Кирпиченко Виталий Яковлевич

Над окошком месяц

Виталий Кирпиченко

Над окошком месяц

Документально-художественная повесть

Отчий дом

Я, к сожалению, не могу похвастать тем, что сидел под развесистым дубом с мудрецом — старцем Толстым, что бродил по тёмным аллеям с Иваном Буниным, до слёз смеялся, слушая Антошу Чехонте. Не распивал чаи с маршалами, хотя служил честно и добросовестно долгих тридцать лет и три года! Хуже того, и с современными светилами я не близок. Получается, что и поведать миру нечего? Ан нет, попробую. Авось, кому-то будет интересно — прожито и видано немало.

Родился я в маленькой сибирской деревеньке под названием Толстовка, и когда вспоминаю мою маленькую родину, мою большую Сибирь, а это случается всё чаще и чаще, то я, прежде всего, вижу холодные бело-голубые крыши, над ними, тоже вымороженный, — блестящий месяц. Белое небо, ясный месяц и чёрный лес вокруг деревеньки да ещё завывание вьюги остались в моей памяти навечно. Забылось многое, а это не вытравить, и каждый раз при воспоминании «рисуются» картины моей родины всё ярче и красочней.

Зимой, перед самой войной, мы (отец, мама, сестра Лиза и я) переехали в русское село Покровку (Толстовка — белорусское поселение), которое прилепилось к северной окраине районного посёлка с названием явно бурятского происхождения — Баяндай. Помню, был морозный день, казалось, что и воздух смёрзся до кисельной густоты. Весь наш скарб вместился в пару саней: на первых ехали мама с папой, при них был сундук, на вторых — мы с Лизой, а с нами, задрав ноги кверху, ехал стол-курятник. Нас закутали так, что даже щелочки для глаз не оставили, а поверх ещё прикрыли шубой из козульего меха. Именно козульего, а не козьего и не косульего, потому что сибиряки козулей называют косулю. Там даже фамилии такие есть — Козулины.

Сани потрескивают от мороза, полозья свистят, пищат, повизгивают, лошади фыркают заиндевевшими ноздрями и швыряют ледяные комья из-под копыт поверх наших шуб. Раскатанная дорога бросает сани из стороны в сторону, и мы с сестрой прижимаемся то к одному бортику, то к другому. На полпути наш поезд останавливается, и мы слышим голос мамы: «Вы живы тут? Не замёрзли? Ногам не холодно?» Наше мычание принимается родителями как свидетельство того, что дети живы, и мы продолжаем свой путь…

Война застала и нас врасплох. С отцом мы сбегали в лавку за водкой, точнее, бежал я, не поспевая за его широкими шагами, вечером пришли к нам соседи, а утром отец уезжал на войну. Я, всё ещё не понимая, что происходит, каким-то особым чутьём воспринимал всю эту круговерть с провожанием, слезами, воем собак, «рыданиями» гармошек, пьяными криками мужиков как что-то ужасное, непоправимое. Я понимал, что и отец как-то связан с этим страшным событием…

Машина увозила отца с мужиками, а я плакал и бежал за ней по пыльной горячей дороге, пока она не скрылась за кромкой леса.

Наша избушка осталась без хозяина, без изгороди, без печи, без утеплённых окон и дверей и растерянно глядела по сторонам с пригорка, обдуваемого семью ветрами.

Печь нам сварганил непригодный для войны дедок, вмазав сверху, вместо недостающих кирпичей, большущий, плоский красный камень — сланец. Этот камень был моим спасением в жестокие сибирские морозы, когда длинными ночами я задыхался от раздирающего грудь сухого кашля. Тогда вставала мама, топила печку, кипятила молоко, поила и журила одновременно своего непоседливого сына, чьи разбитые валенки латал слепой сосед через день, а то и каждый день. Напоив молоком, она подсаживала меня на печь, где я уже самостоятельно мостился на горячий камень, как котёнок на солнечное пятно на подоконнике. Кашель на время отпускал меня, и я засыпал под свирепый вой вьюги в трубе.

А над нашей заснеженной избушкой висел рогатый ясный месяц.

Зимой было не только холодно, но и голодно. Единственный мешок ржи, выданный колхозом за трудодни, было большой проблемой перемолоть в муку. Но вот и до нас дошла очередь, маме дали лошадёнку и сани, мы проводили её в путь.

Остался я с Лизой, ей в то время исполнилось уже десять лет, а мне — пять. Остались одни, без хлеба, соли, с кучкой дров, мгновенно проглоченных прожорливой «буржуйкой».

Прошла неделя, а мамы всё нет.

Ночью, воровски таясь, мы с Лизой брели по глубокому снегу, нагребая его в валенки, к дальней колхозной изгороди. Брали по жёрдочке из этой изгороди и тянули окольными путями, чтобы запутать следы своего тяжкого преступления. Во дворе, при свете глазастой Луны-свидетельницы, распиливали огромной пилой эти жёрдочки, сестра при этом справедливо возмущалась моему неумению, которое заключалось в том, что я не тянул пилу, а бегал за ней, как привязанный. Потом, когда печка раскалялась и сверкала со всех сторон прожженными боками, мы степенно садились у источника тепла, нарезали тонкими пластинками картошку и обклеивали ими сверху и по бокам всю её поверхность. Отскочившие пузырчатые кружочки тут же съедались без соли и прочих приправ. Когда животы наполнялись приятной тяжестью, нас клонило в сон…

Охраняя нас, в ледяное окно избушки то и дело заглядывал серебристый беспокойный месяц.

Утром Лиза убегала в школу, и я не оставался без дела: или стругал что-либо изношенным ножом, или рисовал огрызком карандаша, всунутым для удобства в винтовочную гильзу. Рисовал домик с забором, трубу с дымом, ёлку под крыльцом и, конечно же, танки и самолёты со звёздами — такие же, только с крестами, горящими на всём пространстве, о чём свидетельствовало обилие дыма вокруг крестатой техники. Так я помогал своим бить врага.

В конце второй недели нашего одиночества наведался дед — пришёл узнать, что стряслось с нашей мамой, ведь в то время и за фунт муки лишиться жизни было делом простым. Он застал нас в обычном состоянии: я стругал щепку, стараясь придать ей форму пропеллера, а Лиза, подметая пол, напевала патриотическую песенку про замёрзшую воду во фляге солдата. Деда возмутило наше безразличие к судьбе мамы, он стал ругать и стыдить Лизу, что та «распевае писни, кали маты немае в живых». Мы в это сразу же поверили и разревелись в голос. До этого каждый день мы её ждали, выглядывая в отогретые горячими нашими ладошками проталины в стёклах оконца, выходящего на дорогу, и у нас даже мысли не было, что с мамой может что-то случиться.

Дед ушёл в свою деревню, а мы опять остались одни, только уже с чувством страха за нашу маму. Дед тогда почему-то не принёс своим голодным внукам краюхи хлеба или кусочка сала, видать, спешил, а в спешке и позабыл. И вообще, к нам в эти дни никто не заглядывал, кроме соседки тёти Маруси.

Семья тёти Маруси, как и наша, перебивалась с трудом, несмотря на то, что её муж, дядя Саша (так все звали Эликса Маркуса, пленённого в 1914 году гусара венгерской армии, партизана отряда Каландрашвили, первого председателя колхоза «Путь Сталина», лучшего сапожника в округе), не был взят в армию и был при семье. Не взяли по известной причине — недоверие. Доверили защищать Родину его пятнадцатилетнему сыну Саше, для чего тому пришлось добавить себе парочку лет. Помню, как беспокоилась и переживала тётя Маруся за сына. Она приходила к нам и изливала своё горе маме: «Он же такой маленький, совсем ребёнок, как он там?» Мама, как могла, успокаивала, уверяла, что маленькому проще спрятаться от пули и что он обязательно вернётся домой. Не вернулся. Погиб. Погиб при обороне далёкого Севастополя.

Второй сын, Вилька, работал на авиационном заводе в городе Иркутск-2. Володька и Витька подросли и уехали к брату на завод, но это уже после войны. Глазастые, густо по-мадьярски чернявые дочери Нина и Люба оставались всё время при родителях. Люба, будучи карапузом, предала своего отца, когда тот прятался в очередной раз за печкой от заказчика, приехавшего за готовыми сапогами, когда они не были ещё раскроены. Больше часа тихой мышью сидел за спасительницей-печью наш сапожник, выжидая, когда же надоест заказчику ждать хозяина, и он, в очередной раз тяжело вздохнув, уедет в далёкий свой улус без красивых и добротных сапог.

Любка, мурлыкая что-то, ползала по полу, забавляла себя, как умела, до тех пор, пока ей чего-то не захотелось, что без родителя она не могла сделать. Тогда она с бесконечными «па-па-па-па, пи-пи-пи…» устремилась в схорон отца. Любопытствуя, заглянул туда и заказчик…

Сапожное дело дяди Саши не приносило зримого дохода, потому что большинство сибиряков обходилось самошитыми ичигами, не до шика тогда было. Приходилось дяде Саше «крутиться», чтобы прокормить свою большую семью. Был он величайшей честности и порядочности человек, что и усугубляло его тяжёлое экономическое положение.

Дядя Саша умер, прожив около ста лет, к нему приезжали из Венгрии журналисты, каким-то образом прознавшие о его существовании, он даже, говорят, спел им песенку на родном языке.

Всё трудное время, и военное, и послевоенное, мы поддерживали друг друга: то они нам мисочку муки, то мы им криночку молока. Славные были люди.

А с мамой была простая история: её, слабую и застенчивую, выталкивали из очереди наглые буряты.

До семилетнего возраста я был предоставлен сам себе. Вот когда было полное наслаждение свободой! Чем мы только не занимались! Набеги на колхозные, реже — на частные, огороды. Морковь — главный продукт охоты, пониже рангом — репа, турнепс, капуста. Всё уметалось за милую душу.

В жаркие дни убегали в лес. Заострёнными палочками выкапывали клубни саранок. Очень вкусная пища! И под конец, на десерт, так сказать, мы высасывали нектар из кувшинок голубеньких цветков, названия которых я не знаю.

Для развлечения гонялись за сусликами и бурундучками. Их было в горячей степи и берёзовых перелесках полным-полно. А чтобы удовлетворить окончательно своё любопытство, познать, чем же интересным занимаются взрослые, мы отирались около конюшен, лесопилок, сарая, в котором формовали и обжигали кирпич. Особенно нас занимала кузница, мы её называли — сокращённо — кузня. И взрослые так говорили.

Хрипят меха, вдувая воздух в горн, до белизны доводя пламя углей, в этом пламени — или подкова, или кусок железа, который прямо на глазах превращается в болт со шляпкой, пластину навеса, шкворень, чеку в ось… Подручный кузнеца, или как его называли — молотобоец, подросток чуть постарше нас, но он в упор не замечает снующую мелюзгу, он невозможно важен. В перерыве, как заправский мужик, он устало садился на толстую замусоленную чурку, сворачивал из газеты, сложенной в гармошку, «козью ножку» и смачно закуривал, пуская в небо клубы сизого дыма. Мы ему страшно завидовали. Иногда нам везло, и дед кузнец разрешал подвигать вверх-вниз жердину, приводящую меха в действие.

Интересно было видеть, как подковывают коней. Животное заводили в специальное стойло, подвешивали на ремнях, кузнец зажимал между своих ног ногу коня, ловко обрезал растоптанное копыто, брал щипцами из горна раскалённую подкову и прижимал её к копыту. Слышалось шипенье, веялся лёгкий дымок, распространялся запах горелого мяса. Несколько точных ударов по головкам плоских гвоздей — и нога лошади «обута» в железные сандалии.

Однажды попался невообразимо «несговорчивый» жеребчик. Его не только подковать, но и завести в станок с ремнями не могли. Хрипел, ржал, метался в стороны, волоча за собой мужика и подростка, приведших его в кузню, вставал на дыбы, полоская ими в воздухе, словно безвольными тряпками. Глаза дикие, испуганные. Мышцы под лоснящейся кожей мелко дрожат. Наконец-то и он подкован. Вытирая с лица пот кепкой, к нам большими, размашистыми шагами подошёл мужик. Разинув огромный рот, он вытащил зубы и в сердцах сказал: «Видите, до чего он меня довёл!» Зрелище сногшибательное! Откуда нам было знать, что бывают вставные челюсти. Когда я рассказал об этом маме, она тоже мне не поверила. «Выдумщик», — сказала она, взъерошив на моей головёнке выгоревший вихор.

По тракту, пыхтя от тяжкого груза, поднимались на пригорок грузовики. Они везли бочки, ящики, укрытые брезентом, в портовый городишко на реке Лене. Скорость их была такая, что не зацепиться за борт сзади и не прокатиться до конца улицы было просто невозможно. И вот, повиснув на руках, обдуваемые пылью, иссекаемые галькой, мы ехали до той поры, пока наших ног хватало, чтобы безопасно отцепиться. Не всегда так получалось. Однажды хитрый водитель так разогнал машину, что мы с дружком содрали кожу на животе, коленях, естественно, и на ладонях, а друг умудрился и на подбородке. Как-то, выйдя на улицу в новой рубашке, что было большой редкостью, я дал зарок не цепляться за борт, во всяком случае, до стирки, она тоже, кстати, не такой уж частой была, но решение зацепиться пришло независимо от моей воли. Грузовик так медленно вползал на подъём, что не повиснуть на нём мог только самый ленивый и безразличный к улице пацан. Всё бы ничего, но я зацепился новой своей рубашкой за невидимый крюк, и не отцепился, пока не сделал из неё распашонку. Стыдно, конечно, было перед мамой, но что делать, пришлось выслушать серию рассказов о страшных случаях, происшедших с такими же непослушными сорванцами.

Зимой было проще. Проехался, зацепившись проволочным крючком за борт, на коньках или валенках, отцепился — и дело закончено. Правда, валенки приходилось чинить почти каждый день. Но это уже другой вопрос.

Однажды привалило счастье! Прямо с неба! К нам прилетел маленький По-2, сделал круга два над нашей деревней, как вдруг из него посыпалось что-то белое и невесомое. Нашему восторгу не было предела! Мы кричали, визжали, стараясь поймать эти небесные подарки! Мне повезло больше всех — прямо в руки плюхнулась кипа газет (это были они), штук двадцать. Я бегом отнёс их в свою избушку и надёжно спрятал под тряпками в сундуке. Кто ни приходил и ни просил, я никому не дал и одной! Такое богатство отдать просто так? Ни за что! На газете можно рисовать, писать буквы, из неё можно вырезать фигурки, делать кораблики, самолётики, тюбетейки и даже «будёновки»! Отдать…

Пришла с работы мама и, к моему удивлению, все газеты, всё моё богатство, раздала людям, приходившим к нам за ними. При этом терпеливо и убедительно объясняла мне, что иначе нельзя, ведь людям тоже надо знать, что там написано; эти газеты самолёт выбросил для всех, а не только для нас. Пришлось подчиниться, хотя с её доводами был не согласен, потому что любая новость даже без газет разносилась по нашей деревне в одно мгновение, а тут, видите ли, им мало десятка газет, надо все забрать. Теперь их дети будут рисовать и кораблики пускать, в тюбетейках красоваться, а у меня ничего этого не будет.

Над нами в небе часто громом отзывался звук большого числа самолётов, летевших с Северо-Востока на Юго-Запад. Как потом выяснилось, это перегоняли на фронт американские самолёты.

В семь-восемь лет я помогал маме пасти колхозных овец, а мой дружок Васька, впоследствии начальник Иркутского аэропорта, пас коров. Скажу сразу, что с овцами я не имел столько горя и хлопот, сколько Васька со своими коровами. В жаркий день овцы мирно укладывались в рыжей степи большими кочками и дружно млели в своих тяжёлых шубах. Коровы же в это время, вскинув упругие хвосты, как казаки сабли, вдруг, ни с того ни с сего, срывались с места и уносились вдаль неукротимой лавиной, сбивая в пыль сухую степь или засеянное рожью поле. Я, верный союзническому долгу, помогал другу в корриде со стоголовой пучеглазой армадой…

В девять лет у меня были две косматые лошадёнки, две бороны и один на всех, мне подобных, дед Моргун. Последний был приставлен к нашей ватаге колхозным правительством для присмотра за нами и для очистки борон. Если со вторым заданием он кое-как ещё справлялся, то первое ему было совсем не по плечу. Его грозный окрик, даже с применением запрещённых слов в литературе доперестроечной эпохи, не имел должного на нас воздействия, а скорее подстёгивал на прямое неповиновение.

Бесконечно меряя босыми ногами не успевшую согреться после зимы влажную землю, мы развлекались, отгоняя от себя уныние и голод, песнями. Больше всего мне нравилось петь с мальчишкой-литовцем, приехавшим в Сибирь в послевоенные годы, и не по своей воле. Звали его русским именем Афоня, фамилия его тоже не литовская — Кривошеев. Афоня свободно владел литовским и русским, песни же пел на русском и украинском. Я тоже знал много украинских, и мы с ним заливались соловьями, помогая друг дружке выводить рулады неокрепшими голосами.

В классе у нас были из сосланных литовцев Афоня и Устя, в соседних классах тоже встречались литовцы. Ещё через несколько лет прибыла партия ссыльных из Западной Украины — «бандеровцы». На врагов они совсем не были похожи. Как и литовцы, обыкновенные крестьяне и рабочие. Одним словом, холопы, у которых должны всегда трещать чубы. Мой первый тракторист (я был прицепщиком) был литовец, Адам, паренёк старше меня лет на пять-шесть. Добросовестный, работящий. Впервые я попробовал у него консервированный компот из вишни, присланный ему с родины. Понравился.

— У нас там всего много. Вишни, сливы, яблоки, груши растут везде, — говорил он, когда удавалась свободная минута во время обеда. В словах его слышалась грусть.

Получив разрешение, почти все литовцы уехали на родину, остались единицы.

Часто можно услышать, как плохо относились к детям врагов народа; не верить этому я не имею права, но мои сверстники — литовцы и украинцы из сосланных — были равноправными со всеми, их не унижали учителя, не презирали товарищи по школе. Если случались драки, то совсем не по политическим убеждениям, а по законам природы, данным нам свыше.

Преподавателем географии был литовец Людвиг Людвигович. Бледный и тощий, неисправимый интеллигент, не мог он управлять разнузданной массой безотцовщины. Даже его лирическое пафосное вступление на первом уроке не привлекло особого внимания детворы к любимому им предмету. Хуже того, копируя картавость географа, то тут, то там слышалось высокопарное:

От финских хвадных ска в до пхаменной Ковхиды…!

Примером ему мог бы послужить наш, отечественный, воспитатель и преподаватель по физике — Павел Иванович. У него без проблем проходили занятия. Он никогда не жаловался директору и родителям на нерадивых и непослушных учеников. Расшалившихся бесенят он брал огромной рукой за воротник, другой — за штаны там, где они раздваивались и сходились одновременно, и, совершенно не задумываясь, чем открывать будет нарушитель дисциплины дверь, вышвыривал его в коридор. У меня лично шишка сходила недели две.

Этой необходимой методикой работы с подрастающим поколением совершенно не владел интеллигентный до мозга костей географ Людвиг Людвигович.

По коридорам и кабинетам школы бегал шустрый, непривычно длинноволосый, литовец с аккордеоном. За фанатичную любовь к бродяжьему сибирскому фольклору ему присвоили новое имя — Бродяга. А когда он однажды, увлёкшись дирижированием созданного им хора, свалился со сцены, то и знаменитую песню тут же переиначили. Она зазвучала так:

Бродяга со сцены свалился,

В глубокую яму упал,

Ругался, божился, крестился,

Несчастную жизнь проклинал…

Аккордеон у него был — загляденье! Перламутр и никель! Блеск и шик! Ни у кого ничего подобного в деревне не было. Были задёрганные чубатыми гармонистами две гармошки, два патефона были, а аккордеона — ни одного. Патефон был в нашем краю у Сыроватских. В погожий летний вечер они раскрывали окно и ставили на подоконник чудо-ящик. Бодрым голосом сообщали миру счастливые певцы, как теперь хорошо живут в колхозной деревне, по которой шагают торопливые столбы электропередач. Какими они ни были торопливыми, но до нас так и не дошагали. Так и сидели с керосиновыми лампами до шестидесятых годов.

Нам нравилось переиначивать тексты песен. В песенке фронтового шофёра мы пели: «Крепче за барана держись, шофёр!» Исполнителю, певшему разухабисто: «Бывали дни весёлые, гулял я молодец!» — мы подпевали: «Бывали дни весёлые, по сорок дней не ел, не то, что было нечего, а просто не хотел». В песне со словами страдальца: «Зачем ты, безумная, губишь того, кто увлёкся тобой?…» — мы «безумную» заменили на «беззубую» и получилось, как нам казалось, очень даже смешно. А про Семёновну, ужас, что пели!

И голодно было, и тяжела работа, а выдумки и проказы нами не забывались. Одна из них была такая: на пути к заимке, в лесочке из тонких осинок и берёзок, мы пересекали ручей. Был он не глубок и не широк, однако же был. Переезжая через этот ручей верхом, мы с гиканьем и свистом понукали лошадей, хлестали их плетью, шпыняли босыми и твёрдыми, как голыш, пятками — в общем, делали всё, чтобы лошади, вступив в ручей, сами, не дожидаясь команды, рвали копыта. Мы умирали со смеху, видя, как новички валились в ручей от неожиданного проявления прыти лошадями, а косматая упрямица деда Моргуна носилась по кустам, стараясь избавиться от не совсем лихого наездника. Были и другие проказы, но о них лучше не вспоминать. Стыдно.

В четырнадцать лет я уже личность: я — прицепщик на тракторе, почти номенклатурная особа в масштабах колхоза. Мой начальник, с кривой ногой тракторист Василий Ершов, обдуваемый вольными байкальскими ветрами, спит сном младенца в высокой сочной траве, от его лёгкого дыхания колышутся яркие полевые цветы и трепещут бабочки… Я, управляя рычащей железякой, тоже не упускаю прекрасного. Я уже не я, не замурзанный прицепщик, а бравый лейтенант-танкист — неотразимо красив и храбр, ору во всё горло: «Броня крепка и танки наши быстры!» На этой должности и закатилась моя колхозная карьера. После школы я поступил в военное училище.

Из тех детских лет помню, как провожали на войну мужиков. Днём и ночью не стихали вопли баб, крики пьяных мужиков. Помню, как отхаживали мою бабушку, потерявшую за полгода двух сыновей, — Мишу и Толю. Ещё через полгода был убит её зять Гриша, на руках у тёти Юли остались пятеро, мал-мала меньше: старшему, Володьке, не было и десяти, а младшей, Томке, так и совсем ничего…

Старого почтальона боялись, как самого злого колдуна, и ждали с нетерпением его появления на мостике, отделявшем деревню от почты. После его неспешного прохода вдоль улицы, то тут, то там взрывался бабий вой, от которого подымались волосы на голове, ещё больнее было слышать писклявый детский плач. Вскоре старик отказался от этой невыносимой для него должности, его заменила девочка-подросток.

Кого только война не стронула с привычных мест, куда только не бежали люди, спасаясь от бомб, от голода, от смерти…Кто только не забредал в далёкую Сибирь, такую же голодную, как все уголки России, но к тому же ещё и холодную…

Однажды в нашу избушку влезло десятка два цыган. Попросились двое на часок — обогреть безногого старика, — а потянулась за ними нескончаемая вереница из существ всех полов, возрастов и размеров. Они грелись неделю, украдкой опустошая наши более чем скромные закрома. Наука не пошла впрок сердобольной маме, и ещё один табор вскоре раскинул свои перины и одеяла в наших «хоромах». Тут уж маму упросила её землячка, учительница из её села. Она бросила и школу, и деревню, и старенькую мать, и ушла с табором. У её господина была седая борода и блестящие сапоги, которые учительница снимала с его ног перед сном, она же и ноги ему мыла.

Ночевал у нас какой-то пилигрим. Седой, длинноволосый, в дырявом кожушке. Представился учителем, чем вызвал нескрываемый смех у всех присутствующих. Для проверки дали задачку из учебника Лизы про трубы, через которые втекает и вытекает вода; её, из всех самых умных наших близких и знакомых, никто решить не мог, а пилигрим взял и решил в два счёта, чем заслужил немалое уважение. Его даже накормили картошкой в мундире.

Приютили на время жестоких морозов молодую женщину с грудным ребёнком.

Поздним вечером, всё при той же холодной Луне, попросилась она переночевать, а мама отказала, потому что наш теремок был заполнен до отказа, посоветовала поискать приюта в других домах. Женщина ушла, а выскочившая немного погодя на улицу Лиза, увидела её за углом нашей избушки, плачущей над своим ребёнком. Её завели в дом, нашли самое тёплое местечко. Когда она сняла с себя многочисленные платки и одёжки, то превратилась в девчушку, а распеленав ребёнка, вскоре обо всём забыла и по-детски смеялась, забавляя его.

Ходил по селу невысокий, плотного сложения человек с армянской фамилией Хачикьян. Он примечателен был тем, что мог за один раз, на спор, да и без спора тоже, съесть ведро яиц, сваренных вкрутую, или ведро картошки. Ему было всё равно, что есть, лишь бы есть. Ходил он без рубашки, в расхристанной телогрейке, грудь и шея были цвета бурака.

В нашем доме обогревались будущие солдаты, проходившие подготовку при военкомате. Я с интересом наблюдал за ними издали; рассматривая винтовки и гранаты, сожалел, что не вышел годами. Потом узнавал, что тот или иной из них уже убит или ранен, и это не было диковиной, к этому привыкали.

Пошёл я в школу в неполные восемь лет. Солнечным сентябрьским днём побежал, конечно же, как и все мои сверстники, босиком туда, где всё таинственно и интересно. Ранняя осенняя пора в Сибири — прекрасное время. Все деревья в жёлтых, ярко-оранжевых, красных цветах, всё горит-переливается. Воздух тих и кристально прозрачен, дышишь и не надышишься. Голоса слышны далеко, они тоже окрашены всеми диапазонами звучания. И учиться интересно, и в школу спешу поутру с лёгким, радостным чувством.

«Наука» давалась мне легко, очевидно, потому, что я уже кое-чему научился у сестры, да и интересно было открывать для себя каждый раз что-то новое. Одно не устраивало мою бедную первую учительницу Сказальскую Валентину Владимировну — я держал карандаш в левой руке, привык к этому настолько, что переучивать меня было если не бесполезно, то весьма трудно, это уж точно. С её молчаливого согласия, появившегося не вдруг и не сразу, я и теперь пишу левой. Да и откуда мне быть правшой, если оба мои деда левши! Нет, не только этим я был известен классу и, ещё раз скажу, бедной моей учительнице. Пусть простит она меня за сорванные уроки, за непослушание, непоседливость… Я не был злостным нарушителем дисциплины, но иногда вдруг во мне просыпалось такое неуёмное желание рассмешить класс, что никакие меры на меня не действовали. Была даже «тройка» за поведение, чего до меня не знала школа с момента её основания. Почему я так выпендривался, только повзрослев, понял: мне крайне необходимо было привлечь к себе внимание сестрёнок из блокадного Ленинграда — Иры и Тани Балиных. Их мама была врачом в нашей больнице, а девочки-погодки учились со мной. Ира, тихая, светленькая девочка, сидела со мной за одной партой, и чтобы мои друзья-забияки не дразнили нас постыдными «жених и невеста», я изредка, чтобы все видели, как я далёк от справедливых подозрений, подёргивал её за косичку и в то же время проклинал себя за такую подлость.

Таня, Татка, как её все звали, была полной противоположностью сестрёнки. Она была кареглазая, чёрные волосы были всегда взъерошены, пуговицы у пальтишка вырваны с мясом, а где был хлястик, зияли две большие дырки, оттуда торчала клоками вата. Глаза её, как две огромные сливы, влажно блестели и выдавали её постоянное желание совершить что-то необычное. От неё можно было всего ожидать: и подножки в самом неподходящем месте, и удара по голове тяжёлой сумкой с чернильницей-непроливашкой, перестающей быть в этот момент непроливашкой.

По-видимому, мне очень хотелось им тогда понравиться. Но закончилась блокада, и Балины уехали в свой город, с тех пор я ничего о них не знаю. Просто интересно, что с этой Татки получилось? Из этого бесёнка всё могло выйти. У Ирины, уверен, всё должно быть хорошо. Во всяком случае, мне так хочется.

В школу ходили в любой мороз, и даже перескочивший сорокаградусную шкалу, и в близкий к пятидесяти. Причина здесь может быть и в том, что термометров не было ни у кого, и люди говорили: сегодня холодно (это около сорока градусов), сегодня страшно холодно, дым столбами стоит (это за сорок), невозможно холодно, топор от удара по мёрзлой чурке разлетелся на куски (около или за пятьдесят). Не пускали малышню ни в школу, ни на речку покататься на салазках в поющие и стонущие метели. «Не хватало ещё, чтобы унесло тебя куда-то да завалило снегом, — говорили старшие, — в каком тогда сугробе тебя искать?» В классах было так холодно, что сидели одетые, в рукавицах и шапках, писали карандашами, чернила замерзали в ледышки.

Вспоминается Новый 1944-й, мой первый учебный год. Ёлка в школе. Идёт представление. Все одеты в самое лучшее, самое тёплое. Мы знаем, что после праздничного концерта всем будут давать по кусочку коврижки, потому и терпеливо мёрзнем в холодном зале. Нас развлекают девочки в белых марлевых платьицах, они изображают белых лебедей, но очень уж синие они от холода эти лебеди.

Маруська Толстикова, моя соседка, тоже в марлевом платье, только ещё с деревянным кинжалом, спела песенку о коварстве и любви с такими словами:

Почему ты не пришёл, когда я велела,

До двенадцати часов лампочка горела?

При этом она смешно прыгала со своим страшным деревянным кинжалом около «изменщика» с приклеенными криво огромными чёрными усами.

Появились в нашем селе чужие люди, которых называли предателями. Они были под присмотром милиции, и, пожалуй, никто из местных не знал, за что они сосланы, может, потому и относились к ним, как ко всем остальным, без ненависти и презрения. К тому ж Сибирь и без предателей была полна людей с неясным прошлым.

Да и я там не должен был родиться, а где-нибудь в Гродно, Могилёве или на Украине. Оттуда приехали мои деды, а отец с мамой родились уже в Сибири. Их историю я просто обязан поведать.

Они жили в разных деревнях, стоящих друг от друга в трёх вёрстах. Отец родился в Толстовке, там обосновались переселенцы по столыпинской реформе из Могилёвщины, а мама из Тургеневки, там осели Гродненцы и Брестчане.

Воду брали из одной проруби. Кстати, воду этого источника, говорят, признали уникальной, скоро будут продавать в бутылках. И вот однажды там встретились пятнадцатилетняя Ганна, по метрике — Она, и шестнадцатилетний Яков. Ганна (Она) уронила в прорубь ведро, а Яков вынул его, дал ей свои рукавицы согреть окоченевшие руки. Через год поженились. За долгую совместную жизнь народили детей — половина сероглазых блондинов — в отца, половина чернявых, кареглазых — в мать.

Отец хлебнул горя сполна. Вскоре, после трагической гибели его отца (случайный выстрел), мать ввела в дом примака, который был младше её лет на десять, а то и более. До того примак ходил по деревням, гнал дёготь, жёг уголь, плёл короба, продавал это мужикам — тем и жил. Войдя в дом к Наталке, которая в нём души не чаяла и всё боялась, чтобы не покинул он её (обычная беда и забота женщин, прикормивших юнцов), примак забросил своё прежнее занятие и усиленно принялся проматывать крепкое недавно хозяйство. Активной помощницей ему в этом неблагородном занятии была и сама хозяйка. Скоро от хозяйства остались рожки да ножки. Но на этом не остановился примак. Он стал проявлять чудеса садизма над детьми, и отцу моему грозила смерть. Знали, конечно, об этом и братья покойного Степана, мяли бока не раз примаку, но исправить его было невозможно. И вот однажды, ещё до рассвета, в дом к Наталке пришёл дед моего отца и забрал его к себе, в своё большое семейство. Сделал он это после приснившегося ему сна, в котором покойный сын Степан умолял забрать мальчишку к себе, иначе погубят его эти ироды.

Бабушки были полной противоположностью одна другой. Высокая, худая, прямая, немногословная — мамина мама — баба Мартося, девичья её фамилия Гуревская. Она недолюбливала бабу Наталку и называла её мужичкой. У бабы Мартоси — чистота и порядок, у бабы Наталки — неимоверный кавардак. Но зато какая у неё подвижность! Кроме всего, Наталка врачевала во всей округе заговорами да травами. Это у неё получалось превосходно. Я сам видел, как однажды к ней прибежала молодица, принесла не плачущего, а разрывающегося на части от крика грудного ребёнка. Со слезами обречённо отдала его Наталке, а через минуту он уже спал, сладко почмокивая губами.

Конкурентов у бабы Наталки, практически, не было. Была ещё одна в деревне, которой казалось, что тоже может врачевать, но её всерьёз не принимали. Звали её, как и всех баб, по имени мужа — Пануреиха. Ростом она была под два метра, со свирепым выражением лица и огромными разлапистыми руками и ногами.

Как-то, когда не было в деревне главного врачевателя, Наталки, в деревню приехал на двухколёсной телеге — торге — молодой бурят, у него что-то со спиной стряслось. Принимала его Пануреиха. Узнав, в чём его беда, коротко рявкнула, показав на порог: «Лягай, бусурман!» Бурят интуитивно подчинился. «Мордой до горы!» — уточнила позу Пануреиха. Опять непонятно, каким образом бурят правильно понял команду. Взяв топор, поблизости стоявший, Пануреиха выдала очередную команду дрожащему уже от могильного ужаса буряту: «Путай!», что в переводе значило: «Спрашивай». Бурят этого, почти иностранного, слова не знал и на своё горе решил уточнить. «Куво, баушка, путай?» — заискивающе переспросил он. В ответ Пануреиха, вскинув к чёрному задымлённому потолку топор, зарычала, как лев в пустыне: «Путай, каб Пярун табе забив!»

Больного бурята, забывшего все свои болезни, как ветром унесло. Он убежал в свой улус напрямик через лес, оставив у ворот коня с торгой.

Трудно было ему, привычному к безобидным глухим звукам бубна и пляскам шамана у костра, понять языческий ритуал страшной в своей решимости старухи в чёрном и с топором в руках. Будь на ней хотя бы одна яркая ленточка, а в руках балалайка или дудочка, тогда бы всё проходило иначе.

К вечеру пришёл кривоногий старик с редкой сивой бородёнкой, не сказав никому слова, отвязал от изгороди коня, сел в торгу и уехал, посвистывая не смазанными колёсами.

Как-то и Наталка так занедужила, что без больницы ей было не обойтись. Через три дня её оттуда выписали. Врачи не могли поступить иначе, потому что затронута была их профессиональная честь.

Прознав о новом местонахождении Наталки, пуще прежнего устремились больные, особенно мамаши с детьми, к ней в палату. Врачи были взбешены!

— Та не я их зову, яны сами идуть! — оправдывалась Наталка. — Вон и врачиха ваша, Вольта Мироновна, свого брыластого приносила!

У бабы Мартоси отец был офицером польской армии, ходил в сюртуке и галстуке, любил играть на скрипке. А у бабы Натальи кто был отец, не знаю, известно, что в Киеве она работала служанкой у своего дяди-прокурора, знать, не последний человек был и её отец. От дяди-прокурора, очевидно, переняла Наталка такие качества, как честность и справедливость. В то время судьи и прокуроры в большинстве были таковыми. Она была чрезвычайно бойкой на язык, прозвища, сказанные ею мимоходом, приклеивались раз и навсегда. Жила она бедно и никому никогда не завидовала. От примака остались два сына, а сам он погиб на войне в панфиловской дивизии под Москвой.

Мой дед, по отцу Степан, был страстный охотник, это его и погубило в тридцать три года. До этого был ранен в ногу на германской войне, побывал в лапах медведя, еле выжил, и тут случайный выстрел в живот. Был грамотный для той поры настолько, что ему предлагали место писаря в администрации Иркутска.

Дед Трофим, отец мамы, тоже был грамотный, но он не был, к сожалению, охотником, а целиком предан столярному и плотницкому делу. Ветряк до сих пор стоит на пригорке Тургеневки, как памятник деду, сработанный его же руками. Когда-то, при царе ещё, был моряком. Его форму, хранимую бабой Мартосей, как зеницу ока, во время гражданской войны забрали белые, может быть, и красные; мыкались они по Сибири долго, наседая поочерёдно друг на друга.

Белые хотели расстрелять деда Трофима с его отчимом за то, что они подобрали в болотах Булги телегу из обоза, поспешно брошенного белыми при отступлении. Если бы не моя мама, тогда ей было лет девять, то расстреляли бы точно. Мама упала в ноги офицеру, обхватила их, и со слезами стала просить «не убиваты тату и дида». Офицер пощадил отца, а в старика выстрелил, но промахнулся, и только вырвала пуля клок бороды, а сама застряла в лиственнице. Эта лиственница в моём детстве ещё стояла в огороде деда, и я видел на её теле уже затянувшуюся смолой рану от той пули.

Вообще-то Сибирь не ко всем была благосклонна, хотя туда решились приехать не слабые духом. В первую же зиму после переселения, крестов на пригорке наставили столько, что не дай Бог. Умирали слабые и старики. Неимоверные морозы, какие и представить невозможно, встретили их в первый же год. А одежонка какая была! Зипуны да лапти. А работа! Такой и каторжане не испытывали! Вручную в снег и мороз валить вековые лиственницы да корчевать пни! Выжили… чтобы кому-то быть расстрелянным в лихие тридцатые под Пивоварихой, кому-то быть убитым в нескончаемых войнах.

Мы ждали отца с войны долгих пять лет, надеялись, что с его приходом забудем, что такое голод и холод. Только так не получилось. Нам стало жить труднее: задавили налогами. Всякими правдами и неправдами доживали до весны. До щавеля, до крапивы и лебеды… Щавель собирали на бурятских полях, буряты гонялись за нами на злых косматых лошадях и стегали плетями.

Как только освобождались от снега пригорки пашен, детвора, и свободные от работы девки, и бабы устремлялись туда, ибо там можно было поживиться оставшимися с прошлого года колосками. Это почему-то преследовалось властями. Там, тоже на лошадях, но уже наши, русские, и тоже с плетями, гонялись за «преступниками», отнимали у них собранные колоски и втаптывали их в грязь. Этого я не могу понять и теперь.

Особенно голодным был сорок седьмой год. Были дни, когда мы не ели совсем. Мама, кормящая грудью мою сестрёнку, падала в голодном обмороке, отец был похож на скелет, обтянутый огрубевшей кожей; мне тоже есть очень хотелось, однако я оставался самим собой — непоседливым и неунывающим. У бабушки Натальи, как и у многих, не было избытка продуктов, но что-то всегда было, и мама, в который раз отринув стыд, посылала меня с мисочкой к ней. Бабушка никогда не отказывала, и я бежал домой с лепёшкой или горсткой муки, из которой варили похлёбку.

В эти тяжёлые дни, когда совсем и всем стало невмочь, колхоз собрал какие-то деньжата, и три мужика, помоложе и порасторопней, поехали в богатые хлебом края. Все ждали их с нетерпением. Долгим было их путешествие, ещё дольше казалось оно при голодном брюхе. Вернулись через две недели, привезли полтора мешка кукурузной муки — по мисочке на двор…

Жил у нас в это время мамин родственник из её деревни, он учился в школе механизации, и был по сравнению с нами весьма зажиточным человеком. У него всегда был хлеб, сало. К его приходу после занятий мама варила ему суп, и он его по-крестьянски, не торопясь, съедал в молчаливом одиночестве. Потом, как что-то его укусило, он налил мне однажды полтарелки этого супа, я отчаянно и стыдливо отказывался, но он настаивал, как было бы это делом его чести, и мама кивком разрешила. Я ел этот суп, и он застревал у меня в глотке, потому что рядом стояли и заглядывали мне в глаза голодные сестрёнка и братишки. Я стал избегать этого «благотворительного» обеда, а однажды, увидев заплаканное лицо мамы и узнав причину её слёз, раз и навсегда отказался от унизительной подачки богатого родственника. Причина слёз была проста. Маленькая сестрёнка, увидев хлеб, который мама не успела спрятать от её глаз, разревелась. Мама отрезала ей скибочку от большой буханки и нарушила заметки, что сделал её изобретательный родственник. Сев за свой обед, он тут же распознал «кражу» и устроил маме разнос.

В «лихие девяностые», когда пенсия полковника была тридцать долларов, зарплата — пятьдесят, моя жена и её мама, не испытавшие голода, были в ужасе от недостатка привычных продуктов. Я же, вооружённый опытом голодного существования, был спокоен: на хлеб и соль этих денег хватало.

Отец ходил, как тень. Голод и непомерный труд вымотали его. Я помогал, чем мог. Вместе мы заготовили и перевезли лес, срубили сенцы и баньку. После работы бежали на солонцы или к водопою подстерегать диких коз, иногда нам везло, но чаще понапрасну кормили злых, как собак, комаров.

Ружья у отца были старенькие, плохонькие, он менял-выменивал их в надежде приобрести что-то стоящее, но, увы! Долгими зимними вечерами скрежетали мы пилами и напильниками, вытачивая недостающие детали к очередной своей надежде, чистили долго и кропотливо стволы от нагара и ржавчины, а результат всё тот же — никудышный.

Видя бесплодные попытки отца заиметь добротное ружьё, я дал себе зарок купить ему таковое с первой же получки. И сдержал слово. В первый же свой лейтенантский отпуск я привёз ему новенькое двуствольное бескурковое ружьё с хромированными стволами. Надо было видеть глаза отца, когда я вручал ему этот подарок. Алмазы! И здесь он был верен себе. «Ну, зачем ты тратился, лучше бы себе что купил. Я бы и своим обошёлся», — были его слова.

Нет уже отца, и ружьё опять вернулось ко мне. Храню его как память о нем, о тех днях и ночах, что провели мы с ним у костра в весеннем лесу, охотясь на глухаря, когда бродили по прозрачному осеннему лесу, высматривая белячков…

Светлая память о тебе, отец! Светлая память о тебе, моя милая добрая мама! Винюсь запоздало перед вами за все огорчения, что волей иль неволей принёс вам. Как жаль, что нет возможности повернуть время вспять и оказаться опять в том моём босоногом детстве.

В октябре прошлого года я, разбуженный ностальгическими чувствами, оказался в родных краях после долгого скитания по чужим городам и странам. Многое изменилось с тех пор, как я, мальчонка, в ситцевой выгоревшей рубашонке, с холщовой сумочкой в руках, покинул отчий дом и отправился искать своё счастье, свою долю.

Я не узнавал людей, не узнавал земли, на которой вырос. Высоченные бугры, собиравшие зимними вечерами многоголосую детвору, оказались всего лишь небольшими холмиками, не более того. Знаменитый Ленский тракт, который топтали ноженьки каторжан и искателей удачи на приисках Колымы и Бодайбо, заасфальтировали, а мы так любили, зацепившись за борт грузовика, рассыпать с шиком искры из-под коньков.

Избушку, в которой я родился и вырос, снесли, на её месте вырыт глубокий котлован. Соседи поведали, что строится удачливый предприниматель, но имени его они не знают.

«Что ж, — думал я, глядя сквозь пелену на сваленные в кучу брёвна избушки, — всему своё время. Ты сослужила добрую службу, была бедной, но приветливой, обогревала и давала приют каждому, кто стучался в твою дверь или промерзшее окно, а вот будут ли так же щедры к людям хоромы, что поднимутся на твоём месте?»

Курсанты-лейтенанты

С годами из памяти стирается многое, в основном то, что не тронуло глубоко твоей души, и яркими, броскими картинами стоят перед уставшими глазами важные для тебя события, ты отчётливо видишь лица, слышишь голоса, звуки. Ты снова участник и свидетель тех событий давнего, или не очень давнего, времени. Иногда не хотелось бы вспоминать что-то, а оно стоит тяжким укором и не покидает тебя ни на минуту.

Жаркое-жаркое лето военной поры. Дорожная мягкая пыль жжёт подошвы босых ног. Солнце выбелило мою головёнку так, что из тёмной, зимней, она превратилась в цвета соломы. Лицо, руки, ноги — тёмно-коричневые, как шоколад, вкуса которого я тогда ещё не знал, да и потом долго ещё не доводилось узнать его.

Улица — место моего постоянного пребывания. От восхода солнца до глубокой темноты я там. Улица, не конкретно та единственная наша улица, которая тянулась вдоль тракта, а вообще — пространство на земле, под небом. Необъятное пространство. В одном его направлении чернел могучий лес, в другом, так же бесконечном, — раскинулась рыжая холмистая степь. По этой степи, иногда заныривая в закраины наступающего леса, уползала на юг и север укатанная гравийная дорога. На юг — к Иркутску, самому большому городу Восточной Сибири, Прибайкалья. А на север — к великой судоходной реке Лене и её порту Качугу, несравнимо с Иркутском маленькому, истинно провинциальному сибирскому городишке. Моё село с единственной улицей оказалось, как раз посредине двух этих пунктов, называлось оно Покровка.

Этой дорогой уходили на войну мужики, этой дорогой они возвращались домой, кто цел и невредим, а кто израненный, искалеченный. По этой дороге, переполненные счастьем, гуляли те, кому повезло выжить в войне, кто дождался встречи. Серьёзные, полные достоинства, лица пожилых людей, светящиеся у подрастающей молоди, задорные, со следами выпирающей гордости за своего отца или брата, — виновника торжества, — у пацанвы. А если у пацана ещё какая-то необыкновенная подарочная вещица в виде блестящего складешка или губной гармошки, то тут уже лица самые разнообразные — гордые, завистливые, заискивающие.

Прогуливались большой толпой наши родственники: вернулся мой двоюродный дядя — Кузьма Климович, капитан, командир батальона. Он был прекрасен! Стройный, ладный, кареглазый; густые тёмные волосы волнами лежат на гордо вскинутой голове; грудь в орденах. Он приехал не один, а с женой, одесситкой. Само по себе не такое уж это событие — привезти жену, привозили и до него. Дело в другом. У моего дяди половина крови была чужой, его жены-одесситки. Она была медсестрой и отдала свою кровь израненному молодому красавцу-комбату. Видать, от большой любви у них нарождались дети только парами. Проблема была в том, что здоровьем детишки не отличались, наверное, была потеряна сопротивляемость организма из-за смешения родительской крови. Но бабушка Федосья, игнорируя лекарства и медицину в целом, взялась за дело истово. Лёгкая банька с веничком, крестьянская пища, — и дети пошли на поправку. Невестка уволокла, так говорила бабушка, Кузьму и четверых уже детей к себе в Одессу, и больше я их в Сибири не видел. По прошествии времени, я как-то спросил у отца, не слыхал ли он что-нибудь о наших одесситах: «Как же не слыхал, слыхал. Кузьма страдает от старых ран, а его сыновья-сорванцы всю Одессу в руках держат», — было мне ответом.

Второй дядя, Алексей Климович, пришёл зимой, как и мой отец, и гуляли они тогда долго и шумно, лихо носились на санях за водкой, кричали песни, разрывая на морозе меха гармошки.

Дядя стоил такой встречи…

В одном бою были убиты все офицеры; залёгшую в растерянности роту немцы расстреливали методично из всех видов стрелкового и артиллерийского оружия; и тогда дядя, будучи младшим командиром, поднял роту, и выбили они немцев из окопов, закрепились, обеспечили успех другим частям и подразделениям.

Об этом его поступке мало кто знал, и за что у него ордена, он рассказывал немногим.

Он единогласно был избран председателем колхоза, много сделал хорошего для людей, но, к сожалению, рано ушёл из жизни. Такая вот несправедливость.

С треском, грохотом и рёвом на трофейном мотоцикле, вдоль этой же улицы, носился геройский старшина, у которого, как ни у кого, даже у моего дяди комбата, к моему огорчению, не было столько наград. В таком красивом виде он пребывал не более трёх дней, а потом все узнали, что он никакой не старшина, а обыкновенный рядовой солдат погребальной команды, и из всех наград, которые были у него, ему принадлежит только одна-единственная — медаль «За победу над Германией».

Этой дорогой и я пытался когда-то убежать на фронт, но меня, уже по-солдатски перепоясанного ремнём, с деревянным ружьём за плечами перехватили на мосту, перешагнувшем через безымянную речушку на окраине нашего села. Мне тогда было лет пять или шесть, но был полон решимости бить фрицев.

Я подрастал, и всё чаще и чаще поглядывал на эту дорогу, смутно понимая, что и меня когда-то уведёт она в неведомые и невиданные края. Я готовил себя к этому.

Первая попытка вырваться на простор, не считая детской, оказалась тоже неудачной. Закончив семь классов, я уехал на попутке в Иркутск поступать в железнодорожный техникум, который назывался сокращённо — ШВТ (школа военных техников). Поступал я не потому, что очень уж хотелось прославить себя в железнодорожном деле, скажу больше, мне оно было абсолютно безразличным, и паровоз-то я видел только в кино да на картинках. А всё дело в том, что учащиеся этого заведения находились на полном государственном обеспечении, и это в то время было крайне важным для многих мальчишек и их родителей. Что ещё можно пожелать своему вечно голодному полураздетому ребёнку, кроме сытой и тёплой жизни! Конкурс был дикий! Прошли туда в основном те, у кого за спиной были крепкие силы влиятельных особ.

Мне было стыдно возвращаться в дом, в котором, кроме меня, у отца на шее сидело ещё четверо, и отец рад был избавиться от одного хотя бы рта… И вот такое получилось. Это было моё первое серьёзное поражение, к которому не был готов. Оговорюсь сразу, что я был и остаюсь, может быть, больше чем надо, тщеславным, оттого и упрямым, человеком. Стремление во что бы то ни стало добиться поставленной цели, всегда было для меня главным. Честными, разумеется, путями. А тут такой срыв!

Я шёл по улицам чужого неприветливого города, изучая вывески, и мир казался мне злым и несправедливым. Финансово-экономический техникум. Первый техникум, встретившийся на моём пути. Экзамены сданы успешно. Принят. Только радости от этого никакой. Смотрю на окружение, и мне становится не по себе. Одни девчонки! Да инвалиды ещё. И я пошёл искать чего-то дальше. Техникум физкультуры. Это не совсем то, чем я болел, однако и не человек в нарукавниках. Берут и здесь.

Домой возвращаюсь хоть и не на белом коне, а всё же и не на козе. И отец вроде бы смирился с участью вечного кормильца, и мама просит меня быть в этом хулиганском городе поосмотрительней, не дружить с плохими парнями, и друзья завидуют, а мне уже не хочется туда. Мучаясь, страдая, ходил я долго, не решаясь сказать об этом родителям. Время бежало быстро, оставались считанные дни, а я страдал и молчал. Когда совсем уж ничего не оставалось, я сказал маме, что не хочу ни в какой техникум, хочу после школы поступать в военное училище.

— Я поговорю с отцом, — сказала она, выслушав внимательно мои сбивчивые слова. — Он не будет рад этому.

Последние её слова прозвучали как упрёк, как назидание, быть более серьёзным в важных делах.

Ночью я слышал голос мамы, тихий, ровный. Отец говорил громко. Потом долго курил, кашляя.

— Что ещё ему надо? — говорил он, покурив, уже более спокойным голосом. — Сиди себе в тепле, да стучи косточками (на счётах). Это же не как я, на морозе да в пекле. И получает наш булгактер не как я. Мешок картошки отвёз бы, чего ещё ему?

— Он хочет после школы поступать в военное училище, — говорит мама.

— До этого ещё дожить надо. Это ещё три года.

— Тебе будет помогать. Летом на тракторе работать, там хорошо платят, — убеждает мама.

— Что мне помогать, пусть о себе думает.

— Да мал он ещё.

— Мал… Я в его годы… Сто рублей прокатал…

По голосу отца понимаю, что мы с мамой выиграли битву.

А что касается этих ста рублей, так это было совсем немного. На эти деньги я мог себе позволить один раз в день съесть свой обед, он же завтрак и ужин, и состоял из куска хлеба и одной дешёвой ржавой селёдки. Запивал водой из колонки на улице. Иногда свой совмещенный обед делил с товарищем, тоже поступавшим в финансовый техникум — одноклассником Стёпой. Не лукавя, скажу, что я помог ему набрать нужные баллы. После экзаменов мы бежали к его тёте, где он жил. Мордастая, как и Стёпа, тётя ставила на стол большую миску борща с куском аппетитно пахнущего мяса, много хлеба, тоже душистого, и кружку киселя или компота. Мой желудок, поверивший в несуществующую щедрость и гостеприимность Стёпиной тёти, в первый раз мгновенно заполнился соком, готовым бесконечно переваривать любую пищу и в большом количестве, а во второй, третий и последующие, поняв свою ошибку, мирно дремал и меня уже не беспокоил. Он только, видать, обидевшись, посылал в мозг язвительные реплики по адресу Стёпиной тёти, и передо мной тогда не порхала добрая, щедрая фея, а топталась толстая жадная баба с короткой шеей и животом, как у гусыни, ног её не видно было из-под длинной юбки, но я знал, что они, как у паука, — тонкие, кривые и волосатые.

Стёпа, усиленно шмыгая вспотевшим носом, безропотно съедал всё без остатка. Глянув на пустую посуду, не спеша вытирал тыльной стороной ладони жирные губы, и, переведя на меня осовевшие от сытости глаза, спрашивал:

— Может, на Ангару смотаем?

И мы бежали на Ангару. Я — легко и весело, поддёргивая спадающие штанишки, Стёпа — пыхтя и отдуваясь. С берега бросали камешки, заглядывали в прозрачные, как хрусталь, воды прекрасной сибирской реки. Потом Стёпа спешил к ужину и мягкой постели, а я, естественно, «зайцем» добирался до Рабочего посёлка, где на чердаке старого сарая было моё временное обиталище.

На эти же деньги я не утерпел и сходил в цирк, и там же съел парочку порций мороженого, решение моё на этот счёт было однозначным: ничего, без селёдки перебьюсь! Вот и все деньги. Домой добирался уже как мог. На попутках, обманывая жлобов-водителей.

А бредил я другим. Хотел быть лётчиком. И не просто лётчиком, а истребителем. Можно, как и Водопьянов или Молодчий, но всё же лучше истребителем. Чкалов, Кожедуб, Покрышкин, Талалихин, Сафонов! Вот это настоящие лётчики! И я буду таким! Жаль только, война закончилась, и негде теперь проявить свой героизм! Но ничего, найду…

В классе восьмом или девятом вызвали в военкомат, поинтересовались моими планами на будущее, узнав их, решили проверить, могу ли я быть лётчиком, хотя бы в смысле здоровья. Медицинскую комиссию я прошёл без сучка и задоринки, и был взят на учёт как претендент на место лётчика-героя.

Я не почивал на лаврах, готовился к поступлению, проявляя чудеса упорства и терпения. Во дворе у меня появились гири, штанги (шестерни и прочие железяки на трубе), перекладина (труба на столбах ворот), большое резиновое колесо. Может, не каждому понятно, для чего мне понадобилось это колесо? Очень простой ответ: для тренировки вестибулярного аппарата. Лётчику такие тренировки крайне необходимы. Тренировки простые, но требуют ассистента-помощника, недостатка в которых у меня не было. Какому пацану не захочется покатать колесо с человеком внутри, голова которого между колен, локти в ссадинах — наружу. Да и самому промчаться в этом колесе разве откажешь! Земля-небо, земля-небо! Сплошная полоса! И долго ещё мир бешено крутится в твоих глазах!

Тренировки не прошли даром: к концу школы у меня было несколько спортивных разрядов, и мышцы мои были хоть и тощеваты, но крепки, выносливы. Тело закалял зарядкой и растиранием снегом. Начало было неудачным, схватил воспаление лёгких. Потом всё нормализовалось, и пробежаться босиком по хрустящему снежку для меня было пустячным делом.

Я жду вызова из лётного училища, он должен пройти через военкоматы. Я знаю это училище, оно ждёт меня.

Однажды, когда я пришёл в ДК на фильм (почти единственное окно в большой мир, не считая книг), меня там увидел капитан-военком, отвёл в сторонку.

— Нам с тобой, брат, не повезло, — сказал он, глядя мне в глаза. — Место, которое держали для тебя, у нас, к сожалению, забрал областной военкомат. Если хочешь, подберём какое-нибудь другое? Алма-Атинское пограничное, Ташкентское общевойсковое, есть училище тыла? Подумай. Приходи завтра с утра, решим на месте.

Утром я отказался от всех предложенных мне училищ, забрал документы и умчался в Иркутск, поступать в гражданское лётное училище. Тоже не плохо. Буду полярным лётчиком. Как Водопьянов, Леваневский… К моему огорчению, на дверях приёмной комиссии висел листок бумаги, на котором были написаны чернилами роковые для меня слова: «Приём курсантов в училище закончен», и дата вчерашнего дня. Один день, всего лишь один день, отрезал мне путь в небо!

«Ничего страшного, — успокаивал я себя, трясясь в кузове грузовика с бочками, везущего меня к дому. — Не все лётчики стали сразу лётчиками. Кто-то пришёл из механиков, кто-то даже из кавалерии, кто-то совершенно случайно забрёл с улицы. Закончу авиационное, пусть будет техническое, училище, и потом, при первом же случае, перейду в лётчики. Механиками были и Чкалов, и Покрышкин, и многие ещё мне неизвестные лётчики». И я дал согласие на Иркутское военное авиационнотехническое училище ВВС.

В первой половине дня я ушёл из дома, чтобы никогда больше в него не возвратиться. В руках у меня сумка, в сумке несколько учебников, да что-то из одежды, на плечах выцветшая ситцевая рубашонка, на ногах видавшие виды ботинки. Меня провожала ватага мальчишек, кому я щедро раздал свои спортивные «снаряды» и прочие ненужные уже мне безделушки.

Навстречу шла мама. Она спросила меня, куда это я с сумкой? Чуть помедлив с ответом, я сказал, что уезжаю. У мамы сразу же повлажнели глаза, и чтобы не видеть слёз, успокоил её.

— Я пошутил, мама, — сказал я, прощаясь мысленно с ней.

Я ехал в кабине какого-то запоздалого бензовоза, глядел на степь, вспученную рыжими буграми, и думал, что в эти места никогда больше не вернусь. Душу царапали острые когти, и я крепился, чтобы не заплакать, не разрыдаться…

Покидал этот край навсегда, потому что мне в нём было уже тесно. Кино и книги, особенно книги, заставляли меня смотреть на мир широко открытыми глазами. Я не переставал удивляться успехам в крепнущей после войны стране. Где-то люди прокладывают дороги, создают моря, штурмуют небо и океаны, снимают фильмы, пишут интересные книги о героях, прошедших войну и теперь строящих новую счастливую жизнь. Разве усидишь тут! Надо быть рядом с ними! А иначе, зачем жить?

Поступил без труда. Даже то, что вес не дотягивал до роста, не помешало мне пройти медицинскую комиссию без замечаний. «Здоров, норма, отлично, соответствует» — такие заключения писали врачи в моей медицинской книжке. А вес не добирало большинство, и врачи знали, что через три-четыре месяца этот недостаток изживёт сам себя. Так оно и получилось: почти все взяли своё недостающее, один наш курсант прибавил 16 кг за неполный год, я тоже наел четыре.

В связи с этим вспоминается такой случай… Но перед этим скажу, что, переодевшись в форму, мы превратились в бегающих, снующих, вечно опаздывающих, неуспевающих, неумелых зелёненьких человечков в огромных сапогах. Как бы мы не старались, что-то сделать хорошо, всё было не так, всё не нравилось нашим командирам. То щётка не там, то в тумбочке книги не пирамидкой, то одеяло морщит. И вот как-то заготовщики пищи на всю роту получили бачки с кашей, мясом, да ещё получили масло, сахар, всё расставили по столам. Стол на двенадцать человек. На отделение. Прибежала взмыленная, опаздывающая на занятия рота, побрякалась на лавки, застучала ложками-поварёшками. Смотрят наши заготовщики и глазам своим не верят: один стол не занят едоками. Значит, просчитались на выдаче и пищи выдали больше, аж на целых двенадцать человек! Вот повезло, так повезло! Скажи, никто в это не поверит! Наши бравые заготовщики в считанные минуты съедают вдвоём то, что положено по норме для двенадцати. Бачок каши с мясом, двести сорок граммов масла, около тридцати кубиков сахара, и ещё там чего… Что не вошло в живот — рассовали по карманам, что-то передали соседнему столу… Каково было их удивление, когда к опустошённому столу прибежало опоздавшее отделение, задержавшееся в казарме по причине «неудовлетворительного равнения коек». А приказ начальника училища был строг и неукоснительно всеми выполнялся. В том числе и поварами. Никаких добавок! Пусть привыкают к норме!

Картинка. Рота в строю. Перед ротой два заготовщика. Один громадного роста, другой ему под мышку, но оба с тугими округлыми животами. Им страшно посмотреть товарищам в сверкающие голодным, почти волчьим, блеском глаза, они смотрят на носки своих сапог, стараются их увидеть. Командир взвода, поправив тесный воротник под галстуком, обращается ко всей роте:

— Товарищи курсанты! Кто ещё не знает, что бачок каши на двенадцать человек?

Этот вопрос-назидание прижился в нашей роте надолго, может быть, даже до окончания училища. По поводу и без повода слышалось то тут, то там: «Кто не знает, что бачок каши…» Как наши заготовщики пережили это и не застрелились, одному Богу известно. Наверное, только потому, что оружия нам ещё не дали.

Жили мы в палаточном городке недалеко от гражданского аэродрома, привыкали к рёву моторов. Временами казалось, что на нас падает самолёт. Привыкли быстро и спали как убитые, не слыша никаких звуков, не ощущая перепонками и кожей вибраций воздуха. Всё бы ничего, да тесновато было в палатке. Особенно во время команды «Подъём!» все соскакивали, как ошпаренные. Прыгали в штаны, совали ноги в сапоги, и через две минуты должны все быть в строю. Чтобы не огорчить командира и сделать всё как он хочет, мы стараемся изо всех сил. Но сил тут одних только недостаточно. Бывают непредвиденные обстоятельства, через которые не перепрыгнешь, будь ты хоть и семи пядей во лбу. Попробуй, к примеру, натянуть на ногу сорок пятого размера сапог тридцать девятого. Это только в сказке про Золушку возможно!

— Курсант Бойко, за опоздание в строй — наряд вне очереди! — сообщает «радостную» новость командир взвода великану Бойко, который отличился ещё заготовщиком.

— Да вот, сапог не мой! — Суёт Бойко сапог в лицо командиру, надеясь вызвать у того понимание и сочувствие.

— Два наряда вне очереди! — слышит в ответ.

А в это время его закадычный друг Агеев никак не может выровнять в строю разновеликие сапоги: свой тридцать девятого размера и сапог друга — сорок пятого, прихваченного в суматохе освоения азов воинской службы.

Изучаем «Настольную книгу офицера» — Уставы Советской Армии. Мы стоим на самом солнцепёке, солнце катается по нашим стриженым головам, частично прикрытым пирожками-пилотками, а рядом, в трёх шагах, тень от леса. Пот стекает по шее, спине, ещё ниже, сливается в сапоги. Хочется пить. Ещё мгновение, кажется, — и рухнешь замертво. Так и есть. Кто-то вывалился из строя. Командир, не сходя с места, кивком головы показывает на лежащего:

— Отнести в тень! Расстегнуть две верхние пуговицы!

Пример заразителен. Оседает ещё один воин, не перенесший малых тягот службы. Командир, посмотрев на небо, на солнце, презрительно на нас, горе-воинов, командует:

— Три шага назад, марш!

Эти три шага отделяли тень от солнца.

Пролетели жаркие денёчки, наступил октябрь, а вместе с ним пришли снег и холода. Мы всё так же ночуем в летних палатках, а на занятия ходим в учебные корпуса. В палатке не теплее, чем на улице. Спим попарно. Это позволяет иметь на себе не одно, а два одеяла, две шинели, две простыни, тепло от друга… Зарядка по пояс голыми. Бежим по лесу, на ветках которого шапки снега. Шутники из впереди бегущих сильно бьют по дереву ногой и продолжают свой бег, как ни в чём не бывало, а на голые бледно-синие тела замыкающих строй падает снежная лавина. Закутанные в тёплые платки и телогрейки бабы, бредущие на рынок через лес с бидончиками молока, останавливаются, горестно качают головами и сокрушаются:

— Бедные деточки, как же над вами издеваются эти изверги!

Умывание холодной водой по пояс, растирание жёстким, как наждак, полотенцем. Если б кто знал, как не хочется лезть под ледяную струю! Но надо. Надо хотя бы потому, чтобы не получить пресловутый наряд, каких у командиров запас немереный, и они раскидывают их налево и направо, как щедрые сеятели зерно на ниве. Командир в сторонке, но он всё видит, всё слышит. Слегка обмакнувшихся хитрецов, он одним движением отправляет под тот кран, из которого сильнее всего хлещет обжигающая струя. Руки, как грабли, с негнущимися пальцами. Ими ничего нельзя сделать, даже крючки на шинели не застегнуть. Помогаем друг другу, как можем. По дороге к столовой согреваемся, а позавтракав, боремся со сном на занятиях. Чтобы курсант не уснул, все за этим следят. Преподаватели, командиры отделений, помощник командира взвода, командир взвода, командир роты. Два последних от случая к случаю заглядывают в глазок, и тут же наказывают нерадивых подчинённых и журят небдительных младших командиров. А спать так хочется! Набегавшись, напрыгавшись, намёрзшись, сомлев от жары и калорийной пищи, организм в твоём теле отказывается тебе повиноваться, он требует отдыха, требует крепкого здорового сна. И только после вечерней проверки, заслышав команду: «Отбой!», — голова на половине пути до подушки уже спит. Какой-то миг до команды: «Подъём!» И опять всё закрутилось, завертелось…

Лагерная жизнь позади. Мы живём в казармах, освободившихся после выпускников. Потолки высоченные, стены метровые, сложены из красного кирпича, раствор кладки таков, что случайно прилепившуюся к кирпичу сбоку капельку не оторвать уже ничем. А этим казармам, дай Бог, больше сотни лет. Царских времён они. Здесь было когда-то юнкерское училище. А теперь вот мы, дети рабочих и крестьян, челяди, одним словом, живём в этих казармах, учимся в этих классах, в которых жили и учились сынки вельмож. Возможно ли было такое в то, царское, время? Едва ли. Только разве, когда надо было защищать страну, богатства чьи-то. Тогда таким, из низших сословий, предоставлялась возможность проявить героизм и получить офицерский чин. Нет, не учили их при этом разным наукам, кроме как убивать себе подобных, не учили философии (опасно), танцам, целованию ручек (не до того, война ведь). Да и ни к чему это сиволапым простолюдинам, тем более, что всё равно посылать их на верную смерть. До танцев ли тут, до философских ли размышлений. Вручали погоны и: «Вперёд! За веру, царя и отечество!»

Да, всё идёт по кругу, и нет никакой спирали в жизни человечества. Сплошной, жёсткий и жестокий порочный круг. И человек сам по себе абсолютно неизменное существо. Каким он был в шекспировские времена, во времена Гомера и ещё дальше, когда шкуры носил и гонялся за мамонтом с каменным топором, таким он и остался по сей день. Внешне, конечно, он отличается. Опыт предков и окружение подсказывают ему образ действий, но образ мысли, суть свою, человек изменить не может. Они всегда при нём, и в нужный для него момент проявятся в полной мере. И впредь будут коварные Яго, доверчивые Отелло. Богатые будут жиреть, а бедные будут работать на них и, не жалея живота своего, биться на поле брани с такими же обманутыми всетерпцами, защищая чужие миллионы. Нужный лозунг для этого всегда изобретут, в изобретателях такого рода никогда не было недостатка.

Учиться было легко и интересно. Всё в новинку. Многие преподаватели прошли войну, имели боевые награды. Их рассказы о войне слушались с упоением. Подполковник кафедры тактики ВВС рассказывал, как он вместе с другими лётчиками Ил-2 штурмовал высоту, как немцы расстреливали их в упор. Вся высота была утыкана хвостами самолётов.

Врач Левченко никогда не пытался разогнать дрёму у курсантов, его это, казалось, меньше всего интересует: хочешь слушать — слушай, не хочешь — Бог с тобой, не слушай. Но его монотонный голос всегда привлекал внимание.

— Дежурил я как-то по санчасти, — ни на кого не глядя, бубнил он, рассказывая о вреде алкоголя и случайных связей, — и в конце смены вызвали меня к одному пациенту, ему друг ухо в драке оторвал. Жена умоляла пришить обратно ухо, очень уж некрасиво оно висело на шкурке. Пришил я его крепкими нитками. Все обрадовались, подёргали, убедились в надёжности моей работы, принесли бутылку водки и налили мне полный стакан. Выпил я и тут же упал на пол, привезли меня домой на санках хозяин с пришитым ухом и его друг. Проспался я и не стал алкоголиком. А вот мой сосед, начальник ГСМ, каждый день утром и вечером выпивал по стопке спирта, а через год оказался в психушке. Зелёненькие бесенята одолели.

О венерических болезнях рассказывал так:

— Была у нас в полку красавица-пулемётчица. Гоняла на мотоцикле, как чёрт. За нею увивались кавалеры косяками. Приходит она как-то к хирургу и показывает прыщик на губе. Хирург посмотрел и говорит: «Надо губу отрезать. Положение безвыходное». Она в обморок. Вылечил я её, и губу оставил на всякий случай.

Любили мы слушать байки и разные истории из жизни училищного начальства. О самом начальнике училища больше всего рассказывали нам старшекурсники. То наш генерал, он же и начальник гарнизона, отчитывал начальника госпиталя за то, что сёстры колют его толстыми и тупыми иголками, — для генерала не могут найти тонкую, видите ли. То учил госпитального повара оригинальному блюду. «Почистите картошку, высверлите середину, — подражал генералу рассказчик, — и туда натолкайте мяса. Потом в печь». Господи, как интересно было слушать об этих чудачествах генерала нам, кто знал картошку отварную, жареную и ещё в мундире, — не до выкрутасов было нашим измотанным непосильным трудом матерям. А тут: высверлить и напихать!

Смешно было слушать, как генерал посадил на гауптвахту своего сына-капитана, приехавшего к нему в гости.

О коменданте училища с армянской фамилией анекдотов было больше, чем про всё армянское радио.

Старшекурсники учили нас пользоваться на экзаменах подручными средствами, именуемыми в курсантской среде просто шпаргалками. Да и в школе, университете и в академии они так же называются. Шпаргалка она везде шпаргалка. Были у нас такие мастера шпаргалочного дела, закачаешься! Отвечая преподавателю за столом, они умудрялись читать шпаргалки, а списывать, стоя у доски, было для них проще простого. Шпаргалки здорово помогали. От одного коллеги я услышал его признание: «Только из шпаргалки на экзамене по марксизму я узнал, — говорил он, хитро прищурившись, — что Дюринг — это фамилия».

В увольнение с тройками нас не пускали. У меня троек не было, но с дисциплиной случались промашки, а это в армии ещё хуже тройки. Тем не менее, в увольнении я бывал довольно часто. В нашем классном отделении было два курсанта, которые за три года не ходили ни разу в увольнение — так трудно им давалась наука. В практических работах они не только не уступали отличникам, а часто и превосходили их, а вот теория им отказывала покоряться. Это были люди-практики.

Были, естественно, и очень грамотные, смышленые курсанты. Не могу не назвать Пашу Бачурского, москвича. Выправки никакой, одна эрудиция.

— Паша, ты умный, объясни мне, почему этот толстый и большой, — показываю я на снимок в газете, — поёт тенором, а этот, с длинной худой шеей, поёт басом? Должно быть наоборот.

И Паша со своей характерной усмешкой, возвышающей его и в то же время не унижающей собеседника, объясняет строение голосовых связок, порядок движения воздуха в гортани.

Паша знал всё! Спроси его о лопате, и он расскажет, что лопату делают под прессом, материал — инструментальная сталь марки СтЗ. Лучшие лопаты, заверит, были из крупповской стали. О балете прочитает целую лекцию. Поведает, что русский балет появился при царе Алексее Михайловиче, создавал его Жан Батист Ланде. А потом, при Александре III, даст новую жизнь балету всем известный Мариус Петипа, приехавший в Россию летом в меховой шубе и с пистолетами за поясом для защиты от медведей, якобы бродивших по заснеженным улицам Петербурга и Москвы. Отдаст должное каждому по заслугам: Истомина и Телешова, блиставших во времена Пушкина, Тамара Карсавина и Анна Павлова — в начале XX века, не забудет о Русских сезонах Сергея Дягилева, покорявших Запад и Америку, и ещё многое-многое будет упомянуто им с упоением и восторгом.

В одном Паша сомневался — в бесконечности вселенной. Но это ему можно простить. Сам Эйнштейн не избежал этого заблуждения! «Глупость людская и вселенная — бесконечны, — утверждал гений и тут же добавлял: — Хотя в последнем сомневаюсь».

Публика была «разношёрстной». Большинство от сохи, от станка. Немного из интеллигенции, совсем мало из тех, кто у руля громоздкой государственной машины.

Большинство, и я в том числе, были полными профанами во многих вопросах. Коварная сиволапость только того и ждала, чтобы выставить тебя в самом неприглядном виде в самом неподходящем месте. Долгое время я считал, что нассесер — это видный партийный деятель, естественно, коммунист, из Египта или Алжира. Не знал, что плёнка на сыре из парафина. А ещё считал, что все руководители партии и правительства только тем и заняты, чтобы сделать народ счастливым… Безрассудно верил в это и во всё другое, что видел и слышал… Святая наивность!

Было много хороших спортсменов. Мастеров, перворазрядников. К ним у нашего начальства было благоговейное отношение — они на многочисленных спортивных состязаниях защищали честь училища! Физической подготовке уделялось первостепенное значение. Кроссы на семь, десять километров с полной выкладкой летом и зимой, лыжные соревнования на десять и тридцать километров. На тридцать километров отбирали наиболее подготовленных. Довелось и мне участвовать в этих гонках. Запомнилась одна, когда у меня оказалась не подогнанная лыжа, и она всё время норовила выскочить из лыжни. Два, три, ну, пять километров, бросать её на место, куда ещё ни шло, но тридцать! Я был вымотан до предела. Где-то в середине трассы я думал, что жизнь моя на этом и закончится, — слава Богу, обошлось. А вот командиру нашего взвода, украинцу, с лыжами знакомому коротко, этот кросс стоил ампутации пальцев обеих ног.

Были и радиолюбители. Они собрали проигрыватель, и после подъёма кто-нибудь быстренько включал его, и тогда мелодичное танго «Дождь идёт» нашей единственной пластинки, стоившей десятков других, ублажало наш слух.

Были шутники. Они изводили преподавателей своими «необыкновенными» познаниями во всех областях науки. На выходе в поле, определяя расстояние до объекта, убеждали преподавателя топографии, что отдельно стоящее дерево имеет высоту сто двадцать метров.

— Где вы видали такое дерево?! — топал ногами преподаватель, удивляясь «тупости» курсантов.

На вопрос: «Что имел в виду Ленин, когда говорил, что не надо бояться человека с ружьём?», курсант Попов, наморщив лоб, изображая глубокомыслие, отвечает:

— Владимир Ильич Ульянов-Ленин говорил так, потому что солдатом был крестьянин, переодетый в серую шинель…

— Хорошо, товарищ курсант, — кивает согласно головой, довольный началом ответа преподаватель.

— А какой может быть солдат из крестьянина, всем известно: он может затвор потерять, в стволе шомпол забыть или патроны на самогонку променяет, — неожиданно заключает Попов. У преподавателя глаза лезут на лоб, лицо перекошено, губы дёргаются.

— Тебе надоело быть в училище! — выговаривает Попову наш командир роты. — Ты не знаешь, чем могут обернуться подобные шуточки!

Всё бы ничего: уже привыкли к норме питания, спим в тепле, ежедневно, ежечасно испытываем заботу наших отцов-командиров, они на день три раза заставляют нас менять подворотнички, учат прыгать перед обедом до изнеможения через «козла» и «коня», всё так же щедры на наряды, да вот тоска по дому заедает. Как хочется обнять маму и отца, приласкать мелюзгу, братишек и сестрёнок, зря я их всё же наказывал строго. Ничего же такого они и не делали, чтобы их наказывать. Ну, подрисовывали в моих книгах знаменитостям кому круглые очки, кому усы и бороду, так это же совсем не плохо, развивали художественный вкус. Выдёргивали из грядки морковку и обратно всовывали туда, если какая им не нравилась — сам виноват, — не объяснил раньше, что так делать нельзя. Чрезмерно драчливы и шумливы? Сам-то разве не таким был?

А до отпуска ещё двести восемьдесят пять компотов!

Первой не выдержала разлуки мама. Она приехала ко мне с тётей Надей. Вызвали на КПП, где мама долго целовала меня и плакала. А мне было стыдно перед дежурными курсантами, перед проходившими мимо офицерами. Дежурный офицер сказал, что мама с тётей Надей могут пройти в ленкомнату роты и там побыть со мной. Опять стыдно перед своими товарищами за маму и тётю, что так бедно они одеты. Это пример того, как неверна, лжива пословица: «Бедность — не порок». Бедность — большой порок, и придумана эта пословица богатыми, чтобы успокоить миллионы бедных. Бедный ограничен во всём, кроме мыслей. А мысли в этом положении приходят разные, в том числе и не совсем удобные для богатых.

Как мне мешала эта бедность! В раннем детстве я её не замечал. Штанишки с одной лямкой через плечо, выгоревшая на солнце ситцевая рубашонка, босые быстрые ноги меня вполне устраивали. И с любовью было просто: дёрнул за косичку, саданул, пробегая мимо, по спине кулаком, в ответ услыхал желанное: «Дурак!» — вот и вся любовь! Но я подрастал, росли и множились мои беды. Мне уже пятнадцать, а может, и все шестнадцать, я недурён лицом и статью, не глупец, уже ловлю на себе взгляды ровесниц, но мои разбитые вдрызг башмаки, потёртые до дыр штаны напоминают всё чаще и чаще, что я не сказочный принц и никакой не романтический герой, что робкий поцелуй сорвёшь не ты, а тот, у кого новые кирзачи с отворотами, с заправлеными в них шикарными «магазинными» брюками-клёш. Классическая красавица, царственно величавая Лиля Казанцева, изящная Тамара Седых, голубоглазая Нина Михалёва, шустрая, с острыми и быстрыми глазами соболя Лида Иванова, с загадочной милой улыбкой Капа Кокорина, застенчивая Ира Петрова, Катя Цуканова — все мне были милы, и все были далеки от меня…

Старшина роты порадовал маму моими успехами в учёбе и огорчил (во всяком случае, мама сделала такой вид, к этому она была, думаю, привычной ещё со школьных родительских собраний) сообщением о моей непоседливости, склонности к нарушению дисциплины. Для мамы было бы новостью услышать противоположное, и всё же она попросила меня быть послушным и разумным.

Сущим адом для нас было стоять на посту в сорокаградусный мороз, когда всё трещало и скрипело. Тулуп из овчины до пят защищал от холода нисколько не лучше, чем цыгана рыболовная сеть. Ноги в валенках начинали мёрзнуть с пальцев, и чтобы спасти их от обморожения приходилось вытягивать помаленьку в менее настывшее место. К концу смены мы стояли почти босиком на снегу, высунув ноги на край голенища. К этому ещё надо добавить боязнь прозевать вездесущих коварных диверсантов, которые спят и видят, как бы уничтожить охраняемый тобой важный объект — склад с квашеной капустой и солёными огурцами. Кое-кто под разным предлогом старался избежать участи мёрзлого часового, но это было опасным занятием, ибо вызывало презрение у коллектива. Боязнь оказаться неправильно понятым, заставила меня однажды, в самые суровые морозы, отказаться от санчасти, а у меня была температура под сорок, и я шёл на пост, практически ничего не воспринимая, ничего не видя.

В Иркутске было много институтов, техникумов, училищ, и наше командование, политотдел связывали дружбой курсантов и студентов. Наша рота «дружила» с мединститутом. Мы их приглашали на вечера и праздники, а они нас. До свадеб дело не доходило, наверное, потому, что очень уж молоды мы были. И по выпуску никто почти не женился.

С выпивками было очень строго. По-моему, нужды выпить ни у кого и не было. Иногда выпивали те из нас, кто был постарше, кто уже поработал на заводе или стройке. Но таких было единицы. Был у нас один печальный случай, когда курсант с горя, что его оставила любимая девушка, выпил стакан водки, уснул где-то на лавочке и опоздал из увольнения. Его судил трибунал и отправил в тюрьму. Но, к счастью, через несколько месяцев, вышел закон, не так строго судивший самовольщиков. Курсант вернулся в училище. Вообще, какой-то парадокс получается с этой выпивкой: курсанту и капли нельзя, а с получением офицерских пагон вчерашний курсант имеет право свободно, не боясь наказаний, посещать рестораны, пить водку, играть в карты.

Вот и первый отпуск. Как мы его ждали! Особенно тревожными были последние дни. Трещат по ночам пружины кроватей, не могут уснуть курсанты. Каждый думает, как его встретят родные, близкие, друзья, любимые. А тут ещё экзамены не все сданы. Самый страшный экзамен по физической подготовке. Тут никакая шпаргалка не поможет. Так оно и получилось. Троих сбросил в пропасть неудач упрямый деревянный «конь». Один из таких неудачников рассказывал потом:

— Сижу я в курилке, такая тоска! Вы все поразъехались, в казарме пусто. Закурил. Смотрю на эту сволочь, на «коня», и дико его ненавижу. Бросил окурок, разбежался и перепрыгнул. А что толку? Паровоз-то ушёл!

И вот настал тот день, когда я на попутной машине приехал домой. Я иду по улице с маленьким чемоданчиком в руках, в нём простенькие подарки. Улица почему-то сузилась и укоротилась, и мост совсем не мост через реку, а дощатый мосточек через мутный ручеёк. На этом мосточке мы с сестрой Лизой, как фокусники, быстро менялись одеждой: кто бежал из нас в школу, тот надевал трофейный немецкий китель, а кто домой — старенькую стёганую телогрейку. Всё хорошо было до той поры, пока мы учились в разные смены. Потом почему-то, не спросив нашего с Лизой согласия, нас свели в одну смену, и этим самым чуть не лишили Лизу занятий в школе. Получилась такая история. Утром, быстро собрав книги, я выбрал момент и, не замеченный, выскочил за дверь с припрятанным под рубашкой фашистским кителем. Лиза наотрез отказалась идти в школу в телогрейке даже с таким родительским наказом, что разденет меня в школе и вдобавок надерёт уши. И тут выяснилось, что она почти взрослая девушка, и ходить ей в огромных отцовских кирзовых сапогах и немецком мундире вроде бы и непристойно. После школы я получил хорошую головомойку, она была, конечно, лишней, потому что я и без того понял, что совершил большую подлость. Этот случай помог Лизе — ей купили кое-какие вещицы, а я остался полноправным хозяином трофейного мундира, ушитого в талии.

Купили после того, как меня отец отправил на иркутский базар с пятью мешками картошки. Отвёз меня наш бывший сосед Валентин Алексеев. Тот самый, которого убили браконьеры в лесу под Иркутском. Вместе с ним были жестоко расстреляны студенты охотоведческого факультета Иркутского сельскохозяйственного института. Об этом сначала я узнал из газеты, когда служил в Польше, а потом в письме мне подробности сообщила сестра Лиза.

Выгрузил Валентин меня с картошкой у прилавка и уехал. Проходит час, другой, третий, а картошку мою не покупают. У других берут, а у меня — нет. Ведёрка два продал — и всё. Сбросить бы цену, да отец наказал не спускать…

Закончился короткий весенний день, опустел базар, и на этом базаре у прилавка я один со своей картошкой. Мне тринадцать лет, мужик, а придумать ничего не могу!

Густые сумерки закрыли поле базара, холодает.

Подошёл сторож. Спросил, что да как. Подумал и предложил перетаскать мешки с картошкой к нему в сторожку — иначе хана ей, помёрзнет. Перенесли. Напоил чаем. Уступил местечко для сна у печки. Утром помог доволочь мешки до прилавка. Не помню, почему, но картошку я продал в течение короткого времени, наверное, сбросил цену.

Самое печальное в этой истории: я же ведь никак не отблагодарил этого доброго человека. Может быть, даже и спасибо не сказал! Обрадовался свалившейся на меня удаче и укатил на попутке домой!

В этом ручейке я когда-то купался с пацанами до одури, до синевы в губах. Эту мутную воду таскал для полива огорода десятками вёдер. После этих вёдер руки, как у обезьяны, до земли, и только к утру укорачивались до своих размеров, чтобы днём опять удлиниться.

Натаскавшись воды, встретив корову и телёнка, незаметно присосавшегося к материнскому соску, накопав картошки, сидим с сестрёнкой (ей года два-три) у костра. На костре варится картошка. Остро отточенной палочкой пробую готовность картошки, в глаза мне заглядывает сестра и тянет руки. Дую на картошку, перекидывая с руки на руку, а потом подаю девочке.

Приходят при полной уже темноте уставшие родители, гремят косами, граблями. Мама идёт доить корову, наполовину опустошённую телёнком, при свете керосиновой лампы ужинаем и идём спать. Я недолго слушаю сверчка за печкой, меня побеждает крепкий, плотный, как сама летняя ночь, сон… Так было совсем недавно.

Вхожу в избу. В ней никого нет, а дверь, как и при мне, не запирается на замок. Закрывай, не закрывай, всё равно воровать нечего. Удивляют размеры избы: потолок у самой головы, прихожая — два шага вдоль, два шага поперёк.

Слышу торопливые детские шаги, переступив порог, распахнув во всю ширь глазёнки, дети, сбившись в кучку, смотрят на меня. Расталкивая их, вбегает мама. Она обнимает, целует меня и плачет, что-то приговаривая…

Дети сбегали и сказали отцу, что я уже дома. Пришёл. Закрывает неторопливо калитку, повернулся ко мне спиной. Во всю спину тёмная заплата. Штаны тоже в заплатах. Едва ли у него есть другие, во всяком случае, при мне их не было, как и у мамы выходного платья. Откуда этому быть, если я пересылал им на соль и керосин копейки из своей курсантской стипендии! Колхоз же регулярно награждал отца грамотами за ударный социалистический труд.

Трудное было время.

Боль за страдания родителей сжигала моё сердце, я понимал, что их счастье в нас, в детях, и старался не огорчать, насколько это возможно. Уже после училища, когда я был далеко от родных, пришли на ум слова, попытался их изложить в стихотворной форме:

Вся жизнь в поту, крови, слезах,

Такими только помню вас…

Одни заботы у простых людей:

Забота прокормить детей,

Забота дать им счастье.

В жару забота и в ненастье.

Забота вечером и днём,

Забота с хлебом и огнём.

И всюду вечные несчастья…

Тяжёлый век на ваши плечи лёг,

И другой жизни час далёк

Для вас, простые мученики света.

Какого можете дождаться вы ответа

От жизни щедрой не для вас?

Я не считаю это поэзией, просто выплеснулось из глубин души то, что накопилось за двадцать лет моей жизни.

Остальное — ещё мрачней.

Отец неуклюже обнял меня. Небритые щёки колючи. Плечи и спина сутулы и костлявы. Ладони мозолисты и огромны, в тёмных пятнах смолы… Щёки впалые, у рта глубокие морщины. Старик в сорок четыре года…

Забежала молодая соседка не то за солью, не то за спичками, зыркнула по мне чёрными раскосыми глазищами и убежала.

— Надо ей эти спички, — не поверил ей отец, — бабское любопытство.

Я спросил, куда уехали прежние наши соседи, Макаревичи.

— Нинка забрала мать в Иркутск, Васька опять сидит, — ответила мама из кухни-закутка, где она уже гремела посудой.

— А что слышно о Володьке?

— Вроде бы погиб где-то на Севере. Но толком никто не знает.

Володька был моим старшим другом. Разница в возрасте у нас была лет пять, большая разница, если тебе восемь или даже десять лет. У меня не было старшего брата, который бы защищал меня, был бы моей опорой, часто это делал Володька.

Братика моего Мишу я знаю только по рассказам мамы. Он умер через две недели после моего рождения, на Покрова, как говорила мама, а было ему около трёх лет. Скарлатина. Лекарь посмотрел на него, лежащего на телеге, и сказал маме, что поздно, что уже ничего сделать нельзя. На половине дороги домой он умер на руках у мамы. Мама часто вспоминала его и говорила, что это был очень смышлёный мальчик. Осталась фотография, где он стоит босой, в коротких штанишках с одной лямкой через плечо, прижавшись к маминой ноге.

Это в книгах да кино врачи делают чудеса, наяву же они часто равнодушны и бессильны. Да и диагноз под большим вопросом. Будь эта скарлатина на самом деле, то нас бы с сестрёнкой она едва ли выпустила из своих когтей, ведь и понятия тогда не было у наших родителей, как защищаться от этой напасти. Скорей всего мальчишку задушила элементарная ангина, от которой можно и нужно было спасти. Если же прав был сельский эскулап, в чём я очень сомневаюсь, то остаётся благодарить Бога за дарованную нам с Лизой жизнь.

Когда я вырос, то мне рассказали, как тогда плакала моя бабушка Мартося и приговаривала: «Лучше бы гэтот умер». Я на неё не в обиде, а всё чаще кажется, что так было бы и лучше. Сравнение с братом не в мою пользу. Он был смышлёный, общительный и щедрый мальчик. У него все были близкими друзьями: и дядя Тимофей, дававший подержать свою трубку, и неродной дед Яков, отвечавший на бесчисленные вопросы внука около ямы, где тлел уголь для кузни. Умирающий от удушья, он отломал и дал своей сестрёнке половину бублика, купленного ему по случаю болезни. Я же был стеснительным ребёнком, собственно, таким оставался долгие годы; друзей у меня — раз-два и обчёлся, и стремления иметь их много не замечаю за собой и сейчас. Лучшее для меня — одиночество. Я полон противоречий, часто испытываю неудовлетворённость в своих делах, иногда хочется всё оставить и оказаться в какой-нибудь «непролазной глуши», но и там едва ли надолго я задержался бы. Да видно не избежать было нам с братом своей судьбы, не изменить.

С Володькой всегда было интересно, и я следовал за ним, как на верёвочке. Он почему-то не ходил в школу, и всё равно выгодно отличался от других своих сверстников. Был выдумщик и хулиган.

Как-то я сидел рядом с ним и наблюдал за его работой, она была не из простых — он брил старую шубу. Делал всё, как надо: намыливал помазком шерсть и брил настоящей бритвой.

— Зачем ты это делаешь? — спросил я его.

— Хромачи шить будем, — ответил он вполне серьёзно.

Его старший брат, Васька, в то время, когда не сидел в тюрьме, что было редкостью, делал всё, чтобы были деньги. Не подумайте, что он вкалывал в колхозе или на производстве, зарабатывая тяжким трудом уважение и копейки, — трудовой энтузиазм отсутствовал в нём изначально, генетически. Апофеоз коллективного социалистического труда во славу Родины, на благо народа, не касался его ну никаким боком. Он здорово рисовал. Русалки на пруду у него получались как живые, да и лебеди тоже. По бедности эти картины из наших земляков никто не покупал, Васька сбывал их в Иркутске на барахолке зажиточным горожанам. Там же он продавал модникам отличной работы «хромачи». Вид их был сногсшибательный! Только сапог этих хватало на один выход, да и то, если не было дождя. В дождь подмётки из картона сразу же переставали быть подмётками, и из расползшейся ветхой шкуры выглядывали пальцы с грубыми жёлтыми ногтями….. Ваську за это били, но не смертным боем, как его отца, тоже Василия. Старшего Василия били за кражу буряты. Они проломили ему череп безменом. Выжил, а вмятина с доброе яйцо осталась на всю оставшуюся жизнь. Недолгую. Умер он от чахотки. Я помню его хорошо. Как-то он спросил меня, зачем я хожу в школу, и сказал, что напрасно это делаю, всё равно буду задрипанным колхозником, как и мой отец. «Министром ты не будешь никогда», — сказал он, и оказался прав в своём конечном выводе.

Так вот, сидим мы с Володькой, а в дом влетает цыганка. Глазами по углам, по столу, по полкам, и с ходу:

— Красавчики, а дайте, вам погадаю! Скажу, что было, что будет, чем сердце успокоится.

— Что было — знаю, что будет — узнаю, — сказал Володька. — А тебе подскажу, где можешь хорошо поживиться. Третий дом от нас, там живут Чубыкины. Они сегодня быка закололи, у них болеет старший сын Федька, у дочери, Лидки, в городе спёрли чемодан, и сам Чубыкин на ладан дышит.

Цыганку, как волной смыло. Минуя все дворы и избы, она вбежала во двор Чубыкиных. Мы с Володькой долго ждали её, сидя на завалинке. Наконец, согнувшись под тяжестью поклажи на спине, показалась она, оглянулась по сторонам и помчалась прочь. Самого младшего Чубыкина, Кольку, мальчишку с огромными лошадиными зубами, мы заметили у калитки и позвали к себе, спросили, что у них делала цыганка?

— Всю правду сказала, — взахлёб отвечал нам Колька, клацнув зубами. — Она вошла и сразу же сказала: «У вас бедой в доме пахнет. Я помогу вам!» Бросила карты и сказала, что у нас кто-то на букву «Фэ» тяжело больной, у женщины, сказала, украли одёжу. Это у Лидки. А «Фэ» — это же наш Федька! Он же ранетый у нас! Потом они с мамкой жгли какие-то волосья, чтобы выгнать беду из избы. Вот!

— Что-нибудь ей дали за это? — задал нелепый вопрос Володька, потому что и без ответа было видно, как щедро наградила гадалку Чубычиха.

— Мамка ей целую ногу отдала. Она сказала, что и завтра ещё придёт.

Был праздник, по-бурятски называли его кто Хурхарбан, кто Сурхарбан. На этом празднике были скачки на лошадях, спортивные состязания в беге, в прыжках в длину и высоту, естественно, национальная борьба, поднимание гирь… Конечно же, наше с Володькой место было там. По такому случаю он оделся в костюм брата — Васька был в отъезде со своими картонными сапогами и русалками, — залихватски сдвинул на затылок шляпу, тоже Васькину, в руки взял тросточку, понятно чью. И вот мы шествуем от группы к группе, от номера к номеру.

Бегуны на пять километров заканчивают забег. Впереди парень из русских. Он бледен, челюсти его плотно сжаты, у всех других, как у щук, выброшенных на берег, широко раскрыты черные пасти.

— Этот парень хитрый, — слышу я за спиной. — Он носовой платок в рот засунул, чтобы дыхалки хватило.

И, правда, этот парень, прибежав первым, выдернул изо рта тряпку. Вот теперь я думаю, не заткни он себе рот, так на круг бы обошёл всех. Но и так здорово!

Проходя мимо соревнующихся в прыжках в высоту, Володька разбежался коротко и перемахнул через планку, как был: в костюме, шляпе и с тросточкой в руках. А эту высоту никто не мог взять даже в одних подштанниках. Ответственный за этот участок бросился со всех ног за Володькой, убеждая его, что без шляпы и тросточки он займёт первое место и получит приз. Володька на это и ухом не повёл.

На выходе из импровизированного стадиона ловким ударом тросточки он выбил трубку изо рта старой бурятки. На мой немой вопрос: «Зачем ты это?» — он ответил:

— Терпеть не могу, когда дамы курят трубку, да ещё на улице!

Дальнего родственника, приехавшего из таёжной деревни и прилёгшего отдохнуть, он разрисовал чернилами и красками так, как разрисовывают себя индейцы перед долгой кровопролитной войной. Проснувшись, тот долго бродил в таком виде по двору, привлекая внимание прохожих своим необыкновенным видом, а потом гонялся с колом за Володькой.

Проколов аккуратненько с двух сторон куриное яйцо, Володька высасывал содержимое, потом тщательно заполнял его водой из шприца, заклеивал дырочки и клал в общую кучку, предназначенную для продажи Макареичихой. Финал печальный — Макареичиху с её бутафорными яйцами с позором изгнали с рынка.

Нарядившись девицей, Володька нахально приставал на базаре к деревенскому парню. Испугавшись, тот убежал в ночь в свою деревню, так и не купив штанов, за которыми приезжал.

Володька посоветовал мне крутануть хвост бычку, на котором я ехал верхом и который, заупрямившись, остановился в луже под окном Володькиного дома. Я незамедлительно воспользовался его дельным советом и оказался в луже.

— Володя, кем ты хочешь быть? — спросила как-то его моя мама. — Почему ты не ходишь в школу?

— Я буду режиссёром, — ответил он вполне серьёзно.

— А что это такое? — удивилась мама, не зная значения этого слова.

— Буду кино снимать.

Снял ли Володька кино, я не знаю, хотелось бы, чтобы так и было. Только Володьку, когда ему исполнилось восемнадцать, за тунеядство сослали на Север. В Сибирь ссылали южан и западников, сибиряков — на Север, а вот, интересно, куда ссылали с Севера? Не сгоняли же совсем с Земли?

И вот теперь мама поведала страшную весть о возможной гибели моего дружка. Как хотелось, чтобы эти слухи так и остались слухами.

Моим братишкам семь, пять и три года, сестрёнке уже девять. Они не отходят от меня, трутся у ног, как котята. В первое же утро из моих часов, купленных за курсантскую складчину, куда-то пропала заводная головка, дети признались, что держали часы в руках, только и всего. Нашлась головка совсем не там, где её искали.

Было время сенокоса, и мой приезд был кстати. Я с неделю махал косой с утра до вечера, обкашивая кусты на делянках. Загорел, как не загорают и на южном море. Загар ровный, красивый, и силушки прибавилось. Дома мама, отец, глазастые и шумливые детишки. Хорошо!

— Витя, — как-то обратилась ко мне мама, — ты бы сходил на Тургеневку. Там тебя ждут.

Путь в пятнадцать километров через горушку. Кругом лес. Птички щебечут, посвистывают бурундучки, высоко в небе коршун парит. Яркое-яркое солнце. Дорога в выбоинах, в вымытых вешними водами корневищах… Во время войны по этой дороге мы таким же светлым днём ехали с мамой к дедушке за мешком картошки. Старая кляча, фыркая, мотая хвостом, отгоняла слепней и привычно тянула расхлябанную телегу. Колёса стучали на обнажённых кореньях, нас слегка потряхивало, и было на душе тепло и благостно… На этой дороге умер мой братишка…

Пока бабушка варила картошку (такой вкусной картошки, как у неё, я нигде больше не ел), пока накрывала на стол, дедушка расспрашивал о моей службе. Когда на столе были картошка, сало, капуста, простокваша, хлеб и лук, дед поставил бутылку седого первача.

— Дед, я не пью, — заявил я, верный присяге и уставам. — Мне нельзя!

— Болиишь, чи шо?

— Не болею, но не хочу.

— Чому?

— Просто так.

— Ни, ты вже солдат, тоби потрибно питы, — решительно отметает все мои доводы дед и наливает себе и мне по гранёному стакану. Я одолел в несколько приёмов, а потом всю ночь бегал в огород. Стойкий иммунитет приобрёл на всю оставшуюся жизнь. От одного вида или запаха самогона мне становится дурно, опять я вижу деда Трофима, его пронзительный взгляд чёрных бусинок глаз, слышу вкрадчивое: «Болиишь, чи шо?»

В дом к деду приходили соседи, они узнавали и не узнавали во мне того темноголового мальчишку, который наезжал временами в «хохляцкую» деревню из русской, «чалдонской».

Деревня деда, Тургеневка, вся из переселенцев, в основном из Гродненской и Брестской областей, была основана в 1909 году. Чужаков, как чалдонов, бурят, татар, в этой деревне не было, им туда был заказан путь. Женились, выходили замуж в своей деревне или делали набеги за невестами в такие же белорусские деревни, стоящие от Тургеневки в 3–5 километрах. Всего таких деревень было пять или больше. Пять я знаю точно. Это Тургеневка, Толстовка (деревня моего деда по отцу), Васильевское, Лиденское, Игоревка. Названия давал, очевидно, какой-то любитель или знаток литературы, по имени писателей и назвали их. Кроме Лиденского. Это название, наверное, привезли с собой из Белоруссии жители, причастные к городку Лида (есть такой в западной части страны). Местные этнографы пытаются сейчас толковать название Тургеневки, связывая его с именем зажиточного бурята тех лет и мест — Тургена. Убеждён, что это не так. Не было у переселенцев большой любви к бурятам, как и у бурят к переселенцам, и, естественно, не мог стоять вопрос о названии деревень именами ничем не примечательных, а даже чуждых, хотя бы по вере, соседей.

Что там говорить о чужаках, если меня, родившегося в такой деревеньке, и уехавшего в русское село в четырёхлетием возрасте, сверстники, двоюродные братья и сёстры, не называли иначе, как чалдонюга. И у русских я долго был отщепенцем, только там за акцент обзывали хохлёнком. Вот такое незавидное положение было у меня с раннего детства.

Люди этих деревень любили говорить громко и все сразу. В выборе слов и определений себя не утруждали, спрашивали всё, что их интересовало без всяких дипломатических подходов. И мне задавали неловкие вопросы, уже и не помню какие. А вот мой младший брат, Коля, рассказал, как он, окончив военное лётное училище, приехал в парадной форме лейтенанта показаться деду с бабой. Красавец! Ждёт завистливых взглядов, деликатных разговоров. А получилось иначе. Забежала соседка, и сразу же, с порога, бабушке:

— Хто гэто такий?

— Коля Ганнин! — с гордостью ответила наша бабка Мартося. Ей было чем гордиться: не многие из деревни получали полное среднее образование, не говоря уже о высшем, тем более военном, да ещё лётном. Таких там не было.

— Гэто той килун? — удивилась соседка, пропустив мимо ушей восклицание нашей бабушки.

Рассказывая это мне, Коля смеялся от души, хотя говорил, что в тот момент ему было не до смеха, сидел как рак, как ошпаренный кипятком.

Действительно, у него была врождённая грыжа, а когда исполнилось два годика, сделали операцию и избавили от этого недуга. Соседка деда видела этот недостаток мальчишки и все двадцать лет держала в памяти для того, чтобы некстати выпалить.

У деда была огромная баня, в ней долгое время мылась почти вся деревня. Мужики и бабы вместе. Сам же был хорошим столяром и плотником, причём с выдумкой. Одно время задумал соорудить «вечный двигатель», который бы крутил безостановочно жернова мельницы. Огромный цилиндрический барабан из тщательно обработанных и пригнанных дощечек лежал во дворе. И когда мы сидели за столом, я спросил деда, для чего ему понадобилось это колесо. Дед ответил, что строит такую машину, которая будет работать без бензина, солярки, ветра, воды. Крутанёшь раз, и будет крутиться, пока сам не остановишь. Не вдаваясь в конструкцию этой чудо-машины, я сразу же выпалил, что это невозможно, что многие уже пытались сделать «перпетуум мобиле», только затея их была напрасной. Дед, хитро посмотрев на меня, сказал, что он это уже знает, ему уже говорил инженер-геолог, который ночевал в его хате.

— Ничего страшного, — успокоил себя дед, — пускай не будет всё время крутиться, но долго будет. Крутанул раз и сиди, кури, а она сама будет молоть.

Долгое время переселенцы жили надеждами вернуться в свои старые места. В «Польшчу», как говорили они. Сразу же после войны прошёл слух, что граница с Польшей открыта, и желающие могут туда уехать. Бабушкин брат и ещё несколько человек уезжали на разведку, ходоками. Кстати, ходоками от деревень были мои прадедушки, по отцу и маме, они выбирали места для деревень в Сибири. Но послевоенные ходоки, уже в обратную сторону, вернулись недовольными: оказалось, их прежние места уже принадлежат не «Польшче», а советской Белоруссии. А жизнь в Белоруссии, сказали они, «ще гирш, чим в Сибири». Ещё бы! Такая война свалилась на бедные головы страдальца-народа! Столько бед перенести не каждому народу под силу! Не хочу никого обидеть, но, сколько доброты у этого народа, я больше нигде не встречал, а поездил я по свету вдосталь. И это после всех бед и унижений!

Отпуск пролетел быстро. На окраину села, где проще перехватить попутку, отвёз меня на своём мотоцикле Илья Козуб, паренёк чуть старше меня, тракторист, мы с ним когда-то работали на одном тракторе, только в разные смены. Илья примечателен был врождённым патриотизмом. Казалось бы, с чего ему быть таким ярым, предельно ортодоксальным патриотом, с его-то трёхклассным образованием (привилегией многих мальчишек и девчонок военной поры), курсами тракториста, с деревянной избушкой под замшелой тесовой крышей? Что ещё могла дать ему Родина, которую он так защищал? Вот тут-то и отличие тех илюш, от зажиревших нынешних обывателей, которым тогда хорошо, когда полон живот, когда им дают. Илюша был из породы людей, у которых идеи Братства, Равенства, Чести, Совести, Справедливости укладывались в сознании как чистейшая правда жизни, за которую надо бороться, не щадя живота своего. Он жил в таком государстве, где проповедовались эти идеи, он верил и хотел, чтобы его страна была ещё лучше, он вкалывал в полную силу ради этого, меньше всего думая о себе. И многие тогда так думали и поступали, и это было прекрасно…

Илюша ловко рифмовал слова, правда, не всегда они были литературные, но это уже другой вопрос. Сочинил ли он хотя бы одну приличную для слуха частушку, не знаю, если нет, тогда зачем Бог наделял его таким талантом?

…Перед выпуском побывал на войсковой стажировке на Дальнем Востоке. Село Черниговка, недалеко от Владивостока. Авиационный разведывательный полк, самолёты Ил-28Р. Желание летать усилилось при виде взлетающих и приземляющихся самолётов, рокот турбин будоражил моё воображение.

— Хочешь прокатиться? — спросил меня стрелок-радист, заметив, очевидно, мой тоскливый взгляд, провожающий в небо очередной самолёт.

— Конечно, — ответил я, не веря в возможность такого случая.

— Перед вылетом залазь в мою кабину и тихо сиди там, — сказал стрелок-радист.

Я верил и не верил ему. Это могла быть очередная хохма, какими славятся авиационные люди. Особенно покупаются новички и наивные. То кого-то посылают с ведром на склад за компрессией, то укладывают под самолёт, туда, где объектив огромного фотоаппарата, и заставляют улыбаться, чтобы красивой была физиономия желающего отправить фотографии родным и любимым… Кого-то в бомболюке закрывают, и тот считает, что летит, только потому, что двигатели ревут…

Но мой стрелок говорил правду. Улучив момент, я вскочил в его кабину, прижался к бортику, немного погодя, влез туда же стрелок, заработали двигатели, и мы покатились по полю… Короткий разбег — и мы оторвались от полосы. Прижимает к борту. Неудобно сидеть, но это ли главное. Главное, что я в воздухе, я лечу, лечу в первый раз, лечу на боевом самолёте! Пролетают серые клочки облаков. Земли не видно. Зудит корпус самолёта. Радист стучит ключом, с кем-то переговаривается по рации. Мы уже высоко над облаками, облака, как всклокоченное ватное одеяло, расстеленное на всём видимом пространстве. И так все сорок минут полёта.

— Идём на посадку! — крикнул мне в ухо стрелок. — Упрись ногами и руками покрепче!

Стук колёс о бетон полосы, покачивание и тряска заруливающего на стоянку самолёта. Полётокончен.

— Ну, как? — спросил уже на земле стрелок.

— Здорово! — не захотел я огорчать его. Мне не очень понравилось сидеть в закутке и лететь задом наперёд. Вот если бы самому держаться за штурвал!

Дней за десять до окончания стажировки разбился мой самолёт: лётчик допустил ошибку при посадке. Прогрессирующий «козёл». После нескольких касаний с полосой самолёт взмыл, накренился и сильно ударился о землю. По пути его прыжков отваливались стойки, крылья, турельная установка стрелка… Когда мы добежали до самолёта, то «скорая» уже отвезла экипаж, а пожарники заливали двигатели пеной. На стёклах кабин лётчика и штурмана размазана кровь. Слава богу, все остались живы. Волею случая, с одним из этого экипажа, штурманом, мне довелось ещё раз встретиться через много лет и уже далеко от тех мест, в Казахстане. Штурман был списан с лётной работы и исполнял обязанности начальника штаба отдельной вертолётной эскадрильи. В седом подполковнике трудно было узнать того молодого и бравого старшего лейтенанта.

Сданы все экзамены. Мы ждём приказов министра обороны о присвоении нам офицерских званий и назначении на должность. Массовая должность — техник самолёта, редко другие. Главное — место, где предстоит продолжать службу. Это всегда было покрыто неизвестностью. От Дальнего Востока до Германии, от Заполярья до Кушки — в этом огромном пространстве где-то есть маленькая точка, куда тебя направят рукою судьбы начальники. Хорошо ли плохо там, тебя не должно интересовать. Один интерес у тебя должен быть, одна забота — укрепление обороноспособности страны, повышение боеготовности полка.

Мой первый полк — 42-й гвардейский, ордена «Красного Знамени», Танненбергский, истребительный авиационный полк. Самолёты — МиГ-17. Место базирования — Польша, городишко Жагань. Командир полка — полковник Клименко. Командир дивизии — дважды Герой Советского Союза полковник Дмитрий Глинка. Инженер полка — подполковник Карачун Григорий Иванович, по виду вылитый цыган. Тоже прошёл через войну.

В этот полк прибыло из нашего училища человек двадцать. Ехали мы через Москву, там нам выдали и загранпаспорта. Там мы воочию убедились, как велика Москва. Многолюдье и суета везде и всегда. Боясь потеряться, мы ездили на метро и такси. Один таксист удивил нас.

— Я Берию возил, — сказал он просто так.

— Ну, и как? — спросил самый бойкий из нас.

— Нормальный мужик.

— Тогда почему?…

— Портфель не поделили.

Эти слова таксиста запали мне в голову, и я задумался: всему ли, всем ли можно и надо верить?

В Бресте сели в хлипкие польские вагоны и с визгом, скрежетом, боязнью опрокинуться, помчались по чужой земле. С любопытством мы глядели в окна, надеясь увидеть что-то сверхъестественное. И кое-что бросилось в глаза: зелёная трава, лужи. На улице декабрь, в Сибири было, когда я уезжал, ниже сорока, а тут — зелёная трава! Да и люди не такие: и обличьем, и одеждой отличаются. И запах промозглого воздуха совсем не такой, как в России. Здесь запах старой Европы, с её чадящими антрацитом печными и заводскими трубами. В Сибири дровяной запах дыма, несравнимый ни с каким другим.

Ночевали в военной гостинице в Пегнице — центре Северной Группы Войск (СГВ). Утром, непривычно для слуха, зазвонил колокол. Я подошёл к окну и увидел вереницу людей, идущих по дороге в костёл. Шли целыми семьями, шли пожилые и совсем юные, шли, что меня удивило больше всего, солдаты и офицеры. Офицеры — с жёнами и детьми. Солдаты — по двое-трое. А я-то был убеждён, что религия — это опиум для человека. Неужели они этого не понимают и не знают; почему разрешают военным верить в Бога?

В штабе Группы нам прочитали лекцию о правилах поведения советского офицера в Польской Народной Республике, рассказали об особенностях государственного и экономического уклада страны. Оказывается, не хотят крестьяне вступать в кооперативы, похожие на наши колхозы, и в промышленности у них не все здорово. Бедное, в общем, государство. Советский Союз оказывает большую помощь и впредь не отказывается помогать, в этом есть необходимость, так как соседствуем с НАТО, оно тут рядом, под боком, ждёт момента для нападения… Предупредили, чего надо опасаться, чего не допускать. Связи с польскими женщинами? Ни в коем случае! Будете отправлены в Союз в течение двадцати четырёх часов. Такие случаи уже были. Не советуем повторять чужие ошибки, иначе — на всей военной карьере крест!

В полк прибыли ранним, туманным и дождливым, утром. Дождь стучал по брезенту бортовой машины, на которой дежурный офицер приехал за нами. Сильный ветер порывами захлёстывал края брезента. Мрачно, серо, уныло. И общежитие холодное, неуютное. Оно прямо над ангаром, в котором стоят наши самолёты. Во время войны там стояли немецкие.

В общежитии уже есть жильцы, такие же выпускники, только из Вольского училища. Они уже неделю здесь живут. Видя наши кислые физиономии, пустились рассказывать, как хорошо здесь: «Аэродром рядом с городом, можно ходить в город пешком, тем более что там наш госпиталь, и девочек хорошеньких видимо-невидимо, в это воскресенье в Доме офицеров молодёжи было — не протолкнуться. Мы уже все перезнакомились, и вам, вот увидите, здесь понравится! Нам с вами очень повезло!»

Я вспоминаю тех наших первых утешителей и думаю, как велика Россия и как щедра она добротой. Забылись многие имена и фамилии, но в памяти зафиксировались молодые, симпатичные лица. Кого-то все же помню по именам… Быховцев Юра, Орехов Валера, волейболист Терехов Лёша, весельчак Жерневский Гена, голубоглазый волгарь, добряк и красавец Феоктистов Саша, маленький Саша Арзямов в своей необыкновенно красивой каракулевой шапке. Очень серьёзный Гена Якунин, прошёл потом через Афган, закончил службу начальником Харьковского авиационного училища, генерал…

Лёша Терехов отличался от нашего большинства природной серьёзностью и мудростью. Он активно выступал на комсомольских собраниях, и в то же время не был показушником. Естественно, что вскоре стал секретарём комсомольской организации полка. Мы с ним в один год покинули полк: я поступил в Киевское высшее инженерно-авиационное военное училище, а он в Московскую военнополитическую академию. Знаю, что служил в политотделе Белорусского военного округа и уволился полковником.

При всей серьёзности Лёши, бывало и отступление в сторону шутки.

Однажды, когда мы были в лагерях на соседнем аэродроме и жили все в одной большой казарме, я пришёл туда с полётов, чтобы подготовиться к заступлению в наряд дежурным по полку. В пустой казарме один Лёша. Вид его более чем странный. Он с большим алюминиевым чайником в руках заглядывал в щёлочку занавески, отделяющей от огромной казармы маленький закуток, где отдыхали после ночного дежурства метеорологи. Увидев меня, Лёша приложил палец к губам и поманил к себе. Я подошёл. Он показал на щёлочка и прошептал: «Смотри!»

На кровати в майке и трусах сидел старший лейтенант, вид его был удручающим; он чему-то был страшно удивлён и не менее огорчён.

Я ничего не мог понять.

— Смотри, смотри! — настаивал Лёша.

Метеоролог пожамкал в глубокой задумчивости трусы и понюхал пальцы. Лёша давился в смехе, а я никак не мог понять причины его весёлости. Видя мою непонятливость, Лёша прошептал мне в ухо:

— Я ему воды в трусы налил!

Гена Якунин уже лейтенантом был наделён генеральской важностью. Не спесью, а важностью. Немногословен. Каждое суждение его выверено до истины. Спорить с ним было бесполезно. На год раньше меня он закончил то же Киевское училище и уехал в ТурКВО. Встретились с ним через долгие годы, когда он был, по праву, генералом. Его сыновья, тоже военные инженеры, служили в Белорусском военном округе, и он с женой навещал их. Однажды они ночевали у меня в Минске. Тогда, сдуру, я включил ему кино по видику, в котором Шварценеггер косил в одиночку батальоны, сам не получив и царапины. И наша беседа с генералом Геной выглядела так:

— Гена, был у нас Юра Быховцев, помнишь? Хороший парень. Где он, не знаешь?

— Не знаю.

— А Саша Феоктистов? Помнишь, как он проучил на танцах одного зазнайку?

— Не помню! Не знаю!

— А…

— Да, дашь ты мне, чёрт тебя подери, спокойно досмотреть?!

В полку много фронтовиков. Наш комэск из них. По младости лет захватил он войну краем и всё же успел показать себя. У него на счету один сбитый, немецкий, и один разбитый, свой. Фифти-фифти своего рода. Как командир он был не очень, как человек — прелесть! За всю свою службу никого не наказал, а если приходилось журить кого-то, то сам краснел, как девица. Командовал эскадрильей при построении примерно так:

— Ну, вы там! Станьте как-нибудь. По этому, как его, ланжиру (ранжиру), что ли.

В связи с этим были и комические ситуации. Как-то мы сдавали кросс, везде были выставлены посты контроля. Бежать надо, а не хочется. И тут, как на грех, подвернулась польская бортовая машина. Кто-то махнул рукой, машина замедлила ход, и мы все оказались в кузове. Кроме командира. Командир бежал за машиной в полном одиночестве и стыдил нас.

— Бессовестные! Как вам не стыдно! Слезьте сейчас же!

Все, как оглохли. Чтобы не видеть несчастного командира, постепенно отстающего от машины, никто не смотрел в его сторону.

— Руку бы подали, бессовестные, — наконец сдался он. И тогда дюжина рук подхватила и втянула командира в кузов.

Тот проезд нам не засчитали пробегом, а комэска наказал командир полка.

Полк постоянно нёс боевое дежурство. Пара в готовности № 2 (самолёты на площадке дежурного звена, заправлены, пушки заряжены под одну перезарядку, парашюты в кабине, средства электропитания подключены к самолёту); пара в готовности № 3, всё, как и в готовности № 2, только не подключены средства электропитания. Из готовности № 2 по команде с КП часто переходили в готовность № 1, тогда в кабину садились лётчики, связывались с КП и выполняли их команды. Иногда запускали двигатели, иногда проруливали до старта, бывало, что и взлетали. При переводе с одной готовности в другую, автоматически третья становилась второй, а вместо третьей в дежурной эскадрильи готовились самолёты и буксировались в дежурное звено.

Находясь в дежурном звене, лётчики и техники при плохой погоде играли в шахматы, читали книги и затёртые до дыр журналы, в тёплую летнюю погоду играли в волейбол, а чаще в городки. Играли парами: экипаж (лётчик и техник) одного самолёта против другого экипажа; лётчики на техников, техники на лётчиков, блондины на брюнетов, курносые на большеносых… Когда ощутимо припекало солнышко, тогда все раздевались до трусов.

Однажды, когда все были в одних трусах и босиком, объявили готовность № 1. Лётчики попрыгали в кабины в чём были, чтобы сократить время выхода на связь с КП, что всегда фиксировалось и жёстко оценивалось. Связались с КП, те дали команду: «Запуск двигателей!». Запустили. Ждём отмены команды, чем часто заканчивалась такая проверка. Но пришла другая — «Вырулить на старт!». Со старта — «Взлёт!».

Летали голыми лётчики 40 минут на высотах около 10 000 метров, где температура воздуха близка к минус 40, и в кабине, естественно, не жарко. Прилетели синие от холода, кожа вздыбилась, мосластые волосатые ноги торчат спичками из «семейных» трусов в голубой цветочек. А тут их ждут генералы и полковники, чтобы объявить героям благодарность за отлично выполненное боевое задание и наградить ценными подарками — именными часами…

Был случай, когда КП дал команду занять готовность № 1 и потом: «Взлёт!» паре, только что прибывшей на пересмену и не успевшей положить в кабины парашюты. Лётчики летали без них, сидели на упорных колодках, поверх которых бросили им самолётные чехлы.

Эти примеры характерны, прежде всего, готовностью лётчиков выполнить во что бы то ни стало боевое задание, а не безалаберностью и кажущейся расхлябанностью. Это всего лишь досадные случаи, от которых никто не застрахован.

Иногда кажется, что вся авиация состоит из случаев — удачных и неудачных. Некоторые вызывают улыбку, некоторые — удивление.

Однажды в тёплый летний день, такой тихий, что былинка не колыхнётся, лётчику не хватило полосы при посадке, и он так зажал тормоза, что погорели тормозные камеры, пришлось катить самолёт вручную. Катили все свободные от полётов люди, в том числе и командир звена, в которое входил этот лётчик, и сам лётчик, старлей. Упираясь в бетон и крыло самолёта, командир возмущался:

— Это ж каким надо быть лётчиком, чтобы в таких условиях ему не хватило полосы! Медведя проще научить! И шоколадом его не надо кормить!

Наш старлей сопел, кряхтел, но молчал.

В этот же день, на этих же полётах, сжигает тормоза и выкатывается за полосу сам командир звена. Опять всё та же команда упирается в бетон и крыло и катит самолёт по рулёжке. Старлей, придвинувшись как можно ближе к своему командиру, как можно громче возмущается:

— Это ж каким надо быть лётчиком, чтобы в таких условиях ему не хватило полосы! Корову проще научить! И расходов никаких — дал сена, и залейся молоком!

Командир сопит, кряхтит и молча толкает самолёт.

На ночных полётах лётчик при пробеге после посадки выключил по ошибке двигатель. Хотел убрать закрылки, а выключил двигатель. Рычаги управления двигателем и закрылками на самолёте МиГ-17 рядом и чем-то похожи, лётчики не часто, но путали их.

На послеполётном разборе заместитель командующего воздушной армией, генерал, который был на этих полётах, в порошок растёр лётчика-старлея.

— Да как же можно быть таким бестолковым, несобранным человеком! Хорошо, что на земле уже такое случилось, а если бы дали команду уйти на второй круг, и ты вместо закрылков выключил двигатель? Опять бы нам играть печальную музыку Шопена?

Старлей слушал и понимал, что худшего лётчика авиация ещё не знала.

На следующих ночных полётах, в этом же полку, этот же генерал после посадки вместо уборки закрылков выключил двигатель.

По рации вызвал свою машину и уехал, не попрощавшись, не побывав на разборе полётов.

Принимали мой самолёт из ТЭЧ (ремонтная организация) специалисты эскадрильи. Начальник группы по вооружению в кабине, механик у лафета. Слышны их команды:

— Даю перезарядку! — кричит начальник.

— Есть перезарядка! — отвечает механик.

— От пушек! — командует начальник.

— Есть от пушек! — отвечает механик.

И тут раздаётся такой грохот, что все, кто был поблизости, попадали на землю. Три крупнокалиберных снаряда вылетают из ствола пушки, два бронебойных тут же прошивают топливозаправщик, бронебойно-зажигательный, чтобы спасти нас, дураков, от смерти и прочих неприятностей, «отруливает» от цистерны и улетает в сторону польской деревни и там взрывается на чьём-то огороде. Под топливозаправщиком лежал, спасаясь от жары, солдат-водитель, его только в конце дня выловили где-то на границе аэродрома. Долго ждали делегации с претензиями от обстрелянной деревни, но так и не дождались. Значит, пронесло.

Как-то летом, непривычно солнечным и тёплым, полк работал с боевым применением. Я готовлю свой самолёт к очередному вылету. Он жаром дышит после первого вылета, но усталости не показывает, всё в нём действует. Вооружейники готовят к подвеске бомбы, я проверяю кабину; как только бомбы будут готовы к подвеске, мне надо будет покинуть её во избежание несчастного случая. В соседнем самолёте сидит лётчик, майор Сорокин. Он уже пристёгнут ремнями, рядом на стремянке техник самолёта Миша Суслопаров. Сорокин, уткнувшись в приборную доску, включает необходимое оборудование, Миша следит за его действиями, следит, чтобы что-то не пропустить, чтобы лишнее не включить. И вдруг я слышу глухой стук, как кувалдой по бетону. Повернул голову в сторону соседей и вижу, как во всю прыть от самолёта чешут все, кто только что был рядом. Впереди всех бежали вооружейники. Убежал и Миша, уронив наземь стремянку. Я увидел на миг глаза Сорокина и запомнил их на всю жизнь, это были глаза человека, встретившего в полночь на кладбище привидение в белом. Ещё мгновение, и Сорокин со своими глазами как растворился в кабине, успев напоследок захлопнуть фонарь. Я в точности повторил его действия. Лежим на полу кабин и ждём того, что и должно случиться. Ждём пять, десять секунд, они тянутся долгими часами, а взрыва нет. Я приподнялся, выглянул наружу, под крылья, где должны быть бомбы самолёта Сорокина. Они спокойненько лежат на бетоне. Показалась голова Сорокина. Приоткрылся фонарь.

— Эй вы, герои! — кричит он зычно в сторону леса, из-за деревьев которого выглядывали беглецы, оставившие командира на произвол судьбы. — Как вам не стыдно, сукины вы дети! Бросить человека, чтобы спасти свои шкуры! «Сам погибай, а товарища спасай» Суворов для кого придумал?

С опаской поглядывая на мирно покоившийся смертоносный груз, подгребали к самолёту вооружейники.

— Ну, признавайтесь, герои, чьих рук это дело! — пытал Сорокин вооружейников, виновато потупивших взор. — Кто из вас задумал этот фейерверк?

До фейерверка, конечно, было далеко, конструктор предусмотрел и этот вариант, но факт испуга, даже зная, что ничего не случится, если на стоянке слетят с самолёта бомбы, исключить трудно. Для этого надо, чтобы они падали с регулярной частотой, превращая это событие в обыденность, — только этого не может позволить себе разумная и ответственная техническая братия.

Ещё раньше, тоже во время практических стрельб на полигоне, на одном самолёте заклинило снаряд, и во время посадки, от толчка, снаряд этот заскочил в ствол и пушка выстрелила. Снаряд влетел во двор к поляку и отбил ногу петуху. Через час поляк с петухом-инвалидом под мышкой и бронебойным снарядом-вещдоком в руке стоял перед командиром полка и убеждал его, что с одной ногой петух не заберётся на курицу, а если и заберётся, то толку с этого мало: будет соскальзывать. А это его самый лучший петух! Сошлись на пятикратной стоимости пострадавшего от нелепого случая бывшего любимца всех кур деревни.

Умудрились потерять во время полётов лётчика. До конца полётов — минуты.

— Как там у нас, — обращается РП (руководитель полётами) к планшетисту, — сколько ещё в воздухе?

— Раз, два, три, четыре, пять! — водит пальцем по странице журнала планшетист.

— Как пять? Почему пять? — удивляется руководитель.

— Пять.

— Дай сюда! — схватил журнал руководитель. — Ты видишь, Земцов должен был сесть час тому назад? Почему мне не доложил?

— Дык, я думал…

— Дык, дык… думал! Если бы думал, то увидел бы и доложил! Что мне теперь говорить командиру? Что с идиотами работаю? А ну, быстро на стоянку, посмотри, стоит ли там самолёт 37!

Самолёта 37 на стоянке не было.

— Товарищ командир, — поднял трубку руководитель, — у нас беда! Земцов не вышел на связь. Час уже. Почему час? Да, тут… планшетист новенький… Я что делал? Руководил. Дык, это… Понял! Есть на маршруте, поставлю задачу. Смотреть, где дым! Так точно! Хорошо!

Примчавшийся на Уазике командир, расшвырял всё на КП, обозвал руководителя медведем гималайским, пригрозил, если что, отдать под трибунал всю камарилью и лично всех расстрелять!

Сбежавший под шумок помощник РП, завернул за угол старого кунга и… опешил. На тёплом камешке, прислонившись к тёплой стенке кунга, читал газету потерянный лётчик Земцов.

— Ты…это…?

— Я. А что тут удивительного? — удивился в свою очередь лётчик.

— Тебя ищут, — сообщил, приходя в себя помощник. — Но ты пока там не появляйся, командир тебя убьёт.

— За что?

— Тебя потеряли. Самолёт подняли на поиск, поисковая команда с носилками погрузилась. Убьёт он тебя. Ты посиди тут, а я сбегаю и всё расскажу. И всё равно, держись подальше от командира! Я его таким ещё не видел!

Был у нас в отделе вооружейник — натуральный флегматик. Его сослуживец по полку рассказал нам про него интересную историю.

Во время полётов позвонил ему дежурный инженер и сообщил, что один из самолётов не отстрелялся на полигоне. Просил приехать и разобраться.

— Не может такого быть, чтобы отказали пушки, — растягивая слова, говорил наш флегматичный инженер. — Я сам проверял этот самолёт. Ну, хорошо, я сейчас приеду.

Приехал. Сел в кабину самолёта, стоящего носом к ангару, включил всё, что надо было включить, нажал на гашетку… Веером снарядов разнесло вдрызг металлические сдвижные кассеты ангара. Спокойно все выключив, наш герой не менее спокойно произнёс:

— Ну, я же говорил, что тут всё работает. В лётчике вина.

Мне же этот инженер помнится по другому случаю, в котором я был главным действующим лицом.

Не помню год, когда меняли партийные билеты, но хорошо помню, как это было. У нас на собрании по этому поводу присутствовал представитель политотдела и в своём вступительном слове нацеливал коммунистов подойти к этому мероприятию очень серьёзно, «потому что в партию просочилось много случайных элементов, от которых самое время избавиться».

Выступающие хвалили партию, клялись в верности ей, и всё шло по наезженной колее до тех пор, пока не попросила слова моя соседка по кабинету Валентина Щербатова.

— Да, товарищи коммунисты, — начала она, впялив взгляд в белую стену, — самое время отсеять ненужные элементы от партии. Есть и у нас такие. У (называет мою фамилию) до сих пор не снято партийное взыскание за аморальное поведение, приведшее к разводу. Я предлагаю не выдавать нового партийного билета товарищу…

Вскочил, как на угли случайно сел, политотделец.

— Товарищи! — воскликнул он на подъёме чувств, — кто за предложение коммуниста Щербатовой — прошу поднять руки.

Уткнув носы в пол, никто не поднял руки.

— Ну, смелее, смелее! — подталкивал политотделец общество на акцию очистки партии от неугодных элементов.

Так же, с опущенными носами, мои коллеги, с кем я делил хлеб, соль и спирт, радости и горести, потянули руки вверх.

Меня подмывало крикнуть Щербатовой: «А сама ты с женатым Уткиным спишь! Ну, скажи, Уткин!» Но не крикнул, всё равно Уткин не подтвердил бы мои наблюдения. Он ещё тот был гусь!

Выкрикнул за меня флегматик-вооружейник, только это был уже не флегматик, а натуральный холерик! Но не это он выкрикнул, что я хотел высказать Щербатовой и её хахалю Уткину.

— Да вы что делаете?! — возмутился он. — Да это же самый лучший офицер из всех нас! Им затыкают все дырки, он по три месяца дома не бывает, носится один по трём республикам, каждая из которых больше Франции, и ему за всё это такую пакость?! Кому из нас утром жена машет рукой, провожая на службу? Нет таких! А ему машет! Хотел бы я быть таким «аморальным» типом! Стыдно должно быть нам за наши неблаговидные поступки, но это уже дело чести каждого!

Вот тебе и флегматик!

Коллеги, не подняв носа, всё так же, глядя в пол, подняли руки за то, чтобы я остался в нашей «великой и всепобеждающей» партии, из которой вскоре первыми побежали её «верные сыны», решавшие так рьяно судьбы других.

Лет через пять Щербатова, когда сменился наш начальник, стыдливо призналась мне, что это именно он заставил выступить её.

В полк прислали комплект Уставов СА в новой редакции. Пришло время внести изменения, как-никак лет пятьдесят не делали этого. В старых есть такое выражение — «Посыльный на самокате», попробуй, пойми, что это такое. Уставы прислали, чтобы их изучили и написали в специально отведённой страничке свои замечания, предложения, которые потом дополнительно рассмотрит комиссия. Наш начальник штаба с начальником строевого отдела и ещё там с кем-то написали, что очень хорошие Уставы, что давно надо было их внедрить в жизнь военного человека и общества, и чем быстрее они будут приняты на вооружение, тем лучше! Надо поспешить, потому что без таких Уставов армия страдает.

Вскоре пришёл пакет сверху, и вместо слов благодарности за прекрасный отзыв на новый Устав, наш командир полка (он всегда и во всём прав и виноват) и начальник штаба получили по хорошему взысканию — Уставы были возвращены комиссии с неразрезанными страницами.

Вот и гадай, где тебя подстерегает случай. Знай этот подвох, командир с начальником штаба, накануне отправки злополучных Уставов ночь бы сами листали их и разрезали странички, чего не сделала в своё время недобросовестная типография.

В дивизии и армии служили дважды Герои Советского Союза Глинка, Брандыс, Беда, необыкновенной скромности были люди. Никакого чванства, величия. Как-то на комсомольском собрании попросили присутствующего комдива рассказать о своих боевых делах, он засмущался, покраснел и сказал:

— Ну, воевал. Как все воевал. Может быть, чуть больше везло.

Вот и весь его рассказ! Это потом уже, когда на смену скромным, порядочным, настоящим героям стали приходить молодые, пробивные, сверхэнергичные командиры, обстановка в частях менялась. Не всегда в лучшую сторону.

Первая катастрофа случилась этой же зимой. Во время посадки мощный снежный заряд накрыл «спарку», пилотируемую командиром полка, полковником Клименко, и лётчиком, старшим лейтенантом Портачёвым. Оранжевое пламя осветило угол ночного аэродрома, послышался взрыв и наступила мгновенная тишина. Всем стало понятно, что случилось непоправимое.

Чёрная туча надолго повисла над гарнизоном. Никто не смеялся, не слышалось музыки и песен, даже кино не крутили. Простился полк с командиром и лётчиком, а их останки, запаянные в цинк, отправили на родину.

Через год опять катастрофа, опять разбилась «спарка». Отказ двигателя. При попытке посадить самолёт на поле аэродрома, лётчики «перетянули» ручку из-за боязни столкнуться с одинокой берёзой, самолёт вышел на закритические углы, потерял скорость и перевернулся… Погибли комэск, прибывший в полк по замене, и Жигалов Валерий. Комэска мы не успели узнать, а с Валерой знакомы с первых дней в полку. Отличный был парень. Его улыбающееся доброй улыбкой лицо стоит перед моими глазами, я отчётливо помню каждую чёрточку, тембр голоса.

За долгую службу много мне приходилось видеть слёзы жён и матерей, слышать их плач, но, как плакала жена Валеры, я не забуду никогда. Она не убивалась, не рвала волосы, не кричала истошно. Она тихо, бесслёзно, шептала. И в её словах, как в печальном рассказе, нескрываемая боль, боль утраты самого дорогого человека. Жизнь её до встречи с Валерой была сложной, трудной, он помог ей стать на ноги и распрямиться, он был с этих пор ей всем. «Только с тобой я поняла, что такое жизнь, — тихо говорила она, глядя на гроб и крепко прижимая к груди двухлетнего сынишку. — И вот я опять одна. Не успела сказать тебе слов благодарности, самых лучших слов…»

На учениях разбивается боевой самолёт… Старший лейтенант Логинов…

По гарнизону поползли нехорошие слухи. Исходили они от жён лётчиков, они обвиняли техников в плохой подготовке самолётов к полётам. Хотя ни в одном случае комиссиями не было сказано об этом и слова, тем не менее, слухи ширились, заполняли каждый уголок пространства. Возникали стычки. В ответ на упрёки, жёны техников говорили жёнам лётчиков, что их мужья не умеют летать, из-за этого страдают совершенно невинные люди. Командование и политотдел старались погасить раздор и в чём-то преуспели, только однажды брошенное необдуманное слово разделило общество на две части, посеяло недоверие и неприязнь.

Через год инженер эскадрильи предложил мне поступать в академию. Я отказался. Причина проста: за границей получали в два раза больше, чем в Союзе. И дело совсем не в том, что я был жаден до денег, этот недостаток мне не присущ, просто крайне необходимо было вывести хотя бы частично из нищеты родителей, поднять братьев и сестёр. По аттестату я переводил им деньги, покупал одежду и пересылал посылками.

— После будет сложнее, — предупредил меня инженер.

И всё равно я отказался.

Каждый отпуск вырывал кого-то из общества холостяков, общежитие опустело. В Дом офицеров, «Дом последних надежд», как прозвали его остряки, перестали приезжать на танцы девушки из госпиталя, и вечера стали невозможно скучными.

Однажды там я почувствовал на себе пристальный взгляд незнакомой мне девушки, она чем-то неуловимым отличалась от других. И одета, вроде, как все, причёска только вот другая да очень уж внимательные глаза…

Не дождавшись конца вечера, я вышел из здания и остановился в раздумье, куда же повернуть стопы: во мрак, в серость, в своё неуютное общежитие или к девочкам в общежитие. У них лучше, веселее, но не каждый же день отираться там. Если бы Катя не уехала, можно было бы навестить её. Катя — официантка лётной столовой соседнего полка. Красно-рыжие волосы прекрасны, серо-зелёные глаза огромны и ласковы, личико миловидно, точёная фигурка, по годам мы почти равные: ей девятнадцать, мне двадцать один. Мы счастливы, когда вместе, обходимся без слёз, без закатывания глазок, без вздохов и ненужных признаний в любви. Я скучал без неё, я ждал встречи, но мне почему-то не приходило в голову связать свою судьбу с её судьбой, что-то всё же мешало. А теперь нет её, и у меня пусто на душе.

— Dlaczego pan nie tanczyc? — послышалось за спиной. Голос был неожиданным, я вздрогнул. Рядом стояла незнакомка. Она улыбалась сдержанно, и взгляд был полон тайн.

Я улыбнулся в ответ:

— Nie chce mi siе.

Мы говорили, прислушиваясь к словам и интонации, старались понять друг друга правильно. Смеялись, когда, наконец, удавалось расшифровать сказанное, долго непонимаемое слово или предложение. Я узнал, что Ядя, так звали мою совсем не случайную собеседницу, она в этом скоро призналась, приехала к родителям, они тут живут, за аэродромом, ей уже двадцать три.

Мы разговаривали и прогуливались по безлюдным дорожкам городка, как незаметно оказались за его пределами. Светила яркая луна. Небо чистое и звёздное. Снег хрустит под ногами. Мы научились понимать друг друга, хотя преимущественно каждый из нас говорил на родном языке. Оказывается, есть много общего в наших языках, только надо слушать внимательно, и тогда всё становится на свои места. Мне, может быть, было проще, потому что я знал много белорусских и украинских слов, они же нередко встречаются и в польском.

Так с разговорами и смехом дошли до её дома, прощаясь, она прижалась ко мне и крепко поцеловала в губы…

Надо ли после этого говорить, что я надолго потерял голову, уже не принадлежал себе. Даже вопреки строгому наказу командира эскадрильи: «Быть начеку, ожидается боевая тревога», — я ушёл за аэродром и пробыл там до рассвета. Утром вернулся, и тревога, к моему счастью, застала меня уже в общежитии.

Уезжая от родителей, Ядя подарила мне маленькую фотографию с дарственной надписью… А потом наш полк перебросили на другой аэродром…

Вскоре я женился. Наверное, по зову природы. Так уж заведено, что каждый должен жениться хотя бы один раз. И если по каким-то причинам брак окажется неудачным, и в силу привычки захочется опять обременить себя семейными заботами, ты женишься с полной уверенностью, что сейчас-то уж точно будет брак счастливым, потому что выбирал не торопясь, нашёл не жену, а ангела, — всё равно не спеши радоваться, ибо в скором времени окажется, что и здесь получилась промашка… И если в третий раз решишься на такой поступок, то смело можешь считать себя, мягко говоря, недальновидным, а попросту — идиотом. Ты так и не понял, что все женщины (как, впрочем, и мужчины) ничем, практически, не отличаются друг от друга, только разве самой малостью. Так стоит ли из-за этой этого заводить сыр-бор? Я избежал этой ошибки, остановившись на втором браке. Кто знает, может быть, я и не прав. Как часто в своих выводах, замечаниях, прогнозах, хотелось бы мне быть неправым, но такое, к сожалению, бывает крайне редко.

Гарнизонная жизнь! Кто только о ней не писал! И ещё сколько писать будут!

Коммуналок тех не забыть. И хорошим они отличались, и плохим, но, смеха ради, всегда можно было найти историю и не одну. Мало своих — у соседей можно занять. Как образец такой трагикомедии, расскажу историю в гарнизоне N-ского авиационного полка.

Группа инженеров и техников прилетела на завод принимать новые самолёты для полка, в группе полно холостяков. Вечером, прогуливаясь в парке с целью на людей поглазеть и себя показать, познакомился техник, лейтенант Митя, с девицей Аллой, которая тоже вышла на «брод». Она всего-то на пяток лет была старше Мити, но этого оказалось достаточно, чтобы ему сразу же надёжно подпасть под её каблук. На другой день зарегистрировали брак, потому что Алла сказала, что у них будет ребёнок. Без промедления молодая жена уехала в N-ск и уже через неделю сообщила Мите телеграммой, что им выделили квартиру. Свежеиспечённый муж и сослуживцы были весьма удивлены, потому что все смертные ждали очереди не менее года.

Жизнь в гарнизоне с этих пор потекла бурным и неуправляемым потоком.

Выкинув из кухни столики, шкафчики, коробочки других хозяек, молодая жена установила свой стол в самом удобном месте. С несговорчивыми соседками расправлялась круто: кому в борщ соли горсть, кому тряпку, а кому и носок туда же. Тарелки и кастрюли, казалось, для того и предназначены, чтобы летать по кухне и вдребезги биться.

Офицеры пытались повлиять на воительницу через её мужа, но, как нетрудно догадаться, ничего путного из этого не получалось. Командир и замполит тоже не смогли усовестить и принудить быть сговорчивой и покладистой новую дочь в большой и дружной полковой семье. После очередной выходки, командир вызвал наряд милиции и хулиганку забрали на десять суток. Только напрасно они с замполитом потирали руки, улыбаясь друг другу, надеясь, что этот срок образумит неразумную, а в полку будет хоть малая передышка. Ещё солнце не поднялось до вершины самой низкой сопки, как неудавшаяся узница буйствовала пуще прежнего на своей кухне.

В милиции не добрые дяди помогли выйти на свободу затворнице, борющейся по инерции со всеми, а их явное бессилие.

Вечером дежурный милиционер принёс арестантке, полагающийся по норме ужин, и собрался было уходить, пожелав ей приятного аппетита, как тут же свалился без памяти на холодный бетонный пол. На его крик примчалась дежурившая оперативная группа, с трудом вырвала она из когтей хищницы сотоварища. Он был бледен, искусан и в каше. Утром кормить её отказались все, даже страх увольнения без выходного пособия на некогда отважных служителей правопорядка не подействовал, обещанный пуленепробиваемый шлем и специальный ватный костюм кинолога, который не по зубам никакой собаке, тоже не помогли начальнику уговорить краповых парней на этот подвиг. Начальнику застенок ничего не оставалось, как растворить утром чуть свет настежь все двери от камеры до улицы, убрать на пути разъярённой воительницы все колющие, режущие и твёрдые предметы. Приказав всем попрятаться в укромных уголках родного заведения, он в последний момент дёрнул из своего кабинета за верёвочку, управляющую запором камеры нашей героини.

Так и жили в гарнизоне до поры, до времени. Соседки, у кого были родственники близкие или даже дальние, совсем забытые и затерянные, уехали к ним. Кто-то переехал опять на частные квартиры, а оставшиеся, выставив посты наблюдения, старались в короткое время отсутствия соседки быстренько настряпать впрок и шустренько убраться с опасного участка общежития.

— Митя, — глянув оценивающе на мужа что-то задумчиво жующего на обезлюдевшей кухне, обратилась однажды данная ему Богом жена. (Скорей всего, не Богом. Судя по рекламе небожителей, Бог на такую бы подлость не пошёл, он бы подыскал для наивного и доверчивого Мити что-нибудь ему подобное. Мог, конечно, для разнообразия, подарить и что-нибудь противоположное, но не до такой же степени! Здесь, скорей всего, не обошлось без самого Сатаны), — ты хочешь быть генералом?

Митя чуть не подавился. Поглядев подозрительно на жену, тупо на потолок, на стены — задумался. По его виду можно было догадаться, что, въехав в образ генерала, ему уже не хотелось возвращаться в действительность. Расправив грудь, ответил:

— Не худо бы.

— А чего же ты сидишь? — был в лоб ему задан очередной вопрос.

— А что я должен делать? — Прижав к черепу уши, Митя напряг дремлющий мозг.

— Чтобы быть генералом, надо иметь высшее образование, — расшифровала часть программы жена.

— Кто ж мне его просто так даст? — Детскими наивными глазами смотрел Митя на жену.

— Да не просто так. Учиться надо. Всем рапорты уже подписали, только ты сидишь чего-то.

— Мне не подпишут! — махнул рукой Митя.

— А ты напиши, там и посмотрим, — сузила жёлтые зрачки жена.

Мите рапорт командир не подписал.

— Ты с женой не можешь совладать, — заявил он, — куда тебе ещё академию!

В обеденный перерыв Митя весёлым голосом сообщил жене новость:

— Как я и говорил — не подписали!

Жену, как вихрем, унесло. Влетев ураганом в кабинет командира, где он мирно беседовал с замполитом о боевых и житейских делах полка, она выпалила:

— Хорошо, что вы оба, голубчики, здесь! Про тебя знаю то, то и то, а про тебя — то, то и это! Ну что, выкусили? Теперь как? Будем подписывать рапорт или пусть об этом узнают и те, кому следовало бы знать?

Через час командир отменил своё опрометчивое решение и подписал рапорт, промурлыкав в отвисшие усы: «Катитесь ко всем чертям! Воздух будет чище».

Не подписать он не мог, потому что это грозило взрывами на складах ГСМ и боеприпасов, потерей знамени полка и, как следствие, — расформированием боевой части.

По прошествии многих лет, уже в Германии, мой коллега рассказал интересный и поучительный случай, когда его предыдущему начальнику, полковнику, позвонили из кадров ВВС и предложили генеральскую должность, но с переводом в отдалённый гарнизон.

— Дам ответ после обеда, — сказал полковник. — Надо у жены спросить.

После обеда благосклонно заявил, что жена согласна.

— К нашей радости, — ответили ему из кадров, — нам удалось найти офицера, который сам принимает решения.

— Твоего начальника не Митей звали? — спросил я коллегу.

— Нет. Дмитрий Ильич.

Вот такая она, гарнизонная жизнь. Ну, может быть, не везде и не всегда такая, однако же…

На рапорт, с просьбой разрешить мне держать экзамены в академию, получен отказ, совсем не по той причине, что когда-то командир отказал Мите. У меня другое. У меня в запасе ещё несколько лет, у других, кто постарше, это последний шанс. И в следующем году отказ по этой же причине. Причём вал желающих поступать рос, подпирали те, у кого выходили годы, кто шёл по второму кругу, завалив экзамены на первом, таких в полку острословы называли «академиками».

Я понимал, что служба без высшего образования теряет всякий смысл, ведь военный человек для того и служит, чтобы подниматься по служебной лестнице, реализуя свои возможности на каждой ступеньке. Маршальский жезл надо вовремя вынуть из ранца.

Но вот и мне разрешили испытать себя на этой стезе. Для этого пришлось пройти ещё через одно испытание — мандатную комиссию. Её-то я чуть и не завалил.

Полковник, оглядев меня с макушки до пяток, сказал тихим, но значительным голосом:

— Это хорошо, что у вас первый класс и положительная характеристика, но аттестат ваш весь в трояках. Вам, если даже поступите, будет трудно учиться.

Долгое молчание повисло в кабинете с коврами. Я не знал, что мне говорить. Не скажешь же, как маме когда-то говорил, оправдываясь, что преподаватели были несправедливы.

— А что он мог ещё? — заговорил второй полковник в тягостной для меня тишине. — Я тоже из деревни, тоже с трояками, знаю, как там живут дети. Спасибо ему, что хоть школу закончил. Им при жизни памятники надо ставить! Думаю, это не должно быть препятствием.

И я осмелел.

— Иркутское училище я закончил без троек, — сказал я. — Пятёрок больше, чем четвёрок.

Пропустили! Спасибо тому полковнику, что поддержал меня. Попутно вспомнился и майор, который принимал у меня экзамен по математике, когда я поступал в Иркутское училище. Отвечал я ему правильно и уверенно: математику я любил и знал неплохо. Майору осталось объявить оценку. Он медлил. Я посмотрел ему в глаза. Они были у него наполнены тоской. Разглядывая мою выцветшую ситцевую рубашонку, мозолистые огрубевшие руки, он долго молчал, потом, как очнувшись, тяжело вздохнул и сказал: «Иди. Хорошо!»

Могу поступать в престижную «Жуковку», но я выбрал и поступил с первого захода в Киевское высшее инженерно-авиационное военное училище ВВС. Киев выбрал, наверное, потому, что мне тайно была мила Украина. Может быть, больше гоголевская, с её тёплыми звёздными ночами, ковыльной степью, по которой ехали когда-то в Сечь Бульба с сыновьями; я часто слышал во сне скрип чумацких повозок, тихие голоса и песни возниц… Много украинских песен знал и я, они ередались мне от отца, а откуда он их взял, могу только догадываться. Подозреваю в себе частицу украинской крови, вот она-то и определила мой выбор. Зов предков-степняков оказался сильнее, и он был услышан.

Новое окружение заметно отличалось от прежнего, сказывался закон естественного отбора.

Мысли, цели, поведение моих новых коллег были иными, более интересными. Взгляды на происходящее нередко разнились, от этого были часто споры. Спорили о прочитанных книгах, кино, спектаклях театров. Неоднозначное отношение было к опере, многие предпочтение отдавали весёлому жанру — оперетте. Кстати, и моё знакомство с оперой начиналось через оперетту. В Иркутске был очень хороший, как мне казалось, театр оперетты, а оперного совсем не было, и нас, курсантов, изредка «выводили» в цивилизованное общество для знакомства с лучшими образцами искусства. Почти весь репертуар театра нам был хорошо знаком, и после спектакля у всех было какое-то празднично-приподнятое настроение, хотелось самим петь.

С оперой я познакомился позже, когда служил в Польше, и, проезжая через Москву во время отпуска, останавливался там дней на десять специально для того, чтобы походить по театрам, музеям, выставкам. Большой театр пришёлся мне по душе. Первая, прослушанная мной опера, — «Русалка» Даргомыжского, хоть и не самая распространённая опера, однако и она мне понравилась. Там же познакомился и с балетом «Лебединое озеро», с известной уже, но не так, как тогда, Плисецкой. Главное — я понял, какое благотворное влияние производит на меня это искусство. По заведённому порядку, прибыв в столичный город Фрунзе, я сразу же побежал в оперу… и понял, как я был прав, отказывая себе в посещении провинциальных театров.

И всё равно главным оставалось кино. Прав был Ленин, придавая этому виду искусства главную роль в воспитании человека. Мне кино очень помогло. Я мальчишкой мёрз в кинозале, где было так же холодно, как и на улице, только ветра не было, чтобы посмотреть или на красивую чужую жизнь, полную яств, песен и любви, или поддержать наших бойцов в атаке против ненавистного врага громким «Уррра!».

Когда не было денег на билет, — проще вспомнить, когда они были, — мы тогда покупали вскладчину один билет и ждали у выходной двери, когда погаснет свет и замелькают картинки на белом полотне. Тогда наш «внедренец», крадучись, пробирался к двери и откидывал крючок, мы (таких, как я, безбилетников, была тьма) горохом сыпались на лавки, под лавки, прятались за печку. Тут же включался свет, и старенькая контролёрша с киномехаником хватали за рукава, воротники и вышвыривали на мороз любителей киноискусства, понимавших, что за удовольствие надо платить, но не знавших, где взять на это деньги. Второй, вполне легальный, способ приобщения к этому высокому искусству — это саморучное изготовление билета. Мы склеивали две половинки билета так, что шва не было заметно. Пронюхав это, контролёр стала давать в руки не любую половинку билета, а только с надписью «контроль», тогда мы научились рисовать билеты на промокашке соответствующего цвета. Контролёр была не только старенькой, но ещё и подслеповатой, и проблем у нас больших не было. Процент выгоняемости из зала резко снизился, и мы млели, наблюдая горы яблок и винограда на столах по ту сторону кадра, слушали прекрасные голоса Карузо, Марио Бьянки, Марио Ланцо, нам казалось, что и мы такие же красивые, удачливые и счастливые в любви. Как нам было смешно, когда мы смотрели фильмы Чарли Чаплина и наши — «Волга-Волга», «Весёлые ребята»!

Прошло много лет, и я уже не голоден, знаю вкус яблок и винограда, есть и деньги на билет в кино, я лейтенант и служу в Польше. Поляки купили фильм Герасимова «Тихий Дон», и в маленьком городишке Шпротава, что был рядом с нашим гарнизоном, «крутили» его трое суток с перерывом с четырёх часов утра до семи. Наверное, не было таких, кто бы не посмотрел это кино. Посчастливилось и мне достать билет. Фильм меня покорил с первых кадров! Русский простор! Ширь необъятная! Могучий Дон! Песня-гимн «Дон-батюшка»! Во время демонстрации — мертвящая тишина! Закончился фильм при той же тишине. На лицах поляков, в общем-то далёких от казачества, от его проблем и трагизма, была печать глубоких раздумий и переживаний. И это несмотря на то, что полякам было что смотреть: кроме наших фильмов, у них было полно американских, французских, немецких, да и свои у них получались прекрасно. И такой фурор с «Тихим Доном»! С той давней поры и до сего времени мне не приходилось видеть ничего подобного! Что значит союз двух гениев — Шолохова и Герасимова! Писателя и режиссёра!

Ещё мне хорошо запомнился, увиденный там американский фильм по роману Ирвина Шоу «Молодые львы». При незажившей ещё ране от войны, при неугасшей ненависти к фашистам и немцам в целом я готов был простить немецкого солдата. Более того, мне было жаль его. После, прочитав под впечатлением фильма эту книгу, не нашёл в ней того, что было в фильме. Здесь книга стала всего лишь рамкой, куда кинематографисты втиснули картину, гениально ими написанную.

Коль речь о кино, то не могу не сказать и о современной киноиндустрии. Много их с крутыми парнями, увешанными автоматами и пулемётами, с лакироваными красавицами, казалось, сошедшими с глянцевых журналов. Кровь рекой, нечеловеческая любовь и коварная измена, а никого и ничего не жаль! Посмотрел, зевнул и забыл! Искусство это? Несомненно! Искусство не тревожить ум и сердце! А это сейчас в моде! Одним словом, индустрия. И в театре, и на эстраде, и в литературе, в искусстве царствует сегодня ин-ДУСТ-рия! Дуст! Ядовитый дуст!

Время учёбы было самое лучшее, хотя бы потому, что мы все были равны и независимы друг от друга, не было никакой необходимости доказывать свои преимущества перед командованием, вымащивая тем самым себе дорогу на высшую должность. Профессора и преподаватели доходчиво объясняли довольно сложные предметы, и они уже не казались такими сложными.

Странно, но мне понравилась химия. В школе, пропустив подряд уроков десять (копал картошку), я никак не мог, как говорится, «врубиться» в суть этого предмета и еле-еле вытягивал на трояк. А тут же она оказалась такой интересной! И высшая математика прекрасна! Ею всё можно описать, доказать, рассчитать! Незаметно, казалось, но ум становился иным. Он, подобно компьютеру, оценивал предмет изучения со всех сторон. Если добавить, что наши учителя достигли многого и в жизни, и в науке, естественным было их желание, поделиться опытом, хотя бы и жизненным, с нами, у кого всё впереди и всё покрыто неизвестностью. Порой простенький случай из чьей-то жизни подсказывал другому выход из сложной ситуации.

В училище было много иностранцев — студенты из Африки, Ирана и Афганистана. Из Ирана учился богатенький слушатель, говорили, наследный принц. Другом его был афганец. После занятий они на своих машинах спешили в центр Киева: принц — на шикарном трёхрядном блестящем «Кадиллаке», афганец — на «Москвиче-408» канареечного цвета. «Кадиллак» подкатывал к КПП бесшумно, слышалось только мягкое шипенье от касания шин с асфальтом, «Москвич-408» о своём появлении заявлял издали, он сердито рычал, дёргался, гремел, фырчал, выбрасывая клубы чёрного дыма, — так он упрямо добивался внимания к своей персоне. Стоило им остановиться, как тут же «иностранца» облепливали, как осы мёд, любопытные прохожие. Они заглядывали в салон, качали головами, разглядывая своё отражение в сверкающем лаке кузова. На нашего нетребовательного и скромного друга с его ярким оперением никто не обращал внимания; по его притуманенным фарам заметно было, как он страдает от своей неполноценности, как стыдно ему стоять рядом с большой и важной подругой, стыдно за всё, а больше всего стыдно за свою крикливую дурацкую раскраску. Клоун, посмешище среди весёлой толпы.

Перед окончанием третьего курса мне пришла мысль, попутешествовать в окрестностях Байкала. Видел его однажды, когда проезжал мимо на поезде, тогда ехали мы на войсковую стажировку на Дальний Восток. Впечатление оставил он в моей податливой и доверчивой душе, впитывающей в себя всё без разбора, грандиозное.

Получилось, что, прожив почти двадцать лет рядом с этим чудом природы (километров пятьдесят нас разделяло), я так и не смог там побывать. Причины тому просты: рейсовых автобусов тогда не было, как и дорог. Но самая главная причина — недостаток времени. Школа, колхозные поля и пашни, работа в собственном хозяйстве занимали всё время. Не до развлечений было. Вспомнился тут же ещё один интересный случай. Получается: вся жизнь — череда случаев. Было это уже после окончания Киевского училища. Уговорил я жену, проехаться до реки Лены, посмотреть на её красоту и мощь, познакомиться с людьми того края, у них, как правило, интересная судьба: там много потомков казаков-первопроходцев XVII века, много ссыльных политических и уголовников, вынужденных жить по отработанным и отшлифованным временем законам. Законы эти просты и незыблемы. Кто их нарушает, бывает очень сурово наказан. «Закон — тайга, прокурор — медведь» — изречение для тех мест совсем не шуточное.

В автобусе сосед спросил меня, к кому и зачем я еду? Узнав, что просто так, посмотреть на речку, долго не мог в это поверить, а поверив, уставился на меня, как на блаженного. Всю дорогу с хитрецой на меня поглядывал и хихикал в горсть.

Не любят сибиряки просто так глазеть по сторонам.

Итак, хорошая мысль предполагает хорошую подготовку для её исполнения. Для путешествия по диким местам необходимо крепкое здоровье. Есть у меня такое? Сомневаюсь. Сомневаюсь после серии случаев, опубликованных в центральных газетах. Там то жестянкой от консервной банки кто-то кому-то вырезал апендикс, то на корабле врач, используя зеркало, сам себя оперировал… И у меня, естественно, в правом боку стало побаливать. Я решился на операцию! Пришёл к своему военному врачу с жалобой «на невыносимые боли снизу и справа». Он долго мял мне живот, глядя в потолок, бывал иногда удовлетворён моими ответами, а чаще я разрушал ими всевозможные признаки популярной и нужной мне болезни. Не добившись от меня толка, он рассказал, как я должен вести себя и что говорить в госпитале, куда он меня отправит на «скорой».

В госпитале принял меня полковник, ему я добросовестно рассказал всё, чему меня научил его коллега.

— Через час операция! — сказал полковник.

Операцию делала женщина хирург.

— Я тебе сделала маленький аккуратный шов, — порадовала она меня, хотя для меня это было не главным.

Вошёл в операционную полковник.

— Вы ему показали, что вырезали? — спросил он хирурга и ассистентов.

Долго они рылись в ведре, а потом показали мне маленького красного червячка.

— С таким апендиксом можно было жить лет сто, — резюмировал полковник.

На Байкал мы поехали группой из четырёх человек: я, брат Коля, двоюродный брат Витя и Оля, жена двоюродного брата Валерки. Добирались автостопом. На остров Ольхон, куда мы держали путь, переехали на примитивном пароме. Тут же купили омуля. Сумерки сгущались так быстро, что мы едва успели добежать до стога сена на отшибе, в котором решили заночевать. Не успели перекусить, как засверкали молнии. С необыкновенной поспешностью мы прорыли норы в стогу и спрятались в них, боязливо, как суслики, выглядывая наружу. А тут уж стихия творила чудеса! Косые изломанные стрелы вонзались в землю рядом с нами, грохот стоял такой, что мы внезапно и надолго оглохли. Не знаю, что думали мои попутчики, а я был убеждён, что часть земли, к которой мы прилипли в испуге, отколется и улетит в темень бездны.

«Ревела буря, дождь шумел, во мраке молнии блистали…» — строки, списанные очевидцем с действительности. Ничего похожего ранее поэт не видал, а тут, в таёжном краю, в диком краю, такое увидел, мимо чего никак не мог пройти.

В Сибири всё не так, как в покладистой Европе! Необычность природы проявляется в необычности её явлений. Этой необычайностью автор и был поражён!

Гроза бушевала долго.

Утром мы вылезли из нор, и нас встретило тёплое ясное солнышко. Искупавшись в чистейших водах Байкала, мы приобрели человеческий вид и направились в одинокую избушку, которая была в метрах трёхстах от нас, вчера мы не заметили.

В избушке размещалась метеостанция. Начальник метеостанции — татарин, его жена бурятка, её мать и пятеро детей средней национальности жили в этой избушке. Они нас приветливо встретили, пожурили, что не пришли ночевать к ним в грозу…

Мы достали бутылку водки, омуля. Хозяева отварили картошки, заварили крепкого чая.

Скоро я заметил, что хозяева чем-то обеспокоены.

— Если вы не против, — виновато глядел на нас хозяин, — мы свой омуль достанем.

— Ешьте наш. Нам хватит, — не мог понять я причины их желания.

— У нас другой. Мы вас сейчас им угостим.

Это был омуль с душком!

Первый кусочек я едва проглотил, а когда распробовал, мне не надо было проявлять чудеса дипломатических восторгов, чтобы натянуть вуаль на действительность. Омуль с душком, скажу и сейчас, — это вещь!

В Киеве, на первом курсе, родилась дочь. Всё бы, казалось, хорошо, да не всё. Что-то, как заноза, мешало жить да радоваться. Мои попытки изменить ситуацию к лучшему, не имели успеха. И я замкнулся на все замки, стал жить, как Бог на душу положит. Я не спешил в дом, где меня не ждали. Всё, что я ни делал, было, скорей всего, неосознанной защитной реакцией. Жить и знать, что разрыв неизбежен, — не самое лучшее. Тем более что на карту поставлена не только твоя судьба, на это наплевать, а судьба маленького беззащитного существа, любящего тебя искренне и нежно. Большего несчастья в жизни, чем прощание с пятилетней дочерью, я не испытывал. Окончательный разрыв случился на новом месте службы.

Туркестанский военный округ — моё новое место службы. Город Фрунзе, ныне Бишкек, столица республики Киргизия.

Что это за страна такая? Многим ли она отличается от России, Украины, Бурятии, наконец? Так ли уж там жарко и безводно, как пишут и показывают в фильмах?

В полночь прилетели во Фрунзе. Душно, но терпимо. В гостинице спросил у дежурной, где помыться после долгой дороги, ждал другого ответа, но только не такого:

— Душ на первом этаже.

— А попить?

— В графине свежая вода, есть в кране.

— Каждый день?

— Каждый день, в любое время суток, — не понимала моей дотошности дежурная.

Не совсем веря услышанному, открываю кран. Бьёт струя холодной, кристально чистой воды. Невероятно! Даже как-то неинтересно. Готовился к встрече с жарой, «белым солнцем», потрескавшейся иссохшей пустыней, а тут воды хоть залейся и никакого пекла! Долго я ждал страшной жары, всё спрашивал тех, кто прожил здесь не один год, когда же будет та невыносимая испепеляющая сухота, а мне в ответ, что сейчас как раз самая жара и есть.

— И что, жарче не бывает? — допытывался я.

— Бывает. Только и сейчас не холодно, — в свою очередь удивлялись старожилы.

Дали мне однокомнатную квартирку в старом доме на втором этаже. Подо мной жил политотделец; он каждую субботу принимал гостей, и они весело гуляли. Под венец, как гимн, они исполняли песню со словами «любите Россию!» Через много лет я спросил как-то дочь, поют ли песню о Родине наши соседи снизу?

— Их нет здесь. При первой возможности сразу же «слиняли»: кто в свой Израиль, кто в Америку. Поют, наверное, теперь: «Америка — прежде всего!» — сказала она.

Как во всякой неблагополучной семье, у Матушки-России есть хорошие дети, заботящиеся о ней, есть и бессовестные вымогатели, отнимающие последнее у больной старушки. Выпотрошив до основания Родину, они покидают её в болезнях и горестях и ищут другую, которая бы щедро одаривала и заботилась о них.

Начальник организации, которого я должен был заменить, обошёлся со мной «по-отечески». Пользуясь моим безграничным доверием, он записал на мой счёт всё, что было, и чего не было, и что было утеряно при нём и до него. Я подписывал все акты и ведомости, мне даже в голову не могло прийти, что пожилой человек в ранге майора может обманывать. Мне кажется, знай я всю правду, и тогда бы умолчал, боясь оскорбить человека недоверием. При передаче этого хозяйства через два года другому уже начальнику, я заплатил в финчасть за всё потерянное при мне и задолго до меня и не пошёл по миру с сумой. Знаю, оборотистый майор тоже не разбогател на этом.

Узнал потом, как этот же майор подло поступил с моим предшественником. Он и инженер полка уговорили капитана, прибывшего на должность начальника ТЭЧ, поработать несколько месяцев на нижестоящей должности в этой же ТЭЧ до поры, пока исполняющий обязанности не получит желанного майора. Потом майор спокойненько уйдёт на пенсию, и капитан займёт законное своё место, уверяли они.

Получилось совсем не так.

С первых же шагов капитан стал получать одно взыскание за другим от того, кому временно уступил свою должность. О восстановлении не было и речи, и капитана перевели в другую часть.

Бог ему судья, этому, с позволения сказать, человеку, видать, он не знал иного выбора.

Техника в полку совсем не та, что я изучал. Вертолёты и поршневые самолёты. Моя же прежняя техника — реактивные современные самолёты Микояна, Яковлева, Сухого, Туполева. Всё было для меня странным в этой вертолётной авиации. Я сторонился вертолётов, хотя по долгу службы обязан был их хорошо знать. Совсем уж было собрался однажды познакомиться с этой странной машиной, надел уже и комбинезон, как послышался крик от вертолёта. Это свалился с него бортовой техник, пролетавший не один год. Пришлось снять комбинезон до лучших времён. Лучшие времена определил вышестоящий мой начальник, полковник Орловецкий, — человек и командир достойный подражания, он дал команду начальникам освободить меня от должности на десять суток для изучения вертолёта. Изучил. Сдал экзамены и был допущен к эксплуатации вертолётов Миля всех типов. Вскоре я стал одним из инженеров, хорошо знающих все вертолёты объединения. Это послужило причиной перевода меня в штаб 73 Воздушной армии, расположенный в столице Казахстана — Алма-Ате.

Началась новая жизнь, во многом отличная от прежней.

Там, где «цветёт» саксаул

Служить Родине, служить Народу, служить, служить, служить… Это было моим постоянным обязательством в течение всей жизни. А если вдуматься, то здесь нет ничего плохого. Если бы каждый гражданин, человек, понимал правильно, для чего он на Земле, и делал бы всё для служения высоким целям, то наша жизнь была бы иной. Она была бы намного лучше, красивей, богаче, справедливей.

Но в жизни не всё так. Бескорыстно служащих, вместо поклонения им, сейчас, в отличие от тех давних лет, когда служение Народу было главным предназначением человека, считают ущербными людьми, их называют самыми презрительными именами.

Моё служение Родине, Народу началось неосознанно. Оно определялось, прежде всего, Присягой. «Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, вступая в ряды вооружённых сил, принимаю присягу и торжественно клянусь…» — читал я текст Присяги перед строем, не особо вдумываясь в его смысл. Если написали, значит, так должно быть. А потом уже, с годами, когда свалилась с глаз пелена младости, я увидел Народ таким, каким он есть. Я увидел его величие и бедность, начал постепенно понимать свою роль в жизни моего Народа, свою ответственность за его судьбу. Как легко и как сложно служить, осознавая, что ты служишь Народу и Родине.

По определению: командир всегда прав, даже когда он не прав. В любом случае подчинённый обязан выполнить его приказ. Подчинённый прикрыт Уставом, гласящим, что командир, отдающий приказание, берёт на себя ответственность за принятое решение. Но спасает ли это подчинённого от ответственности за содеянное, противное его убеждению, пониманию им чести и совести? Нет, не спасает. Есть ещё Суд Совести, вот он-то судит по очень строгим законам! Этот Суд не даст спокойно жить, если ты, проявив недальновидность и безволие, совершил тяжкое преступление перед человечеством. Уверен, что казнили себя, осознав содеянное, лётчики, сбросившие атомные бомбы на Японию; может быть, страдали, если не были законченными подонками, солдаты фашистской Германии, расстреливавшие, сжигавшие заживо женщин, стариков и детей; страдали солдаты и офицеры, испытавшие ужасы войн в Корее, Вьетнаме, Афганистане, Чечне, Ираке… Много было причин для страданий, к сожалению, они есть и в наше время. Бесконечная цепь бессмысленных взрывов, уносящих жизни тысяч безвинных людей, непрекращающиеся войны, справедливые и не очень, и не видно этому конца. Хуже того, мне грезится большой пожар, огромный всепоглощающий пожар! Раздувать его будут ортодоксальные, примитивно устроенные, слепо верящие своим кумирам и богам люди, и эта слепота дорого всем обойдётся.

Суд Совести никогда не снимается с повестки дня.

Ещё курсантами мы старались постичь истину — всегда ли прав командир и, соответственно, всегда ли надо выполнять его приказания, готовы ли мы, в особых случаях, отказаться от выполнения приказаний? Особый случай рисовался таким: Народ — с одной стороны, а мы, армия, — с другой. Поднимет ли моя рука винтовку против Народа? К своему счастью, я уже тогда знал твёрдо, что никто и никогда не заставит меня стрелять в мой Народ! Что было причиной такой убеждённости, понять нетрудно: я — частица этого Народа, принадлежу этому Народу!

И вот я начальник и командир. У меня в подчинении десять офицеров, восемь из них старше меня по возрасту, дюжина старшин и сержантов, тоже в приличном возрасте, и семьдесят солдат всех национальностей Советского Союза. Что я им прикажу, как добьюсь «беспрекословного и точного выполнения» моих распоряжений и приказов — были для меня в то время не праздными размышлениями. Тем более что в наследство я получил далеко не идеальное подразделение. Постоянные нарушения воинской дисциплины были в нём закономерностью.

Во время представления командиру полка и замполиту я услышал такие слова: «Принимайте хозяйство, знакомьтесь с личным составом, делайте всё возможное и невозможное, но в подразделении должен быть порядок! На всё это мы вам даём двадцать суток. В течение этого времени мы не будем вас наказывать, а там уж, извините, — развёл руками замполит, — будем вынуждены принимать серьёзные меры и к вам! — Думаю, необходимости в этом не будет», — было моим ответом начальству. Это заявление вызвало скептическую улыбку у замполита, командир же посмотрел на меня обнадёживающе и серьёзно. Он поверил в меня и в дальнейшем всегда помогал. Мои предложения и просьбы никогда не оставались без ответа. Даже когда я ошибался, он защищал, прежде всего, от партийных органов, жаждущих расправы. Я благодарен моему новому командиру — полковнику Мочалову, вижу его добрую, чуть хитроватую улыбку и рад тому, что судьба свела с ним в начале моей карьеры.

Нет необходимости описывать мои действия, командирские методы управления военным коллективом, они были максимально просты: в каждом подчинённом я видел человека, личность, старался понять характер и мотив поступков, ведь, зная человека, его сильные и слабые стороны, легко влиять и на его жизнь, хотя бы на том её отрезке, на котором мы тесно соприкасаемся. Да и в дальнейшем пригодится разумному человеку хорошая подсказка. Разве мало было у меня командиров и начальников, кто лепил из меня человека, кто подсказывал правильный в жизни путь? Только с великой благодарностью я вспоминаю их!

Через полгода наше подразделение, всем на удивление, стало лучшим в полку! Комиссии, проверяющей наш полк, по каждому проверяемому предмету командование полка подсовывало наше подразделение. Стрельба из личного оружия? Мы! Физическая подготовка? Мы! Политические занятия? Мы! Защита от оружия массового поражения? Мы!

— Позвольте! У вас в полку, наверное, есть и другие подразделения? — не соглашалась комиссия с графиком проверки, представленным штабом полка.

И мы не ударили лицом в грязь. По всем предметам защитились на отлично! Мне было приятно видеть перерождение коллектива. Отношение к своим обязанностям у многих солдат резко изменилось, они постепенно освобождались от безразличия к службе, от неверия в справедливость.

Из сказанного можно сделать вывод: при правильной расстановке сил, при уважении личности человека и постоянном контроле исполнения приказаний будет порядок в организации, будет дисциплина, будет успех! Командир должен быть не только строгим со своими подчинёнными, но и ревностным их защитником! Перефразируя Лермонтова, командир должен быть слугой Народу, отцом солдатам. Строгий и справедливый командир всегда пользуется уважением у своих подчинённых и у стоящих выше начальников.

Работы было не много, а очень много. Своё подразделение, занятия с лётчиками и техниками, планирование и организация работы, службы, досуга, контроль выполнения могочисленных планов — всё требовало уйму времени. Часто приходилось работать без выходных. Но, видя успех, не замечалась усталость, не было и разочарования. Да и отрадно было наблюдать, как из «маменькиных сынков» молодые люди на наших глазах превращаются в мужественных солдат, настоящих защитников Родины.

В профессиональном плане пришлось побороться, чтобы изменить существующие порядки, а точнее — беспорядки.

Самолёты и вертолёты спонтанно, не придерживаясь никакой очерёдности, косяками пёрли в ТЭЧ. В эскадрильях не задумывались о плановой выработке ресурса, прикрываясь важностью государственного плана подготовки иностранных лётчиков, за что государству хорошо оплачивали эту подготовку. Площадка ТЭЧ была постоянно заставлена техникой, требующей регламентных работ, замен двигателей, редукторов и других агрегатов. Технический состав работал допоздна, даже в выходные дни. Эти авралы всем поднадоели, и люди, не веря в возможность когда-нибудь войти в график, тянули лямку, особо не напрягаясь.

Стоило больших трудов переубедить специалистов и доказать им, что размеренная плановая работа — вполне реальное явление.

С трудом, но мне удалось добиться поставки самолётов и вертолётов по плану, для чего в эскадрильях нехотя, но стали планировать выработку ресурса, сообразуясь с возможностями нашей ТЭЧ. У себя, под моим началом, мы отработали сетевые диспетчерские графики с определением важных пунктов работ, подлежащих дополнительному контролю. Попутно назначили диспетчера, обучили его, добыли «громкую» и телефонную связь и разместили всё это на построенной «голубятне».

Через месяц-два исчезли всякие авралы, а специалисты успевали выполнять работы в установленные распорядком часы и спокойно шли в свои семьи, институты, театры и кино…

Не обходилось без казусов. Пошли нарекания в наш адрес от соседей, что-де офицеры ТЭЧ работают с прохладцей, ни на минуту не задерживаются на аэродроме. Инженер пытался упрекнуть меня в этом «упущении».

— Владимир Емельянович, назовите хотя бы один случай срыва графика регламентных работ или отказа авиационной техники по нашей вине? — попросил я его в один из таких моментов.

— Нет, но… все работают, а вы уже чистенькие идёте к остановке, — пытался доказать своё инженер полка.

— Ну и пусть идут — они же выполнили свои задачи! Пусть идут к жёнам, детям, наконец, к телевизорам, что в этом плохого? Пусть воспитывают своих детей, чтобы не перевоспитывали их с опозданием другие.

Но не все спешили домой.

Был у меня подчинённый сверхсрочник, механик высшего качества, старше меня он был лет на пятнадцать. Жена и дочь затерроризировали его, шага ступить не имел права без их ведома. Чтобы сократить время такого неприятного для него общежития, он приходил «под занавес». Чтобы было только где переспать. Конечно же, приходил навеселе.

Однажды зазвонил телефон. Дежурный по КПП сказал мне, что со мной хочет встретиться жена сверхсрочника Черемнова. Я разрешил пропустить её. И вот раскрывается дверь, в кабинет влетает рослая, крепкая женщина и… замирает с открытым ртом. Её растерянность объясняется просто: жаловаться на мужа она пришла не к умудрённому годами человеку, а к сосунку, годному в сыновья. Разговора у нас не получилось. И всё же я не оставил это без внимания.

— Михаил Николаевич, что у вас не так в семье? — спросил я Черемнова в конце работы.

— А ну их! — махнул с досадой он, и я понял, что помочь им разобраться в их делах не смогу.

Также неприкаянно бродил вечерами по городу от киоска к киоску, от чебуречной к пельменной лётчик-инструктор, майор. У инструкторов была незавидная, очень напряжённая работа. В пять часов утра они уже, как привязанные, висели над полем аэродрома в пышущих жаром вертолётах. До восхода солнца было терпимо, а примерно с девяти часов, обливаясь потом, они изнемогали в кабинах вертолётов, где было такое пекло, что ад показался бы раем. Потом разбор полётов, послеполётная подготовка, постановка задач на следующий день… И так без конца. Естественно, что при такой работе нужен хороший отдых, а его у майора-инструктора не было. Были изверги — жена и дочь. А отдыха — никакого.

После моего развода мы как-то случайно встретились с ним около киоска, где он покупал пирожок.

— Ну, как? — спросил он.

— Дочь жалко, а в остальном всё хорошо, — ответил я.

— Мне что ли так же сделать? — задумался он, разглядывая на широкой ладони чёрствый пирожок.

Познакомился с желающими нашептать в ухо на ближнего. Такому «праведнику» я однажды сказал так:

— Для меня сейчас все подчинённые равны! А что они мне дальше покажут, от этого и танцевать будем. Я сам разберусь без подсказки!

После этого всякая мелочь докладывалась «доброходом» в партком, замполиту, командиру. Командир плевать на это хотел, а политотдельцы любили поковыряться в моей печени.

С начальником штаба полка тоже не обошлось без серьёзного разговора.

— Товарищ капитан! Почему вы не выполнили моё распоряжение и выделили солдат на уборку территории в два раза меньше? — Металл в голосе начальника, глаза сверкают гневом.

Подойдя к школьной доске, которая была в классе, где начальник штаба проводил совещание с командирами подразделений, я чётко расписал, по памяти, необходимые трудозатраты на выполнение плана регламентных работ и имеющиеся трудовые ресурсы. Получалось, что этот план мы в состоянии выполнить, если не будем отвлекаться на другие работы. К этому добавил требования документов по безопасности полётов и безаварийности.

— Я не имею права не выполнить ваше распоряжение, только тогда будет сорван план работ, — заключил я.

— Задержитесь после работы! — настаивал на своём начальник штаба.

— Переутомлённые специалисты могут допустить ошибку в работе, а это грозит лётным происшествием, — не сдавался я. — На этот счёт есть Директива Главкома ВВС номер такой-то…

После этой нашей беседы начальник штаба никогда не требовал, а спрашивал, могу ли я выделить на какие-нибудь важные мероприятия солдат? Конечно же, я старался исполнить его просьбу.

Только хорошими словами могу я выразить своё отношение к старшим командирам и начальникам, которые в трудные для меня моменты не становились в позу солдафона, а всегда шли навстречу. Нет уже ни командира полка полковника Мочалова, нет начальника штаба подполковника Кузнецова, нет полковника Орловецкого, инженера и организатора, который всегда оставался для меня примером, не ведаю, где мой непосредственный начальник подполковник Евтеев Владимир Емельянович. Хорошие были командиры!

Весной следующего года Владимир Емельянович пошёл в отпуск, а меня оставил за себя. Его отпуск и моё новое назначение решили отметить вечером после работы на берегу БЧК (Большой Чуйский канал). Взяли несколько бутылок кубинского рома (ничего другого в продаже не было), того-сего из закусок и уселись под кроны старой арчи.

— Какая дрянь, этот ром! — первым высказался отпускник. — И ничего лучшего не купить.

— Лучше бы уж спирт, — скривившись, сказал инженер по вооружению.

— Самогон у моего деда, по-моему, уступает по мерзости этому пойлу, — сказал я и вспомнил, как с дедом Трофимом однажды пили сивый самогон.

— Да, вроде ничего, — высказался и инженер по радио.

Утром, до полкового построения, командир полка вызвал меня к себе в кабинет.

— Ты остался за Евтеева? — спросил он, внимательно меня изучая.

— Так точно! Я!

— Вчера мы с замполитом поздно вечером выезжали из гарнизона и около КПП вдруг нам под колёса бросился Рогачёв, радист твой. В дрезину пьяный, весь в грязи, вылез из канавы рядом с БЧК. И это ещё не всё! Когда я открыл дверцу, он схватил меня за воротник и стал, ругаясь, вытаскивать из машины. Втроём мы еле-еле скрутили его и привезли домой. Разберись с ним, это же чёрт знает, что! Раньше, по-моему, ничем подобным он не отличался?

— Не отличался, — подтвердил я. — Разберусь и доложу, товарищ полковник.

Чего тут разбираться, всё ясно и без разбирательства.

— Когда мы пошли к автобусу, — рассказывал «буян» и «дебошир», — я остановился около дерева, а потом ничего не помню.

Для командира сообща сочинили легенду, по которой майор Рогачёв, будучи больным, не оставил службы даже после рабочего времени и выпил по рекомендации врача спиртовой настойки маральего корня, но не десять капель, как написано в рецепте, а столовую ложку, для скорейшего выздоровления. Эта доза спровоцировала галлюцинации и нервное расстройство, выразившееся в агрессии…

На это моё «научное» объяснение командир высказался просто:

— Хорошо, что только ложку! Не дай Бог, вылакал бы весь флакон — гарнизон разнёс бы в щепки!

В это же время, время моего пребывания в ранге большого начальника, к нам прилетел из штаба воздушной армии полковник Комаров, начальник парашютно-десантной службы. Цель его — «выбросить» большую группу молодых техников, готовящихся к лётной работе в должности бортовых техников на вертолётах Ми-8т. Полковник был боевой и решительный парень, и я решил на этом сыграть. Я попросил его «выкинуть» и меня. Осмотрев меня с ног до головы довольно критически, при этом я смело выдержал это изучение, спросил, для чего мне это надо?

— Быть в авиации и не прыгнуть с парашютом — даже как-то не вяжется со здравым смыслом, — ответил я.

— Хорошо! — быстро согласился с моими доводами Комаров. — Со второй группой прыгнешь.

Ан-2 вырулил на старт. На борту группа новичков, я и Комаров. По весу я должен был прыгать в числе последних. Вибрируя скелетом, трудяга Ан-2 набрал свою тысячу метров, вышел на точку выброса, бортмеханик открыл дверь и Комаров, став у выхода, лёгким толчком в спину провожал людей в бездну.

Передо мной стоял лейтенант, которого уже пытались «выкинуть» на прошлых прыжках, да неудачно. Тогда, в самый последний момент, он дрогнул и отказался.

— У меня он выпрыгнет, — сказал на это, как отрубил, Комаров.

Я смотрю на лейтенанта и не замечаю ни испуга, ни тревоги на его лице. Спокойный, уверенный в себе мужик.

Рука Комарова на плече лейтенанта, ещё мгновение — и пустота обнимет нового, если не героя, то смельчака уж точно. И вдруг лейтенант резко приседает и скрывается под лавкой. Комаров в растерянности, растерянность тут же сменилась яростью, он ногами стал выгребать «смельчака» из-под лавки. Не добившись успеха, выпучив в злобе глаза, скомандовал мне: «Вперёд!» и показал на дверь. Я пробкой выскочил, потоком меня подхватило, перевернуло, потом дёрнуло, и я повис под куполом. Красота! Привычное поле аэродрома с высоты тысячи метров неузнаваемо красиво! И что странно — голоса с земли хорошо слышны. Между делом посмотрел вверх. Наш самолёт уже за границей аэродрома, а горе-парашютиста так и не видно. И вдруг из самолёта вылетает что-то похожее на каракатицу, которая летит в сторону болота и там за постройками и деревьями исчезает.

Лёгкий толчок — и я твёрдо стою на земле. Не спеша сгребаю купол парашюта и иду к столику руководителя прыжками. Вижу, что-то грязное и в тине движется от болота мне наперерез. Узнаю «героя»-парашютиста! Улыбка на грязном лице от уха до уха!

Через год мы встретились с полковником Комаровым в Алма-Ате, куда меня перевели по службе.

— Переходи ко мне, — предложил он сразу же, узнав меня.

Я сказал, что это невозможно, а вот попрыгать я бы с удовольствием согласился. Тут же поинтересовался, почему он согласен взять совершенного новичка с одним прыжком, в то время как желающих с сотнями прыжков предостаточно?

— Я видел твоё лицо перед прыжком. Знаю, такие люди становятся хорошими парашютистами.

Мне кажется, в то время у меня вообще никакого лица не было. Что-то похожее и на безразличие к своей судьбе и надежда: прыгают же другие и ничего с ними не случается, и я никуда не денусь!

Кстати, лётчики, парадокс, но не любят прыжков. И не потому, что трусят, а из-за боязни повредить себя и быть списанным на землю. Мой друг, с кем я знаком с капитанской поры, во время обязательных прыжков, поломал ногу, кости срослись хорошо, но во время процедур сестра перестаралась и отломала заново, после этого нога стала кривой. От повторного излома для исправления кривизны друг отказался и был списан с самолёта Ту-16 на вертолёты.

С прыжками и с Комаровым вспомнился ещё один эпизод. Оказались мы в одно время с ним в Семипалатинске — там стояли наши вертолётная эскадрилья и отряд. Я по своей службе, он по своей. Ему предстояло очередное «выкидывание» лётчиков и бортовых техников. Он попросил меня, при возможности, помочь. Была зима, ветреная и морозная, как все зимы там. Мы поднялись на Ми-8, всё было в штатном режиме. Выбросили, сели, зарулили. И тут к Комарову подбегает молодой лётчик и просит разрешить ему ещё один прыжок. Комаров в его манере цыгана, покупающего лошадь, посмотрел на лётчика, оценил и разрешил. И вот мы опять в воздухе, опять всё идёт своим чередом… Вдруг у выхода какое-то смятение. Я смотрю и понять не могу… На коленях, потом на четвереньках к проёму ползёт кто-то, со спины не узнать, делает усилие и вываливается за борт. Я гляжу на Комарова, прошу взглядом пояснений происшедшему. Он махнул рукой: потерпи, объясню потом.

На земле рассказал, что это был рядовой случай, каких немало: «После первого прыжка человека захватывает радостное чувство, он готов повторить ещё раз, ещё раз и ещё много раз. А когда начинает осознавать, что с ним было и что могло, не дай Бог, быть, его в ответственный момент покидают силы и сила воли в первую очередь. Тогда такие «ломаются». Наш лейтенант «сломался», но не до конца, он пересилил себя и сделал невозможное. Есть основание думать, что бояться прыжков, как смерти, он не будет. А может быть, эта психическая травма у него на всю жизнь. Вот поэтому запрещается новичкам давать два прыжка в один день», — заключил Комаров, иногда проходит, а вот сегодня не прошло.

Мои добрые дела не остались незамеченными, и мне через два года предложили вышестоящую должность в штабе воздушной армии. Перед этим я прошёл вынужденную проверку на пригодность к специфической работе, связанной с авариями и катастрофами летательных аппаратов, попросту — самолётов и вертолётов.

В северном Казахстане есть город Темиртау (в переводе с тюр. Железная Гора), там, на территории брошенного кирпичного завода, была размещена вертолётная эскадрилья, в задачу которой входили поиск и эвакуация обитаемых и необитаемых космических летательных аппаратов. Эскадрилья молодая, необлётанная, размещена по существующим того времени правилам, то есть посажена на голом, необжитом месте с таким расчётом, чтобы потом, преодолевая трудности (армия без трудностей — не армия), могли обустраиваться, кто как может, кто на что способен.

В этой эскадрилье на ночных полётах упал вертолёт. Погибло четыре человека — экипаж и проверяющий. В полк пришла телеграмма об откомандировании меня в состав комиссии по расследованию причин катастрофы. Времени на сборы два часа. За мной прилетел самолёт, и я умчался в темноту с тревогой на душе: справлюсь ли с возложенными на меня задачами.

Тревоги не были напрасны. Опыта такой работы у меня не было, был только академический подход, цель которого — поиск объективной причины лётного происшествия. Это значит, что независимо от того, кто виноват в аварии, правда не должна скрываться. Объективность позволит избежать подобных ошибок в дальнейшем, спасёт чьи-то жизни, говорили нам учёные мужи, слегка отдалившиеся от прозы жизни, а как бывает на самом деле, в жизни, я ещё не знал.

На самом же деле всё получилось иначе. Комиссия сразу же разделилась на противоборствующие группы: одна группа из представителей Министерства авиационной промышленности (МАП) — маповцы, они в союзе с представителями завода-изготовителя вертолёта. Вторая группа — эксплуатирующая организация, — это представители Воздушной Армии (инженеры, лётчики, офицеры тыла, связи…). Близко к этой группе были представители ВВС страны — инженер и лётчик — полковники. Председателем комиссии был назначен генерал Никонов, заместитель командующего Воздушной Армией. Маленький ростом и очень амбициозный генерал. Примечателен он был ещё тем, что в гарнизонных гостиницах лично проверял, чтобы простыни ему застилали без шва, и чтобы были они первой категории. В штабе у него было хобби: позвонить дежурному по управлению, чтобы тот вызвал ему машину, и бегом бежать к нему и распекать за то, что тот не выполнил его срочное распоряжение. На заседании Военного Совета любил задавать провинившимся командирам, чтобы окончательно втоптать их в грязь, странные, не по делу, вопросы, например: что первично, сознание или материя? численность компартии Кубы и Никарагуа? И ещё Бог знает, что придумывал на больные командирские головы чрезмерно умный генерал! Командир в таком случае лупал глазами и не понимал, шутят ли с ним или всерьёз эта комедия: зима на носу, казармы не отремонтированы, угля тоже нет, а тут какая-то Никарагуа с невыясненной численностью компартии?

Острые на язык офицеры дали прозвище генералу — старшина Талды-курганского гарнизона. В связи с этим был такой случай. Выпятив грудь, театрально отставив ногу, генерал как-то в курилке по-свойски, по-дружески (любил он входить в народ), обратился к молодым лётчикам и техникам любимого им полка:

— Я знаю, командующего в гарнизонах зовут Наполеончиком, — с улыбкой посмотрел он вокруг. — Скажите, ведь и меня как-то называете? Интересно, как?

Офицеры, конфузясь, отводили взгляд от генерала.

— Да вы не стесняйтесь, говорите смело. Мы в молодости тоже грешили этим!

Офицеры упорно молчали, кое-кто заспешил покинуть курилку.

— Ну, вот вы? Кто вы?

— Командир звена, — честно признался молодой и симпатичный капитан.

— Летать не боишься?

— Не боюсь.

— Имей смелость и говорить правду, какая бы горькая и неудобная она ни была! Ну?

— Н-не знаю, товарищ генерал. По-моему, никак. Просто «генерал Никонов».

— Слабак! — махнул на лётчика генерал и повернулся к вихрастому кареглазому пареньку. — Вот ты!

Паренёк резво вскочил со скамьи.

— Лейтенант Ржевский, техник самолёта! — бойко доложил паренёк, погасив былую усмешку.

— Ну, что скажет техник самолёта — легендарный Ржевский?

— Старшиной Талды-курганского гарнизона, товарищ генерал! — не менее бойко и зычно выкрикнул «легендарный лейтенант Ржевский». — А в Уч-Арале…

Он не успел сообщить генералу, что в Уч-аральском гарнизоне его зовут ещё «Лошадиная голова», — лейтенанта кто-то резко одёрнул и тот замер на полуслове. Генерал позеленел, потом побагровел. Не сказав больше ни слова, повернулся и покинул при повисшем тяжёлой тучей молчании курилку.

В этих отдалённых гарнизонах, где и телевизора не было, жили и служили самые весёлые люди, да ничего другого им и не оставалось, как острить, шутить, проказничать.

Начальник политотдела этой Талды-курганской дивизии полковник Стратулат для какой-то высокой цели соорудил на въезде на аэродром триумфальную арку. Её тут же нарекли «стратулаткой», «стратусментом».

Командир дивизии по фамилии Гресь в столовой отгородился от масс перегородкой, и это стало называться по аналогии с «греческим залом» Райкина — «Гресевским залом».

Так что, показавшись однажды в этих гарнизонах, каждому начальнику грозило уехать каким-нибудь «Всадником без головы», «Будулаем», «Мурмылой» или ещё кем.

Вообще курилка — интересное место.

Расслабившись после обеда, офицеры, в основном молодёжь, сидят и ждут конца обеденного перерыва и несут всякую чепуху, что кому придёт на ум. Тут и шутки, тут и розыгрыши, тут и смешные, и не очень смешные рассказываются истории. В курилке в это время любят захаживать разного рода проверяющие, политотдельцы, и, наверное, не обходили их стороной и тайные службы. Они, как и наш генерал, рассчитывавший услышать что-то лестное в свой адрес, тоже пытались быть своими «в доску», только мало им в этом везло.

В Польше как-то сидели мы однажды в курилке, и из столовой к нам забрёл полковник политотдела Воздушной Армии. Не скрою, он умело разговорил нас, основываясь на бытовых наших неурядицах. Когда посыпались «от народа» вопросы и предложения, он, извинившись, что не на чём писать, достал пачку сигарет и начал делать на ней пометки. Поблагодарив за откровенность, он посидел с нами, почти как равный, рассказал несколько интересных событий из гарнизонной жизни Армии, а затем, вынув последнюю сигарету, на глазах изумлённой доверчивой публики скомкал пачку с пометками и выкинул её во врытую в центре курилки бочку. Все взгляды скрестились на бочке. Замешательство было недолгим. Несмотря на то, что до конца перерыва было ещё много времени и внедрившийся «в народ» политотделец что-то весело рассказывал, все встали и дружно покинули курилку.

Курилка в Германии. Та же публика. В смысле — молодая и дерзкая. Раньше всех покинув «греческий зал», в курилку вошёл не кто-нибудь, а уже член Военного Совета ВВС, — он был в большой группе Министерства Обороны, приехавшей с проверкой и состоящей сплошь из маршалов и генералов; полковники там тоже были, но роль их была незавидная, они были похожи на казачков или мальчиков на побегушках. Незавидная судьба полковников Генерального Штаба, да и маленькие генералы чувствуют себя там некомфортно.

Итак, ЧВС в курилке около лётной столовой. В столовой к приезду такой важной публики чего только не наставили на столы.

— Недурно вас кормят, — говорит ЧВС, вытирая полные, хоть и старческие губы.

Ответ последовал незамедлительно.

— Что вы, товарищ генерал! Сегодня у нас совсем не так, как обычно! Ананасов не привезли почему-то, да и куропаток на второе не было!

ЧВС ненавидящим взглядом смерил капитана, дерзнувшего так высказаться, покашлял и удалился восвояси.

Не могу не рассказать ещё один поучительный (для начальников) случай, связан он тоже с комиссией из Москвы. Проверяла она полки и гарнизоны Центральных курсов подготовки и усовершенствования авиационных кадров — ЦКПУАК. Возглавлял комиссию генерал, герой Советского Союза, о котором юмористы пустили в свет не один десяток анекдотов. Вот один из них. Отец, сибирский крестьянин, говорит сыну-герою: «Иван, ты у меня генерал, Герой, но такой дурак — не приведи Господи! Кто же у вас другие, что помельче тебя? Совсем, поди…»

Этот генерал, ко всему прочему, прославился ещё и как разрушитель аэродромных туалетов. Надо сказать, что они, в большинстве своём, стоили того, чтобы с ними так поступали.

В первый день прилёта в ЦКПУАК он разрушил туалеты в двух гарнизонах, ещё в двух командиры, не дожидаясь команды генерала-разрушителя, развалили сами, чем избежали наказания, но гарнизонную публику при этом поставили вровень с первобытным обществом, обходившимся без белых домиков на отшибе. Отказ от привычки пользоваться туалетом давался людям с трудом. Им казалось, что со всех сторон, из всех кустов торчат глаза…

Командир полка, что базировался во Фрунзе, на свой страх и риск не пошёл по пути разрушения, а дал задание командиру ОБАТО срочно привести в порядок существующие бесхозные сооружения, ставшие в одночасье наиважнейшими. Все силы были брошены на эти объекты.

Группа проверяющих с сопровождающими от штаба армии (был и я в этой группе, с искринкой подобострастия в глазах записывал в большую тетрадь «ценные указания» начальства) во главе с сердитым генералом, прибыв на этот аэродром, сразу же ускоренным маршем устремилась к туалету, ярко белевшему вдали от других построек. Распахнув двери, генерал опешил. Вжав головы в плечи, все приготовились услышать: «Какие туалеты, такие и сами!» Генерал молчал. Заглядывающие ему через плечо, изумились увиденному. Только портретов великих деятелей страны не висело на стенах этого заведения! Долгим было молчание. Генерал не знал, что говорить, а окружение не смело говорить.

— Могут же у нас, если захотят, — наконец тихо, с каким-то недовольством, проговорил генерал, но уходить не спешил. Все стояли в оцепенении и тоже чего-то ждали.

Открывая и закрывая дверь, прильнув ухом к петлям, генерал прислушивался, но петли, густо смазанные авиационной смазкой НК-50, не визжали и не скрипели. Запоры, что изнутри, что снаружи, легко и надёжно запирались, пол блестел свежей краской, в уголочке — банка с известью и хлоркой, новенький веник за 3.60. В ажурной, расписанной под хохлому, коробке квадратики бумаги из газет. Взяв наугад несколько листков, генерал пролистал их и показал всем один, с портретом улыбающегося, не понятно с чего, майора.

— С портретами надо быть осторожными, — сказал он, обращаясь к подполковнику из строевого отдела армии. — Здесь можно беды нажить. Майор ещё ничего, а вот другие…

— Мы это знаем, — закивал подполковник. — Не выше майора!

— Вы знаете, а другие могут и не знать, — входил в роль назидателя генерал.

— Пошлём циркулярно, товарищ генерал, во все гарнизоны. Капитан, пометьте! — распорядился подполковник. Капитан тут же остервенело зацарапал в такой же толстой, как у меня, тетради.

— В общем, всё хорошо, но… — все внимали ему, — чтобы было и дальше так, надо повесить замок, ключ хранить у дежурного по аэродрому, — генерал набирал обороты. — Кому надо, тот приходит и говорит: «Товарищ подполковник, разрешите ключ от туалета». После туалета тем же порядком сдаётся ключ. Только тут дежурный говорит: «Подожди, я проверю, всё ли там в порядке ты оставил». — Все делают вид, что присутствуют при открытии чего-то сверхъестественного, что неподвластно их умам, а только избранным.

— Может, тетрадь завести, — слабеньким голоском пискнул капитан. Генерал уставился на него, свёл густые брови. — Посещений. С росписями. Пронумеровать и прошить.

Правильно! — Поддержал своего подчинённого подполковник.

Зарегистрировать в несекретном делопроизводстве. Печать для пакетов.

— Это мысль, — поняв, что не подначка, согласился генерал.

И всем стало понятно, что комиссия потребует завести на каждый туалет книги посещений.

Один раз в сутки расписаться оно бы и ничего, а если у тебя это самое… Опять же, по этой тетради можно судить и бесконечно гордиться, что некогда ваше, необходимое в жизни каждого человека, заведение посетил такой-то великий мира сего.

Вспомнился ещё один случай, связанный с комиссиями, с желанием угодить начальству.

В один полк, далеко не самый лучший, прилетела комиссия во главе с генералом. Читали, ворошили бумаги, спрашивали, въедливо всматриваясь, сузив глаза, исписывали кипы бумаг и отмалчивались, странно поглядывая на командира.

«Турнут куда-нибудь, — гадал скисший командир. — В ЗабВО или того хуже, где на макушке можно яичницу жарить».

И тем не менее, посоветовал комбату кормить комиссию отменно.

— Добрее они не будут, — заявил он унылым голосом, — но ленивее — точно. С паршивой овцы хоть шерсти клок.

Дорога от штаба до столовой — из аллеи старых дубов. На половине пути пролетавшая большая птица шмякнула на фуражку генерала, шествующего во главе колонны на званный сытный обед. Генерал, сняв фуражку, долго осмысливал событие, а потом показал её командиру со словами:

— Вот так, полковник.

Что за этими словами стояло, едва ли мог объяснить и сам генерал. Может, радостью поделился, что не летают коровы и драконы; может, огорчился и обиделся, что не нашла глупая птица для этого кого-нибудь пониже рангом, есть для этого и капитаны с майорами; может, просто хотел выразиться красивым философским слогом. Командир, козырнув, выпалил:

— Всё понял, товарищ генерал! — И что-то коротко шепнул на ухо подбежавшему начальнику штаба. Начальник штаба козырнул командиру и помчался вдоль аллеи.

Комиссия не приступила ещё к персикам и ананасам, а в конце аллеи уже разгорелся скандал.

Старый пенсионер, растерявший почти всю память, но оставшийся при этом в здравом уме, заслышав скрежет пил и стук топоров, вышел на эти странные звуки и увидел, как солдаты пытаются срубить и спилить многовековые дубы, к которым он привык, как привыкают к чему-то родному и близкому. Не теряя дорогого времени, он забежал в телефонную будку и набрал не сложный для его памяти номер 01. Сбиваясь, захлёбываясь, сообщил, что в военном городке «горят» екатерининские дубы. Пожарники с сиренами примчались в городок, матюгнулись и уехали досыпать в депо. Пенсионер помнил ещё один номер — 02. Милиция, поняв, что никого не убили и не ограбили, хотела тут же послать пенсионера куда подальше, но смилостивилась и позвонила в Природоохрану. Соскучившиеся по настоящему делу, те примчались тут же. Отняли у солдат тупые топоры, кривозубые ржавые пилы и составили акт, по которому военные должны выплатить в казну государства штраф, на который можно купить два новеньких танка с кондиционерами и отсосом пороховых газов или один самолёт с бомбами. Обглоданные тупыми топорами два начальных дуба, посаженных по приказу графа Потёмкина в честь императрицы Екатерины II, стоят до сих пор как свидетели безоглядной командирской исполнительности.

А командира не спас и обильный обед с ананасами, заказанный им для комиссии. Он уехал туда, где «птицы не поют, деревья не растут», и, следовательно, навредить природе, как бы ему ни хотелось, у него там не получится.

Бог с ними, с этими курилками, туалетами и дубами, это ли важно. От этого никто не застрахован.

На вертолёте, потерпевшем катастрофу, выключились одновременно оба двигателя. Высота полёта была небольшой, времени на размышление экипажу практически не было, к тому же чёрная ночь, холмистая поверхность. О том, что были выключены двигатели перед падением, можно было безошибочно судить по положению их агрегатов и состоянию лопаток турбин и компрессоров. Свои наблюдения я сообщил Главному инженеру Воздушной Армии — полковнику Козьмину.

— Хорошо, — сказал он, — смотри дальше. Никому ничего не говори, слушай, что говорят эти, — кивнул он в сторону шушукающихся маповцев.

Вскоре мне втемяшилась мысль, что экипаж сам погубил себя. И с этих пор, чтобы я ни делал, чтобы не анализировал, эту мысль не мог никак отогнать от себя.

Да и говорить об этом, не имея неопровержимых данных, тоже было абсурдом. Хотя и были в плане работы версии с отказом топливной системы, ошибками лётного состава, но их надо проверять, доказывать или отвергать, и не словами, а фактами.

У меня же пока сходилось несколько параметров. Вертолёт упал через двадцать две минуты — это время работы двигателей на топливе расходного бака. Почему бак не пополнялся топливом? Отказ топливной системы вертолёта или ошибки экипажа? Отказов таких я не знаю, а вот что экипажи забывают вовремя включать перекачивающие насосы — мне это знакомо: у нас только в полку было несколько случаев. И я, боясь показаться глупым, всё же доложил о своих сомнениях полковнику Козьмину.

— Почему они их не включают? — спросил он меня.

— Такое бывает, когда запускают двигатели от бортовых аккумуляторов. Тогда все лишние потребители выключаются. А потом, после запуска, выполняются уже другие операции, а о первых, которые должны быть выполнены, забывается, — пояснил я свою точку зрения.

В конце дня председатель комиссии заслушивал рабочие группы. Я и предположить не мог, что при присутствии самого Главного инженера вытянут к доске совсем неопытного в деле расследования происшествий капитана.

«Что говорить? Что знаю, что думаю, то и скажу, — решил я. — Все должны говорить то, что думают, а потом уже, в споре, найдётся истина».

Мой доклад очень понравился маповцам, и настолько же не понравился моему начальнику. Как потом понял, я выступил в роли пятой колонны наших противников — воспринимался своими, как защитник, забивающий в ответственном матче голы в собственные ворота.

— Ты думаешь, что говоришь? — прошипел зло мой начальник. Полковник же ВВС, глядя на меня, усмехался.

Это немного приободрило, я подумал: «Наверное, и он когда-то, как я сейчас, допустил ляпсус, а теперь вспомнил и в душе посмеялся».

Уважаемый мною полковник ВВС, да и не только мною (грех не назвать его фамилию, таких людей нечасто я встречал), Панов Николай Николаевич выступил последним, умело расставив все точки и акценты. Не скрывая своих суждений и не таясь, разбивал или оставлял жить гипотезы и утверждения, и всё это аргументировано, логично, достойно. Я же думал, слушая Панова, какой я никудышный специалист, поделом будет, если перечеркнут приказ о моём назначении в штаб Армии.

Пожалели, видать, оставили.

Причину же катастрофы записали в акте как предположительная, а связана якобы с отказом топливной системы вертолёта. В рекомендациях заводу и конструктору было предложено внести ряд важных доработок и изменений, исключающих подобные случаи. В короткий срок эти рекомендации были внедрены в производство.

В катастрофе погиб молодой борттехник, а той же ночью у него родился сын. Жизнь продолжается.

От лётной группы армии был в комиссии полковник Величко Николай Петрович, в прошлом лётчик самолёта Ил-28. Когда стране оказались не нужными эти и другие самолёты, лётчиков и техников куда только не запихивали. Многих направили в ракетные войска, кто-то ушёл в прокуратуру, тылы, политотделы. Величко направили в вертолётную авиацию, постепенно завоёвывавшую позиции под небом. До того он побывал в одной из Арабских стран в качестве советника, и рассказал, как там разбирают лётные происшествия.

«Командира полка я видел за два года раза четыре. Приезжал он в полк на шикарном «мерседесе», на шее у него тонкий газовый шарф, куртка из тончайшей кожи, — говорил Величко, пуская сигаретный дымок в ясное небо. — Задерживался в гарнизоне на час, не более. Однажды вышел покурить, и прямо у меня над головой промчалась четвёрка «мигарей». Не успел додумать до конца, как это опасно, раздались четыре взрыва. Вся четвёрка врезалась в скалы. Приехал командир, помощник доложил о случившемся. «Аллах дал, Аллах забрал!» — ответил командир, и тут же уехал обратно. Вот и всё разбирательство!»

С Николаем Петровичем мы несколько лет вместе мотались по отдалённым гарнизонам, где стояли наши вертолётные эскадрильи и отряды. Исключительно деловой и уравновешенный был офицер! Он никогда никого не распекал, хотя порой и было за что. Его малейшее замечание воспринималось подчинёнными как тяжкое наказание. Авторитет его в войсках был высок, уважали его и генералы, такое не часто бывало с кем-то ещё. Потом он перевёлся во Львов…

Прибыв в штаб армии, на КПП я встретился с молодой женщиной в трауре. Это была жена погибшего лётчика-истребителя. Его самолёт взорвался в воздухе. Женщина была в положении. По документам выходило, что пособие им не полагается. Получили мы квартиры с Клавдией (так звали вдову погибшего лётчика) в одном доме, в одном подъезде. Родившийся мальчишка, названный Вовкой в честь погибшего отца, был милым мальчиком. Ласковый, нежный, он тянулся к мужикам, ему не хватало отцовского плеча, и все мужчины нашего дома находили хорошие слова для него. Мне всегда было приятно и радостно побыть с ним, поболтать, пошутить, посмеяться.

Шло время, подрастал мальчишка. Встал вопрос, куда идти ему после школы.

— Только не в лётное училище! — категорично заявила мать, услышав желание сына. И Вовка не пошёл против её воли. Он поступил в училище тыла, на радость матери закончил его, женился и через полгода погиб в автокатастрофе.

Что это такое, я не понимаю, отказываюсь понимать. Злой рок? Случайное совпадение? Знаю, что большего горя для матери придумать невозможно. Только за что?

Авиация, как и медаль, имеет две стороны. Лицевая, яркая, блестящая — с грохотом турбин, достижениями и рекордами, а другая сторона тусклая — с перечислением трагедий и потерь жизней, которыми пришлось пожертвовать во имя этих побед и достижений.

Встретили меня в штабе «приветливо». На второй день чуть не выгнали обратно во Фрунзе, в свой полк. Это после представления начальнику политотдела армии.

— Партийных взысканий у вас, конечно же, нет, — сказал он в конце нашей беседы, по тону которой я мог судить, что претензий у начальника нет.

— Есть. С занесением в карточку. За развод с женой.

Мои слова огорошили начальника политотдела.

— Как так?! Это невозможно! К нам сюда таких не берут!

И зашаталась у меня земля под ногами, завертелась. Не знаю, что говорил мой непосредственный начальник, но меня оставили, и к моей морали больше не цеплялись.

В таких случаях политотдельцы считали, что офицер всегда виновен. Ушёл от жены — развалил семью, ушла жена — не сохранил семью. После развода твоя кандидатура долгое время не рассматривается ни в каких планах на повышение в должности и звании, если ты учишься в академии — тебя отчисляют. Награды обходят тебя стороной, даже если ты герой из героев. Короче говоря, на своей карьере офицер, решившийся на развод, часто ставил крест. Вот почему многие терпели и страдали, мучили других из-за этого, и, имея за плечами приличные годы, они всё же, выйдя на пенсию, разводились.

— Вот твои стол, стул, настольная лампа и вентилятор, — показали коллеги на моё рабочее место.

Я сел за стол, открыл дверцу и… оттуда высыпалась кипа разных бумаг с печатями, штампами, резолюциями «срочно выполнить», «доложить немедленно». Я закрыл стол, впихнув туда с усилием бумаги, подперев дверцу коленом, задумался. Были у меня мысли и такие: а не вернуться ли мне в свой полк? Работа там интересная, живая, по ней можно судить, кто ты, на что способен. Там меня уважают, там у меня дочь…

— Мой тебе совет, — подошёл ко мне, улыбаясь, мой новый коллега, Всеволод Шитиков. — Сгреби всё и отнеси в печку.

— Но тут же резолюции, штампы, номера?

— И я так тоже думал, когда попал сюда. Тайно сжёг, и каждый день ждал ребят в синих галифе. Никто ни разу не вспомнил! Давай, помогу тебе отнести эту макулатуру.

С Всеволодом мы скоро сдружились. Жили в одном доме, нередко навещали друг друга. Однажды мы выпили всё, что было у меня в запасе, а было не так и мало. Полбутылки коньяка, столько же водки, по рюмке вина.

— Ищи, — распорядился Всеволод, когда всё было выпито. Кивнув на холодильник, добавил: — Там должно быть!

Действительно, там у меня было. Но такое, что можно пить только каплями и не более десяти на стакан воды. Тонизирующая настойка маральего корня. Прислал брат.

— Наливай! — решительно отмёл мои предостережения Всеволод.

Я накапал в рюмки по двадцать капель.

— Ты что, издеваешься? — зло прошипел Всеволод. — Лей по полной!

Я налил по половине. Всеволод перехватил бутылку и наполнил свою рюмку до краёв.

«Погибать так вместе!» — смирился и я, и налил себе столько же.

Выпили. Сидим, смотрим друг на друга, ждём смерти. Смерть не спешит, и нам как-то неуютно сидеть без дела.

— Наливай ещё по одной! — предложил Всеволод уже заинтригованный исходом.

Я отказался исполнить его желание. Тогда он сам наполнил свою рюмку. Поколебавшись, плеснул себе и я. Мелькнуло: «Сына не родил, книгу не написал, деревья сажал в школьном парке, а прижились ли они, кто знает. Вроде бы и умирать рано».

Придя на работу, Всеволода там я не застал, а он всегда приходил раньше всех. На десять минут опаздывает, считал я минуты, выглядывая в окно, что выходило на дорогу. На двадцать минут… «Интересно, — рассуждал я, — что мне полагается по УК, если я непреднамеренно отравил товарища? Лучше ли будет, если на суде скажу, что и сам пил? Скажут: «Для отвода глаз сделал так, чтобы снять улики задуманного убийства». Позвонить? Следователи схватят первого позвонившего и сразу, без всякого разбирательства, упрячут. И всё-таки надо позвонить».

На звонок никто не ответил.

«Наверное, в морг повезли. Смотаться бы домой да выбросить незаметно проклятую бутылку с остатками отравы?»

Раза два заходил к нам начальник, спрашивал майора Шитикова, но никто толком не мог объяснить причину его отсутствия. Я знал и молчал. Решил, что через час пойду с повинной. И вдруг я увидел Всеволода. Он почти бежал. Фуражка в руках, китель нараспашку, морда как светофор!

— Ты чем меня вчера поил? — были первые его слова.

Оказалось, настойка его не взбодрила, а расслабила. Успокоила так, что будильника он не слышал, ухода жены не слышал, только жаркое азиатское солнце припекло его и разбудило.

Соседом Всеволода через стенку был тоже наш сотрудник, подполковник Байбаков. Невозмутимый и неподражаемый. С ухмылкой Мефистофеля на аскетическом лице, он никогда и ни с кем не спорил. Дома, после очередной промашки под справедливый воспитательный зуд жены он на куске рельса долго и настойчиво прямил ржавые кривые гвозди. Слушал ли он в это время свою жену, сложно сказать, но что в ответ не говорил и слова — это факт.

— Разве для того мы с тобой сюда ехали, Володзя, чтобы пиць гадкую водку…

— «Тюк, тюк, тюк…» — в ответ.

— Мы сюда приехали из Северной столицы, чтобы привнести кусочек культуры. Чтобы быць примером для жицелей эцих мест. А что мы им показываем, Володзя?

Тюк, тюк, тюк. Тяжёлый вздох.

— Когда мы с тобой в цеатр здесь ходзили, Володзя? Как мы живём? Мы спиваемся.

Тюк, тюк, тюк. Горячая слеза падает на ржавую станину, шипит и пузырится.

— Вчера, — лукаво усмехаясь, рассказывал однажды Всеволод, когда в кабинете остались только «свои», — поставили мы с Валей (жена Всеволода) пластинку с ариями Карузо, и тут же звонок в дверь. Открываю. Стоит жена Байбакова: «Позовице Володзю, — говорит. — Его нет у нас, — отвечаю. — Вы говорице неправду, — настаивает она, — я слышу, как он у вас поёт».

Удивительное было на каждом шагу. И часто это удивительное ставило меня в непреодолимый тупик.

Заместитель главного инженера, полковник, после совещания у командующего вызывает меня и говорит:

— Командующий приказал аэродромщикам построить во дворе штаба вертолётную площадку. Если они зацепят лопастями за что-то и разобьются, то ты будешь виноват.

Мне кажется, со стороны я выглядел классическим идиотом. В голове рой вопросов: «Я, капитан, должен сказать командующему, что он не прав и запретить строить эту площадку? Какое отношение имеет инженер к строительству аэродромных объектов и руководству полётами?» И наконец: «Если вы считаете, что всё же должен вмешаться в это дело инженер, то почему вы, заместитель главного инженера, полковник, не сделали это сами на совещании, а поручаете капитану-новичку?»

Площадка была построена, апробирована и законсервирована до особого случая.

Ещё «интересней» была связь с частями. Чтобы дозвониться до аэродрома, скажем, Аральска (там стояла наша отдельная эскадрилья) нужно было позвонить с нашего коммутатора на окружной, потом на два московских, потом в Аральске два или три пройти, потом уже дают аэродром. За день не всегда получалось дозвониться. Дозвонившись, не радуйся, потому что тебя ждёт сюрприз в виде ответа дежурного солдата: «Иво нэт», — и в трубке гудки. В другой раз, дозвонившись до этого или такого же солдата, долго его убеждаешь не вешать трубку, пока ты ему не разрешишь этого. Как правило, в ответ на долгие разъяснения слышалось: «Иво нэт!» — и в трубке гудки.

Не успел освоиться на новом месте, как меня включили в состав ВГЭК. Еду в альма-матер.

Август месяц. В Киеве теплынь. Работаем до обеда, а после — кто чем занимается. Мои бывшие преподаватели предельно вежливы со мной, кормят клубникой с сахаром и сливками, дарят свои книги, и я давлю желание наиболее улыбчивых из них похлопать приятельски по плечу. Зажмурившись, вижу, как совсем недавно они за шпаргалки на экзаменах выталкивали меня в шею из аудитории. Но сегодня, как в песне Высоцкого, я зла на них не держу, потому что это была обычная, узаконенная, борьба двух направлений в науке: одни хотели воспользоваться на экзаменах трудами ночного бдения, другие противились этому, очевидно, видя в каждом из нас гения, а не обыкновенного, чуточку хитроватого студента.

После обеда идём с товарищем на Днепр. Купаемся, загораем. Золотые купола соборов горят при заходящем солнце, перекликаются звоном. Моторка с рулевым, подставившим коричневую мускулистую грудь напору свежего ветра, оставляет волнистый след на воде. На пляже нас четверо — мы с товарищем, паренёк с книгой и стриженный под бокс, в летах уже, мужчина. Он-то и привлёк моё внимание своим необыкновенным атлетическим сложением. Гладиатор! Геракл! Культурист, наконец! Искупавшись, он подсел к нам на скамеечку, и я не оставил его без вопросов. Оказалось, он борец в прошлом, а сейчас тренирует юношескую команду. Пришла девица, и они, поплескавшись в Днепре, ушли. Тут же к нам подбежал паренёк с книгой.

— Кто это? — кивнул он вослед уходящим.

— Тренер, — ответил я, сообразив, о чём хочет узнать паренёк.

— Я думал, йог.

Я рассмеялся.

— Йог? Да они же все, как мумии.

— Не скажи! Разве я похож на мумию?

Он популярно рассказал об этой системе воспитания и совсем убедил меня в необходимости заняться ею, когда показал несколько упражнений. Упорным трудом, по книжке на украинском языке, приобретённой по подсказке, я кое-чему научился, а некоторые упражнения так и до сих пор не забываю выполнять в свободное время. Без них я уже не могу.

Моя молодая жена страшная сладкоежка. Может жить месяцами на одних конфетах и шоколаде, отговорить её от такой ненормальности невозможно, и я решил накормить её этой «отравой» до отвращения. Я купил целый чемодан дорогих конфет. «Бог с ними, — подумал я, — с этими деньгами. Это же в последний раз. Игра стоит свеч!» Я проиграл! Чемодан конфет был съеден в рекордный срок, и никакого отвращения, даже маленького расстройства желудка, у моей жены не случилось!

Воинские части, за которые я отвечал, были разбросаны по трём немалым по площади республикам — Казахстану, Киргизии, Таджикистану. Тысячи вёрст! Поэтому командировки были интересными и длительными. В переходный период приходилось брать с собой и летнюю одежду — для южных областей, и меховую — для северных, где свирепствует «Шайтан» или «Афганец», несущие красный песок со снегом параллельно земле. Там такой снег, какого не видел даже в Сибири: можно было только пилить или рубить — так плотно утрамбовывало его ветрами. В районе Семипалатинска (в шутку его называли Семилапатинск) прорубались в снегу траншеи от здания к зданию, и были они выше крыш.

Снег для аэродромной службы — Божье наказание! Взлётная полоса должна быть сухой и чистой в любое время года, в любое время суток. А чтобы так и было, сутками «утюжат» её специальные машины со списанными реактивными двигателя на автомобильном шасси. День и ночь зудят они на полосе, устилая сторублёвками. Должности, как командир аэродромной службы, хуже не придумаешь. Ни сна ему, ни отдыха. Однажды подчинённые такого командира прислали письмо на популярную радиопрограмму «Для тех, кто не спит». «Дорогая редакция, — писали они, — мы, солдаты Н-ской части, хотим рассказать, какой у нас хороший и заботливый командир: он спать не ляжет, не убедившись, что мы все сыты, обуты, одеты. Он лучше отца родного! Мы просим вас передать ему нашу благодарность и исполнить его любимую песню «А снег идёт»«.

В Джамбуле всё иначе. Там жара под 40 градусов, а то и 50, и есть настоящий восточный базар. Горы арбузов, дынь, торговцы в халатах и тюбетейках. Осы вьются около дынь, зудят то зло, то лениво. Персики с кулак… Дыни метровой величины тают во рту, от сладости склеиваются губы.

В Джамбуле сидит наш вертолётный полк. Его развернули из отдельной вертолётной эскадрильи, что базировалась в Темиртау, и посадили по соседству с гражданским аэродромом. Однажды, когда я был там, что было не редкостью, ночью поднялась буря. Вырывало с корнями вековые деревья, валило столбы, срывало крыши. Было страшно смотреть на эту разнузданность природы. По тревоге мы выехали на аэродром, но ничем помочь вертолётам не могли. Люди были бессильны что-то изменить. А природа на глазах у нас расправлялась с вертолётами, как хотела: выворачивала лопасти, била их концами о землю, раскатывала по полю контейнеры. Все гражданские самолёты АН-2 (не менее десятка) сорвало со швартовок: кувыркаясь, они катились в степь. Один из них влез в брюхо нашего большого вертолёта Ми-6, разрубив его пополам. Строго по линии лежали бетонные столбы электропередач. Утром всё утихло, и если бы не картина вселенского погрома, то, казалось бы, лучшего места на земле и нет. Солнышко, тишь, благодать. На метеостанции сказали, что стрелка «ветродуя» зашкаливала. А шкала рассчитана на 50 метров в секунду или 180 километров в час. Значит, буря неслась с ещё большей скоростью.

Тогда стихия вывела из строя все вертолёты, о чём было доложено в Москву. Приехали специалисты из НИИ, завода-изготовителя, ВВС, принято однозначное решение: заменить лопасти на всех вертолётах. В течение месяца со всех складов и частей союза свозились лопасти в Джамбул.

Этот полк стал мне родным и близким. На всех учениях, важных работах, я был там. Там застало меня известие о смерти моей мамы. Только что я был у них во время отпуска, видел, что мама больна, но мысли такой не допускал, что через месяц её не станет.

Мой командир, генерал Козьмин, проявил тогда «отеческую» заботу о своём подчинённом. Единственными его словами были, когда он, подписывал отпускной на полагающиеся десять суток: «Здесь не десять, а одиннадцать суток!» Посчитав ещё раз, убедился, что десять, и сунул небрежно отпускной на край стола. Скованный обязанностями подчинённого солдата, я не мог даже сказать ему, что он сволочь.

Я был бы неправ, обвиняя генерала в чёрствости и невнимании вообще. Возился же он как с дитём, малым и неразумным, с сынком своего московского начальника — Серёжей, служить которого отправил папаша подальше от злачных столичных мест. Серёжа был законченный балбес и пропойца отменный. Папаша, строгий генерал, прошедший войну, не знал, как сделать из сынка хоть сколь-нибудь стоящего офицера. Помогали в этом ему все: и порядочные, и блюдолизы. На руках только они не носили, чтобы угодить своему начальнику. Убеждали, уговаривали Серёжу, рисовали картины великого будущего, если он… Серёжа смотрел наивными голубыми глазами на добровольных воспитателей и… оставался на прежних позициях тунеядца и пропойцы.

Ссылая сына в жаркие и пыльные казахские степи, папаша-генерал говорил сыну, с телячьей грустью глядевшему на родителя, что через ссылку прошли такие видные личности, как Лермонтов, Пушкин, декабристы вкупе с жёнами, а конкретно в пустынях Казахстана набирались мужества Достоевский и великий кобзарь Украины Тарас Григорьевич Шевченко.

— Так что бояться шибко этого не надо. Даст Бог, и ты там за ум возьмёшься, — выразил смутную надежду отец, отрываясь со слезой от груди сына.

«Может, всё же не надо туда, где кобзарь… к тарантулам, а? — просили телячьи глаза сына. — Может, лучше здесь? Всё же столица, какая-никакая, много хороших примеров. Я бы ваш кодекс коммуниста наизусть выучил, а? Опять же, отчий дом, так сказать, родные стены, углы… пироги мамины, а? В каком-нибудь своём НИИ пристроил бы, а? Отеческая ласка тут же рядом, мудрый совет, а? Потом пойдут внуки, на ноге бы ты их качал после службы и по выходным, а?»

Прочитав без труда просьбу сына, сжал зубы отец-генерал и изрёк:

— Ты мне дорог как моё семя, но репутация дороже! Родина меня не осудит! К тарантулам!

Мой генерал начинал и заканчивал рабочий день заботой о своём подопечном и в Москву докладывал регулярно.

Так бы и продолжалась бесконечно эта воспитательная эпопея, да только кадровики с медиками не стали долго ждать рождения нового человека из Серёжи, тем более что он к этому и не стремился, и демобилизовали его.

История с Серёжей, подкреплённая другими подобными историями, натолкнула меня на дерзкую мысль: революции малого масштаба в пределах одного государства надо проводить через каждые тридцать лет! Почему через тридцать, а не сто или триста, объясняется просто: в революцию идут молодые и дерзкие, лет двадцати-тридцати, случается, что и умные сбиваются с толку. Умные, как правило, занимаются умными и важными делами, им не до революций. Они изобретают абсолютной округлости колёса, увеличенной мощности порох, Интернет тоже они изобрели… Революционеры, то есть не совсем умные люди, захватив власть, карабкаются как можно выше по служебной лестнице. Естественно, они достигают цели. А цель проста: побольше взять от власти. Вот уже и дом — полная чаша, и жена красавица, а красавицы, особенно блондинки, как мы знаем, умом не блещут, и дети подрастают. А дети родителей, не блещущих умом, не трудно догадаться и без научных статей генетиков, не вундеркинды. Фраза «Яблоко от яблони…» придумана задолго до появления этой противоречивой науки. Но всемогущие папаши не оставят своих чад просто так, не бросят на произвол судьбы, они их пристегнут к жирненькому дельцу. Дадут им должность, а должность даст и власть. Умным руководитель бывает только в книгах да кино, в жизни они иные. В жизни ценится руководитель сердитый и крикливый, его и уважают, и боятся одновременно. Можно быть только сердитым или крикливым, это тоже хорошо, но лучше, если он и сердитый, и крикливый. Если же судить о выгоде в целом от такого руководителя, то она ничтожно мала. Для встряски всех предприятий с руководителями-посаженцами отцов-революционеров необходима маленькая революция, которая посадит своих руководителей, пробивных и деятельных… И всё это укладывается в период тридцать лет.

Связано ли с историей Серёжи, не знаю, только запланированный перевод в Москву моего генерала после неудач с Серёжей был отставлен. Я бы на это сказал: «Бог шельму метит!»

Я оговорился, упрекнув моего начальника в бездушном отношении ко мне. Были и моменты проявления заботы. Я, как и большинство его «любимчиков», ходил в отпуск в ноябре-декабре или январе-феврале. Однажды, когда прошло недели две после возвращения из декабрьского отпуска, начальник вызвал меня к себе, долго вглядывался в меня, а потом сказал, помотав горестно головой:

— Ты плохо выглядишь. Ты не болеешь?

— Нет, не болею. Хорошо себя чувствую, — не без удивления ответил я.

— Не нравится мне твой вид. Тебе надо полечиться, отдохнуть, — сказал, ещё горестней вздохнув, начальник.

— От чего лечиться? — недоумевал я. — Я вполне здоров!

— Давай-ка, бери отпуск в январе и езжай в санаторий! Я сейчас позвоню нашим врачам, тебе путёвку подберут, — не слушая меня, говорил начальник.

— Да не надо мне никакой путёвки! — Я был на грани возмущения. — Я здоров! Только что пришёл из отпуска! У родителей отдохнул очень хорошо!

— Вот и хорошо! Там отдохнул, а в санатории подлечишься, и потом без проблем служи! За здоровьем надо следить и беречь его, вовремя надо лечиться! Так что с первого января у тебя отпуск! В виде исключения, разрешаю его с двадцать пятого декабря, чтобы в дороге не встречать Новый год!

И поехал я в санаторий, который мне совсем был не нужен.

В первые же дни ввода войск в Афганистан, бросили туда и этот полк. Быть бы и мне там, но я был уже в это время в Германии. Первый Герой Советского Союза Щербаков Василий — выходец из этого полка. Впервые встретились мы с ним, когда он был ещё лейтенантом, а ушёл в Афганистан уже майором, командиром эскадрильи. Вместе мы летали в горах, готовили лётчиков к полётам в высокогорной местности. Было это незадолго до Афганистана.

Опыта полётов в горах у наших лётчиков не было, и на первых порах нам помогал подполковник из полка пограничных ВВС, базировавшегося под Алма-Атой. Взлёт и посадка в горах — сложнейшие этапы. Чтобы взлететь или сесть с малой площадки на высоте 2 000-3 000 метров надо разгрузить вертолёт, слить топливо. Роль вертолёта сводится в таком случае к нулю. Выход нашли пограничники. Они освоили взлёт вертолёта по-самолётному, но с переднего колеса. Если смотреть со стороны, то кажется, что сейчас вертолёт перевернётся через кабину и плюхнется на спину. Я, отвечающий за технику, ждал, что если не с первого взлёта, то со второго точно отвалится передняя стойка. Но стойка не отламывалась, и вертолёт успешно взлетал с площадки при полной заправке и с грузом на борту. Этот метод пригодился многим лётчикам, оказавшимся в Афганистане.

В горах разбился и наш вертолёт, когда я был ещё во Фрунзе. Сгорели генерал и борттехник. Лётчики выползли из кабины горящего вертолёта через щель между вертолётом и землёю сантиметров в десять. Причина катастрофы — не учтены особенности взлёта и посадки в горах, отсутствие у экипажа опыта полётов в таких условиях.

Горы — это серьёзно.

В инструкциях экипажам всех вертолётов Миля запрещалось запускать в воздухе отказавший двигатель, объяснялось это опасностью вызвать пожар. Я пришёл в вертолётную авиацию из истребительной, где лётчик обязан был до минимально допустимой высоты запускать отказавший двигатель, при необходимости — неоднократно. Тут же два двигателя, казалось, проще простого: не спеша убедись, что нет пожара и скрежета, и запускай спокойно. Ни слова об этом ни в одной инструкции. Есть, как подобрать режим работы действующего двигателя, есть рекомендации выкинуть лишний груз, есть разрешение выбрать площадку и сесть. И какие бы вводные (полёты в горах или над морем, лесом, где невозможна посадка) я не называл, лётчики упорно, за малым исключением, придерживались буквы инструкции, а не здравого смысла. Причина этому — боязнь наказания за нарушение требований важного для них документа. Двигатели же, особенно на вертолётах Ми-8, выключались в полёте довольно часто из-за низкой надёжности в работе системы обогрева воздухозаборников, и запускать их в воздухе повторно сам бог велел, но… инструкция. Тем не менее, эту идею я при каждом случае внедрял в сознание лётчиков, возможно, кто-то и прислушался.

Летали мы с площадки у какого-то горного кишлака. Высота — 3 500 метров. Дети на серой, выбитой ногами, полянке гоняют мяч часами, я же, пробежав метров 50, чуть не умер от бешеного сердцебиения. Ещё выше — мальчишка пасёт яков. Стадо лохматых быков лениво отыскивало что-то среди жухлой поросли и камней, и никакого внимания на наш вертолёт. Для разнообразия погарцевали на низкорослой лошадке, сфотографировались, снял я на киноплёнку и яков с мальчишкой, и лётчика-инспектора на лошадке, и странно взлетающий вертолёт.

На высоте дышится легко, но работать физически организму трудно, он просто задыхается от недостатка кислорода.

С полётами в горах был ещё такой эпизод. От Главкома ВВС разошлись шифровки, в которых предписывалось изучать в войсках и расширять возможности авиационной техники, не бояться летать на граничных режимах. Мы поняли это в буквальном смысле. И когда летали в горах, то решили проверить, как поведёт себя вертолёт на высотах, превышающих указанные в инструкции. Мы — это экипаж, лётчик-инспектор подполковник Терентьев, Василий Щербаков и я, запасшись кислородными баллонами и масками, пошли на «побитие рекорда». Вот предельная по инструкции высота, но вертолёт ведёт себя спокойно, ползёт послушно вверх. Превысили на 500 метров. Всё хорошо. 1000 метров сверх инструкции. Двигатели работают устойчиво, показания приборов соответствуют режиму. Я всё фиксирую в блокноте. Заметны незначительные срывные явления, вертолёт слегка потряхивает. Полезли выше. Тряска усилилась. Такое впечатление, что камни кто-то швыряет нам на лопасти. Выше — больше камней. Становится страшновато от мысли, что будет с нами, если загремим вниз на острые скалы.

Довольные экспериментом, решили после обработки данных, не затягивая, доложить в числе первых о своих успехах в штаб ВВС и, тем самым, отличиться. Если чёрт не шутит, то, глядишь, и медальку отвалят. И вот мы вернулись в Алма-Ату, я сижу с таблицами, рисую графики, пишу объяснения… Прибегает Костя Терентьев.

— Что делаешь? — спрашивает.

— Дело идёт к концу, — отвечаю, довольно потирая руки.

— Никаких концов! — шепчет, оглядываясь. — Собери всё и уничтожь. Понимаешь, я сейчас вышел на своих там, говорю, вы понимаете, мы поднялись на высоту… С той стороны молчок. Я опять: мы поднялись на высоту, выше установленной… А мне: «Вы инструкцию, инспектор, знаете?» Уничтожай всё или прячь, только никому об этом ни слова!

С вертолётом этого полка довелось мне испытать мороз в 47 градусов по Цельсию.

В конце рабочего дня вызвал меня к себе Козьмин и говорит:

— В степи около космического аппарата сел наш вертолёт, чтобы забрать его, и у вертолёта из-за холода не стала на упор одна лопасть. Лети гражданским рейсом до Кокчетава, там на вертолёте доберёшься до точки. Разберись и эвакуируй вертолёт, а за аппаратом придёт другой, тоже под твою ответственность.

В Кокчетав я прилетел ночью. Меня никто не встретил, и найти кого-то было бесполезным занятием. Я решил скоротать остаток ночи в гостинице аэропорта. К моему удивлению, все номера были свободны, но когда я зашёл в один из них, то удивление моё улетучилось: от окна до половины комнаты был наметён снежный сугроб. У стены стопой сложены матрацы. Деваться некуда. Я переоделся в меховую одежду, соорудил гнездо из матрацев, с трудом согрелся и только задремал, как за мной прибежал посыльный и сообщил, когда и откуда мне вылетать.

Ещё не забрезжил рассвет, а мы уже в вертолёте, крутим винты. За «штурвалом» командир эскадрильи подполковник Кондратьев, с ним довелось мне раньше немало полетать. Он кивнул «праваку», и тот подал мне термос с горячим кофе и что-то ещё, завёрнутое в салфетку. Побеспокоился, друг и соратник.

Долго прогревали двигатели и все системы, выруливали на старт при страшной позёмке — в снежном вихре мы были, как в коконе. Взлетали при полной невидимости земли и горизонта. С этой задачей хорошо справился комэск Коля Кондратьев.

Нашли без особых трудностей вертолёт. Сели рядом. Промёрзший насквозь, он сиротливо стоял с обвисшими лопастями, рядом с ним аппарат, побывавший в космосе, — шар диаметром более двух метров, с шероховатой поверхностью, внутри — секретная информация. Около шара — вооружённый и обожжённый морозом пехотинец.

Кострище за вертолётом. Лица лётчиков чёрные от копоти и обморожения. Валяются полусгоревшие автомобильные покрышки, рядом кучка дров. Эти дрова привезли из близлежащего села по распоряжению председателя сельсовета. Оттуда же привозили и горячую пищу, спрашивали, чем ещё могут помочь. Мы попросили пригнать исправный кран.

Уточнив обстановку, связались по рации с КП армии. Я доложил своему начальнику суть дела и свои предложения по эвакуации вертолёта. Главным было прогреть масло во всех его системах. Для этого нужен мощный подогреватель на автомобильном шасси. Начальник сказал, что даст распоряжение в ближайшую точку и подогреватель будет у нас. Одновременно он чётко, как делают при магнитофонной записи — объективном документе, — продиктовал мне данные по температуре масла в агрегатах, при которой разрешается запуск. Делал это неспроста: он, таким образом, ограждал себя от возможных неприятностей. Опыт подсказывал необходимость этого инструктажа. Примерно в таких же условиях два года назад оказался вертолёт соседней Армии, и при запуске с непрогретым маслом на нём скрутило все валы, ремонтировали зиму и весну, а при испытании он опрокинулся набок, при этом погиб бортмеханик. Так что подстраховаться никогда не помешает.

Ждём час, ждём второй, третий, а подогревателя нет. Принимаем решение: пролететь вдоль шоссе, по которому должен идти он к нам. Вдоль дороги в нескольких местах заблокированы снежными заносами группы машин. Бросившие вызов природе и своей судьбе люди находятся в сложном состоянии. Горят костры на обочинах дорог. Что могли жечь люди в безлесной местности, только можно догадываться: это те же покрышки, доски бортов, тряпки, смоченные соляркой… Наш подогреватель, не добравшись даже до первой такой группы, лежал в кювете на боку.

С воздуха мы доложили об этом на КП и попросили разрешения на перелёт на гражданский аэродром с целью позаимствовать у них малые переносные подогреватели. Нам разрешили, мой командир не упустил случая ещё раз предупредить меня о важности строгого соблюдения инструкции.

Гражданские пошли нам навстречу. Они собрали все исправные подогреватели и дали их нам столько, сколько смогли мы загрузить в вертолёт. К нашему несчастью мы смогли запустить всего лишь половину. Грели долго и кропотливо, укутывая обогреваемые участки для сбережения тепла. Температура застопорилась на одной отметке, не достигнув требуемой градусов на пять-семь. Что делать? Как быть? Упереться рогом в инструкцию — самое беспроигрышное, для меня лично, дело. Но это обернётся всем такими сложностями, которые могут привести к ещё худшим последствиям. Надо рисковать, решил я. Но риск должен быть обоснованным. Инструкции пишутся с зазором, с допуском, и если будут какие-то незначительные отклонения, то ничего страшного не случится. Инструкцию, кроме меня, знают и члены экипажа, они могут отказаться выполнять мои распоряжения, могут и выполнить их, но в случае неудачи доложат, что выполняли приказ старшего начальника. Я пошёл на маленькую хитрость: придвинул рукава с горячим воздухом к датчикам вплотную. Температура на приборах в кабине поползла медленно вверх. Лётчики, думаю, разгадали мою хитрость, но ни один из них и словом не обмолвился. Они верили мне и надеялись на успех.

«До запуска надо ещё поднять и поставить на упор лопасть. Кран стоит у вертолёта, крановщик, чувствуется по осанке и возрасту, опытный специалист, так что сложностей не будет», — думал я. Только когда я подошёл к машине, чтобы уточнить план наших действий, выпал в осадок: крановщик оказался пьяным в стельку. Зная, чьих рук это дело, я крепко пожурил опрометчивых хозяев за то, что они допустили бесконтрольно крановщика к канистре со спиртом, и стал думать, что делать дальше. Крановщик собирал в кучу разбегавшиеся глаза, мычал, жестами уверял меня, что всё будет путём. Говорить ему, что лопасть — это не железная болванка и не бетонная плита было бесполезно. Опять вопросы: что делать? как быть? к какому месту крановщика приставить шланг и промыть его до маломальского просветления? сколько ждать до его естественного протрезвления? Ждать нет времени, заканчивается день, уже сумерки на носу.

Бросив в очередной раз допуск на обыденное рабочее состояние крановщика, очевидно, не обходившееся без горячительного, я решил проверить его в деле. Первое, самое лёгкое, задание — попытаться подъехать к вертолёту. Испытания крановщика начались раньше, с попытки забраться в кабину. С помощью тех, кто открывал канистру, удалось водрузить его на сиденье. Оказавшись в привычной обстановке, крановщик радостно замычал, потом беспорядочно задвигал руками и ногами и как-то невзначай нажал на что-то нужное. Машина затряслась и большими прыжками запрыгала к вертолёту. «Лучше смерть под колёсами, чем позор!» — было моё последнее решение. Я упал на капот. Совратители застучали кулаками по кабине. Уф! Остановили. Значит, не всё потеряно. Подсадив консультанта в кабину к крановщику, нам удалось более мелкими скачками допрыгать до вертолёта, поднять стрелу, зацепить за лопасть и, перекрестившись, поднять её, не вырвав с корнем.

Запуск прошёл удачно. Как только закрутились винты, причём без ожидаемого страшного скрежета, а потом всё быстрее и быстрее, тут мы с Кондратьевым, как мальчишки, запрыгали, закричали что-то, стали толкать друг друга, обсыпать снегом.

Чтобы довести дело до конца, и, если что, чтобы не упрекать потом себя всю жизнь, я полетел на аэродром на этом вертолёте. Полёт прошёл без замечаний. Прибыв в Алма-Ату, я услышал от офицеров, которые были тогда на КП, что никто не верил в успех этой операции. Всё же минус сорок семь! Соседи разбили свой, когда не было и тридцати. Мне за это, по-моему, даже не сняли «ранее наложенного взыскания». Есть такой вид поощрения. Да, ради Бога, я же не за благодарность служу. Хорошо, что обошлось без очередного взыскания!

Другой, противоположный по температуре, случай в этом же полку.

Были большие учения, полк перебазировался на полевой аэродром, расположенный между гор. Вертолёты взлетали и садились, и всё было как надо. Получили сигнал об окончании учений, восприняли его с энтузиазмом, потому что в пыли, в жаре, не досыпая, жить скучно.

Подготовились к перелёту, и группами стали уходить вертолёты на базу. Остался последний Ми-6, в котором должны улететь повара, официантки, полевая кухня и все остальные: писари, планшетисты, связисты… Мы с лётчиком-инспектором из нашего штаба тоже рады удачному окончанию учений и ждём ухода последнего вертолёта, чтобы самим улететь в Алма-Ату. Начищаем сапоги, собираем вещи в сумки и… прислушиваемся к звукам аэродрома. Равномерно гудят двигатели вертолёта, слышны команды офицера тыла, руководившего «сворачиванием» лагеря. Кто-то тянет колышки уже и из нашей палатки… И вдруг странный хлопок. Глянув друг на друга, мы выскочили из палатки. В стороне, откуда послышался хлопок, в воздухе висело огромное пыльное облако, летали обломки лопастей. Мимо нас мчалась туда пожарная машина, я на ходу запрыгнул на подножку. Навстречу нам бежали повара и официантки в изорванных платьях с синяками и кровоподтёками…

Вертолёт стоял, накренившись, почти на боку, из разбитой кабины, раздирая комбинезон и раня осколками остекления тело, тянули окровавленного штурмана, а он, как назло, оказался самым крупным человеком в полку. Под руки держали бортового техника, он бледен, рукав напитан кровью. Командир экипажа бегает вокруг дымящегося вертолёта, и всё повторяет: «Это я виноват! Это я виноват!»

Потрескивало пугающе в двигателе, потом повалил оттуда белый дым, по моей команде пожарники дунули туда из пожарного рукава. Ко мне подошёл бортмеханик и сказал, что в кабине всё включено. Я знал, как это опасно, и мы вместе с ним стали пробиваться в кабину. Выбивали ногами зажатые створки дверей, отодвигали ящики. Добравшись до пультов, я выключил все тумблеры и только после этого успокоился. На выходе уже расслышал какие-то странные звуки, будто кто-то царапал железное ведро. На самом деле за перевёрнутым ящиком стояло такое ведро, я заглянул и увидел двух черепашек, от моих прикосновений они спрятали свои ножки и головки под панцирь и затаились. Глупые твари. На горячем песке они тоже не сразу решились на побег.

Причина лётного происшествия проста. В облаке пыли лётчик потерял пространственную ориентировку, сдвинулся на хвост, винтом зацепил за землю, отсюда и все неприятности.

Командир, одумавшись, придя в себя, стал потом утверждать, что его подвело рулевое управление. Но это не редкий случай и обвинять лётчика в этом не следует. Очень уж жестоко обходятся в армии, особенно у авиаторов, с «аварийщиками».

Ещё катастрофа в этом полку. Разбивается вертолёт Ми-6, погибает семь человек. Причина: разрушение лопасти хвостового винта. Летели над пляжем, полным отдыхающих после душного рабочего дня. Садиться на неуправляемом вертолёте там, где ты хочешь, практически невозможно, а где придётся — не тот случай. Экипаж тянул из последних сил на разбалансированном, бешено трясущемся, вертолёте. Механик отстрелил боковую дверь, высунулся по пояс, голосом, размахивая курткой, старался привлечь внимание людей, предупредить их. Но люди понять ничего не могли. Они видели дёргающийся вертолёт, размахивающего тряпкой человека и ждали чего-то более интересного. А дальше… Перевалив через озеро, вертолёт ударился о землю и сгорел.

В этой катастрофе погиб лётчик-казах. Басанаев Касым. Хороший и весёлый парень. Я помню его рассказ о своём отце и его друге-украинце, который приезжал к нему в гости. Они прошли войну и поддерживали связь всё время. Украинец привёз саженцы яблони и груши, посадили они их перед юртой в честь встречи и боевой дружбы, и были этому рады. Уехал друг и сын заметил, что отец чем-то расстроен. Спросил его.

— Понимаешь, из-за деревьев я теперь степи не вижу, — признался отец. — Если бы не друг, я бы их выкопал.

— Два тоненьких деревца ему степь закрыли! — смеялся, рассказывая нам эту историю, сын казаха.

Семь гробов — жуткое зрелище. Семь здоровых, молодых парней покинули раз и навсегда землю, оставили родных и близких на произвол судьбы. Им уже всё равно, как и чем будут жить их дети, жёны, родители…

Полку явно не везло. Разбивается ещё один вертолёт, гибнет весь экипаж, шесть человек. Полусгоревшие тела раскиданы по полю выгоревшей пшеницы. У штурмана, молодого лейтенанта, распущен парашют. Что он собирался делать с ним — непонятно. Что случилось с ними в полёте — тоже непонятно. По радио ничего не сообщили, по средствам объективного контроля тоже ничего нельзя определить. Наверное, экипаж всё же допустил какую-то ошибку в полёте. За это говорит то, что по радио они ничего не сообщили. При отказах техники лётчики, как правило, сразу же об этом докладывают на землю, если же сами допускают ошибку, то, молча, до последнего момента, стремятся её исправить. Иногда получается, иногда и не удаётся им это.

Разбор катастрофы проводил зам командующего воздушной армией по боевой подготовке.

— У тебя, подполковник, руки по локоть в крови! — Испепеляющее, ненавидящее разглядывание вставшего со своего места командира полка. — А в Кагане ещё отличился тем, что столкнул два Ми-6, там от тебя избавились, и ты здесь продолжаешь своё кровавое дело. Имей мужество сказать перед своими подчинёнными, что не способен командовать ими.

Подчинённые офицеры не злорадствовали, слушая нетактичный, запрещаемый Уставами разнос их командира, они сочувствовали ему, понимали, что на его месте мог оказаться любой из командиров.

В тот раз нас обворовали в гостинице. Точнее, моего друга с товарищем. Их номер был рядом с водосточной трубой, по ней влез в раскрытое окно воришка, а когда проснулся мой друг, вор бросился к окну, прихватив с собой портфель с единственной на всю команду бритвой и мылом (вылетели по тревоге из штаба, не забежав даже домой), рубашку с документами и… сушившиеся на подоконнике носки друга. Рубашка зацепилась удачно за трубу, а с портфелем и носками вор убежал. Утром у входа мы собрались, чтобы ехать на аэродром, около моего друга Александра Кондратенко вертелся его сосед, инспектор службы безопасности, и назидательно отчитывал его:

— Саша, я ж тебе говорил: не стирай ты их! Мы бы их сейчас по запаху на другом конце города нашли, а теперь всё, ходи вот так! — показывал он на босые белые ноги подполковника, всунутые в полуботинки.

Почти анекдотичный случай был в этом же полку, только на вертолёте Ми-8. Авария. Вертолёт разбит вдребезги, все живы. Председатель комиссии по расследованию этого лётного происшествия — всё тот же маленький генерал. Все живы — это уже хорошо, казалось бы, труда не составит узнать причину аварии. Но не тут-то было. Экипаж в один голос утверждал, что у одного из них заболел живот, вот и решили подсесть к кустам, но тут вертолёт ни с того ни с сего зацепился лопастью за землю, перевернулся и сгорел.

Дотошный генерал поинтересовался у врачей госпиталя, где лежали поцарапанные лётчики, что за причина расстройства желудка у пострадавшего, может быть, отравился в столовой, что было бы чрезвычайным происшествием с невероятными последствиями для всей тыловой службы?

— К сожалению, мы ничего не выяснили, хотя нам самим интересно это знать, — отвечали врачи. — Двое суток он не может сходить в туалет и дать нам хоть что-то на анализ. Может, с перепугу так?

— С перепугу не так, — сказал, генерал. — С перепугу всё наоборот. Они нам говорят неправду.

Стали искать правду. Кто-то предложил изучить в масштабе линию маршрута полёта. Вычертили, наложили на карту, повторяет русло речки. Очень похоже. Признались. Оказывается, шли на малой высоте и высматривали в речке сети, отвлеклись малость и зацепились при крене лопастями за землю.

Командира экипажа сняли с лётной должности, а правого лётчика и бортового техника примерно наказали. И это несмотря на то, что лётчик был одним из лучших в полку, ас. Восстановили через три или четыре года. Но это был уже другой лётчик.

На учениях осенью, когда грязь азиатская скользкая, как мыло, на вертолёте Ми-2 чуть не убили генерала. И всё из-за того, что он уважаемый представитель своего сословия.

Маленький вертолёт использовался как связной. Генералу вздумалось слетать в какой-то пункт, проверить ход учений. Его усадили на правое сиденье вместо пассажирской кабины — пусть потешится генерал, испытает новые ощущения. Взлёт на вертолёте с характерным наклоном туловища вперёд оказался непривычным, он с перепуга, что падает, стал искать упора для ног, нога скользнула по мокрому полу и надавила на педаль. Вертолёт развернуло и уронило набок. Выскочив из кабины, генерал сразу же заявил, что лётчик в этом не виноват, что он сам допустил оплошность. Нога скользнула. А в конце дня заявил протест командованию авиацией.

— Генерала чуть не убили! — возмущался он с трибуны при подведении итогов учений.

Лётчика сняли с лётной работы. И только перед самым Афганом восстановили, и он первый вылетел там на боевое задание, успешно его выполнил, как и все последующие. Фамилия этого лётчика — Мурманцев. Владимир Мурманцев.

Случаются командировки во Фрунзе. Выбрав момент, спешу к дочери в школу. Она ходит в первый класс, её выбрали санинструктором, она очень довольна своей должностью. Пока идём к дому, спешит всё рассказать мне о своих школьных делах. Открыв дверь ключом, который висит у неё на длинном шнурочке на шее, впускает меня в квартиру. В квартире всё как было при мне. Только пианино прибавилось. Его я купил для дочери, уезжая в Алма-Ату. Тогда было проблемой купить в магазине пианино, но мне удалось. Дочь тут же садится за пианино и бренчит по клавишам, постоянно поворачивая головёнку в мою сторону, ожидая похвалы. Конечно же, я не преминул сделать это. Глазёнки у дочери светятся от радости. Схватив меня за руку, она тянет к столу, вываливает из портфеля дневник, тетради, книжки, показывает отметки, рисунки. Я обнимаю и хвалю её, говорю, какая она у меня молодец. Оставляю подарки, и мы расстаёмся до следующего раза.

А в следующий раз учительница, когда я зашёл за дочерью, долго, изучающе, смотрела на меня, пытаясь что-то понять, в конце попросила не заходить с дочерью в дом, потому что поступила жалоба от её мамы, что в прошлый раз я украл у них последние деньги. Это теперь смешно, а тогда было совсем не до смеха. Слепое женское мщение или что-то более серьёзное?

Боясь попасть в число аварийных объединений, командование приняло решение восстановить разбитый на учениях вертолёт Ми-6. А от вертолёта практически ничего целого не осталось. Фюзеляж раскололся пополам и смялся, двигатели с редуктором просели, хвостовая балка отвалилась, кабина висит на кабелях… В таких случаях делалось так: заказывались новые детали и агрегаты, кое-что снималось со списанных, упорно работали дни и ночи всем составом полка, клепали, сверлили, собирали, наконец, поднимали в воздух, затем ставили в дальний угол аэродрома и ждали момента, чтобы списать при удобном случае. Конечно, экономически это невыгодно, но не без пользы — так приобретается опыт восстановления повреждённой авиационной техники.

Моё новое задание — перебазировать на внешней подвеске до Джамбула через хребет то, что осталось от вертолёта.

Жарища несусветная! И пустой вертолёт не висит в таком воздухе, не говоря уже о гружённом. Сняли всё, что можно было снять с вертолёта, слили топливо, оставив запас на 20–30 километров пути, и ранним-ранним утром зависли над грудой железа. Зацепили, приподняли. Тяжело, но висит вертолёт. Сели, посовещались. Решили лететь. С первых метров полёта началось невообразимое! Груз вёл себя прескверно! Он то уходил под брюхо вертолёта, то угрожающе мчался, закручиваясь штопором, к хвостовому винту. Зажмурившись, мы отворачивались, ожидая удара и взрыва. Бог издевался над нами, как хотел, но не доходил до крайности: Он знал, что мы здесь ни при чём, что мы подневольные люди, хотя и с погонами о двух просветах на плечах. Зависнув под хвостом, этот чёртов груз с огромным ускорением вдруг устремлялся вниз. С земли даже было видно, как нелегко вертолёту-носителю, а ещё хуже экипажу. Заскочив в вертолёт сопровождения Ми-8, мы кинулись вслед за страдальцем, прильнув к бортовым окнам.

Прошли километров пятнадцать, сели на ровное поле недалеко от какого-то киргизского села. Через десять минут от балдарят (кирг. балдар — мальчик) уже не было отбоя. Они лезли во все щели и дыры, за что-то тянули, стремясь оторвать, куда-то толкали палки… Пришлось заняться делом экскурсовода. С помощью экипажа я согнал всех в визжащую, кричащую кучу, сказал, что покажу весь вертолёт, если только они будут послушными. В вертолёте их больше всего поразила кабина, полная приборов, рычагов, кнопок и выключателей. Узкие глаза азиатской детворы распахнулись во всю ширь и были ни сколь не меньше удивлённых глаз всей другой ребятни.

Подъехал верховой. Он был в галстуке и когда-то, видать, белой рубашке. Не слезая с лошади, долго смотрел издали на всю кутерьму с детьми, с заправкой вертолёта. Высмотрев старшего по виду из нас, это был бортмеханик, он принял его за главного, подъехал к нему и спросил, кто будет платить за потраву пшеницы.

— Какой пшеницы? — не понял «старший». — Мы не травили никакой пшеницы.

— Вы сидите на пшеничном поле, — категорично заявил верховой в галстуке.

Всмотревшись, мы заметили на занятом участке несколько чахлых стебельков и от души, дружно, рассмеялись. После нашего смеха у наездника пропало желание требовать от нас возмещения ущерба.

— Да тут со всего поля не собрать на лепёшку! — простодушно подвёл итог тяжбы бортмеханик.

Верховой всё же показал нам, что он что-то значит, громко и сердито прокричал в сторону расшалившихся детей, отчего те враз поутихли. На мгновение. Строгий же начальник, стеганул ни в чём не повинную лохматую, зачуханную, лошадёнку и ускакал прочь.

Поздно вечером, когда спала жара, мы сделали ещё одну ходку и заночевали.

Питались сухомяткой уже больше недели, желудки ссохлись и приклеились к хребту. Хотелось чего-нибудь домашнего, а тут что ни банка консервов, то всё перловка, хотя кладовщик-прапорщик уверял, что это мясные консервы.

— Шашлычку бы, — слабым голосом изрёк «правак» с Ми-6, совсем недавно ещё упитанный человек.

— Ружьишко бы какое, — конкретней высказался борттехник.

— Ружьишко-то есть, да что с него толку, — отозвался борттехник с вертолёта сопровождения. — Патроны с утиной дробью.

— А ну, покажь! — попросил уже я, в общем-то, неплохо понимающий толк в ружьях и патронах — с восьмилетнего возраста уже на брюхе ползал с «берданкой», скрадывая на болоте уток. Да и разряд у меня по стрельбе. В 8 классе я занял первое место на районных соревнованиях по стрельбе из малокалиберной винтовки и второе место по стрельбе из «трёхлинейки»… И это в стороне, где куда ни плюнь — в охотника попадёшь.

Дробь на самом деле была мелковата, но выход я нашёл. Надрезал гильзы по окружности в месте пыжа, подержал в руках ружьё, повскидывал, прицеливаясь, и сказал, что при встрече с сайгаками или джейранами можно будет рассчитывать нам на шашлык.

Летали мы недолго, простреливая глазами ровное, как блюдо, пространство. На потрескавшейся от жары и сухоты земле, казалось, ничего живого быть не может. У холмов заметили парочку сайгаков, пошли на них, нагнали. Выстрел, один всего выстрел, и сайгаки, оба, как в цирке по команде «Але-ап!», перекувыркнулись через голову. Прапорщик-немец с фамилией не то Геринг, не то Геббельс (в Киргизии и Казахстане были целые поселения немцев) возглавил производство шашлыков. Окрылённые успехом, мы слетали за свежей холодной водой.

Объедались свежими шашлыками, обпивались холодной водой, созерцая недалёкие мазары, думая попутно о бренности существования вообще и сытого — вчастности. Через час, а то и раньше, я стал замечать, что люди стали пробивать тропку к ближайшим скалам. Да и у меня что-то закрутилось вихрем в животе. Короче говоря, на пути к нашему грузу, брошенному в степи, мы раз пять подсаживали вертолёт то к кустикам, то к холмикам, а то и просто в голой пустыне.

А наш обременительный груз всё же сорвался с привязи.

С тоскою в глазах мы провожали до земли его, сожалея, что не случилось этого раньше, коль суждено тому быть. Облако, как от ядерного взрыва. Из космоса можно было подумать, что Советский Союз провёл очередное испытание секретного оружия. Может, так и подумали где-нибудь в Пентагоне, расшифровывая снимки из космоса.

Набрали высоту для лучшей связи, доложили пренеприятнейшую новость на КП Армии, стали в круг, ожидая решения.

— Тащите, что есть! — была команда.

И мы потащили это «что есть», точнее, что осталось, теряя по ходу куски от аппарата, имевшего когда-то гордое название «летательный».

Его Величество Случай держал нас за горло, не давал возможности ни на минуту расслабиться. На подлёте к Джамбулу, оставалось каких-то вёрст сто, мы пересекали железную дорогу. Когда мы были над дорогой, от нашего проклятого груза отвалился самый большой кусок из тех, что раньше отваливались, и кленовым листом, плавно, как бы выискивая место для самого удачного приземления, поплыл в сторону «железки». Мы завертели головами, просматривая всю видимую часть дороги.

— Ни хэ… себе! — выразил кто-то из нас общее впечатление от увиденного, а может, все мы, одновременно, выдохнули это восклицание. И было от чего! Прямо под нами мчался пассажирский поезд!

Если бы у нас были пистолеты, мы бы ждали развязки, приставив стволы к виску. Бог в очередной раз пошутил. Железяка брякнулась в десяти метрах от поезда, очевидно, немало удивив скучных, разомлевших от жары путешественников. А может, кто-то подумал: ученья идут.

Если бы на этом всё и закончилось. Так нет же!

Месяца через три по всем аэродромам страны от Востока до Запада, от Юга до Севера помчались комиссии ВВС, выискивая разбитые самолёты и вертолёты, которые якобы восстановлены и летают. Завернули они и к нам. А вертолёт-то наш совсем-совсем не летающий, хоть и числится в сводках как один из лучших. Что делать? Ничего мудренее нашим отцам-командирам на ум не приходит, как наказать исполнителей неудавшейся экспедиции. Задним числом состряпан приказ «о наказании невиновных и поощрении не участвующих». Судя по тяжести наказания, мне отводилась главная роль в объединении, и важнее меня птицы там не было. Служебное несоответствие мне, строгий выговор лётчику-инспектору, ну, и мелкие брызги разлетелись по всем остальным.

— За что такие привилегии? — спросил я своего командира.

— Ты нарушил схему крепления. Я утверждал другую, — сказал он наобум и не промахнулся.

— Я не нарушал схемы. Более того, я усилил её за счёт дополнительных узлов крепления.

Моё заявление страшно обрадовало командира.

— А это и есть нарушение! Сделал бы как в схеме, мной утверждённой, и всё было бы хорошо!

Я знал, что бодаться бесполезно, тем более был свеж пример с моим коллегой. Он посмел заявить на подобное обвинение, что никаких указаний ему со стороны командира вообще не было. Командир не кричал, не топал ножками, не брызгал слюной, не грозился уволить из армии, он просто перестал замечать его. Всем по чемодану бумаг, тому — ничего, всех разогнал по гарнизонам, этот сиднем сидит в штабе. Ни в наряд его, ни на учения. Выдержал, бедолага, месяц такой жизни и запросился, куда угодно, только бы вон отсюда! Уехал куда-то в Россию.

На базе Среднеазиатского военного округа ВВС страны проводят учения по спасению экипажей со сбитых самолётов. Привлечено много сил и средств. Там и самолёты, там и вертолёты! Там почему-то я, майор, главный от инженерноавиационной службы воздушной армии, хотя в отделе полковников — пруд пруди, и все они такие умные и важные, обласканные командиром (уже генералом), к каждому празднику дырки сверлят под ордена, беремями получают подарки. Меня же, как специально для завала операции, бросили под колёса тяжёлой военной машины. Приказ есть приказ, он не обсуждается, он выполняется! И я с раннего утра до ночи на поле аэродрома. Всё готово к генеральной репетиции и по моей части. Полки и эскадрильи, самолёты Микояна, Сухого, вертолёты Миля ждут своего часа, ждут сигнала. И всё было прекрасно. Успешно отстрелялись на полигоне самолёты-истребители и штурмовики, вертолёты высадили десант, забрали «раненых», удачно катапультировался лётчик (на самом деле — начальник ПДС) из «подбитого» самолёта УТИ Миг-15… И я воспрял духом, стал уже поглядывать на грудь, где должен красоваться орден. На разборе полётов генерал похвалил меня, по-моему, я даже попытался выкрикнуть что-то похожее на «Рад стараться, товарищ генерал!», потому что кричать «Служу Советскому Союзу!», когда объявляют благодарность, было ещё рано.

После разбора, перед самым ужином, у столовой меня уже ждал техник с УТИ, он припас для меня сюрприз.

— Товарищ майор, — обратился он ко мне ровным и спокойным голосом, — на самолёте завтра нельзя катапультироваться. Вот тут написано, вот тут, — водил он толстым пальцем по замусоленной странице книги, — мелким шрифтом, читайте: «после катапультирования труба катапультного сиденья подлежит обязательной замене». Вот так. Что будем делать?

— Первое, что я бы сделал с удовольствием, так это дал бы по твоей башке трубой, которая подлежала бы после этого обязательной замене. Где ты был раньше? Куда и зачем тебя привезли на самолёте и вдобавок ещё бесплатно кормят тут?

— Мне не сказали, что будут дважды катапультироваться, — не обиделся на меня техник. Он понимал моё состояние.

— Ладно, извини. Ты, действительно, ни при чём, — попросил я у него прощения. — Иди, ужинай и жди меня здесь.

Мой ужин пролетел мимо. Я пытался найти выход, не загружая моего командира, тем более что ничем бы он мне не помог, да и не любят они таких вводных. Стал просчитывать, где поблизости может быть эта труба. А если нет её нигде, то как оценить состояние той, что уже использовалась? Стреляют же из ружей и не выкидывают стволы после каждого выстрела. Приклеилась мысль: очередная перестраховка? На моё счастье, в одной из эскадрилий полка был такой самолёт с трубой, он ждал списания, и моя дерзкая мысль в этом деле не пригодилась. Подключив к делу, пользуясь данным мне правом, местные технические силы, мы под утро закончили все работы на самолёте, и он успешно отработал, хотя, честно говоря, я ждал с волнением момента катапультирования. Но вот послышался хлопок, от самолёта отделился предмет, потом этот предмет стал похож на каракатицу с руками и ногами, тут же раскрылся, тоже с хлопком, парашют, и я глубоко и легко вздохнул.

Вертолёт поиска подобрал покинувшего самолёт лётчика, при этом в «бой» вступила группа спецназовцев. Отбиваясь от наседавшего «противника», который во что бы то ни стало хотел заполонить лётчика с картами и другими секретными документами, «наши» всё же победили.

Все отработали, как хороший оркестр по нотам, кроме одного самолёта-штурмовика. Там подвела пушка. Это сначала руководитель пропустил мимо ушей как малозначимое, рядовое событие, но, узнав, что на таких больших и важных мероприятиях занят от инженеров один майоришка, он возопил:

— Как так? Безобразие! У вас что, нет генералов или хотя бы полковника какого?! Майором прикрылись! — И тут же поменял хорошую оценку на трояк. Для науки на будущее.

Десять лет и два месяца служу я в этих тёплых, солнечных местах. Фуражка выгорает за два месяца, рубашка и того быстрее, но на это никто не обращает особого внимания. Все такие, кто на аэродромах, на полигонах. Очень хочется залезть в какую-нибудь воду. Пусть это будет даже мутной лужей. В Джамбуле, прямо в городке, вырыли котлован, облагородили бетоном, оклеили голубой плиткой, заполнили водой, и это часто спасало от нестерпимой жары. На береге такого бассейна мне рассказали историю, приключившуюся с командующим воздушной армией ТуркВО.

Прилетел он в какой-то гарнизон, не то в Мары, не то в Карши, — туда, где песок спекается на солнце в стекло, спросил, есть ли какая у них лужа, в которой можно поплескаться.

— Обижаете, товарищ командующий! Всё делаем для лётчиков! — заявил командир ОБАТО.

— Отлично! Через часик с командиром подъедем, — сказал командующий.

Закипела работа на берегу болотистого закутка в двадцать метров по диагонали. Вмиг привезли доски, солдат с пилами и топорами, определили место, где соорудить помост.

Через час, как и обещал, приехал командующий. Его, естественно, встретил комбат.

— Глубина нормальная? — поинтересовался командующий, расстёгивая ремень.

— Так точно, товарищ командующий! — не моргнув глазом, ответил комбат. — Каждое утро здесь купаюсь.

Похлопав себя по груди, по ягодицам, вытянул вперёд руки и, крякнув, мощно вошёл командующий головой в темень омута.

Ждут его довольного появления командир полка, приехавший с ним, водитель командирской машины, а комбат — с явной тревогой. По всем данным, нечего бы так долго сидеть командующему под водой, не человек-амфибия же он, но почему-то не спешит на поверхность? Вытянув шеи, заглядывает троица в омут и понять ничего не может. Комбат застучал толстенькими ножками, забегал по берегу, чуя неладное. «Что делать? Как быть?» — говорил его вид. Наконец, вулканом вздыбилась чёрная вода, и на поверхность всплыла коряга, а в коряге, как в хомуте, — поцарапанная голова командующего.

— Где этот?! — не отдышавшись толком, изрыгнув чёрный фонтан, зарычал командующий.

Но «этого» и след остыл.

Командировок изобилие. Одна треть времени только приходится на основное место моего проживания. В каких только гостиницах не жил. От клоповников до фешенебельных. Чаще в первых. Как-то в одной гостинице Казахстана, когда мы пришли в комнату и включили свет, — сплошной пеленой со стен вниз ринулись полчища тараканов. В Караганде ночевали в шикарной гостинице, предназначенной для космонавтов. Только по теперешним меркам это была заурядная гостиница.

Были разные командировки: по печальным случаям, просто по плану, внеплановые, случайные.

Одна из случайных вспоминается с улыбкой.

В Семипалатинске на гарантийном вертолёте Ми-2 отказал двигатель. Вызвали, как и полагается, представителя завода ПНР, где он изготавливался. Вызвать вызвали, а как его туда доставить? Город закрыт для посещений иностранцами. Начальник штаба армии, решив этот вопрос в верхах, строго наказал мне никуда с аэродрома не выпускать представителя завода. Прилетели мы с ним на военном самолёте Ан-12, быстренько кинулись искать причину отказа, чтобы успеть этим же самолётом, который на обратном пути в конце дня залетит за нами, улететь обратно в Алма-Ату.

Разобрались с причиной, ввели в строй вертолёт, ждём самолёт. Ждём час, два, три… Получаем сообщение с КП армии: «Самолёт придёт за пассажирами в понедельник». Это ещё два дня! Как удержать поляка на территории, ограниченной аэродромом, да и чтобы он не понял, что делается это специально? Если бы меня кто научил премудростям разведчика, как бы оно мне сейчас пригодилось!

Делюсь своей бедой с командиром эскадрильи. Глубокомысленно задумавшись, тот долго стоял каменной глыбой, а потом изрёк:

— Сегодня на подмогу к тебе пришлю инженера с канистрой и замполита. Замполит кого хошь заболтает. Завтра отвезём вас к бакенщикам на Иртыш, после чего твоему поляку дай бог вообще остаться в живых.

Первый остаток дня с канистрой, друзьями и замполитом провели на славу. Много говорили, смеялись, пели, курили… Выйдя на время из маленькой комнатушки военной убогой гостиницы, я чуть не упал без сознания, глотнув порцию свежего воздуха. А вернувшись, увидел, что мои собеседники сидят за столом и все без голов. Приподнявшись на цыпочках, я заметил и головы. Они были на своём месте, всё так же весело смеялись и шутили. Открыв форточку и дверь, мы выпустили такую порцию дыма, что прибежала дежурная.

— Вы тут живы? Не горите? — испуганно спросила она, разгоняя платком клубы дыма. Прокашлявшись, добавила: — Это ж надо столько накурить!

Следующий день был продолжением первого, только там ещё к нам подключились бакенщики. Они варили уху из королевской рыбы, а мы были со своей неразлучной канистрой, заполненной под пробку.

Среди бакенщиков был красно-рыжий грузин и три бывших зека.

Скоро дикие брега великого Иртыша огласились песнопением. Наверное, окрестности этих мест никогда не слышали такого песенного разноцветья. Одной из первых прозвучала, как и надо, песня в память атамана Ермака, покорившего Иртыш, тут же вспомнили про старый и мудрый Байкал, дочь которого, Ангара, тайно сбежала к молодому красавцу Енисею, не забыли волжскую «Дубинушку». Разогревшись, рыже-медный грузин затянул «Сулико», никто ему не подпевал, все слушали зачаровано. Наш уже в доску поляк растеряно крутил головой, отыскивая кого-то, кто бы ему рассказал, о чём эта песня. Я, как мог, собирая в кучу русские, украинские, польские слова, переводил это душещипательное произведение на польский язык, стремясь силой голоса и отчаянной жестикуляцией достичь понимания поляком смысла слов и песни в целом.

В ответ поляк, звали его Николаем, лет ему было, как и мне, тридцать, пропел нам на польском языке. Мы, нахмурив брови, ушли полностью в слух. Что-то знакомое до боли и родное слышалось нам на польском, а когда замполит поддержал на русском, мы поняли, что «Катюшу» знают в Польше не хуже нашего.

При свете луны кто-то вспомнил героическую, времён гражданской, но дойдя до слов «Помнят польские паны, помнят псы атаманы конармейские наши клинки», осёкся, поняв опрометчивость такого выпада, крепко обнял поляка и с надрывом в голосе прокричал: «Как людям нужен мир! Русский с поляком — братья навек!» Только напрасно он старался: поляк не понимал ни первых слов, ни вторых.

В понедельник за нами зашёл самолёт, и мы распрощались с гостеприимными хозяевами.

— Я всё понимаю, — потеряно сообщил мне сине-зелёный Николай в самолёте, — не понимаю только, зачем так?

В Семипалатинске стояли наши отдельные вертолётные отряд и эскадрилья. В отряде были ещё допотопные Ми-1. Довелось и мне на нём полетать. Я прилетел туда разбираться с «блуждающей» неисправностью — то есть она, то нет её. Проявлялась в полёте. Долго мы с командиром «гоняли» на земле двигатель, и всё без толку. Решили проверить в воздухе. На пятой минуте двигатель зачихал, задёргался, мне удалось «поймать» причину неисправности.

Однажды прилетели мы зимой в далёкий и холодный Семипалатинск с лётчиком-инспектором «для проверки и оказания помощи». Командир предложил нам посмотреть их пункт подготовки лётчиков к выживанию в сложных условиях. Мы согласились. Нас привезли на берег всё того же Иртыша. Две избушки в лесу: одна из них баня, вторая — обыкновенная избушка с лавками и столом. Баня уже топилась, в «горнице» накрывали стол. Нам с инспектором дали лыжи, и мы пошли вдоль Иртыша по проложенной лыжне. Зимний день короткий и сумерки сгущались на глазах. Посланный вдогонку лыжник догнал и сказал, что пора возвращаться, потому что мало бензина в электродвижке. Кто-то перепутал канистры и привезли другое. Это другое был спирт. Перед баней мы приняли по рюмке и зашли в парилку. Тепло, уютно, хорошо… Вдруг заморгал свет и тут же скоро совсем погас.

— Всё! — кто-то объявил в темноте, а прозвучало это как долгожданная весть о конце света.

В предбаннике — абсолютная темнота. На вешалке одежды нашей не было, она валялась на полу, мы же топтались по ней мокрыми, грязными ногами. При свете луны, стоя босиком на снегу, разбирали обувь и одежду… А когда посмотрели друг другу в лицо, то долго смеялись: наши физиономии были густо испачканы сажей. Тщательно тёрли лица и руки снегом, чтобы быть хоть чуточку похожими на людей. Сумятицу внёс бурливый по характеру и поступкам капитан Дима Бондаренко. Он был непредсказуем, и часто своими действиями ставил командира и замполита в тупик. Особенность его характера проявлялась после первой же выпитой рюмки. На праздниках и банкетах командир всегда кому-то поручал быть рядом с неугомонным Димой, и всегда заканчивалось это мероприятие комически. Дима, усыпив бдительную охрану, убегал «на волю» от жены и коллег. Появлялся в родном гарнизоне, как правило, через сутки. Однажды пришёл в разных ботинках — один чёрный, а другой большой и ярко-красный. Таким и поставил его в строй командир, чтобы пронять стыдом своего горе-подчинённого. Не проняло. А за Димой закрепилось: «Господин в красном ботинке».

Бич командированных — храпуны. Я не был таковым, и со мной в номере многим хотелось поселиться. К храпунам я относился как к неизбежности. Если засыпал раньше, то мне не страшен был никакой храп, я канонаду мог не расслышать. Если засыпал раньше сосед-храпун, я убеждал себя, что мне здорово повезло, а храп похож на бурю, которая вздымает огромные волны, и на этих волнах утлая лодчонка колыхает-убаюкивает меня.

Однажды в военной гостинице в Балхаше рассказали мне такую историю. Из заводов России перегоняли в ТуркВО большую группу самолётов. Старшим был генерал. Сели, зарулили, заправили, зачехлили, сдали под охрану, оформили заявку на перелёт, дождались «Урала», который «возит уголь, возит лес, офицеров ВВС», поужинали в столовой… Приехали в гостиницу в полночь. Весь суматошный люд уже видел не первый сон. Всю мелюзгу, от лейтенанта до капитана, да и майоров тоже, поместили в огромную комнату казарменного типа, а вот с генералом вышла заминка: отдельного свободного номера не было. Даже в двойном свободного места не оказалось.

— Есть тут одно место в двойном, но там полковник, — мялся администратор, объясняя свою беспомощность.

— Ну и пусть там остаётся, я не против, — подсказал выход администрации генерал.

— Да дело в том, что он храпит. Никто с ним не уживается.

— Господи! Вот беду нашли! — воскликнул генерал. — Мы тоже не лыком шиты!

— Как хотите, — говорит администратор, — только потом на нас не жалуйтесь.

Через полчаса после заселения генерала из этого номера с матрасом, свёрнутым в трубку, с выпученными глазами выскочил полковник.

— Ну и храпит, сволочь! Это ж какой-то кровожадный уссурийский тигр, а не человек! — были его слова.

Жизнь вертолётчика более земная, чем истребителя или бомбардировщика. Он чаще оказывается в гуще событий. Казалось бы, и не должно тебя касаться что-то, а касается.

Дежурил экипаж на маленьком аэродроме, скорее и не на аэродроме, а площадке, на севере Казахстана. Снег, ветер, мгла, безлюдье, скукотища. День близится к закату. Валяются на избитых кроватях командир и штурман, чертит что-то в тетради под тусклой лампочкой бортовой — студент-заочник. Ждут ужина. После — та же скука перед сном.

И вдруг стук в дверь. Стоят люди с обеспокоенными лицами, тревогой в глазах. Нужен срочно вертолёт, чтобы отправить трудную роженицу в районную больницу. Переглянувшись, члены экипажа закивали головами. «Но для полёта в таких условиях нужен спирт, — сказали лётчики, подумали и добавили: — две двадцатилитровые канистры». Пошептавшись, медики пообещали привезти спирт. И точно, к вылету спирт был у вертолёта. Бортовой залил в противообледенительную систему одну канистру, а вторую припас на всякий случай.

Роженицу отвезли в район, где она благополучно разрешилась сыном, которого тут же нарекли именем командира экипажа — Иваном. Это счастливое событие решили отметить и лётчики. Выпили из сэкономленной канистры по одной чарке за новую тёзку командира, пожелав ему долгих лет и счастливой жизни, потом за здоровье матери. Налили по третьей. За удачный вылет. Командир и бортовой, крякнув, опорожнили рюмки и потянулись за квашеной капустой, и тут штурман, зажав ладонью рот, кинулся к двери. Посмотрели друг на друга командир и бортовой и ничего не сказали, но по их выражению можно было прочесть: «Слабак!»

Штурман вернулся не скоро. Губы его дрожали, и сам он был серо-зелёный. Не говоря ни слова, показал на свою рюмку. Заглянули. Там плавал палец. Пришла очередь бежать за дверь командиру и бортовому.

Придя в себя, стали выяснять, что за спирт дали им медики.

— Одну канистру мы вам дали чистейшего медицинского спирта, — доложили медики, — а вторую слили из сосудов, в которых были законсервированы органы. Решили, что для технических нужд он подойдёт.

Из Каунаса после ремонта перегонял экипаж вертолёт в Каган. Погода зажала на промежуточном аэродроме так, что пришлось потратить на питание все деньги. День на исходе, а экипаж ещё не обедал и не завтракал. И погода по-прежнему нелётная.

— А ну-ка, давайте, пошарьте по закуткам карманов, может, что найдётся, — предложил командир.

Наскребли двадцать пять копеек.

Побрились, умылись, оделись, пошли в гастроном.

Долго всматривались в витрины, мысленно ведя подсчёты. Нашли подходящую по своим финансам колбасу, командир высыпал мелочь штурману, самому молодому и симпатичному из экипажа, и отправил за покупкой.

Продавец, тоже молодая и симпатичная девушка, воскликнула:

— Да это же собачья!

Штурман был сражён, убит, растоптан. От смущения не знал, куда себя деть. Видя его замешательство, ему на помощь заспешил командир.

— В чём дело? — спросил он штурмана.

— Эта колбаса собачья, — ответила за него продавец.

— Всё правильно! — подтвердил командир. И передавая ещё десять копеек штурману, добавил: — Бери на все нашей Жучечке!

По плану кадров я должен уехать в ГСВГ, я ехал на нижестоящую должность, иначе не вырваться было из этих мест. Отъезд совпал с работой инспекции МО в нашем округе. Возглавлял инспекцию Маршал Москаленко. Она работала ровно месяц и хорошо потрепала нервы всем, особенно командирам полков и дивизий. Я был в группе обеспечения перевозок членов инспекции. Подготовка литерных рейсов, контроль состояния вертолётов и экипажей — это моё дело. В инспекции был маленький не то генерал-полковник, не то генерал армии с кавказской фамилией, страшно злой человек. Я видел, как он прыгал перед огромным генералом из округа и размахивал в ярости руками. Генерал был спокоен и это ещё больше злило кавказца. Генерал терпел, но, похоже, терпение его тоже было на пределе, и он всеми силами сдерживался, чтобы не возразить неравному по правам и комплекции своему «оппоненту». А сыр-бор был затеян из ничего.

— Почему, я вас спрашиваю, имитация ядерного взрыва раньше времени на десять минут?! — надрывался инспектор.

Генерал не знал. Не мог знать, потому что это был вовсе и не имитационный взрыв, а упал наш самолёт на полигоне. Взрыв нужный прозвучал точно в установленное время, вызвав новую волну ярости у маленького инспектора.

За тот месяц столько наломали дров, что за всё время существования округа не было.

Всем известно, что Москаленко любил охоту, и вот как-то я получаю задачу, подготовить ему вертолёт и быть на этом вертолёте. Пришли из Алма-Аты два лучших вертолёта, мы подготовили их по первому разряду, как говорится, и полетели к границе с Китаем. В Н-ске дозаправились и полетели в обозначенную на карте точку. Это были какие-то кошары. От кошар к нам подъехал уазик, из него вышел человек и сказал, чтобы мы ждали пассажиров. Через час примерно подъехала группа машин, из них высыпало множество упитанных мужей, среди них были видными Маршал Москаленко и генерал армии Попков — ЧВС КСАВО. Маршал выглядел нездоровым, и полной противоположностью ему был Попков. В два метра ростом, широкая грудь и спина, огромнейшие кулаки. Маршал спросил, всё ли готово к полёту, получив утвердительный ответ, снял китель и передал его борттехнику.

— Жарко. Повесь где-нибудь.

И пассажиры укатили к кошарам. Мы ждали ещё часа два. Вернулись они подрумяненные и в меру возбуждённые. Полетели. Через минут сорок сели у пограничной заставы, к вертолёту подбежал плотный, низкорослый, старший лейтенант-казах, а может быть, и киргиз. К нему вышел Попков, они о чём-то долго говорили, показывая руками на горы в стороне границы с Китаем.

— Всё в порядке, — кивнул Попков Маршалу, поднявшись по лесенке в вертолёт. — Вчера его видели там.

Ещё двадцать минут полёта. За это время врач, весьма симпатичная блондинка, успела замерить у Маршала пульс, артериальное давление, температуру, дать ему чего-то в блестящем стаканчике из термоса, а порученец, полковник Иван Иваныч, принялся раскрывать коробки с ружьями и патронами. И мне нашлось дело.

— Товарищ, — обратился ко мне Маршал, — кто ты? Скажи им, — кивнул на кабину, — чтобы закрыли в полу дырку: шумит сильно и дует.

Я сказал бортовому технику, чтобы он выключил вентиляцию, и спросил Маршала, хорошо ли теперь? Тот согласно кивнул головой.

При подлёте к месту охоты, а мы туда летели, Иван Иваныч распорядился открыть дверь. В салон тут же ворвался холодный воздух, да и было с чего — на земле лежал ровным слоем снег. Иван Иваныч поставил к двери кресло, помог усесться в него Маршалу, ловко подал ему карабин.

— Убери эту железяку, — показал мне Маршал на перемычку, которая перегораживала проём двери и предохраняла пассажира от выпадения.

«Как быть? Не потерять бы Маршала с инвентарным креслом в пограничной зоне с несимпатичными нам теперь китайцами», — промелькнула мысль.

— Опасно, товарищ Маршал, — решился я возразить.

— Ты верёвку здесь привяжи, — подсказал он мне.

У борттехника нашлась киперная лента, и я, в несколько слоёв свернув жгут, протянул его поперёк двери.

Крутились мы минут двадцать пять — тридцать, прильнув к окнам, выглядывая в открытую дверь. Но медведь, которого так усердно искали, как сквозь землю провалился. Шло время, Маршал терял интерес, Попков терял терпение.

— Полетели обратно, чего тут искать. Руки замёрзли, — сказал Маршал тихим голосом, но воспринят был, как голос строгого комбата на строевом плацу.

— Ещё минутку, товарищ Маршал, — попросил, почти взмолился, Попков. — Тут он где-то!

Маршал сделал разрешительную отмашку рукой, и мы, выпучив пуще прежнего глаза, бешено и лихорадочно завращали ими, выискивая желанный объект на безжизненной каменистой поверхности, местами прикрытой снежными лоскутками.

— Хватит уже, — повернулся Маршал к порученцу Ивану Ивановичу.

Иван Иванович умелым движением снял с пальца Маршала карабин, не разрядив его, я ждал громкого случайного выстрела, но этого, к моей радости, не произошло, — верный порученец знал своё дело.

На заставе, куда мы опять подсели, Попков только чудом не казнил старшего лейтенанта, давшего ему неточные сведения о местонахождении Топтыгина, который, может, почувствовав беду, перемахнул через бугор к китайцам?

Пришлось мне выручать пограничные войска в лице старшего лейтенанта.

— Товарищ генерал, — обратился я к Попкову, — зверь со снегом ушёл в горы и залёг где-нибудь в расщелине.

— Такое может быть? — отпустил Попков на время пограничника и угрожающе развернулся в мою сторону.

— Стопроцентная вероятность, — врал я напропалую. — У меня отец охотник-сибиряк, он мне часто об этом рассказывал.

От той экспедиции у меня остались фотографии офицеров, которые сопровождали Маршала, многие из них в маршальском мундире с двумя медалями Героя Советского Союза. Когда я показывал их кому-нибудь, то тот долго и внимательно разглядывал, и говорил:

— Лицо очень знакомое, а вспомнить не могу. Больно молодой Маршал. Но я его точно где-то видел.

Всему есть конец, пришёл он и нашим скитаниям. Инспекция закончила работу, и в воскресенье мы вернулись в Алма-Ату. А в понедельник утром у проходной я встретился с начальником отдела кадров.

— Ты почему не в парадной форме? — спросил он меня.

— С какой стати? — удивился я, и тут же промелькнула мысль: «Неужели орден за охоту? Не может быть! Мы же напрасно слетали».

— Через два часа вылетает Ил-76 в Германию. Ты — старший группы заменщиков от ВВС.

— Как так? Я же не сдал квартиры, не отправил контейнер! У меня даже «бегунка» нет!

— Это твои проблемы. Решай с командующим, он так распорядился.

Командующий дал пять суток на решение всех моих вопросов.

С раннего утра до ночи упаковывал я вещи, выбивал контейнеры, решал квартирный вопрос, готовил к продаже «Жигулёнка»… И везде тупики, везде преграды, везде не так, как надо!

Впервые дал взятку.

Приехал я на станцию с документом на контейнер.

— Нет контейнеров, — заявил мне заведующий складами казах.

— Как нет? — удивился я. — Мне он срочно нужен.

— Нет их пока. Может, через месяц будут.

— Что, товарищ подполковник, вам сказал этот, что нет контейнеров? — как-то весело спросил меня солдат, водитель. Чему он радуется, не понимал я. — Дайте ему трояк, тогда посмотрите, как появится ваш контейнер.

— Да ты что? Неудобно как-то. Он же вполне серьёзно сказал, — засомневался я в правильности совета снизу.

Солдат меня убедил тем, что он постоянно приезжает сюда с офицерами, и все именно так решают проблемы с контейнерами. Я несмело сунул пять рублей (для гарантии успеха) в отвислый карман халата начальника, начальник молча открыл ворота склада.

— Выбирай, — кивнул он без всякого смущения в сторону контейнеров, которых было не меньше сотни.

Всё позади, всё в прошлом: поющие пески пустынь с их отливающими на восходе иль закате, словно цветущими алым, саксаульниками; приветливые и добрые пастухи, с кем доводилось встречаться во время охоты. Как они порой переживали, что не могут напоить нас чаем! Не услышу, наверное, больше свистящего, пронзительного ветра бескрайних северных степей, острых заснеженных вершин южных гор Ала-Тао, сверкающих алмазами в утреннем свете…

Я на верхней полке четырёхместного купе. Вчера вечером лёг, даже не лёг, а свалился от усталости, а сегодня, только в конце дня, проснулся. Стучат колёса на стыках, а в окошко видна бескрайняя, выжженная белым солнцем степь Прибалхашья…

Не знаю, доведётся ли мне ещё побывать в этих необыкновенных местах, ставших такими близкими, что иногда кажется, всю жизнь, а не десять лет, жил я здесь.

Германия

Вот и Брест. За пятнадцать лет он почти не изменился. Тот же вокзал, тот же перрон, да и люди не стали другими, разве что чуточку лучше одеты. Всё так же суетлив пассажир, ему, как всегда, не хватает времени купить билет, пройти таможню, потратить оставшиеся карманные деньги. Он усиленно думает, где и как их понадёжней спрятать. В ботинок? А вдруг заставят разуться. В уголке чемодана, под оторвавшейся подкладкой? «Там-то уж точно найдут, — решает пассажир, и прячет в кармане пиджака, — не будут же шарить в карманах». Действительно, никто не собирается лезть в карман к пассажиру, его просто спрашивают:

— Советские деньги везёте?

— Да, — отвечает пассажир. — Разрешённые тридцать рублей.

Покажите, — вежливо просит таможенник, лукаво поглядывая на взъерошенного пассажира.

Эта просьба как обухом по голове. «Господи! В каком же кармане тридцать, а в каком триста?» — бешено соображает, заливаясь краской, пассажир и, конечно же, лезет в тот, где триста.

Меня это недоразумение не коснулось, я уже стреляный воробей, больше десятка пересечений границы, да и не играю я в эти опасные игры. По молодости, когда служил в Польше, провозил больше разрешённого водки, да как-то хотел провезти без оплаты пошлины приёмник с проигрывателем. Получилась тогда смешная история. Куда я только не пристраивал его в купе, везде чувствовалась уязвимость. Подключились соседи по купе, и мои старания обмануть поляков приобрели коллективный, почти заговорщицкий, характер. Я совал его под лавку, под стол, закрывал шинелью. Но всё отвергалось моими попутчиками. Уже слышна польская речь в конце коридора, а я всё ещё мечусь с этой «музыкой» по купе.

— Да спрячьте вы его за матрацами, — советует попутчица. — Никто там никогда не смотрит.

Косо глянув на советчицу, я проникся уважением к её преклонным годам — ей было лет под сорок, — а, следовательно, и к опыту, быстренько спрятал свой контрабандный товар на верхней полке, прикрыв его для надёжности матрацем.

Стук в дверь.

— Проше, панове, до контролю, — щёлкнув каблуками, приложив два пальца к козырьку фуражки, обратился к нам щеголеватый польский офицер.

— Пожалуйста, — согласились мы.

Резво вскочив на угол сиденья, поляк ловким движением руки отодвинул матрац и уставился на нас.

— Цо то?

Я от души рассмеялся, и было с чего: столько носиться по купе, прятать во всех закутках несчастный свой груз, чтобы его нашли на первой секунде.

— То мой, пан, — постучал для надёжности понимания я себя в грудь.

— Пеньч сэнт, — оценил он право на провоз моего приёмника.

— Мам тылько едну, — развёл я руками. Так оно и было на самом деле.

Пан офицер убежал куда-то, не согласившись с моей ставкой, и я остался в неведении. До отправления поезда считанные минуты, а ко мне никто не идёт и никаких претензий никто не предъявляет. Я уже стал подумывать, что мне несказанно повезло, и я сохраню свои сто злотых. Но за минуту до отхода поезда передо мной появился, как из морской пены, наш бравый пан офицер, забрал последние деньги и так же таинственно исчез, не выдав мне никакого документа. В конце вагона опять застучали каблуки. Выглянув, я увидел уже двух борцов с контрабандистами, и был убеждён, что не придётся мне услаждать слух, извлекая музыку из этого ящика. Но Бог пронёс их мимо. Очевидно, у них были свои с кем-то счёты.

В Германию я ехал почему-то один в купе. При мне ни денег, ни еды, — целые сутки вынужденного голодания. Думал, не вынесу такого испытания, но оказалось, не такое уж это сложное дело.

Штаб воздушной армии расположен в третьем городке Бюнсдорфа (Вонючая Деревня), это недалеко от Берлина. Территория городка ухожена, по-европейски пострижены цветы и газоны. Длинная гряда красных роз, они ещё цветут. Неподъёмные глыбы бетона. Это разрушено одно из конических сооружений военного назначения — бомбоубежище своего рода. В таких сооружениях размещались штабы Вермахта. Рассказывали, что конструктора, построившего их и убеждавшего Гитлера в неуязвимости своего детища даже от самых больших бомб и снарядов, Гитлер заставил испытать это на себе. После обстрела и бомбёжки сооружение осталось целым, а вот конструктор поседел и лишился рассудка.

По соглашению со странами-победительницами все объекты и сооружения военного характера Германии в зоне этих стран подлежали уничтожению. Русские, как всегда, не продумав дальше одного хода, активно принялись за дело. Очень активно. Примерно так. Казарма — военный объект? Конечно! На воздух её! Ангар — военный объект? А как же! И его туда же! Взрывали, не жалея взрывчатки. А потом рыли землянки для солдат, сбивали из фанеры и досок халабуды на аэродромах для лётного и технического состава.

Этим рассказам, зная наш ретивый нрав, можно верить. Когда я служил в Польше, мы стояли на аэродроме, который до войны был немецким. Две взлётных полосы из бетона, длина каждой более 2 000 метров, обогревались зимой. Круг для списания девиации с градуировкой и электромоторами. Железобетонные ангары, отапливаемые, естественно; с помощью кнопок раскрываются и закрываются кассеты дверей. Так было у немцев. При нас, как нетрудно догадаться, полосы не отапливались, с круга и ангаров были сняты и проданы полякам (они всё покупали) электромоторы. Всё стали делать надёжным способом: три человека на одну кассету, три — на другую, пять человек на одно крыло, пять — на другое. И вперёд! Полосы так обильно политы авиационным керосином из сварганенных умельцами обогревателей на базе реактивных двигателей, что стали золотыми…

В штабе чувствуется достаток. Кабинеты просторные, мебель добротная, ковры и дорожки, яркий свет неоновых ламп… На стенах картины и хорошо сделанные фотографии в рамках. Стенд с портретами и краткими характеристиками всех главных инженеров воздушной армии за время её существования. На фотографиях же отображена жизнь и работа инженерно-технического состава частей объединения. Техника наисовременнейшая, по сравнению с прежним моим объединением, и это понять нетрудно — враг под боком.

Представился новому командиру — полковнику Баталову Анатолию Константиновичу, который, кстати, тоже недавно прибыл сюда из Львова. Для него это большая удача — есть возможность получить генерала, чего не светило ему в маленькой львовской армии. Удача была не случайной, а закономерной: полковник Баталов выходец из рабочей семьи, успешно прошёл все должности, начинал службу на Дальнем Востоке, дошёл до Германии, это был руководитель с большой буквы. Оригинальный цепкий ум, глубокий, практически мгновенный, анализ происходящих событий, упреждение возможных отказов в работе авиационной техники по малоприметным признакам и показателям — его неотъемлемые качества. Он привык работать сам (не от кого ждать помощи в продвижении по службе) и другим не давал прохлаждаться. Иногда слышались такие речи, что-де он приехал за генералом, потому и «копает», а нам-то зачем? Основная же масса офицеров правильно понимала своего командира и задачи.

Близость границы с «наиболее вероятным противником» — блоком НАТО ощущалась во всём: нам и нашим жёнам запрещалось без разрешения покидать гарнизон, постоянные тревоги и тренировки по действиям на случай войны, в полках строго следили за исправностью самолётов и готовностью выполнять боевую задачу. Лётчики и техники были натренированы так, что полк поднимался в воздух за 25–30 минут после объявления тревоги из состояния отдыха. За каждый неисправный самолёт строго спрашивали инженеров частей, и те делали всё возможное и невозможное, чтобы не выходить за рамки допустимого. Разрешалось не более двух неисправных самолётов на весь полк, а находившиеся на регламентных работах восстанавливались и готовились к боевому вылету отдельной группой специалистов в кратчайшие сроки.

В штабе встретил я своего бывшего однополчанина по Польше, он уже заместитель моего командира, знаю, долго на этой должности не задержится. Ему кто-то вычертил путь карьеры и строго следит за этим. Спору нет, он очень работоспособен, но… не орёл. Он как хороший музыкант: играть научился неплохо, но ему не быть Моцартом или Паганини. Тем не менее, он обогнал, в конечном счёте, в своём карьерном росте по-настоящему талантливого Баталова. Объяснение этому простое и каждому понятное — протеже.

Вообще-то настоящий инженер — это мозг, напичканный идеями. Но таких инженеров не так уж и много я встречал за свою службу. Часто они скатывались в русло административной занятости. Первый мой главный инженер СГВ (Польша) полковник Катков, казалось, в каждом кармане держит не менее дюжины идей и предложений. То специальную группу создаёт в полку, задача которой — проверять на старте качество подготовки самолётов к полётам, то, вопреки действующим документам ВВС, закрепляет за одним техником на полёты два самолёта, то вводит обязательным проверять работающий двигатель, заглядывая в реактивную трубу с зеркалом, нет ли факеления форсунок… Таким был и Баталов. Его замы были, к сожалению, другими — добросовестными исполнителями, не более.

В Бюнсдорфе в авиационном городке я встретил соседей по подъезду — Ухановых и Егизбаевых.

С Ухановыми мы были дружны с первых дней нашей встречи в Алма-Ате. Теперь они живут в Мурманске, рядом с дочерью и внуками. Мы постоянно в курсе всех их событий, как и они о нас знают всё.

Егизбаев Марат, прапорщик, жил в Алма-Ате над нами. Его отличали от других несуетность и природный юмор. Говорил он мало, но интересно. Отец его был муллой, и сын придерживался правил, которые другие нарушали безоглядно. Спиртного в рот не брал!

Как-то он спросил меня, сколько стоит вертолёт Ми-8, я назвал сумму. Прикрыв глаза припухлыми веками, Марат задумался на мгновение, а потом изрёк:

— Мой отец мог бы его купить… Даже два.

Он мне рассказал многое, о чём до этого у меня были совершенно иные понятия.

— Как ты думаешь, — спросил он меня однажды во время дороги со службы домой, — кто главный в ауле?

— Ну, наверное, председатель сельсовета или аула, — сказал я.

— Так да не так. Печать у председателя, а где её ставить — решают старейшины.

— Это как же? — удивился я.

— А вот так! Был у нас случай, один шофёр сбил человека, суд дал ему три года. Совет старейшин согласился со сроком, но поскольку шофёр это сделал непреднамеренно и у него пять или шесть детишек, то старейшины отбывать срок заключения, чего не избежать, отправили младшего брата шофёра, холостяка.

— И он согласился?

— А как же!

Рассказал, как в аул приехал в отпуск один прапорщик, и вёл он себя там прескверно, с точки зрения жителей аула. Старейшины дважды его предупредили, а потом прапорщик исчез бесследно, как испарился.

Окончив Ставропольское военное училище штурманов, ко мне заехал брат Коля. Приехал он накануне Октябрьских праздников и не с пустыми руками — привёз дюжину сигнальных ракет.

Посидев за праздничным столом, за которым были, естественно, и Ухановы, мы вышли с этими ракетами на лоджию и, выстроившись в шеренгу, стали пускать их в густо-чёрное небо Азии, оглашая при этом окрестности зычным криком «Ур-р-ра!»

— Почему-то четыре полетело, а не пять? — сказала жена Уханова, Людмила.

— Наверное, бракованная. Может, отсырела, — сказал её муж, Серёга.

А утром меня догнал ещё один мой сосед, Лужанский Саша, и сказал интересные слова, главное — неожиданные и неправдоподобные, с моей точки зрения.

— Вы вчера Марата чуть не сожгли.

— Как это?

— Спроси сам, он идёт сзади.

Марат долго не хотел ничего рассказывать, отнекивался, ничего там такого не произошло, говорил он, а потом всё же рассказал.

Было так. Жена выскочила в магазин, а мужу поручила стеречь борщ на плите. Он взял книгу и уселся на кухне, заглядывая то в кастрюлю, то в книгу. И вдруг с грохотом и шипеньем в открытую форточку влетела ракета, начинает метаться по кухне, разбрызгивая искры из пламени.

— Я растерялся! — признался Марат. — Вскочил на табуретку и кручу головой за ракетой. А потом, когда она застряла в углу, схватил полотенце и кинулся к ней. Полотенце тут же прогорело, жгло руки, а я ничего не мог придумать! И тут увидел хлопающую крышку на кастрюле. Открыв её, я бросил в борщ всё, что было в руках, и быстренько закрыл крышкой. Из одной кастрюли борща вылилось столько, что и в сто было не собрать!

На мои искренние извинения, хоть они и высказаны были с нескрываемой улыбкой, Марат махнул рукой — бывает.

Непьющему Марату в Германии было скучно. Ни раздолья тебе степного, ни родного голоса земляков, и ни грамма свободы, так необходимой степняку!

Единственная отдушина — лес за ограждением. Там можно побыть наедине с природой. Там он однажды нашёл полуразрушенный блиндаж.

— Отгрёб землю от входа, — рассказывал он мне, — пролез вовнутрь. Огляделся. Смотрю, на столбике висит полевой телефон. Новенький! Хочется крутнуть ручку и страшно: а вдруг заминировано! Любопытство победило. Крутнул, приложил к уху, прислушался. Ждал, что кто-то ответит из Бундесвера. Не ответили.

Два авиационных корпуса, уйма дивизий, ещё больше полков, эскадрилий, отрядов, и все летают, летают, летают… А на этот счёт имеется статистика — на определённое количество часов налёта приходятся аварии и катастрофы. Статистика — вещь упрямая, вынь да дай, что ей полагается. Какое-то сверхъестественное ощущение опасности не покидает тех, кто непосредственно связан с полётами, а, следовательно, и с лётными происшествиями. Если долго нет аварий, то подвластный ощущениям человек с умноженной нагрузкой ждёт прорыва, причём подмечен так называемый «закон парности». Упал самолёт — жди скорого падения второго. Как ни странно, но это часто подтверждалось. А после — долгое затишье. А случаи встречаются самые разные.

Вот один из них. На ночных полётах техник самолёта во время заправки баков МИГ-25 услышал, как на бетон льётся керосин. Стали разбираться, в чём дело? При тщательном осмотре увидели, что самолёт весь искорёжен. Лётчик не сразу, но признался, что в воздухе потерял сознание из-за кислородного голодания и падал с двадцати тысяч метров до пяти, а очнувшись, «выхватил» падающий самолёт так, что его весь скрутило. Перегрузки были дикие! Как, уже от перегрузок, не потерял лётчик сознание вторично, одному Богу известно! А могло закончиться не так, как закончилось, и ищи тогда эту пресловутую причину.

Инженер летающей армейской лаборатории придумал прибор, который писал бы на СОК (средство объективного контроля) состояние здоровья лётчика в полёте. Прибор «на ура» воспринимался инженерами и не очень медиками, совсем в штыки — лётчиками. Объяснения этому излишни.

Немецкие аэродромы для лёгкомоторных самолётов, по-моему, не уступали нашим, построенным полвека спустя, а часто и превосходили по качеству бетонного покрытия. На севере Германии, где стоял наш полк, говорили, что во время войны здесь располагался немецкий полк дальней авиации. Только в определённые моменты он выглядел как аэродром, а в основном это было озеро, если смотреть с воздуха. В нужный момент воду спускали и аэродром опять готов к выпуску и приёму самолётов. В районе Бухенвальда (гарнизон Нора) мы заглядывали в какой-то колодец, где, как уверяли офицеры, в солнечный день видны станки подземного завода. Отличные дороги с военной поры, им не нужен никакой ремонт. Всё прочно, основательно, сделано на совесть, на века. В одном гарнизоне авиаторы занимали казармы и боксы танкистов. Снизу у немцев стояли танки, сверху жили танкисты, для скорости по тревоге экипажи скользили по шестам через люки прямо к своим танкам. Шесты не потеряли своего отполированного комбинезонами танкистов блеска за долгие годы, они как новенькие…

Глядя на всё это, удивляешься, как за шесть лет Германии удалось из разрушенного войной, экономически и политически разложившегося государства, создать мощное военное государство, в котором для ведения войны было предусмотрено всё — от сигарет, сухого пайка, амуниции до тяжёлых танков, дальнобойной артиллерии, скоростных самолётов, мощного морского флота. России же пока удалось разрушить, уничтожить всё, что когда-то представляло мощь и силу государства. На заре «демократической революции» вылупившиеся «великие философы» договорились, что армия России не нужна, потому что предполагаемая агрессия со стороны бывших наших противников теперь исключена, так как Россия не представляет угрозы никому и её никто не тронет. Самое смешное, что в это верили наши горе-вожди, а самое печальное — претворяли этот бред в жизнь.

Бросилось в глаза ещё и то, что мы строили там новые аэродромы, здания, ДОСы, казармы, склады и тратили на это огромные деньги. Я не задумывался, надо ли это, пытался найти ответ на мучивший меня вопрос: долго ли мы будем там? Когда воссоединится нация — рано или поздно такое должно случиться, это историческая необходимость? Кто кого поглотит? А главный вопрос: не лучше ли было бы укрепляться на своей земле, своей территории? Его я задал спустя шесть лет, когда прибыл в Белорусский военный округ. На упрёк Главного инженера ВВС, почему наши новейшие, лучшие в мире вертолёты Ми-26 стоят в грязи на раскисшем грунтовом аэродроме, почему мы не настелили гатей? А это шёл 1984 год. Ведь почему мы максимум сил и средств забрасываем за рубеж, но не думаем укрепляться на своей территории? Мы что, вечно собираемся там быть? Генерал не ответил, а только как-то странно посмотрел на меня.

Я не провидец, нет, но я старался понять и другое: почему до этого не хотели додуматься великие наши мужи? Или специально всё так делалось? В это верится теперь больше.

Через месяц пребывания в Германии отправляют меня в командировку в Польшу. Там, в Свиднике, вертолётный завод, выпускаются по лицензии наши Ми-2. Я еду с полковником, начальником ремонтного завода, он там был уже неоднократно. В Варшаве нас встретил и приютил его знакомый, военный атташе. Побывали у него на работе, встретились с нашим представителем в штабе вооружённых сил Стран Варшавского Договора. В штабе тишина, безлюдье, кажется, все в отпуске, а генерала оставили в качестве сторожа.

Вечером атташе повёз нас в ресторан «Орбис».

— Покажу вам то, что едва ли где увидите, — стриптиз. Знаете, что это такое? — спросил он нас, предполагая нашу серость в таком важном вопросе. Чтобы не казаться совсем уж провинциалами, мы с полковником дружно заявили, что знаем, но не видали «живьём».

— Сегодня увидите! — с апломбом заверил нас атташе. — В одном шаге будете от чуда из чудес!

В семь часов вечера мы сидели за столиком ресторана. Столик стоял в зале рядом с пианино и граничил с площадкой, где должно происходить чудодейство. Меню. Зашкаливают цены! Бутылка марочного французского вина стоит больше месячной зарплаты рабочего! Заказали бутылку русской водки (самое дешёвое питьё) и по бутылке минералки, на закуску — по порции ветчины. От нечего делать глазею по сторонам. Публика, что называется, разношёрстная. Много таких, как мы. Они крутят головами по сторонам, долго смотрят на люстры, оценивая их, с нескрываемым любопытством разглядывают посетителей, с трепетом ждут выхода «стриптизерки», которая покажет та-а-акое! Другая часть публики — завсегдатаи. Им море по колено, их ничем, тем более «этим», не удивишь. Они курят, развалившись в креслах, лениво, время от времени, поглядывают на сцену, тихо, затаив в улыбках скепсис, ведут беседу.

Для «разогрева» выступила группа девушек. Молоденькие, симпатичненькие, настоящие красавицы-славянки, в нежных, подчёркивающих прелести, одеждах, они легко и слаженно танцевали под музыку Шопена. Их танцами, стройными, бесподобно изящными телами можно было любоваться бесконечно и хмелеть, не выпив и глотка вина. Примерно через час этого волшебства, после небольшого перерыва в танцах, вышла ОНА, ради которой и мы здесь. Среднего роста, русоволосая, сероглазая, в прозрачном сиреневым халатике, сквозь который видно, что на ней одето всё необходимое для скромной дамы. Музыкант, по его виду можно было судить, что его ничем не удивить, застучал по клавишам, и стриптизерка вступила в единоборство с публикой. Скоро ей мешать стал воздушный халатик, она скинула его на пианино, музыкант, не поменяв мимики вождя ирокезов, скинул халатик на пол. Танец был похож на гимнастические упражнения, но с явным уклоном в эротику. Потом на клавиши музыканта-»ирокеза» полетел бюстгальтер, за ним и последнее из одежды танцовщицы, и она осталась наедине с публикой в чём мать родила. Стыдиться ей было нечего: мать её родила для прекрасного, а не для безобразного, и это прекрасное она представляла окружению. При виде прекрасного, хотите вы этого или не хотите, возникают и чувства прекрасные. Может быть, у кого-то из публики и возникали животные страсти, только в это не верилось. Казалось, что всем хотелось целовать её следы…

После стриптиза «звезда» и девушки её группы активно участвовали в общих танцах. Они отличались от других дам, были одеты в национальные польские платья, их головы украшали уборы с перьями. Они танцевали, веселились и вселяли надежду, что мир, несмотря ни на что, полон прекрасного!

В Германии, с её умеренным климатом и обилием продуктов, я поправился за короткий срок на 10 кило. Такого со мной раньше никогда не бывало. Было, что за первый курсантский год я набрал пять или даже шесть кило, но тогда был другой случай, тогда у нас в деревне есть было нечего. В Азии тоже не было лишнего веса, там в жару есть не хотелось, главными продуктами были овощи, фрукты и пыль. Там я и заимел камень в левой почке, но об этом узнал гораздо позже, врачи же мне ставили диагноз — радикулит. Как я убедился, у наших врачей не так и много в запасе диагнозов: радикулит, гипертония и геморрой — вот их базис. Лекарствами от радикулита лечат они все болезни в районе спины, поясницы и ниже; гипертония подозревается при жалобе на головную боль и плохое самочувствие, а геморрой никуда не спрячешь, даже если очень и захочешь это сделать.

От лишнего веса я так же легко избавился, как и приобрёл его. Зарядка, пробежки, ограничения в еде — и всё стало на свои места. Не верю никому, кто говорит: ничего не ем, а поправляюсь. Закон сохранения (постоянства) энергии (массы) мне в помощь: ничего не появляется из ничего и ничто не исчезает бесследно.

Я присматривался к немцам, не готов был обниматься с ними, хоть и прошло со дня окончания войны ни много, ни мало, а 33 года. Даже эти годы не могли вытравить из моей памяти того, что они сделали с моей Родиной, их преступлениям я не знал оправданий. Войны сами по себе не имеют оправданий, а если ещё и даётся право солдатам убивать детей, женщин, стариков, то это уже ставит под сомнение нацию. В оправдание им всё же хочу сказать, что не все немцы были извергами, были и такие, что лечили наших детей в полевых лазаретах, подкармливали и угощали шоколадом.

Мой сосед по даче, Алексей Иванович, подполковник медицинской службы, рассказывал о жизни в оккупации. Ему было пять лет, когда немцы захватили родной ему Брест. Начался голод, больная мама не могла работать, единственный выход — милостыня. Пятилетний Алёша с котомочкой уходил рано утром, чтобы ему, маме и сестрёнке не умереть с голоду. Побираясь, он знакомился с миром, и мир был, на удивление, не однообразен: кто-то делился последним куском, а кто-то гнал его от порога, как паршивого щенка. «На Рождество, — вспоминал Алексей Иванович, затянувшись дымком сигареты, — мне повезло. В моей котомке был хлеб, сало, даже ковалок колбасы. Радостный, я спешил домой, чтобы порадовать маму и сестрёнку, но меня остановили два немецких солдата. Приказали раскрыть котомку. Прощаясь мысленно с добычей, я еле сдерживал слёзы горечи. Заглянули в котомку. О чём-то переговорили, и тогда один из них снял свой ранец и достал банку консервов, кусок шпика, булку хлеба и ещё чего-то там да побросал ко мне. Я смотрел на это и ничего не понимал, тогда тот, постарше, сказал что-то похожее на слова: «Шнель, хаус, мутер». Я бежал, а рыдания душили меня. Но это не всё, — ещё глубже затянулся дымком Алексей Иванович и как-то хитро усмехнулся. — Мне было уже лет девять, когда пришли наши. Я всё так же с котомочкой стучался в окна и двери квартир, попрошайничал. На Пасху, как сейчас помню, возвращался с подарками или милостыней, не знаю, как это назвать, и мне навстречу два советских солдата… «Покажи, малец, что там у тебя», — сказал один из них. Я с готовностью, нескрываемой радостью и надеждой раскрыл свою кормилицу-торбочку. «Это тебе не надо, без этого тоже обойдёшься!» — говорил солдат, выгребая милостыню. В конце, крепким подзатыльником привели они меня в чувство. Вот так. Если судить по этим двум эпизодам, то абсурдным может быть вывод. Только мне кажется, что у каждой нации, у каждого социального сословия есть люди, есть и нелюди, одним словом, сволочи. Вот так».

Были популярными встречи по великим датам с немецкими коллегами и их жёнами. Произносились торжественные тосты, выпивалось много водки, но… настоящей дружбы и понимания между нами не было. Мы слушали вежливо друг друга, аплодировали и… оставались «застёгнутыми на все пуговицы». У многих немецких офицеров жёны были русские, знакомства приобрели они во время учёбы в наших военных заведениях. Это были более откровенные люди, часто жалели: что при их-то благополучии, не подумав, совершили непоправимую ошибку. «Материальное благополучие, — говорили они, — это ещё не всё, что требуется человеку».

Последний год в Германии я жил в Магдебурге, там стояла Третья армия, известная многими своими боевыми делами, в том числе и тем, что она первой водрузила знамя над Рейхстагом, герои Егоров и Кантария — солдаты этой армии. Там мы тоже встречались с подшефными немцами. Хорошо запомнились мне три личности. Председатель кооператива, высокий крепкий человек с мягкими добрыми чертами лица, он часто приезжал к нам в городок и просил помочь в уборке овощей и фруктов. Ему помогали в этом наши жёны и дети, платил он хорошо, был вежлив и внимателен. Подумать нельзя было, что он, в прошлом десантник, вырезал целые казармы наших солдат. Не любил вспоминать об этом, а когда кто-нибудь из молодых донимал его вопросами, говорил: «Это нике гут. Война не корошо», — мрачнел и уходил подальше от назойливых весельчаков.

Второй была женщина, которая девочкой лет тринадцати-четырнадцати видела Гитлера и упивалась его славой. «Я не знаю, почему, но все любили его больше, чем Бога. И я была такой же. Скажи он мне тогда, чтобы нужно отдать жизнь, не задумываясь, сделала бы это. Я и сейчас не могу понять, чем он так всех покорял, ведь не был красив, порой карикатурен, и всё же… Вот такое влияние на всех».

С егерем Петером мы познакомились, так сказать, на охотничьей тропе. На севере Германии стоял наш полк боевых вертолётов, и когда я бывал там, то часто, в конце работы, ездил на засидки.

Петер сносно говорил по-русски, и когда я поинтересовался, как это ему, сельскому жителю, удалось изучить довольно-таки непростой язык, в то время как среди интеллигенции таких — раз-два и обчёлся?

— В плену, — ответил он просто. Видя моё удивление, добавил: — Гитлерюгент. Драйцих. Тринадцать год. Работаль Брест.

Я спросил, даже не спросил, а как бы подсказал ему ответ:

— Но тебя же не обижали русские? Ты же совсем маленький был?

Он чуть заметно улыбнулся.

— Нет, не обижаль.

— С тобой кто-то занимался русским языком? Наверное, школа для таких была?

Петер улыбнулся уже широко.

— Да. Старшина занимался.

— Он знал немецкий?

— Не совсем так. Он русски зналь не корошо. Много это… некороши слева говориль.

— Тогда как же он тебя научил? Не понимаю.

— Он мне сказаль, я не понимать, он повторять, я не понимать… Тогда он… так, — Петер сжал пальцы в кулак. — Их, я, думаль, надо говорить русски.

Мы с Петером дружно и громко рассмеялись.

Тогда мы с ним долго сидели на тёплых камнях на углу свекольного поля, тихо беседовали и косо поглядывали на луг, где паслось в ста метрах от нас большое стадо кабанов. Он спросил, где я родился, сколько мне лет, есть ли дети, живы ли родители? В общем, рядовые вопросы к человеку хоть чем-то интересному тебе. Его удивило, что я родился и добровольно жил в Сибири.

— Сибирь. Кальт! — поёжился он и затряс головой. — Никс гут!

— Нормально! — не согласился я с ним. — У нас там даже японцы долго были.

— Плен?

— Да, пленные. Строили там что-то.

— Немцы быль?

— Немцев не было. Они в Европе были. Власовцы у нас были, — сказал я и вспомнил, как на элеваторе у нас работали власовцы, и один из них, узбек, повадился к нам вечерами, после подоя. Мама наливала ему большую кружку парного молока, он выпивал и долго ещё сидел на крыльце, глядя на закат пустыми глазами. Про войну он рассказывал так:

— Плямоты (пулемёты) там! Плямоты там! — крутил он головой, в ужасе широко раскрыв агатовые глаза, и было понятно, как боялся он этих «плямотов», от которых было никуда ему не деться.

Часто, когда не было лётной погоды, приходилось ездить по Германии на поездах. Сначала было трудно без знания языка, во всём были сомнения: тот ли билет ты купил, тот ли это поезд, что тебе надо, время отправления и т. д. Словарь был всегда со мной. Проще задать вопрос, намного сложнее понять ответ. Помню свои переживания, когда я ехал вдоль знаменитой стены. Мне всё казалось, что я сел не в тот поезд, и он вот-вот нырнёт на ту сторону.

Редчайший случай, когда попутчик знал бы хоть несколько русских слов, и мой запас немецких был недостаточен для непринуждённой долгой беседы. Но и немцы между собой не очень-то словоохотливы. Скучно там было ездить в поездах. Однажды, правда, мне повезло. Напротив сидела чуть старше меня немка и всё улыбалась: было видно, что ей хочется со мной поговорить, но она не решается. И, наконец, она, ещё раз располагающе улыбнувшись, рассказала на русском, кое-в чём неправильном языке, что папа у неё был русский, что большие высокие скулы это от него, он был татарин. Русский татарин. Понятно и это. Для европейца и бурят русский. Потом она рассказала, что дочь её вышла замуж за негра, есть внук, весь в колечках, показала она на голову; а младшая дочь учится в Москве. У неё друг чеченец, богатый и злой. Он бегает с большим ножом, бьёт дочь из ревности, но она его любит. Я посоветовал забрать дочь домой, иначе можно потерять её. Она со мной согласилась, но, пожав плечами, сказала, что и мы часто говорим: «Не слушаются нас дети».

Работа и служба в Германии мало чем отличалась от работы в САВО. Боевая готовность, безопасность полётов — главное. В Германии ты ещё ограничен в пространстве, за проволоку не заходить, без разрешения никуда не отлучаться. Отдушина — охота. Охота почти целый год без перерыва. Дичь: олень, косуля, муфлон, кабан, заяц, лиса, фазан… Всего этого видимо-невидимо. Стада в двадцать-тридцать голов. Однажды я видел в блистер вертолёта двенадцать оленей-рогачей: стояли у самого леса и не думали сходить с места при виде нас. В степях же Казахстана всё живое мчится, не чуя земли под ногами, только заслышит шум винтов. В том же полёте я был немало удивлён, увидев бегущую по полю копну сена. Скоро эта копна развалилась пополам, а от неё отделился огромный секач и скрылся в лесу, — так потревожили мы сон кабану, устроившему постель в центре полянки.

Много видел я и слышал интересного и страшного, связанного с охотой. Видел однажды в степях Казахстана волка, спрятавшегося от преследователей под снег, звук зависшего вертолёта не давал ему покоя, он пытался ползком, не выходя на поверхность, уйти от беды. Такую же картинку, когда бугорок снега показывал движение волка, я увидел в нашем мультфильме, аналогично волк под снегом ударился головой о дерево и от испуга сиганул метра на два вверх. Однажды волк и заяц, испугавшись вертолёта, что было сил мчались среди кустов по тропинкам, которые сходились в одной точке, и к этому перекрестью они примчались одновременно. Может, кто-то подумает, что волку повезло и он с добычей в зубах помчался дальше? Получилось иначе: волк и заяц, встретившись носом к носу, были так напуганы этой неожиданностью, что шарахнулись в кусты друг от друга. Мне даже показалось, что волк получил испуг больше зайца. Может, он умнее зайца, и предвидел свою незавидную судьбу?

Довелось участвовать в так называемой королевской охоте. Было это в местечке Мальвинкель. Оказался я там по случаю учений. В это же время к командиру полка приехал егерь с приглашением на охоту. Посовещавшись накоротке, мы приняли приглашение. В полку нашли мне ружьё, дали семь патронов, а утром следующего дня были уже на месте.

Горнист протрубил гимн, короткую речь произнёс егерь, и команда выехала в ближайший лес. Егерь с помощниками развели стрелков, расставили загонщиков, охота началась.

Я стоял на невысокой вышке, но и этой высоты было достаточно для обозревания окружающего пространства. Послышались крики загонщиков, я развернулся в сторону криков, успокаивая ретивое сердце глубоким дыханием. Куда там! Бесполезное занятие. Это всё равно, что гол, забитый в ворота твоей команды, считать голом в ворота противника. Пустое занятие. И тут же я услышал со спины шорох и хриплое дыхание, а развернувшись, увидел последнего маленького свинёнка, наполовину скрытого кустами. «Разиня!» — обозвал я себя и, не целясь, выстрелил. Конечно же, промахнулся. Самобичевание продолжалось минут десять, как только я себя не ругал, продолжал бы и дальше — внимание привлёк огромный чёрный зверь, бегущий наискосок от меня. Кабан! Высока была трава, но и она доходила ему чуть выше брюха. Я медленно приподнял ружьё, прицелился — оно ходуном ходит в руках, в такт ударам сердца мотается вверх-вниз. В метрах пятидесяти зверь остановился, уставился на меня. Выстрел свалил его мгновенно. Я не видел его через высокую и густую траву, а только наблюдал за высоко взлетающими кочками. «Может быть, контузия», — подумал я и ещё одну пулю послал туда, откуда вылетали кочки. Кабан тут же затих. С ружьём наизготовку я осторожно пошёл к своей добыче. Кабан был мёртв. Я стал рассматривать, куда же попали пули. И был несказанно удивлён: одна попала под ухо, туда я и целился, вторая в глаз (это уже вслепую, через заросли, когда стрелял).

От счастья хотелось петь и кричать, что не посрамил отечества. Потом успокоился и стал глазеть по сторонам.

— А это что ещё такое? — спросил я сам себя, увидев что-то рыжее, мелькнувшее в траве. — Лисица?

Меняю пулю на дробь, жду появления очередной жертвы. Прыжок и выстрел совпали. Увидев свою добычу, я огорчился ещё больше, чем в первый раз: я нарушил условия охоты, стрелять косулю, какой бы величины она не была, нужно только пулей. Я убил её дробью. Что подумают обо мне «короли» охоты, что скажут!

Треск справа смыл мои переживания. Там бежал кабан, не уступающий по величине первому. После выстрела он прибавил бега, второй выстрел тоже не остановил его, но что он не жилец я понял по тому, как вломился он в кусты.

Поднялся сильный ветер, мне не сидится на вышке, хочется пойти по следу. У меня остался один патрон с пулей, я знаю, как опасно преследовать кабана-подранка, но… очень хочется. И это «очень» взяло верх. После первого выстрела вижу: сразу же пошла обильная чёрная кровь, вторая пуля застряла в сосне. Подхожу к кустам лозняка и ещё какой-то колючей поросли, заглядываю в проходы, от шороха кустов вздрагиваю и направляю броском туда стволы. Тихо. Запах кабана слышится явственно. Обошёл кусты с одной стороны, выхода нет, с другой — есть след и кровь, ведёт он к другим кустам. Бреду туда. К моему счастью, и этот кабан был мёртв.

Минут через двадцать ко мне подошли загонщики. Один из них остановился перед вышкой и что-то сказал.

— Цвай швайн, — показал я ему два пальца для пущей убедительности.

— Дранк? — показал он на лес.

— Найн. Капут цвай швайн унд айн… — тут я приложил пальцы рожками к голове, забыв название косули. Немец не понимал сказанного. Тогда я слез со своего постамента и провёл его к добыче. Он долго рассматривал первого кабана, потом столько же меня и моё ружьё ИЖ-54, насмотревшись, поднял большой палец и сказал:

— Кёниг шиссен!

«Королевский выстрел», понял так я слова немца и был польщён высокой оценкой моих скромных успехов в их «Королевской охоте».

На сборе и выкладке трофеев опять играли гимн погибшим животным, награждали отличившихся охотников еловыми веточками на шляпе, пили водку и громко разговаривали. Захмелевший начальник связи полка, обняв тощего барона, тряс его за плечи и втолковывал, что наша русская браконьерская охота намного интересней их королевской. Барон ничего не понимал и согласно кивал головой, постно улыбаясь связисту. Несколько раз он пытался под каким-то предлогом освободиться от разговорчивого русского, но тот находил его, крепко обнимал за шею и продолжал:

— Понимаешь, жабья твоя душа, что испытывает браконьер в каком-нибудь заповеднике? Нет, не понимаешь, да и никогда не поймёшь, потому что живёте вы как в цирке: дрессировщик махнул этим, как его, кнутом, — все сели, махнул ещё — все встали, подал на кончике шпаги кусок мяса — съели и опять все ждут команды. Так нельзя жить. Скучно так жить. Ты думаешь, русскому охотнику мясо так уж нужно? Дудки, вот! — связист показал барону кукиш. — Не нужно! Ему нужна острота ощущений. А ты: «кёнинг ягдт», «кёнинг шиссен». Не можете вы без короля, а мы можем. У нас каждый может управлять государством, это в Конституции записано, а у вас шиш! — связист опять поднёс к большому носу барона кукиш. — Нельзя так издеваться над народом, он теряет от этого самостоятельность, теряет остроту ощущений, живёт, как робот. Плохо живёт.

Не знаю, сколько бы ещё душил связист в объятиях нордического барона, но по рации поступила нам команда вернуться в полк.

В Германии я пристрастился к стендовой стрельбе, однажды даже на соревнованиях охотников ГСВГ занял призовое третье место.

Охота в Белоруссии, куда я приехал после Германии, совсем не такая. Местами хороша, а местами ни к чёрту. Хороша тем, что можно бродить, выискивая дичь, в одиночку. Нет неразумной толпы, под которую хочешь, не хочешь, а вынужден подстраиваться, а тут сам себе хозяин. Плохо, что дичи очень мало. На заячьей охоте порой неделю проходишь и ни разу не выстрелишь.

Запомнилась первая охота на уток в Белоруссии. Нас было несколько человек из штаба, пожелавших открыть охоту достойно. Поскольку день открытия совпадал с Днём авиации, то нас задержали на торжественном собрании, на пруды мы приехали поздно ночью. Чтобы сориентироваться на местности не могло быть речи. Кем были бы мы, не знаю, если бы не предусмотрели того, и от нашей группы засветло был направлен человек для разведки. Встретил нас, разместил, сказал, что всё разузнал и завтра до рассвета ещё приведёт на место, где успех будет обеспечен.

Утром (пожалуй, кромешную темень едва ли можно было назвать утром) наш проводник повёл нас на номера. Со странностью местности мы столкнулись, проделав каких-нибудь шагов двадцать. Везде непролазные кусты и нет ничего похожего на какую-нибудь тропу. Сразу же сложилось впечатление, что мы забрели куда-то, где не ступала нога не только человека, но и зверя. Забрели по пути в болото. Сначала оно было до щиколоток, потом — до колен, потом — по пояс. Мы упорно шли за нашим проводником, который заверял, что ещё чуть-чуть и всё будет хорошо. Не поверив в скорое хорошее, половина нашей группы побрела обратно, попытался с ними улизнуть и наш «проводник», но вовремя был замечен мной и водворён на прежнее место, впереди поредевшей колонны.

Болото, к нашему неудовольствию, не мельчало. Скоро вода доходила нам под мышки. Начало светлеть небо, а нас как нечистая водит по кругу. Пронеслась над нами стайка чирков, мы проводили её долгим тоскливым взглядом.

— Ну, Сусанин, признавайся чистосердечно, чьё задание ты выполняешь, на кого работаешь? — был задан вопрос в лоб нашему «проводнику».

— Да мне показали вчера… Я тоже поздно приехал… На других местах ещё хуже…

Дело ясное. Решили никуда уже не идти, а ждать рассвета, устроившись, кто на кочке, кто на поваленном дереве, кто просто в болоте.

С рассветом вдали поднялась настоящая канонада, только у нас было тихо и спокойно, если не считать раннего концерта лягушек. Через час примерно и к нам стали залетать отдельные, пожелавшие спрятаться от грома выстрелов, особи утиных. Я стрелял с бревна удачно, без промаха, но после каждого выстрела падал в болото, а потом долго взбирался на осклизлый и неустойчивый свой постамент.

Как только окончательно рассвело, мы стали крутить головами и соображать, где мы и как отсюда выбраться на твердь земную. Солнце закрыто облаками, по коре чахлых деревцев, непонятного происхождения, невозможно определить ни севера, ни юга, они со всех сторон одинаково покрыты мхом и лишайниками.

— Дерсу, он же Узала, — обратился я к нашему «проводнику», — как будешь выносить нас из этой вотчины Лешего? Первым лёгкого или тяжёлого потащишь? Это единственный твой выбор. Советую сначала лёгких вынести, чтобы на самом тяжёлом не сорвать дыхание, не потерять силы.

И тут до нашего слуха долетели странные звуки. Сами по себе они не были странными, они были всем хорошо знакомы, только услышать их в болоте было сверхфантастично. Стучали колёса телеги на жёсткой каменистой дороге.

— Баба Яга на ступе, — сказал кто-то.

— Лягушонка в коробчонке, — поправил его другой.

Мы кинулись наперерез звукам и, преодолев метров пятьдесят, оказались на хорошо укатанной просёлочной дороге, параллельно которой и рядом мы брели ночью по болоту два часа. Возница, завидев нас, с испугом натянул поводья. И было чего ему испугаться: перед ним были люди не люди — черти болотные или ещё какие неизвестные миру пришельцы. Даже после наших вполне человеческих слов, он долго нам не отвечал. Первыми его словами были:

— Сыночки, кто вы и как тут очутились? Сюды ни партизаны, ни немцы, ни полицаи не забредали. Гиблое то место.

— У них не было таких проводников, как наш, — хлопнул я грязной ладонью по спине нашего «проводника».

Тема охоты, рыбалки занятна и бесконечна, у меня же несколько иная задача и я продолжу своё повествование.

Остался последний год службы в Германии, за прошедшие там четыре года я дважды поднимался по ступенькам карьеры. Теперь я — полковник, заместитель командующего авиацией 3-й Армии, начальник инженерно-авиационной службы. По замене должен уехать на Дальний восток, но я не горю желанием оказаться опять на задворках большого нашего государства. Хватит с меня и ТуркВО с САВО. Я отказываюсь и заявляю, что согласен на понижение в должности, но только чтобы уехать в приличный город Европы. Мне предлагают Одессу. Я согласен, даже рад такому предложению: море для меня было всегда мечтой, а тут ещё южное! А люди! Каждый — персонаж моих будущих книг! Как всё здорово получается!

Противоположное мнение у моей жены.

— Я туда не поеду! Мы там с тобой не выживем, с нашей «хваткой» нам делать там нечего!

Предлагают Минск. Жена с восторгом приняла это сообщение, я — с прохладцей, хотя должно быть наоборот: корни мои в Белоруссии.

Время идёт, а с переводом что-то не ладится. Звоню в Москву моим коллегам и протеже, говорят, что кадры противятся, всё же хотят заслать меня на Восток. Я называю фамилию кадровика, который накануне приезжал в Германию, и мы с товарищем, его бывшим сослуживцем, были у него в номере и не с пустыми руками, он обещал, если что, помочь.

— Вот он-то как раз и главный противник твоего нового назначения! — услыхал я новость, но не удивился.

Подножек на своём веку я испытал достаточно, это приучило меня видеть людей со всех сторон одновременно, знаю, что друг может оказаться и недругом, а враг — в трудный час подать руку. Я привык надеяться только на себя, этому следую и сейчас. Очень удобно: никому не обязан, если удача — твоя в том заслуга, случился промах — вини себя и не плачь, что кто-то тебя подвёл, предал, подставил… Всё закончилось благополучно, я еду в Минск.

Лётных ЧП в Германии, выпадавших за рамки рядовых, не упомню. Падали, согласно статистике. Основные причины — неудовлетворительное руководство полётами, ошибки в пилотировании, отказы техники. Отказывали чаще всего двигатели — наиболее напряжённая часть самолёта; из двигателя выжимается всё, чтобы добиться от него максимальной мощности, а, следовательно, высоты, скорости, боевой нагрузки, и он иногда не выдерживает.

С транспортными самолётами было связано два интересных случая: посадка ночью на бетонную полосу с убранными шасси и потеря в Новосибирском аэропорту бортового техника. В первом случае экипаж был пьян настолько, что вой сирены при выпуске закрылков, предупреждающий о том, что шасси-то у вас, братцы, убрано, принят был за досадное недоразумение; её, мешавшую приобретённому комфорту, незамедлительно выключили и… стесали фюзеляж о бетон под самые подмышки.

Новосибирская история связана была тоже с загулом. Ан-12 застрял по погоде. Сначала всё было как всегда — маленькая «расслабуха». Пришла погода, но с ней не вернулся на «базу» бортовой техник. Наше КП интересуется задержкой самолёта, ответ Новосибирска банальный: что-то с двигателем, обороты недодаёт. Ищут причину неисправности. Экипаж в это время всем составом рыскает по злачным местам в поисках своего товарища. А он как сквозь землю провалился. Ищут день, два, три, ищут неделю… Признались, повинились… В городке переполох. Вдову успокаивают, как могут, суют в нос флакончик с нашатырём, вне очереди выделили даже ковёр 3 на 4 — дефицитный товар по тем временам, собрали с сослуживцев деньги страдалице, оставшейся без кормильца и опоры в жизни… В общем, известная история военных городков.

Мой начальник направил меня и инженера этой эскадрильи в Новосибирск, чтобы мы там разобрались на месте. Два дня и две ночи мы бродили по заснеженному городу, заходили в милицейские участки, морги, больницы — нигде ничего похожего на нашего борттехника. Много есть чего, но не наше. Генерал, комендант гарнизона, которого мы навестили первым, сказал, что он в курсе этого дела, но…может, весной, когда появятся «подснежники», среди них оголится и наша потеря, а сейчас ничем помочь не может.

В середине третьего дня позвонил нам диспетчер аэродрома и сообщил: «Какой-то лохматый человек в лётном обмундировании выглядывает из-за угла сарая, не ваш ли это кадр?» Охватив территорию сарая с фронта, тыла и флангов, по незыблемым законам стратегии, мы ловко взяли подозрительного субъекта, и экипаж, хоть и с трудом, но признал в нём своего члена.

Скоро уезжать из Германии, а что я видел здесь, что поразило моё воображение? Дрезденская галерея? Дворцы Сан-Сусси? Бухенвальд, Заксенхауз? Ваймар? Всё впечатляет. Но на вопрос, как могли в этой стране, давшей миру Гёте, Гейне, Бетховена, Ремарка, появиться и жить чудовища, которым противно всё людское, я так и не нашёл ответа. Думаю, что всё может повториться, потому что это не разгаданный, но опасный признак нации.

Печи крематория и дуб Гёте рядом. От дуба остался пень, а печи исправны, готовы к работе. Надо только истопников и жертв, в том и другом недостатка, при случае, не будет. История об этом говорит.

На земле предков

В Минск я приехал поздно ночью. Меня встретил подчинённый, знакомый ещё по Германии, инженер отдельной эскадрильи, привёз на квартиру другого подчинённого, тоже по Германии, в ней поживу, пока не определюсь с новым жильём.

Утром, среди первых, я был в Банке, получил деньги, передал жене и отправился в штаб для представления начальству.

Моего непосредственного начальника, близкого земляка, бурята по национальности, на месте ещё не было, пришлось ждать в коридоре. От нечего делать я прохаживался по скрипучему полу узкого коридора, читал надписи на дверных дощечках, разглядывал на стенде фотографии известных людей в прошлом и настоящем: «Генерал Беда. Командующий воздушной армией. Трагически погиб в автомобильной катастрофе. Прошёл войну, воевал геройски, о чём свидетельствуют две медали «Золотая Звезда», был сбит, ранен, выжил, чтобы погибнуть на земле в мирное время». Я его хорошо помню ещё по Польше, когда провожал в полёт на своём самолёте. Он тогда отдал мне две конфеты, нет, не угощения или поощрения ради, а просто нельзя в полёт лётчику брать с собой в карманы что-либо, что может выпасть и заклинить управление. Конфеты, мало вероятно, чтобы могли это сделать, но кто его знает. Бережёного Бог бережёт.

Но вот и мой начальник копошится у замка своей двери. Низкоросл, как все его сородичи, кривоног, лицо широкое, плоское, глаза узкие. Интересно, какова его суть, начинка, так сказать? Претерпела ли она изменения, связанные с долгим общением в другом мире, в другом обществе? Или только затаилась на время? Буряты мне хорошо известны. Почему-то на них похожи и казахи, киргизы не только лицом, но и характером… Окажись ты один среди них, попытайся узнать что-то о ком-то — никогда ничего не узнаешь. Зайди в юрту улуса, спроси, где живёт твой товарищ, у тебя спросят: «Кто ты? Зачем тебе он нужен? Кого ты ещё знаешь из его родственников? Сколько у него баранов?» А потом покажут на юрту в противоположном конце улуса, где живёт, конечно же, не тот, кого ты ищешь. И опять вопросы, и опять покажут другую юрту…

Земляк с первых шагов нашей встречи решил показать, что хоть мы и оба из Сибири, и оба полковники, это ещё ничего не значит. Значит, что он начальник, а я подчинённый, на это надо мне указать сразу же, во избежание дальнейших недоразумений.

После моего доклада в кабинет вошёл подполковник из кадров с огромной папкой, и мой начальник, «не повернув головы-кочана» принялся за бумаги, не предложив мне сесть. Я упорно стоял, во мне закипала кровь, минут через десять такого противостояния я знал, что пар обязательно вырвет предохранительный клапан. Так оно и случилось.

— Расскажите о себе, — небрежно кинул мне мой новый начальник ещё минут через десять.

— Может, позволите сесть? — спросил я каким-то незнакомым мне голосом.

Разрешение было утверждено кивком головы.

Из моего повествования, казалось, начальника совершенно не интересует, где и как я служил, что могу, знаю, но он сразу же ожил, когда я назвал год рождения сына.

— Второй раз женат? — последовал тут же вопрос.

— Да.

— Если бы знал, что ты такой, я бы не взял тебя, — было мной услышано, и это добавило пару.

— Во-первых, мы не настолько близки, чтобы быть на «ты». И запомните раз и навсегда, что я приехал не по вашему вызову чистить вам сапоги, а служить Родине! И вашего разрешения на то никто не спрашивал и спрашивать не собирался! Ваша задача — обеспечить мне нормальные условия для службы, а не подглядывать в замочную скважину моей спальни!

Глаза начальника максимально расширились, заметно было, как перехватило ему дыхание.

— Выйдите!

Вышел. Зашёл в кабинет, в котором было отведено мне место. Сел. Молчу. Коллеги смотрят на меня и не решаются заговорить, очевидно, они всё поняли по моему лицу. У ближнего попросил сигарету (а бросил я курить лет десять тому), вышел в коридор. Мимо меня пробежал заместитель начальника с папкой в руках, то было моё личное дело, как-то странно посмотрел на меня и скрылся за дверью кабинета начальника.

Минут через десять, когда я вернулся из курилки, зазвонил телефон, поднявший трубку коротко ответил: «Здесь, — посмотрев на меня, добавил: — Хорошо».

— Вас к Булгатову.

У начальника подкрепление в образе его заместителя, перед ними раскрыто моё личное дело.

— Вы когда приехали и когда прибыли на службу? — был вопрос начальника.

— Приехал Вюнсдорфским поездом в два часа ночи, в штаб прибыл в десять тридцать.

— Почему вы опоздали на службу?

— Вместе со мной приехали жена и сын, у нас не было советских денег, я их получил в Банке и сразу же пришёл в штаб.

— Если бы вы думали о службе, то пришли бы в то время, которое определено распорядком, а не прогуливались бы по городу.

— Если бы я не думал о службе, то я бы пришёл через пять суток, которые определены мне для устройства предписанием. — Я достал из кармана и припечатал предписание на столе перед начальником.

Глянув на бумагу, начальник ничего не мог сразу придумать, его смятение было долгим.

— Выйдите! — выдавил он наконец из себя.

Зайдите-выйдите продолжалось до обеда. Во время обеденного перерыва мне позвонил из штаба ВВС хорошо мне знакомый полковник.

— Звонил твой Булгатов, отказывается от тебя. Ты знаешь, что это значит? У тебя не будет там службы, будут одни неприятности. Тебе надо это? Мы подобрали хорошую должность — заместитель начальника лётного училища по инженерноавиационной службе. Высокий оклад. Город Сызрань, не столица, но вполне приличный городишко. Река Волга. Служебная машина под задом. А? Ты любишь охоту и рыбалку, тебе сам Бог велел там быть. Не раздумывай, соглашайся!

— Большое спасибо за заботу, но я останусь здесь, — не раздумывая, ответил я своему старшему коллеге. — Бог не выдаст — свинья не съест. Зубы обломает. Слишком просто будет, бегать от всяких!

— Ну, как знаешь. Не завидую я тебе.

И началось. Мне сразу же определили самый низкий должностной оклад. Я не бегал жаловаться ни командованию, ни в политотдел, ждал, что будет дальше. А дальше были злые укусы. Из командировок я не вылезал. Если где-то случалось что-то, то в любом случае, был ли я там раньше или не был, мне всё равно это ставили в вину. И когда попросил направить меня на учения с полком, у которого на вооружении новые вертолёты Ми-26, которые я недостаточно хорошо знал (предстояло на сборах ВВС выступать с докладом по этой технике, делиться опытом эксплуатации), то меня определили в другой полк, который просидел без действия все учения. И так продолжалось не один год.

Я плюнул на все эти «мелочи» и делал добросовестно свою работу, памятуя, что служу не Булгатову или ещё кому-то, а Народу, это и спасало от срывов, причин для которых было предостаточно.

Когда случилась беда на АЭС в Чернобыле, то первым там оказался, конечно же, я. И глотая радиоактивную пыль, находился там с утра 27 апреля по 15 мая. Уехал здоровым, в одно дыхание забегавшим на седьмой этаж своего дома, а приехал другим. Добравшись на трясущихся ногах до второго, я дальше не мог идти, покрылся весь холодным потом. Десять суток пролежал на обследовании в госпитале, съездил по путёвке на Чёрное море, в санаторий «Крым». Всё это мне помогло, особенно море, я из него не вылезал с утра до ночи.

В госпитале тогда в палате рядом был генерал, лётчик, ветеран войны. У него сбитых самолётов хватало на полтора, а то и на два героя, но ему не дали и одного, — чем-то он не понравился политотдельцам, они тормозили все его представления. Но не потому я завёл речь о нём. Этот боевой в прошлом генерал фанатично обожал лекарства. Наш лечащий врач, в больших годах женщина, около меня задерживалась, чтобы спросить, на что жалуюсь. Я не жаловался ни на что. Как-то выразил сомнение, построив график из данных анализов крови, что дней через пять, если и дальше так будет продолжаться, то тромбоциты упадут ниже нормы.

— Но сейчас они в норме? — сказала врач, и я больше вопросами её не беспокоил. А тромбоциты, действительно, упали, я это ощутил по тому, что при незначительном уколе, порезе, царапине и даже при чистке зубов было трудно остановить кровь.

Слушать беседу генерала с врачом — одно удовольствие. Генерал назначал себе лекарства, при этом чувствовалось глубокое знание всех качеств мудрёного снадобья, врач иногда возражала, указывая, что оно навредит печени или почкам.

— А чтобы этого не случилось, мы его нейтрализуем вот этим (следовало странное для уха непосвящённого название лекарства), — отстаивал свои убеждения генерал, и врач всегда с ним соглашалась.

От стаканчика красного вина, которое по рекомендации целителей мне приносила жена, генерал категорически отказывался.

И вот как-то после госпиталя я встретил дочь генерала, спросил о здоровье отца.

— Нет его. Умер, — сказала она. — Лекарство дало ненужную реакцию.

Я посочувствовал горю дочери, а сам подумал, как прав бывал, когда в госпитале или санчасти все лекарства, что мне выдавали, добросовестно ссыпал в кулёк и возвращал сёстрам.

27 апреля 1986 года было воскресенье. Я вернулся в субботу из командировки и решил позаниматься с машиной. День был на славу. Таких мало бывает в Беларуси. Тепло, солнышко. Благодать! Я снял колесо, и тут меня позвала к телефону жена.

— Товарищ полковник, вам предстоит срочно убыть в командировку, — говорил мне дежурный по управлению. — Командировка может быть длительной. Захватите с собой средства индивидуальной защиты.

— Но средства в штабе? И что это за срочно-бессрочная командировка? Куда? Зачем?

— Украина. Район Чернобыля. Там что-то случилось на атомной электростанции. Не исключена диверсия.

«А я-то тут причём? — хотел я возмутиться. — С каких это пор я стал специалистом по атомным станциям или диверсиям?» Но не возмутился. Значит, какая-то связь, непонятная мне, ещё есть.

— За вами уже идёт вертолёт Ми-26, через полчаса он будет на «Липках».

Быстро приладив колесо, я побросал в сумку под зуденье жены свои вещи, попросил соседа проехать со мной до аэродрома и загнать потом машину в гараж.

Мчался я по проспекту со скоростью, за которую бы меня непременно наказали гаишники, но их, на счастье, нигде не было. Также лихо влетели на поле аэродрома, на котором выделялся наш вертолёт. Около вертолёта прохаживался, поглядывая на часы, полковник Маслов.

— Запуск! — кивнул он экипажу и обратился ко мне: — Средства защиты взял? Плохо. Принесите чей-нибудь противогаз! — Это уже к замполиту эскадрильи майору Мочанскому. Тут же мне принесли противогаз, и мы взяли курс на Чернигов.

Маслов тоже толком ничего не знал. Сообща прикинули, что вертолёты, а их готовится большая группа, понадобятся для работ на станции.

Пролетали красивые места. Уже везде зелено, по-весеннему свежо и подвижно. Реки и озёра разлились широко и вольно. Вот прочертил гладь, как вспорол грудью, селезень, — рана на воде медленно, но заметно затягивается. Пасутся стада. Идиллия, да и только!

В Чернигове мы узнали, что взорвался один из четырёх реакторов, срочно надо его обезвредить, потому что выброс в атмосферу очень впечатляющий! Как это сделать, никто пока не знает, но что без вертолётов тут не обойтись, всем понятно.

Стали прилетать наши вертолёты группами и в одиночку. Из присутствующих офицеров и прапорщиков я сколотил группы подготовки вертолётов, назначил старших, определил задачи. Вертолёты были из полков Украины, Закавказья, на пути из ЗабВО… Форма одежды самая разнообразная, кого в чём выловили, тот в том и прилетел: кто в спортивном костюме, а кто-то в рыбацкой робе — воскресный всё же день.

Около полуночи собрали в классе предполётных указаний начальников и старших от всех округов. За трибуной был начальник штаба Воздушной армии, генерал Ивашкин, мне он знаком по Германии, там мы часто с ним встречались в одном из полков, который подчинялся ему как командующему авиацией общевойсковой армии, а я бывал там как направленец от Воздушной армии. Словоохотливый был мужик. Командир полка о нём тогда говорил:

— Ничего парень, но говорить мастер. — Только на месте слова «говорить» было у командира другое слово, покрепче, и оно хорошо вписывалось в эту краткую характеристику своего начальника.

— Товарищи офицеры! — начал своё выступление Ивашкин. — Положение критическое! Катастрофа мирового масштаба! Самое плохое, что никто не знает, что делать. Вы знаете, как трудно работать с этими гражданскими; я уже не вытерпел, покрыл их матом, только потом они зашевелились. Короче, учёные Европы, и Америки, и наши тоже говорят, что надо забрасывать реактор бором, песком и свинцом. Как это сделать, кроме нас с вами никто не придумает. Времени на раздумье и раскачку у нас нет, завтра мы должны уже приступить к работе. Полигон определён в десяти километрах от АЭС, туда свозят песок, завтра же там будет свинец и бор. Кто надумает, немедленно ко мне, если я буду даже в туалете! Пока есть один вариант — сбрасывать груз в реактор с висения.

— Но это же верная смерть! — высказался полковник из Киева. — Там же смертельная доза!

— Предложи лучший вариант, — повернулся в его сторону Ивашкин.

Обсуждение проблемы приняло хаотический характер, говорили все, не слушая друг друга:

— Надо бросать через люк. Загружать тележки и быстро их опрокидывать…

— Кто их там катать будет, негры?

— Надо экипажи снабдить спецзащитными комбинезонами…

— Тут с обыкновенными не разберутся наши тылы, по два срока носим…

— Надо с внешней подвески бросать, с прохода…

— Опыта у нас такого нет, а горло реактора узкое, всего метров десять. Кругом линии электропередач и прочие коммуникации…

— На десять вертолётов даётся заводом один крюк, после каждого сброса его искать в реакторе?

— Подначки оставим при себе; чем мы можем заменить этот злосчастный ваш крюк?

— Теперь он наш общий. Их надо тысячи. Сложная токарная работа.

— Не такая она и сложная, можно ещё упростить только, кто будет делать? Наши полки и реморганы не потянут, металла надо тонны.

— Дело государственное: подключат заводы. К утру мне на стол чертежи, схемы, рисунки, что угодно. Выберем вариант, — подвёл итоги собрания Ивашкин.

Утром был карандашный набросок цилиндрической болванки с приваренным кольцом, за которое должен крепиться парашют, заполненный песком, бором или свинцом. На заводах эту конструкцию ещё упростили, но не на много, а через несколько часов на военный аэродром Чернигова маленький грузовичок привёз первую партию горячих ещё крючьев. Примерили, испытали, годится.

Сел Ан-12, сполз с полосы и у одной из рулёжек сгрузил гору парашютов. Самолёт заполз на полосу и улетел, натужно взвыв моторами, а у холма остался маленького росточка генерал из десантных войск. Он, как бессменный часовой, всегда оставался при своих парашютах. Посмотришь туда днём, вечером, в ясную погоду, в дождь — всегда рядом с холмом из парашютов маленькой вешкой торчит. Подъезжают «Уралы», загружаются парашютами и уходят за границу аэродрома, а маленький генерал, отметив что-то в блокноте, остаётся на своём посту в ожидании нового рейса самолёта и грузовиков. Чем он питается, где спит, когда отдыхает — никто не знал, — как ни посмотришь в ту сторону, то увидишь зелёный холм и рядом маленького стойкого солдатика-генерала.

Вокруг Чернобыля были разбросаны вертолёты, и я по долгу своей службы был в ответе за всё, что было связано с ними и полётами. Однажды недалеко от станции, где был какой-то временный штаб руководства, ко мне подошёл командир вертолёта Ми-24рхр (специальный вертолёт радиационной и химической разведки) в весьма возбуждённом состоянии и обратился как к последнему звену, которое может чем-то помочь:

— Товарищ полковник, скажите хоть вы им, что так нельзя работать! Мы сегодня только пять раз пролетали над реактором. Как такси нас используют! Мы понимаем, что нужны данные, но определитесь, что нужно и соберите их в одном вылете, передайте другим специалистам: «Соберите всех в одну кучу». А они, не успеешь сесть, как бегут уже и требуют лететь опять. Мы говорим, что были только там, возьмите сведения у тех, что только что прилетели, они и слушать не хотят. Мы за один день получили больше пятидесяти рентген каждый! Вертолёт наш только по названию соответствует, а защиты экипажа никакой, он как сито!

— Боюсь, что ничем помочь вам не смогу, меня, как и вас, не поймут, сочтут за труса или ещё что пришьют. Но я на совещании обязательно об этом скажу Ивашкину, пусть он там наведёт порядок.

— Ивашкин? Да его там пинают, как хотят! Мне один из тех, что мы возили, сказал, что Ивашкина отчитывали как напроказившего двоечника, а он только мямлил в ответ.

С защитой экипажей, действительно, был непорядок. Вертолёт во время пролёта над реактором прошивался лучами насквозь, и то снаряжение, что было у каждого члена экипажа, защищало их не больше, чем марлевая накидка от холода. А выброс был адский! Я несколько раз пролетал над реактором и видел, как стрелка бортового дозиметра ударялась об ограничитель справа на шкале, зашкаливала, как говорят авиаторы. Относительное спасение нашли сами экипажи, когда на полигон подвезли листовой свинец. Тут уж каждый бросил себе на сиденье лист, да по бокам кое-где приспособили.

На полигоне было создано из «партизан» (призванных из запаса военнообязанных) несколько групп, они подсоединяли парашют к крюку на вертолёте и загружали в него мешки с песком и бором, закидывали свинцовые бруски. С последними сразу дело не пошло: бруски прорывали полотно парашюта и шмякались в пыль среди человеческого муравейника. Бог милостив: никого не пришибли! Потом кто-то из «партизан» предложил обрезать купол, а на стропы привязывать слитки. Это снизило, но не исключило, число падений увесистых болванок.

Дни стояли жаркие, пот заливал лицо, разъедал кожу, скапливался в респираторах, дышать было трудно, потому и висели они у многих под подбородком, как у лошади торба с овсом. Было заметно у многих пренебрежение элементарными способами защиты; люди не видели губительных лучей и не боялись их, тем более что на здоровье жаловаться грех, оно, кажется, нисколько не ухудшилось. Чешется кожа, хрипит горло, побаливает голова, — разве этого раньше ни у кого не бывало? Ерунда всё это!

Воздух на полигоне переполнен озоном, он ощущается не только лёгкими, но и ноздри чувствуют его жёсткость. Пыль, поднятая винтами вертолётов, не оседает, она густым облаком окутала землю, копошащихся на ней людей, закрывает солнце и небо.

Через несколько дней закончился свинец в слитках, потом листовой, появился в мешочках по 10 килограммов — это свозили со складов и охотничьих магазинов дробь. Мне, охотнику, больно было смотреть, как тоннами она исчезает в прожорливом жерле новоиспечённого Молоха, но ничего не поделаешь. Ради спасения человечества чем не пожертвуешь!

Работали с рассвета до темна. Спали по три-четыре часа. В густых сумерках заруливали вертолёты на стоянки, их слегка обмывали солдаты химрасчётов водой (называлось это дезактивацией), техники и механики заправляли и готовили их к следующему дню. Спать ложились за полночь, вставали в четыре, завтрак, аэродром, полигон, реактор, радиоактивная зараза, — и так до бесконечности.

В комнате нас было четверо: трое из БВО и примкнувший Чичков Олег, бывший наш, белорус, но потом уехал в ЗабВО за полковником, и вот по-свойски теперь живём вместе. Олег — шебутной парень, таких часто называют директорами паники или ещё как-то, но он хороший парень. С ним там случился маленький конфуз: из вертолёта, на котором должен был лететь Олег, выскочил борттехник-грузин (вертолёт принадлежал ЗакВО), зашвырнул в поле свой шлемофон и с напором заявил:

— Нэ полэчу з вашим Чичиковым! Вклучи-выклучи! Сам нэ знаэт, чего хочэт!

Со смехом и прибаутками уладили этот инцидент, правда за Олегом закрепилась после этого его новая историческая фамилия — Чичиков.

Нас всех одинаково ночью бил озноб, боролись с ним мы просто: полстакана спирта, чуть воды, пучок зелёного лука, обмакнутого в крупную соль, корка чёрного хлеба — и под одеяло. Озноб оставлял нас до следующей ночи.

Что ценно было — нам никто не мешал работать. Не было шифровок, запрещающих летать каждый день и помногу, мы могли снимать с одного вертолёта агрегаты и ставить их на другой, вертолёты взлетали и садились в скопище народа, в облаке непроглядной пыли. К нам никто не прилетал и не приезжал не только из Москвы, но и из округов. Стали появляться позже, когда реактор пыхтел под коркой из свинца, песка и бора и не выбрасывал в воздух клубы заразы. Нужно отдать должное — вели себя приезжающие с опозданием начальники тактично, обходились малыми замечаниями, упрекали кое-в чём, в силу привычки, и улетали с чувством выполненного долга. Однажды привезли нам чертежи на ватмане. Мой старый товарищ и сокурсник по Иркутскому и Киевскому училищам, теперь киевлянин, полковник Авенир Никонов, наморщив лоб, долго всматривался в чертежи, а потом изрёк:

— Это вы привезли по ошибке выкройки какой-то швейной мастерской.

— Ошибки не может быть, — с гонором заявил курьер. — Да, это выкройки, но не для портных, а для вас. Вы должны по ним рассчитать количество листового свинца и срочно заказать его установленным порядком, а потом раскроить и оборудовать вертолёты, принимающие участие в ликвидации последствий аварии на АЭС!

— Как длинно и бестолково, — закусил удила Авенир. — Можете повторить ещё раз? Ни хрена не понял. Какие выкройки, если наши вертолёты уже в свинце, как ящерицы в панцире? Поздно там проснулись. Или это на будущее?

Хорошо запомнился день 9 мая. Решили чуть пораньше закончить работу, помыться в баньке да принять перед сном боевых сто граммов за Победу. В 10 часов вечера мы с Масловым были уже в комнате, копались в сумках отыскивая, что почище из белья, как вдруг влетел Олег, глаза выпучены — они и так у него не маленькие, — а тут по плошке.

— Всё! Конец! Реактор взорвался! Это конец!

Нас с Масловым как обухом огрели по голове. Мы застыли с ненужными нам уже тряпками в руках. Это сообщение не было для нас такой уж неожиданностью, и раньше ходили слухи, что бухтит и клокочет силушка под коркой, и что должна когда-то вырваться наружу. Но как-то всё сходило, и мы успокаивались. И вот оно пришло неожиданно, так долго нами ожидаемое. Не успели даже помыться, сменить бельё, что было бы кстати: маловероятно, что нам повезёт и мы выкрутимся в очередной раз.

По тревоге уехали на аэродром, выпустили на разведку Ми-8. Ждём с обречённым видом. Минуты кажутся вечностью, только надежд никаких. Из динамика слышится радиообмен. Пока ничего нельзя понять, всё в оранжевом облаке. Это прорвались газы из реактора, подняли пыль, и в свете прожекторов выглядит как взрыв. Всё нормально! Ну, что ж, поживём ещё, потопчем матушку-землицу! Баньку проехали, но от боевых ста не откажемся!

Работы с вылетами поубавилось, и мы стали думать, как избавить вертолёты от загрязнения. Большой фон давали двигатели, они засасывали радиоактивную пыль внутрь, забивали ею пористые вставки корпусов турбин и компрессоров, «выманить» их оттуда ничем нельзя было. Впрыскивали при работающих двигателях в заборники воду, спирт. Результат нулевой. Попробовали заменить воду песком; получается что-то, но до допустимого уровня, даже для военного времени, далеко. Мы работаем вместе с группой инженеров НИИЭРАТ, они делают науку, мы им помогаем. Графики, таблицы, выводы и предложения нужны сейчас, могут пригодиться, и в последующем — оборони, Бог, от этого!

Решили как-то во время таких исследований купить воды и ещё чего-нибудь съестного в ближайшем селе — там был магазинчик. Поехали на уазике с открытым тентом. Никонов не стал снимать с себя чулки и прорезиненный плащ, под его подбородком болтается респиратор. Остановились у магазина, и тут же, как в сказке, около нас выросла толпа. Люди косо поглядывали на большеносого молчаливого Никонова, очевидно, принимая его за американского специалиста по атомной энергетике, а нас засыпали вопросами: что случилось, чего ждать ещё, можно ли пить молоко, есть ягоды, косить траву, что будет с нами дальше? Мы в свою очередь поинтересовались, был ли у них в деревне кто-нибудь, из района хотя бы, может, по радио или телевизору сообщали что-либо нужное и полезное? Никого не было, никто ничего не слышал. Мы, что знали из науки об оружии массового поражения, обо всём, что могло им пригодиться, поведали, посоветовали чаще мыть руки и тело, закрыть окна и форточки, отправить куда-нибудь подальше из этих мест женщин и детей…

С питанием, организацией питания и у нас не было порядка. Врач на совещании говорит: «Личный состав кормить на аэродроме нельзя, там кругом радиация! Надо возить всех в столовую». Тыловик: «Это же мне надо всех мыть, переодевать, потом уже кормить». Ивашкин: «На это уйдёт уйма дорогого времени. Не годится!» И в течение дня каждый питался, чем мог: кто-то грыз припасённые корку или пряник, кто-то пил молоко или кефир, у кого-то появлялся шматок сала.

Насколько много было проглочено нами заразы, узнали мы, когда через полгода хотели передать Ростовскому заводу для первого ремонта вертолёт Ми-26. Его долго мыли и чистили всем полком, всеми имеющимися порошками и смесями, и, тем не менее, завод не принял его, заставили перелететь на военный аэродром, чтобы не загрязнять заводской, и там группа специалистов под моим руководством тёрла и мыла его ещё неделю. Приняли. Со скрипом, оговорками, но приняли. Только никто из рабочих завода не подошёл к нему ближе пушечного выстрела. Профсоюз поставил условия дирекции, по которым каждого рабочего, согласившегося поработать на этом вертолёте, считать чуть ли не героем, осыпать деньгами и почестями, соответственно. Дирекция не приняла этих условий, и вертолёт, как и все остальные в полках, сгнил на отведённом могильнике.

В первый год, да и в последующие, многие участники этой эпопеи, их называют ещё «ликвидаторами», ушли в мир иной или стали инвалидами. На примере одного полка, где больше всего молодых офицеров, было заметно, как подкосил людей Чернобыль. Из розовощёких крепышей они превратились в бледных, одутловатых, уставших людей.

Почти всем «ликвидаторам» дали льготы по статье 19 Закона Республики Беларусь, но Президент усмотрел в этом посягательство на народное добро и единолично их отменил. Говорят, против этого выпада был Конституционный Суд, Парламент, вроде, тоже что-то сказал против, но… И нередко можно было увидеть, как крепкие, упитанные ребята выталкивают из троллейбусов и электричек бывших своих героев, спасших половину земного шара от гибели, за то, что они позволили себе не заплатить за проезд, пользуясь этим правом по Закону.

Мои личные заслуги оценены по достоинству, я награждён орденом «За службу Родине в вооружённых силах СССР» третьей степени. Если бы и обошли с наградой, я и тогда не был в обиде, ведь не за ордена и медали служил.

Аварии и катастрофы и здесь не исключение, их можно частично предупредить, но исключить мы не в силах. Птицы рождены для полёта, но и те гибнут, встретившись с разными обстоятельствами, ставшими для них роковыми. Бьются они о провода высоковольток, бьются о самолёты и вертолёты, погибают от острых когтей хищников, гибнут и хищники, не рассчитав свои силы и возможности.

Разбивается маленький тихоходный самолётишко Ан-14, «Пчёлка», и уносит жизни нескольких человек, среди них знакомого мне ещё по Германии командира дивизии. Симпатичный, вежливый, воспитанный офицер и командир, ему бы жить и жить, командовать бы корпусом, армией, ВВС страны, а он так нелепо погиб. Какая-то сволочь, на совести которой десятки загубленных жизней, живёт, адвокаты и прочие умники находят оправдания его преступлениям, обвиняя при этом всех и всё, только не преступника, и плодятся они, как грибы в дождь. А цвет нации, достойные люди, гибнут во имя долга, во имя чести страны, и часто остаётся это незамеченным.

Как-то в Боровухе, где сидел наш вертолётный полк, представили мне паренька, который просился на должность бортового техника. Внешне и поведением он мне сразу понравился. Высокий, симпатичный, спортивный, взгляд твёрдый, уверенный. Служил в полку ВДВ в этом же гарнизоне. Закончив службу, ушёл в гражданскую авиацию с одной мыслью — никогда больше не связываться с армией. Продержался в таком положении полгода и понял, что без армии не может. Всё не так, как надо, на этой гражданке. Я помог ему: он стал, как и хотел, бортовым техником на боевом вертолёте Ми-24. Бывая в этом полку, я всегда интересовался службой моего протеже. Однажды, не прошло и года, как мне сообщили, что он погиб в Афганистане в первые же дни своего там пребывания. Для меня это стало ударом, я, понимая умом, что моей вины в его смерти нет, всё же считал себя виноватым. Если б мог предугадать исход нашей беседы, никогда бы он не получил моей поддержки, более того, я бы сделал всё возможное, чтобы его желание так и осталось желанием.

В первый же вылет погиб там и штурман этого полка, скромный до застенчивости тридцатилетний майор. Очень жаль их всех, не ко времени ушедших, очень…

Служба становится мне в тягость, и я принимаю твёрдое решение уйти в запас, как только придёт срок. Живу надеждами изменить в корне образ своей жизни. Буду чаще ходить в театры, запишусь в центральную библиотеку, познакомлюсь с издательствами и редакциями журналов, у меня много написанного, ещё больше предстоит написать, обработав многочисленные записки, заметки, их у меня стопы. Займусь охотой и рыбалкой, времени-то будет девать некуда. Куплю мольберт, кисти, краски, вспомню своё детское увлечение. Помнится, я даже хотел поступать в художественное училище. Короче говоря, начну жизнь сначала.

Пришло это время. Новый мой начальник (земляк ушёл на пенсию) попытался отговорить меня от этого «поступка», предложил даже вышестоящую должность, но решение моё было окончательным.

Мой последний офицерский отпуск. Я еду к отцу в Сибирь. Как хорошо там сейчас, в разгаре зима, и, самое главное, спешить никуда не надо. Избушка в снегу, серебряный месяц, вьюга ночами, снег по пояс, лыжи, ружьё, лес — что может быть лучше этого!

Перед Красноярском узнаю, что поезд на моей станции не останавливается, работники поезда пожимают плечами, удивляются, почему мне продали в Москве такой билет. «Да, раньше в этих Заларях скорые останавливались, только когда это было». Иду к машинисту. «Конечно, я бы остановился, — говорит он, выслушав меня, — да только я меняюсь раньше; подойди, — советует, — после смены, может, согласится новый». Согласился, добрый человек, чем удивил и напугал станционное начальство Заларей. Оно высыпало на пути встречать нагрянувшее внезапно, а значит, с дурными намерениями, начальство, а тут… идёт с чемоданчиком в руках, то растворяясь, то проявляясь в утреннем тумане, человек, совсем не похожий на злого инспектора.

Перестройка и «демократы» сделали своё чёрное дело, и в маленьком сибирском районе перестал ходить рейсовый автобус, не работает почта в селе отца. Не доехать, не позвонить. Хуже стало, чем было во время войны, там хоть почта работала, и престарелый инвалид или девчушка в больших не по росту сапогах регулярно разносили по избам армейские треугольники желанных писем и страшные извещения о геройской смерти или отца, или сына, или брата… На околице села я долго ждал попутки, вспоминалась юность, когда так же один или с друзьями ловил попутку, чтобы добраться до соседнего села или района, и вот опять вернулось то время… Ждать пришлось долго. Подкатил «Москвичек», хозяин наотрез отказывался подбросить меня до Холмогоев потому, что это лишних пять вёрст. Я сказал, что не просто так он меня повезёт, что заплачу. Согласился. По пути разговорились, оказалось, что он хорошо знает моего отца, братьев, а по линии мужа сестры так и роднёй мне приходится. Только это не сказалось при расчёте — он взял с меня десятикратную стоимость проезда. Как тут было не вспомнить поговорку: «Сват сватом, брат братом, а денежки любят счёт!»

С отцом мы не виделись года три-четыре. Изменился старик. Ссутулился. Живёт один вот уже четырнадцать лет. После смерти мамы сёстры мои хотели, чтобы отец обзавёлся новой женой, были у них на примете такие же одиночки, только я был против, хотя не настаивал на этом. Мне дорога была память мамы, и я считал предательством видеть в её доме, на её месте другую женщину. Да и было тогда отцу шестьдесят шесть лет, критический не только для женитьбы, но и для жизни возраст. Сказал же ему, что он волен поступать, как посчитает нужным. Он остался один. Считаю, что правильно поступил. Мне известны случаи, когда, похоронившие жену или мужа, тут же обзаводились другими, объясняя свой поступок вескими причинами, но среди которых не было долга перед памятью человека, с кем прошла жизнь. Стёр человек эту память, как мел с доски. Сплошной прагматизм. Нет, прав был мой отец, оставшись одиноким до конца своих дней. Может быть, поэтому и мы, дети, относились к нему нежно и бережно, хотя для упрёка, что ты мог бы быть и лучшим сыном, всегда находилось место.

Выпили с отцом по чарке, посудачили про житьё-бытьё… Отец пожаловался на боли в желудке. Я попытался успокоить его. «У меня тоже такое бывает, — сказал я, — а мне ведь не восемьдесят; не обращай на это внимание, твой гастрит и успокоится, — сообразив, что напрасно старается». Но это был не гастрит. Об этом я узнал, вернувшись в Минск, а через полтора года не стало и отца.

За забором у отца две машины напиленных дров. Вот уж удача! Намахаюсь топориком от души! Я запретил ему брать топор, чтобы он не испортил мне отдых. Активный, разумеется. Другого я не приемлю.

На другое же утро я убежал в лес. Прошёлся по знакомым местам. Что-то уже изменилось. Заросли травой и кустарниками поля, провалились крыши летников, видна бесхозяйственность во всём, а отсюда и запустение.

«Ничего, — успокаивал я себя, глядя на полуразвалившиеся постройки, — скоро пройдёт время хаоса. Из этой круговерти, где всё смешалось, на поверхность выберется лидер, настоящий, а не бутафорный, кому небезразлична судьба государства, судьба народа, и народ, ещё не потерявший надежды на справедливость, поддержит его. Справедливость, как в сказке, восторжествует. Будут проведены, нужные народу реформы, раз и навсегда покончат с единовластием зажиревшей партии, обленившейся настолько, что возразить бестолковым горлопанам не может. По-настоящему народ станет хозяином своей страны, всё расставит по своим местам, воздаст всем по их заслугам. Всё будет, как надо, как должно быть!»

И зверьё исчезло, следов и тех нет. За целый день увидел далеко-далеко на поле мышкующую лисицу. Подманить её, скрасть — бесполезное занятие. Вдобавок ко всему блуданул. Пригорок, за которым по расчётам должно быть моё село, оказался не тем. И другой, похожий на мой, очень уж далеко от меня и непривычно смотрится на своём месте. Если даже это он, то почему в противоположной стороне? К концу дня мгла стала сгущаться и мороз покрепчал. Я стал вспоминать, какие деревни окружают моё село и как далеки они от него. Пятнадцать-двадцать вёрст. Многовато! Есть спички и больше ничего. Главное сейчас — не поддаваться панике. Хоть бы на какую дорогу выйти, а то везде ровный, саванно-чистый снег.

Вышел в густых сумерках на противоположный край своей деревни, к татарскому кладбищу, вспугнув с могил стайку тетеревов.

Отец ждал меня за воротами. Лицо его было тревожно, он не на шутку испугался за меня: потеряться в тридцатипятиградусный мороз в незнакомой тайге — это тебе не фунт изюма съесть. Но самое ужасное было то, что он переколол половину дров, перевёз их на санках во двор и сложил в поленницу!

— Ты зачем это сделал? Я что говорил? — набросился я на него.

— Да делать было нечего, я вот и… Зачем тебе? Отдыхай, коль приехал…

Так мы с ним и жили месяц. Кухню он свалил на меня, себе оставил баню и стирку. Отжимать и развешивать простыни на проволоке помогал ему, и колом смёрзшееся бельё сносил в избу тоже я.

Поскольку отец, как и все крестьяне, не был привередлив в еде, то и претензий ко мне не было. У меня самого к себе были, а у него не было. Всё ел, что я выставлял на стол. Когда надоедала одна картошка с капустой да зажаренное до черноты мясо, я изощрялся в другом, готовил «барские» блюда, как, например, бефстроганов. По виду похожи на те, что приходилось есть в столовых, а по вкусу это было что-то ужасное, смахивающее на подошву сапога, прошагавшего от Москвы до Берлина, только разрезанную на тонкие пластинки. Отец морщился и ел, иначе пришлось бы ему брать кухарское дело в свои руки.

Поужинав, мы укладывались на кровати, стоявшие вдоль двух стен, и, глядя на картинки в телевизоре, разговаривали. Ему было что рассказать: жизнь его была непростой. В десять лет сирота, издевательства примака, женитьба в семнадцать лет, смерть первой дочери и сына, каторжные работы… Война. Дошёл до Кёнигсберга, уцелел. Послевоенная жизнь в тяжёлое для страны время. Безденежье, а дети плодятся и растут, их надо кормить, одевать, учить… Непомерные налоги и налоговые инспекторы, сытые и наглые.

Многому в жизни отца я был свидетель, что-то забыл, а что-то не вытравить из памяти никакими сладкими картинками. Проходили годы и мы, дети, разлетались, разбегались, возвращались на миг, видели родителей каждый раз иными, но всегда милыми, добрыми, нужными. Вот и они уже не бедствуют, и даже какой-то рубль сэкономили и положили на книжку, а мне почему-то вспоминается то время, когда пайку хлеба, вмещавшуюся на моей детской ладони (я бегал получать её), густо утыканную остюками, отец делил не по справедливости, а по своим каким-то меркам. И получалось так, что он, здоровый мужик, работающий от темна до темна, обходился без этого хлеба, ну, может быть, какие-то крохи ему перепадали, а всё доставалось нам с сестрой. Лиза свой хлеб смаковала, а я проглатывал сразу и смотрел с неистребимой жадностью на чужой кусочек. Не забывается его выгоревшая, с огромной тёмной заплатой на плечах, рубаха и крепко поношенные кирзовые сапоги. По уставшим сапогам, обвисшим, притулившимся к стене у порога, можно было судить, как непрост был день их хозяина, как много ими исхожено в жару и в грязь. Не был мой отец помазанником Божиим, а за что ему была уготована такая жизнь, мне не понять. Бывал временами он крут, так крут, что мог натворить бед.

Мой двоюродный братишка Володька ездил с ним на лесозаготовки, чтобы хоть малость денег заработать. Отец опекал его, учил работать пилой и топором, учил жизни, ведь Володька был старшим (15 лет) в большой семье, отец его погиб на войне. Жили они в одном бараке с деревенскими мужиками и подростками, жили тихо, мирно, трудно и незащищённо. И вот как-то к ним забрели блатяги с финками, стали выделываться, выворачивать содержимое мешков, фанерных ящичков, никто им не мог возразить. Вошедшего отца они в счёт не взяли. Напрасно, потому что он с раздутыми ноздрями, с топором в руках уже стоял у двери, дав понять блатягам, что живыми они отсюда не выйдут, если не вернут награбленное. Вернули и забыли дорогу в этот барак раз и навсегда. Мне об этом рассказал Володька много лет спустя, и я ещё раз посмотрел на отца другими глазами. Изредка теперь задаю себе вопрос: а смог бы я поступить, как мой отец? И ответы не всегда одинаковые. Чаще — да! Реже — нет. Оправдание второму — надо уметь каждому защищать себя, свои убеждения, свои права.

Был у меня похожий случай в Алма-Ате. Возвращался я поздней ночью домой, и вот на одной из безлюдных улиц увидел, как с дикими воплями толпа бежит за одиноким человеком, окружили. Он, как загнанный зверёк, ждал расправы. Не задумываясь, я бросился в толпу, закрыл спиной паренька, по внешнему виду смахивающего на классического студента, и был уверен, что мои погоны охладят пыл, остановят ватагу, состоящую из молодых казахов, но не тут-то было. Кольцо вокруг меня сжималось. Требование отойти от меня на два шага не было услышано. Не знаю, чем бы всё это закончилось. Потом рассказали, что примерно в такой же ситуации был убит подполковник — пехотинец, если бы не помощь, уже мне, со стороны. Высокий, физически крепкий парень, ворвался в толпу и раскидал, страшно возмущаясь, всех по сторонам. Под шумок сбежал и студент, оставив нас двоих против ощерившейся толпы. Посылая проклятия хулиганам, мой спаситель громко мычал и тряс кулаками. Он был нем, но не трус, и жизнь нужна была ему нисколько не меньше, чем студенту. Такая уж у этого человека закваска. Орава любителей почесать кулаки, под шумок сунуть в бок нож оставила нас не сразу и без удовольствия. Мне было чрезвычайно приятно пожать руку человеку, кого природа щедро наградила чувством долга не оставлять другого в беде, настоящей храбростью.

Не был я хулиганом и задирой. Но и трусом не был. Бывало, от толпы отбивался в одиночку, но не убегал, взывая о помощи. Считал самым большим позором убегать. Сбежать с места драки, покинуть поле боя, предать Родину, оставив её на растерзание шакалам, — это звенья одной цепи. Потому и стоял, держался из всех сил на ногах, чтобы не упасть. Тогда у нас было святое правило: «Лежачего не бьют»! Казалось бы, падай и лежи, тебя оставят в покое. А Честь? Совесть? Как людям в глаза после этого смотреть? Нет, надо стоять, надо выстоять и победить! Бывало, что и мне разбивали в кровь нос, да и я кому-то разбивал, но хулиганом и драчуном не был. Часто теперь можно увидеть по телевизору, как толпа отморозков ради развлечения забивают вусмерть поверженного наземь бомжа, старика, слабого сверстника, и кроме гадливого чувства к этим «героям» я ничего не испытываю. Отморозки с мелкими страстишками. И издеваться над животными я не мог, желания такого не наблюдал у себя. Более того, я лечил и подкармливал бездомных собак и кошек. Главное — быть человеком, считал в детстве, и не изменил этому правилу до сей поры.

Много рассказывал мне отец про свою жизнь до женитьбы. Как он рос в большой семье деда, который взял его к себе и спас от смерти, как ходили они на охоту тогда совсем ещё пацанами, как добыл он огромного гурана и еле донёс его домой, будучи с температурой под сорок. Об играх и посиделках рассказывал, о смешных и трагических случаях тоже…Наверное, Судьба направила тогда меня к отцу, а так бы всё это ушло с ним в небытие. Многое из услышанного я пересказал братьям и сёстрам, что-то вошло в мои повести и рассказы, так что останется волей-неволей в памяти людской.

После похорон отца односельчане почему-то ждали шума и драки при дележе движимого и недвижимого имущества. Мы огорчили их. Без всякого письменного завещания, со слов отца, переданных младшей сестре, всё было исполнено. Дом отец — младшему сыну, никто не попытался возразить. Небольшие сбережения отец наказал поделить поровну. Я отказался от своей доли в пользу младшей сестры, которая присматривала за отцом до его смерти, моему примеру последовали и другие братья. Сестра долго отказывалась, но под силой убеждения согласилась с этим. Мы остались по-прежнему родными, даже смерть отца не разъединила нас и не поссорила. Пусть хоть это утешит наших родителей.

Год я не работал, приводил в порядок свои записи. Вырисовывался роман и книга рассказов. Жилось трудно, из бюджета ушла половина дохода. Надеюсь поправить дела изданием книг, которые будут приняты на ура, потому что они, как мне кажется, жизненны, хорошим языком написаны, в них отображены события без лакировки и прикрас. Я шлю отрывки, выборки из романа, рассказы в издательства и «толстые» журналы. Ответ литературных консультантов прост и краток: «Нас не заинтересовало Ваше произведение, у нас из известных и маститых очередь на несколько лет вперёд», — и что-то ещё в этом роде. Я упорно писал и рассылал, и получал в ответ: «Не заинтересовало». Несколько раз терял терпение, швырял написанное в стол или старый портфель, изрядно уже заполненный бумагами. Проходило время, и я опять, как каторжник, брался за своё неблагодарное занятие, чтобы услышать или увидеть: «Нас не заинтересовало…» А редактор альманаха «Сибирь» (Иркутск, моя родина) Станислав Китайский «успокоил», сказав, когда я в очередной раз позвонил ему в редакцию:

— Что ты так беспокоишься? Ты должен знать, что настоящих писателей открывают после их смерти. Утешься!

Забрёл я и в «Неман». Нехотя, с гримасой неотвратимой досады, взяли мою толстую тетрадь, исписанную от корки до корки, и тут же, небрежно, забросили в кучу пыльных бумаг на подоконнике: «Через месяц позвоните». Звоню: «Не читали ещё, позвоните через месяц». Это длилось год. А через год сказали, что такое они не печатают, да и вообще никого со стороны они не печатают. На вопрос: «Где же печатать свои произведения начинающим, кто со стороны?» — они только пожимали плечами. Мои слова, что Валентин Распутин, в общем-то, положительно отозвался о моих рассказах, их удивили, а, прочитав письмо, которое было при мне, уже по-другому смотрели на меня, но тетрадь не попросили обратно…

И все же я нашёл людей, которым были интересны мои повести и рассказы. Их сам Бог послал за все мои творческие страдания.

Казалось бы, какое отношение может иметь откровенно «гражданский» рассказ к такой газете, где полно огня и дыма, где должны рассказывать о своих боевых, геройских делах заслуженные генералы, маршалы, полководцы, где должны писать о буднях армии. Тем не менее, там прошли мои совсем не военные, не геройские, рассказы. Посудите сами: троица запивших мужиков, чтобы заполучить на халяву водки и закуски, устроила похороны козла под видом генерала («Тень генерала Козлова»); дед, всю жизнь проведший на грешной, унавоженной земле, вдруг решил полетать на самолёте («Дед Трофим и Лёнька»); работяга Васька Цаплин, видевший причину всякого зла в евреях, вдруг узнал, что в нём течёт кровь иудея («Васко де Цапелин»); молодой работник Научного института в заброшенном саду находит скалу с иероглифами, эту сенсацию возводят до мировых масштабов, а оказывается, она принадлежит киностудии («Дети Солнца») и др., - разве это героизм или даже патриотизм? Но эти рассказы прошли в газете, многим пришлись по душе, об этом мне говорили мои сослуживцы при встрече и просто знакомые.

Ход этой непривычной для военной газеты литературе дал недавно ушедший из жизни Главный редактор «Белорусской военной газеты» — полковник Захаренко Леонид Андреевич, в то время начальник отдела культуры и писем. Умер в пятьдесят лет, внезапно, на чужой квартире, т. к. свою не успел за неимением времени и денег приобрести. Его государство не оставило без внимания. На могиле были произнесены проникновенные слова: «Прошёл славный путь от курсанта до полковника. Бил газетой беспощадно идейных врагов. Был требователен к подчинённым, а ещё больше к себе…» И всё. Жену тут же вычеркнули из очереди на строящуюся однокомнатную квартиру за свои деньги, и ей стоило много слёз, чтобы вновь туда вписали.

А в это время мальчишка, занявший на европейском конкурсе песни шестое место, поведал миру, что ему обещана хорошая квартира в Минске, а его продюсер за деньги, полученные от государства, купил за границей себе особняк?! Очень мило!

Другим человеком, вдохнувшим в меня надежду, был главный редактор «Нового Журнала» (Нью-Йорк) Вадим Крейд. Он пошёл дальше: назвал меня талантливым писателем, это было сказано в то время, когда я, окончательно убеждённый в своей бесталанности, в очередной раз закинул писанину в какой-то фанерный ящик. В этом журнале вышли мои рассказы: «Беглецы», «Чернь земная», «Лёнька» и другие, а за рассказ «Хроника одного рейда», который послал на конкурс, я получил Первую премию. Может, кто-то подумает, что я в этот журнал посылал, чернящие мою родину, её народ, строй произведения? Ничуть. Это не для меня.

Вот им я благодарен от всей души!

В 2003 году принят в Союз писателей России, в 2007-м — в Союз писателей Беларуси. Работал специальным корреспондентом газеты «Охотник и рыболов»: необходимо было для того, чтобы хоть что-то сделать полезное для моих коллег-охотников, права которых ущемляются повсеместно.

Однажды получил задание, написать о ветеране войны, «собачнике». Гончаки у него были лучшие в республике, они вообще были лучшие! В назначенное время я пришёл к ветерану, меня встретили приветливо, каждое моё желание тут же исполнялось.

— Николай Васильевич, — обратился я к виновнику события, — вы прожили большую и интересную жизнь, расскажите, пожалуйста, что лучше всего вам запомнилось, что вас поразило?

— Я родился в большой крестьянской семье, — глядя куда-то в угол потолка, заговорил, как по букварю, ветеран. — Отец мой батрачил на бессовестного кулака-мироеда, мать, забитая трудом крестьянка, несла тяжёлую ношу бесправия…

— Николай Васильевич, — перебил я бесконечный рассказ ветерана, — расскажите, когда и где родились, где учились и работали, а потом мы с вами перейдём к главному нашему вопросу, как вы увлеклись собаками, как вы их готовите к работе?

Ветеран, зло глянув на меня, не менее зло рявкнул:

— Не перебивай! У меня рассеянный склероз, я забуду, что хотел рассказать!

— Хорошо! Хорошо! — согласился тут же я.

— Я родился в большой крестьянской семье. Отец мой батрачил на бессовестного кулака-мироеда…

Между делом подлетаю на спортивном самолёте Як-52, запоздало, правда, но всё же… Самостоятельно выполнял «бочки», «петлю», «виражи», а вот «штопор», полёт вниз головой выполнял уже сам инструктор, Николай Мочанский, это с его противогазом я улетал в Чернобыль, а теперь он начальник аэроклуба. Судьба его интересна. Он не попал в лётное училище, как и я, хотя страстно этого желал. Закончил училище связи. Политотдел заметил в нём необходимые для общественной работы качества и предложил комсомольскую работу. Зуд лётного дела не давал покоя, и Николай тайно от начальников посещал аэроклуб. Закончив его, поставил начальство перед фактом и, обладая необыкновенным обаянием, добился разрешения высшего начальства сдавать экзамены экстерном на лётчика вертолётной авиации. Отлично сдал и получил удостоверение лётчика. Потом лётные должности в эскадрильях и полках, в том числе должность начальника штаба полка в гарнизоне Мальвинкель, в полку, который я принимал и перегонял в Германию из Подмосковья. И вот встретились опять на аэродроме аэроклуба под Минском. Энергично жестикулируя, рассказал, каким принял он это хозяйство. Ужас! Всё в нерабочем состоянии, летать не на чём, топлива тоже нет, специалисты разбегаются. «А теперь, — довольно улыбается, — выгнать невозможно! Хорошо работают — хорошо получают! Думаю, сделать ещё…» — Я слушаю его и лишний раз убеждаюсь, что мир, жизнь держится на таких людях, как Николай Мочанский. Успеха ему в хороших делах!

Не могу забыть, хоть и прошло уже более тридцати лет, старика-киргиза. Я приехал во Фрунзе, чтобы перевезти к себе в Минск, ставшую вдовой, тёщу. Около рынка, куда я прибежал за арбузом, выкроив время между упаковкой коробок, мне встретился этот старик. Он шёл ко мне, даже спешил, опираясь о большую палку, и не спускал с меня глаз. Я остановился в ожидании. Поприветствовав меня по своему обычаю, он сказал: «Ты болшой человек!» Я ничего не понимал: спешить, ковыляя с трудом, чтобы сказать мне эти слова, в общем ничего для меня не значащие? «Ты болшой человек!» — повторил более настойчиво старец. Я посмотрел на себя со стороны и увидел: помятые штаны, серые от пыли ботинки, рубашка с пятнами пота, уставшее, почти измождённое в мытарствах, лицо. «Что во мне мог такое увидеть этот старец, что отличает от других, в таких же помятых штанах и пыльных ботинках?» — подумал я тогда, не перестаю думать и сейчас. Скажи мне это не старец, а цыганка, и вопрос бы не мучил меня… С упорством и наивностью Фанфана-Тюльпана жду озарения и своего величия до сего дня… Пока, увы! Нет ни озарения, как нет и величия. Подождём, нам не к спеху! Годом раньше, столетием позже — так ли уж это важно!

С цыганкой у меня тоже была интересная история. Будучи в отпуске в Армавире, я ушёл из душной квартиры в сквер, сел на скамеечке под деревом и стал рассматривать редких прохожих ради забавы, стараясь угадать их настоящее и будущее… Что уж такого я им тогда нагадал, сейчас не вспомню и под дулом пистолета, но мне это занятие оракула было интересно. И вот на тропинке показалась цыганка с ребёнком лет четырёх. Поравнявшись со мной, они остановились. Я улыбнулся, предугадывая действия цыганки, и не ошибся.

— Дорогой, дай тебе погадаю! Вижу, у тебя не всё спокойно на душе…

— Скажи мне лучше, кому сейчас легко на душе? — спросил я её. Мои слова сбили её с толку.

Поразмыслив, она сказала:

— Дай на мороженое сыну.

Я дал рубль. На пять мороженых. Это подкупило цыганку. Она присела рядом, и скоро многое из её жизни не было для меня секретом. Я узнал, что и у цыган не всё так гладко и красиво складывается в жизни. Муж её бьёт, гуляет с молодой. Она её таскала за волосы, и всё равно он ходит к ней. Деньги все забирает, детей нечем кормить. Ходят голодные и раздетые. Глянув на сынишку, я увидел очередное обездоленное существо. Отдал им последние три рубля и вернулся в душную квартиру, обойдя стороной пивной бар.

Вот и закончилось, в основном, моё повествование, а всё кажется, что что-то очень важное не сказал. Значит, оно не такое важное, если упустил, не стоит об этом жалеть.

Теперь долгими и бессонными ночами я вспоминаю свою родину, Сибирь, её белые заснеженные крыши избушек, сизые столбы дыма из труб и рогатый блестящий месяц на звёздном небе… Он там совсем другой.

Давным-давно, как с потолка взял, написал строки, которые теперь читаю и мне кажется, что это когда-то сбудется.

Пройдут года, как страшный сон,

В свою Сибирь вернусь,

Схожу к могилам на поклон

И низко-низко поклонюсь.

Прости, отец, ты мудрым был,

И ты меня поймёшь,

Нельзя всю жизнь, как жизнь кобыл,

Измерить на овёс и грош.

Простит старушка-мать,

Её такая доля: любить детей, за них страдать,

Не зная слабости, покоя.

Смолистый крест из лиственницы старой

Поставят пусть и мне

И выжгут строчкою корявой:

«Покоится раб Божий во Христе».

Не будет славословья — что ж,

Речей крестьяне не выносят,

Неслаженный оркестр рассеет дрожь,

На крышку гроба комья бросят.

Утрут сухие лица

Старухи, старики

И побредут кормиться

В домишко у реки.

Овечье стадо съест венок,

Что сердобольный друг возложит,

О крест свинья почешет бок,

На свежий холм телок наложит.

И так забвенью предадут,

Прах разлетится по бурьяну,

Штаны с заплатой отдадут

Придурку деревенскому Ивану.

Не знаю, что там зацветёт

Весною на могиле,

Скорей всего, что прорастёт

Ненужный горький куст полыни…

Мир таков, что всему можно удивляться, но можно и ничему не удивляться — то и другое будет справедливо и объяснимо. Человек в этом мире — всего лишь пылинка, но и маленькая пылинка — частица огромного мира, она может влиять и влияет, на всё нас окружающее. Все мы в этом и в том мирах — одно целое. Наверное, необходимое.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Кирпиченко Виталий Яковлевич Над окошком месяц

Виталий Кирпиченко Над окошком месяц

Документально-художественная повесть

Отчий дом

Курсанты-лейтенанты

Там, где «цветёт» саксаул

Германия

На земле предков