Кирпиченко Виталий Яковлевич

Искупление

Виталий Кирпиченко

Искупление

Лучше зажечь свечу, чем проклинать темноту.

Конфуций

1

Солнце скатывалось в низину за лесом. Оно на глазах меняло свой цвет: только что было ясно-белое, и вот уже левый бок его потемнел, а правый, прикрытый слегка набежавшим серым облачком, всё ещё жарко краснеет. Покраснела и кромка облачка.

Человек, бредущий по давно неезженой дороге, которую можно было только угадывать по едва заметным признакам, всё чаще поглядывал на солнце. Серые глаза щурились, собирая тонкие морщинки на висках, брови хмурились, губы нервно кривились, и весь его вид выдавал недовольство.

«Нет, не успею, — говорил он себе. — Топать ещё часа три, а день на исходе. Хорошо бы ручеёк какой, но его тут и раньше не было, так откуда ему сейчас взяться. Согрею ту, что есть в бутылке. Наверное, надо так и сделать. И ноги сбиты, как-никак, а четыре часа их бью, и спина колом, и шею не повернуть. Вот у той берёзы и кину свои кости».

Тяжёлый рюкзак сполз со спины, и тело непривычно потянуло вперёд. Подперев спиной ствол берёзы, человек ещё раз посмотрел на солнце, похоже было, что сомнения не покинули его.

«Час смело можно бы ещё топать… Опять же ноги… Особенно левая… в коленке. Давно не беспокоила, а тут как одумалась. Двадцать лет молчала, а тут приспичило ей. Интересно, живёт ли кто на хуторе, или совсем брошенный догнивает? Хоть бы какая живая душа была, а то…» — дальше не думалось.

Отхлебнув глоток воды из бутылки, человек придвинул к себе рюкзак, достал топор. Топор был с новым топорищем, ещё белым и шероховатым. Провёл подушечкой большого пальца по лезвию, остротой его остался доволен. Тяжело встал и, сутулясь, направился к семейке молодой поросли из осинок и берёзок. Срубил две рогульки и перекладину, и принялся разводить костёр из сухих сучьев, в каких недостатка не было. Пока закипала вода в котелке, наломал веток ели и пихты, соорудил рядом с костром постилку. В закипевшую воду бросил горсть крупы и полбанки тушёнки.

Ужинал, когда солнце скрылось за лохматым лесом. Потянуло с низины прохладой. Пришлось достать из рюкзака тёплый свитер.

«Раньше здесь не было так холодно, до полуночи бегали босиком и ничего… Не мёрзли ноги даже ранней весной, а тут разгар лета, июнь, и зябко. Отвык от здешних мест и не привык к другим…»

Вот и небо затянула ночь чёрным одеялом, самое время уснуть после дальней и трудной дороги, а не спится.

«Двадцать лет скитаний, двадцать лет без родины. Как она меня примет? Может, отторгнет, как предателя, изменника, кинувшегося за приключениями в другие, лучшие, края и земли? Может, поймёт и простит — я же никогда не забывал её. Семнадцать лет прошли здесь, двадцать — в других краях, а теперь вернулся, чтобы закончить свой век. Закончить любой век немудрено, а вот прожить достойно удаётся не каждому. Полжизни прошло, а что на проверку? Ровным счётом — ничего! Канитель да кутерьма. Всё думал да надеялся на что-то, что изменит мою пустую жизнь. Ну, не совсем, конечно, пустую, работал, учился… Чему учился? Водку пить? Ну, было и это, только вовремя одумался. Вовремя ли — почти сороковник за плечами? Ещё что за плечами? Ничего. Что впереди? Неизвестность да желание жить иначе. Как иначе? Иначе, и всё!»

Листва берёзы похвально зашелестела, зашептала, звёзды на чёрном небе засмеялись. Где-то в глубине леса послышались странные звуки, человек приподнялся, прислушался. Звуки повторились.

«Гуран кричит, — укладываясь вновь, успокоился. — Их тут, наверное, расплодилось видимо-невидимо — мужиков-то нет, охотиться некому. А было-то как! О! Радости-то сколь было, когда отец приезжал с загона. Он бросал на пол в избе доху, и она дымилась морозным туманом, а мы с сестрёнкой, обезумев от радости, прыгали по ней босыми ножками и кричали, кричали… Потом я подрос и стал ездить на загоны, сначала загонщиком, а потом и ружьё отец доверил. Загонщиком тоже интересно. Кричишь, закрыв глаза, как можно громче, и радуешься услышанному выстрелу. Мужики, крася настывшие губы кровью, едят тёплую, парящую на морозе печёнку косули. Варвары! А тогда казалось почти геройством. Но я так и не попробовал этой печёнки, и не жалею об этом. Пожалуй, теперь, умирай я с голоду, не загублю козочки, а тогда стремился к тому. Теперь я вижу её огромные испуганные глаза — и ничего больше. Лучше умереть с голоду, чем загубить это безобидное и прекрасное создание».

Крик совсем рядом, но не похож на прежний. Прилёгший было, и сомкнувший в истоме веки, человек встрепенулся.

«А это ещё что за чудо? — подумал он и потянулся за топором. — Волк не волк, но что-то не менее страшное. — Фу, ты! — фыркнул он, опознав голос, испугавший его. — Чёртова птица! И здесь без тебя не обошлось!»

Хоть и коротка летняя ночь, а пришлось вставать да подкидывать дровишек в костёр — холод, как и голод, требует к себе внимания.

Ранний рассвет белел туманом, закрывшим лес в низине, а тот, что на макушке холма, упорно чернел. Чернота леса то проявлялась, то пряталась, кутаясь в серое облако ленивого тумана. Было зябко. Кружка кипятка с брошенной туда щепотью чая, согрела быстро. Опустошена банка консервов — остаток от ужина, совсем стало хорошо и весело.

«Три часа — и я у ног матери-родины. Я — её блудный сын, я — её верный сын! Простит ли она меня за все мои ошибки? Много их было, но не со злым умыслом они делались, а по недомыслию, по юношескому задору, по гордыне, было и такое, чего уж тут скрывать. Гордыня на пустом месте. А если бы было чем гордиться, то лопнул бы по швам от распиравшего самодовольства. Ужас! Одно оправдывает — не я придумал и вселил в себя и гордыню, и желание умчаться в края дальние. Это от Бога! Он создал меня таким. Опять же, будь все одинаковые, что бы тогда было? Да ничего хорошего. Шишки на дереве и те все разные. Бог знает, что делает! — заключил человек, закидывая собранный рюкзак за спину. — Вперёд — заре навстречу!»

Через два часа вышел на опушку леса и остановился, поражённый увиденным. Перед ним, вдали, виднелась деревенька. Перехватило дыхание. Мелко дрожали ноги, боль в колене пропала сама по себе. На лбу выступил холодный пот.

«Здравствуй, милая, — прошептал тонкими иссохшими губами. — Вот и я! Прими, не гони! Прости!»

Сбросил тяжёлый рюкзак, опустился рядом на прохладную траву. Деревенька как на ладони. Но какая она жалкая. Маленькая, притихшая, боязливая. Избы тонут в траве и кустарниках. Не дымит ни одна труба — знать, некому печи топить. Ничего живого во дворах и на короткой улице!

«Вот так и сочиняются были-небылицы, — рассуждал человек, отрешённо глядя на деревеньку, лишённую видимости жизни. — Поселяются в пустующих избах ведьмы, вурдалаки, привидения. Они пугают случайных людей шорохами в углах отсыревших и прогнивших жилищ, стоном стен, так похожим на стон истомившегося работой крестьянина, что хочется встать, зачерпнуть ковш холодной воды и напоить его, а потом и самому напиться. Интересно, живут ли духи, привидения там, где нет уже ничего живого? Наверное, не живут. Неинтересно — некого пугать. Все боялись встречи с бабкой Солтычихой, а встретившись, опускали глаза долу и шептали что-то похожее на молитвы, только собственного сочинения. «Господи! Спаси, помилуй, помоги! Пронеси нечисть мимо меня и моих близких!» А, собственно, что было страшного в этой Солтычихе? Ничего! Измождённая тяжким трудом крестьянка, у которой только то и страшное, что нос и подбородок, как у ведьмы из сказок, касаются друг друга. Умела править вывихи, поила травами страдающих болезнями «утробы», лечила нашёптыванием детишек «от спуга»… Получается, делала людям добро, а её боялись. Жив ли Харлам? Он, пасека и мёд — как одно целое и необыкновенно сладкое. Харлама никто никогда не видел в деревне, и когда делили мёд по трудодням, мало кто вспоминал и тогда о нём. Улья, шалаш и Харлам жили своей жизнью, жили вдали от деревеньки, где пчёлам было цветочное раздолье, а Харламу — тишина и покой. Прибегали мальчишками на пасеку с одной целью — полакомиться медком, но почти всегда неудачно. Не мог пасечник раздавать не своё добро налево и направо; но во время медосбора менял свои привычки, и тогда босоногая малышня развлекалась куском сот с заполненными ячейками янтарным мёдом, таким ароматным и сладким, что и в сказке не описать. Запах мёда преследовал долго. Может, ещё и оттого, что замурзанные до ушей рты, липкие пальцы и ладони сохраняли этот запах до тех пор, пока не заменяли его другие запахи, менее приятные, но тоже желанные — запах хлеба, молока, оладушек или пирога с морковью. Детство, детство… Что может быть лучше детства? Ничего! У тебя столько нового, неизведанного, непонятного, на что нужно найти ответ, и ты его усиленно и усердно ищешь. И находишь! Правда, не всегда он истина. Чаще — догадка, попытка детского ума объяснить событие по-своему. «Почему ветер дует? — спрашивал Вождь Краснокожих, и тут же давал ответ: — Потому, что деревья качаются!» — человек усмехнулся, вспомнив и героя фильма, и неудачников-похитителей чудо-ребёнка.

Крайняя изба — Сергеевых, — всматривался вдаль человек, прищурив глаза. — А наша стояла рядом. Интересно, осталась ли она, или… Хорошо бы остановиться в своей, пускай бы и ветхой, но своей. Поставлю рядом новый сруб, а в старой будет летняя кухня. Вспашу огородик… К земле потянуло. Картошки посажу, огурчиков выращу, засолю в бочонке, груздочков, конечно же, тоже засолю, да с картошечкой отварной, рассыпчатой… — Человек сглотнул слюну. — Печь надо поставить большую, русскую; хлеб научиться выпекать. У мамы это здорово получалось! Буханки как колёса! Пышные! А запах! Одуреть можно! Краюха такого горячего хлеба и кружка молока — и ты на седьмом небе. Мамины руки пахли хлебом всегда! Что имеем — не храним, — тяжело вздохнул человек, и лицо его потускнело. — Наверное, и могил не найти, кому за ними было ухаживать, кому нужны чужие, тут и за своими не всегда и не все смотрят. Время такое. Какое? Да такое, неудачное. А когда оно было удачное? Это с какой стороны поглядеть на жизнь. Если сыт — удалось время? Ну, не совсем уж так просто надо судить. Боров всегда сыт, но… Хватит рассуждений — топать ещё час, да и там что ждёт — не известно».

Солнце ощутимо припекало открытую шею. Пот разъедал глаза, хотелось умыться холодной чистой водицей. Справа по пути стояла роща.

«Это такими стали деревья! — удивился человек. — Из тоненьких за двадцать лет превратились в настоящую рощу! И озерцо, наверное, сохранилось, что было рядом?» Тянуло завернуть к озерцу, на котором проходили лучшие детские летние денёчки. Шум, гам, плеск воды! Красотища! Но путь ещё далёк.

Человек входил в деревню, когда солнце стояло почти в зените, и было оно белым. Как железо, раскалённое кузнецом в горне, не без помощи, конечно, босоногой шантрапы, вьющейся под ногами кузнеца. Каждому из них хотелось подёргать за жердь, скреплённую с мехами, раздувающими свистящий огонь, готовый расплавить самую терпеливую железяку — подкову, чеку в ось, «костыль», засов…

На улице — ни души. Дорога вдоль деревни заросла травой в пояс, значит, по ней не ездят давным-давно. Изба Сергеевых — нежилая. Окна выбиты, крыша просела, изгородь повалена, калитки нет совсем. С другой стороны улицы изба такая же нежилая.

«Вот и моё «родовое гнездо»«, - человек с трепетом стал всматриваться в то, что было для него всегда родным и близким, но отстояло за тысячи вёрст, отдалялось десятками лет.

«Родовое гнездо», хворое всеми болезнями запущенности, выглядело удручающе. Ни окон, ни дверей. Косые стены, дырявая крыша, пробитый потолок с дырою в высокое небо, нет половиц в прихожей, а в зале они вздыбились и покорёжились. Двор в лебеде и крапиве, вдоль поваленного прясла — лопухи под небо. Глянув туда, где был огород, человек с немалым трудом угадал в чёрной халупе под дранкой былую баню.

«Может, начать с бани, — задумался он. — Её проще привести в подобие жилья?»

Из-под стены бани выскочил и, не спеша, побежал за огороды заяц. Человек улыбнулся и покачал головой.

Он был прав, баню, выходило, проще приспособить для жилья. Оконце с привычно тусклым стеклом цело, дверь надёжно закрывалась, крыша не просела и без дыр в потолке. Правда, запах нежилого… Но его можно быстро выветрить. Печка, с вмазанной в неё бочкой для горячей воды, тоже исправна. Не развалилась от времени. Глянув на полок, человек усмехнулся, очевидно, вспомнив моменты, когда отец стегал его веником и приговаривал: «Не кряхти, как старый дед! А веничек ещё никому не мешал! Привыкай к жару — он пользительный!»

Вынув раму, раскрыв настежь дверь, человек присел на лавку в предбаннике, закурил. Дымок вдохнул жилой дух в сырую темницу.

Колодец, который стоял между избой и баней, был полон воды. Крышка колодца валялась рядом, но годилась только на растопку печки. Недалеко от колодца валялось и ведро. К его обмятости прибавились дырки от ржавчины.

«Котелком воды не натаскаешь, надо пройтись по соседям, может, что подходящее сыщется». Сыскалось. У Сергеевых валялось ведро, и дыр там было не так много, и не такие они большие — если бежать, то не вся вода выльется.

«Пройтись, что ли, как бывало, вдоль улицы, авось, кто-то и живёт в этом царстве безмолвия, — задумался человек. И скоро он уже шагал по некогда шумной улице, глядя по сторонам, надеясь встретить призрачное чудо. Но чудо не спешило удивлять. — Вот изба Шеметовых. Крепка ещё с виду, а что внутри? — Внутри — колченогий стол, пыльный матрац, без одной ножки стул. И везенье — на кухне алюминиевый ковш, чугунок и совсем целое ведро. — Робинзону меньше везло, чем мне. Такое богатство!»

Деревня оказалась обитаемой. Недалеко от противоположного края жил старый дед, в котором нескоро человек признал Матвея Вокина, старого ещё в то далёкое время. Сейчас он был стар ещё больше, но всё помнил. Прищурясь, сведя нос с подбородком, чему совсем не мешал беззубый рот, он долго рассматривал человека, а потом и сказал с убеждённостью:

— Не сразу, паря, я тебя признал. Ты же ведь Игнатия Прокопенки сын — Серёжка, стало быть?[1]

— Да, дедушка, он и есть! — согласно закивал человек.

— Ходили слухи, ты в тюрьме сидел?

— Было и это, — признался человек.

— Мальчонкой-то был ты совсем неплохим, пошто так-то сталось?

— Сталось, дедушка, сталось. Наверное, и через это надо было пройти.

— Сибирь-то, край наш, полна такими. Да уж лучше не попадать туда, — вглядывался в гостя маленькими выцветшими глазками дед Матвей, стараясь увидеть, прочитать, угадать судьбу и намерения того.

— Лучше не попадать туда, — повторил в задумчивости и гость.

— А Верка-то ваша где? Она давно тута нос не кажет. У ей-то как жизня?

— Не знаю, дедушка. Разошлись мы. Отказалась она от меня. И муж её отказался от плохого родственника. Бог им судья, я ничего плохого им не делал, ничего у них не просил.

— Плохо то…

— Как есть, — поджал плечи Сергей.

— Да… — призадумался и дед Матвей.

— Здесь больше никто не живёт? — после затянувшейся паузы спросил Сергей.

— Никто не живёт, — кивнул согласно дед. — Жила Анисья тута рядом, да уж полгода как схоронили.

— Как же ты, дедушка, один тут? А если…

— Я не один, — не согласился дед Матвей. — Бог со мной, а я — с им.

— Бог высоко, и за всеми не уследит, не поможет.

— Это как его просить. В ладу я с им, вот он меня и не оставлят. Славь те, Господи, девяносто семь годочков топчу землицу, греюсь под его солнышком, слушаю божьих птичек…

— Девяносто семь? — удивился Сергей.

— Как один денёчек! — подтвердил дед Матвей, довольный произведённым эффектом.

— Это ж…

— Как один денёчек! — повторил дед Матвей. — Вчерась был такой, как ты, а сёдни — старец.

— И ничего не болит? — Сергей уставился в смешливые глаза деда.

— Слава Всевышнему, не болит.

— А… Питаешься чем? Хлеб откуда?

— Быват, кто приезжат, то и привозит буханки две-три. Крупы какой приносят. Соль и спички есть, карасин есть. Живу.

— Всё же бывают тут люди? — оживился Сергей.

— Бывают. На Родительский день тута много народу. Шумно тут тода. Помянут родителей, поправят могилки и уезжают кто куды.

— А в другое время не приезжают? — в глазах Сергея надежда.

— Приезжают. Томка Елизарова приезжат летом часто. Вчерась была, чо-то рисовала тута на пригорке. Глашка тоже приезжат с мужиком своим. Он у ей какой-то там начальник. Машина у их больша така, вся блестяща. Ни у кого таких машин тута не было. Васька Пушкин приезжат кажный год, его дружок, сын Поликарпа, запамятовал имя, тоже часто быват. Он тута брата схоронил года три как, вот и приезжат к матери и брату. Бывают люди, как же не бывать, родные места чай тянут. Вот и ты не выдержал, приехал.

— Не выдержал, — Сергей полез за сигаретой. — Не выдержал, — повторил скорей для себя, чем для деда. — Свои места держут за душу. Где пуповина зарыта, там и место твоё.

Сергей, затягиваясь табачным дымком, всё глубже уходил в себя.

— Надолго сюды? — светленькие глазки деда больше насмешливые, чем любопытные.

— Думаю, надолго, если не навсегда.

— С семьёю, али как?

— Один.

— Чо так? Боятся глухомани?

— Некому бояться. Нет семьи.

— Молодой ещё, обзаведёшься, — обнадеживающе кивнул дед. — Куды без неё, без бабы и детей.

Сергей отмолчался.

— Жить-то тебе негде? — вдруг спохватился дед. — Поживи пока у меня.

— В бане поживу. Она крепка ещё, — отказался от предложения Сергей. — Вот только бы лампу какую, да керосину малость… На время.

— Дам я тебе лампу, дам и карасину. Их я тут насбирал дюжину, а карасину Глашкин мужик канистру приволок, дам и карасину. Да и лампа счас совсем ни к чему, ночи таки коротки да ясны.

— На всякий случай. Я потом всё куплю. Поеду в район по делам, там и лампу куплю заодно. А электричество давно отключили? — спросил, вспомнив, что оно тут было при его жизни.

— Давно. Годов двенадцать как. Осталось нас трое, тода и отключили. Сказали: дорого следить за столбами да проводами. Оборвёт пурга провода, сказали, и кто-нибудь наступит. Мы не спорили. Жили без света и телевизиров сколько лет наши отцы и деды — и ничо, жили хорошо да справно. Вот и я живу.

— Телефон-то хотя бы есть у тебя, дедушка?

— Телефон есть, да звонить некому, — старик пошамкал беззубым ртом, вспоминая что-то.

— На скорую, пожарникам, милиции, — подсказал Сергей, и спросил о близких родственниках.

— Каки-то совсем далёки есть, да живут оне где-то рядышком с морем. Сюды и носа не кажут, — поведал старик, а чтобы отойти от неприятной для него темы, предложил: — Коль надобны тебе гвозди, я дам. Правда, не все оне хороши, я их из старых досок надёргал да выправил. Пилу дам, топор и молоток дам, рубанок есть, дедов ещё, но справный. Приходи, кода надобность в чём будет.

— Думал, хоть кто-то тут из мужиков будет, — пересев на большую чурку со следами от топора, заговорил Сергей о своих проблемах. — Вдвоём проще отстроиться. Я бы ему заплатил или отработал. Атак одному придётся попотеть.

— Нету никого, — посочувствовал дед. — И из меня помощник, как из поросячьего хвоста веник. Подержать, прихватить, подать смогу, а вот поднять чижёлое уже не по мне.

Взяв у деда всё необходимое на первое время, Сергей пригласил его на чай ближе к вечеру. Дед с радостью согласился.

«С чего начать? — почёсывая небритый подбородок, глядел Сергей на избу, на баню. — Начну с бани, она в любом случае пригодится. А вот с избой сложнее дело — гниль одна, на дрова пущу, а на её месте поставлю новый сруб. Купить его не проблема, и с перевозкой, думаю, не будет сложности, а вот собрать одному удастся ли? Если даже дед подвяжет внизу бревно, затяну ли я его один на вышину? Слеги надо приготовить. Верёвки надо, шпунты, «костыли»… Надо всё записать, да, не раскачиваясь, смотать в район, закупить и договориться с доставкой. Двух бы мужичков в помощники, чтобы до дождей успеть вывести под крышу. Крышу из металочерепицы. Она лёгкая, это главное, и лучше смотрится. Рамы заказать, двери. Только из дерева, никакой пластики. Диван, столы, стулья — потом, когда готова будет изба. Печь с лежанкой, только с лежанкой! Русская большая печь! Хлеб буду сам выпекать. Не такое это и трудное дело. Закваска, вытопленная хорошо печь — и хлеб готов. Лопату деревянную смастрячу между делом».

Когда перед закатом солнца к усадьбе Сергея прибрёл дед Матвей, то от увиденного страшно удивился. Ему хотелось воскликнуть: «Ты один столько сделал?!» Не воскликнул только потому, что мужицкая натура не позволила ему сделать это.

Сергей у колодца приготовил площадку, застелил её старым шифером с крыши, и складывал на него ещё крепкие стропила, лиственничные брёвна стен, они, к счастью, были в прекрасном состоянии.

— Экий ты скорый на руку, — похвалил дед Сергея. — Сколь венцов снял?

— Третий заканчиваю, — вытирая пот с лица рукавом рубахи, ответил тот. — Хочу на этом сегодня остановиться. Сейчас чаёк, дедушка, соображу. Посиди на чурочке малость. Я сейчас.

Сергей поволок бревно к площадке.

«И этот, как дед и батька, упрямый в работе», — похвалил Матвей нового своего соседа.

У колодца плескался, фыркал, охал Сергей. Он приладил к цепи ведро и умывался, поглядывая на деда. Хотелось позвать его и попросить, чтобы полил на разгорячённую, потную спину колодезной прохладной воды.

— Полчаса, дедушка, и мы ужинаем, — говорил он деду Матвею, прилаживая на таганок из четырёх кирпичей котелок с водой.

— Я не тороплюсь, — ответил дед. — Некуда мне торопиться.

— Темнеет быстро, — посмотрел Сергей на небо.

— Ты, это, слышь-ка, — заговорил дед, глядя на снующего у таганка Сергея, — приди сёдня ко мне, я тебе одеяло тёплое дам да подушку. Ночи-то холодны, а в сырой бане так и совсем смёрзнешь.

Сергей, подумав, согласился.

На жарком пламени, раздуваемом ветерком, вода закипела быстро. Быстро и каша поспела. Бросив полбанки тушёнки в котелок, Сергей снял его с огня, поставил на кирпичи.

— Вот и каша готова, — сказал он, оглядываясь, соображая, где лучше им присесть.

Дед пришёл без ложки, пришлось отдать ему свою. Себе выстругал из широкой щепы что-то похожее на ложку, из чего кашу есть можно, а для супа она совсем не годилась.

— Я тебе ложку дам, — пообещал дед, пододвигая свой чурбачок к котелку с кашей. — Миску с тарелкой и сковороду дам.

Сергей улыбнулся.

— С такой посудой и банкет не страшно устроить.

— Стопку не употребляшь? — поинтересовался дед, пропустив мимо ушей слова про банкет.

— Бросил, дедушка. Бросил.

— Чо так? Тута все пьют. Бабы тоже. И молодёжь хорошо пьёт…

— Бросил и не жалею. Толку от неё мало, а беды много.

— Кали много пить, то так и есть, а по маленькой так и пользительно. Я чуток пропускаю, грет кровь хорошо, и думатся тода лучше. Вспоминаш былы денёчки.

— Начисто отказался от неё, от соблазну подальше.

— И хорошо сделал, — похвалил дед Сергея. — Другим бы так тоже, а то приедут и выпендриваются тута… Орут всяку матерщину. И подраться могут спьяну. Да, правильно ты сделал, — старик зачерпнул каши, пошамкал беззубо, как прислушиваясь к чему-то далёкому, сказал: — На войне таку бывалочи ели в окопах. Холодно, грязь со снегом, а мы сидим и ждём, кода кашу принесут… Ничо, выжили…

— Володька ваш где? — вспомнил Сергей про младшего сына Матвея.

— Кто его знат, где он теперя. Можа, и в живых уже нету, — дед потёр кулаком глаз.

— Давно не виделись?

— Давно. Почитай, лет двадцать.

— А тогда где он жил?

— Толком нигде. Он же этот, железные дороги строил…

— А семья его где жила?

— В Красноярске. А он — где попало.

— И писем не писал?

— Пошто не писал, писал. А потом и перестал. Лет, поди, десять как.

— Адрес остался его?

— Поискать надо. Знаю, что Красноярск, улица не то Строителей, не то Сталеваров, можа, ещё кака, совсем по старости запамятовал.

— Я к тому, дедушка, что на днях соберусь в район, в Магочан наш, там бы и запрос на него оформил.

— Дак. Это… Коли оне не хотят, так зачем их заставлять… Пускай уж живут, как им лучше. Мне-то сколь уж осталось, проживу как-нибудь. А, не дай Бог, приедут, заберут, там я совсем… Не, отседова я никуды не поеду. Мне тута из району приезжали, соблазняли переехать в дом, где одне старики живут. Я отказался. Это что ж тако получатся: я должон жить без дела? Жевать манну кашу с беззубыми стариками да старухами и ничо не делать? Не, это мне совсем не с руки. Тута я сам себе хозяин. Сам себе вольная птица!

Сергей, глянув сбоку на деда, ухмыльнулся, увидев не волную птицу, а тщедушного птенца.

— Можно остаться и здесь, — согласился он с доводами деда Матвея. — А если и они, Вовка с женой, детьми и внуками, будут приезжать сюда хотя бы на лето, то и совсем неплохо было бы. И им полезно пожить в родных местах, и вам приятно посмотреть на них. Кровь то одна, родная.

— Так-то оно так, да получится ли как хочется?

— Посмотрим. Попробовать не будет лишне.

2

Дед Матвей приплёлся к завтраку, от приглашения отведать перловой каши с тушёнкой не отказался.

— Кажись, вчера друга каша была? — пошамкав беззубым ртом, высказался старик.

— Вчера пшённая была, сегодня — перловая. День долгий и тяжёлый — перловка больше подходит, — сказал Сергей.

— Это так, — согласился дед Матвей. — На покос завсегда таку кашу варили, а в неё ещё сало со шкварками — и сытно, и вкусно. Попробуй тоже с салом. Я бы принёс тебе, да у меня нет его. Масло есть, только прогоркло малость, забыл сунуть в ледник, оно и прогоркло. Ем и тако. Корешков каких брошу, оно и ничо, не пахнет так. Хошь, принесу тебе?

Дед, несмотря на свои годы, не был помехой Сергею. И помощник из него не ахти какой, но и помехой он не был. Помогал как мог. Там подаст топор или вагу, там подложит под бревно полено, чтобы оно не покатилось. Главное же было то, что рядом находился живой человек. С ним можно поговорить о чём-то, услышать ответ, получить дельный совет.

— В деревнях ране обчеством строились. Хозяин заране заготавливал лес, а ставили уже обчеством. За один день сруб ставили, крышу накрывали, окна тоже ставили. А потом уже хозяин остально сам доделывал.

— Угощал хозяин хорошо? Самогону много пили?

— Кто как. Кто хорошо угощал, а кто и просто. Кто побогаче — хорошо, бедному где взять, вот и помогали ему, несли, чо у кого было. А гуляли всё равно хорошо. Весело гуляли. И хозяин радовался дому, и остальны радовались, чо добро сделали. Тако жили. Хорошо жили, правильно жили. Теперя так не живут. Теперя все по своим закуткам, как мыши по норам. Худо это. Не по-людски.

На перекуре дед Матвей, показав на избушку с проваленной крышей, с пустыми чёрными глазницами окон, обособленно стоявшую на окраине, сказал:

— Тута жили латыши. Оне совсем не похожие на нас — стороной людей обходили, молитвы каки-то не таки пели. Старуха читала толсту чёрну книгу у окна. Идёшь, бывалочи, а она напялит очки и читат. Идёшь обратно, а она всё ещё читат. Кода она работала — никто не видал. Наши бабы и в поле, и на огороде, и за ягодами, и грибами в лес, а она сидит и читат.

— Богато они жили? — поинтересовался Сергей, припомнив ту старуху, которой, как ведьмой, пугали его.

— Да не шибко и богато, — призадумался дед Матвей. — Одевалися лучше нашего. Сапоги хороши таки были у их, а кто и в ботинках ходил. Кустюмы у всех были на праздники, белы рубахи, и эти, как их, — покрутил вокруг шеи дед.

— Шарфы?

— Не. Не шарфы… Эти…

— Галстуки?

— Во! Оне! — обрадовался дед Матвей. — Ихний сын младший на скрипке играл.

— Евальт?

— Можа, и Евальт, я всех их перезабыл. Один, как и мы, просто звался, Иваном. Ещё один был, тот тоже не по-нашему звался, катца, Apc… Apc…

— Арсеном, — опять подсказал Сергей. Он хорошо помнил эту интересную семью латышей, непонятно как оказавшихся вдали от родины в холодной и далёкой Сибири.

— Ты откуль их знашь? — дед уставился на Сергея. — Тебя ж тода и в помине не было.

— Был я тогда. Мне четыре года было, мы жили тогда на Покровке и приезжали с мамой к её сестре, тёте Стеше, она была за этим Иваном. У них была ещё сестра…

— Помню, была. Ладна така девка, высока. Крепка. Оне все были рослы, а девка — крепче нашего мужика. Забылось, как её звали…

— Анютой.

— Правильно! Нютка! Красива девка была. А коль оне твои родственники, то ты и должен об них больше знать? Где оне теперя? — дед Матвей ждал ответа с нескрываемым любопытством.

— Иван с тётей Стешей живут в Иркутске. Он работал кузнецом, а теперь на пенсии. Свой домик у них в Рабочем. Евальт уехал в Латвию, живёт в Риге. Анюта вышла замуж за покровского парня, он не совсем покровский, из России приехал, Сергеем зовут, где живут теперь — не знаю.

— Так, так, так, — закивал дед Матвей. — Жизня всех раскидала по миру. Вот и мои тоже…

Разобран дом, отбракованы брёвна, но многие остались в прекрасном состоянии, они тверды как кость. Лиственница одним словом!

— Нижний венец надо заменить, — отметил Сергей, простучав обухом подгнившие брёвна. — А остальные ещё сто лет простоят. Времянку соберу из них.

— Моя изба постарее твоей будет, и стоит, ни хрена ей не делатся, — заключил дед Матвей. — Мы с родителем тода нижний ряд дёгтем хорошо просмолили, вот и доржит он до сей поры. Под рамами подгнило, а остально хорошо сохранилось. Под рамы дождь да кода стёкла-то отпотевают, то вода сбиратся на подоконниках, а потом и затекат в щели. Ты, Серёга, сделай так, кабы не сбиралась там вода, а то тоже быстро сопрет дерево.

— Сейчас, деда Матвей, столько всего продаётся на строительном рынке, что глаза разбегаются. И плёнка, и пропитка, и краска — всего полно, только плати деньги.

К концу следующего дня фундамент для нового дома был очищен от мусора, подправлено подполье.

«Хорошо бы бетонный каркас, — подумал Сергей, и тут же: — Как его одному укладывать? Пупок развяжется! Вот бы какой маленький кран и бульдозер с самосвалом сюда».

Ныла спина, ныли руки, плечи — сплошная боль, даже шею скрутило на сторону — головой не пошевелить.

Дом разрушен до основания. Гнильё в одну кучу свалено, трухлявое дерево, какое можно пустить на растопку, — в другой куче, а то, что пригодно ещё, аккуратно сложено штабелем на проложенные поперёк брёвна — не окажется в луже после дождя, да и ветерок продувает, сушит.

3

«Среди недели надо бы смотать в Магочан, закупить, что надо, да привезти всё сюда. Заодно поискать подсобника какого. Только вряд ли кого я там найду, кому захочется ехать в глухомань за копейки. Может, кто приедет сюда и подкинет меня до района, было бы здорово. Двадцать вёрст — это не двадцать шагов».

Несказанно повезло — приехала Тамара, дочь Елизара, в другом конце они жили. Приехала не одна, с нею были ещё двое: паренёк лет двадцати и девица такая же. Паренёк по-сибирски невысок, кряжист, широкоскул и узкоглаз — признаки бурята явные, но не стопроцентно. Острый нос и серые глаза достались ему в наследство от европейца. Девица тоже не избежала влияния бурятской крови, но в меньшей степени, чем паренёк. Правильный овал лица, тёмно-русые волосы, прямой, чуточку курносый, нос, большие карие глаза подарил ей кто-то из русских или татар, их здесь тоже достаточно, но разрез глаз, припухлость верхних век — это принадлежность монголоида.

Сергей обедал, когда послышался рокот мотора; соскочив с бревна, он кинулся на дорогу, да опоздал — серый пикапчик показал ему запылённое заднее стекло. Собрав посуду, наскоро переодевшись, он заспешил в сторону деда Матвея — узнать, кто это пожаловал в их незамутнённые края. Дед Матвей бежал навстречу, проседая на правую ногу.

— Серёга, слышь, она приехала. Томка Елизара. Тебе бы с ей уехать, — задыхаясь, высказался старик. — У ей там и переночуешь, а не на вокзале — свой человек, чай, не откажет.

— Вот и я бегу узнать об этом же, — признался Сергей.

— Девка хороша, поди, не откажет, — заверил дед Матвей.

— Поговорить надо. А куда она сиганула?

— Да недалече. Бугорок над речкой знашь? Вот там на опупке и сидит она, как ворона на копне. Беги шибче, пока не умчалась куды ещё!

Они выгружали снасти и устанавливали их на вершине холмика, когда к ним пожаловал Сергей. Тамара, прищурясь, смотрела в сторону спешащего незнакомца, стараясь признать в нём кого-то из своих. Не признала. Ждала. Парень и девица крепили к мольберту бумагу, раскладывали кисти и краски — их совсем не интересовал посторонний человек. Извинившись, Сергей высказал свою просьбу.

— Конечно, можно, — согласилась Тамара, не переставая мучить себя вопросом, кто этот человек? — Только мы здесь будем недолго. До сумерек.

— Я успею, — улыбнулся Сергей. — Моя изба с краю, там и буду вас ждать.

Прежде чем забрать неожиданного пассажира, Томка встретилась с дедом Матвеем, он перехватил её у своих ворот.

— Тома, слухай сюды, — как можно ласковей заговорил дед Матвей, близоруко всматриваясь в глаза Томки. — Ты позови его к себе переночевать…

— Не поняла, — смотрела Томка исподлобья на деда Матвея. Непонятливость проявлялась на всех частях её лица, даже нос как-то по-особенному вздёрнулся капризно и дерзко.

— Ну, это, — размахивал дед клюкой, подыскивая слова, — ему ночевать негде. Вот ты и скажи ему, дескать, можешь переночевать у меня.

— Деда, а кто он вообще такой? — прищурилась Томка. — Откуда он взялся, и почему должен спать у меня?

— Да это же Серёга, сын Игнатия Прокопенки! С того краю оне. Неужто не знашь его?

— Сергей Прокопенко? Это он?

— Он, он, кто ещё! — заспешил дед. — Отсидел и вернулся.

— Отсидел? И я должна его принять у себя в доме? У меня дети малые!

— Да вырастут они, куды им деваться! — не понимал старик опасений Томки.

— Вот и хочу, чтобы они выросли. А потому пускай ночует, где ему вздумается, только не у меня. Довезти довезу — и не больше!

— Ну, хучь так, — засуетился дед Матвей, сожалея об отказе. — Он-то добрый парень. Я отца и деда ево знал хорошо… Славные были люди… Всем помогали…

— До-ве-зу!

— А можа…

— Можа, и не довезу, если не понравится чем.

— Чем же он может не понравиться? Хороший, работящий парень вернулся домой.

— Всё, деда, мы спешим — дети дома одни. Отвезу вашего хорошего парня, может быть, и привезу обратно. Вам чего-то надо прикупить?

— Не, ничо не надо. Хотя, погодь, каши, крупы этой привези. Перловки. Два килограмма. Деньги счас принесу, погодь малость.

— Деньги потом. Что ещё?

— Больше ничо. Серёгу, это, пускай… Сама смотри… Хороший парень он.

— Все мы хороши до первого милиционера, — бросила Томка. Дед опять ничего не понял.

— Дык он того… завязал. И рюмки не пьёт. Говорит: от соблазну подальше. Я и то могу пропустить одну-две, а он не.

— Вот это и подозрительно: не наш он человек! Купили его американцы с французами!

Не заметив смешинки в глазах Томки, Матвей выкрикнул:

— Каки ещё американцы, если он в тюрьме был! Кто их туда пустил бы!

— Всё поняла: два кило перловки и с нею хорошего парня привезу вам без договора. До свидания.

На дороге против своих развалин ждал Сергей. Он был в чистой рубахе, гладко выбрит, пах одеколоном «Шипр» и в руках у него была небольшая сумка.

— Садись, хороший парень! — открыла дверцу Томка и показала на сиденье рядом с собой.

Долго ехали молча, поглядывая изредка друг на друга.

«Вот какой он Сергей Прокопенко, — думала Томка. — Постарел. Был совсем другим. Девки страдали, а он мимо проходил. И я, дурочка, страдала, надеялась ему понравиться. А было мне тогда лет десять, а может, и того меньше. Как же! Парень кудрявый, статный и бравый! Глаза душу, как шилом, пронзали. В голове шум, ничего поделать не могу, а он смеётся. Смех весёлый, понять нельзя, шутит или правду говорит. Зубы белые, губы манящие… В глазах темно, сердечко бьётся под ситцевым платьицем, как у вывалившегося из гнезда воробушка. А он смеётся. Помнит ли он всё это?»

— И откуда же вы к нам пожаловали, хороший человек? — спросила Томка, всматриваясь вдаль.

— Из Белоруссии.

— Эк, куда вас занесло, Сергей Игнатьевич!

Сергей рывком повернулся в сторону Томки: «Кто она?»

— Занесло.

— Почему там не остались? Говорят, в Белоруссии хорошо?

— Хорошо. «Хороша страна Болгария, а Россия лучше всех!» Родина всегда ближе и лучше.

— Больна наша Родина — вот в чём беда. И лечить её некому. Все дети разбежались по красивым да удобным местам, и не собрать их теперь вместе. В лучшем случае кто-то скулит, пьяно размазывая слезу кулаком, а чаще радуется маленькой удаче. Родину-мать, которая нам подарила жизнь, мы предали и продали за ржавую тачку, за кусок колбасы. Визжим от восторга, слушая басни о нашей прекрасной, и главное — освобождённой от всего жизни. От долга и обязанностей перед государством и народом — прежде всего! Важно сейчас не упустить шанс, захватить, захапать как можно больше! В Белоруссии, я слышала, в этом смысле порядок. Есть, говорят, там объединяющая народ сила. Какая она, что представляет собой?

— Я далёк от политики, — Сергей наморщил лоб, вспоминая то, что видел в Белоруссии, и что может помочь ему с ответом на неожиданный вопрос Томки. — Люди там хорошие и президент на своём месте.

— И у нас таких полным-полно. Трудятся, как муравьи, день и ночь в заботах, малым обходятся, малого желают — лишь бы не было войны, лишь бы дети не болели. А их гнобят, унижают, уничтожают. И всё под лозунгами борьбы за светлое будущее его, народа, за счастливую жизнь. Люди у нас доверчивые, верят и в это. А когда разогнёт он свою согбенную спину да посмотрит вокруг, то увидит, как хорошо живут те, кто лозунги подкидывает, и как плохо живёт он, народ-гегемон, ради которого всё затеяно. Начинает бурлить, ворочаться с боку на бок, пыхтеть, и тут ему подкидывают новую идейку, скажем, борьбу с коррупцией. Вытаскивают на божий свет кого-либо, кто приобрёл незаконно миллиардов семь-восемь. Шумиха, восторг всенародной борьбы и ликования! Видимость справедливости обеспечена на какое-то время. Параллельно идёт, не прекращается процесс разворовывания и грабежа народа, и так бесконечно. В Белоруссии, я слышала, этого нет. Там президент держит руку на пульсе страны, так ли это?

— Да, там не так. Президент не церемонится с ворами и мошенниками. Одним в стране он нравится, другим — мягко говоря, не очень. Народу трудно угодить: лояльный правитель — «размазня, дайте Сталина!»; пришёл Сталин — «узурпатор, подмял власть! Загубил элиту!» Не угодить народу. Опять же, если сравнивать государства, то там лучше, где узурпатор, конечно, не тот, что миллионами уничтожает безвинных людей, а тот, что крепко держит в руках власть; кто не даёт шалить и грабить, кто общественное ставит выше частного.

— Народ там лучше живёт?

— Не знаю. Наверное, лучше, хотя проблем тоже хватает. Страну бросили на лопатки во время краха Союза. Нет практически никаких природных ископаемых; заводы не могли работать, потому что были завязаны на других заводах России, Украины, Грузии, а те перестали существовать с лёгкой руки мудрецов Горбачёва и Ельцина. И как выжить бедной стране? То, что производят оставшиеся заводы, — неконкурентоспособно. Европе и Америке, даже Азии не надо то, что может предложить Белоруссия. Плюнуть бы на всё президенту да, поднакопив деньжат, смотать куда-нибудь за бугор. Но не таким оказался «батька». Упрямым и целеустремлённым оказался он. Начал с того, что не позволил растащить государство по закуткам да частным лавочкам. Мало-помалу закрутились станки заводские, пошли с конвейеров трактора, автомобили, холодильники, телевизоры и другая техника. Молоко и молочные продукты, мясные продукты Беларуси с удовольствием закупают ближние и дальние государства. Более того, стронулась с мёртвой точки общественная жизнь, как пример, спорт поднялся с колен, маленькая страна, а привозит с олимпиад медали высшего порядка. Поля засеваются, урожай убирается вовремя и без потерь, города, городки и деревни ухожены и чисто прибраны. В магазинах всё есть, только, как и у нас, не все могут купить хорошую одежду, здоровую пищу. Есть ещё, и таких немало, кто живёт, скрывать тут нечего, бедно. Но прогресс заметен. Мне нравится Белоруссия, мне нравится её народ.

— Нас не называют «маскалями»? Не кричат: «Долой русских! Долой ватников!» Кстати, с русским языком там проблем нет?

— Я жил под Минском, часто бывал в столице — везде говорят на русском. Надписи, реклама, объявления в автобусах на белорусском, русском и часто английском языках. Книги продаются на русском и белорусском. Передачи на телевидении — тоже на русском и белорусском. Рассказывали, во время распада СССР там тоже бурлила жизнь с уклоном на запад, на Польшу. Националисты добивались отторжения от России, нового союза с Европой. Не прошло у них это. Или воля президента не допустила того, или народ не пошёл по ложному пути. Не захотел идти. Наверняка, есть элементы и нелюбви к России, и желание возродить былое могущество Великого Княжества Литовского «от можа до можа». От моря до моря.

— Бог с ними. Разберутся! — решила сменить тему Томка. — А вот вы чем думаете здесь заниматься?

— Пока не знаю. Просто потянуло сюда. Попробую испытать себя на прочность. Надеюсь выдержать испытание. Построю дом…

— Будет дом, дальше что?

— Открою дело.

— Какое на примете?

— Что-нибудь связанное с сельским хозяйством. Например, птицеводство, можно откармливать бычков, можно разводить морозоустойчивых страусов…

— В валенках и шубах? Яйца на снегу? — засмеялась Томка. Смех выдал её. Сергей вспомнил девчонку, над которой подшучивал, и которая смотрела на него с нескрываемым обожанием. Смеялась она тогда также весело, и смех её был как венец счастья.

— На лыжах научу их бегать, — поддержал Сергей. — В сани буду запрягать да олигархов на них катать.

— С песнями цыган…

— Цыган, наверное, трудней здесь отыскать, чем страусов объездить. Но попробовать стоит, — Сергей высказался с самым серьёзным видом, вроде только это его и занимает все дни и ночи. Томка шустро крутила баранку, объезжая рытвины, ухабы, появляющиеся внезапно на пути кусты и мелкие рассеянные деревца берёзок и осин.

— А вы чем занимаетесь? — Сергей посмотрел на сосредоточенное лицо водителя. Губы сжаты, брови сдвинуты, глаза прищурены, прядь русых волос мечется по лбу, закрывая то один глаз, то другой, но это нисколько ей не мешает и не отвлекает. — Понял, что рисуете, но зачем и для кого?

— Скажу высоким слогом: для вечности! Для воспитания лучших чувств у человека, особенно молодёжи! Пишем картины нашей любимой Родины, продолжая Поленова, Левитана, Саврасова, Васнецова, Верещагина…

— Из всех я только «Московский дворик» Поленова знаю, Левитан мне помнится по бьющей по мозгам картине «Над вечным покоем», но и Саврасова «Грачей» кто не знает? «Бурлаки на Волге», по-моему, по силе воздействия на умы никакая другая картина не перепрыгнула! В ней жизнь народа, история России, в ней ответ многим, кто сомневается в выбранном пути России!

— Мило! Даже лихо! — воскликнула Томка, и надолго, насколько возможно, отвлеклась от дороги, — она пристально изучала своего соседа. — Так не каждый искусствовед понимает роль живописи!

— Просто мне так кажется, — засмущавшись, ответил Сергей. — Нравится — и всё тут!

— Слушайте, молодёжь! — обернулась Томка к молодым своим коллегам, которые сидели, тесно прижавшись друг к другу, и не обращали ни на кого, кроме себя, внимания. — Народ вам говорит! А вы всё талдычите: «Малевич! Малевич! Пикассо!» Вам бы только нерусское было. Представьте: через пятьсот лет, даже двести пускай, вам придётся смотреть на тех же «Бурлаков» и «Гернику» Пикассо, и что вы поймёте? «Бурлаки» вам всё расскажут без пояснений, а над «Герникой» надо с историей Испании XX века рассказывать о замысле художника. Вот в этом и заключается сила художника и его картин! А изображать красивые мордочки и бёдрышки — удел незамысловатого, я бы даже сказала, легкомысленного творца. Красиво, но и что с того!

— «Красота спасёт мир», Тамара Елизаровна, сказал ваш любимый Достоевский, — со слабыми признаками возражения откликнулся паренёк и смущённо улыбнулся.

— Нельзя путать одно с другим, — Тамара передёрнула плечом. — Жить красиво и правильно — не значит рассматривать красивые вещи!

— Но вы же требуете от нас красивых видов на полотнах. Леса, поля, берёзки, перелески, жарки, — это те же красивости.

— Эти «красивости» создала божественная природа нашей Сибири. Наша задача — сохранить это для потомков хотя бы в виде картин. Это должно быть вечным! Искусству принадлежит право выбирать и определять приоритеты в жизни общества, отсюда вытекают цели и задачи, решив которые, общество добьётся совершенства, или красоты, по-нашему. Люди живут правильной праведной жизнью, любят друг друга, помогают друг другу — что может быть правильней и красивей этого? Вот такая красота и способна спасти мир! Всё просто! Проще пареной репы, как сказал бы мой отец, царство ему небесное. Он, не зная Достоевского, понимал, что добро должно спасать мир, и сам постоянно делал это добро советом, мисочкой муки, краюхой хлеба, копейкой — делился последним, не ожидая ответной благодарности. Просто делился.

Сергей задумался: «Действительно, как всё просто устроено — живи, не мешай другим, и ты не лишний в этом мире, а если ещё и помогать будешь нуждающимся — ты необходим, твоя жизнь не пустое времяпровождение, связанное с физиологическими потребностями: наелся, поспал, размножился… Большинство так и понимают свою жизнь — сытой и довольной. Им горе, страдания других — звук пустой. Пройдёт мимо умирающего с голоду и копейки не подаст, но при этом и счёта не знает своему богатству. Душа его, как в панцире, непроницаема, глуха и слепа. И жизнь бессребреника незавидна. Как правило, он гол как сокол, живёт в нужде, потому что всё отдаёт ближнему, а ближний всегда ли горазд на ответ? Всегда, только на какой: один век благодарит, другой смеётся тихо в кулак, довольный привалившему счастью, а став успешным, и не подумает отплатить добром на добро. Так что теперь, боясь обмана, никому и никогда не помогать? Тоже как-то не вяжется. Может, помощь должна быть какая-то особенная? Адресная, как сейчас принято говорить. Помогать надо, — решил Сергей. — Но не каждому. И помощь твоя не должна унижать человека, а должна вселять в него надежду…»

— Вы со мной согласны, Сергей Игнатьевич? — спросила Тамара.

— Извините, я задумался, — спохватился Сергей.

— Я говорю: добро должно быть с кулаками, вы согласны с этим?

— Да, согласен, — подхватился Сергей. — Только…

— Что только?

— Только в этом случае добро будет уже наказанием.

— Добро через наказание? Пускай будет так. Если после наказания человек изменится в лучшую сторону — это то, что нужно и ему, и обществу.

— Да, такое возможно. Но если под грузом боязни новых наказаний он не осознал необходимости правильной и праведной жизни, а всего лишь боится наказаний, значит, это не добро, а какая-то полумера. Придёт час, когда он будет неподвластен, и вновь примется за прежнее, непозволительное человеку. Кулак, по-моему, не то орудие, которое беспроигрышно ведёт к добру. Надо что-то другое.

— Пожалуй, вы правы, — согласилась Томка. — Но в мире сейчас так всё запущено, что без кулака не обойтись! А потом, может, лет через двадцать, и отменить можно кулак и розги. И тюрьмы заодно.

— Как ни крути, а без коммунизма человечеству не обойтись, — убеждённо заявил Сергей, и эта убеждённость, похоже, была не сиюминутным озарением, а продуктом долгих размышлений. — Он решит большинство проблем, в том числе и социальных. А они главные, потому что с ними связаны и бытовые, и нравственные, и культурные, и проблемы защиты такого уникального государства, которое привлекательно для трудящихся других стран. Такое было с Россией и СССР в первые годы образования.

— С социализмом вышла промашка несмотря даже на то, что эту науку изучали чуть ли не с первого класса, были все едины, были все пионерами, комсомольцами, членами, и вот… — Томка, выпустив на миг руль, развела руками. Машина подскочила на кочке и тут же упёрлась капотом в берёзку. Ветки берёзки закрыли стекло, замотались перед глазами метёлками.

— Приехали, — пробормотала Томка, выключила мотор и, не спеша, вышла из машины. — Бампер капут, — сказала она, отводя берёзку в сторону. — Второй за год. Слава Богу, не новый, а то бы ещё триста баксов. Кеша, — кивнула пареньку, — в ящичке у вас под ногами моток проволоки и пассатижи, неси их сюда. Примотаем и доедем, я думала хуже. Думала, радиатор…

Это вам, Тамара Елизаровна, за критику любимого трудящимися и пенсионерами социализма, — засмеялся Кеша. Подруга, предостерегая его от дальнейших неприятностей, резко дёрнула за рукав.

— Кеша, — отозвалась на это Тамара, — когда будешь пенсионером, у тебя не будет любимого даже этого разбойного капитализма. А у современных есть чем гордиться — они строили свой социализм, защищали его в войнах, выстояли, защитили и проморгали. Но это не их вина, это их беда. Доверчивость — беда нашего народа.

Поскрипывая бампером, въехали в село при полной темноте. На центральной улице Магочана болтался одинокий фонарь у здания райисполкома, светлячками светились окна изб, казалось, что светлячки эти парят в воздухе — так густа была темнота кругом.

— Вам есть где остановиться? — спросила Томка Сергея.

— Найду где-нибудь, — ответил он.

— Так не годится. Переночуете у меня, — по-командирски коротко объявила Томка. — Если не успеете порешать свои дела, без смущения приходите и ночуйте.

Высадив молодёжь у тёмной избушки, выгрузив их инвентарь, Тамара, прежде чем уехать, долго давала им указания в своей манере командира-единоначальника.

— Практиканты, — сказала она, как только отъехали от избушки. — Умения ноль, а гонору! Но, в общем, толковые ребята, только больно уж самостоятельные. Мы в их положении были тише воды, ниже травы. Как время меняет людей!

— В этом есть и хорошее, например, безбоязненная защита своих убеждений.

— Какие там убеждения! Одна демагогия! Лишь бы поперёк! Лишь бы не так, как все! Убеждения… Откуда им быть! Нахватаются вершков — и рот до ушей, кричат, вроде от их крика что-то изменится.

— А может, и изменится. Если и не изменится, всё равно плюс в кармане — репетиция перед большим собранием, перед большой политикой. Умения держаться перед толпой нам часто и недостаёт, а это тоже немаловажное имеет значение, порой — решающее. Трибуны…

— Дали бы народу спокойно пожить эти трибуны, — тяжело вздохнув, отозвалась Томка. — И народ бы долго благодарил их за это.

Ещё одно здание оказалось с освещённым фасадом — магазин Евроопта.

— Вы посидите минуту, я кое-чего куплю детишкам, — сказала Томка, вынимая ключ из замка зажигания.

— Я с вами, — заспешил Сергей.

В магазине он купил две палки колбасы, банку мясных консервов, коробку конфет и самый большой арбуз. Томка ждала его у машины.

Встретили их радостно девочка лет девяти-десяти и мальчик лет семи. Оба русоголовые, сероглазые и очень похожие на Томку. Они изредка бросали взгляды в сторону незнакомца и смущённо отводили глаза, застигнутые встречным взглядом чужака.

— Соскучились? — спросила Томка, цепляя на крючок вешалки ветровку.

Девочка стыдливо опустила глаза, а мальчишка сказал своё, видать, многозначимое «Ага!»

— Знакомьтесь, — Томка поправила косичку дочери, провела ладонью по ершистой голове сынишки. — Это дядя Серёжа, а это Вероника и мой мужичок-хозяин Гришуня. Дядя Серёжа живёт в деревне, где когда-то жили моя мама и папа, дедушка и бабушка ваши, а сегодня переночует у нас.

Сергей подал Веронике коробку конфет, ждал подарка и Гришуня, и получил его — маленький складной нож с перламутровой ручкой.

— Это тебе!

— Что надо сказать? — напомнила сыну мать.

— Спасибо! — ответил, слегка заикаясь, Гришуня.

— Пальцы только не обрежь! — предупредила Томка.

Этот складешок — подарок отца, и Сергей никогда с ним не расставался. Даже после зоны он остался с ним, не затерялся, не осел в чужих карманах. И мысли не было дарить этот дорогой ему предмет кому-либо, а тут… Взял и подарил. И, самое интересное, — никакого раскаяния при этом. Подарил и подарил! На радость. Только вспомнилось время, когда отец долго рылся в своём солдатском вещмешке, хмыкал, хмурился, а маленький, такой же, как Гришуня, он, Сергунька, стоял и ждал чего-то. Лицо отца разгладилось, глаза потеплели, он разжал руку, и Сергунька увидел чудо-складешок!

— Не потеряй и не порежь руки, — сказал отец.

Тридцать лет Сергей не расставался с подарком отца! А отцу, как потом стало известно Сергею, этот складешок принёс с войны его отец, дед Сергея. Отец терял и находил его, снова терял и находил, объяснялось это просто — такой красивый складешок был один на всё село, и все мальчишки его знали. Семьдесят лет, а он как новый. Блестящий, переливающий золотом, янтарём, жемчугом!

Поужинали на скорую руку. Томка уложила в постель детишек и вернулась на кухню, где сидел в задумчивости гость. Он смотрел телевизор, подвешенный на стене, и ничего не видел, ничего не слышал. И мысли какие-то клочкастые — то одно придёт на ум, то другое, но такое же несуразное.

— Уложила, — сказала Томка. — Беда прямо с ними. Оставишь одних дома — и переживаешь, как бы чего не случилось. И не оставить не могу — работа. Одно хорошо — послушные ребята. Живут мирно. Мы с братишкой — пыль до потолка. И дрались, и мирились, и защищали друг друга как тигры. А эти совсем другие. Я уж стала задумываться: хорошо ли быть тихим да смирным? Может, надо уметь и зубы показывать?

— «Подставь щеку другую», по-моему, давно ушло в прошлое, — Сергей почесал лоб. — Сейчас это лжехристианское нравоучение совсем не вяжется с нашей действительностью. Всегда надо было уметь постоять за себя, а сейчас это стало первейшей необходимостью. Столько зла, столько сволочей выплеснулось нам на головы, что жутко становится. Покалечить, да что там — покалечить, убить могут ни за что, просто так, походя, ради интереса и удовольствия! И самое удивительное, ширится, обрастает этот ком новыми и более жестокими проявлениями. Девочки избивают до смерти сверстниц, ученики убивают учителей, внуки убивают бабушек и дедушек; дети режут щенков и кошек. Всё это снимают на видео и хвастают даже. Понять можно старое поколение, восклицающее: «При нас такого не было!» Это звучит справедливым упрёком в наш адрес. Мы посеяли дурное зерно безнравственности, поливали, подкармливали его, и оно выросло. Да так выросло, что всё вокруг задушило! Что теперь делать? Знаю, что надо что-то делать, а что — ума моего не достаёт. Ужесточить наказания? Всех по тюрьмам? Расстрелять? В психушки распихать? Вакцину добра изобрести?

Засвистел чайник на плите, Томка заварила свежий чай, поставила на стол чашки с блюдцами, сахар и конфеты.

— Какой душистый! — вырвалось у Сергея после первого глотка ароматного чая. — Цейлонский?

— Понятия не имею, — пожала плечами Томка. — Купила в нашем магазине.

— Однажды я ехал в поезде по Казахстану, и проводница принесла чай, он был настолько ароматный и приятный, что я не удержался и тоже спросил, не цейлонский ли чай она заварила. Проводница-казашка достала из кармана халата пачку и подала мне. Это был обыкновенный, самый распространённый у нас в стране грузинский чай № 36. Секрет, который раскрыла проводница, был предельно прост: «Я не жалею, не экономлю на чае!» — сказала она с хитрой усмешкой, очевидно, намекая, что в наших буфетах и столовых самым бессовестным образом экономят на чае. И действительно, казахи, киргизы, узбеки, таджики никогда не ищут выгоды от угощения чаем, кроме одного, — они хотят доставить максимум удовольствия гостю! Этого у них не отнять никакими соблазнами.

— Как они относятся к русским? — казалось, невпопад спросила Томка, хотя этот вопрос часто, или случайно, как сейчас, или по какому-то поводу, всплывал на поверхность.

— По-разному. Те, что с мотыгами, или пастухи, относятся по-человечески. Они гостеприимны, встретят, угостят, чаем напоят, в путь проводят. А те, что в галстуках, держат камень за пазухой.

— За то, что из средневековья их вывели в цивилизацию? Что равными со всеми сделали? Те же галстуки им напялили?

— Те, что в галстуках, и раньше были близки с цивилизацией, это, как правило, байские да ханские отпрыски. Только цивилизация с прицепом демократии им не в жилу, им лучше управлять забитыми нуждой, безграмотными пастухами да крестьянами. Вот они и сторонятся развитых стран, не показывают народу то, что хорошо у других, а показывают то, что плохо с их азиатской точки зрения.

— В советское время многие из крестьян и пастухов выбились в люди, нацепили галстуки, они тоже против русских? — спросила Тамара.

— В меньшей мере, но тоже против. Им тоже хочется вкусить власти бая и хана. Соблазна этого мало кто может избежать.

— Так и у нас таких, которые из грязи да в князи, полным-полно! — как открытие мирового значения выпалила Томка.

— Сколько существует человек, столько он добивается власти, привилегий, сытости, богатства. Это с пелёнок у него.

— И у нас?

— А чем мы лучше? Те же твари, сотворённые Всевышним на всекосмическое посмешище. Существа с других планет смотрят на нас, дивятся, смеются, кукиш нам кажут. Не хотят с нами близости, ибо грозит это им Хиросимой и Гоморрой.

— Содомом и Гоморрой.

— Хиросимой, Чернобылем, Майданом, Оранжевой, Тюльпановой революциями тоже. Ничего хорошего у нас они не найдут, а терять, очевидно, им есть что.

— Бог с ними — разберутся! — махнула рукой Томка. — Нам бы себя понять. Сергей Игнатьевич, можете сказать честно, зачем вы приехали в село, которое иначе, как могильником, и не назовёшь? Одному там не выжить, а с семьёй — тем более. Какое-то дело открыть собираетесь, надеетесь возродить село? Ностальгия? Лишние деньги на блажь появились?

— Честно признаться, я и сам толком не представляю, чего добиваюсь. Пока руководят мною чувства — хочу в отчий дом, и всё тут! Зовут мамины руки, пахнущие хлебом, отцовы жёсткие сухие ладони, пахнущие смолой. Ситцевые выгоревшие рубашонки и платьица детишек, пахнущие солнцем, мне снились всё время, когда я был далеко от всего этого. Это, кстати, и спасло меня. Ничего святого вокруг — и в памяти запахи родины, надежда надышаться всем этим хотя бы ещё один только раз! Вот я и подумал: может, кто-то тоже это ищет? Может, кому-то будет подсказкой то, что я, не до конца ещё осознав, стараюсь возродить. Возродить память к хорошему, святому! Не знаю, что получится из моей затеи, но надежд не теряю. Прильнут и ко мне люди, кому дорог запах детской ситцевой рубашонки, запах хлеба и смолы, запах родины!

— Только, Сергей Игнатьевич, теперешние люди, к сожалению, живут другим. Нет у них понятия Родины, у них Родина там, где жить можно припеваючи, не утруждая себя. Мерило качества жизни у них — сорт колбасы да хрустящие банкноты. А если повезёт побывать на элитной тусовке, то самое время откреститься от своей рабоче-крестьянско-интеллигентской принадлежности. Ты тогда созрел, чтобы презирать, вскормивших и воспитавших тебя. Вот такое мы быдло!

— Я не рассчитываю на то, что толпы, глядя на меня, кинутся возрождать сёла и деревни, мне важно самому попытаться понять себя, понять свои цели, определить возможности. Какой будет результат, одному Богу известно.

— Учёные говорят: отрицательный результат — тоже результат. Известны миру люди, которые упорно добивались чего-то, для других непонятного и ненужного, а в результате добивались колоссального успеха. Надо только понять одно, что на пути будут не только розы, но и колючки, и если взялся за дело, то идти надо смело, не оглядываясь, не прислушиваясь.

— Я так и решил.

— Правильно! Нужна будет моя поддержка — я сделаю всё, что в моих силах, — Томка посмотрела на Сергея с таким же восторгом, как было это двадцать лет назад.

— Спасибо! Думаю, помощь понадобится. А потом будем дружить домами, — Сергей широко улыбнулся.

— Договорились! А теперь — спать! Я вам постелю в прихожей на диване. Подъём в шесть ноль-ноль.

4

Без труда нашёл фирму, которая продавала на заказ срубы. С выбором мудрить не стал, показал на тот, что смахивал на отцовскую избу, только размерами поболе. Фирма и устанавливала «под ключ». Только спросил, можно ли другого покроя крышу, скривить немного.

— У нас они все почему-то кривые получаются, с прямыми хуже. Дядя Кеша, генеральный наш директор, ругает плотников, а они ему: «Не привозите кривые доски!» — «Руки у вас кривые, и мозги набекрень, — говорит он. — Вот удержу за брак!» А они всё равно кривые делают. Заказчики ругаются, но всё равно берут. Кривую для вас сделают — это точно! — заверила менеджер, девчушка лет восемнадцати, она же сказала, что в течение десяти суток будет готов сруб, а сборку «осуществят» в течение недели. Если не будет «форс-мажорных препятствий», то и раньше сдадут.

— А что представляют эти самые форс-мажорные обстоятельства? — спросил Сергей.

Всякие разные. Климатические, например, задождит вдруг. Что-то из оборудования сдохнет; рабочие того… запьют.

— Как часто у вас «рабочие того» и «станки сдыхают»? — пытал Сергей менеджера-девчушку.

— Редко, — опомнилась та, внезапно вспомнив наказ генерального директора дяди Кеши — не болтать лишнее заказчикам, не выдавать ненужную им информацию, говорить, что всё у них прекрасно, никаких нареканий со стороны заказчиков, а только одни благодарности. При этом показать Диплом, который якобы получили от правительства Финляндии за отличное качество домиков, поставляемых по спецдоговору. Правда, на этом «дипломе» печать с английскими буквами и подпись смахивает на «Petrof», но эти мелочи никто не замечает. Все верят печати с английскими буквами, корявой подписи и словам менеджера, дядя у которой генеральный директор Кеша. — В конце месяца обычно бывает такое.

— Понятно. Получка проклятая сбивает с панталыку «высококвалифицированных операторов», — высказал свою догадку дотошный заказчик.

— Да, — закивала девчушка, довольная тем, что её понимают. — Но неделю они работают без срыва графика заказов.

— Когда у вас следующая получка? — пытал Сергей.

— Ой, не скоро ещё! — махнула тоненькой ручкой менеджер. — Через двадцать дней.

— Успеют за это время сотворить не кривой и не щелистый сруб?

— Должны успеть. У нас сейчас нет заказов… Совсем недавно было много, а вот уже три месяца нет.

— Совсем никаких?

— Один тут заказал баню, да потом отказался. Расторг договор.

— Что так?

— Он хотел из осины, а ему туда всё скинули, что было под рукой, ёлки тоже. Он рассердился и отказался. Может, вам надо? Со скидкой 30 процентов отдадим?

— А Норвегия, глядя на соседку Финляндию, вам не заказала «отличного качества домики».

— Что вы говорите! Норвегия. Это и своим колхозникам не сбыть, а вы — Норвегия!

— Да-а! — призадумался Сергей. Потёр виски и спросил, может ли он встретиться с генеральным?

— Он, это… Сейчас его нет… Когда будет? Он на делянке… На лесопилке. До конца дня не будет, а недели — не знаю. Он мне поручил составлять договора.

— Да, уж… выбор, — силился в поисках наиболее удачного варианта Сергей. Не нашёл.

— Давайте ваш договор, — сказал он девчушке. — Выбора у меня нет. Конкуренция, видать, где-то на полпути к нам выдохлась.

Радости девчушка скрыть не могла.

— Пока я пишу, может, вам чаю? Или берёзового сока? Мы его тоже собираем.

— Стаканчик сока, — согласился Сергей, и подумал, глядя на цветущее от счастья лицо девчушки: «Как приятно делать людей счастливыми!»

5

Утром следующего дня Сергей с первыми лучами солнца был уже за селом. Он радостно щурил глаза, посматривая на жёлто-оранжевые лучи, секущие высоко плывущие тучки, окрасив их при этом в золотистый цвет. Шагалось легко, хотя сумка была полна. Всё тяжёлое он оставил в доме у Томки, она обещала наведаться на следующей неделе и привезти. В сумке самое необходимое, без чего не обойтись сейчас. Это еда и бутылка водки для деда Матвея. Шагалось легко, и ощущения лёгкости и радости придавали уверенности в себе, в своих силах, а особенно в исполнении главного замысла — окончательно и бесповоротно осесть на родине предков, на земле, где зарыта и его пуповина. Вот и дом скоро будет, будут жена и дети, добрые соседи! Всё будет, как прежде!

Когда до дома оставалось километров пять-шесть, Сергея нагнала машина, гружёная металлочерепицей и деревянным брусом. В кабине рядом с молодым водителем сидел незнакомый мужик пенсионного возраста.

Садись! — почти приказал мужик Сергею, подвинувшись вплотную к водителю. — Куда путь держим?

— Вестимо, в Духовщину, — ответил Сергей, пристраивая на коленях сумку, ставшую незаметно тяжёлой.

— К кому там? — пытал мужик. А узнав фамилию отца, пожал плечами и хмыкнул: — Десять лет там бываю каждое лето, а такого не знаю.

— Десять лет отца нет в живых, в избе сначала жила сестра, а потом и она уехала. Теперь вот я думаю бросить там кости, авось приживутся.

— Чего им не прижиться — вижу: не старик и не хилый здоровьем. Приживёшься. Мы с женой тоже решили переехать, а квартиру отдать дочери с детями. В двушке пять человек, вернее, три взрослых и два чертёнка, такой жизни, скажу тебе, и врагу не пожелаешь.

— Участок купили? — спросил Сергей.

— Купил на аукционе.

— На каком аукционе?

— В феврале был в райисполкоме. Все брошенные усадьбы в деревнях района учтены и выставлены на продажу через аукцион.

— А если родительский дом занял? — до Сергея стало доходить, что начал он не с того конца. «Может, хозяйство отца купил уже кто-то другой, и я на него не имею никаких прав? Вот будет хохма, когда я поставлю дом, а кто-то приедет туда со своей крышей!»

— Ты не поможешь нам разгрузиться? — спросил мужик у Сергея, когда они въехали в село.

— Помогу, — согласился Сергей и поинтересовался, когда они ещё приедут в Духовщину, чтобы с ними доехать до района и там узнать судьбу своего «семейного гнезда».

— Во вторник приедем, привезём двери и окна, — ответил мужик. — С утречка приходи. Часам к девяти.

В воскресенье, не дождавшись попутки, Сергей прибежал в Магочан, и сразу к Томке. Та была удивлена.

— Что стряслось? — спросила она, едва поздоровавшись. А узнав, покачала головой, дескать, да, влип ты, парень, со своей торопливостью. — Завтра побежим в исполком вместе! — как всегда, безальтернативно заявила она. — Паспорт есть? А свидетельство о рождении? Плохо. Надо бы и его прихватить. А в паспорте прописка Духовщинская есть? Нет? Плохо. Завтра придётся попотеть, но деваться некуда! Интересно, где у них хранится архив сельсовета? Там должны быть записи о рождении и прописке. Где ещё может остаться след о твоём праве наследовать всё, что принадлежало родителям?

Сергей пожал плечами, развёл руки.

— Наверное, нигде. Может, у сестры.

— Может, продала усадьбу, и кто-то другой уже хозяин? Вот так вводная номер пять! Ладно, завтра будем разбираться, думаю, вводных с нашей администрацией и её желанием всё усложнять прибавится ещё десяток. Возможно, придётся выкупать его! — Томка посмотрела на Сергея, и взгляд этот читался просто: «Может, оставишь эту красивую сказочку жить на лоне природы и в согласии с ней? Может, пока снять в районе угол у старушки, да жить, как все? Пожить годик, проверить себя, вдруг ностальгия сама по себе улетучится?»

В землеустроительном отделе райисполкома долго ворошили бумаги, доставали пыльные пухлые папки, листали их, наморщив лбы, не находили нужное, приносили новые папки.

— Этот участок у нас никак не заявлен, — сказала пожилая сотрудница. — Не понятно, почему он не значится пустующим? И не могу найти, кто его хозяин. Хуже того, не нахожу, кто был его хозяином.

— Может, проще мне его выкупить, чем искать хозяев? — высказал свою точку зрения Сергей.

— Это неприемлемо! — отвергла сотрудница. — Мы вам продадим, а потом объявится настоящий хозяин. Пойдут суды, тяжба многолетняя, нет, не годится это.

— Как быть мне? Я заказал сруб, его привезут через неделю. Я родился в этом доме!

— Кто ещё имеет право наследовать оставленное родителями имущество? — спросила сотрудница, в упор глядя на Сергея.

— Сестра.

— Где она живёт?

— Не знаю. Жила в Красноярске.

— Надо её найти и узнать, записана ли на неё недвижимость родителей, какие есть у неё документы.

— А если сделать так, — подключилась к решению, как оказалось, непростого вопроса Томка. — Вот этот человек, — кивнула в сторону Сергея, — родившийся по тому адресу, напишет заявление, что оплатит возможному претенденту на этот же участок стоимость его? А до этого оформить его на имя известного уже нам наследника, который не смог воспользоваться своими правами? Это будет более-менее законно. Что он проживал по тому адресу, подтверждаю я и дед Матвей, тоже из этой деревни.

— Так нельзя! — бешено замотала головой администратор. — Нужны документы! Во всяком случае, я не могу самостоятельно принять такое решение и переписать земельный участок с постройками на ваше имя.

— Кто может? — наступал Сергей.

— Не знаю. Если и мой начальник не согласится, тогда в область надо обратиться.

— А председатель райисполкома не может?

— Уверена — откажет!

Начальник землеустроительного отдела, молодой парень со слегка раскосыми глазами, долго изучал нового претендента на заброшенный земельный участок в сорок пять соток, а потом попросил прийти завтра к десяти — он постарается решить этот вопрос.

— Мне стоило большого труда уговорить председателя подписать документы на владение вами заявленным участком. Думаю, вы согласитесь, что за это следует уплатить хотя бы тридцать тысяч, — взгляд тёмно-карих раскосых глаз скорее насмешлив, чем боязлив.

— Спасибо, — поблагодарил Сергей начальника. — Я согласен.

— Документы у юриста. Получите через час.

— Через час я привезу вам деньги.

Недостающие семь тысяч одолжила Томка, тоже перехватив три у соседки.

— Сволочи! — высказалась она по этому поводу. — И ведь ничего не боятся! Вот же время! Вот государство!

На грузовик с окнами и дверями Сергей не успел. Пришлось заночевать.

— Послезавтра отвезу, — пообещала Томка. — Поедем на пленэр. А пока подумай, что тебе понадобится ещё по хозяйству. Купи деду Матвею перловки два кило, чтобы время зря не терять мне на это.

У деда Матвея, когда Сергей принёс ему перловку, сидел мужик лет под пятьдесят. Он был весь в наколках, во рту не хватало несколько зубов.

— С забоя, — ткнул в его сторону дед Матвей рукой с поварёшкой. — Тута недалеча. Сухота мучит. Тута кое-каки травы у меня, можа, поможут. Больно худой, — покачал он головой.

— К врачам надо, — пристально всматриваясь в наколки и в лицо их обладателя, посоветовал Сергей.

Мужик, скривив в ехидной усмешке тонкогубый рот, продолжил:

— Санаторий бы лучше помог, да я отказался — народный план надо гнать.

— Хорошо сказано, — согласился Сергей. — Только и санчасть кое-что может сделать. Элементарные анализы, процедуры, лечение… У нас это было. Многие обращались, им не отказывали.

— Когда это было? При царе Горохе? — цепко смотрели глаза страдальца на Сергея. — Старик сказал, что ты был на зоне, так это?

— Был.

— На какой?

— Под Курском.

— Понятия о помощи братству имеешь?

— Имею. Только надо доказать, что ты брат, и что тебе нужна моя помощь.

— Не много хочешь?

— Сколько надо. Какие ещё вопросы?

— Братва с голодухи дохнет, вот какие. Надо делиться.

— Адресом ошибся, друг. Я не министр экономики и не прокурор, кому можно подать жалобу на неудовлетворительное питание. Кстати, подавали такую жалобу?

— Вижу, шибко умный.

— Не дурак.

Дед Матвей крутил головой из стороны в сторону, стараясь уловить суть разговора мужиков, и скоро понял, что сболтнул лишнее первому прохожему, желая отвести беду от своего дома, от других, кто ещё связан с Духовщиной. А тут, получается, накликал беду человеку.

— Кончаем этот базар. Короче, нужна жратва, нужны бабки!

— Чаем угощу, кашей накормлю, а вот с бабками нестыковочка. Нет их у меня.

— На что же ты собираешься хоромы возводить, дело открывать?

— Хоромы мои — обычная крестьянская изба, и та в долг. До дела далеко, но я подумываю о нём. Деньги буду брать в кредит.

— На хрен тебе всё это? Вся эта головомойка? Кого кормить собираешься? Этих сволочей, что у руля?

— Жену, детей. Другим, кто захочет выйти в люди, буду помогать. А вот тот, кто берёт меня на испуг, гроша ломаного не получит. Пулю может схлопотать, но не более. Тайга, болото рядом — искать даже если будут, не найдут. Поэтому предлагаю жить дружно. Чем смогу — помогу нуждающемуся.

— Пахана обидят твои слова.

— Пускай и это переживёт.

— Он переживёт, а тебе может не повезти. Тайга, болото. Искать будут — не найдут. Кому заявлять — прокурор и тот медведь?

— Постараюсь не ударить лицом в грязь! А пахану передай при случае: освободившихся, которые готовы завязать, пускай обращаются ко мне. Земли брошенной много, рук мало, надо удержаться Матушке-России, не загинуть, вот и будет чем заняться некогда вольным людишкам. Передай, не забудь.

— О России есть кому и без нас позаботиться; нам бы своё не упустить.

— Жалко, что понятия о своём у нас не совпадают. У министра — одно, у работяги — другое, у вора — третье. Но часто совпадают они у министров и у воров. Когда они грабят народ.

— Вижу, зона тебя ничему хорошему не научила! — сверля серенькими глазками Сергея, процедил сквозь зубы зэк.

— В том-то и дело, что научила. Научила думать своими мозгами, а это не каждому удаётся. Проще жить по подсказке, конечно, не без пользы для себя. Но я этого не хочу. Вот так! По-моему, я ясно выразил свою точку зрения? Повторю: нуждающемуся всегда помогу и не потому, что я верен братству воров в законе, а потому, что я следую христианской морали, морали Человека. Здесь у нас дороги расходятся. Замечу, не целиком христианской морали я придерживаюсь. «Не убий» понимаю по-своему: ни за что — не убью человека, а если есть за что — пришью и глазом не моргну. Это тоже я вынес из зоны.

Зэк, по-волчьи, не поворачивая шеи, посмотрел по сторонам, отодвинул кружку с отваром трав, встал.

— Спасибо, дед, за хлеб-соль, только мне бы деньжат, — сказал он перепуганному деду Матвею.

Дед Матвей не знал, куда себя деть, что говорить зэку. За него ответил Сергей:

— Если бы у деда были деньги, это ещё не значит, что он обязан их отдавать первому встречному, — сказал он и показал зэку на дверь.

— Не повезёт тебе, парень, в жизни. Ох, не повезёт! — кинул зэк от порога.

— Серёга, можа, дать ему каку десятку, пропади он пропадом, чтоб не было беды? — дед Матвей заглядывал в глаза парню, и мыслей много, и все нараскорячку. И поджог тут, и колуном по голове, и утюг горячий на вялом животе, — и всё это из-за какой-то десятки! Да и десятка самому не с неба свалилась! Чтобы она была, пришлось всю жизнь мантулить, и жить, считая копейки на ладони. — И откуда он тут взялся, сдох бы по дороге — было бы самым милым делом. Я тоже хорош! Старый хрыч, всё разболтал своим дурным языком!

— Одной десяткой тут не обойтись, да и с какой стати мы должны давать ему эту десятку? — щёки Сергея пылали ярким огнём, немигающие глаза под насупленными бровями, как жало.

— Заявятся всей бандой, попробуй тут устои, — почесал лысину дед Матвей. — Мне-то помирать уже не страшно, а тебе совсем это ни к чему. Вот незадача!

— Бог не выдаст — свинья не съест! — отчётливо произнёс Сергей и, присаживаясь за стол, спросил чаю.

Пил он чай, а мысли витали где-то далеко и высоко.

«Как жить в такой стране порядочному человеку? — спрашивал он кого-то. — Поборы государственных чиновников, вымогательства преступников, незащищённость со всех сторон. Тебя могут обмануть, и ты бессилен доказать свою правоту. Всё сводится к тому, что каждый должен уметь противостоять этим тёмным силам, уметь защищаться. Одному — не под силу. Значит, надо объединяться в группы, общества, отряды. Вооружать их и учить пользоваться оружием. И главное, быть всегда начеку! Пока всё это должен делать я один. Как, каким образом? Пока налицо провалы: дал взятку и не поморщился. Этот зэк — шестёрка, если судить по наколкам, но он может навести кого и покруче? Как быть?»

— Чо с домом? — напомнил о себе дед Матвей. Этим вопросом он и попытался узнать, не серчает ли на него парень, которого подвёл он своим бестолковым языком, и не терпелось узнать, как решился вопрос с усадьбой.

— Нормально, — ответил Сергей. — Тридцать тысяч отвалил рвачу и глазом не моргнул. Пятьсот баксов!

— Просто так? — удивился дед. — За своё же?

— Просто так, — подтвердил Сергей. — А своё ли оно, попробуй тут угадай. Своего у нас теперь, как оказалось, ничего нет. Сегодня — оно твоё, а завтра придут и вытряхнут тебя, как кошку из лукошка.

— Слышь-ка, Серёга, — перебил дед Матвей, — тута у меня есть двуствольно ружьё, возьми себе, авось пригодится.

— Пожалуй, соглашусь с этим, — допивая чай, ответил Сергей. — Как говорят умные люди, двенадцать рассерженных присяжных лучше четырёх служащих погребальной команды, даже если они будут молчаливы, в цилиндрах и белых перчатках.

Дед, конечно, из этой тирады ничего не понял, кроме того, что Сергей согласен взять двустволку.

— Патроны с картечью. Сам кода-то заряжал, кода на солонцы да зеленя бегал, — говорил он, вытаскивая из-под кровати деревянный сундучок. — Во, тута и пули есть, — обрадовался он, увидев патроны с пулями.

— Это ж сколько им лет? — полюбопытствовал Сергей, глядя на позеленевшую латунь гильз.

— В семидесятых, катца, заряжал. С дедом Фёдором ходили на солонцы. Не, ране, в шестидесятых. В семидесятых деда уже не было.

— До рождества Христова или после? — разглядывая картечь, залитую воском, самым серьёзным образом спросил Сергей, и добавил: — Самого-то в клочья не разнесёт?

— Пошто, разнесёт, не разнесёт. Порох хороший был.

— Риск — благородное дело. Погибну — знать, на роду так написано; выживу — всех напугаю громом взрыва.

У ворот Сергея ждал кот. Его издали заметил Сергей и улыбнулся как старому и хорошему приятелю, даже другу. И кот, похоже, был рад встрече, показалось, что и он улыбается.

— Прости за ради Бога, соседушка, что заставил тебя ждать у ворот! — попросил он прощения у сановитого гостя. — Я тут малость подзадержался ещё у одного соседа. Да ты его, поди, знаешь? Матвей Захарович, статский советник? С того краю? Советы даёт до сей поры. Вот ружьецо мне присоветовал держать при себе. Проходи в дом. Рыбкой угощу. А может, сальца пожелаешь? По причине отсутствия присутствия холодильника и ледника, ничего, что может испортиться, не держу. Так что тебе, дорогой соседушка, Василий Васильич, — рыбки? Может, сальца или консервы? Ладно, угощу рыбкой. Сам жарил.

Василий Васильич смело переступил порог временного жилища, постоял, не спуская взгляда с хлопотавшего хозяина, а затем важно уселся в удобном местечке.

— Что нового у тебя, соседушка? — спросил Сергей кота, обнюхивающего угощение. — Что в мире? Может, где война бушует у наших жилищ, а мы — ни в зуб ногой в этой Тмутаракани?

Василий Васильич пищу признал годной, принялся хрустеть косточками жареных карасиков.

— Меня интересует твой, соседушка, взгляд на войну, а ещё больше, на революцию? Начнём с революции. Будет она или не будет? Всё за то, чтобы ей быть. Доказывать, или сошлёмся на ежа, которому и это не в новость? А если ей быть, то почему её нет до сих пор? Ходят слухи, что боятся люди войны, боятся крови, разрухи, голода. Но это же не то, что было когда-то. Тогда помещикам, владельцам фабрик и заводов, власть имущим было что терять, но было и кому за это и воевать — армия, руководство армией было в их руках. Обстановка была такова: класс эксплуататоров, что хмуришься? Так его нарекли тогда, всё своё держал при себе, в своей стране, и он, естественно, не хотел просто так с нажитым за сотни, а то и тысячи лет, расставаться, вот он и устроил Гражданскую войну. Не согласен? Но это так. Класс рабочих и крестьян уже не хотел быть на услужении у прежних своих господ, не хотел голодать, не хотел в окопах заживо гнить, вшей кормить, чтобы господа при этом ещё больше богатели. Вот тут и возникли существенные между ними разногласия, переросшие в эту самую Гражданскую войну. Теперь правильно? Слава Богу, я рад, что наши мысли не расходятся! Сейчас иное время, иные обстоятельства, но всё к этому же ведёт. Теперь олигархи с учётом недостатков, допущенных, уже нами названными эксплуататорами, все свои богатства спровадили за бугор, там их ценности, валюта, там их дворцы, семьи. Одно у нас — их бизнес, их грабёж. Вот тут самое интересное начинается. Вопрос такой, слушай внимательно, соседушка: будет ли олигарх теперешний встревать в войну, в которой его могут и подстрелить, как куропатку? Нет, не будет, это я точно тебе говорю. На свои деньги может нанять иностранных легионеров? Согласен с тобой. Только это будет не больше комариного укуса. Ещё вопрос, Василий Васильич: как заставить олигархов убежать из страны, которую они грабили тридцать лет и три года? Вот тут у нас непорядок. Тут нужен лидер, за которым бы пошли в огонь и воду массы. А такого лидера пока нет. Но он объявится — свято место пусто не бывает. Он заставит изменить Основной закон государства — Конституцию, в которой запишут один единственный пунктик: «Фабрики, заводы, земля, ископаемые отныне возвращаются к своему исинному хозяину — народу!» Вот так, или примерно так будет. Короче, соседушка, всех олигархов по боку! Согласен со мной? Правильно, сложно не согласиться. Вчера ёжик сразу же согласился. Ёжику понятно, а людям приходится вдалбливать, а они своё талдычат: «Раньше колбас столько не было. Раньше машину было не купить. Раньше невозможно было выехать за пределы своей страны!» Ну, было это. Плохо это. Можно было сделать так, чтобы и машины были, и колбаса была, и можно было кататься по всему земному шарику? Однозначно — можно! А теперь, соседушка, моё предложение: не затягивать возврат к новому будущему, по-настоящему светлому! Вот тогда я приму тебя не в бане, а в светлице, накормлю не костистыми карасями, а красной рыбой, напою отборным молочком, а напоследок спать уложу на тёплый и мягкий диван. Будешь спать и видеть сны счастливые: на улице март, ночь, звёзды, и ты со своей подружкой Муркой на моей новой крыше. Нравится? То-то же! Но за это надо побороться!

Кот, облизываясь, смотрел на хозяина, ожидая ещё чего-то.

— Как карасики? Понравились? Годятся с голодухи? Не осуждай — чем богаты. Давай поговорим-порассуждаем о нашем главном. Да, о самом главном. Кто он, что он, куда он, с кем он, за кого он?

Раньше я думал: «Свой он, наш в доску!» Теперь так не думаю. Почему? Сам не знаю, но нутро подсказывает: за «белых» он, а говорит, что за «красных». Был уверен, не может он сразу взять и придавить наших «акул империализма», они сотрут его и проглотят первыми. Знай это, народ бы его в этом поддержал, помог. Теперь вижу, он и не стремится что-то изменить, более того, оправдывает и защищает этих «акул». Прихлопнет одного-другого зарвавшегося мелкого воришку на радость нам, а главные расхитители вне закона. Согласен со мной? Как не согласиться, ёжик и тот сразу согласился. Не с нами, не с народом он, в этом я стопроцентно убеждён! К чему всё это приведёт? А кто его знает! Знаю, что приведёт, а к чему — не знаю. Наверное, к тому, что уже было. Что с ним будет? Не пропадёт. Приголубит кто-нибудь, по подсказке кого он действует. Одному такому там и памятник соорудили, и платят круто, совсем не тридцать сребреников, как заплатили когда-то Иуде за предательство. Конечно, это предательство! Только предательство всей страны, всего народа не сравнить с предательством одного, пускай, сына божьего. Вот и платят хорошо. Но это сейчас не предательством называется, а «новым путём развития международных отношений!» Предал — и мало того, что ты неподсуден, ты же ещё и герой! И таких «героев» теперь по стране не счесть. Неужто я не прав? Я так и думал, что поймёшь меня правильно. Ты тоже так считаешь? Ну, вот нас уже трое таких — я, ты и ёжик. Надеюсь, найдутся и другие, кто с нами заодно. А если все так думают? Если даже и не все, а большинство, то жизнь страны круто изменится от банальной искры, которую в истории принято называть поводом. Погибнут, например, в обрушившейся шахте шахтёры, которые были до того в положении бесправных рабов; уволит владелец завода неугодных рабочих; не спасут родители ребёнка, не собрав на операцию большие для них деньги и копейки для олигарха… И пойдёт гулять вольница!

А уж куда она выльется — одному Богу известно. Но что не повезёт власть и богатства имущим — сомнений нет. Давно нет. Ты согласен со мной, соседушка? Примерно так же думаешь? Так оно и будет. Во всяком случае, так должно быть! Вижу, тебе это наскучило. Оно и понятно — на сытый желудок политика не укладывается, в дрёму тянет. Но я и этому рад — сделал тебе приятное. Приходи завтра, побеседуем на пустой желудок. На пустой желудок и мысли… нет, совсем даже не пустые. Они тогда близки к истине, потому что близки к мыслям большинства. Голодных у нас пока большинство. Что будет, когда все будут сыты? Честно говоря, не задумывался над этим. Наверное, хорошо будет. Не зря же говорят «сыт, пьян и нос в табаке» о тех, кто преуспел. Во всяком случае, сытому лучше, чем голодному. Он тогда голодного не разумеет, то есть туп, слеп, равнодушен, долго живёт… Для чего такая ему жизнь? Наверное, просто для того, чтобы есть и жить. Живёт такой человек, чтобы есть. Много таких, ты спрашиваешь? Отвечаю — большинство! А другие — кто? Другие едят, чтобы жить. Жить по-людски. С пользой для всех — для страны, для народа, для прекрасного… Конечно, есть такие! Правда, их почему-то лохами называют. Наверное, потому что меньше всего о мелочном думают. Что называть мелочным? Вопрос, конечно, интересный, но я попытаюсь ответить. Мелочное — это дорогая машина, дорогая колбаса, рыба… Что мотаешь головой? Не то говорю? Колбаса и рыба — не мелочь? Для кого как, вот в этом и суть проблемы. Согласен с тобой: колбаса и рыба — не мелочь, но и не главное! Что главное? Хорошие мысли, хорошие дела, умение отличать хорошее от плохого, желание помогать всем нуждающимся в помощи, знать, для чего ты на этом свете… Да, мало ли чего в мире главного, всё хорошее — главное! Я вот построю дом, приглашу в этот дом хозяйку, буду воспитывать детишек… Помогу такому же соседу построить дом, потом объявится ещё сосед, другой, третий, четвёртый, пятый, седьмой, улица, деревня. Сообща возведём храм. Школа и больница? Нет, не упустил это. Это в первую очередь. Само собой разумеющееся, как без этого! Глядя на нас, другие займутся этим же. И скоро везде, где бушует чертополох, зацветут сады! Красиво? Не согласиться может только тот, кто в мелочах прозябает. У него много денег, но они — мёртвый капитал. У него шикарный автомобиль, но он не самый лучший! Да и самый лучший — не самое нужное в жизни. Засеем поля хлебами, на луга выгоним стада. Из отборного молока заведём сметану, собьём масло, наварим сыры… Детишки, милые и послушные, живут на природе, любят природу, понимают природу. Разве это плохо? Это прекрасно! Да… Опять же, когда всё хорошо, как человеку узнать плохое? Не познав плохое, не познаешь и хорошее. Круговерть какая-то. Сплошная неразбериха. Хорошо, когда плохо и плохо, когда хорошо? Ладно, Василий Васильич, наверное, и я устал. Надо баиньки. Жду завтра с восходом светила, на завтрак перловая каша с тушенкой, чай, конечно же, с сахаром. Глюкоза, если верить учёным, крайне необходима нормальным людям; ненормальным тоже. Даже в большей степени. Ну, давай вставай с кресла. Шубу подавать? Галоши можно не надевать — дождя не предвидится — прогноз таков на сегодня. Привет семье! Пламенный — Мурке!

Кот, к удивлению Сергея, встал и спокойно побрёл к двери. Сергей тоже вышел из бани, и его охватила непроницаемая темень. «Как в бочке с дёгтем!» — подумалось. Зевнув несколько раз кряду на Луну, Сергей поспешил к ложу.

6

Как и думал Сергей, избу собрать в августе не удалось. Форс-мажор действовал безукоризненно. Неделя получки у операторов, неделя обмывания народившегося наследника у крановщика, неделя на сбор всего, что нужно, чтобы поставить избу, подошла новая получка… Сергей изнурился от безделья, от ожидания того момента, когда на его участке застучат дружно топоры, завизжат пилы и дрели. Брёвна сиротливо лежали под открытым небом, рамы и двери сам Сергей, не требуя этого от рабочих, аккуратненько поставил у стены бани, надёжно прикрыв старым шифером.

Наконец мажор закончился, и рабочие, вялые, как осенние мухи, собрались во дворе хозяина стройки. Было видно, как не хотелось рабочим расставаться с привычным ритмом ничегонеделанья. Они бестолково бродили по двору, курили, плевали тягучую слюну, долго и изучающе, исподлобья глядели на хозяина. Не дождавшись понимания, один из них, тот, что постарше и посолидней, не сдержался.

— Слышь, хозяин, — упёрся он взглядом в Сергея, — порядочные люди начинают с задела. На каждый угол по бутылке. Чтоб хорошо стояла.

— Может, так бы и надо сделать, да у меня форс-мажорные обстоятельства. Предлагаю среднее — поставим избу и отметим достойно это историческое событие, — Сергей ждал ответа, не отводя насмешливого взгляда с хранителя народных обычаев.

Шатко, валко, но стронулось дело с мёртвой точки. Постепенно, где тихо, где с матерком, завертелась карусель. Застучали топоры, завизжали дрели и пилы, преображались лица строителей, из вялых, осунувшихся они становились живыми. У тех, что помоложе, выступил яркими пятнами румянец, на лбу появилась испарина. Лиха беда начало. Вот на фундамент лёг первый ряд брёвен. Сергей окинул взглядом площадь, замкнутую брёвнами, и порадовался увиденным.

«Восемь на двенадцать, а смотрится как все сто! Родителей бы сюда, да былого не вернуть».

К концу дня, когда солнце скатилось за лес, уставшие, но довольные сделанным, рабочие обливались колодезной водой, смывая с себя пыль и солёный пот, Сергей гладил рукой верхнее бревно четвёртого ряда. Бревно, не скупясь, отдавало ему своё тепло; крепко пахло смолой и скипидаром; под ногами шуршала стружка.

При густых уже сумерках, когда Сергей пробовал на готовность кашу, подгрёб дед Матвей.

— Что это у тебя, дед, за коромысло? — спросил Сергей, показав на что-то длинное, завёрнутое в мешковину и перетянутое бечёвкой.

— Это, брат, такое коромысло, какое может ещё как тебе пригодиться, — дед принялся, не торопясь, развязывать бечёвку. Сергей ждал, нахмурив брови. — Вот тебе коромысло! — извлёк из мешковины дед ружьё. — Берданка. Я и запамятовал, а она вона где оказалась! В чулане! Тебе-то я отдал дедово ружьё, а сам-то с им, с дедом, то ись, ходил с им. С берданкой. Ты не гляди на калибр, маловат, конечно, но бьёт, особливо пулей, лучше и не вбыат. Как-то пошёл я один в Косу Падь, дед тода занемог, а она у меня из-под ног. Прошила пуля наскрозь! А ты: коромысло! Патронов сыскал только пять, не знаю, продают их в охотничьем магазине или нет? Ране продавали, теперя не знаю. Будешь в районе — зайди спроси. Пулей на сто больших шагов в кружок с ладошку, а ты: коромысло!

— Спасибо, дедушка! — поблагодарил Сергей. — Да только зачем оно мне? У меня и разрешения нет, и не охотник я. Не разрешат мне в милиции оружие.

— Ты думашь, всем разрешили? Их тут таких чуланы да чердаки полны. Даю не для охоты. От плохого человека будет защита. Помнишь того, деньги кому надо? Во, от таких оно! Бери, не сумлевайся. Не подведёт. Пружина как с завода, а ему лет да лет. Умели тода делать люди.

Вот уже дом подведён под стропила, они рёбрами большого животного смотрятся издали. Радости скрыть не мог Сергей. Он бродил по избе без окон и дверей, и мысленно расставлял в ней печь, кровать, диван, столы и стулья, городил-перегораживал комнаты детям, спальню себе с женой не забыл…

День выдался солнечный и какой-то прозрачно-звонкий. Начали желтеть деревья. Сквозь желтизну листвы берёз пробивался красно-оранжевый цвет молодых осинок. Сергей ждал строителей, сегодня у них по плану установка окон и дверей. Рабочие задерживались, хотя вчера об этом никто не заводил разговора.

«Не было бы какого форс-мажора со свадьбой или крестинами, — размышлял Сергей, поглядывая на проём в лесочке, откуда тянулась дорога. — И до получки далеко».

Послышался рокот автомобиля, и из проёма, как из пещеры, вынырнула машина. Машина была не та, что привозила любителей мажора. Скоро она притормозила, подвернув к новой избе.

— Фу ты, ну ты, лапти гнуты! — воскликнула Томка, увидев дом под крышей. — На новоселье не опоздала?

Из машины вышла молодая девица, одна из тех, в которых сразу влюбляются мужики как холостые, так и женатые.

— Здравствуйте! — сказала девушка и красиво улыбнулась.

— Сергей Игнатьевич, невесту вам привезла, — выпалила Томка. — На смотрины приехали.

— Тома, считал тебя другом, а ты оказалась… Предупредила бы, лаковые сапоги бы надел. Штаны плисовые…

— Отбросим мелочи! Главное — что?

— Что?

— Главное, что есть повод выпить!

— Да, — Сергей почесал за ухом, — повод есть, только…

— Не горюйте! Мы предусмотрели! Чай в термосе ещё не успел остыть.

— Тогда, милости просим, — Сергей показал на свой дом.

— Какие хоромы! — воскликнула Томка, переступив через порог. — Быть хозяйкой в таком доме — лучшего счастья и не надо!

Девица, оглядывая всё своими огромными серо-зелёными глазами, улыбалась, украдкой посматривая на хозяина.

— Столовая у меня в другом помещении, — признался Сергей. — Но там темень несусветная. Помещение то — баня. Подождите минуту, я здесь накрою.

Хозяин принёс доску, два чурбачка — получилась лавка. Бочонок вверх дном, застеленный газетой — стол. Банка спасительной тушёнки, хлеб — угощенье.

— Прошу к столу, — показал он на «стол» и лавку. — Чем богаты, тем и рады.

Гостьи уселись на лавку, а хозяин примостился на чурбачок. Чай был ароматный и горячий.

— Вот, жду, должны недостающие окна сегодня привезти и вставить, да что-то нет их, — пожаловался Сергей. — И причин нет, а что-то не едут.

— Приедут, — махнула рукой Томка. — Никуда не денутся. У нас как? Пилотка есть, погодка есть, самолётка нет; пилотка есть, самолётка есть, погодка нету. Приедут. Во! Кажется, легки на помине! — послышался рокот автомобиля.

Извинившись, Сергей выскочил во двор.

— Как он тебе? — спросила Томка девицу.

— Вроде, ничего, — пожала та плечами. — Он серьёзно думает здесь жить? Тут же глухомань!

— В этой глухомани люди сотни лет жили.

— Тут даже света нет!

— Мои родители при керосиновых лампах жили, а я уже при электричестве, — Томка испытующе глядела на девицу.

— Но, это же…

— Почти «декабристкой» надо быть, чтобы решиться сейчас жить в деревне?

— Для этого нужен «декабрист», а не колхозник.

— И колхозник может быть приличным человеком. Из этой деревни есть и врачи, и учителя, и лётчики, и офицеры…

— Это было когда-то. Теперь того не повторить.

— Не надо повторять! Надо продолжать совершенствуя.

— Это… это мне не под силу.

— Не спеши с отказом. Подумай, взвесь все за и против… Уверена, есть в этом резон.

— В тридцать лет старуха в резиновых сапогах и ватнике?

— Зачем так мрачно? Попробуй нарисовать иную картину. Молодая, здоровая, красивая дама, рядом красивенькие, здоровенькие детишки, любящий вас всех муж и отец. Вам весело и радостно жить в этом райском уголке…

— А если кто заболеет?

— Скорая приедет за столько же, как и в городе. А то и раньше прилетит вертолёт.

— Школа? Как в школу отправлять этих маленьких, красивеньких, здоровеньких?

— Автобусом. Вернётся жизнь в Духовщину — построят свою школу, больницу, аэродром даже построят!

— Вы, Тамара Елизаровна, мечтатель похлеще Ленина.

— А разве Ленин в чём-то был неправ? Перечислить, что сделал он для страны?

— Не надо перечислять, знаю, изучала марксизм-ленинизм больше, чем свою живопись.

— Если хорошо и правильно учили преподаватели, и сама училась не для оценки, то должна знать: страна советов — шаг вперёд в истории человека.

— Наверное, так и было до лихих девяностых, а потом сделали два шага назад, как Ленин предупреждал, и оказались обратно в крепостничестве, миновав не прижившийся дважды капитализм.

— Ленин не Бог. Это Богу всё давалось просто: да будет свет, сказал он, и тут же появился свет. Да будет Земля, и Земля тут как тут нарисовалась. Хорошо, сказал бог. Ленин разрушил тысячелетний уклад, в котором одним всё, другим — ничего кроме рабского труда, болезней, бесправия и смерти. Так что, не надо трогать Ленина! С его головой, живи он, Россия бы сверху глядела на все государства. Многие бы хотели быть под крылом у неё! И не надо бы было, прикармливая их, вовлекать в большой союз, они бы…

Вошёл Сергей, извинился за своё негостеприимство.

— Что с ними делать, ума не приложу! — с напором высказался он. — Привезли чужие рамы и двери. Поехали обратно. Не уверен, что не привезут чьи-нибудь шкафы или кухню. Вот специалисты!

— Совсем по Гоголю, — улыбнулась Томка. — Ехать Чичикову надо, а кучер говорит: тарантас надо ремонтировать. В этом вся Россия, неторопливая и беспечная.

— Да, — согласно закивал Сергей. — Отставать и потом догонять — наша коронка!

— Сергей Игнатьич, — решила перевести разговор Томка на более важную тему. — Пока вы там бегали с колом за подрядчиками, мы с Юлей размышляли о будущем Духовщины. У нас разногласия. Я верю в то, что заживёт она, возродится, будет школа, больница, аэродром даже, а Юля смеётся, называет меня глупым мечтателем…

— Тамара Елизаровна, — вспыхнула Юля, — вы неправду говорите: глупым мечтателем я вас не называла. Я сказала, что вы мечтатель похлеще Ленина!

— Это одно и тоже, — отмахнулась Томка. И к Сергею: — Расскажите нам тёмным, что здесь будет по вашему генплану.

— По моему генплану, — усмехнулся он, помотав головой. — По моему генплану будет Духовщина почище Нью-Васюков. А если серьёзно, то хочу создать здесь прибежище для потерявших веру во всё хорошее. Это поначалу. А потом для всех желающих жить и трудиться в деревне.

— Пансионат для престарелых и инвалидов? — Томка решила, что Сергей собирается нажиться на этом бизнесе, да натягивает вуаль порядочности.

— Не только. Хотелось бы, чтобы на это откликнулись молодые и здоровые люди. Если придут старые и больные, тоже их принять.

— Нужны врачи, сёстры, сиделки, а это немалые деньги!

— Деньги будем зарабатывать. На первых порах, может быть, помогут волонтёры — дело-то доброе.

— Добрые дела нередко оборачиваются наказанием. Это тоже надо знать.

— Знаю. Но надеюсь…

— А приют этот, — несмело заговорила Юля, до того молча наблюдавшая за диалогом двух умудрённых жизненным опытом людей, — в этом же доме?

— По плану каждый строит себе дом. Кто не может, тому всеобщая помощь. Для немощных — отдельный дом с прислугой. Но сейчас только для способных трудиться и обихаживать себя. Этот дом, — Сергей обвёл взглядом от стены до стены, от потолка до пола, — я строю для себя. Для будущей семьи.

— Понятно, — сказала та, опустив глаза. Томка, улыбнувшись:

— Сергей Игнатьевич, если нет претендентки на роль верной и хозяйственной жены, прошу рассмотреть мою кандидатуру.

— А как же вечное искусство? — спросил перспективный муж гостью.

— Мне после Поленова да Саврасова там делать нечего. Буду, скуки ради, малевать полотна, глядишь, что-нибудь удастся. Искусство вечно, а жизнь человека предельно коротка. За свою жизнь человеку надо и самому что-то сотворить, и детей научить чему-то стоящему.

— Хорошо, Тома, — улыбнулся Сергей, — будешь первой в списке конкурсантов на роль, как ты сказала, верной и хозяйственной жены. Окна-двери вставлю, печь сварганю и, пожалуй, можно вселяться.

— Замётано!

Попив чаю, гости распрощались с хозяином, предварительно спросив его, поедет ли он с ними в Магочан? Если не поедет, то что ему привезти оттуда? Хозяин заказал две бутылки шампанского, две коньяка и тоже две водки.

— Во банкетулю закатим! — воскликнула Томка.

— Тамара Елизаровна, — спросила Юля, всматриваясь в Томку, — а если он и правда предложит вам стать его женой, вы согласитесь?

— Конечно, соглашусь. Только этого не случится. Это всё шуточки!

— Глухомань. Вьюга да волки.

— Романтика!

— Жизнь в стороне от настоящей жизни.

— Настоящая жизнь в дружбе с природой!

Сергей, нет-нет, да и останавливался на разговоре, казалось, шутливом, ни к чему не обязывающем.

«С хозяйкой определился, — размышлял он, внутренне улыбаясь. — И самое главное, дети уже есть. И не просто дети, а мальчик и девочка, сын и дочь! Вот радости будет в доме!» Вспомнилась своя семья — отец, мама, старший брат и сестра. Поначалу было хорошо и весело, потом брат погиб под гусеницами трактора. Хотел на ходу заскочить в кабину к трактористу, зацепился телогрейкой за палец гусеницы — и в одно мгновение его затянуло под многотонную громадину. Брат был любимый, с ним было легко и весело, кроме того, он был защитой. Кто бы из старших пацанов и хотел надавать тумаков, «загнуть салазки», да остерегался расплаты. С сестрой было проще. Она, как все девчонки, была хныкалкой и страшной ябедой. Эти её недостатки оставались до их расставания. Она всегда была недовольна братом. Жена? Жена была. «Была — и нет. Растаял след… Слетело с губ тепло», — вспомнились строки из какого-то стихотворения из журнала.

7

Анатолию в жизни не везло с детских лет. У всех детей как у детей, а у него как изгоя какого. На речке, где воробью по колено, он умудрился утонуть. Вытащил его уже без сознания соседский мальчишка на год младше его. Дома на него набросился баран и долго катал по земле, богато унавоженной. Да что там баран! Петух, родной петух Петька, которого Толя кормил с ладони почти каждый день, кому любовно наливал свежей водички, и тот гонялся за ним по двору, распушив хвост, надув зоб. Подросши на столько, что мог вполне работать на лошадке в колхозе, как это было со всеми другими мальчишками его лет, с ним такого не случилось. Самая смирная кобыла колхоза сбрасывала его со спины, как что-то ненужное и позорное. А когда он научился сидеть, не ёрзая своим костлявым задом по такому же костлявому хребту кобылы, она всё же умудрилась выразить своё презрение — укусила его за ногу. Её жеребёнок перенял по наследству неприязнь к неудавшемуся кавалеристу, он так и норовил лишний раз лягнуть своим острым копытцем как можно больнее.

Все болезни, какие только не заносил ветер в их края, присасывались к мальчишке тут же и накрепко, не выискивая других любителей поваляться в постели. С одной стороны, оно и хорошо: лежи себе, поплёвывая в потолок; и воды не надо таскать с речки для полива огорода, и телёнка не надо искать в поле под дождём, ничего не надо. На вопрос мамы: «Чего тебе хочется, сынок?» Отвечать тихим голосом: «Сладкого морсику со сладким пирожком». Будучи школьником, попадал на глаза директору с чужой сигаретой в руках, пока хозяин её отлучался на минутку и давал подержать её. Уже юношей ему не везло с девочками. У всех были подружки, его же, как чумного, обходили стороной. Пускай бы только обходили, они же фиг знает, что о нём говорили, какие только небылицы не придумывали! Совсем уж было ему повезло: заметил улыбку на веснушчатой физиономии Коркиной, как показалось, адресованной ему, и он подскочил к ней с каким-то придуманным второпях вопросом. Она брезгливо передёрнула острым плечиком и сказала, что от него колбасой воняет. Колбасой он вонять никак не мог уже потому, что не ел её с Рождества. Тогда отец заколол кабанчика, и мама наделала колбасок. Так когда это было!

«Неужели запах так долго задержался?» — подумал тогда Толька, обнюхал втихаря рукава, подол свитера, но так и не уловил колбасного запаха. «Сама нажралась колбасы, а на других спирает», — решил он и успокоился.

Вот и школа позади. Приехал в город поступать в сельскохозяйственный техникум и в первый же день попал под машину. Поломало ногу. В больнице собрали и срастили кости, нога получилась прямой, прямее даже чем была, но во время массажа медсестра её заново отломала. Срастаться прямой нога наотрез отказалась и срослась абы как. Ко всем неудачам добавилась безобразно кривая нога. Техникума нет, нога кривая, на работу, где можно что-то заработать, не берут, а годы бегут… Вот уже двадцать с большим хвостиком, а за душой ни образования, ни денег, ни семьи. Хоть в петлю лезь! Судьба сжалилась и придумала Анатолию ещё одно испытание: свела его с женщиной, которая устроилась на освободившееся место на работе рядом с ним. Маленькая, толстая, с глазами кисельного цвета, тонкими губами и громким голосом она сразу показала, что никому подчиняться не собирается. Анатолий за десять лет работы в цехе по изготовлению картонных коробок выбился в начальники, был старшим сборщиком, и все новенькие должны были подчиняться ему. И тут такое. Короче, долгая война между старшим участка и строптивой дамой закончилась женитьбой. Условной. Без регистрации брака, без куклы на капоте, вообще без всякой суеты и шумихи. Первое время вроде бы даже как-то окрылило жениха, он понял, что не так страшен дьявол, как его малюют. Даже много хорошего есть в женитьбе: не надо варить себе, есть кому и постирать, да и под боком иметь жену разве лишне. Потом жизнь вползла в глубокую колею, выбраться из которой уже не было сил. «Вон сосед моложе тебя, а у него и квартира, и машина, икру едят ложками, а мы ютимся у мамы в двушке»; «Твой дружок купил своей шубу, а я в пальтишке с протёртыми локтями», «Жрать мы все горазды, а заработать лишнюю копейку нас палкой не заставишь». Поразмыслив в постели чёрной дождливой ночью, Анатолий решил покончить со всеми неудачами раз и навсегда. Готовился он к этому решительному шагу ровно неделю. Навестил отца с матерью, съездил в деревню к старшему брату, увидел, как тот живёт и убедился в правильности выбора: брат жил ещё хуже Анатолия. Рано утром он оделся в чистое и сиганул с балкона. И тут ему не повезло в очередной раз! Он остался жив. Видать, третий этаж не предусматривает мгновенную смерть самоубийцам, а обрекает их на увечья. С горечью подумал тогда, что надо бы с верхнего, девятого, да как сказать хозяевам, чтобы пустили спрыгнуть с их балкона. Заподозрят ещё неладное. Так и получилось, что к одной кривой ноге добавилась вторая такая же. Жена принесла в больницу сумку с его вещами и сказала, что с этой поры он волен жить как ему захочется. Жить как захочется мало кому удаётся, а нашему герою так и думать об этом не было нужды. И жить как жил тоже осточертело. Он стал собирать в больнице снотворные таблетки, чтобы потом, когда наберётся их горсть, все разом проглотить и тихо покончить с неудачами. У другого так бы и получилось, только не у него. Сосед по койке в палате заметил, что его сосед не дышит, тут же приковылял на пост и высказал дежурной сестре свои подозрения. Неудачника очередного покушения на свою жизнь откачали, промыли, пожурили… Выписался Анатолий из больницы в весенний ясный день с двумя кривыми ногами в одну сторону, с двумя поломанными рёбрами, с язвой желудка и оптимистическим настроением, внедрённым в его душу психиатром, назначенным для опеки над ним. Глядя на яркое тёплое солнышко, ковылял по пыльной обочине и тихо напевал: «Куда пойти теперь солдату? Кому нести печаль свою?» Звук догоняющей машины не насторожил его. И даже когда что-то жёсткое тупо садануло его по голове, он не сразу понял, что это касается его. Только свалившись в канаву с лужей, осознал, что от судьбы не убежать.

Сергей совершенно случайно увидел в зеркало, как что-то мелькнуло и исчезло в канаве.

— Останови-ка! — приказал он водителю КамАЗа, на котором везли они доски. — Что-то не то.

Действительно, не всё было ладно — одна доска сползла вбок и колебалась незатухающим маятником. Сергей заглянул в канаву: там лежал человек и дрыгал страшно кривыми ногами.

— Приехали, — прошептал он. — Только этого мне не хватало.

Человек в луже перевернулся на бок, потом на живот.

«Наш поросёнок Борька точно так же в луже купаться любил», — пришла никчёмная мысль.

Человек встал на четвереньки, потом на ноги. Сергей зажмурился, представив страдания человека с переломанными ногами, ждал душераздирающего крика. Не дождавшись, приоткрыл один глаз, потом второй. Человек ковылял к нему, потряхивая головой.

— Вы не в сторону Вишнёвки? — спросил человек слегка весёлым голосом.

— За Вишнёвку, — ответил Сергей, не приходя в себя.

— Подбросите? — попросил человек на кривых ногах.

— Подбросим, — согласился Сергей, ожидая ещё чего-то необыкновенного. «Он в шоке, — рассуждал Сергей. — Шок пройдёт, и он шмякнется без чувств».

— Вот хорошо! Как мне повезло! — залепетал человек, широко улыбаясь.

— А… — потянул Сергей. — Это… с вами всё в порядке?

— Да. Всё хорошо.

— В канаве что делали?

— Да что-то меня дербалызнуло по башке, я туда и свалился, — не переставал улыбаться человек. — Подождите немного, я за шапкой сбегаю. Свалилась где-то.

— Садитесь в машину, — распорядился Сергей. — Шапку я вам принесу.

Когда появилась Вишнёвка, человек забеспокоился, заёрзал на сиденье.

— Мы вас довезём, куда надо, — заверил Сергей, представив испытания человека с необыкновенной кривизной ног, и как он передвигается на них по ухабистой дороге.

— Спасибо! — заулыбался человек. — Да я бы уже и так дошёл. Это ж сколько бы я брёл, не встреть вас.

Сергей, скрывая улыбку, подумал: «Для этого пришлось получить «по шапке». Слава Богу, обошлось лужей».

— Вон у того дома остановитесь, — показал человек на неухоженный дом с кривым пряслом, частично ушедшим на дрова, с просевшей шиферной крышей. — Там мой братишка.

На звук остановившейся перед избой машины, откинулась грязная занавеска на мутно-стекольном окне, показалась всклокоченная голова. Пуще прежнего заулыбался мужичок, радостно замахал руками. Лохматая голова не спешила проявлять ответную радость. Когда гость подходил к крыльцу, дверь сеней распахнулась, и под ноги ему сердитая баба выплеснула помои. Смерила уничтожающим взглядом улыбающегося родственника-неудачника, крутнулась и исчезла в темноте сеней. Но и такой приём не смутил гостя. Не дойдя до крыльца, он остановился, махнул рукой, как махнул некогда Цезарь, переходя Рубикон, и заковылял к машине. Сергей с водителем ждали чего-то, сами не зная, чего.

— Вы обратно когда будете? — спросил он высунувшегося из кабины Сергея. — Я бы вас на перекрёстке подождал. Нюрка сегодня не в духе, вон как встретила — помои под ноги. А я ей шоколадку привёз.

— А где твой собственный дом или угол какой? — спросил, задумавшись, Сергей.

— Под небом. Под солнышком. Под копной сена. А в районе — на чердаке живу.

— На какие средства живёшь? — не отдавая себе отчёта, выспрашивал Сергей у улыбчивого человечка подноготную.

— Пенсия по инвалидности. Летом старухи на рынке что-нибудь дают. Нормально живу, хватает.

— Что умеешь делать? — ближе к сути подбирался Сергей.

— Что умею? — поджал плечи мужичок. — Да всё могу. Коня запрягу, корову подою, картошку посажу и выкопаю… Всё могу.

— А готовить обед можешь?

— А то как же? Сам себе готовлю.

— А если на компанию из десяти человек?

— Не, так много не готовил, — признался мужичок. — Свиньям у отца готовил много, а людям не готовил.

— Разница небольшая между человеком и свиньёй. Свинья даже в чём-то и получше будет, — кивнул одобрительно Сергей. — Во всяком случае, она порядочней.

— У нас был кабанчик Борька, — во всю ширь заулыбался мужичок, — так он только не говорил. Всё понимал с полуслова. Он, бывало…

— Я предлагаю тебе работу повара, — прервал воспоминания мужичка о кабанчике, который был так умён, что не каждому человеку такое было уготовано природой.

— Как это? — перестал улыбаться претендент на кулинара. — Я же…

— Начнём с простого. С каши и картошки, дойдём постепенно до фирменных салатов типа «Метро», «Киевских» тортов и прочих буржуазных деликатесов.

— А кормить кого надо? — призадумался кандидат в кулинары.

— Его Превосходительство Народ!

— Чьё превосходительство? — сбитый с толку торжественным слогом работодателя, переспросил мужичок.

— Трудящихся будем кормить! И кормить будем почище любого буржуа! Ну, как, согласен?

— Да как-то… — замялся мужичок. — Может, помощником каким к настоящему повару, а потом бы уж и самому.

— Хорошо, — быстро согласился и с этим Сергей. — На стажировку отправим в столовку, потом в ресторан.

— Если только так. А то сразу — на тебе!

— Вопрос не простой: с ногами как быть? Повар на них крутится целый день.

— Это не беда, придумаю что-нибудь! — весело отмахнулся мужичок.

— А… — Сергей подбирал слова к следующему вопросу, — а выправить их никак нельзя?

— Почему нельзя. Можно. Только денег это стоит.

— Сколько?

— А кто его знает! Много! Мне их не заработать.

— Так, может, сразу и приступим к работе? — спросил и предложил одновременно Сергей.

— А! Была не была, семь бед — один ответ! — бодро заявил будущий кулинар.

— Вот этого нам не надо! — не поддержал такого решительного оптимизма Сергей. — Надо будет делать всё как надо! Как отцу родному или как за наличные деньги!

— Что, и деньги платить будешь? — расширил зенки мужичок.

— Конечно. Но только их нам надо будет заработать. Пока их у меня нет. Но они будут. Согласен?

— Думаю, не прогадаю, — закивал мужичок. — А там видно будет. А… Хотя ладно. Согласен!

— Вот и хорошо. Иди поздоровайся с братишкой и его красавицей женой. Только не очень долго. Мы подождём.

— Поехали! — поставил кривую ногу на подножку мужичок. — Будет ещё время встретиться и поговорить. Когда богатым и знатным, как граф Монте-Кристо, вернусь.

— А в рабстве не боишься оказаться? — спросил с прищуром Сергей. — Такое сейчас сплошь да рядом!

— Сбегу, — оптимистично заявил мужичок.

— На таких-то ногах?

— А что ноги? Ноги как ноги.

— Да, ноги как ноги. Любой танцор позавидует, — согласился Сергей.

— Далеко ходить трудновато, а по дому — нисколько.

Долго изучал мужичок хозяйство Сергея, ходил сначала осторожно, ко всему приглядываясь, принюхиваясь, как мартовский кот, впервые после холодной зимы вылезший на заснеженную крышу. У таганка задержался дольше, чем где-либо; посмотрел налево-направо, что-то соображая.

— Как наше «дворянское гнездо»? Понравилось? — спросил Сергей.

— Жить можно, — ответил тот. — Дровишек не вижу. Да и стола тоже.

— Москва не сразу строилась. Будет вам и белка, будет и свисток!

— А где люди-то? Превосходительство которое?

— Смокинги примеряют у кутюрье. Скоро будут.

— Ужин на них готовить?

— Не надо. Сегодня они будут на банкете у мэра Пискулькина. Думаю, наедятся там до отвала.

— Баба с возу…

— За неотложными делами мы так и не представились друг другу, — наклонил голову и протянул руку Сергей. — Сергей, сын Игнатия. Член королевского общества Духовщины.

— Анатолий Петрович Пустовойтов, — склонил голову и протянул руку, прищёлкнув каблуками, новый член общества. — Вечный неудачник.

— Вступив в наше общество, отныне, граф, вы избавляетесь от всех неудач. Дай вам Бог пережить сплошные удачи, а это похлеще самых трудных испытаний. Опыт говорит об этом.

— Пережили голод, изобилие переживём! — уверенно заявил Анатолий Петрович.

Подошёл, отряхивая лапки, кот. Остановился, внимательно осмотрел нового жильца усадьбы. Видать, чем-то он ему не понравился — пошёл прочь, не оглядываясь.

— Мой сосед, Василий Васильич, — кивнул на кота Сергей. — Разборчив во всём, особенно в людях. Наведался тут ко мне блатяга один, так он чуть глаза ему не выцарапал. Защитник и верный друг! — похвалил со светлой улыбкой ещё раз Василия, который в это время подкрадывался к воробьям, щебечущим в углу двора.

— Эй! — окликнул его Сергей, — в моём доме давай без мокрухи!

Кот упрямо, устремив немигающие глаза на жертву, продвигался к цели. Кроме объекта охоты он ничего не видел, ничего не слышал.

— Вот чёртов охотник, — выругался Сергей, и, подобрав с земли кусок трухлявой древесины, запустил ею в кота. Испугавшись, тот взвился вверх, потом пустился наутёк. Воробьи сереньким облачком поднялись и улетели за угол бани. — Вот так и живём, регулируя друг друга, — бросил в пустоту Сергей.

К концу дня приплёлся дед Матвей. Выждав момент, когда они остались с Сергеем наедине, спросил:

— Где ты ево подобрал? Урода этого?

— По пути домой встретил. Честно скажу: жалко стало. Знаю, что из него работник плёвый, но человек ведь. Что-то будет делать. Поваром предложил, он согласился.

— Из него повар, как из меня архиерей! — в голосе деда Матвея слышалось нескрываемое презрение к новичку, определённому в святая святых — в повара. — Ноги, обратно, каки-то совсем не таки.

— Выправим. Лишь бы сам человеком оказался, — выразил смутную надежду Сергей.

— Как же ты их выправишь? Это ж тебе не прутик согнуть. Рассыпются на куски, будешь тода в кровати с ложечки его кормить, а он будет капризничать. Напрасно ты это, — заключил дед Матвей и ещё с большим интересом и нелюбовью посмотрел на новичка, собирающего по двору щепки и трухлявые остатки от брёвен. Помолчав, добавил: — В бане бы не мешало ево обмыть. Да и бани жалко, заразы бы какой не принёс. Вот задачу ты себе нашёл!

— Он только что выписался из больницы. Наверное, там видели, что он не заразный, — сказал Сергей, тоже посматривая на «повара», который, как ни в чём не бывало, бродил по двору в поисках щепок и всего другого, что может гореть.

— Документы смотрел? Можа, зэк какой беглый?

— Зэк! Ты бы, деда Матвей, назвал его ещё террористом, — сказал Сергей и сплюнул на сырую холодную землю.

— А чо, всё могёт быть, — не сдавался старик. — Я как-то читал, давно, правда, это было, так там японский генерал у нас на Востоке дворником устроился, во как!

— А этот поваром? — улыбался Сергей.

— Да они в кого хошь обернутся! — стоял на своём дед. — Их там этому учут. Могли и ноги обломать для дела.

— И ко мне заслали?

— Кака им разница, куда он пристанет, лишь бы заданию выполнял. Им чо!

— Что он тут выведает? Чему навредит? Что уничтожит?

— Чо надо, то и выведат. Чо скажут, то и взорвёт. И ты ему бушь сам в этом помогать, и знать не бушь как.

— Дед Матвей! — взмолился Сергей. — Да какой же он шпион! Кто ему из серьёзных людей даст какое задание! Это же смешно!

— Во-во! Все так и думают, а он знай своё дело и делат ево. Пока до некоторых дойдёт, он мост через Ангару взорвёт, колодцы поотравит, в машину с начальством гранату подкинет… Нет, Серёга, тебе надо быть сурьёзней, когда приводишь в дом незнамо ково. Проверь документы повнимательней. Под увеличительным стеклом проверь — не переклеил ли он карточки. Вон, как-то кино было. Ехали два в поезде, один был солдат, демобилизовался, а второй оказался вражеский шпиён. Тот всё рассказал о себе, а этот, шпиён-то, убил его и сбросил с поезда без документов. Быстренько подклеил свою карточку и вредил как хотел. Вот так! А ты… Ночью, кода он заснёт, проверь ево одежонку — не зашито ли чо в подкладке. Отрава кака, али ещё чо…

— Чтобы так не думать о каждом человеке, я не смотрю никаких фильмов. И никому не советую засорять свои мозги!

— Чо ты сердишься? Я же хочу как лучше. Кино-то делают как в жизни.

— Какой там из жизни! — от возмущения Сергей покрылся красными пятнами. — Напридумывают разной галиматьи и подкидывают людям. А те принимают всё за чистую монету, и разносят эту чушь дальше! Нельзя же быть таким легковерным!

— Хучь ты и сердишься, а так быват. Вон, Митрий, сын Кузьмы Крапивина…

— И что Митрий, сын Кузьмы Кривого, мог знать?

— Я не говорил, что он сын Кузьмы Кривого. Кузьма не был кривой. Кривой был… Погодь, кривой был Серафим, только у ево сына не было, у ево одне девки… восемь штук. А как он хотел сына! Оне просили Якова Дещенка, чтобы он поменял свово младшего сына Стёпку на любую девку Серафима, или просто так отдал. Яков не согласился, хучь и бедный был. Так тот со своими девками и промучился весь свой век. А был бы сын, и было бы…

— И что же такого сотворил наш Митрий? — прервал Сергей воспоминания деда.

— Он рассказывал, когда был вахтовиком, то у их там привязался один такой немудрящий, а потом оказался шпиёном. Говорит, спали рядом, а распознать не могли! Во как!

— Ладно, — согласился Сергей, — я его завтра на детекторе лжи проверю.

— Где ты ево возьмёшь? Откуль он у тебя? — часто заморгал дед. — Али…

— Есть у меня, и очень точный, кстати.

— Никода не видал. Зачем он тебе?

— Чтобы правду выведать.

— Ты сурьёзно?

— А то!

— Покажи.

— Пойдём!

Сергей привёл деда Матвея к бане, остановился у двери. Приоткрыл её.

— Вот, смотри сюда, — сказал он, усмехаясь. — В эту щель закладываем мужское естество и тихонько прижимаем, прижимаем, прижимаем. Взахлёб начинают признаваться во всех своих и не своих грехах. Изобрели в третьем веке, а такая надёжная штука. Теперь таких не делают.

— Я думал, ты сурьёзный мужик, — с обидой махнул рукой дед. — Твой батька был другим.

Сергею пришлось долго оправдываться перед дедом Матвеем, заискивать, извиняться, просить прощения за глупую шутку. Дед немного «оттаял», когда Сергей пригласил его в дом и достал из холодильника початую бутылку водки.

— Вчера крутил такой озноб, — оправдываясь за початую бутылку водки, сказал Сергей, — вот и тяпнул малость.

— Это первое средство от того, — согласно закивал дед. — Моя матушка для того готовила рябиновую или калиновую настойку. А лучше помогала чесночная, — принимая стакан, дед продолжал: — Бывало, прибегишь с охоты или работы, промокнешь до нитки под холодным дождём, зуб на зуб не попадат, а тут дед с наливочкой! Стаканчик пропустишь, и как боженька в лапоточках по нутру-то и прошёлся, сразу благость такая, тепло по всей организме. Ну, с Богом! — выпив, не поморщившись, дед Матвей не спешил ставить стакан на стол. — Я думаю, Серёга, — продолжил дед, проведя ладонью по губам, — нам с тобою надо приспособиться гнать свой самогон. Оно будет дешевше, чем покупать. Да и знашь, чо там всё своё, всё хороше. А тут хто ево знат, чо намешали. Плесни-ка ещё чуток, а то не понятно как-то, — выпив, с загадочной задумчивостью на лице, утверждающе заявил: — Я знаю, как ево гнать. С дедом Фёдором мы столько гнали, что все полки в кладовке и амбаре были заставлены четвертями. На пальце горел первач! Дед так и проверял ево. Оммакнёт палец — и к головёшке! Палец тут же схватыватся синим огнём. Первач он затыкал хорошими пробками. Остально — чем придётся. А матушка настойку делала от всякой хвори, чесночную. Вот как ты счас, прихворнёшь бывало, вот и крутит тебя, корёжит, матушка и принесёт стаканчик. И тут же всё как рукой снимет, — дед, раскрасневшись, прервал свой рассказ о пользе чесночной наливки, посмотрел на бутылку. — Плесни-ка ещё чуток. Бардельник бы какой соорудить поболе, да аппарат заказать кому. Счас, говорят, можно из хороших трубок сделать, и если гонишь только для себя, то разрешат.

— Освоим и этот крекинг-процесс, дед Матвей. Будешь у нас главным инженером-технологом. А по совместительству — виночерпием.

— Да куды уж мне, — заскромничал дед. — Я просто так, если подсказать чо. Мы с дедом…

Странно, но с помощником, пускай с кривыми ногами, неуклюжим и неумелым, дело пошло лучше. Сергей не отвлекался на кухонные дела, не задумывался, что есть, что надо подкупить из продуктов. Готовил повар хоть и не изысканные блюда, но вполне пригодные для еды. А кое в чём так и превзошёл себя. Любимым занятием стало у него приготовить салат и что-нибудь на десерт. К основному блюду он всегда ставил закуску: то тонко нарезанные пластинки буженины, сдобренные более тонкими пластинками помидоров или огурцов, то что-то намешанное из зелени, репчатого лука и сметаны, то красиво порезанные солёные огурцы. Однажды приготовил что-то вяжущее рот с привкусом не то репы, не то брюквы. Попробовав, Сергей уставился на кулинара, дескать, что за зверь это?

— Авокадо, — ответил тот. — Тамара Елизаровна привезла. Говорит, очень полезная штука. За зиму человек растранжирит все витамины и микроэлементы, а тут их и не перечесть. Вкусно? Ещё заказать?

В другой раз, когда в огородах и на полях бушевала зелень, Анатолий Петрович предложил съездить за черемшой и диким щавелём.

— Ехать-то не на чем, — удивился просьбе Сергей.

— И я о том же, — спокойно ответил Анатолий. — Только нам без транспорта не обойтись.

— Машину, чтобы по нашим дорогам ездить, нам не купить. Мотоцикл — летом хорошо, а в дождь и слякоть как быть?

— Я бы лошадку приобрёл, — прищурился Анатолий. — И бензин не нужен, и права не нужны…

— А сено и овёс кто будет заготавливать? — спросил в свою очередь Сергей. — Папа Карло? Хоттабыч? Потёр лампу — и он тут как тут: «Что прикажете, господин?»

— Ну, не так, конечно. Только для одной лошадки не так и много надо этого сена и овса. Я бы один накосил. Потом, живое существо рядом, по разуму близкое к человеку. А кое в чём и похлеще будет.

— Это в чём же?

— В нравственности, преданности, трудолюбии и безотказности.

— Телега и сани теперь, наверное, дороже «мерседеса» стоят?

— Не приценивался, но, думаю, можно найти и дешёвые в какой-нибудь заброшенной деревне.

— Все они заброшенные, — с досадой махнул рукой Сергей. — А сани пожгли в печах.

— Надо поискать.

— Кто будет их искать? Я не буду, мне некогда. Ты не будешь, у тебя ноги…

— Ноги как ноги, — скривился Анатолий. — Ходят, как и у других.

— До ближайшей деревни двенадцать вёрст! Там пять или шесть дворов со стариками. Коней там не держат — самим бы выжить в глухомани да бездорожьи. Не знаю.

— Попросить бы Тамару Елизаровну, — предложил Толик и хитро поглядел на Сергея. — Пять минут — и мы в деревне.

— Купим телегу и сани. А коня кто нам продаст?

— Какой-нибудь колхоз тут остался ещё?

— Откуда? У нас если рушат, так под корень! До основания!

— В американских прериях стада мустангов пасутся, может, и у нас где одичалые бродят?

— Не тот край у нас. В первый же выход на зелёный ковёр лугов попадёт такая лирическая лошадка в мясорубку, потом в колбасу. Трудно у нас выжить лирику да лошадке с сантиментами сказочного Конька-Горбунка.

— Поискать, считаю, надо, — сказал как отрезал Анатолий. — В интернете, например.

В интернете совхоз «Светлый путь» выставил на продажу жеребчика-трёхлетку. Бухгалтер по поводу высокой цены сказал, что поговорит с директором, может, что и уступит. Уступил крохи, а сани и телегу с рассохшимися колёсами, сказал, что так отдаст. За бутылку. На этих колёсах можно проехать километров пять-семь, и то, если не загружать телегу. Сани? За санями потом можно приехать, когда колёса наладите.

Томка отвезла покупателей в совхоз, помогла существенно сбить цену на жеребчика, признав в нём болезнь Маркеса.

— Что это за болезнь, — спросил её в сторонке Сергей.

Она отмахнулась:

— Потом.

Сани водрузили на багажник Томкиного вездехода, колёса перетянули проволокой, обильно смазали солидолом. Хомут, седёлка и дуга были такими, что к ним без боязни было не притронуться — вдруг рассыпятся в труху. Томка умчалась, Сергей, набросав травы в телегу, улёгся, подложив руки под голову. Глядеть в высокое и широкое светло-голубое небо было блаженством. Слегка потряхивало на выбоинах и вымытых вешними водами кореньях. Возница, умело подёргивая вожжами, мурлыкал песенку, слышались еле различимые слова: «… умирал ямщик… ты, товарищ мой, не попомни зла…»

На полпути развалилось одно колесо, ещё через три километра — второе. Заменили их жёрдочками, Сергей при этом похвалил прозорливость Анатолия — он попросил у Томки топор, который был у неё в багажнике.

Солнце свалилось за макушки леса, повеяло холодком, а ехать да ехать ещё! Половину пути едва ли одолели.

— Может, напрасно связались с этой затеей? Может, надо было купить старенький трактор какой? Мороки бы не было.

— Мороки было бы в разы больше, — не согласился Анатолий. — Постепенно всё отладим, всё приведём к порядку. Я напишу списочек, что надо купить в хозмаге, и всё будет окей! Свадьбы ещё будем катать, на гармошках наяривать! От туристов отбою не будет. Деньги потоком поплывут к нам!

— Да, не до черемши нам теперь, — в унисон отозвался Сергей.

— За черемшой я завтра же съезжу верхом. Делов-то! И до района с ветерком пролететь, прозвенеть бубенцами — раз плюнуть!

С появлением жеребчика Анатолий поостыл к кухне. Исчезли изысканные закуски и салаты. Их заменили огурцы и помидоры в миске, да соль с перцем. Каждую свободную минуту проводил с Буланкой, так он назвал своего любимца. Анатолий постриг жеребчику красиво гриву и чёлку, постоянно мыл и чистил его лоснящуюся серебристую кожу. Из-за стола нёс кусок хлеба или яблоко. Буланка осторожно брал с его рук лакомство, и в благодарность касался его щеки влажными губами.

8

Долго не приходил дед Матвей. Строптивая душа протестовала, возмущалась, ершилась.

— Мне, кому почти сто лет, говорить како и дитю стыдно сказать! — бормотал он под нос, бродя по неприбранному двору. Пнул с досады старое ведро, потом подобрал его. Посмотрел на свет, нет ли дырок в дне, поставил рядом с крыльцом. Присел на тёплые от солнца порожки. Повёл головой от въездных ворот до калитки к бане и в огород — ничего примечательного. Кроме того, что полоска низенькой травки пробилась у изгороди. — Вот и до тепла дожил, думал, не получится. А весной да летом кто помират? Никому не охота. Осень ба просквозить проклятущую, а там обратно не до смерти: копать мёрзлую землю кому охота. Правда, счас машинами роют могилы, и всё равно не с руки помирать. Белый снежок, солнышко яркое, снегири под окошком, голуби на крыше, в избе тепло и чисто, с голоду не помираю — чего не жить, раз так? Потом обратно весна. Осень с дождями да холодом пережить — и живи, как кум королю, — прислушался, развернув голову вдоль улицы. — И этот чо-то глаз не кажет? Полюбился ему пришибленный, как сиротка малолетняя. Надо же было ему так свои ноги скривить! Захочешь да не сделашь, а у его раз-два и получилось. Пускай бы одна, а то обедве! Вон, с войны всяки-разны приходили, без рук, без ног совсем, но с такими кривыми не приходил никто. Не. Не приходили. Гришке Петухову обедве ноги оттяпали, и ничо! Обутки чинил, водку, злодей, пил, она ево и згубила. Но тут же, этому, знат, как испортили ноги. Можа, специально так, глаза отводят людям: дескать, урод он, чо ему быть шпиёном, и рассказывают всё как есть без утайки, жалеючи его здоровье. А он, не будь дураком, всё мотат на ус, а потом своим и перескажет. Ох, и наживёт с им беды Серёжка! Надобно ещё раз с им поговорить, не прислухается — Бог с им.

Сергея дед Матвей застал сидящим в задумчивости на крыльце. Он смолил, нахмурясь, сигарету.

— Ты закурил, чо ли? — спросил дед Матвей, поздоровавшись. — Ты, катца, не курил?

— Тут не только закуришь, но и запьёшь, — мрачно ответил Сергей, и со злобой отшвырнул окурок.

— Чо так? — уставился в глаза Сергею дед.

— Чо, чо! Через плечо да в гачу! Милый соседушка, чтоб его приподняло да шмякнуло, деньги за электричество требует. Говорит, поиздержался, дети голодные.

— Сколь ты ему должон?

— Пять тысяч. Раньше говорил, что три.

— До пятого подождёт? С пенсии отдадим ему, брюхатому борову.

— Пять тысяч долларов? — поднял глаза на деда Сергей.

— Каких таких долларов? Он чо, в своей Америке живёт? — выругался дед. — За пять столбов и моток проволоки таки деньжищи, мироед проклятый! Ох, и придёт Сталин, ох, и сунет им под хвост головёшку!

— Не придёт и не сунет. Не нужен он теперь никому.

— Как это не нужон! Этих гадов расплодилось — ступить негде! А ты говоришь, не нужон!

— Почему он должен этим заниматься, а не мы сами? Он что, палач? Почему мы ждём кого-то, кто за нас будет бороться?

— Дык…

— Дык придёт по нашей просьбе, даже не просьбе, а слезливой мольбе, сделает своё доброе дело, очистит нас от воров, грабителей, предателей. Пройдёт время, и мы забудем о его добрых делах. Хуже того, нечистая сила будет проклинать его как палача, убийцу, губителя всего святого, и ещё хуже: мы им будем подпевать и поддакивать в их гадких делах. Так что, будем звать Сталина?

— Я завсегда был за Сталина! — твёрдо высказался дед, и в голосе его была обида за того, с чьим именем он строил колхоз, шёл в атаки, восстанавливал израненное войной государство. Звучала и уверенность в их общем деле, уверенность, что и другие, кому дорога страна, не предали Сталина, не предали его идеи, которые сейчас затоптаны, оплёваны, но оживут и будут опять звать народ на подвиги. Вернутся тогда и счастье, и радость к народу, и почувствует он себя вновь хозяином страны, её защитником.

— Народу как плохо не жилось, а он завсегда защищал свою страну, — дед Матвей в прищуре всё повидавших глаз, как в фокусе, собрал всю свою жизнь, напряг память. — Кода тута зверствовал Колчак с чехами, потом всяки разны банды шлындали, и тода народ знал, куда ему идти. Наболело у ево на душе за всё время, пока над им изгалялись все, кому не лень — и помещики, и богатеи, зализанный писарчук и тот казал над мужиком свою брезгливость. Вот так жили.

— А сейчас живём не так? — краснота щёк выдала возмущение Сергея.

— Ну, не совсем так. Никто, вроде, не издеватся, не убиват…

— И всё равно дальше порога не пускает власть своего кормильца-мужика. А при случае обдерёт его как липку. Вот так мы живём.

— С деньгами-то как быть? — вернулся к прежнему разговору дед. — Отдавать всё равно надобно, коль договор был.

— Нет их у меня. И взять неоткуда. Вот такой расклад.

— Как быть?

— Подержи арбуз!

— Какой арбуз? — не понял дед.

— Такой. Подаст в суд, опишут и заберут всё под метёлку.

Дед долго жевал губы, мычал под нос, а потом спросил:

— Слухай, Серёга, ты не знашь, сколь дадут за мою халупу? Пять этих дадут?

— Понятия не имею, — отозвался Сергей, не придав значения вопросу. — Я за всё пол-лимона уже вбухал, а толку мало — и печи нет, и сплю на голом полу, и ем на приступочках.

— Продавай мою, забирай деньги себе, а я, сколь смогу, поживу в твоей бане. Какая мне разница, где помирать! Лишь бы не на улице, чтобы собаки не грызли. На похороны деньги я припас, тратиться тебе не надо. Одежонка тоже есть.

— Спасибо на добром слове, дед Матвей, — прокашлявшись, сказал Сергей. — Если и сделаем так, то жить ты будешь в доме, а не в бане. Только рано пока об этом говорить, может, найду эти баксы, будь они прокляты. Томка что-то давно не показывает носа?

— И я её не видал давно уже, — пожал плечами дед. — Тольки откуль у ей деньги? Мужика нет, детей кормить чем-то надо.

— На время бы перехватить. Может, подскажет что.

Послышался отдалённый стук копыт и фырканье лошади.

— Едет мой Алёша Попович, — усмехнулся Сергей. — Интересно, нашёл он что или просто прогулялся?

Во двор, подбоченясь, въехал Анатолий. Сергей отметил преображение в поваре. Щёки румяные, серые глаза с блеском, русые волосы отливают на солнце золотыми кольцами, плечи широкие и прямые. Подъехав к крыльцу, не слезая с боевого коня, он бросил на доски плотно набитую чем-то суму.

— Неужто голова Соловья Разбойника? — спросил Сергей без тени улыбки.

— Карлы с бородой, — не менее серьёзно ответил новоиспечённый богатырь. Слезать с боевого коня не спешил. Не хотелось казать свою беспомощность. — Мешок малый взял, там её пропасть.

— Нам и надо-то её с гулькин нос, — высказал своё Сергей. — Засолим банку — и хватит.

— Это такой продукт, всем продуктам продукт! — не согласился Анатолий. — Это кладезь здоровья! Витаминов куча, калий, магний, железо! Чистит кровь, придаёт аппетит, защищает от семи хворей…

Дед Матвей, выпучив глаза, слушал и не мог понять, о чём говорят мужики.

— Заготовить бы, да где хранить? В холодильник много не засунешь, — Сергей не находил решения возникшей, как из морской пены, проблемы.

— Я её в банках засолю и заквашу — делов-то!

— А где банки взять?

— Завтра я их воз привезу! Буланка отдохнёт, и завтра мы в район слетаем поутру.

— Вы ж всё побьёте, если в мешках. А в ящике — как его приспособить к хребту?

— Вот мы и подошли к главному вопросу — нужен лёгкий ходок. На рессорах и резиновом ходу.

— Может, сразу закажем и карету с фамильным гербом?

— Это потом, — согласился Анатолий.

— Когда? Завтра нас опишут, дадут под зад коленом! И мы свободны! «Бывали дни весёлые, гулял я молодец!»

— Как опишут? За что опишут? Кто опишет?

— Пером опишут, за долги, по решению суда. Вопросы ещё будут?

— Вот так новость! — Анатолий сдвинул на затылок шапку. — Это решение уже есть?

— Пока нет. Но пригрозили.

— Как быть? Долги большие?

— Пять тысяч в долларовом эквиваленте.

— Деньги небольшие, только где их взять?

— Какое совпадение мыслей! И я так думаю.

— Если… нет, — ушёл в себя Анатолий. — Тут что-то другое надо придумать. Разве… нет, это тоже не годится. Где мы можем заработать эти деньги?

Анатолий, слезая с Буланки, больше не беспокоился о своей неуклюжести, забыл про неё. Он поглощён всецело проблемой выплаты долга. «Пять тысяч — разве это деньги? — думал он. — Мелочь! Но и эта мелочь — неподъёмный для него и таких, как он, груз. Это значит, что они так и не стали вровень с теми, у кого их миллионы или даже тысячи. Вровень не по деньгам, а по жизни вообще. Меня за крошечный долг под зад коленом, а тот, у кого тысячи, добавит ещё к ним — и он победитель. И радоваться тому будет. Это правильно? Это справедливо? Так и оставим? Неправильно, несправедливо и оставлять так нельзя! Что делать? Снять штаны и бегать. Почку продать! Сколько за неё дадут? Надуют только так, и всё же? Если б тысяч двадцать дали… Надо узнать».

В субботу приехала Томка. Остановилась напротив дома, весело посигналила. Вышедшему за ворота Сергею помахала рукой.

— Привет, помещик! Как дела? — выкрикнула, улыбаясь.

— Как сажа бела, — ответил Сергей.

— Что так?

— Издержки моей наивности.

Томка смыла весёлость с лица, выключила двигатель.

— Говори, что случилось? — потребовала она.

— Говорить особо нечего. Сосед требует пять тысяч долларов за электричество, что провёл от своей усадьбы к моей и деда Матвея.

— За пять столбов и моток проволоки? Ну и свинья! Он никогда не был человеком! Его в классе никто не любил. Боровом был, свиньёй и остался! Я с ним поговорю, сучёнок!

— Договор был на три тысячи, а потом он изменил.

— Ты подписывал договор?

— На словах договорились.

— Ну, так и пошли его подальше!

— Тома! Да я же тогда всё потеряю. Сожгут ведь!

— Ты прав! Но я с ним всё равно поговорю! Когда он бывает здесь?

— Когда как. Наведывается и в будние, и в выходные дни. Позавчера был.

— Я его там найду. Если на три собью, у тебя есть такие деньги?

— Ни копейки!

— Вот так номер! Как же ты договаривался? На что рассчитывал?

— В течение года был уговор рассчитаться. Потом он изменил, сказал, что срочно понадобилось самому выплачивать долг.

— Скотина! Тысячу я дам, картину должны купить, а больше у меня нет.

— Лучше, если уговоришь его подождать, как был уговор. За это время я найду деньги.

— Где ты их найдёшь, кто их потеряет для тебя? — Томка негодовала.

— Тамара, сколько стоит почка? — невпопад спросил Анатолий, оказавшийся рядом.

— Зачем она тебе? — круто развернулась в его сторону Томка.

— Просто так спросил, — пожал плечами. — По телику врач рассказывал. Говорил, иностранцы хорошо платят.

— У тебя-то хоть почки нормальные? — посмотрела ему на ноги. — Не кривые какие?

— С чего им быть кривыми! — с обидой в голосе произнёс Анатолий. — Ноги — это травма. Их тоже можно выпрямить.

— Если можно, то и нужно! Что уродом-то ходить! — и тут без резкости в суждениях не обошлась Томка. — Или так удобней?

— С чего ты взяла, что мне так удобней?

Чувствуя, что перепалка может закончиться скандалом, Сергей перебил этот никчёмный, как ему показалось, разговор.

— Тома, просьба к тебе: узнай, где можно купить четыре колеса к телеге и сколько они стоят.

— А где их продают и делают? — задумалась. — Наверное, проще прицеп купить да переделать.

— Это идея! — тряхнул головой Сергей. — Оглобли приделал — и дело в кармане! Бэушный прицеп найти не проблема. Баксов сто, сто пятьдесят. Объявления почитать бы.

— Привезу я вам и объявления, и, может быть, сам прицеп. Видела у соседа ржавеет во дворе. За бутылку отдаст, чтобы только кто со двора уволок. Думайте, как оглобли пришпандорить.

— Это нам раз плюнуть! — обрадовался Сергей простоте решения весьма сложного вопроса. — Две жердины, четыре болта, две петли! Тома, может, у тебя есть ненужная кожаная куртка, сапоги? Хомут надо починить, седёлку тоже.

— Конечно, есть. Что ещё дворянскому гнезду надо привезти? Вы пчеловодством не думаете заняться? Весьма доходное дело. Улья продают в хозмаге.

— А самих пчёл где взять? Не ловить же их по одной на цветках в поле?

— Главное, никто из нас, — Сергей показал на Анатолия и себя, — понятия не имеет в этом пчеловодстве. Мёд любим и не более.

— Мне нравится приятно удивлять людей, — светлея улыбкой, сказал Анатолий. — Я изучал это дело, когда учился в ПТУ. У меня была книга, и я от нечего делать читал её. Ничего сложного нет. Надо купить книгу, улья, семей десять, меньше — не рентабельно. И…

— И потекут медовые реки! Теоретически! Практически ждут нас и здесь рифы да скалы.

— Почему же, Сергей, только неудачи? — не согласилась Томка. — Не боги горшки обжигают. Получится и у вас. Глаза боятся — руки делают!

— А я что говорю! — воспрял духом Анатолий. — Получится! Как говорят: помучимся — научимся!

Накричавшись, наговорившись, Томка умчалась в свои заповедные места, ждущие переселения на холсты. Мужики остались наедине.

— Что это ты задумал с почками? — Сергей приковал к земле взглядом Анатолия. — У тебя их много? Они тебе мешают, спать не дают? Надо же, кривые ноги ему не мешают, а почки мешают!

— Да я просто так спросил, — оправдывался Анатолий. — Мало ли что… Дай, думаю, спрошу…

— Спросил? Ответ получил? Вот и сиди теперь тихо да смирно, не то…

— Что «не то»?

— Выпишу волчий паспорт — и катись на все четыре стороны! Не хватало мне тут торговцев почками. Может, кому понадобятся дефективные мозги, тогда подумать можно.

— Одна почка вполне обеспечивает жизнедеятельность организма. Так говорит медицина.

— Да, а природа-дура взяла и прицепила лишнюю почку, лишний глаз всунула, лишнее ухо просверлила.

— Не совсем лишнее, но без этого живут миллионы. Живут и работают. И не плачут.

— Всё! Диалог о преимуществе однопочечной жизни прекратили! Будем мучиться с двумя! Поднакопим деньжат — примемся выпрямлять ноги и души! Я вот ночью проснулся и подумал, что без пахотной земли нам не обойтись. Надо прикупить гектаров двадцать-тридцать.

— Гречкой засевать?

— Почему гречкой?

— Дефицитом гречки всё время пугают.

— Выращивать будем то, что хорошо растёт. Капуста, морковь, свёкла, лук, чеснок, огурцы… Помидоры в теплицах. Хорошо бы сыродельный цех запустить, да где столько молока взять: на десятки километров ни одной коровёнки не сыскать.

— Договориться с совхозом.

— Оборудование сыродельни несложное. В старину обходились без компьютерной системы. Надо хорошо подумать.

— Землю пахать надо трактором.

— Естественно.

— Тракторист…

— Будет и тракторист!

— Амбары, склады, подвалы…

— А как же без них! Урожай загубим.

— Нужны деньги.

— Такая мелочь! Будут они, и в немалом количестве!

— Пока бы в малом.

— В малом — сложнее.

— И я о том же. Хоть чуть-чуть где перехватить.

9

Около магазина стеклотары Анатолий заметил парочку приметных людей. Даже не парочку, а троицу. Мужчина, женщина и мальчишка лет пяти-шести. На алкашей они не смахивали, на бомжей — тем более. Обычные с виду люди. Он в свитере, джинсах, небрит, немногословен, в руках полиэтиленовая сумка. Она русоголовая, голубоглазая, высокая, стройная, также молчаливая, не выпускает руки сынишки. У стенки магазина пристроили большие сумки с бутылками и банками.

— Двухлитровые банки у вас есть? — спросил Анатолий женщину, поражённый красотой её глаз.

— Есть. Банок пять, — ответила женщина.

— Продайте мне их, — попросил Анатолий.

— Искать надо. Где-то на дне они, — не выразила радости от предложения женщина. — А что не возьмёте в магазине?

— Спешу. Мне некогда. Дорога дальняя в Духовщину.

При словах «в Духовщину» женщина и мужчина переглянулись.

— Вы из Духовщины? — тихо спросила женщина.

— Да.

— Там живёте?

— Живу. А что?

— Мы из тех мест. Только давно там не живём.

— А я там три месяца. У Сергея Прокопенко живу. Знаете такого?

— Как не знать, знаем. Недалеко от них жили. Он же…

— Вернулся, поставил новый дом, думает заняться фермерством. Ему нужны люди.

Последняя фраза у Анатолия выскочила сама по себе. Даже не так. Она была главной: ему хотелось, чтобы эта красивая и молодая женщина заинтересовалась основательно их делом, бросила всё и примчалась к ним в Духовщину.

— Рабов нанимает? — буркнул мужчина.

— Наоборот! — передёрнул плечом Анатолий. — Хочет дать безработным шанс…

— Знаем мы этот шанс! Обещают одно, а как дело доходит до расчёта — кукиш тебе в нос! — мужчина зло поглядел на Анатолия.

— Погоди, Вася, — остановила его женщина. — Не все же так. Многие платят, что заработал.

— Платят! Горбатишься на них, а они кинут тебе, как нищему.

— А кто ему нужен? — повернулась к Анатолию женщина.

— Ты что, хочешь к нему? — зло спросил Василий.

— Где-то же надо работать, — с недовольством отреагировала на восклицание Василия женщина. — Не болтаться же вечно нам по миру, как дерьмо в проруби!

— Лучше так, чем…

— Куда уж лучше! Ни кола, ни двора! Везде и всегда проблемы. Игорьку в школу, а мы всё под забором или угол в каком-нибудь приюте. Не знаю, как ты, а мне это надоело!

— Раскатала губу, так и кинулись к тебе с поклоном фермеры да олигархи!

— Мне этого и не надо. Я хочу работать и жить как человек. Как мне узнать, — обратилась к Анатолию, — возьмёт он меня к себе на работу?

— Возьмёт! — обрадовался Анатолий такому повороту событий.

— А вы кто там? — спросила женщина, окинув Анатолия с ног до головы.

— Премьер-министр его, не видишь, что ли? — криво усмехнулся Василий.

— Я пока там единственный работник, — выделяя каждое слово, отозвался на выпад Анатолий. — Значит…

— Значит, мастер на все руки при плохих ногах.

— Василий! — прикрикнула женщина. — Думай, что говоришь!

— Не обращайте внимания, — попросил Анатолий. — Такое не впервой. Я привык. Несчастный случай. Операция денег стоит, а их пока у меня нет. Дела пойдут, заработаем, тогда и решусь на операцию. Она несложная, но нет средств.

— Конечно, всё будет хорошо! — обрадовалась женщина, что Анатолия не обидели слова мужа. — Сейчас это всё делается быстро и хорошо! По-моему, в Кургане центр Илизарова этим занимается. Они давно творят там чудеса! И выправляют и удлиняют, слышала, руки и ноги.

— Сейчас везде делают, — согласился Анатолий. — Органы только так меняют. Кроме головы. Кто-то взялся за границей и за голову, да умолк. Наверное, не получилось.

— Получилось, только голова дурака попалась, — съязвил Василий. — Ищут умную, да не находят. Дефицит ноне.

— Так вы сейчас в Духовщину? — с надеждой смотрел Анатолий на женщину.

— Куда-то надо, — вздохнув, ответила она, ещё раз глянув на ноги Анатолия. — Только куда нам с малым. Сами бы добрели, а с малым не получится.

— Так я возьму его к себе на коня, — предложил Анатолий. — И вещи ваши подвяжем.

Женщина посмотрела на мужа. Тот неопределённо пожал плечами: дескать, делай, как хочешь, я здесь ни при чём.

— А вы скоро отправляетесь? — спросила женщина. По интонации можно было понять, что она приняла решение. — Нам кое-что купить надо.

— Мне тоже в магазин ещё заехать надо. Даже в два. В хозмаг и продовольственный.

— Нам только в продовольственный.

— Там и встретимся, — улыбнулся Анатолий женщине. — За час я управлюсь.

Через час группа, снаряжённая и упакованная по законам диких кочевников, выехала на просёлочную дорогу. Буланка, обречённо склонив голову, медленно брёл по пыльной разбитой дороге. На его спине не восседали привычные к дальним походам наездники, а неуклюже мостились два существа. Малой с боязнью глядел с высоты на колыхающуюся дорогу, его широко распахнутые глаза были полны ужаса. Старший не мог приспособить кривые ноги. Если одна удобно облегала толстый живот жеребчика, то вторая топорщилась, как сук на дереве. Позади брели Нина (так звали женщину) и Василий. Они шли то рядом, то, когда попадалась рытвина, выстраивались в цепочку. Нина была рада, лицо её озарялось каким-то внутренним светом, ожиданием чего-то хорошего. Она поглядывала на сынишку и улыбалась, видя, как он, ухватившись за жёсткую гриву Буланки, старается не свалиться с него. Лицо Василия — лицо бесстрастного наблюдателя окружающего мира. Ничего нового, ничего интересного. Дорога унылая, поля скучные, деревья кривые, небо грязно-серое…

«Не был здесь семь лет, ничего бы не случилось, если бы не был ещё сто, а то и совсем не видеть бы этих лысых пригорков, — плелась ленивая мысль. — Драть надо отсюда, драть как можно быстрее из этого захолустья хоть волку в пасть!»

«Берёзки в листве, — щурилась на свет Нина, — осинки тоже. И лиственница стоит, как стояла! Старая, толстая, мудрая! Сколько ей лет? Наверное, больше ста? А может, и все триста! Что и кого она видела? Нас, русских, тут не было, а кто был? Медведи? Волки? Буряты тоже, наверное, были? Проездом, как мы сейчас. Поблизости нет никакого улуса, а был ли он когда тут? Охотники, может, забредали да пастухи. Во, как жили недавно, а что будет через тысячу лет? Наверное, ничего хорошего. Помню, как девчонками бегали собирать жарки, пионы, плели венки. Было светло и радостно. Ситцевое платьишко, тапочки из брезента, ленточки в тощих косичках — и радости выше макушки. Теперь тоже не в шелках да бриллиантах, а радости никакой. Что делать — ума не приложу. Муж, как уж! Одно достоинство — не пьёт запоями, курит мало. Однако ничего и не делает. Лучше бы пил да курил, но хоть что-то делал. За семь лет совместной жизни, если работал семь месяцев — это достижение века. «Я не раб, чтобы горбатиться на полудурков! Платят 10 копеек с рубля, сволочи!» На предложение идти работать в государственное предприятие, отвечал ещё резче: «На мои деньги чтобы закупали танки, пушки, самолёты и убивали невинных людей? Этого никогда не будет!» — «Чем нам жить? Никто не будет нас даром кормить!» — «Лучше с голоду умереть, чем прислуживать банде головорезов и преступников!» — «Как ты понять не можешь, — увещевала Нина. — Мы с тобой с помойки не помрём, а Игорьку зачем такая жизнь!» — «Зато вырастет настоящим человеком, независимым и понимающим жизнь. Сытая жизнь — дорога в ад!»

В ящике для мусора нашёл среди макулатуры какую-то книгу по религии. Читает в свободное время, а свободное оно у него всё, от рассвета до заката. Что мне делать, как быть? Такая жизнь не по мне!»

Километров через пять Игорёк позвал маму, смущаясь, признался, что ему хочется, сами понимаете, чего. Анатолий передал его в руки Нине, и с интересом посмотрел на безучастного отца.

— Маленький привал! — скомандовал Анатолий и как мог красиво соскочил на землю. — Минут двадцать на отдых и прочее.

Из объёмной сумки достал термос и пластмассовый пенал.

— Чай с бутербродами, для юного кавалергарда — сок яблочный и пряники. Согласны? — посмотрел на Нину.

— У нас тоже кое-что есть, — отозвалась Нина. — Огурцы и по яблоку.

— Это вам ещё пригодится, — отмёл предложение Нины Анатолий. — У вас там, в Духовщине, наверное, никого нет?

— Моя сестра. Старшая.

— С мужем? — спросил Анатолий и тут же упрекнул себя за нетактичный вопрос.

— Одна с двумя детьми. Муж умер год назад.

— На первых порах есть пристанище, это хорошо, — сказал Анатолий, подавая мальчишке пряник и бутылку с соком.

— Долго мы там не задержимся, — сдвинув белёсые брови к переносице, высказался Василий.

— Видно будет. Не стоит пока загадывать, — отозвалась Нина.

— Всё и так понятно: жить в Тмутаракани могут тупые рабы да алкаши.

— Я бы так категорично не заявлял, — высказался Анатолий. — Деревня — это тот уголок, где вырастают очень даже приличные люди. Работящие, заботливые, духовно богатые. Я не согласен с тем, что деревня отжила. По всем параметрам она нужна человеку! И эта временная урбанизация прекратится сама по себе. Человек просто не захочет быть вдали от маленького деревенского мирка, полного самобытности и простора. Человек и природа здесь едины. И это хорошо! Это ни в коем случае разрушать не следует, иначе боком выйдет! Тмутаракани России дали миру поэтов, писателей, художников, врачей, зоологов, геологов… Да мало ли кого они дали! Важно, чтобы эти Тмутаракани жили и действовали! Это задача нашего времени. Вот и ваш земляк это правильно понимает, взялся за возрождение Духовщины. И он добьётся своего! Придут сюда люди, забурлит жизнь. Трудно нам сейчас: и денег нет, и работников нет…

— В дураках-работниках Россия всегда нуждалась. Ярлычок со списком всего прекрасного, что будет он иметь, если потрудится хорошо и, главное, бесплатно, у каждого наивного в кармане. Проверенный факт!

— И без этого не обходится, — согласился Анатолий. — Но держаться этой позиции неверия, аки слепой стены, тоже нельзя. Не будет прогресса. Скепсис и прогресс несовместимы. Лучше ошибиться и проиграть, чем вообще не начинать дела.

— Вы говорите, Сергей это затеял серьёзно, или только для себя? — спросила тихо Нина.

— Масштабы затеял он грандиозные, и выходят они за рамки личного. Что-то в виде счастливого хуторка у нас будет. Микространа счастья. Один за всех, все за одного! Все работают, все радуются труду.

— И что уже наработали для радости? — Василий скривил в усмешке тонкие губы.

— Дом поставил. Новый. Купили вот, — кивнул на Буланку, — жеребчика. В этом году распашем землю, засадим картошкой, капустой, свёклой, огурцами… Планируем купить десять семей пчёл (это не обсуждали на уровне плана, но Анатолий всё равно обозначил в числе задуманного и запланированного). За собранный и проданный урожай купим трактор, маленький автобус возить детей в школу…

— Понятно. Курочка в гнезде, яичко в…

— К счастью, не все такие, как ты, — не сдержалась Нина. — Есть ещё способные на добрые дела люди. Ты же, как старый свёкор, только скрипишь да умничаешь! И толку, по-моему, уже никакого не будет!

— И как это понимать? — сжался в комок Василий. — Я лишний? Не нужен вам?

— А сам не можешь ответить на свои вопросы?

— Нет, я хочу их услышать от тебя. Чтобы потом не говорила, что сбежал тайком.

— Да, ты ни на что не годный человек. Нам с сыном без тебя будет лучше. Во всяком случае, у него не будет дурного примера.

Василий молча порылся в сумке, достал какие-то тряпки, переложил их в целлофановый пакет.

— Документы отдай, — тихо попросил.

Когда отец отошёл шагов на двадцать, сынишка заплакал. Он не рыдал, не просил отца вернуться, он плакал тихими слезами ребёнка, потерявшего что-то привычное, ставшее поневоле необходимым. Нина сделала вид, что не замечает этих слёз, и постаралась обычными вопросами отвлечь сына от свалившегося на него горя.

— Игорёчек, может, тебе колбаски дать? — спросила она обыденным голосом.

Мальчишка молча помотал головой.

— Скоро у тёти Нади будем, — сказала она. — Там тебя ждёт Петя. Ты помнишь Петю? Как же не помнишь, мы же в прошлом году у них были? Беленький такой. Он уже в школу ходит. Ты пойдёшь через год. Вместе будете ходить…

— А папа…

— Он потом придёт. Ему сейчас надо… — придумать, что надо папе, Нина не смогла.

К концу дня сокращённая экспедиция прибыла в Духовщину. Уставшая Нина валилась с ног.

— Божечки мои! — всплеснула руками сестра. — Да как же вы так, пешки! Дождались бы какой машины! Проходьте! Сейчас водицы согрею, помоетесь с дороги. Устали поди! Василия-то где потеряли?

— Всё нормально, — махнула рукой Нина. — «Отряд не заметил потери бойца». Пожалуй, так будет лучше.

— Не поняла? — остановилась посредине избы Надя. — Он что, в армию записался?

— Потом всё расскажу. Рассказ будет долгим. Самогон есть?

— Куда ж ему деться, есть.

10

— Чего это светишься как натёртый пятак? — встретил въезжающего Анатолия Сергей. — Никак по ошибке платиновые гвозди тебе продали?

— Семью разбил, вот и радуюсь! — весело сообщил удивительную новость Анатолий, подруливая к крыльцу, чтобы слезть без проблем.

— Всего ожидал, — помотал головой Сергей, — но что сердцееда пригрел — это для меня непостижимая новость.

— При чём здесь сердцеед! — воскликнул Анатолий, встав на сомлевшие ноги. — От такого гадкого типа избавил доброго человека. Прекрасного человека!

— Ну-ну! Куда топор убийцы закинул? Не мне под крыльцо привёз?

— Ты представляешь, — стрекотал Анатолий, не замечая колких подначек Сергея, — она — ангел, а он — паразит!

— Представляю. Читал Гюго в юности. Это сюжет оттуда?

— Не оттуда! Она — чистый образ русской девы, а он — дармоед и демагог.

— Да, Гюго здесь ни при чём. Здесь чисто нашенское. Ну, и как ты внедрил справедливость?

— Я рассказал, какой ты прогрессивный человек нашего времени!

— Пока не герой, но интересно послушать дальше?

— Герой тоже! Она вся засветилась, а он пустился в долгие нудные рассуждения, что хороших предпринимателей и фермеров не бывает и не может быть! Вот же дуралей!

— Дальше. Желательно без определений. Кто они? Что они? Где они?

— Да сюда я их привёз! Её и сынишку, а он забрал свои шмутки и дёрнул в район. На въезде, второй дом справа, высадил их. Женщина встретила. А эта тебя знает! Говорит, как не знать!

— Больше ничего не говорила?

— Много что говорила — дорога-то дальняя. Двадцать пять лет ей. Глаза голубые! Вот такие! — приставил два кулака к глазам.

— Как зовут?

— Нина! Такое хорошее имя, и ей оно в самый раз!

— Нина, Нина… Нет, не помню. Говоришь, двадцать пять лет? Карапузом была, когда я ушёл с посохом и котомкой искать своей доли. Красивая, говоришь?

— Не то слово! Красавица и умница! Скоро сам увидишь! Придёт просить работу.

— Даже так? И куда нам красавицу комсомолку приспособить? В кухарки — низко, в огородники — руки поранит, маникюр испортит…

— Она ни от чего не откажется! Настрадалась, бедняжка!

— Тогда сделаем маленькую перестановку в кадрах: перевожу тебя в управляющего имением, по совместительству будешь конюхом, землекопом, дворником, бухгалтером-экономистом и начальником отдела кадров. Согласен?

— А куда бедному крестьянину деваться? Конечно, согласен! А её поварихой?

— Не только. Агрономом, птичницей, телятницей и прекрасной дамой!

— Только бы не убежала к своему беспутному муженьку! — воскликнул Анатолий. — Пропадёт тогда!

— Любовь зла, — отозвался на это Сергей и, решив покончить с этой темой, спросил: — Всё сделал, что планировал?

— Всё.

— И банки купил?

— Там мы и познакомились!

— Значит, черемша будет с примесью патоки. Тамара звонила: сговорилась купить прицеп за сотню баксов, я согласился.

— Колёса хорошие?

— Наверное. Не спросил.

— А то, как на телеге… тогда ещё порция хлама.

— Давай за сегодня и завтра, пока нет у нас души-красавицы, продумай и начни шить сбрую. Наверное, надо по европейскому стилю, без дуги.

— Есть такой стиль и у нас. На беговых дрожках используется.

— Как неудобно иметь умного конюха: так и видишь себя мальчишкой в коротких штанишках. Короче, к концу дня ко мне с чертежами сбруи!

Нина пришла через день. Отдохнувшая, гладко причёсанная, в тёмно-зелёном платье и шерстяной кофте поверх она смотрелась восхитительно!

«Вот тебе и деревенская баба!» — мысленно восхитился Сергей.

— Ваш помощник сказал, что у вас есть работа, — начала она, поздоровавшись.

— Есть работа, — Сергей ещё раз окинул пришедшую с ног до головы. — Только устроит ли она вас?

— Мне не до выбора, — призналась она. — Мне есть нечего.

— Должность домохозяйки вас устроит? — спросил он.

— В каком смысле? — не поняла она.

— Готовить еду, пропалывать грядки, ухаживать за цыплятами, поросятами… Питаемся вместе, жить можно в одном доме.

Красавица внимательней обычного посмотрела на работодателя.

— Если есть где, можете жить там, — тут же внёс поправку в договор Сергей.

— Есть где. У сестры.

11

С приходом в дом хозяйки всё в нём изменилось. Дом больше стал походить на жилище, а не на склад случайных вещей, разбросанных по всем углам, закуткам, подоконникам. Да и мужики стали как-то иначе выглядеть. Бреются каждый день, в баню зачастили, до туалета тропинку пробили, оставив в покое углы бани и сарая.

Сидя как-то за утреннем самоваром, троица услыхала требовательные гудки. Отодвинув накрахмаленную занавеску, Анатолий радостно улыбнулся.

— Тамара с прицепом! — сообщил он и как мог быстро выскочил на улицу. За ним поспешил Сергей.

— Принимайте товар по накладной! — показала Томка на прицеп. — Тряску выдержал успешно, а как выдержит нагрузку, не знаю. Начните испытание с малого.

Затянули прицеп во двор. Сергей, показав на дверь, сказал Томке:

— Прошу отведать чайку с шанежками!

— Неужто шанежки? С удовольствием! Переступив порог, остолбенела.

— Вот так номер! — воскликнула она. — Нинка, ты ли это? Что тут делаешь среди этих мужланов?

— Пироги им пеку. Садись и ты.

— Не будь земля такой круглой, и не встретились бы, — возбуждение не покидало Томку. — Рассказывай, откуда ты тут взялась?

— Все пути ведут в нашу Духовщину, — улыбнулась Нина, наливая чай Томке.

— Одна?

— С сыном. Пять лет ему. Муж убежал куда-то.

— Мне кажется, что мужики для того и существуют, чтобы бегать, по-заячьи задрав хвостик и взбрыкивая ножками. Давно убежал?

— Три дня назад.

— Так он далеко ещё не убёг, можно отловить!

— Не надо. Я боюсь, что он на круге завернёт сюда и останется тут.

— Такой никудышный? — сморщилась Томка.

— Да как сказать… Есть хуже…

— Во, оценка! «Есть хуже!» Так и приходится бабам век коротать со всяким г… Простите, другого слова тут не подобрать. Мой плох, но есть ещё хуже! Удивляюсь нам, бабам: везде-то найдём себе отдушину, — помолчав, уточнила: — В гости к соседу наведалась?

— Работаю тут, — Нина погладила уголок скатерти. — Мир не без добрых людей.

Томка внимательно и дольше обычного смотрела на Сергея.

— Да, мир не без добрых людей. И доброта у каждого своя. Ладно, — вдруг заспешила она, — мне пора. Спасибо за чай! Рада встречи!

Уже за воротами Сергей попросил Томку заезжать почаще. Она согласно, но с кислой улыбкой кивнула.

— Хорошая девка! — восхищённо высказался Анатолий. — С мужем тоже, видать, не повезло?

— Как и нам с жёнами, — буркнул Сергей, направившись к прицепу. Подавил на одну сторону, потом — на другую, заключил, что рессоры хороши, а колёса заменить — дело простое.

Через неделю проводили испытание прицепа. Точнее, то, что недавно называлось прицепом. Теперь это был какой-то непонятный для постороннего глаза объект на колёсах. Там, где должен восседать возница, было сиденье с кожаной подушкой, над ним полоскалось брезентовое полотнище на двух металлических дугах — защита от дождя и солнца.

— Это ты хорошо придумал, — сказал Сергей, показав на полотнище. — Комфорт — прежде всего. Вентилятор бы ещё и обогреватель. Но это, наверное, ближе к осени?

— Не сидеть же ребёнку на солнцепёке, — высказался Анатолий, огорчённый непониманием Сергея.

— И то верно, — согласился Сергей. — Может, лучше бы шатёр над всем этим чудом техники двадцатого века? А на пол постелить персидский ковёр? Не дрова же возить на нём, и боже упаси о навозе говорить!

— Идея мне понравилась. Подумаю.

— Откидные бы ступеньки…

— Как же без них.

— Откидывающиеся сиденья по типу самолётных.

— В дальней дороге без них не обойтись.

Буланка смиренно подчинялся всем командам хозяина. Безразлично отнёсся к хомуту и седёлке, и к шлее проявил спокойствие.

Анатолий, взяв крепко в руки вожжи, нервно сглотнув слюну, уселся на сиденье.

— Ну, с Богом! — сказал он и дёрнул вожжами, дав таким образом команду Буланке двигаться.

На крыльцо вышли Нина с сынишкой, им тоже было интересно посмотреть на этот спектакль.

— Дядя Толя, можно к вам? — попросился мальчишка.

— Нет, Игорёк, пока нельзя, — подавил Анатолий желание, посадить рядом мальчишку. — Опасно! В испытательный выезд запрещается брать посторонних.

— Я с мамой.

— Тем более.

— Женщина на корабле, — изрёк Сергей. Кивнув вознице, предложил: — Может, пока не купили каску, ведро или чугун наденешь? При такой опасности-то!

Нина рассмеялась, очевидно, представив возницу с чугуном на голове.

Анатолий покраснел, особенно уши. Они стали ярко пунцовыми. Дёрнув вожжами ещё раз, он выехал со двора в настежь раскрытые ворота, не задев осью столб.

Шины мягко шуршали, поскрипывали рессоры, покачивало из стороны в сторону на ухабах. Подстегнув Буланку, Анатолий заставил его пробежаться рысцой до двора деда Матвея. Тот как раз вышел за ворота и находился в раздумьи, идти ли ему к Сергею, у которого не бывал с момента вселения Анатолия. А тут ещё эта новая жилица с дитём… До него ли теперь соседу?

— Матвей Захарович! — окликнул Анатолий деда. — Садись, прокачу с ветерком!

— Мне сподручней пешки, — отмахнулся старик. — Дык я и не сбирался никуды?

— К нам в гости! На пироги! — настаивал Анатолий. — Садись рядком, поговорим ладком!

— Дык, говорить-то о чём? Не о чём. У вас одно, у меня друго.

— Это и хорошо! — не переставал радоваться гостеприимный Анатолий. — Обменяемся мнениями! У тебя будет одно, у нас друго!

Дед Матвей долго топтался у тележки, чтобы влезть, также долго мостился на сиденье. Уселся основательно, попрыгал, проверяя, надёжно ли оно. Анатолий сидел, чудом держась на половинке.

— Пироги-то кто вам пёк? — спросил дед Матвей, вглядываясь в толпу за воротами дома Сергея. — С картошкой, поди?

— С черемшой.

— Тоже ладны, — согласился дед. — А картошка, наверно, уже отошла? В ростки ушла? Каки из неё теперь пироги!

— Да нет, нормальная картошка. Берём у сестры Нины.

— Подполье у неё хорошее.

— Вот и первый пассажир! — воскликнул в своей шутливо-язвительной манере Сергей. — Теперь дело пойдёт!

— Да вот, — разводил руками дед Матвей. — Не хотел, а он грит, давай, дед, прокачу! Ничо повозка получилась. Мягка на ходу.

— Старались! — признался Сергей. — Чтоб и в районе не стыдно было показаться!

— Чо стыдиться-то! — понял дед слова Сергея по-своему. — Ране на каких хошь ездили, и ничо. На резиновом ходу было совсем мало у кого, да и не таки были колёса. Тоненьки таки.

— Сюда тоже просятся колёса полегче, — посмотрел на колёса Анатолий. — От мотоцикла бы. А в грязь на этих.

— Вам, граф, не угодишь! Но это и хорошо: не будет застоя мысли и прогресса!

— Толя, — встряла Нина, — пока суть да дело, давай съездим к Наде, привезём мешок картошки?

— Это уже заказ посерьёзней. Садитесь с Игорьком, и я вас прокачу!

Игорёк с визгом подбежал к повозке, Нина с испугом отвела его подальше от Буланки.

— Никогда не подходи под задние ноги лошадки! — назидательно сказала она сыну. — Ударит копытом и убьёт насмерть!

— Она же смирная, — не понимал сынишка.

— Все они смирные до поры до времени!

Анатолий посадил рядом Нину, она на колени взяла Игорька.

— Уселись? — спросил он. — Можно трогать?

Близость женщины и ребёнка взволновали Анатолия. «Как бы было хорошо, вот так всегда быть вместе», — думал он. Глаза его светились радостью, улыбка не сходила с лица.

— Дядя Толя, а можно ехать быстро-быстро? — попросил Игорёк.

— Попробуем, — согласился с предложением Анатолий и погнал рысью Буланку.

— Как здорово! — восхитился мальчишка. — А ещё шибче можно?

— Можно, но нежелательно. Как только мы освоим этот этап испытаний, перейдём к следующему. Установим посредине скамейку, поручни, чтобы держаться, и погоним быстрее ветра! Согласен?

— Мы-гы. Согласен. Я помогу тебе ставить скамейку, правда же?

— Горе ты моё! — отозвалась Нина, в голосе — тоска и тревога. — Помощник сыскался!

С таким определением роли сынишки не согласился Анатолий.

— Он вполне созревший мужчина, — заявил он. — С молотком и дрелью вполне справится.

— Только без этого, — воспротивилась Нина. — Пускай ещё походит с руками и глазами!

— Всё будет лучше лучшего! Я в его годы уже коров пас! А Витька, мой дружок, овец. И ничего, справлялись без особого труда.

— Не надо! — замотала головой Нина. — Пускай живёт со своими руками и глазами, пускай ходит на своих ногах! Нет у нас нужды пасти коров и овец, нет нужды и дрель включать! Не надо!

Втроём принесли мешок картошки к телеге и закинули внутрь.

— Дядя Толя, поедем в лес за брёвнами, — попросил Игорёк. Ему так хотелось поехать на лошадке и в лес, и в поле, и в районное село. Чем дальше уехать, тем лучше. Сиди себе спокойно и тихо да гляди по сторонам. Можешь увидеть, что хочешь. Облаков много на небе, и все они белые и пушистые, как вата, а под ними парит коршун, высматривая добычу на земле. Можно смотреть на дорогу и слушать, как бьётся колесо о коренья. Можно смотреть в степь. Туда, где сходятся земля и небо. Это очень далеко! Туда ни на чём не доедешь.

— Обязательно поедем. Завтра же. Привезём сухостоину. Распилим и привезём.

— А потом за сеном?

— Ну, его надо ещё накосить.

— А коса у тебя есть?

— Конечно. Как жить без косы в деревне!

— Маленькая тоже есть?

— Маленькой нет, — признался Анатолий. — Надо спросить в хозмаге, есть ли такие.

«Хоть бы не было», — подумала Нина, и сказала: — Таких маленьких не бывает.

— Я тебе грабельки смастерю, — предложил Анатолий, видя, как нахмурился мальчишка. — Будешь сгребать сено в валки, а потом в копны. Договорились?

— Договорились. И косу не забудь спросить.

— Само собой. Вот и приехали. Ты посиди, я сгружу картошку, и мы с тобой прокатимся до конца деревни. Хорошо?

— Давай! — согласился мальчишка, принимая вожжи в руки.

— Только осторожно езжайте, — попросила Нина, когда они выезжали за ворота. — Держись крепче и не вертись! — крикнула сыну вдогонку.

12

Через два дня Анатолий, Нина и Игорёк отправились в район, чтобы купить цемент для готовой уже ямы, да пополнить запасы продовольствия. Ехать в кузове было удобно — постарался Анатолий. Он застелил дно кузова соломой из одинокой брошенной скирды за деревней, бросил поверх соломы брезент, к заднему бортику приладил подушки — набитые этой же соломой мешки. Нина взяла в дорогу бутерброды и чай в термосе, для Игорька ещё бутылку воды.

Выехали рано, солнце ещё не всходило. Тянул прохладный ветерок. На сером небе, далеко за лесом, зарождались облачка. Они на глазах из тёмно-серых превращались в белые с красновато-оранжевыми брюшками. Через час пути, когда деревня скрылась с глаз, удивлённое солнце выпрыгнуло из-за леса. Откуда-то появились в небе два ворона и стали сердито нападать друг на друга.

— Дядя Толя, — закричал Игорёк, — смотри, собачка побежала!

Впереди дорогу перебежала лиса. Хорошо виден был чёрный кончик хвоста, Анатолию показалось, что и глаза лисы он заметил.

— Это не собачка. Это Лиса Патрикеевна!

— Она нас испугалась? — спросил Игорёк, тоже заметивший испуг в глазах лисы.

— Любой зверь боится человека, — ответил с ноткой философа в голосе Анатолий.

— Почему они боятся, у нас же нет ружья? — не понимал мальчишка.

— Откуда им знать, что у нас есть, а чего нет? Лучше уж подальше держаться, думают они.

— Как ты узнал, что они так думают?

— Если бы ты был зайцем или лисой, тоже так бы подумал, правда же ведь?

— Не знаю, — Игорёк пожал плечами.

Через два часа Нина с Игорьком легли на дно прицепа. Покачивало из стороны в сторону, потряхивало изредка на кочках и выбоинах. Небо очистилось от облаков и было похоже на ситцевое нежно-голубое покрывало. Солнце всё ещё не могло набрать энергии, чтобы выкатиться на вершину неба, оно так и висело беспомощно над косматым лесом. Шуршала успокаивающе трава под колёсами, в молодом леске из осинок и берёзок пересвистывались птички-невелички. Их было, видать, не так и много, потому и песни были не многообразны.

— Анатолий, — обратилась Нина к призадумавшемуся вознице, — почему ты не женишься?

Анатолий обернулся и, прежде, чем что-то сказать, посмотрел на Нину. Она лежала с прикрытыми веками, лицо её ничто не выражало.

«Пустой вопрос», — решил он, но ответил:

— Женитьба — не напасть, как бы, женившись, не пропасть!

— А всё же? — настаивала Нина.

— Я уже был женат.

— Как? — вырвалось у Нины, она даже привстала, опёршись на локоть.

— А вот так!

— И кто она?

— Глупая баба и хамка, ещё и сволочь! Три в одном флаконе.

— Красивая?

— Как корова сивая. Маленькая, толстая, крикливая.

— Зачем на такой женился?

— У меня есть выбор?

— Ну… Не знаю, — замялась Нина.

— Кому нужен урод, скажи ты мне?

— Кривые ноги можно исправить, а вот уродливые души ничем не исправишь.

— Однако судят о человеке, прежде всего, по его внешности, и если она у него стоящая, то уродливую душу часто или не замечают, или, закрыв глаза, прощают.

— Не знаю, — задумалась Нина, — мне кажется…

— Это аксиома! — сказал Анатолий. — Проверенный факт! Да и ваша жизнь — подтверждение моим словам.

— Похоже, — согласилась Нина.

— Так уж устроен человек, тут другой вариант — такая редкость, что им писатели удивляют народ. Квазимодо и Эсмеральда — чем не пример разногласия в природе! Каждый имеет право на любовь, на это высочайшее из дарений Бога. Но он же, Бог, и лишает человека этого чувства. Квазимодо тоже рассчитывает, как и всякий другой, на ответную любовь. Он заслуживает эту любовь, как он считает, потому что сам переполнен любовью. Для полной любви, как её понимает Эсмеральда, достаточно быть блестящим красавцем офицером, и совсем не обязательно быть честным и умным.

— Для любви важно то и другое, — подумав, высказалась Нина. — Понятно, что красота не вечна, но хотя бы память о ней будет. Ум, честь, порядочность — главное, что должно быть у человека! Нет этого, и союза между женщиной и мужчиной не будет.

— Ноги я себе выправлю, не такая уж неразрешимая проблема, а вот если бы кто полюбил меня с такими, это был бы мне подарок на всю жизнь.

— Отчаиваться не стоит, придёт время — всё уладится, — постным голосом постороннего советчика заключила Нина и перевела разговор на новую тему сложности жизни в условиях беспредела власти.

Дальше ехали молча. Каждый думал о своём.

Перед въездом в Магочан перекусили бутербродами, попили чайку и продолжили путь. В хозмаге закупили десять мешков цемента, заехали в магазин «Продукты» и там нос к носу столкнулись с Василием. Он был не один. С ним были ещё два неухоженных мужика неопределённого возраста и рода занятий. Что выпивка для них — любимое занятие, можно было понять по сизым физиономиям.

— Вот так встреча! — театрально раскинув руки, выкрикнул Василий. — И рыцарь сердца тут же!

Нина сердито схватила его за рукав и вытянула из магазина.

— Ты думаешь, что делаешь? — прошипела она ему в лицо. — Ты — подзаборная пьянь, и место твоё в канаве! Как ты смеешь?

— А что я? Я, слава Богу, ни о чём не жалею!

— Мне наплевать, жалеешь ты или не жалеешь! Ты — мерзкая тварь, но у тебя есть шанс…

— У меня он всегда был и будет, — развязно ответил Василий, поглядывая победителем на собутыльников, ожидавших его с бутылкой «чернила».

— Был! — выкрикнула Нина. Вид её был ужасен, она готова растерзать своего непутёвого мужа. Это понял и Василий. — И теперь есть! Только он спасёт тебя!

— Интересно, что ещё ты могла придумать? — скривил рот Василий и весь как-то неестественно перекрутился.

— Работа, чего ты больше всего боишься!

— Я работы не боюсь, я не хочу быть рабом у всякой сволочи!

— По помойкам лазишь, а честно зарабатывать себе на хлеб — рабство?

— Да, рабство! И я не буду, как ты, за кусок хлеба заглядывать по-собачьи преданно в лицо своему господину. Тебя такое устраивает — живи, а меня уволь!

— Устройся на государственное предприятие. Ты же должен понимать, что ребёнка кормить надо! Или он, как и ты, должен с помоек питаться?

— Сдай в детский дом. Пускай государство о нём беспокоится, если не может семью обеспечить необходимым. В Эмиратах каждому при рождении дарят миллион долларов!

— Идиот! — бросила в опухшее лицо Василия Нина. — Предупреждаю! На глаза мне и сыну не показывайся! Пришибу на месте!

— Давай-давай! — опять весь перекорёжился Василий. — Не забудь только свои слова. Живи со своими клешненогими, он тебе пара.

— Ты мизинца его не стоишь! Потому что ты — нравственный урод, и никакая больница тебя не вылечит!

Подходил Василий к своим дружкам с видом победителя.

— Кто это? — спросил тот, что постарше, а может, и не старше, а младше. — Баба?

— Она, — небрежно ответил Василий. — Просит вернуться.

— Ладная она у тебя, — сказал тот, у которого бутылка.

— У меня их, — лёгкий взмах руки, — как навоза на колхозном поле.

Анатолий Нину ни о чём не спрашивал. Он наблюдал незаметно за её поведением, находясь в отдалении. Движения её были порывисты, резки, чёрные брови слились в одну линию, губы сжаты. Он взял у неё тяжёлые сумки с продуктами, попросил Игорька держаться покрепче за сумку, и так они побрели к повозке. Уложили сумки, прикрыли от солнца краем брезента; Игорёк уселся на своё место, убедившись, что и маме есть где примоститься.

Нина пришла скоро, принесла ещё две сумки с продуктами.

— Я всё закупила, — сказала она. — Если тебе не надо больше никуда заезжать, то поедем домой.

Как только тронулась повозка, Нина достала из коробки три мороженых и подала Игорьку, Анатолию, себе взяла самое неприглядное. Выехали на прямую дорогу, которая выходила за село и вела в сторону Духовщины.

— Мне было лет девять, а то и все десять, — заговорил Анатолий, обкусывая по бокам мороженое, — когда я впервые попробовал мороженое. Знал, что есть оно, это мороженое, а какое — ни малейшего представления. Сладкое, кислое, солёное? Слышал от тех, кто его ел, что вкусное, а какое — не знал. Приехали мы с мамой в город на операцию, паховая грыжа у меня появилась. Мама, крестьянка, взяла с собой простую еду — молоко в бутылке, сметану, хлеб. В палате были городские дети, их мамы, бабушки и тёти чего только ни приносили: и апельсины с бананами, и пряники, и сушки… Одному мальчику тётя принесла мороженое, а доктор запретил. Тётя, глянув на меня, подала мороженое. Я не брал. Медлил, ждал кивка мамы. Мама кивнула, и я стал обладателем этого сокровища. Не знал, как его едят, и мама не знала. Тогда тётя, ласково улыбнувшись, сказала:

— Лижи язычком, а стаканчик можешь кусать, он из вафли. Из хлебной лепёшки сделан, — пояснила, очевидно, поняв по нашим лицам, что мы и про вафлю мало что знаем.

— Вот то мороженое я до сих пор люблю больше всякого! — закончил Анатолий эпопею про первое своё мороженое.

Нина тяжело вздохнула; Игорёк и ухом не повёл, он был занят мороженым.

— Не позавидуешь нашему детству, — тихо сказала Нина. — Работа с пелёнок и до могилы. В детстве не было детства. Свои огороды и хозяйство, колхозные поля — всё на детских да бабьих плечах. Конфета — радость, мороженое — лакомство заморское…

— Не знаю, но мне нравится моё детство, — улыбка засветилась на лице Анатолия. — Поля, леса, речки, ручейки и озёра — всё наше. Всё измеряно нашими быстрыми босыми ножками! В степи поют жаворонки, в перелесках — бурундучки. Проголодался — прибежал домой съел полгоршка жирной простокваши с куском ржаного хлеба; далеко от дома — накопал саранок, выдернул пучок моркови на колхозном огороде, репу, брюкву, турнепс. Всё было съедобно и вкусно! И, как теперь выяснилось, — самое правильное было наше питание.

«Господи! — пронеслослось у Нины. — Да за что ему такое с малых лет! Чем он-то тебе не угодил, ребёнок этот? Он и сейчас ребёнок, только большой. И беды его большие! Неужто ты не видишь, кого наказываешь?»

— Заимки, шалаши, работа в поле на лошадках. Красота! — продолжал, уйдя в воспоминания, Анатолий. — Вечером танцы на окраине деревни. Малыми были — шалили, подросли — влюблённость появилась как из-за угла. Коснёшься руки — и тебя огнём охватывает, скажет тебе слово — как ангел пропел! Во, было время! Нет, Нина, детство — самое милое время! Юность — самое романтическое! Представь себе: паренёк в разбитых донельзя башмаках, простецких латаных штанах — и он Ромэо! Девочка в брезентовых тапочках, в ситцевом выгоревшем на солнце платьице — и она Джульетта. Если не обращать внимания на дырявые башмаки и тапочки, то по чувственности, влюблённости, верности они не уступают юным героям Шекспира. В этом смысле мир правильно построен. Он не лишил людей главного — любви. И этой любви все покорны, как сказал классик.

— Анатолий, — как озарённая свыше, вдруг встрепенулась Нина, — ты не пробовал писать книги? Или хотя бы стихи?

— Конечно, пробовал. Стихи бросил сразу: они или мрачные, что застрелиться хочется, или как у влюблённой школьницы в своего учителя по физкультуре. С прозой тоже неудачи. Газеты рекомендуют посылать рассказы в журналы, а журналы отвечают, что у них своих писателей с избытком, годами стоят в очереди.

— Я бы советовала не отчаиваться и не бросать писательства. Нет сейчас глубоких писателей, всё какая-то мелочь мельтешит перед глазами. А ведь такого не может быть, чтобы в России не было хорошего писателя. Сейчас и тема есть, и есть читатели, которые ждут с нетерпением хороших книг. Умных книг, воспитывающих! Так что, Толя, если есть божья искра — грех этим не воспользоваться!

— Сколько раз я начинал писать, бросал, отчаявшись, сжигал, выбрасывал в мусорный ящик, опять начинал… Теперь я, постарев, остепенился. Мне многое стало безразличным.

— Только не безразличие! — как заклинание вырвалось у Нины. — Бойся безразличия, беги от него туда, где жизнь бурлит горным потоком.

— Рад бы в рай, — выдохнул Анатолий. Посмотрел на небо, нашёл его таким, когда надо поторопиться. Погнал обленившегося Буланку. Тот, глянув сбоку на возницу, только не сказал: «Сидел, побасёнки рассказывал, а тут хватился!»

За воротами их встречал сам хозяин «гнезда».

— Что так задержались? — спросил он, принимая на руки уснувшего мальца. Дождался, когда спустится Нина, и вместе, оставив Анатолия заводить и выпрягать лошадку, вошли в дом. Пахнуло домашним запахом деревенской обжитой избы.

— Чем так вкусно пахнет? — лукаво глянула на Сергея Нина, водружая сумки на лавку у холодильника.

— Чай заварил с мятой и чабрецом.

— У нас же этого не было?

— Тамара привезла гостинец.

— Молодец какая!

— Как съездили? — спросил Сергей, отметив перемены в лице и поведении Нины. «Не обидел ли её чем этот пилигрим?» — подумалось.

— Нормально. Что надо — закупили. На неделю, а то и больше, хватит.

— Игорьку понравилось ехать на лошади? — докапывался до того, что испортило настроение женщине. — Не капризничал?

— Туда ехали — как впервые видел мир. Обратно — почти всю дорогу проспал.

— Укачало бедолагу, — посочувствовал Сергей.

— Укачало, — согласилась Нина.

— Анатолий как?

— Что как? — не поняла вопроса Нина.

— Сам мешки с цементом грузил? — нашёлся Сергей.

— А, нет. Грузчики справились. Это входит в стоимость покупки.

— Я не о том. Ему с его здоровьем…

— На здоровье не жаловался. Рассказывал о своём детстве.

— Жалобное?

— Да нет. Говорил, что хорошее у него было детство.

— В гольфиках, кружевных рубашечках, с гувернёрами?

— Босиком до заморозков, в ситцевой рубашечке, в штанишках с одной лямкой через плечо…

— И это он называет счастливым детством?

— Да. Причём вполне серьёзно!

— Молодец! А что бы он сказал, если бы был барчуком?

— Вот уж не знаю. Наверное, завидовал бы тем, кто босиком и в ситцевой рубашонке.

— Пожалуй, он целиком прав, наш пророк. Счастье детства нам даётся авансом Господом, а потом мы сами себе приобретаем все горести и пакости. Кто больше, кто меньше, но без этого не обходимся.

На крыльце заскрипели половицы. Вошёл Анатолий, быстрым взглядом скользнул по Сергею, Нине.

— Я думаю, — начал он, присаживаясь на лавку у двери, — десять мешков мало. Надо бы ещё столько. Если остался бы, то и дорожки до бани и туалета залили бы бетоном.

— Понадобится — съездим. Проблемы не вижу, — сказал Сергей. — Да и Буланке лишних двести килограммов тянуть было бы не по силам. Как он, кстати, перенёс своё первое рабочее состояние?

— Нормально. Под горку даже рысью бежал.

— Оси на нашем ковчеге не вывернулись?

— Да нет вроде. Правда, я не смотрел. Но, если бы было что не так, заметил бы.

— Завтра посмотри внимательно. Оси и втулки, наверное, надо ещё раз хорошо промазать после поездки.

— Посмотрю, — согласился безропотно Анатолий.

— А теперь — мыть руки и за стол. Угощу вас хорошим чаем с вкуснейшими чебуреками!

13

Утро следующего дня было прохладным и солнечным. Слепило глаза. Выйдя во двор, Нина увидела у повозки со снятым колесом Анатолия и своего сына. Сын был, как и его старший коллега по ремеслу, в рукавицах. Только маленьких, сшитых Анатолием. Нина улыбнулась.

— Принеси-ка банку с солидолом, — попросил Анатолий помощника.

— Это какую? Ту, что железная?

— Да, ту.

Игорёк пулей слетал до навеса и обратно.

— А тряпку не принёс? Оси чем протирать?

— Ты же мне не сказал.

— Мог бы и сам догадаться — не маленький, — немного погодя, глянув на мальца: — А банка с соляркой знаешь, где стоит? Ладно, сам схожу, быстрее будет, чем тебе объяснять.

Анатолий дошкандыбал до навеса, принёс банку с соляркой и кисть.

— Снимай свои красивые рукавицы, будешь мыть подшипники. Бери кисть и вот так, аккуратненько, чтобы не брызгать, и чтобы не лилось на пол, а в баночку, мой их, пока они не будут чистыми. Понял?

— А ты что будешь делать? — спросил Игорёк, которому, видать, эта работа с подшипниками не очень была по душе.

— Найду и себе работу, — ответил Анатолий. — Не бойся, без неё не останусь!

— Может, вместе будем делать что-то одно, а потом подшипники?

— Можно и так, — не настаивал Анатолий. — Бери вон тот ключ, будем гайки подтягивать, а то где-нибудь в лесу отвалится колесо и попробуй тогда поставить его на место, когда прицеп полон дров.

— Мужики! — позвала Нина, налюбовавшись их делами. — Второй завтрак через пять минут!

Не успел Анатолий отозваться и сказать, что будут без опоздания, как его опередил коллега.

— Нам некогда, мама, чаи распивать! — заявил он, прикладывая ключ к гайке. — Работу закончим и придём!

«Не в отца сын, — покачала головой, улыбаясь, Нина. — Тот бежит от работы, как чёрт от ладана, а этого не оторвать. Может, когда подрастёт, таким же непутёвым станет? — и, испугавшись, взмолилась: Господи, только не это!»

Незаметно пробежали два месяца. Вот и август на дворе. Жарища стоит неимоверная. Хочется забраться в холодный колодец и сидеть там до вечера, пока не скроется солнце.

— Ни дождинки, — сокрушалась Нина, глядя на белое небо. — Пекло! Всё погорит!

— Почти месяц без дождя, — вторит ей Сергей. — Поливать всё из колодца — руки отвалятся. Колодец опустошишь и огород не спасёшь! Метео что-то крутят, а толком не скажут.

— Если б знали, то сказали бы.

— Пустыня Монголии задышала — это надолго.

— Жалко, если урожай сгорит. Столько труда.

— Конечно, жалко, да что поделаешь.

— Может, в следующем году пробить какую скважину да насос поставить, чтобы огород поливать? — подключился к разговору Анатолий. — Насосы продаются недорого.

— Всё недорого, когда есть деньги, и всё дорого, когда их нет. Была надежда на урожай, да… Продали бы картошку, капусту, свёклу и был бы какой рубль на развитие, а так всё псу под хвост.

Заскрипела калитка, показалась тщедушная фигура деда Матвея.

— Чо-то ноне совсем жарко, — изрёк он, поздоровавшись. — Тако было сразу посля войны. Так же пекло. Саранчи столько налетело! Тут и так ничо нет, а тут она всё под корень! Тучами так и летала. Чо ни делали, не помогало! Травили самолётами, а ей хучь бы хны!

— Нам только этого не хватало для полного счастья, — со злом глядя на солнце, сказал Сергей.

— Я чо к тебе пришёл, Серёга, — обратился дед, чуя нутром, что не ко времени заявился. — Угол шифера у меня отскочил, наверно, от жары. Можа, кода поедете в район, купите мне лист, да, пока нет дождей, прибьёте? А?

— Купим, чего не купить. Только если поедем, то не раньше пятницы. Через три дня.

— Деньги тебе принесть, али потом?

— Потом. Что ещё надо купить?

— Ну, гвозди со шляпками. Больше ничо.

— Один лист? — уточнил Сергей. — Может, ещё где треснуло?

— Дык… больше не видать. Этот отвалился, ево и видно.

— Ладно, я завтра приду и сам всё посмотрю.

Нина пригласила к чаю. Первым переступил порог дед Матвей.

— В избе-то у вас не така духотища, как на дворе, — отметил он.

— Впотьмах живём, потому маленько прохладней. Окна не открываем.

— Я тоже закрыл ставнями, всё одно духота. Огород-то как у вас?

Сергей обречённо махнул рукой.

— Толку будет мало. Хоть бы себе собрать на зиму, а о продаже нет речи.

— По костям чую, будет скоро дожжик, — попытался успокоить дед Сергея.

— Если и будет, то толку уже от него…

— С посевами так, а картошка ещё может выправиться. Ей ещё, почитай, шесть недель зреть…

— Чего уж теперь, что будет, то будет.

— Раньше, говорили старики, тута часто были засухи. Это теперя, кода морей да электростанций настроили, то и дожжей прибавилось. Я и то помню, бывалочи…

— Да, это и учёные отметили. Климат помягчал. Дождей прибавилось, морозы поутихли…

— О, морозы тута были таки, чо ни дай и не приведи господи, каки! Брёвна в избе трещали! Кто помрёт, то настояща беда. Хоронить надо, а могилу не выкопать.

— Да, в такой мороз лучше не помирать, — согласно закивал Сергей.

— Дак она сама приходит! — возмутился дед Матвей. — Кто её просит!

— В мороз не стоит помирать — холодно, весной и летом солнышко и тепло — кому хочется в такое время помирать? Тоже не подходит. Остаётся осень. А осенью нет времени с покойниками возиться: убрать урожай, сохранить его, что-то продать, что-то купить… Потом свадьбы, гулянья… Так что, остаётся одно — жить! — Сергей засмеялся и развёл руки.

— Дык… я и не спешу. Я також кумекаю.

— Вот и правильно! Нина, — обратился Сергей к Нине, хлопотавшей у кухонного стола, — мне берёзового квасу.

— Так и мне квасу тоже, — подсказал дед Матвей.

— Вот те раз! — отозвалась она на эти заявки. — Я их к чаю пригласила, а им квасу приспичило! Может, всё же чай?

— Давай чай! — согласился Сергей.

Вошли в избу и Анатолий с Игорьком. Были они до красноты распарены духотой, и сразу кинулись к бачку с водой. Вместе с ними в дом вполз запах солнца и солярки.

— Давайте и вы к столу, — пригласила их Нина. — Только руки мыть! И мыть хорошо — полотенца после вас не отстирать!

Дождь пришёл через день, и лил сплошной стеной. С таким грохотом и молниями клокотало всё вокруг, что, казалось, не только небо, но и земля расколется на куски и разлетится во все стороны Вселенной!

Ближе к вечеру начали сгущаться тучи, ползли они от восхода, и скоро полнеба было закрыто тёмно-серой пеленой. Глухо и редко погромыхивало где-то далекодалеко. На землю внезапно опустилась такая тишина, что за версту комара слышно. И приунывшие в палисаднике цветы, прислушиваясь, приподняли свои головки. Потом оттуда же, с востока, повеяло свежим ветерком. Заходила волнами трава, ветки черёмухи заколыхались, чувствуя что-то неладное. Во двор ворвался вихрь, закружил, всасывая всё, что попадало в его нутро — щепу, высохшую траву, тряпку, брошенную у колеса прицепа. Пыльный столб вырвался на улицу и помчался, заглядывая в брошенные усадьбы, испытывая их на страх и живучесть!

— Быстренько убирайте всё со двора! — закричала Нина, выскочив на крыльцо. — Сейчас такой ливень жахнет!

Анатолий с Игорьком кинулись собирать инструмент в большой деревянный ящик. Анатолий поволок его под навес, за ним трусил верный и неотступный помощник.

— Во, ещё ключ! — кричал он.

Когда они были уже на крыльце, по крыше и по порожкам громко застучали крупные капли дождя. Хлопнула калитка, и тут же во двор влетел Сергей.

— Еле успел! — выкрикнул он.

Ринулись все в дом, сразу стало шумно и весело.

— Ну, сейчас начнётся! — глядя в окно, сказал Сергей. — Хорошо, что все дома. Не дай Бог в дороге или в поле застанет такое — до нитки прольёт!

И точно: гонимая шквальным ветром волна воды неслась параллельно земле, обливая всё, что оказывалось на её пути. Капли звонко барабанили по стёклам окон, сплошная пелена туманила окна… Шквал убегал — и светлели окна, светлело в избе. Новый, сильнее предыдущего, повторял всё сначала…

— Хорошо, что есть куда Буланке спрятаться, — высказался Анатолий, представив худший вариант. — Со стайкой надо поспешить.

— Это точно! Подзатянули мы с нею.

— Может, сделать под одной крышей и хранилище? — выразил пришедшую мгновенно мысль Анатолий.

— Кстати, я о том же думал. По периметру двора пустить постройки. Амбар, навес, хранилище, стайку…

— Баню тоже не мешало бы приблизить, чтобы не загребать снег валенками.

— Вот этого не стоит делать. От греха подальше. Пусть стоит там, где стоит. Старики не дурнее нас были.

— Пожалуй, — согласился Анатолий. — А вот хранилище надо делать отапливаемым. Иначе поморозим картошку и яблоки.

— Какие яблоки? — удивился Сергей. — Откуда им тут взяться?

— Сегодня нет, а завтра будут! С запасом смотреть надо.

Прислушиваясь к шуму за окнами, Нина готовила ужин.

«Если не перестанет дождь, как мы добежим до дома? — думала она. — Можно и простудиться. Я-то ничего, а Игорьку опасно. Он не окреп от воспаления лёгких, вон, какой бледненький, хоть и всё время на улице. Питание вроде и не плохое, только мало в нём витаминов».

Ужин простой: отварная картошка, котлета, кружка простокваши. Ели все с аппетитом, особенно Игорёк.

— Кому чай с молоком? — спросила Нина, когда тарелки были пусты.

— Мне, — сказал Анатолий.

— И мне! — ответил Игорёк.

— У вас есть что-нибудь, что отличает друг от друга? — усмехнувшись, спросила Нина.

— Ноги, — сказал Анатолий. — Мои бегут в одну сторону, у Игорька — прямо.

— Они у меня во все стороны бегут, — уточнил Игорёк и попросил ещё одну булочку к чаю.

Убрана посуда со стола, помыта и расставлена по полочкам, а дождь всё льёт. Нина прислушивается и ей кажется, что шум стих… Но нет, всё также льёт, как под дырявое небо попали.

— Я предлагаю вам ночевать здесь, — сказал Сергей, заметив переживания Нины и разгадав их причину. — Раскладывайте диван и спите спокойно, наслаждаясь шумом дождя.

— Спасибо! Добежим как-нибудь.

— Не надо как-нибудь. Ложитесь и спите! Дождь холодный, простудитесь!

— Дома нас потеряют, — слабо сопротивлялась Нина. — Мы не предупредили.

— Догадаются! — настаивал Сергей. — Не маленькие.

— Не хочется вас стеснять и причинять неудобства.

— Переживём! В тесноте да не в обиде, — сказав это, Сергей улыбнулся. Вспомнил цыган, которые однажды остановились в избе его друга Кольки. Дело было зимой. Они попросились погреться — мороз стоял за сорок. Одеты были не по-зимнему, тем более, не по-сибирски. Какие-то тряпки, лохмотья… Обогревались неделю. Колькина семья из пяти человек да цыганская из семи — и все в избушке на куриных ножках. В избушке не продохнуть, а на улице жмёт мороз изо всех сил, стены трещат, в трубе бесы завывают… Куда уж тут выгонять несчастных. Вторая неделя на исходе. Морозы отпустили малость. Пора и цыганам в путь-дороженьку! Истосковались они по вольному ветру. Собрали, увязали узлы, погрузили в сани. Туда же, среди узлов, втиснули безногого старика, рядом рассовали цыганят и старуху. Вышли провожать их, ставших чуть ли не родными, все домочадцы и Сергей, оказавшийся там.

— Сынок, взнуздай кобылку, — попросил старик Сергея. — Как бы не разнесла она нас.

Кобылка дотянула до опасного пригорка, на котором, по предположениям старика, должна была разнести и раскидать по снежному полю седоков, упала, подломив оглоблю, тяжело вздохнула один раз, другой, и издохла. Околеть бы и цыганам в холодной степи, да, на их счастье, по этой дороге ехал Кондратий Козулин, он отвозил пакет в район и теперь ехал обратно. Зацепив цыганские сани, подсадив в свои остальных, привёл этот обоз к конторе, председатель дал ключи от сельсовета, там и разместились беспокойные дети вселенной, и жили до весны, до тепла.

— Располагайтесь! — повторил предложение Сергей. — У мужика уже веки слипаются. Натрудился, бедолага!

Как только голова мальчишки коснулась тёплой и мягкой подушки, он тут же отключился. Отгородив от света закуток, взрослые присели у стола, тихо повели беседу.

— Льёт и льёт, — начала Нина разговор, как большинство женщин, с погоды. — Не перестарался бы.

— Куда там! — выкрикнул Анатолий. — Земля потрескалась хуже, чем в пустыне! Цистернами лей и не напитаешь!

— Правильное земледелие — управляемое земледелие. Надо орошать — пожалуйста; надо подсушить — пожалуйста!

— Помню эти «пожалуйста», — усмехнулся Анатолий. — Мама говорит, уходя на работу: «Толька, полей все грядки, и полей хорошо, а ни абы как!» Полить хорошо — это ведро воды на половину квадратного метра. Этих метров больше ста! Вёдер надо, следовательно, двести! До речки двести метров. Два ведра в руки. Сто на двести равно десяти тысячам метров, то есть десять километров. С двумя вёдрами воды я должен пробежать пять километров и с пустыми ещё пять! Во, заданьице! А на речке пацаны бултыхаются, визжат, ныряют, а я, как раб, прикованный к вёдрам! Нырнул раз, другой, третий — и день на исходе. Десять раз вместо ста пробежки не решат проблемы земледелия, но видимость можно создать.

— Ты, варнак, опять плохо полил, — журит меня мама, поковыряв пальцем землю. — Совсем сухая.

— Много поливал, — оправдываюсь я, привычно и умело.

— Молчи уж! — говорит мама и безнадёжно машет рукой. — Ночью буду сама таскать.

Жалко маму, и я обещаю себе завтра целый день таскать воду и поливать огород. После десяти ходок руки вытягиваются до пола, и если их не подобрать, то они будут волочиться по земле. Ещё десять, и руки вылазят из плечь, и там, где они были, страшно болят дырки. Мама, к моему огорчению, не проверяет грядки, и мне напоминать ей об этом совестно. Ночью снятся руки, которые сами по себе бегают и таскают полные вёдра воды.

— И всё равно детство счастливое? — спросила Нина, припомнив недавний разговор с Анатолием во время поездки в район за цементом.

— Конечно! — не задумываясь, ответил он.

— А если бы не грязная речка, вёдра, грядки, телята и поросята, а «Артек», голубое тёплое море, четырёхразовое питание за столиком. Горн! Костёр! Песни?

— Не знаю, — признался Анатолий. — Наверное, скоро бы наскучило.

— Да, куда нам без поросят! — отозвался Сергей. — На том стоим!

— Сидим!

— Почему сидим?

— Сидим за столом, едим сальце, огурчики, капустку с картошечкой — и это всё дело твоих рук, твоего терпения, усердия! Что создал, то и получил! Многие, не создавая, не ударив пальцем о палец, имеют больше в сотни раз. Живут не по заслугам во дворцах, ездят на шикарных автомобилях, катаются на яхтах, едят заморские яства. Ты же, создатель всего, живёшь как примат: поел, поспал, поработал, и рад, когда не расстраивается эта система твоего бытия.

— Коль зашла речь о бедных и богатых, скажи мне, почему рабочие, то есть пролетариат, так быстро согласился разрушить то государство, которое создавалось, прежде всего, для него?

— Наверное, потому, что не устраивало оно его. Я об этом не думал.

— Рабочих, которые жили при царе, и жизнь которых была хуже собачьей, новая жизнь устраивала, а жизнь наших рабочих, которые жили непомерно лучше и царских, и тех, кто создавал на первых порах государство рабочих, строил в тяжелейших условиях фабрики, заводы, электростанции, не устраивает?

— Хотелось чего-то больше.

— Чего? Прав? Свободы? Оплаты труда?

— Наверное, недоставало справедливости.

— Какой?

— Ну, не устраивало человека что-то, а тут ему подсунули идею, что можно жить припеваючи, не перетруждаясь.

— Неужели так слаб в своих рассуждениях наш гегемон, что простые истины для него — неразрешимый ребус?

— Признаемся честно, кто его чему учил, кроме «самоотверженного труда на благо Родины»?

— А кто ему мешал взять книжечку да почитать в свободное от работы время? Того же Маркса, Ленина? Но тут же заставлять надо себя! Проще попить пивка, постучать костяшками домино, поглазеть в телевизор… Человек, отвыкший думать, рассуждать, сам натягивает на себя хомут и ждёт хлыста, чтобы потянуть воз туда, куда хочет хозяин. Чего тогда возмущаться!

— Очень уж простую схему ты тут изобразил, — передёрнул плечом Сергей. — Во-первых, думающих рабочих и крестьян не так и мало. Во-вторых, для обработки масс созданы целые программы с подготовленными армиями специалистов в области пропаганды. Они собаку съели на своём поприще, и обмануть доверчивого человека для них ничего не стоит. В-третьих, рабочего приучили к мысли, что всё делается ради его же блага, и что скоро будет ещё лучше… Вот он и действует-злодействует во вред себе же. А кто-то, хитро ухмыляясь, пожинает плоды его труда. Яхты самые длинные скупает, королевские дворцы под себя перестраивает…

— Так же нельзя жить!

— Оказывается, можно. Лишь бы не было войны…

— Да уж лучше бы война, чтобы одним махом покончить со всеми безобразиями!

— Надеешься на победу?

— А когда мы проигрывали в войнах! Только победа! После победы, правда, нам не везёт в жизни, обязательно не туда приплываем. Плывём туда, если верить кормчим, а приплываем не туда. Потом ищем виноватых… Долго ищем.

— Находим?

— В этом нам нет равных! Правда, лет этак через пятьдесят узнаём, что перегнули палку с виноватыми, даём откат. Судим тех, кто судил прежних… Этот процесс у нас приобрёл статус бесконечности.

— Кого судим сейчас? — Сергей с усмешкой и не без заинтересованности смотрел на собеседника, так просто понимающего ситуацию в стране, да и в мире тоже не прочь покопаться и найти что-то своё.

— Дважды судимого Сталина! Подожди, трижды!

— Поясни.

— Хрущёв судил, Горбачёв судил, и вот теперешние не прочь сфабриковать материалы против Сталина, сталинизма и социализма в целом.

— Получается, Сталин не трижды, а четырежды судим.

— Царские судимости я не учитывал. Ты их имел в виду?

— Их, их. Ты обратил внимание, с каждым новым судилищем популярность Сталина только растёт? Какая-то обратная и не совсем понятная реакция.

— Очень даже понятная! Народ прозревает! Народ крутит шарики! Что может быть лучше!

— Слушай, а народ сам не может выступить в качестве судьи? — Сергей впялился в Анатолия.

— Это последняя стадия, и она, конечно, не заставит себя долго ждать. Хорошая встряска — и на скамье подсудимых места не будет хватать.

— Не переборщить бы. Было такое.

— Научились чему-то за сто лет. Разумеется, недовольных и обиженных будет много. Это, если их слушать. А если слушать другую сторону — всего лишь торжество запоздалой справедливости.

«Смотри-ка, и ноги ему не помеха, — удивлялась Нина, тайком поглядывающая то на одного, то на другого. — Чешет, как по писанному! И где он тому обучился? Коробки собирал, крутился среди таких же? Просто голова умная!» — заключила Нина, и с уважением, граничащим с любовью, ещё раз посмотрела на Анатолия.

— Застрельщиками будут опять коммунисты? Как ты думаешь?

— Боже упаси! Никаких партий не будет. Обыкновенное рабочее движение. Будут Советы рабочих. Кстати, революция так и начиналась, со стачек рабочих, ивановских ткачей. Советы, комитеты из рабочих. Их требования сначала экономического характера, а потом, когда царь стал расстреливать, переросли в политическое противостояние. Коммунисты подключились позже.

— А почему ты против партий? Они же — сила!

— Партии нужны, чтобы кому-то пробиться во власть. Под громким названием типа «Великая Россия» или «Единая Россия» — ещё лучше, создаётся партия, пишется программа, где каждый пункт или параграф за Россию, за народ. И люди вступают в эти партии, одни, искренне желая величия России, другие, преследуя корыстные цели. От большой партии…

— Понятно. Партии по боку, а…

— Основа государства — Советы, Комитеты, профсоюзы. В Парламенте, в Правительстве представители всех профессий и специальностей, они и защитники интересов своих подопечных, и обратная связь через них.

— Это при том, что фабрики, заводы, недра…

— Не иначе! Это всё народное, всё государственное.

— Уравниловки избежим?

— Разумеется. Оплата по труду. Но она будет в разы больше той, что сейчас платит жирующий олигарх. Всё будет своё! Всё будет для себя.

— Так и начинался российский социализм, а потом пошло и поехало.

— Чтобы «не пошло и не поехало» должны быть мощные контрольные органы! Законы должны быть строгие и для всех обязательны! Что для слесаря, что для губернатора, даже для Президента и Премьера! Они тем более должны быть примером исполнения законности! Можно совсем без президента, хватит премьера и председателя парламента. Хватит нам кумиров типа Хрущёва, Горбатого и этого, что не просыхал! Жёсткий контроль над всеми и во всём!

— Голова кругом! Давай по закуткам. Утро вечера мудренее. Вон и наша гостья заскучала.

— Нет, что вы! Я не скучаю, мне очень интересно! — Нина смутилась, на щеках вспыхнул румянец. — Только войны бы больше не хотелось.

— Войны и не будет! — радостно, как открытие неожиданное, выпалил Анатолий. — Наученные горьким опытом олигархи, тихонько смотают туда, где у них особняки и яхты прикуплены по такому случаю, где миллиарды в банках!

— Так и здесь у них немало останется, — задумался и Сергей. — А они за копейку задушатся!

— Жизнь дороже! Надо же ещё и пожить в роскоши. А ввяжись они в войну, могут и того… сыграть в ящик.

— За деньги наймут армию! — не сдавался Сергей. — Из каких-нибудь арабов или африканцев.

— Такой вариант проигрышный, они это хорошо понимают, а потому и не будут понапрасну терять миллиарды.

— И успокоятся? — пытал Сергей домашнего политолога.

— Кто-то, кто умнее, успокоится, кто глупее — наживёт себе приключения.

— А мы им простим награбленное? — сузил зрачки Сергей.

— Это сложное дело. Если государство, куда спрячется вор-олигарх, справедливое и демократичное, то вернёт нам украденное. Но это надо будет доказать им.

— Ворон ворону глаз не выклюнет! Так они и разбежались нам отдавать.

— Придумаем что-то ещё. Похлеще уговоров.

— С ледорубом предлагаешь бегать по Европе и Америке?

— Да сколь угодно вариантов отнять деньги, как говорил известный О. Бендер. Но это не главное.

— Интересно, что у тебя главное?

— Главное то, что народ избавится от воров и эксплуататоров, вернёт себе фабрики, заводы, шахты и скважины. Всё будет опять принадлежать народу, государству. Исчезнут безработица и боязнь остаться без куска хлеба. Возродится энтузиазм, появятся по-настоящему счастливые люди.

— Революцию затевают лирики и романтики, исполняют массы, а…

— …а результатами пользуются проходимцы? Ты это хотел сказать? Так этого уже не будет. Опыт не даст скатиться до этого.

— Грабли на нашем пути, даже великом по значимости, почему-то всегда оказываются под ногами.

— Не без того, конечно. Но даже в таком государстве лучше, чем в сытом и несправедливом.

— Как у нас сейчас?

— Именно! Хуже не придумать! Но хвалебных речей по адресу нашего великого из великих, который всех и всегда переигрывает, если послушать троллей, зашкаливает.

— Долгое время и я верил ему безоглядно. Думал, промашки от того, что под сапогом олигархов, и вот он, прозрев и окрепнув, бросит клич, и народ сплошной стеной сметёт свору, в стране воцарятся мир и порядок. А потом вижу, поёт не те песни, дует на крылья не нашей мельницы.

— И я это заметил. Двоякая политика. Всё олигархам, крохи народу! При этом уверяет народ, что всё делается во благо любимого труженика.

— И ведь многие верят этой сказочке!

— Как тут не поверить, если обработка идёт крупномасштабная, всё верещит о заслугах Его Величества. Вот и мозги обнулили народу, а не только сроки правления президента.

Нина, к своему стыду, призналась себе, что и она боготворила власть во главе с президентом, считала, что только ленивый да глупый сейчас живёт в бедности. Оказывается, всё совсем не так! Оказывается, народ низведён до уровня раба. Работает за кусок хлеба да миску похлёбки! А сливки снимают те, по ком плачет тюрьма. «И что мне теперь делать, как быть? — спрашивала она себя в растерянности. — Не верить его словам и словам, его славящим? Кому верить? Они все там такие! Что мне делать? С лозунгом выйти на площадь? Народ скажет: «Ещё одна дура сыскалась!» Не голосовать за них? За кого тогда? За тех, кого они критикуют? За либералов, или кого ещё? Или за какого-то Навального со школьницами? Раньше были коммунисты, они знали, куда надо идти… Если знали, то почему так получилось? Значит, и там не всё гладко было. Прямо голова кругом! Кого слушать, за кем идти, что делать?»

— Нина, — услышала она, как сквозь сон. — Иди спать. Вот заговорили девку, — улыбаясь, сказал Сергей. — Я завтра иду окучивать картошку, Анатолий едет за жердями. Подъём в 6.00. Завтрак в 7.00, и на объекты в 7.30.

— Командир, а зарядки завтра не будет? — задал вопрос Анатолий. — Как же без неё?

— Зарядку заменит труд. Активный и плодотворный!

— Понятно. Развод по объектам под какую музыку?

— Под барабан!

— Сто двадцать шагов в минуту?

— Сто двадцать два. Нам надо спешить, чтобы успеть!

Спали, как всегда, крепко. Шум дождя только способствовал тому.

«Если дождь не перестанет, то о каком окучивании может быть речь? — думал Сергей. — Чем тогда заняться?»

«Чем мальца укутать, чтобы не простудился? — подумал Анатолий. — Ведь увяжется, не отговорить!»

«Как хорошо жить под своей крышей, в тепле да сытости! — рассуждала Нина. — Только когда это всё будет у нас с сыном? И что делает тот непутёвый?»

Утро выдалось тёплым и солнечным. Земля парила.

«Если б ещё ветерок, то после обеда можно и на огород, — рассуждал Сергей, глядя на седые волны у земли. — До обеда займусь стайкой. Отгорожу стойло Буланке, оборудую место для свиней, для курятника. Хорошо бы курятник отапливаемый. Печник скоро будет в доме класть печь, надо не забыть спросить, сможет ли в курятнике простенький сварганить камин».

Нина позвала к завтраку. Выглядела она свежо. Румянец на гладких загорелых щеках.

«Красивая, здоровая баба, а и ей не повезло, как тысячам других таких же красивых и не очень. Вот она бабья доля!»

Вышел из закутка Игорёк. Заспанные глаза, на щеке красная полоса от рубца подушки.

— А где дядя Толя? — были первые его слова.

— Никуда не делся твой дядя Толя, — сказала, вздохнув и покачав головой Нина. — Во дворе он. Буланку запрягает.

— И я с ним! — кинулся к двери мальчишка.

— Да придёт он сейчас! Позавтракаете и поедете. Пойдём умоемся.

Нина вывела Игорька во двор, где висел под навесом умывальник с холодной водой.

«Как мальчишка привязан к нему! — удивлялся Сергей. — И ноги его не смущают. Ко мне так не льнёт, как к нему. Знать, неплохой он человек, ведь дети, кошки и собаки в людях не ошибаются! А я кто?»

14

Петру, когда он вернулся из партии, бросилась в глаза какая-то холодность жены. Вроде бы всё так, как и прежде было, да что-то не так. Какая-то непривычная сдержанность, недосказанность. «Да и был-то я в партии всего три месяца, — гадал он над поведением жены. — Отвыкнуть не должна. Здесь что-то другое, со временем выяснится», — решил он и постарался не ломать голову над такой пустяковиной.

Прошёл месяц, а жена по-прежнему оставалась непонятной.

«Я для неё чужой стал, — не понимал Пётр. — Смотрит на меня исподтишка, приглядывается, но ничего не говорит. Раньше сто слов в минуту, теперь и одного не дождёшься. Бывало, что и упрекнёт в чём-то, прикрикнет, тут же, как язык проглотила! И нечищеные ботинки её не раздражают, и разбросанные по столу и стульям бумаги ей не мозолят глаза. Какой-то переворот в душе и мозгах».

Жена пришла после работы, выгружает сумки в холодильник. Зашёл туда и Пётр.

— Что на работе? — спросил он, нацеживая в кружку воды из-под крана. Жена не отозвалась. — Лена! Ты слышишь меня? — уже громко спросил Пётр.

— Чего кричишь, — скривилась жена, и как-то сбоку, как на что-то неприятное, посмотрела на него. — Слышу, конечно.

— Почему тогда не отвечаешь?

— А как я должна ответить? — выпрямилась жена, обожгла тяжёлым взглядом.

— Я спросил, что на работе?

— Я должна отчитаться за все восемь часов? — жена всё так же смотрела на мужа. Взгляд говорил сам за себя: ей не нравился муж. И выглядело это как какое-то открытие: «Совсем недавно он мне не был безразличен, а сейчас терпеть его не могу».

— Может, скажешь, что у тебя стряслось? — решил не играть в прятки Пётр. — Я думал, на работе что-то не так?

— Всё так, — хлопнула дверцей холодильника и вышла из кухни.

«Что с ней, ума не приложу, — рассуждал Пётр. — Хахаль завёлся пока меня не было? Вроде бы и старовата для этого. Тридцать пять — баба ягодка опять? Бальзаковский возраст, когда шлея под хвост? Заболела и не признаётся? Говорила всегда, и охотно. Про меня кто-нибудь что наплёл? Ничего такого я не откалывал. А если что и было, так то известно только мне одному. Деньги? Деньги все отдал. На кружку пива заначка не должна так повлиять на поведение любой женщины, даже самой жадной».

От ужина отказалась, сославшись на головную боль. Спать Пётр ушёл на диван в другую комнату. Запрокинув голову, он смотрел в окно на чёрное небо, на котором не видно было ни одной звезды, и луна пряталась где-то за углом. Да и не верилось Петру в существование этой невидимой луны. Сплошная чернота.

«Интересно, сколько раз она мне изменяла? — выскочил ядовитый и гнусный вопросик. — Когда после регистрации через месяц она убежала на свидание к своему бывшему дружку, который уехал куда-то, а потом так же внезапно вернулся, — это раз. Мне тогда было стыдно поднимать шумиху, я перегорел в душе, пережил. Простил? Нет! Не простил! Но и не напоминал. Она стала для меня человеком, который может и в другой раз предать, и не только в любви. И отношение моё к ней стало как к предателю, который отбыл срок за предательство, но оставался верен себе. Потом… потом ещё было. Уверен, хоть и не доказано. Я привёз раньше срока образцы и протоколы на утверждение начальству, и вечером раздался звонок. Жена кинулась к двери, но я успел открыть первым. С цветами в руках стоял парень и улыбался. Увидев меня, растерялся. Глаза выпучил, губами что-то шлёпает.

— Вы, наверное, к Юле? — спросила жена из-за моей спины. Парень растерянно и часто заморгал. — Она уехала в Курск. Просила вам передать, что будет после двадцатого августа.

— П…понял, — сказал кавалер и кинулся прыжками вниз по лестнице.

— Это её кавалер? — спросил Пётр, не постаравшись даже подумать иначе. — Молодой для старушки.

— Сейчас это нормально. Я её тоже спросила об этом, так она мне ответила, что если уж падать с коня, то резвого и молодого. Она права!

На работе мне намекали, упорно намекали, особенно женщины, что у неё завёлся новый любовник, какой-то кавказец. Гордые сыны вершин приходили к соседке, та приводила девиц, и там такое творилось, что милицию соседи вызывали. Так там была, и не единожды, как уверяли меня доброжелатели, моя разлюбезная… Верю им. Потом объявился новый сосед в нашем доме. Офицер. Милиционер. Жиденькими глазками, цвета овсяного киселя, так и шарил. Скрестились их взгляды где-то и когда-то. Откуда я это знаю? От жены милиционера. Она приходила ко мне и при жене сказала, что её муж гуляет с моей «проституточкой», просила приструнить её, не то…

«Струнить» я никого не стал. Выслушивать жену в её невиновности тоже не стал. Я всё принял как данность и стал жить, не оборачиваясь и не каясь ни в чём. Жил как мог. Мораль, унаследованная от родителей, подкреплённая школой, в меньшей степени институтом, отошла на задний план. Завёл несколько любовниц: в городе, на работе, в партиях, в ближайших к партии сёлах, посёлках, городках. Много было достойных, наверное, рассчитывавших на взаимную любовь, но любовь моя рассеялась в пространстве, где было ей подобных тьма. Однажды и меня «зацепило». Я влюбился. Влюбился как мальчишка. А мне уже было сорок два. Катя, эта юная сероглазая наивная девочка, всегда мне попадалась на пути: иду по коридору — она навстречу со своей доброй улыбкой; иду в секретку — она там; в столовой подзывает к себе за столик… Говорит смело, открыто, логично, вроде ей не девятнадцать, а все сорок два.

— Пётр Михалыч! — кричит, приподнявшись за столиком. — Идите сюда, я вам место заняла.

И я спешу к ней. Четверть часа наслаждений обществом с Катей заряжало меня на целые сутки. До следующей нашей встречи.

Всё изменил случай на банкете в честь семидесятилетия геологоуправления. Выпил я тогда много, да и другие не церемонились, и тут она, как всегда рядом.

Я помню отрывки из того вечера, но и они заставляют меня краснеть до пяток. Помню, мы оказались с Катей в каком-то тёмном закутке. Темень породила тёмные мысли. Как я ненавижу себя за это! После этого банкета Катя преданно заглядывала мне в глаза, пытаясь разгадать мои мысли; она вправе была знать мои мысли, потому что я много чего в тот вечер обещал. Я стал избегать встреч. Потом напросился в длительную заграничную командировку в одну из арабских стран. Вернулся через три года, привёз деньги и подарки. Для Кати купил дорогой браслет с драгоценными камнями, хотел при вручении подарка попросить прощения и спросить, согласна ли она быть моей женой. На веки вечные. Кати в управлении не было ни в первый день, ни во второй, неделя заканчивалась, а она так и не появилась. Мне удалось узнать, что она вышла замуж за молодого геолога, и они уехали в одну из республик бывшего Союза. У них родился ребёнок, кажется, мальчик, поведали мне её коллеги.

Заводить любовниц и любимых женщин после Кати мне расхотелось; более того, кажется, что мой век окончен… Жена совершенно мне безразлична, но я терплю её. Иногда желаю ей встретить такого человека, который бы был ей нужен, и чтобы были они счастливы. Делить нам нечего и некого. Детей нет. Был один, да прожил всего три дня. Спалось тревожно. Свет от проходящих автомобилей рисовал причудливые картины на стене комнаты, и это мешало мне уснуть. Потом сны стали донимать. Тяжёлые, чёрные сны с тупиками на мрачных улицах, узкие безлюдные коридоры без окон и дверей. Просыпался чуть свет. Лежал, дожидаясь ухода жены на работу. Уходила, тихо притворив дверь. Пил кофе, съедал завтрак, приготовленный женой, и по безлюдной улице, по грязной дороге брёл на работу. Хотелось встретить кого-нибудь, кто бы подсказал, как мне дальше быть, да спросить некого. Каждому, дай Бог, в своих делах разобраться, до чужих ли ему.

После работы шёл в пивной бар, пропускал там рюмочку водки, домой идти не хотелось. Хотелось раствориться так, чтобы и одной молекулы от меня не осталось! Приходил домой поздно ночью. Жена спала. Выпив чашку кофе, я тоже валился на диван.

«Если в жизни тупик, беги к родным берегам, там твоё спасение!» — шепнул кто-то мне на ухо. С этими словами я уснул крепким сном. К моему удивлению, я не забыл этого совета. На работе подошёл к стене, на которой висела карта Российской Федерации, нашёл свой отчий сибирский закуток, и как вернулся в босоногое детство. Я слышал визг ребятни на маленькой взбаламученной речушке, вдыхал терпкий цветочный аромат лета, тёплое солнышко грело мне выгоревшую макушку, шею и спину… Вот и моя мама. Она стоит у ворот и ждёт отца, из-под козырька ладони просматривает всю улицу. На улице ни души. А вон и отец идёт домой. Он ссутулился, лицо и шея черны от загара, руки пахнут смолой, на плече у него топор. Во дворе младшая моя сестрёнка. Ей всего три года. Я нянчу её, когда мама уходит на работу. Сестрёнка не капризничает, она понимает, что все заняты делом и им не до её капризов.

Через дорогу живёт мой дружок Васька, вдоль улицы, по нашему ряду, через три дома — другой дружок, Колька. Где они сейчас? Живы ли?

Домой пришёл сразу после работы. Жены не было, но скоро и она вернулась. Молча прошла в комнату и долго оттуда не выходила. Вышла, когда я на кухне пил чай, поглядывая на телевизор. Там шла передача о дележе имущества супругов-артистов. Оказывается, наши бедные артисты не так и бедны. Рядовой актёр, ни Тихонов, ни Леонов, ни Баталов, ни Ульянов, а обыкновенный «листратишка», засветившийся в двух-трёх ролях, имеет, кто бы мог подумать, несколько квартир в престижных районах Москвы, есть недвижимость за границей, миллионные счета в иностранных банках. «Как безграмотен и бескультурен наш народ, — подумал я, — у него кумиром числится серая бездарность, которой он щедро платит за пошлость!»

Слышу, как за спиной льётся вода из крана в чайник, поджигается газ.

— Я решил уехать на родину, — говорю я, не оборачиваясь. — Развод можем оформить сейчас, можно потом. Но лучше сейчас.

— Делай как хочешь, — вяло отозвалась жена. Выключила газ и ушла в комнату.

Чтобы не передумать, не затаскать вопрос с переездом и разводом, я, не откладывая дел в долгий ящик, написал заявление о разводе, на обеденном перерыве отнёс его в суд. По пути зашёл в кассы железнодорожного вокзала, уточнил стоимость билетов от Орла до Иркутска. В суде дело приняли к рассмотрению только через месяц. Далековато. Лучше бы поскорее, чтобы приехать не в сезон дождей и грязи, а чтобы и солнышко ещё грело. Заявление об увольнении никого не удивило.

— Что так внезапно? — спросил коллега и сосед по кабинету. — Дядя миллионер умер?

— Пусть живёт! К миллионам мы не привыкшие, а потому они нам лишние, — ответил я.

— Не скажи! — не согласился с моими доводами сосед. — Хотелось бы пожить, как живут проклятые капиталисты, чтобы потом можно было со знанием дела их клеймить позором!

Долгая дорога в поезде разложила по полочкам мои разбегающиеся мысли, мне стало понятно то, что вчера ставило в тупик. Я отбросил все сомнения в правильности своих странных, на взгляд посторонних, действий, и вот я в родных местах!

В ясный сентябрьский день, когда троица сидела за столом, хлопнула калитка, и тут же кто-то постучал в дверь. Троица недоумённо переглянулась.

— Войдите! — по праву старшего разрешил Сергей. Вошёл незнакомый мужчина, одетый по-городскому. Поздоровался.

— Садитесь к столу, — пригласила Нина, придвинув на свободное место чашку с блюдцем. — Отведайте нашего чаю с мятой.

— Спасибо! — поблагодарил вошедший. — Я, неверное, не вовремя. По делу я.

— Садитесь, — тоном, не терпящим возражений, сказал Сергей. — Тут и о деле переговорим.

«Что-то знакомое в лице, а не узнаю, — всматривался Сергей в гостя. — Явно наш, а кто — не признаю».

— Дело моё такое, — посмотрел на Сергея гость, признав в нём главного, — приехал сюда жить, навсегда. Вот ищу, куда бы влиться. Одному как-то несподручно. Непривычно. Всю жизнь в коллективе, а тут раз — и полное одиночество. Мне сказали, что у вас что-то похожее на кооператив…

— Вы хотите вступить в кооператив, чтобы трудиться и получать зарплату? — спросил Сергей.

— Да. Так, — гость смотрел на Сергея, осмысливая его вопрос, касающийся зарплаты. Его вид говорил, что для того и работают, чтобы получать за свой труд.

— А что вы умеете делать?

— По образованию я геолог. Работал двадцать лет в партиях, там чем только не занимался. От повара до конюха, от охотника до шофёра и подрывника, и ещё Бог знает, чем занимался…

— Хорошо бы найти нам нефть или алмазы на наших сорока сотках! — усмехнулся Анатолий. — Вот тогда бы мы зажили!

Ему понравился этот человек, но и беспокойства прибавил. «Нина влюбится в него, а как мне тогда быть?» — вертелось в голове.

— Бывало и такое, — подтвердил геолог. — И неоднократно.

— У нас проще вариант. Точнее, никудышный. Ещё точнее — малопонятный для многих. Мы, как и большинство литературных журналов, безгонорарные. Ничего не платим работникам. Нечем платить. Но надеемся на то, что дело сдвинется с мёртвой точки, и мы заживём нормальной жизнью трудового коллектива. Сейчас нас трое: вот он, — показал на Анатолия, — зам по общим вопросам, архитектор, технолог и конюх по совместительству. Эта прекрасная дама, — отмашка в сторону Нины, — агроном, утятница, телятница и повар. Ну, и я. Президент, Генеральный директор, начальник отдела кадров, дровосек и землекоп. Вот такие мы.

— Да, немножко не то, на что я рассчитывал, — сказал, озадаченный новостью, гость-геолог. — Все должности поделены, мне, разве что, в охотники податься.

Троица многозначительно переглянулась.

— А это мысль! — воскликнул «Президент» безгонорарной компании. — И ружьё есть? Прекрасно!

— Шкурный вопрос, — геолог отодвинул уже пустую чашку подальше от себя. — И долго планирует такая совершеннейшая структура жить и процветать?

— Ну, — Сергей задумался. — Года два. Первый урожай пойдёт на наше содержание, а остаток, если он будет, на развитие хозяйства.

— Простите за нескромный вопрос, а что из хозяйства у вас есть?

— Лошадь и телега из прицепа. Куры, два поросёнка. Стайка, она же конюшня, свинарник и курятник. Полгектара засажено картошкой. Урожай хороший. С понедельника, нет со вторника, начинаем копать картошку и засыпать в хранилище, часть сдадим в магазины, отвезём на рынок. Вот и новая должность торговца определилась! В следующем году заведём десяток, а может, и два ульев. Нужен пчеловод. Лет через пяток, даст Бог, выживем, сыроварню откроем. Купим побольше земли — огородничество расширим.

— Да, — покачал головой геолог, — планов громадьё!

Будет производство, будет работа, приедут сюда жить, уехавшие от безработицы люди, и возродится наша Духовщина. Построим школу, больницу, дом культуры.

— Будет, как было когда-то? При социализме? Малость недоразвитом.

— Лучше! Тяжёлый физический труд заменят машины и механизмы; человек будет иметь много свободного времени, это время он использует для культурного и физического развития! Вот так будет!

— Конкуренции не боитесь?

— Думали и об этом. Боимся. Но когда-то кто-то должен начинать борьбу за справедливость, за человеческое в человеке! Человек труда должен стоять во главе общества!

— Не добавлю энтузиазма вашему возрождающемуся обществу справедливых и деловых людей словами: трудная ждёт вас судьба. Может, пока не поздно, останетесь при том, что имеете? На жизнь хватает, воздух тут чист, климат временами устраивает, виды нашей родины прекрасны, а? Зимой, в свободное время, будем охотиться, самогон гнать, трубку курить у жаркого камина? Международный аэропорт в наших «Нью-Васюках» пусть строят те, у кого в руках власть и деньги.

— А у кого она сейчас в руках? В тех руках, о ком мы думаем, нет власти! У кого она есть, тот давно на нашем народе поставил крест! Они чужды нашему народу, нашей Родине! Они пьют кровь и ждут того часа, когда придётся им покинуть пределы страны, которую они успешно грабят, и будут жить припеваючи на островах в райских кущах! Наш долг — дать им бой, не откладывая времени!

— «Промедление смерти подобно?» — подсказал геолог.

— Да. Хватит нам сидеть с головой в песке!

— Неоплатный труд меня не устраивает, а ваши идеи возрождения нового коммунистического общества вполне. Я согласен быть членом его и нести полную ответственность за чистоту моих помыслов в столь благородном деле. Пишите!

— Спасибо! Большое спасибо! — проникновенно произнёс Сергей, и Нина заметила, как дрогнул его голос. — Мы так и не узнали ничего о вас. Если возможно, коротко расскажите о себе.

— Седых Пётр Михайлович, родился 27 сентября 1976 года. Образование высшее, стаж работы геологом 21 год. Разведён, детей нет. Родился в Духовщине. Приехал навечно, а как будет — не знаю.

— Где родился, там и пригодился, — вставил Анатолий.

— Постараюсь пригодиться, — убеждённо заверил гость.

Прибежала сестра Надя, глаза широко распахнуты. Оглянулась и, как великую тайну, прошептала:

— Там твой заявился! Просит тебя прийти.

— Подождёт. Я обед готовлю, — ответила Нина.

— Говорит, срочно ты ему нужна. Давай, я что-то сделаю, а ты сбегай, — предложила сестра.

— Подождёт, — по слогам произнесла Нина. — Как он там? Не пьяный?

— Да нет вроде. Худючий и небритый какой-то.

— Один?

— Один. А с кем он должен быть?

— Я просто спросила. Мало ли что.

— Один, — повторила Надя. — Я ему молока кринку поставила и хлеба булку. Больше ничего под рукой не было.

— Сожрёт и это! Не барин.

— Жалко его, — сжала губы Надя. — Может, изменится? Неплохой парень был всё-таки.

— Горбатого могила исправит. Скажи, через час буду. Надя убежала, а Нина не могла успокоиться.

«Чего его нечистая сюда принесла, — возмущалась она. — Будет тут чепуху нести при людях — красней за него. И правительства у нас нет, а те, что называют себя правительством, мошенники, и люди почему-то подчиняются им… Работать сейчас — рабом быть. Работа от слова раб. Бомжи выше нравственно самых высоких чиновников… Откуда у него это? Ведь не было же раньше. Ленивым был всегда, вялым и пассивным тоже, но хоть не оправдывал свою бездеятельность! Теперь у него все виноваты в его никчёмности, только не он сам. Работать не хочу, а шикарную квартиру и сытую жизнь подавайте мне за так! Урод какой-то! И не избавиться никак от него! Перекантуется так до поры, когда сын подрастёт, и сядет на его шею, да ещё поучать будет! Если б только знала, что так будет, за километр оббежала бы! Думала, ничего парень, из хорошей семьи, отец инженер на заводе, мать учительница, и он будет порядочным, а оказалась такая дрянь, что дальше некуда!»

Её безрадостное настроение прервал стук калитки. Шаги на ступеньках крыльца, в сенях, стук в дверь. Нина не ответила. Дверь приоткрылась.

— Можно войти? — сиплым голосом спросил Василий.

— Ты уже вошёл, — отозвалась Нина. — Что у тебя ещё?

— Ничего. Пришёл проведать сына. Имею на то право.

— Имеешь. Только с чем ты пришёл?

— Обязательно надо что-то принести? А так нельзя? Моё слово, может, миллион стоит!

— Да уж! Миллионов этих я наслушалась. Не дай Бог, слушать их сыну! А если примет их за правило, то уж лучше нам жить в бедности, без твоих миллионов! Что ещё?

— Недельку побуду с сыном и уйду. Где он, кстати?

— Он всегда при деле, — с гордостью заявила Нина. — В лес они уехали за жердями.

— Вам мало рабов, вы и детей эксплуатируете? — покраснел от возмущения Василий. — Ну, ничего! Я тут наведу порядок! Вы у меня…

— Страшно, аж жуть! А ребёнка не трожь! За него я… за него я, что хош могу сделать! Чтобы этого не произошло, ты с ним повидаешься, и сегодня же, в крайнем случае, завтра утром, уберёшься отсюда! Понял?

— Это мы ещё посмотрим! — развязно заявил Василий. — Может, придётся вам перед судом отвечать!

— Ответим перед судом, перед Богом, перед всем честным народом, но только не перед тобой! Неужели ты настолько глуп, что не понимаешь этого? Я бы хотела…

— Чтобы я пахал на тупое мурло какое-нибудь? Не дождётесь!

— Я бы хотела не травмировать ребёнка. Он нормально спокойно живёт, учится жить трудом; его окружают добрые трудолюбивые люди, мужчины в полном смысле этого слова!

— И тот кривоногий юродивый — мужчина?

— Мужчина и умница, каких мало!

— Представляю, кто у вас не мужчина, если Квазимодо — красавец.

— Ты — образец немужчины! Тебя устраивает такой ответ?

— Устраивает. Меня всё устраивает. Даже то, что ты спишь с уродом.

— Убирайся вон! Немедленно! — поварёшка в руках Нины тряслась мелкой дрожью. Щёки пылали кумачом, а кончик носа, ноздри и подбородок как из мела. — Сына ты у меня, заруби себе на носу, никогда не увидишь! Всё, будь здоров! Вон бог, а вон порог!

Потоптавшись у порога, Василий вышел из дома. За ним выскочила Нина.

— Я в ближайшее время подам на развод! — крикнула она Василию вдогонку. — Где тебя искать?

— В Кремле! — бросил тот через плечо, и тут же добавил: — Встретимся в суде раньше, и по более важному вопросу.

— Встретимся, встретимся! — повторяла Нина, закрывая на замок калитку.

Часа через полтора приехали Анатолий с Игорьком. Игорёк кинулся открывать ворота, да калитка была заперта изнутри. Нина, заслышав голоса, выбежала во двор, отворила ворота, чем вызвала недовольство сына.

— Мама, — скривил он губы, — я хотел сам…

— Да я чуть-чуть помогла вам, — поспешила оправдаться Нина. — Думаю, устали мои мужики лес рубить, дай помогу им. Сгружайте да на обед!

Всматриваясь в лицо Нины, Анатолий спросил, что тут стряслось такого, что она сама не своя?

— Ничего. Печка барахлит, еле растопила, — ответила она, отводя в сторону глаза.

— Дрова отсырели? — поверил он словам Нины. — Под навесом есть место, куда затекает дождь, надо брать в сторонке.

Игорёк в добротных кожаных рукавицах смотрелся необыкновенно смешно. «В больших сапогах, в полушубке овчинном, в больших рукавицах, а сам с ноготок!» припомнились слова из школьного стихотворения, и Нина счастливо улыбнулась. «Какой хороший человек Анатолий! Только куда смотрел Всевышний?»

15

Картошку копали «всей семьёй». Пётр, как самый неумелый в этом деле, подкапывал вилами, а все остальные выбирали из земли. Земля была сухая и тёплая. «Я как подумаю о копании этой картошки в детстве, — пришло на ум Сергею, — сразу вспоминается грязь, перемешанная со снегом, холод, красные руки, мокрый нос. И так дней десять! Ужас! Тут же благодать! Тепло, сухо». Пётр, кроме подкапывания, носил вёдра на расчищенную площадку и тонким слоем рассыпал картошку — так она лучше подсыхала. В конце дня, изрядно уставшие, перенесли картошку в подполье. В избе от этого пахло землёй, сыростью, веяло прохладой.

— Счетовод, он же кладовщик, — обратился за ужином Сергей к Анатолию, — сколько кулей у нас выдано на-гора?

— Сорок три, если считать куль из семи вёдер, — ответил Анатолий.

— Ещё столько накопаем?

— Думаю, больше.

— Там земля похуже, — усомнился хозяин. — Не хватило навоза, да и травы было много. Целина.

— Даже столько же накопать — совсем неплохо, — высказалась Нина.

— Терпимо. Половину можно продать. Как думает наш новый член общества предпринимателей, за сколько уйдёт мешок?

— Чем больше, тем лучше, — ответил уклончиво Пётр.

— Ответ правильный, но неточный. Нам нужны цифры.

— Если оптом, то дешевле, если в розницу на рынке — дороже. Но мороки больше, — Анатолий взял свою тетрадь, где вёл записи о расходах. — В среднем, думаю, с мешка возьмём девятьсот-тысячу рублей. За пятьдесят мешков будет сорок-пятьдесят тысяч рублей.

— На оплату электричества хватит. За что будем покупать всё остальное?

— Капуста, свёкла, морковь много не дадут, но кое-какие копейки тоже добавят.

— Улья, коровёнку за что брать? Одежонку надо подкупать.

— Директор, Москва не сразу строилась! Лет пяток нам, как минимум, понадобится, чтобы выйти на ощутимую прибыль, — Анатолий закрыл тетрадь, усмехнулся. — «Мерседес» пока подождёт, поездишь на коняшке, зато потом…

— Потом суп с котом.

— Мама, мы съедим Ваську? — дёрнув за рукав Нину, спросил шёпотом Игорёк. Глаза его были испуганы.

— Пока так остро не стоит вопрос, — смеясь, ответила Нина. — Дядя Серёжа пошутил.

В один из таких дней наведался дед Матвей. Увидев всех на огороде, удивился.

— Во, молодцы! Как мураши копошатся! — воскликнул он.

— Да, Матвей Захарович, копошимся как муравьи, а есть будем как тигры, — Сергей вышел из рядка, подал руку деду. — Сколько тебе кулей надо на зиму? Что так мало? Привезём пять.

— Куды мне столь одному! — запротестовал дед Матвей. — Ни телёнка, ни поросёнка!

— Кадушка есть под капусту? — не слушая протеста, спросил Сергей.

— Дык… это… Была где-то. Приди посмотри, однако рассохлась. В речку её.

— Хорошо. Приду. Только позже, когда будем квасить капусту.

Подумав, спросил, какая у деда стайка: не течёт ли крыша, не обвалился потолок, есть ли щели, хорошо ли запираются двери?

— Стайка у меня хороша, — с гордостью заявил старик. — Ей, дай Бог не соврать, лет шейдесят. Можа, боле. С дедом своим, царствие ему небесное, мы её ставили. Дед хорошо знал своё дело. Бывало, подсуну бревно, а он мне: «Глаза-то у тебя где? Не вишь, чо суёшь? Оно же с червоточиной!» Вот так оно было. Ране старики знали дело!

— Я вот о чём, деда Матвей, — прервал Сергей, — думаем обзавестись пчёлами, да некуда ставить улья. Может, к тебе на время, пока свой мшаник не поставим.

— Да ставь сколь хош! — с радостью воскликнул дед Матвей. — Чо мне-то с той стайки!

— Вот и договорились. Если купим, то и поставим у тебя. Может, печку там собрать?

— Можно и печку, — согласился дед. — Тольки кто её тут поставит? А потом, кто топить будет?

— Сейчас можно на электричестве печку, она сама включается, сама выключается. Только для этого ей надо задать температуру.

— Гля-кось, до чего люди додумались! Ране всё дровами. Зимы-то каки были — птицы на лету замерзали. Дрова поленницами, как сейчас, не заготавливали. Ездили в лес, валили сухостой или искали валёжину, не гнилу только, и везли на санях. Мы с дедом, я мальцом был тода, на двох конях привезём и живём неделю, потом обратно в лес. Это потом, кода трактора появились, стали имя тягать брёвна. Прицепят на трос и тянут. Трактор тебе не конь, чо хош приволокёт.

— Нина, как у нас с чаем? — спросил Сергей. — Налей, пожалуйста, чашечку Матвею Захаровичу.

— Не надо мне никакого чаю! — яростно запротестовал дед. — Я чо чаи распивать пришёл? Я и дома тако ж попью хорошо! Ничо не надо! Вот невидаль — чай!

— Мне его, дедушка, готовить не надо, — улыбаясь, сказала Нина. — Он горячий в термосе.

— Ну, если не мешат работе, — отступил дед Матвей.

— Нисколько не мешает, — заверила Нина. — И мы заодно с вами все перекусим.

16

Пришла поздняя осень. Выпал первый лёгкий снежок. Он покрыл всё ровной белой пеленой. Белизна празднично преобразила землю, она скрыла серость, рытвины, ухабы, пригладила глубокую колею разбитой дороги.

«Как живут народы без зимы? — глядя на девственную белизну всего видимого пространства, думал Сергей. — Такая милая красота природы! Такое обновление чувств! Обновление всего!»

— Директор, а не махнуть ли нам в лесок, да не потропить ли зайчишек? — предложил Пётр, войдя в дом к Сергею. Он принёс кадушку под капусту. Нашлась у него такая.

— Из меня охотник, как из козы барабанщик. Из ружья стрелял раз пять, не больше, — без особого сожаления о своей никчёмности в этом важном мужском деле заявил Сергей.

— Это легко исправимо, — оптимистично заявил Пётр. — Было бы желание, а научиться — раз плюнуть! Ну, что, махнём завтра по утрянке?

— Завтра не могу. Важная встреча.

— Отложим на послезавтра, — не отступал Пётр.

— У меня не зарегистрировано ружьё, и патроны неизвестно какие. Они, наверное, с пулями и заряжены лет пятьдесят назад.

— Дай их мне, я перезаряжу вечерком. А о разрешении скажу так: мы здесь хозяева, и нам знать, как жить и охотиться, а то развелось руководителей…

От Петра, как от всякого заядлого охотника, было не отбиться.

«Схожу, развеюсь малость, погляжу на мир божий со стороны, поразмыслю, да и не отвязаться от него», — рассудил Сергей.

И они, чуть свет, встретились у дома Петра, оттуда лучше заходить в лес. Пётр передал десять патронов Сергею со словами:

— Дробь номер два. Стреляй, не торопясь, но и не выцеливай долго. Второе даже хуже первого. Пока выцеливаешь, он уже за сто вёрст. Стрелять надо навскидку! Приложил ружьё к плечу и тут же нажимаешь на спуск. Понял? Смотри, вот так, — показал он, ловко вскинув ружьё. — Ничего сложного. Недельку побросаешь ружьё дома и привыкнешь. Ложку несёшь ко рту без проблем? В глаз не попадаешь? Вот и тут надо такого же добиться успеха, превратив его в обычное занятие. Понял? Повскидывай, а я послежу, — поглядев, высказался: — Коряво и дерготни много, но потренируешься — и будет порядок. Не боги горшки обжигали!

Как часто бывает на охоте, дичь набегает на неумелого охотника, так и здесь не было исключения. Беляк выскочил из-под ног Сергея, тот растерялся, засуетился, вся наука умелого Петра — псу под хвост! Выстрелил, потому что надо было выстрелить, а видел ли он в это время зайца, и сам не знал.

— С первым промахом! — поздравил Пётр, наблюдавший картину со стороны.

— Да уж! Как пуля из-под ног! И сразу за кусты!

— Они, сволочи, все такие! — согласно закивал Пётр. — Нет, чтобы посидеть, подождать, пока опомнится охотник, прицелится, не забудет нажать на спуск. Но ты не огорчайся! И в этом есть положительное: во-первых, мы видели зайца, а это многого стоит, для того и пустились на такую авантюру, при том оставили его жить — это второе. Третье… ладно, хватит и двух положительных моментов. Мы его встретим в другой раз, уже более упитанным, сейчас он суховат ещё, ты заметил это? И эта встреча может тогда стать для него роковой. Но это уж его забота.

Без добычи охотники не пришли: Пётр подстрелил в ельнике двух рябчиков.

— «Ешь ананасы, рябчиков жуй, день твой последний приходит, буржуй!» — процитировал он, пряча рябчиков в солдатский вещмешок.

Дома их ждали с нетерпением, но больше всех, конечно же, Игорёк. Он с таким восхищением смотрел на вооружённых мужиков, не надо быть чрезмерно наблюдательным, чтобы не заметить этого.

— Игорь, — обратился к нему Сергей, заметивший восторг мальчишки. — В следующий раз ты пойдёшь с нами!

— Когда? Завтра? — выпалил новый кандидат в охотники.

— Завтра не получится, у нас другие важные дела, — ответил Сергей. — Завтра у нас операция «Рынок», и главный наш егерь будет заниматься этим до конца недели. Не успеет — продлим автоматически срок операции, успеет раньше — вынесем благодарность за успешные дела. Пока такой расклад нашей деятельности.

17

С раннего утречка загрузили пробный воз картошки — семь мешков. Оглядев новоиспечённого купца с ног до головы, хозяин остался доволен его видом. Побрит, причёсан, одет в приличную кожаную куртку, обут в добротные сапоги.

— Ты, это… не продешеви сильно, — наставлял он Петра. — Они будут кривить рот, дескать, дорого заломили, кулаки, а ты им популярно расскажи, чего стоит вырастить эту картошку!

— Не продешевлю! — уверенно заявил Пётр. — Потренируюсь на картошке, а потом примусь за Родину!

— Какую Родину? — не понял Сергей.

— Россию, — подсказал Анатолий, впрягающий Буланку.

— Россию? При чём тут Россия? Мы о картошке говорим!

— Россией теперь все торгуют, а мы чем хуже? — вполне серьёзно, как с трибуны, заявил Пётр. — Мне лично надоело быть постоянным патриотом с голой задницей, в то время как наши слуги распродают мою Родину и оптом, и в розницу.

— Ладно! — махнул рукой Сергей, — и на нашей улице будет праздник. И спросим отчёта у слуг, купцов-продавцов, законодателей, давших волю грабителям. Все ответят за дела свои!

— Твои слова да Богу в уши! — сказал Пётр, усаживаясь в повозке и расправляя вожжи.

— Сейф не забыл взять? — крикнул вдогонку Анатолий. — Буланку шибко не гони в гору! Он один у нас, безропотный кормилец, без политических закидонов! Береги его! На таких молчаливых и безропотных мир держится!

Хилый районный рынок не встретил Петра с его картошкой гамом голосов и многолюдьем. На прилавках тоже скудно. Несколько продавцов с картошкой, капустой, морковкой. Угрюмые мужики и бабы в серых одёжках, лица неприметные. Прилизанный Пётр смотрелся среди временных коллег романтическим героем оперетты. И покупательницы, в силу инстинкта, тянулись к нему. У соседей одинокие мужики, у Петра толпа дам с кошёлками. Продал половину, три с половиной мешка. Другие и того хуже. Заночевал у старушки, живущей на краю улицы. Дворик маленький, но повозка и Буланка там поместились. Старушка покупала картошку в числе последних перед закрытием рынка, и Пётр договорился с нею о ночлеге.

— Вы давно одна живёте? — спросил Пётр старушку, раскладывая на столе снедь.

— Давно, — отозвалась она, снимая с плиты чайник. — Уж и не помню, когда осталась одна.

— Дети есть?

— Были. Два сына.

— Случилось что-то с ними?

— Один, младший, помер от водки, а старшой сгинул где-то. Продал избу и поехал на Сахалин. И пропал где-то. Можа, тоже нет в живых.

— Искали?

— Давали в розыск, но не нашли.

— Давно пропал?

— Двадцать семь годков как.

— Есть такая программа «Жди меня», туда бы вам написать, глядишь, и нашли бы его следы, если не его самого.

— Говорили мне уже об этом, да никто не помог написать, а я сама и слепа уже, и не знаю, куда и как писать.

— Оба не женаты?

— Женаты.

— Жёны и внуки есть?

— Они отсель уехали сразу же куда-то.

— Пенсия хорошая? Хватает?

— Хватает. Нам всегда хватает. Нет на молоко и масло, едим просто хлеб с водой. Не будет на хлеб, будем есть картошку, капусту… Мы привычные. А пенсия — одни слёзы. Лекарство купишь — есть нече. Бутылки сбираю да сдаю, макулатуру сдаю — глядишь, и лишняя копейка. А коль слягу, то и не знаю, как будет тогда. Помру тогда, наверно, с голоду, отмаюсь за всё сразу.

Пётр пригласил за стол хозяйку. Она отказывалась от ужина, говорила, что уже успела перекусить, что нет аппетита, и ещё привела уйму доводов, почему не может поужинать вместе с постояльцем. Но Пётр был убедителен, и старушка присела с уголочка стола. Пётр положил ей на тарелку большой кусок ветчины, целую копчёную рыбину, наполнил кружку кефиром и отрезал ломоть белого хлеба.

— Куды столько-то! — запротестовала старушка, но под многозначительным взглядом щедрого постояльца, смирилась. — Мне тако на два дня хватит, — только и сказала она, покачав головой.

Утром, рассчитавшись со старушкой за ночлег, Пётр поспешил на рынок, чтобы занять приглянувшееся ему вчера место за прилавком. Картошку, как говорится, размели в один момент. До обеда! Ехал он, весело напевая песенку про удачливого солдата царских времён и, жмурясь, поглядывал на тёплое солнышко. «Семь мешков картошки продал, а радости столько, вроде яхту удачно выторговал или миллион в лотерею выиграл. Вот она справедливость земная! — одним всё, другим кукиш с маслом. Без масла даже. И самое удивительное: бедняк рад рублю больше, чем богач миллиону. Но ничего, смерть всех уровняет! Нет, не уровняет! И здесь бедняк будет в выигрыше. Умирая, он будет знать, что его скудное имущество выкинут в мусорный ящик, и все успокоятся. Со смертью же богача наступает такой делёж-грабёж, что ужас берёт! Это к тому ещё, что насытиться богач богатством не смог, как ему хотелось. И всё, каюк! Ты уже не хозяин своему богатству! Ты, как кусок говядины! Опять же, богач богатеет, грабя других. Он этим навлекает всяческие проклятия, которые, хочешь не хочешь, но доходят до Бога, и он не пожалует его за такие грехи, а прямиком отправит в ад. А тем попади только в лапы! Бедняк, придя к последней черте, посетует, что не всем смог помочь, как хотелось, и доволен, что никому не делал зла. Что отмаялся на этом свете, зато Бог воздаст ему по заслугам на том. И Бог, видя натруженные руки бедняка, даже не выспрашивая, не пытая, прямиком отправляет его в рай. А хорошо ли будет бедняку в раю, никто об этом его не спрашивает. Плохо ему там, привычному к труду, к бедам, болезням, без помощи и сочувствия таким же бедолагам. Он там вынужден жить по образу тех, кого все честные люди дико ненавидят и проклинают. Вот и приехали в своих философских воззрениях к парадоксу. Даже не к парадоксу, а к безобразию. Получается: богач шикует при жизни, но страдает после смерти; бедняк страдает и при жизни, и после смерти, будучи даже в раю».

От таких размышлений отвлёк Петра звук автомобиля. Автомобиль шёл со стороны Духовщины. При разъезде водитель снизил скорость и сполз на обочину. За рулём сидела молодая женщина. Она внимательно всматривалась в лицо человека, стремясь разглядеть и запомнить его. Кивнула Петру. Он тоже поклонился молча.

Встречали Петра «дворовые» как молодого барчука встречали из Парижа некогда. Все высыпали за ворота. Увидев пустой кузов, Сергей радостно улыбнулся и показал оттопыренный большой палец.

— Ну, что, гой-еси добрый молодец, купец батюшка, с удачей тебя! — поклонился в пояс Петру Анатолий. — И какое в свете чудо?

— Булки на ветвях висят, — ответил Пётр.

— Заходи в дом, там и расскажешь всё, — распорядился Сергей.

Все уселись на привычные места, уставились на Петра, выжидая интересных повествований. Тот первым делом вывалил на стол из холщовой сумки деньги. И крупные, и мелочь.

— Вот, — показал Пётр на денежный холмик, — тут, тринадцать пятьсот, да тысячу отдал за ночлег.

— Молодой вдове? — спросил Анатолий.

— Одинокой старушке, к тому же бедной, — ответил Пётр.

— Нам повезло, — потряс головой Анатолий. — Окажись вместо немощной старушки какая-нибудь Ундина, и плакали бы наши денежки, нажитые потом и кровью. — Все с интересом уставились уже на Анатолия. Тот, не замечая взглядов, продолжал: — Наверное, хибара пятизвёздочная? С туалетом, с портретами наших вождей на его стенах, с квадратиками газетной бумаги? Я так думаю потому, что платил сам не более ста рублей за ночь. И хозяин мне пытался выстелить ковровую дорожку до туалета. Опять же, престиж фирмы! Нам нужна реклама, а за ценой мы не постоим ради величия нашего предприятия. Тысячу туда, тысячу сюда нам ничего не стоит!

— Старушка бедная, до невозможного честная и совестливая, — почти не разжимая губ, сказал Пётр, смерив при этом Анатолия холодным взглядом. — Я ей насилу отдал эти копейки. Миллионер бы заграбастал их и радовался, а бедная старушка пыталась отказаться под предлогом, что она хорошо живёт, ни в чём не нуждается, что мне они нужнее.

— Ладно! — ударил Сергей по столу ладонью, желая пресечь препирательства. — Отдал и отдал! Не бог весть какие деньги. Если надо, то можно и больше было отдать — почему бы хорошему человеку не помочь! Тем более нас такие деньги всё равно не спасут.

— Впереди, директор, у нас ещё морковь, капуста, свёкла, — примиряюще сказал Анатолий. — Двух кабанчиков себе на зиму, а двух можно и продать. Выручим тысяч тридцать, пятьдесят.

— Всё это крохи. С голоду, конечно, не помрём, но не больше. Нам ещё с долгами надо рассчитаться, а это по нашим меркам огромные деньги. Морковь, капуста — мелочи! Надо что-то такое, что даёт весомую прибыль.

— Нам бы нефть тут найти, можно алмазы и золото! Геолог, ты для чего тут у нас? — выкрикнул Анатолий.

— Смех смехом, а идея неплохая, — посмотрел на Петра и Сергей. — Тут недалеко белая глина, я знаю, есть. Сам когда-то ходил за нею, мама белила избу. Может, что-то придумать из неё? Горшки какие-нибудь? Станок там простейший.

— Горшок слепить — полдела, его надо обжигать. Нужен цех для обжига.

— Идею держим каждый в голове. Обмозговываем, так сказать. Лучшее предложение — путёвка с билетом в кинотеатр «Авангард». Подумать и о детях стоит. Помню, отец с мамой привозили из района глиняные свистульки и куклы. Ещё халву…

— Господи! Забыл совсем! — всполошился Пётр. — Я же ведь привёз халвы килограмм для нашего главного работника! Игорюша, прости! Иди сюда! Вот тебе наш подарок. В детстве мы с сестрой так её любили! — Пётр достал из сумки бумажный промасленный свёрток и передал мальчишке. — Ешь не жалей, купим ещё! На халву мы всегда заработаем!

— А если не заработаем, что потом? — не избавившись от серьёзности выражения, спросил Анатолий.

— Потом? — переспросил Пётр, и тут же ответил: — Потом суп с котом!

У Игорька глаза по блюдцу. Он в страхе подёргал Нину за рукав кофты.

— Мама, — зашептал он ей в ухо, — опять Ваську варить хотят?

— Шутят они так, сынок, — тихо ответила она, улыбаясь. — Никто не тронет твоего Ваську.

После минутного молчания Сергей обвёл всех взглядом, остановился на Нине.

— Ну что, хозяйка, — сказал он, — готовь праздничный ужин. Первую удачу не спугнуть бы, отметить надо. Горячительное есть у нас?

— Только бутылка водки, — как оправдываясь, ответила Нина.

— Годится! Коньяки и шампанское подождут!

Когда Нина расставляла тарелки на застеленный чистой белой скатертью стол, пришёл дед Матвей. Увидев застольные приготовления, засмущался, стал бормотать, мол, не знал, что тут праздник, пришёл просто спросить, поедут ли скоро в район.

— Мне ба карасину канистрочку, да крупы какой купить, — сказал он, виновато глядя в глаза хозяину.

— Садитесь за стол, тут и поговорим, — показал Сергей на лавку у окна.

— Може, подумаете, чо я узнал, — лепетал дед, топчась у двери.

— Не подумаем. Садитесь без лишних разговоров. Я уж хотел послать за вами Игорька, да вы сами пришли, — солгал Сергей.

— А какой нынче праздник? — спросил дед, переворошив в памяти все праздники. — Катца, никакого нету?

— Мы, дед Матвей, удачно провернули операцию под названием «Торг».

— Был же «Рынок»? — посмотрел на купца Анатолий.

— Поменяли в целях конспирации! Враг хитёр и коварен!

— Праздник урожая, — подсказала Нина, раскладывая вилки.

— Ране праздновали «Дожинки», — приглаживая редкие волосы на плешине, сказал дед. — Тоже весело гуляли.

— До какой жинки? — переспросил Пётр, мало знакомый с сельской жизнью.

Вопрос вызвал смех. Узнав свою ошибку, рассмеялся и Пётр.

— Справляли всем колхозом, — продолжал дед Матвей. — Забивали кабанчика, выделяли сколь надо муки, картошки, покупали водку, кабы всем хватило, — и гуляли. За весну да лето люди шибко уставали, бывало, подняться с постели не могли. А итить на работу всё одно надо! Вот и поднимались с крёхотом да ползли на работу. Только отсеялись, на прополку надо. Тута и сенокос, глядишь, подошёл. Скосили, трясись, кабы не погноить сено при дожжах. Сволокли, соскирдовали, тут бы и передохнуть, а оно так не получатся — хлеб поспел. Жали руками, серпами. Вязали снопы, ставили суслоны… Бабы и девки чёрны от загара, худы, морщинисты. Им ба отдохнуть хучь маленько, а тута дома ещё свой огород, коровы, телята, поросята, дети, как чертенята. Это щас всё машинами делают, а тода голыми руками. Чижало было! Вот на «Дожинках» и гуляли крепко, каб подале от работ да забот. Потом опеть работа. Зимою-то немного лучше, но тоже не засидишься на печи. Мужики возят в морозище дрова, сено, солому, на мельницу надо… Выберется свободный денёк — бегут на охоту. Вот так всё время и жили. Городски не так живут. Оне лучше живут! Оне в колхоз не хотят, а булки любят. Покупают мясо и кривят рот, дескать, дорого. А ты попробуй сам вырастить кабанчика, тода и узнашь, как оно достаётся-то сальце. Сами-то колхозники, почитай, и не едят этого мяса. Только на косовицу да жатву, каб сил совсем не потерять. Продадут кабанчика — деньги на одежонку детишкам. Самим ничо! Ичиги, опорки, штаны с латками, рубахи светятся от износу-то. Вот тако мы жили. Сичас так не заставишь жить.

— Да и не надо так жить, деда Матвей, — сказал Сергей, по праву хозяина разливая водку в рюмки.

— Конечно, не надо. Я просто так. К слову, — согласился старик со словами Сергея. — Коль трактора да комбайны есть, чо жилы-то рвать человеку! Тода трактор больше в борозде стоял, чем пахал. Стары оне были. Во время войны их не делали, а после войны всем не хватало. А трактористы кто были? Мальчишки да девчонки. Но ничо! Выжили. Так оно.

— Вот за таких людей, деда Матвей, я и предлагаю выпить! Честь и хвала им, трудягам нашим, настоящим хозяевам земли! За них!

— Дедушка, — обратился к деду Матвею Пётр, — теперь лучше живём?

Дед долго молчал, осмысливая и вопрос, и ответ.

— Так ить с какой стороны поглядеть, — наконец начал он, всё ещё задумавшись. — И там, и там было и плохо, и хорошо. Мой деда, царствие ему небесное, мне, мальцу, рассказывал, как жили при царе. Також по-всякому жили. Ежели много мужиков в семье да здоровы оне, да земли полно, те хорошо жили. На тройках катались, в лаковых сапогах щеголяли, граммофон у их во дворе песни распевал. Были други. Слабый мужичонка, обратно же безлошадный, полна изба детей мал мала меньше, те худо жили. Побирались оне. После революции, я ить в тот год народился, тоже плохо жили. Мужики на войне в окопах гибли, а бабы да дети много ли наработают, мёрли от голоду только так.

— Вы помните, как колхозы появлялись? Так, как пишут и говорят теперь? — перебил деда Пётр, явно заинтересовавшись и этим.

— Чо-то так, а чо-то и навыдумывали, — дед повёл плечом. — Поначалу так и было. Плохо было, не ладилось дело. Все разны. Кто любит, кто не любит работать. Не, не правда, чо все активисты, как их называли тода, были лодыри. Были и работящи. Мужик-то наш хитрый, вот он и смекат: а чо это я буду работать больше всех, а получать столько же, как и лентяй? Это потом уже как-то всё выровнялось, позабылось, чо всё не моё, а чужо, колхозно. Стали награждать тех, кто хорошо работат. Матерьяла кому дадут, кому гармонь иль ликтролу. Молодёжь прям не удержать было от работы. На тракторе, на комбайне, на конях пахали, сеяли, старалися поболе других сделать. Урожаи хороши были. Деревни веселы стали. Песни пели, детишки бегали кучами. Школа, ясли, изба-читальня, клуб! Свадьбы весело гуляли. В домах появились велисапеды, а у кого и мотоцикл. Хорошо жили. Весело. Петухи так красиво пели, особо на рассвете!

— Лучше было, чем сейчас? — пытал Пётр.

— Знамо, лучше! Тода мужик понимал жизнь.

— Как он понимал жизнь? «Всё колхозное — всё моё!»?

— Так и понимал! Кода случилась война, бабы, дети, старики заменяли мужиков. Поверить трудно, но сбирали хлеба боле, чем до войны!

— Как так? Мальчишки и старики лучше работали, чем здоровые мужики?

— Не! Оне работали хорошо, сбирали боле потому как распахивали пашни боле. После войны тоже трудно было. Сорок шестой страшно голодный был год. Засуха всё высушила. Саранча тучами, и сладу никакого с ей! Чо только не ели! Бывало, за день ничо в рот не клали. Пахарям и кому ещё, кто работал и жил на заимке, в обед мисочку баланды, а утром и вечером кружку кипятка да скибочку хлеба с мякиной. Я думал, не выживу. У меня ранение в живот, врачи советуют белый хлеб да молочный супчик из риса, а где ево взять, этот рис да белый хлеб? Ничо, выжили! — последние слова дед Матвей произнёс горделиво, дескать, вот какие мы, и войну прошли, и колхоз построили, и страну кормили, не торгуясь!

18

В декабре шестнадцатого года Анатолий был в Кургане. Центр Илизарова в городе только новорождённые не знали.

— До центра идёт автобус, — сказала женщина, закутанная в пуховый платок, на котором мороз взлохматил ворсинки. — Остановка вон там, — показала она на группку людей под крышей на тонких столбиках. — Улица Ульяновой. Водитель объявляет всегда эту остановку.

В приёмной, ознакомившись с документами, что собрал Анатолий в своей больнице, регистраторша, молоденькая девчонка, наверное, вчерашняя школьница, сказала ему подождать на стуле в вестибюле.

— Врач вас вызовет. Он сейчас осматривает больного, — улыбнулась она ему.

Через двадцать минут по динамику он услышал:

— Гражданин Пустовойтов, пройдите в кабинет номер тринадцать!

«Чёрт! — мысленно выругался Анатолий. — Тринадцать. Не могли найти другой!»

В кабинете сидел за столом молодой паренёк, совсем не похожий на врача.

«Детский сад, а не больница. Что они могут!» — росло недовольство Анатолия.

Посмотрев документы, точнее, переворошив их небрежно, паренёк изрёк:

— Разденьтесь до трусов, ложитесь на кушетку! Анатолий старался делать всё быстро, но от этого старания толку было мало. Хотелось оправдаться за свою медлительность, неуклюжесть, но, глянув искоса на врача, увидев на его лице безразличие ко всему здесь происходящему, успокоился.

— Что случилось с ногами? — спросил врач, ощупывая их в местах излома.

— Поломал. Травма, — быстро ответил Анатолий.

— Где лечили?

— Ноги? — переспросил Анатолий.

— А у вас и руки такие? — отозвался на этот вопрос врач.

— Нет. Руки нормальные. Рёбра тоже поломаны. Были. Но они меня не беспокоят.

— И кто же вам лечил ноги?

— Одну ногу лечили в районной больнице, вторую тоже там. Только через десять лет.

— Повернитесь на живот, — скомандовал врач.

Анатолий суетливо исполнил приказ. Врач провёл пальцами вдоль позвоночника.

— Одевайтесь!

Одеваться было сложней, чем раздеваться. Анатолий спешил, и этим только усложнял дело.

Не дождавшись, когда Анатолий застегнёт последнюю пуговицу, которая оказалась наперекосяк, врач ему поведал то, чего он ждал долгие годы, а особенно последние три месяца.

— Вам не только оперировать надо конечности, но и кривизну позвоночника убирать.

— Я его не ломал, — удивился Анатолий.

— Постоянная неестественная нагрузка искривила его, — сказал врач. Увидев на лице пациента непонимание, добавил: — У вас искривлены ноги в одну сторону, и чтобы удержать равновесие, тело вынуждено было отклоняться в обратную сторону от кривизны. Если отклониться раз или два, ничего не изменится, а если так ходить десять лет, то мышцы перераспределят нагрузку на позвоночник, и он, естественно, свыкается с новым своим положением. Лечение займёт дополнительное время. Но когда мы вам выправим ноги, то этим поможем и позвоночнику.

— Как долго всё это будет лечиться? — спросил Анатолий, заранее представляя встречу с Ниной при новой своей красивой фигуре.

— Через неделю операция. Через неделю после операции первые шаги на костылях, а там уже видно будет, что с вами делать.

— Я бы хотел удлинить ещё ноги, — несмело попросил Анатолий.

— Какой у вас рост? — спросил врач. — К вашим 165 добавится двадцать за счёт позвоночника и удлинения конечностей.

— Да мне бы и 175 было здорово! А тут 185! Это же…

— Да, кое-какие расходы дополнительные вам придётся понести.

— Какие? — испугался этих слов Анатолий, так как у него всё до копейки было учтено.

— Например, заменить придётся все штаны, — ответил врач с серьёзной миной. — Эти будут вам уже как трусы.

— Господи! — воскликнул Анатолий. — Такая мелочь! Само собой! Ха, трусы!

В палате, куда приковылял сияющий улыбкой Анатолий, лежали двое с поднятыми на растяжках ногами, а один, как и Анатолий, ждал операции. У него неладно было с коленным суставом.

— Послезавтра у меня операция, — показал он при знакомстве Анатолию на левую свою ногу. — Донимает, боль несусветная. Не верится, что избавлюсь когда-то. А у тебя что? — но тут же, махнув рукой, с усмешкой добавил: — Понятно, под пресс!

— Как под пресс? — посмотрел дикими глазами Анатолий на соседа.

— Это я так грубо выразился, — успокоил тот. — Аккуратно всё сделают. Специалисты тут классные. Школа самого Илизарова! Ученики дорожат репутацией учителя!

— Наслышан и я. Только всё равно оторопь берёт. Думаешь: у всех хорошо складывается, а мне не повезёт. Не может же быть всё хорошо, а если так, то плохое — твоё.

— Пустяки! — не согласился сосед, и тут же представился: — Пчелинцев Алексей Алексеевич, а вас как звать-величать? Понятно: Анатолий Петрович.

— Можно Анатолием, так будет привычно.

— Я понял, вы по квоте тут? Откуда приехали? Из самого Иркутска? Далековато. А в Иркутске таких операций не делают?

— Не знаю, не интересовался, — признался Анатолий. — Предложили, я и согласился. Даже с великой радостью. Я ведь хотел продать почку для этого, а тут предложили бесплатно.

— Действительно, удивительно, — изучающе посмотрел на Анатолия Пчелинцев. — Я почти год добивался этой операции, а тут так просто. И никто не помогал?

— Никто! — уверенно заявил Анатолий. И тут же, как молотком по голове: «Томка!»

Томка привезла его в областную больницу, долго бегала из одного кабинета в другой, а потом подвела его к двери, где было написано: «Главный врач».

— Иди смело, не бойся! — кивнула она на дверь.

Никакой смелости не потребовалось. Главный врач что-то написал на одной из бумажек, подвинул к Анатолию.

— Идите в кабинет 213, отдайте эти бумаги, — сказал он буднично и скучно.

В кабинете 213 тоже не копались в его истории, написали на компьютере что-то, зарегистрировали в толстой книге, шлёпнули гербовую печать и подали ему расписаться в этой же книге. Выйдя из кабинета, Анатолий прочитал, что написано на бумажке. Направление в Центр Илизарова в Кургане для оказания ВМП; прибыть 10 декабря 2016 года.

— Ну, что тут у тебя? — спросила Томка, когда он спустился в вестибюль. Узнав, поздравила с успехом. — Радуйся, — сказала она, улыбаясь. — Все твои горести теперь позади! Деньги на дорогу есть? Ладно, я займу тебе до того момента, когда ты разбогатеешь. Вот и почку твою сберегли! Доволен?

Предоперационная суматоха захватила Анатолия. Только присядет, бежит сестричка — рентген. Прилёг после рентгена, сестричка, как ждала этого момента — УЗИ внутренних органов. Перед отбоем она же приносит квиточки, на которых написано время процедуры на завтра и номер кабинета. Сдать кровь на общий анализ, на СПИД и сифилис; сдать мочу и другое; консультации кардиолога, невролога, терапевта…

— Завтра у меня операция, — сглотнув слюну, сказал Пчелинцев. — Вроде бы плёвая операция, а под ложечкой давит.

— Причины для беспокойства у вас нет, — ободряюще заявил Анатолий. — Тысячи таких операций делают в рядовых больницах, а тут им раз плюнуть!

— То мерещится оторвавшийся тромб, то сердце не выдерживает анестезии, то ещё какая чепуха лезет в голову, — не слушая Анатолия, высказывал свои сомнения Пчелинцев. — Примеры какие-то дурацкие вспоминаются: один выписался из больницы, прилёг на кровать, ожидая выписных документов, и умер; другой вышел на крыльцо больницы, упал, «сердце больше не билось». Боюсь умереть до операции.

— Придумайте что-нибудь хорошее, вспомните, что было вам в радость, — посоветовал Анатолий. — Я так всегда делаю.

— В том моя беда, что ничего хорошего, не только прекрасного, у меня не было! А вспоминается только пакостное. Его у меня с избытком.

— Вы с прямыми ногами, без какого-то уродства и говорите о своих вечных неудачах? А что делать мне?

— Наверное, не всё так просто. «Не родись красивой, а родись счастливой» не просто так кто-то придумал. В это заложен глубокий смысл, дескать, счастье посещает того, кто достоин его. Быть красивым телом и иметь безобразную душу — счастье к тебе не поспешит. И наоборот, красивая душа притягивает к себе, увлекает, завлекает. И ты не видишь физического несовершенства этого человека, в то время как внешне красивый человек, но с мелкой, корыстной душонкой, отталкивает от себя раз и навсегда. Раз и навсегда! — с горечью повторил Алексей Алексеевич последнюю фразу.

Пчелинцев долго ворочался на кровати, вздыхал, кашлял. Садился на кровать, сидел, скуксившись вороной в ненастье. Анатолий тоже не мог уснуть. Не шёл сон — и всё тут! Побрёл к сестре взять снотворное. Попросил и на Пчелинцева. Сестра, поразмыслив, отказала: «Вдруг не так повлияет на анестезию».

После операции Пчелинцева привезли две сестры, Анатолий кинулся помогать им перегружать больного с каталки на кровать, но те, посмотрев на его ноги, отказались от помощи.

— Ну, как? — спросил он тут же Пчелинцева, как только сёстры выехали из палаты. — Болит?

— Ничего не болит, — признался он. — И во время операции — никакой боли.

— Вот видите, — радостно высказался Анатолий. — Через неделю будете танцевать «Гопака» вприсядку.

— Посмотрим, — тихо сказал Пчелинцев и попросил укрыть его ещё одним одеялом, — прошибает озноб.

Анатолий ждал, что кто-нибудь из близких придёт к Пчелинцеву, но никто не приходил. Алексей Алексеевич попросил купить ему в вестибюле на первом этаже бутылку минеральной воды и пачку печенья.

— Прости, что прошу тебя об этом, — посетовал он.

— К вам никто не приходит, наверное, далеко живёте? — не утерпел Анатолий, зная, как некорректен вопрос.

— Далеко, — согласился Пчелинцев, глядя в серый потолок. — Аж тридцать пять километров отсюда.

— Далеко? — удивился Анатолий.

— Некому приезжать, — пояснил Алексей Алексеевич.

— Это плохо, — посочувствовал Анатолий.

— Нормально, бывает и хуже. Во всяком случае лучше, чем плохие родственники. Сам себе хозяин, ни от кого не зависишь, что хочешь, то и делаешь.

— Я тоже один живу. Жил. Теперь всё будет по-другому, — сказал и улыбнулся, представив свой дом, заботливую жену-хозяйку, сына и дочь. Его светлые мечты прервала сестра с капельницей. Анатолий, виновато глядя на трясущегося в ознобе Пчелинцева, спросил, может ли он подождать без воды и печенья, пока будут закапывать лекарство?

— Конечно, — заверил Пчелинцев, тут же поменяв своё желание. — Мне бы крепкого сладкого чаю с лимоном.

— Кофе в буфете видел, а чай не знаю, есть ли там? — пожал плечами Анатолий и тут же добавил: — За кружку этого кофе можно купить корову!

— Что делать, сами захотели такой жизни, — вздохнув, сказал Пчелинцев. — И корову теперь в деревне не увидишь; скоро её только в зоопарке можно будет показать ребёнку.

— Деревни возродятся, — уверенно заявил Анатолий, ему хотелось стукнуть кулаком по трибуне, как это делали герои советских фильмов периода создания колхозов. — Без этого не обойтись России! Деревня должна жить! Только надо разжать тиски, сдавливающие ей горло! Дать вдохнуть кислорода, и она прекрасно заживёт!

— Это надо говорить не в больнице, а с высокой трибуны перед миллионными собраниями. И эти миллионы должны понять необходимость возрождения сёл и деревень, при том достучаться до сознания тех, кто у руля государства, кто, собственно, и загубил эти деревни! — с возбуждением высказался Алексей Алексеевич.

— Тогда же отойдут от дел тысячи бизнесменов, торгующих заграничным барахлом у нас! — сказал Анатолий то, о чём ни один раз они говорили у себя в Духовщине, что стало притчей во языцех. — На это они не пойдут! Миллионы терять им не с руки. Костьми лягут, но не сдадут! Придумают очередной свиной, куриный, гусиный грипп, уничтожат всё поголовье и будут завозить из Аргентины, Австралии, Китая мясо, из Турции, Испании и Италии — фрукты и овощи, а своих под нож! Вот такая наша политика насчёт деревни и фермерства, и никуда от этого не деться.

— Этому тоже есть предел, — вступил в разговор и другой больной у окна с подвешенной ногой. — Народ понимает эту, как вы говорите, политику, только высказать не пришло время.

— Время давно пришло, да поднять знамя некому!

— Напуганы голодом, холодом, кровью.

— Можно и без всего этого обойтись, — приподнялся на локте Пчелинцев. — Я по образованию историк, уверен, что большой крови теперь не будет. Пугают народ былой Гражданской войной, когда сын шёл против отца, брат против брата, такого сейчас не будет и не должно быть.

— Разве олигархи так просто откажутся от шикарной жизни и всё отдадут так называемому пролетариату? — помотал головой сосед Анатолия. — Они зубами вонзятся в глотку этому пролетариату.

— А теперь послушайте меня внимательно, — не повышая голоса, заговорил Пчелинцев. — Что было до Октябрьской революции?

— Говорят, что хорошо жили все, и рабочие и крестьяне, — перебил Пчелинцева сосед Анатолия.

— Я не об этом. Хотя и здесь есть что сказать. Хорошо жили… Да, жили хорошо, но кто? Дворяне, купцы, помещики… Рабочие — более-менее на больших заводах и фабриках. Но они были беззащитны. Их в любой момент могли выставить за ворота, не рассчитав как надо. Крестьяне зависели больше всех и от всего: от засухи и мороза, от помещика, от лошадки, которая не у каждого была, а если и была, то могла сдохнуть, от рабочих рук в хозяйстве, от здоровья мужика, от войн. Часто случалось так, что пухли от голода и умирали старики, дети, да и молодых смерть находила. В тридцать лет мужик и баба выглядели стариками. Это о «хорошей» жизни. Теперь о нашем времени. Кто против кого выступает? У кого сила?

— Знамо у кого, — опять перебил сосед по кровати Анатолия. — У кого миллионы.

— Допустим. Деньги — неоспоримая необходимость в борьбе классов, но не главная. Армия. При царе она была оплотом класса имущих, хотя и состояла сплошь из серой массы, из рабочих и крестьян, но верхушка её, генералы и офицеры, из класса имущих, кому было что защищать. Теперь армия другая, надеюсь, всё ещё народная, и она не поднимет ствол на тех, из кого сами вышли. Это первое. Второе. Наученные горьким опытом прежней революции и Гражданской войны, олигархи все свои сбережения, «нажитые нечеловеческим трудом», перебросили туда, где им комфортно будет их тратить — в Америку, Англию, Израиль, Испанию… Живут они в России временно, пока можно ещё её грабить безнаказанно. И как только опомнится народ и поймёт, что его судьба, будущее в его же мозолистых руках, то олигархи без промедления, без борьбы и суматохи, смоются на свои постоянные квартиры.

— С нашими миллиардами?

— Пока — да.

— А потом как?

— Что-то удастся вернуть, но большая часть будет безвозвратной.

— Гаагский суд…

Беда в том, что страны, куда смоются наши нувориши, далеки от справедливости. Они не вернут нам то, что украдено уже их гражданами, они могут это изъять, но в свою пользу.

— А мы опять начнём с нуля?

— С нуля. Обновлённый социализм наверстает с лихвой потери и во время развала, и во время тридцатилетнего грабежа, и возродится наша Россия, как птица Феникс из огня!

— Опять за счёт серых масс? А станем богатыми, придут грабить новые реформаторы, а те, что с мозолистыми руками, останутся ещё и с длинным носом! Светлое будущее опять спрячется за горизонт.

— Чтобы такого не было, надо внедрить, чего раньше у нас не было, жёсткую законность! Закон! Закон! Закон! — и ничего выше его не может быть. Переступившего Его Величество Закон считать преступником номер один! Даже если большой начальник позволит нарушить маленький пунктик Закона, он перестаёт быть большим начальником и становится большим преступником!

— Такое в России едва ли возможно, — уверенно заявил тот, что у окна. — Нарушать законы — в крови нашего народа!

— При соответствующем воспитании общества можно быстро и легко добиться этого, — не согласился Пчелинцев. — Только надо захотеть. Пока же выгодно жить, как живём. Законы действуют избирательно: хочу применяю, хочу — по боку его!

— Немножко о прошлом, — тихо, даже как-то боязливо, начал тот, что у окна. — Я много жил при СССР, мне было тридцать, когда он развалился. Так скажу, что тогда не так и хорошо мы жили. Если опять вернёмся туда, также будет не купить машину, колесо, аккумулятор, да и гвоздь была проблема достать!

— Развал государства и был на этом построен. На бытовых недостатках и неурядицах, — согласился Пчелинцев.

— Вроде богатое государство, всё принадлежало народу, а жили мы, скажу вам прямо, не здорово. И квартиры хреновенькие, и машины маленькие и плохонькие, и обуть-надеть что — надо потолкаться в очередях. Колбасы нет, мяса мало, апельсин-мандарин ребёнку только на Новый год.

Пчелинцев долго молчал, Анатолию даже показалось, что у того волосы на голове зашевелились, наконец он заговорил:

— Я не политик, в верхних эшелонах власти не ошивался, думаю так: нас подкосила наша национальная болезнь — неуёмные солидарность, интернационализм и великое желание увидеть всех хотя бы в социализме, если не в коммунизме.

— Но причём тут гвозди?

— Оппозиционеров-социалистов в чужих государствах поддерживать было некому, все видели наши беды и не хотели такой жизни. Так этих оппозиционеров-революционеров и прочих бородатых людей содержали мы. Денежки на это тратились немалые!

— Я тоже думал об этом, — решил высказаться молчавший дотоле Анатолий. — И вот до чего додумался: нам надо было построить у себя красивое, богатое, справедливое государство, ведь всё для этого было. А другим странам оставалось бы только повторить наш путь. Если, конечно, у них было бы такое желание. Едва бы кто отказался от самого справедливого, самого счастливого государства! Это я так думаю, а как на самом деле надо — пусть скажут умные да учёные.

— Умные да учёные прикормлены олигархами и дуют в их трубу. «Страшно далеки они от народа», — как сказал бы Ленин.

— Они на службе у антинародной власти, кормятся с их корыта, от них правды не услышишь!

— Народ не так глуп, как его пытаются представить миру эти умники от корыта. Он шкурой чувствует врага своего.

— Видать, огрубела шкура, коль наплодили столько врагов, что государство в мгновение ока разрушили. Германия со своими дружками не смогла покорить, а эти смогли! — сосед Анатолия готов был от возмущения соскочить с кровати и топнуть, но этому мешала привязанная нога к дуге на кровати. — Польшу, Францию, Чехословакию прошли парадным маршем, а на России споткнулись и рылом в снег. И такую страну два засранца — под корень!

— Вопрос: с чьей помощью? — Пчелинцев прислушался, выжидая ответ. Все молчали. Тогда, после долгой паузы, он ответил сам, но каким-то хитрым, вкрадчивым, упрекающим голосом: — С нашей помощью! С нашей! Мы, как дурачки, бегали и кричали: «Боря, мы с тобой!» «Держись, Борис! Мы тебя защитим!» и прочую галиматью несли, за которую стыдно сейчас. Наиболее прозорливые теперь стараются всё скинуть на бывших своих кумиров, а те, что посовестливее, да непрактичные, прячут глаза.

— Да, было такое. Чего уж тут, — сосед Анатолия заскрипел пружинами койки. — Обвели народ вокруг пальца!

— Поманили пальчиком, пообещали «Волгу» каждому за предательство Родины, и мы с радостью пошли на это.

— Кто-то на последних «мерседесах» теперь катается, а мы опять с носом!

— Но нет худа без добра! — поспешил успокоить коллег по переломанным ногам Пчелинцев. — Мы теперь умнее стали, а это многого стоит! Теперь нас на мякине не проведёшь!

— Однако сомневаюсь, — не согласился тот, что у окна. — Куда бы мы ни ступили — везде грабли! Без них, проклятых, мы не знаем, не ведаем, что делать, куда идти.

— Вы правы! — продолжил Пчелинцев. — Но народ винить нельзя, хоть он и виновен.

— Как так? Виновен, но винить нельзя?

— Очень просто. Кто его просвещал? Партия и правительство. Как его просвещали? Убеждали, что партия и правительство только тем и занимаются, как бы сделать жизнь народа прекрасной! Дескать, иди вкалывай, работай, чего тебе думать, за тебя есть кому думать! И мы были с этим вполне согласны. Верили каждому слову партии и правительства. Могли возвысить кого-то, а кого-то и «заклеймить позором». Поскольку партия была одна, то и было «единение масс», «единое мнение народа и партии». Достаточно было сказать партии, как это же повторял «весь советский народ». Партия и правительство постепенно дряхлели, обрастали жирком, впадали в спячку и безразличие. Течёт жизнь по отлаженному руслу, и пусть течёт, куда-нибудь прибьёт нашу лодку, там и придумаем объяснение этому пристанищу. Какой-нибудь «концентрацией сил на важном участке», «помощи революции Никарагуа», «голодающим Эфиопии», «обездоленным борцам стран и континентов». И мы, как всегда, солидарны с партией и правительством… А как на самом деле всё у нас происходит, мы даже не пытались выяснять. Вот такие люди всегда, при всякой власти, были, есть и будут! Потому что, другие, думающие, неуживчивые не нужны даже самой прогрессивной власти! Аксиома!

Тягостное молчание повисло в палате номер 306. Каждый осмысливал услышанное и пытался найти себе или оправдание, или упрёк.

— А что вообще можем сделать мы, у кого ни власти, ни силы, ни денег? — тусклый голос от окна.

Ответ, очевидно, Пчелинцевым был заготовлен ранее.

— Первое. Начать учиться думать. Научившись думать, просеивать слова и тексты всех, повторяю — всех, и власть имущих, и оппозиционеров, и тех, кто их поддерживает. Второе. Использовать свой голос, который, в общем-то, мало что решает, по назначению. Не продавать его, не спекулировать им. Быть твёрдым в своих убеждениях! Добиваться справедливости — тут у нас полный завал. Справедливостью и не пахнет! Одни слова! Их изобилие! Пока вот так!

— И этого немало, — вздохнул сосед Анатолия. — На это годы уйдут! Тут же всё срочное!

— «Промедление смерти подобно!» — эти слова и теперь к месту.

Вошёл врач, и разговор прекратился.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он Пчелинцева. — Температура нормальная? Не меряли? Лицо красное.

— Было с чего покраснеть, — с улыбкой сказал сосед Анатолия. — У нас, по-моему, у всех оно такое. Пришлось поднять градус.

— Не понял, — врач поочерёдно посмотрел на каждого. — Выпили, что ли?

— Наглотались свежих мыслей! Поговорили о том, о сём, и подняли градус.

— Вам желательно соблюдать тишину и покой, — посоветовал врач, так ничего и не поняв.

Врач ушёл, пришла сестра с капельницей для Пчелинцева.

— И чем теперь вы меня заправляете? — спросил он сестру, приклеивающую иглу к руке.

— Энергией, — серьёзно ответила сестра.

— Эликсиром борьбы, — уточнил сосед Анатолия. — Он сейчас нам нужнее.

— Да и эликсир ума нам бы не помешал, — отозвался тот, что у окна.

— Чего нет, того нет, — вздохнув, призналась сестра.

— И на том, что есть, спасибо! До ума будем сами доходить.

19

Неделя проскочила незаметно. Все предоперационные процедуры позади. Анатолий в балахоне и чулках лежит на каталке под дверью операционной, ждёт команды на въезд. Сёстры, прикатившие его к операционной, о чём-то шепчутся и тихо смеются. То ли успокоительный укол, то ли желание поскорей избавиться от уродства, повлияли на Анатолия ободряюще. Никакого страха перед операцией, одно желание, скорее увидеть себя нормальным человеком. Таким, как все. С прямыми и здоровыми ногами.

Вот отворилась дверь, сёстры тут же, как по команде, прекратили шептаться и деловито въехали в операционную. Размеры операционной и её вид удивили Анатолия. Огромный светлый зал, обилие света… Перенесли его на операционный стол под огромным куполом с большой лампой и зеркальным отражателем. В отражателе хорошо видны кривые ноги.

— Вам надо немного потерпеть, — предупредила Анатолия врач-анестезиолог. — Мы сейчас сделаем два укольчика, и вам не будет больно во время операции. Вы не против? Готовы?

— Готов, — ответил Анатолий каким-то чужим голосом. Проглотил сухую слюну. — Не против.

— Вот и хорошо! — ласково сказала врач. — Главное, не думайте о плохом. Всё будет хорошо! Врач, вас оперирующий — первоклассный хирург. Он сделает вам прекрасные ноги. Вы сами себя не узнаете!

— Хорошо бы… — тихо сказал Анатолий, прислушиваясь к тому, как немеют ноги, как по телу растекается тепло…

Главным в жизни Анатолия стало поскорее встать на свои, улучшенного качества, ноги и предстать в обновлённом виде перед Ниной, которая очень удивится, приятно удивится, полюбит его, и они, он, она и Игорёк, весело и дружно заживут под одной крышей. И тут же возник, как из пены морской, вопрос: «А крыша-то у тебя есть, красавец?»

Крыши нет, но это такая мелочь, на которую и внимания нет нужды обращать. «Первое время поживём у Нади, тем проще, что на зиму они уезжают из Духовщины в район, потом, конечно, построим себе хороший дом. Большой, красивый, тёплый дом! Даже когда Игорёк вырастет и у него будет семья, и тогда в этом доме будет всем хватать места. Двадцать пять на десять! Лучше на двенадцать. В таком домище каждый будет иметь свою комнату, будет и общий зал с телевизором во всю стену, большой стол, за которым будем по ненастным вечерам все вместе пить чай с вареньем, а в торжественные дни усядутся за ним и гости. Например, вся наша команда, Тамара с детьми, дед Матвей… Во, банкет какой будет! Нине надо купить праздничное платье, у неё его до сих пор нет, мне — костюм… чёрный, нет, лучше тёмно-серый, под цвет моих глаз. Раньше девчонки считали их красивыми, а Нина ничего не говорит. Да и что она могла сказать уроду! Теперь всё будет иначе! Метр восемьдесят пять! Мне бы хватило и одного метра семидесяти пяти сантиметров. А тут! Шварценеггер — карлик по сравнению со мной! Игорька отдадим в морское или лётное училище. Будет приезжать к нам в отпуск. Родим девочку, назовём Леной. Елена Анатольевна! — звучит? Ещё как звучит! Будет врачом или учительницей. Благородные и нужные профессии! Уважаемые! Остальные дети тоже будут прекрасными людьми. Только бы скорее отсюда!»

— Скажите, а когда я стану на ноги? — спросил, не утерпел, у врача во время утреннего обхода.

— У всех по-разному, — уклончиво ответил доктор. — У вас сложный случай, да и с позвоночником проблему надо решать. Сегодня вас положат на вытяжку. Массажист будет приходить. Если всё будет складываться хорошо, то через три месяца вы будете «Мазурку» танцевать.

— «Польку», «Гопак» и «Барыню» мы уже разучиваем, — подключился к разговору Пчелинцев.

— «Мазурка», думаю, тоже будет к месту, — согласился доктор.

20

Вот уже минуло два месяца. На носу весна. Осталось чуть больше недели до весеннего месяца марта. Морозы не стихают, а временами кажется, что и усиливаются. Вечера мгновенно сковывают ледком лужи, которые в обед появляются на разбитых ухабистых дорогах. И пахнет уже не зимой, а весной. Пахнет прелой листвой, пахнут нагретой смолой стены изб, терпко пахнет ноздреватый снег с острой ледяной коркой у самого бережка лужи или ручейка.

Приехал проведать Пчелинцев. Он боится выпустить из рук трость.

— Мне кажется, что нога сразу же подломится, если я не буду опираться о палку, — оправдывался он. — Какая-то психологическая травма всё же осталась у меня.

— Я живу с той же мыслью, что, когда снимут все железяки, мои ноги тут же рассыплются на кусочки, — высказал свои ощущения и Анатолий.

— Без костылей пока не разрешают? — кивнул Пчелинцев на ноги Анатолия.

— Пока нет. Стоять, держась за что-то, можно, а ходить без костылей пока не разрешают.

— Ощущения, когда стоишь, какие?

— Как на табуретке стою. Мне кажется, что голова упирается в потолок. Стою, пригнув голову.

— Пройдёт, — заверил Пчелинцев. — Ощущения — наши обманщики!

Вышли из палаты, присели на кресла в конце коридора у окна. Здесь никто и ничто не мешает беседе.

— Как ваши дела, Алексей Алексеевич? — спросил Анатолий, которому многое из жизни Пчелинцева уже было известно.

— Вчера был суд. Развели, — Пчелинцев тяжело вздохнул. Анатолий ждал продолжения разговора. — Заодно узнал, какая я сволочь. И это от человека, с кем прожил почти тридцать пять лет! — Долгое, мрачное молчание. — Конечно, не всё было гладко, был и я виноват… Но чтобы быть подлецом! — молчание. — Надо было раньше решиться на это, да жаль было дочь. Девочке четыре года, любит меня — как решиться предать её! Это немыслимо. Терпел, не замечал многого, старался не замечать, а она из кожи вон, чтобы досадить мне.

— Что ей могло не понравиться в вас, не понимаю? — передёрнул плечами Анатолий. — Уважаемый человек, учитель, не инвалид и не урод. Не понимаю!

— Когда не любишь человека, то всё в нём не так. Вот и у нас такая история. Встречалась со студентом, собирались пожениться, но студент на год старше курсом. Окончил, уехал и потерялся. Стыдно перед коллегами, особенно перед подругами, и тут подвернулся я. Как оказалось, не совсем удачный кадр. С первых дней после регистрации стала сказываться эта нелюбовь. У неё не угасал интерес к своему первому избраннику. Она куда-то звонила, интересовалась судьбой некой Александры, письма писала ей… Со мной была часто раздражительна. Старалась найти во мне что-то отвратительное, унижающее меня.

«Что это ты, здоровый мужик, пошёл тетрадочки детские носить, неужели ничего достойнее не нашлось для тебя? Из нашего класса никто не пошёл в педагогический. Есть лётчик, моряк, геолог, есть инженер и ни одного учителя или торгаша?» Дальше-больше, её перестали устраивать моя должность и получка. Потом: во что я одет, как говорю, веду себя за столом в обществе. «Ой, перестань мычать — голова болит», — прерывала она меня, когда, задумавшись, я начинал напевать какую-нибудь песенку. И совсем, казалось бы, незначительная деталь в её поведении окончательно убедила меня в её отношении ко мне. У нас на окне в вазе стояли жёлто-оранжевые листья клёна, прекрасно исполненные из пластмассы. Они, особенно поздней осенью, радовали глаз своей тихой, светлой прозрачностью. И я однажды, уходя на работу, сказал, как мне нравятся эти незатейливые цветы. А придя с работы, я этих листьев уже не увидел. «Они меня раздражают!» — получил ответ на свой вопрос.

— Ну и нечего жалеть! — высказался Анатолий. — Баба с возу… Сама виновата!

— Да жалко её, дуру! Тридцать пять…

— Дочь что говорит?

— Она мне тихо сказала, что так лучше будет, меня никогда не оставит.

— Так чего же вы расстраиваетесь? Пусть поживёт одна, подумает. Возможно, поймёт что-то…

— Всё понятно, — хмыкнул Пчелинцев, — любви не получилось, но зачем человека помоями обливать! Разойдись спокойно — делов-то. Так нет же! Сволочь! Скряга! Изувер! Короче, все определения самых плохих людей присущи мне!

— Живёте вместе? — спросил Анатолий, обеспокоенный возбуждением Алексея Алексеевича. «Как бы чего с ним не случилось».

— Ушёл на квартиру сразу же.

— Вот это правильно! И не думайте больше об этом.

— Хотелось бы.

— Надо!

За Анатолием пришла сестра.

— Вы не знаете, что у вас в это время массаж? — с укором посмотрела она на него.

— Ох, простите! Заговорились с товарищем!

— В воскресенье приеду, — крикнул вдогонку Анатолию Пчелинцев. — Что привезти?

Анатолию хотелось написать в Духовщину, сообщить им радостную весть, что операция прошла успешно, что скоро снимут с ног эти кандалы, и с позвоночником всё хорошо получается, молодой ещё, поддаётся лечению… «Нет! — тут же отвергал он рвущуюся наружу мысль. — Я их удивлю сразу! Внезапно! Только бы Тамара не проговорилась! Обещала не выдавать тайны! Хорошая девка, надёжная, не выдаст!»

На одной из встреч с Пчелинцевым Анатолий сообщил ему, что через неделю, если всё будет хорошо, его выпишут.

— А эти сняли уже? — кивнул Алексей Алексеевич на ноги Анатолия. — Струбцины, или как их.

— Их могут снять в любой больнице, как мне сказали. Только я хочу, чтобы сделали тут.

— Конечно. Мало ли чего. Не дай Бог отломают!

— Вот и я так думаю. Только мне жить негде, — Анатолий посмотрел на товарища.

— Поживёшь у меня. Поставим раскладушку — вот и вся проблема.

— Не вся. У меня нет штанов.

— Как нет? Потеряли, что ли?

— Не потеряли. Но они теперь мне до колен.

— Ах, да! — воскликнул Пчелинцев.

— И это не всё. У меня нет денег, — Анатолий прищурил глаза, глядя на Пчелинцева.

Тот долго молчал, Анатолий подумал: придумывает удобный отказ.

— На штаны найдём, — наконец ответил Пчелинцев и почесал небритый подбородок. — И с голоду не помрём, хотя шиковать не будем.

— Я за всё рассчитаюсь. Сразу же, как будут у меня деньги, вышлю вам! — заверил Анатолий, довольный тем, что так просто решился самый трудный для него вопрос.

— Спешить не надо, — сказал Пчелинцев. — Вообще ничего пересылать не надо.

— Нет, я так не могу! — запротестовал Анатолий. — Обязательно вышлю!

— Во всяком случае, торопиться не стоит, — согласился Пчелинцев, и тут же спросил, на какой рост покупать штаны.

— Не знаю. Не меряли ещё! Я потом скажу.

— Зачем откладывать? — не согласился Пчелинцев. — Становись плотно к стенке.

Анатолий прижался спиной к стене, Пчелинцев взял в руки ручку.

— Затылок прижми, — приказал он.

— Двенадцать на пятнадцать сколько будет? — спросил он, измерив расстояние до отметки шариковой ручкой. — Сто восемьдесят? Да ещё треть ручки — около пяти. В сумме — сто восемьдесят три, сто восемьдесят пять. Не обманули тебя костоломы! Я посмотрю в магазинах, какие там есть штаны и тебе скажу. Завтра приехать не смогу, а послезавтра буду, и мы решим с твоим гардеробом. Что ещё тебе надо? Подумай, не спеша, потом скажешь.

21

9 мая к дому подъехал автомобиль. Хлопнула дверца, но к калитке никто не подходил. Из-за стола встала Нина и подошла к окну.

— Тамара и с ней два мужика, — сказала она.

— Ставь три прибора! — распорядился Сергей. — Гости кстати! Кто они?

— Не знакомые. Один постарше, второй молодой. С бородой и палочкой.

Сергей вышел встречать гостей. Слышны громкие голоса. В сенях заскрипели половицы. Распахнулась настежь дверь, первой вошла Томка, за нею два высоких мужика, последним переступил порог хозяин с большой коробкой в руках и полиэтиленовым пакетом, заполненным доверху.

— Как мы хорошо подгадали! — весело сказала Томка. — К самому столу!

— Милости просим, — пригласила Нина на правах хозяйки. — Раздевайтесь, не стесняйтесь! Вон там умывальник, сейчас полотенце достану. — Вот, пожалуйста, — подала она полотенце молодому мужчине с красивой русой бородкой в хорошо сшитом сером костюме. «Надо бы старшему первому подать, — огорчилась слегка она, но тут же оправдала свой выбор. — Но этот ближе был. И что он с меня глаз не сводит? Ох, уж эти мужики!»

Томка хитрым взглядом прошлась по всем, ей хотелось крикнуть: «Вы что, слепые? Не узнаёте своего?» Вместо этого торжественно поздравила всех с праздником Победы.

— А вас, Матвей Захарович, — склонила голову Томка — особенно! Вы — наш герой!

— Да какой я герой, — заёрзал на лавке дед Матвей. — Я как все. Сказали иди — пошёл, сказали…

— Не скромничайте! — прервала его Томка. — Не у всех столько орденов да медалей!

«Не узнают, — радовался встрече Анатолий. — Пусть дед Матвей, но эти же все с глазами! Нина посматривает с любопытством, но женщинам это свойственно, а эти два олуха, неужели не видят? Наверное, один бы из всех безошибочно признал, да его нет здесь. Где же он? Не случилось бы ничего с ним».

— Мы уже пропустили по одной, — сказал Сергей, наполняя рюмки водкой. — Вы уж нас простите! Давайте теперь все вместе за нашу Победу! И чтобы только победы были у нас, и в малом и большом! За Победу!

Все дружно выпили за великий праздник, которого могло не быть, не будь России с её непокорным народом. С её всепобеждающим солдатом!

— Ну, а теперь за знакомство! — налил в рюмки Сергей. — Тамара, ты не представила нам своих…

Он не договорил до конца фразы, как в сенях что-то застучало, затопало, и тут же настежь распахнулась дверь. В избу, чуя посторонних, прижимаясь животом к полу, вбежал Василий Васильич. За ним уверенно переступил высокий порог Игорёк. Василий Васильич кинулся к печке, от неё — под стол и остолбенел. Сел и задумался. Мгновение. Осторожно, всё ещё опасаясь чего-то, подобрался к гостю и стал тереться боком о его ногу. Гость пригнулся и нежно погладил его вдоль спины, а потом почесал между ушей. Это было блаженство из блаженств. Василий Васильич тут же вскочил ему на колени.

— Надо же! — удивилась Нина. — От всех шарахается, а тут, посмотрите на него, улёгся, как на собственную кровать.

Игорёк тоже уставился на бородатого, смутно что-то припоминая.

— Кошки — моя слабость, — растягивая слова, признался гость.

И тут с Игорьком произошло что-то невероятное. Он со всех ног кинулся к гостю и закричал:

— Дядя Толя! Где ты так долго…

Анатолий крепко прижал мальчишку к груди, еле удерживая навернувшиеся вдруг слёзы.

— Сынок, это же… Не может быть! Толя? — широко раскрыв глаза, Нина оторопело разглядывала Анатолия.

— Простите за спектакль, — Анатолий встал и наклонил голову. — Думал, узнаете. Простите.

— Какой там «простите»! — выкрикнул Сергей. — Явление Христа народу! Чего молчал столько? Чего только мы не передумали!

С этими словами он сграбастал Анатолия и так крепко обнял его, что у того что-то хрустнуло в спине.

— Толя, Толя, разве ж можно так? — с укором покачала головой Нина. — Уехал на месяц, а пропал на полгода. Думай, что хочешь! Дай обниму тебя, горе ты наше!

Горячая щека Нины воспламенила Анатолия, её руки, сомкнувшиеся на его шее, тоже были горячи. Игорёк, словно боясь вновь потерять своего лучшего друга, крепко сжимал его ладонь.

«Вот оно моё счастье на веки вечные! — пронеслось в голове. — Ради этого…»

— Дайте ж и мне обнять этого пустынника! — подошёл Пётр к Анатолию.

— Успеешь! — шутливо сказала Нина, всё не расцепляя рук на шее Анатолия.

— Во, каких гостей я вам подвезла к празднику! — громко сказала Тамара.

— Одного определили, — с усмешкой произнёс Сергей. — А со вторым будем разбираться! Может, тоже какой сюрприз! Может, принц какой датский?

— Больше похож на нищего, — с весёлыми лучиками у глаз отозвался второй гость. — Учитель истории. Пчелинцев Алексей Алексеевич.

— Вот компания какая! Все есть! — выкрикнул Сергей. — Ветеран без войска, геолог без золотых и алмазных копий, строитель без плотников и каменщиков, философ без аудитории, есть и кондитер без припасов, — Сергей показал на Нину. — Будет теперь и учитель без учеников и школы. Осталось: генерала без войска да какого-нибудь дьячка гнусавого без прихода!

— Не согласен! — возразил Анатолий. — Аудитория есть — Василий Васильич, Буланка, надеюсь, он тоже здравствует, и ближайший по духу ученик — вот он! — Анатолий поднял с восторгом Игорька. — И школа будет!

Дед Матвей, стараясь хоть что-то понять, в растерянности крутил головой. Глаза его бессмысленно бегали от одного к другому, ничего не поняв, устремлялись опять к первому. Когда немножко угомонились и поутихли, он тихонько зашептал Томке на ухо:

— Ты кого это привезла? Кто оне?

Томка тяжело вздохнула, подвела глаза под потолок.

— Вашего Анатолия привезла, — ответила, смерив деда взглядом.

— Это который? — не отступал дед.

— С бородкой.

— А он кто?

— Господи! Ваш Анатолий!

— У Тольки ноги были… того. А у этого оне други. Можа, родственник его? И бороды у того не было… А?

— Завтра разберётесь! — отмахнулась от деда Томка.

Разговоры не утихали до полуночи. Давно уже посапывал на диване Игорёк, крепко прижав к себе Василия Васильича. Тому было неудобно лежать кверху пузом, но он смирился с этой участью. Нина с Томкой несколько раз подавали чай мужикам, а те курили да говорили, то тихо, то возвысив голос до трибуна-оратора. Тогда на него шикали, показав на мальца с котом. Всем нашлось и место для постели. Даже деда Матвея уговорили не месить грязь на тёмной улице, он немного, для приличия, поерепенился, порывался даже встать и уйти, но всё-таки остался.

«Господи! Как хорошо-то! Счастье-то какое! Все рады! Все свои!» — стучало в висках, засыпающего Анатолия.

Хочется написать: «И зажили они весело и счастливо всей большой семьёй! Но…» Это «но» заявило о себе скоро, и было как ушат холодной воды после парилки. До той поры счастье переполняло Анатолия. Его самые близкие и любимые люди были рядом! Мальчишка, как говорится, души не чаял в своём старшем товарище, Нина с нескрываемой любовью глядела на них и радовалась необыкновенному везению после долгих лет неприкаянной жизни с неудачником мужем. Анатолия оберегали как могли. Строжайшим образом Сергей запретил ему поднимать тяжести более пяти килограммов. Это было унизительно, Анатолий возмущался, но всё делалось против его воли. Завидев, как он намеревается что-то сделать, что ему запрещено, тут же или окрик, или кто-то спешит помочь.

— Нормально я себя чувствую! — уверял он добровольных хранителей его здоровья. — Жердина слов не стоит, а крику до небес.

— Бережёного Бог бережёт! Зачем рисковать.

Теперь в лес за жердями и кольями ездили втроём — Анатолий, Пётр и Игорёк — само собой. Этих жердей и кольев надо возить и возить. Сергей выкупил пай земли в десять га, взял в банке кредит и выкупил землю, где раньше были колхозные пашни. Теперь там трава по пояс, кустарник, даже островки молодняка — берёзок и осинок. Вот с этого поля и вывозят жерди, чтобы закончить ограждение усадьбы. Пашню решили в этом году не засевать, а вспахать под пар.

Пчелинцев вплотную занялся пчёлами.

— У вас, Алексей Алексеевич, и фамилия соответствующая, так что удача нам обеспечена, — сказал Сергей, когда Пчелинцев осторожно намекнул ему, что хорошо бы заняться ещё и пчеловодством, что дело это для него, Пчелинцева, известное, в детстве с дедом жил на пасеке, и потом, будучи учителем в деревне, сам держал больше десятка ульев.

Попросили Томку прозондировать вопрос с приобретением хотя бы десятка ульев с семьями пчёл.

— Меньше — не рентабельно! — с видом знатока заметил номинальный пока пчеловод. Этим категоричным утверждением он окончательно заявил о себе как о знатоке самого сложного вида их хозяйства. Его теперь величали не иначе, как пасечник.

Время шло, пасечник проштудировал всю литературу, какую удалось приобрести в районном магазине Культторга, о пчеловодстве и пчёлах. Правда, в этих книгах говорилось о районах Краснодара и Киргизии, но Пчелинцева это мало смущало.

— Разница небольшая, — махал он рукой, показывая на поле и лес за полем. — Там цветы и здесь цветы, там много солнца и здесь его не меньше. Одно отличие — дней тёплых в два раза у нас меньше. Но это мелочь.

И вдруг прилетела Томка. Хлопнула калиткой, не удосужившись закрыть её и запереть как следует, и сразу к Нине:

— Где твой?

— Случилось-то что? — всполошилась Нина.

— Срочное дело!

— Они поехали в Заварзино. Насчёт трактора договариваться. Пахать пора.

— Когда приедут?

— К обеду должны. Да ты садись, успокойся.

— Некогда сидеть. Могут продать, — Томка присела на лавку, постучала пальцами по столу. — Больше никуда не собирались заезжать?

— Вроде нет.

— Тогда я поеду в Заварзино, — сказала и тут же кинулась к выходу.

— А что продадут-то? — спросила Нина, отступив на миг от плиты.

— Да пчёл! Сергей просил найти продавца.

— Ты это… забери тогда с собой и пасечника. Может, он что подскажет.

— Подскажет. Все подсказывать горазды! Где он?

— У Матвея. Готовит сарай под улья.

Заполучив пасечника, Томка рванула в Заварзино. Пчелинцев хотел что-то спросить, но, видя её нахмуренный, устремлённый куда-то вдаль взгляд, решил сидеть молча. На половине дороги встретили Сергея и Анатолия. Они ехали не спеша, посматривая по сторонам, изредка перекидываясь словами. Завидев Томкин вездеход, удивились. Съехали на обочину.

— Что-то случилось, — тихо сказал Сергей.

— Что может случиться? — пожал плечами Анатолий.

Рыкнув, мотор замер. Из машины выскочила Томка, за нею выполз Пчелинцев.

— Пятнадцать семей по семь тысяч продают! — выпалила она.

— Это дорого или дёшево? — переспросил Сергей, быстро поняв, о чём речь.

— Дорого! Но ничего больше нет. Отец, чьи были пчёлы, умер внезапно, а сыну надо срочно продать. Вот если срочно, то можно на этом сбить цену. Я интересовалась у пчеловодов — можно сбить до пяти тысяч. Всего за сто пять тысяч или, если собьём, то семьдесят пять.

— Мы рассчитывали на десять семей, — несмело встрял Пчелинцев.

— А так можно? Если десять? — Сергей смотрел на Томку, как на бога.

— Если проваландаемся, то и одной не будет, — ответила она, немного поостыв. — Вы просили — я нашла. Решайте.

— А в рассрочку не спрашивала? — искал выход Сергей.

— Не спрашивала. Но это, скорей всего, не получится.

— Оформим у нотариуса…

— Он здесь не живёт! Ему нужны все и сразу!

Сергей пересел к Томке на переднее сиденье, и они умчались в Духовщину за деньгами. Отсчитали сто пять тысяч и запылили в район.

— Двадцать три тысячи на всех, на всё время, — покачала головой Нина, пересчитав остаток накоплений.

Довольная покупкой компания приехала перед закатом солнца. Сгружали улья втроём, не подпуская к делу Анатолия. Сергей заплатил водителю, помог закрыть ему борта, а когда тот скрылся за выступом леса, вошёл в избу.

— Возьми, — передал деньги Нине.

— Хватило? — удивилась она, принимая деньги.

— Сторговали удачно. Тамара, — усмехнулся, вспомнив что-то, — бедовая девка! Взяла его в оборот так, что он готов был их даром отдать, только чтобы отстали от него.

— Молодец. Бойкая, — похвалила и Нина. — Примчалась, глаза выпучены, волосы в разные стороны!

— Первым медком хорошо её угостим, — пообещал Сергей. Подумав, добавил: — Хорошо бы её к нам в коллектив!

— Угостим, если…

— Угостим без всяких если!

— Ладно, не будем делить шкуру неубитого медведя.

Пасеку решили разбить у опушки леса, место выбирали сообща, пасечник — само собой, Сергей и Анатолий с Игорьком — куда без него в таком важном деле.

— Тут надо становиться, — показал Пчелинцев на границу поля с лесом. — Защита от ветра и поле большое. Всё в цветах.

— А цветы хорошие? — спросил по праву хозяина Сергей. — Не потравить бы пчёл и себя.

— На плохой цветок пчела не сядет, — отмёл опасения Пчелинцев.

— Не распахал бы кто это поле, — высказался и Анатолий. Сергей с удивлением посмотрел на него.

— С чего ты это взял? Кроме нас…

— Кроме нас и других умников достаточно.

— Где ты их видел в наших краях?

— Увижу! Скоро будут, и в большом числе!

— Не иначе тебе это приснилось? Хороший сон.

— Надо быть законченным идиотом, чтобы бросить эти земли без присмотра, без хозяина! Крестьяне, колхозники, одним словом, хлеборобы с сохой, на лошадёнке кормили хлебом всю страну, даже с избытком…

— Теперь с такой механизацией, грамотными земледельцами покупаем продукты у тех, кто раньше у нас покупал? — ты так хотел сказать? — Сергей с каким-то странным для его лица выражением ждал ответа.

— Именно это!

— Вот так и будет долго, может, всегда, если народ сам не побеспокоится о себе.

— Здесь должна быть программа государства, — согласно закивал Пчелинцев. — Министерство сельского хозяйства… Правительство… Дума… Они должны всё привести к законному владению землёй и плановому хозяйствованию.

— Алексей Алексеевич, вы как с Луны соскочили! — возмутился Анатолий. — Были там минимум двадцать лет, и теперь прилетели на Землю! И вам никто пока ничего не рассказал, что у нас тут творится. А у нас тут такое…

— Почему это я с Луны свалился? — обиделся Пчелинцев. — Я жил в деревне… И потом часто там бывал… Слежу по прессе…

— Прессе, прессе! Башка в компрессе! Там такого понапишут, только уши развесь! Давно и целенаправленно уничтожается всё своё, чтобы можно было покупать бизнесменам за границей по дешёвке химию и кормить нас ею за бешеные бабки! Вот и весь тут сказ! А то в прессе, прессе…

— Мы зачем сюда приехали? — посмотрел Сергей на Анатолия потом на Пчелинцева. — Митинговать? Или, может, всё же займёмся нашим делом? Маленьким делом, с маленькими пчёлками?

— Я думаю, здесь место пасеке! — мрачно отозвался Пчелинцев.

— Здесь так здесь! — согласился Сергей. — Сюда и кунг надо притащить, что брошен на краю деревни. Думаю, он давно ничейный. Подлатать, почистить, покрасить — и живи как у Христа за пазухой!

— Я шалаш себе накрою, — мрачно отозвался Пчелинцев. Он не мог прийти в себя после язвительных слов Анатолия, которого считал до сей поры порядочным и воспитанным человеком.

Сергей внимательней, чем обычно, посмотрел на пасечника.

— В шалаше с милой хорошо, — изрёк он истину. — А вам я настоятельно предлагаю осваивать жилище, соответствующее нашему времени. Дикому, необузданному времени. Будет кунг с железной дверью, мощными запорами, решётками на оконцах, они же бойницы; и будет у вас, как у всякого порядочного пасечника, дробовик и патроны с солью…

— Как хотите, — качнул плечом Пчелинцев. — Шалаш я тоже поставлю.

— Воля ваша, — развёл руки Сергей. — Когда переезжать будем?

— Хоть сегодня, — ответил Пчелинцев. Тон ответа Сергею не понравился.

Сегодня мы, конечно, переезжать не будем, — сказал он тихо, но начальственно, — а вот завтра вполне. Помощниками у вас будут Пётр и вот он, — кивнул на Анатолия. — Возьмёте пилу, топор, гвозди, соорудите пока шалаш, подставки под домики улей, чтоб не гнили в земле. Потом вы останетесь на пасеке, а они приведут в порядок кунг, договорятся с трактористом и перетянут его к пасеке. Задача ясна? Молчание — знак согласия! За работу, товарищи!

Возвращались, сидя спинами друг к другу. Молчали, поглядывая по сторонам, на небо. Небо было по-весеннему ясно-голубое, без единого облачка; солнце не грело, а припекало. Нудно зудели мухи. В горячем небе радостно полоскали серебряные крылышки жаворонки; устав висеть, они маленькими камушками валились в траву.

«Обоснуюсь и разведаю округу, — рассуждал пасечник. — Может, где липовая роща есть, тогда к июлю туда перееду. Хорошо бы найти поле с богатыми медоносными цветами. Поговорить бы с местными пчеловодами, узнать у них особенности пчеловодства в Сибири».

«Распахать бы это поле да засеять дефицитной гречкой, — планировал Сергей-хозяин. — Поле ровное, чистое, земля — чернозём, на ней что хош вырастет: и гречка, и овёс, и пшеница, и ячмень, и подсолнухи. Что лучше? Что нужнее, то и лучше. Гречка, пшеница, рожь — понятно, нужны. Овёс нужен? Нужен Буланке. Мешок на месяц. Ячмень? Пивоварне нужен. Она есть поблизости? Надо разузнать. Подсолнухи? А как же! Бабы на лавочках у ворот что будут лузгать? То-то же! Получается, что надо покупать и осваивать эту землю! Надо поспешить!»

«Как дать знать Нине, что я без неё и Игорька как… Как кто? Как птица без крыльев. Как пепел на ветру! Жизнь без них для меня невозможна! Интересно, развелась ли она с этим баламутом? Никто не говорит, и спросить неудобно. А если признаться, то как это сделать лучше? Явиться во фраке и цилиндре, с букетом алых роз, может, лучше жёлтых? Почему вдруг все стали дарить дамам жёлтые розы, они же не так красивы, как розовые, алые, красные, даже белые? И, конечно же, с бриллиантами. Может, выбрать момент и прямо предложить быть моей женой? А если откажет? Не должна! Она хорошо разговаривает со мной, вежливо, и с лаской в глазах. Да и Игорёк как сын родной. Разрыв будет для него ударом. Нет! Она должна согласиться даже ради сына! Может, подождать ещё малость, пусть привыкнет ко мне такому, какой я есть, а то, наверное, я всё ещё в её памяти урод с кривыми ногами и горбатым позвоночником. Квазимодо! Если откажет, как мне быть? Здесь тогда я не смогу оставаться. Куда тогда? К брату? В эту грязь и мрак! Спиваться вместе с ними? Исключено! А всё же? Всё же надо постараться, чтобы не отказала. Стать банкиром, богатеньким бизнесменом, знаменитым артистом? Исключено! Остаётся одно — быть человеком! А там видно будет! Бог поможет мне в моих добрых делах! Много он мне помогал? — Анатолий стал припоминать всё, что не обошлось без помощи Всевышнего. — Ноги? Да, он помог мне их сделать нормальными, но, наверное, и не без его влияния они стали кривыми? Прежняя жена? Чтобы показать мне, убедить в том, что есть отвратительные особи, сторониться которых надо, оббегать за версту и искать ангелоподобную? Чистую, красивую! Вот такую я и нашёл!»

Игорёк сидел в центре круга на мягкой кожаной подушке и тоже думал. «Как хорошо, когда на небе тёплое солнышко, когда есть мама и дядя Толя, когда ты бегаешь на улице столько, сколько тебе хочется. Ещё лучше, когда приезжают Гриша с Вероникой и с ними можно поиграть в прятки, погонять бурундучков в осиннике. Всё хорошо! Всегда бы было так!»

В шалаше было не то, что свежо, а прохладно. Очень прохладно. Овчинная доха деда Матвея, выделенная им пасечнику на время жизни в шалаше, спасала от холода, но стоило только высунуться ноге или руке, как сразу же становилось неуютно всему телу. Свежей травы не было, её заменило сено с заброшенного сеновала деда Матвея.

— Кода корова у меня была с телушкой, — кивнул дед на воз с сеном, — тода я накосил его. Поди, сопрело? Потрусить, подсушить на солнце — на постилку сгодится. — И тут же предупредил Пчелинцева насчёт дохи: — Слышь, доху-то одну не кидай в своём балагане — сопрут только так! Она, правда, не нова, от отца досталась, но ещё хороша. Ране-то умели люди кожи выделывать, и шили не гнилыми нитками, а жилами. Я в ей, бывало, в такой морозище ездил за сеном и соломой — и хоть бы хны! Счас таких морозов и не быват давно, да и мне не ехать уже куда, но всё равно побереги её. Отцова.

Спалось тревожно. В лесу что-то то трещало, то кто-то утробно кричал, наводя страх на непривычного к лесным звукам степняка, то под боком что-то шераборилось…

«Не надо милой в шалаше, но для поддержки духа какой-нибудь человечишка не помешал бы. Наверное, дед и держал меня рядом с этой целью. Мне не было страшно с дедом, а ему, наверное, со мной — всё же живая душа. Да и веселей как-то с пацаном. Забота была бы. Поговорить было бы с кем. Дед мне рассказывал о своей жизни в белорусской деревне, только я мало когда его слушал. Ну, деревня да деревня. Ходили в лаптях. Водили хороводы. Прыгали через костёр. Что тут интересного? — думал я, и при первой возможности убегал к мальчишкам на речку или улицу. А потом, когда и деда не стало, а мне вдруг приспичило написать книгу о моих предках, переселившихся из Белоруссии в Сибирь, так я пожалел, что не слушал его. Детство, детство… И юность хороша, но в юности я совершил ошибок больше, чем за всю взрослую жизнь. Да и ошибки какие-то запоминающиеся! Их хотелось вытравить, забыть навсегда, ан не получается! Как ты себя вёл некрасиво там, с тем, с той, — вкрадчиво, упрекающе, говорит совесть, и никуда от этого упрёка не спрятаться, ничем не загородиться! Взрослым мужиком я не сразу стал разумным. Всё те же: юношеский порыв, неоглядность, самоуверенность путались под ногами, заставляли падать лицом в грязь. Отмываться до чистоты не всегда удавалось, оставались чёрные пятна надолго, а некоторые так и на всю жизнь. Сколько девочек влюблялось в меня, скольким девушкам хотелось быть моей суженой, а я трусливо избегал их. Конечно, на всех я не мог жениться, но выбрать одну мог же! Только выбрал, как оказалось, далеко не то, что надо! Хитрое и коварное существо! Наверное, Бог дал мне это в наказание. Хотя наказывать меня не было за что: я не обманул ни одну из них. Просто уходил бочком, по-тихому. Предательство было самым нетерпимым в моей жизни и, тем не менее, я дважды становился предателем. Один раз одна девчонка прислала мне письмо, в котором сообщала, что такая-то влюблена в меня. До этого мой друг написал мне, что он и эта девчонка собираются пожениться. Мне жаль стало друга, я понял, что его обманывают, чтобы спасти, выслал ему это письмо. Свадьба расстроилась. Девочка прокляла меня. Оказывается, всё было иначе, просто девочки заигрались, а я оказался крайним в их неразумной игре. У меня до сих пор камень на душе. Второй раз я предал, когда служил солдатом. За хороший почерк меня взяли писарем в штаб. Там была в строевом отделе молоденькая девчонка, Верочка. Весёлая такая, на язык острая, смешливая. Мы часто в солнечные деньки выходили в обеденный перерыв посидеть на лавочке под большим развесистым деревом. Там зубоскалили, смеялись от души. Там же она проговорилась, что её дядя живёт в Америке. Немцы парнишкой его увезли в Германию, американцы освободили, и он перебрался жить в Америку. Это нисколь не удивило меня — случай не единичный. Вскоре меня вызвали в особый отдел и стали выпытывать подробности о моей знакомой. Всё было хорошо до той поры, пока мне не сказали, что есть подозрение, что она не зря устроилась в штаб части, что, возможно, делает это по специальному заданию! И тут в памяти всплыл её американский дядя, я, не колеблясь, сообщил им об этом. Я был, по-моему, даже горд, что помог раскрыть тайные шпионские сети, отвёл беду от Родины. Мою подружку уволили на следующий же день. Получив документы, она плакала на нашей скамейке и говорила, что этот дядя с его Америкой испортил ей и её маме всю жизнь. Мне очень было жаль её, и я так сильно переживал за её дальнейшую судьбу, которая оказалась такой непростой по моей опрометчивости. До сих пор жалею её… Вижу заплаканные, красные глаза, слышу всхлипывания, чувствую вздрагивающее худенькое тельце… Прошу всегда прощения у неё, но слышит ли она меня? Вот и сейчас… Прости, Вера! Я не хотел причинить тебе зло!

Где-то в поднебесье прогудел самолёт. Значит, не в глубине омута живут люди, а в цивилизованном и технически развитом мире. В котором, конечно же, нет никаких леших, вурдалаков, ведьм и чертей. Просто жизнь в лесу отличается от городской суетной. Если бы миллион лет назад пролетел этот самолёт, вот бы шороху тут было! Человек с пулемётом, зачем с пулемётом, просто с «калашом», завоевал бы весь мир. Богом был бы! Как быстро меняется жизнь на земле, совсем недавно мне сверлили зуб так, что хоть на стенку лезь, теперь в сон клонит при такой процедуре. Совсем недавно я бегал босиком, мои штанишки держались на одной лямке через плечо, теперь я солидный дядя. Совсем недавно я заглядывал в глаза своей первой учительнице Валентине Владимировне, и такое уважение к ней мне хотелось выказать этим взглядом, что теперь мне и вообразить трудно. Первого писателя «живьём» я увидел, когда мне было тринадцать лет. Приехал он к нам в село и выступал перед всей школой. Мне посчастливилось сидеть у его ног. Очень хотелось дотронуться до него рукой, и я это сделал. Как жаром от большого костра обдало меня! Как божье благословение снизошло на меня! Я и до того любил книги, а тут как свихнулся на них. Я в них потонул! Мало того, что времени деревенскому мальчишке на приготовление уроков совсем мало достаётся, я же умудрялся читать ещё книги. Спешил в школу, чтобы, примостив книгу на коленях, продолжить чтение забористого приключения в чудесной и непонятной стране. Теперь я сам пишу книги. Хороши они или так себе — судить читателю. Во всяком случае, стараюсь писать хорошие книги. Есть премии и дипломы! Хорош писатель или нехорош, покажет время. Лет сто для этого понадобится. Писатель уже не сможет узнать, как он хорош или плох, и это скверно. При жизни все писатели грешат величием, свои книги они считают лучшими книгами эпохи. Часто мгновенный успех приводит к такому крику и шуму, что не поверить в своё величие писателю просто невозможно! А если разобраться да послушать знающего человека, то его творения и ломаного гроша не стоят. Мерилом, как правило, тут выступают время и личности. Пушкин, Лермонтов, Толстой, Достоевский, Чехов, Тургенев, Бунин… Как велики они! Как недостижимы! Но в их время были и другие писатели, и наверняка они имели успех, и, может быть, больший, чем эти громадины, но теперь их никто не вспоминает. Почему? Потому что они писали на потребу невзыскательного читателя, описывали малозначащие события бытового свойства. Это нравилось многочисленным приказчикам, купчихам и кухаркам. Они млели над ними, обливаясь слезами, переживали за какую-нибудь сиротку, которая в конце повести встречала своего суженого в образе рыцаря на белом коне. Книги же высокого полёта формировали мир. Они подсказывали пути решения проблем тем, от кого зависит решение этих проблем.

«Охотничьи рассказы» Тургенева подсказали царю о необходимости освобождения крестьян от крепостничества. Хорошие книги воспитывают патриотов, защитников Родины, плохие разлагают общество, способствуют уничтожению государства. Плохих книг сейчас горы, грязи нанесли они выше крыши. Плохие пользуются большим спросом, потому что в них больше того низкого и мерзкого, на что теперь падок наш необразованный читатель. Зачем придумывать героя, который должен повести массы на борьбу за справедливость, когда проще дать ему в руки пистолет и автомат. И сеет он в массы вместе со смертью серость и тупость. Во, ещё самолёт! Цивилизация!»

Утром приехали на Буланке Анатолий с Игорьком.

— Живы? Волки не съели? — с серьёзным выражением спросил, поздоровавшись, Анатолий. Игорёк в страхе округлил глаза, посмотрел на тёмный лес, прилип к ноге своего верного и постоянного спутника, спрятал маленькую руку в большой грубой, надёжной ладони защитника.

— Выли всю ночь! Кругом ходили! Ружья из рук не выпускал! — так же серьёзно ответил пасечник.

— Мёду, наверное, им хочется?

— Картечи сколь угодно. А медком я лучше буду угощать хороших друзей. Игорёк первый у меня в очереди!

— Я мёда не хочу, — пролепетал испуганно мальчишка. — Поедем домой.

— Старые дураки! Ребёнка напугали! — Алексей Алексеевич взял за дрожащую руку Игорька. — Не бойся, сынок, мы неудачно пошутили. Никаких волков тут нет!

— А медведи есть?

— И медведей нет! Откуда им взяться! Сто лет назад последнего убили.

— Их много было?

— Один был.

— Большой?

— Нет. Совсем маленький.

— Зачем убили маленького? Он же хороший!

— Да он и не совсем маленький был, — выкручивался Алексей Алексеевич. — Улья ломал, пчёлок давил, мёд воровал. Нехороший был медведь.

— Если придёт маленький, вы его больше не будете убивать?

— Конечно, нет! Мёдом даже угостим!

На том и порешили, что малого медведя убивать пасечник не будет.

— Я зачем приехал-то, — сказал Анатолий, усаживаясь на корявую валёжину с отломанной макушкой, видать, при грозе отщепилась. — Сергей дал задание привезти тебе дровишек да присмотреть жёрдочек для огорода пасеки.

— А нужен он, этот огород? — посмотрел Пчелинцев на улья, разбросанные по полю. — Дед мой никогда не городил забора.

— Не знаю я этого дела, потому и молчу. Сказал начальник, приложил руку к головному убору подчинённый и отчеканил: «Слушаюсь!»

— Это из времён царской армии. Сейчас отвечают: «Есть!»

— Бог с ними, с этими командами и ответами. Вопрос не в бровь, а в глаз: нужна ли изгородь?

— Мы с дедом за сезон раз пять меняли диспозицию. Представь: стали бы мы огород городить — подземного шара застолбили бы частоколом. Это же какая-то резервация для свободных и трудолюбивых пчёлок. Я против! Так и скажи нашему главнокомандующему!

— Обязательно скажу! Тем более и мне огород городить уже расхотелось. Есть дела и покруче!

— Например? — Алексей Алексеевич уставился на человека, осмелившегося на протест.

— Гектар картошки надо кому-то окучивать — раз! По ночам овёс сторожить от медведей — два! — Заметив удивление в глазах Игорька, Анатолий поправился: — От Конька-Горбунка и длинногривых коней.

Игорёк часто заморгал, распахнутыми глазами.

— Жар-Птицу в другой раз ловить будешь? — с усмешкой спросил Алесей Алексеевич.

— Вообще не буду! Мороки с ней много! А может, всё же огородим в две жердины?

— Городи, если так тебе приспичило, — пожал плечами Алесей Алексеевич. Читалось это так: «Городи, коль делать дураку нечего!»

— Ладно, — согласился Анатолий. — Привезу дровишек тебе, потом покатим домой за новым заданием. Может, что-то ещё привезти? Книги какие или ещё что? Ничего, так ничего. Баба с воза… Пионы ещё тут не распустились?

— Пионы? — переспросил Алексей Алексеевич, сбитый с толку этим вопросом.

— Да. Такие большие, лохматые, тёмно-красные!

— Знаю я пионы! Только зачем они тебе?

— Цветы в доме должны быть всегда! Как и песня! От них много света и радости!

— Ну, брат, понесло тебя! В деревенской избе должно быть два запаха — и больше ничего!

— Каких это два запаха?

— Летом запах кислого молока и навоза, зимой запах колбас и окороков!

— Цветы совсем не помешают запахам. Если ещё предназначены любимому человеку.

— Кто бы спорил! — развёл руки Алексей Алексеевич. Анатолий хотел оставить на пасеке Игорька, да тот наотрез отказался. Его не прельстил даже тёмный шалаш с мягкой дохой деда Матвея, на которой резвилось не одно поколение малышни, ставшей скоро взрослыми мужиками и бабами.

— Как там наш пасечник? Комары не заели? — спросил за ужином Сергей.

— Живой ещё, — ответил Анатолий, размышляя о чём-то своём.

— Как ты думаешь, толк из него будет?

— Конечно, будет. Только…

— Что не так?

— Флягами надо запастись.

— Вот проблему нашёл!

— Покупателя тоже надо искать заранее.

— Опять делим шкуру неубитого зверя?

— Нет, готовим сани с лета.

— Толя, — глядя внимательно на Анатолия, обратилась к нему Нина, — мы тут говорили о тебе. У тебя всё хорошо с ногами? Может, поостеречься, не перетруждаться?

— Да, всё нормально у меня, — посмотрел Анатолий на Нину, потом на Сергея, стараясь понять причину вопроса и их интереса к нему. — Было бы плохо — сказал бы.

— Ты такой, что и не скажешь. И всё же не надо делать тебе ничего через силу. Через год-два — дело другое. — Нина изучающе смотрела на Анатолия.

— Я хорошо себя чувствую! — чётко выговаривая слова, повторил ранее сказанное Анатолий.

— Тебе ещё предстоит жениться, — встрял в разговор Сергей, откинувшись на спинку стула. — Воспитывать детей. Это требует хорошего здоровья.

Анатолий посмотрел на Нину, та потупилась, стала разглаживать ладонью скатерть.

— С женитьбой погожу, — ответил он после долгого молчания. — Женитьба — не напасть, как бы, женившись, не пропасть!

— И мы о том же! — с виноватой усмешкой заметил Сергей. — Время сволочное, хотя и называют его святым.

— Кто его так называет? — удивилась Нина. — Уж не те ли, у кого миллиарды?

— И они тоже. А высказалась так первая леди алкаша.

— Она что, того? Или на самом деле так считает?

— Поди тут, разгадай их мысли! Явно одно — желание сделать из своего суженого-ряженого борца за справедливость. Тут чего не скажешь!

— Самое правильное в их поведении — сидеть мышью под веником и не высовываться. Не то те, кого они за чудаков считают, могут и прихлопнуть ненароком.

Разговор получился долгим, только до сознания Анатолия он не доходил.

«Что они тут говорили обо мне, и что за причина такого разговора? — гадал он, почти не слыша собеседников. — Похоже, что я им обуза».

— На картошку не заезжал? — спросил Сергей. Ответа не дождался.

«Почему я должен быть лишним для них? Я же не претендую ни на что, ничего не требую!»

— Толя, тебя Сергей спрашивает, — сказала Нина, удивлённая его молчанием.

— Я говорю, на картошку не заезжал? Окучивать не пора? — переспросил Сергей.

— Заезжал. Завтра поеду с утра.

— Если со спиной у Петра будет получше, он тебе поможет, — сказал на это Сергей. — Одному там не справиться. Я бы помог, да завтра еду в район, оформлять кредит на трактор. Без него нам не выжить.

— Без чего не выжить? — переспросил Анатолий.

— Без трактора.

— Да. Трактор не помешает. Надо брать новый.

— Не потянем! Я нашёл бэу, но в хорошем состоянии. Треть стоимости нового. «Беларус»! Хорошо о них отзываются фермеры.

— С прицепным оборудованием?

— Да. Много чего из оборудования новенькое! В консервации ещё!

— Это хорошо! — ответил Анатолий и постучал костяшками пальцев по столу. Встав из-за стола, попросил Нину собрать что-нибудь из еды для Пчелинцева.

— Я отвезу сейчас, — сказал и вышел.

22

Пчелинцев сразу заметил перемену в настроении Анатолия.

— Да не надо было ехать тебе с этим узелком, — сказал он Анатолию, принимая от него передачу. — У меня всё есть. Неделю можно не заглядывать в закрома.

— Приказали доставить по адресу, — криво улыбнулся курьер и огорошил своим решением остаться на ночь на пасеке. — Давно не ночевал под открытым небом, — заключил он.

Долго сидели у костра, не хотелось лезть в чёрную сырую нору. Пили крепкий душистый чай да разговаривали. За спиной темнота, впереди — свет и тепло. Брызгают по сторонам искры, упав на холодную землю, мгновенно гаснут.

— В дождь шалаш не зальёт? — спросил Анатолий, глядя на лаз в шалаше.

— Не должно, — посмотрел и Пчелинцев в сторону шалаша. — Дождь покажет.

— Трава подрастёт, надо будет накосить и сверху уложить. Мы так делали на покосе.

— Не помню, какой был у деда, но в дождь не протекал. Может, тоже травой накрывали. Ветки берёзок и осинок точно были, а трава… — Пчелинцев пожал плечами.

— Сказал Сергею, что надо доставать алюминиевые фляги, он как-то скептически на это отозвался. Шкуру неубитого зверя, говорит, делим.

— Это тебя расстроило? — Пчелинцев долго ждал ответа, не спуская взгляда с освещаемого отблесками костра лица собеседника. Резкая тень от ночи и яркий свет от костра лепили образ, не особо задумываясь над тем, чтобы произвести впечатление. Получалось прекрасное изваяние. Высокий чистый лоб, чёрные строчки бровей, прямой короткий нос, курчавая бородка и зачёсанные назад русые волнистые волосы не нуждались в руке ваятеля, это за него сделала природа матушка.

«Крестьянский сын, а скроен по лекалу княжеского образа», — подумал Пчелинцев.

— Ничто меня не расстроило, — вяло отозвался Анатолий, и для видимости подправил головешки в начинающем уставать костре.

— Вижу, брат, что-то не так у тебя. Учителя трудно провести. Говори, что у тебя?

— Не было, нет и не будет никогда, — мрачно высказался Анатолий и подбросил толстый сук в костёр. Факелом взмыли в чёрное небо искры.

— Чего не будет? — не понял Пчелинцев.

— Счастья, которое другим просто так даётся. А тут…

— Ну, — потянул Пчелинцев, — счастье, скажу тебе, никому и никогда просто так не даётся. Его добиваются большим трудом. Такое счастье и ценится и оберегается. То счастье, которое ты, очевидно, имеешь в виду, легко даётся, легко и уходит. И можно ли его называть счастьем? Нельзя! Это обыкновенная остановка на ночлег у одинокой хозяйки трактира, не более. Настоящее счастье приобретает тот, кто дорожит им и знает, что оно единственное и на всю жизнь. Плохую ли хорошую, но на всю жизнь.

— Я на это и рассчитывал, — отозвался Анатолий, не поняв причины такого нравоучения. — На всю жизнь.

— А тот человек почему не понял, что это и его счастье? Его что-то не устраивает в этом союзе?

— Не знаю. Наверное, моё уродство на пути стало.

— О чём ты говоришь! — выкрикнул Пчелинцев. — О каком уродстве! Дай Бог каждому быть таким уродом! Красавец, причём писаный! Русский образец красоты! И умница! Нет, ты придумай какую-нибудь новую причину неудач. Если они ещё есть.

— Рок или судьба, не знаю, всегда преследуют меня. Казалось, я выскочил из поля их влияния, да только так показалось. Вот я рядом со счастьем, живу надеждой, что и другие приобретут это счастье со мной, и тут подножка Бога: порадовался, глупый, теперь иди в своё стойло неудачников.

— Подожди, — перебил Пчелинцев. — Конкретней не можешь рассказать о своих новых неудачах, которые так тебя возбудили и подкосили? Не просто же тебе это взбрело в голову?

— Не просто, — кивнул Анатолий. — Совсем не просто. Я искал случая и момента попросить руки, как говорят воспитанные люди, да понял, что не нужен этому человеку.

— Уж не Нина ли наша пренебрегла тобой? Если так, то там и ждать другого результата было нельзя. Она замужем.

— Он ей не нужен! — категорично заявил Анатолий. — Он тунеядец и демагог! Она с ним пропадёт! Особенно жалко мальчишку. Лучше никакого отца, чем такой!

— Может, так она и решила? Лучше никакого, чем никудышный.

— Чем я никудышный? — выкрикнул Анатолий.

— Есть пословица, да не одна на эту тему. Например: «Напуганная ворона и куста боится». Или: «Обжёгся на молоке — дуй на воду». А как было то дело? — догадался спросить Пчелинцев.

— Они за ужином сказали мне, чтобы я меньше утруждал себя, чтобы не повредить ноги. Жениться, сказали, предстоит, детей воспитывать, сказали, надо с хорошим здоровьем!

— И это всё? — удивился Пчелинцев.

— А что ещё не понять тут! Я люблю её, люблю Игорька. И он меня любит. А она безразлична!

— Может быть и так, — Пчелинцев задумался. — Скорей всего, так и есть! Ты особо не расстраивайся, но мне кажется, что она увлечена Сергеем. Мне только кажется! А как на самом деле — не знаю.

— Вот они мне оба и заявили то, о чём наедине говорили. Жалели меня, — Анатолий скептически ухмыльнулся. — Благодетели!

— Плохого в этом ничего я не вижу. Опять же, как Нине было знать о твоих чувствах? Ты же не объяснялся с ней?

— Если человек любит, то нужны ли какие-то ещё объяснения?

— Нужны! — воскликнул Пчелинцев. — Нужны!

— Любовь и ненависть передаются без слов, — возразил Анатолий.

— Возможно! Только для подкрепления этих чувств нужны и слова.

— Я собирался сказать эти слова после того как пойму, что здоров, что в силах содержать семью.

— И сколько ей было ждать?

— До осени. А там, думал, они разведутся, и мы поженимся.

— Не знаю. Надо было тебе хоть как-то заявить ей о своих намерениях.

— Как?

— Хотя бы шутя сказать, какая она красавица, умница, что хотел бы иметь такую жену… Как-то так.

— Что уж теперь говорить! — тяжело вздохнул Анатолий. — Я не знаю, как мне теперь быть? Всё превратилось в прах. Здесь мне оставаться не резон, а куда деться — ума не приложу.

— Мой совет: никуда не уходить, не исчезать, может, всё образуется самым лучшим образом. Поживи пока с другими мыслями, а прежние спрячь на время. Ведь как часто бывает, в спешке принятые решения ошибочны! Как говорят умные: нет безвыходных положений, есть только затруднённые. Будем надеяться, что и мы найдём правильный выход. А чтобы окончательно тебя успокоить, я скажу, что моя судьба в десятки раз хуже твоей. Мне много лет, и я стою у разбитого корыта. Нет жены, нет семьи, нет крыши над головой! И всё потому, что надеялся на какое-то провидение, которое посетит мою жену, и у нас всё будет прекрасно. Не получилось. У тебя впереди вся жизнь! Выбор «половинки» неограниченный! Для этого всё есть: ум, привлекательность, стремление дарить другим счастье! Не горюй — всё будет хорошо! Только, умоляю тебя, не хватайся по нашему русскому обычаю за спасительную рюмку — вот тогда точно всё превратишь в прах.

— Это мне не грозит. Насмотрелся такого добра вдосталь, теперь под пистолетом не заставишь!

— Вот и отлично! Остальное — мелочи! Как говорят, будет и на нашей улице праздник! А теперь — ко сну! Утро вечера мудренее. Ох, уж эти русские, вся жизнь у них записана в поговорках да пословицах! Запоминай и действуй!

Улёгшись в тесном шалаше бок к боку, натянув на себя непомерных размеров доху деда Матвея, закрыв глаза, мужики прислушались к тишине. Она была всеобъемлющей и непроницаемой.

— Я бы ушёл в монастырь, — сказал Анатолий. Пчелинцев долго молчал, Анатолий подумал, что тот не расслышал сказанное.

— Может, и стоит об этом подумать, но только в крайнем случае на это решиться. Исполнить мирские, так сказать, дела, а потом и уйти на покой, — сказав это, Пчелинцев недолго ждал. Очевидно, Анатолий давно знал ответ на подобное заявление.

— Почему-то многим кажется, что служители церквей и монастырей живут отвлечённо от земных забот. На деле же это самая беспокойная и ответственная жизнь. Обыкновенный человек пройдёт мимо какого-нибудь безобразия, а служитель не оставит это без внимания. Он постарается изменить ситуацию на месте, потом будет в своих проповедях добиваться, внедряя в сознание прихожан, необходимость быть иными, не допускать и не чинить несправедливости и беззакония. У служителя должна быть большая душа, а большая душа болит больше и дольше. Вот так!

— Сейчас и среди служителей можно встретить бессердечного и бездуховного субъекта, до халявы охочего. Мир сейчас таков, что добропорядочного человека встретить равносильно явлению Христа народу. А с ложью в душе и сладкие речи не найдут отзыва.

— Служение народу — святое дело! — сквозь дрёму услышал Пчелинцев, и скоро все слова слились в один тихо журчащий ручей.

23

На Троицу в Духовщину приехало много народа. Непривычно слышались голоса, смех, кое-где уже пели песни. Праздник, почитаемый на Руси с давних времён, вновь приобретал своё значение.

Перед праздничным обедом в дом к Сергею постучался Верхозин. В доме были Сергей и Нина, готовились к встрече гостей.

— Вот, — повёл рукой Верхозин, пьяно улыбаясь, — решил наведаться к близкому соседу. Давно рядом живём, а всё сторонимся друг друга.

— Да как-то не получаются встречи, — ответил Сергей, показывая соседу на лавку у окна. — Садитесь. Может, рюмочку?

— Можно и рюмочку, — согласился сосед. — В святой день не выпить грех!

Сергей принёс на тарелке солёные огурцы и сало, тонко нарезанные кусочки хлеба.

Кивнув на хлеб, Верхозин улыбнулся.

— Отвыкли от деревни, — сказал он. — Культура здесь трудно приживается.

— Приживётся, куда ей деться, — отозвался Сергей. Нина подала две вилки и на тарелке кружочки колбасы.

— С праздником вас! — поднял рюмку Верхозин.

— И вас! — поднял свою рюмку Сергей.

Выпили, закусили. Сергей ждал разговора, знал, что не просто так пришёл начальствующий сосед. Наверное, хочет поторопить с отдачей долгов, не терпят богатые, когда им не возвращают вовремя долги.

— Н-да! — сказал Верхозин и обвёл взглядом жилище. Остановился на Сергее. — Я не просто так пришёл. Дело есть. Разговор, — покашлял в кулак. — С жинкой поговорили и вот… Понимаешь, тут такое дело…

Видя замешательство соседа, Сергей решил помочь ему.

— Долг, как договаривались, я выплачу вовремя, — заверил он. — Сейчас у нас трудности кое-какие. Купили трактор, на топливо нужны деньги. Отдадим.

— Я не об этом, — отмахнулся Верхозин. — Хотел узнать, если и мне с вами быть?

Сергей не мог понять, что же хочет от него нежданный гость.

— Как, с нами? Праздник отмечать, что ли?

— Нет, не праздник. Праздник мы и сами можем, — хихикнул Верхозин. — Я о работе.

— Насколько мне известно, у вас хорошая работа, денежная. Тут же, смешно сказать, но все работают за еду. Пока. Работают, не возмущаются. Ждём, когда встанем на ноги, да пойдёт какая-никакая прибыль. Люди оборвались, питаются средненько, если не сказать — впроголодь, но все надеются на успех. Работают как волы, а отдача мизерная. Нет у нас пока больших денег, да и малых тоже. — Сергей развёл руками. — Ещё по одной?

— Наливай!

— А вы что хотели предложить?

— Вложить свои сбережения в ваше дело. Собственно, оно и моё тоже. Хочется поднять деревню, хочется видеть её другой. Пришла пора искупить свою вину.

— Какую?

— С нашего согласия творились беззакония, с нашего позволения убили деревни. Вот, хочу помочь нашей Духовщине возродиться.

— Похвально! Каким образом, и что от нас требуется? Ваши условия?

— Деньги вкладываю в ваше предприятие с малым процентом, чтобы перекрыть хотя бы инфляцию. Ну, и прибыль, соответственно, с большим коэффициентом.

— Понятно, — постучал привычно костяшками пальцев Сергей по столу. — Во что вкладывать деньги думали?

— Думал. Бычков бы голов двести. Можно лошадей разводить. Раньше их тут табуны паслись.

Сергей с интересом, граничащим с недоумением, посмотрел на фантазёра.

— Для этого надо строить ферму, конюшни. Надо скотников, конюхов. Корма заготавливать и покупать. Нужен отдельный трактор для них. Воду подводить…

— Естественно! Кто этого не знает.

— Когда и какая будет отдача?

— Через год, думаю, можно хорошо заработать. Ферму под двести голов до осени поставить. Параллельно идёт заготовка сена, закладка силоса, к зиме закупаем корма…

— Во сколько это выльется? И есть ли бригада, способная поставить ферму и смонтировать оборудование?

— Безработных сейчас — пруд пруди. Только кликни…

— Согласен, безработных много, но есть ли умелые?

— Найдутся! Я найду.

— Отлично! Что от нашей фирмы «Рога и копыта» надо новой объединённой компании?

— Кроме согласия — ничего!

— Контракт, договор будем составлять?

— Надо во избежание возможных недоразумений.

— Думаю так: вы узнаёте насчёт бригады строителей и где закупить этих бычков, которые принесут прибыль, а не убыль; приезжаете сюда и мы на общем собрании решим этот вопрос. Согласны? Прекрасно! Ещё по одной за успех безнадёжного дела. Прекрасно! Нина, — позвал Сергей, — неси большие стаканы, затевается большое дело!

— Проспится, протрезвеет и забудет, — спокойно сказала Нина, когда Сергей вошёл в избу, проводив соседа.

— Ты так думаешь? — как на чудо, смотрел Сергей на Нину. — Разве с этим шутят?

— Блажь захватила под пьяную руку, ностальгия со слезой пробилась… Вот и…

— Не серьёзно, коли так, — промолвил Сергей.

— Может, на самом деле, что-то с ними стряслось? — пожалев Сергея, поверившего словам делового человека, поторопилась успокоить его Нина. — Может, Глашка нажужжала ему. Ей, слышала я от Нади, не нравится его работа, дёрганная какая-то. Если так, то им здесь будет неплохо. Дом хороший, прибыльное замышляет дело, дети будут при них и при деле. Что тут плохого? Прекрасно будут жить-поживать, добра наживать.

— Подвоха тут нет, или всего можно ждать от этих олигархов? — спросил Сергей, вспомнив враз тысячи случаев надувательства в среде этой братии.

— Лучше быть осторожным, — посоветовала Нина. — Бережёного Бог бережёт!

В сенях затопали сапоги, послышались голоса. Вошли Анатолий и Пётр.

— Мыться, переодеваться, через час за стол! — распорядилась Нина.

— Надо бы за дедом съездить, — сказал Сергей, посмотрев на Анатолия.

— Не надо никуда ехать, — всматриваясь в окно, отозвалась Нина. — Он уже на подходе.

Только уселись на лавки вокруг стола, послышался рык мотора. Все прислушались, выжидая чего-то. Мотор ещё раз рыкнул и заглох.

— Кто бы это? — удивилась Нина. Стукнула калитка. — Томка, да не одна, — доложила Нина, глянув в окно.

Ввалилась толпа. Томка деловито пропустила всех вперёд, а потом вошла сама.

— Мало вас, не надо ли нас? — громко процитировала она, не выпуская из рук большущей сумки. Почти такая же была в руках смущённо улыбающейся Юли. Дети тоже выжидательно смотрели то на мать, то на хозяев, явно оторопевших от такого наплыва гостей.

— Завсегда гостям радые! — встал из-за стола Сергей, по очереди всех любезно обнял. — Руки мыть и за стол!

— У нас сегодня прямо «День открытых дверей», — засмеялась Нина, выгребая тарелки из шкафчика.

— Ране завсегда были радые гостям, — высказался дед Матвей. — Погуляют, бывало, у одних, потом идут к другим. Вот тако было. Счас тихо гуляют, все по своим закуткам. Чтоб не кормить чужих… — поняв, что не то сказал, стал оправдываться: — Я не к тому, что все так, а кто-то только так.

Юлю посадили напротив Анатолия. Глянув быстро на него раз-другой, она зарделась, встретившись с его взглядом.

«Откуда здесь этот красавчик с такими серыми глазами?» — промелькнуло в её сознании.

— Поскольку здесь все знакомы, представлять никого не будем, а выпьем сразу за великий Престольный праздник — Троицу! С праздником! — произнёс Сергей, остановив взгляд на Нине. Она согласно кивнула.

У Юли зашумело в голове. Анатолий молча поднёс ей тарелку с колбасой и сыром. Глянув быстро на него, поблагодарила и наколола вилкой кусочек сыра.

— Между первой и второй перерывчик небольшой! — Сергей встал и налил всем водки. — За всё то же самое. За праздник на нашей улице! — поднял он рюмку.

— А на улице один дом! — махнула рукой Нина.

— Как это один! — не согласился дед Матвей. — Уже четыре! Ране улица загибала аж к речке, а теперя четыре избы. Моя, ваша, этого, как ево, с машиною кто, ну, мужик Глашкин — Колька, и ваш с Надькой. А было совсем уже только три. За речкой тоже сколь стариков живёт…

— Застроим, деда, и эту улицу до речки, и за речкой застроим! — оптимистично заявил Сергей — И школу построим с больницей, и клуб будет у нас. И детей будет полным-полно! Для того мы и живём, чтобы корни наши не переводились на пустырях да вонючем асфальте. В земле силушка народная! В ней, милой!

— Весело тута было, — поддержал Сергея дед Матвей. — Работали не в себя, а всё равно на вечёрку бежали парни да девки. В войну и ту пели песни да гуляли! Пошто так сичас случилося — не понимаю! И живут вроде лучше, и одеваться стали хорошо, а вот так… Ране была гармошка — и весело! Бывало, Костя Зуев, в рваных ичигах так отплясывал, чо теперь и в ботинках никто не спляшет! Вот тако.

— Удастся ли отвоевать деревню, не знаю, — тихо сказал Пётр. — Развалили, загубили быстро, а создавать, оживлять будет в десятки раз труднее, да и то, если мешать никто не станет, не говоря уже о помощи! Всё теперь можно купить в магазинах. Даже то, чего не было раньше. На этом построен бизнес! Теперь конкурента ждут и трудности, и опасности — никому не хочется терять своё. Но бороться надо!

— Правильно! Бороться надо! — махнул рукой, как саблей, Сергей. — Города строили на пустом месте, неужто деревню не оживим! Будет жить наша Духовщина!

— Дай-то Бог! — повёл недоверчиво головой дед Матвей, и тут же добавил: — Нашему теляти да вовка бы зъести. Поговорка така была, — пустился в оправдания дед Матвей, в очередной раз допустивший ошибку. — Ране-то всем колхозом строили всё, и государство помогало, а теперя никто не поможет. Только сами. А сами можем много ли?

— Можем! Не сразу и не всё, но сможем! — заверил Сергей, и все в это поверили. — А вот они продолжат нами начатое дело, — показал он на детей за отдельным столиком, жующих торт. Около них сидел и облизывался Василий. На него никто не обращал внимания, и это его мало беспокоило, вот только бы торт попробовать. Томка сидела рядом с Петром и что-то тихо нашёптывала ему на ухо, изредка поглядывая то на Анатолия, то на Юлю. Юля улыбалась и краснела, перехватив любопытные взгляды беседующих.

Нина попросила Томку, помочь ей достать из печи горшочки с тушёной картошкой. Горшочков на всех не хватало.

— Один на двоих, — сказала Нина, когда на столе были все горшочки. — Делитесь или ешьте из одного!

— Толя, вам на двоих с Юлей. Не подерётесь? — поставила Томка горшочек перед Анатолием.

— Великодушно отдаю весь, — поднял руки Анатолий.

— Так не пойдёт! Получится, что мы испортили вам праздник! — протестовала Томка. — Приехали и всё съели.

— Хорошо! Хорошо! — быстро согласился Анатолий, и тут же спросил у Юли: — Вам на тарелку положить или в горшочке лучше?

— Мне всё равно. Давайте на тарелку, — она подала ему тарелку.

Сидели за столом долго, и то весело, то, споря, обсуждали насущные вопросы, делились новостями. Потом Сергей взял гитару (нашёл её на чердаке полуразвалившегося дома Сергеевых. Наверное, она была куплена младшему сыну, Кольке, который потом погиб в Чечне, и его привезли в цинковом запаянном гробу) и запел тихим, но приятным голосом:

По диким степям Забайкалья,

Где золото роют в горах,

Бродяга, судьбу проклиная,

Тащился с сумой на плечах…

Все притихли, слушая так внимательно хорошо им знакомую с детства песню, что, казалось, они впервые её слышат, и она их очень волнует. Нина, затем Анатолий и Томка присоединились к певцу, и получился маленький хор, вполне пригодный для застолья, да и со сцены он смотрелся бы достойно.

Отец твой давно уж в могиле

Землёю сырою зарыт,

А брат твой давно уж в Сибири,

Давно кандалами звенит…

— Сибирь кандальная, а тянет к себе, — сказал тихо Сергей, перестав играть и петь, ни к кому не обращаясь, а услышали все. И задумались. — Холодная, суровая, далёкая, а тянет! Казалось бы, живи в прилизанной и причёсанной Европе спокойно и радостно, ан нет! Не живётся там! Тянет в снег и холод! Тянет к грубым, но по-детски наивным и доверчивым сибирякам!

— Серёжа, — расчувствовавшись, попросила Томка, — спой что-нибудь есенинское. Тоже наш, деревенский. Правда, не сибиряк, но свой…

— Был бы сибиряк, жил бы и писал дальше свои песни, — высказался Анатолий.

— Вы так думаете? — смело посмотрела ему в глаза Юля. — Наверное, и это его не спасло бы.

— Делом бы тут занимался, а не пропадал в кабаках.

— Кабак был для него отдушиной. Они и в Сибири не были редкостью.

— А здесь этой отдушиной был бы труд!

— Наверное, нам не понять друг друга, — с сожалением произнесла Юля, и прозвучало это как неисправимая досада.

— Почему же? При желании понять можно всякого.

— Едва ли артист поймёт уборщицу, если взять крайности.

— Это зависит от того, какой он артист и человек, и так ли уж безнадёжно глупа уборщица.

— Общего между ними ничего нет и быть не может, потому и не поймут! — Юля, похоже, сердилась от возражений собеседника, который, по её мнению, должен был смиренно слушать её и со всем соглашаться.

— Многие знаменитости в артистическом мире начинали с низов, с дворников, полотёров, осветителей, были и такие, которые, испытав бремя славы, заканчивали свою жизнь на чердаках и в подвалах. Человек по сути своей однороден, и малые отличия одного от другого практически не сказываются на их мировоззрении. К тому же каждый человек может, имеет право рассчитывать на уважение к нему…

— И преступник, убийца, насильник — тоже?

— Тоже! Он не родился преступником! Его сделали таким! Или больной он — тогда надо было кому-то вовремя его вылечить! Он же родился без заявления стать преступником! А презирать человека только потому, что он не из верхов, не элита — некрасиво! — последнее предложение Анатолия прозвучало как упрёк и вызвало прилив краски на щеках Юли.

Томка, подпевая Сергею, приглядывалась и прислушивалась к словам Анатолия и Юли.

«Брякнет что-нибудь, дурочка, — переживала она за Юлю. — Потом будет слёзы лить в три ручья».

Сергей, уйдя в себя, запел, и его тут же дружно поддержали:

Выткался на озере алый свет зари.

На бору co звонами плачут глухари.

Плачет где-то иволга, схоронясь в дупло.

Только мне не плачется — на душе светло…

Пели они проникновенно, задушевно, даже тоскливо, по-русски. Дед Матвей тоже пригорюнился, вспомнив прожитое. А прожито немало. Чего только ни пришлось ему испытать в этой длинной, а на самом деле такой короткой жизни. Совсем недавно он был молодой и сильный парень, а теперь — немощный старец. И то, слава Богу, что прожил столько! Другие и половины его жизни не прожили. Что было хорошего? Всё было хорошо! Не болел, не загибался на больничной койке, ранения не считать — кто тогда без них обходился. Хорошо, что калекой война не сделала, а раны, как на собаке, зажили. Вот тако! Работал как вол. Хоромов не поставил, да тогда их ни у кого и не было. Но и не хуже других жил. Не пил и не куролесил, бабу не гонял, детей растил как мог, правда, сладостями не закармливал, да их и не было, старался, чтоб послушные да работящие были. А уж какие получились, не ему судить, пусть другие скажут. Наверно, что-то не так было, наверно, обиду затаили, коль не пишут и носа не кажут. Да такое почти у каждого. Вывалился из гнезда и забыл, кто его родил, оборонял и кормил. Может, так и правильно, а может, неправильно — попробуй тут разберись. Хотелось, как лучше, как у людей, да люди-то, опять же, все разные.

— Ах, ты ж, стервец! — закричала Нина и топнула ногой на кота, но Василий Васильич и ухом не повёл на этот грозный окрик — он был занят важным для него делом, тянул лапой со стола колбасу.

— Прости, Василий! — приложил руку к груди Сергей, как это теперь все делают в важные моменты. — Не пригласили тебя к праздничному столу. Это упущение, и мы его исправим. Подойди сюда, — наклонился он, показывая Василию кусок мяса.

— Да давала я ему сегодня уже столько, что тигр бы наелся! А этому всё мало! — возмутилась Нина.

— Праздник, он и есть праздник. Для всех! — с этими словами Сергей добавил к мясу ещё и кусок колбасы.

— Не лопнет? — посмотрела Нина на Василия.

— Если верить братьям Гримм, то и быка ему мало, — успокоил её Сергей.

— А собачки у вас нет? — спросила Юля. Узнав, что нет, посоветовала завести. — У моих соседей несколько собак, если хотите, я попрошу для вас щенка, — предложила она.

— Это идея! — подхватил Сергей. — Но только чтоб не болонка какая!

— Я не совсем разбираюсь в собаках, но у них, по-моему, хорошие.

— Большие, маленькие? — заинтересовался Сергей. — Хвост есть или нет?

— Хвост есть. Крендельком. Ушки острые.

— Лайка! Отличная собака! Хозяин не охотник ли?

— Охотник.

— Он так просто не отдаст в чужие руки щенка, — резюмировал Сергей. — Мы не охотники, а такой собаке быть без охоты — худшего наказания не бывает!

— Это так! — закивал головой дед Матвей. — Был у меня кобель Байкал, охоту любил больше, чем хохол сало. Анфиса моя кормила его, а любил он всё равно меня. Я его и ругал порой, и наказывал, а любил он меня, а не хозяйку! Вот тако!

— Может, он просто хитрец? — улыбнувшись, сказал Пётр. — И вашим, и нашим.

— Може, и так, — кивнул согласно дед Матвей, — только за похлёбку он не менял охоту. Бывало, Анфиса нальёт ему похлёбки, и я тут с ружьём выхожу, он тут же бросат еду и мчится за мной! Прыгат, ластится — того и гляди, в радости чтоб хвост себе не открутил! Ох, и любят они охоту!

— У нас в партии всегда были собаки, — заговорил Пётр. — Больше дворняги. Но такие умные, скажу я вам! Такие преданные! Как-то бичи напали на повариху, а мы в это время были в поле, наши собаки так их уделали, что это стало им уроком на всю жизнь! Клочьями кожа с них свисала.

— Так им и надо! — высказалась Томка.

— Так-то так, — продолжил Пётр повествование, — но нам пришлось оплатить их лечение и ещё сверх того заплатить за испуг! А собак присудили усыпить!

— Это же безумие какое-то! — возмутилась Томка.

— А вот такие у нас законы! — развёл руками Пётр.

— Да, законы у нас хороши! — подключился и Анатолий. — Украдёт мужик гайку — шесть лет тюряги; украдёт кто-то миллиард, а не миллион даже, и он уважаемый человек. Он в высших, как теперь говорят, эшелонах власти. Он уже судит мужика за гайку, а страну продаёт за грош, имея от этого барыш в новый миллиард. Спрашивается, кому принадлежит эта страна? Рабочим и крестьянам? Да, им! Но только чтобы они в ней работали за гроши, набивая карманы своим работодателям миллионами. Хорошо живётся рабочим и крестьянам? Конечно! Лишь бы не было войны! Лишь бы не было революции, после которой очереди в квартал за солью и спичками. А можно и иначе. Без очередей. Думаю, пора менять положение вещей в мире.

— Как? — с усмешкой поинтересовалась Юля. Ей страшно хотелось осадить вспылившего вдруг сероглазого красавчика.

— Очень просто, — успокоившись, ответил Анатолий. — Отдать Богу — Богово, кесарю — кесарево! Ещё проще — построить своё, народное, справедливое государство. В этом государстве мудрые законы, обязательные для всех. Тут поработать и потрудиться надо, чтобы они были умные и обязательные для всех! Для президента и дворника! Конечно, кому-то такое не понравится, но это мелочи. Привыкнет, поймёт.

— А если не поймёт? — та же ухмылка.

— Тем для него хуже!

— Расстрелять? ГУЛАГ?

— Не исключено и это.

— Не кажется вам, что это будет не государство, а какой-то полицейский участок огромных размеров?

— Не кажется. Хотя бы потому, что по такому правилу живут многие государства. А если за это возьмётся народная власть народного государства, то успех будет виден с первых шагов его правления.

— Но ведь такое же у нас было!

— Такое, да не такое. Партия всё испортила. Сначала вела себя прекрасно, а потом того… заелась! — высказал своё мнение, молча наблюдавший эту словесную баталию, Сергей.

— Придёт новая партия, вон их сколько развелось! — не отступал от своего Анатолий. — Вожди в крючок согнулись от дряхлости, а власть не выпускают из рук. Обратили внимание, как прут туда прозорливые да хваткие людишки? В партию, так называемой власти, валом попёрли: а как же, там же президент и премьер, там же можно руки погреть хорошо! Это же ни какая-то народно-демократическая рабочая партия, которая будет бороться за права трудящихся и получать за это по морде, это партия, дающая право руководить массами, принимать законы, и конечно же, обогащаться. Доходная партия! Покрутился в ней и обеспечил себе безбедную жизнь!

— Партии во всех странах, — глядя, как на чудо, на оратора, заговорил Пётр, — и никто от них не избавляется. Даже в хвалёной демократической Америке их с десяток.

— Партии стали образовываться чуть больше ста лет назад, и создавались они для борьбы, для захвата власти.

— А теперь для чего? Тоже для влезания во власть.

— Вот и ответ вам! — воскликнул Анатолий, довольный, что мысль его понята правильно. — Только для захвата власти! Огромная партия имеет больше шансов получить руководство страной, народом, богатствами. И руководителя определяют не для того, чтобы крепил государство, а чтобы хорошо жить при нём власть имущим. Было такое и в советское время. Больного и старого Генсека камарилья удерживала у власти, чтобы и самим там ошиваться. Теперь ещё хуже — дерут Россию по частям все, кому не лень, и партии в том числе. Законы принимают такие, что всем лафа, только не трудовому народу. Он, как всегда, на задворках жизни. Ему подкинут три рубля к зарплате или пенсии, растрезвонят по всем каналам, как здорово они заботятся о нём, и он верит в это! Странно, но так! Его всё устраивает: и что коррупция на самой большой высоте, что государство не в состоянии оборонять себя, что богатства страны уходят за её пределы, где обосновалась олигархическая знать, что нищета в среде рабочего класса, что в полуразвалившихся посёлках и деревнях люди не живут, а бедствуют! Газ суют всем — и Европе, и Китаю, а свои посёлки, что вдоль трубы живут, топят печки дровами, кизяками. Вот так у нас, и это всех устраивает! Вот так оболванивают народ, и он рукоплещет им!

— Чего же партия трудящихся молчит? Коммунистическая которая? — с ехидцей спросил Пётр. — Это её кровное дело — защищать трудовой народ, который долго называли передовым классом, а теперь и в упор его не замечают. Теперь мы видим кого? Правильно, звёзд. Звёзд нашей плотно затянувшейся туманности.

— А! — махнул рукой Анатолий. — Там осталось одно название от той партии, что первую в мире настоящую, революцию устроила, с колен пролетариат подняла! Теперь она такая же, как все — партия наживы!

— Думаешь, каждый сам по себе теперь будет отстаивать свои права и привилегии?

— Будут, как и были когда-то, Советы. Избирает народ толкового председателя и членов, и снизу доверху эти Советы. Самый большой — Верховный Совет.

— Такое уже было! — отмахнулся Пётр.

— Было! И успех был! Страну из лапотной превратили в высокоразвитую индустриальную. В войне такого врага разгромили в пух и прах! Восстановили разрушенное войной хозяйство! Мало ли этого! И люди хорошо зажили! Да тут появились проходимцы из «великой и неповторимой партии», предали и продали страну! А что их не призвали к суду, не дали нужной оценки их деяниям, так это говорит о том, кто сейчас у власти!

Томка порывалась несколько раз вклиниться в разговор, наконец ей это удалось.

— Толя, прости меня, но ведь сейчас на самом деле люди стали лучше жить, — сказала она, как оправдываясь. — В магазинах всё есть, и говори, что хочешь…

— В магазинах всё есть, но не каждый может купить, что хочет. Для этого нужны деньги. Для того чтобы были деньги, нужна работа. А её-то и не найти просто так. Надо искать в других городах и странах. И не факт, что тебе заплатят сполна, чаще обдирают, как липку, и вышвыривают с помощью нашего доблестного ОМОНа без копейки!

— Да и в Союзе крепко недоплачивали, — бросил Пётр. — Десять копеек с заработанного рубля платили.

— Кто бы отрицал это! Кроме того, что эти девяносто копеек шли на оборону, на развитие, на бесплатные квартиры, садики и школы, на них ещё и взращивались лидеры и партии всемирного коммунизма. Правда, часто это в кукиш обращалось, но попыток обратить всех в коммунисты партия не бросала!

— Надо нам было это, — Пётр в задумчивости постучал костяшками пальцев по столу. — Не только чужие, но и свои тут же переметнулись к бывшим врагам.

— Значит, у врагов привлекательней, — отозвался, молчавший до того Сергей.

— Вот именно. Привлекательней. Там и машины — блеск, там и одежда — шик, там квартиры и утварь — супер-класс! Это всё бьёт по глазам, по башке только так! «И я так жить хочу!» — кричит купившийся обыватель. Хочешь? На! Только прежде заплати. А платить нечем! — Анатолий развёл руки, показывая бедственное положение обманутого обывателя.

— И что ему теперь делать, обывателю нашему? — спросила Томка.

— Прежде всего, думать! Научимся думать, начнём строить своё государство по уму, в котором и трусиков кружевных хватит всем, и государство будет надёжно защищено, и пример другим странам покажем!

— Толя, — Томка высунулась из-за плеча соседа, чтобы видеть новоиспечённого пропагандиста, — но это же утопия! Помню из школы, было уже стремление так жить, да не получилось!

— Ты права, было. Оуэн и его теория государственного уклада. Да, не получилось. Не получилось потому, что был тогда феодально-крепостнический строй, а не капиталистический, тем более не социалистический. Перепрыгивать, как потом выяснилось, через строй, не пройдя его от А до Я, непозволительно, затянет в болото. Теперь же мы стоим у ворот коммунизма, или его крепостной стены, так верней будет сказано, и до справедливого государственного строя рукой подать.

— Не совсем тебя понял, — нахмурился Сергей. — То ты критиковал коммунистов, что они хотели создать этот уклад во всём мире, а теперь говоришь обратное! Когда и где ты прав?

— Всегда и везде! — в запальчивости вскочил с лавки Анатолий. — Разница в том, что коммунисты насаждали этот строй, а я хочу, чтобы они на нашем примере, достойном подражания, строили сами у себя коммунизм, или утопизм, или ещё какой, но только такое государство, где все равны, все довольны, всем хочется жить в нём.

— Толя! Ты третий! — выкрикнула Томка.

— В смысле? — не понял Анатолий.

— Первый — твой Оуэн, второй — Ленин, а потом ты!

— Придётся принизить его роль ещё на одну ступень, — горестно покрутил головой Пётр. — Хрущёва незаслуженно выкинули из этого важного списка. Он утверждал с высокой трибуны, что его поколение будет жить при коммунизме. Не получилось! Может, у тебя получится?

— Я тут сбоку припёку! — на полном серьёзе отозвался Анатолий. — Тут история живёт и действует, а ей всё равно, кто и что говорит, она вершит своё. Подсунула первобытно-общинный строй, потом рабовладельческий, его сменила феодальным. Феодальный капиталистическим… Теперь очередь за коммунистическим, утопическим…

— Юмористическим, — брякнула Юля, и не рада была этой поспешности — все глядели на неё, кто осуждающе, кто с непониманием. — Сейчас юмористов развелось столько, что, если собрать их всех в одну кучу, полземли займут.

— Проституток ещё больше, ну и что? — уставился на неё Анатолий.

— Ничего! Я просто так, — не знала, куда себя деть Юля.

Дед Матвей только крутил головой, глядя на говорящих. Он мало что понимал в этих умных разговорах и сокрушался, что за каких-то полсотни лет мир так поменялся. В его молодые годы спорили и говорили о погоде, засухе, урожае, о том, кто кого любит и собирается жениться, у кого родился ребёнок, где померла старуха или старик приказал долго жить… Теперь такие умные все, а жить стали как-то не так — и не богато, и не весело. Старики сами по себе, молодые сами по себе. «У меня и в голове не было бросить отца или мать, деда даже, а теперя… Нет, ум у них не тот! — заключил дед Матвей. — Так не живут люди!»

— Где наши дети? — спохватилась Нина. — Я же им морсик приготовила, а они смылись. Вот бесенята! Кому чай, кому кофе, кому морсик из смородины?

После чая всем захотелось прогуляться на свежем воздухе. Маленькой толпой, дед Матвей и тот не отказался, двинулись вдоль деревни. В первом переулке свернули и по еле заметной дороге пошли в сторону маленькой речушки, которую на карте обозвали совсем недавно Сучанкой. Почему и кто так обозвал непонятно её, никто не знал.

— Вот наша Сучанка, — гордо заявил Сергей. — В детстве казалась мне великой рекой, а потом, когда увидел после долгого скитания по земле, то удивился и огорчился.

— Када я был мальчонкой, — кивнув на речку, сказал дед Матвей, — она вон аж туда разливалася. Больша была така. Теперь шибко обмелела. Леса не стало — и речка обмелела. Лес сразу за огородами ране стоял, больши лиственницы были. На дрова да на каки-то постройки всё вырубили. Мы с дедом тута рябчиков стреляли, а чуть подальше, вон на той горе, — показал рукой на лысый холм, — на глухаря бегали. Всё вырубили.

— Если её перегородить плотиной, то неплохой пруд получится, — возбудились хозяйственные струнки у Сергея. — Запустим карпа, карася, белого амура…

— Пляж бы детишкам тут засыпать песочком, — дополнила Сергея Нина.

— Всё сделаем! Только бы денег нам заработать чуть-чуть!

— Чуть-чуть до хорошего осталось! — засмеялась Нина.

— Много осталось, но главное есть — желание!

— Дед мой Фёдор сказывал, када сюды приехали оне, тута тайга стеной стояла, козы табунами ходили, медведи у деревни шастали долго. Теперя…

— Смотрите, смотрите! — закричала Юля, показывая на речку, где она изгибалась, натолкнувшись на холм. И все увидели, как козочка с козлёнком пили из речки.

— Ну, вот! — радостно воскликнул Сергей. — Живёт природа! Будет жить! Куда ж без неё, а ей без нас!

Томка с Юлей ночевали у Нины. Они долго не могли уснуть, всё болтали и болтали. Луна перестала глядеть в их окно, ушла за глухую стену, а они всё никак не могли наговориться.

— Как тебе этот «сероглазый Король»? — вдруг спросила Томка.

— Больно уж умный! Только его и слушали все, — вяло отозвалась Юля и прислушалась в ожидании, что же на это скажет Томка.

— Да, глупым его не назовёшь, — согласилась Томка. — Но это не должно быть ему укором.

— Если он такой умный…

— …то почему тут? — продолжила Томка фразу, начатую Юлей.

— Да. Так.

— Я его об этом не пытала, но мне кажется, ответ простой: он не только умный, но и порядочный. Не хочет грызться за брошенную в пыль кость.

— На что он живёт, если не борется за эту кость?

— Поддерживает идею Сергея, живут, практически, тем, что Бог послал.

— А семью на что думает содержать? Он же думает о семье?

— Наверное, не думает.

— Так бобылём и будет куковать?

— Он уже был женат. Не очень удачно, даже хотел покончить с собой, вот теперь и осторожничает. Напуганная ворона и куста боится.

Юля привстала, услышав это.

— Наверное, красивая и алчная была?

— Отнюдь. Маленькая, толстая и алчная.

— Наверное, старше и опытней?

— Старше. Но главная причина в другом — он был калекой и считал за счастье, что ему не отказала хоть такая. А потом пошло-поехало.

— Каким же он был калекой? Он же…

И Томка подробно, всё, что знала о жизни Анатолия, рассказала Юле.

— Как жалко его, — тихо призналась Юля. — Столько страданий пережил.

— Страдания ведь просто так не даются человеку, — сказала на это Томка и предложила прекратить разговоры. — Скоро будет светать.

— В юной душе Юли поселилась тревога за совсем недавно ещё неизвестного ей человека.

«Такой хороший, симпатичный, и такое ему в жизни, — упрекала она кого-то, кто руководит судьбами и жизнями. — Кому тогда быть счастливым, если такие страдают?» И прощались они не так, как со всеми прощаются. Юле хотелось прижаться к его груди, а Анатолию — не выпускать её горячей руки.

24

Нина радовалась за Анатолия, желала ему без огорчений пронести вспыхнувшее большое чувство. Она радовалась ещё и потому, что ей уже не надо скрывать своих чувств к Сергею. Нина всем существом своим ощущала плохо скрываемую любовь к ней этого человека, ждала объяснений. Боялась объяснений. Зная свою неполноценность, Анатолий не делал этого, а после операции ждал случая. И вот случай наступил, только решится ли он в этот раз сказать то, что велит ему сердце? Как ему помочь преодолеть нерешительность? Он, похоже, не понимает, что он не только не уродлив, а прекрасен! Как убедить его в том, что он достоин прекрасной партии? Соответствует ли ему эта куколка Юля? Хороша собой, похоже, не притязательна. Но тут же человек с идеей, а это как человек с рюкзаком, наполненным камнями — тяжело, но надо нести. «Ничего, народят детишек и успокоятся», — решила Нина за Анатолия его судьбу, и тоже успокоилась.

Вот уже осела пыль от колёс, машина скрылась за мыском молодого осинничка, а провожающие всё стояли и смотрели туда, где последний раз мелькнул серый бок машины.

— Хорошая девка! — сказал Пётр так, чтобы слышал только Анатолий.

— Очень! — подтвердил тот.

— Почему они развелись, ты не знаешь?

— Кто? — выпучил глаза Анатолий.

— Конь в пальто! Тамара, вот кто.

— А, чтоб тебя! — выругался Анатолий, сердито глянув на Петра. — Разве ж можно так! Алкаш муж и тряпка — вот почему!

— Сильно пил? Я тоже не прочь пропустить рюмку-другую.

— Не знаю, я с ним не пил.

— Тогда откуда знаешь?

— От верблюда! Она мне рассказывала.

— Ты… тоже с ней?

— Тоже. Тоже. Она меня человеком сделала.

— Ничего не понял. Почему тогда вы не вместе?

— Она ищет такого дурака, как ты. Умные ей ни к чему, сама умная. На пятьдесят квадратных метров два умных — это уже перебор! Всё понял?

— Борщ она умеет варить? Яйца на сковороде мне плешь переели.

— Умеет. Может, если что, и на голову его вылить!

— На тебя выливала?

— Я-то здесь с какого боку? Я что, муж? Я деловой человек, а с деловыми людьми надо обращаться аккуратно, как с хрустальными вазами. Поставить их в сторонку и любоваться, изредка пыль протирать с лысины. Вот так. Теперь всё понял, палаточный человек каменного века, человек молотка и зубила?

— Если я… Хотя чего тут… Ладно… Потом видно будет, — пролепетал Пётр, не обратив внимания на разглагольствования Анатолия. Да тому и не до того было, он рисовал картины своего красивого будущего.

25

Земля потрескалась от сухости на клеточки; трещины между клеточками в палец. Налетела саранча. Серые прожорливые тучи метались по обожжённому солнцем пространству и всё подчистую уничтожали. Горевали Сергей с помощниками: и этот год, как и прошлый, не вытянет их в люди, в холостую отработали, хуже того, долги выросли на порядок — проклятые проценты оплачивать будет нечем.

«Теперь понимаю, почему стрелялись банкроты, — думал он, сидя на жёстком горячем пеньке на краю пожухлого картофельного поля. — Несколько неудач — и человек готов на крайность. Сколько надо выдержки, терпения и воли, чтобы жить человеку без надежд? Но ведь жили, понимая, что никогда жить иначе они не будут! Тут же какое-то поле с не уродившейся картошкой ввергло меня в катастрофическую панику! Нехорошо! Взялся за гуж — тяни, как бы тяжело ни было. Что нужно делать, чтобы выправить положение? Надо было застраховать урожай. Надо, надо… Надо было думать до того, а не после. Пора отвыкать от русского нашего извечного «авось». Авось, пронесёт, авось наладится… Если запахать всё поле и засеять какой-нибудь культурой, которая сгодится на корм нашим ещё несуществующим бычкам? Это идея! Даже если продать кому-то. У кого есть эти бычки и коровы — тоже будет хоть что-то! А если и этот урожай псу под хвост? Двойной проигрыш! Должен же в конце концов когда-то пролиться этот проклятый дождь! Не в декабре же ему идти! В декабре надо ждать другой беды: как спасти бычков от морозов, как напоить их, если промёрзнут все проруби и скважины? Дались мне эти бычки и скважины! Жил без них и не тужил, и жил бы ещё сто лет. Слава Богу, не все так думают, потому и жива ещё Россия! Раскудахтался. Расслюнявился из-за какого-то клочка картофельного поля! Полстраны немцу отдали и победили! Наполеон в Москве прохлаждался, и был наголову разбит! Картофельное поле! Тем и велик человек, что думать может! Вот и думай, коль ты человек! Восстанавливай, как того вдруг тебе захотелось, свою Духовщину! Созидай! Твори! А кто меня этому учил? Никто! Отца, деда учили. Они работали-работали, ждали долго обещанной, счастливой, почти райской, жизни. И ведь дождались! Только не для них была та жизнь. И у нас не лучше. Для Рабиновичей, Сечиных-Есиных и прочих Миллеров, оказывается, строили платформу наши отцы, а мы дали им власть и право на эту райскую жизнь! Вот они-то живут, как и цари не жили! Вот тако, как сказал бы дед Матвей. Наше поколение хорошо учат на личном примере, как безнаказанно и много воровать! Да вот крестьянской натуре, сродни Иисусовой, осточертело противиться! Ум говорит: «Обогащайся!» А натура закатывает истерику: «Побойся Бога!» И ум безразличен к обогащению, и Бога не боюсь — так, наверное, и буду прозябать до поры до времени в качестве «ни то ни сё».

Стреляться не пришлось: спас, очевидно, Господь, дав, таким образом, ещё один шанс возродить Духовщину — он ниспослал не дождь, а лавины воды! Земля из сухой вмиг превратилась в грязную огромную лужу. Вода залила все низкие места и стояла там, насмехаясь над людьми, она как бы говорила: «Вот вы — цари природы, а я — сама природа и, что захочу, то и сделаю, а вы, цари, думайте, кто из нас главнее».

— Может, какой канал прорыть от поля, чтобы воду сбросить? — высказался за ужином Сергей.

Все молчали, потому что никто не знал, хорошо это или плохо.

— Не пригнать бы нам ещё воды по вырытому каналу, — выразил опасения Пётр после долгого общего молчания.

— Геодезиста пригласить, — предложил Сергей.

— Тогда уж лучше мелиораторов, чтобы они по науке всё сделали, — сказал своё и Анатолий.

— Идея хороша, да нету ни гроша! — высказался поэтическим слогом по этому поводу Сергей. — Больше того скажу: неплохо бы заодно и поливочное оборудование установить. Засуха — дождь из труб; ливень затопил у всех поля, у нас сухое поле — сработала ирригационная система.

— «По щучьему велению, по моему хотению…» — кивая головой в такт словам, изрёк Анатолий. — Сказка остаётся сказкой, а нам надо по старинке: заступ в руки и — вперёд! С засухой сложней, тут с ведёрком не набегаешься, но если подумать, то и тут что-то можно сообразить. От речки пожарной помпой, например, качать воду на поля. Или из цистерны на колёсах насосом через форсунки поливать… Думать надо.

— Объявляю конкурс на лучшее предложение по увеличению урожая в нестандартную погоду. Вот так! — Сергей вполне серьёзно посмотрел на своих коллег-дилетантов в хозяйственных делах.

— Премия? — также серьёзно спросил Анатолий.

— Резиновые сапоги! Утеплённые. Финские!

— Мне нужна соломенная шляпа! Канапе.

— Сплетём! Делов-то!

26

Любовь к Юле, это неожиданное для самого Анатолия чувство, не угасало, а росло. Ждал её каждую среду — в этот день она приезжала с Томкой на свои художества, как выражалась Нина. В этот день он старался быть в деревне, надевал самые лучшие одежды, чистил до блеска туфли, брился и обильно поливал себя дорогим одеколоном. К одиннадцати часам выходил за ворота и ждал серый вездеход с кривым бампером и вмятиной на крыле. Вот и сейчас он за воротами и, щурясь, всматривается в краешек мелколесья — оттуда должен выскочить тупорылый носитель его счастья. Они ждут встречи, встречаются, говорят, счастливо улыбаясь друг другу, обыкновенные слова, но для них они совсем не обыкновенные. Они носители чувств. Высоких чувств!

Вот и лёгок на помине! Томка сигналит со всей мочи, мигает светом фар, Анатолий с улыбкой во всю ширь в ответ им машет руками. У ворот они встречаются, обнимаются… Бог ты мой, как прекрасен этот миг! Запах молодой кожи и волос, жар от рук и плеч!

— Вот вам бруски и гвозди, — передаёт Томка тяжёлый пакет Анатолию. — Да оторвись ты от неё! — нарочито громко и сердито говорит она Анатолию, держащему руки Юли в своих руках. — Ромео и Джульетта из Магочанского уезда! Имейте в виду, до сезона свадеб не так и много осталось — три месяца. Заявления принимают тоже за три месяца — намёк поняли? Жених, деньги заработал на свадебный ритуал? Гостей привалит куча, напоить да накормить их только станет в копеечку! Или на родителей, как все, надеетесь?

— Накормим, напоим и спать уложим, — ответил Анатолий, не выпуская податливых рук Юли.

Свадьбу сыграли скромно. Нина с Сергеем предлагали праздновать в Духовщине. Места много, говорили они, приготовить есть что и есть где, погода стоит прекрасная. Действительно, погода стояла прекрасная! Небо чистое-чистое, солнце и тишина… Тишина во всём: в воздухе, прозрачном и бодром, в голубом безоблачном небе, на приготовившейся ко сну и отдыху земле. Изредка эту вселенскую тишину нарушал печальный крик пролетавших журавлей. Каждый, заслышав его, поднимал голову и разыскивал в безмерном пространстве ниточки плывущих к югу птиц, найдя, или улыбался какой-то странной, совсем неземной, улыбкой, или омрачался, как бывает, когда преждевременно прощаются с чем-то очень любимым и важным.

— «Им простор земли далёко виден», — вспомнились Анатолию слова из старой, тоскливой по-русски, песни. — «Ленты рек, озёр разливы… «До свиданья, птицы, путь счастливый!»«

— «Курлык, курлык… Курлык, курлык», — отвечают птицы. Означает это: «Не грустите, люди. Мы вернёмся к вам, обязательно вернёмся!»

«Дальние страны! Какие они? Все ли красивы так, как на экране? Наверное, каждому его страна — самая красивая. Негру — Африка с выжженной коричневосерой землёй, с непроходимыми джунглями; арабу — песок пустынь с медленно бредущими верблюдами; жителям Тибета — горы; для эскимоса — снега и низкая поросль… Наверное, в этом есть большой смысл бытия? Выпадают из этой обоймы цыгане и евреи. Не потому ли их недооценивают другие, что нет у них этой природной тяги к родине? Человек без родины — это плохо! Это всё равно, что арбузная корка в океане! У человека без родины нет стремления сделать что-то хорошее для неё, улучшить, украсить… У него безразличие к той земле, на которой он живёт. Ну, не совсем безразличие, положим. Есть желание обогатиться, жить безбедно. И всё? Немного! Хорошо ли человеку с родиной? Когда как. А вот забот всегда хватает. То сделать её богатой, то защищать её, то… Что ещё? Всё? Немного! Ещё вечные переживания за судьбу её, за судьбу нового поколения. Короче, одна головная боль. Как у нас с Духовщиной».

Юля категорически против свадьбы в Духовщине! Настаивает сыграть её в ресторане Магочана. Родители договорятся с дирекцией, и не надо будет возиться самим с горшками да тарелками. Отнесут, принесут, только плати денежки.

Денежек у Анатолия, как у хуторянина-латыша — ни гроша!

Из общей копилки выделили ему на костюм, туфли, обручальные кольца, на застолье. Сергей с Ниной вида не подали, как подкосила эта свадьба «общество идейных и нищих», как обозвал Сергей то, что они создали из безденежных, но богатых идеями людей.

Свадьба была весёлая! Пили, пели, веселились, посчитали — прослезились! Сергей, как знал, прихватил с собой пачку денег. Тамада был бесподобен! Не давал продохнуть. Шум, гам, смех! Дети тоже были здесь. Они занимали отдельный стол, и было их ни много ни мало, а дюжина. Для них всё было так интересно! Особенно, когда веселье было в самом разгаре. Дядя Сергей, всегда такой серьёзный и неулыбчивый, тут же по-ребячески был самым смешным. Лысый старец с космами, в круглых очках, с толстой книгой зачитал Указ Его Величества короля Абсерландии о награждении молодых орденами, выточенными из сибирской лиственницы и двумя детскими горшками, «коли двое прибудет, чтобы не ждать в очереди при одном горшке». Потом этот лысый старец вдруг превратился в дядю Петра. Пчеловод дядя Алексей подал Анатолию и Юле на тарелочке два сердечка из сот, он низко им поклонился и сказал: «Трудитесь, как пчёлки, и сладкой будет ваша жизнь! Совет да любовь вам!» По пятам за Тамарой ходил Пётр и тихо, только ей одной говорил:

— Может, и нам заодно, а?

— Может, может, — смеясь, отвечала Томка. — Только попозже.

— Когда?

— Когда рак на горе свистнет.

Юля осталась в Магочане, Анатолий уехал в Духовщину.

— Я сразу же приеду, — говорила Юля, виновато глядя в серые глаза мужа. — Как только рассчитаюсь с училищем. Ты же не будешь сильно скучать без меня?

— Буду! Если тебя долго не будет, застрелюсь! — отвечал Анатолий, изобразив на лице отчаянную тоску и решимость.

— Только не это! Тогда и мне не жить!

— Ради тебя не сделаю этого, — обещал он, кисло улыбаясь.

Не тоска, а что-то другое, более сильное, бередило душу Анатолия. Ревность! Ревность к прошлому. То ему казалось, что Юля в объятиях другого, то кто-то домогался её, а она не смогла отбиться. Ночи казались ему необыкновенно долгими и тяжкими. Луна, светлая, «как серебром облитая», насмехалась над ним, долго и бессовестно глядя на него. Утром, не выспавшийся, с опухшими веками, он молча съедал свой завтрак и уходил во двор, чтобы поскорее заняться хоть каким делом, чтобы оно отвлекало от мыслей о возможной неудаче на поприще семьи. Лучше всех понимал его Буланка. Глянув раз-другой на своего хозяина, он опускал долу фиолетовые глаза и тяжело вздыхал.

Вот и сегодня Анатолий собрался в лес за дровами и, когда выезжал со двора, его уже поджидал Игорёк. Одетый по-осеннему времени, близко к зимнему, он пытался неуклюже забраться на тарантас, Анатолий подал ему руку, уступил место рядом, и они ехали, задумавшись, каждый о своём.

— Дядя Толя, — не выдержав долгого молчания, заговорил Игорёк, — что лучше, зима или лето?

Анатолий, поджав нижнюю губу, задумался.

— Да всё хорошо, если всё хорошо, — ответил он.

— Мне больше лето нравится. Купаться можно и не холодно.

— Зимой на лыжах и санках можно с горок кататься, а на речке после наледи — на салазках.

— У меня нет салазок, — горестно вздохнул Игорёк. — Лыж тоже нет, а санки плохие.

— Исправим положение, — пообещал Анатолий и поторопил Буланку, который, прислушиваясь к разговору мужиков, совсем заленился.

Нагрузили полный воз колотых заранее дров из своей поленницы, Анатолий посадил на вершину Игорька, дал ему вожжи, сам шагал сначала рядом, а когда выехали на дорогу, то пошёл сзади воза. Дорогу подморозило, и она схватилась в низинах острыми длинными полосами, выдавленными колёсами. Стучали копыта, Буланка, подчиняясь воле возницы, тихо мечтал о прохладной водичке, душистом сене, и его нисколько не подмывало на протест. Да и какой может быть протест, если хозяин никогда не лупит без дела по крупу вожжой, не говоря уже о плети, кормит и поит вовремя. Уголок в хлеву всегда прибран и сух — что ещё надо беспородной скотине? У других хуже. Живут на ветру, в загородке, есть нечего — что подберёшь с пола, то твоё. Летом приволье, но зимой бедствие! Сбившись в кучу, прижавшись отощавшими боками друг к другу, ухитряются как-то жить лошади в больших коллективах, и мечта у них одна — поскорей отмучиться. Буланка за давностью лет забыл многое из своей прошлой жизни, но многое и помнит…

Так и подъехали ко двору, не успев расстаться каждый со своими думами. У ворот их уже поджидала Нина. Она быстро распахнула настежь ворота и заявила, чтобы быстренько шли обедать.

— Сегодня чебуреки нажарила, — сказала она. — Ещё горячие. Разгрузите дрова после!

Спорить с хозяйкой было бесполезно. Помыв руки, причесав волосы Анатолий и Игорёк чинно уселись за стол. Нина поставила большую тарелку с горой душистых, зажаристых чебуреков. С аппетитом тоже не было проблем, потому от горки скоро остались на дне тарелки два сморщенных чебурека.

— Молодцы! — похвалила мужиков таровитая хозяйка. — Кто хорошо ест, тот хорошо работает!

— Я думаю иначе, — посмотрев на уже один чебурек в тарелке, возразил Анатолий. — Кто хорошо работает, тот хорошо должен есть!

— Не спорю, — быстро согласилась Нина и принесла крепко заваренный чай.

— Не иначе сегодня у нас День пастуха-киргиза? — усмехнулся Анатолий, разливая чай по чашкам.

— Вспомнился мне Казахстан, вот и напекла вам их чебуреки. И чай у них всегда отменный.

— Что же вас закинуло в эту чудную страну? — спросил Анатолий, удивлённый сообщением Нины.

— Мой папа военный. Там служил. В Алма-Ате жили на улице Утепова. Прекрасный город, прекрасная страна, потом всё изменилось. Мы переехали в Иркутск, оттуда мама родом. Там я окончила университет, неудачно вышла замуж… Короче, получилась кошмарная история.

Анатолий долго молчал, глядя тупо на чашку, а потом тяжело, болезненно вздохнул и сказал:

— «Нам не дано судьбу предугадать!»

— В этом самая большая ошибка природы! — произнесла Нина, встала и пошла на кухню. Послышался сильный звон посуды.

«А ведь она так и не встретилась со своим счастьем, — подумал Анатолий. — Присела по пути к счастью под тенистой яблонькой, а путь ещё не окончен. И я, похоже, присел под этой же яблонькой, только с другой стороны, и мы не видим, не слышим друг друга».

— Вы ещё поедете сегодня в лес? — послышалось из кухни.

— Поедем, — отозвался Анатолий. — Передохнём малость, выкурим трубку и поедем!

— Что вам приготовить на ужин?

— Поросёнка или гуся с яблоками… можно не готовить. Картошку, хлеб, огурцы или капусту, а если грузди, то с большим удовольствием!

— Груздей ноне, как говорит наш дед Матвей, у нас кот наплакал. Только на большие праздники! Огурцы и капуста будут. Может, блинчиков каких напечь?

— Оладушек! — подсказал Игорёк, сползая с лавки. — Однако нам пора, — сказал он, глядя на старшего друга. — Успеть бы до заката солнца.

— Да, — встал со скамьи и Анатолий. — Пора. Время не ждёт! Пока погода хорошая, управимся, потом за всё отдохнём! — хитро подморгнув мальчишке, громко сказал: — Оладушек потом отведаем, когда хорошо поработаем!

Выезжали, суетясь и покрикивая друг на друга. Игорёк, напыжившись, пытался сам отворить ворота, не получалось как у взрослых, он нервничал и упрямо тянул в сторону тяжёлую створку. На помощь пришла Нина, но мужичок с ноготок зло посмотрел на неё и крикнул:

— Уйди! Я сам!

— Да там кочка, через неё только помогу перетянуть, — отозвалась на окрик сына Нина, не умоляя его мужского самолюбия. «И в кого он такой? — тут же задумалась. — Я не такая упрямая, а отец так и подавно. Может, от Анатолия перешло? Он только из упрямства да разума не оказался в среде отверженных». Нина как-то услышала их разговор в сарае, где они латали крышу — крепили новый шифер.

— Дядя Толя, тебе трудно затаскивать одному шифер наверх, давай я тебе помогу, — предлагал младший.

— Было бы здорово, — соглашался старший, и тут же: — Понимаешь, я на крыше ещё как-нибудь справлюсь один, а вот снизу цеплять на верёвку листы у нас некому. А это очень важная работа!

И мальчишка с огромной радостью, что без него никак не могут обойтись, делал свою работу — он набрасывал петлю на лист и закреплял крюк. Отбегал в сторону по команде старшего, переживая уже, что не может быть рядом с ним и не поможет затянуть тяжёлый груз.

Анатолий научил его забивать гвозди молотком, давал задание отпилить ножовкой кусок бруска, научил завязывать «бурятским» узлом верёвку. Бросив старую телогрейку на спину Буланке, подсаживал на него мальчишку, и шли на водопой к речке. Страха в глазах мальчишки не замечал, а не заметить его было невозможно: рот открыт, глаза круглые, ничего невидящие, дыхание замерло. Уцепившись руками за гриву, он почти лежал на шее Буланки, и первые шаги покорного трудяги, казалось, раскачали всю землю. Второй, третий поход были уже не такими страшными, как первый. А скоро он уже один ездил на водопой, и на обратной дороге даже подгонял его прутиком, чтобы тот трусцой семенил к дому.

— Ну, что, кавалерист, — говорил старший, помогая слезть с Буланки младшему, — рысью не надоело ездить, может, галоп будем осваивать? Потом саблю купим или сами скуём, и будем учиться военному делу настоящим образом! Идёт!

— Казаки на сёдлах ездят, а я…

— Казаки ездят на осёдланных лошадях, — поправил старший. — Купим и мы седло. Хорошо бы купить ещё одну лошадку, тогда бы мы с тобой вместе ездили на охоту.

— С ружьём? — заблестели глаза у мальчишки.

— Разумеется.

— У меня нет ружья.

— У меня тоже нет, — признался Анатолий. — Но будет. А пока станем охотиться с рогатками.

Представив охоту с рогатками, Игорёк рассмеялся.

— В медведя из рогатки! — от души хохотал он, показывая тёмную дыру от выпавшего переднего зуба.

27

Юля затягивала с переездом в Духовщину.

— Мама, — призналась она Валентине Ивановне, — как только представлю, что вся жизнь пройдёт в деревне, лесу, грязи, в резиновых сапогах, у меня сердце опускается в пятки.

— Об этом, доченька, надо было думать раньше. До замужества! — говорила мать, видя переживания дочери. — Теперь надо думать, как сделать нормальной жизнь. Муж у тебя хороший! Красивый, молодой, уважительный. Попытайся уговорить его переехать сначала сюда, а потом купили бы мы вам квартиру в Иркутске или Ангарске, чтобы быть рядом с нами. Пойдут дети — и всё образуется. Мы с папой тоже не сразу успокоились. После техникума работали и в Усольи, и в Черемхово, и в Ангарске… Потом папе после института предложили хорошую должность здесь, мы согласились и не жалеем. Большой хороший город, конечно, неплохо, но и недостатки там свои есть. Сейчас время такое, что деревня, посёлок мало чем отличаются от города. Театры, кино, рестораны нужны человеку молодому, а потом, когда пойдут дети, мало кто ходит регулярно в театр. Если так уж захочется побывать в театре, так это не проблема — сел на машину да съездил. Это будет уже как праздник. А тем, кто безвылазно сидит в театре, посещение похоже на каждодневную неинтересную работу. Тут уже нет праздника. В деревне тоже можно быть интеллигентом. Для этого необязательно ходить в туфельках. В резиновых или кирзовых сапогах можно быть культурным человеком. Книги, самообразование, записи музыки, если сам не играешь, вполне скрасят быт в деревне. Одеваться можно и нужно хорошо. Можно не снимать ватника и галош, но можно и просто и красиво одеваться. Всё зависит от самого человека. Давно ещё я видела в деревне старика, и он мне запомнился на всю жизнь, и уроком остался навсегда. Седая борода, хорошо причёсанные волосы, белая рубашка с галстуком, костюм-тройка… Главное, в лице, осанке такое благородство, такое достоинство! И кто ты, думаешь, он?

— Ну, доктор? Может, учитель? Бухгалтер или агроном?

— Вот видишь, сколько ты назвала людей, которые подпадают в разряд интеллигенции! Это уже хорошо! Старик этот — обыкновенный пчеловод. Неправильно я сказала. На самом деле он необыкновенный пчеловод. Переписывался с пчеловодами Европы и Америки, им написано несколько брошюр по пчеловодству. Таким же может быть животновод, агроном, инженер, шофёр и тракторист, плотник и садовод. Для этого надо чувствовать ответственность перед людьми и перед собой. Больше даже перед собой. Знать, что ты на свет появился с великой благородной целью — сделать что-то хорошее для страны, для народа!

— Мамочка, милая, да ты же в прошлом веке застряла! Сейчас так никто не живёт! Сейчас живут для себя!

— Всё это я вижу, доченька! Только жить мне в прошлом веке было лучше, чем в этом сейчас. Убеждать тебя ни в чём не буду. Вашему поколению, скажу прямо, не повезло. Вы живёте, не имея благородной цели! Да, да, вы живёте без благородной цели! Вы разменяли благородство на мелочи, мало значащие в жизни человека, но превозносите их как большое достижение. Машина, шуба, холодильник, шикарное жилище стали для вас главными в жизни. Вы не думаете написать книгу, вывести сорт яблонь, не напишете оперу, не станете великими художниками и музыкантами, потому что вам застлало глаза туманом обогащения! Бедные творцы прошлых веков богаче самого богатого олигарха вашего века! Они зарыты в безымянные могилы, а их помнят и знают сотни лет. Современные «знаменитости» оставят после себя богатые памятники на могилах, но их никто и знать не будет через год после их смерти. Всё объясняется просто: главное у всех не одно и то же. Одни думали о вечности, о великом деле, о служении народу и государству, другие думают о себе, о своём благополучии. Меня беспокоит твоя судьба, очень уж ты какая-то безразличная ко всему, к своему делу. Я радовалась, что у нас есть человек искусства, но, похоже, напрасно. Дальше красивых открыточных видов ты не идёшь.

— Но их с удовольствием раскупают! — с вызовом заявила дочь.

— Это меня и беспокоит больше всего: моя дочь участвует в деле духовного обнищания народа! Она отводит в сторону мысли человека от главного, от настоящего искусства, заменяя его цветными картинками. Современные дрянные писатели, поэты, музыканты выбрасывают в массы кучу всякой пошлости, убеждают народ, что это шедевр, и народ, в силу своей слабой культурной подготовки и неограниченной доверчивости, начинает верить в это.

— Я рисую то, что мне нравится, — с обидой произнесла дочь. — Кому не нравится, пускай не покупает и не смотрит, это его дело.

— Насколько ваш век обмельчал можно доказать на примере художников. Полтора века назад были передвижники Репин, Саврасов, Перов, Левитан, Брюллов, Нестеров, и ещё многих я не назвала, и какие картины они писали! Шедевры! Международные премии в борьбе с маститыми художниками Италии, Франции, Голландии! Что имеем сейчас в вашем веке? Ничего! Ничего достойного внимания более-менее взыскательного человека. Какой-нибудь Птичкин-Синичкин намалюет даму кукольного образца в бикини — и это называют шедевром. О «Чёрном квадрате» я уж и не говорю!

— Вот тут-то, мамочка, мы ни при чём! — с радостью выпалила дочь. — Это уж из вашего поколения!

— Да, ты права, был в наше время такой! — согласилась нехотя мать. — Но он один был! А у вас все такие, выходцы из чёрной дыры. Бог с ними, с художниками и мазилами, меня беспокоит твоё безразличие ко всему. Творец с мёртвой душой ничего хорошего не создаст. Только болящая, мятущаяся душа способна осветлить образ, вдохнуть в него жизнь. Красивая берёза у хлебного поля — красиво, покосившийся крест с могилкой, часовенка рядом — гениально. Как и «Арлекино» Пугачёвой красиво, а «Утро туманное», «Ива вековая», даже наш бродяга, который к Байкалу подходит — гениальны, потому что заставляют задуматься о смысле жизни, о её бренности. Ладно, — махнула Валентина Ивановна рукой, дав понять таким жестом, что тему с искусством они закрывают, хотя бы на сегодня. — Что надумала с мужем? С Анатолием? Он тебе уже не нравится?

— Почему, не нравится? — мгновенное погружение в память: может, на самом деле не нравится? — Нравится.

— Тогда, почему не спешишь к нему?

— Успею. Зима впереди. Не знаю, чем там буду заниматься.

— Вот там и будешь писать зимние пейзажи. Сугробы снега, печальные берёзы, мохнатые ели. Шишкин писал летний сосновый бор, ты напиши зимний. Детишек, что приморозили пальчики.

— Там не до того будет, успевать бы борщи мужу варить да подштанники латать и стирать.

— Это тоже надо делать, но и другое не забывать.

— Подскажи, что у меня сейчас должно быть главным? Муж с подштанниками или искусство?

— Одно другому не должно мешать.

— А если будет мешать?

— Вот тогда и сделаешь выбор. Сейчас нет нужды об этом говорить. Вживайся в новый образ. Думаю, Анатолий всегда поймёт тебя, поддержит, защитит, если ты будешь достойна того.

— Он будет оценивать мои достоинства?

— Не придирайся к словам. Вы должны быть единым целым — это основа вашего успеха и счастья! Если ты увидишь в нём какое-то слабое место, помоги преодолеть его, если он вдруг захочет стать, как и ты, художником, помоги. По-моему, из него можно сделать кого угодно — он разумный человек; поговорив с ним несколько минут, я убедилась, что он не только умён, но и великодушен. Чтобы не потерять такого мужа, тебе надо постоянно совершенствовать себя. Кто знает, может, это новый Фрейд или кто ещё, и ему будет неловко перед коллегами за свою жену, которая не знает, что такое какая-нибудь остаточная стоимость.

— Не знаю, будет ли когда такое, что ему придётся краснеть из-за моего незнания остаточной стоимости, а мне уже сейчас неловко говорить коллегам и друзьям, что вышла замуж за колхозника.

— Во-первых, он не колхозник, а крестьянин, точнее, фермер, по старинке — помещик. А помещики гордились своим происхождением и положением. Есенин из крестьян, и он Есенин, а не кто-то из твоих звёзд три в одном. Одного в одном много, а тут аж три! Ужас, какая нагрузка на нормального человека! Поэтому и не видим хороших стихов, не слышим хорошей музыки. Но звезда! Совсем недавно Россия была в основном деревенская, и деревня дала миру очень много прекрасных учёных, людей искусства, генералов и адмиралов. Гордиться надо бы своим деревенским происхождением, а мы шарахаемся от него как от огня. Ты не забыла, что твой папа из деревни, в которой свет появился в семидесятые годы? Хорошо, что знаешь! И чем же он плох? Высшее образование, второй человек в районе, его знают в области…

— Но не первый! И не в области, не в Москве, а каком-то захолустном Магочане! Чем тут гордиться, не понимаю?

— Ты злой человек, — тихо вымолвила Валентина Ивановна, разглядывая дочь как что-то ей малоизвестное и непонятное. Огорчение мгновенно отразилось на её лице. Оно осунулось и омертвело. — Не ожидала, — Валентина Ивановна повернулась и побрела, еле переступая онемевшими ногами.

Юле хотелось кинуться вслед уходящей маме, говорить, что она не это хотела сказать, что она хорошо думает о родителях! Она знает, что папа достоин другой почести, но его отодвинули другие, совесть которых или спит, или совсем её нет. Но она осталась на месте, и была немым укором своим родителям, не способным пробиваться к вершинам власти. Неудачникам, по её мнению.

Через неделю она была в Духовщине, куда отвезла её Томка на своём дребезжащем драндулете.

Встретили её любезно. Нина провела, перехватив у неё чемодан с вещами, оставив в руках её мольберт и ящичек с красками, в дальнюю комнату с окнами на две стороны. Чистую и светлую. Раньше её занимал хозяин, но по просьбе Нины уступил молодым. Анатолия не было, они с Игорьком поехали за сеном и должны с минуты на минуту вернуться. Сжав ладони коленями, Юля с безразличием на лице рассматривала жилище. Кровать с двумя подушками, два стула и больше ничего, если не считать маленького зеркала на стене.

«Мольберт тут поместится, — рассуждала она. — Света достаточно, когда солнечный день. Ну, что ж, попробуем жить как бедные художники Франции. Авось, что-то изобразим!» Тихо улыбнулась и посмотрела в окно, что выходило на дорогу. По дороге плыла огромная куча сена, на макушке её сидел мужичок с ноготок, а сбоку вышагивал муж, в бороде которого застряли стебельки пряной травы.

«Вот она, идиллия современной деревенской жизни», — горестно улыбнулась Юля, но встала со стула, глянула на себя в зеркало, пригладила волосы. Она видела, как мужиков встретила Нина, с улыбкой что-то сказала Анатолию, тот на мгновение остолбенел, потом судорожно сорвал с головы шапку, ударил ею по ноге, похлопал по куртке руками, отряхивая сенную труху. Дёрнулся бежать в дом, но спохватился и снял Игорька с высокого холма. Вошёл в дом, сверкая улыбкой. Боязливо и неуверенно подошёл к жене. В шаге остановился.

— Ну, здравствуй! — сказала, улыбаясь, Юля. — Вот и я!

К ужину, который Нина сделала праздничным, собрались все, кроме деда Матвея. Занемог. Юля поставила на стол бутылку коньяка и шампанское. Все сидели, как в семье староверов, тихо, скромно, чинно. Анатолий нервничал. «Зря он старается угождать ей, — отметила Нина, заметив его лишние хлопоты около жены. — Часто вредит быть очень уж заботливым. Соскучился, бедняга! Счастьем облито всё лицо, глаз с неё не спускает!» И радость видеть человека счастливым переплелась с завистью. «У меня такого не было. И уже не будет», — больно кольнуло в сердце.

Сергей, на правах старшего, сказал первым:

— С вхождением, Юля, тебя в нашу, до сей поры дружную, семью! Теперь она должна быть ещё крепче и интересней, потому что две женщины — это уже союз, общество, наконец — сила! Нам, мужикам, придётся многое менять в своей жизни, чтобы не огорчать вас. Есть у нас теперь главное — молодая семья! Корень жизни! За то, чтобы корни были жизнестойкие и крепкие, я и предлагаю выпить!

Говорили все, говорили обо всём.

— Вот и художник есть у нас, — сказал Пётр, рассматривая этикетку на бутылке. — Но нет лекаря.

— Вот и приводи в дом жену-врача, — подсказал Алексей Алексеевич. — Чего сидишь, сложа ручки! Действуй!

— По-моему, нам грозит обзавестись ещё одним художником, — смеясь, сказала Нина.

— Для творчества это хорошо, а для дела не очень, — не согласился Алексей Алексеевич. — Всё же стоит поискать лекаря.

— А ты зачем у нас? — спросил его Пётр. — Тебе и карты в руки!

— Рад бы в рай, да грехи не пускают, — покачал головой Алексей Алексеевич. — Мне бы к должности пчеловода прибавить валенки и балалайку.

— Господи! Вот проблему нашёл! — воскликнул задорно Сергей. — Пианино купим!

— Пианино не надо! — отверг предложение Алексей Алексеевич. — А балалайку непременно!

— Ты на балалайке, докторша на пианино, дети на барабане — чем не оркестр!

— Постой, а почему бы и тебе не подумать о семье? — уставился на Сергея Алексей Алексеевич.

Нина, вспыхнув румянцем, встала из-за стола и заспешила на кухню.

— Я дал обет безбрачия! — ответил Сергей. — До возрождения нашей Духовщины. А там видно будет.

— Ох, и долго же придётся тебе холостяковать! — с трагической ноткой в голосе произнёс Пётр и потянулся за бутылкой.

Юля встала и тоже направилась на кухню. Нина заглядывала в духовку, где что-то шкварчало и вкусно пахло.

— Как вкусно пахнет! — сказала Юля.

— Гусь с гречкой! Хорошо бы с яблоками, да их нет у нас.

— Сказали бы мне, я бы привезла. У нас в «Супермаркете» есть всякие.

— С гречкой тоже хорошо. Из русской кухни.

— Гречку тоже внутрь? Она там сварится? — полюбопытствовала Юля.

— Её заранее надо отварить. Потом лук, яйца. Лук поджариваем на жире этого гуся, варим яйца, перемешиваем с гречкой и зашиваем внутрь. Два с половиной часа — и гусь готов. Наш пусть ещё немного постоит, — сказала она, ткнув гуся спичкой. — Минут десять-пятнадцать.

— Вы мне говорите, когда надо будет что-то сделать, — предложила свои услуги Юля. — Я, правда, ничего не умею. Мама всё готовила. Так, кое-что делала. Омлет, яйца жарила с ветчиной, покупные пельмени варила.

— Покупным пельменям я не доверяю, — отрезала Нина. — Вообще продуктам, в которых фарш, я не доверяю. Накрутят туда всякой всячины, рога и копыта.

— У нас нормальные продают. Я их варю, а потом на сковороде поджариваю. Ничего получается.

— У нас здесь вообще ничего нельзя купить, только в районе, Магочане. Съездим раз в месяц, отоваримся и живём до следующего месяца. Главное — своё. А соль, сахар, масло, спички из магазина.

— Хорошо бы, чтобы лавка приезжала, — сказала Юля. — В деревню к моей бабушке приезжает.

— Там, наверное, многие живут? А здесь всего четыре дома. Не выгодно им приезжать. Сергей Игнатьевич надеется, что здесь скоро будет много жителей, как и раньше. Говорит, тогда будет и магазин, и школа, и больница, и почта. Я ему поддакиваю, а сама думаю: ничего этого не будет. Не поедет народ в глушь! И хозяйство завести тут не дадут конкуренты. Сожгут, потравят, украдут! А он стоит на своём. Иногда и верится. Дай-то Бог, чтобы получилось! — заключила Нина.

— Неси! — распорядилась Нина, вынув гуся из духовки. — Молодая хозяйка с гусем — что может быть приятней!

— Не уронить бы, — засомневалась в своих способностях Юля.

— Полотенцем проложи, чтобы руки не обжечь.

— Ну, Толя, и хозяйка у тебя! — прокричал Пётр. — Не успела приехать, а гуся сварганила! Наберёшь ты с такой женой быстро вес! Предупреждаю, такие жёны не валяются, придётся постараться, чтобы кто не увёл её!

— Вольному воля, — сказал Анатолий. — Насильно мил не будешь!

— Это ты правильно сказал. Насильно не удержишь, а потому и удерживать не стоит.

— Хорошие наставления даём молодой семье, — упрекнул Петра Сергей. — Послушают и разбегутся.

— Куда им бежать с подводной лодки! — засмеялся Пётр. — Пусть это будет им предупреждением на будущее. Пусть заботятся друг о друге, потом о детях.

— Зачем им куда-то убегать? Нам надо подумать, где построить им студию.

— Кому? — не понял Сергей.

— Художникам. Их ученикам.

— Да, предложение дельное! Можно и цех росписи под палех, или чего там ещё…

— Вот, чего в России с избытком, так это мечтателей! — хлопнул себя по коленке Алексей Алексеевич.

— Это же прекрасно! — воскликнул Пётр. — Давайте за это и тяпнем!

— Я не тяпаю, — посмотрел на рюмку Алексей Алексеевич. — А за мечтателей, за красоту их мысли выпью с удовольствием!

28

Молодой муж не знал, как и чем угодить жене, только чтобы она не огорчалась своей новой жизнью. Из-под родительского крыла и сразу в неизведанность — это не так просто. У тебя свой характер, своё понимание вещей, у него тоже всё своё. Хорошо, если это «своё» совпадает или хотя бы мало чем отличается, а если полная противоположность! Да если каждый упрям по-зверски! Трах-бах-тарарах! Ах, вот ты какой! Да если бы я мог предположить, что ты такая! Разобрали фантики и разбежались по своим домам. Если ум приложить, то можно уладить любой конфликт, но для этого должен быть ум! А это такая теперь редкость! Правда, он и раньше был в дефиците, но тогда не существовало пресловутой эмансипации! Был муж, которого должна убояться жена — вот тебе и основа крепкой семьи. Жена не только боялась мужа, она уважала его за непомерный труд, заботу о жене, о семье. Теперь, да простят меня настоящие мужики, мужик не тот пошёл. Он теперь какой-то неприспособленный ни к чему. За что ни возьмётся, ничего толком не сделает. Нет, гвоздь в стенку вобьёт. Повесит на него портрет или тарелку. Сходит в магазин с условием, что купит там и для себя чего-нибудь. Что ещё он может? Да, ведро с мусором чуть не забыли. Вынесет! Всё сделанное им в доме будет считаться почти героическим подвигом. А если он ещё сможет заменить выключатель и розетку, то жена, тёща, родная мама всем будут рассказывать, какие у него золотые руки.

Анатолий мог многое делать, только на кухне он был чужеродным элементом. Он даже посолить толком суп или картошку не мог. Юля и того хуже. Но, нужно отдать ей должное, она старалась! Всё, что делали они с Ниной на кухне, она записывала в толстую тетрадь. И скоро эта тетрадь была исписана от корки до корки. И вот наступил момент проверки её кулинарно-поварских способностей. Нина поехала в район за покупками, а хозяйкой оставила за себя Юлю. Об этом Юля узнала накануне, и всю ночь мучили её бессонница и тревога. Уснув, она тут же спохватывалась в холодном поту и готова была убежать пешком к маме, только чтобы не оставаться за хозяйку дома, в котором столько строгих и прожорливых мужиков.

«Если б были пельмени, — мечтала она, — я бы отварила кастрюлю, потом на сковороду… Огурцов на закуску или капусты квашеной… Хлеб с маслом и чай — вот бы и выкрутилась. Так же в толк не возьму, чем кормить это прожорливое племя!»

Завтрак, слава Богу, приготовила Нина. Потом провела горе-повара на кухню, показала, где что и для чего брать, как удобней приготовить.

— Они у меня всё едят! — радостно сообщила она.

«Лучше бы они морковку грызли и больше ничего», — с сожалением подумала Юля, но улыбнулась в ответ, как бы говоря: «Ах, какая радость!»

Только напрасно она переживала. Мужики на самом деле были неразборчивы в еде. Они считали, что есть надо всё, что предлагает хозяйка. Ей лучше знать! Конечно, не без того, чтобы кто-то не подсолил блюдо, а кто-то добавил масла в картошку. Индивидуальность не отрицает подобных отклонений.

За обеденным столом она украдкой наблюдала за мужем и его верным другом. Они сидели рядком и были похожи не на отца и сына, а на равных коллег.

— Подай, пожалуйста, соль, — попросил старший.

— Мама сказала не есть много соли, — отвечал младший, подавая соль.

— Я немного подсолю. Кстати, без соли тоже нельзя. Усвоение пищи будет страдать. Соляная, брат, кислота нужна организму. Но мама права! Слушайся её.

Поразмыслив, младший спрашивал:

— Почему Буланке мы не даём соли? И Васька не ест соль!

— В продуктах есть уже соль, им её достаточно.

— В человеческих продуктах нет соли?

— Есть. Но её для человека мало.

— Нам надо поспешить. Можем не успеть засветло обернуться. День-то не летний.

— Это точно! Спасибо, хозяюшка, за вкусный обед, — поклонился Анатолий в пояс Юле. — Нам пора.

— Не задерживайтесь в поле надолго, — отвечала Юля, и её губы освещала счастливая улыбка. — Ужин будет вовремя. Котлеты с гречневой кашей.

— Бог даст, успеем, — заявил старший.

— Постараемся! — заверил младший.

Игорька мучил вопрос, надолго ли приехала к ним Юля, да спросить стеснялся. А что она здесь лишняя, он не сомневался. После её приезда его друга как подменили. Он стал молчаливее, чем был, задумывался часто и надолго. Не скажешь, что раньше он много говорил и смеялся, а тут совсем каким-то странным стал. Он теперь может за всю дорогу и слова не вымолвить.

В один из прозрачно-солнечных дней к ним в экипаж напросилась Юля. Анатолий усадил её рядом с собой на то место, куда раньше садился Игорёк, и как-то получилось у него это просто, вроде с желанием друга можно и не считаться. Как только выехали на просёлочную дорогу, они обнялись и что-то тихо стали обсуждать, глаза их при этом светились счастьем, улыбка не сходила с лиц. Игорёк, насупившись, наблюдал за ними, и чем радостней была влюблённая парочка, тем горше было на душе у мальца. «Не нужен я ему, — горевал Игорёк. — Никому не нужен! Маме тоже не нужен! Почему они не вместе, тогда бы я был им нужен!» Слёзы сами по себе потекли из глаз. Заслышав всхлипы, Юля обернулась.

— Что с тобой, Игорёша? — выкрикнула она, увидев слёзы на щеках мальчишки. — Тебе больно? Ударился?

Слёзы хлынули ручьём.

— Иди к нам, — кинулась успокаивать Юля. — Останови! — приказала она мужу. Когда остановился экипаж, Юля резво соскочила с облучка, подбежала к Игорьку, схватила его под мышки, подняла и посадила на его прежнее место рядом с другом. — Хочешь править? — спрашивала, наклонясь к самому лицу мальчишки. Не дождавшись ответа, приказала Анатолию: — Дай ему вожжи! Расселись тут! Смешно им! А о ребёнке не подумали! Прости нас, дураков, Игорёша! — Желая развлечь мальчишку, быстро заговорила: — Хочешь, я тебе фокус покажу? Вот смотри, видишь, четыре пальца? А теперь сколько? Три с половиной. Полпальца я оторвала! Вот опять четыре!

Игорёк, видя, как половинка пальца на руке то отрывается, то приклеивается, слабо улыбнулся и размазал ладошками слёзы по зардевшимся щекам.

— Ой, ты мой хороший! — кинулась обнимать мальчишку Юля. — Я тебе потом ещё много покажу фокусов! Сиди, родной, не огорчайся только! Не надо огорчаться по пустякам! Если что не так, говори нам напрямую, не стесняйся! Мы же все свои!

— Ну, вот! Осталось мне теперь зареветь белугой! — сказал Анатолий, заметив, как Юля украдкой провела ладонью по лицу. Получилось у неё это по-детски трогательно. Про себя же подумал: «Нужен ребёнок! Свой! Это наше спасение».

29

Обратно ехали то молча, то вдруг так громко все смеялись, будь кто-то рядом, то подумал бы Бог знает что! Юля с Игорьком сидели на макушке качающегося на ухабах воза, это качание и вызывало у них то страх, то восторг. Анатолий важно вышагивал сбоку воза, закинув вожжи на облучок. Он улыбался с видом солидного человека, знающего себе цену. Временами казалось, что и Буланка улыбается. Хотя при его-то положении едва ли кому захочется веселиться. Это же не вольное поле, где резвится молодняк, не представляющий своего тяжкого будущего. То было и прошло. Остался до кончины теперь тяжкий каждодневный труд! А ведь совсем недавно как было прекрасно! Была юность, когда и не забыт вкус материнского молока, и хочется ещё чего-то необыкновенного! Хочется пронестись ветром по горячей степи, вскочить на рыжий холм, окинуть пространство восторженным взглядом, заржать от этого восторга и вернуться в табун степенных, познавших жизнь, лошадей. Хотелось крикнуть им: «Да посмотрите же на мир! Что вы уткнулись мордами в пыльную траву, разве в этом счастье!» Теперь и Буланке не пронестись ветром по вольной степи, не обозревать влажным фиолетовым глазом мир с высокого холма. Он теперь служит. Служит человеку за горсть овса, за крышу над головой… Ему ещё повезло.

У дома стоял Томкин вездеход. В доме сидели за столом и пили чай с пирогом Томка и незнакомый мужик лет шестидесяти, на столе в коробке стоял торт.

Отодвинув от себя кружку, Томка, сузив и без того неширокие глаза, уставилась на Юлю. Она не узнавала её. От молчаливой, задумчивой, часто скептически настроенной подруги и следа не осталось. «Влопалась! — резюмировала Томка. — Так ей и надо!»

Восторженная, с пунцовыми щеками Юля от порога кинулась к Томке, обняла её и расцеловала.

— Вижу, вижу! — спокойно отреагировала на этот порыв Томка. — Приехала за тобой, но ты, по-моему, не собираешься убегать от изверга мужа к милой мамочке, которая всегда примет. Я и замену тебе привезла. Голова за голову. Знакомьтесь: Фёдор Лукич, горшечник!

— Гончар, — поправил Фёдор Лукич. — Горшечники это те, кто горшки выносит. А я их делаю.

Разгрузив воз, поставив в стойло Буланку, в дом не без степенства вошли мужики.

— Труху можно выколотить и на дворе, — сделала им замечание Нина. Она подала веник, который стоял у печки, младшему. — Выколотите друг друга.

Крутнувшись на одной ноге, мужики вынырнули из дома.

— Эка ты их вымуштровала! — подивилась Томка. — Совсем недавно они другими были. Кстати, а где ещё два ваших каторжника? В рудниках? На лесоповале?

— Три, а не два! — смеясь, ответила Нина. — Два повезли сдавать мёд в комбинат, а третий решает земельные вопросы.

— Вас что, сгоняют отсюда? — неподдельно заинтересовалась Томка, а узнав, что общество решило прикупить ещё земли, выдохнула. — Я уж подумала, — сказала она, — что опять придумали козни наши горе-руководители! Они горазды на выдумки. Земли пустой полстраны, а купить клочок бед натерпишься. В вашей Тмутаракани, Фёдор Лукич, так же руководят? — повернулась Томка к гончару.

— Я из Тюмени, — подсказал гончар. — Рядом с Тюменью, — уточнил.

— Да, я перепутала. Названия похожи, — призналась, ухмыльнувшись, в ошибке Томка. — Но на этом их разница заканчивается. В остальном — как везде! Ничто не мешает им творить чудеса! Ладно, Бог с ними разберётся! — повернулась в сторону Юли, улыбнулась: — А сапоги резиновые тебе к лицу!

— Очень удобная обувь! — согласилась Юля.

— А с искусством как? В народ скоро понесём?

— Как сказать… Время есть, да негде.

— Понятно. Самолётка есть, пилотка есть, погодки нету… Не забыла: Ван Гог и прочие импрессионисты творили чудеса на чердаках? У тебя тут, по сравнению с ними, гараж! Так что, отпадает твой первый аргумент. Второй тоже, каким бы ты его не назвала. Я привезла тебе краски и кисти, альбом бумаги — сиди и малюй всё, что увидит дельного твой гениальный глаз! Приеду в следующий раз — проверю!

Вошли Анатолий с Игорьком. Мальчишку привлёк своей величиной торт.

— Садись рядом, — распорядилась Томка и показала рядом с собой Игорьку. — Дайте ему самую большую тарелку под торт. — Обняла за худенькие плечи, ласково пригладила его ершистый хохолок. — Ухайдакался? — спросила участливо, как спрашивает крестьянка-мать своего кормильца сына.

Дождались мужиков. Они приехали в глубокие синие сумерки. Томка нервничала, ожидая.

— Дети там одни. Сказала, скоро приеду, а тут… Переживают…

— Сергей, жду тебя не дождусь! — выпалила она, как только тот переступил порог.

— Что случилось? — насторожился он.

— Да ничего не случилось, дети одни дома, — отмахнулась Томка. — Привезла тебе горшеч… этого, как его…

— Гончара, — подсказал привезённый.

— Да, гончара. Он красивые горшки лепит. Я сама видела. Возьми его.

— Нам бы танкиста, Тома, на танке чтоб, с пушкой, — вполне серьёзно отозвался Сергей.

— В следующий раз привезу! А этого сейчас забери.

— Тома, дорогая! — взмолился Сергей. — У нас же здесь не Дом последних надежд!

— Извините, коль так, — поёрзав на лавке, сказал гончар. — Нет так не надо! Пенсия у меня есть. Я думал, как рассказала мне вот она, — показал он на Томку, — вам нужны такие люди.

— Простите, погорячился! — приложил руку к сердцу Сергей. — Дело в том, что у нас ограниченные возможности. Говорят, не боги горшки обжигают, а у нас только Бог может их обжигать. Нет печи! Нет помещения, глины. Ничего нет!

— Глина есть недалеко отсюда. Хорошая. Её не так и много надо. Помещения тоже не надо — летом под какой-нибудь крышей, зимой в клетушке. Печь сам складу, я ещё и печник.

— Хорошо! — согласно кивнул Сергей. — А почему вы не работаете индивидуально? Вам же будет выгодней. Тут же у нас своеобразный колхоз — все работают и ничего не получают. Этакие, понимаете, сознательно-идейные колхозники!

— Я знаю.

— Семья есть? — задал Сергей в лоб следующий вопрос.

— Есть. Но я ушёл оттуда.

— Почему? Сварливая жена? Непослушные детки?

— Я… того… иногда…

— Понятно, — кивнул, обдумывая ситуацию, Сергей. — Среди нас, к счастью, таких нет. И, честно сказать, не хочется, чтобы были.

— Я месяц в рот не беру.

— А потом?

— Потом все горшки вдребезги, — подсказал ответ Пётр.

— Так, да? — посмотрел Сергей в глаза незадачливого гончара-печника.

— Бывает и такое, — согласился гончар. — Это когда уж допекут.

Сергей постучал костяшками по столешнице. Посмотрел на всех, как бы стараясь понять их ответ, потом очень внимательно и долго рассматривал кандидата в свой «колхоз».

— Я вас возьму, — наконец вымолвил он. — Но с условием, что вы подлечитесь. Это просто теперь делается. Мы вам поможем потом окончательно избавиться от этого несчастья. Согласны?

Гончар кивнул.

— Сергей, — обратилась Томка, дотоле молча наблюдавшая за беседой, — ему жить негде.

— Да и у нас негде! — развёл руки Сергей. — Не в бане же ему жить! У деда Матвея живёт уже один наш. Алексей Алексеевич там со своими пчёлами.

— Могу и в бане пожить, — согласился гончар. — Там можно попервости и работать.

— Нам ведь баня нужна как баня. А чем бы вы могли ещё заняться зимой? — спросил Сергей уже как хозяин, кому лишний рот без рук ни к чему.

— Да всё могу. Столяр я ещё, печник, могу по жести что-нибудь…

— К сожалению, все названные профессии пьющие, — горестно покачал головой Пётр. — Гончара вылечишь, печник запьёт… А последний из троицы, глядя на вылечившихся неудачников, в петлю с горя полезет.

— Один геолог заткнёт в этом за пояс всех печников и жестянщиков, — с ехидцей высказалась Томка. Её коробило, что кандидатуру, предложенную ею, так дотошно обсасывают со всех сторон, да ещё и со смешками. На президента проще пройти, чем на печника.

— Геолог пьёт, да дело разумеет! — парировал Пётр, косо глянув на Томку. — Он спьяну горы не рушит.

— Коль все так против, — поёрзав на лавке, яростней прежнего сказал гончар, — то не надо. Хотелось, как лучше.

— Кому? — спросил Пётр.

— Как кому? — не понял гончар.

— Да, кому лучше? От того, что кто-то делает себе хорошо, редко бывает, что это всем на пользу. С вашим «хорошо» не согласились ваши домашние, думаю, и здесь будет та же картина маслом. Я предлагаю принять товарища в коллектив, но с условием: до первого, ладно, учитывая возраст и желание, до второго загула. А там уж прости-прощай! Согласны? — повернулся Сергей к гончару.

— Согласный, — нехотя ответил Фёдор Лукич. — Деваться некуда.

— Вот этого не надо! — возразил Пётр. — Получается, будет возможность плюнуть на нас, вы и плюнете. Так, что ли?

— Не собираюсь ни на кого плевать. Просто надо когда-то завязывать, — пояснил свои слова гончар. — Хватит уж!

— Принимаем? — обвёл всех взглядом Сергей.

— Берём, — сказал Пётр. Остальные согласно закивали.

— Пётр, — обратился Сергей к активному члену по линии кадров, — не возьмёшь ли на постой нашего нового члена общества? В бане ему будет страшно, там привидения могут спровоцировать пьянку.

— Милости просим! — склонил голову Пётр. — Там и работа есть на первое время — печь развалилась.

Когда все разошлись по своим углам и избам, Сергей, затянувшись дымком сигареты, сказал Нине:

— Пока не тот контингент валит к нам. Нужны молодые и семейные, чтобы привязать их намертво к земле, к малой родине. Чтобы дорожили они Духовщиной!

— Может, и были бы такие, да где им жить? — отозвалась Нина, заканчивая протирать полотенцем посуду.

— Построили бы им дома.

— Ждать не каждый хочет, теперь не те люди.

— Так что, думаешь, сначала построить дома? А если никто не придёт, деньги по ветру?

— Придёт! — заверила Нина. — От желающих отбоя не будет!

— Откуда такая уверенность? Деревни гибнут на корню!

— Нужда заставила людей бросить свои места да податься туда, где бы не умереть с голоду. По себе знаю!

30

И начались деревенские зимние будни! И отдыхал люд, и работал в меру. Хорошая пора. Можно позволить себе поспать подольше, можно выбрать денёк для охоты или рыбалки. Можно помастерить что-нибудь или просто почитать какую-то подвернувшуюся под руки книгу или журнал. Ещё проще занятие — тупое разглядывание картинок в телевизоре. Сходил к поленнице, принёс беремя дров, подтопил печку и опять ты сам себе хозяин.

Сегодня у мужиков день охоты. Увязался было за ними и Игорёк, да его Нина не пустила — кашляет, паршивец! В избу не загнать. Вот и результат!

Ружья у Сергея и Петра, загонщики Анатолий и Алексей Алексеевич. В первом же загоне по одному белячку отстрелялись горе-охотники, но безуспешно.

— Самые добрые охотники, — отозвался на это Анатолий. — Зверюшкам с такими охотниками ничто не грозит.

— В конце концов, мы не за мясом вышли в лес! — заявил Пётр.

— Охотники все так думают? — переспросил Анатолий. — Это их кредо?

— Это их неумение, — подсказал Алексей Алексеевич. — А вообще-то они шкуродёры ещё те!

— Так и сидел бы дома, чтобы не быть шкуродёром! — сплюнул в досаде Пётр на холодный снег.

— В следующий раз так и сделаю.

— Зачем ждать следующего раза. От дома отошли недалеко.

— Вы правы.

— Зачем ты так грубо с ним? — спросил Сергей, когда Алексей Алексеевич отошёл на достаточное расстояние, чтобы не услышать разговора.

— А ну его, надоел со своими воспитаниями! Всех поучает. Грамотей сыскался. Смотрит на всех, как на расшалившихся пацанов.

— Он же учитель! — сказал в защиту Алексея Алексеевича Анатолий. — Пропустил бы мимо ушей — только и всего!

— Четыре человека — и не можем ужиться, а как будет, если нас будет тысяча? — усмехнулся Сергей.

Второй загон — пустой. Третий тоже.

— Последний и по домам, — распорядился Сергей.

В последнем мелькнул белячок в кустах перед Петром, он и ружья не успел поднять.

Шли домой, громко разговаривая и смеясь.

— Если наши жёны ещё и огонь не сберегут, нам хана! — сказал Сергей.

— Сберегут! — уверенно заявил Анатолий. — Они знают, что им надеяться не на кого, только на себя!

31

10 апреля у Анатолия и Юли родилась дочь. Родилась в больнице Магочана, куда отвёз её Анатолий загодя. Под присмотром Валентины Ивановны там всё и происходило. Не скажешь, что так уж она оберегала дочь, но и вольностей не особо позволяла. Хочется кислого? Пожалуйста. Но только в меру. Хочется пройтись по заснеженной улице, зайти в кафе и выпить чашечку капучино? Ради Бога! Можно и это, но с папой под ручку.

— Мама, — как-то взмолилась Юля, — от безделья я погибаю! Разреши мне что-нибудь делать!

— Делай! — разрешила Валентина Ивановна. — Что хочешь делать?

— Рисовать хочу! — почти выкрикнула Юля.

— Вот чего нельзя, того нельзя! — взмахнула руками Валентина Ивановна. — Краски, лаки, ацетон — яд для малышки! Я не позволю травить её даже с благородной целью! Патология, аллергия и прочие отклонения нам не нужны. Вот так!

— Акварелью можно, — слабо возразила Юля, понимая, что и это предложение будет отвергнуто.

— Может быть, — согласилась Валентина Ивановна. — Только стоит ли ради каких-то открыток рисковать здоровьем ребёнка? Не стоит!

Встречали роженицу с ребёнком представители от «колхоза», которых привезла для такого случая Томка. Не приехали дед Матвей, гончар Фёдор Лукич и пчеловод Пчелинцев. На крыльце принял свёрток Анатолий. Неумело, как хрустальную дорогую вазу, он держал его. Пытаясь заглянуть внутрь и найти что-то общее с ним в образе дочери, он откинул угольник одеяльца. Увидел круглощёкое лицо с зажмуренными во сне глазами и чмокающее крошечными губами. Улыбнулся от счастья. Тут же на всех лицах встречающих заиграли улыбки. С крыльца спускались так: Анатолий со свёртком, поддерживаемый со всех сторон оттопыренными руками тёщи, тестя, жены, Нины, и с весёлой усмешкой в карих глазах наблюдала за происходящим Томка.

«Вот бы картину такую написать «Прибавление», или как ещё, с юморком таким», — подумалось ей, и эта идея пришлась по душе. Переполненный счастьем папа, перепуганные бабушка с дедушкой, чем-то хорошим заряженные люди толпы.

Отметив это счастливое событие в кафе «Эдельвейс», гости и Анатолий уехали в Духовщину, а Юля с дочкой остались у родителей. Здесь никто не посмел возразить молодой бабушке, Валентине Ивановне.

— Годик-два поживут у нас, а там видно будет! — заявила она бескомпромиссно.

Осторожное заявление Сергея, что летом и в Духовщине прекрасно, а для ребёнка и полезно несравнимо с пыльным Магочаном, было принято Валентиной Ивановной в штыки.

— Что вы говорите! — возмутилась она, покрывшись алыми пятнами. — Банальная температура нам опасна. А там ни больницы, ни врача, даже фельдшера нет! А если корь или скарлатина? Скорая, если ещё доберётся, растрясёт дитё по колдобинам окончательно! Тут у нас не Москва, даже не Иркутск, но хоть что-то нужное могут сделать, а при необходимости отправят вертолётом до Иркутска. Духовщина ваша подождёт годика два-три. Вот тогда и мы побегаем по вашим лугам и лесам, покупаемся в речушке. Сейчас же и думать об этом не будем.

— Что, молодой папа, — хитро глянула Томка в сторону Анатолия, — опять бобылём тебе долгие ночи коротать?

— А что делать, — отозвался Анатолий. — Валентина Ивановна на все сто двадцать права. Зачем рисковать жизнью ребёнка.

— В наше время так не думали, — назидательно продолжила Томка. — Во всяком случае, не говорили так. Жили все вместе. Спали все вместе. Ели, что все едят. Главное, все были при деле с пелёнок. Конечно, много было риску. Можно было утонуть, попасть под копыто коня, заблудиться в глухом лесу, замёрзнуть или съесть какой-то ядовитый корешок вместо морковки. Опять же, положительное в этом — мы закалённые, выпутаемся из любого положения, которое смертельно для вскормленного пирожными. Посмотрите, сколько из известных личностей деревенщины! Большинство! Пробивные мы ужасть какие! А те, что в гольфиках и с бантиками, держатся сторонки. Их мамы и папы, тоже приученные брать с тарелочки с голубой каёмочкой, уже не могут посадить своих чад на тёпленькое место, как и их кто-то когда-то посадил. Сейчас другой век, другие запросы и правила игры. Играть, рискуя, могут только те, кому уже нечего терять, следовательно, нечем и рисковать. Вот тако, как сказал бы наш дед Матвей. Кстати, столетие его на носу, двадцать пятое мая уже у порога! Надо бы удивить этого, ничему не удивляющегося человека. Мужики, думайте! Начальником группы обеспечения предлагаю избрать Алексея Алексеевича, который на постое у юбиляра. Это будет его платой за постой.

— Что может придумать человек без фантазии? — пожал плечами Пётр. — Вымазать деда мёдом да обсыпать перьями и сказать, что в таком виде он прекрасен как домовой.

— Тогда этим займёшься ты! — категорично заявила Томка. — Только с буйной фантазией надо обойтись осторожно, без булыжника за пазухой.

— Я ему самокат сварганю, будет к нам в гости приезжать на своей технике.

32

Оставшись одна, Юля затосковала. Казалось бы, радоваться надо, что каждое твоё желание тут же исполняется, что ребёнок под присмотром мудрых родителей, что он здоровенький, прибавляет в весе не по дням, а по часам. Спит дочурка, насытившись материнским молоком, так много, что иногда хочется взять и разбудить, чтобы увидеть улыбающейся, поговорить с ней на её воркующем говорке.

В один из таких дней залетела Томка, и с порога:

— Юля, подбери быстренько что-нибудь из своих работ! — выпалила в своей манере, отвергающей все противоречия. — Первого августа в Иркутске открывается выставка картин местных художников. Спонсор какой-то из Бодайбо. Богатенький папашка не знает, куда сунуть наворованное золотишко, вот и подкинул от щедрот своих. У него в мошне от этого не убудет, и молва народная прокатится по таёжному краю о его великих деяниях — одна выгода всем. Я свои три работы выставлю, а ты побольше подбери. У тебя хорошие виды на реки Китой и Ангару. Светлые, яркие, многоцветные — Моне отдыхает!

— Вы уж скажете, Тамара Елизаровна! — засмущалась Юля, услышав такие лестные слова в свой адрес. И удивительно было такое услышать от скупой на похвалу старшей коллеги, ранее расточавшей налево и направо такую критику, что хотелось уши залить воском. — Моне! Моне это Моне, а я дальше открыточных видов не пошла, и никогда, наверное, другой не буду. Коль об этом речь зашла, признаюсь вам, Тамара Елизаровна, хочу попробовать себя в портрете. Знаю, что не простое дело, но желаю страстно попробовать.

Томка так долго глядела на Юлю, как если бы внезапно узнала, что перед нею стоит не ей хорошо известная подруга, а матерь божья спустилась с небес.

— Портрет? — наконец тихо вымолвила она. — Дело интересное. Только…

— Я сделала кое-какие наброски… Сейчас вам покажу, — засуетилась Юля. — Скажите мне честно, — с этими словами она достала из-за шифоньера рулон бумаги, перевязанный красной лентой. — Вот! — развернула листы на полу посреди комнаты.

Томка долго и очень внимательно разглядывала рисунки, ворошила листы, подносила к свету, отодвигала и придвигала их к глазам. Юле не терпелось услышать хорошие слова, и она их услышала.

— Поздравляю! — сказала Томка. — Молодец! Вот их и подготовь для выставки.

— Но они же…

— Да, сырые. Но тебе хватит недели исправить недоделки, тем более их тут практически, нет. Закажи хорошие рамы, не скупись на этом. Месяц тебе на всё про всё!

— Тамара Елизаровна, я подготовлю за неделю! — воскликнула Юля, и в глазах её блеснули не то лучики радости от свершившегося долгожданного признания, не то слёзы внезапного счастья.

— Не торопись, чтобы не напортачить, — попросила Томка. — Если будет необходимость в моей помощи, дай знать. Теперь вопрос: когда ты успела столько намалевать? Они тебе позировали?

— Они не знают об этом, — призналась Юля. — Я втихомолку.

— Из-за печки?

— Почти. Посмотрю, запомню, прибегу и набросаю. Не получается: бегу, смотрю, запоминаю…

— Бедняжка! — посочувствовала Томка. — Это ж сколько подошв ты истёрла, бегаючи! — посмотрев с удивлением на подругу, спросила: — А пригвоздить их к табуретке не проще было?

— Наверное, проще, — согласилась Юля, и тут же оговорилась: — Они бы тогда сидели истуканами.

— Да, бывает такое. Ждали бы птички. Тут же они у тебя прекрасны как боги на Олимпе, и краше всех твой суженый-ряженый. Скажу тебе, образ сказочного царевича ему по плечу. Ясный, но твёрдый взгляд, упрямый подбородок, русая курчавая бородка — натуральный русич, царевич или княжич! Молодец, подруга! Благословляю тебя на путь портретиста! Будет у тебя большая удача, но не потеряй в себе при этом человека. Это очень важно знать!

— О чём вы говорите, Тамара Елизаровна! — вспыхнула Юля. — Удача, признание, конечно, не лишни ни художнику, ни писателю, ни музыканту, но не быть человеком можно и дворнику без всякого призвания и признания. От самого человека всё это зависит.

— Так оно так, да большие деньги часто портят хорошего человека. Они, сволочи, постепенно превращают его в тупое бессердечное животное. Вот это страшнее всякого пьяного дворника.

— Откуда у меня такие деньги? Дай Бог, что-то на молочишко заработать! Долги-то, знаете ведь какие у нас, а отдавать нечем! Картошку продали за копейки, мёд немного поправил дела — и всё! Конечно, не помешала бы какая лишняя сотня тысяч, но это же на воде вилами…

— Будет твоя сотня тысяч и не в рублях, а в долларах! Верь мне, подруга! Однако заболталась я тут с тобой, отвлекаю от нужных и важных дел! Забегу через неделю! Готовь речь победителя на конкурсе! Будь здорова! О, — спохватилась Томка, — я ж твою красавицу не посмотрела! Спит?

— Спит. Проходите в её будуар.

— В кого она больше, в тебя или в твоего князя? — вглядываясь в спящую малышку, спросила Томка. — Как назвали-то? Небось, какая-нибудь Лолита или Николь?

— Варвара, — улыбаясь, ответила Юля.

— И тут без сказки не обошлось! Варвара Краса — Длинная Коса! Молодцы!

Вдохновение, эта капризная мадам, захватило Юлю всецело. Дни и ночи только о том и мысли, чтобы успеть к сроку подготовить все работы. Она заказала рамы из самого дорогого багета, конечно же, на деньги родителей. Валентина Ивановна хоть и не очень верила в успех дочери с её «открытками», а узнав, что дочь готовит портреты «колхозников», совсем разуверилась в этой затее.

— Кому сейчас нужны «передовики сельского хозяйства». Они и в советское-то время мало кого интересовали, а теперь и подавно никому не нужны. Сейчас в моде артисты, причём артисты без таланта, те, что разводятся громко и долго, делят нажитое и поделить не могут. Вот тут они у всех на виду и на слуху! А что говорить о каком-то комбайнёре, скосившем больше всех. Или кому интересна доярка с тысячами литров молока. Вот невидаль! Да и врач, инженер-мостостроитель, учёный с мировым именем так ли уж интересны современной публике, жаждущей сенсаций!

«Не испортить бы в погоне за лучшим, что уже есть», — часто одёргивала себя Юля, садясь за мольберт. И не на пустом месте появились эти опасения. Стремясь придать больше мудрости образу деда Матвея, она добавила ему складок на лбу, и сделала его ещё старше, но не мудрее. Больше всего не поддавался кисти Алексей Алексеевич, какое-то среднестатистическое лицо, не более того. Нос, рот, глаза есть. Схожесть доказана, но нет характера. Бездушная особа. Куда уж прозаическая фигура «горшечника», ан на полотне — характер! Может слепить горшок, печь сотворит, крышу с весёлым коньком взгромоздит, а если бы ещё кто его научил архитектуре, то и Нотр Дам свой был бы у него. Бог не обделил его талантом, но и нечистый подсуетился, дал ему в руки рюмку. Всё это видно на портрете как на духу.

Там штришок, там полоска кармина, там белая точка зрачка — и смысл, соответственно, картины меняется. Белое бездонное небо и коршун в вышине, на поваленном дереве сидит Сергей. Лицо его — лицо Христа с печатью дум не о себе, а о народе. Социально значимая картина. Можно признать её нужной, злободневной, подсказывающей проблему с выбором лидера, защитника народа. Но можно трактовать иначе: нет у нас защитника и пророка, какой был две тысячи лет назад. Без «пастуха» остался народ.

Нина — образец красавицы. Только овал лица больше европейский, чем славянский. В горящую избу, если она и войдёт, чтобы спасти кого-то, то коня на скаку едва ли остановит. Слишком нежна для этого. В общем, она украсила бы любое общество, будь в любой одежде!

Как ни дорого было время, Юля с малышкой на руках приехала в Духовщину на столетие деда Матвея. Тяжело добивалась она этого. Валентина Ивановна грудью встала на пути.

— Ты дитё хочешь угробить? На весенние сквозняки в деревню? В табачный дым и грязь? — поток вопросов-обвинений вылился на голову Юли.

— Мамочка! Да что ты такое говоришь! Там же люди, а не звери! Там же и дети живут!

— По сколько лет этим детям? Лет десять уже самому младшему. А тут…

— Они с пелёнок там! Да и не десять лет им!

— Поезжай одна! — стояла на своём Валентина Ивановна.

— Отцу интересно посмотреть на свою дочь.

— Ради какого-то интереса мужика рисковать жизнью ребёнка?

— Почему сразу рисковать? Там нет никого больного! Всем будет приятно посмотреть на нового члена общества, за кем, как говорит Сергей Игнатьевич, будущее нашей Духовщины.

— Понадобилась новая волна безропотных колхозников? — упёрлась взглядом в переносицу строптивой дочери Валентина Ивановна.

— Новому селу нужны художники, музыканты, поэты и писатели, учителя, агрономы!

— А в навозе ковыряться таджики, конечно же, у вас будут? — съязвила Валентина Ивановна. — Вы будете в широкополых шляпах, в белых одеждах с томиками модных писателей в белых ручках качаться в этих, как их…

— В гамаках, — подсказала на свою голову дочь.

— Во, ты, наверное, давно так спланировала свою жизнь! Все работают, а ты в гамаке прохлаждаешься. Приползут с полей еле живые на карачках, а ты им: «Подождите малость. Не смывайте с лица грязь и мазут — рисовать вас буду!» Вопиющая несправедливость!

— Мамочка! — обняла за полные плечи маму Юля, прижалась к её горячей щеке, — так ты же сама желаешь своей внучке такую барскую жизнь! Несправедливую!

Главными на празднике были дед Матвей, естественно, и Варвара Краса. Дед Матвей сидел на самом почётном месте, в торце стола. Одет был в светло-серый костюм постояльца-пчеловода, в свою белую рубаху и с белой бабочкой на тонкой жилистой шее, тоже пчеловода. Эта бабочка совсем не смущала деда — сказали, так надо, значит, надо. Увидев его в таком наряде, никто не мог скрыть веселья. Крестьянин в бабочке! Столетний крестьянин в бабочке?

Варваре Красе представили всех обитателей «Дворянского гнезда», на всех она посмотрела одинаково безразлично. Этого безразличия не избежал и кровный родитель, от чего он даже как-то погрустнел. Но с дедом Матвеем у Варвары завязался долгий и интересный разговор. Она осмысленно разглядывала старика в бабочке, потрогала его большой пористый нос и что-то пролепетала. На это нашёлся Пётр.

— Матвей Захарович, — обратился он к деду Матвею с самой серьёзной миной. — Она спрашивает, какие у тебя планы?

— Так ить… — заёрзал на стуле дед, не поняв, о чём с ним говорят.

— Спрашивает молодое поколение, как дальше нам жить? — по-новому задал вопрос Пётр.

— Так и жить, как ране жили. Хорошо жили. Отца-мать чтили. Деда с бабой тоже. Бывалочи, расшалимся детями-то кода, а дед за вожжи-то токо протянет руку, мы и поутихли. Уважали тода стариков.

— Правильно жили, — подтвердил слова деда Матвея Алексей Алексеевич. — Вот и малышка, которой без году неделя, сказала всему старому поколению в лице Матвея Захаровича, что гордится им.

— Им есть чем гордиться! — сказал Сергей и поднял рюмку. — На плечах этого поколения создано мощнейшее государство. Из лапотной безграмотной России сделали передовое индустриальное государство, первым покорившее Космос. Они умели создавать и защищать созданное! Немца раздраконили в пух и прах! Всю Европу прошёл он с засученными рукавами за один месяц, и рылом в снег положили его такие, как Матвей Захарович. Простые мужики и парни из деревень и городов, от сохи и станка. Своё государство они защищали! Свою Родину! Свой народ — стариков, женщин, детей! В том была их сила! Это придавало им мужества! Слава им всем!

Не всем удалось выжить и вернуться в отчий дом, многие остались лежать в чужих краях, но мы всех их помним и благодарим за беспримерный подвиг! Сегодня Матвею Захаровичу исполнилось сто лет! Это ещё один его подвиг! Есть в мире, кто живёт и сто двадцать, вот мой совет и просьба Матвею Захаровичу: побить рекорд! Долгих лет вам, дорогой Матвей Захарович! Крепкое здоровье и светлый ум пусть вас не покидают никогда!

Нина с Томкой после поздравления тут же внесли огромный торт, утыканный горящими свечами. Море огня! Глаза деда Матвея выражали крайнюю степень непонимания, что происходит за столом. Все заулыбались, зашумели, загалдели, засуетились.

— Матвей Захарович, дуйте на свечи! — подсказала Томка юбиляру. — Гасите их!

— Чо она говорит? — тихо спросил дед Матвей у соседа-пчеловода.

— Дуть надо на свечи, — ответил сосед. Поразмыслив, добавил: — Так надо.

— Зачем тода их зажигали? — не понимал дед.

— Чтоб обозначить прожитые годы, — ответила Томка, не совсем уверенная в правильности своих слов.

— Столько сгорело понапрасну лет, — подсказал Пётр. Второй тост по старшинству произнёс Алексей Алексеевич.

— Посмотрите, друзья, повнимательней на нашего юбиляра, — обвёл он взлядом всех сидящих. — Он вам никого не напоминает?

Долго все молчали, потом тихий, сомневающийся голос Петра:

— Ален Делон в молодости? Нет? А, тогда Кешу Смоктуновского! Конечно же, нет! Это Витас, вот кто!

— Был такой композитор, — не глянув даже в сторону Петра, продолжил Алексей Алексеевич.

— Точно! — перебил его Пётр. — Пётр Ильич Чайковский!

— Стравинский Игорь Фёдорович! Такой же одухотворённый образ. Такой же высокий чистый лоб. Подтянутость, обозначающая превосходство пищи духа над пищей живота, — сказав это, Алексей Алексеевич многозначительно посмотрел на Петра.

— Ково он говорит? — наклонился дед Матвей к Петру, прося у него разъяснений.

— Говорит, чем меньше ешь, тем умнее будешь, — тут же перевёл слова оратора Пётр.

— Это как? — не понимал дед Матвей. — Мужики наши завсегда хорошо ели и дураками не были.

— А если бы меньше ели, то за палочки трудодней не работали бы.

— Обратно не понял, — в растерянности смотрел дед Матвей на спасителя своего в образе Петра. — Голодным-то много не наработашь.

— Вот в этом и весь секрет: хочешь заставить работать — накорми сначала работника!

— Тако ране и было! — обрадовавшись озарению, согласился дед Матвей.

Когда уже пили чай с тортом, к воротам подкатила машина, постучали в калитку. Встречать вышел Сергей. Стояли глава администрации района Чуланов и военком, майор Вялый. В руках Вялого полиэтиленовый пакет.

— Вокин Матвей Захарович у вас? — спросил Вялый, поздоровавшись.

— У нас, где ещё ему быть, — ответил Сергей и предложил пройти в дом.

Глядя на деда Матвея в светлом костюме и с бабочкой на шее, не могли поверить в увиденное. Они даже попытались найти кого-то другого среди присутствующих, более подходящего на роль столетнего крестьянина, но таковых не было. Помог Сергей.

— Вот наш герой дня, — показал он на деда Матвея.

— Столетия, — поправил Пётр.

— Это… Матвей Захарович… — начал глава администрации, не понимая, как ему обращаться к человеку в бабочке. Он знал, что юбиляр обыкновенный колхозник, тут же не понятно кто. Может, ошиблись его подчинённые, и юбиляр не колхозник, а учитель или врач, на худой конец — какой-нибудь библиотекарь? — мы от всего района поздравляем вас с таким прекрасным юбилеем! Лет за сто расти вам без старости! — Чуланов протянул руку и взял пакет у военкома. — Вот тут вам подарки. А медаль вручит военком…

— Дык… — прижмурился дед Матвей, принимая пакет, — медали мне все, катца, за войну отдали?

— Это в счёт будущей, — резюмировал Пётр. — Кто с медалями, тот будет в первых рядах защитников новой родины.

Чуланов и Вялый посмотрели на Петра, потом друг на друга.

— Садитесь, пожалуйста, за стол, — пригласила знатных гостей Томка, раскладывая на столе чистые приборы.

33

На открытие выставки художников прибыла вся знать от администрации области, частично были приглашены известные люди культуры и искусства. Художники с замирающими сердцами стояли у своих картин. Юля в сером строгом костюме, с гладко причёсанными волосами ждала, когда толпа знати подойдёт к её портретам.

«Провальное дело, — посматривая в который раз на свои полотна на стене, говорила она себе. — Не надо было вообще связываться с этой выставкой. Маститые художники представляют свои работы, над которыми трудились, может быть, годы, а я выскочила скороспелкой! У тех, кто с портретами, на холстах личности! Известные миру люди! Настоящие герои! Артисты, музыканты, лётчики, даже космонавт есть! А у меня кто? Сероштанная команда! С соломой в бороде, в резиновых сапогах. Послушалась Тамару Елизаровну, сдуру губы раскатала. Убежать бы, да поздно уже».

— Работы молодого художника из Магочана Юлии Андреевны Пустовойтовой, — услышала она и вздрогнула. — Два пейзажа и пять портретов. Пейзажи сделаны в стиле импрессионизма, главное в них — прозрачность и лёгкость. Мы видим невидимый воздух, мы ощущаем его свежесть! — говорила куратор выставки, представляя картины, даже не глянув в сторону Юли. — А вот портреты написаны в нашем, русском, стиле. Так писали Репин, Серов, Брюллов, Врубель. Заметна осторожная попытка писать широкими мазками, и это не удивительно — художнику всего двадцать два года! Надеюсь, у него выработается свой стиль, будет своя школа.

Толпа рассеялась вдоль картин, кто-то рассматривал их вблизи, вглядываясь близоруко, кто-то оценивал издали.

Юля почувствовала спиной чей-то цепкий взгляд. Резко обернулась и встретилась с взглядом пожилого мужчины. Не поменяв выражения лица, не смутившись, он с неистребимым упрямством в карих глазах продолжал смотреть на неё.

— Кто этот старик? — спросила она у соседа по картинам, показав на упрямого господина, когда толпа проследовала к следующему художнику.

— Какой старик? — переспросил сосед — молодой парень. — Это же главный наш благодетель! Спонсор и меценат! А лучше и проще — золотопромышленник. Треть бодайбинских приисков принадлежит ему. И это ещё не всё. Ему пятьдесят девять лет, на Кипре у него главная база. Здесь он загребает деньгу, а там вкладывает её в бизнес, увеличивая в сотню раз. Полуеврей, полуармянин, но любит русских девок, что помоложе и покрасивше. И поглупее. Интересный тип. Фамилия его Сарьян. Григорий Сарьян, — выдав такую справку, сосед, подумав малость, поинтересовался в свою очередь: — Никак ущипнул втихаря?

Выставка продолжалась весь август. Посетители были, но не скажешь, что валом валили, или с вечера занимали очередь на следующий день. Нет, такого не было. И в книге отзывов не исписывались страницы почитателями того или иного таланта. Так себе, редкие записи, короткие и часто бестолковые. О Юлиных картинах писали так: «Мне понравились берёзки на холмике! Красиво!» «У мужика, что сразу слева, одно ухо больше другого. Так не бывает в жизни». «Молодой с бородкой очень красив. Он похож на Олега Стриженова в фильме «Афанасий Никитин». Молодец художник!» Но одна запись на всю страницу была просто замечательна! Чувствовалась рука профессионального художника или критика. Он не пожалел, как говорится, ярких красок. Прочитав несколько раз подряд, Юля поверила в свой талант и предназначение. Ей хотелось поделиться своим счастьем со всеми. Но не только все, а даже избранные друзья и товарищи не спешили разделить её радость. Мама, и та не избавилась от прежнего скепсиса. Выслушав внимательно восторженную дочь, ничего о картинах не сказала, попросила сходить в супермаркет за творожком для Варвары. Только два человека были искренне рады успеху Юли.

— А я тебе что говорила, — сказала Тамара, уставившись не моргающими глазами на Юлю. — Только будь осторожна, не опали крылышки над пламенем любви и признания.

— Доченька, — прижал к груди Юлю отец, — как я рад за тебя! Как теперь редко занимаются люди любимым делом, а это ведь основное в жизни — заниматься любимым делом. Нет любви к делу — не будет и дела! Молодец! Я горжусь тобой!

Юле присудили Первую премию и наградили деньгами в сумме 100 000 рублей. Вручал деньги Сарьян, а диплом — кураторша. Потом был банкет. Пили шампанское и говорили о высоком предназначении искусства в жизни новой России.

Утром раздался телефонный звонок. Неизвестный номер. Незнакомый голос:

— Нам надо встретиться. Назовите где и когда?

— Кто вы? Я вас не знаю. Для чего встречаться? — выпалила Юля в пылу. Она сказала неправду, сразу узнала, кто ей звонит.

— Сарьян. Вопрос деловой.

— Я вам перезвоню, — сама не зная почему, согласилась Юля. — Определюсь со временем.

Встретились в отеле «Кортъярд Марриотт». Юлю ждал в фойе сам Сарьян.

— Пройдёмте для беседы в номер, — предложил он.

Юля вздрогнула, посмотрела на Сарьяна и согласно кивнула.

— Прошу, — показал на лестницу Григорий, — второй этаж.

Номер просторный, с претензией на изящество.

«Наверное, бешеных денег стоит?» — подумала она. Сарьян указал на массивное глубокое кресло.

— Шампанское? «Алиготе»? Чай? Кофе? — спросил, остановлен у раскрытого бара.

— Чашечку кофе, больше ничего, — ответила Юля ровным спокойным голосом.

Сарьян нажал на кнопку кофеварки, она затрещала, размалывая зёрна, потом яростно зашипела, и в две чашки полился кофе. В конце процесса машина ещё раз фыркнула сердито и затихла.

— С сахаром? — полюбопытствовал.

— Нет. Просто кофе, — Юля любила кофе со сливками или молоком, но не призналась в этом.

Сарьян сел в кресло по другую сторону столика, взял чашку с кофе, посмотрел в окно. Юля тоже посмотрела в окно. Хорошо виднелась Ангара. Она отливала свинцом, только в местах перекатов белела серебром. Промчался катер, разбередив гладь воды, по сторонам от него пошли волны с блёстками на гребнях.

— Вы живёте в Магочане?

— Да. Нет, уже не живу там. Там мама и папа. Я в Духовщине. Двадцать километров от Магочана, — сбиваясь, заспешила Юля. — Сейчас временно живу у родителей. До весны.

— В этой… Духовщине, вы чем занимаетесь?

— Ничем. Нет, занимаюсь, как и все другие… Всем.

— Там тоже художники? — не спуская проницательных глаз с Юли, пытал Сарьян.

— Нет. Художников там нет. Если считать меня художником, то я там одна. Из Духовщины тоже художник Тамара Елизаровна, но она в Багочане живёт. Только там родилась и выросла. Вот она настоящий художник!

— Она не выставляла свои картины? — спросил Сарьян.

— Не захотела. Сказала, нет достойных. Поскромничала.

— У неё лучшие картины, но она не захотела. Что так? У неё денег много? И славы хватает?

— Денег совсем нет, а слава… Её все уважают как художника. Пейзажи у неё отвальные! Оч…очень прекрасные. Чем-то похожи на поленовские и саврасовские. Ещё левитановские. С грустью они. С русской душой.

— Русская душа чем-то отличается от других душ? Чем, если не секрет, хотелось бы знать? Часто слышу об этой загадочной русской душе, а не знаю.

— Как бы вам сказать, — Юля поставила на стол чашку, посмотрела ещё раз на Ангару, как бы ожидая от неё подсказки, и неожиданно для самой, ответила: — Разная она. Всегда разная. То запоёт, то заплачет тут же.

— Странная душа, — улыбнулся Сарьян. — Почему бы ей только не петь? Хотя бы с разрывом в сутки быть постоянной — сутки поёт, сутки плачет.

Юля не заметила иронии в словах, для этого он был, в её понимании, слишком серьёзен.

— Отдать может последнюю рубашку, на пулемёт пойдёт с гранатой, если будет знать, что без этого не обойтись. По этой же причине может другого послать на смерть. Русский человек может на берёзку смотреть бесконечно долго, может и срубить её, не задумываясь, на дрова. За свою веру может пойти на крест, но может и сбросить с церкви этот крест. Сегодня он боготворит царя, генсека, президента, завтра, дико ненавидя их, ведёт на виселицу, послезавтра, обливаясь слезами, бьёт себя в грудь и кается в содеянном. Разный он, русский человек. Его трудно понять не русскому. Да и сам он себя не всегда понимает!

— Это хорошо или плохо — не понимать себя?

— Наверное, плохо. — Юля задумалась. — А может быть, и хорошо — не скучно так жить.

— Понятно, — широко улыбнулся Сарьян. Встал с кресла, прошёлся по комнате, остановился у окна. Долго стоял. Видать, обдумывая что-то. Юля ждала чего-то, а чего, и сама предположить не могла.

— Юля, вы не догадываетесь, с какой целью я просил вас о встрече? — наконец услышала она.

— Не… не догадываюсь, — побледнела Юля, ожидая чего-то необыкновенного, и это необыкновенное, как думала, должно быть судьбоносным.

— Я хочу заказать вам свой портрет.

— Я же не совсем художник, то есть, не портретист… Есть настоящий художник… Тамара Елизаровна, например…

— Напрасно вы так думаете, — возразил Сарьян. — Говорю как потомок Сарьяна-художника, вы — настоящий художник! И прошу не отказать в моей просьбе. В оплате договоримся, не обижу вашу мятущуюся русскую душу! Договорились? — видя смятение Юли, добавил: — Хорошо! Думайте два дня. Посоветуйтесь с родителями и ещё там с кем, и позвоните мне вот по этим телефонам, — подал визитку. — Скажу сразу: мне бы хотелось вашего согласия. Мне это очень нужно!

— Хрен его знает, — высказалась по этому поводу Томка, к которой прибежала Юля прямо в студию. — Попробуй тут узнай, что на уме этих олигархов. Деньжищ куча — всё закупят. И опять же, были и среди них порядочные. Попробуй тут разберись!

— Вы бы согласились? — вопрос ребром.

— Я бы согласилась, да мне никто не предлагает. При моём безденежьи я бы костьми легла, да намалевала бы им нужное. Ну, чтобы красивый да мудрый был. Чтобы не стыдно было потомкам показывать своего родственничка. В глазах чтоб огонь, мудрость, уши чтоб не лопоухие, нос не картошкой, а орлиный… Соглашайся и ты. Заплатит-то, говорит, хорошо? Смотри, в эту сумму он может записать и такую твою услугу, как например…

— Никаких например. Это исключено! — резко возразила Юля. — Только сеансы!

— И я о том же. Но они же, сволочи, знают податливость нашей бабьей души и нагло пользуются этим.

— Я этого не заметила за ним. Очень корректно, сдержанно, даже скуп в словах.

— Лучше бы он матерился и топал ножками! — покивала Томка и заключила: — Думай сама, Бог тебе в помощь! Советов не напасёшься, их будет тысяча, а нужного не окажется. Голову в руки — и думай!

— Как он сам-то выглядит? — спросила мама, узнав о лестном предложении толстосума. — Молодой? Симпатичный или так себе?

— Сосед сказал, что ему пятьдесят девять лет.

— Ты уже у соседей расспрашивала о нём? — сжала губы в тонкую полоску Валентина Ивановна.

— Да ни у кого я не выспрашивала! — хлопнула с досады себя по ноге Юля. — Сосед по выставке сказал, а я услышала. Зачем бы мне расспрашивать?

— Пятьдесят девять лет — это совсем не много, — смирилась Валентина Ивановна. — Ещё тот может быть кобель!

— Господи! Ты опять за своё! Ему портрет нужен! Таких, как я, и без портрета он может дюжину купить по вызову и без вызова!

— Соглашайся, — разрешила Валентина Ивановна и добавила: — Рисовать его будешь у нас. В папиной комнате.

— Может, ты ещё поставишь условие рисовать его в папиной пижаме?

— Тогда, чтобы я рядом где-то была! — не отступала Валентина Ивановна.

— А Варвара с кем будет?

Этот вопрос поставил в тупик несговорчивую маму.

— Делай, что хочешь! — в сердцах выпалила она. — Только потом не распускай сопли! Я тебе потом не помощник! Думай прежде о семье, а потом обо всём остальном. Позвони Анатолию.

— Он согласится, — заверила Юля.

— Вот и плохо! — отозвалась на это Валентина Ивановна. — Иногда бы и возразить ему стоило!

Анатолий издали заметил Юлю, и сердце, как острым ножом, что-то полоснуло. «С дочерью что-то не так?» — мелькнула мысль.

Юля стояла у ворот, словно приросла к земле. Лицо неподвижное, как маска. «Точно, что-то не так!» — решил он.

Не въезжая во двор, остановил Буланку. Стоял и ждал приговора.

— Здравствуй! — подошла к нему Юля, прикоснулась губами к небритой щеке.

— У вас всё хорошо? — глухим голосом спросил Анатолий. — Как Варюша?

— Всё хорошо, — ответила Юля. — Варюша сказала «мама». Крепенько стоит в кроватке, пытается ходить. Передаёт тебе привет.

— Тогда почему ты здесь?

— Надо обсудить один вопрос. Заезжай, потом поговорим.

Выгружая мешки картошки у подвала, Анатолий гадал, что за вопрос приготовила ему супруга. Юля присела на краешек чурки у поленницы и ждала, когда Анатолий закончит свою работу. Вот он отнёс последний мешок, отряхнул с куртки пыль, идёт к ней.

— Давай здесь поговорим, — предложила она. — Садись, передохни. Устал, поди? Много ещё не выкопанной картошки?

— Половина поля.

— Хорошая уродилась?

— Мешков за сотню будет.

— В магазин сдавать будете?

— Что в магазины, что на рынок отвезём. Продадим.

— Зачем я приехала, — взяла Юля за руку Анатолия. — Как скажешь, так и будет.

— Скажи сначала ты.

— Я привезла деньги. Часть денег. Немного оставила маме на всякий случай. Двадцать тысяч оставила, а восемьдесят привезла вам. Ты не против?

— Почему я должен быть против? Твои деньги, ты ими и распоряжайся, как считаешь нужным.

— Ну, вот так я решила. Это первое, — Юля подняла с земли щепочку, ковырнула ею землю. — Теперь о главном. Мне Сарьян заказал свой портрет, обещает хорошо заплатить. Я провела три сеанса, и теперь обстоятельства складываются так, что я должна улететь с ним на Кипр, чтобы закончить работу.

Анатолия как кипятком облили. «Вот он, конец всему!» — кто-то невидимый ехидненько шепнул ему.

— Думаю, месяц мне понадобится для этого всего. В начале октября прилечу. Что молчишь?

— Что ты хотела бы услышать? — прокашлявшись, спросил Анатолий.

— Твоё решение.

— Скажу, не соглашаться — будешь упрекать меня всю жизнь, что лишил удовольствия общения с всесильными мира сего, что не дал повидать заморские страны, загубил талант художника… И это было бы справедливым упрёком. Мой ответ: поступай, как знаешь, как хочется. Только знай: бесплатный сыр — в мышеловке! Пойдёшь на это осознанно — моей помощи тогда не жди!

— О чём ты говоришь! Ему шестьдесят лет! Главное у него — деньги! Опять же, жена, дети!

— Это всё мелочи по сравнению с неуправляемым чувством — любовью!

— Допустим, что он полюбил меня, в этом нет ничего странного, но я-то не полюблю его никогда!

— От сумы, от тюрьмы, от любви не зарекайся! Моё дело — предостеречь тебя и предупредить! Да и важно ли для него, что ты не любишь? Важно то…

— Хватит об этом! Чушь какую-то городишь! Всё будет хорошо! Знай на будущее: ты и Варвара — главное в моей жизни! Надеюсь, и у тебя, кроме нас, никого важнее нет! И деньги нам не помешают. Вон, колдыбаситесь за копейки на полях в грязи, а тут сами плывут денежки в руки. Пианино купим, студию построим… Для того же мы затеяли кампанию в деревне, чтобы по-людски всё было! Чтобы дети выходили в жизнь с багажом знаний и умений! Чтобы сумели отличить Ломоносова от Обломова, Саврасова от Сервантеса… Чтобы звуки скрипки не сравнивали они со звуками пилы! Ради них, детей, мы стараемся, и будем в этом до конца последовательны!

Нина покормила Анатолия, и он заспешил в поле — там ждала его картошка. Юля сидела, нахмурясь, над чашкой чая.

— Что у вас не так? — спросила Нина.

— Всё не так. Везде вопросы без ответов, — буркнула под нос Юля.

— Я слышала другое, — недоверчиво глянула на гостю Нина. — Вроде, ты Первую премию получила?

— Получила, будь она неладна!

— Почему так?

— Проблем она создала столько, что лучше бы не видать и не знать этой выставки!

— Налоги, что ли? Или бандиты требуют поделиться?

— Другое. Похлеще. Лететь надо далеко и надолго. На Кипр. Заказ одного богатенького.

— С одной стороны, вроде бы и заманчиво, с другой — кто их поймёт, что им ещё, кроме денег, надо. Любую свинью подкинуть могут. Может, вам ещё с Сергеем посоветоваться? Он, может, что-то дельное скажет?

— Нет, Нина, никто ничего сказать нужного не сможет, потому что это воля Божья. Думаю, ничего страшного не случится.

34

В аэропорту Ларнака Сарьяна и Юлю встречала кавалькада машин. В первую машину сели Сарьян и его управляющий, во вторую — Юля, в третью — два крепыша в серых костюмах.

Юле было всё удивительно! Свежий воздух раннего утра, крепко сдобренный запахом моря. Дворцы неописуемой красоты и изящества, незнакомой породы деревья вдоль дороги и около зданий. Но больше всего её поразило море. Бескрайняя синева воды, и только где-то далеко-далеко эта синева растворяется не то в тумане, не то в самой воде; маленькими скорлупками болтаются рыбацкие шхуны; как замерла, чему-то удивившись, красавица-яхта…

«Как красиво всё это! — восхищалась Юля. — Как красиво живут люди!»

Встречать Сарьяна вышла вся прислуга. Юлю проводили в стоящий в рощице флигель. Сопровождающими были чернявая девушка в белом брючном костюме и в таком же светлом костюме паренёк лет двадцати. Он нёс Юлин чемодан. Во флигеле девушка показала комнаты, спальню, столовую. В туалете, глянув оценивающе на гостью, она нажала на кнопку сливного бачка, спустив мягко шелестящим потоком воду.

— Если вам надо что-то спросить, — остановилась девушка у столика, на котором стоял телефон, — нажмите на эту кнопку, вам ответят. Завтрак в 10, обед в 16, ужин в 20. Но можно и по заказу. Тоже через этот телефон, — подождав мгновение, убедившись, что всё понято гостьей правильно, девушка, пожелав Юле всего хорошего, удалилась.

Оставшись одна в спальне, Юля присела на край кровати и тут же вскочила как ужаленная. Пересела в кресло рядом с трюмо. Глянула в зеркало и не узнала себя: осунувшееся лицо с тёмными кругами у глаз, тонко поджатые губы.

«Не соблазнить мне такой олигарха! — усмехнулась в зеркало. — И это будет кстати!»

К ужину Сарьян пригласил Юлю в особняк. За столом они были вдвоём. Прислуживали два молчаливых молодых человека в белых курточках, перчатках и круглых шапочках. Ничего особенного из еды не было: жареная рыба, жареная баранина, непонятно из чего гарнир, но вкусный, красное вино с этикеткой на греческом языке; янтарного цвета напиток в красивом кувшине.

— Отведаем, что Бог послал, — улыбаясь, сказал Сарьян, и указал Юле на её место за столом. Тут же один из прислуги внёс супницу и по одной поварёшке налил в тарелки. По залу тотчас расползся аромат чего-то похожего на уху.

— Приятного аппетита, Юлия Андреевна! — взялся за ложку Сарьян.

— Спасибо, Григорий Самвелович! И вам приятного аппетита, — ответила Юля.

После супа, очень вкусного, слуга подал поднос с рыбой.

Юля взяла один кусочек, Сарьян — два.

— Грешен, — сказал он, как бы оправдываясь, — люблю поесть. Видать, в детстве наголодался, и теперь стараюсь наверстать. Вас, наверное, миновала эта участь? Мне было пять лет — и тут в стране такая неразбериха. Хлеб белый по рецептам врача, молоко только детям и больным.

— Мама мне об этом рассказывала, — поддержала разговор Юля. — Казалось бы, не должно такого быть, а было.

— Да, Юля, в жизни часто бывает то, чего не должно быть. И самое интересное, ничего поделать нельзя. Знаешь, что не должно так быть, но не можешь противостоять.

«Он меня назвал по имени, с чего бы это? На что он намекает, рассказывая о своих неудачах? Чтобы я его пожалела? Или просто хочет приблизить меня к себе? Отвлечь от неудобства общения в незнакомом обществе?» — пронеслось в сознании. В слух же сказала, что читала где-то, что каждому судьба прописана свыше, и изменить сам человек уже ничего не может.

— Верю и я в это, — согласился Сарьян.

— А вы хотели бы изменить свою судьбу? — спросила она, ожидая усмешки, игривого ответа, однако услышала совсем другое.

— Мне кажется, что когда я голодал, то был счастливее, чем теперь. Как говорят: не в деньгах счастье.

— А в их количестве, — засмеялась Юля. — Так тоже говорят.

— Ах, эта мудрость народная! Никуда от неё не деться! — усмехнулся Сарьян. Подняв бокал с вином, предложил выпить за знакомство.

— Мне приятно было познакомиться с вами, Юля, а почему, и сам не знаю. Тоже, наверное, божье провидение. Вот послал он мне вас, и всё тут! Буду теперь вспоминать вас, глядя на портрет, который сотворите.

— Я очень боюсь, что не получится настоящего портрета, — призналась Юля. — Мне даже страшно становится, что он вам не понравится.

— Бояться как раз не следует. И стараться сделать что-то необыкновенное тоже не надо. Рисуйте, или пишите, как у вас это называется, и всё будет хорошо. Примите за правду, что Рембрандту заказчики частенько возвращали портреты, не найдя похожести с собой, и успокойтесь.

— Вот! — подхватила мысль Юля, — Рембрандт и тот не справлялся с задачей художника, тут же… — она махнула обречённо рукой.

— Всё будет хорошо! — почти по слогам произнёс он.

Уже за чашкой кофе Сарьян сказал, извинившись, что дела требуют времени, и он с недельку будет занят, а чтобы Юля не томилась и не скучала, он советует познакомиться с жизнью острова.

— В вашем распоряжении будет машина с водителем-гидом, — сказал он и посмотрел жгуче-проницательными глазами на Юлю.

— Григорий Самвелович, портрет требует времени, — сказала на это Юля. — Серов десятки сеансов проводил с царём, так он же Серов! Мне, может быть, времени ещё больше понадобится.

— Я буду только рад этому, — с полной серьёзностью отозвался Сарьян.

Утром слуга принёс конверт для Юли.

— Приказали передать, — сказал слуга, поклонился и вышел.

В конверте были доллары и записка. Писал Сарьян. Почерк твёрдый и даже красивый. «Юлия Андреевна, эти деньги вам на мелкие расходы. Если понадобится ещё, скажите об этом моему управляющему, я его предупредил об этом. Сеансы начнём с 17 сентября. Всего вам хорошего».

Юля три раза пересчитала деньги, боясь ошибиться. Двадцать тысяч. «Много это или мало? — гадала она. — У кого бы спросить? Не надо спрашивать — в магазине, кафешке всё станет ясно само собой».

Двадцать тысяч долларов — немалые деньги для тех, кто умудряется жить на пятнадцать тысяч рублей в месяц. И совсем незначительные для тех, кто платит за номер в отеле по двадцать этих тысяч долларов за сутки. Вот такой расклад в мире!

Юле не терпелось тут же выпорхнуть на простор! Повидать, пощупать, послушать, понюхать стало для неё сиюминутным желанием. К подъезду подкатил кабриолет, за рулём сидел молодой водитель в прекрасном костюме, белоснежной рубашке и ярком галстуке. Увидев, сбегающую по ступенькам Юлю, он вышел из машины, поклонился ей и открыл заднюю дверцу.

— Куда прикажете? — спросил он. Речь с еле уловимым акцентом. Такой акцент у русских, родившихся за границей, правильные слова, но произносятся не так, как в России.

— Не имею представления, — призналась Юля и виновато повела плечами.

— Советую проехать по берегу моря. В конце есть хорошие площадки, откуда можно сделать фотографии. Там же можно и посидеть за мольбертом — я знаю, вы художник.

— Давайте так и сделаем, — согласилась Юля.

Ветер трепал волосы, они мешали смотреть на мир не так божий, как божественный. Кругом красота неописуемая. Человек в союзе с природой создал эту красоту. Море, холмы — сами по себе прекрасны, но они украшены чудесными дворцами, рощами, соборами. В бесконечном море яхты и корабли, мелкие судёнышки оживляют его, не делают мёртвым пространство.

«Боги не дураки, — рассуждала Юля, глядя по сторонам, — выбрали для себя эти, а не другие места. Значит, не всесильны они, если сами выбирали себе места для обитания получше. Будь иначе, приспособили бы для красивой жизни холодную, скажем, Сибирь, или пустыню. Не многим они отличаются от человека, если сами ищут пристанища на Земле. Какая неуютная наша Сибирь по сравнению с каким-то малюсеньким островком! Здесь люди как боги, у нас же Бог и тот страдалец! Здесь руку протянул — и в руке персик, у нас порылся в ледяной грязи и, может быть, найдёшь картошку. Здесь в лёгком воздушном платьице можно ходить весь год, у нас ватник сменяет шубу, резиновые сапоги — валенки… В туфельках да платьице только по великим праздникам. Здесь же праздник каждый день. Что-то не так в мире этом».

— Вы с таким интересом рассматриваете всё вокруг, что, мне кажется, увиденное запомнится на всю жизнь, — с усмешкой произнёс водитель.

— Да, мне всё очень нравится, особенно море. Я никогда не видела так много воды! И корабли красивы! Жаль, у меня нет фотоаппарата, я бы отсняла и показала моим землякам. Пусть бы и они посмотрели на эту красоту, порадовались.

— Фотоаппарат мы можем купить. Тут недалеко есть фирменный магазин, — предложил водитель. Косо глянув на Юлю, добавил: — Недорого, и хорошие аппараты. Можно взять планшет.

— Пожалуй, не обойтись мне без фотоаппарата, — согласилась Юля.

Купили отличный фотоаппарат «NIKON». Удивившись дешевизне покупки, Юля расхрабрилась.

— Мне бы что-то из лёгкой одежды присмотреть, — застенчиво сказала она водителю.

В бутике этого добра на любой вкус! Белое и сиреневое платья взяла, не задумываясь. Также купила светлые брюки. А над шортами долго стояла, не могла решиться, и вопрос упирался не в цену или размер, а совсем в другое.

«Я буду в них привлекать мужчин, — рассуждала она. — Мне не нужны их масляные глаза».

Купила шорты и широкополую, тоже сиреневую, под цвет платья, шляпу. «Шорты для Сибири, — решила она, — а без шляпы здесь не обойтись. Буду как барышни Висенте Ромеро. Вот бы так научиться владеть кистью! Он, кажется, из этих мест… Или таких же прекрасных.

— Если вы не против, заедем в кафе, выпьем по чашечке кофе, — предложил водитель.

И кофе был превосходный, и клубничный мармелад — за уши не оттянуть!

— Вам будет интересно увидеть пустыню. Она здесь маленькая, но настоящая. Согласны?

— Конечно!

— Путь неблизкий, около Лимассола. — Не заметив каких-либо сомнений у спутницы, уточнил: — Часа полтора-два нам понадобится.

Пустыня с барханами жёлтого чистого песка возбудила в душе Юли массу впечатлений. «Вот оно, белое солнце пустыни!» — ликовала она, зачарованно глядя то на белое солнце, то на ровное поле волнообразного песка.

На заходе солнца вернулись домой. С аппетитом поужинав, Юля легла в постель. Через неплотно закрытые шторы — чтобы не отрешаться от красот мира — смотрела на небо, на море. Небо угасало, темнело и море. На море светлячками светились корабли, яхты, рыбацкие лодки…

Закуплены холсты, краски, кисти, бумага для эскизов. Холст для портрета из отлично сотканного льна, без узелков и дырочек. Юля загрунтовала холст, оставила его просыхать на мольберте. Села в кресло и стала вспоминать лицо Сарьяна, стараясь запечатлеть его характерные черты. «Что бросается в глаза? — рассуждала она, облокотясь на коленки. — Нос. Крупноватый для лица. Губы. Тоже немаленькие. Уши. Нормальные. Подбородок квадратный, выдвинут вперёд. Лоб. Высокий. Оттого ещё, что лысовата голова. Слегка скошенный. Осталось разместить глаза. Глаза на портрете — душа его! Если судить по глазам о душе, то уставшая она у него. Уставшая и онемевшая. Вот и приехали! Человек с такой душой обречён, он без будущего! Таков ли он на самом деле? Богатый и без будущего? Разве такое может быть? Посвяти себя будущему своей страны, её людям. То, что ты приобрёл — отдай им. Приобретал для того, чтобы тут же отдать? Есть ли такие в мире? Не знаю, не ведаю! Но должны быть. Вот он всё отдал, что-то пошло на пользу людям, а больше всего украли. Не годится такое будущее. Что ещё можно придумать олигарху, чтобы и у него было более-менее светлое будущее? Не всё же им страдать. Будущее, когда ты на смертном одре, и многочисленные родственники ждут не дождутся твоей смерти, чтобы тут же кинуться делить то, что ты приобрёл, в том числе и переступив через совесть, — самое печальное событие в жизни олигарха. Тем не менее такое будущее ждёт многих, если не всех. Невесёлая картина получается: архитектор, инженер, прораб, рабочий, построившие мост, здание, собор, засвидетельствовали себя на века, олигарх же развеял по ветру свои богатства, оставил после себя дурную славу и проклятия обездоленных им людей. Невесёлая судьба. И живости, радости в глазах она не оставит. Прям даже жалко его!» — посочувствовала «горю» своего заказчика Юля.

Ради «пробы пера», Юля сделала несколько набросков на бумаге, и они ей понравились. Колышется воздух, и ноздри раздуваются сами по себе при виде солёных волн. Белый корабль под парусами на дымчатом горизонте добавляет ощущения вечной сказки о прекрасном.

«У нас на Байкале тоже хорошо, — защищала свой край Юля. — Хрустальная вода… — перед глазами возникали кучи мусора на острове Ольхон, обломанные ветки сосен, содранная кора с берёз, простоватый народ… Грусть и огорчение заполняли душу. Вспомнились и близкие. Мама с папой, прожившие безвыездно в одной области, бабушка так и вовсе дальше района нигде не была. Дедушке повезло больше — дошёл до Кёнигсберга, и цел при этом остался. Муж дальше Кургана не залетал. — А я сама? Если б не этот счастливый случай, разве я увидела бы что-то подобное? Никогда! Муж. Объелся груш. Начнём с простого, оно и самое главное: люблю ли я его? Странный вопрос! Конечно, люблю! Но странною любовью… Полюбила я такого, потому что нет другого? Все другие его пальца не стоят! Красавец и умница! Ещё что? Разве этого мало! Могу ли я без него? Могу. Значит, что-то не то у меня с любовью. Он страдалец, раненая птица, ему нужна помощь! Себя положить на жертвенник? Только так! Ведь он, не задумываясь, сделал бы то же самое! Всё! — приказала себе Юля. — Мой муж, моя дочь — самые близкие и нужные мне люди! И я без них ничто!»

Семнадцатого к завтраку Юлю пригласил Сарьян.

— Как вы изменились, Юля, — сказал он, не скрывая восхищения. — Настоящая гречанка! Загар вам очень идёт.

— Много солнца, ветерок с моря, наверное, причина тому, — ответила Юля, улыбаясь. — Хотя специально я не загорала. Вам бы тоже, Григорий Самвелович, не помешал отдых, выглядите уставшим.

— Моя мама говорила в таких случаях: на том свете отдохнём, — улыбнулся Сарьян, но улыбка получилась грустной.

Уже за чашкой кофе спросил, когда Юля думает начать работу.

— Хоть сейчас, Григорий Самвелович, — поспешила с ответом Юля. — Время идёт, я лодырничаю. Нельзя так!

— Ну, что ж, сейчас так сейчас, — согласился Сарьян. — Что мне надеть? Куда прийти? Сколько времени займёт сеанс?

Получив ответ, сказал одно слово:

— Хорошо.

В кресле сидел спокойно, глядел в раскрытое окно на море, на колыхающийся прозрачный тюль, и молчал, отдавшись в руки художника всецело.

— Григорий Самвелович, поверните, пожалуйста, голову чуть-чуть влево, — попросила Юля. — Да, вот так. Потерпите минут десять.

Втиснув в размеры полотна то, что должно стать портретом, Юля порадовалась лёгкости и простоте замысла — никакой поправки в этом не понадобилось. Сверху есть запас пространства, и по бокам есть. Не упирается макушка лысиной в потолок, и большой нос не утыкается в стену. Обозначены углём части лица: глаза, нос, рот. Практически, соответствуют классическому варианту — треть вертикали лоб, треть нос, треть рот и подбородок. Лоб чуть больше и подбородок тоже. Но чуть-чуть. Величина глаз армянская. Брови густые и дугообразные. Уголки губ не совпадают с центром глаз — большеват рот.

Для подсказки в работе Юля сделала снимок фотоаппаратом. Это на тот случай, если Сарьян по каким-то причинам не сможет позировать.

— Юля, скажите, думать мне можно? — спросил Сарьян. — На качестве портрета не отразится?

— Думайте, Григорий Самвелович, сколь угодно, — разрешила Юля. — Только думайте о хорошем.

— Постараюсь. Тем более труда здесь не надо никакого. Буду думать о вас, и что этим портретом шагну в вечность!

— Хорошие мысли о вечности. А обо мне что будете думать?

— Какая вы красивая и непосредственная. Абсолютно бесхитростная, как дитя малое.

— Дитя тайги. Какой смысл хитрить с елями да соснами, — отшутилась Юля.

— Может, и так. Только в тайге тоже не все одинаковые.

— По-моему, все люди разные. И в городе, и в деревне, и среди богатых, и среди бедных.

— А что было бы, если бы все были одинаковы? — спросил Сарьян, и сам задумался: «Действительно, что было бы тогда?»

После недолгого раздумья, Юля ответила:

— Наверное, понимали бы друг друга лучше. Не обижали бы других, потому что знали, как это плохо. Ещё…

— Вас кто-нибудь обижал в жизни? — спросил Сарьян.

— Нет. Я росла в хорошей семье. Родители меня любили.

— Вы одна у них?

— Старший брат. Он офицер. Танкист.

— В каком звании?

— Подполковник. В этом году присвоили.

— Где служит?

— На Дальнем Востоке.

— Нравится ему быть офицером?

— Не знаю. Вроде бы нравится. Во всяком случае, не жалуется. Жена преподаёт музыку, двое детей, — пожала плечами Юля.

— Почётное занятие — Родину защищать! Так, кажется, сказал один герой из фильма. А я хотел быть военным лётчиком, истребителем конечно, да не получилось. Искривлена перегородка носа. Стал горным инженером. Жил и работал в Бодайбо на приисках почти двадцать лет. Многое в моей жизни было не так. Могло быть и лучше, и хуже могло быть.

— А как ещё лучше? — спросила Юля и быстро посмотрела на Сарьяна, совсем не так, как смотрят на манекен.

— Наверное, так, как живут многие безденежные.

— Избавиться от денег разве сложно? — удивилась Юля.

— Ещё как! Проще их приобретать!

— Вот уж не знала! У меня всё наоборот.

— Всё зависит от их количества, — усмехнулся Сарьян. — Кажется, так вы говорите?

— Это шутка такая.

— В каждой шутке есть доля правды, — так гласит пословица.

— Григорий Самвелович, — вглядываясь в лицо Сарьяна, чтобы найти какую-то отличительную черту, обратилась к нему Юля, — Мне можно задавать вам вопросы?

— Сколь угодно.

— Спасибо. Только у меня просьба: не обижайтесь, если спрошу что-то не так. Я ни в коем случае не хочу вас обидеть.

— Пакет с вопросом на миллион тоже приготовили? — улыбнулся Сарьян.

— Пакет есть, миллиона нет, — отшутилась Юля.

— Сделаем так: если мне понравится вопрос из пакета, я вам заплачу миллион. Согласны?

— Надо подумать.

— Давайте ваш первый вопрос?

— Вопрос такой: что вам больше всего нравиться в жизни?

Сарьян сдвинул к переносице чёрные густые брови, на мгновение задумался.

— Сидеть в полутёмной комнате в мягком кресле и ни о чём не думать, — был его ответ.

— Вы любите одиночество?

— Да. Только в одиночестве я чувствую себя настоящим.

— Вас увлекает борьба или вы избегаете противоборства?

— Борьба с сильным захватывает меня, борьба со слабым огорчает.

— Победив, вы не преследуете побеждённого? Или добиваете его до конца?

— Всё зависит от обстоятельств. Чаще не преследую. Если же противник не унимается, я довожу дело до окончательной победы. Та же война, только подковёрная.

— Каждый человек когда-то о чём-то задумывается. Разные приходят тогда мысли: и хорошие, и не очень. За что-то стыдно, за что-то обидно, за что-то больно. У вас бывает такое? Вы можете об этом рассказать?

— Юля, вы опасный человек! — воскликнул Сарьян, но в глазах его смешинки. — Надеюсь, мои чистосердечные признания не попадут в жёлтую прессу?

— Нет, Григорий Самвелович, не попадут. Но их я постараюсь запечатлеть в вашем образе. Хотите выглядеть ангелом — скрывайте горькую правду.

— Ну и задачку вы мне задали! Только я не хочу быть ни ангелом, ни злым демоном. Я хочу быть человеком.

— Вы были ребёнком, юношей, теперь — взрослый человек, и во всех возрастных категориях не были одним человеком. Каким вы были в детстве? Что вам запомнилось ярко и надолго?

— Бедность! Бедность и стыд за то, что я беден, что сын армяшки-чистильщика обуви. Это, наверное, никогда не забуду. Я оббегал за версту будку отца, чтобы меня никто из пацанов не увидел там. Гвоздём это сидит в моей голове.

— Григорий Самвелович, — поспешила успокоить Сарьяна Юля, проклиная себя за дурацкие вопросы, — бедно жили многие тогда. И многих обзывали дети. Дети в этом отношении самые злые люди. Знаете, как обзывали меня? Не поверите! Кастрюля! Не знаю, почему. Наверное, какой-нибудь дурачок ляпнул, и это подхватили другие. Долго так называли. Даже когда я окончила школу, то и при встрече с одноклассниками всё равно кто-нибудь называл меня так в шутку.

— Тут, Юля, другое, — Сарьян тяжело вздохнул. — Тут исход иной. Не любили русские армян, пожалуй, также сильно, как евреев. А если армянин да ещё в родстве с евреем, то страшнее «гремучей смеси», как они говорили, не бывает. Именно такой «гремучей смесью» я и был. Отец мой армянин, а мама полуеврейка. Мне было семь лет, когда мы из Баку переехали в Армавир, есть такой городишко недалеко от Краснодара. Там жил папин брат Аванес, вот к нему и уехали. А в Баку у нас никого из родственников не было. В школе мне сломали нос, — Сарьян надолго задумался. — Школу я уже из упрямства окончил с золотой медалью. Лётчиком Армавирского военного училища не стал из-за кривого носа, но поступил без проблем в Иркутский горный институт, который и окончил, тоже с золотой медалью. Дальше — родное Бодайбо на долгих двадцать лет. И вот, Юля, в отрезке этого времени, совсем маленьком по сравнению с вечностью, у меня много было чего и хорошего, и, мягко говоря, не очень.

«Какой он весь мягкий, домашний, — отметила Юля. — Спросить бы про жену и детей, да как-то неудобно. Подумает ещё неизвестно что».

— Помню смерть моего старшего братишки. Мне было тогда восемь, а ему одиннадцать. Как сейчас вижу его огромные испуганные глаза на исхудавшем личике. Он боялся смерти. Скарлатина. Врачи ничего не смогли сделать. После уже я прочитал, не помню у кого, у Набокова или Булгакова, к моему стыду, путаю их, рассказ, как молодой сельский доктор бедной старой России спас девочку, разрезав ей горло и вставив трубочку, чтобы можно было дышать. Тут же, — Сарьян тяжело и горестно вздохнул, — ничего подобного в современной, «лучшей медицине мира», как везде писали, ничего толкового для спасения ребёнка не сделали. Прошло с тех пор много лет, а я вижу глаза моего братишки, вижу страшный испуг в них. Во мне живёт его испуг, и я никак не могу от него избавиться! Это страшно! Это невыносимо! Иногда кажется, что я сойду с ума.

— Простите меня, Григорий Самвелович, за эти вопросы. Они принесли вам боль.

— Понимаете, Юля, иногда надо освободиться от тяжкого груза, но ты не знаешь как. Одни тянуться к рюмке, потом к шприцу, а потом их ждёт конец всех испытаний. И так бывает с теми, у кого нет рядом близкого и нужного человека, которому можно было бы излить душу. Не зная сам того, этот человек выступает в роли спасителя. Он словно Богом посланный спаситель.

Юлю охватило смущение, она растерялась и не могла придумать новый вопрос. Помог Сарьян.

— Какой там у вас следующий вопрос? — собрав у глаз морщинки, спросил он.

— Вопрос вот какой. Если коряво спрошу, подскажите, как лучше. Что думает о бедных человек, который сам вышел из бедных в богатые? Он жалеет их? Или презирает?

— Понятно. Коротко я бы спросил так: «Вот ты, который из грязи да в князи, кто ты?»

— Да не хотела я так вас спрашивать, Григорий Самвелович! — запротестовала Юля. Её протест не был наигранным. Она на самом деле за это короткое время прониклась к нему уважением и пыталась понять этого интересного уже ей человека. — Знаю, что вы не такой.

— Юля, вы портите меня, приписывая не существующую добродетель. Я временами злой и нехороший человек. Теперь, чтобы не изменить ваше мнение обо мне, я должен постоянно оглядываться. А я живу в обществе, где только и ждут какую-нибудь слабинку у конкурента, чтобы перегрызть ему горло. О моём отношении к бедным. Подспудно слышится: вот ты, проклятый олигарх, нахапал народного добра и жируешь, а народ бедствует! — так же?

Юля сглотнула слюну, округлила глаза.

— Так все думают о богатых. Отвечу: нет, я не презираю трудовой народ! Более того, в силу возможностей помогаю ему. На моих приисках хорошие зарплаты, стараюсь обеспечить рабочих жильём. Кому надо лечиться — лечится. Для отдыха много что у нас сделано. Профилактории уровня санаториев. Детские садики, школы тоже на мои деньги построены или отремонтированы. Да, на это всё уходят немалые деньги, но опять же, это с лихвой оправдывается. Нет пресловутой текучки кадров. Классные специалисты ценятся высоко, и я их стараюсь удержать. Пока получается. Короче, в человеке я вижу, прежде всего, человека. Наверное, потому что сам прошёл путь к богатству через шахты и грязь. Мой сын уже другой. Он, как наследник, получил на тарелочке с голубой каёмочкой всё, что я заработал потом и кровью. Мои воспитательные речи его не трогают. Он слушает внимательно, соглашается со мной, но в душе его мои слова оседают невостребованными. Не будет меня, и всё может быть иначе. Сыну тридцать пять, он к тому ещё зять банкира. Дочери двадцать семь, она жена сына компаньона. Надо бы радоваться, да у меня не получается, всё жду чего-то, что перевернёт вверх дном наше царство Кривых зеркал. Почему кривых? Очень просто: в основе всего лежит ложь! И прежде всего — ложь любви. Сын не любит жену, зять не любит мою дочь. Я думал, что люблю свою жену, но, как оказалось, любовь совсем другое чувство. Понял я это очень поздно. От этого мне не легче, от этого мне тяжелее. Если хорошо подумать, то лучше бы и дальше жить в неведении, живут же миллионы без любви, и ничего с ними не случается. Едят, спят, работают, детей рожают, радуются малому…

«Как отвлечь его от неудобной темы? — ломала голову Юля. — Если б мне знать заранее причину предложения написать портрет, причём в отдалении от дома, я бы никогда не согласилась».

Григорий Самвелович, — как можно ласковей обратилась Юля к разочарованному Сарьяну, — какие у вас есть грандиозные планы? Вы же хотите утвердить своё имя в веках, так что для этого вам предстоит ещё совершить?

— Милая Юля, — нараспев произнёс Сарьян, качнулся в кресле, — не хочу я никакого самоутверждения. «Я б хотел забыться и уснуть!» — вот моё желание, так выразился Лермонтов, и так точно, что через столетия находят отклик эти строки в душах людей. Я не исключение. Но тому есть препятствия. Знаете, если льва или тигра, царей природы, приручить, а потом выпустить на свободу, они погибают. Так и человека, приученного к власти и деньгам, если лишить этого, то он будет обречён на очень большие проблемы.

— Не испытавший влияния власти и денег принимает неудачи гораздо проще. Примерно так он рассуждает: «Нам нечего терять, кроме своих цепей?» — спросила Юля.

— Юля, мне сдаётся, что, кроме живописи, вас обучали ещё чему-то очень важному — ничто вас не ставит в тупик.

— Никто ничему меня не учил, Григорий Самвелович! Хуже того, теперь я не представляю, каким вы должны быть на портрете? Куда загибать уголки губ? На смех или на слёзы?

— Я думаю, надо придерживаться классицизма, то есть изобразить меня умным и красивым. Это же на долгие годы! Глянув на мой портрет, потомки подумают: «И красавец, и умница!» И им будет интересен этот человек.

— Хорошо, Григорий Самвелович, я к этому добавлю ещё и щедрость! — сказала Юля, проводя длинную линию кистью по впалой щеке на полотне. — Люди будут говорить: «Как щедр был этот красивый человек!»

35

В пятницу, двадцатого сентября, сеанс был короткий. Юля накинула на холст белую тканевую накидку и пошла готовиться к визиту с Сарьяном к его родственникам со стороны жены. Юля, когда Сарьян предупредил её об этом визите, категорично заявила, что это ни к чему, что она лишний человек в обществе ей не совсем понятном, что ей не хочется выглядеть белой вороной…

— Юля, — почти взмолился Сарьян, — это необходимо! А что касается этикета, то там он прост: здравствуйте, благодарю, нет, да, что вы говорите, очень вкусно, до свидания.

О модных художниках и писателях там не говорят, о музыке тоже умалчивают. Говорят о деньгах, золоте, бриллиантах, форшмаке и немного о бывшей родине, о том, как неблагодарна она. Темы для разговора примитивны, и от вас требуется одно — делать вид заинтересованного человека.

— Григорий Самвелович! — воскликнула Юля, — для меня самое страшное — притворство! Ну, не смогу я улыбаться по приказу!

— Юля, вы только ещё начинаете жизнь, в которой без притворства не обойтись! — твёрдым голосом высказался Сарьян. — Умение быть артистом пригодится вам не единожды. Тренируйтесь, пока я с вами.

— Меня всю жизнь учили быть другой!

— Вот, другой и будете!

— Я в другом смысле!

— Вы же не будете говорить на белое, что оно чёрное?

— А если меня будут убеждать в этом?

— Заверяю, не будут! Но к вопросам надо быть внимательной — могут укусить.

— Вот видите: могут укусить, а вы меня туда безжалостно кидаете!

— Я всегда буду с вами, если меня там и не будет. Запомните это. И обидеть вас, поверьте мне, никто не посмеет. Все знают, как это опасно!

Юля тяжело вздохнула и сбоку глянула на Сарьяна, дескать, что делать?

— Только при условии, что вы не оставите меня одну, я согласна на этот визит.

— Вот и хорошо! — улыбнулся Сарьян. — Дорогу осилит идущий!

Встретил Сарьяна с Юлей хозяин. Юля издали заметила на высоком парадном крыльце маленького толстенького человека, повернулась к Сарьяну.

— Мой свояк, Давид Фрейдман! В прошлом непревзойдённый ювелир, теперь мой помощник и компаньон, — доложил Сарьян Юле на её немой вопрос.

Давид, как брата родного, а не компаньона, обнял Сарьяна, потом повернулся к Юле. Её привлекательность поразила даже привычный к изяществу глаз эксювелира. Скрыть этого он не смог, да и не собирался.

— Художник Юлия Андреевна, — представил её хозяину Григорий. — Лауреат премии Иркутской области. Пишет мой портрет. Очень способный художник.

Давид, блеснув чёрными зрачками, многозначительно улыбнулся и наклонился над ручкой Юли.

Двухэтажный особняк дышал богатством. Великолепный холл с вазами византийской эпохи, белый мрамор и американский орех, картины с видами моря, гор, виноградников и людей той эпохи.

В гостином зале, куда провёл хозяин гостей, в роскошном кресле сидела маленькая пожилая дама с тремя подбородками, а рядом с нею стоял молодой человек лет тридцати-тридцати пяти.

— Явился не запылился! — сказала дама Сарьяну с нескрываемым упрёком. Подала руку. — Месяц рядом и не удосужился навестить близкую родственницу! Кто уже тебя так крепко приковал на ланцухи, что не смог убежать? — коротко глянув на Юлю, добавила: — Понятно.

— Роза, — погасив улыбку, обратился к даме Сарьян, — представляю тебе великолепного художника. Юлия Андреевна. Пишет мой портрет.

— Она такая, что лучше бы не ей рисовать портреты, а с неё рисовать их! Садись, милая, рядом, — показала хозяйка на тахту кремового цвета, — нам будет о чём поговорить. Мальчик, — повернулась к молодому человеку, — скажи, пусть нам принесут вина и фруктов, мы тут побеседуем с красивой гостьей, пока мужики будут свои разговоры разговаривать. И себе возьми бокал — будешь рядом с нами.

Беседа проходила, как и говорил Сарьян, — поверхностно.

Короткое знакомство хозяйки с гостьей. Юля, рассказывая о себе, обратила внимание на излишнюю заинтересованность хозяйки к мелочам её биографии. Молодой человек за время беседы дам не сказал и трёх слов, но его чёрные навыкате глаза жадно следили за каждым движением гостьи.

— Погос, мой мальчик, — обратилась к нему хозяйка, — узнай на кухне, как скоро уже приготовят ужин?

Погос встал и молча вышел.

— Сынок наш, — кивнула в сторону двери хозяйка, — скоро тридцать пять, а женить не можем. Невест много, но какие сейчас они вольные. Он лишнего слова не скажет, не то, чтобы настоять на своём. Насколько уж чтут обычаи в Израиле, и там семьи рушатся часто. А это ж какой грех! Мы с сестрой, она младше меня на пять лет, как уважали маму и папу, как уважали! — Роза закатила к небу глаза. — Слова против не то, что сказать не могли, но и подумать даже. Родители нашли нам мужей, и сказали: «Вот ваши мужья, будьте верными жёнами, хорошими матерями детям вашим! Думайте только о семье!»

— Хороший муж у вашей сестры? — спросила Юля. Роза долго смотрела выпученными глазами на неё.

— Вы с ней не знакомы?

— Нет. Наверное, нет, — в свою очередь удивилась Юля. Подумав, спросила:

— Она тоже художник?

— Она жена Гриши! Вот какой она художник!

— Григория Самвеловича?

— Да! Только для меня он Гриша. Остался бы и для других Гришей, если б не наш папаша. Он дал Грише большие деньги, чтобы тот пустил их в дело. Вот и пригодились они простому инженеришке, он купил на них золотые прииски и стал Григорием Самвеловичем. Папаша подсказывал ему, пока был жив, как надо жить, а вот уже пять лет нет его, и Гриша часто стал делать не то. Не бережёт копейку. Ладно бы только это, — долго смотрела на Юлю, — а то и просто их проматывает с девицами. Ветреная у него голова, скажу я тебе. Сегодня с одной, завтра с третьей. Плохо кончит, если не остепенится. Жалко мне мою младшенькую сестричку. Всю жизнь отдала ему, погубила себя, а толку никакого. Мучается болезнями, терпит и прощает все его похождения. Пустой уже человек! Надо о семье думать, а он строит больницы на папашины деньги. Государство не строит, а он строит. В государстве воруют, а он их кормит. Мэрочка извелась вся: дом, дети, непутёвый муж. Жалко мне её.

Вошёл сын.

— Уже накрывают стол, — доложил он. — Через пятнадцать минут ужин будет готов.

— Скажи папе и дяде Грише, пускай идут к столу, — распорядилась Роза.

За ужином разговор вёлся вокруг плохого правительства в России, Армении и Сирии.

— Если Россия не поможет Армении, — испытующий взгляд на Сарьяна, — проглотит её Эрдоган, и поможет ему Азербайджан.

— Россия может помочь, но может и не делать этого. После помощи она привыкла получать кукиш в свой адрес, и это перестало ей нравиться, — Сарьян отпил глоток кофе, продолжил: — Украина и Беларусь — славянские народы, и те придерживаются дистанции с Россией. А ведь они под прикрытием той же России стали государствами.

— Другие, что были в Союзе, тоже? — посмотрел Давид на Сарьяна.

— Тоже. Но их хоть как-то можно оправдать. Прибалты всегда были не наши; Кавказ, Средняя Азия — чужие по религии и государственному устройству.

В конце ужина Сарьян сообщил о своём намерении слетать на недельку в Сирию, решить назревшие проблемы с банками, в которых хранится часть сбережений компании.

— Взял бы с собой Юлию Андреевну, — сказал он, — чтобы показать сказочную страну, как художнику ей было бы интересно и познавательно там побывать, но рисковать её жизнью не стоит. Просьба к семье родственников: не оставлять её, как-нибудь скрасить одиночество.

— Погос возьмёт над нею шефство, — пообещал Давид, и весьма критически посмотрел на своего сына. «Я был другим в его годы», — отметил он разницу.

Роза видела, как Сарьян смотрит на Юлю, как старается предупредить её желания, как изменился он за короткое время, и поняла, какая опасность нависла над семьёй сестры и её семьёй. «Надо спасать, пока не грянул гром!» — решила она.

— Григорий Самвелович, — обратилась Юля к Сарьяну, когда они ехали к себе, — вы патриот России?

Сарьян долго молчал, а потом ответил:

— Может быть, не такой, как Толстой и Некрасов, но несравнимо больше, чем Горбачёв и Ельцин!

— Вы любите русский народ? — спросила Юля, заметив, как Сарьян нахмурил брови.

— Я люблю все народы мира. Я не люблю отщепенцев, потерявших всё человеческое. Конкретно о русских. Несомненно, Бог не лишил их рассудка, более того, наделил талантом, но и попутно прицепил к ним столько всякого дерьма, что избавиться от него будет непросто. Пьянство, безалаберность, простота, которая хуже воровства, само воровство, коррупция, взяточничество, наплевательское отношение к законам… Всего не перечесть! Годы кропотливого труда уйдут на это при условии, что кто-то возьмётся крепко, основательно! Вы согласны со мной? — Сарьян посмотрел на Юлю. Взгляды их встретились.

— Согласна, — ответила Юля.

36

Анатолию приснился странный сон. Странный хотя бы потому, что он вообще приснился. В пору, когда работаешь, как вол, сны мало снятся. Голова Анатолия, коснувшись подушки, отключалась от мира сего, и включалась с первого стука или скрипа двери ранним утром с приходом Нины. Сегодня было иначе. Сегодня Юля заняла всю ночь. Она лёгким дымчатым облаком то появлялась в пространстве, загромождённом чёрными горами с глубокими пропастями, с непроходимыми тёмными лесами, то вдруг уплывала вдаль, постепенно растворяясь в белизне какого-то мутно-серого тумана. Анатолий старался приблизиться к ней, полз по каменистой земле, тянул руки в слабой попытке обратить её внимание, заставить её протянуть ему руку помощи. Но Юля не видела его! Она, как слепое облако, кочевала из края в край пространства. И даже когда он повис на слабеющих руках над пропастью, она прошла мимо, не глянув в его сторону.

— Это конец всему! — сказал Анатолий, проснувшись, вытирая рукавом рубахи пот со лба. — Это конец!

И весь день прошёл под впечатлением от этого сна.

Этим же днём Томка привезла молодую симпатичную женщину и юношу.

— Я у вас за вербовщика кадров, — самым строгим образом заявила она Сергею. — Работаю на общественных началах. Хоть бы бурачину какую дали за безупречный труд. А ведь не простые кадры вам поставляю!

— Это верно! — согласно закивал Пётр, сразу же оказавшийся рядом, как заслышал знакомый рёв мотора, лишённого глушителя. — Чего стоит только один горшечник в трёх ипостасях. Ждём не дождёмся проявления алкогольного бунта хотя бы в одной из трёх, подстрекаемых двумя другими пьющими. А теперь кто у тебя? Беглые из какой-то нашей бывшей сестры-республики?

— Мы не совсем беглые, — заговорила женщина, — действительно, из бывшей республики. Решились наконец вернуться в Россию. Долго приглядывались, откладывали до лучшей поры.

— Откуда, если не секрет? — спросил Сергей.

— Из Киргизии. Бишкек.

— Что там могло вам не понравиться? Столица. Климат прекрасный. Да и люди, по-моему, добрые?

— Вы правы, — согласно кивнула женщина, — но родина наша не там. И мы там чужие. Если бы не сын, пожалуй, так бы там и доживала я свой век. Но ему надо другое. Он успешно окончил музыкальное училище, и на этом можно поставить крест. Что значит лишить человека мечты — это значит, лишить его жизни.

— Но и здесь у нас нет консерватории, — не удивил ответом женщину Сергей.

— Мы знаем, где она есть, и поступим туда, потому что у нас будет на это право.

— Там его не было?

— Было. На бумаге.

— Ладно, — кивнул Сергей, что-то обдумывая. — А что вы можете делать? — спросил, с любопытством разглядывая женщину.

— Я преподаватель фортепьянной музыки! — с каким-то даже вызовом ответила она, и гордо вскинула округлый подбородок.

— Хорошо! — сказал, опять задумавшись, Сергей.

— Нам бы на первых порах хватило и балалаечника, — высказался Пётр.

Томка зло глянула на него.

— Пианино нет у нас, — продолжал Пётр. — Зала тоже нет. Чего только у нас нет!

— Хорошие музыканты нам нужны! — неожиданно заявил Сергей, Томке показалось, что с каким-то злом было это сказано. — И пианино будет у нас! Только немного погодя.

— Мы подождём, — согласилась женщина. — А пока поработаем на любом другом месте.

Так Людмила Витальевна с сыном Елисеем семнадцати лет от роду стали членами общества. Поселились они временно у Нины.

«Как мне быть? — думал Анатолий, молча наблюдавший сцену приёма прибывших в общество. — Тут готов чёрту в пасть залезть, чтобы убежать от всего, и, прежде всего, от самого себя, а они приезжают и идут сюда! Здесь всё пропитано воспоминаниями, здесь появились первые надежды! Здесь же приходится и хоронить их. А человек без надежд, без будущего разве человек? Он тогда превращается в тупое животное. Как мне выбраться из этого состояния беспомощности? Кто-то сказал из умных, наверное, Чехов, что если тебе плохо, опиши это состояние, оно будет самым правдивым и доходчивым для других. Кого — других? Я что, писатель? Меня читают? Нет, я не писатель, и меня никто не читает! Меня слушают! Слушает. Один человек. Маленький человечек. Слушал. Теперь он слушает учительницу, он теперь ученик. Вот он меня всегда внимательно слушал и просил рассказывать мои были-небылицы. Другие слушали бы меня? Может быть. Тогда, что выходит на кофейной гуще? Приказ, нет, не приказ, а предложение, попробовать себя в писательстве? Попробую, попытка не пытка!»

37

В полночь Сарьяна разбудил телефонный звонок. Звонил управляющий. Сообщил, что с прогулки не вернулась художник Юлия Андреевна.

— Как не вернулась? — переспросил Сарьян.

— В 10.30 за ней заехал Погос, и они вместе уехали. На звонок не отвечает. Погос сказал мне по телефону, что она пожелала остаться в кемпинге на две сутки. На двое суток, — поправился управляющий. — В конце вторых суток приехал Погос и сказал, что в кемпинге её не нашёл. Что мне делать? — спросил в конце доклада управляющий.

— Срочно сообщите об этом в полицию! Скажите, что я прошу их об этом. Завтра я вылетаю. Дайте мне номер телефона Погоса.

Погос, сбиваясь, заикаясь, подтвердил слова управляющего о пропаже Юли.

— Если с нею что-то случится, не завидую я тем, кто позволит себе хоть пальцем её тронуть! — были слова Сарьяна. — Завтра я буду на месте, и ты будь к шестнадцати!

Бросив банковские дела, Сарьян прилетел в Ларнаку. Его встретил управляющий. По его виду можно было догадаться о неутешительных известиях.

— Что полиция говорит? — спросил Сарьян.

— Что она сняла кемпинг на двое суток, переночевала, утром уехала с двумя мужчинами и не вернулась больше.

— С какими мужчинами? — сжал челюсти Сарьян.

— Пока неизвестно.

— Когда будет известно?

— Как только что-то прояснится, они без промедления мне сообщат.

Погос ждал Сарьяна, прохаживаясь около своего «Порше» тёмно-кровавого цвета. В глаза бросились осунувшееся лицо парня, рыскающий взгляд.

«Он всё знает, — решил Сарьян. — Только не понимает пока, как ему будет плохо!»

Погос и в кабинете Сарьяна повторил то, что говорил по телефону, только чаще сбиваясь под расстрельным взглядом.

— Почему ты оставил её одну в незнакомом месте с незнакомыми людьми? — пытал, а не спрашивал Сарьян.

— Она, это… сказала, что устала и хочет остаться одна… Вот… ещё сказала, чтобы я привёз ей утром кисти, краски и бумагу.

— Кто ещё был в кемпинге? Что-то было подозрительное? Какие-нибудь мужчины были там?

— Были какие-то люди… Семья, наверное… Были и другие… Чтобы что-то подозрительное, — Погос поднял плечи, задумался, — не заметил ничего подозрительного.

— Она ни с кем не разговаривала при тебе?

— При мне не разговаривала.

— По телефону тоже не разговаривала?

— Не разговаривала. Хотя…

— Что, хотя? — вонзил взгляд в племянника Сарьян.

— Звонил ваш управляющий, интересовался, когда мы будем дома, чтобы к этому времени заказать ужин.

До конца дня обстоятельства исчезновения Юли не прояснились. Найти мужчин, с которыми она уехала, тоже не удалось. Зная, как важно время, Сарьян позвонил начальнику полиции Кипра Михалису Папагеоргиу. Извинившись за поздний звонок, попросил помощи в деле, концы которого хорошо спрятаны.

Успокойся, дорогой Григорикос, найдём твою пропажу и вернём в сохранности, — пообещал Михалис, и заодно поинтересовался, когда Сарьян прибыл на Кипр, и почему он, начальник всей полиции, об этом не знает? — Нельзя так поступать с друзьями, — упрекнул он Сарьяна.

Полицейская махина завертелась с бешеной скоростью, но результат всё тот же — нулевой. Что-то прояснилось с личностями мужчин, но это всего лишь догадки. Якобы один из двоих турок Ахмет, известный в преступных кругах громкими делами и связями в высших кругах. Бизнесмен. Но бизнес такой, что прибыли от него никакой, а вот как прикрытие — вполне подходящий. Торговля электрическими лампочками, выключателями и розетками. С ним был кто-то в форме. Ахмет всё отрицал, предъявил алиби. Полиция Ларнаки, желая угодить Ахмету, и не ударить лицом в грязь перед своим начальником, почти на коленях умоляла вернуть похищенную иностранку. Не просто иностранку, а очень важную особу, если ею интересуется большой босс.

— Ты себе найдёшь таких тысячу, — уверяли они Ахмета. — Мы же в который раз закроем глаза на твои преступления, только верни нам иностранку.

Ахмету не хотелось расставаться с прекрасной блондинкой, прибыль от которой обещает быть очень высокой. Когда полиция устала убеждать упрямого торговца живым товаром, она пригрозила ему смертью от внезапной остановки сердца. И он, скрепя сердце, которое билось в могучей груди кузнечным молотом, сдался.

Сдался не просто так, а за обещание полиции не трогать его тайный бизнес в течение года, начиная с первого октября.

Радость полиции была от этого альянса преждевременной, а огорчения Ахмета усилились в несколько раз — прекрасной блондинки-иностранки в притоне Ахмета не оказалось. Она, несмотря на усиленную охрану объекта, исчезла из поля зрения всех стражников, как сквозь землю провалилась! Искали сообща, полиция и стражники во главе с Ахметом, на всей территории преступного мира — безрезультатно!

— Может, вам другую отдать? — предлагал опозоренный Ахмет. — Есть у меня одна. Полячка. Глаза совсем голубые, волосы светлее. Она лучше вашей будет!

Весть об исчезновении Юли из притона Ахмета и обрадовала Сарьяна (честь её не поругана), и огорчила неизвестностью. А под неизвестностью всё могло скрываться: кто-то выкрал её для такой же цели, какой придерживался Ахмет, а может, и нет её уже в живых.

Взялись основательно за Ахмета, ему не продохнуть.

— Как ты узнал о блондинке? — начали следователи.

— Мне позвонили по телефону и сказали, что за большие деньги сдадут прекрасный товар.

— Кто звонил?

— Какой-то мужской голос.

— Особенности голоса?

— Мужчина говорил, но как женщина.

— С акцентом?

— Нет, один он говорил.

— Когда был звонок?

— Позавчера.

— Время?

— Вечером. Часов в десять.

— Дальше?

— Тогда же мы с ним встретились около кемпингов, он мне показал, где она живёт, я отдал ему задаток тридцать тысяч долларов.

— Как он выглядел?

— Маленький, толстый, лет тридцать, наверное. Похож на еврея.

— Этот? — показали фото Погоса.

— Да, этот.

Погос во всём признался, но куда подевалась Юля, он не знает. Его арестовали.

Взмолилась Роза, просила Сарьяна помочь освободить своего племянника.

— Он же так тебя, Гриша, любит, так уважает, как не любит своего отца родного, — плакала она в трубку.

— С родством покончено! — отрезал Сарьян. — Освобождаю вас от этого бремени, с этой поры я для вас никто! Передай Давиду, пускай сдаёт дела фирмы своему помощнику. Вы теперь свободные птицы!

— Ай, вай-вай, что уже ты с нами делаешь, Гриша? Да разве ж так можно! Разве ж так поступают близкие родственники! Это убьёт Мэрочку, мою младшенькую сестрёночку, жену твою, мать детей твоих! Сыночка нашего погубишь, мальчик ещё совсем глупый!

— Сомневаюсь в его глупости. Иуда продал Христа за тридцать сребреников, а ваш мальчик продал человека в тысячу раз дороже.

38

Утром к юрте, где спала Юля, подошли двое мужчин. На требовательный стук в дверь, вышла заспанная Юля, всматриваясь в лица, не заподозрила ничего плохого.

— Паспорт? — козырнув, попросил полицейский. Человек в гражданском костюме, молча, но с большим интересом, посмотрел на Юлю. От этого взгляда ей показалось, что она раздета донага. Захватила в горсть верх рубашки, прикрыла грудь.

Полицейский внимательно рассматривал паспорт, пролистывая по нескольку раз его страницы. Заметно было его сомнение. Закрыв паспорт, долгим взглядом посмотрел на Юлю, что-то коротко сказал на непонятном языке. Юля виновато развела руками, посмотрела на полицейского, потом на гражданского, надеясь найти разъяснение словам полицейского.

— Ходить полици, — сказал гражданский и показал на пальцах шаги. — Одеть, обувать. Ходить бистор.

— Ко мне скоро приедет человек, он вам всё расскажет! — забеспокоилась Юля. — Драйцих минут?

Ждала ответа на свои слова, надеялась, что если русский для них тёмный лес, то немецкий должны знать сносно. Пришельцы мумиями стояли и чего-то ждали ещё.

— Драйцих минут. Аутофарен. Брудер мой, — сказала и тут же упрекнула себя, что не была прилежна в изучении хотя бы одного языка, не говоря уже о каком-то там полиглотстве.

Молчание мумий.

— Одевайс, ходит полици, — изрёк гражданский.

Юля нырнула в юрту и стала тянуть время, прислушиваясь к звукам моторов, надеясь, что Погос приедет вовремя. Не приехал.

Приехали не в полицейский участок, как ожидала Юля, а в какую-то усадьбу, обнесённую высоким кирпичным забором. Внутрь усадьбы провёл её уже один гражданский, полицейского она не видела больше.

«Кажется, я влипла!» — пронеслось в сознании.

Первое желание — стукнуть кулаком по столу и пригрозить расправой, она тут же погасила в себе. «Не тот случай, — сказала себе. — Глас вопиющего в пустыне! Тут надо что-то другое».

День прошёл в ожидании чего-то, что быстро и беспрепятственно освободит её из заточения. Вот и сумерки, небо и море слились в одну фиолетовую занавесь, которая на глазах темнела и вскоре превратилась в сплошную черноту. Ночь пронеслась в тревогах. Малейший звук и даже шорох подхватывали её с маленького дивана, втиснутого в клетушку. Вторые сутки заточения, как и первые, прошли в ожидании.

Утром следующего дня, проходя по узенькому коридору к душу, она встретилась с девушкой, которая шла из душа. Она была белокурая с ясными серо-голубыми глазами. И лет ей было, как и Юле, не больше двадцати двух-двадцати трёх.

Юля остановилась. Остановилась и девушка, улыбнулась приветливо.

— Я русская! — сказала Юля и для убедительности ткнула себя пальцем в грудь. — Я русская! — повторила она.

— Пани ест россиянка? — спросила девушка.

Юля радостно кивнула.

— Россиянка, россиянка!

— Цо пани хце? — заметив замешательство Юли, девушка заговорила, смешивая польскую и русскую речь: — Бардзо кепско розумю по российску, але них пане каже, цо потшебно? Цо потребно?

— Мне надо отсюда убежать! Если это невозможно, то позвонить моим знакомым, — почти по слогам проговорила она.

Девушка, сведя брови к переносице, слушала внимательно, пытаясь понять, что надо Юле.

— Пани хце право азылу (право убежища)? — удивилась девушка.

— Хочу к маме, — сказала Юля, надеясь, что это международное слово будет понято правильно, а вместе с ним и смысл всей беседы.

— Поенто, поенто! Вшистко разумей! — быстро заговорила девушка. — Тшидеста минут ходж ту! — показала на место, где они стояли. — Тшидеста, — нарисовала на ладони Юли цифру «30». В душе хлопнула дверь, и девушка убежала, не оглядываясь.

Через тридцать минут, которые Юле показались долгими часами, она вышла из каморки и направилась к месту встречи. Из душа навстречу шла её спасительница. Встретившись, она приветливо, как самой лучшей подруге, улыбнулась и передала узелок. Показала жестами, что будет ждать Юлю здесь, когда та переоденется.

В узелке был оранжевый костюм — куртка и брюки. На куртке надпись на незнакомом языке. В кармане десять евро.

Показав, чтобы Юля следовала за ней, спасительница подвела её к двери, приостановилась, прикрыла глаза, запрокинув голову, произнесла слова молитвы. Перекрестилась и решительно отворила дверь. Юля зажмурилась от солнечного света. Пересекли небольшой дворик и вышли через калитку на тыльную сторону усадьбы.

Также спешным порядком, одна за другой, они прошли до перекрёстка, на углу которого была стоянка автобуса. Вскочили в первый подошедший и через семь минут оказались на автовокзале. Там Юля сняла с себя спецкостюм и отдала добровольной спасительнице, поблагодарив её взглядом. Через долгих двадцать минут подошёл нужный автобус, и Юля, обрадовавшись избавлению от плена, вскочила в салон, не поблагодарив даже свою спасительницу. Та стояла на тротуаре и глядела в окно. Опомнившись, Юля выскочила из автобуса, подбежала к девушке, крепко обняла и поцеловала её в щеку.

— Юля! — ткнула пальцем себя в грудь.

— Вожена! — показала на себя девушка.

39

Сарьян отказался от обеда. Он стоял у окна, скрестив на груди руки, и смотрел на пустынную улицу. Мысли одна хуже другой. Вести самые неутешительные. Глянув косо на свой портрет, который принесли в кабинет по его распоряжению, признал в себе самодовольного чинушу, который возомнил о себе чёрт знает что. «Бессилен ты, как бессильны и твои миллиарды! Самого близкого человека увели у тебя из-под носа простачки, и ты ничем не можешь помочь. Кто ты? — вопрошал он у портрета. — Чего добиваешься в жизни? Ещё миллиардов, как можно больше миллиардов? Чтобы после твоей смерти их растащили по закуткам твои, так называемые, близкие родственники? Кто они, эти родственники? Чем известны, кроме того, что жрут, пьют, сорят деньгами и бездельничают? Жена расползлась во всех измерениях, но заказывает себе наряды у модных французских модельеров, и как восхищаются этими нарядами её подружки, такие же бестолковые и растолстевшие клуши! Тут же девчушка, приехавшая заработать лишнюю копейку, превзошла всех с их модельными одеждами и бриллиантами. В своём простеньком платьице она принцесса среди крокодилов и бегемотов!»

— Бог мой! — воскликнул Сарьян в отчаянии. — Если ты есть, то почему допускаешь такую несправедливость! Почему у тебя лучшие страдают, а худшие в золоте купаются! Почему ты не оберегаешь лучших от худших!

Звук остановившегося автомобиля насторожил, глянув в окно, Сарьян не поверил своим глазам — из такси вышла Юля. Сарьян схватился за грудь, в глазах потемнело, ноги приросли к полу чугунными тумбами. Опустился в кресло, что стояло у окна, голова склонилась на грудь.

Управляющий, прибежавший сообщить Сарьяну радостную весть, нашёл его в бессознательном состоянии. Неотложная медицинская помощь отвезла его в лучшую частную больницу Ларнаки, где диагностировали инфаркт. Трое суток реанимации стоили Юле многих лет жизни. После того как опасность миновала, ей было разрешено находиться в палате рядом с больным. Не в силах говорить, Сарьян глазами благодарил свою избранницу-сиделку. Они источали любовь и радость. Любую попытку больного заговорить, Юля пресекала незамедлительно. Она брала его безвольную тяжёлую руку и нежно гладила, что-то приговаривая. Слабая улыбка кривила рот Сарьяна, он пытался сжать пальцы Юли.

— Всё будет хорошо! — шептала ему Юля. — Всё страшное позади!

Через десять дней Сарьяну разрешили сидеть, через пятнадцать — передвигаться с помощью по палате. Помощником после нескольких уроков стала Юля.

Свободного времени было много, и она его зря не тратила. Рисунки, эскизы, наброски она делала походя. Глядя на её сосредоточенное выражение лица, на поджатую нижнюю губу, Сарьян улыбался. Может, вспоминал свои детство и молодость, когда безудержно хотелось жить и действовать; может, представлял её матерью его детей; может, радовался, что встретились они в жизни; может, просто от того, что присутствие этого человека было ему в радость.

Рисуя, Юля не переставала говорить. Они многое успели обсудить, но не сказали друг другу главное — что уже не смогут жить друг без друга. Они это знали, но не говорили. Очевидно, оставили эту официальную часть на более подходящее время.

— Юля, — обратился Сарьян, долго наблюдавший за ней, что-то малевавшей акварелью на листе бумаги, — если я помогу твоим товарищам, они правильно меня поймут?

— Они правильно поймут, — уверенно ответила Юля.

— Сколько им надо, столько могу дать, — повеселел Сарьян. — Один, два, пять, десять миллионов долларов?

— Григорий Самвелович, — боясь огорчить его, проникновенно произнесла Юля, — они поймут правильно, поблагодарят сердечно и благородно откажутся от вашей щедрой помощи.

— Почему? — подхватился Сарьян, оторвал голову от подушки.

— Во-первых, Григорий Самвелович, ведите себя смирно, не скачите по кровати, как расшалившийся шалун. Во-вторых, это бы свело на нет их идею. Идею возрождения деревни своими силами.

— Юля, сейчас от каменного топора до космической ракеты без помощи не дойдёт даже самый гениальный организатор, — убедительно сказал Сарьян, обескураженный тем, что ему могут отказать в благом начинании. — Если так не захотят, пускай будет бессрочная и беспроцентная ссуда.

— Не знаю, Григорий Самвелович, — опустила Юля кисть в банку с водой, — может, и согласятся. Скорей всего, что нет!

— Почему откажутся от помощи, к тому же, ничему не обязывающей? Пока все очень желают этого. Просят, обещают пустить на добрые дела.

— А пускают на ветер?

— Бывает и такое. Стараемся заручиться не только словами, но и документально. И всё равно не избежать мошенничества. А кто у вас руководит этим процессом, как вы говорите, обновления деревни? Вы его хорошо знаете?

— Он из этой же деревни, из Духовщины. Долго где-то жил, потом вернулся.

Вроде, сидел за что-то. Точно не знаю, за что. Все его уважают.

— В законе, значит.

— Как, в законе? — не поняла Юля.

— Я просто так сказал. Людей сейчас, Юля, надо пропускать через мелкое ситечко, чтобы узнать его сущность. Очень многие не просеиваются.

— Нет, он совсем другой, — защищала Юля Сергея. — Он на свои деньги построил дом, купил землю, трактор, коня с телегой. С ним живут те, кто и копейки не внёс. Нет, он не такой.

— Дай-то Боже! Знаете, Юля, что вредит хорошему порядочному человеку? Не поверите! Его доверчивость! Безграничное доверие всем! Он знает, что не способен на обман, и думает, что все такие же. Мошенники знают этот недостаток хороших людей и бессовестно используют его в своих корыстных целях. Это всегда надо иметь в виду! Анализ должен быть у человека нашего обманного периода очень развит. С какой целью говорит ему человек, что будет, если сделать так, как он просит, кому от этого будет хорошо, а кому плохо? Череда вопросов, на которые ты должен ответить сам себе.

— Если захотят обмануть, обманут, — отмахнулась Юля.

— Да, это так. Мошенники на голову впереди идут своих противников. Следователи следуют не впереди преступников, а за ними. Преступник что-то придумал, сделал, и только потом следователь приступает к разгадке тайны.

— Григорий Самвелович, вас часто обманывали? — спросила Юля, всё также малюя что-то на ватмане.

— Нечасто. Но бывало и такое, — ответил Сарьян и стал вспоминать, кто и когда его обманывал.

— Значит, вы не совсем хороший человек, — пришла к выводу Юля, обмакивая кисть в краску. — Это по вашей теории о порядочном человеке. — Вы согласны?

Григорий рассмеялся и тут же закашлялся, схватившись за бок.

— Разве можно вести себя так по-детски несерьёзно? — вскочила Юля, чтобы подать стакан с водой.

— Юля, вы страшнее детектора лжи! — мотая головой, вытирая выступившие слёзы, сказал Сарьян. — Вам бы в следователи, да ещё и в прокуратуру!

— Мне бы, Григорий Самвелович, уединение, холсты да краски — и больше ничего не надо!

— Кто ваш муж, Юля? — опустив на колени журнал, спросил Сарьян.

«Кто он, мой муж? — внезапно задумалась Юля. Не меняя позы, впялив глаза в белый лист, усиленно искала ответ на этот простой вопрос, ставший неожиданно сложным. — Кто он, кроме того, что муж?»

— Он тоже художник? — напомнил Сарьян, не дождавшись ответа.

— Нет, он не художник, — тихо сказала Юля.

— Что он оканчивал?

— Школу, больше ничего, — а чтобы придать вес и значение мужу, добавила: — Он много читает. Занимается самообразованием. Его можно смело назвать эрудитом.

— Да, самообразование — это хорошо. А вот эрудит, наверное, не очень. Они часто скатываются до демагогии. Простые вещи запутывают настолько, что чёрт ногу может сломать, — поразмыслив, продолжил: — Сейчас время деловых людей. Человек, не будучи эрудитом, но хорошо знающий своё дело, достигает многого в жизни. Эрудиты часто бывают настолько заполнены чванством, что с ними невозможно никакое сотрудничество, никакая дружба. Совсем мало среди них скромных! Знал я одного такого эрудита, который вызывал и зависть и уважение. Были на одном курсе Горного института. Внешность простоватого Иванушки, казалось, что и разум его, как у Иванушки-дурачка. Девочкам он совсем не нравился. Но знал этот Иванушка побольше другого профессора! На любой вопрос он знал ответ! Никогда не подавал вида о своём превосходстве! Более того, он радовался возможности лишний раз поговорить о любимом предмете, а любимыми они у него были все. Где он теперь, не знаю. Не спился бы только. Гении часто страдают этим. У меня даже теория есть на этот счёт. Примерно так она выглядит: «троешнику» для того чтобы сделать какую-то работу, понадобится, скажем, неделя, и он эту неделю, как крот ковыряется беспрерывно, ему не до пьянства. Таланту на эту работу нужен один день, шесть дней у него свободных. Как их занять? Тут и рюмочка с бутылочкой появляются. Как моя теория?

— Как и всё у вас, Григорий Самвелович, — превосходная! Только…

— Что, только? Неужто и в этом вы нашли изъян?

— Не совсем изъян, но вопрос есть. Например, почему бы таланту шесть свободных дней не посвятить таким же важным делам, какие были в первый? А «троешники», по вашей теории, вообще должны быть непревзойдёнными трезвенниками по причине нехватки времени. Чаще же всё наоборот: гении вкалывают до последнего вздоха, а «троешники» беспробудно пьют горькую и не каются. Вот так я думаю.

— Юля, мне с вами становится неинтересно! Вы умнее меня, и это для меня катастрофа!

— Успокойтесь, дорогой Григорий Самвелович, я — дура! Если бы была умной, я была бы уже богатой. А у нас с вами всё наоборот. Значит, вы — умница, а я — дура!

— Я не согласен!

— Хорошо. Я не дура. Дурочка, зато красивая! — согласны на такую поправку?

— Нет, не согласен! Вы умная и красивая! Я очарован вами!

40

Только в апреле 2018 года Юля вернулась на родину, чтобы сказать о том, что она не останется здесь. Родители предчувствовали беду, но на что-то ещё надеялись. В редких письмах дочь ничего не сообщала о своих намерениях, но разве от родительского сердца что-то утаишь.

В Магочан Юлю привезли на «мерседесе» Сарьяна, и это обстоятельство не прошло не замеченным в маленьком неуютном селе, где каждый о каждом знал всё. Одета Юля была неброско, но дорого.

— Юля, Юля, что ты наделала, — со слезами на глазах говорила Валентина Ивановна. — Как ты могла! Ты всех нас убила! Такой хороший муж, ребёнок, а ты… Неужели всё это можно променять на богатую беспечную жизнь… Говорят люди: богатство — опасная штука, оно не для всех хорошо… Разве ты не видела по телевизору, как бедны все эти богачи, особенно их жёны и любовницы! Ужас! Они не знают, что вокруг чего вращается — Земля вокруг Солнца или наоборот, чего уж хуже может быть! Разговоры их, как и жизнь, пустые! Одеты так, что, кажется, им проще ходить голыми! Зачем ты лезешь в этот рассадник безумия?

Юля не перебивала маму, давала ей возможность беспрепятственно высказаться, чтобы потом спокойно рассказать о своих причинах такого «дикого» поступка. Но мама не могла успокоиться.

— Ты осиротила своего ребёнка, он тебе не нужен. И от отца далеко. Да если бы и был рядом, разве он заменит мать! А мать в погоне за роскошью, за большими деньгами. Её не смущает, что так называемый муж ей в дедушки годится — сорок лет разницы, уму непостижимо! Скажи я своей маме, что выхожу замуж за деда, она бы меня сначала убила, а потом прокляла! Вот времена, вот нравы! Убеждала Анатолия, чтобы не давал тебе развода, говорила, перебесится девка и успокоится, а он в ответ: «Я не имею права лишать человека счастья». Он не имеет, а тебе лишить человека счастья — раз плюнуть! И кто же ты после этого? Чуть поостыв, спросила: — Где он, почему с тобой не приехал? Радикулит скрючил?

— Мне уже можно говорить? — спросила Юля.

— Можешь говорить, можешь и не говорить — я знаю, что ты скажешь, — отмахнулась Валентина Ивановна и глянула в окно.

— И что же я скажу? — полюбопытствовала Юля.

— А то, что деревня с подштанниками мужа не для тебя, что тебе нужен целый мир, ты не такая, каких показывают на всяких шоу, что ты любишь старца за его ум и дела…

— Именно это я и хотела сказать. Добавлю, что мой муж совсем не дряхлый старец. Более того, он очень справедливый человек и умница. Мне с ним интересно и легко. Если вы не против, я его приглашу к вам, сами убедитесь, как он интересен. Кстати, его отец был чистильщиком обуви в будке около рынка в Армавире, а Григория дети дразнили сыном армяшки-чистильщика. Жил в бедности, но был самолюбив, много работал над собой, чтобы выйти в люди. Школу и институт окончил с золотой медалью! И последнее в нашу с ним копилку — мы любим друг друга!

— Он женат? — вздохнув, спросила Валентина Ивановна.

— Месяц назад развёлся.

— И дети есть?

— Сын и дочь. Взрослые.

— С чего бы им быть малыми, — горше прежнего вздохнула Валентина Ивановна и добавила: — Вези, конечно, куда теперь нам деться! — Глянув в окно, сказала: — Идут.

Юлю охватил жар. Восемь месяцев она не видела свою дочь, мечтала о встрече, но не думала, что это так взволнует её. Жар во всём теле — и ледяные руки. В глазах замелькали светлячки, сухо стало во рту так, что не разжать склеенных губ. Она подошла к окну. По раскисшей дороге в резиновых сапогах шёл её отец, на руках у него была Варенька.

«Какая она теперь, Варвара Краса? Признает во мне мать свою?»

Как только открылась дверь, Юля кинулась навстречу к отцу и дочери. Заливаясь слезами, схватила Варвару и стала неистово целовать, что-то приговаривая. Не выпуская из рук дочь, обняла отца, уткнулась ему в плечо и, горько всхлипывая, продолжала плакать.

Валентина Ивановна украдкой вытирала слёзы. Она простила дочери все её прегрешения. Неподвижным изваянием стоял отец, только нервно сглатывал слюну, глаза его застыли на одной точке, на мочке уха дочери. И кружились мысли его вокруг этой мочки с маленьким коричневым пятнышком, восстанавливая в памяти мельчайшие эпизоды из жизни дочери с момента появления её на божий свет и до сей поры. Он крепко обнял её, прижал голову к своей груди и, по-отчески нежно, поцеловал в макушку. Этот его порыв вызвал новый прилив слёз и рыданий у дочери.

Наверное, так бы ещё долго стояли они, но Варвара протянула руки к бабушке и сказала, шевеля пальчиками: «Баба-ба!»

Это заветное слово всколыхнуло всех и всё. Бабушка кинулась к внучке, что-то приговаривая по пути, Юля оторвалась от отцовского плеча и зарёванными глазами уставилась на дочь, только дедушка продолжал стоять у порога неуклюжим памятником, изваянным неумелым творцом.

Почти сутки прошли в разговорах. Родители поняли дочь и простили «некрасивый поступок». Варвара недолго прицеливалась своими ясными глазёнками к незнакомому ей человеку, скоро не сползала с рук, что-то ворковала на своём языке, трогала Юлю за серёжки, нос, уши.

— Признала! — радовалась Валентина Ивановна.

Провожали дочь родители после обеда, когда Варвара спала. Так они специально сделали, чтобы не нервировать лишний раз ребёнка.

Юля сунула в карман матери конверт. Валентина Ивановна хотела возмутиться, да Юля, глянув в сторону отца, прошептала: «Это папе!»

— Приезжайте вместе! — сказал, прощаясь, папа. — К первому мая или к девятому. Позвони, когда надумаете!

41

Ни к первому, ни к девятому приехать не удалось: Сарьян прозябал на приисках Бодайбо. Там, прослышав про его инфаркт, про семейные неурядицы, зашевелились тайные чёрные силы. Прослеживалась рука покойного папы-банкира, мстившего за поруганную честь дочери. Но этой рукой управляли далеко не потусторонние силы. «Давид со своей Розой не могут простить мне арест своего сыночка и лишения их доходного местечка, — раскладывал по полочкам факты Сарьян. — На этом они не остановятся!»

Только в конце июня прилетел Сарьян в Иркутск, когда был убеждён, что бизнесу ничто уже не грозит.

20 июня они были в Магочане.

Вспоминая их сборы, Юля улыбалась. Сарьян нервничал, хотя и старался показать своё спартанское, как он выражался, спокойствие. С выбором подарка для родителей Юли дело зашло в тупик. Григорий хотел подарить им что-то дорогое, ведь это их первая встреча, знакомство. Юля придерживалась иного мнения.

— Этим самым ты убедишь их лишний раз, что все олигархи думают только о богатстве. Да и как-то неприлично привозить дорогой подарок, зная, что в ответ получишь рублёвый. Такты их поставишь, мягко говоря, в неудобное положение.

— Ну, не дарить же мне им по петушку-леденцу! — сопротивлялся Сарьян. — Убеди их, что это не на последние деньги куплено!

— Ты их не знаешь! Это упёртые ленинцы в самом хорошем значении этого определения. Кстати, при разговоре прошу щадить их, не вспоминай плохим словом ни Ленина-Сталина, не критикуй СССР. Пусть живут этим, потому что с этим у них связана вся жизнь. Теперь о подарках. Подари папе хорошую электрическую бритву, а маме французские духи. Они будут очень довольны!

Валентина Ивановна и Андрей Иннокентьевич не знали, как вести себя с зятем-олигархом. Всю жизнь костерили их, а тут за какие-то грехи Бог наказал — преподнёс в родственники самого что ни на есть махрового олигарха. Пусть бы далёкого какого, а то зятя. Покритикуешь, скажешь ему правду, а он потом выместит всё на дочери. Да и молчать уже нет сил: всё прибрали к рукам, что народ, отказывая себе в малом, создавал в течение почти века, эти нувориши без стыда и совести.

Бритва фирмы «Филипс» очень понравилась Андрею Иннокентьевичу. Он, улучив момент, скрылся в ванной, всунул вилку в розетку, но понять ничего не может. С одной стороны, «Филипс» должен, даже обязан работать, а он не работает. Молчит бритва. Потрогал вилку, налаживая контакт, — молчит бритва.

«Не буду огорчать зятя, — махнул рукой Андрей Иннокентьевич, — завтра разберусь, в чём дело». И тут ему показалось, что что-то тихо зудит. Поднёс к уху бритву. Еле-еле вращается мотор. «Со щётками что-то, — решил он. — Завтра подточу их, пружину подправлю». Что-то заставило его прижать бритву к щеке, и он почувствовал, как легко и гладко она срезала щетинки.

«Вот так фокус этот «Филипс»! — изумился он. — Вот же проклятые капиталисты как научились делать!»

Беседа завязалась сама собой. Тут надо отдать должное Сарьяну. Он легко и непринуждённо завёл разговор, так просто рассуждал, что скоро Андрею Иннокентьевичу показалось, что он сто лет знает этого спокойного и рассудительного человека. Глядя на мужиков, с интересом беседующих, захотелось присоединиться и Валентине Ивановне.

— Я знаю, ваша мама не хочет уезжать из Армавира, но ей там одной трудно, наверное, жить, — сказала она.

— Она не одна. Там у нас близкие родственники: жена дяди Аванеса, его дети. Они помогают ей. Главное, там похоронен мой отец, и мама больше поэтому не хочет оттуда уезжать. Деньгами я помогаю им всем. В Сибири маме было бы холодно, она привыкла к теплу. Мы жили сначала в Баку, а потом переехали к дяде в Армавир.

— А дядя чем занимается? Он тоже… хорошо зарабатывает?

— Там был завод «Армалит», и дядя на нём простым рабочим был. Сейчас на пенсии, но подрабатывает где-то…

— Григорий Самвелович, — решил отвоевать первостепенное право на разговор Андрей Иннокентьевич, — скажите, как решить проблему Карабаха? Ведь столько лет живут люди в тревоге! В советское время такого не было.

— Андрей? — с упрёком посмотрела на мужа Валентина Ивановна, — не сейчас же говорить об этом?

— Ничего страшного, Валентина Ивановна, в этом вопросе нет. И ответ мой прост: пока будут проблемы у горе-руководителей как одной стороны, так и другой. Карабах тут выступает в роли стравливающего клапана: не ладится дело у одного — он вытаскивает наружу Карабах. Патриотически настроенные силы хватаются за этот клапан и спускают избытки пара. Покричали, пошумели, повоевали, загубив ни в чём не повинных людей, успокоились до новых проблем с любой стороны. Как решить проблему, — Сарьян пожал плечами, — не знаю.

— Был Советский Союз, всем места хватало, никаких войн и стычек не было, — Андрей Иннокентьевич с опаской посмотрел на зятя.

— Да, — согласно кивнул Сарьян. — То была наиболее подходящая для нашего времени государственная формация. Избавились от неё преждевременно, и не так, как должно быть. Мы вернулись в капитализм, вместо того, чтобы приблизиться к коммунизму.

Андрей Иннокентьевич не верил своим ушам! Это говорит олигарх, противник не только коммунизма, но даже социализма! И ведь точно так же думает он, обыкновенный чиновник и коммунист со стажем. Значит, есть ещё разумные люди в стране!

— Хотим мы или не хотим, Андрей Иннокентьевич, но коммунизм, или что-то подобное, придёт на смену капитализму. Ход истории таков. Будет борьба, будут жертвы, но не такие большие, как были в России семнадцатого года. Будет всё проще. Свергнут массы власть олигархов без особого труда. Трудности начнутся после того, как эта власть окажется в руках так называемого гегемона. Сам он не способен будет управлять всем хозяйством в масштабе всех государств мира, и олигархи-эксплуататоры, «обидевшись» на своих бывших рабов, не захотят им помогать. Начнутся сбои во всех органах государства…

— Наверное, так и будет, — согласно закивал Андрей Иннокентьевич. Точно так и он думал о будущем всего мира. — Хорошо бы, зная, что так и будет, найти общий язык классов и, загодя, с учётом желаний одних и других, прийти к цели — ко всеобщему коммунизму!

— Да, было бы хорошо, прийти к цели мирным путём, — поддержал Сарьян Андрея Иннокентьевича, и этим очень ему угодил. — Но такое возможно при двух условиях: когда правящий класс будет не в силах управлять и добровольно уйдёт со сцены, или когда он поймёт, как вы сказали, что другого пути к нормальной жизни на планете нет, и только в союзе все классы могут достигнуть конечной цели — коммунизма.

— Вот чудо из чудес, — широко улыбаясь, сказала Юля, внимательно слушавшая разговор отца и мужа. — Олигарх строит планы свержения самого себя!

Мама хотела цыкнуть на неё, боясь, что зять может обидеться на Юлю за критику. Но Сарьян, улыбнувшись, сказал:

— Не свержения, Юля, не уничтожения, а перегруппировки всех сил земного шара для планомерного и постепенного перехода к новой форме государства — коммунизму. И время это теперь пришло. Сто лет назад была разведка его, а теперь будет борьба, работа, отступления, победы, но все будут обуреваемы одной общей заботой — построить и жить в справедливом государстве!

— Знают ли другие олигархи, кого пригрели на своей груди? — покачала головой Юля.

— Не знают и не догадываются, — ответил Сарьян.

42

Ехали в Духовщину кто с любопытством, кто с тревогой, кто просто так.

«Должно быть, интересные там люди, — гадал Сарьян, — коль на такое отважились! Построить что-то из ничего сложно, а построить чудо, не имея на то ни средств, ни крепких молодых сил — по меньшей мере прожектёрство. Напрашивается другая мысль, максимально прозаическая и часто подтверждённая — мошенничество. Опять же, Юля неглупая девчонка, ей под силу разгадать ложь, но она утверждает обратное. Может быть, руководитель настолько хитёр, что любого способен прокрутить вокруг пальца. Посмотрим…»

«Как они меня встретят, примут? — думала Юля. — Наверняка, осуждают. Жалеют Анатолия, судят меня. Наверное, и я бы так поступила на их месте — очень уж всё просто получается: встретила олигарха и тут же всех предала. Красивая жизнь затмила глаза взбалмошной девчонке. Попробуй убедить их, что всё гораздо сложней. Получилось, что внешность, возраст — не самое главное в отношениях между женщиной и мужчиной, что можно полюбить пожилого и не очень красивого человека, причём полюбить особенной любовью, крепкой, прочной, долговечной, защищённой от внешних влияний. Анатолий нравился мне, но только, как оказалось, нравился. Полюбила же я совсем другого. За короткое время наши души слились в одну большую, и теперь боль одного чувствует и другой также остро, как если бы это касалось только его. Переживания из-за меня привели его к инфаркту, его болезнь подкосила меня, но открыла глаза на мир, в котором всё и просто, и чрезвычайно сложно…»

Просто так ехала Варвара. Переживаний у неё никаких! Лупает глазёнками, крутит головкой, созерцает мир, совсем для неё незнакомый. В её широко раскрытых глазах отражается клочок вселенной: вот они и без того голубые, стали ещё ярче — это отразилась голубизна летнего неба; вдруг потемнели — это густая зелень полей пришла на смену небу… Увидев стадо коров, недалеко пасущихся от деревни, очень удивилась. Показав маме на коров ручкой, сказала: «Гы-гы!»

— Скоро взрослые при виде коров и коней будут удивляться и говорить своё «Гы-гы», — сказал, засмеявшись, Сарьян.

При подъезде к Духовщине, Юля занервничала. Она несколько раз провела ладонями по волосам, приглаживая их, одёрнула платьице на Варваре, поправила бантик на её голове и тут же подумала, как не нужен он ей сейчас, но бабушке захотелось, чтобы внучка была самой привлекательной. Глянув коротко на Сарьяна, увидела его спокойное лицо, и понемногу стала успокаиваться. «Бог не выдаст — свинья не съест! — сказала она себе. — Не хотела я никому зла!»

Встретить гостей вышел Сергей. Юля с опаской подошла к нему, но тот, как ничего не бывало, как самого дорогого гостя, обнял её, крепко прижал к груди, поцеловал в щеку.

— Ну что, беглянка, вернулась? И не одна, — посмотрел на Сарьяна, — с пленником! Похвально! — Пожал руку Сарьяну. Смотрели мужики в глаза друг другу мгновение, но и этого им было достаточно, чтобы сказать себе: «Настоящий мужик!»

За столом сидели Пётр, печник и дед Матвей, пришедший к обеду. Нина, как и предполагала Юля, встретила гостей более чем прохладно. Обнявшую её в порыве нежности Юлю, она отстранила, едва обозначив свои объятия. Сарьяну, кивнув головой, сказала: «Здрасте!» Пётр, не выпустив из рук ложки, тоже что-то невнятное промычал. Дед Матвей, ткнув Петра в бок, спросил: «Хто эти? Из району?» — А когда Юля стала открывать сумки с угощением и подарками, нахмурил брови: «Праздник какой, чо ли»

Нина пригласила гостей к столу, причём говорила только Сарьяну.

— Может, рюмочку за знакомство? — показал Сергей на коньяк, привезённый гостя м и.

— Можно, — кивнул Сарьян.

Юля посмотрела на него. Улыбнувшись, он и ей кивнул:

— Можно!

Автоматически выпили по второй и третьей… Глаза у мужиков повеселели, языки развязались. Юля с опаской поглядывала на мужа, но он только широко улыбался и показывал ей жестами, что ему хорошо, и ей не следует беспокоиться. Она с упрёком качала головой.

— Мне Юля много рассказывала о вашей идее возродить деревню, — говорил Сарьян, положив тяжёлую руку на плечо Сергея. — Только…

— Никаких «только»! — мотал головой Сергей. — Мы добьёмся своего! Тысячи лет жили деревни, а почему сейчас не могут жить? Кому они мешают? Кому они бельмо в глазу?

— Может, просто люди захотели жить иначе? Не ковыряться в земле, в навозе… Отработал смену — и не болит у тебя голова. Тут же всё на твоих плечах: дети, телята, поросята, куры, гуси, грядки… Всех надо накормить, напоить, спать уложить… И так изо дня в день!

— Да, — согласно кивал Сергей, — трудно, но нужно! Человек без труда, без работы перестаёт быть человеком. Он превращается в тунеядца, в ненужного трутня! Человек же, хорошо поработав, получает и удовольствие от сделанного, и материальное вознаграждение. У него дети, глядя на родителей, с пелёнок привыкают к труду, и для них нет проблем выжить в любых условиях. А эти условия выживания всегда стерегут человечество. К тому же для души какой простор! — воскликнул, зардевшись, Сергей. — Леса, реки, озёра! Воздух медовый! Отношения между людьми самые что ни на есть добрые! Сосед с соседом живут душа в душу!

О помощи просить не надо, люди сами к тебе придут с помощью! Кому как, не знаю, но мне краше деревни ничего нет! И не только мне.

— Сергей, — Сарьян положил вторую руку па плечо хозяину, — я с тобой на все сто согласен, но сейчас о другом. На возрождение даже маленького клочка деревни нужны большие средства, а их у вас нет, и заработать, не имея первичного капитала, очень сложно!

— Заработаем! Что мы без рук, что ли!

— Нужны машины, трактора, комбайны, а это больших денег стоит.

— Будут и машины. Возьмём в кредит.

— Я могу вам помочь, у меня есть такая возможность.

Пётр навострил уши.

— Чем помочь? — не понимал Сергей.

— Дам, сколько вам нужно, денег. Без всяких процентов и на неопределённое время.

— Как это? — непонимающе уставился Сергей на Сарьяна.

— Дам вам денег, сколько надо! — повторил спокойно Сарьян.

— Сергей, спроси про условия, — подсказал Пётр. — А то…

— На каких условиях? — спросил Сергей.

— Условие одно — деньги можно расходовать только в интересах развития деревни. Строить жилые дома для членов коллектива, склады, дома культуры, быта, покупать машины и трактора, наводить мосты и дороги, приобретать скот и землю… Примерно так.

— Нас затягивают в кабалу! — выпрямился Пётр. — Мы построим, а потом у нас всё это «прихватизируют» те, кто давал деньги.

— Так, да? — повернулся к гостю Сергей.

— Кого ты спрашиваешь? Он увёл у нас, не моргнув, художника и чужую жену! — выпалил Пётр.

Сарьян дёрнулся, побледнел, сжал крепко губы. Юля в страхе ждала вспышки гнева. Она знала, что Сарьян в ответ на её предложение не предлагать в дар деньги самобытному коллективу, решил пойти на маленькую хитрость — якобы занять им деньги, чтобы потом перевести их на счёт коллектива. Его же заподозрили в мошенничестве, скрытом под предлогом добрых дел. Это оскорбление задело его, но он сдержался, хотя стоило это больших сил.

— Это мой калым за вашу красавицу, — улыбнулся он. — Больше того, если не откажете, я запишусь в ваш прекрасный коллектив, потому что разделяю ваши идеи.

— Ну, это совсем другое дело! — воскликнул Сергей, не переставая рассматривать с удивлением и непониманием Сарьяна. — Это же…

— Это упрощает дело, — сказал Пётр. — Тут и приватизировать не надо будет — всё наработанное нами плавно перейдёт в руки «нашего» члена коллектива, который «подарил» нам деньги.

Сергей смотрел на Сарьяна, ожидая объяснений.

— Честное слово, — хлопнул по столу Сарьян, — не могу вас, русских, понять! То умоляют занять под проценты копейку, то не хотят брать миллион без отдачи! Кто мне объяснит этот ваш феномен? Юля, может, ты попробуешь?

— Излишняя щедрость всегда вызывает подозрение, — отозвалась Юля, с жалостью глядя на мужа. — Часто под предлогом доброты и щедрости мошенники прокручивают свои делишки. Людям это известно, и они теперь на всех, в том числе и на истинных доброжелателей, смотрят сквозь призму недоверия. От себя скажу: моему мужу, Григорию Самвеловичу, — положила руку на плечо Сарьяна, — надо верить! Он из тех, что отдают и радуются! Ваша вера в него не должна быть сомнительной.

Сарьян с трудом проглотил жёсткий ком, часто заморгал, отвернувшись к окну.

— Воля ваша, — сказал он, прокашлявшись.

В тишине было слышно, как бьётся муха о стекло.

— Тут не то, чтобы не доверять, — заговорил Пётр. — Тут другое. Мы хотели своими силами, силами голытьбы, построить общество, которому бы завидовали другие. И не только завидовали, а чтобы захотели сами сотворить то же самое. Тут же чёрт знает что получается! Пришёл богатенький, кхе-кхе, — прокашлялся, косо глянув на Сарьяна, — человек со стороны, бросил к нашим ногам мешок с деньгами и говорит: «Стройте ваш коммунизм!» Казалось бы, надо радоваться, а радоваться нечему.

Печник с непониманием смотрел то на Петра, то на «богатенького человека».

— Нечему потому, что вымарана статья из нашей ненаписанной пока Конституции о трудовом подвиге всех членов, через который только мы можем прийти к нашей заветной цели! Известно, что только трудом добытое благополучие чего-то стоит, а не полученное сверху. Вот так я думаю. Может, я не прав? Спросите у гегемона, вот он тут рядом. Всю жизнь горшки ваял, печи придумывал, крыши латал, он то уж знает цену копейки. Фёдор Лукич, я прав или неправ? Брать нам деньги или отказаться от них, во избежание разврата?

Печник с глубочайшим непониманием лупал глазами и крутил головой, старясь понять, чего же от него хотят.

— Ты бы взял миллион просто так? — упростил вопрос Пётр.

— Кто мне его даст, — сказал печник. — Мильён? Я б тогда…

— Всё! — выставил вперёд руку Пётр. — Дальше не надо! Так можно угодить на кривую дорожку. — И ко всем: — Вот и ответ рабочего класса — нам не нужны дармовые деньги, они ведут к …праздной жизни!

— Я так не говорил, — сердито глядя на Петра, сказал печник.

Не обратив внимания на это возражение, Пётр подолжал:

— Пока у нас, как в анекдоте. Спрашивают миллионера, как он стал богатым. Я купил десяток яиц за десять рублей, сварил и продал их за одиннадцать. Накопил на десять десятков, продал их за сто десять рублей. Понятно, говорят, и сколько лет понадобилось, чтобы накопить миллион? Нисколько. Скоро умер дядя-миллионер, и я получил наследство!

— Григорий Самвелович, — заговорил Сергей, пропустив анекдот мимо ушей, — мы согласны принять вашу помощь. Если вы не против, составим договор на приемлемых для нас условиях, заверим его у нотариуса…

— Вот это деловой разговор, — согласился Сарьян. — Обсудите план создания полнокровной, жизнеспособной административной единицы. В нём должно быть какое-то производство, где бы люди могли работать, должны быть хорошие квартиры. Дороги и тротуары из асфальта. Короче, обсудите, не вникая в мелочи, не считая затрат на это всё. Два дня вам сроку. Через два дня мы встречаемся и обсуждаем план в целом. Отдельные пункты плана просчитают мои экономисты. Подключаем архитекторов и строителей. Я буду в Магочане ещё три дня, а потом уезжаю в Иркутск, там буду до конца июля. Вот до конца июля мы должны всё оформить документально и, не распуская вожжи, приступить к исполнению плана века.

— Плана «Ы», — подсказал Пётр.

— Это уж от вас зависит, каким ему быть, — не посмотрев в сторону Петра, отозвался Сарьян.

43

— Нет, не зря русские сказки такие, что в них Иванушки Дурачки, Емели, не ударив пальцем о палец, получают всё, что захотят! — заговорил Пётр, глядя в синее небо с соломинкой в зубах. Он удобно лежал на сенной постилке, подложив руки под голову. Широкая спина Сергея закрывала вид на дорогу, но это не беспокоило Петра. Он с умилением и негой наблюдал, как в воздухе кувыркались мошки самых разных видов и величин, изредка, трепыхаясь, мелькали бабочки. — Надо же, кому скажи, не поверит! Миллион триста тысяч долларов нате вам за красивые глазки! А если подумать, свои ли он отдаёт? Свои бы не выпустил из горсти, даже если прокусить ему ладонь насквозь! Наворованные отдаёт! Пограбили народ, присели на пенёк, задумались. Пришло на ум, вдруг народ потребует ответа, что тогда говорить? А вот мы такие хорошие, рубль нищему у церкви дали…

— Не все олигархи сволочи, как и не все работяги золото, — отозвался Сергей. По голосу можно судить, что рассуждения Петра ему изрядно поднадоели. — Были, есть и будут такие люди, которым важно видеть свою страну, свой народ счастливыми. Они не жалеют миллионов на общее дело. Например, купцы Бахрушины. Сколько они больниц, школ, домов для малоимущих в Москве построили! Мамонтов, Морозовы сколько своих денег во благо России отдали! Или Третьяков. На свои сбережения скупал картины, а потом передал их в дар России! И сейчас есть такие, которые и строят школы и больницы, и создают фонды для лечения тяжелобольных детей, только о них почему-то умалчивают, а суют нам напоказ какие-то свиные рыла, тупые и безобразные.

— Дурной пример заразителен, — отозвался Пётр на обширное повествование Сергея о купцах добродетелях. — Многие грабят и обманывают совсем не для того, чтобы потом награбленное отдать. Если кто-то из них расщедрится не в меру, то для других он становится костью в горле. Они от такого постараются избавиться.

— Нам бы довести начатое до логического конца, — сказал Сергей, дав понять коллеге, что не о том они судачат. — Дел невпроворот. И все срочные да важные. Жили на копейки и горя не знали, тут же миллионы всё испортили! Может, отказаться? Найти предлог, чтобы красиво выйти из игры.

— Поздно! Жребий брошен! — сел Пётр, свесив ноги с тележки. — Испытаем себя в образе миллионера! Роль нищих освоена досконально. Тут и играть не надо. А роль олигархов надо зубрить с азов. Прежде всего, надо научиться обманывать ближнего, изобразив ангельское лицо. Надо избавиться от малейшей порядочности и прочих нравственных ограничений. Отныне и вовеки молиться рублю, лучше даже — доллару! А ещё лучше — миллиону долларов. Убедить надо себя, что любовь и дружбу можно купить. Правда, и потерять их можно также легко, как и приобрести. Чужое горе не должно тебя огорчать, но должен знать, что и твоё не будет огорчать кого-то. Разве только, кто из твоих прежних друзей посочувствует твоей беде, подаст стакан воды…

— Ну, брат, нарисовал ты наше будущее — хоть сразу в петлю! — усмехнулся Сергей. — Или всё же попробуем пожить миллионерами, авось и не так плохо получится?

— У нас безвыходное положение, сэр!

44

Ужин превратился в собрание. Сергей с Петром доложили о результатах своей поездки в район, где верстался план возрождения Духовщины, где решалась её судьба.

— Вот такими домами, — показал Сергей снимки и чертежи домов, — мы будем застраивать улицы. Западная Европа давно так живёт, да и Восточная тоже. Три-четыре комнаты, кухня, тёплый туалет и ванная, это вот веранда. С обратной стороны дома — кладовая. Земли на каждый двор двадцать соток. В противоположной стороне двора стайка и сеновал. Коров выгонять на пастбище через задние ворота, чтобы не гадили на улице. Заборчики у всех одинаковые, из металлических решёток. Вода холодная, горячая в кранах круглые сутки. Тепло от общей котельной. По-моему, неплохо будет? — обвёл всех глазами.

— Хрущёв хотел приблизить деревню к городу, — сказал Пчелинцев, — да не успел. Сняли.

— Он не только это не успел. Но всё же что-то успел. Успел соединить туалет с ванной, а пол с потолком не успел, — вторил Пётр с самым серьёзным выражением лица.

— Будет что-то и не городом, и не деревней, — заговорил Анатолий. — Старому поколению едва ли будет по душе холодное пространство домов, им люба уютная хатка под соломенным дахом, щоб садок вишневый коло хаты! Щоб в садку при чирвоной зори соловейко щебетав! А коль это уже невозможно, то хотя бы была тёплая бревенчатая изба на две половины. Банька, само собой, в конце огорода. Чтоб далеко не убегать от того, чем жили тысячелетия. Чтоб речка не в бетонных берегах. Чтоб новые Саврасовы, Поленовы и Левитаны могли вызывать у нас чувства и тоски, и радости.

— Согласен, всё это хорошо! — приложил руку к груди Сергей. — Но без молодого поколения нам не поднять, не оживить деревни. Молодым же подавай условия, не уступающие городским. Причём, условия лучших городов! С театрами и школами. Чтобы физику и химию преподавал не завхоз школы, а профессиональный физик и химик. И английский или французский чтоб вела не вчерашняя школьница, а человек, владеющий этими языками. Вот тогда не будут ученики шарахаться от непонятной химии, и смогут научиться разговаривать на иностранном, читать в подлиннике Шекспира и Гюго. Пока же пять школьных лет в изучении языка — псу под хвост! Для того чтобы было так, как мы хотим, нам надо привлечь нужные кадры. Привлечь можем не рассказами о гражданском долге педагога и врача, а отличными условиями! Я прав?

— Командир всегда прав! — заключил Пётр.

— Вот и хорошо! — согласился Сергей. Поразмыслив малость, добавил: — В конце концов, каждый может построить себе то, что захочет. И хатка под соломенной крышей не из области недостижимых желаний. Пусть будет центральная улица из новых домов со всеми удобствами, окраины — из изб и хат с удобствами на улице. Важно, чтобы жизнь бурлила, чтоб звенели детские голоса без умолку, чтоб старики не считали дни до своей кончины как до избавления от всех напастей, а щурились в усмешке, доживая век в тепле и заботе. Думаю, и вам отзовётся это добром!

45

Утром после завтрака к Сергею подошёл Анатолий. Потупясь, заговорил, сбиваясь на каждом слове.

— Я тут… это… всю ночь не спал. Вот.

Сергей не перебивал его.

— Вчера мне позвонили… по мобильнику. Это… из Магочана. Сказали: им звонили из Красноярска, я им высылал свои рассказы. Вот они и… звонили. Вроде, хотят издать книжку.

— В чём проблема? — не выдержал словесной тягомотины Сергей. — Платить им надо, что ли?

— Нет. Бесплатно. Дело в том, что у меня мало рассказов. Надо писать ещё. Вот они и предлагают переехать в Красноярск, чтобы там у них работать и писать книгу. А тут у нас самый сезон, вот…

— Я рад за тебя! — сжал Сергей руку Анатолия выше локтя. — Очень рад! Быть писателем — это же… это же… — Сергей не мог подобрать нужных слов, восторг переполнял его. — Я в школьные годы решил, что тоже буду писателем, но… — развёл руки, криво усмехнулся. — О нас не беспокойся — управимся! На дорогу тебе выдадим пособие. Когда поедешь? Завтра утром? Пётр отвезёт тебя до станции. Это ж как здорово! Свой писатель! Придумай громкую фамилию, псевдоним, или как его ещё называют. А лучше оставь свою. Прославляй свою родную фамилию! Она у тебя совсем не плохая — Пустовойтов. Лучше бы без этого «пусто», но когда сплошное слово, то нормально слышится. Нисколь не хуже Булгакова, Шолохова, даже Толстого и Гоголя. Да и не фамилия славит человека, а человек фамилию! Я рад за тебя! Завидую белой завистью! Как только выйдет книга, пришли нам с десяток — мы тебе расходы оплатим. В школу одну или даже две, в библиотеки, нашу и районную, штуки по три, а то и по четыре, мне одну, и ещё кто захочет. Молодец, ей-богу! Поздравляю!

— Рано поздравлять. Пока на воде вилами… Ещё много писать, а то, что написано, доводить до ума…

— Я где-то читал, кто-то из больших писателей писал, что не надо шибко уж грамотно и красиво писать. От этого, говорил он, теряется красота и, как его, самобытность, что ли. Должна, говорил он, чувствоваться рука художника. Это когда у Гоголя своё, а у Булгакова совсем другое, хотя писали они об одном — о нечистой силе. Будешь великим и знатным, не забывай, откуда твои корни, кто тебя вскормил и вынянчил, — о простом народе я говорю. И, само собой, всегда рады тебе! Приезжай со всей семьёй хоть насколько! Встретим, накормим, устроим где жить. Для такого случая гостиницу пятизвёздочную сварганим!

46

Ранним утром Пётр в образе возницы потревожил Буланку. Косо глянув на заспанного Петра, Буланка подумал: «Не спится им в такую рань, и другим не дают покоя. Миллионы имеют, а примитивный автомобиль купить не могут. Сколько ещё мне таскать по колдобинам эту проклятую повозку!» Провожать Анатолия вышел Сергей. Он нёс объёмную сумку, у Анатолия в руках была полиэтиленовая сумка и лёгкий плащ. За воротами они обнялись.

— Удачи тебе! — сказал Сергей. — Если что, не отчаивайся! Знай, что вершишь правое дело, потому и победа, рано или поздно, будет за тобой. Победа просто не даётся. Будь самокритичен. В творчестве часто люди завышают свои возможности и от этого много теряют. Вместо того чтобы признать свои ошибки, они стараются доказать, что и выеденного яйца не стоит. Теряют время в бесплодной борьбе, расстраивают свои и чужие нервы. Я к тому говорю это, чтобы не задерживался на мелочах. Выбери большое дело и доводи начатое до конца! И помни, мы всегда примем и поймём тебя! Не теряйся! Пиши, звони!

Во всё время, пока Сергей говорил напутственные слова, Анатолий косо посматривал в сторону избы Нины, он тайно надеялся увидеть её перед долгим, а может быть, и вечным расставанием. В кармане пиджака лежало письмо для неё. Улица была пустынна. Лёгкий туман прикрывал макушки деревьев, подступившего к селу леса. Серое небо избавлялось от низких плотных облаков, верховик гнал их в сторону севера.

«Дождя не будет, — решил Пётр, глянув в сторону востока. — Светлеет небо».

За мыском леса Буланка встрепенулся и бодренько, без понукания, затрусил по мягкой дороге. «С чего бы такое с ним? — удивился Пётр, и посмотрел вперед. На дороге маячили две фигуры: большая и малая. — Интересно, кто там может быть?» Фигуры были неподвижны, что ещё больше удивляло возницу. И когда оставалось до них метров двадцать, Пётр воскликнул:

— Убей меня Бог лаптем — ничего не понимаю!

Буланка самостоятельно принял решение остановиться около фигур. Гром среди ясного неба не так ошеломил бы Анатолия, как это явление. До боли в ногтях сжал он перемычку возка, дыхание его прекратилось, в глазах поплыли оранжевые круги.

Пётр соскочил с возка.

— Подруга! Что это значит? — кричал он, оглашая тёмные дали.

Нина, а это была она с Игорьком, подошла к вмёрзшему в возок Анатолию, остановилась. Её долгий вопрошающий взгляд разбудил в нём жизненные силы, он попытался встать, но ноги не подчинялись ему.

— Толя, мы с тобой, — сказала Нина и показала на Игорька с сумкой, из которой выглядывала голова Василия Васильевича. Видя замешательство Анатолия, добавила: — Если ты не против?

Похоже, ответ больше всех интересовал Василия Васильевича — он, не моргая, смотрел на окаменевшего Анатолия и удивлялся его молчанию. «Ну, чего тебе ещё надо?» — вопрошал взгляд его рыжих глаз.

21 февраля 2019 г. — 12 ноября 2020 г.

Кирпиченко Виталий Яковлевич

Писатель, публицист. Член Союза писателей Беларуси и Союза писателей России.

Автор книг: «У них были надежды», «Планета псов и ягнят» («Одинцовы», «Закон и справедливость», «Выбор»), «За долей», «Клуб дураков», «Год змеи», «Волчье место», «Жених по объявлению», «Мальчик из контейнера», «Над окошком месяц» и других.

В 1999 г. — Первая премия за рассказ «Хроника одного рейда» на международном литературном конкурсе, проведенном журналом The New Review; в 2011 г. — диплом в номинации «Лучшая проза года в Беларуси» за роман «Одинцовы»; грамота за участие в литературном конкурсе по мотивам произведений К. Паустовского «Старая рукопись».

Награжден нагрудным знаком Союза писателей Беларуси «За вялікі ўклад у літаратуру».

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

В тексте автором используется сибирский диалект.

Content

Кирпиченко Виталий Яковлевич Искупление

Виталий Кирпиченко Искупление

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

Примечания