Орхан Памук

Наивный и сентиментальный писатель

Посвящается Киран Десаи

Orhan Pamuk

THE NAIVE AND THE SENTIMENTAL NOVELIST

Copyright © Orhan Pamuk, 2010

All rights reserved

© М. С. Шаров, перевод, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Азбука®

Что происходит у нас в голове, когда мы читаем роман?

Роман – это вторая жизнь. В романе, словно во сне – из тех, о которых писал Жерар де Нерваль[1], – мы видим краски и неразбериху нашей жизни, встречаем множество будто бы знакомых лиц, да и знакомых вещей там тоже полным-полно. Читая роман – так же, как и во сне, – мы порой бываем настолько поражены необычайностью того, с чем сталкиваемся, что забываем, где мы на самом деле, и верим, что и впрямь попали в средоточие придуманных событий, в общество придуманных людей. В такие моменты нам кажется, что воображаемый мир, который так нам нравится, куда реальнее настоящего. А это часто приводит к тому, что мы начинаем считать происходящее в романах реальностью или, во всяком случае, смешивать его события с событиями реальной жизни. Но эта иллюзия, эта наивность отнюдь нас не огорчает – напротив, подобно тому, как иногда бывает во сне, нам хочется, чтобы роман, который мы читаем, не кончался и явленная нам вторая жизнь продолжала разворачиваться перед нашими глазами, внушая ощущение своей реальности и подлинности. Несмотря на то что мы знаем, что такое вымысел и художественная литература, нас раздражает и удручает, если роман не может подарить нам иллюзию подлинной жизни.

Видя сон, мы считаем его реальностью – так уж устроены сны. Читая роман, мы тоже считаем происходящие в нем события реальными, но при этом часть нашего разума прекрасно помнит, что это не так. Это противоречие проистекает из самой природы романа. Для начала отметим, что этот вид искусства возможен лишь благодаря человеческой способности одновременно верить в противоречащие друг другу вещи.

Я читаю романы уже сорок лет. За это время я убедился: подобно тому, как мы можем неодинаково относиться к романам, уделяя им больше или меньше внимания и душевных сил, воспринимая их легкомысленно или со всей серьезностью, так и читать их мы можем совершенно по-разному: поверяя прочитанное логикой или задействуя только краешек мозга; глазами или силой воображения; так, как хочется нам, или так, как хочет книга. А иногда мы читаем всем своим существом. В молодости я, бывало, с головой погружался в романы, читал упоенно, забывая обо всем. В те годы (между 1970-м и 1982-м, с восемнадцати до тридцати лет) мне очень хотелось поведать о том, что происходит в моей голове и в моей душе, когда я читаю роман, – подобно художнику, который четко и ясно изображает на картине яркий, пестрый, полный жизни пейзаж со всеми его горами, холмами, долинами, лесами и реками.

Так что же происходит в наших головах и душах, когда мы читаем романы? И чем это отличается от того, что мы чувствуем, когда смотрим фильм, глядим на картину или слушаем стихи, пусть даже эпическую поэму? Порой роман может доставить то же удовольствие, что и чье-нибудь жизнеописание, поэзия, картина или сказка. Однако воздействие, которое он оказывает на нас, по сути своей очень сильно отличается от воздействия других литературных жанров, кино или живописи. Чтобы объяснить это отличие, мне, наверное, стоит начать с рассказа о том, что происходило со мной, и о сложных образах, рождавшихся в моем воображении, когда я, будучи молодым, страстно читал романы.

Подобно посетителю музея, которому хочется, чтобы картина, которую он созерцает, воздействовала прежде всего на его зрение, я наслаждался действием, конфликтом и богатством декораций. Мне в равной степени нравилось тайно наблюдать за чужой личной жизнью и заглядывать в темные закоулки на заднем плане. Не надо думать, будто возникающая внутри меня картина всегда была полна бурных событий. В юности при чтении романов моему внутреннему взору иногда являлся просторный, ясный, исполненный спокойствия пейзаж. Порой мерк свет, черное и белое четко отделялись друг от друга, наползали тени. Бывало и так, что я удивленно чувствовал, будто вселенная соткана из какого-то совершенно особенного света. А по временам повсюду царили сумерки, и весь мир становился единым чувством, обретал единый стиль – и тогда я понимал, что это мне нравится, и догадывался, что читаю книгу именно ради этой атмосферы. Все дальше уходя вглубь мира, существующего в романе, я замечал, как постепенно тают в моей голове тени всего того, что я делал, прежде чем начал перелистывать страницы, сидя у себя дома в стамбульском районе Бешикташ. Выпитый стакан воды, разговор с мамой, мимолетные мысли, мелкие обиды – все исчезало.

Я ощущал, как отдаляются от моего сознания оранжевое кресло, в котором я сидел, дурно пахнущая пепельница, комната с ковром на полу, крики мальчишек, играющих на улице в футбол, далекие пароходные гудки – и как передо мной слово за словом, предложение за предложением открывается новый мир. По мере того как я переворачивал страницы, этот новый мир обретал яркость и резкость, в точности как те тайные рисунки, которые постепенно проступают на бумаге под воздействием реагента; линии, тени, события и герои становились все отчетливее. На этом начальном этапе меня очень удручало и раздражало все, что замедляло проникновение в мир романа и мешало запоминать и воссоздавать силой воображения персонажей, события и разные подробности. Если, например, я забывал, кем именно приходится главному герою его дальний родственник или где лежит ящик с пистолетом, или же никак не мог понять скрытого смысла какого-нибудь разговора, точно зная, что этот потайной смысл есть, подобные вещи меня чрезвычайно тревожили. Мои глаза жадно глотали слово за словом, а я тем временем, испытывая одновременно тревогу и наслаждение, нетерпеливо ждал, когда же наконец все встанет на свои места. В такие моменты все двери моего восприятия распахивались настежь, как у пугливого зверька, попавшего в совершенно незнакомое окружение, и движение моих мыслей ускорялось, принимая едва ли не панический характер. Чтобы приспособиться к миру, в который постепенно проникал, я напряженно старался сфокусироваться на излагаемых автором подробностях и, можно сказать, выбивался из сил, только бы превратить слова в картинки, оживить их своим воображением.

Некоторое время спустя изматывающие усилия давали результат и, подобно огромному материку, во всем своем великолепии внезапно явившемуся из тумана, передо мной представала вожделенная общая картина происходящего. Теперь я уже мог следить за действием романа, не особенно напрягаясь, словно человек, который посиживает у окна и смотрит на улицу. Своего рода моделью чтения романа мне представляется та сцена из «Войны и мира», где Пьер Безухов смотрит с вершины холма на Бородинскую битву.[2] Множество подробностей, тонко сплетенных воедино и припасенных для нас в романе, которые, как нам казалось, необходимо удерживать в памяти, в этой сцене становятся видны, будто на картине. У читателя возникает впечатление, словно он оказывается не в окружении слов, а перед холстом, на котором запечатлен некий ландшафт. Здесь определяющее значение имеет не только внимание писателя к визуальным деталям, но и способность читателя с помощью собственного воображения преобразовывать слова в огромную картину. Даже читая книгу, действие которой разворачивается не в огромном мире, на полях сражений или на природе, а в четырех стенах, в душной атмосфере замкнутого пространства (хороший пример – «Превращение» Кафки), мы все равно преобразуем прочитанное в визуальный образ, привыкаем к атмосфере этой картины и подпадаем под ее воздействие, так что она становится нам по-настоящему желанна.

Приведу еще один пример, описывающий взгляд из окна и иллюстрирующий то, как можно проникнуть в ландшафт романа во время чтения. Это снова будет Толстой, отрывок из величайшего романа всех времен «Анна Каренина». В Москве Анна уже встретила Вронского. Возвращаясь ночным поездом в Санкт-Петербург, она радуется, что наутро увидит своего сына и мужа.

«Анна… взяла из своей сумочки разрезной ножик и английский роман. Первое время ей не читалось. Сначала мешала возня и ходьба; потом, когда тронулся поезд, нельзя было не прислушаться к звукам; потом снег, бивший в левое окно и налипавший на стекло, и вид закутанного, мимо прошедшего кондуктора, занесенного снегом с одной стороны, и разговоры о том, какая теперь страшная метель на дворе, развлекали ее внимание. Далее все было то же и то же; та же тряска с постукиваньем, тот же снег в окно, те же быстрые переходы от парового жара к холоду и опять к жару, то же мелькание тех же лиц в полумраке и те же голоса, и Анна стала читать и понимать читаемое. Аннушка уже дремала, держа красный мешочек на коленях широкими руками в перчатках, из которых одна была прорвана. Анна Аркадьевна читала и понимала, но ей неприятно было читать, то есть следить за отражением жизни других людей. Ей слишком самой хотелось жить. Читала ли она, как героиня романа ухаживала за больным, ей хотелось ходить неслышными шагами по комнате больного; читала ли она о том, как член парламента говорил речь, ей хотелось говорить эту речь; читала ли она о том, как леди Мери ехала верхом за стаей и дразнила невестку и удивляла всех своею смелостью, ей хотелось это делать самой. Но делать нечего было, и она, перебирая своими маленькими руками гладкий ножичек, усиливалась читать».

У Анны не получается читать, потому что она не может не думать о Вронском, потому что ей хочется жить. Если бы у нее получилось сосредоточиться на книге, то она смогла бы легко представить себе – и увидеть, словно бы глядя из окна, – как леди Мери садится на коня и скачет за стаей; а потом почувствовала бы, что постепенно проникает внутрь картины, на которую только что смотрела со стороны.

Писатели в большинстве своем догадываются (хотя иногда скрывают это), что начинать чтение романа – все равно что проникать внутрь картины. Давайте вспомним, как начинается «Красное и черное» Стендаля: сначала мы видим городок Верьер и холм, на котором он стоит, издалека: белые домики с остроконечными крышами из красной черепицы, группы могучих каштанов, руины городских укреплений… У подножия холма течет река Ду. Потом мы замечаем лесопильни и фабрику ситцев.

Уже на следующей странице мы знакомимся с мэром, одним из важных персонажей книги, и сразу составляем представление о том, что он за человек. Настоящее удовольствие от чтения романа начинаешь получать тогда, когда обретаешь возможность смотреть на его мир не со стороны, а изнутри, глазами обитающих в нем персонажей. Читая роман, мы перемещаемся от целостной картины к мимолетным мгновениям, от общих рассуждений к конкретным событиям с такой скоростью, какой не может подарить ни один другой литературный жанр. Только что мы со стороны любовались картиной – и вот уже оказываемся внутри размышлений изображенного на ней человека, вникая в оттенки его душевного состояния. Это можно уподобить созерцанию рисунков китайских мастеров: увидев среди скалистых гор, бурных рек и деревьев с мириадами листьев крохотную фигурку человека, мы сосредотачиваемся на нем, а потом пытаемся увидеть всю картину его глазами. (Именно этого китайские художники и добиваются.) И тогда мы понимаем, что ландшафт был сочинен, чтобы отражать мысли, эмоции и представления находящегося в нем героя. Подобно этому, когда мы понимаем, что ландшафт внутри романа есть продолжение и неотъемлемая часть душевного состояния его персонажей, мы замечаем, что плавно перешли к отождествлению себя с ними. Читать роман – значит, удерживая в памяти общую картину, одновременно шаг за шагом открывать для себя мысли и поступки персонажей и определять их значение в общем ландшафте. Теперь мы внутри ландшафта, на который недавно смотрели снаружи, и можем не только любоваться очертаниями гор, но и ощущать идущую от реки прохладу и лесные запахи, разговаривать с героями. Мы все глубже погружаемся в мир романа. Его язык помогает нам сочетать отдаленные и отделенные друг от друга элементы и охватывать единым взглядом и внешний вид, и мысли персонажей.

Когда мы окунаемся в роман, наш мозг напряженно трудится, но уже не так, как у Анны, когда она сидела в шумном поезде, идущем сквозь снег в Санкт-Петербург. Мы непрестанно блуждаем между ландшафтом, деревьями, персонажами, их мыслями – от предметов к воспоминаниям, которые они будят, к другим персонажам, а потом – к общим рассуждениям. Наш мозг и наше восприятие работают изо всех сил, как у пугливого зверька, попавшего в незнакомое место, совершая одновременно множество операций и часто даже их не замечая – словно шофер, не сознающий во время езды, что нажимает на педали, меняет передачи и крутит руль, при этом держа в уме множество правил, обращая внимание на дорожные знаки и не переставая следить за движением.

Сравнение с водителем можно применить не только к читателю, но и к писателю. Многие писатели, сочиняя романы, не отдают себе отчета в том, какие приемы применяют и какие операции совершают в своей голове; они просто пишут так, словно занимаются самым естественным делом, не думая о том, что пользуются механизмами, которые предоставляет им искусство романа, а некоторые из этих механизмов еще и сами совершенствуют. Предлагаю использовать слово «наивный» для определения таких писателей (и читателей), которые не обращают ни малейшего внимания на техническую сторону писательства (и чтения). Тех же писателей и читателей, которые, напротив, никак не могут забыть об искусственном характере текста и его неспособности отразить реальность, а также обращающих особое внимание на приемы, применяемые при написании романа, и на операции, которые мозг совершает во время его чтения, назовем «рефлектирующими». Чтобы быть писателем, нужно сочетать в себе и наивность, и рефлексию.

Или же быть и наивным, и сентиментальным. Первым об этих противоположных понятиях написал немецкий писатель Фридрих Шиллер, чья знаменитая статья «О наивной и сентиментальной поэзии» («Über naive und sentimentalische Dichtung») была опубликована в 1795 году. Слово «сентиментальный», которое Шиллер использует для обозначения современного ему поэта, утратившего детскую наивность, неспособного быть естественным и одолеваемого тревожными раздумьями, было заимствовано им из английского языка под влиянием романа Лоренса Стерна «Сентиментальное путешествие». (Приводя в своей статье примеры по-детски наивных гениев, Шиллер наряду с Данте, Шекспиром, Сервантесом, Гёте и даже Дюрером почтительно упоминает и Стерна.) Но не будем задерживаться на разборе изначального смысла этого слова. Достаточно помнить, что определение «сентиментальный» у Шиллера относится к человеку, который слишком далеко ушел от простоты и силы природы и слишком сосредоточен на собственных чувствах и размышлениях. Моя цель – не только достичь глубокого понимания этой статьи Шиллера, которая с юных лет очень мне нравится, но и прояснить с ее помощью (как я всегда это делал наедине с самим собой) свои собственные соображения относительно искусства романа, а также (как я пытаюсь сделать сейчас) ясно и точно их изложить.

В этом знаменитом сочинении, которое Томас Манн назвал «самой прекрасной из всех статей, написанных на немецком языке», Шиллер делит поэтов на две категории. Наивный поэт – единое целое с природой; подобно ей, он спокоен, жесток и мудр. Стихи у него сочиняются самопроизвольно, он почти не думает, когда пишет, и его вовсе не заботит ни то, какие интеллектуальные или этические последствия будут иметь его слова, ни то, как отреагируют на них другие. Для него, в отличие от современных людей и современных поэтов, поэзия – это что-то вроде естественного и никогда не прекращающегося воздействия природы. Стихи приходят к наивному поэту сами собой из окружающего мира, частью которого он является. Романтическое представление о том, что стихи – это не столько сочинение поэта, который предается размышлениям, старается не выбиваться из размера и постоянно оценивает и критикует написанное, сколько нечто, творимое им безотчетно и даже диктуемое ему природой – или Богом, или некой иной высшей силой, – мы находим и у Кольриджа (испытавшего сильное влияние немецких романтиков) в предисловии к стихотворению «Кубла-хан». (Главный герой моего романа «Снег» поэт Ка, поклонник Шиллера и Кольриджа, следует тому же наивному подходу к сочинительству.) В своей статье, которая по-прежнему восхищает меня при каждом новом прочтении, Шиллер среди прочих отличительных черт, присущих наивному поэту, упоминает одну, на которую я в особенности хотел бы обратить ваше внимание: наивный поэт никогда не испытывает сомнений в том, что его слова и строки отражают общую картину бытия, правдиво и полно описывают мир и являют читателю его, мира, смысл – который, по правде говоря, не представляет для наивного поэта такой уж неразрешимой загадки.

А вот сентиментального (рефлектирующего) поэта, по мнению Шиллера, прежде всего тревожит, смогут ли его слова отразить реальность и удастся ли ему вложить в них желаемый смысл. Поэтому он напряженно размышляет о стихах, которые пишет, и сознает «рукотворный» характер своих приемов и средств. Наивный поэт никогда не видит особой разницы между своим восприятием мира и самим миром, каков он есть. Современный же, рефлектирующий поэт вечно сомневается в верности своего восприятия. Кроме того, облекая свое восприятие в слова, он заботится о соблюдении ряда принципов – воспитательных, моральных, интеллектуальных.

Знаменитая статья Шиллера, увлекательная и провокативная, – настоящая находка для тех, кому интересны связи между искусством, литературой и жизнью. В молодости, снова и снова перечитывая ее, я размышлял о приводимых автором примерах, о типах поэтов, о том, как непохожи друг на друга их подходы к поэзии (спонтанный и рациональный), и, конечно, о собственном опыте писательства, о связанных с ним чувствах и переживаниях. Вспоминал я и о том, что ощущал несколькими годами ранее, когда еще занимался живописью. С семи до двадцати двух лет я мечтал посвятить живописи всю свою жизнь и постоянно что-нибудь рисовал, но так и остался наивным художником. Должно быть, осознав это, я и бросил рисовать. В те времена я воспринимал «поэзию», о которой пишет Шиллер, в самом общем смысле, как искусство и литературу. Этому обыкновению я буду следовать и в ходе своих лекций. Размышляя об искусстве сочинения романа, я буду время от времени возвращаться к насыщенной и провокативной статье Шиллера, напоминающей мне о моей молодости, когда я никак не мог сделать выбор между наивностью и сентиментальностью, склоняясь то в одну, то в другую сторону.

Собственно говоря, статья Шиллера в какой-то момент перестает быть рассуждением только о поэзии и об искусстве в целом, превращаясь в философское эссе о типах людей. Мне нравится, добравшись до этого места, видеть между строк личные мотивы. По мнению историков немецкой литературы, когда Шиллер пишет о том, что существует два типа людей, он хочет сказать: «Одни – наивные, как Гёте, другие – сентиментальные, как я!» Шиллер завидовал качествам Гёте, свойственным тому не только как поэту, но и как человеку: его спокойствию, естественности, эгоизму, уверенности в себе, аристократизму, его способности без всяких усилий рождать блестящие мысли и тут же их высказывать, его умению быть самим собой, его простоте, скромности и гению, а также тому, что всего этого Гёте совершенно по-детски не замечал. Шиллер был более вдумчивым, интеллектуальным, его литературная деятельность была более сложной и стоила ему больших терзаний, он куда лучше сознавал, какими литературными приемами пользуется, и испытывал в связи с этим постоянные сомнения и неуверенность. При этом он чувствовал, что все эти свойства делали его более «современным».

Читая статью «О наивной и сентиментальной поэзии» тридцать лет назад, я, подобно Шиллеру с его обидой на Гёте, печалился о том, что по-детски наивных турецких писателей предыдущего поколения совершенно не заботили вопросы стиля и литературной техники. И я находил наивными (в это слово я постепенно начал вкладывать негативный смысл) не только своих старших соотечественников, но и всех писателей мира, которые упрямо держались за бальзаковский роман XIX века, не испытывая на этот счет ни малейших сомнений. И даже теперь, когда за спиной у меня тридцать пять лет собственного литературного пути и я пытаюсь убедить себя, что сумел достичь правильного баланса между наивностью и сентиментальностью, мне все еще нравится размышлять о том, кто из писателей более наивен, а кто более сентиментален.

В середине семидесятых, когда я сочинял свой первый роман, я любил таких писателей, как Ахмед Хамди Танпынар и Огуз Атай, в том числе и за их сентиментальность. Я радовался, замечая, что их чрезвычайно интересует не только человеческий опыт, о котором они повествуют, но и то, какими приемами они при этом пользуются. Избирая своим предметом жизнь современной Турции или Стамбула, они не забывали думать и о том, как лучше описывать эту жизнь. В то же время сила других писателей – тех, кого принято называть «деревенскими», заключалась в захватывающих историях, которые они рассказывали. Этих писателей нисколько не заботило, достаточно ли искусно их слова и стиль отражают реальность, равно как и то, для кого они пишут и чьими глазами смотрят на мир; эта уверенность в себе тоже делала их сильнее. Однако разделение между наивными писателями-жизнелюбами и писателями сентиментальными проходило не по линии город—деревня, хотя в Турции семидесятых разницу между деревенской и городской жизнью принято было всячески подчеркивать. Скажем, Юсуф Атылган, проведший большую часть жизни в Манисе, ведет повествование в романе «Отель „Родина“» в весьма сентиментальном духе, а Якуб Кадри Караосманоглу, автор одного из первых деревенских романов «Чужак», во всех своих произведениях, где действие происходит в Стамбуле, предстает довольно-таки наивным.

Говоря о мире, который описывается в романе, я сравнил его с пейзажной картиной. Я также сказал, что некоторые из нас, читая роман, не отдают себе отчета в том, что в это время происходит в их голове, подобно водителю за рулем автомобиля. Наивный писатель и наивный читатель подобны путешественникам, которые, глядя из окна машины, искренне верят, что хорошо знают страну, по которой проезжают, и понимают ее обитателей. Поскольку у них нет сомнений в истинности наблюдаемого из окна ландшафта, они могут начать высказываться о нем и о людях, которых видят, да так убедительно, что сентиментальные авторы могут только позавидовать. Те же, как правило, говорят, что вид из окна ограничен, да и стекло заляпано грязью, а потом либо погружаются в беккетовское молчание, либо, как я и многие другие современные романисты, описывают руль, панель управления, коробку передач и грязное стекло как часть общей картины, чтобы мы не забывали, что все, что мы видим, ограничено ракурсом, который предлагает роман.

Прежде чем увлечься этим сравнением, давайте перечислим те действия, которые совершаются в голове любого из нас, когда мы читаем роман. Эти действия, однако, способны заметить и подробно описать только сентиментальные писатели. Прочитав приведенный ниже список, вы вспомните, что такое роман на самом деле (все мы это знаем, но склонны забывать). Итак, вот что происходит у нас в голове, когда мы читаем.

1. Мы осматриваем ландшафт романа, следим за повествованием. В своей книге «Размышления о „Дон Кихоте“» испанский философ Ортега-и-Гассет пишет, что романы приключенческие, рыцарские, дешевые (в эту категорию можно включить также детективные, любовные, шпионские истории) читают для того, чтобы узнать, что будет дальше, а современные (те, что мы сегодня называем «серьезным романом») – ради их атмосферы. Атмосферные романы, в которых, как отмечает Ортега-и-Гассет, совсем немного действия, «словно в пейзажной живописи», он ставит выше прочих.

Однако и роман с увлекательным и динамичным действием, и роман, в котором, как в пейзажной живописи, действия нет вовсе, мы, по сути, читаем одинаково: привычно следим за сюжетом, пытаясь разгадать, каков смысл всего, что встречается нам по ходу чтения, и какая основная идея прячется за отдельными эпизодами. Даже если в романе не рассказывается ни об одном событии, а только описываются один за другим листья деревьев (как, скажем, во французском nouveau roman[3] у Алена Роб-Грийе или Мишеля Бютора), мы начинаем размышлять, что хотел сказать этим автор и какую историю эти листья в конце концов нам поведают. Наш мозг постоянно ищет какую-нибудь цель, намерение, идею, скрытый центр.

2. У нас в голове слова преобразуются в картинки. Роман рассказывает историю, но не сводится к ней. История постепенно вырастает из описания множества вещей, звуков, разговоров, фантазий, воспоминаний, сведений, мыслей, событий и сцен. Получать удовольствие от чтения романа – значит наслаждаться процессом визуализации этих словесных описаний, превращением их в картинки. Оживляя своим воображением то, что говорят (или хотят сказать) нам слова, мы, читатели, довершаем историю. При этом, напрягая воображение, мы продолжаем размышлять, о чем говорит нам книга, что хотел сказать автор, каковы были его намерения и верно ли мы их угадали, то есть ищем в повествовании некий центр.

3. Другой части нашего разума любопытно, в какой степени автор сам пережил то, что описывает. Особенно часто мы задаемся этим вопросом в те моменты, когда роман вызывает у нас удивление, восхищение или растерянность. Читать роман – значит постоянно, даже тогда, когда мы сильнее всего увлечены чтением, задавать вопрос: «Это придумано или было на самом деле?» Между наивной верой увлеченного читателя в истинность всего, что говорит ему автор, и сентиментальным интересом к тому, в какой мере тот прибегал к вымыслу, существует логическое противоречие. Однако безграничная сила и жизнеспособность искусства романа как раз и проистекают из такого рода противоречий. Читать роман – значит понимать мир с помощью особой, некартезианской логики, то есть быть способным, не испытывая дискомфорта, верить в справедливость противоречащих друг другу идей. И тогда внутри нас постепенно начинает возникать третье измерение реальности – измерение сложного мира романа, в котором равно принимаются и описываются противоречащие друг другу элементы.

4. И все-таки где-то в глубине нашего сознания возникает вопрос: разве так бывает? Разве то, что рассказано, показано и описано в романе, соответствует той реальности, которую мы знаем по собственной жизни? Например, мы задаемся вопросом: было ли в семидесятые годы XIX века в поездах из Москвы в Санкт-Петербург достаточно тихо и комфортно, чтобы читать книги? Или же Толстой желает нам сообщить, что Анна очень любит читать? В самом сердце искусства романа лежит оптимистичная уверенность в том, что знания о нашей повседневной жизни, если придать им надлежащую форму, могут превратиться в ценные сведения о реальности в целом.

5. Под влиянием этого оптимизма мы одновременно подвергаем оценке точность выбора слов и сравнений, силу воображения автора и его мастерство как рассказчика, скрытую и явную поэтичность и музыкальность прозы – и наслаждаемся всем этим. Вопросы стиля лежат не в самом сердце искусства романа, но где-то очень близко. (К сожалению, эту увлекательную тему можно раскрыть, только опираясь на тысячи примеров.)

6. Мы даем моральную оценку поведению героев романа и одновременно оцениваем автора за то, какие моральные оценки своим персонажам дает он. Тяга к таким оценкам – неизбежная ловушка романа. Давайте не будем забывать, что искусство романа достигает своих высочайших вершин не тогда, когда автор судит людей, а когда он их понимает, и постараемся не поддаваться нашей склонности к порицанию пороков и недостатков. Когда мы читаем роман, нравственность должна быть частью общей картины, а не чем-то, что исходит от нас и направлено на персонажей.

7. Пока все эти действия одновременно совершаются в голове, часть нашего разума радуется тому, что мы приобретаем новые знания, учимся глубже мыслить и понимать то, чего ранее не понимали. А уж если мы читаем роман, обладающий высокими литературными достоинствами, то прочная связь, возникающая между нами и текстом, представляется нам большим личным успехом. Так потихоньку начинает крепнуть сладкая иллюзия – чувство, будто этот роман написан только для нас. Это ощущение близкого знакомства с писателем и связывающей вас общей тайны помогает не обращать особого внимания на то, что какие-то места книги остаются вами не поняты, с чем-то вы не согласны, а что-то решительно не можете принять. Таким образом, любой роман в определенной степени превращает читателя в пособника автора. Пока мы читаем, один из уголков нашего разума занят изобретением различных уловок (тут не обращаем внимания, тут делаем вид, что не поняли, тут преуменьшаем или истолковываем в положительном смысле), которые позволяют сделать это пособничество более приемлемым морально. Чтобы поверить в правдивость самого повествования, мы не должны доверять всему, что сообщает нам автор, как бы ему этого ни хотелось. Ибо нам хочется продолжать читать, не теряя доверия к книге, насколько бы неправильными нам ни казались некоторые взгляды, пристрастия и навязчивые идеи писателя.

8. Тем временем изо всех сил трудится и наша память. Для того, чтобы найти смысл в том мире, который показывает нам писатель, и получить удовольствие от чтения, нам нужно найти скрытый центр романа, а для этого – удерживать в памяти все подробности, словно запоминая каждый листочек в древесной кроне. Если автор, желая помочь невнимательному читателю и облегчить его задачу, не упростил свой мир, запомнить все-все бывает непросто. Эта сложность определяет и объем романа. Роман должен быть такой длины, чтобы, читая его, можно было удерживать в голове все подробности, поскольку все, что встречается нам во время путешествия по его страницам, связано со всем, что мы видели ранее. Вообще, в романе все связано со всем; эта сеть взаимосвязей создает атмосферу книги и подсказывает, где находится то, что мы так увлеченно ищем, то, что нам надлежит искать, – центр.

9. Да, мы ищем центр романа. Именно этим и занята в основном наша голова, пока мы читаем. Процесс этот может быть наивно-неосознанным или же целенаправленным. От других литературных жанров роман отличает именно то, что у него есть скрытый центр. Или, выражаясь более аккуратно, этот жанр предполагает наличие скрытого центра, в существование которого верит и который ищет читатель.

Из чего же сделан этот самый центр, из какого вещества? Из всего, что составляет роман, мог бы я ответить. Однако он расположен далеко от поверхности романа, которую мы обозреваем слово за словом; он прячется где-то на заднем плане, его не так-то просто найти, он, можно сказать, не стоит на месте и не дается в руки. Благодаря этому центру, признаки существования которого мы встречаем повсюду, все детали ландшафта связаны друг с другом.

Если мы знаем, что у романа есть центр, то во время чтения мы становимся похожими на пробирающегося по лесу охотника, который обращает внимание на каждый листок, на каждую сломанную веточку. Нас не оставляет чувство, что все, встречающееся нам на пути, будь то слово, предмет, персонаж, диалог, описание, особенности языка и стиля или повороты сюжета, намекают и указывают на что-то другое. Знание о центре романа заставляет нас подозревать, что любая незначительная на вид подробность может оказаться важной, что у всего, что лежит на поверхности, может найтись совсем иной смысл. Роман может вызывать чувство вины, паранойю, тревогу. Ощущение глубины или иллюзия того, что мы находимся в трехмерном мире, также проистекают из наличия у романа скрытого центра.

Это главное, что отличает роман от легенды, средневекового эпоса, поэмы или традиционной книги о путешествиях. Разумеется, особенность романа и в том, что его герои сложнее и современнее, что они могут быть самыми обычными людьми, а повествование может включать в себя рассказ о мельчайших подробностях повседневной жизни; но всеми этими особенностями роман обязан присутствию на заднем плане скрытого центра, который читатель надеется обнаружить. Когда автор показывает нам обыденные мелочи, знакомые нам маленькие мечты, житейские привычки и предметы, мы читаем про них с любопытством и даже с изумлением, поскольку знаем, что у всего этого есть другое, более глубокое значение и тайная цель. Любой фрагмент ландшафта, каждый листик и цветок внутри пейзажа привлекают внимание и вызывают интерес, поскольку несут в себе тайный смысл.

Роман именно потому обладает таким мощным потенциалом воздействия на нас, людей современной эпохи, и даже на все человечество, что является трехмерным вымыслом, то есть, с одной стороны, может показывать жизнь на самом ее поверхностном уровне, исходя из опыта и сведений, которые дают нам органы чувств, а с другой – способен дать некое интуитивное понимание, крупицу знания, какой-то намек относительно того, до чего так трудно добраться, что скрыто на заднем плане, как бы мы это ни называли – центром, сутью или, как Толстой, «смыслом» жизни. Упование на то, что можно овладеть самым глубоким, самым ценным знанием о смысле жизни, не мучая себя трудностями философии и не испытывая социального давления религии, – это надежда, по сути своей, очень эгалитаристская и демократическая.

В возрасте от восемнадцати до тридцати лет я жадно глотал роман за романом именно с этой надеждой в душе. Каждая книга, которую я, как зачарованный, читал в своей комнате, знакомила меня с новым миром, который был бесконечно богат сведениями, словно энциклопедия или музей, населен людьми, которых я мог бы встретить в своей собственной жизни, и полон требованиями, утешениями и обещаниями, которые по содержательности и всеобъемлемости могли сравниться только с теми, которые предлагает философия и религия. Желая постичь суть жизни и сформировать свою личность, я читал романы запоем, забывая обо всем на свете.

Э. М. Форстер[4], которого нам предстоит еще несколько раз упомянуть, пишет в своем эссе «Аспекты романа», что главное мерило ценности произведения в этом жанре – это наша любовь к нему. Для меня же значимость романа зависит от того, в какой степени поиски его центра способны помочь в поисках центра мира (его смысла). Выражаясь проще, истинная ценность романа определяется тем, порождает ли он в нас ощущение (и насколько сильное), что в жизни «все так и есть». Роман должен обращаться к нашим основополагающим представлениям о жизни, и читать его нужно с соответствующими ожиданиями.

Роман воспитания или, как говорят придумавшие этот термин немцы, bildungsroman, – наиболее полно отвечающая этому духу и форме разновидность этого жанра (ибо его структура способствует поиску и исследованию тайного смысла жизни и утраченных ценностей). В романе воспитания обычно рассказывается о том, как молодой герой взрослеет, знакомится с миром и формируется как личность. В юности я формировал свою личность, читая такие романы – например, «Воспитание чувств» Флобера или «Волшебную гору» Томаса Манна. Со временем я начал видеть то главное, что дает центр романа (а именно знание о том, что такое мир и что такое жизнь), не только в самом центре, но и на каждой странице. Возможно, дело в том, что в хорошем романе каждое предложение порождает в нас такое чувство, будто мы обладаем самым главным знанием и понимаем, что значит существовать в этом мире… Читая романы, я осознал и то, что наш путь в этом мире, то есть наша жизнь в городах и на природе, на улицах и в домах, есть не что иное, как поиск скрытого смысла, которого может и не быть.

В ходе этих лекций мы будем выяснять, как роман может выдерживать такую нагрузку. Для этого мы, подобно читателю, ищущему в тексте тайный центр, или юному герою романа, ищущему смысл жизни, предпримем, движимые любопытством, искреннюю и честную попытку добраться до центра романа как жанра. На пути внутри обширного пейзажа нас ждут писатель и его герои, понятия вымысла и сюжета, вопросы о том, что такое время и что значит «видеть»; мы побываем в музеях и, может быть, как случается в настоящих романах, окажемся в удивительных местах, о существовании которых и не догадывались.

Орхан-бей, все это и вправду было с вами?

Если человек любит романы и имеет привычку к их чтению, это говорит о том, что ему хочется сбежать из однообразного картезианского мира, где логика и воображение, тело и разум противопоставлены друг другу. Роман – это специальная конструкция, позволяющая противоположным мыслям уживаться у нас в голове, не вызывая дискомфорта, и наделяющая нас способностью понимать все точки зрения одновременно. Эту тему я затрагивал в предыдущей лекции.

Теперь мне хотелось бы поделиться двумя своими убеждениями, глубокими и искренними – и при этом противоречащими друг другу. Но сначала познакомлю вас с контекстом. В 2008 году вышел мой роман «Музей Невинности». Одна из сюжетных линий романа, не единственная, но очень важная, была связана с глубоко, безумно влюбленным молодым человеком по имени Кемаль, с его поступками и чувствами. Вскоре читатели, поверившие в то, что в романе описана реальная история любви, стали настойчиво задавать мне вопросы: «Орхан-бей, все это и вправду было с вами? Кемаль – это вы?»

И вот я даю на эти вопросы два противоречащих друг другу ответа, в истинности которых в равной степени убежден:

1. Нет, мой персонаж Кемаль – это не я.

2. Я никогда не смогу убедить своих читателей, что я – не Кемаль.

Второй ответ, с одной стороны, означает, что мне – как в большинстве случаев и всем другим писателям – было бы трудно убедить читателей в том, что я и герой моего романа – разные люди, а с другой – намекает, что мне, по правде говоря, не хочется прилагать к этому особых усилий. На самом деле я писал роман, отлично понимая, что читатели (назовем их «наивными читателями») будут думать, что Кемаль – это я. Мало того, отчасти в глубине души я желал, чтобы они так думали. Иными словами, мне хотелось, во-первых, чтобы мой роман воспринимался именно как роман – как вымысел, плод воображения, а во-вторых, чтобы казалось, будто главные герои и их история реальны, а большую часть рассказанного я пережил лично. И при этом я вовсе не чувствовал себя ни обманщиком, ни лицемером. Таким образом, я на собственном опыте убедился в том, что, сочиняя роман, одновременно ощущаешь эти два противоречащих друг другу желания, но не видишь в этом никакой проблемы и спокойно продолжаешь писать.

Когда Даниэль Дефо опубликовал «Робинзона Крузо», он скрыл тот факт, что рассказанная в романе история была плодом его воображения, и утверждал, что она произошла на самом деле, а потом, когда выяснилось, что это не так, пристыженно признал, что в его книге была доля вымысла. За сотни лет, начиная с «Дон Кихота» и даже «Повести о Гэндзи»[5] до «Робинзона Крузо», «Моби Дика» и литературы наших дней, писателям и читателям так и не удалось прийти к единому взгляду на природу художественного вымысла.

Но не следует думать, что мне бы хотелось, чтобы это произошло. Напротив, я считаю, что искусство романа обладает такой силой воздействия именно благодаря тому, что у писателя и читателя нет общего понимания того, что такое художественная литература. Оба согласны в том, что написанное в романе не является ни чем-то полностью выдуманным, ни точным отражением реальности; но чем дальше читатель слово за словом, предложение за предложением продвигается по роману, тем сильнее становится его сомнение и любопытство. Наверняка, думает читатель, автор сам пережил нечто подобное, но потом кое-что преувеличил и додумал. Или же, напротив, читатель начинает подозревать, что автор о многом умолчал, и пытается сам додумать, как все было на самом деле. Читатель наивный и читатель сентиментальный делают противоположные друг другу умозаключения о соотношении правды и вымысла в одном и том же романе. Более того, один и тот же человек, возвращаясь к какой-либо книге через некоторое время, может приходить к совершенно иным, чем ранее, выводам на этот счет.

Размышления о том, что было на самом деле, а что придумано, – лишь одно из многих удовольствий, которые дарит нам чтение романа. Другое, связанное с первым, заключается в чтении авторских предисловий, аннотаций на задней обложке, интервью и воспоминаний, в которых писатели стараются убедить нас, что реальные события их жизни – вымысел, или, наоборот, что придуманные ими истории – чистая правда. Мне тоже нравится читать всю эту металитературу, представляющую собой попытки автора оправдать свою книгу перед читателями и достигающую порой выдающихся теоретических, метафизических и поэтических высот. Воздействие романа на читателя отчасти зависит и от критических отзывов в прессе, и от высказываний автора, пытающегося как-то повлиять на то, как будет встречено и прочитано его детище. В шестидесятые годы ХХ века, через двести пятьдесят лет после того, как Дефо утверждал, будто в «Робинзоне Крузо» описаны реальные события, Набоков будет настаивать на том, что его романы, действие которых происходит на американских дорогах и в американских университетах, следует читать как сказки.

Куда бы роман ни проник за триста лет, прошедших со времен Дефо, он всюду вытеснял другие литературные формы, начиная с поэзии; так по всему миру постепенно распространилась та концепция художественного вымысла, с которой мы сегодня соглашаемся (или же которую соглашаемся не принимать). Эта заимствованная у романа концепция легла в основу искусства кино, а кино за последнюю сотню лет превратило ее в идею, с которой согласны мы все – во всяком случае, так это выглядит. Тут можно вспомнить, как ренессансная живопись, основанная на приеме перспективы, заняла господствующие позиции во всем мире (в этом ей помогло изобретение фотографии и репродукции). Подобно тому, как представления горстки итальянских художников и аристократов XV века о том, как следует видеть и изображать мир, сегодня везде считаются само собой разумеющимися, а другие способы видеть и изображать не вызывают интереса и преданы забвению, так и концепция художественного вымысла, популяризованная романом и кинематографом, во всем мире воспринимается как самая естественная, причем никто уже не помнит, как и когда она возникла. Таково положение дел на сегодняшний день.

Нам в общих чертах известна история возвышения романа в Англии и Франции, а также история утверждения идеи художественного вымысла в этих странах. Куда меньше мы знаем о том, какие делали открытия и какие находили решения писатели из незападных стран, которые переносили искусство романа на родную почву и осваивали принятое на Западе понимание художественного повествования, обращаясь к своим читателям и национальным проблемам. В основе этих проблем и порождаемых ими новых стилей и форм лежал процесс творческой и прагматической адаптации западной идеи «вымышленности» романа к особенностям собственной культуры. Эти писатели, вынужденные бороться с запретами, табу и деспотизмом авторитарных государств, творчески воспользовались заимствованной идеей художественного вымысла в том числе и для того, чтобы высказать «правду», которую они не могли выразить открыто. (То же самое делали в свое время и на Западе.)

Когда эти писатели, в противоположность Дефо, утверждали, что их романы – чистейший плод воображения, они, разумеется, тоже говорили неправду. Однако делали они это не для того, чтобы, как тот, обмануть читателей, а чтобы защитить себя от властей предержащих, всегда готовых запрещать книги и наказывать их авторов. С другой стороны, эти же писатели, желая быть понятыми своей аудиторией, всячески намекали в интервью и предисловиях, что в их романах рассказана «правда». Такая неоднозначная позиция превращала местных писателей в своего рода лицемеров, и чтобы избавиться от этого морального груза, большинство из них рано или поздно начинали искренне верить в то, что говорят. Появление в какой-то период необычных голосов и новых форм в искусстве романа за пределами Запада объяснялось этими своеобразными вынужденными маневрами. Тут мне вспоминаются романы, прочтение которых может быть аллегорическим: «Мастер и Маргарита» Михаила Булгакова (Россия), «Слепая сова» Садега Хедаята (Иран), «Любовь глупца» Дзюнъитиро Танидзаки (Япония), «Институт настройки часов» А. Х. Танпынара.

Местный писатель стремится достичь того высокого эстетического уровня, на который вышло искусство романа в Лондоне или Париже, и искренне желает использовать в собственной стране новейшее понимание художественной литературы; ведет борьбу с тем пониманием, которое привычно у него на родине («В Европе больше так не пишут!»); пытается прикрыться идеей художественного вымысла, как щитом, от карающей руки государства («Я ни в чем не виноват, все, что я написал, – просто выдумка!») – и при этом гордится тем, что открыто говорит правду. А если ему все-таки удается создать нечто подлинно новое и ценное в таких сложных условиях, он чувствует, что в конечном счете его роман будут любить именно благодаря всем этим обстоятельствам.

Если бы у нас была возможность провести подробное и обширное исследование того, как писатели, живущие в незападных странах с закрытым (в большей или меньшей степени) обществом, начиная с конца XIX и на протяжении всего ХХ века использовали идею художественного вымысла, то главное, что мы усвоили бы из этой запутанной и увлекательной истории, было бы вот что: во-первых, сочиняя роман, автор словно бы играет с читателем в шахматы, угадывая его ожидания и намеренно не оправдывая их, а во-вторых, он должен уметь искусно и со знанием дела сплетать свой собственный жизненный опыт с выдумкой. Даже после того, как возникшее благодаря современному роману понимание художественного вымысла распространилось по всему миру посредством кино, вопрос времен Дефо – «Это случилось с вами на самом деле?» – не потерял актуальности. Напротив, этот вопрос продолжает оставаться одним из основных факторов, позволяющих роману последние три сотни лет не сдавать своих позиций и сохранять притягательность для читателя.

Раз уж речь у нас зашла о кино, приведу еще один пример, связанный с «Музеем Невинности». В этом романе я уделил место рассказу о турецкой киноиндустрии семидесятых годов. Должен признаться – простодушно и без тени улыбки – что в начале восьмидесятых я писал сценарии для турецких фильмов и кое-что из того, о чем писал в романе, испытал на собственном опыте. В начале семидесятых турецкий кинематограф был на подъеме и имел огромную аудиторию. В те времена часто с гордостью повторяли, что по количеству производимых в год фильмов Турция уступает только США и Индии. Знаменитые актеры, снимавшиеся в этих фильмах, порой играли персонажей, которые имели такие же имена, как у них самих, и вели схожий образ жизни. Например, Тюркан Шорай[6] играла кинозвезду по имени Тюркан Шорай, а затем в многочисленных интервью пыталась убедить зрителя, что ее настоящая жизнь не очень-то и отличается от показанной в ее последнем фильме. Зритель же, подобно наивному читателю, убежденному, что герой романа – это портрет либо писателя, либо какого-то другого реального человека, искренне верил, что Тюркан Шорай на экране изображает Тюркан Шорай в жизни, размышлял о том, в чем они все-таки различны, и гадал, какие подробности в фильме подлинны, а какие выдуманы.

Я и сам, когда беру в руки знаменитый роман Марселя Пруста «В поисках утраченного времени», где описывается мир героя, очень похожего на его автора, пытаюсь угадать, какие подробности Пруст взял из собственной жизни и насколько точно их изложил. Поэтому я люблю читать биографии и стараюсь не посмеиваться над наивными зрителями, путающими кинозвезду и образ, который она воплощает на экране. Для нашей темы, то есть в контексте основных особенностей искусства романа, интереснее поведение «образованных и культурных» читателей. Их забавляет наивность кинозрителей, они хохочут, когда слышат, что какого-нибудь актера второго плана, играющего злодеев, обругали, побили и едва не линчевали на улицах Стамбула узнавшие его разгневанные сограждане; и при этом они не могут противостоять искушению спросить меня: «Орхан-бей, Кемаль – это вы? Это все случилось с вами на самом деле?» Это отличное напоминание о том, что читатели любого культурного уровня, принадлежащие к самым разным социальным слоям, могут находить в романах что-то свое.

Прежде чем привести второй пример на эту тему, я хочу сказать, что во многом согласен с теми, кто говорит, что не стоит начинать попытки понять роман с изучения биографии автора, и путать писателя и его героев. Однажды, вскоре после публикации «Музея Невинности», я повстречал на улице своего старого знакомого, профессора, которого давно не видел и с которым время от времени, бывало, беседовал на эти темы. Решив, что кому, как не ему, меня понять, я посетовал, что меня постоянно спрашивают, не Кемаль ли я. И мы с моим старым знакомым завели разговор, прогуливаясь по району Нишанташи, по тем самым улицам, где происходит действие моего романа. Вспомнили сначала работу Мишеля Фуко «Что такое автор?», потом концепцию имплицитного читателя, выдвинутую Вольфгангом Изером, и концепцию читателя образцового, предложенную Умберто Эко, которого мы оба любим и который много лет назад, как я сейчас, тоже читал Нортоновские лекции в Гарварде. Мой добрый приятель привел пример упомянутого мной в «Черной книге» (в главе «Три мушкетера») арабского поэта Абу Наваса, который писал так, что создавалось впечатление – не соответствующее действительности, – будто он гомосексуален; рассказал о многовековой китайской традиции, в соответствии с которой писатели-мужчины вели повествование от женского лица. Как и полагается интеллигентам из незападной страны, привычно жалующимся на невысокий культурный уровень своего народа, мы без особой горечи поговорили о том, что газеты распаляют интерес читателей к сплетням, а это замедляет усвоение западной концепции романа и художественного вымысла.

Тут мой старый знакомый остановился у двери одного дома напротив мечети Тешвикийе. Я тоже остановился и вопросительно посмотрел на него.

– Я думал, ты идешь домой, – сказал он.

– Именно так, но я живу не здесь, – ответил я.

– Вот как? – удивился мой приятель-профессор и, улыбнувшись своей ошибке, пояснил: – В твоем романе написано, что Кемаль живет здесь вместе с матерью, и я, должно быть не отдавая себе в том отчета, решил, что и вы с мамой сюда переехали…

И мы, словно два старика, уже ко всему относящиеся снисходительно, улыбнулись тому, что спутали вымысел с реальностью. Мы чувствовали, что поддались этой иллюзии не потому, что забыли, что роман в равной степени опирается и на реальность, и на силу воображения, а потому, что эту иллюзию внушает читателю сам роман. В тот момент мы поняли, что читаем романы именно за этим: чтобы в нашей голове реальность смешалась с вымыслом. Чувство, владевшее нами тогда, я могу назвать желанием быть наивным и сентиментальным одновременно. И сочинение, и чтение романа предполагает постоянные колебания между этими двумя состояниями.

Теперь мы можем перейти к главной теме второй лекции, к вопросу о личности автора. Однако сначала напомню кое-что из того, о чем говорил в прошлый раз: от других жанров с подробным повествованием (повестей, эпических поэм) роман отличает то, что у него на заднем плане есть некий центр. Путь к центру, к скрытой истине, по которому ведет нас роман, начинается с небольших подробностей и происшествий, схожих с теми, которые все мы наблюдаем в собственной повседневной жизни и с которыми по-своему знакомы. Упрощая, каждое из таких наблюдений можно назвать «чувственным опытом». Когда мы открываем окно, пьем кофе, поднимаемся по лестнице или по крутому склону, шагаем по людным городским улицам, скучаем в машине, застрявшей в пробке, прищемляем палец дверью, теряем очки, мерзнем в стужу, летом впервые идем купаться в море, встречаемся с красивой женщиной, едим печенье, которое ели когда-то в детстве, смотрим в окно мчащегося поезда, нюхаем цветок, который прежде никогда не видели, ссоримся с родителями, целуемся, впервые в жизни глядим на океан, мучаемся от ревности, пьем стакан холодной воды, – уникальность нашего опыта накладывается на схожий опыт других людей, и это становится основой нашей способности понимать роман и получать от него удовольствие.

Когда мы читаем о том, как Анна Каренина пытается сосредоточиться на чтении, сидя в ночном поезде, а за окном бушует метель, мы припоминаем собственный чувственный опыт, похожий на этот. Возможно, мы сами когда-то ездили на поезде снежной ночью. Возможно, вы не понаслышке знаете, как трудно читать, когда мысли заняты чем-то другим. Наверняка этот ваш опыт не совпадает в точности с тем, что описал Толстой, – скажем, на поезде из Москвы в Петербург вы не ездили; однако и того сходства, что есть, достаточно, чтобы вы могли понимать чувства персонажа. Эта общность опыта повседневной жизни наделяет роман универсальной силой воздействия, и она же определяет границы этой силы. Если в будущем люди перестанут ездить ночными поездами и читать в дороге, им станет трудно понимать ощущения Анны, а когда десятки тысяч таких мелких подробностей уйдут в прошлое и сотрутся из памяти, читателям станет трудно понимать сам роман «Анна Каренина».

То, что Анна чувствует в поезде, одновременно настолько похоже и непохоже на наш опыт, что мы оказываемся словно бы зачарованными. Мы догадываемся, что источником таких подробностей и чувств может быть только сама реальность, что их нужно «пережить», и потому каким-то уголком разума понимаем, что на самом деле Толстой через Анну рассказывает нам о собственном жизненном опыте, о мире собственных ощущений. Именно так следует понимать часто цитируемую фразу, которую приписывают Флоберу: «Госпожа Бовари – это я». Флобер не был женщиной, никогда не состоял в браке, и его образ жизни совсем не был похож на образ жизни его героини. Однако ее чувственный опыт (тоску по счастью и яркой жизни, подробности провинциального домашнего обихода) он переживал, как свой собственный; свой взгляд на мир он представил нам как взгляд госпожи Бовари, и сделал это с величайшей убедительностью. Однако, несмотря на весь талант и мастерство автора – а может быть, как раз благодаря его таланту, – нам иногда кажется, что все эти подробности, которые мы считаем взятыми из жизни, на самом деле могли быть выдуманы Флобером.

Точность деталей, ясность, красота, а еще ощущение, которое можно было бы сформулировать как «да, так оно есть, очень верно подмечено!», и свойственная тексту особенность, позволяющая нам оживлять сцены романа в собственном воображении, – все это заставляет нас восхищаться писателем и чувствовать, что он способен описать что угодно, будто сам это пережил, причем так, что мы в это поверим. Назовем способность создавать эту иллюзию «силой» писателя. Не удержусь и еще раз скажу, до чего же удивительна эта сила, и напомню, что читать роман, полностью забывая о существовании автора, – неинтересно, да и почти невозможно. Забыть о существовании автора мы способны разве что ненадолго, потому что постоянно сравниваем чувственный опыт, описанный в романе, со своим собственным и благодаря этому воссоздаем описанное у себя в голове. Одно из главных удовольствий, которое получаешь от чтения романа, – возможность сравнивать свою жизнь с жизнью других людей, в точности как делала, сидя в поезде, Анна Каренина. Это относится и к тем романам, которые, казалось бы, полностью созданы одной лишь силой воображения. В сущности, очень многие исторические, фантастические, философские и любовные романы, а также их гибриды не хуже любых «реалистических» произведений опираются на повседневную жизнь той эпохи, когда они были написаны. Полностью погрузившись в роман, пребывая в поисках глубинного смысла, спрятанного за переплетением множества деталей, и одновременно с удовольствием изучая чувственный опыт героев (то, как они воспринимают мир или разговаривают с другими персонажами) и мелкие подробности их жизни, мы можем забыть о существовании автора. Мало того, мы можем даже в наивности своей совершенно забыть о том, что роман, который мы держим в руках, был задуман и сочинен писателем, – точнее, делать вид, что не помним об этом. Важная особенность искусства романиста заключается в том, что именно в те моменты, когда мы крепче всего забываем об авторе, он в наибольшей степени присутствует в тексте. Дело в том, что в эти моменты мы считаем мир автора настоящим, подлинным миром, а его «зеркало» (да будет мне позволено употребить здесь эту старинную метафору) – идеальным, безупречно правдивым. Разумеется, идеальных зеркал не существует, мы лишь считаем таковыми те, которые идеально соответствуют нашим ожиданиям. Каждый человек, которому хочется почитать роман, выбирает зеркало по своему вкусу.

Утверждая, что идеального зеркала не существует, я имею в виду не только стилистические различия. Мы говорим сейчас о другом явлении, благодаря которому возможна литература в целом. Когда мы раздвигаем шторы, чтобы впустить солнце, или ждем лифт, а он все никак не приходит; когда входим в незнакомую комнату или чистим зубы, когда слышим раскаты грома, улыбаемся тому, кого терпеть не можем, или засыпаем в тени дерева, наши ощущения одновременно и похожи на ощущения других людей, и отличаются от них. Благодаря сходству мы можем с помощью литературы представлять себе все человечество. Однако каждый писатель по-своему воспринимает и описывает чашку кофе, восход солнца, первую любовь. Это своеобразие распространяется на всех его героев. Оно-то и составляет основу авторского стиля и почерка.

– Орхан-бей, я прочла все ваши книги, – сказала мне однажды (дело было в Стамбуле) одна добродушная тетушка, примерно ровесница моей собственной тети. – Вы удивитесь, как хорошо я вас знаю.

Меня охватило чувство смущения и стыда; наши взгляды встретились, и я решил, что понял, о чем она хочет сказать. В последующие дни я много размышлял о словах и о взгляде этой женщины, которая была старше меня почти на поколение и многое повидала в жизни, а еще о тогдашнем моем смущении и пытался понять, что же не дает мне покоя.

Говоря, что хорошо меня знает, моя добродушная читательница не имела в виду, что у нее есть сведения о моей биографии и семье, о том, где я жил, в какие школы ходил, на ком женился, какие романы написал и с какими политическими затруднениями сталкивался. Не хотела она намекнуть и на то, что знакома с моей личной жизнью, привычками, характером – со всем тем, о чем я попытался рассказать, увязав со своим восприятием родного города, в книге «Стамбул. Город воспоминаний». И моих персонажей со мной пожилая женщина вовсе не путала. Говорила она словно бы о чем-то более глубоком, сокровенном и тайном, и мне казалось, что я ее понял. Мой чувственный опыт, который я, сам того не замечая, вплел в ткань всех своих книг и которым наделил всех своих героев, – вот что позволило проницательной тетушке хорошо меня узнать. Мой опыт отразился в моих персонажах, и оказалось, что во всех своих романах я рассказываю о том, что чувствую, когда вдыхаю запах мокрой после дождя земли, когда пью в шумном ресторане, прикасаюсь к вставной челюсти покойного отца, жалею о том, что влюбился, немного привираю, стою в очереди в государственное учреждение с влажной от пота бумажкой в руках, наблюдаю за мальчишками, играющими на улице в футбол, сижу в парикмахерском кресле, смотрю на портреты пашей и натюрморты, висящие в стамбульских овощных лавках, проваливаю экзамен на водительские права, грущу в конце сезона в опустевшем курортном поселке, засиживаюсь в гостях, хотя давно уже пора встать и уйти, жду своей очереди в приемной врача, где невыносимо громко орет телевизор, и выключаю его щелчком кнопки, случайно встречаю старого армейского приятеля, или когда посреди оживленного разговора вдруг наступает тишина. Я никогда не смущался, если мои читатели полагали, будто приключения моих героев на самом деле происходили со мной: во-первых, мне было известно, что это неправда, а во-вторых, я мог защититься от этих утверждений теорией литературы, история которой насчитывает три столетия, ведь я знал, что эта теория для того и придумана, чтобы отстаивать свободу, существующую в пространстве между реальностью и вымыслом. Но когда проницательная читательница дала мне понять, что по наитию обнаружила в моих романах мой собственный жизненный опыт – то, что делает их именно «моими», – я смутился, словно человек, который доверил бумаге слишком много сокровенного, и эти признания прочли.

Смущение мое усиливало еще и то, что я обращаюсь к читателям в мусульманской стране, где не принято рассказывать о сокровенном «в публичной сфере», используя термин Хабермаса[7], и где никто не пишет книг вроде «Исповеди» Руссо. Подобно очень многим писателям, и не только тем, кто живет в странах с полузакрытым обществом, мне хотелось многим поделиться с читателями, но сделать это посредством вымышленных героев. Творения любого писателя, его книги, похожи на созвездия, в которых сияют десятки тысяч маленьких жизненных наблюдений, то есть фрагментов чувственного опыта. Эти моменты, вбирающие в себя все, что делает и переживает человек – открывает ли дверь, вспоминает ли давно угасшую любовь, – суть неразделимые на части единицы вдохновения, точки творческого роста внутри романа. Благодаря им знания, полученные писателем напрямую из жизненного опыта – то, что мы называем деталями повествования, – воедино сливаются с воображением, да так, что разделить уже очень трудно.

Напомню о том, как Борхес толковал письмо Кафки, в котором тот просил своего друга Макса Брода сжечь все его неопубликованные произведения после его смерти. По Борхесу, на самом деле Кафка думал, когда это писал, что Брод не сожжет его бумаги. Брод, в свою очередь, думал, что Кафка думал, что он, Брод, не будет их сжигать. Кафка же думал, что Брод подумает, что Кафка думал… и так далее.

Неопределенность в вопросе о том, что в романе вымышлено, а что произошло в действительности, ставит читателя и писателя в похожую ситуацию. Они словно бы оказываются между двух зеркал. Писатель думает, что читатель будет считать любую подробность в романе взятой из его, писателя, жизненного опыта. Читатель думает, что автор описывал эту подробность, полагая, что он, читатель, будет считать ее взятой из жизненного опыта писателя. Писатель думает, что читатель решит, что автор описывал эту подробность, полагая, что читатель подумает, что она взята из жизненного опыта. Эту же зеркальную игру автор и читатель постоянно ведут и с плодами авторского воображения. Писатель пишет предложение и предполагает, что читатель подумает (справедливо или нет – другой вопрос), что автор выдумал то, о чем в этом предложении говорится. Читатель же продолжает читать, догадываясь об этом предположении. А писатель, собственно говоря, изначально предполагал, что читатель предположит, что он предполагал. Читатель, в свою очередь… и так далее, и так далее.

Мы читаем романы с ощущением некоторого беспокойства, которое порождает эта игра зеркал. Подобно тому как мы не можем определить, какая часть романа основана на реальности, а какая выдумана, автор и читатель не могут прийти к общему пониманию «вымышленности» романа. Мы объясняем это влиянием культуры и разницей в том, как читатель и писатель воспринимают роман, и сокрушаемся о том, что за три сотни лет, прошедших со времен «Робинзона Крузо», они так и не пришли к взаимопониманию.

Но все это не верно. Эти жалобы неискренни и являются частью игры, ведь все, кого интересуют романы, от самого наивного писателя до самого сентиментального читателя, в глубине души знают, что роман читают именно ради этого головокружительного ощущения неопределенности. Для успеха искусству романа нужно, чтобы у читателя и писателя было не общее, а как раз различное понимание художественного вымысла. Ощущение, будто ты оказался между двух зеркал, выводит искусство романа за рамки картезианской логики, что в высшей степени соответствует стремлению человека мыслить, мечтать и свободно понимать как других людей, так и вообще все на свете.

Чтобы показать, до чего важна эта неопределенность, приведу последний пример. Допустим, какой-нибудь писатель создал автобиографию – от первого лица, как можно более точно излагая события своей жизни. И предположим, что некий проворный издатель – каких немало – издал эту книгу, назвав ее романом. Стоит только переименовать автобиографию в роман, как мы начинаем читать ее совсем не так, как замышлял автор. Мы ищем скрытый центр и задаемся вопросом, насколько точны детали, что было на самом деле, а что выдумано.

Добавлю, что подобное удовольствие от чтения романов совершенно недоступно для двух типов людей:

1. Для абсолютно наивных читателей. Сколько ни напоминай им, что в руках у них роман, а не что-нибудь иное, они любой текст читают как автобиографию, в которой разве что немного изменены некоторые детали.

2. Для абсолютно сентиментальных читателей. Этих можно сколько угодно убеждать, что вы излили в книге свои самые сокровенные чувства и мысли, все равно они уверены, что любой текст – тщательно продуманный вымысел.

Хочу вас предупредить: от таких людей лучше держаться подальше, поскольку им неведомо удовольствие от чтения романов.

Персонаж, сюжет, время

Серьезно относиться к жизни я научился в молодости, когда стал серьезно относиться к романам. Роман учит принимать жизнь всерьез, показывая, что все в наших руках: решения, которые мы принимаем, влияют на то, как складывается наша судьба. В традиционных, в той или иной степени закрытых обществах, где не так много возможностей для личных решений и личного выбора, жанр романа развит плохо. Но когда он все-таки начинает развиваться, то это совершенно неожиданным образом побуждает людей по-новому взглянуть на свою жизнь, ибо роман строится на рассказе о личных особенностях человека, о его чувствах и решениях. Стоит нам, оставив жанры традиционной литературы, переключиться на чтение романов, как мы начинаем ощущать, что события нашей собственной жизни и решения, которые мы принимаем, тоже могут быть важными, даже на фоне свершений султанов, пашей, армий, государств и Бога; и, что еще поразительнее, мы понимаем, что можем находить собственные мысли и чувства даже более интересными, чем эти свершения. В юности, проглатывая роман за романом, я испытывал потрясающее чувство свободы и уверенности в себе.

Здесь на сцене неизбежным образом появляются персонажи романа – ведь, читая его, мы смотрим на мир их глазами, разумом, душой. Жанры прежних эпох – сказания, легенды, героические и романтические поэмы – описывают мир с точки зрения читателя. В повествовании этого типа литературный герой находится внутри пейзажа, а мы, читатели, снаружи. Роман же приглашает нас проникнуть внутрь, и мир мы видим глазами героев, воспринимаем его посредством их чувств и, если возможно, их слов. (В случае с историческими романами эта возможность ограничена, поскольку использовать устаревшие слова очень непросто. Чтобы добиться успеха, автору исторического романа нужно выставить эти границы напоказ, а не пытаться их замаскировать, и подчеркнуть условность языка.) Когда мы видим мир глазами находящихся внутри его персонажей, он выглядит более близким и понятным. Именно эта близость наделяет роман такой неодолимой силой. Однако главная его тема – не личные качества персонажей, а их мир. Жизнь персонажей, место, которое они занимают в мире, то, как они его ежеминутно ощущают, воспринимают, видят, – вот что является темой романа как литературного жанра.

Нам интересно, каков характер у нового губернатора нашей провинции. Школьнику любопытно, что за человек новый учитель – может ли ударить, строг или снисходителен, валит ли на экзаменах. Личные качества коллеги по работе, с которым вы делите одно помещение, тоже сильно воздействуют на вашу жизнь. Характер этих людей интересует нас больше, чем их внешность. Все мы знаем, до какой степени характер родителей влияет на то, как складывается жизнь их детей. (Не будем, впрочем, забывать, что материальное положение и уровень образования в этом смысле намного важнее.) Вопрос о том, с каким человеком вступать в брак, – поистине неизбежная тема как в жизни, так и в романах, от Джейн Остин и «Анны Карениной» до наших дней, равно как и в кинофильмах. Все эти примеры я привожу для того, чтобы напомнить: нас весьма справедливо (ибо жизнь полна трудностей) и сильно (причем отнюдь не под влиянием литературы) интересуют характер и привычки окружающих нас людей. Потребность в слухах и сплетнях проистекает из этого же интереса. Им же объясняется тот факт, что в романе характерам героев уделяется чрезмерно много внимания. Однако надо отметить, что в последние полтора столетия этот интерес занимает в романах гораздо больше места, чем в жизни, и стал слишком эгоистичным и едва ли не наглым.

Для Гомера характер – основополагающее неизменное свойство, яркая особенность человека. Одиссей, несмотря на все свои страхи и нерешительность, всегда остается «великодушным». А вот для Эвлии Челеби, османского путешественника XVII века, личностные особенности людей были своего рода природной характеристикой, присущей тем или иным местам, в которых он побывал, наряду с особенностями климата, воды, воздуха. «Климат в Трабзоне[8] дождлив, люди суровы нравом», – пишет он. Сегодня нас забавляет мысль о том, что у всех жителей одного города может быть одинаковый характер, но ведь и в наши дни миллионы людей читают в газетах гороскопы, популярность которых объясняется не менее наивным убеждением, будто одинаковым характером должны обладать люди, родившиеся в один и тот же промежуток времени.

Подобно многим, я уверен, что именно Шекспир стоит у истоков современного понимания характера, которое получило развитие в романе XIX века. Благодаря ему и в особенности критикам, писавшим о его пьесах, характер перестал быть главной и единственной особенностью персонажа, каковой он был на протяжении столетий (мольеровский скупой, несмотря на все мастерство французского драматурга, всегда и всего лишь скуп), и превратился в сложное явление, сущность которого определяют противоречивые стремления человека и меняющиеся условия его жизни. Замечательный частный случай современного понимания этого сложного явления, едва ли разложимого на составляющие его элементы, – это понимание человека, которое предлагает Достоевский. Однако у Достоевского характер становится гораздо сильнее, чем все другие составляющие жизни, играет в романе определяющую роль и накладывает на него свою печать. Достоевского мы читаем не для того, чтобы понять жизнь, а для того, чтобы понять его героев. Разговор о «Братьях Карамазовых», этом поистине великом романе, становится разговором о трех братьях и трех типах человеческого характера. Увлеченно размышляя о наивных и сентиментальных типах характера подобно Шиллеру, мы бываем буквально захвачены чтением Достоевского, но в то же время думаем: «В жизни так не бывает».

Под влиянием развития науки, открывавшей «законы природы», а позже – позитивистской философии, писатели XIX века чувствовали себя обязанными исследовать тайны души современного человека и создавали галереи портретов «типичных представителей» своей эпохи, тщательно прописывая их характеры. В своем весьма авторитетном эссе «Аспекты романа», посвященном успехам и особенностям этого жанра в XIX веке, Э. М. Форстер больше всего места уделяет теме персонажей, классифицируя их и рассуждая о том, как развивается характер героя. Читая это эссе в двадцать с небольшим, когда мне очень хотелось стать писателем, я, во-первых, думал, что в жизни характер совсем не так важен, как в романе, – впрочем, я ведь еще плохо знаю жизнь, так что, может быть, если он важен в романе, то важен и в жизни; а во-вторых, приходил к выводу, что писатель, если он хочет добиться успеха, должен создать незабываемого героя, такого как Том Джонс, Иван Карамазов, госпожа Бовари, отец Горио, Анна Каренина или Оливер Твист. В молодости я решил, что обязательно надо будет назвать хотя бы один из моих романов именем его главного героя, но впоследствии так и не смог этого сделать.

Этот чрезмерный, непропорционально большой интерес к характерам, странностям и незабываемым особенностям персонажей, зародившийся в Европе, распространился, вместе с самим романом, по всему свету. В XIX и едва ли не на протяжении всего ХХ века писатели, жившие за пределами Европы и рассматривавшие своих соотечественников и их истории с помощью новой западной игрушки, романа, считали себя обязанными создать собственного Ивана Карамазова или Дон Кихота. В пятидесятые и шестидесятые годы турецкие литературные критики, желая похвалить кого-нибудь из своих любимых «деревенских» писателей, с гордостью утверждали: «Он показал, что даже в бедной турецкой деревушке может появиться Гамлет или Иван Карамазов». Если вспомнить, что лучший роман русского писателя Николая Лескова (которого так ценил Вальтер Беньямин)[9] называется «Леди Макбет Мценского уезда»[10], становится понятно, какого широкого размаха достигло это явление. (На самом деле в романе чувствуется влияние не столько «Макбета», сколько «Госпожи Бовари».) Созданные на Западе литературные характеры эти писатели считали чем-то вроде неизменных литейных форм и старательно переносили их, словно «готовые вещи» Марселя Дюшана[11], к себе на родину, где искусство романа только-только пустило ростки; сознание того, что характеры представителей их собственных народов столь же глубоки и сложны, как у европейцев, утешало их и вселяло в них гордость.

На долгое время вся мировая литература и критика словно бы забыли о том, что характер литературного героя, особенно в романе, представляет собой создание человеческого воображения, выдумку. Вспомним, что Шиллер называл наивными тех, кто не способен различать выдуманное и подлинное, и зададимся вопросом, как же так вышло, что весь литературный мир оказался таким наивным и так долго хранил молчание относительно искусственности характера литературного героя? Может быть, виноват интерес к психологии, который в первой половине ХХ века стремительно, как заразная болезнь, распространялся среди писателей, соблазненных его «научным» ореолом? Или причину надо искать в восторженной и примитивной версии гуманизма, приверженцы которой уверены, что люди всегда и везде одинаковы? Или же все дело в гегемонии западной литературы над окраинными писателями, скромными и имеющими мало читателей?

Наиболее распространенная версия, которую к тому же убедительнее всего излагает Форстер, заключается в том, что в процессе написания романа его герои захватывают контроль над сюжетом, событиями, повествованием. В таком объяснении есть нечто прямо-таки мистическое, но очень многие писатели свято убеждены в его истинности. Первая и главная задача автора романа – придумать героя! После ее успешного решения герой, словно театральный суфлер, сам будет нашептывать автору, что должно происходить дальше. Форстер доходит до утверждения, что мы, писатели, должны узнавать у литературного героя, о чем рассказывать. Популярность этого мнения не доказывает, что человеческий характер играет чрезвычайно важную роль в нашей жизни, а всего лишь свидетельствует о том, что очень многие авторы начинают сочинять роман, не продумав толком его сюжет, поскольку только так они и могут писать. Кроме того, тут самое время заметить, что главная трудность в искусстве и мастерстве писать (и читать) романы связана с тем, что чем длиннее история, тем сложнее разрабатывать подробности, держать их в голове и намекать читателю, где следует искать скрытый центр.

Наивно и некритично принимаемое на веру утверждение, будто в центре романа должен находиться литературный герой, так широко распространено, что в школах литературного мастерства его подают в качестве само собой разумеющегося правила. Чтобы доказать, что та особенность человека, которую мы называем характером, является таким же вымыслом, умопостроением, как и литературные герои, я, готовясь к этим лекциям, искал материалы в крупных университетских библиотеках США, однако мало что нашел. Пространные рассуждения о незабываемых характерах литературных героев в большинстве случаев такая же пустая болтовня, как и сплетни о характерах людей, которых мы знаем в реальной жизни.

Я убежден, что главная задача романа – верно отражать жизнь, и потому скажу прямо: такого характера, какой мы видим в романах, в особенности написанных в XIX и ХХ веках, у людей на самом деле не бывает. Сейчас, когда я пишу эти строки, мне пятьдесят семь лет. Характера, о котором пишут в романах – или, наверное, следует сказать, в европейских романах? – я не встречал никогда в жизни (в том числе в себе самом). Более того, характер человека вовсе не играет настолько важной роли в том, как складывается его судьба, как принято показывать в западном романе и в литературной критике. Утверждение, что создание героя является первоочередной задачей романиста, никак не подтверждается реальной жизнью.

Конечно, наличие характера имеет свою положительную сторону, его можно сравнить со стилем в живописи Ренессанса и последующих эпох: в современном мире он выделяет человека из толпы, отличает его от других людей. Однако героя романа в большей степени определяет не его характер, а то, как он вписан в обстоятельства своей жизни, в сюжет и общий антураж.

Когда я сам сажусь писать роман, мной в первую очередь движет сильнейшее желание «увидеть» словами некоторые знакомые мне темы, отправиться в новые места, исследовать какую-нибудь область жизни, которую никогда прежде не описывали, первым запечатлеть в словах чувства и обстоятельства многих людей, обитающих в одном мире со мной. В самом начале в моей голове возникает нечто вроде ткани, в которую вплетены люди, вещи, сюжеты, образы, происшествия, исторические события и убеждения, а также ситуации, которые мне хочется инсценировать, вывести на первый план, поглубже изучить. Для того же, чтобы исследовать эти новые области и предметы, мне нужны персонажи, и не важно, какой у них характер – сильный или, как у меня, слабый. Характер моих героев, как и в жизни, определяют события, которые с ними случаются, и ситуации, в которые они попадают. История или сюжет – это линия, соединяющая различные ситуации, о которых мне хотелось бы рассказать, а герой – человек, становящийся понятнее благодаря этим ситуациям и помогающий мне рассказать о них наилучшим образом.

Похожи на меня постепенно создаваемые силой воображения герои или нет, я изо всех сил стараюсь поставить себя на их место, чтобы обрести возможность видеть мир внутри романа их глазами. Главный вопрос для автора романа заключается не в том, каковы личные особенности, или характеры, героев, а в том, каким представляется им мир, в котором они существуют. Понять человека – значит составить представление о том, каким выглядит мир с его точки зрения, не бросаясь выносить моральные суждения. Для этого нам нужны как знания, так и воображение. Работая над романом, я стараюсь ни на миг не забывать, что моя главная задача – по мере сил отождествить себя с каждым из его персонажей и увидеть мир, о котором пишу, их глазами. Политический смысл роману придают не политические взгляды автора, пусть он даже состоит в какой-нибудь партии, а стремление понять человека, непохожего на нас, принадлежащего к другой культуре, другому классу или полу, желание прежде всего проявить к нему сочувствие, оставив на потом попытки вынести о нем суждение с моральной, культурной или политической точки зрения, – иными словами, речь идет о все той же потребности отождествить себя с другим человеком и о возможностях, которые дает эта способность.

В отождествлении автора с персонажами есть и что-то детское, особенно в том, как он, предложение за предложением, пишет свою книгу. Детское, но не наивное. Когда я по очереди отождествляю себя с разными героями, мое умонастроение при этом похоже на то, в котором я пребывал, когда в детстве играл сам с собой: как и все дети, я ставил себя на место кого-то другого, и в воображаемом мире представлял себя то воином-янычаром, то знаменитым футболистом, то великим героем. (Жан-Поль Сартр в своей автобиографии «Слова» очень поэтично пишет о сходстве между детским «притворством» и образом мышления писателя.) Когда я пишу, игра с формальной стороной дела тоже дарит мне поистине детское счастье. Все двадцать пять лет, что я зарабатываю на жизнь сочинением романов, я не перестаю радоваться, что моя работа позволяет играть в игры, похожие на те, в которые я играл ребенком. Писательство, несмотря на все связанные с ним сложности и большой труд, всегда представлялось мне очень веселым занятием.

Итак, отождествление себя с персонажами – дело детское, но не вполне наивное, поскольку не полностью завладевает моим разумом. В то время как одна его часть, словно ребенок, занята подражанием другим людям, их голосам и поступкам, другая тщательно обдумывает роман в целом, проверяет общую композицию и пытается предугадать, как читатель будет воспринимать и оценивать повествование и героев, какое впечатление будут производить на него строки, которые я пишу. Все эти хитрые расчеты требуют строгого мышления, противоположного детской наивности. Чем эффективнее писателю удается быть одновременно наивным и сентиментальным, тем лучше он пишет.

Хороший пример конфликта (или гармонии) двух сторон авторской личности (наивной, склонной по-детски представлять себя другим человеком, и сентиментальной, не забывающей о собственном голосе и потому озабоченной технической стороной дела) – тот факт, что каждый писатель знает: способность отождествлять себя с другими людьми имеет свои границы. Искусство романиста заключается в умении говорить о самом себе как о другом, а о других – как о самом себе. Говорить о себе как о другом можно лишь в некоторых пределах, и точно так же не беспредельна возможность представлять себя на чужом месте. Желание создавать самых разных персонажей, преодолевая культурные, исторические, классовые и половые различия, то есть выходить за пределы собственного «я» и видеть, исследовать целое – это основополагающее стремление к свободе, благодаря которому писать и читать романы так интересно; и оно же приводит нас к осознанию того, что возможность людей понимать друг друга ограниченна.

В написании и чтении романов есть некий нравственный аспект, связанный со свободой, подражанием другим людям и способностью представить себя кем-то другим. Это одна из самых замечательных сторон писательства: я говорю о том, что автор романа, который, напрягая волю и силу воображения, ставит себя на место своих персонажей, в какой-то момент замечает, что сам постепенно меняется. Писатель не только видит мир глазами героя, но и потихоньку начинает походить на него! Я очень люблю свою работу в том числе и за то, что она заставляет меня выходить за рамки собственных взглядов и становиться кем-то другим. Благодаря этому я приобрел характер, которого прежде у меня не было. Сочиняя романы и ставя себя на место других людей, я тридцать пять лет воспитываю свою душу.

Стремление выходить за пределы своего «я», воспринимать всех и вся как единое целое, отождествлять себя со множеством других людей, видеть мир максимально полно делает авторов романов похожими на китайских художников прошлого, которые, как гласит легенда, поднимались на высокие горы, чтобы запечатлеть ландшафт во всей его поэтической целостности. Специалисты по китайской живописи любят напоминать наивным поклонникам этой легенды, что точка обзора, позволяющая создавать рисунки, на которых сверху видно сразу все, создана воображением и что на самом деле художники на горы не залезали. Схожим образом и построение композиции романа требует поиска воображаемой точки, с которой видно все. Находясь в ней, легче всего догадаться, где находится центр романа.

То, как странствует в огромном ландшафте литературный герой, как взаимодействует с ним, каким образом становится его неотъемлемой частью, и делает его, героя, незабываемым. Анну Каренину невозможно забыть не столько из-за ее душевных метаний или той совокупности личных качеств, которую называют характером, сколько благодаря широкому, богатому пейзажу, в который она так замечательно вписана, что может показать его нам во всех подробностях. Этот пейзаж – все русское общество. Читая роман, мы, с одной стороны, видим пейзаж глазами героини, а с другой – знаем, что она является частью его великолепного богатства. Затем героиня превращается в символ, напоминающий нам о ландшафте в целом, своего рода эмблему. То, что такие прекрасные большие романы, как «Дон Кихот», «Дэвид Копперфильд» или «Анна Каренина», названы именами своих главных героев, лишний раз подчеркивает эту функцию эмблемы, напоминающей нам о ландшафте в целом. В большинстве случаев у нас в памяти остается общая картина романа, но нам кажется, будто мы помним главного героя. Так его имя (и название романа) становится для нас обозначением ландшафта, с которым роман нас познакомил.

Наиболее распространенный способ сделать героя частью ландшафта, в котором он существует, описан Кольриджем в лекциях о Шекспире: в театральной пьесе, как и в жизни, не следует специально рассказывать читателю о характерах персонажей – читатель должен сделать о них собственные умозаключения. Это замечание Кольриджа привело некоторых к убеждению, что главное в искусстве романиста – умение создавать характеры героев, чтобы читатель потом заново их открывал и постигал.

Напомню, что слова Кольриджа о литературных персонажах были написаны через две с лишним сотни лет после Шекспира, когда английский роман находился на подъеме; вот-вот должны были появиться первые сочинения Диккенса в этом жанре. Однако на самом деле главное и самое радостное в романе – это не то, что мы можем узнавать характер героя по его поступкам, а то, что роман дает нам возможность хотя бы отчасти отождествить себя с этим героем, а значит – пусть на короткий срок – получить свободу стать другим человеком, увидеть мир другими глазами. Главная тема романа – смысл пребывания человека в этом мире и его ощущения от бытия. Эта тема, конечно, не так уж далека от психологии, но куда интереснее. Важен не характер человека; важно то, как он реагирует на бесчисленные проявления мира, на каждое событие, цвет, древесный плод – словом, на все, с чем знакомят его органы чувств. Главное удовольствие, которое дарит искусство романиста, – опыт отождествления себя с героями – базируется именно на этих ощущениях.

Лев Толстой не пытается показать нам, что Анна Каренина определенным образом ведет себя в поезде из Москвы в Санкт-Петербург, поскольку обладает тем или иным характером. Он всего лишь подробно рассказывает, что чувствует несчастливая в браке женщина, которая недавно танцевала на балу в Москве с молодым красавцем-офицером, а теперь возвращается обратно и берет в руки книгу, чтобы почитать в дороге. Причина, по которой мы не можем забыть Анну, заключается в том, что все эти маленькие подробности верны. Снежная ночь за окном, купе, роман, который Анна читает или пытается читать, – все это мы видим и чувствуем так, как видит и чувствует она. Это самая характерная особенность искусства романиста – показывать мир таким, каким его всеми своими органами чувств воспринимают и понимают литературные герои. И поскольку просторный пейзаж, который мы наблюдаем издалека, описывается таким, каким его видят герои, мы ставим себя на их место, подпадаем под их обаяние, переходим от одного персонажа к другому – и получается, что мы уже воспринимаем ландшафт романа изнутри. Детали ландшафта, внутри которого действует герой, не проливают свет на особенности его характера; напротив, литературные герои именно для того и создаются, для того и придумываются, чтобы высвечивать как подробности ландшафта, так и весь ландшафт в целом, чтобы он выглядел ярко и отчетливо. Для этого персонажам романа необходимо быть глубоко вовлеченными в бытие мира, который они воспринимают.

И тут мы переходим ко второй и третьей темам сегодняшней лекции. Это сюжет и время в романе. Для того чтобы прийти к убеждению, что главным предметом романа не является характер или душевные качества литературного героя, нам нужно на время забыть наивную сторону нашего разума и сентиментально вспомнить, что характер есть искусственно созданная конструкция. Это очень важно для понимания литературных героев. Автор романа создает персонажей, подходящих для того, чтобы исследовать интересующие его темы, и позволяющих направить творческую силу воображения на интересующий его жизненный опыт, а потом обо всем этом рассказать.

Не бывает так, что писатель сначала придумывает личность с какими-то особенными душевными качествами, а потом обращается к темам, которые этот персонаж ему подсказывает. Начинается все с того, что писателю хочется затронуть какие-то определенные темы, и только потом он придумывает героев, подходящих для этих тем. Я всегда делал именно так и чувствовал, что все, осознанно или нет, тоже так делают.

Фраза «Я всегда делал именно так!» вполне могла бы стать подзаголовком этих лекций. Ведь моя цель – рассказать о том, как я понимаю суть явления, именуемого романом. Как мое воображение нашло общий язык с этим жанром, который развивали и формировали тысячи писателей, живших прежде меня и передавших в мое распоряжение эту волшебную игрушку? Я придерживаюсь той осторожно-оптимистической точки зрения, свойственной людям с гуманистическим восприятием мира, что если я хорошо понимаю сам себя и могу об этом рассказать, то смогу поведать кое-что и обо всем роде человеческом. Я наивно верю, что если я чистосердечно поделюсь собственным опытом чтения и сочинения романов, то тем самым смогу рассказать и о том, как создают романы другие писатели. Иными словами, наивная часть меня верит, что я без труда смогу познакомить читателей с сентиментальной частью своего «я», которая занята вопросами технической стороны писательского дела.

Надо сказать, что наивная сторона моей натуры чувствует близость к теоретическим взглядам русских формалистов – например, Виктора Шкловского – на сюжет. Сюжет, или последовательность событий, которую мы порой также называем историей, – это всего лишь линия, соединяющая моменты, через которые мы хотим пройти, о которых хотим рассказать. Однако эта линия обозначает не сам роман, не его материал и содержание, а то, как распределены по нему тысячи, десятки тысяч маленьких точек, на которых он строится. Как бы мы ни называли эти точки – единицами повествования, темами, мотивами, подсюжетами, небольшими историями, поэтическими мгновениями, гранями личного опыта, сведениями, – именно они, эти многообразные сгустки энергии, побуждают и вдохновляют меня писать романы. Набоков в послесловии к «Лолите» назвал эти самые яркие и незабываемые места книги ее «нервной системой». Мне кажется, что эти единицы, словно аристотелевские атомы, невозможно расщепить, разделить на фрагменты.

В «Музее Невинности» я, основываясь на «Физике» Аристотеля, попытался установить связь между этими неделимыми точками и мгновениями, из которых состоит время: согласно Аристотелю, кроме неделимых атомов, существуют бесчисленные неделимые мгновения, а время – это соединяющая их прямая линия. Так же и в романе линия сюжета соединяет неделимые единицы повествования. Что же касается литературного героя, то он, разумеется, должен обладать определенным складом души, характером и психологическими особенностями, которые позволяют ему и его действиям соответствовать траектории и драме, определяемым этой линией, или сюжетом.

Главная особенность, отличающая роман от других литературных жанров и очень многими любимая, заключается в том, что читатель видит каждую из описанных выше точек (нервных окончаний) глазами персонажей, или же, другими словами, ассоциирует ее с ощущением и восприятием этих персонажей, и не важно, отдает себе писатель в этом отчет или нет, от первого или третьего лица ведется повествование. Вот золотое правило романа, проистекающее из его внутреннего устройства: даже описание вещи, никак не связанной с сюжетом, или совершенно безлюдного пейзажа оставляет у читателя впечатление, будто он прочитал о чем-то, непременно имеющем отношение к внутреннему миру героя. Прямолинейная логика говорит нам, что вид за окном купе, в котором сидит Анна Каренина, может быть вполне случайным – мало ли по какой местности ездят поезда; но вот мы читаем роман – и метель, на которую смотрит молодая женщина, говорит нам о ее душевном состоянии. Недавно Анна танцевала на балу в Москве с красавцем-офицером, а теперь разместилась в купе и возвращается в Петербург, к своему надежному дому и семье; но ее мысли сосредоточены на страшной метели за окном, на силе и красоте природы. В хорошем романе описания пейзажа или обстановки комнаты, маленькие происшествия, едва заметные отступления от темы и вообще все-все дает нам возможность лучше понять душевный мир героев, их личные особенности и даже характер. Давайте представим себе роман в виде моря, состоящего из неделимых мгновений, «нервных окончаний», тем, вдохновляющих автора, и не будем забывать, что в каждой из этих точек заключена частица личности литературного героя.

Время у Аристотеля – прямая линия, соединяющая мгновения. Это всем нам известное и всеми признанное объективное время, о течении которого нам сообщают календари и часы. В силу специфики жанра, о которой говорилось выше, в романе мы имеем дело не с аристотелевским, прямым и объективным временем, а с субъективным временем литературных героев. И все же, читая роман с большим количеством персонажей, мы, желая установить правильные связи между ними и ничего не упустить, пытаемся распознать «объективное время» – единое для всех обитателей романа. Искренние и наивные писатели, которых не смущает искусственный характер технических приемов, помогают нам, вставляя в текст предложения, поясняющие, что в час, когда Анна садилась в поезд, Левин у себя в поместье занимался тем-то и тем-то.

Но можно помочь читателю воссоздать объективное время и не прибегая к авторским пояснениям, а упоминая что-нибудь такое, что все персонажи романа наблюдают, слышат или переживают независимо друг от друга. Это может быть снег, буря, землетрясение, пожар, эпидемия, звон церковных колоколов или азан[12], смена времен года, номер газеты за определенную дату, важное в контексте романа событие. Воссоздание объективного времени с помощью силы воображения имеет политический аспект, поскольку схожим образом мы можем вообразить общество, представителями которого являются персонажи романа, население города, общину или целую нацию. Здесь роман отходит дальше всего от поэзии и внутренних демонов своих героев и сближается с историей (в научном смысле слова). Ощущение присутствия общего объективного времени похоже на то, которое испытываешь, когда смотришь на большую картину и видишь все изображенное на ней одновременно; при этом нам кажется, что мы обнаружили скрытый центр романа в изгибах исторических событий и особенностях, свойственных тому или иному обществу. Впрочем, по-моему, это чувство обманчиво. В «Войне и мире» Льва Толстого и в «Улиссе» Джеймса Джойса, этих двух великолепных романах, где присутствие общего объективного времени ощущается очень часто, скрытый центр имеет отношение не к истории, а к самой жизни и ее устройству.

Объективное время объединяет части романа; его можно уподобить раме картины. Однако эту раму не так легко заметить, для этого нужна помощь рассказчика, ведь когда мы пишем или читаем роман, повествование (в отличие от картины) требует, чтобы мы не созерцали ландшафт в целом, а следили за тем, что видят и чувствуют отдельные персонажи, у каждого из которых свое, ограниченное поле зрения. На хорошем китайском рисунке былых времен мы одновременно видим и отдельные деревья, и лес, из них состоящий. С романом не так: и читателю, и автору трудно дистанцироваться от конкретных персонажей, чтобы получить доступ к объективному времени и ландшафту в целом.

«Анна Каренина» – один из величайших романов в истории литературы; к тому же это книга, написанная с величайшим усердием, что понятно каждому, кто знает, сколько поправок Толстой вносил в ее текст. Ни одной ошибки в описании историй отдельных героев автор не допустил, однако у него не получилось – это наглядно показывает Набоков, которому явно нравится выглядеть умнее Толстого, – правильно выстроить общее объективное время, согласовать между собой календари персонажей. Иными словами, в романе есть довольно много хронологических ошибок, на которые следовало бы обратить внимание редактору. Наслаждающийся книгой читатель даже не замечает этих несоответствий, потому что полагает пояснения Толстого относительно одновременности тех или иных событий верными. Объясняется подобная невнимательность автора и читателя привычкой писать и читать, фокусируя внимание на приключениях героев и их восприятии мира.

После Джозефа Конрада, Марселя Пруста, Джеймса Джойса, Уильяма Фолкнера и Вирджинии Вулф сбои в сюжете и хронологии стали использоваться как прием, позволяющий показать читателю характер персонажа, его личностные особенности и вообще его мир. Эти писатели-модернисты располагали события в романе в соответствии не с календарем и часами, а, скажем, с их очередностью в воспоминаниях героя или значимостью, но самое главное – следуя собственным взглядам на жизнь и собственной интуиции. Благодаря их книгам читатели во всем мире (да, роман к тому времени завоевал уже весь мир!) почувствовали, что можно лучше понять собственную жизнь и осознать ее уникальность, обращая внимание на свое субъективное время. Постигая с помощью модернистского романа важность личного времени и мгновений жизни, мы привыкли также воспринимать характер литературного героя, его личностные качества и чувства как часть общего пейзажа романа. Если научиться благодаря чтению романов замечать свои чувства и подробности окружающего мира, которые прежде казались нам не заслуживающими внимания, то можно вписать их в общий пейзаж, в исторический контекст; и так обрести силу и свободу, позволяющие понять весь мир.

Метель за окном поезда объясняет нам душевное состояние Анны Карениной: встреча с молодым офицером на балу в Москве так потрясла ее, что она готова вступить с ним в любовную связь. Придумать, создать литературного героя – значит связать последовательность событий (сюжет) с помощью тех самых мельчайших, неделимых деталей, которые всем нам известны из жизни. Для меня сочинение романа – это искусство различать в общем ландшафте (в мире) настроения, чувства, мысли моих героев. Поэтому мне всегда казалось, что соединять составляющие роман тысячи точек, о которых я говорил выше, нужно не прямой, а изломанной линией, зигзагами. Когда мы находимся внутри романа, все вокруг – вещи, предметы обстановки, комнаты, улицы, деревья, лес, вид из окна – говорит нам о душевном состоянии героев. Характеры персонажей формируются ландшафтом романа. К этому ландшафту, а также к другим видимым объектам, картинкам и образам мы обратимся в следующей лекции.

Слова, образы, вещи

В предыдущей лекции я сказал, что для меня сочинение романа – это искусство различать в его ландшафте настроения, мысли и чувства героев. В творчестве некоторых писателей это искусство не играет такой уж важной роли; лучший пример здесь – Достоевский. Читая романы Достоевского, мы иногда – далеко не всегда – чувствуем, что проникли в какие-то удивительные глубины, обрели некое важное знание о жизни, людях, а главное – о собственной душе. Мало того, это знание кажется таким знакомым и глубоким, что иногда мы даже пугаемся того, что узнали, чему стали свидетелями.

Знание или мудрость, которые дает нам Достоевский, имеют не визуальный, а вербальный, словесный характер. В том, что касается понимания романа и человеческой души, Толстой порой достигает таких же потрясающих глубин, хотя делает это иначе. Этих двух писателей постоянно сравнивают, поскольку они жили в одно время и принадлежали к одной культуре; так вот, знание, которое дает Толстой, по большей части визуально.

Конечно же, каждый литературный текст обращается как к визуальному, так и к вербальному интеллекту читателя. Даже в театральной пьесе, например в «Гамлете», где все происходит у нас на глазах, очень многое из того, от чего мы получаем удовольствие, выражается исключительно посредством слов. У Достоевского, писателя в высшей степени «драматичного», многие сцены, например сцена самоубийства в «Бесах», производят на читателя сильное визуальное впечатление (притом что читателю вслед за героем романа нужно представить самоубийство, происходящее за дверью в соседней комнате!)[13]. И все же, несмотря на головокружительное напряжение (а может быть, как раз благодаря ему), даже от тех сцен у Достоевского, которые произвели на нас самое сильное впечатление, в памяти остается весьма мало деталей интерьера или пейзажа. Если мир Толстого переполнен искусно, любовно сотворенными вещами, то комнаты Достоевского как будто совершенно пусты.

Толстой и Достоевский – яркие примеры, но это общее правило: есть писатели «вербальные», а есть «визуальные». Это означает, что некоторые писатели обращаются в первую очередь к вербальному воображению читателя, а другие – к визуальному. Гомер для меня – визуальный писатель; когда я читаю его, перед глазами оживает множество картин, и эти картины нравятся мне больше, чем сам рассказ. А вот персидский поэт Фирдоуси, автор великой эпической поэмы «Шахнаме», которую я постоянно перечитывал, когда писал «Имя мне – Красный», – писатель преимущественно вербальный, главное для него – изгибы сюжета. Разумеется, как всегда в такого рода противопоставлениях, ни один писатель не находится полностью на одной из сторон. Каждый автор обращается и к визуальному, и к вербальному воображению читателя. Но когда мы читаем одних писателей, нас больше занимают слова: диалоги, двойные значения, парадоксы или пришедшие в голову рассказчику мысли; а при чтении других у нас в голове возникают картины, пейзажи, образы. Самый яркий пример автора, способного быть то визуальным, то вербальным в зависимости от того, какой литературный жанр он использует, это Кольридж. В своих стихах, например в поэме «Сказание о старом мореходе», он визуальный поэт, который не столько рассказывает что-то, сколько показывает читателю галерею незабываемых картин. Однако в прозе, в критических сочинениях, в автобиографии он предстает исключительно писателем-аналитиком, ожидающим от нас вербального, концептуального мышления. Мало того, он способен с помощью вербального воображения анализировать собственные стихи, созданные воображением визуальным, и хладнокровно рассказывать о том, как они были написаны (см., например, четвертую главу «Biographia Literaria» – «Литературной биографии»). Эдгар Аллан По, многому научившийся у Кольриджа, в статье под названием «Философия творчества» таким же образом, обращаясь к нашему вербальному воображению, рассказал о том, как было написано стихотворение «Ворон».

Для того чтобы вы на собственном опыте поняли, в чем заключается разница между визуальной и вербальной литературой, предлагаю вам на какое-то время закрыть глаза и, сосредоточившись на какой-то определенной теме, позволить сформироваться в голове мысли – любой мысли. Потом откройте глаза и задайте себе вопрос: когда вы думали, в вашей голове возникали слова или картинки? Или и то и другое? Иногда мы мыслим словами, иногда – образами, а чаще всего то и дело переключаемся с одного способа на другой. Разделяя литературу на визуальную и вербальную, я всего лишь хочу показать, что любой литературный текст, как правило, больше воздействует на одну сторону нашего воображения, чем на другую.

Теперь вернусь к нашей главной теме и поделюсь с вами своим глубочайшим убеждением: роман по сути своей – это визуальный литературный жанр. Роман производит на нас впечатление, обращаясь в первую очередь к нашему визуальному интеллекту, к способности «видеть» вещи внутренним взглядом и превращать слова в зрительные образы. Все мы знаем, что, в отличие от других литературных жанров, роман опирается на наш повседневный опыт, на ощущения, которые в реальной жизни мы иногда даже не замечаем. Романы рассказывают – так ярко, как не может ни один другой жанр, – о том, как выглядит мир, а еще о запахах, звуках и тех ощущениях, которые дают нам осязание и способность различать вкус. И все же среди всего опыта пребывания в этом мире, опыта, который каждый человек переживает по-своему, наиболее значимым, несомненно, является зрение. Писать роман – значит рисовать словами; читать роман – значит визуализировать слова, написанные другим.

Словесная живопись, о которой я говорю, – это умение с помощью слов создавать в голове у читателя четкое и ясное изображение. Когда я слово за словом, предложение за предложением пишу роман, в моей голове всегда (если не считать диалогов) сначала возникает некая картинка, некий образ. Я знаю, что моя первая задача заключается в том, чтобы сделать этот образ более ясным и четким. Читая биографии и воспоминания писателей, по-дружески беседуя со знакомыми романистами, я сделал вывод, что по сравнению с другими авторами я дольше составляю план книги и размышляю над ее структурой, прежде чем сесть за письменный стол. Начиная сочинять главу, сцену или небольшую зарисовку (как видите, слова, имеющие отношение к живописи, приходят ко мне сами собой!), я сначала создаю ее подробный зрительный образ. Для меня писать значит не только водить перьевой авторучкой по бумаге, но и время от времени, подняв глаза, смотреть в окно и представлять себе, как должна выглядеть та или иная сцена. Я пытаюсь увидеть каждую сцену, которую собираюсь написать, как отрывок фильма, каждое предложение – как рисунок.

Однако сравнение с фильмом и рисунком верно лишь отчасти. В каждой сцене я хочу увидеть что-то такое, что можно наиболее сжато, точно и ярко выразить словами. Сцену за сценой, фразу за фразой сочиняя главу, которую мне предстоит написать, мое визуальное воображение старается сосредоточиться на тех деталях, которые лучше всего воплотятся в слова. Иногда, вспомнив какие-нибудь подробности собственного жизненного опыта, я представляю их в виде зрительного образа, но потом понимаю, что не смогу выразить их словами, и отбрасываю прочь. В большинстве случаев эта невозможность вербализации объясняется только тем, что мне кажется, будто припомненные мной подробности характерны исключительно для моего опыта и ничего не скажут другим. Флобер говорил, что ищет «правильное слово» («le mot juste»), когда пишет; для меня правильное слово – то, которое лучше всего выразит визуальный образ, созданный моим воображением. Но писатель не ограничивается поиском таких слов – мало-помалу он учится создавать такие визуальные образы, которые лучше всего можно будет выразить словами. Такой верно выбранный образ следует, очевидно, назвать «правильным образом» («l’image juste»). Убедившись, что образ, возникший перед его внутренним взором, обретает смысл только тогда, когда его облекают в слова, или же научившись рисовать в воображении то, о чем говорят слова, писатель начинает чувствовать, что визуальный и вербальный центры в его голове начинают сближаться. Впрочем, может быть, эти центры изначально пересекаются друг с другом.

Когда речь заходит о близости слов и образов, литературы и живописи, часто приводят знаменитую цитату из «Искусства поэзии» (оно же «Послание к Пизонам») римского поэта Горация: «Ut pictura poesis» («Поэзия – как живопись»). Это утверждение в поэме появляется после слов о том, что и у Гомера могут быть слабые строки, а затем следует куда менее известный фрагмент, который я очень люблю, поскольку он напоминает о сходстве между созерцанием картины и чтением романа:

Общее есть у стихов и картин: та издали лучше,

Эта – вблизи; одна пленяет сильней в полумраке,

Между тем как другая на вольном смотрится свете

И все равно не боится суда ценителей тонких;

Эта понравится вмиг, а иная – с десятого раза[14].

Для описания поэзии Гораций использует аналогию с живописью, связанные с живописью понятия и в других местах своего «Послания», однако там он ограничивается примерами, подтверждающими, что эти два вида искусства доставляют нам схожее удовольствие. Главное же различие между литературой и живописью сформулировал, вооружившись строгой логикой, немецкий драматург и критик Готхольд Эфраим Лессинг в трактате «Лаокоон, или О границах живописи и поэзии» (1766). Различие, на которое указывает Лессинг, само собой очевидно и сегодня признается всеми, хотя и служит поводом для дискуссий: поэзия (литература) – искусство, существующее во времени, а живопись и другие визуальные виды искусства (например, скульптура) существуют в пространстве. Таким образом, по Лессингу, разница между живописью и литературой обусловлена их связью, соответственно, с Пространством и Временем – двумя кантовскими априорными формами восприятия.

Глядя на картину, мы сразу же понимаем ее общий смысл. Все находится перед нашими глазами, в пространстве. Но для того, чтобы постичь общий смысл поэмы или иного литературного произведения, необходимо узнать, как развивались события и как изменялись герои. Все это происходит во времени; чтобы прочитать об этом, тоже требуется время.

Правда, для того, чтобы получить удовольствие от большой картины с множеством деталей, тоже нужно (как писал Гораций) десять раз на нее посмотреть, подойти поближе, отступить на пару шагов, уделить внимание отдельным подробностям – словом, провести рядом с картиной какое-то время. А некоторые художники, желая поведать нам какую-нибудь историю, могут вместить в свою картину побольше времени, то есть аристотелевских мгновений. И тогда в одном углу большого холста или листа бумаги мы видим первые мгновения большой битвы, а в другом – раненых и убитых, оставшихся лежать на поле боя, когда все уже закончилось. Таким приемом пользовался, например, итальянский художник рубежа XV и XVI веков Витторе Карпаччо и его современники, мастера персидской миниатюры.

Однако эти примеры не отменяют правоты Лессинга, который, применив в своем анализе две основные философские категории, Время и Пространство, обратил близость живописи и литературы (которые даже называют «братскими искусствами», поскольку они способны оказывать на душу человека схожее воздействие) в четкое различие. Я воспользуюсь его открытием, чтобы поделиться собственным представлением о сути романа: романы, как и картины, показывают нам замершие мгновения, мельчайшие и неделимые, как у Аристотеля. Но в романе заключено не одно такое мгновение, а тысячи, десятки тысяч. Читать роман – значит рисовать эти выраженные словами моменты с помощью воображения, то есть превращать Время в Пространство.

Взглянув на картину, будь то пейзаж, иллюстрация к какой-нибудь истории или даже натюрморт, мы сразу же получаем общее впечатление о ней. В случае с романом дело обстоит прямо противоположным образом. Переворачивая страницу за страницей, мы постоянно обращаем внимание на разные мелкие подробности, небольшие зарисовки, нетерпеливо дожидаемся, когда же можно будет понять смысл общей картины, и стараемся все-все запомнить. Если живопись показывает нам одно замершее мгновение, то роман предлагает целую галерею таких мгновений. Чтение романа зачастую связано с умственным напряжением, поскольку нам хочется узнать, какое место каждое из мгновений занимает в общем пейзаже и как они указывают на тайный центр. Почему именно сейчас автор показывает нам снег за окном? Почему так подробно описывает сидящих в купе? Это все равно что, разглядывая отдельные деревья в лесу, размышлять при этом, в каком месте леса сейчас находишься и как из него выбраться; так же тревожно становится, когда кажется, что заблудился в романе. Но наше внимание не угасает – благодаря тому, что эти «деревья», десятки тысяч неделимых мгновений, составляющих роман, сделаны из повседневных мелочей, в большинстве своем – визуальных. Нас интересуют не столько деревья, сколько то, какими видит их герой романа, как мелкие подробности отражают его душевное состояние.

Глядя на большую картину, мы радуемся, что видим сразу все, и хотим проникнуть внутрь изображения. Когда же мы находимся на середине большого романа, мы чувствуем головокружительное удовольствие оттого, что пребываем в мире, который невозможно увидеть целиком. Чтобы разглядеть все, что здесь есть, необходимо с помощью воображения неустанно превращать неделимые мгновения романа в картинки. Вот почему чтение романа – занятие, требующее куда большего личного вовлечения, чем созерцание живописных полотен. Иногда мне кажется, что именно по этой причине (хотя, конечно, она была не единственной) я, дожив до двадцати двух лет, решил бросить живопись и начать писать романы. Читатели романов гораздо глубже воспринимают прочитанное, чем любители живописи – увиденное, вот в чем дело! Или, может быть, я почувствовал, что в Стамбуле не найдется никого, кому захотелось бы проникнуть внутрь моих картин. Перед картинами мы стоим, а роман вызывает у нас желание войти в него – и даже если не получается, мы все равно прикладываем к этому усилия, как Анна Каренина в поезде.

На семинаре, который мы с моим другом профессором Андреасом Гюйссеном два года вели в Колумбийском университете, поставив целью исследовать отношения между литературными текстами и изобразительным искусством и разобрать на конкретных примерах, как слова заставляют работать наше визуальное воображение, разговор неизбежным образом зашел о явлении, которое древние греки называли «экфрасис». В своем узком изначальном значении это описание средствами поэзии произведений изобразительного искусства, картин и статуй, которые могут быть как настоящими, так и вымышленными, в точности как те или иные детали в романе. Классический и наиболее известный пример экфрасиса – это подробнейшее описание нового щита Ахилла в XVIII песни «Илиады». Гомер так красочно описывает изображенные на этом щите звезды, солнце, города и людей, что описание превращается в нарисованную словами картину всего мира, в литературный текст, более важный, чем сам щит. Много позже Уистен Хью Оден, отталкиваясь от гомеровского описания и под впечатлением от войн ХХ века, напишет стихотворение «Щит Ахилла».

В моих книгах немало подобных текстов, но писал я их не для того, чтобы, как Оден, осудить некую эпоху, то есть взглянуть на нее со стороны – а, напротив, чтобы попасть внутрь картины, стать частью той эпохи. «Имя мне – Красный», где свои голоса есть у нарисованных людей, красок и предметов, – та книга, работая над которой я отчетливее всего ощущал, что проник в мир, который мне так хотелось воссоздать и в который смогу увлечь за собой читателя. Прошлое для нас – это старые здания, старые тексты или старые рисунки. Источником вдохновения для меня были не только тексты, но и рисунки; не сомневаясь, что воображение может с яркостью и убедительностью, необходимой для романа, нарисовать прошлое, я приступил к работе: во всех подробностях описывал миниатюры из книг, хранившихся в конце XVI века в сокровищнице дворца Топкапы (большинство из которых были созданы на территории нынешних Ирана и Афганистана), и, представляя себя изображенными на этих миниатюрах людьми, предметами, даже шайтаном, стремился воссоздать мир, к которому они принадлежали.

Этот опыт убедил меня в том, что понятие экфрасиса следует трактовать шире. В сущности, какой бы термин мы ни использовали, древнегреческий «экфрасис» или современный «вербальное описание», задача заключается в том, чтобы словами рассказать о реальных или вымышленных, зрительно воспринимаемых чудесах (или о самых обыкновенных предметах) тем, кто никогда их не видел. (Не будем забывать, что экфрасис появился в мире, где еще не изобрели фотографию, книгопечатание и репродукцию.)

Хороший пример такого текста – статья о «Тайной вечере» Леонардо да Винчи и ее копиях, которую написал в 1817 году Гёте. Начинает он в стиле, характерном для журналов современных авиакомпаний: рассказывает немецким читателям, кто такой да Винчи, отмечает, что «Тайная вечеря» – знаменитая картина, и сообщает, что «несколько лет назад» видел ее, когда был в Милане. Гёте советует читателям положить перед собой гравюру с копией картины, но вообще статья написана так, что чувствуется, как это интересно, увлекательно и трудно – описывать что-то, что ты видел, для тех, у кого такой возможности не было. Гёте интересовался живописью и скульптурой, даже написал претенциозную и довольно глупую книгу «Учение о цвете», но его литературный дар был, по сути своей, вербальным, а не визуальным. Такой парадокс не редкость в мире литературы, но мне хотелось бы обратить внимание на другое.

Желание писать романы – это творческая потребность, которая рождается из жажды выражать словами то, что видишь. Разумеется, писателем движут и другие побуждения: личные, политические, нравственные, – но их можно удовлетворить и другими способами, например занявшись журналистикой, взявшись за воспоминания или сочиняя стихи. В шестидесятые годы, когда я был ребенком, в Турции еще не было телевидения, и мы с братом слушали по радио «прямые репортажи» с футбольных матчей. Комментатор, ведущий репортаж, превращал зрелище, которое наблюдал, в слова, с помощью которых мы воссоздавали в воображении все, что происходит на знакомом нам стадионе: какой футболист в какую сторону побежал, под каким углом мяч полетел в ворота, находящиеся со стороны Босфора, – в общем, получалось, что мы как будто смотрим матч своими глазами. Постоянно слушая прямые репортажи, мы настолько привыкли к голосу, интонациям и оборотам речи комментатора (как привыкаем к стилю любимого писателя), что нам уже совсем не сложно было превращать его слова в картинки, и так пристрастились к этому делу, что получали от репортажа не меньшее удовольствие, чем если бы посмотрели матч на стадионе. В сочинении и чтении романов есть что-то очень похожее: ты привыкаешь, и хочется снова и снова переживать это счастье – видеть мир с помощью слов и показывать его другим.

Мне хотелось бы упомянуть о некогда хорошо известном, но уже подзабытом понятии «объективный коррелят», которое предлагает в своей статье «Гамлет и его проблемы» Т. С. Элиот. (Но прежде напомню, в связи с темой предыдущей лекции, что в начале этой знаменитой статьи говорится о том, что характер или психология героя – далеко не самое важное в литературном произведении.) Объективный коррелят у Элиота – «ряд предметов, ситуация или цепь событий», которые автор вводит в текст для того, чтобы выразить эмоции героя, получить «формулу данного конкретного чувства». В романе объективным коррелятом будет, очевидно, созданный с помощью слов визуальный образ мгновения, увиденного глазами героя. Напомню, что сам термин Элиот позаимствовал у американского художника-романтика, пейзажиста Вашингтона Олстона (1779–1843), который был также и поэтом, другом Кольриджа. Через тридцать лет после его смерти во Франции сложится группа поэтов и художников (Жерар де Нерваль, Шарль Бодлер, Теофиль Готье и другие), которые будут утверждать, что в поэзии важнее всего внутренний, душевный пейзаж, а в пейзажной живописи – чувство.

Толстой не говорит нам напрямую, что чувствует Анна Каренина, сидя в купе идущего в Санкт-Петербург поезда. Вместо этого он предлагает нам образы, которые позволяют уловить ее чувства: снег в окне слева, движение в купе, быстрые переходы от жара к холоду и т. п. Толстой рассказывает, как Анна «маленькими ловкими руками» достает из «красного мешочка» книгу, подушечку и кладет их себе на колени; затем упоминает о соседках по купе. Тут мы, читатели, догадываемся, что у Анны не получается читать, она поднимает глаза от книги и рассматривает соседок; превращая слова Толстого в картинки, которые видит Анна, мы понимаем, что она чувствует. Если бы мы читали не роман, а произведение в каком-нибудь более старинном жанре, где мы видим события и картинки не глазами героя, а своими собственными, то могли бы подумать, что Анна увлеченно читает роман, а автор, на время позабыв про нее, решил по привычке описать купе. В статье «Рассказывать или описывать?» венгерский философ и литературный критик Дьёрдь Лукач провел четкую грань между этими двумя способами говорить с читателем. Сцену скачек в «Анне Карениной» мы видим глазами Анны, сопереживая ее чувствам. А вот у Эмиля Золя в романе «Нана» мы смотрим на сцену скачек со стороны, получая попутно массу сведений, которые Лукач называет не относящимся к действию «наполнителем». Какими бы ни были намерения автора, читатель романа воспринимает пейзаж, предметы, слова, диалоги и все, что видит, как нечто, имеющее непосредственное отношение к чувствам героя. Происходит это благодаря скрытому центру романа, который я не раз уже упоминал.

Теперь мы подошли к тому, что Элиот называет «рядом предметов» («a set of objects»). Пейзаж в романе не так уж часто напоминает тот, что описан в начале «Красного и черного»; как правило, это пейзаж городской: улицы, магазины, дома, интерьеры, мебель, предметы повседневного обихода. Вспомним, как начинает свой роман Стендаль:

«Городок Верьер, пожалуй, можно назвать одним из самых живописных городов Франш-Конте. Белые домики с остроконечными красными черепитчатыми крышами тянутся по склону холма, все контуры которого обозначены группами могучих каштанов. Река Ду протекает в нескольких сотнях шагов от городских укреплений, когда-то воздвигнутых испанцами, а теперь представляющих груду развалин»[15].

Нельзя не заметить связи между огромными успехами, которых достиг роман в середине XIX века, став ведущим жанром европейской литературы, и неожиданным ростом европейского благосостояния, приведшего к тому, что города и дома захлестнуло невиданным количеством самых разнообразных вещей. Чрезмерное богатство, порожденное промышленной революцией, наполнило жизнь человека, в особенности горожанина, великим множеством новых предметов мебели и одежды, инструментов, потребительских товаров, тканей, произведений искусства, безделушек и финтифлюшек. Газеты, рассказывавшие об этих вещах, новые удовольствия и развлечения, вошедшие в жизнь тех классов, которые могли ими пользоваться, заполонившие города рекламные объявления, витрины, вывески – все это стало важной и красочной частью западной цивилизации. Зримое изобилие и постоянная городская суета затмевали простой смысл жизни, который в старые добрые времена был ясно и четко различим. Перестав видеть за деревьями лес, горожане почувствовали, что этот смысл прячется где-то на заднем плане. Отчасти они и нашли его, смысл своей новой жизни, в украшающих и разнообразящих ее вещах. Место человека в обществе (и в романе) теперь определялось в том числе тем, какой у него дом, какие комнаты, гостиная, мебель, безделушки и финтифлюшки. Нерваль писал в очень поэтичном и визуальном романе «Сильвия» (1853), что в те годы у людей появилась привычка собирать безделушки, чтобы как-то украсить старомодные дома.

Первым, кто сделал людскую тягу к вещам и безделушкам неотъемлемой частью ландшафта своих романов, был Бальзак. «Отец Горио», написанный примерно в то же время, что и «Красное и черное», тоже открывается взглядом со стороны на место, где будет происходить действие книги. Однако это не очаровательный маленький городок в долине, как у Стендаля, а пансион, в который мы попадаем, пройдя через садик. Бальзак описывает этот дом во всех подробностях. Внутри мы видим «стулья и кресла, обитые волосяной материей в блестящую и матовую полоску», «круглый стол с доской из чернокрапчатого мрамора», «кофейный сервиз белого фарфора», «две вазы с ветхими букетами искусственных цветов», «щербатые и мутные графины», «стопки толстых фарфоровых тарелок с голубой каймой», «барометр с капуцином», «мерзкие гравюры», «зеленую муравленую печь»[16], – и все это мы воспринимаем не только как описание вещей, среди которых живут персонажи романа, но и как часть души владелицы пансиона, вдовы Воке.

Описывая вещи и подмечая детали обстановки, Бальзак подбрасывает читателю, словно сыщику, идущему по следу преступника, улики, позволяющие определить, какое положение в обществе занимает персонаж и каков склад его души. Через тридцать пять лет у Флобера в «Воспитании чувств» уже герои будут оценивать друг друга по вещам, одежде и украшающим комнаты безделушкам.

«М-ль Ватназ… сняла перчатки и стала рассматривать мебель и безделушки. Словно антиквар, она определяла их настоящую цену. Ему [Фредерику] следовало бы спросить ее совета, тогда они достались бы ему гораздо дешевле. Она хвалила его вкус… Рукава у ней были обшиты кружевами, а лиф зеленого платья был отделан шнурами, как у гусара. Черная тюлевая шляпа с опущенными полями слегка закрывала лоб»[17].

В молодости, когда мне было около двадцати лет, я порой натыкался в западных романах на описания вещей и одежды, о которых ничего не знал из своего ограниченного жизненного опыта; тогда я лез в словари и энциклопедии. Если же и это не помогало моему воображению превратить слова в картинки, я старался увидеть в этих вещах отражение душевного состояния героя и успокаивался, только если это получалось.

Давайте обратимся к французскому роману: вещи, которые у Бальзака указывают на общественное положение героя, у Флобера намекают на его вкусы и характер, а у Золя свидетельствуют о своего рода объективном интересе автора к окружающей героя реальности. Эти же вещи – хотя, может быть, уже и другие – у Пруста обладают силой, пробуждающей воспоминания о прошлом, у Сартра превращаются в символ тошноты бытия, а у Роб-Грийе – в загадочные объекты, существующие отдельно от человека. У Жоржа Перека[18] вещи – скучные предметы потребления, чью поэтическую сущность можно разглядеть лишь тогда, когда внесешь их в список вместе с названиями брендов. В своем контексте все это выглядит убедительно. И все же важнее всего то, что вещи – это и неотъемлемая составляющая бесчисленных мгновений романа, и символ, эмблема этих мгновений. Читая роман, мы, с одной стороны, смотрим на мир глазами героев, отождествляем себя с ними, а с другой – устанавливаем связь между их чувствами и окружающими их вещами и деталями пейзажа. Сочиняя роман, автор объединяет чувства и мысли героя с окружающими его вещами – так, чтобы их можно было увидеть в одно мгновение, в одном предложении, и не отделять друг от друга события и вещи, действие и описание, как это делают наивные читатели. Читатель, заявляющий, что он, мол, «пропускает описания», конечно, ведет себя наивно, но писатель, отделяющий события от описаний, подталкивает его к этому. Когда мы, начав читать, проникаем внутрь романа, мы не можем видеть его ландшафт целиком – напротив, мы стараемся понять, почувствовать с помощью интуиции, в каком месте леса находимся. Но в случае с каждым отдельным деревом, то есть мгновением и предложением, мы желаем видеть не только поток событий и действий, но и визуальный коррелят этого мгновения. В этом случае мир романа становится в нашей голове трехмерным, убедительным, настоящим, и мы ощущаем не разрыв между событиями, действиями, вещами и ландшафтом, но, напротив, их единство – так же, как в жизни. Каждый раз, приступая к написанию романа, я чувствовал, что сначала должен увидеть его в своей голове кадр за кадром и отобрать – или создать – «правильные кадры».

Позвольте мне привести пример из Генри Джеймса: в предисловии к роману «Золотая чаша» он, вспоминая, как размышлял о том, от имени какого второстепенного персонажа вести повествование, – для Джеймса это всегда был главный технический вопрос, – употребляет выражение «увидеть мой рассказ» («seeing my story»), а затем называет своего рассказчика художником, поскольку тот не вмешивается в события, смотрит на них со стороны и не размышляет о вопросах нравственности. Генри Джеймс всегда чувствовал, что искусство романиста заключается в умении рисовать словами, и в своих предисловиях и критических статьях постоянно использовал – как в прямом, так и в переносном значении – такие слова, как «панорама», «картина», «художник».

Напомню еще, что говорил Пруст о труде всей своей жизни: «Мой роман – картина». Ближе к концу книги «В поисках утраченного времени» один из ее персонажей, знаменитый писатель Бергот, читает в газете статью, автор которой уподобил «кусочек желтой стены» на картине Вермеера «Вид Дельфта» произведению китайского искусства. Несмотря на болезнь, Бергот отправляется в музей, чтобы еще раз посмотреть на эту картину, которую, как ему казалось, он очень хорошо помнил. Стоя перед «Видом Дельфта», он произносит горькие предсмертные слова: «Мои последние книги слишком сухи, надо было бы положить больше красок, сделать свои фразы сами по себе драгоценными, как этот кусочек желтой стены»[19]. Мне кажется, что здесь Пруст, который, как многие французские писатели, весьма интересовался живописью, устами своего персонажа высказал очень близкую самому себе мысль. Улыбнемся и зададим неизбежный вопрос: «Месье Пруст, Бергот – это вы?»

Я очень хорошо понимаю, почему мои любимые великие романисты жаждали уподобиться художникам, завидовали им и горевали, что не могут писать, как они. Ведь искусство романиста зиждется на умении представлять себе мир как картину – а слова приходят потом, когда мы выражаем с их помощью то, что увидели, чтобы то же самое смог увидеть читатель. К тому же, поскольку писатель, в отличие от художника, о котором писал Гораций, не может отступить на несколько шагов и взглянуть на свое произведение с некоторого расстояния (ведь для этого нужно перечитать весь роман), он гораздо ближе, чем художник, к предметам мира, который описывает, к деревьям, а не к лесу, к отдельным мгновениям и фрагментам общей картины. Живопись дает нам непосредственное отражение реальности или же подражание ей. Стоя перед картиной, мы ощущаем не только мир, к которому принадлежит изображенное на ней, но и «вещность» самого изображения, «несокрытость его бытия», которое чувствовал Хайдеггер, глядя на «Башмаки» Ван Гога. Ибо картина напрямую сводит нас с воплощением мира и вещей в нем. В романе же мы можем увидеть этот мир и вещи, только если превратим у себя в голове описание, данное автором, в ряд визуальных образов. В Библии сказано: «В начале было Слово». А роман словно бы говорит: «В начале был образ, но его нужно было описать словами».

В глубине души писатели чувствуют, что образы предшествуют словам, этим и объясняется их затаенное ощущение неполноценности в сравнении с художниками (или же замаскированная зависть к ним). Однако писатель – это не тот, кто хочет стать художником; это тот, кто хочет рисовать словами. Итак, у автора романа есть две обязанности: первая – отождествлять себя со своими героями и видеть мир их глазами, вторая – описывать вещи словами. Генри Джеймс, конечно, волен был в предисловии к «Золотой чаше» называть художником своего персонажа-рассказчика, который не вмешивается в события и смотрит на происходящее со стороны, но, по-моему, верно прямо противоположное. Писатель потому может описывать окружающие героев вещи так, как требуется (так, как делает это художник), что они интересны не менее, чем сами герои, и еще потому, что он находится не снаружи мира романа, а внутри его. «Правильный образ», который писатель должен найти прежде флоберовского «правильного слова», можно отыскать только после того, как полностью проникнешь в ландшафт, действие, мир романа. И только тогда автор может в полной мере начать сочувствовать своим героям (без чего обойтись нельзя). Описание вещей в романе – результат и выражение сочувствия писателя к персонажам.

Поскольку мое самосознание отчасти сформировано исламской культурой, которая не очень-то хорошо относится к идее изображения человека, приведу пример-другой из собственной жизни. Когда я был маленьким, в Стамбуле, несмотря на все старания секулярного государства, не существовало изобразительного искусства, от созерцания коего можно было бы получить эстетическое удовольствие. При этом стамбульские кинотеатры, что бы в них ни показывали, всегда были битком набиты восторженными зрителями. Однако в кино, словно в старинных литературных жанрах, мы видели мир и вещи не глазами героев, а со стороны, извне. Отчасти это, конечно, объяснялось тем, что зарубежные фильмы приходили к нам с Запада, из христианского мира. В глубине души я догадывался, хотя и не в полной мере отдавал себе в этом отчет, что недостаток сочувствия к героям как зарубежных, так и отечественных фильмов и романов как-то связан с отсутствием интереса к изобразительному искусству. Возможно, дело было в том, что мы опасались, как бы привычка видеть вещи и людей чужими глазами не разрушила в нас убеждения, свойственные общине, к которой мы принадлежим. Благодаря чтению романов я перешел из традиционного мира в мир модерна. Это привело к разрыву связей с общиной, к которой я должен был бы принадлежать, – и к одиночеству.

Примерно тогда же я отказался от мечты стать художником, которая жила во мне с семи лет, и начал писать роман. Для меня это было решение, связанное с желанием чувствовать себя счастливым. В детстве я испытывал необычайное счастье, когда рисовал, но после двадцати лет это занятие внезапно по какой-то совершенно непонятной причине перестало приносить мне удовольствие. В следующие тридцать пять лет, занимаясь сочинением романов, я не раз думал, что больше способностей у меня все-таки к живописи, и рисовать для меня было бы более естественно. Однако тогда мне по непонятной причине больше хотелось рисовать словами. Занимаясь живописью, я чувствовал себя более наивным и похожим на ребенка, а сочиняя роман – более взрослым и сентиментальным; как будто писал я, опираясь только на разум, а рисовал – только благодаря таланту. Мои глаза едва ли не в изумлении наблюдали за рукой, проводившей линию или наносившей краску, и лишь много позже мой разум понимал, что происходит. Сочиняя роман, я испытываю тот же восторг, и лишь много позже понимаю, в каком именно месте леса нахожусь.

Немало писателей, от Виктора Гюго до Августа Стриндберга, испытывали счастье и от сочинения романов, и от живописи. Стриндберг, из-под чьей кисти выходили полные энергии пейзажи, пишет в автобиографическом романе «Сын служанки», что, рисуя, ощущал такой восторг, будто выкурил гашиша. И в писательском деле, и в живописи высшей целью должно быть такое счастье.

Музеи и романы

Долгое время я занимаюсь созданием музея. Сначала, десять лет назад, приобрел ветхое здание 1897 года постройки, расположенное в стамбульском районе Чукурджума недалеко от моей рабочей квартиры, а затем с помощью друзей-архитекторов постепенно превратил его в музейное пространство, обустроенное в соответствии с современными стандартами и собственными предпочтениями. Одновременно я писал роман, часть героев которого, придуманная мной семья, жила в этом доме с 1975 по 1984 год, и собирал предметы обихода, которыми эта семья могла бы пользоваться, – ходил по лавкам старьевщиков, прочесывал блошиные рынки, заглядывал к знакомым, у которых не было привычки выбрасывать старые вещи. Моя рабочая квартира мало-помалу наполнялась пузырьками от лекарств, мешочками с пуговицами, билетами государственной лотереи, игральными картами, одеждой и посудой.

Я придумывал ситуации, эпизоды, сцены романа, связанные с этими предметами, большую часть которых приобретал наобум (как, например, терку для айвы). Или, скажем, у одного старьевщика я нашел платье с узором из оранжевых роз и зеленых листьев, которое, как я решил, замечательно подойдет моей героине Фюсун, а потом, когда сочинял сцену, в которой Фюсун, одетая в это платье, учится водить машину, положил его перед собой, чтобы подробно описать. В одном из стамбульских букинистических магазинов я приобрел черно-белую фотографию тридцатых годов и придумал, что на ней запечатлен один из персонажей в молодости; затем я ввел в повествование несколько предметов с этой фотографии, и ее саму тоже описал. Поскольку в этом романе, как и в некоторых других моих книгах, я дал героям многое от самого себя, своих родителей, родственников и близких, я брал у них на время вещи, которые помнил и любил, клал перед собой и подробно описывал, чтобы включить их в свой рассказ.

Так, случайно находя старинные вещи и описывая их, а иногда, наоборот, специально разыскивая по лавкам предметы, необходимые для романа, или даже заказывая их мастерам-ремесленникам, я и написал «Музей Невинности», опубликованный в 2008 году. Когда работа над романом подошла к концу, и моя рабочая, и жилая квартиры были под завязку набиты вещами. Я был твердо настроен открыть музей, о котором написал в книге. Но наша сегодняшняя тема – не сам этот музей; не собираюсь я подробно останавливаться и на идее писать роман, собирая вещи, о которых в нем рассказывается, или используя связанные с ними воспоминания в качестве источника вдохновения. Мне хотелось бы сосредоточиться на причинах, побудивших меня включить в роман реальные вещи. Отправной точкой для нас станет зависть писателей к художникам – порой скрытая, порой тайная, иногда осознанная, иногда нет, – о которой я упоминал в прошлой лекции, когда речь шла о предметах и образах. Помните хайдеггеровское ощущение «вещности», исходящее от произведения искусства? Сравните с ним возникающее при чтении романа чувство, будто нам чего-то недостает, – чувство неудовлетворенности, порождаемое тем, что роман требует, чтобы читатель включил свое воображение.

Давайте попробуем разобраться в природе этого чувства. Когда мы проникаем внутрь романа и блуждаем, счастливые и снедаемые любопытством, по его лесу, мир романа кажется нам более реальным, чем наша собственная жизнь. Одна из причин этого заключается в том, что тайный центр романа связан прочными узами с основополагающими аспектами жизни. Другая – в том, что роман строится на самом обычном, повседневном и заслуживающем доверия чувственном опыте. Есть и третья причина: в романах (в особенности жанровых – фантастических, детективных, любовных, эротических) мы сталкиваемся с ощущениями и опытом, которых в нашей собственной жизни нет.

Какова бы ни была причина в том или ином случае, когда мы читаем пришедшийся нам по душе роман, звуки, запахи и образы мира, в котором мы оказались, рождают в нас такое ощущение подлинности, какого в реальной жизни мы не испытываем. С другой стороны, ни с чем реальным мы в этот момент дела не имеем – ни с предметом, который можно было бы увидеть или потрогать, ни с запахом, звуком или вкусом. Когда мы читаем хороший роман, часть нашего разума уверяет нас, что мы находимся в самой что ни на есть реальной реальности, в самом ее средоточии, что так все и есть на самом деле; но органы чувств в то же самое время говорят нам: нет, ничего подобного! По-моему, это противоречие и вызывает у нас глубокое чувство неудовлетворенности.

Чем сильнее и убедительнее роман, тем болезненнее это чувство. Чем глубже мы верим в прочитанное наивной стороной своей души, тем горше бывает разочарование, когда приходится признавать, что этот мир вымышлен. Подобно моему знакомому профессору, который, будучи знаком со всеми теориями художественного вымысла, все-таки упустил из виду, что мой персонаж Кемаль – это не я, так и читатель романа, зная, что автор многое придумал, все же, в надежде облегчить разочарование, стремится убедиться в существовании описанного им мира с помощью собственных органов чувств.

Когда я в возрасте тридцати лет впервые приехал в Париж, успев к тому времени прочитать все главные французские романы, я сразу же побежал искать места, о которых в них говорилось. Я смотрел на город с холма Пер-Лашез, как бальзаковский Растиньяк (один из персонажей моего первого романа «Джевдет-бей и сыновья» называет себя Растиньяком и стремится ему подражать), и удивлялся, до чего же заурядно выглядит улица Верцингеторига, о которой говорится в первом предложении «Возраста зрелости» Сартра. По крупным городам Европы, в которых происходило действие знаменитых книг, бродит множество начинающих писателей из незападных стран, которые хотят убедиться, что все, о чем они узнали из романов, – не только вымысел. Все мы слышали о любителях литературы, путешествующих по Испании с «Дон Кихотом» в руках. Забавно, что герой этой книги сам путал рыцарские романы с реальной жизнью. Но самый удивительный пример блуждания между вымыслом и реальностью подарил нам Набоков, тот самый, который говорил, что всякий роман – это сказка. В 1972 году он занялся подготовкой комментариев к «Анне Карениной», в которых собирался рассказать о «фактах», связанных с этой книгой. Эта работа не была доведена до конца, однако Набоков успел начертить план вагона, в котором Анна ехала из Москвы в Петербург, и подробно написать о примитивных купе, которые отводили женщинам, о том, как были расположены в нем пассажирские места, где стояла печка, какие были окна и каково точное расстояние между двумя столиками. Мне очень нравится читать эти комментарии, хотя они нисколько не способствуют пониманию ни романа, ни мыслей Анны. Однако они помогают нам поверить в реальность ее истории и, хотя бы на какое-то время, избавиться от чувства неудовлетворенности.

В усилиях читателя, который, с одной стороны, признает, что роман – это вымысел, плод воображения, а с другой – хочет верить, что это проекция реальности, верная во всех мельчайших подробностях, есть изрядная доля самодовольства. На этой теме мне хотелось бы немного задержаться. Я уже говорил о том, что, читая роман, мы не имеем дело с чем-то реальным, как в том случае, когда смотрим на картину, и на самом деле это мы, читатели, придаем завершенность миру романа, превращая слова в образы с помощью собственного воображения. (Все читатели делают это по-своему, и потому по-разному запечатлевают один и тот же роман в памяти.) У одних читателей воображение ленивое, у других – трудолюбивое. Писатели, потакающие читателям с ленивым воображением, не предлагают им визуальные образы, которые следует воссоздать, а сразу рассказывают о чувствах и мыслях, которые должны были бы возникнуть у читателя, воссоздавшего эти образы. Те же авторы, которые доверяют воображению читателей, только описывают словами картинки, составляющие мгновения романа, а чувства и мысли оставляют на наше усмотрение. Бывает, и даже довольно часто, что воображения читателя не хватает для воссоздания образа, и нужного чувства не возникает; тогда мы говорим: «Я не понял этот роман». Но в большинстве случаев мы заставляем воображение работать и прилагаем немалые усилия, чтобы увидеть внутренним взором образы, которые предлагает автор или же сам текст. Эти усилия постепенно приводят к тому, что мы самодовольно присваиваем роман – то есть нам начинает казаться, что он написан исключительно для нас, что только мы его понимаем.

Это собственническое чувство связано также и с тем, что это же ведь не кто-нибудь, а мы воссоздаем роман в своем воображении и тем самым завершаем его, претворяем в реальность. В конце концов, для того, чтобы роман «сработал», писателю нужны такие читатели, как мы, – правильные, понимающие, с трудолюбивым воображением. Для того чтобы доказать, что являемся именно такими особенными читателями, мы, делая вид, будто забыли, что роман – это вымысел, едем в города, где происходит действие, осматриваем связанные с ним улицы и дома. И толкает нас к этому не только желание лучше понять роман, но и искушение убедиться, что там «все именно так, как я представлял». Когда читатель встречает «правильный образ», описанный «правильными словами» автора, на настоящих улицах и в настоящих домах, чувство неудовлетворенности, огорчавшее его при чтении романа, немного слабеет (ведь он собственными глазами видит описанный в романе мир), и возникает чувство гордости: читая роман, он правильно представлял себе все детали.

Такого рода гордость и другие разновидности этого чувства объединяют читателей романов и посетителей музеев. Наша сегодняшняя тема – роман, а не музей, но для того, чтобы лучше показать, что приводит в действие воображение читающего человека, я продолжу развивать эту аналогию. Не будем забывать, что во время работы над романом автор, словно шахматист, пытающийся предугадать следующий ход соперника, всегда принимает в расчет читательское воображение и не забывает о стимулах, побуждающих его к действию. Вопрос о том, как будет работать голова читателя, один из самых главных для писателя.

Для удобства восприятия я разделю связанную с музеями тему на три части. Но не забывайте, что на самом деле эти части тесно переплетены друг с другом и имеют общий элемент – гордость.

1. ВЫСОКАЯ САМООЦЕНКА

Напомню, что музейное дело в Европе начиналось в XVII веке с кунсткамер (Wunderkammern), кабинетов редкостей (cabinets of curiosities), где люди, обладающие богатством и властью, желая похвастаться своими возможностями, выставляли привезенные из дальних краев или добытые в необычных местах объекты: морские раковины, минералы, растения, слоновьи бивни и рисунки. Первые музеи, таким образом, представляли собой великолепные дворцовые залы, наполненные диковинками, которые демонстрировали могущество и тонкий вкус сильных мира сего. Впоследствии, когда монархи потеряли власть, а дворцы превратились в музеи, сама идея демонстрации не претерпела существенных изменений, только теперь на картины и другие произведения искусства могли прийти посмотреть простые люди, и богатства Лувра свидетельствовали о могуществе, культурном уровне и вкусе французского народа, а не французских королей. Эту метаморфозу можно приблизительно сравнить с переходом от эпических жанров, повествующих о подвигах королей и рыцарей, к роману, рассказывающему о жизни представителей среднего класса. Впрочем, поговорить я хочу не о том, как романы и музеи используются для демонстрации чего бы то ни было, а о том, что и те и другие замечательно сохраняют прошлое.

Я уже не раз говорил о том, что роман обретает силу говорить о главном в жизни благодаря интересу к повседневному опыту, к обычным житейским впечатлениям. Из этого следует, что роман представляет собой богатейший архив этого опыта, где хранятся жесты, слова, выражения лиц, вещи, с которыми мы имеем дело каждый день. Разнообразные звуки, слова, запахи, вкусы, цвета, предметы, на которые мы в потоке жизни просто не обращаем внимания, сохраняются только потому, что их заметили и аккуратно запечатлели в словах авторы романов. В музее, остановившись перед экспонатом или картиной, мы можем только предполагать (с помощью каталога), какое место они в свое время занимали в обиходе, какую роль играли в историях конкретных людей, как влияли на их поведение. А вот в романах не только вещи, но и образы, звуки, слова сохраняются в неизменном виде, как неотъемлемая часть повседневной жизни.

Эта способность романа запоминать и сохранять особенно очевидна в самых обычных бытовых диалогах. У Маргерит Юрсенар есть замечательное эссе «Тон и язык в историческом романе», где она рассказывает, какие книги, статьи и воспоминания читала, чтобы найти интонацию рассказчика и создать атмосферу в своих знаменитых романах: «Воспоминания Адриана» и «Философский камень». А начинает она с напоминания о том, что до изобретения фонографа в XIX веке сохранить человеческий голос было невозможно, так что голоса миллионов людей, живших на протяжении десятков тысяч лет, утрачены безвозвратно. Точно так же до великих романистов и драматургов XIX века не было ни одного писателя, которому пришло бы в голову запечатлеть обычные повседневные разговоры во всей присущей им спонтанности, сбивчивости и отрывочности. «Передай-ка тарелку с фасолью». «Кто оставил дверь открытой?» «Смотри, дождь собирается!» Юрсенар обращает наше внимание на важность подобных фраз, попадающих в романы напрямую из жизни и никак стилистически не обработанных.

Если главная и определяющая особенность романа заключается в том, что он открывает глубинный смысл жизни, фиксируя наблюдения за повседневностью и затем выстраивая их в новом порядке силой воображения, то замечание Юрсенар должно навести нас на мысль, что роман в современном смысле слова появился только в XIX веке. Сложно представить себе произведение в этом жанре, обходящееся без силы и убедительности разговорной речи, ведь повседневный язык придает колорит случайным впечатлениям и рядовым эпизодам будничной жизни, из которых строится мир романа. При этом, разумеется, нет никакой необходимости помещать диалоги на каждой странице, тщательно фиксируя все их подробности, и позволять им господствовать над общим пейзажем. Это один из важных уроков, которые дает нам Пруст.

Подобно музею, роман хранит нюансы, краски, оттенки языка, выражая принятыми в повседневной жизни словами наши разрозненные, прыгающие с предмета на предмет будничные мысли. И не только хранит, но и показывает, как те или иные слова, выражения и идиомы употреблялись. Читая Джойса, мы радостно – словно наблюдая за ребенком, который еще только учится говорить, – открываем увлекательные возможности, таящиеся в привычном нам языке; поток сознания у Фолкнера и Вулф, у Броха[20] и Маркеса увлекает нас не потому, что показывает, как у нас работает голова, а потому, что в нем запечатлен тот язык, которым мы разговариваем сами с собой, со всеми его прелестями и странностями.

Фиксация повседневной речи – важный критерий романа. Первое в турецкой литературе произведение, которое ему соответствует, – «Любовь к фаэтонам» Реджаизаде Махмуда Экрема[21] (1896). Эта книга, главная тема которой – опасности восторженного западничества и претенциозность европеизированных интеллектуалов, представляет собой один из первых образцов появившейся в Османской империи и существующей по сей день разновидности романа, в которой рассматриваются взаимоотношения Востока и Запада. Замечательная особенность «Любви к фаэтонам» – та головоломная смесь турецкого и французского, на которой изъясняются герои, отражающая, по выражению турецкого литературного критика Жале Парла, «трагикомическую путаницу в головах», свойственную проевропейски настроенной просвещенной части османского общества конца XIX века. Нечто похожее показывает нам Толстой в «Войне и мире», когда русские аристократы в разгар войны с Наполеоном разговаривают в повседневной жизни по-французски. Однако в романе Экрема нет ничего похожего на сложную композицию и философскую глубину «Войны и мира» – это всего лишь реалистическая сатира. Читая «Любовь к фаэтонам», мы не пытаемся найти тайный центр романа, а просто наслаждаемся тем, как мастерски запечатлена повседневная речь более чем столетней давности. Впервые знакомясь (порой не в силах удержаться от смеха) с этим причудливым и весьма своеобразным романом, я от души радовался возможности проникнуть в сознание стамбульского интеллигента конца XIX века и услышать, как он говорит. К сожалению, такого рода речевые особенности, улавливать которые столь интересно и радостно писателям, как правило, полностью теряются при переводе на другие языки.

Тот отмеченный Маргерит Юрсенар факт, что до появления романов повседневная речь никак не фиксировалась, говорит нам и о том, насколько абсурдно само понятие исторического романа. Генри Джеймс, говоря в 1901 году в одном письме о «неизбежной дешевизне» исторических романов и наивности их читателей, имел в виду не только утраченные слова, но и то, как трудно проникнуть в сознание людей былых времен, увидеть эпоху глазами ее обитателей. Сочиняя исторический роман «Имя мне – Красный», я понимал, что для того, чтобы преодолеть эту пропасть в понимании и избавиться от фальши, недостаточно будет проштудировать записи из османских судебных и прочих архивов, пусть я и найду там кое-какие сведения о повседневной жизни Стамбула XVI столетия. О разговорном языке той эпохи мы вообще ничего не знаем, так что я решил, что лучше будет не пытаться замаскировать неаутентичность речи героев, а, напротив, подчеркнуть ее, преувеличить. Время от времени мои персонажи обращаются напрямую к читателю, говорят даже вещи и рисунки; в тексте немало отсылок к современности… Новшества, появившиеся в мировой литературе в восьмидесятые годы под влиянием таких писателей, как Борхес и Кальвино (которые были не столько романистами, сколько исследователями метафизики художественного текста), и обобщенно называемые постмодернизмом, способствовали повышению достоверности и убедительности, о которых так заботились Генри Джеймс и Маргерит Юрсенар, и укрепили традицию мыслить посредством романа.

Впрочем, качества романа, сближающие его с музеем, – те, о которых я хочу поговорить, – имеют отношение не столько к пробуждению мысли, сколько к борьбе с забвением, к сохранению и сбережению. Подобно родителям с детьми из какой-нибудь западной страны, которые в воскресный день идут в музей, потому что верят, что там хранится нечто, имеющее отношение к их собственному прошлому, и радуются этому, читатель романа бывает очень рад, когда находит на его страницах свою автобусную остановку, любимый фильм, одежду, похожую на ту, что носит он сам, знакомый вид в лучах закатного солнца, газету, которую всегда читает, газировку, которую привык пить, улицы, проспекты и площади, по которым постоянно ходит, и – как я узнал после публикации «Черной книги» – магазинчик (лавку Аладдина), в который время от времени заглядывает. Одна из причин этой радости сродни иллюзии, которую внушают нам музеи: мы чувствуем, что история вовсе не напрасна и не бессмысленна, и от прожитой нами жизни что-то сохранится и после нас. В этом горделивом и утешительном чувстве укрепляет нас распространенное заблуждение о бессмертии настоящей литературы – заблуждение, в которое я и сам часто впадаю. Так или иначе, удовольствие читателя романа отличается от удовольствия посетителя музея, поскольку роман хранит (хотя бы какое-то время) не сами вещи, а наше восприятие – память о том, какими мы их видели, и еще (такое у нас возникает чувство) память о самой нашей жизни.

Мне, как и многим другим писателям, часто доводится слышать: «Вы как будто видели и чувствовали то же самое, что и я! Вы написали обо мне!» Я так и не решил, радоваться или огорчаться этим словам, произносимым из самых лучших побуждений. Каждый раз они заставляют меня ощущать себя не творцом, чье воображение создает из пустоты новые истории, а хронистом, который описывает жизнь, общую для всех нас, членов определенной общности людей. Это весьма почетное звание, ему можно только радоваться. Однако слова моих благодарных читателей наводят на мысли о том, что со временем, когда общность распадется и канет в небытие, романы тоже будут забыты. Как правило, так и происходит. Давайте же оставим тему бессмертия литературных произведений, насквозь пропитанную писательским самодовольством, и перейдем к следующей, тоже имеющей отношение к романам и музеям.

2. «НЕ КАК ВСЕ»

Я люблю читать книги французского социолога Пьера Бурдье, в которых он исследует в социальном контексте то чувство непохожести на других, которое пробуждает в людях любовь к искусству. Некоторые наблюдения Бурдье имеют отношение к музеям и их посетителям. Мы же применим эти наблюдения к писателям и читателям.

Начну с истории, которую часто рассказывали в свое время в интеллектуальных кругах Стамбула. Великий роман Пруста «В поисках утраченного времени» дважды начинали переводить на турецкий язык (в сороковые и шестидесятые), но те попытки не были доведены до конца. Наконец вышел полный перевод Розы Хакмен, над которым она работала с 1996 по 2002 год. Стамбульские газеты в большинстве своем хвалили перевод, в котором были весьма удачно использованы характерные особенности турецкого языка (например, его склонность к конструированию длинных предложений), в турецкой прессе много писали о Прусте, на телевидении много о нем говорили – и в результате первые несколько томов романа даже попали в список бестселлеров. Примерно тогда же, а дело было незадолго до начала учебного года, новоиспеченные первокурсники пришли получать студенческие билеты в Стамбульский технический университет. Выстроилась очередь. Рассказывают, что одна девушка, стоявшая в хвосте (назовем ее Айше), с несколько надменным видом достала из сумочки первый том «Поисков» и начала читать. Читая же, она время от времени поднимала глаза и оглядывала других студентов, с которыми ей предстояло провести следующие четыре года; особое ее внимание привлекла стоящая немного впереди девица (назовем ее Зейнеп) на высоченных каблуках, слишком ярко накрашенная и безвкусно, хотя и дорого одетая. Бросив на нее взгляд, Айше каждый раз насмешливо улыбалась и крепче хваталась за томик Пруста. Но потом, в очередной раз подняв глаза, она, к своему удивлению, увидела, что Зейнеп достала из сумочки точно такой же томик! Айше была крайне огорчена. Решив, что не может читать ту же книгу, что и девушка, выглядящая подобным образом, она спрятала своего Пруста.

Показывая нам, что такие Айше ходят в музеи для того, чтобы доказать, что не похожи на Зейнеп, Бурдье говорит и о том, что такое поведение в значительной степени объясняется сознанием своей принадлежности к определенному классу и определенной группе людей. Как видно из приведенной истории, это справедливо и в случае с читателями романов, но в их поведении больше личного. Я ведь уже говорил, что поскольку превращение слов в визуальные образы требует немалого труда, читателю часто кажется, будто автор писал свой роман только для него. По этой же причине мы через какое-то время привязываемся к роману, над чтением которого так славно потрудились, и хотим сохранить томик, помнящий тепло наших рук. В восьмидесятые годы, когда в Стамбул впервые хлынул массовый поток туристов, я иногда заходил в букинистическую лавку, где торговали книгами в ярких бумажных обложках, которые иностранцы оставляли в номерах отелей, и каждый раз не находил почти ничего, что мне хотелось бы почитать. Так я понял, что человек может выбросить только такую книгу, к чтению которой он не приложил никакого труда.

Чем больше приходится потрудиться нашему воображению над романом, тем сильнее нам начинает казаться, что мы не похожи на других, не такие, как все. Это чувство тесно связано с желанием отождествлять себя с героями, чья жизнь не похожа на нашу. Когда мы читаем «Улисса» Джеймса Джойса, нам нравится смотреть на мир глазами героев, у которых все другое: жизнь, мечты, тревоги, планы, традиции; но еще больше нас радует, что мы читаем «сложную» книгу, ведь это занятие не для всех! Читая такого писателя, как Джойс, мы в глубине души хвалим себя за то, что читаем Джойса.

Доставая из сумочки томик Пруста в свой первый день в университете, Айше, с одной стороны, просто не хотела впустую тратить время в очереди, а с другой, по всей видимости, совершала социальное действие, цель которого – показать свою особость и одновременно облегчить поиск «родственных душ». Можно сказать, что Айше – сентиментальный читатель, полностью сознающий смысл того, что делает. Скорее всего, мы не ошибемся, если назовем Зейнеп более наивным читателем, не столь отчетливо сознающим, что романы делают своих читателей особенными людьми; по крайней мере, она несомненно выглядит так в глазах Айше. От того, насколько читатель наивен или сентиментален (в неменьшей мере, чем от того, сознает ли он, что роман – это отчасти вымысел), зависит и степень интереса к тому, как и в каком контексте следует читать роман, а также к тому, какое место в этом самом контексте занимает автор.

Для сравнения вспомним, что Достоевский задумывал и писал «Бесов», величайший в истории политический роман, как своего рода пропагандистское сочинение – это был полемический выпад против его политических оппонентов, русских западников и либералов; однако сегодня для нас важнее всего в этой книге исследование глубин человеческой души. Можно сказать, что контекст, в котором сочинялся роман, имеет столь же малое значение, как и то, где, в какой очереди его читают; важно только одно – что говорит нам текст. Желание погрузиться в текст, не обращая внимания на обстоятельства его сочинения, я могу сравнить с желанием посетителя музея остаться один на один с вневременной красотой картины, не обращая внимания на то, что государство или какая-нибудь коммерческая компания используют этот музей для своей пропаганды. (У Томаса Бернхарда[22] есть роман «Старые мастера», в котором автор тонко играет с этим желанием.) Но поскольку романы обретают свое завершение только с помощью воображения читателя, говорить о «вневременной» красоте бессмысленно. Глядя на картину, мы сразу же схватываем общую композицию; в случае же с романом, для того чтобы увидеть его композицию и «вневременную красоту», нужно потратить много времени, пройти через весь лес, воссоздавая в своем воображении каждое дерево. Не зная намерений автора, не имея представления о культуре, в которой он жил, о проблемах, с которыми он сталкивался, и о том, к какому читателю изначально обращался, мы не способны нарисовать деревья, то есть превратить слова в визуальные образы. Роману – такому, каким мы знаем его сегодня, открытому в середине XIX века Бальзаком, Стендалем, Диккенсом, – всего полторы сотни лет. Я нисколько не сомневаюсь, что эти великие писатели всегда будут жить в сердце народов, говорящих по-французски и по-английски, как своего рода бессмертный символ величия языка, однако я совсем не уверен, что через полторы сотни лет их будут читать с таким же наслаждением, как я.

Для завершения и «осуществления» романа намерения читателя не менее важны, чем намерения автора. Скажу несколько слов о себе как о читателе. Подобно Айше и многим другим, мне тоже нравится читать романы, которые больше никто не читает, и полагать себя первооткрывателем непонятого и несчастного автора. Как это прекрасно – читать самый непонятый фрагмент непонятого романа! В такие моменты я горжусь тем, что отождествляю себя с героем, и мне кажется, что автор сам шепотом читает роман, склонившись к моему уху. Высшая точка такого тщеславия – чувство, что ты сам этот роман и сочинил. Один такой читатель Пруста описан в моей «Черной книге», в главе «Истории о любви, рассказанные снежной ночью». (Добавлю, что я люблю бывать в музеях, в которые никто не ходит; мне кажется, в точности как Кемалю из «Музея Невинности», что в пустых музейных залах, где дремлют смотрители и поскрипывают паркетные половицы, есть своя поэзия Времени и Места.) Поскольку у нас возникает чувство, что чтение никому не известного романа – благодеяние для его автора, мы начинаем читать еще усерднее, сильнее напрягая воображение. Главная сложность в понимании романа заключается не в выявлении намерений писателя и читателя, а в том, чтобы правильно соотнести эту информацию с тем, что хочет донести до нас сам текст. Не будем забывать, что автор пишет, пытаясь представить, как воспримет его текст читатель, а тот читает, предполагая, что автор писал, пытаясь представить, как он воспримет текст. Кроме того, писатель догадывается, что у читателя возникнет ощущение, будто он сам написал роман или будто автор не понят и несчастен, и пишет, сообразуясь с этой догадкой. Возможно, я выдаю слишком много профессиональных секретов, как бы меня не выгнали из гильдии!

Одни писатели полны решимости даже не начинать эту не то реальную, не то воображаемую шахматную партию с читателем, другие же непременно доводят ее до конца. Одни хотят воздвигнуть монумент в душах читателей (Борхес в одном из ранних эссе сравнивает «Улисса» с собором), другие, как Пруст, хотят, чтобы у читателей в голове оживали созданные им образы. Одни гордятся тем, что понимают людей, другие – тем, что никто не может понять их самих. Все эти противоречивые намерения и побуждения соответствуют природе нашего жанра. Сочиняя роман, мы, с одной стороны, стараемся понять других (отождествить себя с ними), а с другой – искусно и аккуратно замаскировать центр романа (его глубинный смысл, общий вид на лес со стороны) и в то же время намекнуть, где его следует искать. Великое противоречие, лежащее в самом сердце искусства романа, состоит в том, что писатель, видя мир глазами других людей, при этом пытается рассказать, как видит его он сам.

3. ПОЛИТИКА

В наше время разговоры о музеях часто сворачивают на политику. Куда более редкий случай, в особенности на Западе, – появление политики в романе (которое Стендаль в «Красном и черном» сравнивает с выстрелом посреди концерта) или обсуждение романов в политическом контексте. Возможно, искусство романа за полторы сотни лет вышло из детского возраста и повзрослело, а музейное дело все еще переживает переходный возраст. Меня это не расстраивает. Политический роман – ограниченный жанр, ведь в конечном итоге суть политики, как мне кажется, – в стойком нежелании понимать тех, кто не похож на нас, суть же искусства романа – понимание. Но границ для политики в романе не существует, потому что она возникает в нем всякий раз, когда писатель пытается понять тех, кто не похож на него, принадлежит к другой религии, полу, культуре, классу, национальности. Самый политический роман – тот, что написан без всяких политических целей, но представляет собой искреннюю (и безнадежную) попытку увидеть все и понять всех, создать самое всеобъемлющее целое. У такого романа – самый глубокий центр.

Мы идем в музей на выставку, а потом в конце недели читаем в газете статью художественного критика, который вопрошает: почему куратор выбрал эту картину, а не другую? Почему пренебрегли тем-то и тем-то? У музеев и романов есть общая, сближающая их беда – проблема репрезентации и ее политические последствия. Применительно к романам эта проблема более очевидна в незападных странах, где больше нищеты и меньше любителей литературы.

Приступлю к этой теме с обратного примера (и заодно поделюсь одним своим предрассудком). Американские писатели, по сравнению со своими коллегами из других стран мира, менее склонны задумываться о том, кого они представляют, и, как следствие, в большинстве своем, зачем, для чего и для кого они пишут; воспринимая разнообразие и подготовленность литературной среды как нечто само собой разумеющееся, они пишут словно бы без всяких усилий. Я, надо сказать, завидую этому душевному спокойствию американских писателей, пусть и не так сильно, как Шиллер завидовал Гёте. Предрассудок же мой таков: причина этого душевного спокойствия, этой наивности заключается в том, что американские писатели и читатели словно бы чувствуют себя принадлежащими к одному классу и одной общине, и писатели пишут не для того, чтобы кого-то представлять, а просто для собственного удовольствия.

В не столь богатых и не принадлежащих к западному миру странах, в том числе и в Турции, вопрос о репрезентации в литературе (о том, кого и как представлять) становится сущим кошмаром. Очевидная причина этого заключается в том, что большинство писателей в таких странах происходит из привилегированных классов. Усугубляет ситуацию то, что в плане культуры они принадлежат к совершенно иному миру, чем большинство их сограждан, пишут в западном жанре, именуемом романом, и читателей у них немного. Поэтому в том, что касается восприятия и понимания их творчества, писатели демонстрируют острую чувствительность, отличающуюся от необходимой всякому автору гордости. Проявляться это может в разных формах, и за тридцать пять лет своей литературной карьеры в Турции я наблюдал их все – от надменного высокомерия до крайнего самоуничижения. Я уверен, что Турция не уникальна в этом плане и что от этой неизбежной душевной раны страдают писатели всех незападных стран, где любителей литературы сравнительно мало.

Одни мои собратья по перу демонстративно презирают читателя (которого и так не видно и не слышно) и гордятся тем, что их романы не читают. Этим писателям, укрывающимся, как щитом, заповедями модернистской литературы, лучше удается не отождествлять себя с другими людьми, а выражать свой собственный взгляд на мир. Националисты, ярые патриоты и морализаторы любят давать им отпор, заявляя, что выдумки подобных авторов чужды родной культуре.

Другим же писателям чрезвычайно важно быть частью своего народа. Желание понравиться и одновременно тяга к обличению общественных пороков – вот что подпитывает их творческую энергию, побуждает их все-все подмечать и описывать. Стендаль сравнил роман с «зеркалом, с которым идешь по большой дороге» – так вот, таким писателям лучше всего удается роль этого зеркала.

Конечно, я сильно упростил картину, чтобы дать о ней общее представление; на самом деле все сложнее и запутаннее. Чтобы показать, как все непросто, приведу пример из собственной жизни.

Собирая материал для «Снега», с виду самого политического моего романа, я много раз ездил в город Карс на северо-востоке Турции. Тамошние мои знакомые, люди добросердечные, понимая, что я что-нибудь о них напишу, каждый раз охотно и искренне отвечали на все мои вопросы. Говорили они по большей части о бедности, коррупции, мошенничествах, взятках и убожестве местной жизни. Называли имена виновных в том-то и том-то, просили, чтобы я не боялся писать все начистоту. После того, как мои карсские друзья целую неделю рассказывали ужасные истории о своем городе и своей жизни прямо в мой микрофон, они шли провожать меня на автовокзал и каждый раз, прощаясь, чуть ли не хором говорили: «Орхан-бей, пожалуйста, не пишите о нас, то есть о Карсе, ничего плохого, ладно?» Затем они с улыбками, в которых не было и следа сарказма, отправляли меня в путь, и я, сидя в автобусе, погружался в недоуменные размышления, как всякий писатель, в котором борются два желания: писать правду и быть всеми любимым.

Я чувствовал, что выход из этого противоречия заключается в том, чтобы развить в себе ту наивность, которую Шиллер находил в Гёте, или которую (возможно, ошибочно) я приписываю американским и вообще западным писателям. Однако я знал, как сложно это сделать, когда живешь среди людей, одолеваемых таким количеством невзгод, что этот горький опыт даже стал частью национальной идентичности и предметом гордости. Было понятно, что ради собственного удовольствия я о Карсе рассказывать не смогу. Теперь, много лет спустя, мне иногда кажется, что как раз потому, что я не могу писать романы исключительно для собственного удовольствия, я и взялся – именно для собственного удовольствия – создавать музей.

Центр

Центр романа – некое содержательное мнение или догадка о жизни, скрытая в глубине загадочная точка, реальная или воображаемая. Мы пишем романы, чтобы читатель догадывался о существовании центра и стремился его отыскать, и знаем, что так оно и происходит. Однако в самом начале, когда замысел романа только рождается, мы можем и не отдавать себе отчета в том, что центр – самое важное в нем. Иногда нам кажется более интересным какой-нибудь реальный случай, о котором нам хочется рассказать, или вынесенный из жизненного опыта урок. Порой личные пристрастия, желание поведать о собственной жизни так, словно это выдуманная история, или же намерение выступить представителем других людей или общественных групп кажутся нам настолько важнее с нравственной или эстетической точки зрения, что мы даже знать не хотим о том, что пишем ради какого-то центра. Жестокость, внутренняя красота, увлекательность или необычность описываемых событий могут даже заставить нас на время забыть о том, что у нашего романа есть центр. Одни писатели время от времени, а другие – почти всегда увлеченно движутся от одного эпизода к другому, от одних наблюдений, предметов и образов – к другим, не очень-то задумываясь о скрытом центре своего романа. Для некоторых из нас написать роман – все равно что пройти из конца в конец весь лес, обращая внимание на каждое дерево и тщательно его описывая. Ведь наша цель, казалось бы, и заключается в том, чтобы пройти через лес, то есть рассказать историю?

Однако, как бы нас ни очаровывали составляющие ландшафт отдельные деревья, дома и реки, как бы ни завораживали своей таинственной и странной красотой скалы и пропасти, мы все же знаем (или некое беспокойство тихо нам подсказывает), что ландшафт – нечто большее, чем просто совокупность деревьев и всего прочего, что он наделен более глубоким и загадочным смыслом.

То же самое и с читателями. Читатель романа знает, что каждое дерево в обширном лесу, каждый персонаж, с которым сводит его сюжет, все вещи, события, истории, сведения, скачки во времени, воспоминания и описания помещены автором в текст для того, чтобы указывать на стоящий за ними глубокий смысл, на скрытый центр. Вполне может оказаться, что автор взял какую-нибудь историю или подробность из собственной жизни, потому что просто очень хотел о ней рассказать, или же придумал ее, а в роман включил, очарованный красотой вымысла, и ни по какой другой причине. Однако читатель знает, что все эти фрагменты, производящие впечатление своей красотой или подлинностью, наверняка были вставлены в текст, чтобы указывать на скрытый центр, – и не перестает этот центр искать.

Для писателей центр романа – это поначалу чувство, мысль, знание и т. п., которые подталкивают его писать. Однако им известно, что в ходе работы над романом это побуждение будет видоизменяться. В большинстве случаев центр возникает как раз в ходе работы. Многие писатели изначально рассматривают центр как тему, как предмет, о котором они собираются рассказывать, вокруг которого планируют строить сюжет, и понимают, что глубинный смысл будет возникать по мере написания романа, тогда-то они его и распознают. Роман развивается, вот прорисованы уже не только отдельные деревья, но и сплетение ветвей, и листья; на этом этапе и у автора, и у читателя представление о скрытом центре начинает меняться. Читать роман – значит, увлеченно рассматривая лежащие на поверхности детали, одновременно искать его глубинный, истинный центр, то, о чем он на самом деле. Иногда поиск истинного смысла становится для читателя важнее увлекательных подробностей.

Для примера обратимся к размышлениям Борхеса о романе Германа Мелвилла «Моби Дик». «Поначалу, – пишет Борхес в предисловии к одной из других книг автора, – читатель может подумать, будто главная тема романа – тяжелая жизнь китобоев». И правда, первые главы «Моби Дика» переполнены подробными описаниями охоты на китов и моряцкого быта, словно перед нами производственный роман или даже газетный репортаж. Затем, продолжает Борхес, нам кажется, что главная тема – безумие капитана Ахава, желающего во что бы то ни стало убить белого кита. И действительно, середина «Моби Дика» похожа на психологический роман, автор которого сосредоточен на описании и изучении характера главного героя, сильного человека, преисполненного ярости. Но Борхес напоминает нам, что на самом деле у романа Мелвилла совершенно иная главная тема: «Страница за страницей история разрастается, пока не достигает космических масштабов».

Такая несхожесть сюжета и центра романа – признак того, что мы имеем дело с произведением блестящим с точки зрения формы и глубоким по содержанию. «Моби Дик» – один из тех редких и драгоценных шедевров, знакомясь с которыми постоянно ощущаешь присутствие центра и ищешь его. Читая великие романы, мы все время задаемся вопросом, что же представляет собой центр, и раз за разом меняем мнение на этот счет. Первая причина этого – богатство пейзажа и разнообразие набора действующих лиц, а вторая заключается в том, что даже у самых великих, все просчитывающих и продумывающих писателей представление о центре романа складывается уже в процессе работы над ним.

Собственная жизнь и воображение дают писателю богатый материал, который он изучает и развивает, с которым хочет активно взаимодействовать. Воззрения писателя на ту или иную проблему (то есть тот самый центр, о котором я говорю) проявляются посредством множащихся по мере развития романа деталей, формальных особенностей, персонажей. Как вы помните, я не разделяю идею Э. М. Форстера о том, что в ходе работы над романом персонажи берут бразды правления в свои руки и сами определяют развитие сюжета. Но если так уж нужно верить в некую мистическую особенность нашего жанра, то уместнее полагать, что власть над романом захватывает его центр. Если опытный (сентиментальный) читатель не забывает искать центр, то опытный писатель помнит о том, что центр этот постепенно возникает по мере написания романа, а его выявление и формирование – самая сложная и увлекательная часть писательской работы.

Начав писать роман и размышляя о его центре, писатель вскоре ощущает, что у того, что он пишет, может оказаться совсем иной смысл, нежели он задумывал изначально. Разнообразных примеров тому множество. Вот, скажем, Достоевский в августе 1870 года, то есть через год после появления замысла романа «Бесы» и начала работы над ним, пережив несколько эпилептических припадков, пишет своей племяннице Софье Ивановой: «…Я вдруг разом увидал, в чем у меня хромало и в чем у меня ошибка, при этом сам собою, по вдохновению, представился в полной стройности новый план романа. Все надо было изменить радикально; не думая нимало, я перечеркнул все написанное (листов до 15 вообще говоря) и принялся вновь с 1-й страницы. Вся работа всего года уничтожена».

Джозеф Франк, автор биографии Достоевского (одной из лучших писательских биографий вообще), в ее четвертом томе, имеющем заглавие «Чудесные годы» (в период с 1865-го по 1871-й из-под пера Федора Михайловича вышли «Преступление и наказание», «Идиот» и «Бесы», а также «Игрок» и «Вечный муж»), предупреждает читателей, что в этом письме великий писатель, как всегда, преувеличивает. Да, Достоевский действительно внес в план романа изменения, которые превратят историю, разыгранную одномерными картонными персонажами, в один из самых блестящих политических романов в истории литературы, но из написанных за предыдущий год двухсот сорока страниц ему пришлось написать заново всего сорок. Тема и большая часть написанного остались в неприкосновенности. Что же изменилось? Да только одно: центр романа!

Этот центр, который мы, писатели, ощущаем каким-то шестым чувством, настолько важен, что стоит его поменять, как нам сразу начинает казаться, что изменилась каждая страница и каждое предложение, а сам роман приобрел совершенно новый смысл. Центр романа – это словно неведомо откуда идущий свет, освещающий лес со всеми его деревьями и тропками, пройденный путь и опушку, к которой мы направляемся, ощетинившийся шипами кустарник и самые мрачные, труднодоступные чащобы. Только чувствуя его присутствие, можем мы продвигаться вперед даже во тьме, надеясь вскоре узреть его свет, в котором только и можно разглядеть весь лес и который один придает смысл пути. Когда мы пишем или читаем роман, то все взятые из реальной жизни или созданные силой воображения темы, истории, персонажи и наш собственный внутренний мир сливаются в единое целое в этом свете, в этом центре. Новый смысл обретает каждый уголок романа, озаренный этим светом, а его источник в нашей голове постоянно меняет расположение. В предисловии к автобиографической книге «В поисках центра» Найпол[23] рассказывает, как его повествование увязло в песках, поскольку у него не было центра.

Но если центр есть, не обязательно точно понимать, где он находится. Напротив, для нас, читателей, это правильное и желаемое свойство романа. Если центр очевиден, если свет слишком ярок, смысл романа сразу становится ясен и удовольствие от чтения сменяется скукой. Читая стандартный жанровый роман – фантастический, детективный, любовный, – мы не задаемся вопросом о настоящей теме, как Борхес над «Моби Диком». Центр такого романа точно такой же, как в других подобных книгах, которые мы уже читали, – меняются только приключения, антураж и персонажи. Читая жанровые романы, за исключением произведений нескольких подлинных творцов (в фантастике это, скажем, Станислав Лем и Филип К. Дик, в психологическом триллере – Патриция Хайсмит), мы совершенно не ощущаем напряжения и любопытства, связанных с поисками центра. Возможно, по этой причине авторы этих романов на каждой второй странице добавляют саспенса и интриги. При этом, читая подобную литературу, мы чувствуем себя спокойно и уютно, как дома, поскольку не тревожим себя экзистенциальными вопросами о смысле жизни. Более того, мы и читаем ее именно для того, чтобы ощутить уверенность и спокойствие – как дома, где мы твердо знаем, где что лежит. Что же до «серьезных» романов, то нужду в этих советчиках, открывающих нам смысл жизни, мы испытываем по той причине, что не можем чувствовать себя в этом мире как дома. Связи современного человека с миром, в котором он живет, сильно повреждены (в этом смысле он перестал быть наивным и стал сентиментальным); утверждать, что он читает роман, чтобы почувствовать себя в нем как дома – значит, подобно Шиллеру, находить общее между состоянием души и литературным жанром. В молодости, в годы душевной неудовлетворенности, я сильнее, чем сейчас, ощущал потребность в серьезной литературе, а также в философии и религии. Уверен, что никогда не забуду романы, которые читал тогда, отчаянно, как будто это был вопрос жизни и смерти, пытаясь найти центр. То, чему я научился у Толстого, Стендаля, Пруста, Манна, Достоевского и Вулф, помогло мне создать самого себя, сформировать свои нравственные принципы и взгляды на мир.

Некоторые писатели, зная, что центр романа постепенно появляется в процессе работы, не составляют заранее никакого плана. Уже потом, когда центр обретает очертания, они решают, что следует сократить, а чему уделить больше места, какой персонаж вышел плоским, а кого лучше вовсе убрать. Другие авторы сразу определяют, каким должен быть центр романа, и стараются ни на шаг не отступать от задуманного. Второй путь сложнее, особенно в самом начале работы. Толстой вложил огромный труд в изменение и переписывание фрагментов и целых глав «Войны и мира». Но поразительнее всего то, что центр романа за четыре года так и не изменился. В конец эпопеи Толстой помещает такое пространное рассуждение о роли личности в истории, что сразу становится понятно: автор хотел, чтобы читатель поверил, что тут-то и следует искать главную идею, цель, центр всего произведения. Но для нас, тех, кто читает Толстого сегодня, главное в «Войне и мире» другое: невероятные внимание и сочувствие, с которыми автор описывает повседневную жизнь героев во всех ее подробностях, и ясный, открытый, острый взгляд, видящий все их судьбы как единое целое. Когда книга заканчивается, в памяти читателя остаются не рассуждения о смысле истории, а ощущение хрупкости человеческого бытия и огромности мира, в котором мы ищем свое место. Ну и конечно, мы не забудем того удовольствия, с которым наблюдали, как страница за страницей высвечивается центр романа. Читательское удовольствие в этом смысле не менее важно, чем намерения автора.

Попытка описать центр романа, меняющийся в зависимости то от намерений автора, то от заложенного в текст намека, то от вкусов читателя или времени прочтения, может показаться такой же безнадежной и бесполезной, как потуги найти центр мира и смысл жизни; но я все же попробую. То, что я называю центром романа, – это глубокое знание о жизни, которому в конечном итоге учит нас (или на которое только намекает) книга. Повторю: роман интересен нам в той степени, в какой предлагает наблюдения, мнения, мысли о жизни. Если бы писатель мог словесно (и упростив) выразить все это за пределами романа, то, скорее всего, он так бы и сделал, и нам не надо было бы читать его книгу. Невозможность легко объяснить в романе, что собой представляет его центр, должна напомнить нам о том, что роман, как и жизнь, – сложное, но при этом с трудом разложимое на составные части явление, чей смысл не так-то просто найти. Но подобно тому, как современный секуляризованный человек не может не задаваться вопросом о смысле своей жизни, хотя в глубине души сознает тщету подобных вопросов, так и читатель неизбежно размышляет о центре романа, который держит в руках, а значит – и о центре собственной жизни и центре мира. Если мы читаем «серьезный» роман, центр которого не очевиден, то одна из основных наших потребностей – размышления о том, что представляет собой его центр и насколько он близок нашим взглядам на жизнь.

Иногда, как в «Войне и мире», центр заключается в красоте и ясности деталей и панораме как таковой, иногда же, как в «Улиссе», он имеет непосредственное отношение к формальным особенностям и техническим приемам. В «Улиссе» центр не связан с сюжетом, с повествованием и даже с самой темой; его создают увлеченное выявление механизмов работы человеческого разума и сопряженное с этим процессом описание некоторых аспектов жизни, на которые прежде вовсе не принято было обращать внимание. Но после того, как писатель масштаба Джойса однажды поместил в сердце романа технический прием и результаты его применения, такой подход уже не будет оказывать на читателя столь же сильное воздействие. Скажем, Фолкнер многому научился у Джойса, но самая сильная сторона его лучших романов «Шум и ярость» и «Когда я умирала» – это уже не наблюдение за работой разума героев изнутри; впечатление на нас производит то, как сочетаются друг с другом внутренние монологи героев, являя нам новую картину мира и жизни. (А приему смены рассказчика и скачка́м во времени Фолкнер научился у Джозефа Конрада.) Читая «Волны» Вирджинии Вулф, мы опять-таки восхищаемся композицией. А в ее же «Миссис Дэллоуэй» показано, как наши незначительные обычные мысли и сильные чувства – раскаяние и гордость – каждую минуту и каждую секунду сплетаются друг с другом и с окружающими нас вещами. Но первым писателем, фанатически увлеченным идеей выстраивать роман, отталкиваясь от ограниченного поля зрения его героя, был Генри Джеймс. В письме от 25 июля 1899 года он утверждал, что существует «пять миллионов» способов рассказывать историю, и каждый из них оправдан, если в этой истории есть центр.

Рассказывая об этой цепочке взаимовлияний, мне хотелось бы напомнить, что формальные особенности и технические приемы тоже могут указывать на то важное и оригинальное, что роман говорит о жизни: ведь каждый новый способ рассказать историю (или построить роман) – это новое окно, из которого можно взглянуть на жизнь.

Став писателем, я не переставал читать романы других авторов, надеясь, хотя надежда порой сменялась унынием, что книга поможет мне найти именно такое окно, которое я искал в тот или иной момент своей жизни. С каждым окошком, из которого мне хотелось бы смотреть на мир, всегда была связана какая-нибудь придуманная мной небольшая личная история.

Вот одна из таких историй, которая должна мне помочь объяснить свою идею центра. Не так давно я упоминал Фолкнера. (Джон Апдайк однажды написал, что не может понять, почему Фолкнер так сильно повлиял на всех писателей Третьего мира.) Его роман «Дикие пальмы» на самом деле состоит из двух независимых частей с разными сюжетными линиями. Одна так и называется – «Дикие пальмы», а другая – «Старик». Сам автор говорил в одном интервью, что соединил эти две части под одной обложкой по наитию. Причем он не стал переплетать две истории, а просто перетасовал относящиеся к ним главы, как колоду карт. Правда, идут они в строгой последовательности: сначала глава про двух влюбленных, Гарри и Шарлотту, и превратности их любви, потом – глава из части «Старик», про заключенного, унесенного на лодке наводнением и пытающегося вернуться обратно в тюрьму. Две эти истории в романе так и не соединяются. (Более того, «Старика» иногда публикуют в виде отдельной книги.) Однако поскольку вместе они составляют один роман, мы, читатели, сопоставляем их друг с другом и ищем между ними нечто общее – да-да, ищем центр. Получается, что, читая, скажем, «Старика» как отдельную книгу, мы находим в нем один смысл, а читая его как часть романа «Дикие пальмы» – другой; вот еще одно доказательство того, что роман становится романом благодаря наличию центра. Разница между сказками «Тысяча и одной ночи» и шедевром Пруста «В поисках утраченного времени» заключается в том, что у последнего есть центр, про существование которого мы, читатели, очень хорошо знаем, и потому, читая его отдельные части, которые (как и в случае с «Тысячью и одной ночью») иногда публикуются отдельно (например, «По направлению к Свану»), неустанно ищем их общий центр.

Изучая становление романа как жанра, историки литературы и литературные критики уделяли большое внимание понятиям художественного вымысла, литературного героя и рассказчика, увлеченно прослеживали развитие концепций времени и репрезентации, но идею центра романа обходили стороной. Одной из причин этого было то, что в романе XIX века центр еще не с полной очевидностью проявился в качестве силы, вдыхающей в него жизнь и связывающей его фрагменты воедино; в то время еще не ощущалось нужды в реальном или воображаемом узловом пункте, связывающем разрозненные истории. Объединяющим элементом в романе XIX века могла быть эпидемия или стихийное бедствие (как в «Обрученных» Алессандро Мандзони)[24], или война (как у Толстого в «Войне и мире»), или литературный герой, дающий роману свое имя. Читая Эжена Сю или Виктора Гюго, мы понимаем, что городские улицы, человеческие судьбы и фрагменты пейзажа в большинстве случаев связаны друг с другом случайностями. Удивительно, что литературные критики не ощутили интереса к понятию центра и позже, когда фрагменты того, что я называю пейзажем романа, стали отделять друг от друга более решительно и четко, и тем более в последние полвека, когда в искусстве романа в полной мере проявились тенденции к использованию таких технических приемов, как дисперсия, фрагментация и монтаж в духе Фолкнера. Еще одной причиной такой нерешительности, должно быть, является распространенность деконструктивистского подхода, приверженцы которого с сомнением смотрят на бинарные оппозиции (внутреннее и внешнее, видимость и сущность, разум и материя, добро и зло) в художественном тексте.

«Дикие пальмы» были переведены Борхесом на испанский, и этот перевод повлиял на целое поколение латиноамериканских писателей, в которое входили, например, Габриэль Гарсиа Маркес и Марио Варгас Льоса. Напомню вам названия самых ярких, несколько дадаистских произведений, которые, следуя традиции, заложенной «Дикими пальмами», превращают процесс чтения романа в поиск его центра: Владимир Набоков «Бледный огонь» (1962), Хулио Кортасар «Игра в классики» (1963), Гильермо Кабрера Инфанте «Три тоскливых тигра» (1967), В. С. Найпол «В свободном государстве» (1971), Итало Кальвино «Незримые города» (1973) и «Если однажды зимней ночью путник» (1979), Марио Варгас Льоса «Тетушка Хулия и писака» (1977), Жорж Перек «Жизнь, способ употребления» (1978), Милан Кундера «Невыносимая легкость бытия» (1984), Джулиан Барнс «История мира в 10^1/2 главах» (1989)… Эти романы, каждый из которых сразу же после публикации вызвал большой интерес и был переведен на многие языки, напомнили читателям моего поколения и некоторым будущим писателям о том, что было известно со времен Рабле и Стерна: в роман можно включать все, что угодно, – списки, сценарии мелодраматических радиопостановок, малопонятные стихи и их критический разбор, перемешанные друг с другом отрывки разных романов, исторические и научные эссе, философские трактаты, статьи из энциклопедии, бесчисленные отступления от темы и вообще все-все, что может прийти в голову. Теперь мы стали читать уже не для того, чтобы понимать конфликтующего с окружающей действительностью героя или наблюдать за тем, как перипетии сюжета высвечивают его характер, а в поисках пищи для размышлений непосредственно о самой жизни, о том, как она устроена. Концепция полифонии, выдвинутая Михаилом Бахтиным, возрождение интереса к Рабле, Стерну, Дидро и философскому роману XVIII века – все это тоже способствовало тем большим изменениям, которые претерпел ландшафт романа. Читая каждую из перечисленных выше книг и разыскивая в них центр, как Борхес в «Моби Дике», я понимал, что главная их тема – это отступление от темы, как в «Тристраме Шенди» того же Стерна.

Мнение, которое один из героев моей «Черной книги» высказывает относительно газетных колонок, справедливо, как мне кажется, и применительно к романам: искусство романиста заключается в том, чтобы говорить о важных вещах так, как будто они не важны, а о не важных – так, словно они важны. Читателю романа, написанного в полном соответствии с этим принципом, приходится искать или воображать себе центр в каждом абзаце и в каждом предложении, чтобы понять, что имеет значение, а что – нет. Если писатель не наивен, а сентиментален (в шиллеровском смысле), то есть обращает осознанное внимание на приемы, к которым прибегает, то он понимает и то, что читатель будет стараться найти центр романа, размышляя в том числе над его формальными особенностями. Мне кажется, что вершина творческого успеха писателя – создание романа, сама форма коего будет загадкой, которую нужно разгадать, чтобы увидеть, где находится центр; читая такой роман, это поймет даже самый наивный читатель. В «серьезном» романе загадка заключается не в том, кто убийца, а в том, какова же, в конце концов, главная тема – вспомним слова Борхеса о «Моби Дике». В романе, достигшем такого высокого литературного уровня, самый большой интерес вызывает не тема, а форма. В полемической статье «Роман как представление», написанной в семидесятые годы, то есть примерно тогда же, когда и упомянутые выше две его книги, Итало Кальвино предвидел, чем это обернется. Рассуждая об изменениях, через которые проходило искусство романа в тот период, он пишет: «В романе, или в том жанре, который занял место романа в экспериментальной литературе, первое правило – не опираться на историю (или мир) за пределами собственных страниц; читатель наблюдает только за тем, как создается сам роман и его мир». Это значит, что читатель, пребывая внутри ландшафта и не видя его целиком за отдельными деревьями, представляет его себе в виде формы романа и ищет центр, исходя из этого представления.

Лучший пример писателя, заглушившего в себе все наивное и ставшего, в шиллеровском понимании, полностью сентиментальным, – это писатель, старающийся воспринимать собственный роман так, как воспринимает его читатель. Это все равно что разглядывать собственную картину, то подходя поближе, то отступая на несколько шагов, как писал Гораций. Однако делать это автору надо так, словно на картину смотрит кто-то другой; в этом случае он вспомнит, что и центр тоже создал он сам. Писать роман – значит создавать центр, который не можешь найти в мире, в окружающей действительности, и прятать его внутри ландшафта, играя со своим читателем во что-то вроде воображаемых шахмат. Читать роман – значит делать то же самое, но в обратной последовательности. Единственное, что объединяет автора и читателя, это текст – своего рода увлекательная шахматная доска. Каждый читатель визуализирует текст по-своему и ищет центр там, где ему хочется.

И все же мы знаем, что играем не наугад. Родители, школа, религия, легенды и предания, все картины, которые мы видели, все книги (хорошие и не очень), которые читали, и даже детские журналы с головоломками («помогите кролику найти свою норку в центре лабиринта») научили нас, во-первых, что у всего есть центр, а во-вторых, где и как его искать. Сочинение и чтение романа – действия, предпринимаемые в соответствии с этим знанием и вопреки ему.

Читая романы и наблюдая мир глазами конфликтующих друг с другом героев, я понял, что какого-то одного центра не существует. Картезианский мир, в котором разум и материя, человек и ландшафт, логика и воображение отделены друг от друга, не может быть миром романа; это мир, где властвует одна сила, желающая все контролировать, – например, современное централизованное национальное государство. Читать роман – значит не столько критически оценивать ландшафт с помощью логики, сколько прежде всего чувствовать каждый его уголок, каждый цвет, каждого обитателя. Читая роман, мы прикладываем усилия не к тому, чтобы логически разбирать текст и выносить о нем общее суждение, но к тому, чтобы создать в своем воображении его подробный и четкий визуальный образ, найти свое место на этой картине и всей душой с оптимизмом открыться ее восприятию; надежда отыскать центр способствует этому, а значит, помогает нам быстрее проникнуть внутрь романа.

Я не просто так говорю о надежде и оптимизме: чтение романа сопряжено с попыткой поверить, что у мира есть центр, а тут без надежды и оптимизма никуда. Серьезные великие романы, такие как «Анна Каренина» или «В поисках утраченного времени», совершенно необходимы нам потому, что вселяют в нас радостную надежду, что у мира есть центр и смысл. И пока мы переворачиваем страницу за страницей, счастье, которое дарит нам эта надежда (она же иллюзия), остается с нами. (В «Волшебной горе» это знание о жизни вызывает любопытство не меньшее, чем пропавший бриллиант в детективном романе.) Дочитав роман, мы хотим перечитать его не потому, что поняли, где центр, а чтобы еще раз почувствовать себя оптимистом. Мы стараемся поставить себя на место то одного, то другого персонажа и понять, в чем они правы, прикладываем усилия для превращения слов в визуальные образы и совершаем в уме еще множество операций, требующих скорости и внимания, – и в результате у нас возникает ощущение, что в романе нет какого-то одного центра. Однако это знание не достигается простыми умозаключениями, а переживается как опыт – опыт чтения романа. Для современного секуляризованного человека чтение серьезных романов – способ увидеть в мире смысл. Догадавшись об этом, мы понимаем, что не только у мира, но и у нашего разума центр не один.

Именно об этом свидетельствует все то множество операций, которые мы выполняем в своей голове, когда читаем роман; об этом говорят наши усилия понять персонажей с разными точками зрения и моральными принципами, а также наша способность, читая, одновременно верить в противоречащие друг другу вещи и даже, не испытывая никакого дискомфорта, придерживаться противоположных убеждений. Чем больше мы читаем серьезных романов, пытаясь найти трудноуловимый центр, тем яснее сознаем как свою способность верить одновременно во многое, так и то, что на самом деле ни у нашего разума, ни у мира нет центра. Возникает дилемма: для того, чтобы понимать мир и все, что в нем есть, нам нужен центр, и в то же время нам хочется противостоять силе этого центра, его подавляющей логике. Политический аспект есть как в желании понимать, так и в тяге к сопротивлению центру. По-настоящему разрешить эту дилемму может только роман, обеспечивающий уникальный баланс ясности и двусмысленности, контроля и свободы интерпретации, композиции и фрагментации. К таким романам нельзя отнести, например, ни «Убийство в Восточном экспрессе» Агаты Кристи, ни «Поминки по Финнегану» Джеймса Джойса, поскольку в первом центр слишком очевиден, а во втором такому читателю, как я, пытаться отыскать его практически безнадежно. Кому, когда, как и о чем говорит роман – все это меняется со временем. Как и центр романа.

Не так давно я упомянул, как взволновало Достоевского возникновение нового центра у «Бесов». Это чувство знакомо всем писателям: в ходе работы над романом нас вдруг осеняет новая идея о том, на что он должен намекать, что будет означать по завершении. Тогда мы начинаем заново проверять и оценивать в свете нового центра все уже написанное. Для меня писать роман – значит добавлять новые ситуации, сцены и детали, находить новых персонажей, ставить себя на их место, придумывать им голоса, вставлять одни фрагменты и выбрасывать другие, сочинять много такого, что и в голову мне не приходило, когда я задумывал свою книгу, – и так, медленно и постепенно, перемещать центр на правильное место. Где-то я читал, что Толстой в одном разговоре дал очень простое правило писательского мастерства: если ваш персонаж слишком плохой, нужно добавить ему немножко хорошего, а если чересчур уж хороший, следует найти в нем что-нибудь плохое. Добавлю от себя в том же наивном духе: если я вижу, что в романе, который я пишу, центр слишком очевиден, я немножко его маскирую, а если он слишком хорошо спрятан, думаю, что надо бы слегка его приоткрыть.

Ведь сила того, что я называю центром, заключена в конечном итоге не в нем самом, а в поиске, которым заняты мы, читатели. Имея дело с романом, в котором все составляющие хорошо сбалансированы, мы, с одной стороны, никогда не бываем полностью уверены в том, что нашли центр, а с другой – не теряем надежды, что сможем это сделать. Центр и смысл романа для каждого читателя свои, и когда мы спорим о них, мы спорим о мировоззрении. Эти точки напряжения привязывают нас к романам, эти вопросы не дают угаснуть нашему любопытству. Продвигаясь по ландшафту романа, особенно если у нас уже есть опыт чтения других хороших серьезных романов, мы понимаем, что лучше всего почувствуем присутствие центра, если будем без всякого дискомфорта верить противоречащим друг другу голосам, мыслям и настроениям и отождествлять себя с их носителями. Усилия в этом направлении оберегают читателей от поспешных моральных суждений о героях и писателе.

Как правило, мы проникаем внутрь романа, подавляя в себе желание выносить моральные суждения. Как тут не вспомнить знаменитое понятие «намеренное подавление недоверия», введенное Кольриджем, чтобы объяснить, как вообще возможно фантастическое в литературе. За два столетия, прошедшие с 1817 года, когда Кольридж опубликовал свою «Литературную биографию», роман, с обретением и усилением того, что я называю центром, оттеснил на периферию поэзию и прочие разновидности литературы, став доминирующим литературным жанром. Писателям-романистам удалось добиться такого успеха, две сотни лет разыскивая это странное и глубокое нечто, центр, в мелочах повседневной жизни, и выстраивая их в новом порядке. В том же месте Кольридж напоминает, что его друг Вордсворт выбрал другой путь, чтобы произвести своей поэзией то же самое впечатление сверхъестественности: «Он поставил целью придать прелесть новизны повседневному и возбудить чувства, аналогичные восприятию сверхъестественного, пробуждая сознание от летаргии обыденности и направляя его на восприятие красоты и чудес мира, лежащего перед нами». Все тридцать пять лет, что я пишу романы, мне всегда думалось, что величайшие писатели, научившие меня этому ремеслу, – Толстой, Достоевский, Пруст, Манн – занимались тем же, что и Вордсворт.

Вовсе не случайно в начале своего романа Толстой показывает нам Анну Каренину, сидящую с книгой в руках у окна, из которого открывается вид, отражающий ее душевное состояние; мне кажется, что это отсылка к главным дилеммам искусства романа. Какую книгу должна была бы держать в руках Анна, чтобы увлеченно читать ее и воссоздавать в своем воображении ее ландшафт? Этого нам никогда не узнать. Но для того, чтобы мы могли проникнуть в ландшафт, созданный Толстым, Анна должна смотреть не в книгу перед собой, а в окно. Так мы, читатели, получаем возможность все увидеть ее глазами. Нам следует сказать Анне спасибо за то, что благодаря ее взгляду мы смогли проникнуть внутрь романа и оказаться в России семидесятых годов XIX века. Ведь благодаря тому, что она не могла читать роман, который держала в руках, мы можем читать роман «Анна Каренина».

Послесловие

Осенью 2008 года Хоми Баба[25] позвонил мне из Кембриджа, штат Массачусетс, и любезно осведомился, не хотел бы я стать нортоновским лектором, то есть прочитать курс лекций на кафедре поэзии имени Чарльза Элиота Нортона[26] в Гарвардском университете. Через десять дней, когда мы встретились в Нью-Йорке, чтобы за обедом обсудить подробности, общая идея этой книги, пусть и не отдельных ее глав, уже сложилась в моей голове. Я знал, с какими чувствами приступаю к работе над ней; знал также, с какой целью я это делаю.

Немного о чувствах. Двумя месяцами ранее я опубликовал в Стамбуле «Музей Невинности» – роман, замысел которого вызревал у меня десять лет и который я писал четыре года. После стольких своих неприятностей, связанных с политикой, я был очень доволен тем, как книгу приняли турецкие читатели. «Музей Невинности» был отчасти похож на мой первый роман «Джевдет-бей и сыновья» – не только тем, что персонажи двух книг принадлежат к одному социальному кругу, но и тем, что я снова обратился к форме традиционного романа, или «романа XIX века». Словно за тридцать пять лет писательской карьеры я совершил большое путешествие, останавливаясь на непохожих друг на друга удивительных станциях, и в конце концов, описав огромный круг, вернулся туда, откуда отправился в путь.

Однако, как все мы знаем, вернуться в исходную точку невозможно. Так что на самом деле моя писательская карьера не описала круг, а сделала первый виток спирали. В голове у меня уже сложилась картина этого длинного литературного путешествия, и мне хотелось поговорить о нем, словно путнику, который вернулся из одного странствия и предвкушает новое.

Теперь о моей цели. Я не собирался писать строгое теоретическое исследование; мне хотелось рассказать о своем личном опыте, о путешествии по миру романа и об остановках на нем, о том, чему меня научил роман в формальном и творческом смысле, о границах этого жанра, о моих попытках противоборства с ним и о том, как сильно я к нему привязан. С другой стороны, лекции, как мне представлялось, не должны были свестись к моим личным воспоминаниям или рассказу о моем развитии как писателя – нет, они должны были стать своего рода эссе, размышлением об искусстве романа. Эта книга – единое целое, включающее в себя все, что я знаю о романе и все самое важное, чему я научился. Как видно из ее размера, она, конечно, не является историей романа как жанра. Чтобы понять искусство романа, я время от времени обращался к его истории, но в первую очередь меня интересовало воздействие, которое оказывают на нас романы, а также вопрос о том, как работают и как пишут их авторы. Мой читательский опыт неотделим от моего опыта как писателя. Для того чтобы понять, что такое роман, нужно читать лучшие, величайшие образцы жанра и, разумеется, пытаться самому написать нечто подобное. Иногда мне кажется, что Ницше был прав, когда сказал, что прежде, чем обсуждать искусство, следует попробовать самому создать произведение искусства.

Мне кажется, что я больше интересуюсь теорией литературы, чем другие писатели, с которыми знаком или дружу. (Этот интерес пригодился, когда я в пятьдесят с лишним лет начал преподавать в Колумбийском университете.) Эта книга, однако, писалась не для того, чтобы обсудить, осудить или оспорить какую-либо теорию; мне просто хотелось рассказать о своем личном опыте.

Мои взгляды на жизнь весьма близки моему нынешнему пониманию романа. Когда я, будучи двадцати двух лет от роду, однажды внезапно заявил своим родным и знакомым, что больше не планирую быть художником, а стану писателем, и принялся усердно трудиться над своим первым романом «Джевдет-бей и сыновья», все (возможно, желая уберечь меня от ужасной судьбы – посвятить всю жизнь литературе в стране, где так мало читателей) твердили мне: «В двадцать два года, Орхан, человек не знает жизни! Подожди, пока станешь постарше и лучше узнаешь людей и мир, тогда и напишешь свою книгу!» (Они думали, что я собираюсь написать только один роман.) Я ужасно злился, когда это слышал, и мне хотелось сказать им всем, что романы пишут не потому, что знают жизнь, а потому, что знакомы с другими романами и с теорией литературы и хотят создавать свои книги – не хуже тех, что уже написаны.

Сегодня, тридцать пять лет спустя, я чувствую, что в чем-то взгляды моих заботливых близких были правильными. Вот уже десять лет, как я пишу, чтобы иметь возможность поделиться тем, что видел в жизни, и своим восприятием мира и города, в котором живу. В этой книге я тоже в первую очередь говорил о своем опыте, а не пересказывал мнения теоретиков литературы, но во многих местах делал это, ссылаясь на чужие, хорошо известные тексты и наблюдения, чтобы получились не мемуары, а рассуждение, следующее определенной логике.

Конечно, мои комментарии не ограничены моими нынешними взглядами на искусство романа. В этих лекциях я изложил не только то, что думал об этом искусстве, когда писал «Музей Невинности», но рассказал обо всем, чему научился, работая над каждым из своих романов.

Моя первая книга «Джевдет-бей и сыновья», которую я начал писать в 1974 году, следует традиции реалистического романа XIX века, «Будденброков» и «Анны Карениной». Затем я стал увлеченно превращать себя в модерниста и экспериментатора. В моем втором романе «Дом тишины» можно обнаружить следы влияния Фолкнера и Вирджинии Вулф, французского «нового романа» и новаторов из Латинской Америки. (В отличие от Набокова, который отрицал влияние каких бы то ни было писателей на свое творчество, я всегда несколько преувеличиваю степень постороннего влияния на себя, потому что верю, что благодаря этому могу говорить более свободно и, как в данном случае, информативно.) Свой, как это было принято раньше говорить, «собственный голос» я нашел, открывшись влиянию таких писателей, как Борхес и Кальвино. Первый пример этому – мой исторический роман «Белая крепость». В книге, которую вы держите в руках, я рассказываю обо всех этих авторах в свете собственного писательского опыта. В «Черной книге», как и в первом моем романе, много автобиографического, но отличается она тем, что, именно работая над ней, я окончательно обрел собственный голос; тогда же, должно быть, я определился с собственным пониманием сюжета, о котором рассказал в одной из этих лекций. А вниманием к вопросам визуализации текста в процессе чтения я обязан роману «Имя мне – Красный». Впрочем, я всегда был писателем, стремящимся задействовать визуальное воображение читателя, и всегда верил (несмотря на яркий обратный пример в лице Достоевского), что роман «работает» благодаря визуализации. «Снег» заставил меня задуматься о политическом аспекте романа, «Музей Невинности» – о вопросах репрезентации социальной реальности. Работая над этим последним на данный момент своим романом, я понял, что, когда писатель приступает к новой книге, ему помогает опыт всех предыдущих его сочинений, и чем их больше, тем существеннее поддержка. Но в то же время он совершенно одинок – так же, как и тогда, когда писал первое предложение своей первой книги.

В октябре 2009 года, когда я приехал в Нью-Йорк встретиться с Хоми Бабой, я размышлял о двух книгах, которые можно было бы взять в качестве примера для своих лекций. Первая – «Аспекты романа» Э. М. Форстера. Эта работа, уже вышедшая, как мне кажется, из моды, сегодня изгнана с кафедр английской литературы и прозябает на курсах креативного письма, где не рассматривают духовные и философские вопросы, а только учат ремеслу. Перечитав «Аспекты романа», я подумал, что хорошо бы восстановить его репутацию. Вторая книга – «Теория романа» венгерского философа и литературного критика Дьёрдя Лукача, написанная еще до того, как он стал марксистом. Это не столько подробная теоретическая работа о романе, сколько философское, даже антропологическое и к тому же удивительно поэтичное эссе, автор которого пытается понять, почему человек испытывает духовную потребность в таком особенном зеркале, как роман. Мне всегда хотелось написать книгу, подобную этой, в которой, говоря о романе, можно было бы поделиться размышлениями обо всем человечестве, в первую очередь современном.

Первым крупным мыслителем, который понял, что, рассказывая о себе, можно, по сути, говорить обо всех, был, конечно, Монтень. С начала ХХ века было сделано много других открытий в области писательской техники, благодаря которым, как мне кажется, мы, авторы, наконец-то поняли, что наша первая задача – отождествить себя со своим героем. Работая над этой книгой, я позаимствовал у Монтеня его оптимистический подход, веря, что если я смогу честно рассказать о своем собственном писательском опыте, о том, что происходит в моей голове, когда я пишу и читаю романы, то тем самым поведаю нечто важное обо всех писателях и об искусстве романа в целом.

Однако я знаю, что мой оптимизм эссеиста не безграничен – точно так же, как есть границы и у способности авторов отождествлять себя с персонажами, да и персонаж, которому писатель придал сходство с самим собой, лишь до определенной степени может представлять все человечество. Рассуждая об искусстве романа, ни Форстер, ни Лукач как-то особо не отмечают, что мнения, которые они высказывают, – это мнения европейских интеллектуалов начала ХХ века. В этом не было нужды, так как в те времена всем было известно, что роман – это явление европейской (западной) культуры. Сегодня же этот жанр усвоили и используют во всем мире. Вопрос о том, почему за последние полтора столетия роман, в какую бы страну ни проник, вытеснял традиционные жанры и занимал господствующую позицию в литературе, и как это связано с проходившим одновременно формированием национальных государств, – неисчерпаемая тема для дискуссий. Так или иначе, сегодня в любом уголке мира подавляющее большинство людей, желающих выразить себя посредством литературы, пишут романы. Два года назад мои шанхайские издатели рассказали мне, что они ежегодно получают от молодых писателей десятки тысяч романов в рукописях и не успевают их все читать. Думаю, что так же обстоят дела и во всем мире. И на Западе, и за его пределами коммуникация с помощью литературы осуществляется в форме романа. Возможно, поэтому современные писатели чувствуют, что способность их историй и героев представлять весь мир и все человечество ограниченна.

Вот и я, рассуждая в этих лекциях о своем писательском опыте, понимал, что лишь до определенной степени рассказываю при этом о других авторах романов. Надеюсь, читатель не будет забывать, что эта книга написана с точки зрения принадлежащего отчасти к западной, отчасти к восточной культуре романиста-самоучки, который решил стать писателем в Турции семидесятых годов, где традиция писать романы и читать книги была еще слаба. (Прочитав все, что было в отцовской библиотеке, я хватался за любую книгу, которую удавалось найти.) Что же касается моих наблюдений о том, как мы с помощью воображения превращаем слова в визуальные образы, я уверен, что они не связаны исключительно с моей любовью к живописи, а отражают самую основополагающую особенность искусства романа.

В двадцать с небольшим, читая статью Шиллера, давшую название этой книге, я всей душой хотел стать наивным писателем. В то время, в семидесятые, самые любимые читателями, самые сильные турецкие авторы писали полуполитические, полупоэтические романы, действие которых происходит в деревне, а я мечтал, можно сказать, о несбыточном – стать наивным писателем, чьи книги рассказывают о том, что происходит в городе, в Стамбуле. С тех пор как я прочитал в Гарварде эти лекции, меня стали часто спрашивать: «Орхан-бей, а вы какой писатель – наивный или сентиментальный?» Отвечу так: для меня идеальный романист – одновременно и сентиментальный, и наивный.

Проведя некоторые изыскания относительно теории сюжета и характера в Батлеровской библиотеке Колумбийского университета, затем я написал большую часть текста этих лекций, опираясь на собственную память, не имея под рукой других источников или книг. В феврале 2009 года, когда из-за экономического кризиса отменили авиарейсы из индийского штата Раджастан, мы с Киран Десаи[27], арендовав машину, отправились в путь по желтой пустыне между Джайсалмером и Джодхпуром. Помню, как в дороге я, перечитав статью Шиллера, явственно представил себе образ будущей книги, которую вы сейчас держите в руках, и обрадовался, словно увидел в раскаленном воздухе яркий мираж. Эту книгу я писал в Гоа, потом в Венеции, где в 2009 году преподавал в университете Ка-Фоскари, потом в Греции, в съемном домике с видом на остров Спеце, потом в Нью-Йорке и Стамбуле, а завершил работу в американском Кембридже, в Уайденеровской библиотеке Гарвардского университета и в переполненном книгами доме Стивена Гринблатта[28]. По сравнению с моими романами лекции писались очень легко – возможно, потому, что я сразу представлял, как буду читать их аудитории. Поэтому у меня без проблем получалось, достав блокнот где-нибудь в аэропорту, в отеле или кафе (скажем, во флоберовском Руане, в кафе «Метрополь», где в тридцатые встречались Сартр и Симона де Бовуар), быстро настраиваться на нужную волну и набрасывать несколько абзацев. Единственная трудность заключалась в том, что каждую лекцию нужно было уложить в 45–50 минут. Если я пишу роман и мне пришла в голову какая-нибудь идея, позволяющая лучше раскрыть тему, или придумались несколько совершенно необходимых деталей, я, в конце концов, всегда могу сделать главу подлиннее. Однако необходимость ограничивать объем лекций превратила меня в собственного безжалостного критика и редактора.

В завершение мне хотелось бы от всей души поблагодарить Киран Десаи за то, что изучила английский перевод этой книги и дала несколько важных советов; знатока мировой литературы Дэвида Дамроша, прочитавшего все книги на свете, – за великое множество идей и предложений; и Хоми Бабу – за радушное гостеприимство, благодаря которому я чувствовал себя в Гарвардском университете как дома.

Стамбул, март 2010

Примечания

1

Жерар де Нерваль (1808–1855) – французский поэт и прозаик романтического направления. Его роман «Аврелия, или Мечта и жизнь» начинается словами: «Сон – это вторая жизнь». – Здесь и далее примеч. перев.

2

Имеется в виду батарея Раевского на Курганной высоте, где Пьер Безухов случайно оказывается во время сражения.

3

Новый роман (фр.) (другое название – «антироман») – направление в литературе французского постмодернизма середины XX века.

4

Эдвард Морган Форстер (1879–1970) – английский писатель, литературный критик, сценарист и эссеист.

5

«Повесть о Гэндзи» – одно из наиболее значимых произведений японской классической литературы. Авторство приписывается поэтессе и писательнице Мурасаки Сикибу, жившей в конце X – начале XI века.

6

Тюркан Шорай (род. 1945) – турецкая киноактриса, сценарист и режиссер.

7

Юрген Хабермас (р. 1929) – немецкий философ и социолог.

8

Трабзон (Трапезунд) – город на черноморском побережье Турции.

9

Вальтер Беньямин (1892–1940) – немецкий философ, теоретик культуры, литературный критик.

10

В отечественном литературоведении принято определять жанровую принадлежность этого произведения как повесть; сам автор называл его очерком.

11

Марсель Дюшан (1887–1968) – немецкий и американский художник и теоретик искусства, стоявший у истоков дадаизма и сюрреализма. «Готовые вещи» (англ. ready-made) – обычные предметы утилитарного назначения, которые делает художественным объектом лишь воля и подпись автора, контекст выставки или музея.

12

Азан – призыв к молитве в исламе.

13

Речь идет о «не визуализированной» Достоевским сцене самоубийства Кириллова, о котором догадывается находящийся в соседней комнате Верховенский («Бесы», часть III, 6-я глава).

14

Перевод М. Л. Гаспарова.

15

Перевод А. Н. Чеботаревской.

16

Перевод Е. Ф. Корша.

17

Перевод А. В. Федорова.

18

Жорж Перек (1936–1982) – французский писатель и кинорежиссер.

19

Перевод А. А. Франковского.

20

Герман Брох (1886–1951) – австрийский писатель, драматург и философ.

21

Реджаизаде Махмуд Экрем (1847–1914) – турецкий писатель и литературный критик.

22

Томас Бернхард (1931–1989) – австрийский писатель и драматург.

23

Видиадхар Сураджпрасад Найпол (1932–2018) – британский писатель индийского происхождения, выходец с острова Тринидад. Лауреат Нобелевской премии по литературе (2001).

24

Алессандро Франческо Томмазо Антонио Мандзони (1785–1873) – итальянский писатель-романтик.

25

Хоми Баба (р. 1949) – американский исследователь постколониализма индийского происхождения. Профессор английского языка и англо-американской литературы в Гарвардском университете.

26

Чарльз Элиот Нортон (1827–1908) – историк европейского искусства, журналист, эссеист, переводчик. Ежегодно по приглашению Гарвардского университета выдающиеся деятели гуманитарной науки и культуры получают право прочитать на кафедре шесть лекций на избранную ими тему.

27

Киран Десаи (р. 1971) – индийская писательница.

28

Стивен Гринблатт (р. 1943) – американский литературовед и литературный критик, историк и теоретик культуры.

Content

Орхан Памук
Наивный и сентиментальный писатель

Что происходит у нас в голове, когда мы читаем роман?

Орхан-бей, все это и вправду было с вами?

Персонаж, сюжет, время

Слова, образы, вещи

Музеи и романы

Центр

Послесловие

Примечания