что г-н Тай скоро выздоровеет.

Разумеется, он этого вовсе не желал.

Вероятно, бывают люди, которым нравится извлекать пользу из неудачных обстоятельств собственной жизни в надежде выиграть что-то из своих неурядиц за счет получения преимуществ над другими. Они могут попытаться использовать свои трагедии, чтобы преуспеть в жизни. Например, молодая девушка, кому еще не исполнилось и восемнадцати, может решить торговать собой, но когда ее ловят, она заявляет, что ее заманили в секс-индустрию обманом, что ее изнасиловали. Она возлагает вину на бандершу или на сутенера, просит помощи известного социального работника. Короче говоря, она извлекает выгоду из обстоятельств, в которых оказалась, и пытается устроить скандал. Может быть, кто-то шепнул ей на ухо дельный совет, намекнув, что она может посодействовать интересам общества, разоблачив некую сеть, занимающуюся торговлей людьми. Так она превращается из девушки, которая хотела заработать на новенький айпад, в невинную жертву, чей удел огорчает многих сердобольных. Такого рода люди существуют, уверен он, и они в большей или меньшей степени похожи на Лолиту, нимфетку Гумберта.

Он кипел от ярости. Может быть, Сангван права, он и правда жесток от природы. В то время как его брат выражал жестокость агрессией, в нем она проявлялась скрытно: в жестоких мыслях, которые часто его посещали, когда он обходился с другими подчеркнуто вежливо или смеялся над тем, что сам не считал смешным. Его мысли были прямо противоположны его словам и действиям. Только в общении с родными он не ломал комедию – вот почему со своей семьей он обращается беспечно. Он предпочитает быть любезным с теми, кто ему не близок; как минуту назад он был любезен с Сангван, сказав ей, что сожалеет о случившемся. И как долго он сможет терпеть свою двуличную натуру?

Как эта катастрофа свалилась на его семью, и как они ловко перекинули ее на него? Он пошел домой. Вернувшись, он взглянул на мать. Она-то и спихнула на него эту проблему: «Я не знаю, что делать! Прошу тебя, сынок, помоги!» А он теперь и не мог отвернуться от нее, так как отчетливо представлял себе все ужасные последствия, которые могли бы произойти, откажись он ей помочь.

Несколько дней назад он связался с адвокатом, чтобы тот ему что-то посоветовал, адвокат воскликнул:

– Ужас какой! Это очень серьезно! Чрезвычайно серьезно! – возможно, в надежде стребовать с него больше денег за урегулирование такого трудного случая.

Но кто же заплатит адвокату?

– Мне, разумеется, это не по карману. Если его посадят в тюрьму, пусть будет так, – сказала ему мать, а потом стала жаловаться, как это несправедливо, что Майтри сядет в тюрьму за попытку защитить свою мать. Услышав, сколько лет ему грозило просидеть за решеткой, она пришла в ужас. – Если бы я знала, чем все обернется, я бы велела Майтри отрубить этому ублюдку башку!

По мнению матери, если бы Майтри убил Тая, срок, который ему предстояло бы отсидеть в тюрьме, едва ли бы сильно отличался от приговора за совершенное преступление. Так что стоило бы убить этого злобного мерзавца. Кроме того, мать была уверена, что им не придется нанимать адвоката, если они просто позволят Майтри сесть за решетку. Ему пришлось ей объяснять, что так дела не делаются, что им в любом случае потребуется адвокат.

– У меня нет денег, – вот и все, что сказала ему мать. От его младшего брата Читчая помощи тоже ждать было бесполезно, потому что он сам был по уши в долгах. Мать часто давала Майтри денег на карманные расходы, но он так много тратил на выпивку, что задолжал нескольким винным магазинам огромную сумму. Так что теперь все траты семьи, похоже, стали исключительно его обязанностью. Да пошли они все! И он раздраженно замотал головой.

Вот досада! Если бы кто-то умер, это могло бы стать бесценным уроком или назиданием – поступком, что преследовал бы всех с ним связанных. Однако в реальности смерти не случилось, а тот, кого едва не убили, постепенно оправится. Так он с горечью размышлял о произошедшем. Но почему? Кто-то должен был умереть. Взять, скажем, литературу, где смерть всегда имеет большое значение. В литературе смерть может стать началом повествования, или важным сюжетным событием, или привести к развязке. Смерть можно поместить в любой момент повествования для достижения желаемого эффекта. Смерть играет важнейшую роль в литературе: она – необходимость, форма справедливости или морали повествования.

Но в реальной жизни смерть рассматривается иначе: все стараются отвергнуть ее, отбросить ее в сторону и вывести за рамки. Смерть не может существовать, она что-то ненастоящее, нечестное. Смерть не сравнима ни с чем: мы просто надеемся, что справедливость, знание, совесть, моральные назидания и перемены к лучшему могут иметь место без смерти. Чего ж удивляться, что реальность вынуждает нас страдать. Она старается избежать смерти, отказывается умирать и исцеляет себя. Жизнь отрицает смерть – которая такая простая, такая справедливая – и стремится найти нечто иное, на что можно было бы опереться, нечто, что могло бы придать смысл ее существованию.

* * *

Если бы Тай был убит в ту ночь, или если бы его мать была убита, все бы давно уже кончилось. Жизнь не имела бы продолжения, и ей не пришлось искать вещи, за которые можно было бы уцепиться – вроде закона, правосудия, судов, публичного осуждения. Никто не станет отрицать, что смерть равнодушна к человеческим чувствам.

Смерть священна только в литературе. Она восседает на своем троне перед жизнью, стоящей в ожидании справедливости и морального урока, который смерть должна ей преподать. Когда же смерть наносит по нам удар своей фатальной кувалдой, мы просто принимаем это, не задавая лишних вопросов, не подавая апелляций и не пытаясь увернуться. Когда смерть бьет по нам (и приказывает нам умереть), мы это принимаем как должное. Вот так просто!

Будучи рассказчиком (пускай всего лишь литературным рабом), он не удивляется, что жаждет смерти, потому что реальная жизнь не предлагает ему ее. В литературе смерти персонажей – обычное дело. Персонажи умирают, чтобы сохранить свое достоинство и честь или чтобы взбодрить читателя. Есть, вероятно, несколько типов людей, которые надеются извлечь пользу из несчастных обстоятельств своей жизни, но он не может сказать точно, относятся ли к этой категории Сангван и ее родня. Но его семья, как и он сам, явно не такие. Тем не менее раз уж мать свалила на него решение этой проблемы, он – как писатель – пришел к выводу, что для ее разрешения необходима смерть.

– Расскажи, что эта сука тебе наговорила! – попросила мать. Его раздражала ее прямая, грубая манера говорить с нескрываемой ненавистью о людях, которых ей не нравились. Наверное, она переняла ее у персонажей мыльных опер, которые смотрела по телевизору. И почему она не могла подняться над низменными эмоциями и хотя бы постараться вести себя немного более цивилизованно? Он вдруг ощутил прилив гнева.

– Это все из-за тебя! – заорал он на мать. – Из-за тебя, твоей алчности и глупости! Ты ведь не умеешь ни читать, ни писать, и эти сериалы, которые ты смотришь целыми днями, задурили тебе голову! Вот видишь, что происходит, когда ты подписываешь любые бумаги, которые тебе суют под нос? Они хитростью заставили тебя продать им половину нашей земли, и теперь нет никакого способа вернуть ее обратно, потому что ты подписала документы о продаже! Если ты пойдешь в суд, ты не сможешь выиграть, потому что тебя никто не станет слушать, даже если ты заорешь во всю глотку, что ты продала этот или тот клочок земли. У тебя нет письменного подтверждения, а у них есть документы о продаже, на которых стоит твоя подпись и подпись Читчая. Ты совершила ошибку, но не признаешь ее. Твое упрямство привело тебя к катастрофе, и ты свалила эту катастрофу на всю семью, и все это произошло благодаря твоей глупости, твоему упрямству, твоей слепой доверчивости. Чего удивляться, что другие твои сыновья такие безмозглые! Ты не дала им нормально развивать свои способности, и поэтому они не могут твердо стоять на своих ногах. Они полностью зависят от тебя, потому что знают, что ты всегда будешь рядом, будешь кормить их и обстирывать их. И они знают, что ты разберешься за них со всеми неприятностями. Без тебя они абсолютно беспомощны!

Мать сидела, глубоко уязвленная его словами. В ее глазах застыла печаль, ее губы дрожали. Какое счастье, что она не баловала его своей заботой, а иначе он вырос бы таким же безнадежным, как и оба его брата.

Он ушел из дома, когда ему не было еще и двадцати, умудрился окончить университет и был полностью финансово независим с тех пор, как получил высшее образование.

Он был так рассержен, что смог бы перестать изливать свой гнев, только если бы под его ногами разверзлась земля. Не об этом ли он втайне мечтал? Он бросал оскорбительные слова в лицо матери. Единственным человеком, кто смог бы посоревноваться с ним, был печально известный матереубийца из легенды Конг Кхао Ной![71]

– Уволоки меня к себе! Прямо сейчас! – тихо обратился он к земле. Он шагнул к комнате младшего брата и начал кричать на него.

– Меня удивляет, что ты еще жив! У тебя остались еще мозги? Где твоя совесть? Ты же просто зверь, дикарь! Ты только и делал в жизни, что причинял неприятности матери и братьям. Почему ты еще дышишь? Почему тебе просто не помереть? Смерть станет для тебя благом и сделает всю семью счастливой. Твоя смерть избавит маму от тяжкого бремени и освободит меня от тех мучений, которые ты мне доставил.

Он помотал головой, чтобы показать, как сильно брат его разочаровал. Майтри сидел в темной комнате. Вид у него был страдальческий.

– И сегодня ты не пошел на работу, ведь так? Готов поспорить, ты сказал, что слишком опечален, чтобы работать. И готов поспорить, ты скажешь то же самое, когда сядешь и начнешь пить до ночи! Ты приносишь нашей семье одни неприятности! Сукин ты сын!

* * *

Он сел на автобус до Бангкока. Гнев, пылающий в его душе, постепенно угас. Его повседневная жизнь в Бангкоке не слишком-то бурная. В основном он сражается с тишиной и собственными мыслями, и в те дни, когда им овладевает скука, он садится на пассажирское сиденье мотобайка-такси, которое везет его по извилистым и незнакомым переулкам большого города. Поездив так некоторое время, он соскакивает с него и бродит по городу, а потом снова берет такси и едет домой. Какие-то вечера он просиживает в баре японского ресторана, чьи посетители – японцы, работающие в японских компаниях в Таиланде. Они приходят сюда со своими коллегами или начальниками. Сначала они тихо едят и выпивают, но потом ими овладевает веселье. Ему нравятся такие рестораны. Слушая, как иностранцы смеются или беседуют на своих языках, он проникается теплым чувством и в то же время очарованием. Вечером того же дня, когда он съездил в родной город, он идет в японский ресторан, где выпивает несколько чашечек саке, одновременно куря одну сигарету за другой, и дым от его многочисленных сигарет клубится вокруг, создавая впечатление, будто весь ресторан заволакивает туман. Потом он идет в туалет, где беззвучно плачет, чтобы не потревожить других посетителей своими рыданиями. После чего он просит счет и уезжает на мотобайке-такси домой. Дома он опять плачет. У него такое чувство, будто сердце и все тело сковали боль и печаль, оттого что он наговорил ужасных вещей матери и младшему брату. Он никогда себя за это не простит. Произнесенные им ужасные слова не просто воздействуют на тех, кому они адресованы; он же не вырвал их из себя и не передал кому-то другому. Наоборот, они все еще звучат у него в ушах, они сжимают все его существо с такой силой, что будто перекручивают его тело, и оно начинает рассыпаться на куски, как выстиранная одежда, которую так сильно выжимаешь, что она расползается по швам, рвется и приходит в полную негодность. Он чувствует себя рубашкой – некогда целой рубашкой, с воротничком и рукавами, карманами и прочим, – которую превратили в мятую тряпку, готовую вот-вот разорваться на лоскутки.

Он вспоминает все ужасные вещи, что наговорил матери и Майтри. Жуткие образы разрушения встают у него перед глазами и охватывают все его естество.

15 декабря 2008 года

Три дня спустя ему позвонила мать.

– Теперь ты можешь быть доволен! – сказала она, рыдая. – Читчай умер!

* * *

Смерть Читчая – очередная глупая ситуация, не имеющая никакого отношения к катастрофе, которую сейчас переживала семья по милости Майтри.

У Читчая были свои проблемы, и его смерть стала результатом стечения многих обстоятельств, которые он сам себе создал. Она была абсолютно независимым событием, никак не касавшимся его семьи. Когда мать сказала, что он может радоваться смерти среднего брата, ее обвинение было совершенно не по адресу. Он не желал смерти Читчаю. Но его смерть оказалась своевременной, так как она символизировала крах, переживаемый всей семьей. Но мать посчитала смерть Читчая поводом, чтобы возложить вину на старшего сына.

Однако, испив уже бедствий сполна, он легко смирился с возложенной на него матерью виной. Пусть верит, что его жестокие слова имели такую же силу, как судебное решение. Пусть верит. У него их еще предостаточно.

К смерти Читчая привели его взгляды на жизнь: многообещающий представитель среднего класса, стремящийся к роскошной жизни, стремящийся осуществить мечту, взлелеянную в нем обществом. Хотя подобная мечта была обыденной, она заставила его чувствовать себя особенным, отличным от тех, кто стоял на нижней ступени социальной лестницы, от представителей предыдущего поколения и от тех, кто принадлежал к окружавшим его деревенским жителям. Подобные мечты, свойственные среднему классу, рисовали совершенно иную картину, не похожую на провинциальную простоту. Это были мечты, произведенные государственными заводами и фабриками, телевизионной рекламой, брошюрками, выпускаемыми ради национального экономического и социального развития. Подобные сфабрикованные мечты вдалбливались в пустые мозги молодежи, которая создавала образ себя как более новаторского, более продвинутого поколения, вынужденного влачить жалкое существование провинциальной деревенщины. Сперва они постепенно меняли себя, а потом приступили к изменению земли, на которой стояли. Но подобные перемены обходятся дорого. Тысячи не выдержали и умерли на пути к ним, и Читчай был одним из них. Более того, смерть Читчая была предопределена. Смерть – неизбежное следствие такой мечты. (Это не слишком широко афишируется, но, тем не менее, это факт и от него никуда не деться.) Другими словами, одна неотделима от другой.

После того как банк за долги отнял у Читчая любовное гнездышко, его жена сменила имя и фамилию и переехала в Бангкок, чтобы начать там новую жизнь. Обанкротившись и оставшись один, Читчай вернулся в свой родной город, где его мать со своей незыблемой любовью встретила его с распростертыми объятьями. Она взяла его под заботливое крыло, постепенно штопая прорехи в его истерзанной душе, покуда та снова не стала целехонькой. Она также уговорила его стать на время монахом, надеясь, что так он сумеет избавиться от неудач. В глубине души она также хотела сама воспользоваться его монашеством как средством обретения достаточных заслуг, дабы возродиться в лучшем мире после того, как ее срок в этом мире завершится[72]. Читчай последовал ее наущениям, хотя монашество вовсе не усмирило его беспокойную натуру.

Сразу же после выхода из монашества, Читчай первым делом направился в Бангкок, чтобы отыскать там свою сбежавшую жену. Найдя ее, он отдал ей все денежные пожертвования, которые успел насобирать в бытность монахом. Он целую неделю пробыл у нее, умоляя вернуться и снова жить с ним, начав все сначала. Хотя он и пытался распалить пламя романтической страсти, которое некогда охватило их обоих, все его попытки уговорить ее не увенчались успехом. Ей хотелось, чтобы он остался жить с ней в Бангкоке, но он не мог, потому что не знал, выдержит ли мать разлуку. Читчай был убежден, что мать нуждалась в нем и хотела, чтобы он жил поблизости от нее, когда на самом деле это он в ней нуждался куда больше.

Снедаемый любовью и тоской по бывшей жене, Читчай вернулся домой, где целыми днями лежал на кровати. И все это время мать была рядом с ним. Наконец Читчаю удалось взять себя в руки. Он устроился работать на электростанцию, где трудился день и ночь, чтобы выбраться из пут банкротства, куда его загнал старый брак. Исполненный решимости и амбиций, он умудрился скопить достаточно денег, чтобы выплатить все свои долги, даже ростовщикам, по чьему доносу его арестовала полиция. Его мать не могла понять, почему он отдает долги своей бывшей жены.

– Ну, и чем это она тебя так прельстила, что ты голову потерял? – спрашивала она его. – Она что, опоила тебя любовным зельем?

На что Читчай просто ответил, что когда он разберется со всеми своими неурядицами, он сполна отплатит ей за все то, что она для него сделала в жизни. При этих словах лицо матери просияло, потому что они запали ей в душу.

Но Читчай так и не выполнил своего обещания. Он устроил себе жилье в одной из квартир, построенных матерью для сдачи в аренду, с удобной кроватью, компьютером и телевизором с плоским экраном, подключенным к кабельному вещанию. Он пил импортное спиртное и пробовал разные вина. (Мать и Майтри пили самогон, и в очень редких случаях Читчай соизволял поделиться с ними своим дорогущим алкоголем.) А еще он купил в кредит новенький автомобиль, а потом в его жизни появилась новая женщина.

Она была состоятельная и имела собственный бизнес – занималась розничной и оптовой торговлей одеждой. Читчай нередко приводил ее с собой в дом, и хотя мать была не слишком довольна их отношениями, она привечала его новую подружку, которая вроде бы не имела намерений контролировать денежные траты Читчая – как это делала его бывшая. И еще она не производила впечатление женщины, которая могла доставить Читчаю неприятности, но именно поэтому она словно и не вызывала у него сильного влечения. Он был неравнодушен к неприятностям и, в глубине души, всегда их искал. Отношения Читчая с этой новой женщиной длились меньше года, и разошлись они из-за ерунды – а именно, его упрямого желания держать на столе старые свадебные фотографии, на которых он был запечатлен с бывшей женой, вместо того чтобы их выкинуть.

Читчай вел вроде бы вполне независимый образ жизни, проводил много времени либо вне дома, либо у себя в комнате, где он спал. Единственное время, когда мать его видела, – после пробуждения, когда он хотел есть. Короче говоря, жизнь Читчая протекала в основном вне дома, и мать понятия не имела о его ежедневных планах. С Майтри же все было совсем по-другому: она знала обо всем, что происходило в жизни ее младшего сына; в то время как Читчай вел довольно экстравагантную жизнь, какую не мог себе позволить. Он попросту игнорировал вопросы матери, интересовавшейся, что у него происходит, а если она настаивала, отвечал, что сам в состоянии о себе позаботиться. Он покупал всевозможные предметы роскоши – вроде новой машины. А когда мать иногда просила подвезти ее на продуктовый рынок, он просил ее заплатить за бензин. Все, чем владел Читчай, имело целью соответствовать его представлению о жизни на широкую ногу. Ему приходилось трудиться до седьмого пота, чтобы заработать достаточно денег для поддержания своего имиджа. Так что для него не наступало подходящего момента, чтобы отплатить матери за все хорошее, как он ей однажды пообещал.

На сдаче квартир мать зарабатывала мало. Две из них занимали ее сыновья, причем ни один не платил арендную плату и не утруждал себя возместить ей хотя бы часть домашних расходов. Чем больше в доме было установлено электроприборов, тем больше оказывались расходы на электроэнергию и воду, и она оплачивала все счета. Ей надо было выкраивать деньги на покупку продуктов, из которых она каждый день готовила на всех еду. И откуда же она брала деньги? Отчасти из переводов, которые он ей ежемесячно посылал. Именно он обеспечивал всю семью, причем занимаясь презренным ремеслом, которое и давало ему стабильный доход, – ремеслом литературного раба, того, чья личность всегда остается в тени. Этой работой он не мог гордиться по праву, ибо он писал, чтобы потрафить вкусам других, исполняя их заказы. Такого рода писательство неплохо оплачивалось, но в литературных кругах считалось унизительным занятием. Такое писательство заставляет испытывать отвращение к себе, когда ты смотришься в зеркало.

Но в том, что касалось его ремесла, не было вины ни матери, ни его братьев. Никто не заставлял его заниматься этой работой. Он стал литературным рабом по своей воле, потому что не имел смелости раскрыть свою истинную личность. Вот почему он вел дневник втайне от других. Какой же он убогий, еще и обуреваемый жалостью к себе!

Читчая болезненно тянуло к ночной жизни, он был завсегдатаем баров и пабов в Кэнг Кхое, Тан Диеу, а иногда и в центре Сарабури. Друзей у него почти не было, так что часто он ходил в эти места один, ища молоденьких женщин, с кем можно было бы поболтать и выпить. Однажды вечером он познакомился с девушкой – она была в его вкусе: с проблемами, такая могла бы доставить ему массу неприятностей, – и он влюбился в нее без памяти.

Лет ей было всего шестнадцать или семнадцать – почти на десять лет моложе Читчая. Она еще училась в школе, и в ее возрасте главный приоритет в жизни – зависать в клубах да веселиться на вечеринках. Ну и, разумеется, она веселилась на полную катушку и довольно часто. Они познакомились в баре в Тан Диеу и флиртовали до тех пор, пока у них не возникло романтическое влечение. Такую вполне можно было назвать богатым уловом, так что Читчай, заполучив ее в качестве подружки, счел, что одержал большую победу.

Читчай стал часто приводить девушку домой. В телефонном разговоре мать ему сказала:

– Когда он приводит ее к нам в дом, они почти все время проводят в комнате Читчая и выходят только когда хотят, чтобы я им что-нибудь приготовила поесть. Не знаю, что тут сказать, потому что эта девушка ходит в школьной форме. Она очень молоденькая. Читчай постоянно возит ее в школу, а потом встречает после школы, и я что-то не слышу, чтобы он жаловался на дороговизну бензина. А когда он возвращается с работы, то снимает грязную одежду и бросает мне, чтобы я ее постирала, а я видела, как он стирает трусики этой девчонки!

То, о чем она рассказывала, казалось мне банальными мелочами, но она словно намекала, что вещи, которые Читчай делал для своей возлюбленной, вообще-то он мог бы делать и для нее. Мать добавила:

– Я уверена, что он оплачивает ее учебу. Я видела, как он дал ей денег перед тем, как отвезти в школу.

Его семье было суждено напоминать змею, кусающую себя за хвост. Мать души не чаяла в Читчае. Но по характеру он был тем мужчиной, кто всегда позволяет влюбленности и страсти к женщине завладевать собой без остатка. В этом он ничем не отличался от отца, который позволил своей одержимости любовницами разрушить его жизнь. А когда отец умер, мать стала преследовать Читчая, взыскуя любви и внимания, каких она никогда не получала от покойного мужа.

После того происшествия, когда Майтри напал на Тая, Сумон (сын Тая) пообещал, что он и его семья теперь не будут знать ни минуты покоя. Он делал все, что было в его силах, чтобы устрашать и допекать их. Читчай же был трус, который ненавидел насилие, видя в нем признак примитивных натур, тех, кто был заведомо ниже его. Когда Сумон начал преследовать его девушку, он переселил ее в новое место и сам платил за аренду жилья.

Но эта девушка была не просто игрушкой Читчая. Устав от их отношений, она опять стала ходить по барам и пабам, где бывала раньше. Там она нередко проводила целые ночи. Читчай очень расстраивался, когда после вечерней смены обнаруживал ее в барах в обществе одноклассников. Он не скрывал от нее своего недовольства и стал довольно ревнивым. Но это лишь вызвало у нее – а он к тому времени ей смертельно надоел – еще большее раздражение, и ей захотелось от него избавиться. Она особенно сдружилась с одной группой подростков. Когда перестаешь кого-то любить, а он все еще считает, что ты принадлежишь ему, часто происходит одна и та же неприятная вещь.

На несчастного Читчая было жалко смотреть. Он был рабом своих бед. Он считал себя утонченным горожанином, поклонявшимся мечте представителя среднего класса, и ожидал, что его будут за это уважать. Он отвергал сельских жителей, видя в них вульгарных и грубых провинциалов, и предполагал, что любой может улучшить свое положение так, как это сделал он, изменив свою натуру, свои взгляды, свои сердце и душу. Но он ошибался, конечно, потому что далеко не каждый способен измениться. Он оказался в неподходящем месте в неподходящее время – можно сказать, такая уж у него была карма, которая и привела его к смерти, – но его мать увидела в этом прямое следствие жестокосердных слов его брата, проявление проклятия, которое тот на них навлек. Читчай умер сразу, хотя вовсе не хотел умирать. Те, кто боятся смерти, часто умирают именно так. Он должен был просто получить ранение, у него должен был быть шанс вылечиться, восстановить силы и продолжать жить. Так он бы смог получить ценный урок, нечто, над чем он размышлял бы вплоть до самой старости. Однако Читчай перестал быть баловнем жизни. Людям вроде него суждено встретить внезапную смерть – бабах! – такого рода смерть, которая случается мгновенно после выстрела пули из самодельного пистолета, принадлежавшего одному из школьников, которая попала ему прямо в грудь и пронзила сердце. Это был хороший выстрел. (Смерть легко настигает тех, кто радуется жизни. С другой стороны, те, кто отчаянно ищет смерти, могут и выжить, даже после того, как пули их изрешетили.)

После того как тот школьник нажал на спусковой крючок, его приятель восхищенно воскликнул: «Твою мать! Классный выстрел! Одна пуля – и мужик наповал!»

Потом всех членов этой шайки задержала полиция, но убийце Читчая удалось сбежать. Никому из них в конце концов не было предъявлено обвинения.

Что же до убийцы, он десять лет скрывался, хвастаясь новым знакомым, что однажды убил человека, словно это был геройский поступок. К тому времени, как он стал мужчиной средних лет, он даже не помнил, что когда-то был убийцей. Став мужем и отцом, ухаживая за престарелыми родителями, он и думать забудет, каким необузданным хулиганом был в юности, и эта смерть, это лишение человека жизни постепенно померкнет в тумане лет и в конце концов растает без следа.

5 мая 2009 года

По мере взросления у каждого возникает это странное чувство, которое можно изучать и время от времени осмысливать; с годами это чувство становится все более далеким и смутным. Ты чувствуешь – или называешь это чувство – «кровное родство».

Способен ли человек моментально развить в себе чувство или привязанность к своим биологическим родителям или братьям и сестрам? Верно, что мы, люди, наследуем генетические свойства от наших родителей, и свойства эти оказывают влияние на нашу внешность и на мышление и ощущения, – вещи основополагающие для развития любого индивида, которое, в свою очередь, определяется также нашим жизненным опытом. Это чувство привязанности возникает в момент нашего рождения? Когда кто-то заботится о нас, мы начинаем испытывать привязанность вне зависимости от того, биологические это родители или нет. Если привязанность есть нечто, что может развиться после рождения, тогда в чем истинное значение «кровного родства»?

Ты можешь и не знать, что тебя связывают с кем-то родственные узы. Тебе об этом должны сказать, или же смотри сам и делай выводы, чтобы понять, так ли это на самом деле. Носители такой информации, те, кто придает значимость и смысл этому знанию, – люди, которых мы называем своими родителями. И именно родители называют кого-то нашим «братом» или нашей «сестрой». Верно, что он видел свою мать во время ее беременности, когда она носила в себе того, кто потом станет его братом, но откуда ему знать, что этот брат – его «настоящий» брат?

И как определить понятие «настоящий»? Мы – «настоящие» братья, потому что нас родила одна мать, зачав нас из одной спермы? Мы «настоящие» братья, потому что нас связывает кровное родство? Или же мы «настоящие» братья, потому что мы члены одной семьи? Его могли усыновить или его брата могли зачать из спермы другого мужчины. Тогда играет ли вообще какую-то роль кровное родство, если двух людей связывает братская любовь? А как насчет их биологических родителей? Важны ли они в таком случае? Для него ответ на оба вопроса отрицательный. Потому что любовь к родителям возникает позже. Мы любим, уважаем своих родителей и заботимся о них, потому что они нас вырастили и помогли нам выжить, а не потому, что они стали частью некоего биологического процесса, акта оплодотворения. Это в наибольшей степени становится очевидно при усыновлении ребенка: ребенок любит тех, кто его выкормил, и он называет их родителями. Для него они настоящие родители, и этот факт не менее настоящий – на самом деле он мог быть даже более настоящим, – чем отношения между биологическими родителями и их детьми.

Тогда в чем суть определения «родитель»? Тот же вопрос применим и к определениям «брат» и «сестра».

Мы, люди, растем в рамках ограниченного восприятия, слушая стародавние сказания, но все они крутятся вокруг слов «мать», «отец», «семья», «кровное родство» – назовем лишь самые ходовые, – и в конечном итоге они подводят нас к определению этих слов, что и позволяет нам осмыслить свое положение в жизни. Но одного только осмысления недостаточно. Мы должны также иметь представление о значении, о более емких определениях некоторых слов: слов, чей смысл мы не осмеливаемся исследовать, менять или подвергать сомнениям, словно если мы просто в них усомнимся, нас могут заклеймить как неблагодарных.

Мы познаем эти сказания, будучи ограниченными рамками своего восприятия, мы познаем ценность этих больших слов и их смыслов, но мы не в состоянии познать, как из смыслов конструируются термины. Такие слова, как «родитель», «семья», «брат» или «сестра», «кровное родство», – не прошли дистилляцию в нашем сознании, точно сладкий нектар, но были влиты в нас извне. Черпая из банки густую липкую субстанцию (возможно, мед), наши родители кормили нас с ложечки этими словами, приговаривая каждый раз: «Это мед, мой дорогой, он такой сладкий!» Тогда мед и стал ассоциироваться у нас со сладостью: мед означал сладость и больше ничего. Потом мы стали воспринимать это утверждение как истину или норму. И начали подгонять свой личный опыт под смыслы, которые были нам навязаны. Вот как мы, люди, шлифуем и полируем свой жизненный опыт. Если мы стараемся изо всех сил, но никак не можем привести к норме наш опыт, нам приходится подрезать или совсем удалять некоторые события. Нас воспитали так, чтобы мы беспрекословно принимали традиционные определения, а не конструировали собственное понимание жизни.

* * *

Во что он играет? Сидит и пытается втиснуть океаны в каналы? Его младший брат только что встретил трагическую смерть, а он не чувствует никакой печали. Он чувствует лишь, что Читчай заслужил эту смерть. Он не чувствует ни любви, ни привязанности к утраченной жизни того, кого он некогда называл «братом». Может быть, он пытается с помощью изощренного жонглирования доводами логики и разума как-то оправдать отсутствие у него желания горевать по поводу смерти собственного брата.

И не забудем, что он все еще старается совладать с неиссякаемым потоком проблем, которые низвергает на него мать. Он осознает, что ему надо как-то уворачиваться от этого потока; а на деле он все еще мечется в пределах одной проблемы, пытаясь придумать для нее решение. Но он уже начал рассматривать больше вариантов развития событий, которые могли бы привести к выходу из затруднения. В конце концов, коли мать вручила ему проблему, то пускай она смирится с предлагаемым им методом ее уладить. Смерть Читчая была лишь прологом к настоящей и неминуемой катастрофе. Сморгнешь – и все упустишь! Если его матери взаправду интересно, то он бы прямо сейчас ей заявил: правда в том, что те, кто постоянно канючат о смерти, умрут очень нескоро. Те же, кто, однако, хотят жить, первыми покидают наш мир, оставляя здесь всех желающих умереть, предоставляя им возможность продолжать существовать в параличе, будучи неспособными о чем-то думать или что-то делать, только наблюдать за тем, как тонут, гибнут и исчезают жаждущие жить. Те же, кто тяготеет к смерти, обречены жить, обречены свидетельствовать миру, чтобы преподать нам всем урок.

Таков в общих чертах был выход из проблемы, которую мать поручила ему решить.

А знаешь что, мама? Его уже долгое время снедали сомнения насчет Майтри, и сегодня он намерен найти способ разрешить и их. Смерть Читчая открыла ему, что кровное родство с кем-то не создает автоматически чувство привязанности к этому человеку. И если речь идет о таком безмозглом баламуте, как Майтри, что ж, избавиться от него будет просто.

За время своей второй поездки домой он узнал кое-что, относящееся к происшествию с Майтри. Они с матерью как раз консультировались с нанятым им адвокатом, когда Сомчай – подружка Майтри, присутствовавшая здесь в ту ночь, когда тот напал с мачете на Тая, – проходила мимо них, направляясь к себе в комнату. Он заметил, что она набрала вес и шагала довольно медленно, и спросил мать, что с ней. Мать, просияв, ответила, что Сомчай беременна. Когда же он спросил, кто отец, она сказала:

– Ну, а кто же еще?

И он предположил, что мать уже воображает себя с внуком на руках – вот почему она казалась такой довольной. Но он был совсем не доволен, особенно вспоминая, как развивались события в ту злополучную ночь. Он вспомнил, как Майтри донимал мать просьбами организовать его свадьбу с Сомчай, а еще упросил ее заплатить вместо него выкуп. Уже потом, в телефонном разговоре, мать поинтересовалась его, старшего брата, мнением, и он прямо заявил, что не одобряет ее финансовую помощь Майтри.

Хотя Майтри и Сомчай так и не поженились, оба жили в одной из квартир матери в доме, предназначенном для съема, как муж и жена, и теперь было ясно, что их брак был оформлен на практике. Он вспомнил, как накричал на брата, требуя от него пользоваться презервативами. А теперь у него было такое чувство, словно тот в ответ отхлестал его по щекам, до онемевшего лица, этими самыми презервативами. Было ясно, что Майтри и его жена даже не удосужились подумать о предохранении; по их представлениям, они были мужем и женой, так что в презервативах не было нужды. Однако нельзя было исключать и такую возможность, что их отказ предохраняться был на деле своего рода игрой, и если эта игра сулила им выигрыш, тогда их застойные судьбы могли кое-как ожить и дать толчок новому повороту. И Майтри оказался в выигрыше, успешно создав новую жизнь – эмбриона, спящего во чреве Сомчай. Этот эмбрион станет младенцем, внуком или внучкой, тем, кто сломит упрямство его матери, заставит ее уступить. Этот внук будет преградой, обязательством, станет мостом, формально связывающим Майтри и Сомчай. Короче говоря, рождение ребенка Майтри заставит мать заняться всеми необходимыми приготовлениями, уплатить за Майтри выкуп и устроить свадьбу, чтобы все было по-настоящему.

Вот так люди используют последствия, чтобы оправдать причины. Так используют последствия, чтобы отмести разумные соображения и заставить их вписаться в имеющуюся реальность.

Таков был их хитроумный план, – по версии его безудержного воображения, – но, по правде сказать, он не верил, что его брат и Сомчай все это так и спланировали. Вместо этого они просто выбрали один из двух вариантов, как по обыкновению поступают люди, живущие подобными представлениями. И все же в жизни бывают моменты, когда совпадения вознаграждают вас чем-то гениальным и стоящим.

Он спросил у матери, на каком месяце сейчас Сомчай. Примерно на пятом, сказала мать, судя по тому, что поведала Сомчай после посещения врача. И он попытался вычислить, когда же ребенок был зачат, а когда определил дату, почувствовал резкую боль от удара презервативом по лицу – еще более неприятную, чем раньше.

В последние пять месяцев его семья оказалась под бомбежкой разных проблем, начиная с той ночи в начале декабря, когда безмозглый Майтри совершил то ужасное преступление. И если та ночь была только началом… Ага! Тогда все сходится. И последний элемент пазла встал на место, завершив картину. Этот последний элемент – хитроумное совпадение, о котором он раньше даже не догадывался, – возник в разгар семейного кризиса.

В ту ночь, после того как Майтри напал на Тая с мачете, его мать и Сомчай уволокли Майтри в дом, заставив запереться в своей комнате. Мать постаралась успокоиться, после чего позвонила ему, старшему брату. Он предложил ей отвести Майтри в полицию, что они и сделали. Видя, что у Майтри не было намерения убежать, полицейские зафиксировали преступление и позволили Майтри вернуться домой с семьей. В ту ночь все пребывали в состоянии шока; нервы у всех были на пределе, все были в полном замешательстве. Мать велела Майтри и его жене сидеть у себя в комнате, а они с Читчаем остались дома, внизу. Они решили посмотреть, как будут развиваться события. Сумон, сын Тая, был в ярости. Он ходил взад-вперед перед их домом и изливал ярость, выкрикивая угрозы и всякие оскорбления.

В адской атмосфере той душной лунной ночи Майтри не смог уснуть и мерил шагами свою комнатушку. Сомчай сидела, скрючившись, на полу, прижавшись спиной к стене, и не спускала глаз с Майтри, который уже обдумывал варианты бегства и самоубийства. Вообще-то первый вариант был неприемлем, так как он убедил Майтри сдаться полиции, и, кроме того, в глубине души он знал, что Майтри трус и ему не хватит духу покончить с собой. У Майтри пересохло во рту, а в глотке скопилась мокрота. Он выхлестал много воды, но еще мучился от жажды. Ему отчаянно хотелось выпить, так как он верил, что это единственное, что поможет ему снять напряжение и тревогу, но помнил наказ старшего брата, заверившего его, что выпивка лишь затянет его в пучину катастрофических бед. Он также помнил, что обещал старшему брату завязать. Но в его комнате все еще стояла недопитая бутылка самогона, и он знал, что это вариант. Ему не придется выбирать между бегством и самоубийством, потому что алкоголь поможет ему как-то пережить недавнюю глупость – а именно, то, что он пошел и сдался полиции против своей воли, по принуждению семьи. В этот момент его терзала мысль о тюрьме, о кандалах, о необходимости делить камеру с другими заключенными. Это был вовсе не тот вариант, который представлялся ему правильным, но пришлось выбрать именно его. И чтобы как-то смириться с ожидавшим его будущим, требовалось выпить, ведь спиртное могло его расслабить, и он бы уснул. Он взял бутылку самогона, и Сомчай попыталась его остановить.

– Пожалей меня, – произнес Майтри. – Я вынужден один пройти через этот ад. Мне придется страдать в одиночку.

Сочувствуя Майтри, Сомчай позволила ему выпить и прижалась к нему еще теснее, давая понять, что его страдания – это и ее страдания, и что она беспокоится о будущем своего любимого. Потом она взяла пустой стакан и налила в него немного самогона из бутылки, чтобы выпить вместе с ним. Таким образом, они соединили свои печальные участи и вместе стали проклинать судьбу за жестокие шутки, какие она с ними сыграла.

– Ты бросишь меня, если я сяду в тюрьму? – спросил Майтри.

– Я никогда тебя не брошу. Я буду тебя ждать, – ответила Сомчай.

– Я так боюсь, – сказал Майтри. – Я уверен, ты меня бросишь.

Сомчай рукой вытирала слезы с лица Майтри, прижавшись к нему и крепко обняв. Потом они занялись любовью.

В ту самую душную лунную ночь, покуда Сумон истерически орал снаружи, и зародилась новая жизнь.

6 мая 2009 года

В разгар кризиса зародилась жизнь, и отчаянье обняло ее, точно материнское чрево. Через девять месяцев эта жизнь должна будет появиться на свет.

По его мнению, в таких обстоятельствах – новая жизнь начала свое существование в то время, как судьба всей семьи катилась под откос, – как мог этот младенец стать подарком для своих родителей? Что он будет чувствовать, когда вырастет? Будет ли он считать, что жизнь была даром, который его родители принесли миру, но были не в состоянии его вырастить? Младенцу было суждено после рождения отправиться в корзину с обрезками, выплюнутыми из шредера рока. Ему казалось, никто не остановился, чтобы поразмыслить над тем, принесет ли рождение этого младенца больше трудностей и преподнесет ли оно хотя бы призрачную надежду на искупление.

Искупление чего? Сейчас адвокат Майтри пытался установить точную дату зачатия жизни в чреве Сомчай, что могло бы содействовать процессу допроса свидетелей. Адвокат собирался каким-то чудом доказать, что Сомчай была на третьем месяце беременности в ночь совершения преступления, в надежде, что этот факт вкупе с другими деталями, которые он собирался сфабриковать, поможет снизить срок тюремного заключения Майтри. Могло ли это быть искуплением за незаконные отношения пары? В самом деле, рождение ребенка могло бы понудить его мать заплатить выкуп и организовать свадьбу Майтри. Для него же, однако, рождение этого ребенка не могло стать никаким искуплением, и от его рождения никому не было пользы. И все же ребенок казался возможным решением трудной проблемы, которую мать попросила его уладить, так как кровь младенца была смешана с кровью таинственного незнакомца.

Он вспоминает внезапную смерть отца много лет назад; теперь, по его ощущениям, она случилась весьма кстати. Если бы отец еще был жив, как бы он на все это посмотрел? У него было бы такое же мнение, как у старшего брата? И что бы он сделал? На эти вопросы у него нет ответов. Он был рядом ради отца, который уже ничего не мог видеть, но сделать он, старший брат, ничего не мог. А все потому, что он больше не часть этой семьи. Он всего лишь сторонний наблюдатель. Он способен разложить все по полочкам, но не способен вмешиваться в семейные дела: теперь его мать самолично управляет судьбой семьи.

А что он видит? Он видит, что происходит нечто странное, тайное; он видит попытку это скрыть, пускай даже все не так очевидно. И все же, с течением времени, это проявляется все четче и четче, да так, что это трудно игнорировать.

Его отец умер и не имел возможности наблюдать, как взрослел Майтри. Если бы он увидел Майтри сейчас, он бы, конечно, все сразу понял.

Когда Майтри был ребенком, он был похож на мать, и отец часто жаловался, что не видит никакого внешнего сходства сына с собой. Время шло, и отец предположил, что Майтри унаследовал от него бесстрашие и острый язык. Но на самом деле он крупно ошибся, так как эти черты были первыми признаками желания Майтри ни во что не ставить и в конечном счете уничтожить отца, Читчая, его – старшего брата, – то есть всю свою семью.

Майтри хотел разорвать кровное родство с отцом, добившись того, чтобы сохранить лишь кровные узы между ним и его матерью. Он вымарывал старые узы ради новых, и ему до сих пор непонятно, кто стоял за этим стремлением. Главный зачинщик замаскировал себя и свои намерения с помощью варварских поступков Майтри. На первый взгляд все казалось несложным, но истина оказалась не такой уж простой.

Сейчас довольно очевидно, что, по мере их взросления, характер Майтри сильно отличался от характера Читчая и его самого. Он и Читчай были похожи в своем ревностном стремлении получить высшее образование и обеспечить себе финансовое благополучие. Оба решали возникавшие проблемы осторожно, с умом, не прибегая к физическому насилию. Майтри, с другой стороны, учеба не интересовала, и амбиций у него не было. Не заглядывая далеко за горизонт, видя лишь то, что его окружало, он был вполне доволен ленивой жизнью и удовлетворялся тем малым, что попадалось ему на жизненном пути. И очень часто пытаясь разобраться в каких-то сложностях, он прибегал к физическому насилию.

Он и сам любит выпить, но выпивка не пробуждает в нем тягу к агрессии или жестокости. Он знает свою меру, и у него нет склонности пить каждый день. Когда он пьян, он никогда не повышает голос, не размахивает кулаками и не затевает жаркие споры с другими. (Он не понимает людей, которые, напившись, лезут в драку и задирают других. Может быть, какая-то таинственная сила их когда-то сильно изувечила или унизила, вынуждая их теперь поступать с другими так же, как когда-то поступили с ними?) Он не может даже представить себе, как он, пьяный, схватился бы за нож, требуя у матери денег на выпивку, и устроил бы дебош, стал бы ломать вещи, когда она ему отказала. Только отъявленный хулиган мог бы учинить такое – и его младший брат был из таких.

И тем не менее из всех своих сыновей мать, похоже, больше всех любила и всегда защищала Майтри. Почему?

Должно быть, потому что с ним ее связывали кровные узы. Потому что он не был сыном своего отца!

Майтри вырос и стал очень отличаться от обоих братьев. Различия во внешности сразу бросались в глаза: два брата (Читчай и он) были высокие и худощавые, а Майтри – коренастый и плотный. У двух братьев (Читчая и него) был желтоватый цвет лица, а у Майтри – розовато-коричневый. И чертами лица Майтри отличался от двух других братьев (Читчая и него) настолько, что можно было невольно гадать, есть ли в нем вообще хоть какие-то отцовские гены. Его череп, скулы и нос, казалось, были отлиты по иному шаблону. Другой загадкой его внешности были волосы, которые, когда ему перевалило за двадцать, начали редеть – явное предвестье будущего облысения. Загадка – откуда взялась у Майтри такая генетическая особенность, ведь у их отца волосы были густые, вьющиеся, да и у матери волосы тоже отличались густотой. В отличие от Майтри, у братьев (Читчая и него) волосы, как и у обоих их родителей, были густые.

Ни внешностью, ни характером Майтри не имел ничего общего с братьями и с их отцом. Какая жалость, что отец умер, когда Майтри был еще совсем малышом и не смог засвидетельствовать это различие, но он-то был жив! Он видел разницу собственными глазами, но ничего не мог поделать.

Долгие годы гены незнакомца таились, словно шпионы, в лоне его семьи. Он в этом уверен. Майтри совсем не похож на него, что облегчит задачу от него отречься.

Но все это лишь его гипотеза, и ему еще предстоит найти другие свидетельства в ее поддержку. Пока что все базируется на его подозрениях, что в семье произошло что-то нехорошее, что-то неуместное. И его подозрениям соответствует тот факт, что Майтри совершенно не похож на него, а он не может смириться с тем, что в его (воображаемой) семье присутствует инородный элемент. Он исследует эту проблему глубже, ища новые свидетельства, но натыкается лишь на противоречия и факты, подрывающие его подозрения. Но он не сдается. Напротив, он становится смелее в своих мысленных построениях, в своей убежденности, что Майтри – не сын его отца, что его отцом является тайный любовник матери, исчезнувший после того, как она от него забеременела.

Разумеется, есть вещи, которые заставляют эту гипотезу выглядеть необоснованной, не вполне верной. Его мать, как кажется, не из тех женщин, кто осмелился бы совершить подобное. Пока отец был жив, она находилась под его неусыпным контролем, и явно не могла бы сделать что-то, о чем бы он не прознал. Ей была заказана даже свобода мыслить. Но сейчас его мать имеет склонность жить по иным правилам, действовать вопреки тем стандартам, которым она подчинялась в бытность житья с отцом. После смерти отца она сильно переменилась. Такое было впечатление, что она превратилась в другого человека и с тех пор ясно давала всем понять, что его смерть освободила ее от угнетения, которое она терпела в течение всего их брака. Она перестала быть строгой, вежливой, покорной женщиной, какой некогда была. Она стала острой на язычок, горластой городской дамой. Иногда она переходит на свой родной говор. Короче говоря, она отвергла все, что когда-то навязал ей отец.

Тем не менее, хотя она и освободилась от угнетения мужа, в ее жизни мало что улучшилось. Такое было впечатление, что она освободилась от одной разновидности господства и сразу попала под влияние другой. В ее жизни воцарился полный хаос, и в этом она мало отличалась от заброшенного и заросшего сорняками поля. Овраги и ухабы никогда не засыпаются и не разравниваются. Когда птицы пролетают над этим полем, роняя из клювов семена, из этих семян потом беспорядочно вырастают большие деревья, которые стоят тут, никем не потревоженные. Точно так же его мать позволила судьбе превратить свою жизнь в хаос, который сам выбирает себе путь развития. Даже если ее жизнь сейчас кажется более сложной, она демонстрирует не пример свободы ее воли, а скорее результат вседозволенности судьбы, которая вольна снова и снова творить с ее жизнью что угодно. У него будет достаточно времени, чтобы поразмыслить над образом его матери, собрать по кусочкам всю ее жизнь. А пока он обращает внимание на Майтри.

Он уверен, что у Майтри и у него разные отцы. Давайте снова представим себе полную картину его семьи: в семье было когда-то три сына, но средний встретил трагическую смерть, и теперь в живых осталось только двое сыновей. И кажется весьма маловероятным, что он, старший сын, женится в обозримом будущем, а вот младший скоро станет отцом. И кровь, текущая в этом новом существе, представляет собой смесь крови Майтри – разбавленной кровью незнакомца – и крови Сомчай. Новая жизнь, созданная ими двоими, их девочка-малышка, не впитала кровь бывшего владельца этой земли, на которой живут оба родителя. Новая семья вытеснит старую и захватит эту землю, которая не принадлежит им по праву крови.

Честно говоря, он давным-давно разрубил все связи со своей семьей, еще когда был подростком. Он едва ли ощущает какую-то эмоциональную связь с семьей, и все их контакты свелись к делам, имеющим отношение к утрате и семейным несчастьям. (Можно ли считать эти мучительные, ограниченные контакты семейными связями?) И вот теперь он уверен, что в жилах Майтри течет кровь незнакомца. У них общая мать. Но кто был отцом Майтри?

9 мая 2009 года

Но так ли уж ему важно знать, кто настоящий отец Майтри? Он потратил уйму времени на размышления об этом. Неужели знать личность человека, скрывавшегося в тени, так необходимо для решения проблемы? Или самое существенное тут, возможно, – это осознать, что в жилах Майтри течет не кровь его отца.

Этого для него будет достаточно, чтобы перейти на следующую стадию – решить проблему по своему разумению. Он посвятил много времени тому, чтобы соединить разрозненные кусочки по возможности наиболее логичным образом, обдумывая детали и пытаясь придать своей гипотезе правдоподобие. Первоначально он считал, что стоило бы потратить больше времени на попытки установить личность настоящего отца Майтри, но теперь это уже не кажется ему необходимым.

Он чувствует, что стал одержим этой задачей. И теперь он не знает в точности, лишила его жизненной энергии случившаяся в их семье катастрофа или же, наоборот, восстановила ее. На первый взгляд произошло и то и другое, но чем больше он об этом думает, тем четче осознает, что он и есть настоящий источник катастрофы. Плохие вещи произошли из-за его злословия. Злые слова, что он произнес, стали заклинанием, выражением его мятежа и непокорности. Он вспомнил, что бросил обвинения в лицо матери, уличив ее в том, что она стала причиной всех жутких бед, обрушившихся на их семью. Ему не только хотелось причинить матери боль, он также надеялся, что его обидные слова пробудят нечто сверхъестественное – закон кармы или какой-то иной высшей силы, – чтобы оно обратило на него свое внимание и истолкло в прах. Он хочет услышать ужасающие крики проклятий, хочет, чтобы его приговорили к страшной смерти и причинили ему больше страданий, чем те, которые он причинил своей матери.

Он умоляет эти силы приказать Матери-Земле уволочь его в подземные недра, обречь на смерть.

Но земля не разверзается под его ногами и не уволакивает его.

Сверхъестественные силы проявляют себя не так.

В сегодняшнем мире они не выражают свое могущество столь грандиозным, неистовым образом. Они действуют хладнокровно, но безжалостно. Эти сверхъестественные силы слышали его дерзкие слова и пристально наблюдали за ним. Когда настанет нужный момент, они приведут в исполнение свой приговор и вонзят свои шипы в его кожу. Он осознает, что все его тело вдруг полностью занемело. Он не в состоянии двинуться.

– Теперь ты доволен? – спросили сверхъестественные силы.

Он застонал. Да, вот как он хотел разрешить проблему, которую предоставила ему мать. Теперь он доволен? Да, он пребывает в состоянии полнейшего блаженства. Это результат, которого он желал.

Облекши в слова свою дерзкую непокорность, он сделал себя немощным. Однажды его конечности ослабели настолько, что он упал и долго пролежал без сознания. Снова придя в себя, он тщетно пытался пошевелиться. Его охватил страх. Он постарался успокоиться, заставив себя лежать смирно, в надежде, что паралич скоро пройдет. Надежда окрылила его, когда к правой стороне его тела вернулась подвижность, но левая сторона оставалась парализованной. Когда сгустились сумерки, ничего не изменилось, и он кое-как дополз до письменного стола, схватил телефон и вызвал «Скорую помощь».

Вот как развивались события после.

Врач диагностировал закупорку сосудов в правом полушарии головного мозга, которая и привела к утрате способности контролировать левую часть тела, вызвав паралич. У него, по словам врача, был шанс на полное восстановление, но оно могло затянуться на год или два, в зависимости от того, какое лечение ему назначат. Всю следующую неделю он проводит в больнице, истратив почти все свои сбережения.

В течение этой недели его навещают друзья и знакомые, каждый из которых уделяет от пятнадцати минут до получаса на то, чтобы с ним поболтать, а потом уходит. Ясно, что он не сможет оставаться в больнице до бесконечности. Врач говорит, что он должен находиться под постоянным наблюдением, что предполагает дополнительные траты – а этого он себе не может позволить.

У него нет денег на оплату круглосуточной сиделки; по этой причине он вынужден мириться с позорной и унизительной необходимостью ходить под себя в больничной койке.

Ему позвонила мать. Он взял трубку и ощутил некое подобие радости. Она, вероятно, ожидала, что он опять поможет ей с какой-то неурядицей, но сейчас, когда он сам стал беспомощным овощем, ему нечего ей предложить, о чем он ей и сообщает.

Представьте себе: женщина – та, кто никогда не осмеливалась выехать из небольшого провинциального города Кэнг Кхой, – теперь должна совершить путешествие в такой большой город, как Бангкок, вместе со своим младшим сыном, который, как и она, ни разу не ездил в такую даль. Она знает только название больницы, куда ей нужно попасть. Словом, мать с сыном отправляются в небольшое приключение и в конце концов прибывают в пункт назначения, невзирая на свои провинциальные манеры и кругозор жителей захолустья. Все представления матери о жизни ограничиваются ее мирком, занимающим клочок земли. Она забирает своего старшего сына из большого мира и возвращает его на свой клочок земли – земли, которую он должен бы почитать и ценить.

Его сердце переполняет ненависть, с каждым днем захлестывая его все сильнее и сильнее. Это чувство ненависти замещает ощущения, которых лишены его конечности, ощущения, которые у него отняли.

Сейчас он занимает одну из предназначенных на съем квартир матери, по соседству с Майтри. Его, старшего брата, сбежавшего из дома и от своей семьи, заставили сюда вернуться. Он не желает, чтобы Майтри за ним ухаживал, спрашивал, что ему нужно, предлагал ему свою помощь. Он не желает видеть Сомчай или ребенка, что она носит. Ему ненавистны моменты, когда мать до него дотрагивается, обтирает ему кожу, убирает за ним. Он не желает слышать ее горестные слова или рыдания, и не хочет видеть, как она плачет. Ему ненавистно все. Он понимает, что стал обузой для других. Вот такой обмен ролями. А ведь когда-то именно он жаловался, что на него взвалили кучу чужих обязательств. Но такова его судьба. Он этого заслуживает.

Сначала он боялся, что его удел причинит массу страданий его матери, кто, казалось, была неспособна полагаться на свои силы, вечно перекладывая ответственность за свою жизнь на фатум и других людей. Она зависела от отца, а потом от него (своего старшего сына), рассчитывая, что он спасет разваливающуюся семью. Но он теперь не может ничем помочь, лишь ждет, когда же все наконец рухнет у него на глазах, но ничего подобного как будто не происходит. Такое впечатление, что все навсегда останется в этом состоянии полураспада. Через три месяца боль и муки, которые, как он думал, подкосят его мать, медленно вернулись в его сердце, и с каждым днем ему становится все яснее, что он обречен страдать в одиночку.

Он превратился из свободного мужчины с жаждой к жизни в человека, лишенного всего, чем он обладал раньше. И он стал задумываться о том, не лучше ли ему быть кем-то вроде спящего принца, не ведающего, что творится вокруг, не обремененного ровным счетом никакими обязательствами. Сейчас, в этом своем состоянии, он ничем не отличается от выброшенной на берег рыбы: он еще жив, еще может видеть, слышать и чувствовать, но совершенно беспомощен. Его состояние умножает его страдания и усугубляет его муки. Он хочет умереть.

Но помните законы мироздания, что мы обсуждали прежде? Смерть щадит тех, кто жаждет ее больше всех. Он желает смерти, поэтому его желание никогда не будет исполнено.

Все, что ему остается, это недвижно лежать в убогой комнатушке, то ли полуживым, то ли полумертвым. Он этого заслуживает.

Однажды мать входит к нему в комнату, неся тазик с водой и полотенце. Она начинает его обмывать, обтирая ему лицо, шею и уши влажным полотенцем. Она переходит к его рукам, ладоням, груди, животу, ногам и ступням, а потом переворачивает его на бок. Она обтирает ему спину, бока и ягодицы.

Позднее она говорит ему, что он превратился в новорожденного младенца, которого она купает в ванне и надевает на него свежую одежду. Обмывая ему ступни, она рассказывает историю из своей жизни: когда она была молоденькой девушкой и ей приходилось мыть мужу ноги перед сном. Ему не хочется слышать подобные рассказы и раньше бы он попросил ее прекратить, но сейчас из-за онемевшей шеи и отвисших губ, с которых сочится слюна, его слова звучат неразборчиво.

Сегодня, как и прежде, он пытается попросить ее не рассказывать эти истории, но с его губ слетает лишь бессмысленный набор звуков. Из-за тщетной попытки заговорить у него изо рта сочатся слюни. Видя это, мать ему говорит:

– Прошу тебя, не говори ничего. Когда ты пытаешься говорить, у тебя слюни текут, и мне снова приходится тебя мыть. Просто слушай, ладно? – И она продолжает рассказывать ему свои байки, которые ему совсем не хочется слушать.

Ярость и ненависть толкают его к тому, чтобы еще раз постараться обрести контроль над своими голосовыми связками. Он изо всех сил старается проговаривать слова, заставляя их звучать как можно более четко, а мать продолжает вытирать слюни с его шеи и подбородка:

– Это все из-за тебя! – кричит он. – Все из-за тебя!

Он намерен продолжать, но мать не позволяет ему. Она прикрывает ему рот полотенцем, которым вытирала слюну. И все, что он хотел ей сказать, ускользает в него обратно. Она закрывает ему рот до тех пор, пока он не начинает извиваться, чтобы вдохнуть свежий воздух, и вдруг его осеняет: как было бы здорово, если бы она чуть дольше не отнимала руку. Но она поднимает полотенце, и в него врывается воздух, и он продолжает изо всех сил дышать, неспособный что-то произнести.

Он вспоминает, как она сказала однажды, что любая мать вправе убить своего ребенка, если тот совершит нечто по-настоящему отвратительное. Когда Майтри напился и стал агрессивным, она пригрозила его убить, если он посмеет ударить ее, собственную мать, родившую его. В ее глазах избиение матери было непростительным преступлением, и чудовища, позволявшие себе подобное, были обречены понести тяжкое наказание. Она убила бы его, только чтобы отвратить от совершения самого гнусного из всех преступлений. Она была готова сама стать чудовищем, но не позволить ему стать таковым.

Он не вполне уверен, в какой момент все пошло кувырком, когда все отклонилось от его первоначального плана – от сюжета, завершающегося сценой, в которой его мать становилась свидетельницей смерти всех своих сыновей. Вместо того чтобы умереть, он стал беспомощным инвалидом. Хотя, думал он, это достаточно честно, но когда попытался собраться с силами в надежде произнести что-то жестокое, произведшее бы на мать сокрушительный эффект, то не сумел. А все произошло потому, что мать не позволила бы этому сюжету развиваться по задуманному плану. Вместо этого она вторглась в канву событий, накрыв полотенцем ему рот и нос, лишив его сюжет конца, к которому он стремился, конца, который, как он думал, станет невыносимым, мучительным, хладнокровным и душераздирающим; финал такого рода дает нам понять, что чем больше мы изучаем человеческую душу, тем ближе оказываемся к бездне ада, к варварской эпохе, к первобытному миру, где господствовали звериные инстинкты, к миру, в котором ни мораль, ни совесть не существовали.

И вот теперь на нем лежит бремя необходимости придумать новый финал.

8 июня 2010 года

«…Литератор в глубине души не понимает, что жизнь может продолжаться, что ей не стыдно идти своим чередом и после того, как она «выговорена», «исчерпана». Несмотря на свое преображение (через литературу), она знай себе грешит по-старому, ибо с точки зрения духа всякое действие – грех…»

Как же был прав Томас Манн! Проблема с писателями в том, что они пытаются ухватить и выразить события жизни посредством своего творчества в надежде, что стоит им изложить их на бумаге, как эти события уже не повторятся. Такая надежда вырастает из уверенности, что писательство и чтение заставят нас осознать, что все события в жизни – греховны. Но истина в том, что все кажется греховным, когда осмысляется с точки зрения духа, и тем не менее, мы все бессильны, не способны помешать реальности идти своим чередом. И мы, люди, обречены вечно наблюдать за деградацией и утратами, случающимися в реальной жизни.

Вот как складывается дальше жизнь его семьи.

Спустя три месяца после преступления (совершенного в начале декабря 2008 года) Майтри все еще продолжал вести обычную жизнь. Каждый день он ходил на работу, и казалось, после той трагической ночи он как-то повзрослел. А потом в один прекрасный день он получил известие от прокурора: против него был подан иск. В сопровождении матери, жены и старшего брата Майтри появляется в местном суде. Адвокат Майтри клятвенно обещает биться за него, настаивая, что Майтри совершил преступление в состоянии аффекта, потому что перед этим истец напал на его мать. Он постарается добиться смены статьи с покушения на убийство на менее суровую статью о физическом нападении.

Он (старший брат) входит в зал заседаний вместе с остальными, и им сообщают назначенную дату суда. Зал довольно маленький и переполнен людьми, и нескольких шагов не сделать. Можно только сидеть или стоять. Хуже того, в на площади не более тридцати квадратных метров толпятся участники других судебных слушаний. От этого зал суда напоминает комнатушку в трущобах.

Этот зал разительно отличается от величественных и внушающих благоговение судебных залов, какие он видел в иностранных фильмах.

Никто, включая и Майтри, не мог себе представить, что после оглашения даты судебного заседания на Майтри наденут наручники. Его уводят в тюрьму, расположенную внизу под залом. День сегодня очень жаркий, и семье не остается ничего, кроме как слоняться перед тюрьмой до полудня, когда им будет позволено снова повидаться с Майтри.

Мать ушла купить сыну кое-какую новую одежду, сандалии и что-нибудь поесть, а он, старший брат, спрашивает у адвоката, что им теперь делать. Тот советует внести за Майтри денежный залог. Поскольку его обвинили в покушении на убийство, им придется заплатить по меньшей мере сорок тысяч батов наличными или ценными бумагами. Он выслушивает адвоката и замирает в полном недоумении: где же им взять такую огромную сумму?

И снова мать становится для Майтри доброй феей. Проведя три ночи в тюрьме, он освобождается под залог. Мать попросила помощи у соседки, которая согласилась использовать свое свидетельство о владении землей как залог для Майтри. И мать теперь в долгу перед этой соседкой, благодаря кому Майтри получил временную свободу.

Через восемь месяцев, в конце 2009 года, проходят слушания в суде: три дня подряд допрашивают свидетелей обвинения и защиты. Свидетели истца рассказывают о поведении обвиняемого, в их числе полицейский, который возбудил дело, и врач, оказавший Таю первую медицинскую помощь. За ответчика свидетельствуют только члены его семьи, что осложняет его задачу опровергать предъявленные обвинения.

Он, старший брат, присутствует на судебных слушаниях, которые длятся с утра до раннего вечера. Он замечает, что в середине дня судья, которому приходится не только выслушать показания, но и подвести итоги выступлений адвоката и прокурора, начинает выказывать признаки утомления. Придвинув микрофон поближе к губам, судья резюмирует прения, прибегнув к малопонятному юридическому жаргону; тем временем сидящий прямо под судейской скамьей стенографист фиксирует все произносимое. Нельзя сказать, что процесс протекал гладко, на самом деле все шло довольно туго, и с приближением вечера судья, как ему показалось, совсем заскучал, выслушивая одни и те же вопросы адвокатов, пытавшихся понять, насколько правдивы показания свидетелей.

Единственное, что хоть немного напомнило ему судебные заседания, показанные в иностранных фильмах, – это фигура прокурора. Допрашивая свидетелей защиты, он повышает голос. Всем своим поведением он показывает, что смотрит на них свысока, не скрывая попыток высмеять, запугать и унизить их. Это все делается намеренно, чтобы судья увидел, насколько свидетели защиты ненадежны и не заслуживают доверия. Он замечает, что жена Майтри чересчур разнервничалась, отвечая на вопросы прокурора. Он передразнивает ее и старается сбить с толку, придумывая каверзные и вводящие в заблуждение формулировки. Его стратегия работает, и Сомчай сильно волнуется и путается в ответах. Ее голос дрожит, она говорит сбивчиво и ошибается. Прокурор, похоже, не испытывает к ней никакого сочувствия, несмотря на то что она уже на большом сроке беременности.

Увиденное возмущает его до глубины души. Он видит, что эти люди, которые не имеют ни малейшего отношения к ужасному событию, корчат из себя экспертов, а правда в том, что все они – судья, адвокаты – совсем позабыли о самом происшествии, направив всю свою энергию на то, чтобы показать присутствующим, какие они умные и знающие… Они лишь участники этой юридической игры в шахматы, и истец, и ответчик, и свидетели – всего лишь пешки, которые игроки передвигают по доске, чтобы хвастливо продемонстрировать зрителям, как хорошо они разбираются в этой игре.

Его мать, однако, ведет себя совсем не так, как Сомчай, когда прокурор своими вопросами пытается загнать ее в угол. Его зычный голос не может ее запугать, а когда он ее передразнивает, она огрызается, отвечая на какие-то вопросы вызывающе и агрессивно. Хотя такое поведение помогло матери почувствовать себя немного увереннее, в итоге оно отнюдь не сыграло им на руку. Мать угодила в западню, расставленную прокурором, распалившись и не сумев сдержать эмоции. А это дало прокурору повод заявить, что она-то и была причиной случившегося преступления, ибо подтолкнула сына к покушению на убийство.

В зале суда вашу судьбу передают тем, кто сгибает и корежит ее, а потом снова возвращают вам.

Конечно, задача адвоката защиты – убедить суд согласиться с его доводами. Однако он видит, что адвокат его брата выступил неудачно. Тем не менее адвокат излучал уверенность в себе, беседуя с Майтри, с его матерью и с ним самим, уверяя их, что сможет легко опровергнуть все пункты обвинения. Возможно, так он пытался убедить их, что надежда есть, хоть на самом деле никакой надежды не было. И конечно, отчаявшиеся люди хватаются за любую соломинку, будь она реальная или воображаемая.

Однако вот на чем сходятся обе стороны. Прокурор информирует их, что истец готов снять все обвинения против ответчика, если ответчик согласится оплатить все расходы на лечение истца. Поскольку это уголовное дело, со снятием обвинений оно закрыто не будет, и его рассмотрение будет продолжаться до тех пор, пока суд не вынесет приговор. Тем не менее, если Майтри согласится оплатить все медицинские расходы, он сможет рассчитывать на более мягкий приговор.

Майтри был всего лишь неквалифицированным рабочим. Зарабатывал он немного, в месяц его расходы составляли каких-то три тысячи батов. И по условию, предложенному прокурором, Майтри должен оплатить все медицинские расходы своей жертвы до того, как суд вынесет ему приговор, то есть в течение полугода. Он, старший брат, не понимал, как Майтри сможет оплатить сумму в сто тысяч батов в установленный срок.

Это же его младший брат, тот, что вечно клянчил у матери деньги на выпивку. И вот он просит денег, чтобы купить себе свободу. Матери пришлось обратиться к соседке, чтобы та помогла ей забрать сына под залог, а сам он должен был оплатить услуги адвоката. Теперь же они общими усилиями должны помочь ему покрыть больничные расходы до вынесения приговора. Еще он вспоминает, что адвокат говорил о своем гонораре в пятьдесят тысяч батов: и это только за участие в суде низшей инстанции, если дело будет передано в апелляционный суд, ему придется заплатить еще больше. И он не может понять, как позволил втянуть себя в эту передрягу.

В день вынесения Майтри приговора он молит о самом легком наказании для брата из возможных. Он не сомневается, что Майтри придется отсидеть в тюрьме значительный срок, чтобы искупить совершенное им преступление, но надеется, что этот срок составит меньше десяти лет. Он видит, что Майтри взялся за ум, повзрослел, особенно после того, как Сомчай родила девочку, которую назвали Майя. Майтри стал отцом, и это, кажется, укрепило в нем чувство ответственности. Он приносит малышку с собой в суд провинции, и когда глядит на нее, его глаза светятся любовью и тревогой. Искренняя любовь Майтри к малютке дочке не вызывает у него сомнений.

В тот день Тай и члены его семьи в суд не пришли. Может быть, они не хотят знать, какой приговор вынесут Майтри. Тай уже полностью восстановился после ранения, сломанные кости нижней челюсти вправили на место, и они нормально срослись после удара мачете. Но даже при том, что Тай остался жив и здоров, нельзя отрицать, что Майтри мог его убить, и этот факт мог оказать большое влияние на приговор, который очень скоро должны были вынести.

За совершенное преступление Майтри приговаривают к десяти годам. На него снова надевают наручники, и полицейский уводит его к задней двери зала суда: через эту дверь осужденных разводят по камерам.

Судья нашел доводы прокурора убедительными, в отличие от контраргументов, представленных защитой.

Майтри получает полный срок, невзирая на то, что полностью оплатил медицинские расходы потерпевшего. Судья заявил, что платежные документы не поступили к нему вовремя, так как дело Майтри было направлено в центральный суд, где его изучили, вынесли приговор и вернули обратно в суд тянгвата Сарабури. Судье осталось только зачитать вынесенный центральным судом приговор. Хуже того, после оглашения приговора судья говорит Майтри, что если тот желает его смягчить, следует чуть позже подать апелляцию. Это значит, что тогда дело Майтри будет передано в апелляционный суд – как того и хотел адвокат Майтри, как и предполагала с самого начала эта смехотворная судебная процедура.

Судья также информирует Майтри, что ему требуется получить письменное подтверждение истца, что тот получил от него оплату медицинских расходов, прежде чем начнется процедура подачи апелляции с целью снизить срок тюремного заключения.

Он вспоминает тот день, когда пришел к Сангван, жене Тая, чтобы извиниться за брата и сообщить ей, что их семья возьмет на себя все медицинские расходы. В его памяти снова возникают сказанные ею слова:

– Мне не нужны ваши деньги! Я хочу, чтобы он сгнил в тюрьме. Если я приму от вас деньги, твой брат получит поблажку в суде. Я не дура, ты не сможешь меня купить!

Да, та семья хотела, чтобы Майтри получил по возможности самый долгий тюремный срок, вот почему, видимо, они и не приехали получить деньги за медицинские расходы в день, согласованный прокурором и адвокатом защиты в присутствии судьи. Они решили забрать деньги после оглашения судьей приговора.

Так оно и должно было случиться. Так всегда и бывает, когда человек наносит физическое увечье другому человеку без всяких на то оснований. Из этого исходит суд, вынося свое решение. Суд принимает во внимание только факты, явленные в фотографиях, словах, написанных или произнесенных – особенно теми, кто заслуживает доверия. Все эти детали доводятся до сведения судьи, который доминирует на сцене, где нет места реальной жизни.

Суд нашел заявление, озвученное адвокатом защиты, неубедительным. Если верить адвокату, до совершения преступления Тай каждый день провоцировал мать обвиняемого, называя ее дурой, неграмотной деревенской теткой из Исана, которая отписала ему половину своей земли. И когда Тай попытался заявить свои права на землю, мать ему отказала. Тай нанял адвоката, чтобы тот помог ему составить иск против нее, а позднее купил земельный участок рядом с ее землей, надеясь максимально отравить ей жизнь, проделывая всякие гадости: запуская на полную мощь механизмы в своем гараже, сливая грязную воду на ее землю, нападая на ее собак. Короче говоря, его мать и вся семья натерпелись от Тая. А потом Тай стал швырять во двор матери фейерверки, один за другим, покуда мать не взбеленилась и, не сумев сдержать гнев, побежала к нему и начала в ярости кричать на него. В ответ он ее толкнул, а Майтри, который шел за матерью по пятам, напал на Тая с мачете, свалив его на землю.

Суд же решил, что Майтри применил чрезмерное насилие.

Действия Тая, возможно, носили провокационный характер, но они не угрожали ничьей жизни, так что внезапная вспышка эмоций Майтри не была оправданна. Суд также заявил, что семья подсудимого вполне могла бы выдвинуть обвинения против Тая за его провокации, но поскольку они не прибегли к юридической помощи, им некого винить, кроме самих себя.

А, так вот как они должны были поступить? Виданное ли это дело, чтобы деревенский житель пошел в полицию с жалобой на то, что он подвергся словесным оскорблениям? Думаете, полиция отнеслась бы к этому делу серьезно – или они просто рассмеялись бы жалобщику в лицо? Скорее всего, полиция не отнеслась бы к деревенскому жителю как к человеку, обладающему достаточным чувством собственного достоинства, которого можно оскорбить, и скорее всего посоветовала бы деревенскому жителю возвращаться восвояси и решить этот конфликт самостоятельно.

Даже если бы полиция согласилась заняться такой жалобой, следующим шагом стала бы долговременная и дорогостоящая юридическая процедура с участием адвокатов и судов. Деревенский житель оказался бы ввергнутым в мир закона и порядка, где никому ничего другого не остается, кроме как полагаться на юристов-профессионалов. Этот мир – шахматная доска, и на ней существует лишь одна группа людей, обладающих достаточными знаниями и опытом, чтобы играть в нее и овладеть этой игрой, точно ремеслом.

«Таков порядок вещей», – говорит он себе.

– Пускай идет в тюрьму, мама, – говорит он матери.

– Если бы я знала, что ему предстоит так долго сидеть в тюрьме, я бы посоветовала ему просто убить этого ублюдка, – говорит мать.

13 августа 2011 года

В течение первой недели, которую Майтри провел в тюрьме, его старшего брата терзали жуткие мысли. Размышления о том, что Майтри утратил свободу, и о его жизни в качестве заключенного тяжким бременем легли на душу его брата. Тем не менее это же не он сидел в тюрьме; и по прошествии первой недели мысли о Майтри стали тревожить его куда меньше. Месяц пролетел быстро и без проблем, а скоро прошел и год.

Вначале мать и Сомчай навещали Майтри три-четыре раза в неделю, стараясь, чтобы он ни в чем не нуждался и чтобы у него были необходимые вещи: сандалии, одеяла, сигареты, даже деньги на карманные расходы. Вначале Майтри плакал всякий раз, когда видел их, и просил Сомчай приносить с собой дочку, на которую ему хотелось посмотреть. Это единственное, что ему нужно, уверял он. По прошествии месяца частота их визитов сократилась до нескольких раз в месяц, потому что Майтри приспособился к тюремной жизни. И его матери уже не надо было снабжать его всем необходимым. Единственное, о чем она его предупреждала во время своих посещений, так это чтобы он не имел дела с наркотиками, а иначе он упустит шанс сократить свой тюремный срок.

Сам он ни разу не навещал младшего брата в тюрьме, но мать часто ему звонила и рассказывала, как дела у Майтри. Он обещал ей, что обязательно съездит к брату, но не ездил. Он просто просил мать и Сомчай передавать Майтри привет, если тому это нужно.

Как-то в конце августа прошлого года мать позвонила ему и сообщила, что Майтри просит их отозвать апелляцию на приговор, потому что считал ее бесполезной и хотел отсидеть в тюрьме полный срок. Он не хотел быть освобожденным только чтобы потом снова попасть в тюрьму. По словам Майтри, апелляция, казавшаяся ему напрасной, к тому же лишала его права на помилование, которые происходили ежегодно с большой помпой и в торжественной обстановке. После телефонного разговора с матерью он позвонил адвокату и спросил его совета, тот ответил ему, что если суд одобрит апелляцию, то смягчение приговора Майтри окажется куда более значительным, чем он мог бы получить через ежегодное помилование. Позже он рассказал об этом матери, чтобы та могла передать эти слова Майтри во время своего очередного посещения. Однако когда мать снова ему позвонила, она сказала, что Майтри мало верит в то, что суд удовлетворит его апелляцию, а если апелляцию отвергнут, его срок вообще никогда не сократят.

Он был немало раздражен позицией младшего брата. Он приложил массу усилий, чтобы помочь Майтри с апелляцией, но тот не только не оценил эти усилия, а даже счел их попыткой усугубить строгость его наказания. К концу 2010 года стало совершенно ясно, что семья возложила на него вину за все то, что он сделал для помощи Майтри. Мать в телефонном разговоре даже сказала, что из-за него Майтри потерял право на помилование, которого заслуживал. Она хотела, чтобы он обратился к адвокату с просьбой немедленно отозвать апелляцию. И еще она добавила, что раз не он сидит в тюрьме, он понятия не имеет, каково это – день за днем проводить за решеткой. В тюрьме сидел Майтри, и если он просит сделать что-то конкретное для пересмотра его приговора, нельзя ему отказывать в этом.

– Майтри говорит, тебе хочется, чтобы он оставался в тюрьме как можно дольше, – сказала мать.

– Как ему в голову пришла такая извращенная идея? – повысил он голос. – Он действительно так думает?

– Это потому, что ты никогда не смотришь на вещи с его точки зрения, – заметила мать. – Ты никогда его не слушаешь и не учитываешь его желаний!

Как же он, интересно, мог слушать таких, как Майтри, кто сам не в состоянии сказать, что для него лучше?

А потом как-то в июне 2011 года всех свидетелей процесса вызвали в суд ответить на ряд вопросов, которые могли бы помочь суду поделить земельный участок между заинтересованными сторонами. Первопричиной ужасной катастрофы, выпавшей на долю его семьи, был конфликт из-за этого крошечного земельного участка, приведший к появлению и вторжению к ним соседа Тая. Для него, старшего брата, этот парень был кармическим кредитором семьи, непрошеным сутягой из их прошлых жизней. С того самого дня, как ему было позволено поселиться на их земле, он стал вращать колесо их судьбы, денно и нощно причиняя его семье ужасные страдания.

В тот день Майтри, Тай и он должны были вместе явиться в суд, так как все трое являлись владельцами земли. Свидетели от его семьи и от Тая также были в суде. Его семья боролась за землю на основании прав проживания и активного использования земли. А Тай настаивал на праве владеть этой землей на основании официального документа о купле-продаже.

Суд продолжался три дня, и в нем Тай был истцом. (И снова Тай играл роль кармического кредитора, определявшего судьбу его семьи, и именно из-за Тая слово «истец» потом будет преследовать его до конца жизни.) Первая часть слушаний, когда Тая вызвали и допрашивали, длилась полтора дня. Сначала судья попытался побудить стороны вступить друг с другом в переговоры и прийти к компромиссу. По словам судьи, ему было известно, что земельный конфликт вызвал сильные трения между семьями, что именно он спровоцировал нападение Майтри на Тая, повлекшее тюремное заключение первого.

Речь судьи напоминала ему день суда над Майтри, когда того приговорили к десяти годам тюрьмы. В тот день судья не принял во внимание земельный конфликт, и ему казалось, что с его семьей он обошелся несправедливо. Вот почему он упорно отказывался вступать в переговоры. Он сам был удивлен своей реакцией, поскольку раньше уже пытался достичь компромисса с семьей Тая. Возможно, потому, что Майтри уже получил максимальный срок, на который и надеялись Тай и его семья, он более не считал для себя необходимым оставаться с ними в дружеских отношениях. И суд продолжался.

В последний день заседаний Майтри привели из тюремной камеры, и он предстал перед судом. Он был в бледно-красной тюремной робе, в кандалах. После суда полицейский отвел его к тюремному грузовику, на котором его доставили обратно в тюрьму. Майтри не сказал ему ни слова. Более того, он даже на него не взглянул. Несмотря на это, он не слишком расстроился из-за холодного приема Майтри.

В день, когда суд вынес решение по их делу, небольшой зал заседаний был набит битком, поскольку много других людей дожидались там своих приговоров. Все выглядели одинаково: нервничали и тревожились, думая о положительных и отрицательных вариантах приговоров, которые суд вот-вот должен был огласить. Он мало чем отличался от прочих. И думал, каким мог быть наихудший для его семьи вердикт. Он сказал матери, что если суд обяжет их разделить участок пополам (половина его семье, и половина – Таю), им придется с этим смириться, так как это решение суда будет окончательным. По словам его адвоката, вполне достаточно было одного его присутствия на вынесении решения, поэтому они не обращались за разрешением отпустить Майтри из тюрьмы, чтобы тот присутствовал в тот день в зале заседаний.

Когда судья воссел на свою скамью и стал зачитывать решение, он пришел в замешательство. Он не поспевал за словами судьи. Постановление было длинным и слишком официозным, а само решение уместилось в самом его конце. Слушая, он нервничал все больше и больше. Все выглядело не слишком хорошо для его семьи, особенно когда судья отметил, что конфликт едва ли разрешится даже после раздела земли между двумя тяжущимися сторонами. А все из-за того, что истец и ответчик жили по соседству, и в будущем между ними вполне мог вспыхнуть новый конфликт. Поэтому раздел земли не устранит корень проблемы, которая заключалась в том, что одна сторона отказывалась уступать другой.

Принимая во внимание все эти обстоятельства, суд решил, что спорная земля будет выставлена на аукцион, а вырученные от продажи средства поделены между сторонами в равной пропорции.

Когда он услышал вердикт, у него упало сердце. Неужели это и впрямь наилучшее решение, которое суд мог предложить его семье? Они так долго жили на этой земле, и теперь их лишали дома. Их судьба была решена этим вердиктом, или, точнее сказать, по этому вердикту судьба вынуждает их покинуть эту землю.

Он не хотел никаких денег от аукциона. Это все равно небольшая сумма, никак не влияющая на их жизнь. Он хотел, чтобы эту землю вернули его матери и брату – ведь в эту землю вросла история его семьи. Ему не хотелось создавать новые воспоминания на новой земле. Он взглянул на семью Тая и заметил, что они не выказывают никаких эмоций. Тай владел участком, примыкавшим к спорному, так что ему или членам его семьи надо было только сделать шаг-другой и оказаться на своей земле. А куда пойдут его мать и брат? Его сердце кричало от боли, и он посмотрел на мать, чье лицо явно выдавало переживаемый ею шок. Ее глаза в ужасе бегали, но само лицо застыло, словно парализованное. Точно такое выражение возникло на ее лице, когда он кричал ей, что не торопится продавать свою часть земли и что лучше ей продать свою долю, если ей так нужны деньги. То, что произошло тогда в земельном управлении, стало потом материалом для его рассказа, в котором описывалась вымышленная ситуация, когда протагониста в конечном счете принуждают к совершению сделки. В рассказе он сравнил действия персонажа, сжавшего в пальцах ручку и поставившего свою подпись под документом о передаче прав на землю, с взрывом утеса, за чем последовало строительство цементных заводов и наступление индустриальной эры. Появление заводов знаменовало пришествие новых реалий жизни, которые сокрушили местные сказания, истории и воспоминания, обратив их в цемент, кафельную плитку, гипсокартонные панели, сантехнику для ванных, добычу угля и других источников энергии – все то, что требуется для оснащения нового дома. Дух земли с грохотом извлекается наружу и уничтожается с целью создания новых воспоминаний.

Таковы были идеи, которые он хотел передать в своем рассказе. В нем описывались события, не имевшие места в реальной жизни, но их присутствие в сюжете служило своего рода дурным знамением. Он словно позаимствовал эти вещи у будущего, чтобы использовать их в рассказе, и это заимствование имело свою цену – ту, что ему пришлось заплатить семь лет спустя. История повторяет себя, а художественная литература может быть переложением реальной жизни. Но иногда реальная жизнь становится, в большей или меньшей степени, переложением прозы, как в тот день, когда он, словно завороженный, стоял в зале суда после оглашения вердикта. Судья сказал ему, что он может сесть, но он так и оставался стоять до тех пор, пока судья не покинул свою скамью, и другой судья не приготовился уже занять его место, чтобы зачитать вердикт по другому делу. Другие истцы и ответчики в людном зале сновали туда-сюда, и тогда он понял, что ему надо покинуть зал заседаний, так как слушание их дела завершено. Все произошло очень быстро, и уже было поздно жаловаться, хныкать или возражать. Судья, ведший их дело, исчез, и ему пора было перестать привлекать к себе внимание и позволить другим истцам выйти на авансцену.

Потом он увидел, как перед ним положили двухстраничный документ. Адвокат пододвинул бумаги к нему вместе с ручкой. Это был текст вердикта, и он должен был его подписать, чтобы подтвердить свое согласие с решением суда по их делу.

Он взял ручку и поставил подпись.

Вчера он получил от Майтри письмо, посланное ему из тюрьмы. Он подозревал, что письмо было вскрыто и прочитано тюремными чиновниками. Он открыл конверт и нашел внутри клочок бумаги с кратким посланием от руки:

Я пишу это в слезах.

Я даже не знаю, стоит ли мне помнить или забыть, что когда-то у меня был такой брат, как ты.

Все это из-за тебя! Все из-за тебя!

Надеюсь, что за оставшееся мне в тюрьме время я смогу забыть тебя. Я мечтаю стереть все воспоминания о тебе. Пожелай мне в этом удачи.

Послание Майтри было сумбурным и очень эмоциональным. Вполне вероятно, что он был пьян, когда писал эти слова. Если так, то это лишь доказывает, что невозможно изменить предназначения людей, даже если посадить их в тюрьму.

Папка 5

Рождение и существование Майи

Образы

Время, каким мы его знаем, состоит из прошлого, настоящего и будущего. Однако знать, в какой точке мы находимся, – это совсем другое. Многие люди пребывают в прошлом, в то время как другие одержимы фантазиями о будущем. Стоит ли удивляться, что лишь немногие из нас живут в настоящем? Я говорю об эмоциях. Очень часто эмоции подталкивают тело к действию. В иных ситуациях эмоции игнорируют тело, которому они принадлежат, дрейфуя туда, куда хотят направиться, – в точку между прошлым и будущим, оставляя тело чахнуть в настоящем.

Люди очень мало живут в настоящем. Их жизни недостает непрерывности, их жизнь разорвана, как пунктирная линия, которая тускнеет и размывается на свету. Вот почему жизнь и учение Будды столь изумительны. На протяжении всей жизни он чертил точную и непрерывную линию, наполняя настоящее – осознание каждого быстротечного мгновения – полнотой мысли, постигая и сохраняя каждый момент и каждое действие. Его жизнь вращалась вокруг тела, не позволяя эмоциям отвлекаться на прошлое и будущее. Учение Будды обладает величественным смыслом, потому что оно возвращает человека в настоящее. Его поучения звучат просто, обыденно: они могут казаться тем, что в силах осмыслить любой желающий, но одних знаний тут недостаточно. Нужна еще и практика. Практика – это все: вот почему так много знающих людей продолжают жить в прошлом и мечтать о будущем, в то время как их настоящее лишено точности и непрерывности.

Я тоже начала с размышления. В этот самый момент мысли являются мне, формируя массу – субстанцию, – обретающую форму. Медленно я возвращаю свои мысли обратно в настоящее, обретая ощущение собственного тела.

Я стою у окна, рассеянно глядя через стекло на хаотичный пейзаж передо мной: бескрайнее поле, высохший пруд. Вдалеке виден заросший сад и дома, разбросанные по ландшафту. Дома выстроены из кирпичей и цемента. А крыши сложены из ярких цветных плиток и листов гофрированного железа. В одних домах двери и окна стеклянные, в других – вырезаны из материала, напоминающего древесину. В наши дни дома редко строят из настоящего дерева – в том числе и мой. Я стою босыми ногами на кафельном полу. Стол, комод, кровать и шкафы у меня все собраны из готовых панелей, которые изготовлены не из настоящего массива, но из фанеры и других материалов вроде жаропрочного пластика и ламината – того, что может позволить себе почти любая обычная семья.

Я стою перед окном в своей спальне, обставленной предметами из прошлого – моего далекого прошлого, – там и здесь старые фотографии и детские безделушки. Всякий раз, когда я возвращаюсь сюда – в мою спальню, в свой родной дом в Кэнг Кхое, – сырой затхлый запах минувшего кидается на меня, словно пес, долго дожидавшийся приезда хозяина. Может быть, я придумываю, может быть, это всего лишь запах шариков нафталина в шкафах и заброшенных углах заброшенного дома. Шарики нафталина пахнут по-особенному, их запах смешивается с ароматами предметов прошлого. Нюхая эти нафталиновые шарики, мы нюхаем и прочие впитавшиеся в них запахи. Хотя, по-моему, иные запахи прошлого не такие едкие, как запах нафталина.

Я приезжаю в родной дом всего раз или два в году, во время летних каникул. Я учусь в университете в тянгвате Накхон Патхом, специализируюсь в области образования. Через несколько месяцев, в 2029 году, мне исполнится двадцать.

Так что вот вопрос: как я оказалась здесь, у окна в своем родном городе, и здесь пребываю в созерцании? Почему я выбрала именно это место? (Бывают моменты, когда наши поступки становятся тайной для нас самих. Мы можем верить в сверхъестественные силы: знамения, шестое чувство или в любые другие труднообъяснимые вещи. Иногда, когда нами овладевает соответствующее настроение, мы можем ссылаться на эти вещи, чтобы ничего не объяснять самим себе. А в других ситуациях мы можем действовать, подражая какому-то образу, запрятанному глубоко в нашей памяти. В таких случаях я люблю считать себя Терезой из «Невыносимой легкости бытия»[73]. Или это Томаш смотрит в окно, размышляя над прошлой жизнью и жизнью, которая ждет его в будущем?) Окно закрыто, но от одного вида солнечных лучей на улице я согреваюсь изнутри. Мне не слишком жарко, но я все равно подвязываю волосы в пучок на затылке, чтобы немного охладить шею. Домой я вернулась спонтанно. Мое тело капризничало из-за начала месячных. Кроме того, в этот день я полностью порвала с ним. Слова все еще звенят у меня в голове: «Давай расстанемся!» – сказала я, а потом попросила его выйти из моей комнаты и захлопнуть за собой дверь, чтобы я смогла побыть одна.

Я сложила одежду и все необходимое в сумку и приехала сюда. Сюда меня затолкало прошлое, чтобы я встретилась с другим прошлым, тем самым, что бросилось на меня, точно обрадованный пес. Я стою у окна, а прошлое обступает меня со всех сторон, как будто я хозяйка нескольких собак, которые все сразу хотят меня обнюхать и облизать, а мне остается лишь стоять, не шелохнувшись, и делать вид, что мне до них нет дела. Если бы прошлое и вправду было сворой собак, то большинство из них рано или поздно утратили бы ко мне интерес, а остались лишь немногие. Они бы улеглись подле меня, в нескольких шагах. Но при малейшем моем движении они бы распахнули глаза – они же всегда начеку, всегда на взводе. Такого прошлого нам следует опасаться.

Вы можете спросить, почему мои размышления начинаются с прошлого, настоящего и будущего. И к чему все эти отсылки к Будде? Да потому что на эти темы мы недавно вели жаркие дебаты. «Мы» – это я и мой возлюбленный. Он учится в том же университете, но на другом факультете.

Он красивый, высокий, худощавый. Меня покорили его заботливость, его ласковые слова, чувство юмора. Он не склонен к задумчивости, но любит бравировать своим твердым (хотя и слегка зашоренным) мнением. Честно говоря, что бы я тут ни наговорила, он самый обычный парень и мало чем отличается от многих других. Мне было легко купиться на его сладкие речи и чувство юмора в первые несколько месяцев наших отношений, но все стало постепенно меняться после того, как мы начали вместе спать. Его больше не интересовало мое мнение: хуже того, он вел себя так, будто мои слова были кинжалами в его ушах. И он терпеть не мог, когда я сидела молча и думала. Это его раздражало. Словно заставляло его чувствовать себя ущербным любовником. И когда все дошло до этой точки, тут я и поняла: вот в чем дело. Он думает только о себе, заботится только о себе. Ведь почему иначе его так огорчало, что я просто сижу, погрузившись в молчание, в размышления?

За неделю до конца семестра мы все еще с восторгом предвкушали возможность проводить вместе много времени. А потом, мало-помалу, начали происходить мелкие, казалось бы, стычки, словно чернильные брызги на влажном листе бумаги (я использовала именно эти слова, чтобы объяснить ему нашу проблему, а он счел их невыносимо старомодными, не говоря уж о том, что от моей метафоры у него мурашки по коже поползли), и в конце той недели он брякнул, что собирается принять постриг в монахи.

– Когда? – спросила я.

– На следующей неделе.

– Но это совсем скоро. Почему ты мне раньше не сказал?

– Этого хочет моя семья.

– Ты больше не хочешь, чтобы мы были вместе?

Его лицо исказила недовольная гримаса, словно ему не понравилось, что я задаю вопросы, и он начал сыпать массой невразумительных доводов, почему ему надо стать монахом.

Он стал объяснять, что этот этап должен пройти каждый мужчина из уважения к своим родителям и в силу давней традиции. Получив образование, мужчина должен принять монашество, а потом жениться. Таковы стадии жизни. Среди прочего, он сказал, что старался продемонстрировать мне понятие мужских обязанностей. Чтобы убедить меня, он прибег ко множеству императивных форм, повторяя «должен» и «обязан».

– Но сам-то ты хочешь быть монахом? – задала я вопрос, на который очень хотела узнать ответ.

Но вопрос был неправильным. Он снова недовольно поморщился. Дело не в моих желаниях, ответил он, а в долге.

– Когда родители дают тебе шанс проявить такого рода добродетель, порочно отказывать им в этом.

Неправда, подумала я. Он просто нашел повод отдалиться от меня; ничего не скажешь, повод великолепный.

– А кто понесет подушку во время церемонии?[74] – поинтересовалась я. У меня не было никакого желания стать этим человеком. Я спросила его только потому, что была крайне разочарована. И хотела его поддеть.

– Ты можешь понести, если хочешь.

И это был лучший ответ, который он мог дать? Я так и видела воображаемую картину – ту, в которой не было меня. Я была оскорблена, потому что он произнес это таким тоном, словно его заставили. «Ты можешь понести, если хочешь».

Умоляю! И это слова юноши о том, что он собирается принять на себя бремя монашеского долга, юноши, собирающегося стать «настоящим мужчиной»!

Так вот куда поворачивала эта дорога. Таков был выданный нам сценарий. Кто-то хороший, кто-то плохой. Он слишком слаб, чтобы играть роль демона Мара[75], подумала я. Слишком слаб, чтобы принять свое поражение. И я позволила ему играть хорошего парня!

– Я не хочу ее нести. Делай что хочешь. Ко мне это все не относится, – сказала я.

– А, вот так, значит, – вот и все, что он сказал, глядя на меня с презрением, как будто видит меня впервые и я кажусь ему плохой, порочной.

Но вот что я скажу! Ты хороший только потому, что я тебе позволила им быть.

Он глубоко вздохнул, чтобы успокоиться. Мне больше нечего было ему сказать, и я пошла домой.

Он исчез на пару дней, а потом появился у моего дома днем. Робко постучал в дверь. Я молча впустила его внутрь.

– Я хочу принять постриг, чтобы жениться на тебе.

Вот какое объяснение он придумал, исчезнув на два дня? Неужели он и впрямь думал, что я хочу выйти замуж – и именно за него? Неужели он думал, что от его слов у меня подогнутся коленки? Он подошел ко мне ближе и притянул в свои объятья. Давай пофантазируем, сказал он. Я люблю тебя, сказал он. Потом он начал медленно меня ласкать, снял с меня рубашку, расстегнул пуговицы на моих штанах. Я не проронила ни слова. Я просто позволила ему действовать. Через минуту он остановится, подумала я. Но он не остановился. Он продолжал, хотя у меня были месячные. Он не остановился, пока не кончил в меня. Мне было больно. Больно тянущей, режущей, ноющей болью.

Кончив, он ушел в ванную одеваться. Когда он вышел, я сказала ему:

– Давай расстанемся.

И еще я велела ему уйти.

– Уходи! Убирайся из моей жизни!

Что он и сделал.

Ко мне он пришел лишь затем, чтобы на полную вкусить последние дни светской жизни. В этом я не сомневаюсь.

Воплощения

Десять минут я смотрела на отпечаток ноги Будды в Храме отпечатка стопы Будды. Я решаю покинуть мондоп и обойти территорию храма. Можно было бы сказать, что меня привела сюда таинственная сила. Живя в родном городе, я и не задумывалась прийти сюда, но вернувшись чужачкой (кем-то, кто больше в родном городе не живет), сразу почувствовала побуждение заглянуть в храм. Мне показалось, что это импульс туристки, не местной жительницы.

Я фотографирую храм с самых разных ракурсов, чтобы потом отредактировать и загрузить на свою страничку. Я также воспользовалась возможностью сделать пожертвование, оставив подношения для монахов и с помощью других вещей в храме. Совершив полный круг, я останавливаюсь около тропы, ведущей к мондопу, любуясь тем, что считается популярной туристической достопримечательностью. Ты волей-неволей фотографируешь живописные виды, и хотя их уже несчетное количество раз снимали раньше, ты не перестаешь их запечатлевать.

Я сажусь в тени, чтобы полюбоваться ступенями. Сколько таинственности в подобной силе, думаю я. Сначала я порвала с человеком, который собрался принять постриг, а теперь вот сижу перед храмом. Это не тот храм, в чьи монахи он собирается быть посвященным, но храм в моем родном городе – храм, который я, кроме того, посещаю впервые в жизни. Есть нечто необъяснимое в этой загадочной силе. Такое ощущение, что я сама привела себя сюда – в место, где мне нужно было появиться по сценарию, – чтобы медленно, постепенно заметить кое-что еще, выползающее на поверхность. Вот что я чувствую, сидя в тени деревьев, слыша некий голос, некий древний голос, звучащий внутри меня: «Попросите родителей свозить вас туда, и сами все увидите!»

У подножия ступеней, ведущих к мондопу, где покоится отпечаток стопы Будды, установлены четыре изваяния пятиголовых нагов. Золотые тела блестят в солнечных лучах, и я внимательно их разглядываю. Лестницы с подобными изваяниями можно увидеть практически во всех храмах, не только в Таиланде, но почти во всех странах АСЕАН[76], где господствующей религией является буддизм. Согласно истории буддизма, нага однажды преобразился в человека в попытке быть посвященным в монахи, но Будда был способен увидеть нагу сквозь человеческое обличье и заявил, что звероподобные существа не могут принять монашество. С тех пор утвердился обычай спрашивать у того, кто собрался стать монахом, человек он или нет. Как гласит предание, нага признался, что хотел стать монахом, дабы высвободиться от презренного тела, которое он получил при рождении, и Будда сжалился над нагой. Он поручил наге охранять убосот, главный зал храма; ибо это был быстрейший способ избавиться от своей низменной природы и стать человеком. Вот так, гласит предание, и появились изваяния нагов у лестницы храма.

Более поздние сказания говорят, что нага, коему было запрещено жить как монаху, умолил Будду, чтобы его имя использовалось в отношении того, кто собирался принять монашество, – вот почему мужчин, готовящихся стать монахами, называют нагами.

Будучи женщиной, я лишена возможности стать монахиней, но хотелось бы узнать, известны ли все эти сказания мужчине, который собирается принять монашество. То есть без обид, но я правда не верю, что он их знает. Люди, имеющие возможность и привилегию совершить определенные поступки и стать кем-то особенным, обычно принимают это как должное, а вот люди вроде меня готовы часами докапываться до причин, почему их этих привилегий лишают.

Покуда я сижу там, подхлестываемая соревновательным духом, который естественным образом обуревает мое несовершенное существо, я ищу в интернете больше информации о происхождении Будды, так как об этом сказании я знаю множество разрозненных фактов, что меня занимает. Почему оно увязывает желание наги преобразиться в монаха с разочарованием в своей врожденной природе низших существ, в своей звериной сущности, как будто люди – благороднейшие из созданий? Я смотрю, как живущий при храме пес трусит мимо меня, и думаю, хочет ли этот пес стать человеком? А как насчет вереницы муравьев, заползающих вон на то дерево? Они хотят стать людьми?

Будда запретил нагам становиться монахами, потому что наги рождались зверями, и должны были пережить реинкарнацию в человека, чтобы получить посвящение. Имел ли Будда в виду, что быть человеком – это благочестие, и что быть благочестивым – это значит быть сознательным существом, обладающим намерениями, свободой воли и умениями? Могу ли я, вняв намеку Будды, сделать вывод, что если мы родились людьми, то значит, имеем больше предрасположенностей и доступа к знанию, нежели прочие существа?

Но как насчет того пса? Стремится ли он стать человеком? И те муравьи тоже? Я сомневаюсь, что у них есть подобные желания; напротив, люди – единственные существа, которые уверяют себя, что они благороднейшие из всех созданий, и они навязывают это мнение всем другим существам вроде этого пса.

Наги не способны записывать историю своих предков на языке или способом, который понятен людям, так что мы не можем точно знать, о чем они думают. Все наши знания о них проистекают из нашего восприятия их как людей. Так что утверждение, будто наги были разочарованы тем, что родились в форме низших существ, и искали способ превратиться в людей – это человеческое объяснение, сочиненное с целью подчеркнуть превосходство нашего рода. Достигнув этой мысли в своем анализе, я почувствовала, как вдруг вспыхнуло мое лицо. Я притормозила течение мыслей. Нага преобразился в монаха, дабы восславить престиж и власть буддизма!

Вот оно! Я нашла ответ на свои тривиальные вопросы в джатаках – сказаниях о пятистах предыдущих реинкарнациях Будды, которые повествуют о стойких духовных практиках Будды и способах накопления добродетелей. Будда пребывал в обличье наги всего в трех жизнях: Великий нага, Бхуридатта, Нага король Чампейя и Нага король Даддара. И о чем эти сказания нам повествуют? Мне было довольно понять, что Будда сам когда-то был нагой.

Я узнала, что слово «нага» этимологически связано с «nog», древним индоевропейским словом, означающим «нагой». Это слово появляется во многих других языках: «nudus» в латинском, «naked» в английском, «nagna» в санскрите и «nanga» в хинди. В восточной части Индии, в районе гор Наги, также обитают древние племена людей, называющихся «nagas». Эти наги не носят одежды; другими словами, это племя нудистов, и, как говорили, древние арийцы смотрели на них с презрением. «Nagna» на ассамском тоже означает «голый» или «нагой». Возможно ли, что, если принять во внимание эти наблюдения, термин «нага» применялся к туземцам, к лесным обитателям, к нецивилизованным племенам и к так называемым дикарям?

Но я вот думаю, а что, если «нага» было метафорическим обозначением туземных племен, или так называемых дикарей. Нага был гигантским змеем, водившимся во всей древней Азии, особенно в юго-восточном регионе. Если верить Хронике ступы Пханом, также известной как Урангкхатхату, этот регион был «родиной нагов». Древняя история реки Меконг, как рассказывается в камбоджийской мифологии, описывает наг, помогавших строить города. Сказания о нагах также были распространены по всему Таиланду и Мьянме.

Потом я узнала, что в Индии было необычно, если мужчины становились нагами до принятия монашества. Такая практика была распространена только в Юго-Восточной Азии, на древней «родине нагов», где люди поклонялись духам и нагам как истинным хозяевам всей земли и ее сил. Туземцы хранили это верование до тех пор, пока в тех местах не появился Будда, чтобы принести свое учение, а с ним пришли прогресс и цивилизация.

Но заменить старые верования и способы мышления на новые было не так просто. Пришлось творить чудеса, подавлять несогласных и искоренять зло. Для этого требовалась и сила, и добросердечие. Некоторые вещи требовалось полностью уничтожить, а другие требовали компромисса. Это было необходимо, чтобы обеспечить сосуществование старого и нового.

Будда оставил отпечатки своих стоп по всему Таиланду; не только в Сарабури, но и в других провинциях. Жители этих мест утверждают, что именно их отпечатки подлинные, несмотря на то что все они разного размера. Я поняла, что если судить по измерениям этих следов, Будда должен был быть колоссального роста и иметь множество обличий (но, конечно, Будда обладал способностью принимать разную форму, уменьшаться в размерах, перемещаться по воздуху). Эти реликвии были проявлением чудес, которые он творил и которые имели стратегическую цель: убедить туземные и примитивные племена обратиться в буддизм.

Думаю, превращение наги в монаха – исключительная особенность этого места, которое раньше называлось Суварнабхуми. Эта метаморфоза говорит нам о мощи и благодетельности присутствия там Будды. Исторически Сиам был моложе Лаоса, моложе Мьянмы, Камбоджи и даже королевства Ланна. Буддизм также распространился раньше, чем произошло зарождение Китая. Можно сказать, что расцвет кхмерского королевства затронул и сиамский город Лопбури, принеся с собой цивилизацию. Когда Будда впервые прибыл в эти места, он победил прошлых хозяев этих земель – духов и нагов, – укротив их настолько, что они сумели обратиться в буддизм. После этого он убедил их приверженцев (туземцев, лесные племена и дикарей, поклонявшихся нагам) перейти в буддизм (другими словами, стать цивилизованными). Но Будда не принуждал людей отказаться от своих древних верований, и поэтому церемония преображения нагов в монахов сохранилась.

Приход Будды также ознаменовал и приход цивилизации. Она отвергла примитивизм, провозгласив отличие людей от нелюдей. Это был приход правителя и подданных, а также появление иммиграции, цивилизации, политики и системы правления, капитализма, прогрессизма, глобальных сетей и прочих наименований, которые мы давали этим концепциям на протяжении нашей истории. Красивый юноша из другого сословия и из другой страны влюбляется в местную девушку, которая на самом деле не имеет представления, кто она такая. Должно быть, есть некая внешняя сила, ответственная за возвышенный статус человечества. Думаю, должна существовать некая универсальная формула, способная объяснить каждую перемену, происходящую с человеческой цивилизацией, с каждым жизненным циклом.

Такая формула работает даже в сюжетах сериалов.

Будет ли он знать это в тот день, когда его обрядят в белые одежды как нагу, облаченного в типичное брахманское (не буддистское!) одеяние (брахманизм, анимизм и буддизм, смешанные вместе? Пожалуй, он будет восседать на своем стуле в окружении выстроившихся в очередь родственников, готовых срезать ему волосы. Позади него будет стоять мать, держа в одной руке ножницы для церемонии обрезания волос, и по ее щекам будут катиться слезы радости. Ее сын наконец-то будет посвящен в монахи ради нее, и смею вас заверить, когда она умрет, то будет возноситься к райским высям, держась за край его желтого одеяния (именно так она себе это и представляет, можете в этом не сомневаться). Но что неясно, так это источник этого образа; не знаю, когда он стал неотъемлемой частью человеческого сознания, но он глубоко впечатался в сердца и умы почти всех тайских буддистов, отметая все, что я ранее описала, все, что я узнала, изучила и исследовала. Образ родителей, держащихся за край желтого одеяния сына, покуда они возносятся к небесным высям, отчего-то не в мир, где обретается Будда, и не в царство просветления.

Образ семьи, возносящейся в рай, по чьим щекам струятся слезы радости за причастность к цивилизации и за их почти обретенное освобождение от их нелюдского состояния.

– Вы разочарованы, что родились в таком обличье? – спрашиваю я у колонии муравьев, а потом отворачиваюсь и снова смотрю на мондоп, где хранится отпечаток стопы Будды. Только взгляните на меня, сидящую на территории храма, но не обращающую внимания на то, что меня окружает. Вместо того я трачу время на рытье в своем приспособлении, рожденном цивилизацией, а также на споры с самой собой. Вот кто настоящая неправедница: хвала мне.

Перерождение прабабушки

Голос дремлет в глубине какого-то смутного воспоминания. Когда его что-то пробуждает, слегка расталкивает, он пробивается волной из глубин памяти:

– Попроси родителей привести тебя сюда, и сама все увидишь!

Голос эхом отзывается внутри меня, ведь я нахожусь в Храме отпечатка стопы Будды. То, что я изначально считала приведшей меня сюда таинственной силой, оказывается моей собственной соревновательной надобностью подвергнуть сомнению философскую концепцию. А она, в свою очередь, связана с неким глубинным чувством протеста против моего бывшего возлюбленного. Из темных глубин раскручивается, точно сжатая в кольца змея, неожиданная мысль: мое посещение Храма отпечатка стопы Будды связано не просто с нашим разрывом. Оно также удовлетворяет какое-то тайное желание из прошлого. Это посещение словно заполняет неведомую пустоту, оно как сложившийся пазл, в котором все элементы точно подогнаны друг к другу и создают законченную картину. Оно запускает некий внутренний механизм, принимающийся медленно вращаться, будто колесо жизни.

Я утолила какое-то свое желание из прошлого, сначала угодив ногой в его провал.

Истории, что мне рассказывала когда-то прабабушка, начинают одна за другой возвращаться из глубин памяти. Это ее голос, это она как-то велела попросить родителей сводить меня в храм, чтобы я увидела отпечаток стопы Будды и его образ, и сама убедилась в том, что реликвии, о которых она мне рассказывала, на самом деле существуют. Этот разговор произошел лет десять назад, вероятно, в 2015 году, в день, когда все дети собрались в доме, принадлежавшем моему двоюродному дедушке. Дом стоял вот на этом самом участке земли. Это был старый дом, но с тех пор его снесли, и на его месте выстроили новый. Я была уже достаточно взрослая, мне было лет шесть. Родители и родственники оставили меня вместе с подружками и велели нам приглядывать за старенькой прабабушкой на тот случай, если ей что понадобится принести. Тогда она уже не могла ходить, а только лежала или сидела.

В то время я ни о чем не догадывалась и только потом уже узнала, почему родители в тот день оставили нас одних, а сами пошли в храм. В тот день умер дедушка, и им надо было устроить что-то в храме. Все были заняты тем, что мыли и обряжали его тело, готовая его к церемонии погребального омовения. Никто в тот день не осмелился сообщить прабабушке печальную новость о его смерти. Наши родители, как можно предположить, договорились дождаться подходящего момента, чтобы ей сообщить, боясь, как бы с ней чего не случилось от этой новости.

Мои подружки и я составили ей компанию. Не считая того, что она не могла ходить, прабабушка отличалась отличным здоровьем и настроением. Вот только память ее подводила, она не могла вспомнить наши имена или названия каких-то вещей, но для человека ее возраста это нормально. На самом деле прабабушка о нас заботилась, следя за тем, чтобы мы сидели на месте и слушали ее фантастические байки о разных приключениях. Я была маленькая и слушала ее сказания, уделяя им ровно столько внимания, сколько могла. Когда же мне наскучивало ее слушать, я пересаживалась как можно дальше от нее, чтобы поиграть. Даже издалека до нас доносился ее голос; кроме того, она почти ослепла, так что, наверное, даже не осознавала, что дети перестали ее слушать. Правда, время от времени я незаметно возвращалась, садилась к ней поближе и слушала ее рассказы, составляя ей какую-никакую компанию.

Я помню тот день, когда прабабушка полусидела-полулежала на матрасе, прислонившись спиной к треугольной подушке. Ее комната была погружена в сумрак и подсвечивалась зеленовато-голубым светом, струившимся из флуоресцентных ламп в потолке, испещренном пятнами от дыма и трупиками насекомых. На стене над ее головой располагалось небольшое святилище Будды. Воздух в комнате был затхлый и влажный, и стоял запах старья, смешанный со смрадом машинного масла и бензина, и эти ароматы окутывали всех находившихся в ее древней, смахивающей на пещеру, комнатушке.

Когда прабабушка поведала нам, как превратилась в нагу и какие движения ей приходилось делать, чтобы скользить по земле, я пришла в экстаз, и этот образ до сих пор вызывает у меня восторг. Я никогда не слышала, чтобы старики рассказывали подобные истории; более того, в жизни поколения, пришедшего после нее, вообще, кажется, не было такого рода фантастических сказаний. Позднее я где-то прочитала, что сказания о необычайных превращениях обычно рассказывались теми, кто родился до 1960-х годов, а рассказы тех, кто родился позже, носили скорее более исторический, более реалистичный характер. Другими словами, сюжеты более поздних сказаний в большей мере были связаны с увечьями и смертями: старики после 1960-х годов имели только одну жизнь.

А у прабабушки было множество жизней, она прошла через бесчисленное количество преображений. Она, насколько я помню, была и нагой, и оленем, а потом стала человеческой прабабушкой – старенькой и дряхлой.

Предвидела ли она, как люди нынешнего поколения будут относиться к ее рождениям и смертям? Предвосхищала ли она, как ее историю воспримет молодое поколение вроде меня, когда рассказывала нам, что некогда была частью земли – перед тем как преобразиться в нагу? Этим сказаниям предстояло ждать целое десятилетие, покуда я взрослела и не обрела интеллектуальную способность воспринимать их в новом свете: не как вымышленные глупые россказни, но как истории со смыслом и символикой, требующие анализа. Думаю, тот период прабабушкиного существования в обличье наги, и тот, когда она решила посвятить свою жизнь встрече с Буддой, каким-то образом связаны с тем, что мой бывший сам собирается стать нагой.

А возможно, что ее жизнь (точнее, ее сказание) служит другому древнему нарративу, возникшему до нее? Может быть, она вплела себя в ткань других сказаний, о которых она даже не подозревала? А что, если существовало грандиозное сказание, огромное, как какая-то галактика? Или оно было сродни чреву, в котором капля спермы плывет в поисках подходящей яйцеклетки, при оплодотворении которой рождается новое сказание? В таком случае, должен существовать некий автор, сохраняющий анонимность, который берет в руку перо и связывает эти пунктирные линии в одну сплошную. Точно так же я смотрю в ночное звездное небо и мысленно провожу линии, связывающие отдельные звезды, покуда в моем сознании не возникают таинственные фигуры. Вот эта фигура – моя, но она же может быть случайно похожа на чью-то еще фигуру. Я никогда этого не узнаю, но мое незнание не отменяет того факта, что они одинаковые.

Я задумываюсь – несмотря на пробелы в моей памяти – о цели прабабушкиных сказаний. Когда кто-то начинает рассказывать историю, у него в мыслях всегда есть цель, но достигает ли он этой цели, не так уже и важно. Куда важнее то, что вообще сподвигает рассказчика к этой цели идти. Когда я делаю этот вывод, в моем сознании начинают обретать форму и другие вещи, поднимаясь из тех древних глубин, где они дремали и пребывали в забвении.

Медленно я начинаю вычерчивать соединительные линии. Мое существование в настоящем – не совпадение, это ясно, надо лишь не спеша осознать вещи, которые произошли до нас. Я существую отчасти для того, чтобы служить прошлому: обрести с ним связь, обнаружить его, не позабыть его.

Теперь я понимаю, что играю в нем куда более значимую роль, чем мне казалось… В 2015 году наша семья пережила ужасные утраты: смерть дедушки, а вскоре и прабабушки. Эта трагедия, нанесшая нам двойной удар, стала для всех неожиданностью.

Но продолжим чертить соединительные линии. В тот день родственники занимались подготовкой к обмыванию дедушкиного тела, которое лежало, такое безжизненное и нагое, на столе в мондопе храма, после чего его насухо обтерли и обрядили в погребальное одеяние. Им бы надо было надеть на него одежду, которую он сам любил носить, что-то, в чем он выглядел респектабельно: его торжественную национальную униформу или штаны и бледно-зеленую рубашку с длинными рукавами. Или они могли бы надеть на него врачебный халат? Они могли бы нанести ему на безжизненное бледное лицо тональный грим, восстановив привычную смуглость кожи.

– Смотрите-ка, он как будто просто спит! – мог бы прошептать какой-нибудь родственник, и с этими словами приготовления были бы закончены. Дедушка, как подобает, чист и одет так, чтобы выглядеть респектабельно, – он просто спит! – готов поприветствовать всех гостей, приехавших ближе к вечеру, чтобы принять участие в церемонии омовения. После совершения этого ритуала его тело положат в гроб вместе с личными, дорогими сердцу вещами и прочими пожитками, которые могут ему понадобиться в ином мире, после чего гроб запечатают и установят на высокий постамент.

Когда с этой частью церемонии будет покончено, родственники, вероятно, начнут обсуждать, как сообщить об этом прабабушке, нанеся ей по возможности минимальную эмоциональную травму. Что-нибудь они придумали бы, наверное, тщательно спланировав каждое слово, да только было уже поздно.

Прабабушка умерла следом за ним внезапно и неожиданно для всех. Когда родственники вернулись в дом, они нашли ее лежащей без движения и бездыханной. Развернулась еще одна трагедия. Меня засыпали вопросами, желая узнать, что случилось и как это могло случиться, когда мы за ней приглядывали. Меня выбрали основной мишенью для расспросов: двоюродный дедушка, схватив мою руку, стал орать мне в лицо и даже несколько раз меня ударил. А я только плакала; ни слова не сорвалось с моих губ, и я плакала до тех пор, пока не подошли мои родители и не прекратили этот допрос. Папа ласково спросил меня, что произошло, и я сказала ему, что прабабушка теперь с дедушкой.

– Она ушла ему помочь, – сказала я.

Все родственники сразу услышали произнесенные мною слова и начали перешептываться:

– Вот видите? Просто чудо, что прабабушка предвидела все еще до того, как ей успели об этом сказать.

После чего двоюродный дедушка обиженно заметил, что мать любила его брата больше его – настолько больше, что захотела умереть, чтобы быть с ним.

Услышав такое, я его поправила, обратившись к папе, а не непосредственно к двоюродному дедушке:

– Прабабушка не умерла. Она мне сказала, что собирается родиться снова.

Я в этом была настолько уверена, что не позволила никому говорить мне, что она умерла. И я упрямо повторяла, что она собиралась родиться снова. Но в тот год у меня было мало времени, чтобы отстаивать свою точку зрения. Я помню, что через два дня мама отвезла меня пожить с бабушкой по материнской линии. После этого все мои воспоминания о родном доме как отрезало.

В то время я думала, что прабабушка прожила множество жизней: как земля, как нага, как олень, а потом стала той прабабушкой, которую я знала. Она была бессмертная, прожила тысячу лет и прошла через множество преображений. Когда она попросила меня принести связку трав из маленького святилища над ее матрасом, я просто выполнила ее просьбу…

* * *

Слово «чути» буквально означает «умереть», но оно также обозначает перемещение из одного места в другое. Первое значение относится к божествам, а не к людям; смерть божества – это миграция из одного места в другое, это значит снова родиться, перевоплотиться в другое существо, превратиться из одного предмета в другой.

Я не привела прабабушку к смерти, скорее, я помогла ей переродиться. И что важнее, я сделала только то, о чем она сама просила.

Но… Через месяц я стану на год взрослее, мне исполнится двадцать. Время неумолимо стремится в будущее, но сейчас я позволяю своим мыслям бродить по прошлому, в обители утраченных воспоминаний, где я обнаружила, что мне пришлось сыграть некую роль. Кажется, это не лучший подарок на день рождения самой себе.

Но почему я думаю о таких вещах именно сейчас, в этот момент?

Вот в чем вопрос.

Время лечит все раны

Я провела около четырех лет в Исане, живя в мамином родном городке, пока не окончила начальную школу. Туда меня привезла мама, но не прошло и недели, как она вернулась обратно, чтобы жить с папой, оставив меня на попечение бабушки и дедушки по материнской линии. Они объяснили, что маме пришлось вернуться, чтобы помогать папе с работой, потому что детям проще сменить школу, чем их родителям поменять работу.

Первый семестр моего первого учебного года родители часто меня навещали, но время шло, и они, увидев, что я прижилась у бабушки с дедушкой, стали приезжать только на длинные семейные праздники вроде Сонгкрана[77]. Дом у бабушки и дедушки был просторный; он располагался в центре тянгвата, в общине, которая называлась деревня Красных рубашек и которая играла деятельную роль в организации мероприятий и протестов вплоть до переворота 2014 года[78], когда всякая общественная активность была подавлена. Я же, с другой стороны, заводила новых друзей в школе и начинала вести самостоятельную жизнь. Бабушка и дедушка говорили мне, что разделяют новый демократический дух, согласно которому полноправные хозяева страны – простые граждане, а не горстка высокопоставленных чиновников и аристократов, которые правили так, будто им были известны потребности большинства населения. Мои бабушка и дедушка считали себя частью народных масс, которые превратили уничижительные ярлыки, навешенные правящим классом, – термины вроде «простолюдины» – в лозунги гордости. Они участвовали в городских протестах с 2006 года и до 2010 года – это были исторически противоречивые годы, отмеченные пропастью, разверзшейся между двумя социальными группами, которые придерживались диаметрально противоположных версий истины. После этого периода страна была охвачена жаркими дебатами о добре и зле, о хороших людях, побеждающих коррупцию, об ангелах, побеждающих демонов: политику страны заполонили образы и древние сказания о жизни Будды. Годы «абсолютных прав добропорядочных людей» были также годами «диктатуры под видом демократии»[79]: эти две фразы возникли в среде противоборствующих групп, две невозможные дефиниции, которые конфликтовали и сближались. Все население страны погрузилось в это невозможное состояние.

Число погибших и получивших увечья среди протестующих-«краснорубашечников»[80] подскочило после того, как правительство, возглавлявшееся красавчиком премьер-министром[81], отдало полиции приказ «оцепить зону». Мои бабушка и дедушка получили ранения и психологическую травму; вскоре после этих событий у бабушки нашли опухоль толстой кишки, которая позднее стала злокачественной. Один из ее сыновей, придерживавшийся противоположных политических взглядов, предположил, что ее рак – это карма, наказавшая ее за то, что она не захотела знать своего места.

– Ты не лучше меня, – укоряла его бабушка на своем родном наречии. Когда он умрет, – предупредила она, – то станет претом – голодным духом с малюсенькой, как угольное ушко, пастью[82], – за все те ужасные вещи, что он говорил про свою мать.

Когда ей поставили этот диагноз, дедушка стал за ней ухаживать, следил, чтобы она никогда не ездила в город и не участвовала ни в каких демонстрациях протеста, если только их не организовывали местные активисты. Но сам дедушка больше никогда не покидал деревню. Такова история моих предков с материнской стороны.

Вскоре после того, как я окончила четвертый класс, меня приехал навестить папа, и сказал, что мне пора возвращаться к родителям в Кэнг Кхой, где я пойду в среднюю школу. Он сказал, чтобы я готовилась к возвращению домой, что они ужасно скучают по мне и что мечтали вернуть меня с самого первого дня моего отъезда. Но им оставалось только мучительно долго ждать, чтобы все в жизни как-то устроилось, пока двоюродный дедушка и прочие родственники не забыли, что произошло в тот день. Он сказал, что это второе наше долгое расставание, и он надеется, что оно станет последним. Он пообещал не говорить о том, что тогда произошло, и велел мне прекратить спорить с двоюродным дедушкой, не обращать на него внимания, как бы агрессивно, ехидно и противно он себя ни вел. Спорить с ним было бесполезно, рассуждал папа, потому что мой двоюродный дедушка в любом случае скоро умрет. Папа с ним не ладил – между ними что-то когда-то произошло, – поэтому общался он с ним предельно осторожно. В тот день я держала все эти наблюдения при себе, потому что была безмерно рада узнать, что скоро вернусь домой и буду жить с родителями. Но кое-что возбуждало мое любопытство.

Папа сказал, что это было наше второе расставание – и произошло оно из-за меня. А что насчет первого? Тогда тоже я была причиной? И почему вообще мы расставались, и почему я ничего об этом не помню?

Он сказал, что я тогда еще была очень маленькая и ничего не понимала, что это произошло вскоре после моего рождения, когда мне не было еще и годика.

– Ты тогда жила со своей мамой и моей матерью, – пояснил он. – Они о тебе заботились.

– А ты где был?

– В другом месте. В очень неприятном месте. – Он помолчал. – Мама и бабушка приносили тебя с собой, когда приезжали повидаться со мной.

– А почему ты там был?

– У меня не было выбора, – он снова замолчал. Ему было очень неловко и стыдно, но он понимал, что больше не может держать меня в неведении. Я настаивала, забрасывая его вопросами, а он наконец решился и сказал:

– Я сидел в тюрьме.

– Ты сидел в тюрьме, – повторила я его слова.

– Да, я был заключенным, – сказал он. – Обвиненным за покушение на убийство, несмотря на то что это была обычная ссора.

– Суд приговорил меня к десяти годам тюрьмы, – продолжал он, – но я просидел всего чуть больше трех лет, потому что мне смягчили приговор за хорошее поведение. А еще в том году было несколько важных дат, суливших удачу, и в один из таких дней я получил королевским указом снижение срока заключения. Так что я освободился гораздо раньше.

– А кто тебя туда посадил, папа?

– Брат твоего дедушки. Двоюродный дедушка Тай.

Я никогда не пойму, как члены семьи могут причинять друг другу такую боль. Выходит, из-за двоюродного дедушки Тая мой папа почти четыре года провел в тюрьме, и это вполне объясняло, отчего у них испортились отношения, хотя они жили на одной земле. Папа не был так одержим границами участков, как двоюродный дедушка Тай. Наверное, папа чувствовал, что плохо обошелся с Таем, – то, как папа вел себя по отношению к нему, было, как мне казалось, косвенным признанием вины за произошедшее между ними.

Теперь все встало на свои места: почему мне всегда казалось, что двоюродный дедушка все время старался меня смутить, больше, чем кто-либо другой в нашей семье, когда я приезжала погостить в родной город. Он владел этой землей довольно долго, и за все построенное на ней он заплатил кровью, потом и слезами: гараж с автомастерской, магазинчик, жилое здание, которое он сдавал в аренду приезжим рабочим… Даже короткий переулок перед нашим домом был назван в его честь: «Переулок механика Тая». Он настроил домиков вокруг старого особняка, чтобы все его родственники могли жить вместе, по возможности в согласии, на одной земле. Это крошечное королевство, королевство, которое он построил решимостью и своими руками, питаемый той древней силой, что осталась в нем с детства, когда он обещал матери построить ей дом – и это обещание он выполнил, – а теперь, став стариком, он мог радоваться тому, что все его мечты осуществились. Он был хозяином своего будущего, настоящего и прошлого, и все благодаря его тяжкому труду, амбициям и его жизни.

На следующий день я подбираю момент, чтобы побеседовать с двоюродным дедушкой Таем, хотя знаю, что я далеко не любимая внучка и что меня отправили жить подальше от этих мест из-за того, что случилось с прабабушкой. Но было это десять лет назад, и я могла только надеяться на то, что его ненависть ко мне за эти годы выветрилась.

В это время дня двоюродный дедушка Тай обычно уходил в молельную комнату, медитировал и мысленно благословлял других – делая все, что могло бы очистить его дух. Я дожидаюсь его перед комнатой, и когда он выходит, делаю вид, будто случайно проходила мимо.

– Ты когда вернулась? – спрашивает он.

– Два дня назад.

Как будто на этом он намеревается прекратить нашу беседу. Но только он собирается уйти, как я его окликаю:

– Дедушка!

Он бросает на меня хмурый взгляд и шагает прочь. Я плетусь за ним до самой до кухни. Усевшись, он спрашивает, зачем я ему докучаю.

– Буду с тобой честной, дедушка, потому что знаю, что ты все равно найдешь повод на меня накричать. Дело в том, что я хочу у тебя кое-что спросить.

– Тогда давай, спрашивай.

– Ты помнишь, что произошло между вами – папой и тобой?

– А что именно? Много чего произошло.

– Ну то, из-за чего он попал в тюрьму вскоре после моего рождения.

– Сволочь! – дедушка шумно задышал, пытаясь успокоиться, как и подобает добропорядочному буддисту вроде него. – Он тогда был тот еще говнюк! Никчемный бездельник, не то что сейчас. Думаю, ему пошло на пользу, что ты у него родилась.

Сейчас папа работает у него в гараже.

– Он вечно был пьян и под наркотой, – продолжал он. – Вечно ввязывался в драки, даже с родней.

– Он и с тобой подрался?

Двоюродный дедушка замолкает, и я слышу только, как скрипят его зубы. Он выпячивает нижнюю челюсть, шумно дышит; я замечаю, что ему трудно дышать. Не хочу, чтобы у меня были трудности с дыханием, когда я стану старухой.

– Я простил его за все обиды, которые он мне нанес. Я перестал вспоминать старые ссоры. Твой папа – это же семья. Он сын моего брата.

Выходит, то, что я ищу, хранится под замком в прошлом, под покровом прощения. И двоюродный дедушка Тай теперь решил идти буддистским путем отпущения и забвения. Он выбрал для себя отрешенность и всепринятие, которые приходят со старостью. Мы все носим прошлое и ту боль, что оно причинило, но, старея, мы убираем ее в коробки и запечатываем всепрощением, и эти коробки больше не будут вскрыты, по крайней мере в ближайшем будущем.

Я могла бы попытаться расспросить об этом папу, хотя из-за горечи обиды ему очень трудно вспомнить в точности, что же тогда случилось, – она для него как незаживающая рана. Прошлое нельзя облачить во всепрощение; напротив, рана гноится, и этот гнойник грозит лопнуть в любой момент и снова сделать больно. И поэтому он изо всех сил старается не раскрывать тайны прошлого, и мне остается действовать очень аккуратно, чтобы выцепить по крупицам то, что мне необходимо знать. И если я попытаюсь добыть чуть больше, я лишь разбережу рану, и прошлое хлынет из нее кровавым потоком. Папа может умереть от кровопотери.

Обе стороны простили друг друга. Но есть ли смысл расспрашивать тех, кто был вовлечен в ту ситуацию?

А что насчет меня? Как я вписываюсь в это уравнение?

Родовое чудо

Вот история, которую был готов рассказать мне папа, и я перескажу ее так.

Бабушка была родом из Исана, хотя не из той провинции, где родилась мама. Захотев сбежать от нищеты, она уехала искать работу в Сарабури, где устроилась на текстильную фабрику. Она была красивая, наивная и неграмотная. Работать она начала в возрасте шестнадцати лет, и спустя год стала жить с каким-то парнем. Он был бригадиром на фабрике, и бабушка вообразила, что с ним обретет безопасную жизнь. Несколько лет они прожили не в браке, о чем не знали даже ее родители, но она ежемесячно посылала им деньги, так что они за нее не беспокоились.

Прожитые вместе годы для бабушки были не безоблачными. Этот бригадир ужасно с ней обращался, а еще у него были проблемы с выпивкой, наркотиками, азартными играми, не говоря уж о всех его женщинах на стороне. Не прошло и года, как он проявил свою истинную сущность, принялся постоянно избивать ее и довольно скоро надоел всем соседям в округе хуже горькой редьки. А бабушка все это терпела, потому что была убеждена, что обязана ему по гроб жизни и что он мог выгнать ее в любой момент.

У них родились два сына. Когда мальчики появились на свет, бабушка захотела съездить всей семьей к своим родителям, чтобы те увидели внуков. Но бригадир был против, заявив, что она вынуждает его познакомиться с ее родителями. В глубине души бабушка подозревала, что так оно и было на самом деле – именно этого она и хотела. Да, ей хотелось, чтобы ее дети узнали ее родителей, а еще она решила, что пора бы ему попросить ее руки. Так уж было принято, ведь у них уже было двое детей. Несмотря на его возражения, она тайком свозила сыновей к своим родителям. Когда же она вернулась, он жестоко избил ее, лишил работы на фабрике и вышвырнул из дома.

Она почти неделю пролежала в больнице. Вот там-то она и встретила дедушку.

Дедушка работал врачом на полной ставке в окружной государственной больнице, а еще управлял частной клиникой около рынка в Кэнг Кхое. Он был известным, уважаемым и прогрессивным врачом, который одним из первых стал практиковать методы традиционной тайской медицины для лечения пациентов. Хотя он провел несколько лет за границей, изучая современные медицинские технологии, он признавал и ценил местную медицинскую науку.

Дедушка обожал бабушку – куда больше других своих пациентов. Он всегда симпатизировал тем, кому пришлось пережить в жизни столько, сколько ей. Он нашел ей работу в китайском ресторане, с чьим владельцем был знаком, и он также нашел для нее новое жилье.

Бабушка великолепно готовила, дедушка тоже, но ему ни разу не довелось продемонстрировать ей свои кулинарные способности. Она готовила ему еду и в контейнерах приносила в его клинику. Он искренне восхищался ее стряпней, и для него это был повод видеться с ней как можно чаще.

Потом он стал захаживать к ней, и именно в тот период родился мой папа.

В конце концов бригадиру удалось ее разыскать. Он силой уволок ее обратно к себе, чтобы она заботилась о его сыновьях. Крик стоял страшный, он угрожал снова избить бабушку, но вмешался дедушка и как следует отделал его со словами:

– Сукин ты сын! У тебя хватает храбрости только женщин бить. Убирайся отсюда и даже не смей опять тут показываться!

И бабушка больше никогда его не видела.

Дедушка был человек неординарный: многознающий, умелый, тонко чувствующий. Умный и физически сильный. Он был совершенный мужчина. Возможно, чересчур совершенный для человека бабушкиного уровня, как считали окружающие, особенно двоюродный дедушка Тай. Но это никоим образом не беспокоило дедушку.

Двоюродный дедушка всегда смотрел на бабушку свысока, попрекая ее необразованностью и называя ее безграмотной деревенщиной. Ему также не нравилось, что дедушка Сиам привез ее жить в Тхап Кванг – на землю, принадлежавшую двоюродному дедушке Таю. После того как они сюда переехали – тогда папе было только три годика, – дедушка Сиам исчез.

Поползли разные слухи. Говорили, что он уехал за границу учиться, что он был врачом-волонтером, расквартированным на тайской границе, что он свихнулся на почве медицины и что попытка соединить традиционное тайское врачевание с современной медициной вызвала грандиозный хаос у него в голове, и поэтому он, мол, исчез в пещере в джунглях Канчанабури… Или так уверяли. Но через несколько лет дедушка Сиам вернулся, вполне в здравом уме и даже еще более харизматичный, чем раньше.

Он вернулся с новыми знаниями и умениями, которые приобрел за годы своего исчезновения. Он модернизировал терапевтические методики в своей клинике, освоив новейшую терапию стволовыми клетками, от которой тогда все сходили с ума. Эта новость вмиг распространилась. Он начал думать над открытием новых филиалов с упором на эстетическую медицину и создание красоты изнутри. Он открыл массажный салон и спа, а также магазин, где торговали препаратами для здоровья и красоты. Бабушка работала бок о бок с ним, заботясь о процветании его бизнеса, и они провели вместе лучшие годы своей жизни.

– Ну и шарлатан, – комментировал двоюродный дедушка Тай. – Это же бесчестно – делать деньги на людских надеждах и мечтах!

Все это было очень зыбко, считал двоюродный дедушка Тай. Такая работа не гарантировала ни финансовой безопасности, ни стабильности. На самом деле это была даже не настоящая работа: это был консьюмеризм чистой воды!

А через несколько лет двоюродный дедушка Тай именовал ее не иначе как «мерзким капитализмом».

Дедушка Сиам, считал он, наживался на бедных – людях, которых он считал необразованными и не видящими дальше своего носа, людях, желавших изменить цвет кожи в мгновение ока и посему слепо веривших в чудо терапии стволовыми клетками. Он говорил, что даже если эта терапия способна вернуть подвижность ранее парализованным конечностям, как можно быть уверенным в том, что она не отравит их в будущем?

Через год двоюродный дедушка Тай перестал употреблять выражение «мерзкий капитализм», заменив его словосочетанием «разрушение, вызванное популизмом».

Двоюродный дедушка Тай установил себе спутниковую антенну и настроил телевизор на канал, по которому сутками транслировались нападки на тогдашнее популистское правительство, клеветнические измышления, конспирологические бредни, при этом всячески возбуждавшие аудиторию сквернословием. Двоюродный дедушка Тай всегда надевал желтую рубашку и носил с собой пластиковую трещотку, которой он время от времени трещал перед домом в сторону бабушки. А она отвечала ему тем же, иногда стуча своими красными ножными трещотками.

Дом двоюродного дедушки Тая был полон всевозможных товаров, которые рекламировали по спутниковому телевидению и доставляли покупателю напрямую от производителя. Он пользовался немногим из того, что заказывал; остальное лежало нераспакованным в коробках, потому что эти покупки для него были способом перевода денежных средств в фонд движения «Народный союз за демократию»[83]. Обстановка в доме у бабушки мало чем отличалась: там тоже было полно товаров, которые она покупала, чтобы поддержать оппозиционную группу – «Объединенный фронт за демократию против диктатуры».

Трещина в отношениях между двумя братьями затвердела, превратившись в нечто большее. Их конфликт был вовсе не идеологический; скорее, он был вызван обычным братским несогласием.

Двоюродный дедушка Тай ездил в столицу вместе со своими единомышленниками для участия в акциях протеста, добивавшихся свержения марионеточного правительства, которое, как утверждалось, было намерено изменить систему правления в стране. Они полагали, что им удастся начать последнюю войну, но, к их разочарованию, состоявшиеся после принятия в 2007 году новой конституции выборы вновь ознаменовались победой ненавистной для многих политической партии, которая преследовала двоюродного дедушку Тая и прочих желторубашечников как страшный сон, как кошмарный призрак. Двоюродный дедушка Тай и его единомышленники разбили свой штаб около моста Маккхаван, в непосредственной близости от дома правительства. Чуть позже в тот же вечер они собирались объединенными усилиями свергнуть правительство раз и навсегда. Лидер «Народного союза» вышел на сцену и объявил, что их миссия получит поддержку нескольких «невидимых армий»: Авангарда, Малой армии и армии Писадан[84].

На следующий день они разделились и оккупировали несколько правительственных зданий, начав с министерства финансов, затем захватили здание министерства сельского хозяйства, затем министерства телекоммуникаций, а потом и государственную телевизионную станцию. Наконец они ворвались в Дом Правительства.

Дедушка Сиам и бабушка сочли неприемлемым, что эти люди зашли так далеко, и решили съездить в столицу со своими товарищами-краснорубашечниками со всего Исана, включая мою мать и ее родителей. Это событие помогло встретиться моим будущим родителям. Они сразу понравились друг другу и влюбились с первого взгляда.

На Санам Луанг[85] дедушка Сиам, бабушка и их товарищи присоединились к другим Красным рубашкам. Он уговорил ее остаться с толпой, а сам ушел с небольшими группками краснорубашечников разведать, что собирались делать двоюродный дедушка Тай и прочие сторонники Желтых рубашек позднее тем же вечером. В небольшом переулке около арены Рачадамноэн между единомышленниками двоюродного дедушки Тая и дедушки Сиама разгорелась ссора. Они начали нападать друг на друга, пустили в ход кулаки, флагштоки, камни и прочие предметы, а потом прогремели выстрелы, и несколько друзей-краснорубашечников дедушки Сиама упали на землю.

Дедушка Сиам был серьезно ранен: его правый глаз кровоточил, голова была разбита. Он был уверен, что это дело рук двоюродного дедушки Тая.

Дедушка Сиам и бабушка вернулись домой, потерпев поражение.

Папа также попросил маму вернуться с ним.

Нападение на дедушку Сиама разъярило папу. Его молодая кровь кипела, его снедала жажда отмщения и чувство ненависти к двоюродному дедушке Таю. Он начал пить каждый день и вообще бросил работу, слоняясь по двору и дожидаясь, когда двоюродный дедушка Тай вернется из столицы.

В конце того года, после того как желторубашечники успешно захватили два крупнейших аэропорта в стране, конституционный суд распустил правящую партию. Суд запретил им заниматься политической деятельностью в течение пяти лет, вынудив тогдашнего премьер-министра немедленно подать в отставку. Вскоре после этого в должность вступил премьер-министр, представлявший оппозиционную партию. Он стал самым молодым и красивым премьер-министром Таиланда и к тому же блестяще говорил по-английски. (Все эти его особенности подробно задокументированы в истории управления страной.) Двоюродный дедушка Тай вернулся домой вскоре после вступления в должность нового премьер-министра.

Было начало декабря. Папа пил не просыхая и после Лой Кратхонга все запускал фейерверки, а когда увидел, что двоюродный дедушка Тай наконец вернулся, начал запускать фейерверки в сторону его дома. Он делал это, чтобы спровоцировать старика. («Не суди меня, – сказал мне папа. – В то время и был горячий юнец, и я сильно ненавидел двоюродного дедушку Тая, но с тех пор я изменился».) Когда двоюродному дедушке Таю это надоело, он встал перед нашим домом и стал кричать папе:

– У тебя нет будущего! Это я дал тебе крышу над головой, а ты такой же неблагодарный. Это моя земля, так что даже не думай выступать против меня. Убирайся отсюда, ты и твои родичи, отправляйтесь служить этому ублюдку-предателю, как и полагается рабам вроде вас!

Бабушка не могла просто сидеть и выслушивать слова двоюродного дедушки Тая.

И оба, встав перед своими домами, начали осыпать друг друга проклятиями. Ситуация быстро накалилась, и бабушка направилась прямиком во двор дома дедушки Тая. Папа, который все это время пил, но внимательно наблюдал за их перепалкой со стороны, сразу понял, что сейчас произойдет нечто ужасное; он был уверен, что двоюродный дедушка Тай способен напасть на бабушку точно так же, как напал на дедушку Сиама.

И он схватил мачете, прислоненное к стене рядом с ним, и бросился в атаку. Папа оказался прав. Он увидел, как двоюродный дедушка Тай несколько раз ударил бабушку, так что она потеряла равновесие и упала. В этот самый момент и завязалась драка, в которой участвовали папа, бабушка и двоюродный дедушка Тай. Папа взмахнул мачете и полоснул двоюродного дедушку Тая по шее, намереваясь его убить. Изогнутое лезвие попало в челюсть дедушке Таю, а его шея оказалась под ударом, но изогнутое лезвие оказалось тупым. Его голова осталась на плечах, однако удар был нанесен с такой силой, что он упал на землю, и остался лежать без сознания посреди своего двора.

В результате этого происшествия папа просидел в тюрьме почти четыре года.

Теперь я понимаю почему.

Двоюродный дедушка Тай сказал, что он давно простил папу. Но я до сих пор не уверена, что именно дедушка Тай был тем, кто должен был даровать прощение.

Появление двух братьев

В разгар любого кризиса бывает что-то, что случается в подходящий или неподходящий момент. Это папа мне сказал. Например, когда мама поняла, что беременна мной, спустя несколько месяцев после нападения папы на двоюродного дедушку Тая. Я была драгоценным даром в тот трудный период их жизни. Папа сказал, что бабушка, дедушка Сиам и мои родители с нетерпением ждали моего появления на свет. Я была для них светом в окошке, той единственной радостью, что делала жизнь не такой уж невыносимой, не такой ужасной. В те темные дни я была для них олицетворением надежды на лучшее.

Но случилось в это время и несвоевременное происшествие. В нашем доме появились два брата – сыновья бабушки и бригадира – как гром среди ясного неба. Они долго искали свою мать, и после стольких лет мечтали ее увидеть.

Бабушка узнала, что отец обоих ее сыновей умер, не оставив им никакого наследства, кроме безотцовщины. Он промотал все свое добро – землю, имущество и деньги, которые должны были бы достаться его детям, – на женщин и азартные игры. Двое сыновей остались буквально ни с чем, не было даже родни, к которой они могли бы обратиться за помощью, – не считая бабушку и мать, которых они умудрились отыскать.

Тогда они были уже далеко не детьми: они были старше папы и учились в университете. Папа понятия не имел, что им нужно. В самый первый день бабушка позволила им остаться. Дедушка Сиам не возражал, потому что они были детьми бабушки Дао. Они лишь хотели провести время с матерью – поговорить с ней хотя бы несколько дней, – а потом собирались оставить нашу семью в покое.

Однако шло время, а уезжать они не торопились, все больше вовлекаясь в семейную жизнь. Они помогали бабушке и дедушке с домашним хозяйством, когда те уходили на работу. Оба, особенно младший брат Читчай, предложили помочь найти папе знающего адвоката, чтобы тот защитил его в суде и вытащил из этой передряги.

Однажды, когда папа был пьян, он напрямую спросил обоих братьев:

– Какого хрена вы тут делаете, а? Вам негде жить?

Папа нутром чуял, что они лукавили и недоговаривали. На самом деле его подозрения были связаны с их настойчивым желанием помочь разрулить все неприятности. На следующий день старший брат, Пратхип, сказал бабушке, что поведение их единоутробного брата вызывает тревогу. Их аргументы звучали достаточно весомо, чтобы ее убедить, так что она сказала папе:

– Майтри, послушай своих братьев. Они лучше знают.

Папа и так переживал, что ему приходится жить под одной крышей с братьями, а теперь уж и вовсе всячески старался показать, что им здесь не рады.

Постепенно все подозрения папы оправдались. Появление в доме братьев стало предзнаменованием полного краха нашей семьи. Хотя они и не были главной причиной последующих событий, но стали тем катализатором, под действием которого наша беда превратилось в нечто, казавшееся почти естественным, неизбежным.

Для начала адвокат, которого они нашли для папы, обрек его на полный тюремный срок без права на смягчение. Так бабушка потеряла одного из своих сыновей, но приобрела двух других, причем оба отчаянно заявляли свои права на дом и участок. В конце концов они просочились в семью и мало-помалу прибрали под себя кое-что в доме, покуда папа сидел в тюрьме и не имел возможности защитить свою родню. Его ребенок, жена и родители находились по другую сторону забора, вместе с двумя его братьями.

В первые дни папиной отсидки в тюрьме бабушка раз в неделю навещала его и брала меня с собой. Она рассказала ему, что его старший брат уехал, чтобы возобновить занятия, и дедушка Сиам платил за его обучение.

– А что другой? – спросил ее папа.

Бабушка промолчала. Он взглянул на маму, которая держала меня на руках, а та опустила глаза, избегая его взгляда, и только всхлипывала. Возникшее напряжение подсказывало, что второй брат все еще торчал в доме. Когда папа понял, что происходит, он поклялся себе вышвырнуть Читчая из дома, как только отсидит свой срок. Если бы он мог, то убил бы его. И плевать, что отправят обратно в тюрьму.

В нашем домовладении у Читчая была своя комнатушка. Он бросил учебу в колледже и, понадеявшись на свою убогую квалификацию, стал искать работу в городе. Читчай всегда возил на машине бабушку и маму, когда они навещали папу в тюрьме, но сам никогда не заходил внутрь. Один раз во время свидания, пообщавшись с бабушкой, мамой и со мной, папа попросил Читчая поговорить с ним с глазу на глаз. Читчай сел напротив него перед разделявшей их большой стеклянной панелью. И как только он снял трубку, папа сказал:

– Я знаю, что вы задумали.

– Неужели? – только и сказал Читчай, никак не отреагировав на папину ярость.

– Вы, ублюдки, приехали выжить меня, прихватить мою собственность! – сказал папа. – Я все про вас знаю. Потом вы избавитесь от моей жены и ребенка. Вы избавитесь ото всех, чтобы все досталось вам!

– Это в твоем духе, – отозвался Читчай. – Такие бредни могут прийти в голову только людям вроде тебя. Я твой брат. Я делал для тебя все, что мог, неблагодарный ты ублюдок. Оглянись! Ты оказался в тюрьме из-за того, что твоя башка дерьмом набита. И какое тебе вообще дело, если я решу остаться?

– Ты покойник, – тихо пригрозил ему папа, зная, что тюремный охранник мог их подслушивать. – Погоди, вот я выйду!

– Об этом я и говорю. Таких, как ты, надо держать под замком.

После этого папа ничего не слышал о братьях. Бабушка перестала упоминать их во время свиданий, чтобы папа не расстраивался. Но оставаться в неведении для него было так же мучительно, как и знать, что они задумали. Долгими днями и ночами его тюремного заключения папа все задавал себе один и тот же вопрос: «А смогу ли я их действительно убить? Если, когда выйду, обнаружу их слоняющихся по моему дому?»

Но к тому моменту, как папу выпустили, их обоих уже и след простыл. Бабушка сказала, что Читчай жил теперь в собственном доме в пригороде Сарабури.

Эта новость принесла папе величайшее облегчение. Он сам не хотел прибегать к насилию, но если бы ситуация потребовала такого шага, если бы появление и вторжение братьев в дом до сих пор привносило сумятицу в жизнь каждого, особенно мою и мамину, – тогда ему ничего другого не оставалось бы, как защищать свою семью. Но хотя папе после освобождения можно было не беспокоиться о братьях, ему по-прежнему пришлось иметь дело с двоюродным дедушкой Таем, владельцем земли.

Папа как мог избегал контактов с дедушкой Таем. Сначала он не мог найти работу, поэтому целыми днями прятался в доме, покуда мама работала. И первый шаг навстречу сделал двоюродный дедушка Тай. Как-то он появился перед нашим домом и спросил у папы, каково ему жилось в тюрьме и изменила ли она его. Папа старался не смотреть на двоюродного дедушку Тая и на вопросы отвечать не стал, но сразу почувствовал, что старик не желал его уязвить и больше не держал на него зла. По мнению двоюродного дедушки Тая, папа сполна искупил свои преступления и выплатил кармический долг, отбыв тюремное наказание. Дедушка обратился к папе на правах престарелого родственника, придя с намерением простить его и заключить мир. Тогда двоюродный дедушка Тай спросил, сможет ли папа помочь ему в гараже, и папа пошел за ним. С той поры папа стал работать в гараже у двоюродного дедушки Тая. Дедушка Сиам и бабушка были счастливы, как все хорошо обернулось.

А потом настал 2015 год. По словам папы, это был год величайшей катастрофы в нашей семье, случившейся после появления в нашем доме обоих братьев.

В тот год дедушка Сиам упал без сознания в своей клинике. Бабушка поместила его в частную больницу, но потом, когда в его состоянии не наступило никакого улучшения, она перевела его в другое место. Все об этом знали, даже оба брата, приехавшие навестить дедушку Сиама: все, кроме прабабушки. Папа сказал, что бабушка все перепробовала, чтобы помочь дедушке Сиаму вернуться в сознание. Это случилось как раз перед тем, как он собрался заняться политической деятельностью в нашем административном округе. Его парализовало в самый разгар его славных дней. Вместе со своим сознанием он потерял сразу все. Спустя много месяцев он скончался.

Насколько я знаю, дедушка Сиам умер не один. Сразу за ним в тот же год ушла прабабушка – из-за чего меня отправили жить к маминым родителям в Исане. Тогда события приняли кровавый и лихорадочный оборот.

Мстительность и гнев двоюродного дедушки Тая вновь дали о себе знать, обратившись почти в безумие. Он начал осыпать проклятьями мою семью, особенно папу и бабушку, за которыми больше не приглядывал дедушка Сиам.

Он должен был догадаться, приговаривал двоюродный дедушка Тай, проклиная нас. Мы все ждали этого момента, говорил он. Мы, неблагодарные, коварные, мстительные: мы все ждали этого момента, чтобы снова накинуться на него, вогнать его поглубже в землю и наблюдать, как рушится его жизнь. Пришлось прийти родне и близким друзьям, чтобы попытаться его утихомирить. Но он так много потерял. Его сердце кипело ядом ненависти. Он заявил, будто папа никогда не расставался с мыслью о мести, вот почему я так поступила с его матерью. (Какое жестокое обвинение! Она же была моей прабабушкой!) Он сказал, что все никудышные дети и внуки – не только отродье дедушки Сиама, но и те двое других, от прежних отношений бабушки – не принесли этой семье ничего, кроме несчастий. Эти люди пришли на его землю, говорил он, и принялись повсюду разносить «свои россказни и бессовестное вранье» Они жили своим враньем, выдумывая правду из вранья и скармливая ее людям, которые были готовы поверить во все, о чем они писали.

– Эти неблагодарные отродья ранят меня в самое сердце, а виновата только их сука-мать! – вопил двоюродный дедушка Тай.

Он обвинял бабушку в том, что из-за нее он пережил столько утрат, в том, что ее чрево вынашивало одно лишь разрушение, рожая его, снова и снова. И эта разрушительная сила разрушения медленно пожирала землю двоюродного дедушки Тая и его дух.

Папа больше не прибегал к насилию. Он знал, что у него теперь есть ребенок, жена и родные, о ком надо заботиться. Он признавал, что злился на двоюродного дедушку Тая, но, учитывая радикально изменившуюся жизненную ситуацию, уже не мог позволить себе быть таким же импульсивным, как прежде. А еще папа знал, что дедушка Тай громко лает, но не кусает, так что просто позволил старику кипеть от ярости.

А меня уже отправили жить с мамиными родителями. К тому моменту, как похоронные церемонии закончились, двоюродный дедушка Тай остыл.

С другой стороны, такой эмоциональный выплеск двоюродного дедушки Тая стал для бабушки последней каплей. Она больше не могла терпеть его оскорбления. С уходом дедушки Сиама она считала, что под конец своей жизни заслуживает только покоя – который этот дом не мог ей обеспечить. Однажды бабушка решила распрощаться с папой, сказав ему, что теперь он отец семейства, он несет ответственность, и ей больше не надо о нем беспокоиться. Она планировала покинуть этот дом навсегда, предоставив моим родителям самим растить своего ребенка. Она переехала жить в дом к сыну от своего первого мужа – Читчаю. Вот почему ее не было в доме, когда я туда вернулась.

Осмысливая ложь, пока она не станет правдой

Эта история распалила мое любопытств, особенно когда папа рассказал мне о катастрофе, вызванной двумя братьями, и как она больно ранила всю семью. Также я была заинтригована непрестанными проклятьями, которыми двоюродный дедушка Тай осыпал трех сыновей бабушки за то, что они навлекли на нас беду. Я спрашиваю у папы, есть ли у него еще та книга. Он не уверен и говорит мне ее поискать. Возможно, она лежит где-то в доме в стопке старых газет и журналов. Мои родители не особенно любят читать, поэтому печатная продукция валяется где ни попадя.

И это дом, где я родилась и воспитывалась. Мои родители не видели пользы в чтении, поэтому и я росла равнодушной к книгам. Это у меня в генах. Впрочем, как ни странно, это стало одной из причин, почему я решила посвятить себя сфере образования. Папа говорит, что лучше бы мне поискать на книжных полках двоюродного дедушки Тая, и я с ним соглашаюсь.

Наконец я нахожу ее в углу комнаты среди книг об интерпретации снов и астрологии, а также книжонок о Лап Луанг Пранг[86], территориальном споре между Таиландом и Камбоджей. Прошло уже два десятилетия, но, к счастью, та самая книга, которую я ищу, мирно ждала меня в этой сырой комнатенке.

Книга называется «Разрушение проклятия», автор – Пратхип П., впервые опубликована в 2013 году. Книжка тонкая, повесть объемом всего в сто страниц. В ту ночь я ее всю прочитала за два часа. «Разрушение проклятия» состоит из тринадцати глав, каждая из которых датирована, как дневниковая запись, демонстрируя время, когда каждая глава была написана. Все тринадцать глав повествуют о различных инцидентах, сплетающихся в единый рассказ о жизни трех братьев и их матери, связанных кровным родством. В этой повести меня привлекло то, как выпукло описана личность каждого персонажа, различия между братьями делают книгу более интересной. Сюжет убедителен, отличается внутренним напряжением, что способствует развитию читательского сопереживания, и в то же время в истории поднимаются важные философские вопросы.

В центре повествования – земля, которая принадлежит покойному отцу и является воплощением совести трех братьев и их отношения к своей малой родине, а также вторжение чужаков, которые пытаются присвоить себе эту землю. Земля также оказывается географическим и психологическим центром притяжения, объединяющим всех персонажей повести.

Сюжет изобилует сценами насилия, и завершается все драматической развязкой. В целом это очень интересная книга – но не выдающаяся. В том, что касается техники повествования, она скорее постмодернистская (что в 2013 году уже не считалось чем-то новаторским). Текст стремится соединить старое и новое – что очевидно из дневниковой формы. По датировкам эпизодов можно предположить, когда повествователь, он же литературный раб, сделал каждую из записей (эти даты также важны для описанных в сюжете инцидентов). В тексте также мельком поднимаются вопросы о том, как переплетаются реальная жизнь и литературный вымысел. Сюжет старается увести читателя в сторону, прежде не использовавшуюся в литературе: по крайней мере, ни один автор в здравом уме не стал бы описывать подобные невзгоды в своем творчестве. Такое впечатление, будто литературный раб пытается спросить: если события в жизнях этих персонажей были заранее прописаны некоей невидимой рукой, воспримет ли это читатель как обычный литературный прием и игру случая? Другими словами, может ли ужасное проклятье выпасть на долю любой семьи? В этой повести литературный раб (который хочет оставаться анонимным, хотя мать называет его Пратхипом, но при этом сам он обращается к себе – что вызывает раздражение – в третьем лице) непосредственно связан с сюжетом. «Он», то есть старший брат, также запятнан кровью – ибо предсказал несчастье своей семье, а заодно и сюжет своей повести. Хотя он и убеждает читателя в том, что его повесть – вымысел, эффект оказывается прямо противоположным: она читается как реальная и тревожная история и кажется результатом жестокости рассказчика.

Литературный раб берется за перо и водит им по листу бумаги, намереваясь описать чью-то жизнь, и приводит ее к необычному пункту назначения. Конфликт и хаос, терзающие его сердце, передаются читателю. Когда правдивая история уклоняется к нехоженой тропе литературного вымысла, повествователь принимает на себя две роли: старшего брата и автора судьбы своей семьи. Начиная с главы 5 – «6 декабря 2008 года» – повествование смещается от сюжетного рассказа к другому модусу, где кризис, описываемый в этой истории, становится проблемой, которую следует расшифровать и разрешить.

Как я уже сказала, эта книга едва ли выдающееся литературное произведение. Никакой другой информации, за исключением сведений, напечатанных на задней стороне книги, я не нашла, даже когда попыталась погуглить книгу и автора.

В этом смысле «Разрушение проклятия», как представляется, не произвела впечатления на читающую публику.

На самом деле, вся книга изобилует противоречиями; она смазывает грань между профессионализмом и дилетантством, как и грань между реальностью и вымыслом. Лично я не считаю, что это знак мастерства опытного писателя; скорее, это выдает его сомнения, неуверенность и, более всего, зачатки каких-то идей. И это самый крупный недостаток книги. Сами подумайте. Когда предлагаешь миру свою публикацию – и произведение оказывается не настолько мощным, чтобы затмить другие произведения той же эпохи, – оно становится угасающей звездой в безбрежной вселенной литературы. Его же собственный свет, однако, ярко сияет, высвечивая реальные жизни прототипов этой повести.

Все персонажи повести названы именами реальных людей, живущих здесь, включая и меня (за исключением самого рассказчика, который не называет своего имени и не раскрывает свою личность). Все сюжетные события вырастают из настоящей истории, но принимают невиданные формы. Двоюродный дедушка Тай изображен мерзким экспроприатором, а папа – дитем любви. Можно ли считать литературное произведение, где обман скрыт под маской правды, неподдельным? Он – писатель – использует воспоминания, чтобы конструировать новую историю, возводя на месте археологических руин новый архитектурный ансамбль. Наши жизни – моя собственная, моих родителей, бабушки и дедушки и далеких предков – полностью перестраиваются.

Какая жалость! Другие читатели ничего не знают об этой исторической основе. Для меня же – для всех нас – все это ужасно болезненно, и боль эта уходит глубоко в историю наших предков, наших преданий, наших воспоминаний. Я не удивлена, что двоюродный дедушка Тай, как и папа, охвачен жаждой мести.

Ночью я плохо сплю – так меня разбередило все прочитанное. Хотя все произошло давным-давно, и сейчас в нашей семье царил мир и покой, осадок прошлого взбаламутил воду. Вековая ржавчина медленно разъедает стальную оболочку.

Я брожу по веб-сайтам в поисках информации об этом анонимном авторе. Я обнаружила, что литературная жизнь в 2013 году еле теплилась, что забавно, если учесть, что в том году Бангкок объявил себя «Всемирной столицей книги»[87]. Тогда я и натыкаюсь на сайт, где продаются букинистические издания, и там мое внимание привлекает одно название. Я долго смотрю на обложку, словно хочу вглядеться внутрь книги и прочитать ее содержание. Я смотрю на имя автора, и оно совсем не то, о котором я подумала вначале. Автор – не Пратхип П, хотя вполне возможно, что это один из его многочисленных псевдонимов. Я в этом уверена, и у меня есть на то свои причины: возможно, тут дело в названии: «Приключения д-ра Сиама в мире конспирологий». Я кликаю кнопку заказа.

И через два дня я держу книгу в руках. Она сильно потрепанная, вся покрыта влажными пятнами. Низкосортная бумага выдает, что книга выглядит старой не только из-за времени: ко всему прочему у нее небрежный дизайн и старомодная обложка, на которой изображена двухцветная ксилогравюра бегущего человека. В целом обложка сродни тем, что обычно делали для книг жанра «литературы для жизни»[88]. Имя автора – Тай Пхутпат – сразу бросается в глаза. Учитывая, что книга была издана в 2016 году, ее дизайн, название и имя автора указывают на одно намерение: сатирически изобразить саму книгу, как и общество, которое она описывает.

И я права. Быстро просмотрев книгу, я понимаю, что и ее содержание, и ее обложка очень сатирические.

Когда анонимный автор в первой главе говорит о себе как о литературном рабе, читатель сталкивается с противоречием (анонимность против раскрытия личности). Он рассказывает историю жизни Сиама, мужчины за пятьдесят, беглеца, стремящегося выжить в другой жизни, или, скорее, в невидимом мире, который существует параллельно миру реальному. Д-р Сиам застигнут в междумирье, «связанный» своими обязательствами в реальности, но при этом желающий свободы жить в другом, идеальном мире. И хотя этот «невидимый» мир – плод его воображения, в мир д-ра Сиама вторгается много событий. (Как ужасно!) Его личность становится чистым холстом, на котором другие могут рисовать что угодно, чтобы определить его характер: постепенно, все это просачивается в невидимый мир д-ра Сиама.

Пространство, которому изначально предполагалось оставаться его личным, замарывается чужими «мнениями» о нем. Эти суждения медленно, но верно стреноживают бродяжий дух д-ра Сиама и в конечном счете полностью его сокрушают. Мнения, что стремились объяснить его личность, постепенно втиснули его в одно из таких объяснений.

Форма повествования тоже хорошо передает этот смысл. С помощью многочисленных сносок, этого стандартного для академических трудов приема, автор отнимает повествование у главного героя (прерывая рассказ д-ра Сиама, записанный им в виде своего рода манифеста, серьезность которого время от времени подрывается его несколько раздутым, детским чувством юмора). Можно сказать, что д-р Сиам – ненадежный рассказчик, и даже сам автор подрывает доверие к нему, высмеивая его говор и его тщетные попытки бравировать своим убогим знанием английского, когда он делает ошибки в произношении – вроде его словечка «несмыслица» вместо «бессмыслица».

Использование сносок весьма эффективно (несмотря даже на то, что они мешают цельному восприятию текста), потому что в каждой главе эти сноски длиннее основного повествования. Это отражает «грандиозность» аргументации, что нарушает основное повествование, подрывая его серьезность и доверие читателя безвкусными шуточками. Мы, читатели, стараемся оставаться равнодушными, когда ненадежный персонаж подвержен увечьям и смерти, особенно в тех случаях, когда он прижат к стене и убит по причине, которая оказывается важнее его. Мы тихо признаем и в конце концов принимаем их смерти, когда они оправданы здравым объяснением.

Для меня это абсолютная трагедия. Персонаж не только становится жертвой окружающих его персонажей, так его еще и наказывает создавший его автор. Если повествование не дает такому персонажу никакой надежды, тогда, возможно, подразумевается, что и сам автор весьма ненадежный.

При том, что в «Приключениях д-ра Сиама в мире конспирологий» применяются изобретательные приемы повествования, идеи, заключенные в сюжете, старомодны, так как провозглашают идеалы и настроения протеста против истеблишмента, которые давно уже исчерпали свой потенциал. Можно даже сказать, что эта повесть повторяет все тот же набор индивидуалистических идеалов, которые восходят к произведениям Кафки и Беккета. Любой читавший «Процесс», «Замок» или «В ожидании Годо» обнаружит поразительное сходство в образности, а также в мотивах поведения персонажей и в окружающей их действительности.

Не стану упоминать, как мои родители связаны с этой повестью. Когда ее прочитаешь до конца, становится очевидно, что Тай Пхутпат – второй псевдоним Пратхипа П. Три года, что отделяют публикации этих двух книг, соответствуют событиям, произошедшим в этом доме и на этой земле. (Автор даже не удосужился изменить имена персонажей, и все те, кто появляется в «Разрушении проклятия», вновь появляются в этой второй повести.) Эти две истории, повторюсь, подрывают и разрушают правду о моей семье. В то же время они искажают мою память и мою личность.

* * *

Прочитав оба произведения, могу уверенно сказать, что они написаны одним автором. И не так важно различать, какое из них основано на фактах, а какое – на вымысле. И я не стану здесь доказывать, что он неправ, а я права. Он выдумал истории о своих предках, живших в определенном доме, на определенном участке земли, и у меня тоже есть истории о моих предках, те, что я слышала в том же самом доме. Наши миры живут в тех же самых пространствах, хотя и в разных измерениях, в разных иерархиях.

Мне в голову пришла мысль – результат исключительно моих раздумий, – которая была словно вспышка света, рассеивающего тьму. Подобные вещи важны даже когда то, что считается ненадежным, гибнет на ваших глазах во имя разума, справедливости, доблести, триумфа добра над злом. Победа Будды над демонами, религиозное искоренение предрассудков, земля, захваченная новыми владельцами, братья, предавшие кровное родство… Этому нельзя просто позволить умереть и стать забытым.

К концу «Разрушения проклятия» литературного раба разбивает паралич, а д-р Сиам вынужден исчезнуть в финале своей истории. Да, они для меня «важны». Возможно, нет какого-то определенного пространства для побежденных – неутонченных, зловредных, ненадежных, – но их голоса продолжают звучать. Я тому свидетель. Мы все тому свидетели.

Грехи и карма субъективны. Я не думаю, что мертвые способны, подобно живым, формировать связи, ведь их разума больше не существует. Животные не считают, что люди их превосходят. Смерть не считает, что жизнь ее превосходит. Все, что я знаю, я постигаю через мысли и чувства о себе и об окружающем мире.

Я – Майя

Кто я такая, спрашиваю я себя. Ответ кроется не в моем имени. Имена, названия – они нужны для опознания, для наклеивания поверхностных ярлыков. Они ничего не говорят о сущности. А я имею в виду вот что: какую сущность я несу в себе?

Если вернуться к моменту моего рождения, до того, как я стала собой, то биологическая субстанция, которая со временем превратится в меня, сформировалась в теплом гнезде. Она медленно росла, покуда не достигла полноты своих способностей в том месте, которое я вскоре покинула. Знала ли я в тот момент, кто я такая? Не думаю; и я на протяжении веков буду продолжать этого не знать. Мир был полон неведомых вещей, и я не задумывалась над тем, чтобы задавать вопросы. Я просто ощущала эти вещи органами чувств, которыми была оснащена. Это тело, эта биологическая субстанция, обладала способностью чувствовать тепло, в равной мере обладая способностью его желать. Больше мне ничего не было нужно. Многие годы у меня не было собственных желаний. Желания были лишь у моего тела: оно желало расти, состояться, быть готовым.

Потом я начала узнавать больше об окружавшем меня мире. Я стала именовать каждую вещь, пользуясь словами, которые я слышала от других людей; и научилась описывать вещи, как это делали другие, включая и то, как надо было описывать себя.

Слова хлынули, словно водопад: папа, мама, плоть, кровь, жизнь, семья, дом, земля, страна, мир, вселенная. Разные вещи выражаются с помощью слов – «однажды, давным-давно…» – и они создают существование. Прошлое существует, воспоминания существуют, истории существуют. Слова приносят мне прошлое, с тех времен, когда я не знала, кто я. Прошлое вернуло мне ночь, когда я родилась, продемонстрировало ее с помощью слов, произнесенных моими родителями. Наверное, они произвели на меня сильное впечатление, глубоко тронули меня: не из-за того, что я их знала в то время, но из-за самих слов. Слова создали мои воспоминания, мое прошлое, меня. И вместе со всеми своими ощущениями я начала использовать прошлое, чтобы объяснить окружавшие меня явления: то, в чем, я знаю, я принимаю участие. Они – мой жизненный опыт, передаваемый с помощью слов. «Сейчас» существует. Настоящее пробуждается.

В те дни, когда я узнала о настоящем, моя биологическая субстанция продолжала расти, питаясь другими вещами, осознавая свои желания. На самом деле я начала понимать, чего мне хотелось: вещей не только плотских вещей, но и иных, которых я не всегда могла иметь. И тогда я начала жить надеждами: мечтать об этих вещах, воображать себе, каково это – иметь их. Меня озарил свет завтрашнего дня. Ко мне повернулось будущее.

И теперь я знаю: то место, где я нахожусь, – это настоящее, которое, в свою очередь, обретается в пространстве и времени. Я иду к дому двоюродного дедушки Тая сквозь пространство и время. Ничто не дается без потерь. Пространство и время все приводят в равновесие: все, что находится здесь, в настоящем, когда ты маленькая девочка, и когда ты превратилась во взрослую женщину, и когда стала старухой. И хотя я принимаю, что все разворачивается в пространстве и времени настоящего, я все же пытаюсь этому противиться. Я отказываюсь идти в ногу с настоящим. Ведь я живу в прошлом, в своих воспоминаниях, и в будущем, в своем воображении и со своими надеждами. За один-единственный день я в мгновение ока проделываю путь до разных мест, оказываясь в открытом космосе, во вселенной, в галактике, на Млечном Пути и на других Млечных Путях. Крошечные скопления в кромешной тьме вселенной движутся, вращаются по орбитам, сталкиваются друг с другом и образуют черную дыру, которая заглатывает все на своем пути. И чем больше она заглатывает, тем меньше становится, пока не сжимается до размеров моего тела в материнской утробе.

Такая маленькая! Целая вселенная живет внутри материнской утробы, и вся она сжата до размера атома. Меньше атома. Кварка. Меньше, чем кварк. Они же ничего не знают, эти семена, эти сгустки неизмеримой субстанции. Они не знают, насколько они малы и что они живут внутри материнской утробы. Иногда они даже еще меньше – размером с горсть листьев дерева падук в руке Будды[89]. Он простирает руку и разбрасывает эти листья. И ветер уносит их к ученикам Будды. А Будда сидит под большим деревом и машет рукой, чтобы разметать листья розового дерева по ветру. Он знает, что его рука движется. И повторяет ее движение. Его тело знает, сосредоточенное на его руке, на настоящем моменте. Сплошная линия, непрерывная, немеркнущая. Настоящее течет, словно нескончаемый поток. И нет ни прошлого, ни будущего.

Кто же я? Из какой субстанции я сделана? У меня есть прошлое и будущее, но точно ли они мои? Я в сознании. Я являюсь. Я стою здесь, в своей комнате, в доме, где я родилась. Мне исполнится двадцать через несколько месяцев в этом году – в 2029-м.

Мое прошлое медленно ткет себя из множества нитей, обретая форму. Если я помню и вспоминаю, вглядываясь прямо в горизонт событий, разные истории складываются в образы, события и фразы. Я знаю, прежде чем задаю вопрос: «Кто я?» Я прихожу в себя, словно пробуждаюсь ото сна или возникаю из пустоты. И когда я спрашиваю о себе, на меня начинают накатывать сказания.

Эти сказания предшествуют мне или я предшествую им? Прошлое и будущее существовали до меня или они существуют из-за меня? Я не тот человек, кто бежит кругами, и этот вопрос вовсе не имеет целью быть просто противоречивым. Это серьезный вопрос.

Знаем ли мы себя с момента рождения или с момента, когда мы спрашиваем: «Кто я?» Если верно последнее, тогда я родилась мгновением раньше, девятнадцатилетней. И эти сказания существуют, потому что я задала вопрос.

Возможно, эти истории существовали до того, как я спросила, или до моего рождения. И как только я родилась и начала задавать вопросы, я наладила с ними связь. Я стала частицей того, что случилось раньше: прошлого, воспоминаний, сказаний, невзгод и счастья, борьбы и равнодушия, побед и поражений. Я становлюсь частицей этого грандиозного повествования, всего лишь зубцом шестеренки, которая крутит вперед то, что уже было вписано в историю. А правда ли я частица грандиозного повествования?

Судьба или предназначение: древнее поверье, что некая иная сила прописывает маршрут наших жизней и движет ими. Те, кто верит в нее, часто ссылаются на нее, встретившись с чем-то неожиданным, чем-то не подвластным нашему контролю: с событиями вроде повторяющихся неудач, внезапной смерти или природной катастрофы. Мы заранее не планируем и не предполагаем, что подобные вещи с нами могут случиться, и тем не менее, иногда они случаются. Те, кто потонул в нищете и долгах, могут не выплывать годами. Вдруг вы можете попасть под машину или под шальную пулю. Тысячи людей могут в мгновение ока погибнуть при наводнении или землетрясении. Мы сами не планируем подобных вещей. Они предназначены нам. Но кем? Богом Брахмой? Судьбой?

Но я не думаю, что они имеют к этому какое-то отношение. Мы, люди, в этом виноваты. Мы все играем свою роль, создаем волны, связывающие нас с другими, осознаем мы это или нет, знаем ли мы об их существовании или нет. Даже природные катастрофы порождаются людьми. Когда что-то происходит в одном месте, это ощущается в других местах. Мы все являемся частицами друг друга, влияя друг на друга и связывая друг друга.

Я ощущаю цепную реакцию преданий и историй моей семьи, которые, словно волны, передаются мне. Я не была причиной этих конфликтов и душевных ран, но факт, что я их часть, неоспорим. Я была их частью с момента своего рождения. Они – мое наследие, из них сформировалась я. Я – лишь краткий рассказ, существующий в необъятном сюжете грандиозного повествования. Но вообще-то, оно производит ощущение чего-то более могучего, властного.

Я ощущаю себя всего лишь персонажем моего маленького повествования.

Я существую в момент, когда задаю себе вопрос «Кто я?». И вдруг все события выстраиваются передо мной. Я стою в комнате моего старого дома, приехав сюда из Накхон Патхома после разрыва с моим бойфрендом, собравшимся стать монахом. Нага заставил мне вспомнить древние сказания прабабушки и отпечаток стопы Будды. Я впитывала эти сказания, которые превращали меня в личность, связывая меня со сказаниями, родившимися до меня. Это истории моего настоящего, о том, что произошло со мной: как моя ссора с бойфрендом каким-то образом сподвигла меня служить прошлому, которое я не создавала, вынудила меня стать частью этой истории, начать изучать прошлые события и проследить их происхождение, выслушать все истории о вещах, которые произошли давным-давно. Прошлое врезается в меня. Ответственна ли я за все это – предания о моих предках, сказания, что обволакивают меня, – за узы и обязательства, что достаются мне вместе с ними? Не я их создатель, не я их причина, но меня попросили их не забывать, заставили их запомнить и прожить свою жизнь продолжением прошлого.

А что насчет моего настоящего? Можно подумать, что я захотела бы вписать его в это грандиозное повествование.

Я безлика, моя внешность сокрыта во многом оттого, что я не особенно полагаюсь на физический облик. Я двигаюсь со своими мыслями, а они, в свою очередь, определяют мою личность в этом повествовании. Мое окружение – предметы, свет и тени, погода – амбивалентно. Оно утрачивает свои формы и исчезает, если я перестаю его замечать и тщательно рассматривать.

Интересно, есть ли у меня убеждения и вера во что-либо. Я критически анализирую вещи через сравнения и взаимосвязи. Но если у меня есть убеждения или вера, то это может быть иррациональным. И если это так, то позволите ли вы мне сохранить их?

Вызволите ли вы меня из этого повествования и тех, что возникли прежде?

Ведь я появилась уже потом.

Это древние сказания, настолько древние, что они совершенно незнакомы кому-то вроде меня. Мои вспоминания недолговечны и мимолетны, и чтобы запомнить их, появятся новые истории. Мое время движется быстрее, оно не охватывает такие же длинные периоды, как в прошлом, так же как настоящее пространство сейчас куда менее огромно. Но на самом деле я не привязана к земле, к территории, к владению, к дому, к долгой истории, из которой и возникают подобные глубокие привязанности. Даже земля чужда таким, как я, таким, кто живет в квадратной комнатушке в кондоминиуме. Теперь мы должны делить жилое пространство. Мы отдалились от тех конфликтов прошлого. У нас есть любовь, привязанности, вещи, верования, которые являются исключительно нашими. А те конфликты прошлого, те общества, в которых они возникали: они кажутся слишком архаичными, слишком дикими, слишком варварскими. Они дремлют в своих пещерах прошлого. Если же они до сих пор не устарели, если они вызывают у вас любопытство, если прошлое испытывает любопытство по отношению ко мне, тогда все годы, на которых я стою, все еще содержат мои сказания. Мои сказания не лучше и не хуже ваших, но у нас есть надежда и вера (термины, заимствованные из вашего времени). Осадок прошлого – здесь, в нашем настоящем.

Я не забыла прошлого, но я маневрирую в настоящем.

Вы можете меня освободить, чтобы я снова смогла родиться – в моем собственном сказании.

«Чути[90]»

Все как в тумане. Все смазано. Тонкая пелена тьмы не исчезает. Открывшись, мои глаза медленно привыкают к сумраку в комнате. Воздух на улице куда холоднее, чем обычно; это чувствуется даже при включенном кондиционере. Погода за окном усугубляет дело: утро кажется холодным и промозглым. Я сворачиваюсь калачиком под одеялом.

Свет струится в окно сквозь двойные шторы. Вдалеке ухает азиатская кукушка. Я дотягиваюсь до телефона, лежащего возле подушки, и включаю его. Экран, вспыхнув, освещает мое лицо. Время сейчас – 6:11 утра, температура – 20 градусов по Цельсию, небо мрачное и затянуто тучами, высокая вероятность дождя. Тропическая область низкого давления, пришедшая из Китая, распространилась по северу, северо-востоку и по центральным областям страны. Между тем над Сиамским заливом и прилегающими областями господствует влажный воздух, с моря, где ярится прибой, дуют сильные ветра. Из-за столкновения двух типов воздушных масс формируются густые тучи. В южных регионах ожидаются существенные дожди, ливни ожидаются и в центральном регионе.

Мой палец стучит по иконке видеокамеры на экране, я фокусирую объектив на своем лице. Лицо человека, который только что проснулся, представляет собой малоприятное зрелище: сонные глаза, запах изо рта, щеки в помятостях от ворочания по подушке и простыне, не расчесанные волосы. Но это мое лицо: желтоватая кожа, высокий лоб, густые брови (их надо бы подровнять!), глаза, не слишком большие, не слишком маленькие, небольшая родинка под левым глазом. Под этим углом мой нос кажется огромным, а губы толстыми. Этот ракурс меня не красит, так фоткаться точно не стоит. Все знают, какая сторона у них рабочая.

Я закрываю приложение, перебарывая искушение пробежаться по своим аккаунтам в соцсетях. Я встаю с кровати. Открываю дверь на террасу. С девятого этажа моего дома видно, что небо в тучах, как и предсказывал смартфон. Воздух холодный, но влажный сквознячок продувает здание, с легким свистом влетая в окно. Эхо от уханья азиатской кукушки сегодня раздается громче обычного. Во дворе под окном тихо. Наверное, еще слишком рано, и никто пока не проснулся. Безмолвная толпа припаркованных автомобилей и велосипедов заняла почти все свободное пространство у дома. Земля кажется темнее, чем всегда, вероятно, от дождя, шедшего вчера всю ночь.

В углу моей террасы стоят несколько цветочных горшков. Все это кустики розмарина, и самый крупный из них – «мама»: я когда-то срезала с нее стебли и высадила как рассаду в другие горшки. В первую неделю они выглядели чахлыми, словно умирали, но постепенно расправились. Я так была рада видеть, как они упрямо ввинчивали корни в землю, что их можно трогать, вдыхать их аромат со своих ладоней. Сегодня утром, как мне показалось, их даже не надо поливать.

Вернувшись в комнату, я завариваю травяной чай для улучшения пищеварения. У меня часто случается запор, поэтому я пью травяной чай каждое утро и уж потом иду в ванную и готовлюсь к очередному дню.

Сегодня утром я намерена сходить в университетскую библиотеку, хотя то, что я ищу, можно найти и в онлайне, не выходя из общежития. Но сегодня это кажется мне необходимым. Мне хочется попутешествовать в пространстве и времени. Думаю, нужно делать то, что хочется, а не позволять себе увязнуть в трясине бездействия. Это как прогноз погоды: цифры, высветившиеся на экране моего смартфона, – всего лишь порог, окно или рамка, сквозь которую можно увидеть вещи, которые мы хотим узнать. Сами по себе они никакое не знание. Они лишь окно в знания. Я открываю окно и даю телу возможность понежиться в холодном влажном воздухе. Это совсем не то же самое, что видеть цифры на экране смартфона, но настоящее небо ощущается более или менее таким, как напророчил гаджет. И все же мы имеем склонность помещать наши знания в эти гаджеты, в эти окна. Мы считаем их не допускающими ошибок оракулами, которые выверяют, фильтруют, обдумывают и ощущают все за нас. Мы передаем им информацию, которую считаем важной, так что нам и не надо ничего запоминать. Что еще важнее, мы позволяем им стать нашими инстинктами. Вот почему я уверена, что важно иметь свое собственное суждение, а не полагаться целиком на гаджеты.

В университете уже полно народу, хотя каникулы еще не закончились. Мероприятия проводятся, как и во время семестра. В зданиях полно студентов – тех, кто в каникулы остался в кампусе, и тех, кто недавно вернулся из дома. Ресторанчики и кафе, как и другие общественные заведения, открыты. Я выхожу из своего здания и иду по дорожке к ресторанчику, утопающему в зелени деревьев с темного-коричневыми стволами. Я улавливаю запах влажной травы и застоявшегося ила от пруда неподалеку. По краю дорожки ползет мокрица, перебирая сотней или тысячей ножек. Через мокрую дорожку ползет улитка, оставляя за собой след блестящей, переливающейся слизи. Белка перепрыгивает с ветки на линию электропередач, смахивая капли воды мне на лицо и руки. Сзади звенит звонок, и я, оглянувшись через плечо, отхожу в сторону, уступая дорогу группе велосипедистов. Мне навстречу из-за поворота бежит трусцой мужчина средних лет в тренировочном костюме, и когда он подбегает ближе, я узнаю в нем одного из моих преподавателей. Он кивает мне и улыбается, а я поднимаю руки в приветствии вай. Пройдя поворот, я подхожу к кафешке с несколькими столиками и стульями, выставленными в узком садике, за которыми уже сидят мои университетские приятели. Я заказываю комплексный завтрак: кружку горячего американо с круассаном. Сотрудница у стойки повторяет мой заказ – судя по ее иностранному акценту, камбоджийка – и потом называет цену уже по-английски. Я расплачиваюсь за еду и занимаю свободный столик, приготовившись провести тут полчаса в ожидании открытия университетской библиотеки.

Студенты, сидящие за соседним столиком, – граждане АСЕАН, как и я. Две женщины и один мужчина. Они все говорят по-вьетнамски, на своем родном языке. Я вспоминаю, что этот язык, когда я его впервые услышала в прошлом семестре на занятиях в группе литературы стран АСЕАН, показался мне необычным. Я слушала, как студент читал на вьетнамском стихотворение. Интонации были завораживающими. По-вьетнамски слово «мать» произносится «me», что, по моему мнению, удивительно, потому что по звучанию оно очень похоже на то же самое слово на других языках: «mother» на английском, «maman» на французском, «mutter» на немецком, «mātaraḥ’» на санскрите, «matha» на пали, «e-mae» на лаосском, «māma» на китайском, «gun mae» на кхмерском, «ummi» на арабском, «omma» на корейском и т. д.

Языку предшествуют звуки, более примитивное побуждение. Если язык отражает человеческое сознание, креативность и цивилизацию, то звук – более древний инстинкт языка. Восклицания не имеют привязки к этнической группе, национальности или стране. Они способны обращаться ко всем людям в любых эмоциональных состояниях, потому что соответствуют смеху, плачу, крику от боли или стону от удовольствия. Все мы можем понять смысл звуков, будь они громкие или тихие, высокие или низкие. По этой причине, когда я слушаю, как мои одногруппники читают стихи на своих родных языках, я поначалу могу не понять их смысла, но само их звучание дает мне идею о том, что это стихотворение хочет передать. Вот что отличает поэзию от романов и рассказов: у нее есть потенциал звучания наполняться смыслом, инстинкт языка и примитивная потребность самовыражения. Я не хочу сказать, что звук – более сырой или более свежий вид высказывания, чем язык, но он действует против дистиллированного смысла слов, приближая их к истокам.

Жевать круассан-сэндвич, одновременно размышляя над происхождением звукоподражаний, – нехитрая радость в такое утро, как это. Как чудесно чувствовать бархатистую поверхность сыра и аромат масла в вылепленном умелой рукой пекаря круассане, с его тысячью нежнейших слоев теста, воздушных и тончайших!

Университетская библиотека уже открыта, но мне хочется побыть в кафе чуть дольше. Я чувствую, как моя решимость куда-то уплывает, уступая место случайности. Да, я знаю, что у меня есть дела, и что я уже к ним приступила, и что я их непременно завершу. И еще я знаю, что под наслоениями всевозможных сказаний о дедушке и моей семье, особенно в сносках литературного раба к первой главе «Приключений д-ра Сиама в мире конспирологий», в художественном вымысле есть одна истина – истина, осязаемо витающая в воздухе:

«Есть что-то замечательное в раздумьях о заботах и обязательствах, ожидающих тебя после обеда, разве нет? Сознание того, что ты сможешь разобраться с ними завтра или, возможно, после короткого сна, обнадеживает. И ты благодаришь жизнь за все эти заботы и обязательства, бремя которых она возложила на твои плечи, и еще больше благодаришь за то, что она оснастила тебя способностью разбираться со всем этим. Заботы дают тебе уверенность».

Да, именно так я себя и ощущаю сейчас. Я сижу в настоящем, а прошлое несет меня в будущее, которого я надеюсь достичь, оказаться в нем и сделать настоящим. В мире, изобилующем пунктирными линиями и несогласованностями, я хочу начал и преемственности, вот я и связываю себя с ними. Вот как мы формируем свой маршрут, свое время, свое место, свои сказания.

В кафе приходят люди, громко беседуя друг с другом. Я смахиваю крошки с рук и изучаю линии на ладонях: они прорезают кожу глубокими и мелкими бороздками, бегущими мимо кочек и складок, напоминая землю в миниатюре. «Посмотри на них, – слышу я древний голос. – Дотронься до них, если хочешь». Это голос моей прабабушки. «Я старая и морщинистая, я скоро умру», – говорит она. Но она не мертва. Она бессмертна, как она мне и говорила, и она будет возрождаться снова и снова. И я думаю про себя: прабабушка возродится прямо здесь, из моих ладоней. Сосредоточься на этом образе и всматривайся до тех пор, пока он не будет напоминать древнюю землю, когда она была только духом. «Я здесь, погребена под землей». Да, это примитивное «я»: оно гордое, древнее.

Капли дождя падают на мои ладони. Я смотрю вверх, на сумрачное небо и встаю, как и другие люди, чтобы найти где-то укрытие. Потом я решаю идти под дождем. Позади меня раздается трель велосипедного звонка. Я оборачиваюсь. Рядом со мной останавливается велосипедист и спрашивает: «Ты куда идешь?» Я отвечаю, что в библиотеку, и он говорит, что ему тоже туда.

Январь 2011 г. – февраль 2013 г., январь 2015 г.

Ссылки

Я благодарен нижеперечисленным источникам информации и вдохновения, оказавшим мне неоценимую услугу в написании этого романа.

Saraburi: Culture, Historical Development, Uniqueness, and Local Wisdom, опубликованный факультетом изящных искусств в ознаменование 6-й годовщины со дня рождения короля Рамы IX 5 декабря 1999 года.

The Royal Chronicle of Ayutthaya, Phanchanthanumas (Jerm) и The Royal Chronicle of Ayutthaya Luang by Prasert, Khamhaikan Chao Krung Kao, Testimony of the Inhabitants of the Old Capital.

Khamhaikan Khun Luang Ha Wat. Опубликовано «Sripanya».

Khwam Roo Rueng Mueng Siam, Knowledge About Siam], Sor Sajjawatee. Опубликовано «Sarn Sawan».

The Royal Chronicle of Thonburi, Phanchanthanumas (Jerm); Jod Mhai Rai Wan Thap, War Diaries], The Miracles of Our Great Kings and Other Documents. Опубликовано «Sripanya».

Легенда о Пхра-Пхуттачай (The Legend of Phra Phuttachai) пересказывается в проповеди, приведенной на http://www.watphraphutthachai.com.

A Collection of Chronicles Volume 7: Khun Klone’s Account of the Buddha’s Footprint.

Where did nagas come from? Sujit Wongthes. Опубликовано Post Publishing.

The Defeat of the Naga by the Garuda, Sor Plainoi. Опубликовано Pim Kham.

«Тонио Крёгер», Томас Манн.

Я также хочу выразить свою благодарность изданию Matichon Weekly за серийную публикацию этого романа, а также всех участников этого проекта, в том числе: Панбуа Пунпан (Кхун Йен), Сувапхонг Чанфангпхет, Анусон Типпайанон (Пхи Тон), Дуангрытхай Эсаначатанг (Пхи Пэд) и адъюнкт-профессора д-ра Дуангмона Читчаамнонга за этимологические подсказки к ряду слов, упомянутых в этом романе.

Глоссарий

arōgyā paramā lābhā – из Дхаммапады, стих 204, с санскрита фраза переводится так: «Здоровье – величайшая победа»[91].

Der (де), ner (не) – восклицания, используемые в конце фразы на исанском диалекте или лаосском языке, чтобы подчеркнуть, что это просьба или приказ. В русском переводе использованы эквиваленты «ясно?» или «да?».

ee-la (ила) – ласковое обращение к девочке или младшей дочери на исанском диалекте и лаосском языке. В русском переводе использован эквивалент: «девчушки мои».

uwa – восклицание от неожиданности, выражающее чувство разочарования. В русском переводе использован эквивалент «Ох!».

арахат – в буддизме архат (или арахант) – тот, кто далеко прошел по пути просветления и высвободился из бесконечного цикла возрождения.

ва – тайская единица измерения длины, равная 2 м.

вай – жест приветствия или уважения в тайской культуре, когда человек складывает ладони перед собой на уровне груди или над головой.

Донг Пхая Фай, Донг Пхая Йен – горный регион в таиландских провинциях Пхетчабун, Чайяпхум, Лопбури, Сарабури и Накхон Ратчасима. Горный массив был некогда покрыт густыми лесами и ранее назывался Донг Пхая Фай, или «Лес повелителя огня» благодаря репутации непроходимого и опасного района – особенно среди путешественников, которые, пересекая его, часто заболевали малярией и другими болезнями. В период массовой вырубки лесов и прокладки железных дорог в середине XIX века вице-король Пинклао изменил название этого леса на Донг Пхая Йен, или «Лес повелителя холода» в ознаменование того, что дикий лес был приручен.

Конг Кхао Ной – тайская народная легенда о голодном молодом фермере, который пришел в ярость, заметив, что в приготовленной для него матерью коробке с обедом лежит только небольшая горстка риса, и ударил мать по голове. Впоследствии он обнаруживает, что в этой коробке клейкий рис так плотно слепился, что его невозможно съесть в один присест. Но к своему ужасу и великой печали он видит, что его мать мертва. Нанесенный им удар по голове убил ее. В знак покаяния матереубийца выстроил ступу в ее честь.

Лой Кратхонг – праздник, который отмечается в Таиланде, Лаосе, в штате Шан в Мьянме, северной Малайзии, на Шри-Ланке, в Сишуанбаньна-Дайском округе Китая и в Камбодже. Люди пускают по рекам украшенные цветами лодки в знак благодарности Ганге, индуистской богине воды.

лук крунг – букв. «дитя города» – жанр популярной тайской музыки, посвященный темам жизни в столице, стиль этой городской музыки более изысканный, чем стиль народной музыки лук тхунг (см. ниже).

лук тхунг – букв. «дитя поля», жанр тайской популярной музыки. Слова описывают сельскую жизнь, культурные свойства и социальный уклад жизни в Таиланде.

нган – тайская единица измерения площади, равная 400 кв.м.

рай – тайская единица измерения площади, равная 1600 кв.м.

сок – тайская единица измерения длины, равная 50 см.

Тод Катхин – буддистский праздник, который обычно выпадает на окончание сезона дождей в октябре. Он отмечается трехдневным праздником света в ознаменование дня, когда Будда вернулся на землю после трехмесячного пребывания в небесном мире, известном как Таватимса.

Тод Пха Па, или «подношение лесного одеяния», может происходить в любое время года. В прошлом монахи носили одежду, сшитую из старого тряпья, принадлежавшего умершим, поэтому буддисты иногда клали одежду на ветви деревьев в лесу в качестве подношения.

Примечания

1

См. глоссарий в конце книги.

2

Старинная мера длины, эквивалентна двум метрам. Измерение в ва все еще используется в Таиланде. (Прим. науч. ред.)

3

Наги – змееподобные мифические существа в индуизме и буддизме. Изображаются в виде змей с человеческими торсом и головой, обитают в пещерах и водоемах, на земле или под землей. (Прим. пер.)

4

В буддийской космологии Джамбудвипа – один из четырех больших континентов, окружающих гору Сумеру. В буддийских текстах говорится, что Джамбудвипа – это место, где живут люди и где Будда появляется для проповеди. Отождествляется с Индийским полуостровом. (Прим. науч. ред.)

5

Древний город на территории современной провинции Сарабури.

6

Имена братьев дословно переводятся как «много заслуг» и «мало заслуг». (Прим. науч. ред.)

7

Саватхи (санскр. Шравасти) – древний город в Индии, значимый в буддизме, где Будда Шакьямуни часто проповедовал и провел 24 сезона дождей, находясь в монастырях Джетавана и Пуббарма. (Прим. науч. ред.)

8

Ват Четтвана (санскр. Джетавана) – буддийский монастырь, где Будда Шакьямуни часто проповедовал и провел 19 сезонов дождей (васса). Известен своими археологическими находками и значимостью для буддистов. (Прим. науч. ред.)

9

В оригинале восклицание Uwa! См. глоссарий. (Прим. пер.)

10

Архат – это человек, который достиг высшего состояния освобождения от цикла перерождений (сансары) при жизни, путем полного устранения всех ментальных загрязнений и достижения частичной нирваны. (Прим. науч. ред.)

11

Мондоп – постройка на территории храма, которая может использоваться для размещения реликвий, проведения ритуалов или медитаций. (Прим. науч. ред.)

12

Также Суваннапхум (санскр. Золотая земля) – древнее название для континентальной части Юго-Восточной Азии. (Прим. науч. ред.)

13

Пять обетов для буддистов-мирян включают: воздержание от убийства, воровства, недолжного сексуального поведения, лжи и употребления дурманящих веществ. (Прим. науч. ред.)

14

Сок – тайская мера длины, примерно 50 см. (Прим. пер.)

15

Колесо Дхармы (Дхаммачакра, Тхамматякон) – символ буддизма в виде колеса с восемью спицами, представляющий учение Будды и Благородный Восьмеричный путь к просветлению. Этот священный символ часто встречается в буддийских храмах и артефактах. (Прим. науч. ред.)

16

Приток реки Чаупхрая. (Прим. науч. ред.)

17

Пещера Пхра Нгам в провинции Сарабури, сейчас более известна под названием Пещера Пхотхисат, т. е. Пещера Бодхисатвы. (Прим. науч. ред.)

18

Моны – народ, живущий на юге Мьянмы и на юго-западе Таиланда. Проживали на территории современного Индокитая и имели свои государства еще до миграции тайцев и бирманцев. (Прим. пер. и науч. ред.)

19

Государство Лаво образовалось в VII веке на территории современной провинции Лопбури и считается преимущественно монским, к XIV веку вошло в состав тайского государства Аютия. (Прим. науч. ред.)

20

Шива – один из главных богов индуизма, отвечающий за разрушение и трансформацию. Символизирует духовное знание. (Прим. науч. ред.)

21

Королевство Аютия (Аюттхая) – тайское государство, существовало в XIV–XVIII веках на территории современного центрального Таиланда, было важным культурным и торговым центром. (Прим. науч. ред.)

22

Административно Таиланд делится на 76 тянгватов (провинций) и столичный округ Бангкока. Каждая провинция разделяется на несколько ампхё (округов). Ампхё, в свою очередь, поделены на тамбоны (районы). Нонг Сано – ампхё в тянгвате Бурирам, в северо-восточном регионе Таиланда. (Прим. науч. ред. и ред.)

23

Харипунчай (Харипхунчай) – монское государство VII–XIII веков с центром в современной провинции Лампхун (северный регион). Тамбралинга (Тампхонлинг) – государство, существовавшее на Малаккском полуострове примерно в VIII–XIII веках. (Прим. науч. ред.)

24

Сукхотхай (Сукхотаи) – тайское государство XIII–XV веков с центром на территории современного тянгвата Сукхотхай (северный регион). Ланна (Ланна Тхай) – в XIII–XVI веках независимое северотайское государство с центром в современном тянгвате Чиангмай. В XVI веке большинство территорий попало под власть бирманцев, а еще через два века – Сиама. Пхриппхри (Пхетбури) – тайское государство, существовавшее в период с XIV по XVIII век на территории современного тянгвата Пхетбури. (Прим. науч. ред.)

25

Династия Утхонга – правящая тайская династия XIV–XV веков. Первым представителем был правитель Пхетбури Утхонг (он же Раматхибоди I), основатель Аютии. (Прим. науч. ред.)

26

Существует множество версий происхождения обоих правителей. (Прим. науч. ред.)

27

Варанаси (или Бенарес) – город в Индии на берегах реки Ганга. Здесь Будда прочитал свою первую проповедь после того, как достиг просветления. (Прим. науч. ред.)

28

Вторая варна, кшатрии, составляют воинский и правящий класс и отвечают за защиту общества и управление государством. (Прим. науч. ред.)

29

Хантавади (или Хантавади Пегу, тайск. Хонгсавади) – монское государство, существовавшее на территории современной южной Мьянмы (Бирмы) с XIV по XVI век. (Прим. науч. ред.)

30

Изумрудный Будда (пхра кэо Маракот) – широко почитаемая статуя Будды из цельного нефрита. Была привезена в Бангкок генералом Чакри (будущий король Рама I) и с 1784 года располагается в храме Изумрудного Будды в Бангкоке. (Прим. науч. ред.)

31

Маха Тхаммарача (1569–1590) – первый король Аютии из династии Сукхотхай. (Прим. науч. ред.)

32

Наресуан, также известен как Черный принц (пхра тяо Дам), сын Маха Тхаммарачи. Король Аютии (1590–1605). Известен прежде всего своей борьбой за независимость Аютии от бирманского господства, почитается как национальный герой. (Прим. науч. ред.)

33

В настоящее время считается, что этот район называли Баан Лао из-за наплыва лаосских беженцев, которые прибыли туда во время войны в городе Вьентьяне после вторжения, по приказу короля Тхонбури, принца Маха Касатсуека с его армией. Тогда же Изумрудного Будду призвали вернуться из города вместе с армией принца. Во время правления Рамы V район сменил свое название и снова стал Тхап-Квангом, как он назывался до эпохи Тхонбури. Смена названия произошла по приказу принца Дамронга Раджанубхаба, министра обороны в то время, дабы погасить межэтнический конфликт между местными лаосцами и тайцами. (Прим. авт.)

34

Сонгтхам – король Аютии с 1610 по 1628 год, сын короля Экотхотсарота. В значительной мере продолжал политику отца по восстановлению страны, развивал торговлю с европейцами. (Прим. науч. ред.)

35

Королевство Раттанакосин, или Королевство Сиам, – период в истории Таиланда с 1782 по 1932 год.

36

Прасат Тхонг – король Аютии с 1629 по 1656 год, основатель династии Прасат Тхонг. Известен строительством храмов и укреплением торговых связей с Голландией, Португалией и Персией. Его правление включало военные кампании и административные реформы для укрепления централизованной власти. (Прим. науч. ред.)

37

Константин Фалькон – сиамский политик XVII века греческого происхождения. Став главным советником короля Нарая, он укрепил международные связи Сиама с европейскими державами. После смерти Нарая в 1688 году Фалькон был арестован и казнен. (Прим. науч. ред.)

38

Петрача (Пхетрача) – король Аютии с 1688 по 1703 год. Пришел к власти после свержения короля Нарая. (Прим. науч. ред.)

39

На самом деле это был не сам принц Пхра Кхван, а Тхамтхиен, бывший наместник принца Пхра Кхвана, который переоделся в платье принца и поднял восстание. (Прим. авт.)

40

Пхра Банг – священная статуя Будды в Лаосе, созданная в XIV веке из золота, серебра и бронзы. (Прим. науч. ред.)

41

Таксин – король Сиама с 1767 по 1782 год. Он объединил страну после разрушения Аютии бирманцами и основал новую столицу в Тхонбури. Его правление характеризовалось военными кампаниями, направленными на восстановление территориальной целостности, и реформами для укрепления государства. (Прим. науч. ред.)

42

Принц Чуй, также известный как принц Интхрапхитхак, был старшим сыном короля Таксина Тхонбури. Версия рассказа выше основана на событиях, произошедших после казни короля Тхонбури и многих его наследников по мужской линии, которую осуществили Сомдет Чао Прая Маха Касатсык и Чао Прая Сураси. Оба вернулись в Сарабури после своей победы, дабы захватить власть, причем Сомдет Чао Прайа короновался первым королем в династии Чакри. После того как Чао Прайа Сураси узнал, что принц Чуй скрывался в Кхао Ной, он приказал своей армии пленить принца и его сторонников, дабы вернуть их в столицу и казнить. (Прим. авт.)

43

Лак мыанг – столб, символизирующий центр города, это место проживания духа-хранителя. Как правило, его возводят при основании нового города, часто он находится в отдельном павильоне-мондопе. Городскому столбу делают подношения цветов, благовоний и прочего. (Прим. науч. ред.)

44

Пхи поп – зловещий дух-людоед из тайского фольклора. Пхи поп вселяется в людей, заставляя их вести себя ненормально и проявлять агрессию, а также поедать сырое мясо и внутренности. (Прим. науч. ред.)

45

В буддизме мемориальное культовое сооружение над гробницей или в честь почитаемого человека. (Прим. пер.)

46

Король Пинклао (Сомдет Пхра Пинклао Чао Юхуа) был вторым королем Сиама и младшим братом короля Рамы IV (Монгкута). Правил вместе с братом с 1851 по 1866 год. Пинклао также известен своей приверженностью к модернизации Сиама, поддержкой западных технологий и реформ. (Прим. науч. ред.)

47

Индуистская речная богиня, воплощение реки Ганг. (Прим. пер.)

48

Церемония Катхин проводится в конце сезона дождей. Верующие подносят монахам новые одежды и другие необходимые предметы, проявляя щедрость и поддержку. Церемония укрепляет связь между мирянами и монашеской общиной, способствуя духовному обновлению. (Прим. науч. ред.)

49

Во время церемонии Пха Па монахам также подносят робы и другие необходимые вещи, но эта церемония может проводиться в разные времена года. (Прим. науч. ред.)

50

Церемония Пит Тхонг Лук Нимит в Таиланде включает нанесение золотых листков на девять священных камней (Лук Нимит), которые затем закапываются по периметру храма. Этот ритуал проводится при освящении новых храмов и символизирует их священные границы. (Прим. науч. ред.)

51

Отель-казино «Пойпет» расположен на границе между Камбоджей и Таиландом, поскольку в обеих странах действуют значительные ограничения на азартные игры. (Прим. пер. и науч. ред.)

52

Период Дваравати охватывает приблизительно VI–XI века на территории современного Таиланда. (Прим. науч. ред.)

53

Храм Лежащего Будды, расположенный в центре Бангкока. (Прим. пер.)

54

В конце 1960-х и начале 1970-х годов коммунисты Таиланда, преследовавшиеся правительством, уходили в леса и вели партизанскую войну. (Прим. науч. ред.)

55

Ежедневно на рассвете монахи выходят из монастырей и идут по улицам с чашами для подаяний. Миряне предлагают монахам пищу, как правило, рис, фрукты и другие продукты. (Прим. науч. ред.)

56

Тапиока – крахмалистое вещество, добываемое из клубней маниоки. (Прим. пер.)

57

Священная гора в буддизме, расположена в Тибете. (Прим. пер.)

58

См. глоссарий в конце книги. (Прим. пер.)

59

Столица одноименного тянгвата на северо-востоке, т. е. в Исане, близ границы с Лаосом. (Прим. науч. ред.)

60

Исан – самый большой и бедный регион в Таиланде, известный своей уникальной культурой и языком. Географически Исан расположен на северо-востоке страны, близко к Лаосу, что влияет на культурные и социальные аспекты жизни региона. (Прим. науч. ред.)

61

Популярная у городского населения Таиланда музыка, в отличие от популярной у сельских жителей музыки лук-тхунг. (Прим. пер.)

62

День Матери в Таиланде празднуется 12 августа, в день рождения Королевы Сирикит, матери ныне правящего Рамы Десятого. (Прим. науч. ред.)

63

«Законная жена» (Миа Луанг) – популярная мелодрама, имевшая несколько экранизаций как кинофильм и телесериал. (Прим. пер.)

64

Как дела? Все хорошо? (исанск. диалект) (Прим. науч. ред.)

65

Шоссе Дружбы (Тханон Миттрапхап). Одна из четырех основных крупных автомагистралей Таиланда. Ведет из Сарабури в Нонг Кхай, до самой границы с Лаосом, где переходит в мост тайско-лаосской дружбы. (Прим. науч. ред.)

66

Нган – мера длины, равная 400 квадратным метрам. (Прим. науч. ред.)

67

Перевод Н. Ман.

68

Премьер Таксина Чинавата (2001–2006) прибег к разного рода экономическим мерам по поддержке отрасли сельского хозяйства и благополучия деревенских жителей, таких как микрокредитование и льготные займы. (Прим. науч. ред.)

69

Один ва – четыре квадратных метра. (Прим. науч. ред.)

70

Праздник воды и света, отмечается в Таиланде в день ноябрьского полнолуния. (Прим. пер.)

71

См. глоссарий.

72

Временный уход мужчин в монастырь – достаточно распространенная практика в Таиланде. Часто это делают перед началом карьеры, браком или какими-то другими важными событиями. Уход сына в монастырь приносит кармические заслуги родителям. (Прим. науч. ред.)

73

Имеется в виду роман М. Кундеры «Невыносимая легкость бытия» (1982). (Прим. пер.)

74

Подушку, как и другие вещи, которые понадобятся мужчине в его монашеской жизни, как правило подносят родители или близкие люди. Они несут эти предметы во время шествия, предшествующего церемонии в храме. Подушка символизирует поддержку, комфорт и одобрение решения человека принять постриг. Невеста также может нести подушку, но скорее всего для этого понадобится одобрение родителей молодого человека. В этом случае поднесение подушки символизирует уважение к выбору партнера, несмотря на временное расставание. (Прим. науч. ред.)

75

Демон-искуситель, который пытался отвратить Гаутама Будду от пути просветления. (Прим. науч. ред.)

76

АСЕАН (Ассоциация государств Юго-Восточной Азии) – это региональная межправительственная организация, созданная в 1967 году для содействия политическому и экономическому сотрудничеству и интеграции между своими членами. В АСЕАН входят 10 стран Юго-Восточной Азии: Индонезия, Малайзия, Филиппины, Сингапур, Таиланд, Бруней, Вьетнам, Лаос, Мьянма и Камбоджа. (Прим. науч. ред.)

77

Сонгкран – тайский Новый год, отмечается 13–15 апреля. (Прим. науч. ред.)

78

22 мая 2014 года армия Таиланда под руководством генерала Праюта Чан-Оча совершила переворот, распустив правительство и приостановив действие конституции. (Прим. науч. ре.)

79

«Абсолютные права добропорядочных людей» – фраза, использовавшаяся в риторике Таксина Чинавата и красных для описания их политики. «Диктатура под видом демократии» – то, как описывали его политику оппозиционеры. (Прим. науч. ред.)

80

Краснорубашечники – сторонники демократических реформ, поддерживали политику Таксина Чинавата и его сторонников. Среди краснорубашечников значительное количество рабочих, крестьян и других выходцев из низших слоев населения находились в оппозиции к движению «Народный союз за демократию», или желторубашечников, выступавших с консервативных позиций сторонников монархии. Среди желторубашечников доминирует средний и высший класс, интеллигенция, студенчество, чиновники, сотрудники госпредприятий. (Прим. науч. ред.)

81

Апхисит Вечачива, занимал пост премьер-министра с 2008 по 2011 год. Был ответственен за подавление протестов «краснорубашечников» в 2010 году, для этого прибегал к жестким мерам, включая военное вмешательство и ограничения на свободу СМИ. (Прим. науч. ред.)

82

Прет (голодный дух) в тайской и буддийской мифологии – дух грешника, страдающий от вечного голода и жажды. Они изображаются как высокие и худые существа с огромными животами и маленькими ртами, что символизирует их неспособность утолить голод. (Прим. науч. ред.)

83

Монархистское и оппозиционное Таксину Чинавату движение, существовавшее с 2005 по 2013 год. (Прим. науч. ред.)

84

Основные силы королевской армии, вспомогательный контингент и особые подразделения. (Прим. науч. ред.)

85

Площадь перед Королевским дворцом в Бангкоке, где проводятся различные официальные церемонии. (Прим. науч. ред.)

86

Судя по всему, имеется в виду серия книг «Скрытое, обман, притворство» Васаны Нануам, известной журналистки. Она исследует темы политических интриг и скрытых операций в Таиланде. Раскрывает детали манипуляций и тайных действий влиятельных фигур, освещая скрытые аспекты тайской политики и политических стратегий. (Прим. науч. ред.)

87

ЮНЕСКО выбрало Бангкок в качестве Всемирной столицы книги за усилия страны по «объединению всех этапов книгоиздательства и книготорговли, всех участников издательских проектов». (Прим. пер.)

88

Популярные практические пособия о важных аспектах жизни (образование, любовь, семья, путешествия и т. п.). (Прим. пер.)

89

Листья и цветы дерева падук (или нарра) иногда используются в ритуалах. Рассыпание листьев символизирует распространение учения Будды. (Прим. науч. ред.)

90

Смерть, перерождение (тайск.)

91

Перевод В. Н. Топорова.

Content

Утхит Хемамун
Сказители

Акт 1 Чудотворящая старуха

Высокое снижается, низкое поднимается со временем

Прибытие Будды

Скитания

Я коза из пророчества Будды

Наречение города

Скрытая реликвия

Восстание и время

Золотое бревно

Рождение

Кэнг Кхой

Заклинания

Близнецы

Возвращение домой

Часть 2 Приключения д-ра Сиама в мире конспирологий

Пробуждение

Обретенное

Выбор пути

Словно червь

Вхожу

Выхожу

Охота

Порицание

Линчевание

В ожидании г-на премьер-министра

Эпизод 3 Судьба Дао

Дрожь судьбы

Уроки жизни

Испытательный срок

Первый золотой мальчик

Второй золотой мальчик

Появляется негодяйка

Высокомерный сын

Весь мир – сцена

Мой дорогой спаситель

Последний золотой мальчик

Ты – настоящий грешник

Отныне живи с миром

Том 4 Проблемы и решения литературного раба

19 марта 2004 года

17 июня 2007 года

21 июня 2007 года

26 июня 2007 года

6 декабря 2008 года

10 декабря 2008 года

11 декабря 2008 года

15 декабря 2008 года

5 мая 2009 года

6 мая 2009 года

9 мая 2009 года

8 июня 2010 года

13 августа 2011 года

Папка 5 Рождение и существование Майи

Образы

Воплощения

Перерождение прабабушки

Время лечит все раны

Родовое чудо

Появление двух братьев

Осмысливая ложь, пока она не станет правдой

Я – Майя

«Чути»

Ссылки

Глоссарий

Примечания