Василий Щепетнев

Брюсова жила

1

– Ну, знакомьтесь, – мать подтолкнула Саньку. Слегка, чуть-чуть, а все равно обидно. Будто несмышленыша ободряет.

– Александр, – буркнул он, протягивая руку.

– А меня Корнеем зовут – если чужие. А свои – Корнейкой, – и гость пожал руку, не сильно, но уважительно.

– Ну, привет, Корней… ка, – Санька хотел было померяться силенкой, кто кому пальцы переплющит, но передумал, а то и вправду мальцом считать будут. А он не малец, хоть и на голову ниже Корнея. Ещё подрастет. Они, Курачковы, долго растут. До двадцати лет. И даже больше. А ему всего-то тринадцать. Весною будет. Сейчас правда лето только начинается, за ним осень, зима, но ведь никуда весна не денется, придет на следующий год.

– Вы, ребята, пока поболтайте, а мы комнату приготовим, – сказала мать.

– Не девчонки – болтать попусту, – ответил Санька.

– А вы не попусту.

День только начинался. Во дворе куры, словно депутаты, искали поживу. То рыли землю в поисках червяка или ещё какой добычи, то вдруг кидались к бадейке, куда мать обыкновенно сыпала корм, проверить – не появился ль обед. Какой им обед, погодят.

– Ты, Корнейка, на поезде ехал? – задал Санька вопрос. Не то, что б не знал, или интересовался очень, а из вежливости. Гостей положено спрашивать о дороге, о здоровье, о ценах на то и се. Про цены ему совсем неинтересно, про здоровье тоже, и так видно, здоровый гость, остается – про дорогу.

– На поезде, – охотно откликнулся Корнейка.

– Не побоялась мать одного отпустить?

– Мать-то нет, а проводник упирался. Мол, не положено малолетним одним, без сопровождения ездить.

– Выдумывает, верно.

– Нет, не выдумывает. Есть такое правило.

– И как же ты доехал?

– Мать сказала, чтоб он и присматривал.

– И…

– И присматривал. Как мимо меня пойдет, так и смотрит, смотрит. Вокруг даже смеяться начали, уж не диверсанта ли приметил.

– А ты на какой полке спал, на верхней, или на нижней?

– Место нижнее было, да я его уступил.

– Правильно, я тоже люблю на верхней полке, – Санька, правда, ездил на поезде всего один раз в жизни, совсем малышом, ещё до школы, но верхняя полка ему понравилась навсегда. Высоко, никто не мешает, и в окошко смотреть интересно, лежишь и смотришь – поля, деревни, реки, леса… А на нижней полке если лежишь, то ничего не видишь, кроме облаков и попутчиков.

– Айда на улицу?

– Айда, – серьезно ответил Корнейка.

Улица, главная, она же единственная, тянулась из конца в конец деревни. Были правда ещё два-три переулочка, но так… неинтересные. А на улице – интересно. То трактор проедет, то мотоцикл, а по воскресеньям аж целый автобус из района.

– Пацаны у нас в Лисьей Норушке нормальные. Хорошие, можно сказать, пацаны, – рассказывал он Корнейке. – Есть два-три вредных, зато остальные дружные. Я тебя с ними познакомлю, с Ваняткой, с Равилем, ещё с Петькой Пирогом, да со всеми…

– Познакомь, – Корнейка шел спокойно, отдыхая, но Санька видел, как гость внимательно рассматривал и дома, и деревья, и даже кошек, что лениво лежали в предчувствии жары в тенёчке.

Навстречу, скучая, шел Петька Пирог.

– Физкульт-привет! – Петька недавно прочитал книжку про старую жизнь, и вторую неделю сыпал диковинными словечками: звено, пионер, драмкружок. Он и Саньке дал её почитать. Ничего книжка, про клад. Большой алмаз помещик спрятал, а ребята нашли. Не шаляй-валяй наугад, а подумали – и нашли. Дедуктивный метод.

– Привет-фикульт, однако, – ответил он. – Знакомься, это мой брат двоюродный, Корнейка. Сегодня утром приехал. С Урала. А это Петька-Пирог, мы его Пирогом зовем оттого, что он лодку строил, пирогу.

– Очень приятно, – дурашливо шаркнул ножкой Петька. – Как высокому гостю понравилось наша маленькая, скромная, но очень уютная деревенька?

– Ты, Петька, добра молодца накорми, напои, спать уложи, а уж потом спрашивай, как понравилось, – Санька немного волновался. А ну, как Корней не поймет шутки, обидится?

– Деревенька хорошая. Простору много, – начал обстоятельно отвечать Корней. – Особенно впечатляет высокий уровень содержания кислорода в атмосфере и отсутствие хлора, бензола а также окиси углерода в почвенных водах. Рогатость коров позволяет надеяться на бурный рост производства товаров народного потребления, а качество гумуса обеспечит высокую наполняемость закромов родины. По самую маковку.

– Съел? – Санька толкнул Пирога в бок. – На Урале шутить тоже могут.

– Вижу, – согласился Петька. – А откуда – с Урала?

– Каменка. Деревня вроде этой. Только гор побольше.

– Ну, побольше – это не фокус. У нас и одной нет. Равнина.

– Ладно, равнинники, – перебил Петьку Санька, – ты лучше скажи, куда идешь.

– К Равилю. Обещал помочь, ему клуб убирать нужно. Мать-то в больнице.

– Давай и мы… Корнейка, пойдем, поможем? – вот тебе, братец двоюродный, и проверочка, Корней ты или Корнейка.

– Отчего же не помочь, – согласился Корней.

– Да ты с дороги…

– Не пешком же шёл. Ехал.

– В запломбированном вагоне? – не удержался Петька.

– В плацкартном.

– Это другое дело. Тогда айда…

Лай, низкий, басовитый, они услышали издали. Даже не лай, а рев. И крик:

– Место, дурья башка, место! Кому говорю!

– Опять Урюк с цепи сорвался, – зябко передернул плечами Петька.

– Сосед Равиля, Малков, собаку завел. Да не щенка, а большую, из города привез. Азиатскую овчарку. Завел, а сладить не может. Не слушает Урюк его, – торопливо объяснял Санька. – Загонит на крышу и до ночи там и держит. И – не подойди, разорвет!

В подтверждение сказанному сверху прокричали:

– Эй, ребята! Вы того… калитку прикройте! А то убежит зверюга, бед наделает!

– Не слушайте его, – крикнула женщина из соседнего дома. – Сам пусть закрывает. Завел людоеда, вот и справляйся! Всех перекусают, что пес, что хозяин!

Санька глянул через забор. Точно – хозяин забрался на крышу, а псина скалит зубы у приставной лестницы.

– Может, сбесилась она, – надрывалась женщина. – Ребенка на улицу не пустишь. Какое там у него добро, что чудище завел сторожить? Кощей просто!

Хочешь, не хочешь, а к Равилю нужно было идти мимо калитки. Она, калитка, была распахнута, видно Малков собирался выйти, когда пес оборвал цепь.

– Нормальные герои могут и в обход пойти, – предложил Петька.

– То нормальные, – Славка возразил больше для куража. Обход, что обход… Умный в зубы не пойдет, умный зубы…

– Наташка! Наташка, поворачивай! Урюк сорвался! – закричал вдруг Петька. А чего кричать? У Наташки музыка в ушах, плеер, она себя не слышит, не то – Петьку.

Если плохое может случиться – оно случается. Что стоило Наташке проехать часом раньше или часом позже, а лучше бы и совсем остаться дома. Или хотя бы ехать без трещотки. А нет, едет и трещит на всю Норушку – смотрите, это я, Наташа Лунаева, еду. Как назло, трещотку он сам сделал для неё, из гусиного горла. Хорошая получилась, громкая. Всем слышно.

Урюк ее тоже услышал. Повернул башку, а затем развернулся и сам, развернулся и потрусил к калитке.

Где-то под ложечкой засосало и сердце остановилось. А делать нечего. Назвался груздем, полезай в пузо.

Он шагнул к калитке, шажком маленьким, робким. Второй вышел побольше, а третий – совсем хорошим.

– Куда? – крикнул Петька, но отвечать некогда. Куда, куда, в магазин по дрова! Калитку прихлопнуть, а то ведь порвет Урюк Наташку.

Секунды тянулись, как сосновая смолка, терпкие, вяжущие. А ведь могу и не успеть. Санька побежал действительно быстро – но у самой калитки наткнулся на спину.

– Пусти, – пробормотал он.

– Гостю первое место, – ответил Корнейка и шагнул во двор.

Ну, всё. Не было даже сил закрыть глаза. Урюк огромными прыжками приближался к калитке. Три прыжка. Два. Один…

– Привет, привет, друг человека, – голос Корнейки, спокойный, укоризненный, для Урюка оказался крепче цепи. Пес остановился в пяди от Корнейки. За забором ахнула и замолчала крикливая соседка. Петька-Пирог, что вдруг оказался рядом, схватил за руку.

– Шалишь, брат? Скучно? Ты большой, взрослый, делом займись.

Пес понуро опустил голову, кончик хвоста едва вилял.

– Цепь, конечно, нехороша. Так ведь вон ты какой! Боязно.

Урюк тявкнул. Не громко, не басовито, как прежде, а робко, даже заискивающе.

– Ты, конечно, отчасти и прав. В самом деле, где это видано – метлой.

– Эй, паренек! Ты его того… подержи, а? Или вот веревка под лестницей, ты его веревкой за ошейник, и к дереву, – Малков пытался говорить уверенно, но чувствовалось – он растерян и даже напуган.

– Зачем же – веревкой? Он этого не любит.

– Да кто его спрашивает! Перебаловал я его, вот и дурит. Ничего, шелковым станешь, и не таких обламывали! – хозяин слез с крыши, но к собаке идти не торопился. – Я его, понимаешь, в питомнике брал, денег отвалил немеряно, а он…

– Он на взводе.

– Чего?

– На взводе. В другой раз не лаять будет, а сразу рвать начнет.

– Это меня? Хозяина?

– А он не знает, что вы хозяин. Думает, чужой.

– Не видел он чужих, дурья башка! Кормлю, пою…

– Одеваю, – тихонько добавил Петька-Пирог, но Малков не расслышал. Или сделал вид, что не расслышал.

– Ему этого мало.

– Что ж, песни петь прикажешь? Лезгинку танцевать? Сказки на ночь рассказывать?

– Сказки бы неплохо, – Корнейка опустил руку на голову Урюку. Тот прижмурил глаза и заворчал, но не зло, как прежде, а мирно, умильно.

– Кто бы мне сказку рассказал, – вздохнул Малков. – А ты, я вижу, по собакам спец. Сечёшь.

Корнейка промолчал.

– У тебя что, много собак было? Или отец… как это называют – дрессировщик, проводник? Во, кинолог?

– Что-то вроде.

– У меня, понимаешь, это первая собака. С детства мечтал, ещё моложе тебя был. То одно мешало, то другое. А тут предлагают, возьми мол кобеля, задешево отдам (Малков либо позабыл, что отвалил кучу денег, либо сделал поправку на инфляцию). Я и взял. Да как-то не ладится у нас. Я книгу купил, но там всё больше про щенков, и вообще, книжная мудрость дешевая… Ты бы его того… не поучил? «Сидеть», «место», «охраняй», и всё такое. Не думай, я не даром, заплачу… Если сможешь, конечно.

– Смогу, – согласился Корнейка.

– Вот и ладно. Пусть слушается, а я свою собаку не обижу. Всегда и косточку дам, и будку теплую на зиму обеспечу, и всё, что положено, не сомневайся.

– Я и не сомневаюсь, – вежливо ответил Корнейка. – Только этого мало.

– А… А что ещё?

– Ее любить нужно, собаку. И кошку.

– У меня нет кошки.

– Так заведите. И корову любить нужно, у вас их четыре.

– Пять, – поправил Малков, – одну я племяннице отдал, у неё скоро сын будет, или дочь, пусть молока попьет,

– Ей, поди, скучно без вас.

– Племяннице? Это вряд ли.

– Корове.

– Ну, не знаю…

– Она ведь живая, не вещь.

– Так и молоко Людке, племяннице, не помешает.

– Телку подарите. Или деньгами.

– Деньгами… Ты, паренек, того… Не путай. Деньги одно, родственники другое. Деньгами не откупишься. Ну, берёшься Урюка натаскать?

– Берусь. Но только…

– Что?

– Зовите его Джой.

– Эх… – Малков закрыл калитку и пошел в дом.

– Ой, мальчики, мальчики, чего это вы? – Наташка притормозила рядом. Вытащила из ушей затычки и с любопытством смотрела на Корнейку. – Как это он не боится?

– Брат мой. Двоюродный, – пояснил Санька. – Он Урюка… То есть Джоя взялся перевоспитывать.

– Как интересно… Я тоже хотела, да только побоялась.

– Урюка? – Петька нахально встрял в разговор. Где он прежде-то был?

– Нет. Малкова. У него глаза странные. То карие, то голубые.

– Такого не бывает, – авторитетно ответил Пирог. – Глаза – это тебе не платья-юбочки. Один раз надел – и всё, носи, пока не сносятся.

– А у Малкова бывает. Да ты не поймешь, – протянула Наташка. – А вот Санька…

– Я понимаю, – торопливо сказал Санька. – Состояние души…

– Рядом, Джой, – скомандовал Корнейка, и пес послушно встал у левой ноги.

– Он теперь что, с нами? – обиженный Петька сделал вид, что Наташки и вовсе нет рядом.

– С нами. А что?

– Нет, ничего. Хороший Урю… нет, Джой. Хорошая собака.

Пес вопросительно посмотрел на Корнейку. Тот подсказывать не стал, думай, друг, сам.

Джой вильнул хвостом – чуть-чуть.

– А Равиль вас ждет, – Наташка слезла с велосипеда. Давно пора.

– Чего нас ждать. Вот мы все, как на ладони, – Санька пытался успокоиться. Действительно, чего волновался? А сердце продолжало колотиться, глупое.

Равиль и слыхом не слыхивал о Санькином Несостоявшемся Подвиге. Причина простая – он чистил погреб. Старая, прошлогодняя картошка, ее ровесница капуста, свекла – всё жухлое, мягкое, проросшее. Нужно будет и наш почистить. Отцу-то некогда, на стройке от зари до зари. Летние зори дорогого стоят, когда есть работа. Всю зиму отец просидел дома. То есть это так говорится – дома, на самом деле мотался и по деревне, и по округе, не будет ли какого дела. За что только не брался, да ведь деревенские и сами всё умеют. Жили на то, что матери в школе давали, но какие учителю деньги платят…

Санька тряхнул головой. Чего это он о грустном, когда лето впереди?

– Ты думал, я один приду, а я целое войско привел, – Петька-Пирог рукою показал на войско. – Корнейка с Урала, да Джой – он теперь Джой – с Арала. А Санька ты уже три года знаешь. С таким войском любой клуб в два счёта до блеска разнесем!

Веселился Петька нарочно, чтобы Равилю легче было принять помощь.

– Но… – и точно, колебался Равиль. Самолюбив и щепетилен, как говорила о нем Петькина мать.

– Никаких «но», мы пехота, а не кавалерия. Вперёд!

Насчет «в два счёта» Пирог загнул, разве счет у него на часы. Но все-таки они справились. Страшно подумать, сколько бы пришлось Равилю с Наташкой вдвоём стараться.

– И, словно по волшебству, с двенадцатым ударом часов старенький деревенский клуб превратился в сияющие чертоги!

– Мой учитель говорит, что пара рук, веник и швабра порой стоят волшебства, – Корнейка (конечно, Корнейка, как он мог сомневаться!) вытер руки о тряпку, подозвал Джоя и дал ему сухарик. – Заслужил.

Наташка протёрла последнее окно.

– Я бы выбрала волшебство – Наташка устала больше всех: мыла окна, а окон в клубе немало. – Взмахнешь волшебной палочкой, раз-два, и чистота вокруг, ни пылинки.

– Да, но ведь пока волшебную палочку зарядишь, тоже семь потов сойдет… – Корнейка чесал Джоя за ухом, и тот блаженно урчал, но так, что пол дрожал.

– Как это – зарядишь?

– Обыкновенно… Пустая палочка – как севший аккумулятор в твоем плеере, маши, не маши, одно.

Наташка с огорчением посмотрела на плеер. Аккумуляторы старенькие, садятся быстро.

– Думаешь, и у волшебников всё не просто?

– Закон сохранения энергии, он и в магии закон. Из ничего и выйдет ничего.

– Ты говоришь, будто с Гарри Поттером в одном классе учишься.

– Нет. У нас волшебных школ на Урале нет.

– А у нас и простую закрыли, в Чирки ходим, – перевёл разговор Санька.

– Давно что-то чирковских ребят не видно, – Равиль включил телевизор, что стоял в углу на столе, большой древний «Горизонт».

– А… Валька из города приехал, они теперь вокруг него копошатся, – Пирог отдыхал: закрыл глаза и развалился на стуле. – Он компьютер привез, Валька. Диковинка. Ничего, скоро и у нас их будет – как сору.

– Это почему?

– Ты не знаешь? – сделал большие глаза Пирог. – Великое Счастье свалилось на нашу деревню, а некоторые и ухом не ведут.

– Собрание сегодня в клубе, – пояснил Равиль. – Чирковские приедут, агитировать наших. Чтобы паи земельные заводу продали. Кто продаст, обещают на работу взять. Но только чтобы все продали, или хотя бы три четверти.

– Начнётся… – Санька слышал от родителей, что не всем завод по душе. Ладно в Чирках, всё-таки три километра, а если цеха построят здесь, в Норушке? Зато работа будет, спорил отец. Что толку в чистом воздухе, когда есть нечего? Один аппетит. Да ничего с воздухом и не станет, мировая технология. То-то они свои технологии к нам везут, возражала мать. Кто прав, кто не прав, Санька не знал. Но в Чирках завод, как дождевик, рос прямо на глазах. Санькин отец его строил. Не один, конечно, строил. Человек пять с Норушки устроились на стройке.

– Ничего не начнется. Ещё и в очереди толкаться будут, – уверенно ответил Пирог. – Премию объявят тому, кто до первого июля землю продаст. Я в магазине слышал. Мол, тогда и деньги будут, и магазин откроют, и школу отремонтируют и опять откроют…

– Волшебную, с палочками и бесплатными завтраками, – добавила Наташка. – Или кино будут показывать. Век кино не смотрела. Прежде, говорят, три раза в неделю в Норушке кино было. А теперь один телевизор, если электричество есть.

– В городе и по ящику фильмов завались. А у нас одна программа едва долетает.

– Разбогатеем, на каждый дом тарелку поставим, каша с неба так и посыплется, – размечтался Пирог. – Включишь телевизор, а там – по одному каналу «Гарри Поттер», по другому «День Триффидов», по третьему и вовсе «Мир Пауков». У каждого по три головы и вырастет. Лисью Норушку нашу переименуют в Логово Дракона. Что-то телевизор никак не прогреется.

– Сломался? Жаль, – вздохнула Наташка. – Аккумуляторы сели, телевизор сломался, волшебной палочки нет.

– Можно и без палочки, – Корнейка подошел к телевизору, покрутил ручку, другую.

«Горизонт» загудел, по экрану пробежала рябь, а затем…

Он летел над землею, поросшей красной травой. Трава была везде – в полях, на лужайках, меж кирпичных дорожек, она пробивалась из-под развалин домов и душила рощу, последние деревья которой, опутанные темно-розовыми лианами, вели безнадежную последнюю битву.

Под ним мелькнула школа, дом, улица, всё ветхое, с провалившимися крышами и темными провалами окон. Нигде не души, ясный, солнечный день не грел, не радовал. Запустение.

Трава становилась выше, словно южная кукуруза перекрасилась и заполонила собой Норушку.

Вдруг он заметил движение. На окраине села, там, где пять лет назад начали строить автостанцию, но бросили, не возведя и половины, стояли ангары, большие, просто огромные, в лишаях камуфляжа, из которых то и дело выбегали насекомые – если бывают насекомые величиной с корову. Больше всего они напоминали бескрылых мух – с фасетчатыми глазами, хоботком, хитиновой блестящей головогрудью и рыхлым жёлто-серым брюшком.

Невидимый, он совершил круг вокруг самого большого ангара. Залететь внутрь? Но отчего-то не хотелось, не хотелось совершенно. Почему?

Он протянул руку, и… Нет, это была не рука – членистая черная лапа…

– Что это было? – голос у Пирога был совсем иным, чем прежде, никакой дурашливости, только испуг и тоска.

Санька оглянулся. Все они – и Пирог, и Равиль, и Наташка сидели, потрясенные увиденным. А из телевизора, лампового черно-белого ящика, несся хохот записных юмористов из «Смехопилорамы».

– Было? Нет, это будет – может быть, – ответил серьезно Корнейка. – Вы видели будущее. Возможное будущее.

– Но как это получилось – даже не кино, а явь… или сон? Будто все на самом деле.

– Наваждение. Чары. Волшебство.

– Волшебство? Откуда?

– Дело в том, что я – маг.

2

– Ну, брат, ты и удивил. Я-то думал, магов не бывает. Враки, – после долгой, неловкой паузы сказал Петька-Пирог.

– Ага. Очень удобно – что не понимаю, значит, враки, – задумчиво ответила Наташа.

– Я не сказал – не понимаю. Понять-то как раз можно. Всякие там лазерные проекторы, долби-стерео…

– В рукаве, да?

Все посмотрели на футболку Корнейки. И рукавов никаких нет.

– Бред, конечно, – согласился Пирог. – Но отчего-то всегда стараешься подобрать объяснение попроще.

– А ты не старайся. Простота, она…

– Простоту потом обсуждать будем, – перебил сестру Равиль. – Маг – это значит волшебник?

– Обученный волшебник, – ответил Корнейка. – До определенной степени, конечно.

– «Я ещё не волшебник, я только учусь» – процитировал кино Пирог.

– Ошибка Шварца. Нужно было «Я ещё не маг, а волшебник, я только учусь» – совершенно серьезно поправил Корнейка.

– Хорошо. Значит, ты – обученный волшебник, – Равиля не собьешь. Будет долбить в одну точку, пока не выдолбит нужного.

– До определенной степени. Скажем так – окончил начальную школу, сейчас учусь дальше.

– По классу скрипки, – вставил Пирог. Ему лишь бы болтать. Или это он берет дополнительную минуту на размышление.

– Очень уместная аналогия, – согласился Корнейка.

– Слушай, ты серьезно? – Санька посмотрел на Корнейку едва ли не с мольбой, скажи мол, что пошутил.

– Серьезней некуда.

– Нет, я вижу. Как ты с Джоем сладил, да ещё телевизор… Но зачем ты об этом рассказываешь?

– Не для хвальбы, уж поверь. Приходится. Вы видели не кино, не выдумку. Это была Лисья Норушка – через десять лет. Возможный вариант развития. То, что может быть.

– Что-то в этом духе я и почувствовал, – признался Равиль.

– И я, – согласилась Наташа.

– И я, – подтвердил Пирог.

– Если честно, то и мне показалось, что это наша деревня… – вздохнул Санька. Очень хотелось, чтобы всё оказалось фокусом, трюком, понарошкой. Вся честная компания бы посмеялась, да и делу конец.

– Но если может быть, то может и не быть, верно? – Равиль что-то про себя решил, и теперь уточнял детали.

– Верно, – Корнейка посмотрел на него с интересом.

– Быть или не быть, вот в чём…– начал было Пирог, но Наташа его перебила:

– Я, кажется, догадываюсь! Это от завода!

– Почему? – Санька в душе был с нею согласен, но разве это довод?

– Чтобы мир стал таким, нужно, чтобы что-то изменилось, верно? А у нас одна перемена грядёт – завод. Значит, в нём и причина.

– Логично, – пробормотал Пирог.

– А Кольке Верещагину велосипед горный отец пообещал купить, – сказал Санька.

– Причем тут велосипед?

– Прежде велосипеда у него не было, и мир не менялся. А из-за велосипеда всё и завертится. Логично? – и сам же себе ответил:

– Логично!

– Ты хочешь сказать, что завод здесь не при чём? – Наташа не обиделась. Другие девчонки, чуть поперек скажешь, дуются и видят в тебе врага смертного

– Я не знаю. Завод, он и есть завод. Заводов на земле построено – тьма. Ничего плохого. Я недавно видел – показывали в Голландии завод. Цветы, бассейн с рыбами золотыми, большущие… И, конечно, у всех зарплаты, дома, машины…

– Положим, мухи отдельно, а котлеты отдельно, – Равиль любил вставлять в слова газетные выражение. Привычка от отца, тот прежде работал пропагандистом, ещё в прежние времена. Порой Саньку казалось, что Равиль это делает нарочно, в пику тому самому взрыву, что отнял и отца, и дом – мать с детьми тогда гостила у сестры. – Заводов и у нас много и было, и есть, а достаток не каждому даётся.

– Какие заводы. Тот, что строится – по передовой технологии. Разница – как между этим ящиком и «Сони» – кивнул Санька на телевизор. Он и сам не знал, отчего вдруг стал защищать завод. Нет, знал – очень хочет, чтобы отец стал веселым. А без работы какое веселье, разве пьяное, как у дяди Михеича. Хорошо, отец держится. Обидно, что его, механизатора, в Чирках чернорабочим из милости устроили на стройке. Не на каждый день даже.

Подай-принеси-убери, шутит отец.

– Да что спорить-то, простота деревенская. Давайте спросим у Корнейки, он-то, наверное, знает, раз нам всё это показал, – думал-думал Пирог, и надумал

– Во-первых, я ничего не показывал. Это вы, вы сами увидели. Ваши мозги обработали информацию и выдали результат. Я, скажем так, сыграл роль проявителя, а не фотографа. Во-вторых, я здесь без году неделя, и что-либо узнать или почувствовать толком не смог.

– Послушай, тебя сюда специально послали, да? – нашло озарение на Пирога.

– Да. У меня здесь родные, и потому я должен острее видеть происходящее – так считает Наставник.

– Значит ли это, что угроза невелика, раз посылают, по твоему же выражению, мага – выпускника начальной школы? – поинтересовался Равиль.

– Тут одно добавление важно: «по классу скрипки». Нужен именно скрипач, а скрипачей мало, – без лишней скромности сказал Корнейка.

– И потом, бывают скрипачи в десять лет уже мировые знаменитости, да? – Наташа не сводила с Корнейки глаз. Конечно, высокий, да ещё маг… А он, Санька, самый обыкновенный. Карточный фокусы разве разучить? Нашёл он на чердаке книжку, старинную. С ятями, там и про фокусы карточные, и вообще много чего… Да нет, кому они нужны, эти фокусы…

– Всякие скрипачи бывают, – уклончиво ответил Корнейка, но восхищение в Наташиных глазах не угасло, отнюдь, она расценила ответ, как скромность лауреата.

– Послушай, а что ты вообще можешь – ну, кроме кино? – спросил Пирог. – Огненными шарами бросаться, например?

– От этого у нас дошколят отучают. Всё равно, что спичками баловаться.

– У вас – это где? – задал вопрос Равиль, и, как это часто бывает у Равиля, вопрос был – главным.

– Да в школе.

– Что-то вроде Академгородка? Академдеревни?

– Что-то.

– А попасть к вам можно? Или уже поздно – в двенадцать лет?

– Иные, как Ломоносов, и в семнадцать приходят. Только… Только кто из вас в музыкальную школу ходит?

– Никто. А, понял, способности нужны.

– Я ходил, – буркнул Пирог. – Два года, а потом бросил. Надоело. И пианино своего не было, а к соседям проситься… Мать договаривалась. Они ничего, соседи, хорошие, но кому ж это понравится – ходит каждый день чужой пацан и трям-трям по нервам.

– Способности, желание и возможность, – уточнил Равиль.

– Примерно так.

– Очень у вас секретно? Ну, тайно? Ведь в газетах о вас не пишут, по ящику не показывают.

– А Лисью Норушку часто по ящику показывают?

– Нет, – сознался Пирог. – Но всё же…

– Есть, конечно, секретность, как без неё. Больше по традиции. Кому нужно знать, о нас знают.

– А народу, стало быть, не нужно?

– Народ, друг Петька, он разный. Кто-то и знает. Вот ты сейчас узнал. Но для большинства магия – слишком странное явление. От неё будут требовать и высоких надоев, и повышений зарплат, и спасения от болезней…

– А вы не можете, да?

– Повысить зарплату?

– Нет, спасать от болезней? От рака, например?

– Некоторые маги могут.

– А ты?

– Я…

– Я понимаю, ты ещё только начальный курс прошел, но хоть зуб вылечить сумеешь?

– А к зубному нашему Пирожку сходить некогда. Ждет, когда специально для него пришлют мага, – съехидничала Наташа.

– Я ходил, – невозмутимо ответил Пирог. – В нашу районную поликлинику. Как добирался до неё – разговор отдельный.

Все понимающе кивнули. Уже год, как отменили регулярный автобус, и попасть в район, если в семье не было автомобиля – а таких семей в Норушке четыре из пяти, – выливалось в целое приключение. Для здорового. А больному – мука.

– Так вот, добрался. Отстоял час в очереди на запись. А мне и говорят – нету зубного врача. Старый на пенсию ушел, а нового взять неоткуда. Езжай-ка ты, говорят, в областную стоматологическую поликлинику. А до города от района ровно двести семьдесят километров, семь часов езды. И билет в оба конца, если с матерью ехать, стоит… И остановиться нам там, прямо скажем, не у кого. А место в гостинице, опять же, стоит – помереть дешевле. А у меня всего зуб…

– Понимаешь, – Корнейка смотрел на Пирога с сожалением, – есть великий закон: ежели в одном месте что-то прибавится, в другом непременно убавится. Великий маг вылечит тебе зуб в одну секунду – и в ту же секунду дырявый зуб окажется у самого мага. Он-то себе его, пожалуй, тоже вылечит, но уже не за секунду, а за час. Конечно, можно свой дырявый зуб за чужой счет починить в момент, но так Великие Маги не поступают. Вот и с раком. Великий Маг может вылечить больного раком, но сам возьмет болезнь на себя. От рака он будет исцеляться – ну, скажем, неделю. Во второй раз – месяц. В третий – год. А потом – всё. Или баш на баш. В смысле – жизнь на жизнь. Но это редко бывает… Маги – не ангелы.

– Получается, проку в твоей магии чуть, – огорченно ответил Пирог.

– И не стыдно? – возмутилась Наташа. – Спасти хотя бы одного человека от неминуемой смерти, по-твоему, пустяк? Или ради твоего зуба Корнейка должен лишиться своего, да?

– Ну нет, конечно, – смутился Пирог.

– Есть ведь и третий путь. Свой зуб можешь вылечить ты сам. Я только помогу. Травка нужна, мы ее в лесу найдем. И диета. Творожок, сыр, холодец. Через месяца два дупло и затянется.

– Это замечательно, – повеселел Пирог. – Холодец я люблю.

– А как насчет рака? – неуверенно спросил Равиль. – Его человек может – сам?

Корней молчал долго, казалось, невыносимо долго. По часам – минуты две.

– Знаешь, рак, он болезнь особая. Это как джинн в бутылке. Сидит и сидит, пока сам человек бутылку не раскупорит.

– А как же дети? В пять лет, в два, в шесть месяцев? У них-то откуда?

– То у родителей спрашивать нужно. Наследственность. Джинна выпустили они, но набрасывается тот на детей.

– И ничего… Ничего нельзя сделать?

– Отчего ж. Главное, чтобы человек понял, что его жизнь нужна другим. Тогда можно помочь.

– Сто пудов? – любил Пирог поговорки государственных людей.

– Для великого мага – девяносто девять.

– А для тебя?

– Не знаю. Ведь это – испытание. Смог помочь – великий маг. Не смог – так, фокусник, трюкач.

– Ладно, что мы все о болячках, да о болячках. Давайте лучше…

Джой поднял голову, оскалился, но не зарычал.

– Идёт кто-то.

Пришел не кто-то а сам Олег Степанович Гурьев, председатель колхоза «Великий Путь». Колхоза давно не было, вместо него организовали было акционерное общество, но с ним тоже не заладилось. А председатель остался.

– Справились? Вижу. Орлы. Знаю, что за тобой, Равиль, и проверять не нужно, весь в мать. Что ж, к собранию всё готово, не стыдно принимать людей. Вы гуляйте, гуляйте, а нам тут кое-что подправить нужно. Клуб я закрою сам, – и он пошел на сцену. Следом потянулись и другие конторские.

– Пойдем и в самом деле, что нам, – сказал Равиль, поглядывая на Джоя. Тот по-прежнему молчал, но клык из-под верхней губы был красноречивее всякого рычания.

Они вышли на улицу.

Зной спал, осенью можно было бы сказать «вечерело», но сейчас скорее подходило школьное «продлённый день».

– Ну, мы, пожалуй, пойдем, – Санька вспомнил о долге гостеприимства. Не сам вспомнил, живот подсказал. Дома, поди, и обед простыл, и вообще… Заработались.

– Куда? – Пирогу не хотелось расставаться. Вдруг Корнейка ещё что покажет. Или расскажет. Например, как собственными усилиями избавиться от дырки в зубе.

– Кушать, что подано, – вежливо объяснил Санька.

– Вот так и рушатся все начинания, – с сожалением проговорил Пирог. – Только-только подберешься к Великой Тайне, как приходит Время Обеда.

– Ничего, – Наташа взяла брата за руку, – есть ещё и Время После Обеда. Нам огород полоть, три грядки. А к вечеру…

– К вечеру и соберемся. У горелой ветлы, – у Пирога тоже были кое-какие огородные дела. Как и у Санька, да и у всех деревенских. Один колорадский жук чего стоит. Прежде, говорят, не знала наша земля такой напасти. Когда родители были, как он сейчас, жук и появился. Из Америки завезли. Когда он узнал, как он клял эту самую Америку! Но мать остудила гнев, напомнив, что и картошка тоже оттуда, из-за океана. Не было бы Америки – не было бы и картошки, помидоров, да много чего не было бы…

– А с Джоем что делать? – спросил Равиль.

– Со мной побудет. Хозяин его сейчас в таком настроении, что только обрадуется. Если спросит, ну, вдруг, так и говори, мол, учат собаку.

Собака облизнулась.

– Тоже, видно, голодная. Ладно, обедать, так обедать, – смирился с неизбежным Пирог.

Дома, если и заждались, то виду не показали. Джою удивились, но не очень, Корнейка объяснил, что взял Джоя на воспитание. Харч хозяйский, а пёс очень умный.

Обедали в саду, под рябиною. Мать расспрашивая Корнейку, как там у него на Урале. Корнейка отвечал обстоятельно, и получалось, что живут родственники жизнью самой обыкновенной. Командировки, ремонт, чистка колодца, сбор трав в лесу – как будто не маги, а обычные, деревенские люди. Быть может, родители и не знают ничего? Потом спросит у Корнейки.

– Ну, теперь отдохнете, наверное? – спросила после компота мать. – Всё ж с дороги…

– Пустое, тетя Валя. Что дорога? Спал без задних ног. И без передних. Мы вот на огород пойдем. Картошку полоть, жуков собирать.

– Ну, если хочешь… – протянула мать, но видно было, ответ пришелся по душе.

Огородов у Курачковых было два – один у дома, на десять соток, а другой, большой, на сорок соток, лежал в трех километрах от деревни. На него они с Корнейкой и пошли. Зной спал, и потому идти было легко, приятно, оглянуться не успели, как дошли.

– Вот он, наш огород, – показал Санька.

Длинные ряды уходили, казалось, за горизонт. Обман зрения, просто земля поднималась вверх, на бугор.

– Интересное местечко, – медленно протянул Корнейка.

– Место, как место. Обыкновенное.

– Не скажи… Ладно, об этом после. Что делать нужно – собрать жуков да полоть сорняки?

– Точно. У вас, на Урале, жуков колорадских много?

– Бывает, и залетают. Но против них есть старый волшебный способ.

– Какой?

– Сейчас покажу, – Корнейка прошелся вдоль рядка, собирая в банку колорадских жуков и личинок. Шёл и шёл, пока не собрал половину банки-литровки.

– Этак-то и мы можем, – протянул Санька.

– Погоди.

В банку он положил ещё всякого сорняка – осота, пырея, прочей вредности, перетряхнул банку и подсыпал в неё щепоть земли и поводил руками вокруг банки. Саньку показалось, что между ладонями у Корнейки проскакивают зелёные молнии, но наверное сказать он бы не мог – солнце светило ярко, а молнии, если не привиделись, были слабенькими.

– Полчасика подождем. Полежим в тенёчке, переварим обед.

– А потом?

– Увидишь, – пообещал Корнейка. – Практическая магия, раздел «Сельское хозяйство».

Они прилегли в тени посадки, что тянулась вдоль поля.

– Послушай, а мои… Они знают, что ты маг, и вообще? – просил Санька.

– Знают, но не верят. Вернее, не придают значения.

– Как это?

– Мы знаем, что Земля круглая, но в обычной жизни внимания на то не обращаем, верно?

– Верно, – согласился Санька, ничего не поняв.

Не понял – думай, учил отец. И он начал думать. Не придают значения… Ну да. Все знают, что от пьянства один вред, но пьют. Не придают значение. Или курение. Минздрав предупреждает, предупреждает, а хоть бы хны. Так, наверное, и родители. Маг, а что такое маг, наверное, что-то вроде музыкальной школы, или физико-математической для одаренных… Не задерживается мысль на этом и переключается на другое…

У Санька и самого переключились мысли на другое.

А Корнейка раскрыл пакет, в котором были банки для жуков, и вытащил из него завернутый в странные, большие листья, кусок мяса на кости.

– Обедай, Джой.

Тот обнюхал, вопросительно посмотрел на Корейку.

– Ешь, ешь.

Джой упрашивать не стал – схватил кус, утащил под куст и с утробным рычанием принялся пожирать.

– Откуда?

– Утром охотники лося завалили. Егеря куски, что получше, взяли, а остальное бросили. Не пропадать же добру.

– Какая охота, где?

– Да есть местечко в Подмосковье. Для руководства. Охотхозяйство имени… Впрочем, это неинтересно.

– Но как же ты… А, понял. Магия.

– Элементарная, – согласился Корнейка. – Перемещение объекта в пространстве при известных координатах.

Они полежали ещё. Джой от мясной сытости начал распевать свои овчарочно-азиатские песни. О чем видит, о том и поет. «Вот я лежу, наевшись лосиного парного мяся, а рядом обретенные друзья ведут задушевную беседу. Как сладостен миг покоя!»

О том ли пел Джой или нет, Санька точно не знал. Домысливал. Сочинял. Потом сочинял свое, но выходило куда как менее складно. За собаку думать легко, а вот по-человечески…

– Пора, – поднялся Корнейка. Он посмотрел банку на свет. – Процесс пошёл.

– Какой процесс?

– Структуральная модификация. Теперь и жуки, и личинки к картофелю будут чувствовать одно отвращение и станут питаться исключительно сорняками, – с этими словами он вытряс из банки жуков на ближайшую грядку. – Мало того, своим энтузиазмом они будут заражать всех жуков и всех личинок, с которыми столкутся.

– Значит, все? Колорадского жука больше нет?

– Увы. Надолго эти качества не сохраняются. Перекуется только поколение этого года. Но поле даст полуторный, а то и двойной урожай, что тоже хорошо.

– Ещё бы.

– А мы… Мы теперь можем погулять по окрестностям деревни, если ты не против.

Санька против не был. Уходя, он посмотрел на рядок – не то, чтобы не доверял Корнейке, а из любопытства.

Жуки с удовольствием устроились на осоте, и, похоже, до ночи колючий враг не доживет. Хорошая штука – магия, подумал он.

– Наука тоже может многое, если с умом, – будто прочитал его мысли Корнейка. – Тот же ДДТ, ядохимикат, не разбрасывайся им налево и направо, большую пользу принести бы смог.

– Значит, и магия может навредить?

– Запросто. Семь раз отмерь, а потом ещё семь раз, и только потом решай, применять магию, или можно обойтись тряпкою. Вот осот. Сейчас он вредный, а не будь его вовсе, как знать, не объявится что-нибудь вреднее вдесятеро. Прежде болезнь была, оспа. Извели. Ура, ура, и тут же СПИД вылез.

– Но жуки…

– Это у меня дополнительная нагрузка по биологии. Задание на лето – придумать и испытать на одном поле средство от вредителей. Я ведь на весь земной шар не замахиваюсь. Даже на район. Одно-единственное поле. Ну, идём?

Они шли не в деревню, рано. В Дом Дикого Барина. Санька решил показать Дом Корнейке. Даже не сам Дом, а Парк. Как-никак, достопримечательность. Почти союзного значения. Что такое «Союзное Значение», Санька твердо не знал, но так говорили о чем-нибудь особенном, небывалом.

Парк, что окружал дом, казался дремучим лесом. Ещё бы. Никто деревьев не рубил. Даже заядлые чирковцы, которые, отвернись, тень прихватят, и те обходили парк стороной. Нет, время от времени являлся человек неверящий, смеющийся над бабкиными страхами, но войдет в парк, отыщет дерево получше – или сразу три дюжины деревьев, начнет рубить или пилить – и вдруг сердце защемит, либо голова заболит, либо в поясницу вступит, да так, что хорошо, если месяцем больницы отделается. Геопатогенная зона – это мудреное слово Санька запомнил, потому что про Парк написали в журнале, в разделе «Непознанное».

И хорошо, что непознанное. Зато тихое и тайное. Нет ни бутылок битых, ни прочей дряни, как в парке культуры и отдыха, что в Чирках. Почти тайга. Белок много, куницу раз видел, а ещё, дятлы, сойки. Грибов полно. Если парку не вредить, то ничего, можно ходить. Не везде. На Могилу Колдуна он только издали смотрел, а ближе не пускал тревожный голос. Он так его прозвал – «тревожный голос», а на самом деле это, наверное, был обыкновенный страх. Ничего, отец говорит, без страха и жизни нет. Вот из окна пятиэтажного дома прыгнуть страшно, и хорошо, а то все бы давно попрыгали, что тогда? Нужно понять, чего боишься, а потом и решать, стоит ли перебарывать страх, или лучше все-таки отойти от окна, не лезть на подоконник.

Хотя у них в Лисьей Норушке и пятиэтажных домов никаких нет. Даже трехэтажных нет.

Но вот с Могилою Колдуна понять, чего боишься, он не может. И Равиль не может, и Пирог, и Наташа. А каждый слышит, будто кто-то внутри говорит «Стой!» Посмотрим, что Корнейка скажет.

А Корнейка молчал. Шёл по парку, прислушивался, приглядывался, даже, кажется, принюхивался. И Джой рядом с ним вел себя, словно выполнял приказ командира «Делай, как я!»

Наконец, у аллеи, что вела на Могилу Колдуна, они остановились.

– Непростое место, – Корнейка положил руку на голову Джоя, и тот замер, оцепенел.

– Чёрная магия? – спросил Санька.

– Чёрная, белая, в крапинку… – Корнейка выглядел озабоченным. – Много чего наверчено. Стоит дед, во сто шуб одет, кто его раздевает, тот слёзы проливает. Так и здесь – шуба на шубе, заклятие на заклятии. У мышки слезок не хватит. Всё смешалось в доме Облонских.

– В каком доме?

– В жёлтом. Это я так, не обращай внимание. Когда думаю, всякую чепуху говорю. Помогает сосредоточиться, – бормотал Корнейка, а сам тем временем присел на корточки и стал разглядывать траву. Обыкновенную, такой травы везде полно. Но, видно, Корнейка что-то в ней видел. То одну травинку сорвет, то другую. – Здесь с фантазией чудили. Силы изрядные, да на свисток все и ушли. Не вашим, не нашим, никому, – он выпрямился, отряхнул колени. – Ладно, идем.

– Туда? – показал Санька на Могилу.

– Ты хочешь? – вопросом на вопрос ответил Корнейка.

– Не то, чтобы очень. Просто любопытно, отчего место жуткое.

– Любопытство, оно, брат Александр, для кошек губительно, но мы не кошки. Да время неподходящее. Шум поднимется до небес. Поросята по сухостою и то тише ходят. Да ещё Сатурн в созвездии Весов… Нужно годить. Тяп-ляп, давай-давай – это для первоклашек. А мы люди солидные, низшую математику превзошли, за среднюю взялись, нам кляксы языком зализывать не подобает, – похоже, Корнейка сосредоточился не на шутку, если молол всякую чепуху. Бывает. Отец, как задумывается, песню мурлычет еле слышно, «хорошо картошку чистить одному на целый взвод», а Иван Иванович, сосед, когда шахматную задачу решает, обязательно что-нибудь из дедушки Крылова вспоминает. «Очки не действуют никак», или что-нибудь подобное.

– Что, Джой, куда пойдем, прямо, налево или направо?

Пес попятился.

– Назад? Тоже дело. Шаг вперед, два шага назад, три в сторону, лучше меньше, да лучше… Ладно, не будем перекладывать решение на пса, это нечестно, – Корнейка выдернул из земли дикий чеснок, протянул Саньку. – Возьми дольку, пожуй. Или даже две.

– Зачем?

– Увидишь.

3

Санька послушался – отряхнул луковицу от земли, отломил пару крохотных, не в пример огородному чесноку, долек, очистил от шкурки и разжевал. Лишь в первые мгновения они показались горькими, но затем… Затем он, действительно, увидел.

Вокруг Могилы из земли били струи пара, но странного, чёрного пара. Фонтанчики поднимались то на вершок от земли, то выше, порой доставая кроны деревьев, но тут же вновь припадая к земле. Чем ближе к Могиле Колдуна, тем этих фонтанчиков становилось больше, и самой Могилы из-за них совсем не было видно. Но странно – кусты и деревья от этих струй не только не страдали, а смотрелись ярче, пышнее.

И вдруг среди черных фонтанчиков мелькнула чёрная же чешуйчатая спина – спина огромной змеи или ящерицы, не разглядеть. Матовая, без блеска. Если это была змея, то размером с анаконду. А ящерица – с крокодила.

Он шагнул назад – не из-за того, что струсил, а так, от неожиданности. Да и струсил, чего уж…

– Так что, брат Александр, сам видишь – не стоит туда ходит.

– Вижу, – во рту пересохло, то ли от дикого чеснока, то ли просто… – Кто это?

– Элементалия. Маленькая такая, безобидная элементалия, вроде ужика. Но и ужик, знаешь, всякой мелюзге опасен, головастикам. Пусть думают, что мы головастики, увидели, испугались и уплыли подальше.

Корнейка двинулся назад. Джой посмотрел на Саньку, чего медлишь, идём, погано здесь, но Санька всё смотрел и смотрел, не явится ли вновь ужик. Этот ужик не головастика – овечку проглотит. Или даже корову.

– Он что, всегда там был? – спросилСанька, поравнявшись с Корнейкой.

– Ужик-то? Всегда не всегда, а миллион лет точно. Или два. Геологию я ещё не проходил толком. В общих чертах разве. Тут тектоническая скважина, земной ключ. Через сто миллионов лет нефть под землею скопится на радость автомобилистам.

Будут ли ещё автомобилисты через сто миллионов лет, подумал Санька, но успокоился. Геология – наука мирная.

Санька всё приглядывался вокруг, не увидит ли ещё чего, но либо чеснок выдохся, либо места совсем обыкновенные пошли. Трава, мох, грибы кое-где. Он тоже научные слова знает – ландшафт, к примеру. В старых журналах вычитал. У них в доме их две стопки, «Наука и Жизнь» ", и"Техника – молодежи«. «Науку и жизнь» мама выписывала прежде, а «Технику…» – отец.

– Обыкновенный ландшафт среднерусской полосы.

– Да, – рассеянно ответил Корнейка. – Ландшафт, конечно, обыкновенный… С вкраплениями только. Но и это обыкновенно. Не бывает простых мест.Если где-нибудь найдут обыкновенную, без всяких аномалий, или, лучше, чудес, область размером хотя бы с княжество Лихтенштейн, то это будет самое чудесное место на Земле. Ужик это пустяк, а вот сама Могила… – и он замолчал.

Верно, думает.

Шагов через пятьдесят Санька решился.

– Она что… очень нехорошая? Могила?

– Пока не знаю.Она столько энергии поглотила за все эти годы, Могила… Что угодно вскормить может.

– Что угодно?

– Или кого. Вампира, вурдалака, оборотня…

– Постой, постой, разве вампир и вурдалак не одно и то же?

– Нет. С чего это ты решил?

– Я читал книжку…

– Какую? – с любопытством спросил Корнейка.

Они шли по краю Парка, шли неспешно, со стороны посмотреть – два пацанапрогуливающие каникулы.

– Да я не помню. Кто-то в класс принес. Их, говорят, много, таких книг.

– В другой книге я читал: где умный человек спрячет лист? В лесу. Как лучше всего внушить людям, что магия – выдумка? Напечатав сотни книг – сказок, фантастики, просто ерунды. Прочитал две-три и на всю жизнь уяснил – нет никакой магии, обман.

– Но зачем?

– Чтобы не пробовали заниматься ею всерьёз.

– Разве можно – ну, обыкновенному человеку?

– Может же немузыкант бить по клавишам рояля или даже по барабану. Только не музыка будет, а шум. Вот и если бесталанный человек займется магией, тоже получится шум. До небес. Нет уж, пусть лучше думают, что магия – враки.

Они стояли на углу парка. Вдалеке виднелась церковь, то, что от нее осталось. Ещё в тридцатые годы комсомольцы – добровольцы взорвали её. Пять лет назад пробовали восстановить, да не вышло. Сначала обвалилась стена и двух мужиков задавила насмерть, а потом сгорел бульдозер. Решили, проще новую построить. А там банк лопнул, в котором собранные на церковь деньги лежали, потом другое, третье, не до того стало.

Корнейка, которому Санька рассказал эту историю, посерьезнел ещё больше.

– Однако, места здесь примечательные. Благорастворение воздухов.Тёмный узел. Ступать нужно аккуратно, неровен час – провалишься. Хорошо ещё если по коленки, а вдруг с ручкам? Сгинешь.

– Куда – провалишься?

–То-то и дело, что неясно, куда. Сплошные непонятки. Ладно, брат Александр, не будем пугаться прежде срока. Давай грибов соберем, всё дело.

Грибов они набрали изрядно, и всего за какой-то час. Подберезовики, лисички, Санька даже пару боровиков нашел, крепеньких, хоть на выставку.

– Я думал, маги и мухоморы собирают. Мухоморы, бледные поганки, сатанинские грибы…

– Всякому грибу свое лукошко, – подтвердил Корнейка, – Только нам не тараканов изводить. А для ужина поганки слишком тяжелы. Ляжешь, да и не встанешь.

– Нужно к горелой ветле, мы ж с Пирогом сговорились, – Санька посмотрел на пакет, доверху набитый грибами. – Не поломать бы сыроежки.

– Не поломаем, – успокоил Корнейка. Он взял пакет из рук Санька и поставил рядом. Словно на полку. Полки, правда, не было, но и пакета с грибами тоже не стало.

– А где… грибы? – глупо, но Саньку стало жалко трудов. Когда ещё боровичков сыщешь. То есть сыскать-то можно хоть завтра, а всё ж… Получается, зря рвали, вроде пакостили.

– Магическая камера хранения. Очень удобно.

Пока они шли к горелой ветле, Санька все думал о том, как хорошо быть волшебником. Завидовал. Говорят, нехорошо завидовать, но как удержаться? Он и прежде завидовал – певцам с хорошим голосом, спортсменам, космонавтам. И ясно понимал, что космонавтом стать есть надежда, вдруг да и станет когда-нибудь, но вот петь, чтобы уши не вяли, не сможет никогда. А хотелось бы затянуть чистым и сильным голосом хорошую песню ну хотя бы на школьном концерте, или у костра, и петь так здорово, чтобы у слушающих мурашки по спине забегали. Не дано. Обидно, да толку-то обижаться?

Джой подставил свою лобастую голову, мол, петь – это пустое, он вот говорить не может, и ничего, обходится как-то.

Пирог уже ждал их под ветлою.

– Вечер добрый всей честной компании, – поприветствовал он вежливо. – Каковы успехи в битве за урожай?

– Два-ноль в нашу пользу, – ответил Санька. Рассказывать Пирогу про Могилу Колдуна? Пусть Корнейка решает.

– А Равиль с Наташкой не придут. Дядя к ним приехал на вечер. Сегодня вообще день гостей какой-то. Корнейка к тебе, к Равилю дядя объявился, глядишь, и к нам кто пожалует.

– Ага. Зубной врач с бормашиной.

– Нарочно, да? И как, кстати, насчет сбора целебных трав для страждущих?

– На заре, утром, – Корнейка посмотрел на Санька. – Можно прямо в парке и найти, можно и в лес сходить. Её, травы, немного нужно, на один-то зубок.

– Утром, так утром. А сейчас что делать будем?

– Что можно делать в деревне вечером? Страшные истории рассказывать.

Они сели поудобнее. Земля, тёплая, весь день солнце грело, трава пахнет простором, волею. Прежде, говорят, в этих землях табуны диких коней паслись. Давно.

– Кто начинает?

– Я, – ответил Пирог. – Недавно в старом журнале прочитал. Прошлогоднем.

– У Пирога память, как у разведчика. Слово в слово помнит, – объяснил Санька Корнейке. – Давай, говори слова.

– Ну, слушайте…

Первой в деревне пропала овечка Звёздочка. Когда к вечеру баба Аня пошла за нею к трём березкам, что растут на лугу, овечки не оказалось ни у деревьев, ни в зарослях бурьяна, этим летом разросшегося необыкновенно буйно, ни в мелком овраге.

Баба Аня обошла окрестности, расспросила всех от мала до велика. Звёздочку не видели, лишь пятилетняя Таня, дочка фельдшерицы, сказала, что овечку, наверное, забрало тёмное облачко, поднимающееся из оврага. С отчаяния баба Аня даже пошла смотреть на облачко, но, конечно, ничего не увидела, одну лишь дыру, черную, непроглядную, невесть когда пробившую дно оврага. Но в дыру овечка попасть никак не могла, разве только ножка. С досады баба Аня побросала в дыру комья земли, но напрасно – сколько уж раз пытались её засыпать то ребятня, то Антон-пастух, деревенский блаженный, но всегда, спустя день-два, в крайнем случае, через неделю дыра появлялась вновь. Дождём, что ли, размывало, или ещё по какой причине.

Баба Аня съездила в район. В райотделе её милиция долго уговаривала забрать заявление, у них семь убийств нераскрытых, десять без вести пропавших за год, а ещё кражи и прочие правонарушения, потому заниматься деревенской ерундой совершенно некому. Но баба Аня заявление оставила и пообещала, если что, написать прокурору.

Вряд ли кого она обещанием напугала, милицейские в тот раз в деревне не появились, дознания не вели.

Неделю спустя не вернулся домой Колька, внук Пелагии Самохиной, отданный бабушке на лето городскими родителями. Мальчишка, даже семилетний, не овечка, из района приехала милиция. Узнали, что Колька вместе с тремя другими пацанами играл у оврага в «терминаторов». Все время он был на виду, но вдруг пропал. Ребята решили, что он просто ушел домой. Лишь к обеду баба Пелагия спохватилась внука.

Милицейские интересовались, не видел ли кто незнакомого мужчину, полного, лет сорока, на правом предплечье татуировка – якорь и змея. Особенно дотошно расспрашивали детей, но и они никаких незнакомцев, обещавших покатать на машине и угостить конфетами, не видели. Да и как незнакомцу подступиться к Ветрячкам (так звалась деревня) незаметно, если на пять верст окрест ни леса, ни рощи, сплошные поля. И пешего, и машину с юра видит каждый. Девочка Таня опять говорила про тёмное облачко из оврага, но узнав, что девочка в тот день никуда со своего двора не уходила, интереса к её словам не проявили.

Допросив двух ветрячковских мужичков, имевших некогда судимость, милицейские уехали в район.

Деревенского блаженного Антона хватились на следующее утро. Он, исправно пасший частных коров уже тридцать с лишним лет, вдруг не вышел на службу. Пошли к нему в избу, где Антон после смерти матери жил под присмотром мира. В избе никого.

В милиции поначалу сказали, что заявление о пропаже совершеннолетних принимаются после трёх дней. Может, пастух решил отдохнуть. Тридцать лет без выходных – шутка ли. Но затем кто-то решил, что пастух и есть причина пропажи мальчишки.

На этот раз приехали с собакой, большой, свирепой овчаркой. Собака уверенно взяла след от избы пастуха и прямёхонько потянула к овражку. Милицейские довольно переглядывались —угадали. Миновав берёзки, собака начала спускаться в овраг – и вдруг остановилась, уперлась лапами в землю и дальше идти отказалась. Крупная дрожь била её, она скулила, словно и не овчарка, а безродный щенок.

Уже без собаки обследовали овраг, но ничего не нашли. Постояли у дыры, гадая, откуда взялась, но мысль, что в ней может пропасть мальчишка, не говоря о взрослом пастухе, казалась нелепой.

Наказали смотреть повнимательнее, ещё раз напомнили о незнакомце с татуировкой, с тем и уехали.

Спустя два часа завиднелась новая машина. То был Колькин отец, Владимир Некипелов, муж дочки Пелагии Самохиной, Валентины. Сама Валентина отдыхала где-то в Австралии. Владимир Некипелов, в прошлом кандидат физико-математических наук, уже десять лет как ушел из «ящика» и открыл собственное дело. Поначалу торговал компьютерами, а сейчас в городе у него три магазина, ресторан и парк такси. Богатый, а скромный, машина простая, «Нива».

Некипелов спокойно, без криков и ругани, расспросил тёщу, поговорил с деревенскими и уехал назад, пообещав вернуться.

В районе он посетил милицию и прокуратуру, а потом побывал уже в прокуратуре областной. Захватил в городе необходимые вещи и обернулся в Ветрячки до полуночи.

Наутро Некипелов ходил по деревне, говорил с каждым, что думают о случившимся. Не обошел и малышей, те хоть и ростом невелики, а глазастые.

Оказалось, что он и награду объявил, сто тысяч рублей. Люди, конечно, засуетились. Каждый лопух обошли кругом трижды. Сто тысяч – большие деньги. Весь район превратился в следопытов. Вдруг что и найдётся?

Нашлось в другой деревне, Лопатках. В отдаленной посадке обнаружили полузакопанный труп пятиклассницы, пропавшей весною, но утверждать, что здесь прямая связь с исчезновением Кольки, милиция не бралась. Некипелов же расспрашивал Таню насчет тёмного облачка. Таня сказала, что несколько раз днем видела, как облачко выползало из оврага, а один раз проглотило курчонка. Она думает, что это дыхание дракона, спящего под землей. С тех пор она там не гуляет. Боится. Нет, облако не чёрное, а гораздо темнее. С корову, только без ног.

Некипелов девочке поверил. Во время работы в «ящике» всякого насмотрелся.

Дыру он обследовал с помощью зонда-телекамеры, что используют спасатели – он и одолжил её у приятеля из МЧС. Ход, не более вершка шириной, шёл сначала вертикально вниз, а через три метра поворачивался под углом в сорок пять градусов к югу. Дна зонд, а был он восьмиметровый, не достиг. Собрав снаряжение, Некипелов вернулся в деревеньку. У Дорониных купил петушка, принёс назад в овраг, привязал за лапку к колышку и стал ждать.

К полудню петушок забился, захлопал крыльями, пытаясь сорваться с привязи.Воздух над дырою слегка дрожал, это часто бывает в жару, но в прибор ночного видения ясно различалось облачко, похожее на амебу. То одну ножку выпустит, то другую. Поднявшись над дырою, оно поползло в сторону несчастного петушка. Секунда, другая, и петушок оцепенел. Оцепенел – и стал исчезать прямо на глазах!

Некипелов выстрелил дуплетом. Серебряная дробь завязла в пустоте, ни одна дробинка не пролетела сквозь невидимую цель.

Словно вздохнул дракон – низко, тяжело, волна смрада прокатилась по оврагу. В прибор видно было, как облако ползло к дыре – рывками, теряя горячие, яркие капли. Некипелов перезарядил ружье, но облако успело скользнуть в дыру. Когда он подбежал к ней, намереваясь выстрелить вслед, да было поздно. Дыра сомкнулась, словно и не было её никогда.

У колышка объявился петушок – мертвый, опаленный, местами обугленный. От него до места исчезновения облачка Некипелов подобрал две дюжины шариков, очень напоминавших обсидиан.

Ни Кольки, ни пастуха отыскать так и не удалось.

В соседнем районе с поличным был задержан маньяк, но на время ветрячковских исчезновений у него оказалось неопровержимое алиби.

Дыра в овраге пока не появлялась.

Некипелов теперь владеет самым крупным универмагом. Часть денег от прибыли отдает физической лаборатории политехнического института, занимающегося разработкой мощных инфракрасных лазеров. Говорят, что два-три дня в неделю он и сам работает в лаборатории. По выходным Некипелов вместе со студентами порой выезжает в Дивногорье, где в глубине пещер испытывает прототипы тепловых бурильных установок, или «чёрных пушек», как их зовут лаборанты…

– Ничего рассказ. На правду похожий. А насчет дядьки с татуировкой и просто правда, помнишь, нам в школе про него говорили, предупреждали, – высказался первым Санька.

– Остальное тоже может быть правдой. Ветрячки в соседнем районе, вот бы спросить, пропадал там кто или нет, – ответил охрипшим от рассказа голосом Пирог.

– Как спросишь? Он и соседний, а как локоток, не укусишь. Был бы Интернет, как по телевизору показывают, то со всем миром можно связь держать, а не только с Ветрячками.

– До звёзд, поди, никакой Интернет не докричится…

– Хороший рассказ, – отозвался, наконец, и Корнейка.

– Напечатанный. Плохих в моем журнале не печатают, но называть журнал Пирог не захотел. Поди, отец его сочинил. Отец у Пирога даже повесть написал, продолжение «Трех поросят». Правда, книга пока не вышла, обещали к зиме.

Солнце у горизонта сплющилось, пригасло, налилось соком, будто малина, потом горизонт не выдержал и просел, пропуская светило.

Долгие летние сумерки наползали нехотя, из одолжения. Июнь. В Заполярье и вовсе светло, солнце не заходит. Санька помнил, как, прочитав книжку «Два капитана», даже во сне видел снега, торосы, полярное сияние. Потом уже по телевизору показали, как сейчас живут в Заполярье. Не в том дело, что хуже описанного в книге, плохо другое – у людей глаза стали тусклые. Ходят, говорят, на жизнь жалуются, что-то делают, а все будто куклы большие. И отчего-то расхотелось летать над Ледовитым океаном. Если никому не нужно – зачем?

– Пора расходиться, – Пирог вытащил из кармана штанов часы. Не карманные, наручные, просто половинка ремешка оторвалась раз и навсегда.– Девять тридцать шесть. Давайте, я Джоя отведу, Малков, небось, заждался. Мне по пути.

– Пусть с нами побудет. А Малкову не до Джоя сейчас. Думу думает. Да ничего с его хозяйством не случится, я утром заклятие наложил от воров, недельное, – ответил Пирогу Корнейка.

– Да у нас вообще… не воруют. Почти. Ну, там яблоки из сада разве…

– Тем более. Смотри, в овраг не угоди.

С Пирогом они расстались под фонарём. Фонарей на улице было много, но светил один, оттого и говорили – увидимся под фонарём, и все понимали. Дальше улица была тёмной. Не совсем – в каждом окошке горел свет.Хорошо. А то отключат линию, и ходи на ощупь.

Свет горел и у них в доме, и в окнах, и на веранде. Поздновато он, воспитывать станут.

Но родители, если и выглядели взволнованными, то никак не их поздней прогулкой. Рассеянно спросили про огород, много ль жуков, рассеянно приняли пакет, набитый грибами (Корнейка на крыльце достал из ниоткуда), рассеянно пожарили, рассеянно наложили на тарелки. И – продолжили разговор. Был он странным, оба, и мама, и отец, наперебой убеждали друг друга, что завод – это очень хорошо. Что отец так говорил, ничего удивительного, но вот мама…

– Школа не только сохранится – лучше прежнего будет. Компьютерный класс откроется, Интернет, связь с миром. А то дети наши растут, как при царе Горохе,с нашим образованием не в институт, а в пастухи прямая дорога.

– Медвежий угол без медведей, – поддержал и отец.

– В Чирках уже ремонтируют школу, да капитально, крышу перекрывают, а у нас закрыли сначала на год, а получается – навсегда.

– Строительство пойдет серьёзное, техника правильная, отсюда и заработки.А то хоть в Москву подавайся, – отец отчего-то Москву не любил, и подаваться в неё считал крайней степенью нужды.

– Молодёжи будет где работать, перестанут уезжать, – продолжала мама, – Сколько их отъехало в город, да хорошо, если треть устроилось прилично.Вспомни Клиновых, кем Ольга-то стала? А была лучшей ученицей!

– Опять же не деньгами получим за паи, а акциями. Деньги что, в любую секунду изничтожат, в фантики превратят. Акция же – часть завода. Работает хорошо завод, хорошо и акционерам, дивиденд идет. Завод ведь не деноминируешь, – отец с трудом, но выговорил мудреное слово.

– Люди приедут новые, иностранцы, настоящему английскому подучимся!

– Язык, действительно… хорошо. Особенно ребятне. Ты как, Санька, хочешь на настоящем английском говорить?

– Отчего не поговорить, – ответил Санька. Какие-то они сегодня странные, родители. Взбудораженные, восторженные, но восторг немножко поддельный, химический, вроде чая, который привезла мама из области ещё прошлым летом. «Серый Граф» назывался чаёк по-английски.

– А ты, Корнейка, как насчет английского?

– Подучиться никогда нелишне. А что, дядя Егор, англичане будут завод строить?

– Англичане? Точно не знаю. Француз точно есть, Мишель де Рю. Да все равно, сейчас все на английском говорят, и шведы, и французы, и друг степей калмык.

– А он, Мишель, с вами тоже… по-английски?

– Нет, зачем? Он и по нашему умеет, смешно, правда: «дорогой русськая други». Вообще-то говорил больше Серафимов, главный менеджер, из Чирков.

– Крепкий хозяйственник – вставила мама.

– Не отнимешь. Рассказал, как в Чирках дело идет. Хорошо идёт, есть чем хвалиться. Зарплату регулярно платят, и какую зарплату!

– Положим, деньги далеко не все, но есть и перспектива! – опять вставила мама.

– Есть, – не стал спорить отец. – И перспектива, и работа, и зарплата. Выбор простой – либо катиться назад, к сохе, либо присоединиться к современному миру.

– Ты, пап, прямо как депутат заговорил.

– Депутат, он порой и дельное сказать может. Ну ладно, молодёжь, вам уже спать давно пора.

Постелили им под навесом, во дворе. И жарко, лето все ж, да и собака рядом будет, пусть.

Потихоньку вокруг стало тихо.

– Знаешь, Корнейка, иногда здесь, бывает, город слышно.

– Город?

– Район. Рамонь. Поезд, автомобили, иногда даже бой курантов. В Рамони куранты есть, ещё с дореволюционного времени. По прямой до Рамони тридцать верст будет. Дорогой, конечно, больше

Свет в дома погас. Не у них одних, во всей Норушке. Отключили таки. Зато звезды будут виднее. Санька глянул из-под навеса.

С юга, со стороны Чирков, наползала хмарь, небо перекосилось, тяжесть пригибала один край к земле, а другой взлетал все выше и выше.

Они долго лежали в тишине. Наверное, Корнейка уснул. День длинный, а он ещё ехал.

Вдруг издалека долетел звук. Нет, не паровозный гудок, скорее, вой. Волчий? Говорят, с Украины прибегают. Или собаки?

Джой зарычал – низко, зло.

Вой повторился.

– Слышишь? – на всякий случай прошептал Санька.

– Слышу, – ответил Корнейка.

– Собаки? – неуверенно спросил Санька.

– Нет.

– А кто?

Корнейка немного помолчал, потом ответил нехотя.

– Это вурдалаки. Но они далеко…

Сколь потом Санька не вслушивался в беспроглядную тьму, ничего больше не выслушал.

4

Петухи кричали звонко, солнце светило ярко, хмарь исчезла, и с нею исчезли ночные страхи. Пошутил Корнейка. Какие могут быть вурдалаки, когда кругом день?

Санька умылся. Вода в умывальнике за ночь посвежела, что роса. Через неё бодрость в организме просыпается, руки-ноги сами движения ищут.

Корнейка встал раньше и делал зарядку. Обыкновенная зарядка, ноги на ширину плеч, руки в стороны, наклоны, развороты, прыжки, приседания. Он и сам такую делал месяца три, потом надоело. Если бы особенную, японскую или китайскую, тогда…

Корнейка подошел к перекладине, отец в прошлом году поставил, но занимался ещё меньше, чем Санька. Некогда. Да и ни к чему. Это для бухгалтеров необходимо, для библиотекарей, рабочий человек за день и наприседается, и напрыгается, и набегается. И ещё молодому организму полезно. Санька не возражал, полезно. Нужно возобновить.

Пока Корнейка подтягивался, Санька приседал. Корнейка раз, и он раз. Поровну. Ничья со счетом пятнадцать – сорок. Терпимо. В Чирках парень есть, Витька Лисауков, тот пятьдесят раз подтянуться может. Очень сильный.

Всё, хватит. Завтра он чуть раньше проснется, и будет заряжаться наравне с Корнейкой. Или почти наравне. Постепенность нужна в нагрузке, в книжечке написано, «Физическая культура для всех».

После того, как выпили по стакану молока (парного, мама с соседкой договорилась, своей коровы у них не было), подошёл и Пирог.

– Мам, мы в Буденовский лес пойдем, – предупредил Санька.

– К обеду возвращайтесь!

Поблизости от деревни было два леса – Буденовский и Ракитный. Ракитный не потому, что там ракиты росли, просто когда-то он барину принадлежал, генералу Ракитному. А Буденовский прежде, до Буденного, звался Шишовским. Вчера они не решили, в какой лес идти, и Буденовский выговорился сам собою.

Наверное, причиной было то, что Ракитный лежал к югу от Лисьей Норушки. Именно оттуда и слышен был ночью зловещий вой. Ночью всё зловещее. Половица скрипнет, или кошка Мурка глазами сверкнет – не по себе даже дома. А уж в парке – в каждом кусте страшилище мерещится. А днем ничего, днем не страшно, но всё-таки идти в ракитный лес не хотелось.

До Буденовского леса было восемь километров. Два часа ходьбы бодрым шагом. Сбоку трусил Джой. Джой, пожалуй, и волка загрызет. Или даже двух.

– Мои вчера весь вечер радовались, как хорошо будет Норушке, если цеха у нас построят. И зарплаты, и газ проведут, и пятое, и десятое, – рассказывал Пирог.

– И у нас то же самое, и по всей деревне, наверное. Плохо, да? – повернулся Санька к Корнейке.

– В том, что люди хотят хорошо жить, плохого нет.

– А завод? Мы-то думали, он вредный! И в телевизоре…

– Завод сам по себе не вредный, не полезный.

– В людях дело?

– В людях, конечно, тоже.

– А в ком ещё?

– Есть на свете, вернее, во тьме и нелюди.

– Вурдалаки, да? – сейчас, в залитом солнце полях говорить о вурдалаках было совсем не страшно.

– Вурдалаки – это потом. Следствие.

– А причина?

– Не знаю.

– Не знаешь?

– Нет. Стараюсь узнать.

Санька вздохнул украдкой. Узнаешь что-нибудь в Буденовском лесу, как же. Трата времени. Нет, чтобы пойти в Чирки, в контору и сказать неведомым злодеям: «Ваша песенка спета, господа вурдалаки! Руки вверх!»

Словно услышав его мысли, Корнейка сказал:

– Хорошо бы, конечно, побрызгать на чирковских злодеев волшебным эликсиром и превратить всех в добрых волшебников, или, на худой конец, в статуи, да только они отбрызгиваться начнут. И со злодеями туманно. Эликсир статуйный штука в природе редкая, направо-налево плеснёшь, он и вышел весь. Где новый брать?

– Кто строит завод, тот и злодей, – высказал предположение Пирог.

– Скоро вся Норушка землю заводу отдаст, каждый акционерам станет, их тоже – в статуи? Этак у нас вся страна станет Страною Статуй.

– Так что же делать будем?

– Траву искать, чтобы вылечить зуб. Рекогносцировка на местности. Масло масляное.

– Причем тут масло, Корнейка?

– А… извини, брат Александр, я просто… Рекогносцировка и есть разведка на местности, проводимая командиром или штабными офицерами перед началом боевых действий.

– Получается, мы – штабные офицеры?

– И штабные, и боевые.

– Другое дело, – с удовлетворением сказал Пирог.

Боевой офицер, это звучит гордо. И идут они в лес на разведку, а поиск трав – прикрытие. Полезное прикрытие, особенно для Пирога. Да и самому неплохо травки пожевать. Для профилактики. А то часто снится, будто зубы выпадают, то один, а то пять разом.

Лес надвигался быстро. То синел вдали, а то – вот она, опушка.

В лесу прохладно, и дух совсем другой, не полевой. В поле скакать хочется на резвом коне, а в лесу – идти крадучись, неслышно. Если ломить, не разбирая дорогу, никогда ничего не увидишь, ни ягоды, ни белки, да и себя потерять недолго. Поле для воина, лес для охотника. Следопыта.

Шли они, как настоящие разведчики. Даже сучки под ногами почти не трещали. И лес сегодня большой, бескрайний, и вместе с тем близкий.

Настроение такое.

Не успели дойти до Земляничной поляны, как Корнейка отыскал под кустом травку. Очень на одуванчик похожа. А корешок – будто луковичка маленькая, с вишенку.

– Вот тебе, друг Петр, средство от дырки в зубе. Дома луковку очистишь, разрежешь острым ножичком на тридцать частей, высушишь в тени, и по кусочку через день на ночь под язык класть будешь. Через два месяца станет зуб здоровее прежнего. Только учти, травка эта действует один раз, потому впредь зубы чистить нужно.

– Какой пастой? – деловито спросил Пирог, пряча луковичку.

– Зубной.

– Я понимаю, что не томатной. Их сто сортов, зубной пасты.

– Да какая нравится! Сто сортов для сотни ртов! И конфет поменьше.

– Куда уж меньше… Последний раз первого мая…

– А мне такую луковичку можно? На всякий случай, для профилактики? – спросил Санька.

– Для профилактики и обыкновенный лук сгодится. С огорода. Стоп. Что-то нас того… Заносит.

– Куда заносит?

– Заносит нас, друг мой Петр, в санпросветработу. Просто магико-популярная лекция получается, «О здоровых зубах и путях к приобретению оных».

Пирог почесал макушку.

– То есть ты хочешь сказать, что кто-то нас отвлекает, сбивает с толка?

– Думаю, не специально нас. Всех. Паразиты сознания лезут в мозги и отвлекают от главного на пустяки.

– Паразиты? Червяки? – не на шутку испугался Санька. Представил, как почти невидимый, стекловидный червь забирается в мозг и сидит там, свернувшись.

– Это условное название. Все, что сбивает с толку условно можно определить, как паразита сознания. Человеку нужно думать о собственной судьбе – он беспокоится о тяжелой доле любимой футбольной команды. Следует починить дом – изучает эсперанто. Завтра контрольная по математике – самое время навести порядок в альбоме для марок. И так далее.

– И что, этих паразитов насылают вурдалаки? То есть не вурдалаки, а злая магическая сила?

– Считают, что это стихия, сродни засухе. Но злая магическая сила умело ею пользуется. А мы охотно поддаемся паразитам сознания.

– Так уж и охотно, – не согласился Пирог.

– Друг мой Петр, прикинь, какие телевизионные передачи помогают человеку, а какие существуют только для отвлечения?

– Для развлечения. Нельзя же все время работать и работать.

– Ещё как можно! Но, положим, человек работал, устал, но вместо того, чтобы показать ему, как можно работать эффективнее, объяснить, что нужно делать, его погружают в мир дураков. Вот радости-то уставшему, – Корнейка оборвал себя, обхватил голову руками.

– Что, болит? – всполошился Санька.

– Нет. Давай помолчим минутку. Я ведь отчего в разглагольствование пустился – от паразитов сознания, – он заткнул себе рот рукой. Потом встал, поманил рукой, пошли, мол.

Санька с Пирогом и пошли. Лично он, Санька, никаких паразитов не чувствовал. Хотя, правда, раньше бывало – найдет вдруг полоса, и то змеев воздушных все запускают, то тарантулов ловят, то в ножички играют, а то просто часами болтают ни о чем. На каждое сознание свой паразит. На маленькое – маленький, на большое – большой.

Он оглянулся.

– Куда это мы зашли?

Пирог тоже смотрел недоуменно. Здрасьте. Весь лес, они, конечно, не знают, но ведь шли в глубь всего-то минут десять, ну, пятнадцать. Земляничная поляна по правую руку, ореховый островок впереди, а здесь… что же здесь? Ерунда, неприметчина, ничто.

– Они, они, паразиты сознания. Завели в лабиринты смерти и бросили, не иначе! – место Пирогу нравилось, про лабиринты он больше для смеха сказал.

– В старину говорили – леший водит, а это были паразиты, – поддержал Пирога и Санька. Ничего, паниковать не нужно. Шли они от опушки вглубь направление известно, ориентироваться в лесу они могут, следовательно, назад дорогу найдут.

– Наоборот, – прервал молчание Корнейка. – Мы освободились, пусть на время, от паразитов, и увидели то, мимо чего обыкновенно проходили.

– А что мы, собственно, увидели? Лес, он лес и есть!

Не отвечая, Корнейка сделал ещё несколько шагов.

За деревьями показался домик. Не новый, который богачи строят, а настоящий старинный домик. Что старинный, было видно и по крыше, такой черепицы нигде не сыщешь, и по кованым дверям, да и ели вокруг росли высокие, как сквозь них проедешь, кирпич провезешь? Трава высокая, непримятая.

Джой шёл, как ни в чем не бывало. Не чует опасности, наверное, её и нет. Просто старинный заброшенный дом.

– Вокруг поле наведенное было, из паразитов сознания. Крепкое поле, могучий маг ставил.

– Корнейка, ты хочешь сказать, что люди ходили мимо и не видели этого дома?

– Не ходили, брат Александр, а обходили. Отводили глаза. Поставить защиту на минуту – дело нехитрое, на часок посложнее, а тут лет сто прошло, чуть поменьше.

– Значит, внутри никого нет?

– А вот зайдем, увидим.

– Зайдем? – усомнился Санька. Окна закрыты ставнями, дверь, хоть и столетняя, а стоит крепче новой.

– Конечно. Если ключ оставили под крыльцом, значит, ждали, что кто-нибудь им воспользуется.

– А если взломают дверь? Или окна?

– Ой, не завидую я тем, кто попытается вломиться в этот дом, друг мой Петр, – Корнейка наклонился, запустил руку под ступень и действительно вытащил ключ. Не очень-то и большой ключ, гаражные больше бывают.

Замочная скважина была прикрыта железной навеской. Санька попытался её откинуть, не удалось.

– Заржавела?

– Тяжелое железо не ржавеет. Заговорена, нас прощупывает. С добром идем, или нет – Корнейка ждал недолго, секунд пятнадцать.

Замок открылся на удивление тихо, почти бесшумно. И дверь не скрипела, будто вчера смазали.

– Постой, – сказал Пирог. – Уж больно все выглядит подозрительно. Вдруг засада?

– Очень уместное предположение, друг мой Петр. Честно говоря, не похоже. Но не войдешь – не узнаешь наверное, – Корнейка шагнул внутрь. За ним – Джой.

Санька переглянулся с Пирогом. Ничего не поделаешь, придется идти.

Внутри было и тихо, и чисто, словно музей, а не заброшенный домик. Полутемный коридор, обшитый дубовыми панелями, свет падал из маленьких круглых зарешеченных окошек, что шли поверху. А высоко, метра четыре, четыре с половиной. И широк коридор, иные комнаты уже бывают. Попадались картины, всё больше из старинной жизни – охотники на лошадях, пешком, на привале, охотники с ружьями, арбалетами, соколами, своры борзых летели над полями, смычки гончих преследовали дичь. Хорошие картины. Будто окна в другую жизнь.

Коридор вывел в зал. Даже удивительно, снаружи дом не слишком и велик, а зал большой, хоть в волейбол играй.

Но в нем играли в иные игры – на стенах развешены ружья, самые разные, от старинных ручниц до – на вид – вполне современных. Всё сверкает, словно вчера прилежный слуги отчистили и отполировали каждое ружьецо.

Рядом стояли и шкафы, высокие, большие, сквозь темное стекло виднелись корешки книг. В каждый шкаф, поди, войдет деревенская библиотека. И ещё место останется.

Окна красивые, в картинках, сложенных из разноцветного стекла. Витражи: вот зверье, олени, волки, зайцы, лисы окружают охотника, вот они вяжут его, а заодно и собаку, вот они тащат пленников на суд, обезьяна, скалясь, привязывает к суку веревку с петлей. Тень листвы шевелилась от ветра, и картинки словно двигались. Не соскучишься.

Кресла массивные, в одно кресло можно втроем поместиться. Но не хочется. Кто сидел на моем стуле? Кто ел из моей миски?

Поверху, голову пришлось задирать, из стен выглядывали головы, трофеи. Но что это были за трофеи! Львы громадные, такому человека проглотить, что Джою курчонка. Тигр с клыками, каждый из которых – штык. Саблезубый! А то, что поначалу Санька принял за шкаф, оказалось головой дракона или ящера, динозавра. У него была книга о ящерах, новая, мама подарила к летним каникулам. Тарбозавры, тираннозавры, бронтозавры, но ничего похожего на этого не было. В кино таких тоже не показывают, и правильно делают – недолго и заикой стать. Выходят зрители с сеанса, и через одного за-за-заикаются. Нехорошо.

Подбадривая себя подобными шутейными мыслями, Санька вместе со всеми медленно кружил по залу, от трофея к трофею.

– Это что же за охотник тут жил? – нарушил тишину Пирог.

– Удачливый, – ответил Санька. – Собрать подобную коллекцию дано не каждому.

– Но удача однажды ему изменила, – подхватил Корнейка. – Однажды хозяин домика вышел на охоту, но не вернулся.

– Попасть на зуб любому из этих хищников…

– Этим хищникам на зуб он не попался, друг мой Петр. Обрати внимание, каждый представлен в единственном числе. Похоже, наш хозяин не любил дважды охотиться на одну и ту же дичь.

– Интересно… Если он одолел этакого страхозавра, – Санька кивнул на голову-шкаф, – кто мог одолеть охотника?

– Ты попал в самую суть, – согласился Корнейка.

– А мне интересно, где он находил всех этих зубастиков, – Пирог подошел к страхозавру вплотную. Да, в пасть он мог войти, не наклоняя головы.

– Где-нибудь неподалеку.

– Здесь? В нашем лесу?

– Здесь. Но не сейчас.

– Сто лет назад в Буденовском лесу водились саблезубые тигры?

– Сто лет назад не водились, а сто миллионов очень даже водились, – Корнейка рассеянно провел пальцем по зубу шкафовидного страхозавра (а что? Вполне научное название). Ни пылинки!

– Машина времени? Здесь жил Путешественник во времени?

– Ты прав, друг мой Петр. Путешественник-охотник – помимо всего прочего, – Корнейка подошел к шкафу настоящему, раскрыл створку. Санька стал рядом.

– Скажи мне, что ты читаешь, и я скажу, кто ты. Если ты, конечно, сам этого не знаешь, – пробормотал Корнейка.

Книги все до одной в кожаных переплетах, тяжеленькие, не клееные рассыпайки, что привозят в киоск из города. Он вытащил одну, раскрыл, вздохнул.

– Ну, и кто? – спросил Санька.

Корнейка протянул книгу.

Все страницы, от первой до последней, сверкали белизной. Это так, для красного словца – сверкали. Не сверкали, и даже белизны не было, цвет бумаги, скорее, отдавал желтизной. Но нигде не единой буквочки!

Санька вытащил другую книгу, третью, пятую. Везде то же самое.

– Я такие видел, – прокомментировал Пирог. – В канцтоварах продаются. Правда, страницы разлинованные.

– Это другое, – Корнейка аккуратно поставил книги на место.

– Черная магия?

– Белая, как страницы. Старинное изобретение. Книгу может прочитать только хозяин. Защита интеллектуальной собственности, понимаешь.

– И ты ничего не можешь сделать?

– Не могу.

– Такое сильное заклятие?

– Нравственный императив не позволяет.

– А обойти его, этот… императив?

– Очень это непросто – обходить нравственный императив. Дорого. Теряешь куда больше, чем получаешь. Был маг, да весь вышел, остался колдунишка-хвастунишка.

– Интересно, это теперь чье? Дом, оружие, книги? Кому принадлежат? – Пирога интересовали вещи практические. И то – одно ружье дорогого стоит, а их здесь дюжины. Взять бы да пострелять… Хотя бы по мишеням.

– Государству, наверное, – сказал Санька.

– А нам тогда четверть, как нашедшим, – Пирог огляделся. – Тут и четверть такая, что мало не покажется.

– Ох, сомневаюсь я, что нам достанется от государства четверть. Помнишь, в позапрошлом году Сидорчук случайно клад выкопал в Каменной степи? Золота чуть не пуд. Старинного. Тому свидетели были, пришлось отдать государству, иначе, говорит, зарезали бы просто. Так до сих пор ни копейки не получил.

– Зато не зарезали, – Пирог, похоже, уже воображал себя лордом Рокстоном, и посадка головы стала горделивей, и взгляд орлиный, и голос мужественнее, суровей.

– Спор ваш, друзья мои, беспредметен. Во-первых, государственному чиновнику сюда никак не попасть. А во-вторых, нет никаких свидетельств того, что домик бесхозен, напротив, порядок, что мы видим, указывает на то, что магическое поле получает постоянную подпитку, и, следовательно, Путешественник жив.

– Сто лет? Люди столько не живут! – убежденно сказал Пирог. Сказал и вздрогнул:– получается, хозяин дома нелюдь, вурдалак?

– Если не мешать, живут. Живут и дольше. А если Путешественник угодил в кокон Чёрного Богомола, он может прожить и десять тысяч лет. Хотя какая это жизнь…

Ни Санька, ни Пирог уточнять, что за зверь такой Чёрный Богомол, не стали. Лучше не знать. Спокойнее.

– Получается, мы незваные гости?

– Мы, брат Александр, путники в дремучем лесу. Неподалеку кто-то воет тоскливо, красные огоньки вспыхивают то там, то сям в ночной мгле, а вдалеке слышится неясный шум, будто деревья падают одно за другим под напором тупой, неумолимой силы, и вы точно знаете, что сила эта по вашу душу. И вдруг перед вами охотничья заимка. Хозяин отлучился, но он помнит о нуждающихся в крове, и потому ключ кладет под крылечко. От путников, само собой подразумевается, пакостей не ждут.

– А ну как придут – пакостники? У нас один городской домик купил, под дачу, за зиму даже гвозди из стен повыдергивали, все растащили.

– Друг Петр, пакостникам ключ в руки не дастся. Да и этот, – Корнейка показал на шкафовидного страхозавра, – тут не только для красоты стоит.

– Ты думаешь…

– У него язык, что у хамелеона. Как муху проглотит.

– Она что, живая – голова?

– Тут, друг мой, все головы живые. Иначе в прошлом охотиться и нельзя, Эффект Брэдбэри не позволяет убивать. А поместить темпоральную копию – самое милое дело. Поместить, а на досуге и укротить.

– Ути-ути-ути – дурашливо поманил Пирог страхозавра.

Джой зарычал, шагнул вперед.

– Знаешь, с этой добычей лучше не шутить, – Санька поежился. – Мне показалось, будто зрачок у него дрогнул, у хамелеончика. Сейчас пасть-то и раскроет…

– Темпоральный барьер так запросто не раскрывается, а там кто знает, – то ли ободрил, то ли предостерег Корнейка.

Они отошли подальше, к центру зала.

Вверху на цепях висела люстра. Что за люстра – в Большой театр годится. И высоко как, высоко.

– Он словно растет, домик охотничий. Не домик а просто Дворец Съездов из энциклопедии.

– Растет, – согласился Корнейка. – Вернее, раскрывается. Чует добрых людей.

– Ну, хорошо, положим, мы добрые люди. Положим, что домик этот – прибежище усталых путников. Заманчиво, конечно, иметь тайное прибежище. Играть в каких-нибудь тимуровцев со штабом, или рыцарей. Но если не играть, а жить взаправду, что мы тут будем делать?

– Очень бы хотелось, чтобы – ничего, друг мой Петр. Чтобы мы просто посмотрели на диковинных зверей, полюбовались ружьями, да хоть бы и в тимуровцев поиграли, или в Орден Рыцарей Леса. Но может случиться и так, что придется бежать сюда, вместе или поодиночке, чувствуя за спиною дыхание зверя. Спасаться. И тогда как знать, вдруг и ружье, что висит на стене, возьмет да и выстрелит.

– Ружья сами не стреляют. Потренироваться бы. На всякий случай, – Пирог с надеждою смотрел на увешанную оружием стену. – А то прибежим, и что?

– Потренируемся, друг мой Петр. Непременно потренируемся. Пойдем, посмотрим, что здесь ещё для нас открыто, в домике.

Они вернулись в коридор.

Похоже, домик распустился всерьез – конец коридора терялся где-то вдали. Но и шли они по нему, словно в семимильных сапогах. Стометровку непременно в коридоре бегать нужно, к рекордам ближе.

Корнейка мимо одной двери прошел, не задумываясь, у другой задумался, но тоже прошел, а третью открыл.

Ещё один коридорчик, теперь нарочито небольшой, взрослому, поди, и не выпрямиться в рост. Дверь справа, дверь слева, и массивная, окованная дверь впереди.

Корнейка её и выбрал.

Отодвинул один засов, другой, заперто на совесть. Выглянул в приоткрытую щель, и лишь потом распахнул дверь настежь.

– Добро пожаловать на Поле Стрельцов!

5

– А где лес? – спросил Пирог.

Леса не было. С крыльца, высокого, каменного, видно было далеко-далеко. И до самого горизонта – степь. Не родная, донская. Чужая степь. Трава желтая, а ещё – хвощи, но какие хвощи – с березку, так и тянутся к небу. И само небо иное – зеленое. Не совсем зеленое, так… Цвета морской волны. Море Санька видел лишь на картинках, да ещё по телевизору. Телевизор черно-белый, поди, разбери, какая она, морская волна.

Тучка отошла в сторону, и он увидел солнце – оранжевое, вдвое больше прежнего. Или – земного?

– Лес… Что лес… Солнце какое, видишь? – Санька хотел сказать громко, а получилось шепотом, и то – едва-едва.

– Не наше солнце, – тоже шепотом ответил Пирог. – Куда это мы попали?

– На Поле Стрельцов, – Корнейка говорил голосом обычным. Ещё бы. Они, маги, поди, привычны и к другому солнцу, и к другой траве. – Так называют один из ближайших миров.

– Параллельных? – Пирог обрадовался. Он много книжек и журналов читает, все больше фантастических, и всяких слов выучил во множестве.

– Скорее, смежных, – ответил Корнейка.

– Смежных, ага… А где Стрельцы?

– Стрельцов пока нет. Есть мы.

– То есть – мы можем стать Стрельцами?

– Мы должны, – Корнейка говорил просто, буднично, как говорят «мы должны решить задачку».

– А из чего станем стрелять? Вернемся за ружьями?

Повеял ветер, густой, дурманный. Вдохни поглубже – и голова закружится с непривычки. Чужой запах. Не то, чтобы плохой, просто сразу не разберешь.

Принюхаться нужно. Санька вспомнил сказку, где на маковом поле засыпал всяк, и конный, и пеший, и даже лев.

Но здесь маков нет. Вообще цветов нет, ни ромашек, ни васильков, никаких.

– Ружья никуда не денутся, да и не в ружьях дело, – наконец, сказал Корнейка.

– Не в ружьях? – Пирог прикинулся удивленным.

– Чем отличается Стрелец от обыкновенного человека, разве ружьём? Ружьё каждый может взять.

– Так уж и каждый, – Пирог, похоже, очень хотел пострелять из настоящего ружья. Подумал и добавил. – Меткостью отличается, разве нет?

– Меткость – требование обязательное, но не единственное.

– Ты не мучай, а скажи прямо, – потребовал Пирог.

– Стрелец должен уметь выбирать цель, – вдруг выпалил Санька пришедшую в голову мысль.

– Верно. Что толку метко лупить по воробьям, когда к тебе ползет змея? Или подлетает пиявица?

– Кто-кто?

– Да водятся такие… летучие, – и Корнейка посмотрел вверх. За ним и Санька с Пирогом, и даже Джой задрал свою кудлатую голову.

В небе пиявиц не было. И птиц не было, и драконов – Санька уже был готов увидеть настоящего дракона. Или, по меньшей мере, летающего ящера. Но в вышине мельтешили искорки – то вспыхнут, то погаснут.

– Это люсиды, – предупреждая вопрос, сказал Корнейка. – Небесные бриллиантики.

– Понятно, – протянул Пирог. – Бриллиантики. С неба упадут.

– Почти так. Да мы их сейчас и на земле увидим, – и Корнейка шагнул на лестницу.

Спустились не спеша.

Прямо от крыльца средь травы лежала дорожка, узкая, едва ли в шаг шириной.

– С дорожки без нужды не сходите, – предупредил Корнейка.

– Съедят?

– Днем нет, днем здесь безопасно. Разве понадкусают немножко, если в воронку угодить!

Что за воронка? Кто в ней кусается? Санька хотел спросить, да передумал, промолчал. Сами увидят, а нет – и не нужно.

– Пойдем, пожалуй.

Они и пошли. Первым, конечно, Корнейка, Пирог за Корнейкой. а за ними и Санька с Джоем. Или наоборот, Джой с Санькой, как посмотреть.

Дорожка с виду стеклянная, оказалась не хрупкой, не скользкой, ноги шли уверенно, прочно.

Санька наклонился, вглядываясь. Ну, чисто стекло.

– Огневушка прокатилась, ее след, – не оборачиваясь, сказал Корнейка.

Санька тут же представил огненный, нестерпимого жара, шар, катящийся по степи и оставляющий за собой спекшуюся землю. Но почему не тронута трава? Да сто лет прошло, новая выросла.

Или тысяча?

– Зимой катила, с той поры новая выросла, – продолжал пояснять Корнейка.

Зимой! По крайней мере, здесь бывает зима.

Трава высокая, по пояс, даже выше. Он протянул руку, сорвал травинку. Получилось – обломил, больно хрупка. Хрупка, мясиста. Излом почти круглый, и из него закапал сок, густой, белесый. Ещё обожжет. «Свожу бородавки раз и навсегда вместе с пальцами». Санька отбросил травинку, вытер ладони о штаны. Полно, трава ли это? Хвощ, или ещё какой тип. Водоросль сухопутная, гриб, кактус? Мир растений Санька знал нетвердо. Будет время, подучит. Только вряд ли земная ботаника здесь годится.

Они отошли от крыльца шагов на пятьдесят, когда Корнейка остановился.

Справа в траве была плешь – с волейбольную площадку, будто кто-то постриг траву коротко-коротко и ровнехонько, на пядь от земли.

А у дальнего края плеши стояли кусты, высокие, почти голые, как орешник зимой.

К ним и пошел Корнейка, поначалу рукой указав – не спешите, постойте. Но, дойдя, обернулся и позвал, давайте, мол, ко мне.

Джой и потрусил, не переставая принюхиваться и к траве, и к воздуху поверху. Скалился недобро.

За Джоем уж и Санька с Пирогом. У Джоя-то четыре ноги, не угонишься. Особенно, если не гнаться.

Куст вблизи выглядел столь же чужим, как и трава. Ветки толстые и гладкие. Листья-котлетки сидели прямо на ветках, никаких тебе черешков. Ветки были усеяны ещё и коробочками. Коробочки напоминали маковые, но не круглые, а гранями, будто кристалл. Стенки розовые, у одних коробочек поплотнее, мутные, а у других тонкие, почти прозрачные.

Корнейка несильно тряхнул ветку, и с полдюжины коробочек отпали от ветки. Отпали, но полетели не вниз, а вверх – медленно, неспешно.

– Это и есть люсиды, небесные бриллиантики. – пояснил Корнейка. – В коробочках метан. Газ. Легче воздуха. Там, в вышине, они плавают недели две-три, дозревают под солнцем. Потом бах! Коробочка взрывается, и семена рассыпаются по всей земле. Из семян вырастает трава. Раз в пять-шесть лет травяной очаг выпускает куст, то забирает все соки очага – вот отчего трава здесь будто стриженная. Ну, а куст порождает бриллиантики-люсиды.

– Это, конечно, очень интересно, цикл жизни растений и прочее – вежливо ответил Пирог, – но я не понимаю, каким образом данные растения соотносятся со Стрелецкой подготовкой.

Выдал, как по писанному. Польза многочтения. Нахватался в книгах всяких ловких слов. Он и в школе, бывало, вставит: не соблаговолите ли вы, Варвара Петровна, потрудиться привести доказательство ложности предположений Нафферта о причинах трагической дуэли поручика Лермонтова с майором Мартыновым? «А не соблаговолишь ли ты, Петруша, привести родителей в школу», – срезала его учительница литературы…

– Данные растения соотносятся с подготовкой Стрельца образом простым, – не хуже учительницы ответил Корнейка. – Вернемся на дорожку.

Они вернулись, делать нечего.

– Бриллиантики воспаряют с куста, – в подтверждении его слов ещё парочка люсидов отделились от ветки и поплыли вверх. Вверх и в бок – дул слабый, едва заметный ветерок. – А мы должны будем их на лету сбивать.

– Тогда понятно. Сбивать – отчего ж и не сбивать. Только из чего стрелять-то, если ружья в доме остались?

Они оглянулись на дом. Отсюда, с Поля Стрельцов, он был вдесятеро больше, чем оттуда, из леса. Не дом, но целый Замок. Обман зрения? Или он действительно разный – в разных мирах?

– Из ружей по бриллиантикам стрелять – это, знаешь, того… перебор – сказал Санька, представив, как туча дроби нулевого размера летит на беззащитные коробочки.

– Я и на рогатку согласен, только у меня и рогатки нет. Из пальца, что ли, стрелять?

– Именно, друг Пирог, именно. Из пальца вернее всего, – подтвердил Корнейка.

– Как это?

– А так! – Корнейка выбросил вперед руку с выставленным указательным пальцем – и тут же коробочка, уже поднявшаяся метров на двадцать, вспыхнула и послышался громкий хлопок.

Тишина вслед за хлопком показалась особенной, звенящей.

– Магия? – собравшись с духом, спросил Пирог.

– Нет. Обычная физиология.

– И я… я тоже так смогу?

– Конечно. Электрический угорь способен поразить ударом тока рыбу, и большую рыбу. Даже человека – наповал, если угорь матерый. А у нас – всего лишь люсид, наполненный гремучей смесью, метан плюс воздух. Достаточно мизерного, крохотного импульса, чтобы эта смесь воспламенилась.

– Я-то не угорь. У меня батареек нет, аккумуляторов.

– Человек – существо более развитое, чем угорь или там электрический сом. Способен на многое. Просто с детства под давлением. Не кричи! Не бегай! Не балуй!

– Не показывай пальцем, – тихонько добавил Санька.

– Именно. Ребенок по недомыслию может и стог сена поджечь, или крышу соломенную. Вот и укорачивали с незапамятных времен. Потом уж и причина забылась, выветрилась, а запрет остался.

– Точно! – воспламенился Пирог. – Дети, они такие… способные! Я не про выстрелы электрические, а вот, например, по деревьям лазить маленькому куда сподручнее, чем взрослому. Миха Нефедов до школы вон как здорово лазил, чистый обезьян, а родители его и ругали. И уши драли, и даже ремнем. Отучили. Той осенью он попробовал было на каштан залезть, потрясти, да с нижней ветки и сорвался, ногу сломал. Родители, конечно, в крик, мол, предупреждали тебя, дурака, учили-учили. А на самом деле – отучали, портили, в чем и преуспели.

– Ты к чему это Мишку вспомнил? – спросил Санька, провожая взглядом новый бриллиантик.

– К тому! – и Пирог выбросил руку с указательным пальцем.

Ничего не произошло.

– Видишь! Может, я раньше и мог что, не знаю, а теперь того… отсырел порох в пороховницах.

– Не отсырел, – успокоил Корнейка. – Просто ты забыл, как это делается. Вспомнишь. Вдохни носом и задержи дыхание. Досчитай до десяти. Представь, что ты берешь силу воздуха, энергию. Теперь медленно выдохни. Воздух вышел, а энергия осталась в тебе. Пока немного, чуть-чуть. Снова вдохни – и получишь новую порцию силы. Прибавь ее к прежней. Особенно глубоко не вдыхай, чуть глубже обычного – и довольно. И так – десять раз. Или пятнадцать. Сам почувствуешь, когда исполнишься силы.

Пирог послушно засопел.

Санька тоже.

И он действительно почувствовал, как в груди словно пружина стала закручиваться. С каждым вздохом пружина становилась туже и туже.

– А теперь освободи силу, дай ей волю, выпусти наружу!

Санька и Пирог одновременно выбросили руки – и коробочка, что висела в десяти шагах над кустом, вспыхнула, взорвалась.

– Получилось, – заорал Пирог, – получилось!

Санька кричать не стал, но тоже чувствовал: вышло! Пружина разжалась и некий – он не знал наверное, электрический или иной – заряд вырвался из груди, пробежал по руке и сорвался с указательного пальца. Попал в бриллиантик, нет, это уже другое дело. Главное, ему удалось накопить Силу и пустить ее в ход.

Пирог снова засопел.

– Ты погоди, погоди. С непривычки минут пять роздыху дай, – посоветовал Корнейка.

Санька же и сам решил передохнуть. Не такое это простое дело – молниями бросаться, пусть молнии и самые крохотные.

Немного отдохнув, он попробовал снова. Опять пружина в груди начала сжиматься, туже и туже, но, когда он достиг предела (сознавая, впрочем, что предел этот можно о-го-го как отодвинуть) люсид не взлетел.

– Теперь учись сохранять в себе силу. Дыши спокойно, бери от воздуха самую малость, столько, сколько уходит в саморазряд, – не оставлял напутствием Корнейка.

Ага. Саморазряд. Понятно. Без подпитки пружина сама распрямится, нечувствительно. А брать силы больше, чем требуется – вызвать непроизвольный срыв, что не есть здорово.

Он держал себя взведенным до того мгновения, пока очередной люсид не поднялся в воздух – и продолжал крепиться дальше, потому что Пирог расстрелял бриллиантик прямо на взлете.

Взрывчик встряхнул ещё с полдюжины коробочек, Санька выбрал вторую слева.

– Огонь!

И небесный бриллиантик обернулся вспышкой света.

– В цель, – Санька вытер со лба неведомо откуда взявшийся пот. В прошлый раз сказать наверное, что попал, он не мог. То ли он, то ли Пирог, а, может, Корнейка подсобил, по доброте. Вселял уверенность в новичков. Но сейчас-то целей было несколько, а поражена – одна. Та, которую он выбрал. Значит, действительно, смог. Сумел. Научился.

– Здорово, – поддержал Пирог. – Быть может, поучимся все-таки стрелять из ружей?

– Если ты научился попадать в цель Силой, попадешь из чего угодно – ружья, рогатки. Снежок бросишь – снежком попадешь.

– Ага, как на велосипеде кататься. Научился на одном – научился на всех.

– Верно, – согласился с Санькой Корнейка.

Ещё один люсид оторвался от куста и полетел ввысь. Пирог проводил его взглядом, но даже не попытался сбить.

– Хорошо, – одобрил Корнейка. – Стрелец – не тот, кто умеет стрелять, а тот, кто научился не стрелять попусту. Тренировка – другое дело.

– Где ж в Норушке тренироваться? У нас люсиды не летают. По лампочкам?

– По лампочкам не стоит, у нас их и без того мало. Придумаете. Только не форсите напоказ, не хвастайтесь.

– Почему? – Пирогу, верно, хотелось блеснуть перед пацанами. А что, классно: бах, и сбил яблоко, шишку, жестянку пивную.

– Ну, во-первых, силы в Норушкинском воздухе будет поболее, чем в здешнем. Правда, это дело привычки, быстро приспособитесь, полной грудью черпать будете, не люсиды – камни крошить можно.

– Столько силы? – обрадовался Пирог.

– То-то и оно. Нельзя до срока раскрывать себя, свои возможности перед врагом, – пояснил Корнейка.

– Перед врагом? А кто – враг?

– Кабы знать… Сегодня он обычный, нормальный человек, а завтра…

– Это заразно, что ли?

– Заразно, – подтвердил невесело Корнейка. – Природа не терпит пустоты. И если человек пуст, то в нем обязательно что-то поселяется. Иногда добро, иногда зло. Злу легче, оно, как сорная трава, прорастает безо всякого труда. Потому – ухо востро, глаза раскрыты, а язык пусть отдыхает за всех.

– А как же Равиль, Наташа? Им-то рассказать можно?

– Им можно, они не пустые. Можно, но не нужно. Потом, когда они попадут сюда, на Поле Стрельцов. Вы их сами научите. А сейчас что зря болтать. Самый ловкий, самый быстрый, самый меткий может пропустить выстрел в спину. Нужно учиться не только стрелять, но и защищаться. Ментальная оборона, ментальный щит – это, скажу вам, штука нужная, – но распространяться, что за щит такой, не стал.

– Нам что, будут стрелять в спину? – Санька почувствовал, как засвербело меж лопаток.

– Уже стреляют.

– Конечно, стреляют. Комбинат, что в Чирках – это целый залп, – Пирог говорил убежденно, словно неделю над этим думал. Почему нет?

– Комбинат. Или то, что хотят построить под видом комбината.

– Ну да. Под видом. Волк в павлиньих перьях.

Санька представил себе этого волка в перьях. Волк встал. Замахал, захлопал лапами-крыльями и взлетел на дерево. Забавно, даже смешно. Но тут Санька заметил, какие у волка злые глаза и какая огромная пасть – и смеяться расхотелось. Хорошо, что все это лишь фантазия, морок.

Наверное, схожие мысли были и у Пирога, потому что он вздохнул вместе с Санькой.

Следом вздохнул и Джой, но о чем подумал пес, представить Санька не брался. Вдруг ему просто домой хочется. Под родное голубое небо. А здесь не нравится. Вон как шерсть на загривке стоит. Да что на собаку валить, это ему, Саньку домой хочется. Здесь, конечно, здорово, оранжевое солнце, зеленое небо, люсиды сверкают в небесах, воздух наполнен силой, но… довольно для первого раза.

– Он, хоть и смежный, а все же чужой, мир этот, – сказал он вслух.

– Тогда давайте возвращаться.

Назад Джой шёл куда охотнее, чем сюда, но все равно замыкал путь, охранял тылы, и жарким дыханием подгонял остальных. Домой, домой!

На крыльцо они влетели – что твои люсиды. Прежде, чем зайти в дом, оглянулись.

– Славное место, сказал Пирог. – Только скучное, пустое. Коровам хорошо будет. Или дом престарелых устроить. Солнышко, тепло, покой.

– Пустое? – удивился Корнейка. – Тихое – да, сейчас, днем. Но не пустое. Вокруг нас кого только нет.

– Кого? – завертел головой Пирог. – Одна ботаника, травы, бриллиантики. Никакой зоологии не видать.

– Джой, похоже, думает иначе, – заметил Санька.

– Думать-то думает. Да ведь не скажет. Или здесь, как в стране Гудвина, звери говорящие? Джой, а Джой, скажи что-нибудь!

Пес внимательно посмотрел на Пирога, открыл было пасть, но тут же и закрыл. Не в настроении, или просто не умеет говорить.

– Здесь много всяких тварей, больших и малых, зубастых и шипастых. Сейчас они затаились, попрятались.

– Света боятся? – догадался Санька.

– Света тоже. А больше – Джоя.

Все опять посмотрели на собаку.

Пес продолжал молчать.

– Джой, конечно, собака могучая, но вдруг выскочит какой-нибудь саблезубый тигр…

– Видишь, ты заметил, – сказал Корнейка Пирогу.

– Заметил? Кого?

– Саблезубого тигра.

– Просто к слову пришлось…

– Кажется, что – просто. Ты увидел. Но не осознал. А он был здесь. Да и сейчас есть. Прячется.

– Зачем прятаться, все-таки тигр не кошка. Или он карликовый?

– Саблезубые тигры размером с современного леопарда, семьдесят килограммов массы, мяса и костей. Просто Джой здесь. Джой – истребитель драконов, а уж с саблезубым тигром справится без сомнений.

Ужасно хотелось узнать, как это Джой справиться с тигром, но Санька опять решил не спрашивать. Ничего, как-нибудь сами скумекаем. Увидим. Лучше бы, конечно, не видеть. Это в кино схватки чудищ интересны, но видеть своими глазами что-то не хочется. Джой ведь не компьютерная проекция, не игрушка. А схватка на то и схватка, что по-разному кончиться может. Даже победителю случается получать раны, и какие раны. А к Джою он привязался. Хорошая собака. Славная.

– Что это за Стрельцы, которые на бой вместо себя собак посылают, – сказал он вдруг.

– Да! – поддержал Пирог, положив руку на голову Джоя. – Стрельцы мыльных пузырей!

– Мыльные пузыри отнюдь не безобидны, – ответил Корнейка, но продолжать разговор не стал. Открыл дверь в дом и шагнул внутрь.

Пришлось идти за ним.

Какое солнце светила в витражи? Вдруг каждое окно открывается в отдельный, особенный мир?

Но – не разглядеть за разноцветными стекляшками.

Тут Санька понял, отчего пришла ему в голову эта мысль. Одни витражи просто горели от света и, главное, располагались они на противоположных сторонах зала. Как солнце может одновременно освещать северную и южную стороны? Другие же, опять независимо от стороны света, оставались темны, словно глядели в ночь.

А ставни снаружи закрыты на всех окнах.

Вот так-то…

Они прошли по Залу Трофеев.

Санька мог бы поклясться – если бы он вообще умел клясться – что морда главного страхозавра сейчас выглядела иначе: теперь она смотрела не прямо, а чуть вбок, и глаза ее, дотоле пустые, безразличные, смотрели живо, внимательно. Зрачки, вертикальные, кошачьи, прежде широкие, были сужены до тонких щелей.

Приглядывается…

Джой зарычал – но не страхозавра, а на тот угол, куда устремлен был взор чудовища.

По счастью, шли они другой стороной зала, но все равно Корнейка предостерегающе поднял руку: давайте, не задерживайтесь.

Так дошли они до самого входа-выхода и, открыв его, оказались в Буденновском лесу.

И это привычное, до былинки знакомое место выглядело теперь, после поля Стрельцов иначе: ярче, объемнее, и в воздухе прежде смутные, стертые запахи ощущались необыкновенно ясно.

– Да… – сказал Пирог. – Нюх теперь у меня просто собачий.

– А глаз орлиный, – прибавил Санька. – Я раз погреб чистил, увлекся. А вышел наружу – словно заново родился. Свет чуть не слепит, шум чуть не глушит. Сейчас похожее на то.

Корнейка согласно кивнул.

Джой же, словно щенок, начал бегать кругами по поляне перед домом. Поляна маленькая, то тут, то там кусты но Джой умудрялся обегать их, не задевая.

Вдруг он наддал, да так, что и углядеть трудно.

– Радуется, – сказал Корнейка.

Ещё бы. Санька сейчас чувствовал, что и он рад несказанно. А раз несказанно, то нечего и говорить.

Он и промолчал.

– Жаль только, что пройдет все, – сказал Пирог. – Привычка глаз застит.

– А ты не давайся. Вспоминай Поле Стрельцов – небо, траву, ветер, солнце. Представляй, что ты – там. По утрам, на минутку-другую.

– И что тогда?

– Попробуешь – узнаешь.

Джой, наконец, успокоился. Подбежал. Лизнул каждого по очереди – Корнейку, Саньку, Пирога.

Интересно – случайно, или выстроил по ранжиру? Корнейка его кормит, живет он у Саньки, а Пирога видит реже всех.

Но Пирог не обиделся. В порыве чувств он запустил пятерню в гриву Джоя и прижал его голову к своей груди. Джой только хвостом молотил. Такой молотьбой с ног сбить можно, не хуже подсечки.

– С возвращением, псина! – ещё недавно боявшийся, – как и Санька, конечно, – собаки, – Пирог сейчас чувствовал себя счастливым донельзя.

– Нам пора, – сказал Корнейка. – Место это тихое, скромное, потаенное. Таким и должно остаться.

Густой, нетоптаной травою, никаких тропинок, пошли они прочь, стараясь ступить так, чтобы и после них трава оставалась стоять; миновали густой кустарник, миновали деревья, за которыми дом и исчез, словно и не было его вовсе, один морок, и ничего больше.

Не морок, не морок! Все вокруг продолжало оставаться ярким и свежим, более того, Санька чувствовал, что мир вокруг только начал раскрываться. Сам он стал более чутким, более зорким, а, главное, более приметливым. Он чувствовал, что совершенно точно представляет местоположение каждого дерева, каждой ветки, каждой птицы – они уже вышли за пояс молчания, и лесная живность вокруг старалась изо всех сил, чтобы день прошел не зря. Высиживали птенцов, охотились, кому за кем сподручно, таились в норах, и даже деревья подавали сигналы, смутные, неясные, но несомненные.

Они шли молча, стараясь не растерять дар свежести. Ноги сами находили лучший путь – чтобы траву не мять, чтобы на сучки не наступать, чтобы в нору не угодить. Единство с природой. Как у индейцев до прихода бледнолицых. Или у диких животных по сю пору.

Вышли из лесу – трое, не считая собаки. У Санька, впрочем, была уверенность, что собаку нужно считать, если и не первым номером, то вторым точно.

Что их считать, номера. Само сочтется.

Небо над ними по-прежнему оставалось синим и бездонным, солнце – ярким и теплым. Где-то вдалеке жужжала машина, и Санька понял, что не где-то, а на полпути между Норушкой и Чирками, у Кабаньего лога, значит, в шести километрах отсюда. И не просто машина, а старый «Пазик». Который шофер Дядя Степан называл гремучею коробчонкой, в которой царевна-лягушка к тестю ездила, на страх боярам.

Получается, слух, зрение – обострились? Или изменения произошли в сознании, в мозгах?

Нужно подумать. Подумать и проверить.

Они подошли к старой, давно заброшенной дороге, что вела в Захарьинку. В Захарьине уже лет пять никто не жил, провода со столбов чирковские жульманы поснимали, алюминий, цветной металл (какой же цветной, если самый что ни на есть белый?), но сами столбы ещё держались, черные, некогда просмоленные на совесть, навсегда.

Не доходя шагов тридцати до ближайшего столба, Пирог остановился.

– Устал?

– Нет, какое. Просто… – он наклонился, поднял три комка земли и бросил их с силой один за другим в столб. Пах-пах-пах! Комья ударили в середину столба и разлетелись в пыль.

Санька и пробовать не стал, знал – получится. Промахнуться было столь же немыслимо, как пронести ложку мимо рта. Более того, будь у него в руках не комья земли, а лук со стрелами, рогатка с подшипниковыми шариками или даже винтовка, результат был бы не хуже.

Как знать, может, и пригодиться новое умение в жизни…

6

Они совершили целое путешествие, да не куда-нибудь, в другой мир, но когда вернулись – солнце едва дошло до полудня. Вот тебе и математика, точнейшая из наук. Вышли в шесть утра, Шли туда три часа, оттуда столько же. Получаем тоже шесть. Шесть и шесть – двенадцать. Полдень. Когда они подходили к Лисьей Норушке, то услышали (из дома Куняевых, несомненно) сигналы точного времени. Дед Куняев любил включать свой приемник, старый, советский «ВЭФ», пока возился на огородике возле дома. К чести его, включал негромко – и батареек надолго хватало, и со слухом у деда было в порядке. Получается, пребывание в охотничьем домике и на Поле Стрельцов заняло ноль часов ноль минут? Ладно, насчет минут возможна поправка. Мол, шли они не три часа ровно, а два пятьдесят, даже два сорок пять (правда, Санька напрочь отвергал подобную поправку, особенно на обратном пути – внутренние часы, ставшие точнейшим хронометром, утверждали, что дорога заняла три часа и четыре с половиной минуты). Все равно не хватало.

А что – не хватало? Другой мир, другое время.

Но и в родной Норушке привычные часы и минуты стали какими-то… послушными, что ли. Он точно знал, сколько займет путь от фонаря до дома, сколько потребуется времени помыть посуду, начистить кастрюлю старой, дряблой прошлогодней картошки. Не только глазомер развился. Стрелец, он ведь и время должен чувствовать. Упреждение взять при выстреле, например. Или вовремя выйти на тропу войны, а ещё, что важнее, вовремя с нее уйти.

Пообедав, они полежали полчасика под навесом, говорят, полезно и даже в армии по уставу положено. И в школе магов тоже. Сытная дрема накатила, подержала немного в коконе лени – и отпустила. Вернулись бодрость и желание что-то делать.

Мать сразу уловила это желание.

– Жуков обирать пойдешь? – спросила она. Но без настойчивости в голосе.

Обычно на жуков отводилось два дня в неделю. Первый был вчера. А нынче полагалось пойти вдругорядь, добрать шустрых да смекалистых, тех, кто вчера попрятался.

– Непременно пойду. Поди, соскучились, бедные, плачут в тоске, – энергия просто распирала его, не колорадских жуков – буйволов ловить готов.

– Точно, – сказал и Корнейка. – Мы в ответе за тех, кого обираем. Интересные у вас жуки. Нам по биологии задание о них узнать побольше

– Вот и хорошо, – с облегчением сказала мать. Гостя все ж неловко на огород гонять, а если сам хочет, да ещё от школы задание – совсем, совсем другое дело. Труд, если не изнурительный, только на пользу растущему организму, учили прежде. Для матери это и сейчас непререкаемая истина. Труд на земле развивает настойчивость, упорство, волю, терпение. Послушать ее, то работа в поле – вроде Шаолиньского монастыря, где простых крестьянских детей превращали в непобедимых бойцов и пытливых мудрецов одновременно. Главное – что одновременно.

Впрочем, об этом она больше в прошлом году толковала. В этом нужды нет – Санька вырос и понимает: картошки на всех просто не хватит. Либо нам, либо жукам, выбирай сам.

Джой вскочил, едва они подошли к калитке. Неутомимый. Пастушеская собака. Ей и положено весь день на ногах проводить, на лапах то есть. Защищать стадо от волков. От драконов.

Привыкает он к псу. А ведь Джой у них только на время.

Стало грустно.

Оно бы неплохо совсем его себе оставить. Да только нечестно. Да и не получится никак. Это сейчас Корнейка мясо, брошенное в спецугодьях, для собаки берет. А уедет Корнейка…

Мысль о том, что и Корнейка покинет его, навеяла уже не грусть – тоску.

А от тоски наивернейшее средство – работа.

Путь на огород – сорок минут бодрым, энергичным шагом, ни на что не отвлекаясь и никуда не сворачивая.

Но Корнейка свернул – к Равилю.

Какая же я все-таки свинья! Сам и не додумался б дойти. То есть зайти бы зашел, но после, вечером. Сейчас у самих дело есть нужное. И у Равиля с Наташкой, поди, тоже. Зайти и не помочь – нехорошо как-то. А помогать, когда своя работа стоит – глупо. Вот сделать ее, свою работу, тогда другой оборот. Ты ее сделай сперва, свою-то.

Но Корнейка, видно, думал иначе. Или знал нечто, ведь волшебник, хоть и на каникулах.

По пути заглянули к Малкову. Тот, несмотря на послеполуденный зной, строгал что-то на верстачке под навесом. Под навесом прохладно, но и мухам, похоже, прохлада нравилась – налетели, устроили митинг, всяк норовит в суматохе чем-нибудь поживиться, урвать. Азиатская революция, право – так отец говорит, глядючи новости в телевизоре. Тут не телевизор, и мухи кружили вокруг Малкова беспрестанно и упорно, выключателем не щелкнешь, не уберешь. Хорошо, июнь, в июне они хоть и назойливые, но ещё не злые, не кусают.

– Здравствуйте, Федор Евгеньевич, – громко сказал Корнейка.

– И тебе не болеть, – выпрямился Малков. – Как дела?

– Как у всех, Федор Евгеньевич.

– Собака как, не утомила?

– Нет, все нормально, верно, Джой?

Джой гавкнул, будто согласился.

– Это хорошо, а то я подумал, измотал он тебя.

– Нет, не измотал, чего… Мы к собакам привычны, да и они к нам тож, – сейчас Корнейка говорил иначе, чем обычно. Слова те же, ну, два-три новых, да зато расставлены по-другому, и промежутки меж ними другие, да и самый выговор менялся – и получался совсем другой Корнейка, взрослее, что ли.

– Привычны, оно так… Он ест-то как?

– Как полагается. То, другое… По науке. Да вы поглядите.

А поглядеть было на что: Джой стал не больше, он уже был большим, но крепче, наполнился живой, несокрушимой силой. Ещё бы. Не тюрю ест, парную оленину. Но главное, думал Санька, не еда, главное другое. Джой стал – свободным. А у свободного существа все иное – и мысли, и движения, и даже шерсть стала блестеть.

– Да, похорошел, похорошел, вижу. Ты не жалей, – Малков полез в карман, вытащил кошелек, а из кошелька деньги. – Вот. Возьми. Это не за работу, тогда я ещё дам. На еду. Витаминов собачьих, корму – хрюппи или что ему нужно… – все это время Малков поглядывал на Джоя немного смущенно, но с надеждой. Пес в ответ смотрел ровно, но раз или два улыбнулся – то ли собственным мыслям, то ли рад был хозяину – кто, их, собак, разберет. И опять Саньку стало грустно.

Ерунда, ерунда. Что он, редко у Равиля бывает, что ли? А пойдет к Равилю – заглянет и к Джою. Если тот не забудет и не станет облаивать, верный старому хозяину.

Но и Малков, похоже, тоже изменился, пусть немного, чуть-чуть. Например, сам, без просьб и намеков – он ведь не знает, что Джой вроде как со скатерти-самобранки ест – дал денег на прокорм.

А Корнейка – взял. Санька думал, откажется.

– Мало ли, вдруг и пригодятся, – сказал Корнейка. – Постоянно прибегать к волшебству…

– Нехорошо?

– Непрактично. Гораздо проще зажечь спичку, нежели тревожить элементаль Огня. Да и не всякий час ее потревожишь.

– Не всякий?

– Зависит от взаиморасположения небесных светил. Но я больше ради Малкова их взял, деньги.

– Ради Малкова?

– Да. Он ведь хоть как-то показать Джою свою привязанность. Вот и показывает, как умеет.

– Деньгами-то? Откупается.

– Ты, друг Александр, не спеши осуждать. Представь себе, что ты кому-нибудь можешь неделю жизни подарить. Отдать. Раз и навсегда – то есть сам проживешь неделей меньше. Или месяц. Или год. Отдашь?

– Ну… Смотря кому… и зачем. На пустяки, конечно, не отдам, а вот спасти если. И то, наверное, только ради близких людей… – он задумался: а возьмут ли самые близкие его недели, месяцы или годы, зная, что это – невозвратно?

– Видишь, как сложно. А для многих деньги – та же жизнь.

– Сравнил. Жизнь, она… а деньги – они… – выверенных определений у Саньки не было, но он был уверен, что Корнейка поймет.

– Ты учти: многие, очень и очень многие деньги трудом зарабатывают. А труд, пусть отчасти, есть сама жизнь. На тракторе пахать, канаву копать, в конторе бумажки писать – на все уходит время, силы, нервы. И вот для человека труда жизнь и деньги становятся понятиями близкими – я повторяю, деньги заработанные своим потом. А если жизнь на пустяки отдавать негоже, то и деньги – тоже. И если Малков дает деньги на Джоя, то, по его ощущению, он дает кусочек собственной жизни.

Санька задумался. В доме у них относились к деньгам как-то двойственно, неясно. С одной стороны деньги совсем, совсем не главное в жизни, а с другой – тратили их с величайшим бережением. Как жизнь? Ну, это вряд ли. Хотя… Ботинки, например, стоят столько-то, а чтобы это «столько-то» заработать, матери нужно трудиться, например, сорок часов. Выходят, за них заплатили сорок часов жизни? Выходит. Видно, Санька и прежде это подозревал, потому носил обувь и одежду аккуратно, да что проку – он-то растет, а одежда нет, потому каждый год и приходится справлять обнову. Старые вещи не пропадали совсем, их отдавали двоюродной сестре отца, что жила в соседнем районе, у них подрастал Колька, на три года младше Санька, совсем пузырь.

– Дело в том, что деньги – это своего рода магия, – заключил коротенькую лекцию Корнейка.

– Добрая?

– Что?

– Добрая магия?

– Не бывает доброй или злой магии. Бывают добрые и злые маги.

– Получается, каждый из нас немножечко маг?

– Это почему?

– Ну, деньги… С ними же каждый имеет дело.

– Велика важность… Да и, правду сказать, чаще наоборот, не человек имеет дело с деньгами, а деньги – с человеком. Магия и состоит в умении повелевать деньгами, а не подчиняться им. Впрочем, ладно, ТБД у нас подробно проходят в старших классах, я знаю лишь азы.

– ТБД?

– Теорию Больших Денег, – произнес Корнейка, и стало ясно, что дальше продолжать разговор не стоит.

Зато думать – стоит.

Похоже, деньги – это прижившаяся на земля магия. Только ее мы и знаем, только ее нам и следует знать. Если, как он читал в легендах, существуют четыре стихии – огня, воды, ветра и земли, то есть и пятая стихия, стихия денег. И она подчинила себе все остальные. Или делает вид, что подчинила. Или мы по своей ограниченности думает, что подчинила.

Они подошли к дому Равиля, и размышления о природе денег пришлось отставить.

Санька толкнул калитку; на веранде звякнул колокольчик. Это Равиль придумал: малая сигнализация. Калитка открывается, контакт замыкается, ток устремляется в старый, даже старинный, 19 века, электрический звонок, работавший от батарейки. Звонок этот срабатывал и от нажатия обыкновенной кнопки, что была на столбе, но некоторые не утруждались подобными церемониями. Чужие. Или, напротив, свои, знавшие о свойствах звонка.

– А, это вы! Заходите, мы сейчас… – Равиль вышел на крыльцо веранды.

– Что делаешь? – спросил Санька.

– Ничего срочного.

– А все же?

– Ерунда, о чем говорить, – и правда, говорить Равилю явно не хотелось. Санька понял и расспросы прекратил, но тут вслед за Равилем показалась Наташа.

– Крупу перебираем, – сказала она.

– В смысле?

– В самом прямом. Гуманитарную помощь прислали, три мешка гречневой муки с мясом. С жучками то есть. Ну, а те, известное дело, не просто в крупе сидели. Кушали ее. Вот мы и сидим, сортируем – зернышко нам, зернышко курам.

– Да будет тебе, – Равиль стеснялся. Конечно, признавать, что получаешь гуманитарную помощь, да ещё гнильем, не очень приятно. Но Наташа считала их друзьями, настоящими, а от друзей чего скрывать…

– А, задачка для Золушки, знаем, проходили. Я в свое время наловчился, давайте, помогу.

– Да ну, зачем. Мы сами…

– Мне полезно. Повторение – мать учение, – и он решительно пошел на веранду. За ним и Санька. Назвался другом – то и дружи.

На веранде, устланной старыми, пожелтевшими газетами, стояли на полу три таза. Один, большой, эмалированный (эмаль пооббилась, ну, это случается), и два поменьше – медный и алюминиевый. Большой полнехонек, крупа доверху, а другие – пустые, по горстке-другой на донышке. У стены – три мешка. Два полных, один початый.

– Ага. Классический вариант. И тазы все разные, как нарочно, – Корнейка подсел на корточки. – Медный для хорошей крупы, алюминиевый – для траченной, верно?

– Верно, – буркнул Равиль.

– А вот и неверно. Нужно наоборот, – Корнейка ссыпал крупу из обоих тазов в эмалированный. Равиль открыл было рот, да потом закрыл. Жаль работы, но гость в доме – барин.

– Заряжаем медный таз на траченную крупу, а алюминиевый – на хорошую, – Корнейка полуприкрыл глаза, сосредотачиваясь, потом обеими руками провел несколько раз по каждому из тазов. – Вот и все. А поначалу, помнится, часами бился, изнемогал, казалось, действительно, проще так, руками. И сил было маловато, а больше умения не хватало, – он поставил тазы рядышком, однако оставил меж ними промежуток с ладонь.

– Это… Это ты к чему? – спросил Санька.

– Домашняя магия в действии, – с этими словами Корнейка выпрямился, держа на руках большой эмалированный таз. – Тяжелый он, однако. Ну, глядите – и он наклонил таз над полом. Крупа посыпалась вниз.

Ой! – не удержалась Наташа.

Но сыпалась она не на пол, а, разделяясь на два потока, точно в центр тазов, медного и алюминиевого. Полминуты – и эмалированный таз опустел.

– Принимайте работу, народный контроль в действии! – Корнейка поставил пустой таз на газеты.

Санька, Равиль и Наташа подсели к тазам.

– Да… – только и сказал Санька.

А Равиль с Наташей ничего не сказали.

– А можно – я? Или они только у тебя работают, тазы?

– Отчего ж только у меня? У любого.

– И долго работать будут?

– Пока не переплавят.

– А они – только гречку разделяют?

– Любую сыпучую массу. Так что – пробуй.

Они попробовали – все. Спустя четверть часа вся крупа была измерена, рассортирована и переупакована.

Понятно, что они – потребители магии, как, включая телевизор, становились потребителями электроники. Пользователями, как бы сказал Пирог, читавший журнал про компьютеры и утверждавший, что умеет на них работать. Теоретически.

– Спасибо, – поблагодарила Наташа. – Одни мы и до ночи не управились бы.

– Вам спасибо, – ответил Корнейка. – Я уж и позабывать стал, как это делается. Практиковаться, практиковаться и ещё раз практиковаться. Если не тренировался день, это заметит лишь учитель. Два дня пропустил – заметишь сам. А три дня отлынивал – видно каждому.

– Дураку, – завершил фразу Санька, но завершил не вслух, а в уме. Славная привычка вырабатывается – не спешить языком молоть. Глядишь, глупостью меньше и сморозишь. Быть может, с этого и начинается ментальная оборона?

– Значит, мы получили полдня свободы. И ещё весь вечер в придачу. Что делать? – Равиль понимал, что не просто так зашли Корнейка с Санькой.

– Жуков собрать нужно, – несмело сказала Наташа. – На картошке. Раз уж время есть.

Вот они, радости деревенской жизни. Жуки в крупе, жуки в картошке. Ничего…

– А где ваша картошка растет? – спросил Корнейка.

– Да на том же поле, что и Санькина.

– Тогда это перст судьбы – идти в Чирки.

– В Чирки? Зачем?

– Ре-ко-гнос-ци-ров-ка, – по слогам, понизив голос, с преувеличенной таинственностью, сказал Корнейка. – Если, конечно, картошка отпустит.

Спустя пять минут (пять минут сорок две секунды, машинально отметил Санька) они вновь потревожили звонок, но уже выходя со двора.

Картофельное поле лежало не на прямой линии, соединяющей Норушку и Чирки, а заметно в стороне. Ее, прямой линии, вовсе не было, разве что в воображении. Овраги заставляли дорогу виться, что червяк на крючке. Да и дорога грунтовая, ещё чумаки, сказывают, по ней соль возили, и в ту пору была она получше.

Хватило самого беглого взгляда на картофельные ряды, чтобы понять – все изменилось. Жуков на кустах поубавилось едва ль не втрое, а, главное, они уже не ботву пожирали, даже не сорняки – не было сорняков! – а с воодушевлением ломили друг на друга грудью. Головогрудью? Или это у пауков головогрудь, а жуки и вовсе цельные, тело да лапки?

– Неужели вчерашние, заговоренные, так быстро размножились? – спросил Санька.

– Нет, заговоренных здесь с гулькин нос. Сработал эффект толпы. Ажитация симпатика, по волшебному. Вчерашние, обработанные жуки, наевшись пырея, стали агитаторами, горланами-главарями, проводящими в жизнь одну теорию: убей, или убьют тебя. И остальные берут с них пример, а некоторые ученики даже превзошли учителей. Раз велено вместо картошки есть осот и друг дружку, то, стало быть, так и следует поступать, и нечего рассуждать. Пожалуй, и не все жуки поддались ажитации симпатике, но тех, кто не поддался, быстренько съели те, кто поддался.

– Мне это что-то напоминает, – пробормотал Санька, но Корнейка развивать тему не стал. Думай сам. А то достань тебе идею, разжуй, в рот положи, за маму, за папу, за дедушку с бабушкой, да ещё и компот подай – запить. Младенцем навсегда и останешься – в умственном плане. В ментальном, как говорит Корнейка.

– Видно, и здесь без нас обойдутся, – Равиль сказал это без особого воодушевления. Пусть не думают, что он лентяй какой, без волшебства ни шагу.

– Да, в этом году колорадские жуки пожалеют, что покинули Колорадо.

– А в следующем? – с надеждой спросил Санька.

– Это, брат, мне и самому интересно, образумятся, нет. Возможно, что к следующему лету и придут в себя. Или взаимоистребятся, и прилетят новые. Но будущее лето, оно далеко…

И Санька тут же вспомнил виденное в клубе: покинутая, обреченная Норушка, опутанная красными лианами, ангары и огромные насекомые. Что колорадские жуки, они привычные, с ними сжились. А вот с теми…

И остальные, похоже, это вспомнили, притихли. Чары. Или просто Корнейка обычными словами разговор повернуть сумел так, что вспомнилось…

– Не будем мешать эксперименту, – Корнейка же был бодр и активен. – А сходим-ка лучше в Чирки. Посмотрим, что и как…

До Чирков от поля было километра три. Да от Норушки до поля столько же. Прежде после утренней-то прогулки, пожалуй, и тяжело было бы, а сейчас – никакой усталости. Стрельцам шесть верст – не дорога. Наташа с Равилем, правда, на Поле Стрельцов не были, но они нигде не были, следовательно, тоже бодрые.

– А волки по сто километров за день пробегают, а нужно – и двести, – вдруг ни с того, ни с сего сказал он. Слабоват ментальный щит, крепить да крепить.

– Даже и не думай, – ответил Корнейка. – Оборотнем в нашем возрасте стать – хуже наркотиков. Охотник тоже шестьдесят верст запросто отмахнет, читай Тургенева. Предпочитаю быть охотником. Разве что уж совсем край…

Оборотень? Санька об этом и не думал.

Или думал? Что там, в голове, какой путь мысль проходит? Не даром говорят – извилины, значит, и путь извилистый. Как эта дорога в Чирки.

Ноги не колеса, кое-где срезали, пересекли овраг – другой, пробрались через терновник, что густо насадили лет тридцать назад, борясь с этими самыми оврагами, и потому вышли к Чиркам на десять с половиной минут прежде обыкновенного, гладкого пути. Немного запыхались, немного поцарапались, невелика цена. Одышка прошла быстро, а царапина, что царапина, заживет безо всякой магии: сорвал лист подорожника, под колонкой помыл на всякий случай, приложил, и сверху бинтом-сеточкой закрепил. Наташа выполнила процедуру быстро и ловко, этим летом она мечтала стать доктором, прочитав книжку про американскую женщину-врача. Ничего, можно и доктором, в Америке-то. А у них в Норушке год назад участковую больничку закрыли, а русскую женщину-врача, Марию Ивановну – в шею. Министр больниц и кладбищ решил, что от участковых больниц и всяких Мариванн стране большой убыток, вот и распорядился. Санька помнил, как ругались родители на этого министра, мол, по образованию сантехник, рук от говна не отмыл, а лезет в операционную командовать.

Мариванна, конечно, не пропала совсем – муж-тракторист порой подработает, да и люди все болеют, обращаются, расплачиваясь кто яйцами, то целой курочкой, а кто и спасибом. Большим-пребольшим. Деньгами редко, мало в Норушке денег. А эти, с комбината, обещают больничку восстановить. Норушкинцы – люди доверчивые, им и обещания довольно.

7

Чирки, они побольше Норушки, даже асфальт на главных улицах лежит, потому чирковские и задаются, мы-де город, а вы – лапотники.

Городом Чирки не были никогда, просто однажды их объявили поселком городского типа и даже хотели райцентром сделать, но вовремя спохватились. Они, чирковские, тогда бы просто лопнули от спеси, а что это за райцентр, весь в ошметках лопнувших чирковцев?

Нет, с чирковскими они жили мирно, почти со всеми, ребята нормальные, а поддразнивают друг друга больше по традиции – деды дразнились, отцы дразнились, ну, и нам, стало быть, следует.

Улица – главная чирковская улица – была такой же, как и прежде. Чего он, Санька, собственно, ждал? Инопланетные танки? Летающие тарелки, зависшие над продуктовым магазином?

А все-таки такой же, да не такой.

Нет уличных собак, обыкновенно в это время спящих в тени, и, с трудом оторвав от земли голову, натужно думавших – гавкнуть или нет на несчастную деревенщину, после чего опять падавших в мертвый сон.

Собаки, конечно, могли издали почуять Джоя и удалиться, вспомнив о неотложных делах где-нибудь неподалеку, но вне видимости этой огромной лохматой, и, наверное, очень дикой собаки.

Меньше мусора – обычного мусора, оберток от печенья, мороженного, жвачки и сигарет; окурачков, битых стеклянных бутылок, мятых пластиковых, просто бумажек и всей прочей ерунды, которая заводится вокруг человека сама собой, нечувствительно. То есть старый мусор был, никуда не делся, размокший под ещё майскими дождями и выгоревший на уже почти месячном жарком солнце, а нового – нет, словно чирковские решили жить на заграничный манер и каждую бумажку кидать в особенный мусорный ящик, но решили только наполовину, нового мусора не бросали, но старого не убирали.

Да у них и ящиков-то нет!

Людей по летнему времени на улицах было немного, а ребят так и вовсе не попадалось.

– Странно, – сказал Равиль, когда очередной чирковский прошествовал мимо.

– Что – странно?– ответил Санька. Совпадет, нет?

– Не обращают на нас внимания.

– А что им обращать? Мы для взрослых – пустое место, норушкинская мелюзга.

– Положим, не мелюзга, а ребята среднего школьного возраста, или почти среднего. Но я не о нас. О Джое. Идет без поводка, без намордника огромный пес, порода известно, свирепая, а им – хоть бы хны. Глазом не поведут.

– Действительно, – согласился Санька. – У нас, правда, тоже шума не поднимают, но Норушка – деревня небольшая, о том, что Корнейка – потомственный дрессировщик, вмиг прознали. И все равно – идешь по улице, всяк остановится и посмотрит…

Как нарочно, навстречу попался ещё один чирковский. Санька постарался к нему присмотреться. Не пялил глаза, конечно, а с умом, как бы на дом смотрит, а боковым зрением, уголком глаза.

Прохожий миновал их бесстрастно и невозмутимо, как истинный англичанин. Это чирковский-то?

Прав Равиль: нормальный незнакомый взрослый обязательно бы Джоя посторонился, это раз, и начал бы про намордник выговаривать – это два.

Они пошли к школе, куда ж ещё идти ребятам из Норушки. У школы обычно и слонялись чирковские, каникулы, не каникулы, а привычка сильнее. Прежде, когда были лошадиные карусели, лошади по кругу всю жизнь и ходили, и даже когда вели на живодерню, все норовили забрать в сторону, закружить.

Но и у школы никого из чирковских не было. Это уже не просто странно…

– Что, по школе соскучились, – старик Михеич вышел из покосившейся сторожки. Был он, по случаю каникул, сильно навеселе (в учебном году он бывал навеселе слегка), даже позабыл спрятать в карман пузырек настойки боярышника. К боярышнику Михеич пристрастился давно, ещё до того, как Санька в школу ходить начал. Пузырек в день – вот его норма в будни, Чирки хоть и больше Норушки, а та же деревня, хрюшку в мешке не утаишь, да и чего таить. Про Михеича Саньке рассказал чирковский Шурка, одноклассник (был и другой одноклассник, Шурка Норушкинский), мать которого работала в аптеке и сама продавала боярышник школьному сторожу.

Водка-то дорогая. И самогон недешев. И потом, пьешь самогон – конец, полный алкаш. А боярышник – настойка медицинская, для успокоения нервов. А школа нервы треплет сильно, это Санька по матери видел. Та, правда, больше валерианку пила, и не пузырьками, а каплями…

– Не то, чтобы соскучились, дядя Михеич, а все ж. И брату двоюродному показать хочу, где учусь, и просто посмотреть, как тут дела.

– Дела у нас такие…– Михеич выразительно покрутил головой. – Новые дела. Все работают. А собака у вас как, умная? Не укусит?

– Без причины не кусает, умная, – поручился Санька. – Работают, значит, ребята? Понятно. Огороды, то, се. Да мы тоже не бездельничаем, с поля пришли.

– Нет, я неверно сказал, – поправился сторож. – Все зарабатывают, вот.

– Зарабатывают? – спросил Равиль. Конечно, и они не прочь бы заработать, да как, если и взрослым никакой работы нет.

– Ну, по мне это штука странная, но ведь платят. Каждую неделю. Некоторые наловчились, поболее учителя получают.

– А чем зарабатывают? Что делают? – не унимался Равиль. Начнешь спрашивать, когда получишь три мешка траченной крупы.

– Коробочки клеят.

– Коробочки?

– Да. От завода. Говорят, для упаковки образцов. Дают большой лист тонкого картона, на нем все уже распечатано, размечено. Режешь ножницами, складываешь как надо, и клеишь. Чем больше склеишь, тем, стало быть, и заработаешь больше. Ну, и пошло-поехало. Во-первых, деньги, во-вторых, каждому показаться хочется, что он не хуже других. Сидят и клеят, сидят и клеят. Оно, того… никто не озорует, даже Гольцовы, некогда озоровать, тишина и покой, сам видишь, – сторож повел рукой, показывая и тишину, и покой. – А с другой, будто и не дети, а какие-то автоматы. Ни мяч погонять, ни побегать. Непривычно… А у меня от этой тишины нервы совсем никуда стали, – но пить боярышник при них Михеич постеснялся и вернулся в сторожку.

Да уж…

Ну есть, есть среди чирковских работящие ребята, но чтобы все? И даже пять братьев Гольцовых? Клеили коробочки?

– Давайте к Караваеву Генке зайдем, – предложил Санька. – А потом к Шурке чирковскому. Те расскажут.

– Эй, погоди, – раздалось из сторожки, и Михеич, утирая губы тылом кисти, опять показался на свет. – Ты что, не знаешь?

– Что не знаю?

– Так пропали они, и Генка, и Шурка. И ещё Толик Кузовских, Валька Крученых – ну, городской, из Черноземска, и Сережка Лапников.

– Как – пропали?

– Взяли, и пропали. Ушли куда-то, да и не вернулись.

– Все пятеро?

– Ну.

– И не ищут их?

– А где искать-то? У нас всяк на виду.

– Но ведь пропали же.

– Говорят, на море убежали. Дошли до станции, сели на товарняк и – уехали. Там, по железной дороге их и ищут. А здесь где же искать… То есть смотрят, конечно, но… Расспрашивают. Меня вот спрашивали. Друзей. Друзья и сказали – о море, мол, последнее время мечтали. В компьютер играли, Валька привез, все морские игры выбирали.

– Когда ж это случилось?

– Когда? Да с неделю назад и случилось. Шума решили не поднимать, дурные примеры заразны. Глядишь, вдруг и другие к морю потянутся, море, оно такое… – и Михеич опять скрылся в сторожке, теперь уж окончательно.

Тишина начинала угнетать.

– А давайте, я к Свете зайду, узнаю. К Свете Курбиной, – предложила Наташа.

Света, гордость школы, круглая отличница, вдобавок игравшая на пианино, жила неподалеку, в двухэтажном доме белого кирпича. Разбитая дверь в подъезд, из которого несло кошками и людьми.

Чирки!

– Мы тебя здесь подождем, – сказал Равиль. Ты только того… Не долго.

– Я постараюсь, – ответила Наташа.

Постарается… Девчонки как начнут болтать, пока всего не расскажут, и то, что было, и то, что могло быть, и то, чего никак не могло быть, но Нинка Безруких говорит, что было, и так далее, и ещё далее, и совсем уж далеко – их не остановишь.

Но делать нечего. Раз пришли за новостями, то терпи.

Они отошли к дереву, где стояла не до конца поломанная скамейка. Сели. Джой же забрался в самую тень, лег, высунув язык и задышал неглубоко, но часто. Отдыхает, прохлаждается. Они, собаки, не потеют, лишь язык от перегрева спасает, язык и дыхание. Вроде форточки, проветривание.

Настроились ждать долго, а вышло всего ничего. Девять минут с четвертью (Санька решил округлять, излишняя точность казалась действительно излишней).

Наташа подошла к ним, присела на краешек скамейки.

– Ты быстро, – сказал очевидное Санька.

– Да, – Наташа выглядела озадаченной. – Куда быстрее, – и, не дожидаясь наводящих расспросов, рассказала. – Вошла. Постучала в дверь. Открыла Света. Спрашивает, что, мол, случилось. Ничего, говорю, просто мимо шла. Она впустила меня. В комнате – листы картонные, как Михеич говорил, коробочки и клей. Сразу села за стол и начала склеивать новую коробочку, за ней другую. Говорит, собирается сегодня личный рекорд поставить. И мне дальше только о коробочках и говорила. Говорит и клеит, клеит и говорит. На прошлой-де неделе на триста рублей наклеила, но много отвлекало – музыку слушала, сама играла, телевизор смотрела, книжки читала, даже гуляла иногда. Сейчас все лишнее побоку, и рублей на пятьсот выйти думает. Если мешать не будут, и больше получится.

Я про ребят исчезнувших ещё спросила. Света лишь плечами пожимает, на море поехали, купаться, дураки и не то делают.

Я попрощалась, тут Света искренне обрадовалась, проводила до дверей, а сейчас, наверное, опять клеит коробочки. Вот и все.

– И похожа она на себя, прежнюю? – спросил Корнейка.

– Чем-то да. Она, Света, если хочет чего-то добиться, многим может пренебречь. Телевизором уж точно. Но чтобы с людьми… И ради каких-то дурацких коробочек…

– Дурацких, не дурацких, а сама говоришь – триста рублей, пятьсот – за неделю. Представь, мы бы вдвоем ну, пусть не по пятьсот, а по двести пятьдесят рублей за неделю наклеили, какая в хозяйстве подмога, – было неясно, всерьез говорит Равиль, или шутит.

– У Светы отец замначальника в коммунхозе, мать главный бухгалтер. С деньгами у них все в порядке.

– Я ж не про Свету, я про нас.

– Хочешь, вернусь, спрошу, как устроиться в это коробочное заведение?

– Нет, – серьезно ответил Равиль. – Не хочу. Потому что не верю, что современному заводу нужны клееные вручную коробочки. Двадцать первый век. А клееные коробочки – даже не двадцатый. Одна машина сделает и больше, и лучше, и дешевле этих коробочек.

– Машина сама денег стоит.

– А ребята забесплатно, что ли, клеят? Потом, коробочки куда-то перевести нужно, они ведь пылятся, мнутся.

– Да, – поддержал Равиля Cанька, – все так. А главное, какие из чирковских работнички. Ладно, Светка, та хоть аккуратная, а Гольцовы? Тяп-ляп и готово, побыстрее, сикось-накось. Эти коробочки можно прямо в макулатуру везти. Образцы, как же. Образцы в особо красивой упаковке должны предлагать, а не чирковской скороспешной работы.

– А за что Света деньги получила?

– А что она делает?

– Сидит дома, клеит коробочки.

– Вот за то и платят, чтобы сидела дома и занималась ерундой, – отрезал Равиль.

Домой пришли уже к вечеру. А тут по всей Норушке опять электричества нет.

Поужинали до заката, наскоро вымыли посуду (Санька даже не заикнулся, что у средневековых рыцарей ее вылизывали собаки, слюна которых, между прочим, и микробы убивает), потом решили зря керосин не жечь, все равно спать хочется. Да и поздно, солнце летом долгое, но если ушло, то и остальным мешкать не след. Особенно если электричества нет.

Санька хотел было спросить мать, знает ли она о том, что в Чирках пять ребят пропали, но опять придержал язык. Если знает, но не говорит, стало быть, есть причина. А если не знает, что тревожить зря. Велит сидеть дома, со двора ни шагу. Хотя… Норушка не Чирки, здесь и правда каждый человек заметен, потеряться трудно.

Устроясь под навесом (вдруг дождь, какие-то тучи выползли с закатной стороны) на древних раскладушках, сейчас таких, поди, и не делают, он хотел ещё поговорить с Корнейкой о пропавших, да много о чем, но увидел, что тот уже спит. И самого тоже неудержимо потянуло в сон.

Ажитация симпатика…

8

Проспал он недолго. Два с половиной часа. Открыл глаза за секунду до того, как Джой ткнулся носом в ухо и задышал – негромко, но внятно: вставай, друг Санька. Только тихо, не шуми.

Санька и не думал шуметь. Осторожно, чтобы не скрипнула раскладушка, сел. Оглянулся.

Луна висела над сараем, круглая, как отличница Света.

– Полнолуние? – прошептал он.

– Почти, – шепотом ответил Корнейка. Он тоже не спал, более того, сидел одетый, футболка, шорты, а на голове – шапочка-бейсболка. Ночью. Чтобы голову не напекло?

Вокруг – тишина. Глубокая, но не мертвая.

– Ты чего… не спишь?

– Время.

– Какое время? – то есть Санька и без часов знал, что сейчас час ноль пять, но ведь Корнейка, поди, о другом.

– Клады открывать.

– Клады? Какие клады?

– Заговоренные. Их, конечно, можно и в другое время брать, но шум будет. Возмущение в эфире. А сейчас самое время. Благоприятное взаиморасположение небесных светил.

– Далеко идти? – деловито спросил Санька, одеваясь. Заговоренные клады? Если нужно, значит нужно.

– Нет. Не думаю.

– В лес?

– Должны найти и поближе.

– Лопату брать? Две?

– В такую ночь можно и без лопат обойтись. Энергии кругом вдоволь, только черпай.

Они открыли калитку. Та и не скрипнула, хотя обычно скрипела громко, вместо звонка.

– Магия?

– Масла капнул, постного, – ответил Корнейка.

Фонари, конечно, не горели – давно ламп нет, и электричества в проводах тоже нет, зато луна светила с перекалом, отчего теневая сторона улицы, которую выбрал Корнейка, казалась ещё беспросветнее.

А ещё казалось, по крайней мере, Саньке, что из всех темных окон за ними следят любопытные глаза

И очень может быть. У кого бессонница стариковская, кто по нужде встал и не может уснуть, а кто, поди, и сам за кладом нацелился. Хотя вряд ли. На Санькиной памяти в Лисьей Норушке кладоискательством не занимались. Разве когда прежде.

Хорошо хоть, они без лопат… С лопатами сразу бы про клад догадались. А так о чем могут подумать? Идут два пацана, собака огромная, ночь, фонарь-луна… В аптеку идут? А нет ее, аптеки.

Ничего хорошего о них не подумают. Потому Корнейка темную сторону и выбрал, здесь их и увидеть-то сложно.

К тому же луну закрыла туча, и стало совсем темно. Но то ли света звезд хватало, то ли стрелецкие навыки развились, или все-таки сквозь тучу луна все-таки просвечивала, пусть немножко, но шли они тихо, не спотыкаясь и ни на что не налетая.

– Пришли, – сказал тихонько Корнейка.

Они стояли перед старым правлением. Этот дом, сколько себя помнил Санька, всегда называли старым правлением. Правления колхоза в нем никакого не было, откуда ж ему быть, просто – старый дом, правда, каменный, окна забиты железными листами, ржавыми-прержавыми, прежде внутри склад был, удобрений и ядохимикатов. Давно уже и склада никакого нет, а дух химический, нездоровый, остался.

Джой чихнул негодующе

– Нам внутрь?

– Нет, внутрь мы не полезем, – Корнейка обошел дом. За старым сельсоветом был сад. Был – в смысле прежде, много-много лет назад, сейчас же остались пеньки, зато появились бурьян и мусор. Первый сам собой заводится, да и второй тоже.

– Здесь, брат Санька, прежде богатые крестьяне жили. До колхозов ещё. Вот – дом каменный построили, сад разбили. Долго думали жить. Век, два, больше. Перед разграблением и ссылкой что смогли – дали надежным людям, что не смогли – попрятали, – говорил Корнейка тихо-тихо, но Санька отчетливо слышал каждое слово. – Крестьянин, он в бумажные деньги не верит, богатые золотые монеты копили, середняки серебряные. А уж совсем бедные – пятаки медные. Пятак, он тоже денежка, – Корнейка внимательно осматривал сад. – Одни в избе прятали, в доме – в подполе зарывали, в стену вмуровывали, а кто поумнее – в саду. Зарыть под корни яблони, поди сыщи, если яблонь две дюжины, а в саду собака. Сад густой был, забор, зелень, со стороны не увидишь, да и ночь выбирали темную, безлунную. Вот, здесь!

Санька, как не таращился, ничего не видел.

– Сейчас я посвечу, – но ни спичек, ни фонарика Корнейка зажигать не стал, а просто провел рукою перед Санькиным лицом, и Санька – увидел!

В глубине затлел, затеплился огонек, бледный, словно светлячок, нет, светлячище размером с яблоко.

– Золото?

– Серебро. Золото сейчас нам не поможет.

Сияние угасло. Послышался шорох, запахло свежей землей. Корнейка наклонился, поднял что-то темное, небольшое.

– Знающий человек прятал, – он отряхнул находку, положил в маленькую сумочку из пленки, а сумочку сунул в карман шортов.

– И все? – Санька был немного разочарован.

– С нас довольно. Иначе равновесие нарушится. Клад – штука коварная, берешь много, живешь убого…

– Все-таки интересно, есть ли тут ещё что?

– А ты оглянись.

Санька оглянулся.

В другом конце бывшего сада под кучей мусора тоже засиял светлячок, но не белый – алый. Как кровь.

– Значит, кулак жил. Два клада спрятал, серебряный и золотой, – сделал вывод Санька.

– Нет, это уже после, году в тридцать четвертом, – но дальше рассказывать Корнейка не стал.

Луна опять пробилась сквозь тучи.

– Пора возвращаться.

На обратном пути ещё разок-другой блеснуло – то ли клад, то ли стекляшка разбитой бутылки. Теперь они, клады, отовсюду дразниться будут.

На своем дворе не мелькнуло ничего. Либо магия иссякла, либо и впрямь пусто.

– Есть, – словно подслушал его мысли Корнейка. – От порога справа, в углу, зарыт горшок с царскими пятаками, килограмма на полтора. А теперь давай поспим, предрассветные часы – они самые нужные, – и он, быстро раздевшись, лег в постель.

Лег и Санька.

А Джой ещё походил кругом, принюхиваясь верхним чутьем к приносимым ветерком запахам. Видно, ничего тревожного не учуял и потому, попробовав лапой землю, не докопается ль до Навь-Города, он все-таки улегся меж раскладушек Саньки и Корнейки.

9

Петухи пели громко, но без надрыва. С достоинством пели. Или кричали. Соловьи, дрозды или даже скворцы поют. А петухи кричат. Воробьи – те просто чирикают. Колибри и прочие пташки щебечут. Но колибри здесь не водятся, а петухи – на каждом дворе. И на их тоже. Петух-трехлетка по прозвищу Германн.

Вскочил на жердь и кукарекает. Спустя десять секунд ответил соседский петух. Потом третий, четвертый. Утренняя перекличка по дворам. Слу-у-ушай!

Будто часовые.

Или действительно – часовые?

Санька вспомнил Стрелецкое поле, вздохнул поглубже – и услышал запах травы, не нашей, а той… Перед ним явилось изумрудное небо с оранжевым солнышком, срывающимися с кустов и улетающими в небо люсидами. А ещё он видел в траве припадавших к земле огромных кошек – или тигров – с торчащими из пастей клыками-кинжалами.

А вдали, у горизонта, паслись красные кони…

Ещё пара люсидов оторвалась от куста и полетела в небо, но он стрелять в них не стал, пусть летят.

Вместо этого Санька решил проснуться.

Решил – и сделал.

Кричащий Германн из сна перенесся в явь. А солнце свое, не чужое, и запах травы, опять же своей.

Санька сел. Германн, склонив голову, поглядел на него. В лучах восходящего солнца он полностью соответствовал своему имени: Германном его назвали за оперение, точь-в-точь повторяющее немецкий флаг.

Петух ещё раз кукарекнул – и слетел с жерди.

Пост сдал.

Ну-ну. А он, Санька, выходит, пост принял? Ответственно!

Он успел, помимо прочего, сделать три четверти упражнений по старинной книге доктора Мюллера «Моя система», обещавшей стальные мускулы и стальную волю, когда к нему присоединился Корнейка.

– А я, брат, разоспался. Отчего, думаю, не соснуть лишний час, пока можно.

– Значит, можно? – повеселел Санька. Хорошо, если опасности нет. Вдруг да и сама рассосется.

– Пока.

Кружка молока, кусок хлеба – вот и весь завтрак. Объедаться стрельцу не след, тем более, что и кружка большая, двустаканная, и кусок изрядный.

Они пошли за сарай, в уголок двора. Там, за столиком на ножке-столбике, Санька любил читать книги про путешествия. Никого не видно, и кажется, будто ты один-одинешенек на необитаемом острове. Или плывешь на крохотной яхте в океане. Он так и прозвал это место – читальный уголок. Нет лучше места, чтобы рассмотреть клад.

– Посчитаем, состоятельные стрельцы, – Корнейка выложил находку. Узелок. Обычная тряпица, холщовая, как и не сгнила в земле за долгие годы. Магия? или пропитана чем-нибудь особенным?

Он спросил Корнейку.

– Ее прежде выварили в особом составе – сосновая живица, серебряная вода, корень ивы. Нетленная смесь.

Узелок-то узелок, а развязать не получалось. Хитро завязан.

– Давай, я ножик принесу, вмиг разрежем.

– Самое последнее дело – резать там, где следует распутывать. Я ж говорю, клад прятал человек знающий.

– А что будет, если все-таки разрежем?

– Мало хорошего. В школе про Македонского рассказывали, как он узел разрубил, Гордиев? И чем все кончилось?

– Нет, в школе не рассказывали. Пирог говорил. У него книжка есть, про всякие древние фразы, вроде Авгиевых конюшен, перейденного Рубикона. Гордиев узел там тоже был.

Корнейка сосредоточенно возился с узлом и, наконец, развязал его. В узелке лежал цилиндрик, обернутый вощаной бумагой.

Развернули и бумагу – просто, без хитростей. Оказалось – столбик монет Больших. С одной стороны герб с колосьями, с другой рабочий, бьющий молотом по мечу.

– Девять граммов чистого серебра, – прочел он на выдавленные на ребре слова. – Пятьдесят копеек – и серебро!

– Нэпманский полтинник, двадцать четвертого года.

– Хороший, – согласился Санька и, пошарив в кармане, вытащил полтинник современный. – Разве сравнишь? Смешно. Аж плакать хочется…

Плакать, не плакать, а контраст разительный. Старый полтинник большой, красивый, блестящий (Корнейка его ещё песочком протер). Нынешний – невзрачный, блеклый, дешевый. Чтобы буханку хлеба купить, таких полтинников нужна горсть, ещё и хватит ли… Никому и в голову не придет нынешний полтинник в землю прятать. Пустое дело.

Корнейка тем временем пропесочил все монетки до одной, а затем выложил их на стол. Четыре ряда по шесть монет. Две дюжины.

– А что мы с ними будем делать?

– Старое серебро, пусть и не очень старое, а все ж, да ещё пролежавшее столько лет в земле – лучшая защита от ментоскопии.

– От чего?

– Мысли не дает читать. Не то, чтобы совсем не дает, а скрывает сокровенное. Если бы совсем не давало, худо, тут бы тебя и вычислили в момент. А так – читают, что ты-де не прочь покушать, или нос почесать, пустяковые, в общем, мысли. На уровне физиологии. Серебро серую ауру создает. Посмотрит кто

– серенькие-серенькие ребятишки. Как кролики. Кто опасается кроликов?

– Получается, вроде дурачки?

– Вот-вот. Олигофрены в стадии легкой дебильности, говоря языком призывных комиссий. В армию годны, голосовать могут, – когда дорастут, рядовые полноправные граждане.

– Выходит, мысли читать можно? – Корнейка задал долго мучавший его вопрос.

– Можно, хотя и сложно. Разрушает мозг и читающего, и читаемого. Не сразу и не весь, а все ж… Черные маги, правда, того не боятся, переводят разрушение с себя на кого-либо третьего. Другое дело, что энергии мыслечтение требует немеряно, и поэтому даже черные маги прибегают к нему редко. Но лучше не рисковать.

– При себе, что ли, монеты носить?

– На себе, – поправил Корнейка.

Он достал из бездонных карманов шорт (поди, магия) клубочек черного снурка. Раз – и продел снурок сквозь полтинник. Получилось вроде серебряной олимпийской медали. Протянул Саньке:

– Носи, только под футболкой. А то разговоры пойдут, и вообще…

Сделав другой медальон он повесил его на себя, третий – на Джоя.

– А что, Джой…

– Конечно, думает. Не так, как люди, конкретнее, образней. Врагу читать его мысли тоже не след.

Сделав ещё три медальона – Наташе, Равилю и Пирогу, оставшиеся монеты он опять обернул вощаной бумагой, затем тряпицей, завязал узелком, а узелок спрятал под сарай, где старая доска отошла.

– А как ты снурок сквозь железо, то есть сквозь серебро продел?

– Сверлить жалко, больно структура хороша, сложилась на славу. Пришлось узел в четвертом измерении завязать. Ничего сложного, если навык есть.

– Да, – вспомнил Санька, – я в цирке видел похожее.

– Почему нет? Наш брат часто в цирке работает. Где умный человек прячет лист? В лесу. В цирке магу раздолье: чудесам никто не удивляется, принимают, как должное. Да ещё разъезды повсюду, встречи. Чем не работа?

– А как же разоблачения?

– Разоблачения?

– Я видел по телевизору, как разоблачают фокусы.

– О, это целое дело – придумать сложное объяснение простому волшебству. Пока не придумаешь, показывать публике не моги!

Заданий сегодня не давали: отец остался дома, мать тоже. Норушкинцев попросили пока на стройку не ходить. Вот отдадите паи, тогда…

Но отсутствие работы отца не огорчало:

– Ничего, Санька, немножко отдохну. Начнется строительство в Норушке, тут уж не до роздыхов, вкалывать будем от восхода до заката.

– А что, решено дело?

– Как же не решено? Работы в районе никакой, а тут, можно сказать, счастье само в двери ломится. Кем нужно быть, чтобы отказаться?

– Нам рассказали – техника новейшая, космические разработки. Ни одна молекула не просочится наружу. Оно даже и не выгодно – терять ценный продукт, – поддержала мать.

– Что ж они такой расчудесный завод дома у себя не строят, там, где живут?

– Давно уже построили, нам фотографии показывали. А продукцию на своих фермах и потребляют. Выгоднее ещё один завод выстроить здесь, чем возить через океан груз, дорог ныне перевоз.

– Разве фотографии, – не стал спорить Санька.

Что спорить? Ясно, уговорили. Легко уговаривать, когда человек – здоровый, сильный, работящий не может месяцами найти работы. Не стало-де ее. А вдруг потому и не стало, чтобы соглашались на все? Хорошо, что завод белково-витаминный. А делал бы газы ядовитые, все равно бы согласились, пусть неделей-другой позже. Делают же атомные бомбы. Ладно, бомбы для обороны всей страны. А эти витаминные концентраты – чтобы скотина росла быстрее. Счастье-то какое…

– Видно, блицкриг почти свершился, – сказал Корнейка, когда они вернулись в читальный уголок. – Все на всё согласны.

– Похоже. Но можно ли что-то изменить?

– В сказках, книжках дело было бы совсем простое. Найти какой-нибудь волшебный предмет – Чашу Зеленой Ртути или Масленку Великого Механика, все бы само собой и уладилось. Увы, мы в другой книжке. Здесь такие фокусы не пройдут. В кустах не рояли – волки!

– А что, есть она – Масленка Великого Механика? – загорелся Санька.

– В музее она, да толку-то… Масленка здесь не причем.

– Что-нибудь другое поможет?

– Думаю, брат Санька, думаю. И ты думай. Условия следующие. Дано: под видом завода белково-витаминных концентратов в Рамонском районе создается плацдарм для вторжения существ иномирья. На их стороне деньги – раз, обещание работы на фоне повальной разрухи два. Против них… – тут Корнейка задумался.

Так что – против? – спустя минуту спросил Санька.

– Это и есть искомое. Казалось бы, против сам факт перерождения человека в биопридаток. Но беда в том… – и Корнейка опять замолчал. Потом продолжил:

– Беда в том, что они и сейчас не самостоятельны. Что начальство велит, то и делают. И единственная мечта подавляющего большинства – о добром начальнике. Подавляющего – это не для красоты говорю. Задавят всякого, кто поперек мечты встанет. Этим и пользуются…

– Жучары, – вставил Санька.

– Жучары? Годится. Пусть жучары. Они обещают работу, уверенность в завтрашнем дне. Завод – это тебе не ларек, завод всерьез и надолго. И человеку кажется, будто у него и выбора-то никакого нет, ещё и поспешить нужно, чтобы местечко получше занять. Завод для него – остров для потерпевшего кораблекрушение. Нужно плыть к нему, а что там на острове – людоеды, пустыня или рай земной, видно будет. Написано-то «Рай», и пребольшими буквами.

– Значит, выхода нет?

– Как знать. Они, жучары – не совершенство. Торопятся. Считают, что уже победили. Не могут удержаться.

– Удержаться?

– В Чирках пропали пять человек. Детей. У каждого есть отец, мать – вот уже десять потенциальных противников жучар. Да ещё дяди, тети. Завод заводом, но дети тоже пока ещё кое-что значат. По крайней мере, свои дети.

А если и другие люди поймут, что опасность – смертельная опасность – грозит и остальным детям, каждому, здесь и сейчас, то, может быть, и воспротивятся тому.

– Может быть? Да ради детей все, как один, встанут против.

– Это ты книг начитался, брат Санька. А в книгах пишут часто не о том, что есть или было, а о том, как должно быть. Жизнь же книг не читает. Нужно узнать, что случилось с пропавшими. Узнать и рассказать всем. Это – шанс.

– Узнать?

– Именно.

– Жаль, вчера, когда в Чирках были, не сообразили. А то глядишь, чего-нибудь, да узнали б.

– Мы и узнали. Пропали ребята, пять человек, но их в округе никто не ищет. Убежали, да и убежали. Разослали – или ещё не разослали – приметы, фотографии, пусть транспортная милиция старается.

– А если и в самом деле убежали?

– Впятером? Без подготовки? Они бы непременно что-нибудь с собою взяли – рюкзак, одежду, продукты, деньги. Если, конечно… Да, есть и такой вариант.

– Что уехали?

– Что убежали. И бежать пришлось настолько срочно, что было не до рюкзаков с продуктами.

– Ещё и коробочки дурацкие.

– Да. Плохой признак.

– Чем же плохой?

– Обычно ведь как: собираются ребята – мяч погонять или просто… И если кого-то нет день, другой – сразу вопрос: а где Колька или Мишка? Что-то их не видно? Пойти, проведать, что ли?

Когда ж все по домам сидят, коробочки до потемнения в глазах лепят, тут совсем другое.

– То есть…

– Мы знаем о пропаже пяти человек. Но сколько их пропало на самом деле?

– Эй! Доброе утро! – Пирог обогнул сарай и шёл к ним. – Вы прямо как Лазарчук и Успенский – роман сочиняете.

– За сравнение спасибо, – сказал Корнейка. Наверное, знал, кто такие Лазарчук и Успенский. – Садись и ты, – и он кратко, но ничего не упуская, рассказал Пирогу свои догадки о пропавших ребятах и о заводе.

– Я об этом тоже думал, – сказал Пирог. – Пропавшие вписываются в теорию Маугли.

– Как это? – удивился Корнейка.

– Маугли попадает в стаю к волкам, и они его воспитывают волком. Так в книжке у Киплинга. А я ещё читал, что и в самом деле подобное бывает. Амала и Камала в Индии, Том Вульф в Канаде. А если эти наши мухоиды…

– Жучары, – поправил Санька.

– Жучары берут к себе детей, чтобы воспитать их на свой жучиный лад? Маугли, он ведь все твердил, что он не человек, а волк. Вот и этих превратят в волков, то есть в жучар. Главное, что они будут искренне считать себя иными. Жучараам маугли, наверное, пригодятся – чтобы не за страх, а за совесть работали на их жучиные дела.

– Идея хороша, – сказал Корнейка.

– Маугли, он же совсем маленьким был, несмышленышем, а пропали-то – как мы, – подумав, возразил Санька.

– Ну, так и жучары не волки. Память сотрут, или подменят, – не сдавался Пирог.

– Да, кстати о памяти, – Корнейка достал полтинник на снурке.– Медальон создает серую ауру, чтобы мысли жучарам и прочим шведам не выдавать.

Пирог внимательно осмотрел полтинник.

– Серебро, значит, защищает?

– Старое серебро особенно.

– То-то прежде кресты серебряные ценили, ладанки, что от дедушек доставались.

– Вполне вероятно.

Пирог повесил медальон на шею и без подсказки спрятал под майку:

– Маскироваться, так маскироваться. А то не нужно и никакого чтения мыслей устраивать – носишь серебро, значит, тебя-то мне, голубчик, и нужно.

Джой поднял голову, прислушиваясь.

Прислушались и остальные.

Со стороны Чирков в Норушку въехал автобус. Пазик. Едет и едет, чего ж плохого?

Но времена такие: все, что приходит из Чирков, подозрительно.

– Кстати, сегодня в клубе новое собрание. Зазывать пайщиков земли будут в акционерное общество «Крепкое Село». Две акции за пай давать обещают, но только одну неделю, льготную. Хватай мешки, вокзал отходит. А потом будет одна акция на пай.

Потому следует ждать суеты и волнений. Некоторые уже с утра побежали очередь занимать, – Пирог достал из кармана вчетверо сложенный листок бумаги зеленоватого цвета, развернул:

– Вот, образец.

«Именная акция акционерного общества с ограниченной ответственностью, принадлежит Ивану Ивановичу Иванову…»

– Откуда?

– Поди, и у вас есть такая. Давеча разносили по домам. Чтобы, значит, смотрели и радовались.

– Тут нотариус нужен или ещё какой спец, – Санька повертел бумажку, на свет посмотрел. А чего смотреть, это же образец, реклама. В настоящей и водяные знаки, и номера, не то что здесь – серия 0000 номер 0000000.

Зато от этой вреда никакого.

Как же, никакого… Ментальный удар в пять Хиросим…

Вдруг заиграла музыка – где-то ясная, а здесь покореженная, изломанная. Около клуба включили магнитофон, только уж больно громкий. И «Пазик» на слух остановился возле клуба. Наверное, с «Пазика» и лупят по Норушке «Пушками Бородина» – Санька расслышал в дребезжащих звуках и слова, и мелодию, слышанные прежде по телевизору.

– Пойдем, посмотрим?

– Обязательно, – ответил Корнейка. – Раз сюда пожаловали, как не посмотреть.

– Ты как, свободен? – спросил Пирога Санька.

– До самой пятницы, – ответил Пирог. – Мои рады-радешеньки. Акционерами станут, работу получат.

– Как и мои, – сказал Санька.

– Как по всей Норушке, считай. Дружно и с музыкой!

– Музыка что, музыка уже играет.

– А Равиль с Наташей?

– Их нет, – ответил Пирог.

– Как – нет?

– Ничего страшного. Просто в город уехали. Фатиме Александровне вид на жительство продлевать, а в город Байтюрины едут, потеснились, взяли Равиля и Наташу. Без них нельзя. Фатиму Александровну по пути из больницы заберут гваздевской. Им, что Фатиме Александровне, что Байтюриным акции все равно не светят, паев-то земельных у них нет.

– Надолго уехали?

– Как получится. Им ведь надо во всяких больницах побывать, справки собрать, что нет туберкулеза, проказы, СПИДа, ещё чего-то, а для этого анализы сдать – всем. Каждый год ездят, за каждую справку деньги платят…

– В город – ладно, в город ещё ничего, – успокоенный, сказал Санька.

Корнейка посмотрел на него, но промолчал. Так посмотрел, или со смыслом?

Пока они шли, «Пушки Бородина» отстрелялись, и на смену им пришли старые, но добрые «Молодцы»:

Вечна наша Русь// Ею я горжусь // И красным девицам // И добрым молодцам //в пояс поклонюсь!

Музыка вылетала из четырех раструбов на крыше автобуса.

– Ага. Попаганд-ваген.

– Что?

– Агитационный автобус, – пояснил Саньке Пирог. – Его на выборы пригоняют. Громко и недорого. Расхваливают своего кандидата – мол, голосуйте за нас, будут вам молочные реки, кисельные берега и чекушка по субботам в придачу.

– Не помню что-то.

– Это к нам в Норушку не ездят, здесь и так голосуют правильно. А в Чирки приезжали. Или товары рекламируют во все четыре стороны – покупайте порошок стиральный, холодильники, зубную пасту. Теперь и к нам пожаловали, сейчас охмурять начнут.

Пирог немного ошибся, охмурение уже развернулось. Буквально. У клуба поставили ширмы-стенды. Яркие, размалеванные, они без капли скромности хвалили и само акционерное общество «Крепкое Село» и все его замечательные дела, особенно дела будущие: детский оздоровительный лагерь «Крепкоселы» на опушке леса, где десятки крепких и шумных детей (хорошо нарисовано!) играли в футбол, махали руками и ногами (то ли карате, то ли пчелы кусают), плавали в речке, сидели за компьютерами, мастерили авиамодели и с улыбками от уха до уха ходили по полю ржи.

– Мушка неплохая, – сказал Корнейка.

– Мушка? – переспросил Санька.

– Форель истинные рыбаки не на червяка ловят, и вообще не на настоящую наживку, а на искусственную мушку.

– Форель у нас не водится.

– А караси?

– Караси есть. И щуки. Но больше – селявки. Уклейки то есть.

Из автобуса вышел парень, а показалось – со стенда, такой высокий да румяный, в рубашке-косоворотке. Махнул рукою, сказал – как раз пауза между песнями случилась:

– Ну, молодежь норушкинская, готовься!

– Да мы готовы всегда, – ответил за всех Пирог, – А к чему готовиться-то?

– О, вам повезло, ужасно повезло! Через три дня открытие Лагеря! – и молодец слово в слово пересказал написанное на стендах. То ли считал норушкинцев дикими до неграмотности, то ли считал написанное на стенде верхом совершенства, в котором даже букву изменить нельзя.

– Это бы здорово, – с энтузиазмом сказал Пирог, – выучиться на компьютере.

– Научим, – с неменьшим энтузиазмом ответил добрый молодец. – Компьютеры у нас самые современные, локальная сеть, выход в Интернет через спутник.

– Да только, поди, к вам в лагерь и не подберешься, – грустно и недоверчиво протянул Санька. Пирог – доверчивый и восторженный, а он, стало быть, скептик и нытик.– Дорого, поди!

– Дети акционеров «Крепкосела» попадают в Лагерь совершенно бесплатно! – выложил сияющий молодец.

– Здорово! – закричал Пирог (а и пришлось – музыка играла очень громко. Хорошо, идет поверху, тут, внизу все же тише). – Значит, скоро!

– Совсем скоро! – широко улыбнулся парень, и Саньке показалось, что видно не тридцать два белоснежных зуба, а гораздо, гораздо больше.

Стали подтягиваться и остальные норушкинцы – сначала ребята, потом парни постарше, а затем и взрослые.

Поздоровались, но близко подходить ребята как-то не решались. А, понятно – Джой. Его вид действует вроде фантастического силового поля.

Они – Санька, Корнейка и Пирог – отошли чуть в сторону, давая и остальным возможность поговорить с добрым молодцем. Отошли – и стали изучать стенды с обратной стороны.

«Крепкоселы» планов не скрывали, зачем? Столько добрых дел сразу норушкинцам никогда, наверное, не обещали. В их числе – возрождение исторического памятника-усадьбы 18 века, в котором будет открыт и музей.

– Усадьба Дикого Барина, – сказал Санька. За музыкой их подслушать не могли. То есть нормальные люди не могли, а жучары как знать. Поэтому ничего важного говорить, наверное, не стоило. Даже не важного, а того, чего бы не сказал любой норушкинский пацан. Молчать с таинственным видом глупо. Молчание – оно больше настораживает, чем пустая болтовня. – Интересно.

– Timeo danaos et dona ferentes – сказалПирог.

– Что-что? – переспросил Санька.

– Это латынь.

– Ты и латынь выучил?

– Две фразы. Эту и ещё слово Dixi знаю. Означает – умолкаю.

– А первая?

– Бойся данайцев, дары приносящих.

– Уже боюсь, хотя даров пока не вижу, – Санька поглядывал на Корнейку. Тот не беспокоился – значит, говорить можно. Если не много.

Они вернулись поближе к автобусу.

Ребят поприбавилось, пришел даже Тихий Федор, вечно опаздывавший к пряникам и пышкам.

А кто сказал, что будут пряники?

Наперебой спрашивали о лагере, а добрый молодец отвечал.

А где лагерь-то будет? На берегу Усманки, рядом с Графским Заповедником, двадцать пять верст отсюда. В палатках жить, да? В палатках, отличных армейских палатках, и ещё щитовые домики – медпункт, компьютерный зал, прочее нежное оборудование. Чирковские тоже будут в лагере? Конечно, мы теперь – одна дружная семья.

Добрый данаец улыбался шире и шире

– Они ж все коробочки клеят, им некогда, – не удержался Санька.

– И в лагере, кто захочет, сможет подзаработать, – но уточнять, что за работа такая, добрый молодец не стал. Коробочки клеить, травы лекарственные собирать или вовсе кроссворды призовые отгадывать: дар данайцев, шесть букв, третья «Ы.». Правильный ответ – кобыла.

– А прямо сейчас, – улыбка данайца стала просто необъятной, – можно выиграть футболку «Крепкосела»

Два неприметных мужичка – из чирковских, похоже, – вытащили из автобуса новый стенд и установили в сторонке. Оказалось – мишень.

– Нужно пятью стрелами набрать тридцать очков.

– Обязательно тридцать? – спросил Тихий Федор.

– Можно больше, – доброжелательно ответил данаец. – Стройся!

Строились без местничества, перед чужим неудобно, толкаясь, выяснять, кто кого главнее.

– Эй, ребята, вы тоже подходите, – позвал Данаец.

– Обязательно, – ответил Пирог.

Забава была самой простой, проще, чем в кино. В кино бросали дротики в сложную многосекторную мишень, и вся затея называлась «Дартс». Здесь же мишень напоминала солнечную систему – в центре солнце, десять очков, далее орбиты с девятью, восемью – и так до единички, с метр в поперечнике. Вся затея называлась «Стрелки Крепкосела» – так было написано над мишенью. Непонятно только, стрЕлки или стрелкИ.

Бросать эти стрелки-дротики следовало с десяти метров.

Первый – им оказался как раз Тихий Федор – набрал сразу тридцать два очка. И пошло-поехало. Другим, правда, везло меньше – кто набирал двадцать пять, кто пятнадцать, а Танька Митькова и вовсе четыре.

– Ничего, – ободрял Данаец. – В Лагере будет множество соревнований, каждый найдет себе по душе.

Но и сейчас из двадцать двух участников заветную сумму удалось набрать троим.

Дошла очередь и до Саньки.

Он взял дротик, прикинул вес, расстояние, и начал бросать. Тройка, семерка, двойка, четверка, шестерка.

– Ветер помешал, – сказал он, оправдываясь.

– Ве-е-етер. Уметь нужно, – Тихий Федор нервничал. Очень ему хотелось быть первым. Получить футболку, а больше – внимание.

Санька тоже от футболки не отказался б, но вот внимания данайцев не желал. Попасть в десятку он мог все пять раз, даже с закрытыми глазами, но он же – стрелец. Знает, когда нужно попасть в цель, а когда и промазать.

Корнейка, явно волнуясь, даже язык чуть высунув от старания – артист! – набрал двадцать шесть очков, а Пирог последней стрелкой угодил на границу между семеркой и восьмеркой. Как считать – выходило либо двадцать восемь очков, либо двадцать девять. Все равно не тридцать.

На Пироге испытания меткости и закончились. Раздача призов прошла весело: данаец тряс руку достойного и награждал футболкой, да ещё в красивом пакете. Аплодисменты, взывал он к собравшимся. Те хлопали: входящие в список счастливчиков изо всех сил, те, кто не набрал заветной тридцатки – умеренно.

– И, наконец, сюрприз: победитель, самый меткий человек нашей деревни, получает плеер с эмблемой «Крепкосела»!

Тихий Федор, гордый и немножко смущенный, взял из рук данайца небольшую, но очень красивую коробку и поднял ее над головой.

– Чисто Шумахер, – крикнул кто-то.

– Зачем нам чужие Шумахеры, когда у нас есть свой Федор Кузнецов, самый меткий снайпер Лисьей Норушки! – бодро ответил данаец.– Ура!

– Ура! – не очень слаженно прокричали в ответ.

Вздыхая и завидуя, Санька, Пирог и Корнейка пошли прочь.

«Пароход не везет, паровоз не везет, самолет не везет, и олени тоже – невезение, однако», – напевал под нос Пирог.

Они удалялись дальше и дальше, свернули за старый, давно закрытый аптечный пункт. Теперь можно было не опасаться подслушивания. Оно, конечно, серебряные полтинники обещали ментальную защиту, прикрывали то, что у трезвого на уме. Мысли. Но слова, сказанные вслух, можно и услышать и даже увидеть. Санька помнил кино, в котором глухонемые шпионы читали по губам переговоры подпольщиков. В бинокль подсматривали.

Теперь-то не подсмотрят – деревья, дома заслоняют.

– Контрольную мы выполнили сносно, – Корнейка тоже, видно, решил, что можно говорить свободно. – Вперед не рвались, совсем уж плохими тоже не показались. Так, типичная серединка.

– Я почти в крепкосельские снайперы выбился.

– «Почти» – как раз то, что было нужно.

– Я так и подумал. Совсем уж никудышными тоже не стоит прикидываться. Подумают, и вправду прикидываемся.

– Так мы и прикидываемся, – ответил Санька.

– Мы прикидываемся, будто не прикидываемся. Путь поломают голову, – в голосе Пирога Санек расслышал странное ожесточение.

– Чью?

– Жучиную. Наши нам самим пригодятся. Чтобы было, чем плееры слушать.

– Ты… Ты что, Тихому Федору завидуешь?

– Завидовать? Чему ж тут завидовать? Бесплатный червячок насажен на крючок. Другое досадно – нищета норушкинская. Футболку посулили – и все, как бараны – в загон! Бе-е-е! Заметили – этот, поджучарник, уже говорит – наш, наше, наши. Хозяин!

– Как ты сказал? Поджучарник? – переспросил Корнейка.

– Ну да. Были кулаки и подкулачники. Теперь жучары и поджучарники. Я думаю, поджучарник этот выявлял стрельцов – вернее, тех, кто мог бы стать стрельцом, – Пирог вытащил из кармана три большие гайки и бросил в консервную банку, что валялась в двадцати шагах. Звяк-звяк-звяк, все три гайки оказались в банке. Разозлился Пирог, вот и пуляет по жестянкам.

– Я тоже так думаю, – согласился Корнейка. – Но мы не клюнули.

– Ничего удивительного, мы же стрельцы. Хотя и тут расчет есть – вдруг захочется похвалиться умением. А вот остальным сдержаться просто невозможно, особенно в толпе. Толпа человека корежит.

– И они, жучары, хотели нас…

– Кто их знает, жучар. Я думаю, что они ещё и отбирают людей для своей гвардии. Заманивают в поджучарники, используя словце друга Пирога.

– Жучары их тоже на поле Стрельцов ведут?

– Нет, у них… у них другие методы, – но какие, Корнейка не сказал.

И спрашивать – не хотелось.

– Я примерно догадывался, – сказал Пирог. – Даже прикидывал, не взять ли футболку, или даже плеер. Чтобы внедриться. Но передумал. Ну, как не осилю, – Пирог подошел к банке и достал из нее гайки.

– Правильно передумал. Они только с виду улыбчивые. А колупни – не обрадуешься виденному.

– Но что будет с Тихим Федором, с остальными?

– В Гвардию-то не всякого возьмут. И не сразу. Человеческая сущность противится.

– И, если противится – их в Гвардию не возьмут?

– Не возьмут, – подтвердил Корнейка.

– Отпустят?

– Никогда.

– У… Убьют?

– Редко. Чаще сами умирают…

Холодком повеяло. День июньский, жаркий, а холод не зимний даже, а за-зимний. Космический? Санька не знал, просто представилась черная беззвездная тьма, в которою и заглянуть опасно – засосет, не выберешься.

Сходные мысли, кажется, посетили и Пирога. Тот нахмурился, бессознательно вытащил из кармана новую гайку, на сей раз большую.

– Вооружаешься?

– И тебе советую, – ответил Саньке Пирог, – если в лоб запустить что жучаре, что маньяку – мало не покажется. Задумаются крепко.

Маньяки в округе водились. По крайней мере, три года назад, когда они с Пирогом были ещё рядом с пузатой мелочью, в районе стали пропадать дети. Всего пропало шесть человек – семи, восьми лет. Тоже говорили, что на юг бегут, к морю. В семь лет! Потом стали находить. По частям. Им, ребятам, об этом говорили обиняками, более напирали на то, чтобы с незнакомыми не разговаривали, конфет не брали, игрушек, не садились в машину, а лучше всего, увидев неизвестного, бежать домой или к знакомым взрослым. Но слухи в селе разве утаишь…

Зимою, под Новый Год, повесился механизатор бывшего колхоза «Маяк». Поначалу решили – с тоски, больно тогда жизнь плохой была: колхоз растащили, разокрали по-дурному, лишь себя обездолили за бутылку-другую. И ещё сын на войне в плен попал. Об этом и в записке было, что оставил главмех – не могу, мол, жить среди покорных дураков.

Повесился механик у себя в хлеву – прежде там бычки откармливались, да продал все, когда деньги на выкуп сына собирал. Не хватило, конечно. После бычков в хлеву было пусто, но чисто, механик вел род от немецких колонистов.

Когда начали хлев по бревнышку раскатывать – не пропадать же добру, – случайно в уголке нашли три детских головки, едва присыпанных землей. Тут и перерешили – не с тоски удавился механик, а от ужаса. Испугался очень. Самого себя испугался. Или чувствовал, что найдут. Ведь он, оказывается, и был маньяком. Во всяком случае, дети пропадать с тех пор перестали. До нынешнего лета. Исчезнувшие чирковцы заставили вспомнить о маньяке. Правда, как и в прошлый раз, все помалкивали. И потом, тогда пропадали совсем уж маленькие, а теперь постарше – раз, пропадали поодиночке, а теперь впятером – два, и, наконец, вроде пацаны и вправду собирались на юг уехать, их якобы около станции видели – три.

Все ж увесистая гайка карман не оттянет, а хоть и оттянет, что ж с того. Или шарик от большого подшипника.

Корнейка протянул руку. Пирог вложил в ладонь гайку.

Корнейка подержал ее, затем вернул.

– Гайка стоящая, – согласился он. – Но на серебряную пулю не тянет.

– Как это?

– Оборотню она – что мошка, только дразнит и злит. Вурдалака не злит, вурдалак гайку просто не заметит.

– Серебряных пуль у меня нет, – сухо сказал Пирог. – На бескрабье и суринами – краб.

– Мало иметь пулю, нужно ее ещё и послать в цель на достойной скорости. Рука человека способна бросить предмет со скоростью десять метров в секунду. С разбега – до двадцати метров. Это у олимпийских чемпионов. Но с разбега не всегда удобно. Порой и разбежаться-то негде. А десять метров – мало для пули.

– В чем же выход, – спросил Санька.

– А сам-то как считаешь?

– Что считать… Ружье нужно. Или хотя бы рогатка, – ответил за Саньку Пирог.

– Можно лук, – предложил Санька, подумав основательно. – Я читал, хороший лук за двести шагов пробивает рыцарские латы. Куда рогатке…

– Лук в карман не спрячешь, а рогатку запросто. Штаны если подходящие, и майка, рубаха навыпуск. Вот, как у меня – Пирог поднял подол майки и достал из кармана рогатку. – Прошу не придираться, опытный образец. Прототип, как пишут в романах. Из подручных материалов.

Пирог вложил в кожаное ушко гайку, оттянул резину, прицелился, отпустил – и гайка попала в старый, нежилой скворечник, что висел в тридцати шагах. – Оно, понятно, скворечник – не вурдалак…

– Я заметил, – начал Санька, – что сейчас в Норушке куда меньше птиц, чем прежде.

– Скажешь тоже. Я в птиц не стреляю, – обиделся Пирог.

– А я не о тебе вовсе. О птицах. Вроде и химикатов на полях меньше прежнего, и комаров с мухами вволю, а плохо гнездятся птицы.

– На полях химикатов, может, и меньше прежнего, а на комбинате, что строят, кто знает.

– Ну, ведь ещё не построили, откуда химикатам быть. И где мы, а где Чирки.

Корнейка помалкивал. Пример оказался заразительным, замолчали и Санька с Пирогом.

– Лук. Рогатка. Гайка, – наконец, заговорил Корнейка. – Все это оружие. А оружие убивает. Вы – готовы убивать?

Вопрос застал врасплох и Саньку, и Пирога. Они молчали, не зная, что ответить. Это ведь не в войнушку играть – прицелился пальцем, бах, бах, падай, ты убит.

И кто-то падает. А потом не встает. Никогда.

– Хорошо, что долго думаете. Из гвардейцев-поджучарников пожалуй, уже бы отчислили. За задумчивость.

– Отчего? Они дураков, что ли, набирают?

– Нет, какое. Они любят умных. Но чтобы – не задумывались попусту. Поджучарники должны думать лишь об одном – как лучше выполнить приказ.

– Какой приказ?

– Любой. Велят футболки дарить, будет стараться лучшим образом футболки дарить. Велят убивать – и тут приложит все способности.

– А что им самим больше по душе?

– Нет у них никакой души…

– А она вообще – есть? Душа?

– Это уж каждый для себя решает сам, – отрезал Корнейка.

Ещё помолчали.

Потом Пирог тряхнул головой.

– Как хотите, а я не согласен.

– С чем?

– Кроликом покорным жить. Если меня захотят убить, покалечить, ещё что – запросто не дамся.

– Убьешь? – недоверчиво спросил Санька.

– Не дамся, – упрямо повторил Пирог. – А ты – сложишь ручки, вот он я, берите? Представь – придут убивать. Тебя, или родителей, или вот – Джоя?

Санька представил.

Прежде он тоже, бывало, представлял подобное – и стучало в висках, дрожали руки, меркло в глазах.

Сейчас же он только спросил:

– Ты гайки где брал? Да и рогатку нужно бы посерьезней построить. Покрепче. Чтобы дюймовую доску – навылет.

– Где ж такую резину найти? Разве от тракторного баллона.

– Вижу, вы определились, – заметил Корнейка.

– Мы да, а ты?

– Магия – искусство древнее. А в древности перед собой не лукавили. Каждый был обязан защищать себя и свой род. Око за око. Потому и выстояли.

– И.. И такие, как мы? – Санька хотел сказать «дети», но не смог. Язык не повернулся. Сейчас он чувствовал себя, быть может, взрослее родителей. Не старше, нет, именно – взрослее. Он был готов принимать решения – и выполнять их, а не плыть по течению в надежде, что оно занесет на кисельный берег.

– Каждый, – повторил Корнейка, и, повернувшись к Пирогу, продолжил:

– Что до резины, то верно, от тракторного баллона куда лучше, чем от велокамеры. Особенно, если ее соответственно обработать.

– Магическим путем?

– Или химическим Химия, она, друг Пирог, есть частный случай магии. Вымочить резину в отваре кладбищенской крапивы, высушить под звездным зноем – и будет то, что нужно.

– Поди, крапиву рвать нужно в полнолуние на свежей могиле утопленника?

– На свежей могиле, друг Пирог, крапива не растет. Кладбищенская крапива вообще не обязательно растет на кладбище. Это вид такой. Ну, как брюссельская капуста не обязательно из Брюсселя. Где посадят, там и растет.

Кладбищенской крапивой любой пустырь полон, или огород лентяя. А все-таки зачем идти на огород, если рядом – Могила Колдуна? Вокруг нее всякое разное растет.

– Сейчас пойдем?

– Минут через сорок. Встретимся у горелой ветлы.

Пирог поспешил к себе. Ему до дома на полверсты дальше, чем Саньке с Корнейкой. По прямой – на триста двадцать метров, но кто же ходит по прямой?

Сами же они шли неторопливо, приглядываясь к дневной улице. Что сейчас – ранний день или позднее утро?

Улица, как ни странно, казалась более сонной, нежели ночью. И звуки музыки, разбрасываемые по округе пропаганд-вагеном, не бодрили, а, напротив, давили, угнетали. Или даже – убивали. Медленно, по крохотному, незаметному кусочку, но – неотвратимо. Пойти да разнести громкоговоритель? Глупо, да и не дадут ему расстрелять громкоговорители из рогатки. У него и рогатки-то никакой нет. Да и мало ли кому что нравится, не нравится. Музыка, подумаешь. Люди добровольно курят, стекломой пьют, клей нюхают. Хорош бы он был – пришел в магазин и ну расстреливать бутылки со стекломоем.

Музыка, как музыка, не в ней дело. С Норушкой что-то неладное творится. Болеет. Тут рогаткой не поможешь. Даже танком не поможешь, наверное.

А чем?

10

У горелой ветлы они с Пирогом встретились вовремя. Иначе и быть не могло. Точность – вежливость стрельцов, но вежливость, сцепленная со званием навсегда. Неточных стрельцов не бывает, как не бывает сухой воды, ледяного солнца или мягкого алмаза.

Джой увеличению стада (Санька подозревал, что пес воспринимает их, как стадо, которое следует всячески охранять) обрадовался, и, пока они шли к Парку, трижды обежал их на ходу – запросто, безо всякого напряжения, даже не запыхавшись.

Аллеи, давно не чищенные, то заросшие выползающим со стороны кустарником, то пересекаемые низкими ветвями деревьев, для быстрой ходьбы неудобны. Они быстро и не шли.

Чем ближе они подходили к западной части парка, тем ближе к ним держался Джой. Санька посмотрел на загривок, не встала ль шерсть дыбом. Но нет, Джой призывал лишь к внимательности и осторожности. Он, хоть и Парк, а почти Лес.

Пожевать дикий чеснок? Но Корнейка не предлагал, а самому не хотелось. Просто не хотелось, без подвохов, как не хочется пить рыбий жир, очень полезный, но ужасно невкусный. Или взаиморасположение небесных светил такое, что не тянет на чеснок?

Но до самой Могилы они не дошли, Корнейка остановился у молодых дубков. Никто их не сажал, сами выросли – верно, из желудей векового дуба, что рос в сорока шагах. Бурей отнесло, или как?

– Чернильных орешков набрать нужно, – сказал Корнейка

– Сколько?

– Да дюжин так пять, шесть, больше не стоит.

Собрали быстро – то ли год на чернила урожайный, то ли глаз стрелка видит больше. Второе, конечно, потому что когда Корнейка попросил нарвать грибов – сатанюков, те сыскались мгновенно.

Крапиву же рвали окрест Могилы. И хорошо, что не ел чеснока – не смущали ни черные фонтаны, ни гигантские ужи. Крапивы нужно было немного пару пучков на брата, но стрекалась она отчаянно. Волдыри вспухали большие, сочные, но и мысли не было ойкнуть, поморщиться, отдернуть руку. Подумаешь, жжет. Пустое. Даже полезно. Чувствительность пальцев возрастает, научится наощупь книжки читать, да не особенные для слепых, а обыкновенные.

С чего это он решил – насчет книг и чувствительности, Санька и сам не знал. Пришло в голову, и все. Глупость, должно быть. Чтобы от зуда отвлечься – стрекало все-таки изрядно, кладбищенская крапива обыкновенной сто очков форы даст. Перетерпел. Перетерпел и Пирог. А Корнейка ещё и перебирал стебли, выбирая позлее. Значит, нужно.

Закончив с крапивой, пошли искать рогульки для рогаток. Нашли, как не найти, в парке деревьев много.

Вся добыча уместилась в два пакета. Влезла бы и в один, но в два – менее приметно. Один – значит все трое представляют собой нечто единое. А два – всяк сам по себе. Обыкновенное дело, за грибами ходили. Корнейка и Санька из одного двора, вот вместе и собирали, Пирог – сам по себе, вот и отдельно брал.

Конспирация!

Обратную дорогу указывал Джой. Теперь он бежал резвее, задавая темп, и пришлось подналечь.

У горелой ветлы остановились.

– Свинца только нам и не хватает, – Корнейка посмотрел на ветки, будто на них и надеялся обрести металл.

– Много?

– Граммов триста.

– Триста есть. Я ещё прежде, в детстве, выплавлял его из старых аккумуляторных пластин. Ради интереса.

– Это он в алхимиков играл. Сначала свинец, потом золото. Ещё в третьем классе, – прояснил Санька.

– Дома выплавлял? – поинтересовался Корнейка.

– У меня лаборатория. Ну, не совсем, а так, вроде. Любительско-деревенская.

– Нам как раз такая и нужна, – обрадовался Корнейка.

От ветлы они отправились к Пирогу.

Ничего подозрительного. Взяли, да и пошли. Отчего бы не пойти?

Лаборатория Пирога находилась в дальнем сарае, в глубине садика.

– Чтобы запахи до дома не долетали, не тревожили, да и думать в тишине лучше, – объяснил Пирог.

Сарайчик, правда, был совсем маленький. Прежде в нем запасы для скотины хранили, комбикорм всякий. Теперь скотины нет, нет и комбикорма. Или наоборот – нет комбикорма, нет и скотины?

Пирог расстарался на славу – сарайчик блестел. Ну, не в прямом смысле, все-таки блестеть деревянной постройке с глиняным полом сложно, а все-таки чистота царила необыкновенная. Химический шкаф – самодельный, но удобный. Химический столик, вытяжной колпак. А по стенам – плакаты и постеры со скелетами, совами, черепами. Для создания творческой обстановки, говорил Пирог. Воссоздавая обстановку алхимической лаборатории, воссоздаешь и дух самой алхимии.

– Что нужно? – деловито спросил Пирог.

Корнейка выбрал стеклянную литровую колбу.

– Вот что. Ты, друг Пирог, воды в нее налей. На треть.

– Дистиллированная вода нужна?

– Обычная, колодезная.

– Ага, земная.

– Точно, – видно было, что и Пирог, и Корнейка изъясняются на языке посвященных. Специалисты!

Обмениваясь короткими таинственными фразами, они готовили стрелецкую смесь. В воду высыпали порезанных грибов-сатанюков, затем горсть мелкоизрубленной крапивы, и поставили на водяную баню – попросту, положили в кастрюлю с водой, а ту кастрюлю – на огонь. Закипело на удивление быстро – от электроплитки, но Санька подозревал, что не обошлось без магии. Другую колбу до половины заполнили чернильными орешками – и тут же залили свежеприготовленным грибокрапивным зельем. И, наконец, главное – что главное, Санька понял по особой сдержанности и в словах, и в движениях, – в керамическом тигле расплавили свинец, грибокрапивное зелье вместе с орешками перелили в алюминиевый котелок, и в него же плеснули расплавленный свинец. С шипением едкий пар заполнил лабораторию.

Они поспешили выйти наружу. Как здесь хорошо-то! Глаза потихоньку избавились от слез, вызванных паром.

Джой, стороживший лабораторию снаружи, вздохнул с явным облегчением. Не нравилась ему химия. Ещё бы. Для его собачьего носа дух, верно, и вовсе нестерпимый.

Через пять минут (четыре минуты сорок семь секунд) Корнейка с Пирогом пошли обратно, под своды лаборатории (крыша плоская, обыкновенная, но в лаборатории алхимика положены своды). Санька последовал за ними с опаскою, но воздух оказался свежим, чистым, как в поле после грозы.

Корнейка надел особую алхимическую рукавицу, что висела на особом же алхимическом крючке, взялся за котелок.

– Горячо? – спросил Санька.

– Наоборот, реакция вступила в эндотермическую стадию. Обморозиться не хочу.

И действительно – грибокрапивный отвар стал куском зеленоватого льда, а котелок на глазах покрывался инеем.

Корнейка перенес котелок в пустую тумбочку, положил на полку и закрыл дверцу.

– Сильно холодно?

– Сейчас – минус сорок градусов. За час опустится до абсолютного нуля, а потом жидкость начнет сублимироваться.

– Как это?

– Криовозгонка, – вступил в разговор Пирог. И он не зря отвар перемешивал. – Испарение твердого тела, минуя жидкую фазу.

– Какого твердого тела?

– А льда, – Пирогу пришел на помощь Корнейка. – Вернее, квазильда, тут структура иная – этот лед и в огне горит, и в воде тонет…

– Квази…

– Квази – это значит вроде. Вроде льда.

– Это я понимаю…

На тумбочку Корнейка положил и рогульки.

– Пусть закалятся, сродство не помешает.

– Ах, я же резину позабыл, – вдруг воскликнул Пирог. – Да и нет под рукой баллона тракторного…

– Есть, есть, – успокоил Корнейка. – Как раз утром один баллон на заводе СК испытывали. Под КАМАЗ. Хороший баллон, ГОСТу соответствует. Его мы и позаимствуем.

– На заводе СК?

– В Воронеже.

– Где Воронеж, а где мы…

– Пространство есть величина относительная, – с этими словами Корнейка выудил из воздуха связку черных резиновых лент. – Испытателям они не понадобились, а нам пригодятся.

– Ну… – Пирог только покрутил головой.

Санька тоже не видел момента возникновения резины. Даже стрелецкая зоркость не помогла. Только что не было – и вот есть. Ни грома, ни молнии, ни клубов дыма… Магия – не фокусы, никаких внешних эффектов.

Корнейка положил резину на тумбочку:

– Во время сублимации резина и пропитается парами отвара.

– А мы не замерзнем здесь? Абсолютный ноль – холодно, однако.

– Не замерзнем. Тумбочка – она вроде термоса. Воздух внутри нее тепло плохо проводит. И холод – тоже. К тому же мы здесь не задержимся. Ждать не будем.

– А что будем?

– Отдыхать. Лето все-таки. Каникулы. Все обыкновенные пацаны отдыхают. А мы обыкновенные. Или должны постараться такими казаться.

Отдыхать они пошли на Шаршок, маленькую, но чистую речушку. Чистую – потому что в стороне и от Норушки, и от Чирков. Ногами полтора часа добираться. На мотоцикле или на машине меньше, но тем, у кого есть машина, Шаршок мелковат. Те на Дон ездят. Глубокий Дон, хоть и грязный. А в Шаршке вода чистенькая, по пояс всего, правда. Взрослым и того меньше. После дождей Шаршок и поглубже бывает, но дождей-то нет. Отощала речка. Подумаешь, по пояс. Если приноровиться, можно проплыть метров десять, пока на отмель не натолкнешься. Даже нырнуть можно, хоть и тяжело.

Корнейка учил, как под водою подольше оставаться. Будут ведь и большие реки, и моря, где придется нырять глубоко и плыть далеко. Штука в том, сказал Корнейка, что мы привыкли запасать кислород только в легкие, да и то делаем это кое-как. А киты, тюлени, дельфины запасают кислород ещё и в мускулы, в печень, в прочие органы. Не газ закачивают, понятно, а миоглобин. Плюс кожа наша тоже дышать умеет. А ещё важно правильно расходовать кислород, не тратить его на что попало. Мозг, сердце снабжать в первую очередь, а почки или кишки подержать на голодном пайке, ничего с ними не случится. Мы под воду не переваривать обед лезем.

Конечно, сразу научиться непросто, но они ведь стрельцы!

Потренировались. Санька сумел оставаться под водою три с половиной минуты, а Пирог – четыре. Корнейка же пролежал на дне десять минут, сказал, что умеет и больше, не фокус, когда лежишь неподвижно, кислород расходуется экономно, да скучно лежать. Пирог загорелся, даешь, мол, полчаса, но Корнейка успокоил – для первого раза и пять минут результат превосходный. А тренироваться и дома можно. Без воды, конечно, зато не утонешь. Ложишься на кровать, на траву и дышишь по стрелецкой науке. Потом учишься двигаться, затаив дыхание.

– Как йоги? – Пирог выбрался из речки и стоял спокойно, расслабленно, всем видом показывая, что ему жарко. Ещё бы, на солнце жара, а дрожь, она для организма полезна. Санька тоже сдержался, представил, будто изнывает от жары – и через минуту согрелся совершенно.

– Йоги – созерцатели. Они многое могут, но делают мало. Или совсем ничего.

– Почему?

– Убеждения не позволяют. Что есть зло? Что есть добро? В высшем смысле?

– Они не знают?

– Не знают. Волк задрать ягненка хочет. Прогнать волка – хорошо?

– Хорошо, конечно. Ягненок живым останется.

– А тогда дети волка, волчата, с голоду помрут. Хорошо?

– Хм… – Пирог на минуту задумался, потом сказал: – Мне до высшего смысла дела нет. Дикие волки и дикие ягнята пусть как-нибудь без меня устраиваются. Но своего ягненка, или соседского, или колхозного, если вдруг какой объявится, в обиду не дам, голодные волчата, или нет. А уж людей и подавно. Я не вселенские задачи решать должен, а вокруг себя жизнь устраивать. Хватит переживать об Анжеле Дэвис.

Говорил Пирог не совсем ясно, кто такая Анжела, не объяснил, но идею Санька понял. И Корнейка тоже.

– Вот поэтому ты и не йог, а стрелец.

– И очень хорошо, – заключил Пирог.

Солнце было на полпути к закату, когда они вернулись в Лисью Норушку.

Вернулись – и сразу в лабораторию.

Не без опаски открыл Пирог дверь сарая.

Запах на сей раз был иной. Веяло не лугом, не грозой, а – вареной кукурузой, впрочем, слабо, едва слышно. Обыкновенный человек, не стрелец, поди, и не учует.

– Поспело, – сказал Корнейка. – Давай, друг Пирог, доставай котелок.

Пирог столь же осторожно открыл дверцу тумбочки, одел рукавицу. И правильно. Абсолютный ноль, он не зря абсолютным назван. Согрелся, нет, нужно проверить. Иначе приморозит руку – и больно, и глупо. Особенно в разгар лета.

Но мороза не было. Ни льда, ни инея на котелке. И в котелке тоже. Даже воды – ни капли.

В котелке лежали чернильные орешки. Теперь они были не зелеными, а совершенно черными – ничего удивительного, ведь чернильные же.

Когда Пирог чуть тряхнул котелок, они ответили металлическим стуком.

Корнейка принял котелок у Пирога, подошел к столу и опрокинул котелок вверх дном.

Орешки выпали, раскатились, но недалеко, будто мелом намазанные.

– Потрогайте, – предложил Корнейка.

Наощупь орешки были точно стеклянные, на вес, правда, потяжелее. Не пачкали пальцев, не пахли, – Санька нарочно нюхал их. Запах кукурузы исчез,

– Что мы будем с ними делать? – спросил он.

– Во врага стрелять, если придется.

Санька оценивающе посмотрел на орешек. Тяжелее стекла, легче железа.

– Знаешь, я бы предпочел гайку, поувесистее будет.

– Отчего ж, можно и гайку. Но не спеши…

Следующие полчаса они мастерили рогатки. Хорошую рогатку сделать – умение нужно и старание. И материал хороший.

Резина и рогулька, обработанные парами грибокрапивного зелья, обещали качества чудесные, но что это значит на самом деле? Не проверишь, не узнаешь.

– Пристрелять рогаточки нужно, – предложил Пирог.

– Непременно, – согласился Корнейка.

А Санек промолчал. И так ясно.

Сад, в котором стояла лаборатория Пирога, выходил на огород, а дальше, за плетнем, начиналось поле. Прежде на нем пшеница, говорят, хорошо родилась, но сейчас сеять пшеницу – пустые хлопоты. Покупали ее, пшеницу, у Норушкинцев дешевле дешевого, а солярку, бензин и технику продавали втридорога. Правда, предлагали в долг брать, всего под пятнадцать процентов – в месяц, и потому в поле сейчас рос бурьян. Тоже ничего уродился. Сам-сто.

Но в бурьян они не пошли. Сад и без того густой. Пирог приладил фанерку на плетень, мелом нарисовал мишень – куда меньше, чем крепкосельскую. В той были восьмерки – двойки, здесь же лишь пятно размером со сливу. Для стрельцов иная цель была бы просто насмешкой.

– Кто начнет?

– Ты хозяин, тебе и начинать, – предложил Санька.

Пирог не возражал. Пошарил по земле, нашел опавшие яблочки – маленькие, недозрелые, выбракованные самим деревом. Отмерил двадцать шагов от мишени.

– Проверим, проверим, куда пуля ляжет, – сказал он, пробуя резину.– С двадцати шагов промаха не дам, разумеется, из знакомых пулеметов.

Растянул, прицелился, выстрелил.

Яблочко полетело с шипением, аки змей, и разбилось в пяди над целью.

– Быстро, однако, летит, – Пирог взял поправку. Второй, третий и все последующие выстрелы угодили прямо в цель.

– А теперь гайку попробуй, – предложил Корнейка.

Гайка пробила пятимиллиметровую фанеру, словно бумажный листок.

– Да уж… – сказал потрясенный Пирог. – Эта штука будет посильнее фаустпатрона.

– Ты, пожалуй, преувеличиваешь, но для рогатки, действительно, прилично, – Корнейка уступил очередь Саньке.

Санька учел опыт Пирога, пробный выстрел угодил лишь чуть-чуть ниже цели. Но если промазал, значит, промазал, неважно, на чуть-чуть, или на целый метр.

Все остальные яблочки легли в цель, а гайка оказалась тоже фанеробойной.

У Корнейки же даже первое яблочко угодило точно в середину мишени.

На гайку он размениваться не стал, а достал алхимический орешек.

Выпустил его по мишени – и вдруг вместо мишени, вместо забора даже – круглое черное пятно, словно дыра в беспросветную ночь.

– Что… Что это? – спросил Пирог. Поди, жалко ограды-то.

– Египетская тьма. Посмотри поближе.

И Пирог, и Санька, и Джой подошли вплотную. Дыра в ночь, и только.

Они посмотрели сбоку. Потом сзади. Похоже, вместо мишени и ограды вырос вдруг черный-черный шар в метр.

Джою дыра явно не нравилась. Он скалил зубы, но тихо, без рыка.

– А где мишень?

– С мишенью ничего не случилось. И ограда на месте.

Просто их не видно. Египетская тьма образует область, непроницаемую для света, звука и запаха.

– Навсегда?

– Нет. Но на час можно смело рассчитывать. Даже на полтора.

– Зачем?

– Положим, на вас напали. Человек. Или… Или, например, вампир, которого гайка, даже быстрая гайка не остановит. Стреляете в грудь или в голову – и объект полностью дезориентирован на час. Он, находясь внутри зоны тьмы, ничего не увидит, не услышит и не учует. И голоса другим подать не сможет. Волновая депривация.

– А если сойдет с места?

– Тьма сойдет вместе с ним.

– Да уж…

Из тьмы – ни звездочки, ни ветерка.

– А она… тьма египетская… в кармане не лопнет? ну, случайно… Будешь, как в угольной яме.

– Нет, – успокоил Саньку Корнейка. – Только при столкновении на высокой скорости с преградой.

– А… Это хорошо.

Вернувшись в лабораторию, взяли по шесть орешков Египетской Тьмы, остальные ссыпали в банку – про запас. Больше брать – ни к чему. Лишний груз. Ведь ещё и гайки носить с собою нужно, и рогатку, а карманы не бездонные. Важно не много патронов иметь, важно, чтобы их можно было быстро достать. Да и вряд ли вурдалаков будет больше, чем полдюжины на брата. У нас они редкие, вурдалаки. Всю жизнь можно прожить, ни одного не встретить.

Орешки не абы как в карман ссыпали, а с помощью изоленты изобразили нечто вроде рогаточной обоймы. Орешки в ней, гак горошины в стручке Одной рукой вылущиваешь, очень удобно. Не рассыпятся, если что.

Потом такую же обойму сделали для гаек.

Под конец Санька почувствовал себя секретным агентом, готовящимся совершить подвиг. А потом решил, что так оно и есть.

Узнать бы лишь, что это за подвиг.

Видно, то же пришло в голову и Пирогу (у них вообще нередко одинаковые мысли случались, во втором классе даже о телепатии думали).

– А морду лица мазать будем?

– Что? – не понял Корнейка.

– В кино морду лица раскрашивают черными полосками, для маскировки.

– Это я понял. Ты про морду лица лучше скажи.

– Не мое, – признался Пирог. – В книге прочитал.

– Про оборотней?

– Про полярников.

– Как фамилия автора?

– Владимир Санин.

– Видно, этот Санин догадывался… – Корнейка умолк.

– Что догадывался, не томи!

– Догадывался, что среди полярников много оборотней, – неохотно сказал Корней.

– В самом деле? – недоверчиво протянул Пирог.

– Самее не бывает. Верберы они, полярники.

– То есть…

– Не нужно было печень есть. Медвежью. И вообще медведей бить ради шкуры. Природа не терпит пустоты. Встроение в геном м-нитей ДНК…

– Это мы не проходили, – сказал Санька. – Ты проще говори. Съел, мол, печень белого медведя – и превратился в оборотня?

– Не всякого медведя, но, в общем, да… примерно так.

– А я читал, что полярникам запрещено есть печень медведей, отравиться можно. Много витамина А.

– В определенном смысле верно. Отравиться и стать вербером. Потому и запретили.

– И, значит, они…

– Не всяк оборотень опасен. Важно, что сильнее – человеческая сущность, или медвежья, – но развивать тему не стал.

Сюда, до задворок огорода Пирога музыка пропаганд-вагена долетала изрядно покореженной. Другой бы только бряканье-звяканье и слышал, но ухо стрельца способно на большее. И слова разбирались, и мелодии.

– Терпи, брат Санька. Акустическая атака, неприятно, но следует превозмочь.

– Одиссей в таких случаях уши затыкал восковыми пробками. Или нет, ошибся. Одиссей-то как раз не затыкал, мучался. Его спутники затыкали – и плыли на корабле, гребли, привязав Одиссея к мачте – чтобы тот от музыки в море не бросился.

Тот – чуть с ума не сошел от песен. А, может, и сошел: приехал домой и всех гостей перебил. Женихи думали, без вести пропал царь Итаки. Десять лет ведь прошло. Рано думали, но все ж мог бы просто прогнать. В конце концов, те, гости, добросовестно заблуждались. И никаких бесчинств не творили.

– Нашей музыки послушал бы – глядишь, вообще домой бы не доплыл, – ответил Санька. – Нужно родителям показаться. А то подумают – тьма египетская поглотила.

Предложение приняли без споров.

Пирог остался у себя, а Санька, Корнейка и Джой пошли по улочке. Улочка весь день слушала музыку пропаганд-вагена, и, кажется, утомилась. Или Санька начал утомляться сам, а, поскольку стрельцам утомляться от какой-то музыки негоже, перенес утомление на улицу. Он даже пожалел, что в Норушке весь день не отключают электричества. Хотя у этого пропаганд-вагена, поди, свое вырабатывается, хоть вся область замрет, а веселые песни все равно будут дребезжать над Норушкой и окрестностью.

– Пожалуй, хорошего понемножку, – сказал Корнейка, подпрыгнул и поймал пролетавший над ними пушистый шарик с зернышком в центре. Малыши такие называли «письмами домовых». Ну, Санька-то давно знал, что это семя растения, родственника обыкновенного одуванчика, а все равно называл письмами тоже. Нужно было поймать письмо, прошептать желание – не очень большое. Духам большие желания не по силам – и отпустить пушинку в небо. Если улетит высоко, скроется с глаз – жди исполнения. Санька и сейчас порой посылает письма духам – не всерьез, а просто…

Кстати, а не родня ли эта пушинка люсидам с Поля Стрелков?

Думал Санька по-стрелецки, быстро, а Корнейка тем временем шептал над пушинкой и даже оглаживал ее.

Потом поднял ее на ладони, подул – и та устремилась вверх.

Интересно, какое желание загадал Корнейка?

– Гибкая пуля, – ответил на несказанный вопрос Корнейка.

– Пуля? Но в кого стрелять?

– Не в кого. Во что. Сам услышишь.

– Ага… – догадался Санька.

Но пуля летела медленно, они шли быстро, и пропаганд-ваген замолчал лишь тогда, когда они пришли домой.

Тишина звучала хорошо.

– Сработало?

– Получается, сработало. Точечный электромагнитный импульс.

– А они, жучары, не догадаются, что это нарочно? – Санька не то, чтобы боялся, просто нужно представлять все в деталях.

– Несомненно догадаются. Для этого я и послал гибкую пулю. Но они не знают, кто это сделал. Начнут искать. Спешить. И, быть может, допустят ошибку.

– А… А на нас они не подумают?

– Нас они видели, и, похоже, отнесли к неопасной серости второго-третьего разряда.

– Тот, заводила-крепкосел, он… он жучара?

– Нет, он то, что есть – вожак, агитатор, энтузиаст, плюс ещё кое-кто. Жучара смотрит его глазами, слышит его ушами, но думать его мыслями не может. Иная логика. Жучары будут искать других, не нас. Искать и не находить.

– Испугаются?

– Страха жучары не знают, на опасность реагируют суетой, торопливостью. А чем больше торопишься – тем больше вероятность ошибки. Нам бы она очень пригодилась, ошибка жучар.

– Какая ошибка?

– Если бы могли выбирать…

– Разворошить муравейник, и посмотреть, что получится?

– Муравейник? Скорее, осиное гнездо… Жучары бояться не могут, а мы можем. Обязаны.

– Разве хорошо – бояться? – Санька вспомнил давешние собственные суждения.

– Страх рождает отвагу. Во всяком случае, иногда. Гораздо хуже полное бесчувствие – когда тебя гонят на бойню, и ты идешь, не пытаясь сделать хоть что-нибудь… А пытаться нужно – всегда. Ладно, давай не спешить с выводами. А то вместо жучар будем совершать ошибки – мы.

Пообедав по-стрелецки, не много, не жадно, но и не мало, энергию восполнять необходимо, Санька с Корнейкой пошли в читальный уголок. Не отдохнуть, а подумать. Ну, и с силами собраться тоже не мешает. Подзарядиться, как аккумулятор. Или как волшебная палочка.

Родители после обеда сразу ушли к клубу – толковать о «Крепкоселе». По всему видно было, что они в стороне не останутся: все пойдут, и они, как все. На селе до сих пор не принято жить иначе, чем соседи, хоть и двадцать первый век на дворе.

11

Пришел Пирог. Они сейчас просто трое неразлучных, не считая собаки. Решили поиграть в шахматы. Для пущей маскировки. Это как жгучий перец, кайенская смесь, которым посыпают шпионы свои шпионские следы на границе. Собаки пограничные от него нюх теряют. Вот и жучары, если находят в голове отголоски шахматной игры, тут же теряют способность к улавливанию мыслей – на час, на два, кто как. И потом лезть в голову шахматиста опасаются, обжегшись на молоке, то бишь на сицилианских, французских и прочих защитах.

Санька пожалел, что так и не удосужился изучить большую книжку «Шахматы», что стояла в шкафу на нижней полке. Сколько раз, проигрывая Пирогу, давал себе обещания, вот возьму, и выучу всякие начала и комбинации, но всегда что-то мешало. То есть это он прежде давал обещания и не выполнял, теперь же, будучи стрельцом, выполнить просто обязан – поэтому и давать не спешил. Обещание самому себе есть наиболее серьезное из обещаний. Ладно, можно будет ведь и просто полистать книгу, раз уж это так запутывает жучар.

А пока игра шла в одни ворота. Пирог выиграл шесть – ноль.

Корнейка не играл, только наблюдал.

– Любопытно, любопытно.

– Жаль, у нас в Норушке игроков мало, – наябедничал Пирог, – я, быть может, дарование, Капабланка, а чахну без развития. Санька один ещё кумекает немножко, а больше – никто.

– Совсем никто?

– Совсем, – подтвердил Санька – То есть игроки-то имеются, Иван Иванович, сосед, но играть не хочет, не до шахмат, говорит. Только задачки решает. Ну, а ребята даже и не учатся, скучно, мол. Вот Пирогу мастерство оттачивать и не на ком.

– Был бы компьютер, – мечтательно прибавил Пирог.

– Капабланка обходился без компьютера, – поддел Санька.

– Капабланка кубинец, у них тепло…

Корнейка взял в руки белого короля. Старая деревяшка, корона давно слетела, не король, а генерал, как звал его Санька.

Потом по одной поместил все фигуры внутрь раскладной доски, сложил доску, встрянул пару раз, а затем, раскрыв доску, расставил фигуры в начальную позицию.

– Пожалуйста, партия.

– Мерси, мы уже наигрались. Не хочу из Саньки пораженца делать. Пусть теорию подучит малость.

– А ты не с Санькой.

– С самим собою, что ли? – Санька двинул пешку, как обычно, на е4.

И вдруг черная королевская пешка, не мешкая, перешла на поле е5.

– Колдовство! – но Пирог отнюдь не выглядел растерянным, нас, норушкинцев, чудесами не напугать. – Знаем, знаем, как вы плохо играете!

Поначалу он двигал фигуры бойко. Потом стал задумываться, и, наконец, положил короля на бок.

– Сильно играешь, – сказал он Корнейке.

– Думаешь, это я играл?

– А кто? Телекинезом Санька не владеет, а хоть бы и владел…

– Нет, нет, друг Пирог, с тобой играл не я.

– А кто?

– Михаил Чигорин.

– Однако… – протянул Пирог. – Как же я так опростоволосился…

– Ничего, у тебя будет возможность реванша. Дух Чигорина – вернее, его шахматная составляющая – согласился вселиться в эти фигуры.

– Надолго?

– Покуда они, фигуры, существуют.

– Послушайте, – не выдержал Санька. – А кто это – Чигорин?

– Великий шахматист, – ответил Пирог. – Стыдно не знать!

– Я Каспарова знаю.

– А я читал, что Чигорин перед смертью свои шахматы сжег.

– Шахматы не горят – усмехнулся Корнейка. – Вернее, не горит шахматный дух. Он освободился – и долго витал в разных измерениях. А теперь нашел пристанище здесь.

Они ещё поговорили о том, о сем, но чувствовалось – Пирогу не терпится сразиться с духом Чигорина всерьез, наедине, без свидетелей.

– Ну, иди, – сжалился Санька.

– Куда – иди?

– К себе домой. Бери шахматы – и ступай. Не заставляй Чигореца ждать.

– Чигорина, – поправил Пирог.

– Хорошо, Чигорина. Он, поди, соскучился, давно не играл…

Видно было, как в душе Пирога боролись искушение и долг. Долг, пожалуй, и победил бы. Да что пожалуй, победил бы несомненно, но Корнейка сказал:

– Правда, друг Пирог, иди. Для дела будет полезней временно рассредоточиться.

– Разве для дела, – Пирогу уходить вдруг расхотелось. Нехорошо как-то. Не по-стрелецки.

– Исключительно для дела, – подтвердил Корнейка.

Пирог поплелся к калитке, не забыв, однако, прихватить шахматы. Нес он их не под мышкою, а бережно, двумя руками.

– Да… – протянул Санька, едва калитка закрылась за Пирогом. – Ловко ты его спровадил.

– Спровадил?

– Ну да. Сначала Равиль и Наташа уезжают в город – совершенно случайно подвернулись доброхоты. Потом Пирог невзначай получает заколдованные, то есть одухотворенные шахматы и уходит сражаться часами напролет. А для меня ты что приготовил? сонный порошок?

– Сонный порошок – штука ненадежная. Непредсказуемые реакции, то, се… Куда лучше колыбельный рассказ. Но зачем? Я никуда и не собирался этой ночью уходить.

– Верно, – сообразил Санька. – Ночью здесь и так не было бы ни Пирога, ни… Ладно. Значит, не ночью, а вечером. Или прямо сейчас.

– Ты прав. Прямо сейчас, верно. Но случай такой…

– Опасный?

– Опасный – само собой, я о другом. Боливар, он пятерых не вынесет…

– Пятерых? – про Боливара Санька спрашивать не стал. Вчера по телевизору показали старое кино, про вождя краснокожих, про радикулит и про Боливара. – А двоих он вынесет?

– Если очень постарается. Причем никаких галопов, аллюр один крест.

– Это как?

– Шагом. Неспешным, – говорил Корнейка вроде бы шутейно, но от слова к слову мрачнел.

– Но… Что ты собираешься делать сегодня? Сейчас, – уточнил Санька, потому что от «сегодня» осталось не столь уж и много.

– Искать пропавших чирковцев.

– Почему именно сейчас?

– Потому что жучары всполошились – и спрятали их.

– Не понял.

– Прежде они их не особенно и прятали, а теперь засуетились, перепрятывая. Наследили. Эти следы я и буду искать.

– Мы, – поправил Санька

– Хорошо, мы, – согласился Корнейка безо всякой радости.

– Как искать будем? С помощью дедуктивного метода?

– Никакой дедукции. Чистая магия.

– Уже сегодня?

– Прямо сейчас.

– Ты… Ты думаешь, с ними, с пропавшими… все в порядке?

– В порядке?

– Ну… Они здоровы?

– Полагаю, что они даже не живы.

Санька почувствовал, что слова Корнейки для него – не потрясение, он был готов услышать это. Не уверен, нет, но готов. Действительно, пять пацанов – не иголка и просто так не пропадают.

– И.. И мы найдем их… их тела? – теперь он понимал, отчего Корнейка дал Пирогу шахматы, зачем подстроил поездку Наташи и Равиля.

– Нет. Не найдем. Их перепрятали. Мы, если получится, отыщем место, где они были. Принеси, пожалуйста, листок бумаги, карандаш и спички.

– Листок бумаги? Какой?

– Любой. Из тетрадки старой – лучше всего будет.

Санька пошел в дом. Тетрадки прошлогодние у него сохранились, некоторые и наполовину не использованные. Вот и пригодились.

Он принес просимое.

– Теперь карандашом напиши имена пропавших ребят.

– Только имена?

– Фамилии тоже. И клички, если есть.

Санька сел за стол и старательно заполнил пять строчек.

Геннадий Караваев.

Александр Попов, «Шурка Чирковский»

Анатолий Кузовских.

Валька Крученых, «Городской».

Сергей Лапников, «Сусанин».

Протянул листок Корнейке.

Тот прочитал внимательно, ещё и ещё, словно написано было много больше, а затем чиркнул спичкой да и поджег бумагу, держа ее на весу.

Пламя лениво, нехотя поползло по строчкам. Когда оно коснулось пальцев Корнейки, тот медленно разжал их.

Горящий листок не упал, а остался висеть в воздухе, пока не сгорел дотла. Пепел скрутился по краям, в остальном сохраняя форму бумаги, потом вдруг распался, превратился в пыль, но не разлетелся далеко, а превратился в сероватый мяч размером с футбольный.

Корнейка не махал руками, не выкрикивал заклинаний – просто стоял и смотрел, как и Санька.

Шар ужался до теннисного, серый туман сгустился.

– Черный колобок, – сказал Корнейка. – Поводырь.

Постепенно шар опустился вниз, лег в траву. Если не приглядываться, то и не заметишь, особенно простым взглядом, не стрелецким.

Полежав минуту неподвижно, он полетел низко-низко над травою, не приминая ее. Полетел – или покатился?

– За ним – скомандовал Корнейка.

Катился колобок не быстро, не медленно – по дороже. У калитки помедлил, дождался, пока Санька распахнет ее, а затем полетел-покатился дальше.

Санька, Корнейка и Джой шли вслед.

Колобок с дорожки скатился, стал выбирать места неприметные, где травы повыше.

– Он разумный, колобок?

– Почему ты так решил?

– Не по прямой катит, а рядом с дорожкой.

– Взаимодействует с разумом ведомого. Как велосипед, – Корнейка шёл свободно, беспечно, на колобок и не смотрел, больше по сторонам – то на небо глянет, то на Джоя, то на курицу, разгребающую лапой сор на радость крохотным ещё цыплятам. Санька тоже решил, что пялится на колобок не стоит – увидят со стороны, заподозрят, нехорошо. Тут же принял вид праздношатающегося. Пацаны на каникулах. Гуляют с собакой. Ничего особенного, самое натуральное поведение.

Они вышли за околицу, и колобок тут же показался перед ними, не скрываясь, словно знал, что чужых глаз поблизости нет.

Санька посмотрел на солнце. До заката – два часа с четвертью.

Хорошо бы обернуться до заката. Но это – смотря куда идти.

Черный колобок покатил быстрее. Не в Чирки. Не в лес. Не в Парк. В поле.

Что ж, пропавшие были в поле?

Через полчаса Санька начал догадываться. А через час догадка превратилась в уверенность.

Шли молча, даже Джой выглядел серьезным и озабоченным.

Колобок катил вдоль глубокой канавы.

Три года назад решили провести газ – и в Чирки, и в Лисью Норушку. Вырыли канавы экскаваторами, даже трубы начали завозить. А потом что-то не сложилось, техника уехала и трубы увезли все до одной. Да и как не увезти – проржаветь не успеют, как стащат чирковские.

Остались кучи земли, да канавы. Землю эту все равно перестали пахать, горючка-то неукупная.

У перекрестья канав колобок остановился.

Неужели…

Джой сел, поднял голову и – завыл. Вой его, громкий, протяжный, улетел далеко и вернулся эхом от ракитного леса.

Потом замолчал. Сам, без подсказки.

– Здесь, внизу – колодец, – стараясь не запинаться, проговорил Санька, – крышкой закрыт. Не чугунной, ту бы того… сразу. Деревянная крышка, из горбыля сколоченная. Мы тогда в войнушку играли, а это вроде атомного убежища. Должен был быть газораспределительный узел или ещё что-то… Теперь-то люк засыпан.

– Землю убрать не сложно, – сказал Корнейка. Сказал – и земля из кучи потекла в канаву, словно сильный ветер сдувал ее. Но ветра не было, даже трава не шевелилась

Джой бросился помогать – лапами разгребал, расшвыривал землю.

Показалась крышка – та самая, старая, из горбыля. Остатки земли темными струйками улетели в канаву. Черный колобок. Черная поземка.

– Джой, отойди.

Пес подчинился.

Корнейка наклонился, но крышку не трогал. Внимательно рассмотрел и ее, и землю вокруг. Потом отступил, стал рядом с Санькой и Джоем

Крышка медленно приподнялась и сдвинулась в сторону.

Джой поднял голову и вновь завыл.

Корнейка вернулся к колодцу. Санька шёл рядом. Косые лучи низкого солнца не доставали до дна колодца. Они и до середины не доставали.

Колобок скользнул внутрь – и засветился ярким бледно-голубым светом. Светил недолго, но было видно, что ничего такого, чего боялся Санька, внизу нет.

Потом колобок угас и стал невидим.

– Там… Там ведь нет ничего? – спросил он Корнейку

– Сейчас – конечно. Я же говорил, они перепрятали.

– Может… Может и не было ничего?

– А ты послушай.

Они замерли. В этот предзакатный час кругом стояла тишина. Магическая, или самая обыкновенная, как знать.

И в этой тишине там, в колодце, начал слышаться шум. Бывает, в такой же тишине морскую раковину поднесешь к уху – и слышишь набегающие на берег волны. Иллюзия, говорят. Но приятная иллюзия. А сейчас… Нет, он не мог разобрать ни одного внятного слова, но и услышанного хватило, чтобы понять: они были здесь, и погибли здесь. Все пятеро.

Он хотел отойти от колодца. Лучше бы убежать. Ещё лучше – оказаться совсем далеко, никогда сюда и не приходить.

А сил не было даже на шажок.

Ну, ну, стрелец… Стрелец, он все может.

И он смог оторваться от темного засасывающего колодца почти одновременно с Корнейкой.

– Идем, – Корнейка, не оглядываясь, пошел прочь.

Шли опять молча. Легче не становилось, и, чувствовал Санька, не станет никогда. Но он сживется с этим Вон, брат Мишки Макеева с армии без ног вернулся, из петли вынимали. А потом ничего, ожил…

Вот и он, Санька, оживет. Ничего…

Санька посмотрел на Корнейку. Ему, Корнейке, поди, тоже тяжело с таким грузом.

А вдруг это у него – не первый груз?

Остановились они, когда Норушка была совсем рядом – и когда солнце уже наполовину ушло за горизонт. Говорить по-прежнему не хотелось. Не хотелось, видно, и Корнейке. но он сказал:

– О том, где были и что видели – не говори никому. Даже Пирогу. Не ровен час, кто-то услышит. Тогда жучары постараются нас уничтожить.

– Они догадаются, что мы против них?

– Даже гадать не станут, просто на всякий случай пришлют рой ликвидаторов. Нет, лучше без этого. Сейчас дежурному в областном УВД телеграмма пришла – обнаружены пропавшие дети. И место указано. То, где мы сейчас были.

– Но ведь там нет ничего!

– Когда приедут – будут. Черный колобок, он ведь дальше покатился.

– И они – найдут…

– Найдут.

– А телеграмму кто дал?

– В области подумают – из министерства, потому тянуть и мешкать не станут.

– Из министерства?

– Не отличишь.

– А на самом деле…

– На самом деле это я. Не трудно. Нужная серия электромагнитных импульсов в нужное время и в нужном месте…

– И они приедут?

– Обязательно. Министр ведь требует доложить о результатах. А министр для областного начальства – фигура громадная

– А почему не местную милицию, районную?

– Министру в районную милицию телеграмму посылать не по чину. Да и для районного начальства министр – величина слишком уж огромная, и потому неощутимая. А главное… Главное – они уже находили их… Ребят пропавших. Именно в этом колодце.

– И что?

– И ничего. Присыпали землей крышку люка, да и забыли.

– Но разве так бывает?

Корнейка ничего не ответил, и они пошли дальше.

Бывает, ещё как бывает. И по телевизору рассказывают про оборотней в погонах, да что по телевизору, вон бабка Емельяниха в городе под машину попала, милиция сказала – сама и виновата, нечего в неположенном месте улицу переходить. А она, говорят, и не переходила, шла по тротуару, просто в нее врезался пьяный губернаторский сын. Хорошо, что сын, врезался бы губернатор, то Емельяниху ещё бы и посадили, а так дали дома умереть. В больнице держать не стали, неперспективная.

В районе жучары, поди, то же, что в области губернатор.

К дому они пришли в сумерках, и Санька почувствовал себя полностью разбитым. Стрелец, не стрелец, а устал он сегодня. Очень устал.

А дома говорили о «Крепкоселе», как о решенном. Дело только за районом, да за областью – оформить поскорее нужные бумаги, и работа закипит, и жизнь проснется. Планы стали строить, мечтать о будущем. Санька и не помнил, когда родители мечтали о будущем, лишь бы день простоять без особых потерь, и то славно, завтрашнего дня боялись, чувствовали, ничего хорошего тот не принесет. А сейчас чутье потеряли.

Ни Санька, ни Корнейка в разговор не вступали, но лишь полчаса спустя мать заметила:

– Ох, и устали же вы, мальчики! Спать, спать идите!

Они и пошли.

Норушка гудела – негромко, но внятно. В каждом доме, поди, строили планы и мечтали, как совсем скоро все будет хорошо.

Санька вслушивался, не едут ли милицейские машины. Да нет, не должны – подъедут-то из области ближе к утру.

Вместо машин далеко – он прикинул, где-то в лесу – опять раздался вой. Один раз, коротко. Джой походил вокруг, потом лег. Далеко воют. Не по нам.

Или как раз по нам?

Он опустил руку. Рогатка с заветными болтами и орешками «египетской тьмы» лежала рядом. В любой момент хватай и стреляй.

В кого?

Раз не в кого, нужно поспать. Каждая минута сна драгоценна для стрельца. Прямо стишок вышел. Речевка. Ходить строем в лагере крепкоселов и хором выкрикивать.

Он уснул. Стрельцы засыпают быстро…

12

Проснулся заполночь (час с четвертью). Раскладушка Корнейки пустовала. Ушел! и тихо ушел – он, Санька, теперь спит особенно чутко, мышь незаметно не проскочит. Корнейка, правда, не мышь…

Джой поднял голову, посмотрел на Саньку внимательно, даже пасть открыл – но ничего не сказал, только зевнул. Жаль.

По небу споро бежали тучи, а здесь – ни ветерка. Тиха украинская ночь, но и наша не громче. Воздух недвижим. Застыл, а вместе с ним застыла и Норушка. Как муха в янтаре.

Санька опустил руку. Нет, ничего. Слушается.

Рогатка лежала на прежнем месте Где ж ей быть. Под подушкой? Смысл есть – под подушкою не видно. Потому-то в кино все пистолет под подушку кладут.

Куда ушел Корнейка? Гадать бесполезно. Он даже не уйти мог, а улететь. Или даже переместиться мгновенно. Телепортироваться, как говорит Пирог. Или не мог? Что он, Санька, знает о магии? Кроме сказок – почти ничего.

Спать Норушка спит, а кто-то улицей идет. Тихо идет, лишь стрелецкому уху и слышно.

И Джой голову от лап оторвал, поднял, но не оскалился, а тихонько, едва заметно, завилял кончиком хвоста.

Свои, наверное. Корнейка возвращается.

На своих надейся, а рогатку держи крепко.

Он так и поступил. Зарядил гайкой. Ну, как это обыкновенный вор? Египетская тьма – оружие секретное, по пустякам не используется. Ну, а если действительно вурдалак какой, то второй выстрел он сделает через секунду.

Калитка приоткрылась бесшумно. Санька вспомнил о смазанных петлях и не удивился.

Вошел – Пирог!

Одет он был в черное – черная фуфайка, черные штаны, черные носки и черные матерчатые тапочки. Одно лицо белело.

Джой вскочил, подбежал к Пирогу, виляя хвостом теперь уже от души. Видно, тоже рад, что не вурдалак пришел.

– Не спится? – шепотом спросил Санька.

– Да вот… Подумалось отчего-то, будто я здесь понадоблюсь – тоже шепотом ответил Пирог.

– Когда подумалось?

– А во сне.

– Ну, знаешь… Мало ли что приснится…

– И это подумалось. А потом решил – ничего, не убудет, если просто прогуляюсь. А Корнейка где?

– Не знаю. Проспал я, – признался Санька.

– Здесь я, здесь, – не шепотом, но негромко сказал Корнейка, обходя молодую яблоню. Санька был уверен совершенно, что ещё минуту назад – что минуту, пять секунд назад – за яблонькой никого не было.

Санька даже спрашивать не стал, где тот пропадал. Он, Санька, стрелец, а не малец. Нужно будет – Корнейка скажет.

Пирог вдруг зевнул – почти как Джой, и, наперекор, сказал:

– Спать совершенно не хочется. То есть хочется немного, но чувство – будто не время спать.

–Так и есть, – подтвердил Корнейка. – На деревню накатила Сонная Туча. Не сама накатила – жучары постарались.

– Зачем?

– Кабы знать… Догадываюсь – неспроста, но в чем смысл, понять трудно. Хорошо, под Тучей жители Норушки спят крепко, но они и без того на бессонницу не жалуются.

– Вдруг они, жучары, хотят что-то в деревне сделать? Похитить кого… или даже убить? – Санька продолжал шептать, хотя понимал, что кругом сонное царство.

– Нет, я проверил. Именно этой ночью Норушка – самое безопасное место в районе.

– Как проверил? – спросил Пирог.

– Есть способы. Жучары, они, прежде чем сами придут, дорожку торят. Энергетическую. Ее собаки чуют, кошки. Волнуются. А можно и своими глазами разглядеть, если навык есть. Сейчас здесь покой.

– Ну, а эти… поджучарники?

– На них туча действует точно так же, как и на остальных. Уснут.

– Но мы же не спим.

– Серебро…

Санька через майку нащупал свой полтинник. Нет, не спроста прежде крестики серебряные носили на серебряной же цепочке. Но…

– Но ведь есть в Норушке верующие, которые кресты носят!

Корнейка серьезно кивнул:

– Есть. Но одни спят просто от усталости, а тишина сон усиливает. Другие кресты золотые носят, а золото действует с точностью до наоборот, усиливает чары. У третьих кресты медные или поддельного серебра. У четвертых – новодел, а новое серебро слабосильно. Пятые просто пьяны… Нет, друзья, одни мы в Норушке и не спим сейчас.

– Погоди, погоди… А кто мешает поджучарникам носить серебро? Впрочем нет, с серебром поджучарники выйдут из-под контроля.

– Правильно говоришь, друг Пирог.

– Хорошо, все в округе спят, мы одни не спим. Что бы это значило? – спросил Санька.

– Если жучар не интересует, по крайней мере, в эту ночь, Лисья Норушка, быть может, их интересует нечто, находящееся поблизости от нее? – предположил Пирог.

Газовый колодец, подумал Санька и отверг идею. Колодец находится достаточно далеко, ни к чему деревню усыплять.

– Могила Колдуна! – вдруг выпалил Пирог.

– Возможно, – протянул Корнейка. – Знаешь, очень даже похоже… Вот что значит свежий взгляд: в упор слона не замечает. Дедушка Крылов как раз о таком

– Это ты о ком?

– Это я о себе. Вагон теорий не стоит одного факта. А факт в том, что рядом с Норушкой есть любопытнейший объект – Могила Колдуна. И не только Могила.

– Что значит – не только?

– Могила Колдуна может служить отвлекающим элементом, хотя и сама по себе она очень любопытно.

– От чего же она отвлекает?

– От дома. Усадьбы Дикого Барина. Памятника архитектуры восемнадцатого века. Дайте-ка подумать, – и Корнейка, полуприкрыв глаза, начал бормотать стишки:

– На вампира я, друзья, выйду без испуга, если с другом буду я, а вампир – без друга…

Санька ждал. Глядя на Саньку, Пирог тоже не стал спрашивать, что за вампир, и как на него выйти. Понятно, что Корнейка по привычке ставит ментальную завесу. Или стишками извилины смазывает, чтобы мысли без скрипа по ним двигались. Зачем мешать.

Наконец, Корнейка замолчал. Додумался?

– Вы тут, друзья, смотрите в оба, а я схожу, погляжу, что к чему.

– Один? Без нас? – возмутился Пирог.

– Для вас и тут дело есть. Мало ли что…

– Сам сказал, что Норушка сейчас безопасное место!

– Все ошибаются…

– Э, нет, Корнейка, не темни. Скажи лучше, что мы тебе мешать будем.

– Отчасти да, – признался Корнейка. – Понимаете, по-разному обернуться может. Я-то в крайнем случае и улететь могу, и переместиться (я был прав, подумал Санька), и невидимым стать, а с вами – вряд ли.

– От кого – улететь?

– От кого придется.

– Пусть лучше от нас улетают!

– Нет, не о том вы, – сказал, подумав. Санька. – Мы с тобой не ради любопытства идем, и не просто подвигов ищем. Мы – убегаем.

– Убегаете? – переспросил Корнейка.

– Да. В смысле – спасаемся. Представь себе дом, пожар, но пожар пока у самого выхода, единственного выхода из дома. Можно забиться в дальнюю комнату, где сейчас, в данную минуту тихо, безопасно, и дымы почти нет – и тогда наверняка сгоришь. А можно броситься к двери, рискуя получить ожоги – и все-таки выбраться наружу. Допустим, там, в парке, у Могилы Колдуна случится что-то плохое. Положим, ты улетишь. Переместишься. Ну, а мы-то? Пропадем, не сегодня, так завтра, или через месяц-другой. Как я понимаю, никакая Красная Армия нам на помощь не придет. Ты один, и действуешь на свой страх и риск.

– Почему ты так думаешь? – совсем уже тихо сказал Корнейка.

– Потому. Не шутки ведь – люди гибнут. В добрые времена сюда батальон бы направили. Или полк. Спасать район. А здесь – ты. Штирлиц в тылу врага. Выходит, иных сил нет.

– Есть, – как-то тускло сказал Корнейка. – Просто они задействованы в других местах. И, говоря военным языком, ведут бои с превосходящими силами противника.

– Все так плохо?

– Плохо. Но не безнадежно.

– Именно потому нам в стороне и не след отсиживаться. Будем отсиживаться – пропадем наверное. И зря пропадем. А пойдем в пламя – прорвемся. Или, во всяком случае, нанесем хоть какой-то урон, – Санька смолк. Говорил мало, а выложился полностью.

– Ты, Санька, у нас, оказывается, стратег, – подал голос Пирог. – Я тоже что-то подобное чувствовал, только слов не нашел. А ты нашел.

Это потому, что я видел колодец, подумал Санька, но вслух не сказал.

– Конечно, болтаться под ногами, путать и мешать мы не хотим. Ты, Корнейка, честно скажи – польза от нас будет? Честно, понимаешь?

– Чего не понять. Будет польза. В парке, у Могилы Колдуна водятся элементалия. Они очень чувствительны к чужакам, а к местным гораздо терпимее – до определенных пределов, конечно. Я – чужак, а вы – местные. С вами я пройду тише и дальше.

– А жучары?

– Потому-то им и нужны здешние жители – печеную картошку из костра таскать.

– Тогда – идем! – предложил Пирог.

– Идем, – согласился Корнейка.

Санька оделся за минуту. Пятьдесят шесть секунд. Что одеваться-то, умеючи.

– Возьми плащ-накидку, – протянул ему сверточек Корнейка.

– Магическая? Невидимка? – позавидовал Пирог.

– Скаутская, магазинная. Тебе она ни к чему, ты у нас и так человек-невидимка.

Они вышли на улицу – вместе с Джоем. Что ж, острые зубы и чуткий нос лишними не бывают.

По дороге в парк Корнейка дал им пожевать дикого чеснока и ещё каких-то луковичек. Ночное зрение укрепляют. И верно – спустя пять минут все вокруг преобразилось. И без того невыразительная ночная деревня стала окончательно серой, цвета исчезли. Но стало светлее – почти как в пасмурный день.

Он переглянулся с Пирогом.

– Знаешь, Санька, – сказал Пирог, – у тебя глаза светятся.

– И у тебя тоже.

– Не сами светятся, а отражают свет, – объяснил Корнейка. – К утру пройдет, не волнуйтесь.

Никто и не волновался. За себя Санька знал крепко, а за Пирога – ещё крепче. Чему волноваться-то? Напротив, нужно будет попросить, чтобы Корнейка рассказал, что за луковички, уж больно полезная штука – ночное зрение. Если в масштабах всей страны – экономия громадная. Не нужно тратиться ни на электричество для фонарей, ни на сами фонари. Не расходуется нефть, газ, руда, не портится природа… Вместо электростанций – большие совхозы по выращиванию луковичек и иной полезной зелени, ее, наверное, Корнейка знает много всякой-разной. Совхозы, колхозы, да хоть кто хочет пусть выращивает.

Вместе со зрением обострился и слух. И обычно-то ночью острый, после Стрелецкого поля он стал острым необычно, а сейчас Санька слышал писк мыши за тридцать шагов, и не просто слышал, а хоть навскидку стреляй – попадет, не будь мышка в подземной норке. Тут он вспомнил, как гайки пробивали фанеру и решил, что норка мышке не защита. Защита в том, что стрельцы с мышами не воюют.

Новый слух и ночное зрение уверяли – все люди в Норушке спят. Никто не крадется за ними, никто из-за занавески не подглядывает, сны смотрят.

Парк приближался быстро, словно и не шли они, а ехали на велосипедах. Или, лучше, мотоциклах. Не только потому, что двигались они споро, а ещё и оттого, что хотелось времени на раздумье. А его не было. Не времени – раздумья. О чем думать-то? Вдруг и жучары столь же остроглазы и слышат в ночи не хуже совы?

И пусть. Не на таковских напали.

Они вошли в парк. Сейчас Санька чувствовал то, о чем прежде догадывался: парк был полон жизни. Те же мыши, а ещё мыши летучие, дикий кот, куница – где-то далеко, на краю слуха. А под ногами светились странным бледным светом грибы – опята, усыпавшие пень, незнакомые крохотные грибочки на прошлогодних листьях, даже один подосиновик мигал, подобно маячку на милицейской машине.

Но он не грибы искал, другое. Но что? Не объяснил Корнейка.

Они шли по старой аллее к барскому дому. Или, точнее, к Могиле Колдуна, что была от того дома шагах в ста.

И это ощущалось – живности становилось меньше, а светящихся грибочков – тех, что на прошлогодних листьях, мелких, без названия, – больше. Пишут, в тропиках вода морская светится от планктона. У нас свой планктон, жаль, никто не видел его. Или, поправил он себя, не писал об этом. А ещё точнее – он, Санька из деревни Лисья Норушка, об этом ничего не читал. Много ль он вообще читал…

Корнейка пошел медленнее, подстроились под его ход и остальные. Тяжело давался путь Корнейке. Почему?

Вдруг Санька и сам почувствовал – накатила на него волна тоски, страха, отчаяния, накатила, оторвала от земли, а спустя несколько мгновений отпустила. От земли оторвала не буквально, просто Санька почувствовал себя одиноким, беспомощным, потерянным. Ничего, Корнейка идет вперед, и они идут.

Черные фонтаны, что давеча он видел на полянке, так и остались черными, вновь заслоняя собой деревья и кусты в минуту активности и ниспадая до нижайших трав в остальное время.

Но вот Могила Колдуна… Могила светилась, и светилась нехорошо: рубиновый свет (странно, все окружающее он видел черно-белым) от слабого нарастал к умеренно-яркому и дальше, дальше… вдруг малиновая волна отделилась от Могилы, яркость самой Могилы угасла до тления, а волна, как круг по воде, медленно – три метра в секунду – полетела над поляной. Больше всего она походила на кольцо толщиной в метр, не больше, но в поперечнике оно росло стремительно. Вот до волны пятнадцать метров, вот – четырнадцать… Время растянулось. Санька огляделся. Пирог смотрел на малиновую волну с интересом, не лишенным, впрочем, оттенка брезгливости, у Джоя шерсть стала дыбом, зубы оскалил, лапами уперся в землю, а Корнейка побледнел и закусил губу.

На этот раз чувство отчаяния, одиночества, оторванности было много сильнее прежнего. Наступило оно в тот момент, когда волна настигла их. Хоть шла она чуть выше пояса, малиновый свет умудрился окатить до самой до макушки и его, и Пирога, и Корнейку. о Джое и говорить нечего.

Волна давно ушла за их спину, когда Санька, наконец, пришел в себя и оглянулся в волнении.

Выдержали – все. Пирог даже мину скорчил презрительную, и только поэтому Санька догадался, что и Пирогу скверно. Корнейка же пошатнулся – но устоял.

– Ты как? – шепотом спросил Санька, шепотом самым тихим, памятуя о ночном слухе.

– Н-ничего, – чуть помедлив, ответил Корнейка. – Мне, как нездешнему, волна особенно чужда.

– Тяжело?

– Жучарам, думаю, тяжелее многажды, – улыбнулся Корнейка. но улыбка вышла кривоватой.

– Нам нужно идти дальше?

– Нет.

– Если нужно, мы можем. Я-то точно могу.

– И я – прошептал Пирог.

– Нужно стоять и ждать.

– Кого? Жучар?

– Или поджучарников.

Ага. Ну, это понятно. Видно – тяжко ему, Корнейке, хоть и крепится. Им, Саньке с Пирогом, как пацанам местным, волну переносить легче – уж отчего так, неясно, но легче. Может, оттого, что ослабленная, докатывает она и до их домов, понемногу, из поколения в поколение, вырабатывая привычку. Не очень сильную привычку, ближе он к Могиле подойти, конечно, смог бы, но далось бы это недешево.

Они залегли в траву, в листья. Джой лег рядом. Засада. Стрелецкий секрет. Ну, ну.

Волны шли каждые девять с четвертью минуты. Теперь, когда Санька знал, что все обойдется, думалось – с каждым разом переносить будет легче, ан нет. Тоска и ужас не отступали, а становились гуще, осязаемей.

Но он держался. Нужно было ещё и наблюдать, не придут ли жучары, и эта необходимость поддерживала. Действительно, не зря ж мучается, а ради дела. Ради дела стрелец и не такое превозмочь способен.

Но все-таки было не очень хорошо.

Чужих он услышал шагов за сто. Шли те осторожно, но осторожность против его нынешнего слуха – пустое. Не будь он утомлен малиновыми волнами-кольцами, услышал бы куда раньше.

Шли три человека. А за ними – вот теперь пришлось напрячься, – за ними ещё шагах в пятидесяти ещё кто-то. Очередная малиновая волна оглушила, а пока он приходил в себя, этот четвертый либо остановился, либо даже отошел назад. А трое продолжали приближаться. Двигались они по иной, деревенской аллее, что лежала под прямым углом к той, которой воспользовались Санька сотоварищи – садовой. Деревенская шла со стороны Норушки, а садовая – из бывшего фруктового сада, разоренного ещё в непамятные времена, поскольку росли в том саду некогда и персики, и сочные южные груши, и даже пальмы. Ничего удивительного, оранжерейное хозяйство, а на лето оранжереи разбирали, и получалось – пальмы под открытым небом. Стекла перебили или разокрали ещё в революцию, персики и пальмы погибли…

Мысли промелькнули у Саньки мгновенно, и, наверное, не зря – если жучары каким-нибудь жучарским способом попытаются читать его мысли, то очень удивятся: ночь, малиновые волны, секрет, а он про персики и пальмы. На полтинники надейся, а сам не плошай. Полтинник – это амулет по прошествии ста лет. Тоже, как Корнейка стал стишатами говорить. Верно, и Корнейка память защищает, просто машинально.

Но вот среди деревьев он увидел приближавшихся. Увидел и не поверил: свои пацаны, норушкинские, те, кто утром отличился в тире Крепкосела. Тихий Федор, Пронька и Мишка Волков.

И что – они и есть враги? Поджучарники?

Он вглядывался в лица ребят. Никаких зловещих усмешек, клыков из-под приподнятой верхней губы, никакого огня в глазах.

В руках у ребят лопаты, обычные штыковые, которые в каждом хозяйстве быть обязаны.

Очередное малиновое кольцо слетело с Могилы Колдуна. Как ни скверно пришлось Саньке, он продолжал наблюдение за снайперами Крепкосела. На тех же волна, похоже, действовала куда слабее – все трое поморщились, пошли дальше.

– Нельзя им к Могиле, – прошептал Корнейка. – Погибнут.

– А что на них волна не действует?

– Одурманены они. Разрушаются, оттого и волну не чувствуют.

Дурман ли, или что ещё, но шли крепкоселы бойко.

– Египетскую тьму? – предложил Пирог.

Корнейка кивнул.

Они выстрелили одновременно – и три черных облака окутали Тихого Федора, Проньку и Мишку.

Может быть, те от неожиданности закричали. Или, по крайней мере, заголосили. В любом случае, должны ж были меж собой переговариваться. Но Санька не услышал ни звука. Значит, действует Тьма.

Второй выстрел он сделал уже полновесной гайкой – по лопате, по ее черенку. Черенок был обыкновенным, деревянным, да и дерево не лучшее. Треснуло и переломилось. Теперь у Тихого Федора в руках не лопата была, а дрын. Лопатой он бы мог кого и порубить сгоряча и сослепу. А дрыном только ударить, пусть больно.

Мишкин черенок перебил Корнейка, ну, а Пирогу досталось обезлопатить Проньку.

– Оставим их здесь? – спросил Санька, уже зная ответ.

– Как оставишь, к утру рассыпаться начнут. Уведем, – Корнейка достал из кармана тонкую веревку.

– Опять магия?

– Здесь? У Могилы? Нет, брат Санька, это все равно, что в пороховом погребе курить. Заранее взял. Самая обыкновенная веревка, для сушки белья.

– Давай мне, я с веревками на ты, – Пирог тоже, наверное, видел, что на Корнейку волны действуют крепко. Взял веревку и сумел обвязать крепкосельских снайперов у пояса, сначала Тихого Федора, потом Проньку, а последним Волкова. Получилась цепочка.

Тем временем Корнейка поднял обрубок лопаты.

– Тяжелое железо, навьгородская работа, – сказал он. – Цены такой лопате нет, – с этими словами он вогнал лопату в землю по самый обломок черенка. То же сделал и Санька и удивился, как легко вошла она в землю. Будто утонула. Он притопил и третью, припомнив место. Сейчас, конечно, лопату домой не возьмешь, верный способ жучар навести, но потом – действительно, цены такой лопате нет.

– Морские узлы, – Пирог кончил увязочные работы и дернул за веревочку.

Спотыкаясь, снайперы – крепкоселы пошли, как невольники за работорговцем. Только вид у них был странный – выше пояса будто черные мешки надеты. Или даже шары-тыквы, как в маскараде – хеловине. Хеловину Санька видел по телевизору. Вид неприятный.

Они пошли по третей, полевой дороге, обойдя Могилу по кривой. Чем дальше становилась Могила, тем слабее действовали волны.

На границе парка, выходящей, действительно, в поле, они остановились.

– Развязывать? – осведомился Пирог.

– Конечно. Веревку нужно вернуть на место.

Узлы развязались на удивление быстро. Снайперы-крепкоселы, лишенные поводыря, стояли смирно и черенками не махали.

Вдруг сзади, из парка, раздалось шипение – сильное, громкое, будто паровоз пары сбрасывал. Шипение, а спустя пять секунд – вспышка света, да такая, что пришлось зажмуриться, а потом минуту привыкать к обычной темноте.

– Что это?

– Страж Могилы сердится, – ответил Корнейка.

Санька вспомнил про черную гигантскую змею. Выходит, все это время она была рядом? А он ее не увидел. Стрелец, стрелец…

– Страж ждал внутри, в надгробной плите, – пояснил Корнейка.

– А на кого он сердится? На нас?

– Теперь-то что на нас сердиться. Мы ж ушли.

– А кто пришел?

– Тот, кто привел к Могиле ребят, – Корнейка кивнул на снайперов. – Видно, подошел ближе, чем дозволял страж, вот его и шуганули.

– Ближе?

– Все равно не ближе нас. Тот, он ведь не норушкинский, да что не норушкинский – вовсе не человек. Потому-то жучарам и нужны ребята – картошку из костра таскать. Печеную, – сейчас, когда малиновые волны остались позади, Корнейка выглядел бодрее.

– А он… тот… жив?

– Уцелел. Не к самой же Могиле подошел, издалека высматривал. Но встряску получил изрядную и, думаю, мы можем идти домой.

Санька подумал, что не зря Корнейка ответил «уцелел», а не «жив». Тот, может, и не живое существо вовсе. Вурдалак или ещё какая нежить.

– А пацаны? Тихий Федор, остальные?

– Через час египетская тьма спадет. Домой сами дойдут. Если захотят.

– Мы сами вернемся к Могиле?

– Нет. Жучары второй раз за ночь не полезут. Страж раздражен, и даже норушкинцам не вскрыть Могилу – по крайней мере, в эту ночь.

– Но зачем ее вскрывать, Могилу? – задал главный вопрос Пирог. – В ней в самом деле колдун лежит?

– Лежит, – ответил Корнейка. – Не колдун только, а гениальный ученый. Петр Вениаминович Шенберг-Хвощинский.

– Что-то мы про такого в школе не проходили. Менделеева проходили, Ломоносова проходили, Ньютона, Эйнштейна. А о Шенберге-Хвощинском слышу в первый раз. Мы тут, конечно, не очень просвещенные, – добавил Пирог после коротенькой паузы.

– Дело не в просвещении. Мой учитель, пан Станислав, говорил: гении бывают трех уровней. Первые, самые простые, опережают свою эпоху на немножко, и часто ещё при жизни получают признание и славу – вот как Эйнштейн. Другие уходят вперед на века, и века же спустя до людей доходит, какой титан жил когда-то. Бах, например. А третьи отрываются от человечества настолько далеко, что оно, человечество, просто не в силах оценить гениальность никогда – или почти никогда.

– И колдун… то есть этот…

– Петр Вениаминович Шенберг—Хвощинский относится минимум ко второй категории. А может, и к третьей.

– Разве так бывает?

– Одни его идеи мы оценили сейчас, два века спустя. Другие же… Другие же кажутся нелепицей, фантазией, игрой ума, или безумием, – они шли уже по улице Пирога. На востоке ещё не светлело, но чувствовалось – ночь на исходе. И ещё чувствовалось – Корнейка очень устал. Гораздо больше, нежели Санька с Пирогом и Джоем в придачу.

– Ты, друг Пирог, иди спать. Каждый час отдыха дорог. И мы пойдем тоже.

– Хорошо, – не стал спорить Пирог. Хоть не так, как Корнейка, а все же устал тоже.

После Пирога они быстро дошли до Санькиного дома. Малиновые волны изрядно таки утомили. Да и все остальное. Засыпая, Санька ещё успел подумать, что Корнейка так и не сказал, зачем жучарам понадобилась Могила непризнанного гения Шенберг-Хвощинского.

13

Проснулся Санька все равно позже Корнейки. Тот вовсю упражнял тело и дух, когда Санька, зевая, встал с постели. Но встал в обычное время. Если жучары за ними следят – не ментально, а самым обыкновенным способом – то видят: Корнейка и Санька бодры и полны сил, значит, всю ночь спали и никуда не ходили. Для изображения бодрости Санька тоже сделал упражнения в подражание Корнейке, и почувствовал не показушную, а очень даже настоящую бодрость.

Слух и зрение не тревожили, верно, вернулись в стрелецкую норму. Будем надеяться, и глаза не светятся.

За завтраком они слушали старую батареечную «Спидолу», областное радио. Когда дошло до сообщения спецслужб, «Спидола» разразилась треском и воем, и расслышать что-нибудь не смогло даже стрелецкое ухо.

– Сломался, что ли, – сказала мать, кивая на приемник.

Но тут треск и вой пропали: стали говорить про погоду.

– Атмосферные помехи. Или у них на радио аппаратура барахлит, – ответил отец. «Спидолу» он очень ценил, говорил, что таких теперь больше не делают, и то, что приемник не виноват, его обрадовало.

Санька с Корнейкой переглянулись, но промолчали. Без слов ясно – не атмосфера виновата, а жучары. Но где они создают помехи – здесь, поблизости, или, действительно, в самой области, в Черноземске? Тогда совсем нехорошо. Но что там, в сообщениях спецслужб? О находке в недостроенном газовом колодце? Не рано ль? Санька вспомнил свои расчеты. Хотя… Если кто-нибудь в милиции сотрудничает с радио, или же Корнейка передал под видом той же милиции?

Погода тем временем обещалась замечательная: теплая, ясная, временами кратковременные дожди, местами грозы, местами значительные, ветер слабый до умеренного, при грозах сильный, порывистый.

Дожди, да ещё с грозами земле бы не помешали. Ту же картошку напоить. Сад. Поля. Лес – грибы тогда пойдут. А от гроз удобрения образуются, вроде селитры. Сейчас удобрения дорогие, не укупишь, а тут – с неба и даром.

Санька даже удивился – нашел время об урожае думать. Судьба деревни решается, да и не одной деревни…

А чего?

– Скоро откроется оздоровительный лагерь, – сказала мать.

– Оздоровительный? А от чего нам оздоравливаться, здесь, в деревне-то? Понятно, городские, шумом задушенные, теснотой, выхлопом. А здесь? Раздолье, воздух, свобода. И по дому поработать, почему нет. Дался им лагерь…

– Ну, не только оздоровительный, а ещё и развивающий. Компьютеры и прочее… Некоторые уже прямо вчера в лагерь поехали. Осмотрятся, расскажут… – говорила мать.

– Некоторые?

– Миша Волков, ещё кто-то…

Ага. Понятно. В лагерь, значит. А он то думал, как это Тихий Федор и не уснул от Сонной Тучи, и на Могилу пришел с Пронькой да Мишкой. Оказывается, из лагеря… Быстро жучары набирают батальоны. И ведь не расскажешь, какими компьютерами занимался этой ночью Миша Волков и остальные. Не поверят. Подумают – нездоров. Не в лагерь, так в больницу.

– А вы… Вы окончательно в «Крепкоселы» вступать решили?

Отец немного смутился, но ответил уверенно:

– Без него никуда. Работа будет – все будет, а «Крепкосел» – это работа, много работы.

– Но – вступать будете? Или уже вступили?

– Заявление подали. Утвердить должна область. Пустая формальность, нам сказали. Верно, чиновники взятку ждут.

– Как не лопнут, от взяток-то, сердито сказала мать.

Дальше говорить о чиновниках не стали, чего зря нервы переводить. Говорили о сроках: к сентябрю управятся, нет? Хорошо бы управились. А то осенью или зимой – поздновато.

Крепкоселы, они сомневаться не будут, подумал Санька. Сунут столько, сколько надо. Или нет? Кто их, жучар, знает. Может им чиновник с потрохами нужен, чиновник-раб, а раба не подкупают, ему приказывают, а что не так – бьют. Ниже жучарского достоинства взятку людишкам давать.

Впереди был весь день, летный, длинный, ясный, а хоть и с грозой, но Санька не чувствовал радости. Не жучары были тому причиной, а смиренная покорность родителей. Только недавно говорили о вреде, который принесет завод и людям, и земле, и на тебе… Чуть ли не с восторгом обсуждают будущее, как славно будет всем, от мала до велика.

Ну с чего они это взяли? Достаточно, получается, не дать, а только посулить ложку киселя – и не семь верст, а семижды семь пойдут, да ещё и груз понесут в благодарность за будущее угощение.

Но Санька тут же устыдился. Не от глупости делают, тем более, не от холопства. Безысходность – имя причины. Норушка по уши в бедность вбита, вот и цепляются за возможность хоть чуть-чуть воспрянуть, приподняться. А настоящая возможность или обманная как понять, если врут чаще частого, да ещё те, кому врать должно быть стыдно?

Санька прикусил язык. Стыдно, как же…

После завтрака они с Корнейкой пошли вдоль улицы. Так пошли, без цели, произнесенной вслух. Посмотреть, вдруг что изменилось в Норушке.

Каких изменений ждал Санька, он и сам не знал. Потому, наверное, и не увидел. Все было, как и прежде. Значит, отстояли они этой ночью Норушку. Надолго ли – если ее сдадут без боя, за право работать на жучар?

У нового правления стояла милицейская машина. Сердце екнуло – что-то, да началось. Наконец заметят, что не все ладно в Лисьей Норушке, заметят и наведут порядок. Дома часто говорили о порядке, вернее, о его отсутствии, цитируя древнюю грамоту: «Земля наша велика и обильна, да порядка нет».

На крыльцо вышел милиционер. Санька невольно подобрался, незаметно, внутри, почему-то ждал, что его окликнут, позовут в правление, где будут долго и дотошно расспрашивать. Но милиционер закурил сигарету и, куря, лениво разглядывал пыльную норушкинскую Главную Улицу, столбы, деревья. Вдруг взгляд его оживился – он замети, наконец, ребят.

– Эй, пацаны, ну-ка, подойдите.

Они подошли.

– Что это у вас за собака? Никогда такую не видел.

– Памирская овчарка, – ответил Корнейка.

– Памирская? Кавказскую знаю, азиатскую – алабая, знаю, отличные собаки, а про памирскую слышу в первый раз.

– Редкая, – ответил Корнейка. – Она тоже азиатская, но особая. На Памире только и встретишь.

– Ты, стало быть, с Памира?

– Не я, он, – кивком Корнейка показал на Джоя.

– Откуда ж у тебя такая редкость?

– Отца по службе наградили.

– Отцу? А он где у тебя служит?

– А где и вы, в милиции.

– Милиция, она, знаешь, велика.

– Не велит говорить. Да я точно и не знаю.

– Наверное, проводник, собаку по следу пускает.

– Полковникам не по чину, – натурально обиделся за отца Корнейка.

– А, полковникам… Что-то парит, гроза, похоже, собирается. Ну, ладно, свободны, – и сержант рукой махнул, отпуская.

– Ты про какого полковника говорил? – спросил Санька, когда они отошли.

– А… Врал. Или, точнее, вводил в заблуждение противника.

– Противника?

– Сержант думал, отобрать ему Джоя у нас, или украсть. Сейчас отобрать нельзя, потому как он не один, а с начальством, а Джоя в карман не спрячешь. Можно отобрать позже, вечером приехать одному или с братом.

– Как – отобрать?

– Да просто. Взять, и отобрать. Без объяснений. Или сказать, что собака его укусила, а он ее вывез в лес и пристрелил. Но теперь, услышав про отца-полковника, он решит, что лучше не связываться. Отберет у кого-нибудь другого.

– Послушай… Так ты умеешь читать мысли?

– Нет, конечно. Читать не умею. Догадываюсь. Смотрю, делаю выводы. И, конечно, очень помогает знание прошлого.

– Ты знал об этом сержанте?

– Да, конечно. О нем и о многих других. Домашняя подготовка. Ничего тайного, только то, что знает народ. Этого обычно хватает, народ – он многое видит. Вот и о сержанте знает. Любит сержант пожить по-генеральски…

– День сегодня непростой. Вот и сержант заметил, – продолжил Корнейка.

– Это насчет грозы? Непохоже. Ласточки летают высоко, роса утром была. Да и не парит вовсе. Скорее, гарь, и то… слабая. Где-то горело, залили водой, и теперь запах… – Санька повел носом. – Нет, даже не гарь… Не знаю, как и сказать.

– Магия. Это запах магии. Сонная туча рассеялась, но запах не выветрился. Да и не скоро выветрится, туча – штука тяжелая.

– Получатся, жучарам все равно, что их заметят?

– Они атакуют, захватывают новые плацдармы. До поры до времени скрытность помогает, но решающий штурм – он требует огня из всех орудий. А пушки тихо не стреляют. Ты куришь? – вдруг сменил тему Корнейка.

– Я? Нет, – стараясь скрыть разочарование, ответил Санька. Ждешь чего-то необычного, а тебя покурить зовут.

– И не пробовал?

– Пробовал пару раз. С ребятами. Не понравилось. Да и денег лишних нет.

– А где пробовал, дома?

– Да ну, дома. У нас обычно не курят, враз учуют. В школе, за сараями, где ж ещё.

– А представь, если в доме каждый день – топор вешай от табачного дыма. Заметили бы тогда?

– Вряд ли. Только я все равно курить не хочу.

– Курить и не нужно, – они пошли на окраину Норушки. – Я к тому, что в таком дыму магии немножечко волшебства заметить невозможно.

У заброшенного, наполовину развалившегося сарайчика Корнейка остановился.

– Чей сарайчик, знаешь?

– Кажется, Кудимовых. Или Стаховых. Уехали из Норушки в город давно, лет пять назад. А сарайчик бросили.

– А знаешь, что внутри?

– Да ничего стоящего.

– Ошибаешься.

Сарайчик зарос бурьяном, высоким, едва и проберешься.

Но они пробрались.

Корнейка открыл покосившуюся дверцу – без замка, конечно, замок вещь стоящая, и покинувшие Норушку Кудимовы или Стаховы взяли его с собой или продали здесь. Или так отдали, если продать не смогли.

Внутри не оказалось ничего, за исключением… Странно, но у стены лежал свернутый в рулон ковер. Наверное, совершенная дрянь, раз оставили.

Они вынесли его на свободное от бурьяна местечко за сараем, развернули. Нет, совсем даже неплохой ковер, два на три, синего цвета, с обыкновенным узором. У них похожий на стене висит, только красный.

– Откуда он здесь?

– Я положил, – ответил Корнейка. – Только что, как увидел сарайчик, так и положил.

– Зачем?

– Неудобно ж посреди улицы. Представь, ни с того ни с сего возникает из ниоткуда ковер. Всяк удивится.

– Нет, это я понимаю, – действительно, каждодневное кормления Джоя приучило Саньку к перемещению материи – мяса, то есть, – в пространстве. Если можно перемещать мясо, стало быть, можно и ковер. Но зачем им ковер? Об этом он и спросил.

– Пешком далеко. На велосипеде не везде проедешь. Опять же вопросы будут – откуда это вдруг у Саньки два велосипеда? На мотоцикле – и подавно заметнее, – он посмотрел на солнце. Высоко стоит, далеко глядит.

– На мотоцикле… А причем здесь ковер?

Вместо ответа Корнейка сел на ковер, хлопнул рукой рядом, приглашая Саньку и Джоя присоединиться.

– Значит, это… Это ковер-самолет?

– Правильно.

Санька присел, до конца не веря. Даже до середины не веря.

– Я видел по телевизору кино… Там на метлах…

– Летать на метле? Ты, Санька, представь, что сидишь верхом на черенке лопаты. Всем своим весом. Ну как, удобно?

Санька представил.

– Совсем неудобно.

– И долго ты просидишь?

– Да уж, – согласился Санька. – Но если седло приспособить, велосипедное?

– Седло, конечно, лучше. И все равно, до ковра далеко. Но, помимо удобств, здесь и другое, – Корнейка не торопился, чего-то ждал, и отвечал обстоятельно. – Мы, я, ты и Джой вместе весим сто пятьдесят килограммов, так?

– Приблизительно, – ответил Санька.

– Разумеется, приблизительно. Площадь ковра…

– Шесть квадратных метров.

– Верно. Или шестьдесят тысяч квадратных сантиметров. Поделив между ними сто пятьдесят килограммов – ты, я, Джой, сам ковер – получим на один квадратный сантиметр два с половиной грамма. Атмосферное давление составляет один килограмм на квадратный сантиметр. Подъемная сила ковра равна четверти процента атмосферного давления. Если учесть, что при обычной, ровной погоде колебания атмосферного давления составляют два процента, то следует признать: возмущения, вызываемые ковром во время полета, с большим запасом лежат в пределах природных отклонений. Следовательно, требуется совсем немного энергии для полета.

– Сколько? – только и спросил пораженный арифметикой Санька.

– Даже меньше, чем при езде на велосипеде. С метлой такое не пройдет. И потом, ты представляешь себе Джоя на метле?

Санька засмеялся – частью от возникшей в воображении картины, частью же от неуверенности. Неужели взлетим?

Ковер начал подниматься над землей. Медленно. Сантиметр в секунду, затем – полтора. Он не прогибался под тяжестью пассажиров, напротив, оторвавшись от неровной земли, ковер стал плоским, будто его положили на паркет.

Поднялись невысоко. На метр. И – остановились.

– Не действует? – во рту пересохло от волнения.

– Все в порядке. Просто больше и не нужно. Зачем?

Ковер начал двигаться над землею. Разгонялся он куда медленнее велосипеда, через минуту он летел едва ли со скоростью пешехода.

– Пусть Джой привыкнет, – объяснил Корнейка.

Джой, как же. Пес сидел спокойно, лишь прижатые уши выдавали волнение. Если оно, волнение было. Это он ради меня, решил Санька. Действительно, рвануть – то и голова закружится, и просто страшно. Ну, как слетишь?

А с малой высоты и на малой скорости совсем не боязно.

Через десять минут они летели уже быстрее велосипедиста – обыкновенного, деревенского. Гонщика-спортсмена, пожалуй, они бы не обогнали, но никакой гонщик не сумел бы проехать по огородам, засаженным картошкой, помидорами и прочей полезной флорой. А они летят, ничего не тревожат, ничего не давят, лишь ботва слегка качается.

Ветер бил в лицо, грудь, но не так, чтобы очень уж сильно. В конце концов, велосипедист тоже борется с трением воздуха.

– Послушай, – громко сказал он Корнейке (ветер все-таки крепки) – а если нас увидят?

– Не увидят. Даже локатором не засекут.

– Невидимость? – догадался Санька.

– Она самая.

– Мы что, прозрачные?

– Скорее, практически черные.

– Черные?

– На пять девяток. Девяносто девять целых, и девятьсот девяносто девять тысячных процента от абсолютно черного тела.

– Ага… – и Санька стал думать, как это: черное – и невидимое? Они это ещё в школе не проходили – оптику, физику, разве что самые азы, приступочку. Правда, Санька отчего-то был уверен, что невидимость они проходить не будут никогда. Не та школа. Не магическая. Придется самому разбираться.

Тут он сообразил, что и задачка про давление, и остальное Корнейкой сказаны были, чтобы отвлечь его, приучить к полету нечувствительно. И это удалось. Он летел – как на машине ехал пассажиром, без волнения, без страха.

Самое время узнать – куда.

Он поднял глаза, осмотрелся.

– В Захарьинку летим, что ли?

– В нее, – ответил Корнейка. – Там – второй полюс. Первый, в парке, Могила Колдуна, а второй – в Захарьинке.

– Полюс – чего?

– Магической флуктуации.

Если он спросит, что такое флуктуация, то услышит ещё какое-нибудь непонятное слово, потому спрашивать он не стал.

В Захарьинке он никогда не был, для норушкинцев Захарьинка была краем света, глухоманью, местом дремучим и таинственным. Лет пять, как никто не видел людей, живущих в Захарьинке. Их и прежде, говорят, было не много, но теперь не было совершенно. Разъехались – после того, как закрыли колхоз, но куда разъехались захарьинцы, и где теперь живут, не знал никто – из ребят, понятно. Он когда-то спросил у отца, но тот ответил невразумительно – безработица, мол, съела захарьинцев. Тогда Санька был совсем маленький, напугался, даже заплакал, представляя себе безработицу страшной старухой с железными зубами, которая хватает маленьких человечков (отчего-то захарьинцы представлялись в виде забавных маленьких коротышек из старой детской книжки) и грызет их, а те кричат и плачут.

Потом он понял, что отец говорил в переносном смысле, но неприятное чувство и даже страх перед Захарьинкой остались до сих пор. Ну, не страх, страх – слово слишком сильное. Путь одно лишь неприятное чувство. И когда он увидел, что ковер летит в сторону Захарьинки, это чувство напомнило о себе.

В сторону… Он знал, что путь в Захарьинку лежит мимо Холодных полей – и все. Дальше Холодных полей он никогда не забирался – да и никто из норушкинских ребят не забирался. Они летели над дорогою, грунтовой, заброшенной, колея то и дело терялась в бурьяне, пробившемся сквозь накатанную землю. По обе стороны лежали Холодные поля. Никогда, даже в самые щедрые годы они не возвращали посеянного, не говоря о прибытке. И удобряли землю, и сорняки выпалывали, и специалистов из области звали поглядеть, а все равно хлеб родился сам-шиш, как говорят в Норушке. Теперь их забросили, но бурьян, и тот рос на Холодных полях зябко, недружно.

Как управлялся с ковром Корнейка, Санька не знал. Руками не махал, слов не говорил. Мысленно, похоже.

Километры пролетали быстро. Столбы вдоль дорог давно стояли голые, без проводов. Верно, чирковские постарались. Показались дома. Захарьинка? А похожа на Норушку, только маленькую и совсем обветшавшую. И перед домами ни цветов, хотя бы подсолнухов, ни даже картошки. Чертополох, и буйный – Холодные поля остались позади, земля опять стала отзывчивой, щедрой, хоть лопухов, да вдосталь.

Ковер умерил полет, перешел на шаг.

– Тут… совсем никого нет?

– Людей нет. Кто смог, уехал, кто не смог – исчез.

– Как – исчез?

– Как обыкновенно исчезают. Три года назад была снежная зима, ты, верно, помнишь.

– Помню, – подтвердил Санька.

– Дорогу занесло. До весны никто сюда не приезжал. По документам, оставалось здесь восемнадцать душ. Кто к ним поедет? Зачем? И на чем? Пенсии, а пенсионеров из восемнадцати была половина, на сберкнижки начисляли, в районе. А ранней весной выборы случились. Ради этого вертолет прислали, чтобы проголосовали. В избирательных списках – четырнадцать человек. Прилетели, а здесь – никого.

– Умерли? – спросил Санька.

– Умерших не нашли. Искали, правда, поверхностно, но – не нашли.

– Я ничего не слышал.

– Запретили сообщать. Выборы, нечего людей будоражить понапрасну. Да ведь ничего не произошло. Перебрались, мол, в город, никому не сообщив.

– А пенсии?

Корнейка покачал головой:

– Никто не станет разыскивать человека, чтобы дать ему деньги. У них и поговорка есть: бабка с воза – казне легче.

Ковер почти остановился.

Санька хотел спрыгнуть, но ждал: вдруг рано. А ещё у Джоя шерсть поднялась на загривке, и появился едва слышный, но отчетливый рык.

– Он… Здесь кто-то есть!

– Есть, – кивнул Корнейка. – Вурдалаки

– Ву… Вурдалаки?

– Днем они не опасны – Корнейка вглядывался в заросли бурьяна, – по крайней мере эти вурдалаки. Дневной свет разрушает их. Очень быстро. Ночью другое дело.

– Они что, в бурьяне прячутся?

– Нет. В норах, под землей.

– Глубоко?

– Не ближе двух метров. Не провалимся. Да пока мы на платформе, то есть на ковре, они даже не знают о нашем присутствии.

– А если сойдем?

– Тогда узнают. Но это не страшно – днем.

Хоть и не страшно, а сходить на землю Корнейка не торопился, продолжая вглядываться в бурьян. Вгляделся и Санька. Обычный, нестрелецкий взгляд увидел бы буйство сорняков, и только. Санька же различал две дюжины видов растений, а ещё насекомые, даже пару ящериц заметил. А это что мелькнуло?

Крыса? Фу, какая дрянь! Но для крысы слишком велика. И слишком быстра – Санька заметил лишь промелькнувший силуэт, размытый, неопределенно-серый, в то время как прыткая ящерица бежала, будто в рапид-кадре. То есть замедленном кино, говоря по-простому. Про рапид-кадр ему рассказывал Пирог, отец которого когда-то увлекался любительской киносъемкой. Сейчас пленкой не снимают, а видеокамера в Норушке только у Борщана есть, у него отец мясо закупает, не только, конечно в Норушке, а по району и везет, говорят, аж в самую Москву.

Привычка думать о постороннем в серьезные минуты – она помогает или мешает? Наверное, мешает, но только если минуты действительно серьезные. А так, как сейчас? Ментальная защита?

– Кто это? – спросил он.

Корнейка не торопился с ответом.

– Прежде я никогда не видел их вживую. Только читал, да ещё музейную запись смотрел, но на записи они не такие. Либо изменились, либо вообще что-то новое.

Ещё одна стремительная тень мелькнула в бурьяне.

– Быстрые. Слишком быстрые для естественных существ.

Нам лучше подняться повы… – договорить он не успел. Десятки серых теней хлынули из зарослей бурьяна. Цунами.

Мысли остались самые коротенькие. Руки сами достали рогатку, гайки, глаза сами отыскали первую цель, а за нею и остальные. Бить в прыгающую на тебя цель легче, нежели в пробегающую мимо – если дух крепок и рука тверда, всплыло вдруг из давно читаной книги по африканские приключения.

Но Санька понимал: удержать серый поток он не сможет. Там, в бурьяне, серого много. Десятки и десятки. Хорошо, он не один. Сейчас Корнейка что-нибудь придумает…

Ковер, поднявшийся было на три метра, начал опускаться.

– Я не могу его удержать, – Крикнул Корнейка. – Готовься, падаем!

– Всегда готов, – не сказал, а только подумал Санька. Говорить было некогда.

Они все-таки не упали, а опустились почти плавно, и за это время Санька успел подбить трех серых. А ещё успел подумать, что дела, похоже, неважные.

Серые пятна стали сливаться в поток. И утонуть недолго…

Джой прыгнул из-за спины Саньки, прыгнул – и преградил серое нашествие. Если неведомые существа были быстры, то Джой оказался ещё быстрее – во всяком случае, увернуться от него бурьянным крысам (название пришло само) не удавалось. Пес хватал их пастью, поворот головы – и та летела прочь с переломанным хребтом, а за нею уже другая, пятая, десятая…

Тут и Корнейка достал рогатку. Стрелял он не гайками, а египетской тьмой, и по обе стороны от Джоя сразу вырос черный вал. Бурьянные крысы во тьму не лезли, Джой с потоком справлялся, и когда последняя Санькина гайка нашла цель, он смог перевести дух, не опасаясь, что в следующую секунду вступит с бурьянными крысами в непосредственный контакт. Он не то, чтобы боялся, нужно будет – он их и топтать станет, и душить руками, и даже зубами, как Джой, грызть начнет, не до брезгливости, враг нешуточный. И потому его, нешуточного, лучше до горла не допускать.

Серый поток иссяк внезапно – как и возник.

Джой успокаивался. Встряхнулся, словно из реки вышел, потом поднял с земли бурьянную крысу и принес Корнейке

Корнейка поднял ее за хвост, осмотрел.

Санька встал рядом. Зверек, действительно, походил на крысу, только глаза были со сливу каждый. Без век, без зрачков. Как у стрекозы. А рта не было вовсе, вместо него – стерженек, с маленький карандаш.

– В первый раз вижу, – сейчас, когда запал боя угасал, Санька почувствовал, наконец, отвращение. – Все-таки, что за звери?

– Хливкие шорьки.

– Хорьки?

– Шорьки. Генетическая конструкция. В хромосомы крысы внедрили фрагменты от насекомого. И видоизменили.

– Зачем?

– Им с насекомыми привычнее работать, жучарам. Видно, многого достигли. А крыса, она и есть крыса. Стойкая, живучая.

– А это у нее что, жало?

– Хоботок. Как у паука. Через него она желудочный сок впрыскивает в еду, а потом уже кашицу засасывает внутрь.

– В какую… еду?

– В какую найдет. Они всеядные. Может свеклу есть, может капусту, а кролик попадется – они и кролика съедят.

– Так они нас того… Съесть хотели?

– Не исключаю.

Саньку передернуло – но только внутри, виду он не подал.

– Но вообще-то их предназначение иное, – продолжил Корнейка. – Они нейтрализую магию. Высасывают ее – прямо на расстоянии.

– Потому и ковер упал.

– Потому, – со вздохом признал Корнейка.

– Хорошо, мы низко летели, – утешил Санька. – Если бы высоко – разбились.

– Если б высоко, они бы нас не достали. Хорошо, что Джой из породы горных овчарок. Его предки отары от драконов охраняли, а дракон не шорек.

– Стоило Пирога захватить, – сказал Санька то, о чем думал с самого утра.

– Нельзя было, – ответил Корнейка, но почему нельзя – не объяснил. Обошел вокруг ковра, покачал головой. Да уж… Если магия выдохлась, назад им идти далеконько. Тут и без стрелецкого глаза ясно – тридцать верст, столько лежит между Норушкой и Захарьинкой.

Корнейка тем временем достал из кармана новую вещицу. Конфета, что ли? Так и есть, конфета. Корнейка развернул фантик. Леденец.

– Это не конфета, вернее, не совсем конфета. Аккумулятор магии.

– Волшебная палочка? – вспомнил давешний разговор Санька.

– Палочка – она действует сама по себе. А здесь – возвращение силы. Они, шарьки, как комары – налетели и высосали. Ничего, сейчас восстановится, – и он проглотил леденец. Ну, ясно, не леденец, леденцы не глотают.

– А у тебя ещё конфеты есть?

– Сейчас будут, – пообещал Корнейка. – Дай немножко времени.

– Нет, я не про обычные леденцы говорю. Про магические.

– Думаешь, съел – и стал магом? Кабы все так просто было. Взял в руки теннисную ракетку – и ты теннисист. Купил пианино – музыкант. Взял в руки карандаш – художник, да? – Корнейка оборвал себя, помотал головой. – Я раздражен, злюсь. Злюсь на себя, а получается – на тебя.

– Да я понимаю, – ответил Санька.

– Я не понимаю. Похоже, они не только магическую энергию нейтрализуют, шорьки эти. Ещё и злят.

– Это плохо?

– Чего ж хорошего. А ты как себя чувствуешь?

– Я? – Санька прислушался к себе. – Да вроде ничего. Как обычно – ну, если не считать того, что сердце до сих пор колотится и весь я волнуюсь.

– Как не волноваться… Стало быть, эти бурьянные крысы нацелены прежде всего на магию. И на магов.

– Они ещё… Ещё есть здесь?

– Пока не видно.

– А то у меня гайки кончились, – сообщил очевидное Санька. – Собрать нужно, – хотя собирать гайки не хотелось. Они, гайки, пробивали бурьянных крыс, то есть шарьков насквозь, из ран сочилась зеленоватая слизь, не то кровь, не то лимфа (в школе они ещё не проходили строение шарьков и вряд ли будут проходить), поэтому брать эти гайки было бы не очень приятно. Но не оставаться же безоруженным!

– В мастерских наберем.

Мастерские стояли чуть дальше от места экстренно посадки. И никогда, наверное, не блиставшие, теперь они превратились в развалины.

– Ну, по коврам! – сказал Корнейка. Конфета подействовала, магия вернулась, и ковер опять поднялся над землею. Джой, впрочем, шёл рядом, и Корнейку это устраивало.

Они вошли на ремонтный двор. Лишь запах тавота, слабый, разве стрелец или вот Джой учует, напоминал о том, что когда-то здесь ремонтировали технику. Ни техники, ни станков, ни даже тисков каких-нибудь, пусто, одни цементные постаменты. Станки на лом сдали. Но в углу Корнейка нашел сгнивший деревянный ящик, в котором лежала сотня гаек, ржавых, но нам и такие сойдут. Дома керосином почистим.

Корнейка поднял ящик обеими руками, встряхнул несколько раз – и ржавчина исчезла, гайки заблестели, как новенькие – безо всякого керосина. Ещё лучше – не испачкают одежду.

А ещё вместе с гайками в ящике вдруг оказались два брезентовых подсумка на брезентовых же поясах.

– Армейские, – пояснил Корнейка, – для гранат. А то карманы порвутся.

– Тут и лежали? – усомнился Санька.

– Со складов, из Приднестровья. Чего там только нет, на тех складах…

– И автоматы?

– Сколько хочешь.

– И ты можешь их сюда.... Переместить?

– Шорьку что пуля, что гайка – гибель одинаковая. Только попасть в него из рогатки проще, чем из автомата, и шума никакого. Правда, я не думаю, что шорьки повторят атаку. Слишком мало их осталось. Они опасны числом. Насчет же переместить сюда – запросто. Только далеко ли мы уйдем – с автоматами? Первый встречный поднимет шум до небес.

– Первый встречный в Захарьинке?

– Хм… – задумался Корнейка. – В Захарьинке, оно, конечно… Только и пользы никакой. И вурдалаку пули не опасней гайки.

– А серебряные пули?

– Серебро не перемещается, на то оно и серебро. Думаешь, отчего мы за полтинниками ножками ходили? Впрочем, отчего бы и не автоматы – И Корнейка достал из того же ящика пару небольших но увесистых железок. – Один тебе, другой мне. А то, действительно, всякое случиться может. Вот и магазин запасной.

Санька взял в руки автомат. Небольшой. Игрушечный, что ли?

– Калашников, он для нас великоват будет, а этот – в самый раз.

– Тоже из Приднестровья?

– От дяди Сэма. Ничего, переживет. Да и вернем мы их, не в Норушку же брать, в самом деле. Норушка не Захарьинка. Пока.

Саньку это «пока» встревожило куда больше, нежели вурдалаки. Вурдалаков он и не видел, а Захарьинка – вот она, пустая, вымершая. Чтобы прогнать тревогу, он предложил:

– Хорошо бы пристрелять автомат.

Санька посмотрел на солнце.

– Немного времени у нас есть. Ладно. Итак, это «Хеклер и Кох», МП5К. Стреляет не очень точно, не очень далеко, да и убойная сила не слишком велика. Но стрелец использует наиболее эффективным образом любое имеющееся оружие.

Он показал Саньке, как переключать автомат с одиночного огня на стрельбу очередями, и тут же, на ремонтном дворе они опустошили по паре магазинов, стреляя по старым ржавым консервным банкам.

Стрельба Саньку разочаровала. Нет, он не мазал, попадал в банку и с десяти шагов, и с тридцати, и одиночным выстрелом и короткой, в три патрона, очередью, но все это было шумно, даже грязно, и здесь, в тишине потерянной деревни, казалось лишним, чуждым, неестественным.

И когда они, вычистив оружие (набор для чистки опять Корнейка позаимствовал у дяди Сэма), перезарядили автоматы, он с этой железкой почувствовал себя не храбрым революционером Че Геварой (была у него очень старая книжка о смелых и отважных кубинцах) а дурак дураком. Даже Джой, казалось Саньке, смотрел на него с сожалением. Ну и пусть. Глядишь, и пригодятся автоматы, а нет – тем лучше.

– Скоро должен открыться второй полюс, – сказал Корнейка, когда, наконец, автоматы были вычищены до первобытного состояния.

– Я в полюсах разбираюсь слабо, – признался Санька. —

Про северный и южный знаю, а больше – не очень.

– Про магнитные полюса проходили?

– Нет.

– Мы тоже лишь чуть-чуть. У любого магнита два полюса. И у магического – тоже. В районе пролегает магическая аномалия, один полюс – в Лисьей Норушке, другой – в Захарьинке. Собственно, причина аномалии находится глубоко под землей, здесь лишь место выхода потока магической энергии.

– У нас – полюс добра, а здесь – зла?

– Нет, нет. Магическая энергия – всего лишь энергия. Плюс батарейки ничуть не добрее минуса. Просто эту энергию можно использовать, а уж как – на добро или на зло, зависит от человека. Или от жучары.

– Использовать…– протянул Санька. – И копить – тоже? Как в леденце?

– Точно, – с уважением сказал Корнейка. – Прямо в яблочко. В Могиле Колдуна находится особый аккумулятор магической энергии. Он улавливал большую часть магического потока. За время, что он там лежит, в нем накопилось очень много энергии.

– Как в леденце?

– Дался тебе леденец! Вот, съешь, – и Корнейка достал три шоколадных батончика, один дал Саньке, другой, развернув, обертку, Джою, а третий – себе. – Шоколад собакам обычно не дают, вредно, но у нас случай особый.

Санька надкусил шоколадку. Вкус был скорее, горьким, чем сладким.

Летный, прочитал на обертке Санька. Экспериментальная фабрика номер два.

– Это не конфета, не сладость, – поймав недоуменный взгляд Саньки, пояснил Корнейка. – В нем мало сахара, и много настоящего шоколада. Специально для летчиков и космонавтов придумали.

Батончик сразу стал вкусным. Летчики и космонавты – замечательные люди. Если бы он не был стрельцом, он бы непременно хотел стать космонавтом. Санька мгновение подумал и понял – неверно. Если бы он не был стрельцом, он бы непременно хотел стать стрельцом. Но ведь можно быть стрельцом-космонавтом? Наверное. В космосе, поди, своих жучар полно. Стало быть, стрельцу на космическом корабле место найдется.

Доев шоколад, он аккуратно сложил обертку и спрятал в карман. На память.

Корнейка сделал то же самое.

– Шоколад, между прочим, считался магическим снадобьем. У майя, таинственного индейского племени, шоколад предназначался только для жрецов и великих вождей. Значит, и мы – великие вожди или жрецы. А насчет леденца… Заряд магической энергии, который способен накопить за века природный или созданный великим магом аккумулятор по сравнению с леденцом, что электростанция и батарейка для часов. Он не ковер – горы сдвинет, и большие горы. Или море разольет. Каспий в Арал перекачает.

– Арал?

– Было такое море прежде. Теперь высохло.

– А зачем жучарам нужно оживлять Арал?

– Жучарам не нужно.

Они вернулись к ковру, устроились на нем поудобнее, уже как на привычном, обыденном месте, и ковер медленно поплыл вдоль поросшей бурьяном улицы. Окна домов поблескивали стеклами, чистыми, вымытыми дождями. Пыли нет, да и откуда пыль, бурьян все же какая-никакая, а трава, землю укрывает, машины же по улице не пылят. Разбитых окон не было – да и кому их разбивать? Чирковским сюда сроду не дойти – на их счастье, бурьянные крысы шутить не будут. Попадались дома и с заколоченными окнами, но немного, иногда окна закрывали ставни, и казалось – закрыли их совсем недавно. Утром.

И вдруг из-за ставен за ними следят чужие глаза, чужие, недобрые, неживые?

Нечего страх нагонять. Джой рычит, но негромко, самой прямой опасности нет. Гаек полный подсумок, на груди – автомат, да ещё три рожка-магазина в пятнистом зелено-коричневом жилете, который Корнейка тоже позаимствовал у дяди Сэма, гулять, так гулять, а дядя не тетка, пирогов не поднесет, зато оружия у дяди воз и маленькая тележка, бери – не хочу. Потому тех, за ставнями, бояться нечего, до захода солнца они и не высунутся. А какие они – вурдалаки?

В середине улицы свернули в проулочек. В три домика проулочек, а в конце колодец.

– Видишь? – спросил Корнейка.

– Вижу, – ответил Санька, и соврал – увидел он только потом, когда сказал: над колодцем висело голубое облачко, прозрачное, едва заметное, размером с небольшой домик.

– Туман?

– Эманация.

– Там, на Могиле Колдуна, она черная, и фонтанами.

– Другой полюс.

– Ага, понятно.

Они остановились в десяти шагах от колодца.

– А люди – они ведь брали воду, и что?

– Ничего – до поры. Те же батарейки двести лет назад – какая в них польза несведущим?

– А облако? Что они думали об облаке над колодцем?

– Не видели они облако, разве что дети совсем маленькие – до двух, редко до трех лет, а таким кто верит?

– Мне ж не три года.

– Навострился. Опять же шоколад настоящий, он способствует.

– Как дикий чеснок?

– Точно. И, наконец, сейчас поток энергии особенно велик.

– Взаиморасположение небесных светил? – Санька и сам удивился, как легко выговорил мудреные слова. От Корнейки подхватил.

– Именно.

– А здесь… не опасно? В парке давеча ты говорил…

– Другой полюс. Для меня не опасен, и для тебя. А вот шорьки ближе, чем на двадцать шагов вряд ли подойдут, а подойдут – начнут разрушаться. И жучары тож.

– Откуда они взялись, шорьки?

– Жучары вывели. Вывели и поставили – охранять.

– А зачем охранять? От кого?

– От всех, наверное.

Они сошли на землю. Чем ближе к колодцу, тем реже трава. Реже, ниже – и мягче, даже ноги чувствуют. Санька наклонился, провел рукой. Шелковистая. Травушка-муравушка. Магия – кто решил, что она только для людей? Магическая энергия – та же природная сила. Для всей природы, как дождь, ветер, солнце – они для всех, растений, животных, камней, рек.

Внезапно руку обожгло. Травка самая обыкновенная, а стрекучая, будто крапива. Он, конечно перетерпел, но и обругал себя – чем о магии размышлять, о которой ему ничего не известно, лучше бы ботанику учить. В деревне ботаника – первый предмет.

Он сорвал былинку, посмотрел.

– Что? – спросил Корнейка.

Санька рассказа – и показал на белесые узелки, выступившие на коже.

– Избыток энергии в траве. Ничего, подобное лечат подобным.

Нужно смочить водой.

– Да ладно, потерплю.

– Разбухнет, это не простая крапива.

Над колодцем поставили навес из шифера, а сам он был прикрыт дубовой крышкой – чтобы вода оставалась чистой. Ворот, цепь, ведро – все в исправности. Даже алюминиевая кружка на подставке лежала. Хороший мастер колодцы строит на века, а в хорошей деревне их, колодцы, берегут пуще домов.

Вода в колодце держалась глубоко. Даже очень глубоко – метрах в двадцати – стрелецкая сноровка помогла определить длину ушедшей вниз цепи. Двадцать метров – это ж шестиэтажный дом в городе! Долго шло ведро вниз, а поднималось ещё дольше. Ладно, пить, но как же они стирали? Не напасешься воды-то.

Наконец, Корнейка вытащил ведро, зачерпнул кружкой воды.

– Подставляй руку!

Санька послушался.

Вода оказалась ледяной. Кожа онемела, покрылась гусиными пупырышками, не только где лилась вода, а и выше. Лил воду Корнейка медленно, тоненькой струйкой, сверху вниз. Стекла вода с пальцев, а с ней стек и зуд от травы.

– Живая вода прямо!

– Потому, что долго стояла. Хорошо зарядилась. Да и потом сейчас время особенное.

– А в обычное время?

– В обычное ее каждый день помногу поднимали, не успевала глубоко зарядится. Но все равно, пьющие ее жили долго а болели мало.

– Получается, вода и есть аккумулятор?

– Нет, в воду попадает самая малость заряда, и тот испаряется. Аккумулятор – там, глубоко внизу.

Санька заглянул в колодец.

Стены его были не бетонные, как в новых колодцах, и не бревенчатые, как в старых, а каменные. Никогда Санька таких колодцев не встречал. Темно-серые стены уходили вглубь, в темноту. Воды не видно, и как увидишь – двадцать-то метров. Тут волчий глаз нужен.

– Да, знатный колодец, – Корнейку камень тоже впечатлил. Он перегнулся так, что Санька схватил его за футболку – вдруг затянет.

Не затянуло.

Корнейка выпрямился, лицо его от прилива крови раскраснелось, глаза горели – нет, не красным огнем, как ночью, а от волнения.

– Я спущусь вниз, – сказал он.

– Зачем?

– Увидеть. Попытаться понять. Такие колодцы не каждый день встречаются.

– По цепи спускаться будем? – деловит спросил Санька, пробуя цепь на разрыв. Смешно. Разорвать ее слону не удастся.

– Нет, зачем. Цепь пусть для ведра останется, а спускаться я буду по обычной альпинистской веревке.

– А я?

– А ты – страховать. Мало ли что. Тогда и цепь пригодится.

Корнейка достал из-за пазухи бухту веревки.

– Дядина?

– Швейцарская, – Корнейка снял кроссовки, носки. Правильно, это ж колодец. Веревку обвязал вокруг колодца, завязал узлом, потом ещё раз – через ворот, другой узел.

Свободный конец завернул в петлю, не скользящую, а то удавит, пропустил подмышками.

– Я пошел, – он ловко скользнул под навес.

Когда голова Корнейки скрылась, Санька начал сомневаться. Страховать, а как? Ну, ладно, ведро он опустит, и бурьянных крыс отгонит, с Джоем на пару справится, особенно если их будет немного, крыс. Да они не подойду, им здесь конец, у колодца. Но вдруг неладное произойдет там, в колодце? Что тогда? Подмогу звать? Ковром он управлять не умеет, ногами идти десять часов в один конец, это не гладкая дорога, а бурьянные заросли. Долго. Спуститься вниз самому? А если он и внизу ничего не сделает, и на помощь позвать не сможет, ведь никто же не знает, что они здесь, в Захарьинке?

Если бы он подумал подольше, то, может, до чего-нибудь и додумался б, но здесь из колодца раздался голос Корнейки – гулкий, замогильный:

– Санька, спускайся. Джой, а ты охраняй!

Пес коротко гавкнул, словно ответил «есть». Да почему словно, так и ответил.

Спускаться? Но кто же будет страховать? Или Корнейка просто сначала хотел убедиться, что внизу ничего опасного нет?

Альпинистская веревка ослабла – верно, Корнейка вылез из петли.

– Ты там как? – на всякий случай спросил Санька.

– Самочувствие отличное, полет проходит нормально – ответил Корнейка.

Полет? Он что, летает? Завис над водой, потому и освободился от веревки? Конечно, если он умеет летать, какая страховка…

Санька, по примеру Корнейки, снял кроссовки и носки, влез в петлю, помедлил мгновение и стал погружаться в колодец.

Одно дело – со стороны смотреть, а другое – самому спускаться. Будто в прорубь крещенскую. Только Шаршок река мелкая, а колодец глубок. Тьма окатывала Саньку. А с ней – и лютый мороз. Не настоящий, конечно, просто так казалось. Ничего, ведь он не боится? Не боится. Санька вздохнул глубоко раз, другой, задержал дыхание – и мороз исчез.

Веревка оказалась с узлами, и Санька спускался, перебирая ее руками и упираясь ногами в стенку колодца. Хорошо, он тощий и руки сильные

Говорят, из колодца днем можно увидеть звезды. Только не из этого. Навес мешает. Серое пятно, больше ничего не видно.

А внизу? Вниз при спуске, говорят смотреть нельзя, но стрелец не может спускаться вслепую. Ничего, не закружится голова. И не закружилась. Там, внизу, ничего и не видно.

Глубже и глубже. Десять метров – трехэтажный дом, пятнадцать – пятиэтажка.

Ноги коснулись железа.

– Становись смело, выдержит, – раздался из-за спины голос Корнейки.

Он встал, не выпуская из рук веревки. Потом развернулся.

Спускался он медленно, глаза привыкли к темноте, и потому он разглядел и стрельчатый проем в стене колодца, и Корнейку.

– Это что? А вода где?

– Вода глубже. Ты стоишь на двери.

– Двери?

– Откидной. Вроде подъемного моста. Ты заходи, заходи, – и Корнейка отступил.

Санька сделал один маленький шажок, другой – все же темно широко шагать.

Железо под ногами сменилось камнем – шероховатым, странно теплым.

Впереди забрезжил свет,

– Тут поворот, осторожно, – предупредил Корнейка. Ага, понятно. Да он и сам видит, поворот.

За поворотом света прибавилось. Корнейка ждал спокойно, значит, опасности нет. Но на всякий случай, мало ли, Санька поправил автомат. Никаких всяких случаев не предвиделось, просто чувствовал себя солиднее – при оружии-то. Не каждому взрослому автомат доверят. Да никому почти. Только в армии под присмотром начальства, а в обычной жизни – запрещено. Значит, взрослые – они ненастоящие взрослые, если безоружны перед любым врагом.

Санька не просто стоял, не просто думал. Он вслушивался.

Коротенький ход, шесть небольших шажков. Стены, свод, пол – каменные. Камень другой, не тот, которым выложены стены колодца. И на вид не то, и наощупь. Ещё один поворот…

Признаться, Санька был готов ко всему. К царским чертогам из золота и бриллиантов, к роскошным залам размером со стадион, даже к скелетам в рыцарских доспехах с мечами наперевес.

Но впереди оказалась обыкновенная камера – те же каменные стены, пол и свод. Совсем небольшая, со скромную горенку. Посреди камеры – каменный стол, или постамент. Скорее стол, потому что на нем стоял не памятник, а чаша. С виду – хрустальная. И чаша была полна воды. Не простой. Светящейся.

14

Свет от чаши шёл, как от полной зимней луны в зените – чистый, белый, но не слепящий.

А воздух в камере свежий. Свежий, но не грозовой, не электрический. Почему-то это казалось важным.

Корнейка стоял у самой чаши, и вид у него был довольный, даже торжествующий.

– Смотри, Санька, смотри и запоминай. Такое редко кому доводилось видеть. Это лунный свет.

– Как это?

– На самом деле это вода, только особая. Сгущенная.

– Вроде молока?

– Точно. В колодце энергия растворена, а здесь концентрирована.

– Вся энергия колодца?

– Вся энергия за сотни лет!

– Она… Она не радиоактивная? Вода? – вот что тревожило Саньку. Вода так просто не светится.

– Никакой опасности нет – ответил Корнейка. – Излучение не ионизирующее. Обычный свет. Ну, не совсем обычный, а не вредный. Для людей не вредный.

– А для животных?

– Для настоящих – нет. А шарьки, конечно, растают.

– А… А для жучар?

– Не знаю. В любом случае, они способны что-нибудь придумать. Недооценивать их нельзя.

– Прислать поджучарников, например.

– Ага.

– Или… – Санька мгновение помедлил, потом все же сказал: – Или пару деревенских пацанов, Саньку и Корнейку.

– Ты думаешь? – Корнейка ничуть не удивился.

– Они же не зря держат здесь бурьянных крыс… шарьков, то есть.

– Странный способ заманивать в ловушку двух простодушных пацанов.

– А они – не пацанов. Стрельцов. Стрельцы разгонят крыс, стрельцы спустятся в колодец, стрельцы придут сюда. Они это взяли и рассчитали, как гроссмейстеры в шахматах просчитывают комбинации на десять ходов вперед.

Корнейка покачал головой.

– Нет, это вряд ли. Никакой гроссмейстер не пойдет на такую комбинацию – добровольно отдать ферзя.

– Но если он поставит мат?

– Кому? Нам? Друг Санька, для жучар наша жизнь – ничто, и наша смерть – тоже. Ради нее они, может быть, пожертвуют пешку, самую завалящую, и то вряд ли. А уж ферзя…

– Ладно, бери ферзя, да и пойдем, – здесь было интересно, но Саньке захотелось вернуться на поверхность, а ещё лучше – домой, в Норушку.

– Взять? Нет, эту фигуру без нужды такому игроку, как я, трогать не стоит. Ее сюда гроссмейстер поставил. Да не так и просто ее тронуть, фигуру эту.

– Током ударит?

– Не должно, – Корнейка осторожно прикоснулся к чаше. – Конечно, не должно. Но – попробуй сам взять ее, – он отвел руку, освобождая место.

Санька кончиками пальцев дотронулся до стенки чаши. Прохладная, но сухая. Не выскользнет. Он охватил ее покрепче, приподнял – нет, только попытался. Чаша – словно приклеенная. Он взял двумя руками – скорее, для удобства, сил не прилагал, ещё расколется. Чаша не шелохнулась.

– Она приклеена, – сказал он.

– Нет, не думаю. Просто тяжелая.

– Сколько ж она весит, центнер, что ли?

– Нет, не центнер. Пять тонн.

– Пять тонн? – но недоверия не было, Санька и сам чувствовал – чаша тяжелая.

– Возможно, чуть больше, сразу и не скажешь. Сгущенная вода весит разно.

– Но как же хрусталь выдерживает?

– Так и хрусталь непростой. Он что угодно выдержит.

– И пулю?

– Даже водородную бомбу.

Санька поверил. Уж больно необычно выглядела чаша. Вернее, не выглядела, мало ли что как выглядит. Просто от нее, и от сгущенной воды, и вообще от этого места исходило чувство крепости, силы. И чувствовалось же – силы этой лучше не касаться. Неподъемная она. Тут же вспомнилась сказка про Святогора-богатыря и Микулу Селяниновича. Что с того, что сказка? В хорошей сказке все – правда.

– Давай выбираться, – сказал он, и почувствовал, что сказал как раз то, чего требовала душа. Конечно, ужасно интересно – и зал подземный, и чаша, и вода светящаяся, но только лишней минуты здесь быть не стоит.

Ему пришлось повторить предложение —

Корнейка никак не хотел уходить. Ему тут многое понятно, а ещё больше запомнить следует, чтобы рассказать у себя в школе, вот и не торопится. Но когда Санька позвал его в третий раз, да ещё за руку потянул, Корнейка, с сожалением вздохнув, согласился:

– Да, пора, пора. Идем – и все же ещё несколько минут неотрывно смотрел на чашу. Так ценители в музее на картину неотрывно смотрят, а простые люди разок глянут, да и дальше себе идут. Но то в музее…

Наконец, они пошли назад. Глаза привыкли, и теперь он видел отчетливо каменные плиты, на которых вытесаны были мелкие фигурки – людей, животных, непонятных существ или просто закорючек.

А дверь, железная, действительно лежала, словно подъемный мост. Интересно, как он поднимается?

Санька взялся за веревку, дернул для пробы. Держится крепко.

Он полез вверх. Силы прибавилось, поднимался легко, ладони и веревка составляли целое. Хорошие веревки делают, однако.

Поднимаясь, он ещё и рассматривал стены обретенным сумеречным зрением. Здесь они были ровными, никаких фигурок.

А все-таки стало темнее. Одно другому не противоречит: одно дело видеть лучше, другое – света в колодце меньше.

Он полез резвее, беспокойство добавило сил, хотя их и без того хватало. Спускался он куда медленнее.

Но светлее не становилось. Неужели кто-то закрыл колодец крышкой? Нет, звуки дыхания, движения подсказывали – колодец открыт. В противном случае эхо было бы другое.

В чем же дело?

Он понял это, когда выбрался из колодца.

Стояла ночь.

15

В свете луны он увидел Джоя. Тот всматривался в заросли бурьяна, шерсть на загривке вздыблена, пасть оскалена. Пес взглянул на Саньку с упреком, мол, что ж ты так задержался – но тут же перевел взгляд обратно. В темноте что-то было, и это что-то Джою явно не нравилось.

Судя по звездам, было около полуночи. Внутренние часы явно подвели Саньку. Не на минуту, не на час даже. Ну, сколько он пробыл в колодце? Учитывая спуск и подъем – двадцать две минуты, тут он не мог ошибиться.

А все-таки ошибся, ещё как ошибся.

Внизу лязгнуло. Дверь поднялась, понял Санька. Сейчас Корнейка вылезет. Может, объяснит.

Обувался Санька очень быстро, и успел аккурат к появлению из колодца Корнейки.

Тот был не сколько удивлен, сколько расстроен.

– Совсем упустил из виду. Искривление времени вблизи магических масс… – он не закончил, только вздохнул и тоже стал обуваться.

Вздыхай, не вздыхай, а времени не вернешь.

– Кого это Джой высматривает? – перевел разговор Санька, – бурьянных крыс?

– Нет. Там вурдалак засаду устроил.

– Засаду? На кого?

– На нас, конечно, – произнес это Корнейка спокойно, почти равнодушно.

– На нас? А мы…

– А мы – из-за меня, лопуха, – припозднились. Теперь пойдет писать губерния…

– Но мы с ним справимся?

– С вурдалаком-то? Он и не нападет на нас один, Джоя побоится.

– Это хорошо, – искренне сказал Санька.

– Только их, вурдалаков, здесь дюжина. Тот, что в кустах и думает, звать остальных, или нет. Звать – самому мало достанется. Не звать – есть надежда, что мы разделимся, порознь пойдем, тут-то он кого-нибудь и схватит. А не разделимся, тогда он остальных и поманит.

– Как поступим? – деловито спросил Санька. В голосе Корнейки совершенно не было испуга. Только смущение. Ладно, с кем не бывает, подумал Санька. Нужно домой поскорее. Родители, поди, с ума сходят. Но и тут он надеялся на Корнейку – успокоит магическим путем. А нет, то что ж…

– Так и поступим. Я сейчас будто поругаюсь с тобой и один пойду, а ты с Джоем меня подождешь здесь – теперь Корнейка говорил совсем тихо, едва-едва слышно, Санька больше по губам угадывал.

– Хорошо, – спорить Санька не стал, чувствовал – некогда. Ушло время споров. Должно быть, справится Корнейка с вурдалаком. А как – не Санькино, дело.

Уверенности придавали игрушки дяди Сэма. Оно, конечно, вурдалак, это вурдалак, но тридцать девятимиллиметровых пуль со смещенным центром тяжести – это тридцать очень серьезных аргументов.

Через три минуты Корнейка вернулся.

– Ну, как? – не удержался Санька.

– Обыкновенно. Египетская тьма.

– И… и действует?

– Превосходно. Тихо, безболезненно, обратимо. То, что нужно.

Давай, пойдем потихоньку. Пора.

Да уж, пора – это ещё мягко сказано.

Они забрались на ковер, и тот медленно поднялся на метр от земли.

– А почему мы сразу на ковре не улетели? Забрались бы повыше, и – газу!

– Ночная аура источника. Она поглощает иномагию.

– Как это?

– Как вата в ушах снижает слух, так аура не дает магии развернуться на полную силу.

И действительно, плыли они самым медленным ходом. Зато тихо.

– А египетская тьма? Она на полную силу сработала?

– Египетская тьма не магия. Это химия. Алхимия.

Джой по-прежнему настороженно всматривался во тьму, и шерсть на спине нисколько не улеглась.

Санька достал рогатку, проверил мешочек с египетской тьмой. Видно, не придется всерьез пострелять из «Хеклера и Коха». Ну и ладно. Он даже почувствовал облегчение. Одно дело – банку консервную разнести вдребезги, мишень, и совсем другое – голову. Даже вурдалачью. Что ему вурдалаки сделали? Что, собственно, он вообще знает о вурдалаках?

Ан, нет, знает. Хотя бы то, что один вурдалак ждал их в засаде. Хорошо, у них и автоматы, и Джой, и египетская тьма, и сами они стрельцы.

Ковер выплыл из колодезного переулка. Ещё бы главную улицу миновать.

Совсем недавно они с Корнейкой шли по ночной Норушке. Ночная Захарьинка была и похожа, и непохожа на Норушку. Тот же лунный свет, правда, луна чуть полнее. То же безлюдье – ну, это понятно, заполночь. Дома похуже, но и в Норушке не дворцы, есть и не лучше здешних. Бурьяна, правда, здесь столько, что в темноте лесом кажется. И все же в Норушке было совсем не страшно, несмотря на то, что ни одного огонька в окне, а в Захарьинке…

А в Захарьинке был свет! Только в одном домике, но сразу в трех окошках.

– Смотри! – но Корнейка уже опустил ковер на землю. Ещё заметят – луна яркая, серебряная, не хуже фонаря, а маскировка из-за ауры, поди, не работает.

Дом с горящими окнами стоял на другом, не Норушкинском конце деревни. Им вовсе не было нужды туда идти, наоборот, путь домой лежал в противоположной стороне. Но как уйти, не узнав, почему светятся окна?

Да и разум подсказывал: возвращаться той же дорогой, которой пришли – опасно. Одна засада уже была, почему бы не случиться второй, посерьезнее?

– Пройдемся, – голос Корнейки звучал безрадостно. Ничего удивительного.

Они шли стрелецким шагом, спорым, но бесшумным. Ковер полз низко над дорогою. Кабы не бурьян, он совсем бы над землей стелился, было бы не видно, а так – со стороны, наверное, странно. Хотя – может, и не разглядеть его толком. Тот же бурьян и мешает.

Когда они поравнялись с домом, дверь распахнулась, и в светящемся проеме показался силуэт. Взрослый. Мужчина. И в руке держит пистолет.

Ковер улегся на бурьян и почти слился с ним – то ли маскировка действует, то ли расцветка такая камуфляжная. Ещё и тучка пригасила луну. И бурьян примят, хорошо примят – похоже, совсем недавно во двор заезжал грузовик. С другой, не Норушкинской стороны. Там тоже была дорога, к Куницам, соседнему райцентру.

– Кто? – хрипло крикнул мужчина. – Кто здесь?

– Мы,– вежливо ответил Корнейка. – Я и Санька. Ребята. Санька – местный, а я на каникулы приехал.

– Ребята? А, да, вижу, – глаза мужчины привыкли к ночи. Или просто так сказал? Когда из светлой комнаты выскочишь наружу, не больно то видно. Хотя свет в доме не электрический, откуда. Керосиновая лампа.

– Что это вы ночью не спите?

– Заблудились немножко. А сейчас домой идем.

– Где ж вы живете?

– В соседней деревне, Лисьей Норушке.

– Это где?

– Да там, к западу, – показал рукой Корнейка. Не совсем точно показал, но ведь – заблудились.

Мужчина явно не здешний, раз не знает, где Норушка.

– Заходите, – позвал мужчина, пряча пистолет в карман. Видно, разглядел – два пацана, пятиклассники, в войнушку играют: автоматы он наверняка игрушечными посчитал. А тут он с пистолетом. Смешно получается.

– Нет, мы пойдем, спасибо. Поздно уже, дома ждут, – Корнейка говорил, как примерный отличник.

– Слишком поздно, – сказал мужчина. – Заходите, чаю попьете, поедите, если голодны…

– Костя, с кем это ты? – спросила женщина из глубины дома.

– Тут мальчики из соседней деревни, заблудились.

– Зови, пусть переночуют.

– Зову, а они не идут.

– Мальчики? – другой голос, совсем детский, девчачий. – Какие?

– Обыкновенные. Ну, все ещё боитесь? – теперь мужчина обращался к ребятам.

– Нет, просто неудобно…

– Какие вы, однако, стеснительные. Давайте, давайте.

– Хорошо, – вдруг согласился Корнейка. Они подошли к калитке, и только теперь мужчина разглядел Джоя, который вышел из бурьянной тени.

– Ого! Вот почему вас родители отпускают! С ним, уверен, ничего не страшно. Он ученый?

– Вполне. Курс охранно-караульной службы сдал на «отлично», – Корнейка не уточнил, кому Джой сдавал экзамен.– Спокойно, Джой, спокойно.

Он открыл калитку, пропустил вперед Джоя, затем Саньку и лишь затем зашел сам.

Хоть и велено было Джою быть спокойным, но пес был от приглашения явно не в восторге.

– Ничего, если я попрошу оставить собаку во дворе? У дочки аллергия, астма.

– Ничего. Он не комнатный. Джой, место, – Корнейка показал на траву у крыльца. Джой не лег, не сел даже, но встал на указанное место, всем видом показывая, что он всегда начеку и с ним лучше считаться.

– Проходите в дом.

Санька посмотрел на Корнейку. Тот кивнул, отчего ж, мол, и не зайти.

А ведь прав мужчина, родители, наверное, меньше беспокоятся, раз с ними Джой. Если вообще беспокоятся. Жучары мороку нагнали густого…

В сенях Санька заметил пару лопат, грабли, тяпку – все новенькое, только из магазина.

В горнице на старом столе скатерть, простенькая, но тоже новая.

– Сейчас чайник согреем. У нас плита газовая, мигом закипит.

– А газ откуда? – спросил Санька, чтобы не подумали, что он – немой.

– Из города. Баллон, большой, надолго хватит. Мы вообще-то печью пользоваться решили, дрова запасаем. А ещё зеркало-кипятильник, утром покажу. Большое, в метр. Оно лучи в фокус собирает, горячо! Чайник в четверть часа закипает. Экология! Вы садитесь, садитесь.

Стулья были старые, но крепкие.

– Мы этот дом по случаю купили. Очень дешево. У нас в университете электрик наследство получил, здесь, в Захарьинке. Оказалось – не нужен, слишком далеко от города. А нам подходит. У дочки аллергия, астма, а в городе летом асфальт раскаленный да бензин. Электрик предупредил, что деревня малолюдная, но после города чем меньше людей, тем лучше. Мы там в огромном доме живем, шестнадцать этажей, двенадцать подъездов. И весь район в таких домах. Утомляет, знаете ли. Третьего дня мы вещи сюда перевезли, а сегодня, вернее, уже вчера, сами приехали. За один раз все не влезло. Пошли было с соседями знакомиться, но никого не застали. Мы, правда, далеко и не ходили, устали с дороги. Пока сюда доберешься…

– Ты, Костя, представился бы сначала, – сказала женщина.

– Ах да, Константин Петрович Груздев, профессор, – церемонно сказал мужчина. – Это жена моя, Елена Ивановна, музыковед. А дочка уже спит…

– Совсем не сплю, – из комнаты показалась девочка. Обыкновенная девочка, чуть старше Саньки. Голубой халатик, тапочки. Ничего особенного. Худая только. – Меня Таней зовут.

– Санька я, – ответил Санька, привставая. Ещё ножкой шаркнуть – и совсем молодой лорд Фуэнтрой.

– А я Корнейка, – в свою очередь представился Корнейка и в самом деле шаркнул ножкой. Получилось вполне естественно. Вот что значит хорошая школа.

– Да, не спится, – согласился профессор. – Второй час уже.

Часы на стене, большие, китайские, показывали десять минут второго.

– Нам все кажется, будто кто-то вокруг дома ходит. Кто, зачем… Может, это вы?

– Мы только сейчас подошли, – ответил Корнейка.

– Значит, кто-то ещё. Может, собаки – кажется, глаза светились.

– Или олени, – сказала Таня. – Собаки бы гавкали.

– Ну, не обязательно. Во дворе сейчас такая собака сидит – лев, а молчит.

– Лев? Я посмотрю?

– Не стоит. Утром глянешь.

– Хорошо, – согласилась девочка печально. Про астму подумала, догадался Санька.

– Но все равно олени. Высоко глаза горели, таких собак не бывает. Мальчики, здесь олени водятся?

– Лоси водятся, – но Санька знал, что это не лоси. Вурдалаки. Хорошо, что Корнейка решил идти на свет. Умный он, подумал, что в Захарьинке могут оказаться люди. Теперь-то ладно, теперь они здесь. Отобьются. Сказать им про вурдалаков?

Санька осмотрел на Корнейку. Тот едва качнул головой. Не время, понятно. Таня, да и Елена Ивановна испугаются, запаникуют. Или хуже того, не поверят.

– Нет, не думаю, – покачал головой профессор. То есть лоси, наверное, тоже. Но есть и волки. Их сейчас развелось во множестве. Мы в экспедициях с ними уже встречались.

– В экспедициях? – Корнейка явно заинтересовался.

– Папа археолог, каждое лето ездит со студентами на раскопки, – пояснила не без гордости Таня. – Волки летом не опасные, ведь правда?

– Во всяком случае, для людей, – согласился профессор. – Но вам, ребята, гулять по ночам категорически не рекомендуется. Хорошо, что вы здесь, под крышей и за стенами. В Зарницу играли? – профессор показал на автоматы.

– Зарницу?

– Сейчас ее, наверное, по другому зовут. Военно-патриотическая игра.

– Не то, чтобы играем, – пробормотал Санька.

– А здорово научились делать. В мое время мы сами из дерева выстругаем шмайсер какой-нибудь, их проще всего было сколотить. Пэ-пэ-ша – уже шик, а Калашников шёл по высшей марке. Как там наш чай?

– Сейчас посмотрю, – Елена Ивановна вышла из комнаты. Но Таня осталась.

– У нас в районе лагерь открывают, патриотический, – продолжил разговор Корнейка.

– Дело хорошее, если с умом. Но чтобы ночами играть, не годится.

– Да мы не в лагере, сами…

– Тренируетесь?

– Вы, я заметил, тоже с пистолетом, – Корнейка говорил шутливо, но почтительно.

– Зоркий глаз, – одобрительно сказал профессор. – Годишься в разведчики. А пистолет у меня есть. Патроны импортные, лошадь с ног валят. Все-таки место глухое, нельзя совсем без оружия.

– Нельзя, – теперь серьезно согласился Корнейка.

Газовый пистолет, понял Санька.

Вернулась Елена Ивановна с чайником.

– Раз ты все равно не спишь, накрывай на стол, – сказала она Тане.

Девочка подошла к буфету, достала чашки, сахарницу, вазу с печеньем и коробку чайных пакетиков.

– Заварочный чайник куда-то задевался, мы ещё не все распаковали, – объяснила она.

– Да из пакетиков и удобнее, не один чай на всех, а каждый может выбирать по вкусу: индийский, цейлонский, даже кенийский чай есть, с клубникой, с лимоном, с ежевикой. Вы, Корней, какой предпочитаете? – обращение на «вы» у профессора получилось естественно. Оно и понятно – профессор!

– Мне кенийский, пожалуйста, – решился Корнейка.

– А вам, местный Санька? – повернулся к Саньке профессор.

– Мне этот… обыкновенный.

– Обыкновенного, к сожалению, нет. Не хотите ли индийского?

– Да… Спасибо. Если можно.

– Разумеется, можно, – он как-то особенно ловко разложил по чашкам пакетики, Елена Ивановна налила кипяток, который быстро стал превращаться в чай. Никакой магии, современные кулинарные технологии в действии, как любит говорить реклама.

– В этом году вы, профессор, в экспедицию не поехали? – полюбопытствовал Корнейка. Ну, просто историческое кино: ночное чаепитие на даче накануне падения Зимнего Дворца.

– Нет экспедиций. Денег в университете не нашлось, – вздохнул и развел руками профессор. – Однако я надеюсь, что лето не будет таким уж пропащим. Где-то поблизости должна пролегать Брюсова жила. Вы о ней ничего не слышали?

– А что это такое – Брюсова жила?

– О, это целая история. Много лет назад бывал в этих местах Яков Вилимович Брюс. Следил, как строится флот для войны с турками. И, между главными делами, открыл источник целебной воды.

– Минеральной, да?

– Минеральной, но уж очень замечательной. Но самое интересное другое: источник этот был тайно обустроен задолго до тех дней. Ему было, может быть, несколько тысяч лет – так, во всяком случае, считал Брюс.

– Несколько тысяч лет? И как он выглядел?

– Брюс не пишет, возможно, опасаясь врагов – а у него было много врагов. Или конкурентов. Он был человек оборотистый, и стал продавать целебную воду в особых флаконах черного стекла. Шла вода бойко, и Брюсу совершенно не нужны были конкуренты, потому он и скрыл место источника, или, как тогда говорили, водяной жилы.

Судя по всему, Яков Вилимович придал сооружению вид обыкновенного колодца.

– А дальше?

– Вскоре у Брюса появились другие, более важные дела. Вода же отчего-то помогать перестала – возможно, ее стали забирать не в Брюсовой жиле, а в ближайшем ручье. Сюда ездить в те годы было сложно, степь, близок Азов.

– А что – Азов? – не удержался Санька. У Пирога троюродный брат жил в Азове.

– Тогда на побережье Черного моря война шла с турками. Не ровен час под набег угодишь. Черноземная губерния была местом не вполне освоенным. На Дону казаки, а поодаль – и люд всякий, и зверье. Опасно. И дорого – концы немалые. А подделать воду торговцам зелья было и заманчиво, и выгодно, и просто. Но применяли Брюсову воду ещё долго.

А недавно в Эдинбурге сыскался документ, прелюбопытнейший, из которого следует, что таинственный источник живой воды где-то рядом. Рядом с нами, не с Эдинбургом.

– А почему Эдинбург?

– У Якова Виллимовича в Эдинбурге жили родные, которым он время от времени слал и деньги, и письма.

– И, значит, Брюсова жила здесь, в Захарьинке?

– Здесь или поблизости. Поискать стоит. Я надеялся со старожилами поговорить, человеческая память крепче бумаги, но, похоже, их, старожилов, тоже поискать нужно. Ничего, завтра я…

Профессор не договорил: – во дворе завыл Джой. Хорошо, что Санька знал голос пса, иначе перепугался бы страшно. Он и сейчас перепугался, но в меру, по стрелецки: голову не подставлять, биться аккуратно, противник смертельный.

Таня побледнела, Елена Ивановна тоже, но Санька заметил, что на кратчайшее, едва уловимое даже стрелецкому взгляду мгновение на лицах обеих промелькнула досада. Мешают чай пить!

Женщины, женщины!

Профессор тоже побледнел, но чуть-чуть. Он вообще-то загорелый не по-городскому, так что бледность не очень и разглядишь.

– Видите? То есть слышите? – сказал он вполголоса. – Бродит кто-то. И явно не олень. На оленя ваша собака так выть не будет.

Профессор легко встал, подошел к двери, но открывать ее не спешил.

Все замерли, прислушиваясь.

– Волки? – слегка дрожащим голосом предположила Елена Ивановна.

– Похоже, – кивнул профессор.

– Волкам сюда не пробраться, – Таня всем видом показывала, что она нисколечко не боится. – Но, наверное, нужно собаку внутрь забрать? Эх, мальчики, если бы у вас было не игрушечное оружие, а настоящее…

– Оно и есть настоящее, – уверил Корнейка. – Лучше не бывает, – и он достал из кармана рогатку.

– А… – в голосе Тани Санька расслышал и разочарование, и облегчение. Конечно, если у мальчишек настоящие автоматы – это кошмар.

А волки под окном?

А вурдалаки?

– Рогатки, они против воробьев хороши, – с сожалением сказала Таня.

– Воробьи – птички невредные, пусть себе чирикают.

– Ладно, ребята, вы только осторожнее, своих не подбейте, – сказал профессор, доставая из кармана пистолет. Газовый, не газовый, выглядел он внушительно.

– Как можно – своих! Никак неможно.

Джой зарычал.

Профессор сделал ещё один крадущийся шаг к двери. Таня и Елена Ивановна переглянулись. Корнейка зарядил рогатку чернильным орешком и выстрелил – в профессора!

Профессор среагировал мгновенно, вскинул руку с пистолетом и одновременно присел – но Корнейка предвидя это, взял ниже, угодив прямо в голову.

Елена Ивановна прыгнула на Корнейку, прыгнула мощно, далеко, вытянувшись параллельно полу.

Но Санька неотрывно смотрел на Таню. Доверчивость, испуг, смущение исчезли, вместо них на лице девочки проступал голод. Голод, больше ничего.

И это было хуже всего.

Как ни проворна была Таня, но стрелецкая выучка сказалась. Черное облачко окутало девочку ещё в прыжке. Санька шагнул в сторону, иначе Таня непременно сбила бы его с ног.

Он оглянулся. Хозяева, все трое, были в плену египетской тьмы. Успел Корнейка, справился и с Еленой Ивановной.

– Да… – протянул он. Удивило Саньку лишь то, что он не удивился. Что-то и раньше казалось ему неправильным. Не что-то, движения: двигались хозяева, что профессор, что Елена Ивановна, что Маша уж больно хорошо, ловко. Так горожане да ещё глубокой ночью, да ещё после утомительного переезда не двигаются.

Корнейка сначала запустил Джоя в дом, и только потом обратился к Саньке:

– Сходили, называется, в гости…

– Они… Они кто?

– Наши хозяева? Вурдалаки, кто ж ещё, – Корнейка старался успокоить Саньку, но нарочитая насмешливость не могла скрыть мрачности.

Джой переводил взгляд с профессора на Таню, с Тани на Елену Ивановну и назад. Видно было, что он не рад ни дому, ни вурдалакам, и хочет поскорее увести свое стадо подальше, в безопасное место.

Но существует ли оно, безопасное место?

Черное облако почти целиком окутало Таню, но и то, что было видно, не радовало: руки на глазах покрывались шерстью, превращаясь в лапы, сильные, когтистые лапы.

И это у девочки! Санькавздохнул, подошел к профессору. Профессор превращался медленнее. Наверное потому, что взрослый.

Корнейка быстрым движением подобрал пистолет, выпавший из руки – или уже лапы? – профессора.

– Давай-ка отойдем, – предложил он Корнейке. – Мало ли…

Санька с облегчением отошел. Стрелец, не стрелец, а смотреть, как люди превращаются в чудовищ, тяжело. Особенно если с этими людьми ты только что разговаривал, и они беспокоились о тебе, чаем угощали.

Корнейка выщелкнул обойму, посмотрел на патроны.

– Газовые?

– Серебряные, – он вставил обойму в рукоять, положил пистолет на стол. – Пора уходить.

– А… А они?

Корнейка только покачал головой, и погасил керосиновую лампу.

Осторожно, по половице они вышли из горницы в сени.

– Там могут быть вурдалаки. Вряд ли они станут на нас кидаться. Но если что – стреляй, не задумывайся.

– Из рогатки?

– Из чего сможешь.

Честный ответ. Смог бы он попасть из автомата в Таню? А орешком – запросто. Не убил ведь, да и не больно.

Корнейка без колебаний распахнул дверь на улицу.

во дворе никого. Да и перед домом тоже.

Джой шёл впереди, настороженно, но уверенно. Миновали калитку. Санька по деревенской привычке закрыл ее за собой.

Ковер ждал их на прежнем месте. Не утащили. Ну, правильно, вурдалаки, они ж не чирковские…

До околицы идти пришлось строжко. Дважды Санька замечал в темноте красные огоньки, но были они далеко, и приближаться явно не стремились. И не надо. Хватит, свой выстрел Санька уже сделал.

Но когда последняя изба оказалась позади, все пошло если не веселее, какое уж веселье, то быстрее. Корнейка поднял ковер на добрых десять метров, чтобы никакой вурдалак не допрыгнул, и они полетели быстро, так быстро, что пришлось лечь. Лег и Джой, прижимая уши к голове. Санька, тоже прижал бы кабы мог: ветер свистел громко, ничего не расслышать. Зато увидел – сову. Сова летела рядом, пытаясь разглядеть, что это за диковина появилась в воздухе. Санька даже ждал, что она сядет на ковер, но та резко отвернула и полетела прочь. Как раз показался единственный норушкинский фонарь. Быстро долетели.

В бесхозном сарайчике они оставили и ковер, и автоматы. Автоматы Корнейка тут же вернул на склад. Без сожаления расстался Санька с заморской машинкой. Одно хорошо – не стрелял он из нее ни во что, кроме банок. Хотя было б нужно – ещё как бы стрелял. Нужды не было.

Ну и славно.

Не без опасения подходил он к дому. Два пятьдесят пять, вторая половина ночи.

Но мать только окликнула сонно, мол, что-то вы, ребята, припозднились, ужин на кухне – и все.

Ужинать не хотелось. Хватит. Уже чай пили. Но и спать не хотелось тоже.

– Нужно, – сказал Корнейка. Понятно.

Санька лег и уснул – сразу. Во сне ещё думал – сам ли спит, или Корнейка сон нагнал. А, главное, сами родители без внимания оставили их отсутствие, Корнейка успокоил или же это влияние жучар? Первую возможность он не допускал даже во сне, вторая и третья друг друга стоили. Потом пришло в голову, что вторая и третья действуют вместе. А дальше стала сниться всякая ерунда – прошлогодняя елка, футбол с чирковскими пацанами, контрольный диктант за третью четверть… И Санька было очень рад этой ерунде.

16

Проснулся рано, бодрым, словно не огрызок ночи проспал, а полновесные пятьсот минут. И дома проснулись: отец выглянул с веранды, подмигнул:

– Живем!

– Живем, – согласился Санька.

– Я с понедельника снова на работу выхожу!

– Отлично! Где? И кем!

– В «Крепкоселе», где ж ещё. Трактористом-механиком! Старую технику пригонят, что по округе собрали, будем чинить. А потом и новая будет, немецкая!

Видно было, что отец рад. И он, Санька был бы рад – если бы работу не жучары давали. Но все же улыбнулся, и, наверное, получилось хорошо – отец подмигнул ещё раз и показал большой палец:

– Во!

Магия жучар? Или магия бедности, безработицы, беспросветной жизни? Теперь за право работать отдадут все, а уж землю, Лисью Норушку с окрестностями обязательно. Сомнения исчезли. Испарились. И не было их никогда, сомнений. Вредно, невредно, – о чем говорить, смешно, когда обещают – работу!

Завтрак, ранний, но обильный, прошел наспех, как у занятых, работающих людей.

– Да, вот ещё, – сказал отец, поднимаясь. – Вы поосторожнее, из земли всякую ерунду не тащите.

– Какую ерунду?

– Всякую! Нам вчера объявили: чирковские пацаны старую бомбу нашли, с войны. Решили тол выплавить, на взрывчатку, а она, бомба, и подорвалась. Ну, и пацаны, конечно, тоже… тут думали, гадали, не убежали ли они куда, или ещё что. А оказалось – старая бомба…

– Вот что… – протянул Санька.

– Да. Ну, вы ребята неглупые, не станете черта за хвост дергать.

Родители, бодрые и веселые ушли: субботник, нужно расчищать машинный двор. Платить ничего не будут, просто нужно показать себя перед новыми хозяевами: не лентяи в Лисьей Норушке живут, не белоручки, не крохоборы-кусошники, а трудовой, жадный до работы народ.

Ушли, и веселье с собой унесли.

Саньке было не грустно даже, а тоскливо. Что делать? Жучар скоро объявят благодетелями и кормильцами. Если уже не объявили.

Корнейка радостью не светился, но тоски на лице у него Санька тоже не заметил. Сосредоточенность, углубленность, словно длинную задачу в уме решает. Или вслепую играет – Пирог однажды пробовал, до двадцатого хода дошел, прежде чем сбился.

Только подумал о Пироге, как тот показался у калитки.

Открыл и закрыл тихо, осторожно, словно глубокая ночь на дворе, и он не хочет никого потревожить.

– Твои тоже… на субботнике? – спросил он Саньку.

Санька кивнул.

– Вот и мои… Иду по улицу – все взрослые в энтузиазме. Глаза горят, плечи развернуты, поступь твердая, будто со старого плаката убежали. По радио не передавали?

– Что именно?

– Ну, мол, с выставки старых плакатов сбежали экспонаты, особые приметы: неуемный оптимизм, вера в начальство… – но поняв, что получается невесело, оборвал себя. – Сглупа это у меня вырвалось. А что делать? Будто заворожены все, очарованы.

– Так и есть, друг Пирог. Причем завороженности эта на девяносто девять процентов внутренняя, и потому особо стойкая.

– И что, никак ее разбить, завороженность, нельзя? Не умеете? – спросил Пирог с вызовом.

– Отчего ж не умеем. Умеем. Даже я умею.

– Так чего же ждешь?

– Видишь ли, друг Пирог, разбив зачарованность, я разобью и душу человека. Очнется, опомнится он, а в душе – одни осколки. Чем жить?

– А так, чтобы душа не билась – не можешь?

– Не от меня зависит, от души. Непрочные они, незакаленные.

– Хм… Невзгоды их закаляют, что ли?

– Самостоятельность. Способность думать, принимать решения, добиваться их исполнения и нести ответственность за каждый свой шаг.

– А у нас, как в стихах: малые, большие ль, дело чуть за спором, «Вот приедет барин» повторяют хором – сказал Пирог, соглашаясь, потом встрепенулся:

– Но не все же такие, не все!

– Не все.

Но мало их таких, не всех, подумал Санька, подумал, но не сказал вслух.

– Пока до дела не дойдет, не поймешь, кто есть кто. А субботник что, субботник дело хорошее. Меньше сора вокруг – меньше сора в душе. Жучары, поди, и сами думают – хорошо то для них, или плохо.

– Вы где вчера пропадали? Я получил письмо, мол, мы с Санькой отлучаемся по важному делу, смотри в оба. Я и смотрел. Хотя ничего особенного не выглядел. Разве что про бомбу сказку сказывали.

– Про ту, что в овраге ребята наши?

– Вот-вот. Сами-де чирковские пацаны и виноваты. Специальная комиссия издалека прикатила, собрала народ, рассказала, что бомбы ни искать ни выкапывать, ни разбирать нельзя, а ребята на свою голову то сделали. Рассказали – и укатили в город. Говорили убедительно, многие поверили.

– Многие?

– Те кто пацанов не знал. Кабы нашли они бомбу, ну, скажем, Шурка Чирковский – он бы обязательно Витьке Перову разболтал. И так у каждого по два-три закадычных приятеля найдется. Не говоря уж о том, что сроду они бомбу бы в газовый колодец не понесли. Далеко от них.

– И получается…

– Получается, что поначалу никто не поверил. А под конец – вроде бы и поверили. Спокойнее так, проще. Ну, а вы где были?

– Пусть Санька расскажет, а я пока Джоя покормлю.

Санька и рассказал – не размазывая, но и не пропуская.

Пирог слушал не перебивая, не хмурясь, просто внимал.

По окончании вздохнул.

– Жалко, что меня не было с вами. А, может, и хорошо. Как это семья вурдалаков вас заманила! И придумали же историю, надо же. Профессор приезжает в деревню…

– Я всю ночь думал, и решил – они правду говорили. Рассказали все, как есть. Только опустили, что заехали не накануне, а дня за три, за четыре до нашего визита. К ним вечером зашел дедок по-соседски, может, даже с внучкой, и…

– Как же вы выбрались?

– Повезло.

– Просто молодые вурдалаки, неопытные, – сказал вернувшийся Корнейка – По их вулалачьим правилам мы с Санькой были добычей семьи. Семье самое вкусное, а уж остальным что останется. А когда и мы вышли живыми, и семья цела – вурдалаки чуткие, знали обстановку в доме досконально, – то и удивились. Ну, а мы тягу, долго ли умеючи да на ковре-самолете… Если бы кого убили, по другому бы повернулось.

– Погоди, Корнейка, погоди. Как это – убили? Вурдалак и есть мертвец, как бы оживший. Разве его убьешь?

– Нет, друг Санька. Это повсеместное заблуждение. Вурдалак – это оборотень. Вернее, метаморф, человек, способный к быстрой трансформации, превращению. Никаких чудес, достоверный факт. Только очень редкий. Ну, знаете, как во время землетрясения или в бою у некоторых вдруг удесятеряются силы. Так и здесь – при особых условиях разблокируются резервные гены, и в человеке просыпается чудовище, все стремление которого сводится к выживанию. Он и в спячку впасть может, потому иногда вурдалака за мертвеца и принимают. Но может и не впасть – а жить охотой. Чаще же зимой спят в глубоких подземных норах, а летом ищут пропитание.

– Выходит… Они вас съесть хотели?

– Попытаться бы точно попытались.

– Но… Но ведь семью-то не съели?

– Видно, профессор успел принять меры.

– Какие?

– Об этом лучше не знать.

– А все-таки?

– Предположим, их приехало в деревню не трое, а четверо. Или пятеро. Одного-двух и отдали вурдалакам, а те в ответ пощадили семью и приобщили к племени. Вурдалачество – штука прилипчивая.

– А мы не заразимся? – забеспокоился Санька.

– Нет. Через укусы передается, когда слюна в кровь попадает, а нас не кусали.

Подумав немного, Пирог сказал:

– А вдруг бешенство сродни вурдалачеству? Неполный, ослабленный вид, вроде ветрянки вместо черной оспы?

– Есть такое предположение – подтвердил Корнейка.

– И если придумали вакцину против бешенства, то и против вурдалачества ее можно придумать? Если постараться?

– Уже стараются. Но только я ж говорил – вурдалаком становятся в крайних, плохих для жизни условиях. А условия вакциной не улучшишь.

Вот Захарьинку от жизни отрезало, ни еды, ни топлива, ни сил, чтобы к людям пробиваться. Чаще всего в таких условиях просто умирают. А тут – трансформация в вурдалаков.

– Может, из-за воды? – предположил Санька.

– Почти наверняка из-за воды.

– Выходит, от него вред, от колодца?

– Как смотреть. Умереть безропотно – польза?

Санька хотел было сказать, что лучше умереть, чем стать вурдалаком, но передумал. Легко говорить здоровому и сытому, а слабый, больной, а, главное, всеми брошенный может счесть и иначе.

– Если так считать, то, может быть, лучше и поджучарниками быть, чем так, как сейчас? Ну, будут работать на жучар, получать кормежку, деньги? – наконец, сказал он.

– Если бы дело обстояло подобным образом – что ж, вольному воля. Только не нужно жучарам столько народа. Поджучарником, хорошо, если один из двадцати станет.

– А остальные?

– А с остальными будет то же, что с ребятами из Чирков.

– То есть…

– То есть их сначала попытались сделать поджучарниками. Но не вышло.

– Ну, и отпустили бы.

– Простой пример. Ты взялся готовить яичницу. Разбил яйцо на сковородке, но забыл положить масло, да и отвлекся. Все сгорело. А теперь положи яйцо на место, раз не сумел сделать яичницу.

– Я эту историю по-другому расскажу, – сказал Пирог. – Анекдот про Петьку и Чапаева. Петька кричит: белые на танке приехали. Чапаев приказывает – возьми гранату, уничтожь танк. Через минуту Петька докладывает – уничтожил. Ну, молодец, клади гранату на место… – Пирог замолчал. Никто не улыбнулся.

– Что-то не получается у меня сегодня с юмором, – признал Пирог.

– Нет, суть точная. Только вместо гранаты – живые ребята.

– А вместо Чапаева и Петьки – жучары,– вздохнул Пирог.

– Но, допустим, жучары получат доступ к колодцу. Тогда процент удач у них увеличится? – осторожно предположил Санька. – Если колодец способствует вурдалачеству, то и в другом тоже… поспособствует?

Корнейка посмотрел на Саньку с явным уважением.

– Именно так. Только им нужно и колодец, и Могилу Колдуна заполучить. Потому они этот район и выбрали. Норушку – с Могилой Колдуна. И Захарьинку с колодцем. Тогда они смогут управлять процессом. Превращать людей в поджучарников.

– Всех?

– Не всех, но многих.

– А остальные?

– А остальных уничтожат. Детей, взрослых, всех.

– Жучары?

– Новые поджучарники. Для этого их и создают – для черной работы. Если бы чирковских ребят превратили в поджучарников, они бы четко выполняли приказы жучар. Любые приказы. Песни петь, за «Крепкосела» агитировать, людей сгонять в кормопункты.

– Нас что, в кормопунктах кормить будут, вроде столовых?

– Не нас а нами.

– Ну и юмор у тебя, Корнейка. Хуже Пироговского.

– Хуже. Потому что не юмор.

– Так что же делать? Не пускать их к Могиле? Как в прошлый раз?

– В прошлый раз у них была разведка. А когда вступят в дело основные силы…

– Не справимся? – спросил Санька, и сам догадался: возможно, и нет.

– Два-три десятка отборных поджучарников, хорошо вооруженных… А понадобится – и две-три сотни соберут. Больше их на Земле пока нет, оттого-то и лакома им Норушка. Станет фабрикой поджучарников. Но на самом деле никаких боев не будет: если Лисья Норушка официально перейдет к жучарам, они просто никого не подпустят к Могиле Колдуна. На законных основаниях. Установят охрану, поди, подойди.

– И подойдем!

– Вот тогда они, опять же на законном основании, и будут пресекать действия бесчинствующих хулиганов. Вплоть до стрельбы на поражение.

– Это по нам? Все ж дети.

– А мы исчезнем, похищенные теми же бесчинствующими элементами. Или наступим на бомбу времен войны. Или… вариантов много.

Кстати, друг Пирог, что слышно об оздоровительном лагере «Крепкосела»?

– Агитируют со страшной силой. У всех слюнки до колен – и лес, и речка, и футбол, и компьютеры, и еда здоровая и бесплатная, и охрана круглосуточная… Разбивают лагерь у Веселой рощи, место хорошее.

– Хорошее, – согласился Корнейка. – И там, где пролегают ку-линии между Могилой Колдуна и Брюсовой жилой.

– Ку – линии?

– Да. Вроде магнитных линий. Они не по прямой между полюсами идут, а по дуге.

Санька прикинул – да, Веселая Роща в стороне от прямой между Норушкой и Захарьинкой, но не очень в стороне. Хорошее место, светлое, радостное, березы растут красивые. Далековато, если ковра-самолета нет, да и дороги хорошей тоже нет. Она вроде как заповедная, роща. Хотели и в самом деле заповедной сделать, по закону, но что-то не получилось. Сказали, не дотягивает она до заповедника, и маленькая, и природно-историческая ценность рощи маловысокозначительна. Знающие люди считают, что вскоре устроят там дачный поселок для черноземских. Но пока черноземские богачи предпочитали строиться поближе к Черноземску, а к Веселой Роще только приглядывались. Недоразбогатели ещё. Вот появится такой, что купит ее целиком, с окрестностями, построит замок… Кто-нибудь с севера, с нефти или газа.

Теперь-то, поди, не купит, жучары перехватят.

– Хорошо бы этих… Олигархов с жучарами столкнуть, – сказал он вслух. – Пусть какой-нибудь олигарх купит и Норушку, и Захарьинку.

– Хорошая идея, – кивнул Корнейка. – Как вариант, годится. Если бы здесь алмазы нашли, или никель, или нефть с газом, у жучар никаких шансов не было б. А сельское хозяйство, да ещё в глубинке…

– Зато земля какая! – возмутился Пирог. – Чернозема на сажень! При уходе хорошем – всю Россию прокормить сможет.

– Вот на это жучары и напирают, хватит, мол, с острова Пасхи свинину возить, нужно свое производство поднимать Умно напирают… – он задумался. – Видно, у них хороший советчик.

– Советчик? Это как?

– Не жучара, а человек.

– Против людей идет? Предатель?

– Себя он считает дальновидным.

– А что, запросто, – вдруг успокоился Пирог. – Предатели встречаются не так уж редко.

– У нас? В Норушке? – не поверил Санька.

– Даже и в Норушке появится, если обстоятельства сложатся. Но тут, похоже, советник подальше обитает, – успокоил Корнейка.

– В Чирках, поди?

– Может, в Черноземске. А может, и вовсе в столице.

– Откуда ж в столице про Могилу Колдуна знают, про Брюсову Жилу?

– В столице многое знают. Геологоразведка, геодезические съемки, космическое зондирование… Ладно, пора телевизор смотреть. Сейчас новости начнутся.

Телевизор они с Корнейкой смотрели единожды, в клубе. С тех пор ни разу. Не приходилось, не хотелось, да и с электричеством перебои. Но раз Корнейка говорит, значит, покажут что-нибудь особенное. Он же и покажет.

Электричество в проводах было, «Рекорд-312» прогрелся быстро, и на экране показались ведущие новостей. Ураган в Карибском море, забастовка боливийских горняков, испытание новой северокорейской ракеты, взрыв на шахте в Донецке, эпидемия кенгуриного гриппа в Австралии – новости, как новости, Норушки никогда не касающиеся. Но вот ведущий стал серьезным:

– В селении Чирки Черноземской области родители недавно погибших детей заявили, что не верят выдвинутой версии о случайном взрыве старой бомбы. Считая, что расследование было проведено спешно и некомпетентно, они подозревают, что местные власти хотят скрыть истинные обстоятельства случившегося. Сегодня они послали телеграммы на имя генерального прокурора, в которой настаивают на приезде следственной бригады из Москвы. До выполнения этих требований родители собираются пикетировать местные органы власти…

– Да… – протянул Пирог. – Не ждал я от чирковских. Думал, смолчат, перетерпят. А они вон… бунтуют… Не ждал.

– Вот и жучары не ждали, – Корнейка выключил телевизор. – На самом-то деле они, родители то есть, ничего не делали. Но теперь, увидев по телевизору, и запрос пошлют, и пикетировать будут.

– Это ты сделал – в телевизоре? – прямо спросил Санька.

– Я, – не стал отпираться Корейка. – Магии на копейку, а эффект на миллион.

– Конечно, – понимающе кивнул Пирог. – Люди телевизору больше, чем себе верят. Придет с улицы, с поля и давай погоду смотреть, как там, ясно или дождь идет. Раз в телевизоре сказали – пикетировать, будут пикетировать.

И начальство поймет – нужно пикеты терпеть, если в телевизоре про ОМОН не упомянули. Во всяком случае, один денек потерпят точно. А там – или указания получат, или в телевизоре разъяснят, как следует поступать.

– Выходит, и телевизор – магия, – сделал вывод Санька.

– Ещё какая! Техногенное волшебство, оно… – Корнейка выразительно покрутил головой.

– Могучая сила, – докончил Санька.

– Что-то подзадержались наши в городе, Равиль с Наташей, – Пирог посмотрел на Корнейку.

Тот покачал головой:

– Не знаю. Одностороннее чтение мыслей – штука теоретически невозможная, так что…

– А иначе узнать никак нельзя?

– Ну… Можно подчинить себе какого-нибудь воробья или ласточку, послать в город, найти… Но это больше для сказок годится. Поди, найди… Да и расход ментальной энергии на удержании того же воробья огромный. Проще самому съездить. Одно знаю – в милицейских отчетах о происшествиях они не значатся.

– И на том спасибо, – вздохнул Пирог.

Джой подошел к ним и начал вытирать морду о траву. Сытый, довольный.

– Пойдем в клуб, поджучарников посмотрим, что они делают, – предложил Санька.

– Пойдем, – согласись остальные.

Джоя оставили во дворе. Он не возражал – после еды не очень-то побегаешь.

Поджучарники в клубе прижились, ещё не хозяева, но уже далеко не гости.

17

– А, ребята, привет! Что-то давно вас не видно,– улыбнулся поджучарник. Не знать кто он такой, и не подумаешь, что враг: улыбка открытая, искренняя. – У нас экскурсия намечается к полудню, в лагерь. Поедете? Посмотрим, что и как, а вечером вернемся. Автобус вон, стоит.

Действительно, у клуба стоял Пазик, не пропаганд-ваген, другой, без репродукторов, и салон самый обыкновенный.

– По глазам вижу – хотите. Вот, возьмите, – он достал три листка зеленоватого цвета.

– Это что? – спросил Санька.

– Это разрешение на поездку. Его родители должны подписать, мол, так и так, отпускаем детей на прогулку. Ну, и наши обязательства, все честь по чести.

– А можно нам с собой собаку взять?

– Собаку? Помню, помню, замечательная собака. Где она сейчас?

– Дома. Ну, можно?

– Боюсь, нет. Не сейчас. Правила перевозки строгие. Собака должна быть в наморднике – раз, справка о прививке против бешенства – два, и ещё – согласие остальных, вернее, не ребят, а их родителей. Они бы, наверное, и согласились, но вот, видите, – парень достал из стола несколько листков – Поздно. Разрешения уже подписаны. Ничего, когда поедете в лагерь насовсем, тогда будет можно…

– Тогда мы побежали – бумажки оформлять.

– Только быстро, расчетное время одиннадцать ровно.

Отойдя от клуба подальше и завернув за дом, устроили маленький совет.

– Как он сказал – переедете в лагерь насовсем, – вспомнил Санька.

– Проговаривается. Язык выдает.

– А сейчас – не опасно ли? Вдруг охомутают?

Корнейка подумал.

– Если бы хотели – тога бы и Джоя разрешили.

– Зачем им Джой?

– Ну, зачем… Биомасса. Но раз не разрешили, то и с нами не должно ничего случится. Во всяком случае, оставаться не менее опасно.

– Почему?

– Все едут, а мы отказываемся. Сразу вопрос – с чего это нормальные ребята отказываются от замечательной поездки? Неспроста.

– Значит, едем?

– Едем.

– При оружии?

– Непременно. Рогатка, она и есть рогатка. Кто увидит – не удивится. Тяжесть небольшая. Не пригодится, и славно.

Хорошо, и у Саньки, и у Пирога все рядом, в Норушке. Субботник. Сейчас пришлось кстати – подписали бумажку, да ещё и порадовались, какие Крепкоселы хорошие, о детях заботятся. Что они знают о крепкоселах? Да ничего. А детей доверяют. Бумажкам верят, подписям. Бумажная магия…

Автобус набрался полный. Водитель бесстрастный, молчаливый, зато у вожака-крепкосела веселья хватало. И веселье было заразительным. Даже песни пели, хотя норушкинские ребята вообще-то серьезные – или стеснительные, как посмотреть. И Санька пел вместе с остальными. Ну, он-то теперь не стеснительный, нужно будет – встанет посреди улицы хоть стихи читать, хоть гопака плясать.

Дорога в лагерь шла в объезд, полями, автобус трясло, и песни смолкли, иначе язык недолго откусить. Но все равно было весело, каждый новый ухаб встречали смехом: американские горки, полет в космос, скачка на диких кабанах, всяк придумывал, что мог.

Через час с четвертью (точнее – через семьдесят девять минут) они въехали в лагерь «крепкосела».

Шатровые палатки, сборные павильончики, волейбольная площадка с туго натянутой сеткой – все манило и ждало.

В лагере их встретили Тихий Федор, Пронька и Мишка Волков.

– Давно здесь? Что делаете? – спросил, как ни в чем не бывало, Пирог.

– А вот… Работаем. Лагерь ставим, – сказал не без гордости Пронька. А Тихий Федор так и вообще чуть не лопался от солидности и пытался смотреть свысока. Снайпер, старожил, отец-основатель.

Египетская тьма не оставила на нем никаких следов, как и на Мишке с Пронькой. Ну и славно. Значит, и с Таней ничего плохого не случилось.

Старожилы показывали лагерь: здесь будут компьютеры, здесь – тир, из воздушек стрелять будем, там, чуть подальше – поле футбольное, а в сторонке – речка.

На речку всеми и пошли. Речка неглубока, но все равно – столбы с сеткой огородили положенное место.

Купались под присмотром крепкосела-вожатого, который прочел коротенькое наставление, как нужно купаться и похвастался, что имеет диплом спасателя, и только затем пустил всех в воду. По пояс воды всего-то, поди, утони.

После купания повели в столовую, павильончик на двенадцать столиков. Всего, значит, на сорок восемь человек рассчитан лагерь? Нет, можно ведь в две смены есть.

Обед был простым – прозрачный супчик, картофельное пюре, котлеты и кока-кола. Супчик явно из пакетика, пюре и котлеты тоже фабричные, но кока-кола – каждому по баночке – покорила всех. Почти всех: Саньке она показалась искусственной, химической. Но он выпил до дна, чтобы не выделяться. Посуда разовая, пластмассовая. Удобно, конечно, не нужно мыть, но ведь человек ест три раза в день а живет ну, хотя бы семьдесят лет. Это сколько же посуды нужно на всю жизнь? И куда ее девать после еды?

Потом полагался тихий час – просто детский сад какой-то. В тени стояли складные стулья. Шезлонги, определил Пирог. На них и устроились. Не сидели, а почти лежали. Вожатый принес магнитофон, включил. Музыка спокойная, даже заунывная, сама нагоняла сон. Санька противиться не стал, отдохнуть не помешает. Не спал, но дремал вполглаза – мало ли.

Но ничего плохого или просто необычного не происходило.

Ровно через час музыка прекратилась. Вожатый вышел с трубой и сыграл что-то бодрое. Проснулись дружно, сложили раскладные стулья и отнесли в маленькую кладовочку – вдруг ветер, разметет.

Вернулись в столовую. Вожатый повесил экран, и стали смотреть мультфильмы по кота и мышонка. Не киноаппаратом показывал, не видеомагнитофоном. Через компьютер с хитрой приставкой. Сказал, что дело несложное, и все научатся, если захотят. Не только показывать кино, а даже самим снимать. Теперь это просто – цифровые камеры не требуют пленки, не нужно никаких про явочный лабораторий, а монтировать фильм можно прямо на компьютере.

Все обрадовались, снимать кино, снимать кино! Даешь новую серию «Терминатора»!

Так малые дети радуются набору карандашей – сейчас, сейчас нарисуют мишек в сосновом лесу.

Но получается одно кулёмулё.

– Мы вас тоже засняли, – продолжил вожатый. – Хотите посмотреть?

Никто не отказался.

Фильм длился десять минут – вот подъезжает автобус, вот останавливается, вот они выходят, гуляют по лагерю, едят, отдыхают в шезлонгах.

Узнавая себя, каждый визжал от восторга. Прямо как живые, верно?

Саньке фильм показался холодным. Будто бесстрастный экспериментатор смотрит за подопытными кроликами. Но это из-за того, что он знает про жучар. А не знал бы – тоже бы визжал. А так – только смеялся: если их прежде снимали скрытой камерой, то и сейчас могут снимать.

Он вдруг подумал о серебряных полтинниках: перед тем, как купаться, он медальон снял вместе с майкой и незаметно положил в одежду, но – действительно ли незаметно? От пацанов, положим, вышло незаметно, стрелецкая сноровка выручила, вожатый стоял поодаль и смотрел в другую сторону, но от скрытой камеры разве убережешься? А с другой стороны – у кого крестики на шее, у кого знаки зодиака, Колька Сопля и вовсе повесил мумбу-юмбу…А они с Корнейкой и Пирогом медали приспособили, а хоть и полтинники, что есть, то и носят.

Все-таки покоя не было, тревога мигала – вполнакала, неярко, но расслабляться нельзя.

И мигала она весь обратный путь.

Вернулись в Норушку они как раз перед закатом. Усталые и довольные, как пишут в сочинениях про летние походы.

Усталости, впрочем, не было, с чего уставать – ели, пили, гуляли, даже спали. Было утомление. От напряжения, догадался Санька. Ждал подвоха, ловушки, да чего угодно ждал.

Только не того, что случилось.

18

Пропал Вовка Медведь, то есть Медведев. Его на экскурсию мать не пустила (отец три года назад уехал в Москву на заработки, и с тех пор ни слуху, ни денег), велела на огороде работать.

Он пошел, да и не вернулся. Раньше бы мать подождала, куда он денется, не к медведям же убежит, но после случая с чирковскими, случая, о котором в телевизоре говорят, Ксеня (ей уже за сорок, а все Ксеня) заголосила, побежала по соседям. Андрон Иванович на мотоцикле сгонял на поле и, конечно, никакого Вовки Медведева не нашел. Правда, в отличие от Ксени, Андрон Иванович не паниковал, а подумал, что Вовка просто обиделся: всех на экскурсию повезли, а его в поле, будто каждый день экскурсии бывают. Шляется где-нибудь…

И опять, месяц назад в это поверили бы безоглядно: Медведь и школу мог прогулять, а уж огород и подавно, недаром кроме Медведя его ещё и Шатуном дразнили. Но сейчас…

Об этом им рассказали прямо около клуба, кода они только сошли с автобуса.

– Вам – по домам, и из дому ни шагу, – сказал Олег Степанович, председатель.

– Искать же нужно, – попробовал кто-то возразить.

– Ага. Вы пойдете искать, потом вас пойдут искать, и так будем искать, покуда вся Норушка не потеряется.

– У нас собака есть, – тихо сказал Корнейка.

– Ну, собак у нас полная Норушка, – отмахнулся Олег Степанович.

– Наша собака особая. Она сыскная.

– Сыскная?

– Да. Может идти по следу.

– Хм… Тогда завтра с утра…

– К утру след простынет. Нужно сейчас. Немедленно.

– Куда ж вас сейчас?

– Почему нас? Мы одни и не пойдем. Взрослые нужны.

– Ну, конечно со взрослыми, само собой, – но видно было, что Олег Степанович не совсем уверен, что нужно куда-то идти. Санька подумал, что Гурьев привык: особые решения принимает кто-то другой, наверху, из районного начальства. Пропажа Медведева как раз была из тех вопросов.

– Ладно, если родители не возражают. Ты ведь к Лобовым приехал?

– Да.

– Вот если они не возражают, через полчаса у правления. А я пока с районом переговорю.

Пирог было заикнулся, что и он как бы при собаке, но Олег Степанович только обидно отмахнулся – прямо как от назойливой мушки.

Отец не возражал: искать товарища – дело важное. Возражала мать, не детское, мол, дело, но отец только головой покачал и заявил что, конечно, сам пойдет с Корнейкой и Джоем.

– Я тоже пойду, – сказал Санька.

– Это обязательно.

У клуба их уже ждал Олег Степанович На всякий случаи он прихватил двустволку. А с ним ещё два норушкинских охотника, тоже с ружьями. Видно, всерьез решили взяться за дело мужики.

– В районе дали добро, – сказал повеселевший Гурьев. – Идем.

Сначала зашли к Ксене, взяли старую кроссовку Медведя, для запаха. Все равно идти было мимо.

Корнейка дал Джою понюхать кроссовку.

Джой нюхал долго, вдумчиво, будто не запах запоминал, а изучал всю биографию Вовки Медведева. Наконец, он отвернулся от кроссовки и, опустив голову к земле, пошел по дорожке, что вела к медведевскому огороду.

– Правильно идет, – сказал уважительно Гурьев.

Джой на похвалу не откликнулся, а как шёл, так и продолжал идти.

Привел он аккурат к медведевским грядкам.

Олег Степанович включил охотничий фонарь с большим отражателем и мощной лампочкой.

Видно было, что Медведь работал – порубленный сорняк увядал на взрыхленной земле. Джой походил меж кустов картофеля, потом остановился и зарычал. Санька с Корнейкой уже слышали подобный рык, но взрослые встревожились.

– Чего это он? – голос Олега Степановича внезапно сел.

– Что-то учуял.

– Что-то?

– Или кого-то. Тревожится, предупреждает, пугает.

– Нас пугать не нужно.

– А он не нас, он их.

– Кого – их? – но поняв бессмысленность вопроса, неловко хмыкнул.

Джой теперь шёл уверенно, но неохотно. Знал, куда идет, но знал и что там ничего хорошего не будет.

Очень скоро это понял и Санька: шли они к тому самому недостроенному газовому колодцу. Взрослые же то ли из-за темноты, то ли ещё из-за чего догадались только тогда, когда они пришли к месту.

– Вот тебе так, – не сдержался Олег Степанович. – Вы, ребята, тут постойте. Незачем вам ближе.

Они и сами не очень-то и рвались. Знали, как знал Джой.

Стоять в темноте было невесело, но взрослым у колодца приходилось куда хуже.

Когда Олег Степанович вернулся, руки его дрожали, и закурить папиросу он сумел только с пятой спички.

– Домой пойдем, пацаны. Нечего вам тут делать, да и нам тоже.

Но ушли не все, Олег Степанович оставил двоих охотников поблизости – на всякий случай. Те не хотели, но делать нечего: Олег Степанович должен звонить в район, а Санькиному отцу как не с сыном идти?

– Видите, как хорошо получилось, что вы поехали в лагерь, – сказала мать, когда они вернулись. – Там присмотр, охрана, а здесь… средь бела дня.

Такие разговоры шли в каждом доме.

О лагере, о присмотре и охране люди знали только из разговоров да подсунутой крепкоселами бумажки. Бумажка оказалась воистину волшебной: ей верили.

Санька молчал, не возражал и не поддакивал. Он думал, что было бы, останься они в Норушке вместо того, чтобы ехать в лагерь. Приблизились бы к ним поджучарники, а они и египетской тьмой, и просто стальными гайками, а то из автоматов… Или нет?

Спать их загнали в дом: во дворе опасно. Санька с Корнейкой не спорили, но выторговали веранду – вроде бы и в доме, под крышей, но воздух свежий. Отец поддержал: что чирковские пацаны, что Медведь – не со двора пропали и не ночью. А у них – Джой. Кто полезет во двор, когда там такая собака, и не на цепи сидит, а свободно бегает? А если и полезет, то, будьте уверены, сразу пожалеет. Джой, он на человека обучен тоже, не только на волка.

В это время пес зевнул. У него были такие острые зубы и такая огромная пасть, что возражения исчезли сами. Кто, когда обучил Джоя – спрашивать не стали. Поверили. О том, что Джой сразу разыскал пропавшего Медведя, говорили громко. О том, что случилось с Медведем – тихо. Очень тихо. Только мать Медведя, Ксеня кричала на всю Норушку, рвалась из рук, билась головой о стены, но и она стихла после того, как соседи принесли ей беспамятных таблеток.

Когда в доме уснули – а уснули на удивление быстро, будто заслоняясь сном от тревог, – Санька спросил Корнейку, не лучше ли им было остаться в Норушке.

– Вряд ли это спасло бы Медведя, разве что мы бы ходили около него дозором, – ответил Корнейка.

– А хоть и ходили б, трудно, что ли?

– Не трудно. Только ведь Медведь не один в Норушке остался. А мелюзга? Нинка соседская?

Соседской Нинке было всего девять лет, и в лагерь ее, само собой, не звали.

– А что… могло и с Нинкой случиться?

– С кем угодно. Кто всего беззащитнее, того они и возьмут.

– Может… Может, мне отцу рассказать?

– О том, что дела неладны, он и без того знает. А жучары, Могила Колдуна, вурдалаки…

– Не поверит?

– А если поверит, то что?

Санька прикинул. Действительно, что? Что сможет сделать его отец? У него даже ружья, как у Олега Степановича, нет. Да и не станет он стрелять, пока ему приказ не отдадут настоящие командиры. Если ему ружье дать, ружье или автомат, обязательно в милицию понесет сдавать. Может, он и пойдет искать настоящих командиров, чтобы все им рассказать, да куда идти? В райвоенкомат? В райвоенкомате точно подумают, что помешался. Обязательно подумают, так проще жить и можно ничего не делать, а ждать приказа сверху. Ну, не просто ждать. Направить заявителя к психиатру. А районный психиатр, опять же, сам ничего не решает, отправит в областную психбольницу. Там, возможно, и разберутся, что здоров, а, возможно, и нет. И уж во всяком случае в областной психбольнице ничего решать по поводу жучар не станут. Фонари на улице оживить не могут, на что с жучарами-то надеяться…

– Получается, дела наши тяжелы?

– Конечно, – согласился Корнейка. – Тяжелы и серьезны

– Мы должны что-то делать.

– Что-то не поможет. Ненужное дело только вредит. С жучарами норушкинцы могут справиться. Не сами, а с помощью власти. Только вот они – и норушкинцы, и те, кто поближе к Москве, в упор не видят неладного. Они считают, что так быть и должно – одним подчиняться, бедствовать, другим – командовать и богатеть. Только не замечают, что подчиняться и бедствовать уже не получится. Да и командовать и богатеть поручным при жучарах не шибко удастся. За право жить будут служить, не за мзду. И многие разочаруются, почувствуют что крепко прогадали. Тут и им конец придет.

– Значит что ж, всем конец?

– Почему – всем? Люди – они потому и люди, что способны преобразиться. Сегодня тихое болото, завтра – бурное море.

Преобразиться… Санька вспомнил семью вурдалаков. Вот уж преображение, так преображение.

– Ты спи, – прошептал Корнейка. – В два будет дело.

В два. А сейчас половина двенадцатого. Что ж, для стрельца и два с половиной часа сна – клад.

Санька приказал себе уснуть – и уснул.

Проснулся ровно в два – можно было на часы не смотреть. Но он посмотрел. Два часа пять секунд.

Луна светила сквозь облака, слабо, но Саньке хватало.

Он потянулся за одеждой, но Корнейка покачал головой.

Лежали тихо, прислушиваясь к ночи.

У края Норушки остановился автомобиль. Похоже, Жигули, шестерка (особого опыта в сравнении шума моторов у Саньки не было, в Норушке автопарк невелик. А в телевизоре машины звучат совершенно иначе. При озвучивании, поди, никто не старается воспроизвести звук мотора точь-в-точь, «Фиат» могут озвучить «Фордом).

Шаги, крадущиеся шаги. Опять Пирог? Нет, Санька был совершенно уверен, что это шаги постороннего. Даже не норушкинского. В каждой деревне говорят чуть-чуть, да по разному. Чирковского от своего по голосу запросто различишь, даже если не стрелец. Тож и с походкой. Простой человек, да ещё глуховатый, может, и не услышит разницы, но стрелец…

Шёл вообще не деревенский. Шёл городской.

Джой бесшумно встал рядом.

Корнейка покачал головой. Нет, не спеши, брать нужно с поличным.

Санька достал рогатку. Египетская Тьма? Нет. Гайка? Оно бы и в самый раз, но пока не стоит. Взял обычное мелкое яблочко-падалицу. Калитка отворилась бесшумно. Тень проскользнула во двор, замерла, прислушиваясь. Чуть что – выскочит со двора, и все. Догнать – раз плюнуть, но разве запрещено гулять просто так?

На секунду луна засияла в полную силу, и Санька разглядел вошедшего. Он был опасен – это Санька понял сразу. Взрослый, но не старый. Лет тридцати. Крепкий, видно даже в темноте. Рост метр семьдесят, вес – шестьдесят пять, шестьдесят шесть. Одет в черный спортивный костюм – недорогой, черные кроссовки, черную вязаную шапочку-террористку. В руке – нож, обыкновенный, кухонный, с таким по грибы ходят. В другой – маленькая сумочка.

И за какими же грибами он идет?

Да за ними, за кем же ещё.

Незнакомец припал к стволу дерева, замер, только глазами водит. Выжидает.

Выжидал он десять минут. Терпеливый. Но стрельцы куда терпеливее.

Туча опять наползла на луну.

Незнакомец, так же крадучись, подошел к веранде, приоткрыл незапертую дверь.

Они все лежали.

И только когда тот вошел внутрь, Санька выстрелил ему яблоком в колено, Корнейка – в другое, а Джой прыгнул и схватил руку с ножом. Схватил – не совсем верно, он ее перекусил, только не совсем. Косточки хрустнули, а кожа цела. И как у него получилось?

Крик незнакомца поднял половину Норушки. Другая половина, поди, тоже слышала, да не поднялась.

Отец прибежал с туристским топориком.

К тому времени Корнейка засветил керосиновую лампу, и незнакомец был весь на виду. И нож, выпавши из перекушенной руки, тоже.

– Вы это… Осторожнее. На ноже его отпечатки, – сказал Корнейка. – Власть нужно звать.

Властью был Олег Степанович, и он пришел весьма скоро сам – позвал кто-то из соседей.

Незнакомец уже не кричал, как кричать, если Джой руку отпустил, а за горло взял. Молчал незнакомец, дышал, пока дышится.

Предложения отца связать негодяя Корнейка отверг – не время, и отец Корнейку послушался.

Да и чего связывать, когда правое предплечье искривилось, что смотреть больно. Правда, левое было цело, но когда зубы Джоя на горле, не забалуешь. Сам Санька знал, что успеет, если что, и рогатку зарядить, и выстрелить, и попасть. Отец этого не знал, и все оглядывался – нет ли у незнакомца сообщника. Но тот, если и был, не появлялся – среди набежавших во двор соседей чужих не было.

– Ага, вот, ты, значит, каков, – в голосе Олега звучала злоба, он едва сдерживался.

– Кто это?

– Милиция вчера ночью – или этой ночью, как правильно? – по телефону дала ориентировку. Маньяк, кличка «режиссер». Представлялся кинорежиссером, приглашал сниматься детей в кино.

Он достал из кармана мобильник. Связь в Норушке была совершенно ненадежная, но сейчас на удивление контакт состоялся.

Олег Степанович сообщил, что будут скоро. Областной передвижной патруль случайно заночевал в Чирках.

И действительно, не прошло и десяти минут, как милицейский газик подъехал ко двору.

– Режиссер, – сверившись с фотороботом, уверенно сказал капитан. – Ну, ребята, вам именные часы полагаются.

– Да что мы, – подпустив дрожи в голос, сказа Санька. – Кабы не Джой, чтобы мы смогли.

Пока режиссера под руки тащили к машине, капитан сказал, что с ребятами приедет завтра говорить. Ночью закон не позволяет.

Все очень хвалили Джоя, вот какой молодец, спас ребят.

Джой, избавленный от пленного, похвалы принимал скромно, но с достоинством.

Соседи для снятия стресса выпили по сто грамм, даже мать приняла рюмочку, но потом решили, что пора расходиться и досыпать, хотя что досыпать – заря на востоке.

Но Санька и Корнейка все-таки уснули. Санька – так только лег, тут же и уснул. Сквозь сон он слышал запоздалый плач матери, нервные шаги отца, запах «Примы», которую отец смолил, когда нервничал, голоса соседей, близких и далеких, которые продолжали снимать стресс, ворчание Джоя – и где-то далеко, километров за двадцать, звуки собирающейся грозы.

19

Но утром солнце светило ясно, о грозе не было и помину, и Санька решил, что она пошла стороной.

Родители вели себя как-то странно. Не могли подобрать верный тон. То вдруг нападало на них смущение, то, напротив, развязность. Ну да, они ж с Корнейкой теперь герои. Задержали опасного маньяка. А родители были рядом и ничего не сделали. Отсюда и неловкость.

Нужно что-то делать. Оно, конечно, героем быть приятно, но уж больно приметно.

Хотя… Иногда незаметнее всего стоять себе тихонько на пьедестале, глядя по сторонам и примеряясь, когда и на кого удобнее с пьедестала спрыгнуть.

Едва они позавтракали, как у калитки показался Малков.

– Здравствуйте, – вежливо поздоровался он.

Поздоровались и с ним, тоже вежливо.

– Как собачка моя у вас, не заскучала?

– Куда – заскучала, она преступника поймала, – с жаром ответил Корнейка.

Джой степенно подошел к Малкову, встал рядом и несколько раз махнул хвостом.

Видно было, что хозяину это понравилась.

– Значит, успехи есть?

– Он старается. Сейчас и покажем, – Корнейка позвал собаку к себе. Джой поглядел на Малкова. Тому это понравилось ещё больше.

– Ну, иди, иди, – добродушно сказал он.

Корнейка минут десять расхваливал Джоя. Тот выполнял команды Корнейки четко и даже щеголевато, словно солдат президентского полка на параде-дефиле.

– Итак, что мы имеем? – совсем уже довольный, спросил Малков.

– Пес умный, понятливый, усвоил основные команды. Теперь нужно работать по их закреплению.

– Закреплению?

– Конечно. Разве за несколько дней можно добиться настоящих успехов? Мы ж не какие-нибудь шарлатаны. Навыки нужно закрепить и расширить.

– А… А долго это – закреплять?

– Всю жизнь. Я-то не смогу, мне уезжать скоро, но перед отъездом я с вами вместе, то есть с вами и с вашей собакой, проведу несколько занятий, а дальше уж вы сами. С хозяином у него, конечно, закрепляться будет лучше. А пока мы самые скучные навыки развиваем – караульно-сторожевую службу. Ей, собаке, скучно сторожить неживое. Вот нас она сберегла, вас будет охранять, не щадя жизни, но дом, строения, машину там – над этим работать и работать. Ей, собаке, про неживое дольше объяснять нужно.

– Ну, хорошо, Ур…Тьфу, извини, Джой. Учись дальше. А это тебе, подарок, – Малков протянул Корнейке толстую книгу в серой обложке.

– Спасибо, – принимая книгу, ответил Корнейка.

– Ну. Я зайду… на днях, – пообещал Малков и ушел.

– Он за Джоем приходил, – сказал Санька.

– Разумеется.

– Думаешь, забрать хотел?

– Хотел. Скучает, наверное, без него, а тут ещё Джой преступника задержал. Беспокоится, не ранен ли. Но увидел, что пес в порядке, его признает, и успокоился. Он же умный человек, Малков, понимает, что за несколько дней собаку по-настоящему не выучишь. И ещё ему казалось, будто мы хотим у него Джоя забрать, а теперь он видит, что это не так.

– Не так? – спросил Санька.

Корнейка внимательно посмотрел на его.

– Ну, до конца каникул пес будет с нами.

– А потом?

– Ты, Санька, большой оптимист. Потом…

Потом ты можешь с ним дружить, Малков против не будет, если кто пойдет с собакой хоть на полдня гулять. Я ему объясню, что это для собаки полезно, за милую душу будет отпускать да ещё радоваться, что собачке приятно. Сам-то он не сможет часто гулять, некогда и вообще.

– Это другое, гулять, – сказал Санька.

– Это было бы большим счастьем – гулять. Это означало бы, что и Джой, и Норушка, и сам ты собственной персоной живы, целы и здоровы. Чего же боле!

– Да, – смутился Санька. Размечтался о небесных кренделях, как говорила покойная бабушка. Как бы до конца каникул Норушка не кончилась, вот о чем думать нужно.

Но думать особенно не дали – приехал ночной капитан, позвал отца (без родителей нельзя протокол писать, объяснил он) и начал расспрашивать, что да как. Они, Санька и Корнейка, рассказали, что спали себе и спали, а потом Джой как зарычит – они проснулись, в темноте ничего не видно. Корнейка лампу зажег, керосиновую, вот эту, тогда и увидели – чужой на полу, а Джой его за горло держит.

Капитан не переспрашивал, не путал, писал старательно.

После того, как подписали протокол, отец спросил:

– Ну как, тот душегуб? Режиссер?

– Похоже тот.

– Что ж, вы его посадите, а он через несколько лет выйдет на свободу и примется за свое? Поди, отомстить ещё захочет?

– Положим, сажаем не мы, мы только задерживаем, срок дает суд, и дает нормально, никто педофилов не любит. Хотя, конечно, случается разное…

– Вот именно, – сказал отец.

– Но в данном случае спите спокойно, этот режиссер никого и никогда больше не побеспокоит.

– Это почему?

– Он бежать попытался ночью. Силен оказался страшно, хоть и руку ему ваша собака попортила изрядно. Но далеко не убежал. Огонь на поражение… В общем, он теперь в морге.

– Туда и дорога, – с облегчением сказал отец.

Капитан не ответил. Сложил бумаги в портфель, надел фуражку, подмигнул ребятам, отдал честь и пошел к ждущей автомашине.

Когда пыль от уехавшей машины улеглась, а отец с матерью пошли проверить огород (доверяй, но проверяй, как говорят капиталисты, пошутил отец, и было ясно, что на душе у него хорошо), пришел Пирог.

Ему рассказали все, как было, но, как и милицейский капитан, Пирог ничего не переспрашивал. Только покрутил головой, узнав о смерти маньяка при попытке к бегству:

– Оно, конечно, бывает… Но очень, очень редко. Разве что его самого туда… в бегство направили.

– И я думаю, все ли рассказал капитан, – засомневался Санька.

– А все он говорить и не должен. Служба не велит. Но то, что маньяк убит, думаю, правда, – заверил Корнейка.

– Я не про то… Я ж ему в колено попал. Хоть и яблоком, да рогатки у нас, сам знаешь, какие. Ты, Корнейка, ему другое колено подбил. С такими коленями не то, что бегать – ковылять трудно.

– Ну, от отчаяния адреналин выделяется, боль не чуешь.

– Минуту, может, и не чуешь, даже пять, но потом… Пока милиция приехала, пока уехала – любой адреналин выдохнется.

– А почему маньяк пошел именно к нам? – протянул Корнейка.

– Случайно? – предположил Пирог.

– Сомневаюсь, что случайно. Накануне только что Медведь пропал, а он сунулся в ту же деревню, где все настороже – или должны быть настороже. Более того, он сунулся во двор, где есть собака, да не простая, а свирепая, большая. А потом вдруг убит при попытке к бегству. Теперь ведь на него и Медведя спишут, и чирковских пацанов.

– А ты думаешь, не он?

– Я думаю, что это жучары. Они же и прислали сюда режиссера.

– Он что, поджучарник?

– Очень может быть. Они им пожертвовали, чтобы сбить накал. Теперь ведь объявят – преступник уничтожен, все в порядке, живите спокойно, не волнуйтесь, не митингуйте.

– А капитан… милиция, что режиссера того… при попытке к бегству? Они тоже поджучарники?

– Не обязательно. Они, жучары, могли обезболить раны режиссера, влить в него силы, ярость – тот и побежал. А могли просто чуть-чуть подтолкнуть милицию. Она, милиция, ведь знает – выпускают режиссеров, ещё как выпускают. Доказательств, скажут, нет. Мол, просто заблудился и хотел спросить дорогу, а мы его собакой травить. Ещё и на нас в суд подаст, за сломанную руку.

– А милиция…

– А милиция маньяков ненавидит ещё больше, чем обычные люди. Потому что знает больше. Им, милиционерам, показалось, что режиссер убегает, вот они и открыли огонь – на поражение.

– То есть жучары внушили, что убегает?

– Морок наслали. Видимость.

– Морок… – Пирог вытащил рогатку, повертел в руках, потом нехотя спрятал. – Я б не удержался. Гайкой в лоб, и все.

– Они на то и надеялись, жучары. Представь – расколол бы ему череп, а дальше что? У той же милиции вопросы: кто расколол? Как? Что это за рогатка у паренька? Что за паренек такой?

– Да я понимаю, – уныло ответил Пирог. – Можно ведь и не в лоб, а в то же колено. Издалека, метров с тридцати. Незаметно, из-за куста, поди, узнай.

– А с тридцати метров поди, узнай, режиссер он, или просто прохожий. Нет, режиссер был приманкой и обманкой одновременно: отводил подозрения от жучар и выявлял, нет ли среди нас стрельцов.

– Положим, с первой задачей он справился. А со второй? – продолжал допытываться Пирог

– Его ж не мы задержали, а Джой, – Санька посмотрел на собаку. Джой лежал на боку, греясь на солнце. Глаза закрыты, только по ушам и видно, что он не спит, а внимательно слушает разговор.

– Да, Джой. Но все-таки мы на подозрении, не даром режиссер полез сюда.

– На подозрении… На карандаше, как говорили прежде, – Пирог потянулся к книге. – О, Жюль Верн, серое издание, класс! – он раскрыл книгу.

– Интересная картинка!

В книге лежала купюра, для Норушки – крупная.

– Это Малков, за Джоя, – догадался Санька. Да и догадываться-то нечего, дело очевидное. – Видно, проникся.

– Да… И не жалко будет отдавать? Джоя, не деньги? – посыпал соли Пирог.

– Что значит – отдавать? – вдруг сказал Санька. – Он ведь не вещь. Он ведь с нами, не потому, что наш, не наш, а просто…

– По дружбе? – то ли съехидничал, то ли всерьез спросил Пирог.

– По дружбе, – ответил Санька.

– А если с Малковым у него дружбы не будет?

– Не будет дружбы, будет служба. Что, взрослые по дружбе на работу ходят? А Джой – тот же взрослый. А потом… Отчего ж это не будет дружбы? Малков, он вполне… хотя…

Джой чуть-чуть шевельнул ухом, но разъяснять позицию не стал. Правильно. Будущее покажет.

А сейчас – настоящее.

– Итак, не сегодня-завтра все наши поедут в лагерь, – начал он.

– Если быть точным, отъезд завтра в двенадцать часов, – сказал Пирог. – Шёл сюда, видел объявление на клубе.

– Надо решать – мы едем, или как?

– Тут вопроса нет, – сказал Корнейка. – Экскурсия – это одно, нас к вечеру назад ждали. Ехать надолго – другое дело. Оно хоть и надолго, но откладывать ничего они не станут. Как только мы приедем, нас сразу в оборот возьмут. Всех. И никакое серебро не укроет, вычислят быстро. И тут же постараются уничтожить, стрельцы трансформации не подлежат.

– Так мы им и дались, – воинственно ответил Пирог.

– Ну, до подхода главных жучарских сил мы, пожалуй, и продержимся, но ведь они, главные жучарские силы, подойдут быстро. А против них…

– Наши рогатки бессильны, – закончил Санька.

– Если бы у жучар было чувство юмора, появился б шанс, что они умрут со смеху. Но чувство юмора у них пока не нашли, – нарочито мрачно сказал Корнейка.

– А… А кабы главные наши, нежучарские силы подошли? – спросил без особой надежды Пирог.

– Тогда случится великая битва. Но в великой битве ни Норушки, ни Чирков на карте области не останется. Оно и область останется, нет – сомнительно…

– Ага… На подмогу, стало быть, можно не рассчитывать, – сделал вывод Пирог.

– Абсолютно, – согласился Корнейка.

– А что, если лагерь того… Сжечь, например. Нет лагеря – значит, и ехать некуда, – пришла новая идея Пирогу.

– Сжечь, оно, конечно… Дело нехитрое. Попробовать, разве. Проверить, предусмотрели это жучары, или нет.

– А что, могли предусмотреть?

– Кто их знает. То есть поджучарники, из людей, те предусмотрели. Ты ж был там, видел – расположены строения грамотно, в каждом по два огнетушителя, три гидранта на лагерь стоят. Сразу видно, лагерь в плену чужого разума. Наши лагеря хоть все осмотри – ни одного гидранта не найдешь.

– Гидранта?

– Ну, пожарного крана. Они ж пробурили землю до воды, насос поставили мощный И рукава брезентовые на месте, бранспойды. А главное, поджучарники всем этим пользоваться умеют инстинктивно. Паниковать не станут. Но попробовать можно. Проверим заодно, какова у них охрана.

– Охрана?

– Они ж ею и козыряют, мол, ребята будут в безопасности. Посмотрим. Понюхаем. Проверим.

А пока – пойдем, разомнемся.

– Это зарядку, что ли?

– Обязательно. И зарядка, и разрядка…

Они пошли в парк. До Могилы Колдуна не дошли, остановились в полусотне шагов. Ближе слишком жарко будет, сказал Корнейка, а дальше – слишком холодно.

Санька сам нашел нужный корешочек, выдернул, очистил, пожевал.

Фонтаны били много выше прежнего. Тьма частью опадала на землю, а частью уходила ввысь, в небо, и оно, небо, казалось почерневшим. Или не казалось, а и впрямь почернело. Как перед грозой. Зря ему, что ли ночью гроза слышалась?

Пирог вслед за Санькой нашел дикий чеснок, сжевал и охнул:

– Неспокойно черное море. Знать, колдун не спит, и другим спать не велит.

Санька всматривался, не покажется ли меж фонтанов змей-дракон, но сегодня тот прятался. Или…

Он вгляделся ввысь. Точно, там, в вышине (тридцать пять километров, определил он), виднелась крохотная черная змейка. Даже червячок. Элементалия, однако…

– Умеет же запускать змеев колдун, – чуть позже сказал Пирог.

– Однажды такой змей-дракон напал на стратостат.

– ОСАВИАХИМ?

– Точно, – ответил Пирогу Корнейка.

– Не повезло им – полетели и случайно натолкнулись. Они, поди, редкость, змей-драконы.

– Большая редкость, – подтвердил Корнейка. – Потому-то ни за ним и полетели. Элементалиями занималась группа профессора Куняевского. И вот один человек, талантливый, но неумный, польстившись на награду, выдал заветное место. Пять месяцев за змей-драконом наблюдали с земли, а тем временем в Особой Мастерской готовили ловчий стратостат. Привезли, собрали, заполнили газом и запустили. Команда подобралась отчаянная, грудь в крестах или голова в кустах. Но ничего у них не вышло, змей-дракона не взяли, только сами погибли.

– А место? – спросил Санька.

– Место?

– Ну ведь дракон не сам по себе летает, а к месту привязан, так? Или нет?

– Да, к месту, это ты верно подметил. Наблюдали они за местом, наблюдали, а потом терпение кончилось, и они разрыли Могилу. Там тоже Могила была.

– Чья?

– Тимура.

– Я помню, – Пирог поежился, хотя было совсем не холодно. – Разрыли, а потом война началась…

Они помолчали

– Постой, – сказал, наконец, Санька. – Значит, если и эту Могилу разрыть, тоже война начнется?

– Высвободится сила, а уж кто и как ее использует – предсказать трудно.

– Но ведь сама по себе сила не добрая, не злая.

– Верно. Землетрясение, цунами, ураганы тоже не добрые и не злые. Но радости в них мало.

Санька замолчал.

С полянки они отошли чуть дальше от Могилы, в тень. Хорошо в тени, и комаров никаких, и народу никого, только чувство тревожное покоя не дает. Но они сюда не покоиться пришли. Заряжаться энергией. В предгрозовые часы воздух просто насыщен энергией, но непривычного человека эта энергия подавляет. А они уже кое к чему привыкли, не о Корнейке, понятно, речь, и способны обернуть эту энергию себе на пользу. В горах тоже энергии много, на вершинах особенно, альпинисты это знают – или чувствуют неосознанно.

Собрали немножко сухого валежника – но не для костра, а вроде пружинного кресла, чтобы сидеть можно было. Привалили к старому дубу, оглядели – нигде сучки не торчат? – и сели, прислонясь спиной к стволу.

Джой обошел их раз, другой, Место неспокойное, но если нужно, значит, нужно. Пес лег в траву, готовый в любое мгновение вскочить – если появится недруг.

Санька, как и посоветовал Корнейка, прикрыл глаза, задышал мерно, чуть сдерживаясь – и вернулся на Поле Стрельцов. Конечно, фантазии, конечно, внушение, но он явственно чувствовал и гуляющий над полем ветерок, и запах травы, чудную смесь терпкости, горечи и сладости одновременно, и даже тишайший звук отрывающихся от стеблей коробочек-люсид.

Он смотрел, как те взмывают в небо, но чувствовал, как за спиной припали к траве тигры, жаждущие добычи но не смеющие напасть на стрельца.

Потому что, понял Санька, теперь он способен на большее, нежели сбивать невесомые люсиды.

– Подъем!

Голос Корнейки вернул Саньку в Парк.

Он встал, отряхнулся, глянул вверх. Яркое солнце в черном небе, крохотный змей-дракон, а много ниже – пара облачков, белых, пустых, которые летают по небу словно бродячие собачки, ни для чего, ни для кого.

Джой, наверное, тоже подумал о собаках, потому что вскочил, задрал голову вверх, но не гавкнул, не зарычал, а просто постоял, принюхиваясь.

Ничего опасного не учуял.

На обратном пути Пирога посетила новая мысль: нельзя ли натравить змея-дракона на жучар. Корнейка честно признался, что повелевать элементалиями не умеет, да и не слышал, чтобы кто-нибудь умел. А если кто-то и говорит, то либо обманывает, либо обманывается. Цунами в Индийском океане было недавно, о нем неумолчно по телевизору говорили – вот что бывает, если кто-то разбудит элементалию.

– Что, в самом деле? Водяная элементалия?

– Почему водяная, подземная.

– Кто ж её разбудил? И зачем?

– Разбудил один очень талантливый, но и очень безрассудный маг. А зачем – теперь уже не спросишь. Вероятно, поняв, что совладать с элеменалией не может, он вновь усыпил её старым казацким способом.

– Это каким же?

– Дал себя сожрать. Помогает. Правда, не всегда.

Опять было неясно, шутит Корнейка, или нет. Чтобы не гадать, Санька решил принимать все его слова за чистую монету.

– А динозавров, случаем, не маг уничтожил? – Пирог тоже ценил хорошую шутку, но ещё больше – правду.

– Не маг.

– Астероид упал, да? И Земля покрылась черным облаком, наступила долгая зима, они и умерли?

– Тогда почему остались остальные животные?

– Теплокровные, они… Им было тепло! Изнутри! – нашелся Пирог.

Они шли не спеша и болтали. Слушай кто хочет, тайн никаких.

– А змеи? Вараны? Крокодилы, наконец? В Азии, Африке, Америке, даже в Австралии крокодилов много, а чем крокодил лучше или хуже динозавра? Большой, прожорливый.

– Есть гипотеза, друг Пирог, что динозавры вообще никогда не жили на Земле.

– Как не жили?

– Никак.

– А кости? Скелеты? Подделка?

– Почему подделка. Кости самые настоящие. Просто Земля – наша Земля – была кладбищем динозавров. Сюда они приходили умирать. А жили совсем в другом месте. Где, кстати, сила тяжести гораздо меньше, чем у нас. Потому-то они и были такими огромными.

– В другом месте – это на Марсе?

– Ты сказал.

– А прилетали – на ракетах?

– Зачем? Есть и другие способы перемещения в пространстве, кроме космических полетов.

Санька очень хотел спросить, а Корнейка может перемещаться – на Марс, например. Или, если не сам Корнейка, то кто-нибудь из его школы – учителя, наставники.

Хотел, но не спросил. Не говорит, значит, и не след.

Они миновали парк, но до первых домов Норушки оставалось триста метров – триста восемнадцать, если точно. Когда-то здесь стояла свиноферма и был пруд, но давно, Санька их уже и не застал. Свиноферма выращивала поросят – не для еды, а на продажу, поросята были особо ценными, племенными. А пруд стоял порожним, руки не доходили привести его в порядок. В планах было пруд очистить и завести карпов, такое решение приняли в 1986 году, он сам случайно видел документы, когда макулатуру разбирал. Пруд обмелел, заилился, стал маленьким болотцем, в котором, насмехались чирковские, водились крохотные зеленые норушкинские черти. Но это вряд ли – ничего в нем не водилось, даже лягушки, даже комары. От болотца попахивало химией, даже и сейчас, когда свинарник разрушили бульдозером и останки ссыпали в пруд, одним выстрелом убив два колхозных дела. Хотели то ли большой магазин построить, то ли развлекательный центр, но потом спохватились: не на что норушкинцам развлекаться, да и магазин по их деньгам требовался самый небольшой. Осталась «Барская плешь», но барская не из-за дореволюционного барина, а по имени тогдашнего колхозного бухгалтера Баринова. Баринов давно укатил в Черноземск, купцом сделался, там у него то ли пять, то ли десять лавок в кулаке.

А плешь осталась.

Они сели с подветренной стороны на пеньки (вместе со свинарником срубили и аллею) – три пацана, греются на солнце да болтают. Лето ж, пусть. Траву не курят, боярышник не пьют, соломкой не балуются – поищи таких.

– В пруду, ну, в том, что здесь был, – Пирог показал на плешь, – прежде странные существа водились. Совсем странные. Отец об этом даже статью написал в научный журнал. Ответа, правда, пока нет, научные журналы бедные, у них даже на марки денег нет.

– Ну, вложите в конверт марок.

– Вложили, конечно, я ж и вкладывал. А в редакции ее вытащат, марку, и сразу на самое срочное письмо и налепят. А рукопись, хорошо, если через неделю прочтут.

– Через неделю – нормально, – со знанием дела согласился Корнейка.

– Вот. А бывает, и через месяц. Прочтут, захотят ответить, а марочек-то тю-тю. Нетути. Приходится ждать. Иногда и вовсе не отвечают, а глянешь в журнал – вот она, статья, напечатана!

– Ты не отвлекайся, – посоветовал Санька. – Или про редакцию рассказывай, или про пруд.

– Могу и про пруд, – покладисто ответил Пирог. – Отец ещё раньше, лет десять назад, слушал эту историю от деда Харина.

– Того, что прошлой осенью умер?

– Того самого. Дело, понятно, было раньше, почти сразу после войны. Году в пятидесятом, или пятьдесят пятом. Тогда к нам в Норушку привезли поросят. Породистых, из самой Англии. Йоркширские поросята, за валюту куплены, а тогда валюта была что-то вроде волшебной палочки. Специально для них и свинарник построили, просторный, теплый, по самому лучшему московскому проекту. Корма по рациону готовили, с весами, кормили по часам. Люди, рассказывал дед Харин этим поросятам завидовали – после войны в землянках жили, ели впроголодь.

– Почему это в землянках? Здесь немцев-то не было.

– Здесь наши были. Форсировать Дон готовились. Дали приказ – дома раскатать, бревна для переправы нужны. Ну, и раскатали…

– Ты не про армию, а про пруд

– Продолжаю про пруд. Он стоял рядом со свинарником, и рыбешка в нем водилась никудышная. Пруд зарыбили аккурат перед войной, запустили мальков карася, но в войну, конечно, никто рыбу не кормил, напротив, ловили, чем могли, солдаты даже гранатами глушили, и рыба перевелась. Одна ерундовина осталась. Не больше хорошего крючка. Ну, решили, что свинарнику пруд не помеха. Свинарник, я уже говорил, с умом строили, говнища самотеком в другую сторону шла, в специальные забетонированные ямы – а бетон тогда тоже дорогого стоил. Как накопится побольше – в поле повезут, удобрение.

А поросята, как назло, заскучали. Болеть стали. Язвочками покрываться. Язвочки стрептоцидной мазью лечили. Заживали хорошо, но вскоре появлялись новые. Дед Харин – в ту пору он не дедом был, а молодым зоотехником, день и ночь вокруг поросят вертелся. Времена суровые, чуть что – вредитель, а с вредителями разговор короткий. Харин с отчаяния выбрал парочку поросят, самых тяжелых – то есть по весу-то как раз самых легких, тяжелыми они были по болезни, – выбрал и на передержку домой отнес, в свой сарайчик. Там он, а когда его не было, его мать, поросят выхаживали – и выходили отлично!

Тогда и остальных поросят раздали по домам, а свинарник трижды дезинфицировали – хлоркой терли, серой окуривали, мылом холили. Поросят в хорошем состоянии вернули в свежевымытый свинарник – а наутро у них опять язвы по телу пошли.

Как быть? Закрепить поросят на подворья нельзя: получается, свинье в частном сарае лучше, чем в колхозном свинарнике, а это хуже вредительства.

Стал Харин ночевать в свинарнике буквально. Подремлет за загородкой, и обход сделает, опять подремлет, опять обход. Потом на двор вышел. Луна стояла полная, яркая, и в ее свете он видит – дорожка от пруда к свинарнику тянется. Подошел, нагнулся, видит: склизь какая-то, комочки со сливу по траве ползут цепочкою. Цепочка доползла до свинарника, поползла вверх по стене и скрылась в дыре, что для вентиляции оставили.

Харин бегом назад, в свинарник. Засветил лампу – не электрическую, тогда здесь электричества даже в свинарнике не было, простую, керосиновую, и видит – эта склизь поросят усеяла, чисто клещи. Насосутся крови, и отвалятся, назад уползают. Начал Харин их руками хватать – и видит, кожа разъедается. А боли никакой – ни поначалу, ни потом. Ну, он руки-то поберег, щепочкой склизь стал отковыривать, да топтать. Только он один, а склизи много, всю не перетопчешь. Уползла она назад в пруд. С пяток, он, правда, в пустую банку собрал и крышкой прикрыл накрепко, для науки. Утром к председателю, мол, все вредительство в пруду живет. Председатель на склизь в банке посмотрел и велел бочку керосину в пруд вылить и дуста высыпать, колхозу дуст дали, против малярийного комара.

Вылили, потом высыпали, что не льется – и помогло! С той поры никто в пруду не то, что склизь – ничего вообще живого не видел. И поросята болеть перестали. Их все-таки из свинарника в другой перевели, поплоше, но от химии подальше. Потом из них особую породу вывели – гваздевская крупнопятачковая, на всю округу гремела.

– А склизь?

– Склизь Харин в Черноземск отвез. В санэпидемстанцию, а потом в сельскохозяйственный институт. Там исследовали, сказали, что это – гигантские амебы. Бросились ученые сюда, в Норушку, но в пруду только дуст пополам с керосином, никаких амеб.

– А те, что в баночке? Которые Харин с поросят собрал?

– Распались в кисель. Недолговечные они, амебы.

– Амебы – они ведь крохотные. Их под микроскопом смотрят.

– Везде крохотные, а наши вон какие выросли. Я теперь думаю, может, от излучения – от Могилы Колдуна?

Говорили они не жарко, оставляя пыл для ночного дела. Но и не впустую. Действительно, есть ведь разные на земле места – в одних гигантские вараны водятся, в других ядовитые пчелы, в-третьих амебы-кровососы. А если приглядеться повнимательнее, нет ли там и каких-нибудь сило, порождающих необычные виды?

Как вурдалаки в Захарьине, пришло Саньке в голову.

Или хливкие шорьки. Хотя шорьки – порождение жучар. Но вдруг и склизь и вараны Комодо, и морские звезды, пожирающие коралловые острова – тоже чье-нибудь порождение? А СПИД?

– Теперь на этом месте хотят цех сроить. Дрожжи станут белок вырабатывать, а белок в корма добавлять. Дрожжи, поди, как амебы вырастут – с лягушку. Тут ведь тоже пересечение силовых линий – Могила Колдуна, Брюсов Колодец. И белка будет много. Сам белок будет вроде большого вируса. Попадет в организм – и заразит. Неявно, скрытно. Люди только радоваться станут: вот, мол, какие теперь у нас толстые поросята, чисто гваздевские крупнопятачковые – слышно, жучары и породу возрождать будут. Ну, а свиней сначала для расплоду берут, а, в конце концов, и на колбасу пустят. Эскалопы. Айсбаны. Кабанусси. Шпик. Окорока. Все, кто всю эту вкусную еду будут есть – а будут очень и очень многие, – постепенно превратятся в жучар. Не сразу. Поначалу вирусы будут скапливаться внутри – где-нибудь в селезенке, в печени, просто в жирных складках. А потом бац – активизация. И все за час или день вдруг превращаются в жучар.

– Это ты здорово придумал, – с уважением посмотрел на Пирога Корнейка. – У нас в школе все примерно так и представляют.

– Да что я, – поскромничал Пирог. – Это поле от Могилы Колдуна. После него фантазия так и скачет. Может, у Пушкина в Болдине тоже какое-нибудь поле было,– добавил он после короткой паузы.

– А зачем им столько жучар? – поинтересовался Санька.

– Они – как насекомые. Узкая специализация плюс бесплодие большинства особей. У муравьев вон одна королева-муравьиха яички откладывает, а остальные – нет. Вот чтобы не очень напрягать свою королеву, они и создают таким путем жучар-солдат или жучар-работников. Дешево и сердито.

– А как же дети? Зачем их, если можно из белковых добавок жучар получать?

– Не знаю. А выдумать могу. Если вирус получать из еды, то в итоге будут простые солдаты, или там трудяги. Пушечное мясо. А если детей превратить в жучар – ну, там подменой генотипа или ещё как – то будут и офицеры, и инженеры. Может, даже генералы получаются. В общем, более ценные экземпляры.

– У нас тоже так считают, – подтвердил Корнейка. Было видно, что уважение его к Пирогу выросло ещё больше. Поди, ещё и в школу пригласит. Да не учеником, а сразу аспирантом или даже преподавателем.

– А теперь бы неплохо гайками подзапастись, – продолжил Корнейка

– Могут пригодиться?

– Ещё как могут.

Гаечное место располагалось в разрушенных мастерских. На первый взгляд, било их там маловато, но стрелецкий взгляд – он совсем другой. К тому же Пирог тайнички знал.

Набрали они гаек по сотне на брата – грязных, ржавых, а потом до вечера наводили порядок, оттирали песком. Работали в лаборатории Пирога, там же, у Пирога и пообедали.

Санька спросил было, а нельзя ли и гаечки было позаимствовать, как давеча, да ещё сразу взять новенькие, чистенькие.

Можно-то можно, ответил Корнейка, да во-первых, лишний раз магией светить не хочется, а, главное, от новых гаек пользы меньше. Старая, которая тридцать лет в земле пролежала, столько энергии в себя вобрала от проходящих полей, что смело может поспорить с бронебойной пулей.

– Бронебойно-зажигательной, – то ли спросил, то ли уточнил Пирог.

– То смотря куда попадет, – не совсем ясно ответил Корнейка.

Нашли половинку силикатного кирпича. Вышли на зады огорода. Отыскали пятьдесят шагов, поставили. Первому стрелять выпало Саньке. Зарядив рогатку отдраенной гайкой, он выстрелил.

Половинка кирпича превратилась в облачко пыли.

Больше гаек тратить не стали. Нечего кирпич переводить.

Они расстались около девяти. Домой пора, отдохнуть.

Дома ещё раз поели: родители слышать ничего не хотели про обед у Пирога. То обед, а сейчас ужин. А картошка на поле отменная, никаких сорняков, и жуков всего ничего. Замечательно потрудились ребята. Калории нужно восполнить, и витамины тоже. И Джою норовили сунуть мозговую кость из борща.

Корнейка подумал и разрешил.

Джой с костью спрятался в кустах, где и смолотил всю без остатка – во всяком случае, Санька ее не нашел.

На самом деле пес ее погрыз частью, а частью зарыл – на черный день. Иначе, если сразу всю смолотит, может и пронести. А то, что ночь, как, впрочем, и предыдущие ночи, будет непростой, Джой чувствовал не хуже ребят.

Легли рано, под навесом. Мать, правда, говорила, что лучше бы в доме, но при виде Джоя, стоявшего, зевая, рядом с навесом, сказала, что и здесь, на воздухе хорошо.

Вечер наполнился истомой – тяжелой, липкой, предгрозовой. А в небе ни облачка. Но и прозрачности былой тоже нет. Дымка, пока легкая.

Кто-то вдалеке потягивает трубочку с гашишем, и дурное марево расползается по округе.

– Магия? – спросил, укладываясь, Санька.

– Природа, – ответил Корнейка.

Проснуться следовало в одиннадцать сорок пять, без четверти полночь.

Сон коротенький, но нужный.

Санька и минуты не потратил зря – как закрыл глаза, так и уснул. Как открыл – так и проснулся.

Часы шли точно.

Оделись в черное (заранее приготовили), перемазались грязью (пять заранее в пустую банку бросили землю и ком земли).

Без пять полночь они встретились с Пирогом – поблизости от сарая. Тоже одни глаза сверкают. Дымка превратилась во мглу – на небе ни луны, ни звезд. Ветра никакого. Сонная одурь, одно утешает – естественное явление природы.

С ковром управились быстро, да и что управляться – открыли сарайчик, освободили угол от хлама, взяли свернутый ковер, вынесли наружу. Джой тем временем катался по траве, избавляясь от запаха дома и набираясь полевого духа.

Ковер расстелили руками – чтобы магией не отсвечивать. Да и вообще, руками быстрее.

Вдруг да не сработает?

Сработал. Поднялся на локоть.

– Джой, ап! – скомандовал Корнейка. Джой, бывалый левитатор, устроился на прежнее место. Рядом пристроились и Корнейка с Санькой.

Пирог занял место стрелка, будет тыл прикрывать.

Летели на этот раз они споро. Там, где автобус трясся и скрипел, ковер шёл неколебимо, лишь ветер ерошил волосы. Санька-то быстро к ветру привык, опытный, а Пирогу все было внове. Впрочем, Пирог сидел спиной вперед, это легче.

Сова, что прошлый раз сопровождала их, сегодня тоже не утерпела – летела рядом, поглядывала, не сесть ли, авось, не сгонят, а версту-другую пролетишь даром.

Но передумала.

И правильно. Не нужно ей даром летать. Она ж не просто так летает, а охотится. За мышами всякими. А с ковра какая охота, больно низко летим.

Летели они и вправду низко, чуть-чуть повыше головок чертополоха и прочего бурьяна, что рос в поле. Дорогу давно бросили: глупо, имея ковер-самолет, петлять меж бурьяну. Да и дозорные из поджучар могли поставить датчики движения на дороге.

В полях, конечно, тоже могли, но сколько тогда их понадобится, датчиков?

Теория скупости – на нашей стороне. А скупости – потому что в лагере угощали сущими пустяками – супом из пакетиков, пюре из порошка, предпенсионной колой (через неделю у той истекал срок годности) – в общем, все с распродажи, втридешева.

И правильно, конечно. Вон, рыбаки рыбу прикармливают черствым хлебом, порой и подплесневевшим. А не тортом с вишенками.

Где-то совсем уже вдали, верстах в сорока полыхнула зарница. Санька подождал, не будет ли ещё.

Не будет. И одной хватит. Он вспомнил карту. Даже не в нашем районе, в соседнем, рамонском.

Сове зарница, верно, напомнила, мол, пора мышей ловить, и она, махнув крылом на норушкинских пацанов, отвернула влево.

А она, случаем, не может быть шпионом жучар?

Ну, тогда б, наверное, летела с ними до конца.

Хотя только дай волю – в каждой мышка шпиона увидишь.

Путь пересекал овраг, и ковер в него соскользнул. Теперь они летели ниже низкого, никакой локатор не учует.

20

Санька вглядывался вперед. Ночное зрение – что черно-белый телевизор. Никаких цветов-радуг. Но черное и белое виделись хорошо. Вернее, черное и серое. Овраг был слишком далеко от Чирков, чтобы устраивать здесь свалку, и потому ничего белого – бумаги, пластиковых бутылок, поломанных игрушек – ничего этого в овраге не было.

Был терновник. Но ничего, пока они летят над ним – ничего страшного. Да и вообще… Стрельцу терновник не преграда.

Однако, когда ковер поднялся к краю оврага, стало легче. Колючки, не колючки, а оперативного простора терновник не давал. В нем прятаться можно, но они-то не прятаться идут.

Ковер замедлил полет, потом и вовсе остановился. Они зависли в метре от края оврага, вровень с бурьянными верхушками.

Все легли – чтобы не высовываться. Обычный глаз их с трех метров не заметит.

А не обычный?

Ковер потихоньку, по вершку отполз от оврага и углубился в бурьян уже в десяти метрах от края.

Все лежали, еле дыша. Потому что слышали – кто-то идет по оврагу. И не разобрать, кто. Ясно, не человек, люди так не ходят.

А это и не люди. Показалась морда, горящие глаза. Вурдалаки!

Выглянули, осмотрелись, и пошли дальше оврагом. Три вурдалака, двое покрупней, один помельче. Захарьинские? До Захарьинки далеко, но и вурдалаку полста верст – не так и много. Особенно, если здесь их накормят.

Вот, какая, оказывается, в лагере охрана.

Нет, другие это, и двигаются иначе, и вообще, – решил Санька. Не хотелось ему, чтобы те вурдалаки были на службе у жучар.

Как они нас не учуяли? Те бы учуяли. А эти? Ну, все-таки десять метров – расстояние немалое. Во-вторых, на землю они не опускались, следов не оставляли, а от ковра какой дух, пустой, вурдалака не волнующий.

– Верховой нюх у вурдалаков слаб, – подтвердил едва слышным шепотом (для стрельца едва слышным!) Корнейка. – Да и ветер здесь сильный. От них.

Ветер? Санька прислушался. Воздух был недвижим, но он начал чувствовать поток, ровный и сильный. То самое поле, между Брюсовой Жилой и Могилой Колдуна.

Медленно-медленно ковер поплыл над бурьяном. В темноте что выдает? Движение.

Но если так медленно лететь, мы к лагерю не раньше полудня прибудем.

Ан нет, летели они не к лагерю.

Посреди поля оказался круг поваленного бурьяна. На бурьян и опустился ковер. Минуту опускался, вот как медленно.

– Круг – это навьгородские штучки, вентиляцию устраивали, – опять прошептал Корнейка. – Граница лагеря в тысяче трехстах шагов к западу.

– Полетим? Пойдем? Поползем? – столь же тихо спросил Пирог.

– Работничка пошлем, – Корнейка вынул из кармана яйцо. По размерам – чисто куриное, но даже ночью видно было, что не простое оно. Яйцо светилось, не ярко, но несомненно.

– Золотое?

Корнейка кивнул, прижал палец к губам. Нечего болтать, когда вурдалаки рядом. Вурдалаков он боялся не очень – все-таки их четверо, при оружии. Но ведь где три, там и восемь. Шум поднимут. А если хливкие шарьки налетят?

Он пригляделся со всем старанием. Нет, шарьков пока не видно. Но опять, это ж дело минутное…

Пирог тоже смотрел в оба. Ну, ему-то тяжелее – и полет внове, и вурдалаки внове, а шарьков он прежде не видел.

Корнейка подполз к краю ковра. Тут, в центре круга поваленного бурьяна их видеть издалека не мог никто.

Вблизи – иное дело.

Корнейка положил яйцо на край ковра. Не положил даже, а поставил на тупой конец.

И яйцо не упало. Прошла минута, другая – и легчайший стук показал, что пришло время появиться цыпленку.

Он и появился спустя ещё шесть минут. В отличие от обыкновенных цыплят был он необычайно бойким. И светился – малиновым пламенем.

Корнейка взял его в ладони (то ли огонь холодный, то ли Корнейка нечувствителен к огню), поднес ко рту, то ли обогреть (это огненного-то?) то ли просто подышать над ним – ну, точь в точь как любая хозяйка в Норушке. Потом он выпустил цыпленка. И тот бойко побежал в сторону лагеря.

Ага! Вот что это такое: подпустить красного петуха! Тогда и сказка про курочку Рябу, получается, не про золото, а совсем про другое.

Они опять поднялись, теперь повыше, метров на сорок над землей. Так высоко они прежде никогда не забирались. Хорошо, стрельцы высоты не боятся, и голова у них не кружится. А если на километр? Можно и на километр, решил Санька. Лишь бы не перевернуться. Но ковер стоял неколебимо.

Отдаляясь от них, цыпленок не уменьшался, напротив – рос, и бурьян не мог его заслонить. Бежал он – как бегают обычные цыплята Через сто шагов был он с двухмесячного цыпленка, и уже светло-малинового, через триста – с молодого петушка-полугодка ярко-красного цвета, и бежал резвее прежнего, а к лагерю подбежал уже золотистый петух в полном расцвете сил. Хоть расстояние было и не маленьким, Санька отчетливо видел и огненный гребешок, и шпоры, от которых отлетали ярко-голубые искры. Но по всему его пути не затлело ни травинки. Аккуратно бежал петушок.

Сверху лагерь представлялся скоплением кубиков. Кубик – палатка, четыре кубика – столовая. Горели лампы бледного, «дневного» света.

Видно не было никого – ни людей, ни вурдалаков, ни каких-нибудь особо непонятых существ. Даже пацанов-переметчиков, Тихого Федора, Проньки и Мишки Волкова не было видно. То и плохо. Своих бы не задеть. А они пока свои, нутром наши, норушкинские, а к поджучарников случайно прислонились, польстясь на внимание, ласку и тайну. В норушке кому они нужны? Никому, если честно. Кроме родителей, понятно. А поджучарники им дело доверили ответственное. Форму дали. Деньги, наверное, дают, да не просто деньги, а зарплату. Значит, и они не просто пацаны, а кормильцы. Мужики, серьезные люди. Вот и чирковские на коробочки клюнули – вроде как работа, а они, получается, рабочие. Эх, их бы – да и остальных всех – по-настоящему бы к делу приспособить. А какое дело, если мужики без работы? Стекла у машин мыть, как по телевизору рекламируют?

Странные у него мысли – на высоте сорока метров от земли.

А у него всегда такие мысли. Он-то стрелец, с пути не собьется, а остальные?

Вести за собой? А куда?

Петух тем временем прибежал к столовой.

И здесь на него набросились черные кляксы. Иначе он и описать их не мог. По форма – кляксы, по цвету – совершенно черные. И ещё – они казались очень холодными.

– Крионы… – озабоченно сказал Корнейка. – К пожарам в лагере приготовились на славу. И не только к пожарам. Придется коврик приспособить к высшему пилотажу…

Как, Санька спрашивать не стал. В ковре образовались дырки. Даже не дырки, это слишком просто. Отверстия. Штанины И ещё – ремни безопасности, выросшие невесть откуда. То есть откуда – понятно, из того же ковра.

Корнейка прежде всего обезопасил Джоя. Тот покорно, даже с облегчением просунул лапы в отверстия и дал прикрепить себя ремнями. Потом Корнейка укрепился и сам.

Глядя на него, маневр повторили и Санька с Пирогом. Что ж, уверенности поприбавилось. теперь если качнет, да что качнет, перевернет, не вылетят. Ноги в штанинах сидели цепко, не вытряхнешь. А руки свободны. Впрочем, если что, можно вцепиться в ремни безопасности. Они, хоть и ковровые, но наощупь производили впечатление надежное. Тонну выдержат.

– Расчетная прочность – пять тонн, – успокоил Корнейка. —

Мысли не читаю. Лица читаю.

– Откуда же пять тонн?

– А перегрузки? На ковре ведь и стокилограммовые дяди могут летать…

Санька мгновенно пересчитал: для стокилограммовых спецназовцев предельная перегрузка – пятьдесят же. Однако… Для него же и считать не стоит. Перегрузка раздавит прежде, чем лопнет ремень. Да ещё часть веса на себя возьмут штаны…

Ковер тем временем взмыл вверх – резко, стремительно. Было сорок метров, стало четыреста. Отсюда видно было, как золото петушок вел свою отчаянную битву с крионами. Куда там пожар творить, самому бы уцелеть.

Окруженный кляксами, петушок, верно, так и подумал – и бросился назад, по прежнему своему следу. Черные кляксы поползли за ним – чуть приотстав, все-таки ползать – не бегать. Добежав до того места, откуда цыпленком он начал странствие, петушок взлетел ввысь и направился прямо к ковру.

– Молодой ещё, – пробормотал Корнейка.

– Петушок?

– Можно Петушок, а можно – джинн.

И вторая странность: подлетая к ним, петух съежился до курчонка, а потом и вовсе до крохотного цыпленка. Ковер замер, цыпленок вскочил на руку Корнейке, а у того как раз и яйцо наготове, складное, будто ювелирное. Фаберже, Санька по телевизору видел.

От такого Фаберже счастья полны неглиже, пришла на ум поговорка старого деда Харина.

Но ничего, цыпленок спрятался, яйцо сложилось, и Корнейка аккуратно отправил его в карман.

Что теперь делать? Спички с воздуха кидать, или убираться подобру-поздорову? У них, собственно, и спичек-то нет, некурящие.

Джой зарычал – зло, свирепо, и одновременно опасливо – не пора ли нам восвояси.

Саньку лизнул мороз. Он посмотрел вниз, на землю

Так и есть, крионы не только ползать могут, а и летать. Понятна опасливость Джоя. Ее, криону, поди, не укусишь.

Поднимались крионы кругами. Словно коршуны в восходящем потоке. Не быстро, но с каждым кругом метров на сто выше.

Ковер же шёл по кругу меньшему, получалось круче. Уйдем, нет?

– Уйдем, – подбодрил Корнейка. – Фокус – что с крионами делать.

Он перевел ковер в горизонтальный полет. Три крионы, три темных пятна летели вслед. Черное на черном, однако. Хорошо, зрение стрелецкое не подводит.

Холод, понятно, это от нервов. И от высоты. Он посмотрел, идет ли пар изо рта. Идет.

– Пострелять по ним? – предложил Пирог.

– Пустой расход припасов. Маневр нужен, маневр, – Корнейка чувствовал себя заправским летчиком. Лишь бы не Гастелло.

Он перевел ковер в пологое пике. Крионы повторили маневр.

Расстояние сокращалось, Санька уже чувствовал, как леденеет затылок. Скорость – километров сто пятьдесят в час. Для самолета, может, и немного, а для ковра… Они уже отлетели от лагеря порядочно, держа путь к Придонью. А что, при такой скорости не так уж и далеко – Придонье-то.

Пике стало более крутым

Они скользнули над гладью озерца, едва-едва не зачерпнув воды.

Крионам повезло меньше – все три свалились в озеро.

– Вот и все. Поход окончился вничью. Ничего не сожгли, зато сами уцелели, – Корнейка сбавил скорость, плавно развернулся.

– А ну как они выберутся?

– Крионы? Это вряд ли.

Ковер завис над озерцом. Не сразу до Саньки дошло, что под ними не вода, а лед.

– Они разрядились в воду. Ну, и заморозили и воду, и землю на пять аршин под озером. Или на десять, какие крионы.

– Они что, умерли?

– Целее целого. Просто сил у них пока мало. Когда ещё озеро растает, когда они силу наберут.

– А когда – растает?

– Ну, это, брат, ты уж сам считай. Объем озерца четыреста кубов, да земли кубов на пятьсот, температура тут не ноль, а все минус восемьдесят, радуйся, что холод вверх не идет, а то бы почувствовал…

Они полетели назад. К лагерю.

Неудача, казалось, отнюдь не обескуражила Корнейку.

– Слишком бы уж было бы просто, спалил лагерь, и все. С жучарами такое не проходит.

– Мы что, опять пустим огонь?

– Нет, раз уж Петушок оплошал, чего уж… Ему теперь тоже сил набираться нужно долго.

– А запасного у тебя нет?

– А запасных крион у жучар? Так и будем всю ночь представлять мистерию: война огня и льда? Нет, два раза одним снарядом по воронке не стреляют.

Теперь они летели быстро. Когда убегали от крион, естественно, ещё быстрее. Но и сейчас – не всяк мотоцикл обгонит ковер-самолет. Летели не по старому следу, напротив, по большой дуге, чтобы зайти к лагерю с другой стороны. Авось, дурачки, нас там не ждут. В конце концов, это всего лишь будущий детский лагерь.

За километр опять сбавили ход, опустились к земле.

У них там локаторов случайно нет?

– Наверняка нет. Локаторы легко обнаружить военным, например, а с военными у жучар пока нет полного контакта.

– А неполный?

– Смотря где.

Дальше они летели по-пластунски. Ноги из дырок вытащили, чтобы репьев не набрать, легли на брюхо и смотрели вперед.

В ста метрах от ограды остановились. Ограда – сетка-рабица на железных столбах. Действительно, не колючую же ставить. Но Корнейка сказал, что эта рабица похлеще колючки будет. К тому же на подходах полно путанки. Путанка – это уже совсем тонкая проволока. Тонкая, а крепкая. Не просто лежит, а кучками. Вступишь в такую кучку, запутаешься, шум поднимется, народу набежит. Хорошо, если народ… Ее в других лагерях применяют. Не в пионерских.

Они спустились с ковра, оставив на нем только Джоя. Пусть охраняет тылы.

Проволока и в самом деле попадалась, но и Санька, и Пирог ее легко обходили. Все-таки поскупились жучары на внешнюю охрану.

Или не поскупились?

Пирог первым увидел капкан: тот спрятался в тени куста со стороны, которую Саньке увидеть было трудно.

Однако. Капканы – это уже серьезно. Санька пригляделся – на волка капкан, не меньше. Волки, правда, не дураки в капканы попадаться, разве что с отчаяния, или если их, волков, слишком уж много, шагу некуда ступить. Ну, им-то ступить есть куда. Санька отвел взгляд от капкана, выискивая место, куда без опаски можно было поставить ногу, а когда снова посмотрел на него, то удивился: капкан сдвинулся с места. Да и не просто сдвинулся, а приблизился к нему Ну, ну. Пока Санька на него смотрел, капкан был неподвижен, но стоило отвести взгляд и он на локоть, да приближался. Активный капкан, мечта охотника, кошмар волка.

Он переглянулся с Пирогом. Пора назад. Вслед за активными капканами, глядишь, появится что-нибудь вовсе несообразное, что делать?

Они стали отступать: Пирог вел к Ковру, а Санька прикрывал тылы. Видя, что добыча уходит, капкан, уже не скрываясь, запрыгал за ними. Прыгал, как лягушка, только очень быстро и очень далеко.

Гайка настигла капкан на взлете. Санька ждал звона и скрежета, все ж сталь о сталь, но звук получился иным – тупым, даже чавкающим, будто закаленная гайка угодила в пластилиновый мешок.

Однако капкан, упав, прыжки свои прекратил, и бочком-бочком, как краб, уполз под ближайший куст. Раны зализывать.

Выстрелил и Пирог – в другой капкан. Всего их оказалось восемь, не так и много.

Корнейка шёл за Пирогом и смотрел по сторонам, не особенно беспокоясь о капканах. Видно, капканы – не самое страшное. Вдруг он поднял руку, большим пальцем показал на ковер.

Отходим.

И время – из бурьяна хлынули шарьки.

Ага. Понятно. Сначала они хотели капканами вывести из строя Джоя, а потом уже пустить в ход микропехоту.

Шарьков было много. Глядишь, и гаек не хватит. При попадании шорек тихо лопался, как гриб-дождевик, образуя облачко пыли. Интересно, может, это и не пыль, а споры? И тогда этих шарьков вскоре будет видимо-невидимо. Но, во-первых, вскоре – это, все-таки не сейчас, а во-вторых, Санька крепко надеялся на то, что гайки не простые, а хорошо пропитанные полем Могилы Колдуна. Вдруг это помогает? Недаром же Корнейка не новодел искал, а старые, выдержанные. Двадцать пятая гайка, двадцать шестая…

Они отступили к ковру, с которого как раз и соскочил Джой.

Если в Захарьинке был бой, то здесь и сейчас – великая битва. Джой двигался настолько быстро, что даже наметанный стрелецкий взгляд Саньки видел лишь неясный контур.

Но Санька что, видел и видел, а вот шорькам приходилось туго. Пирог и Корнейка стали радом с ближайшими кучами путанки, давая Джою ориентир. Санька выбрал третью кучу проволоки, и тоже встал поблизости. Его заботой был капканы – ну, как выскочит и вцепится Джою в заднюю правую лапу. Чувствовалось – ничего хорошего для Джоя из этого не выйдет. Капкан, он и есть капкан.

И действительно, пара капканов показалась у ковра. То ли обходной маневр совершили, то ли и были там. Санька еле успел подбить обоих – уж очень быстро двигались.

– Пора отступать, – скомандовал Корнейка. – Все на ковер.

На ковер – это хорошо. Отчего ж и не на ковер.

Ещё осторожнее прежнего он шёл – и едва не проглядел новый моток путанки. А ведь не было его, не было!

Наконец, Джой заскочил на изделие Ташкентской ковроткаческой артели имени Абая, за ним отошли и остальные.

Шарьки скопились вокруг, но на сам ковер лезть не смели. Понимали – перекусит их Джой в секунду.

Но им и лезть-то нужды не было. Выкачают магическую силу, что дальше?

Корнейка дальше дожидаться не стал. Вытащил из карманов (глубокие ж у него карманы) крохотный серебристый желудь в золотистой шапочке, сорвал шапочку и бросил желудь в толпу шарьков.

Как камень в пруд.

Потому что от желудя пошла волна – невысокая. В пядь. Пошла во все стороны, и каждый шорек, попавший в волну, лопался, как от попадания гайкой. А проволока-путанка плавилась в безвредные блестки стали. Но ни трава, ни кусты не страдали. Лишь активные капканы прыгали прочь, стараясь убежать от маленького сухопутного цунами.

Ковер меж тем поднялся на три метра и быстро, но не поспешно, полетел прочь.

А вместе с ковром и все они.

– Ку-волна, – сказал Корнейка. Выглядел он посеревшим. Очень, видно, устал. А Санька чувствовал себя хорошо. Даже замечательно. Да и Пирог тоже держался бодро. Джой лежал, прислонившись боком к Корнейке и закрыв глаза. Ничего удивительно. Шарьки магическую энергию из Корнейки тянули, не из них.

– Я про большие слышал, а про маленькие нет, – Пирог решил поддержать разговор, но ненавязчиво. Можно отвечать, можно нет.

– Это не то, что большая. Никакой ядерной реакции. Межпространственное возмущение малой мощности.

– А лагерь… Лагерь она не уничтожит? Ку-волна? – без особой надежды спросил Санька.

– Нет, какое… почистит округу от путанки, шарьков, капканов, и иссякнет. Если у жучар случайно харибд не найдется. Тогда иссякнет раньше.

– Харибд?

– Такие устройства, для поглощения ку-волны.

– Магия?

– Техника. Но не наша, не человеческая.

– Инопланетная?

– Почему? Земная. Но негуманоидная. Из Эпохи Ундин.

– Звучит по-китайски.

– Это не китайцы. Ундины – настоящие, а не из сказок, в Гренландии жили, два миллиона лет назад… – видно было, что разговор все-таки утомлял Корнейку, и Санька замолчал. Молчал и Пирог.

Пирог, верно, про ундин слыхал. А Санька никаких не знает, ни сказочных, ни древнеисторических.

Ковер летел словно на автопилоте. А, может, так и было – на автопилоте, только пилот этот в голове у Корнейки. И назад он не спешил. Пятнадцать километров в час, неторопливая езда на велосипеде. Тоже хорошо. Ветер не сдувает, только прохладу навевает.

То Пирог, то Санька внимательно вглядывались в окружающую тьму, но ни крион, ни какого иного сопровождения видно не было. Даже совы.

Облетели Норушку, на пустыре приземлились, ковер убрали в сарай – все делали рассчетливо-скупыми движениями, как спаянный экипаж боевой машины.

– Это была проверка боем, – несколько выспренно сказал Пирог, когда они шли домой.

– Некоторым образом – да. Сейчас, когда в лагере не детей, его охраняют достаточно жестко. Не советовал бы я любителям пеших прогулок гулять в том направлении. Но когда там разместят детей, эта охрана покажется пустяком, – Корнейка чуть-чуть отошел от атаки шарьков.

– Пустяком? Что ж, они танки пригонят, ракеты?

– Их магическую замену. То, что мы видели сегодня – штуки довольно примитивные, разума, как у лягушки.

– А мне шорьки крыс напоминают.

– Ума у них куда меньше, чем у пасюков. К счастью. Да и не задумывали их слишком умными. Умный рано или поздно засомневается в праве хозяина повелевать им. А если взбунтуются крысы – плохо всем придется. И жучарам тоже. Поэтому бурьянные крысы – шарьки – вроде грибов, но их не дождем поливать нужно, а совсем другим, тот состав в природе запросто не встретишь. Разумные – это активные капканы. Могут в засаде прятаться, могут в атаку идти.

– А проволока? Путанка?

– Проволока самая настоящая, нашего, отечественного производства. Ладно, друзья, не знаю, как вы, а я приустал. Все-таки шарьков было немало.

Они расстались с Пирогом. Тот, соблюдая все меры предосторожности, пошел домой. Маньяк, конечно, схвачен, но в ночи могут таиться существа, не менее мерзкие, чем режиссер. Во всяком случае, стрельцу всегда стоит быть начеку.

Санька с Корнейкой проводили его взглядом.

– Нет, – качнул головой Корнейка, – Пирог способен постоять за себя не хуже любого из нас. Поджучарники до утра будут разбираться, что случилось.

– И разберутся?

– Поджучарники – нет. И именно поэтому их заменят. Слишком ответственный этап, а тут такое творится… Поэтому стоит ждать жучар. Самых настоящих. Матерых. Крупных специалистов.

– Это плохо?

– Как обернется. Утром подумаем. А пока давай спать.

Спать – что ж, спать – всегда хорошо. Особенно, если охраняет Джой.

И он уснул без сновидений. Или их крионы заморозили?

21

Поутру, после зарядки физической и ментальной он сходил, посмотрел, не вернулись ли Равиль с Наташей. Конечно, он знал, что не вернулись, никто так рано в Норушку не приезжает, но все-таки сходил. Никого. Как и следовало ожидать всякому стрельцу.

– Что-то Равиль с Наташей задерживаются в городе, – сказал он за завтраком.

– Это всегда так. Бюрократия. Там одних справок портфель собрать нужно. Доказать, что ты не алкоголик, не наркоман, не прокаженный. И прочая и прочая. Каждую бумагу нужно получить в отдельном диспансере или поликлинике. Запись за неделю. За деньги, правда, быстрее. И все равно, получается очередь из заплативших. Сдал анализ в одном диспансере – и день прошел. Их, анализы, только до обеда берут. На следующий день, значит, идешь в другой диспансер, пока в первом пока анализы готовятся. Какой три дня, какой две недели. Можно, конечно, в Норушку ездить, домой, так не наездишься, дорого. К счастью, у них там родственники, есть, где остановится. А потом со всеми справками – на комиссию. В общем, издевательство и волокита, – объяснил отец.

– Ты-то откуда знаешь? – спросила мать.

– Рассказывали на работе. Андропов Виктор Кузьмич, ну, ты знаешь.

– Он же русский.

–А чиновнику лишь бы денег содрать побольше. Виктор Кузьмич в Казахстане служил, на Байконуре. Чин маленький, зато на пенсию рано. Вот он и радовался, заживу, мол, привольно, подальше от космодрома. Земля там красивая. Говорит, и люди добрые.

– Это казахи-то? – недоверчиво сказала мать.

– И казахи, и украинцы, да кого в Казахстане только не было. Целину ж осваивали. А тут – поражение. Мы его перестройкой называем, распадом союза, но Виктор Кузьмич человек военный и говорить привык прямо. Поражение, мол, и нечего голову дурить. Перестройка – значит, сидишь, и ждешь, когда перестроят. А поражение, оно и есть поражение. Ничего хорошего. Сразу чиновники стали злыми, с пенсией вообще закавыка вышла, и решил он перебираться на родину. В Норушку. Так вот, что наши чинуши, что казахские – из одного стручка. Лишь бы нажиться. Все эти справки-муравки, говорил Виктор Кузьмич, можно за день получить. Могут их тебе даже домой привезти с новым российским паспортом, если денег через край платить. Даже орден за заслуги перед отечеством дадут. Наркоторговцы, воры покрупнее так и делают – не те, что кошельки воруют, а целые заводы. Вот на работягах чиновники отыгрываются, бдительность проверяют… Ну, ладно, – отец заметил, что сын изменился в лице. – С Наташей и Равилем будет все в порядке. Денек-третий погоняют, не без того, так они ж здоровые, мать у них поправилась, мне передали. А представляешь, если кто серьезно болен? Больному эти очереди не выстоять.

– Представляю, – сказал Санька.

– Ну, вот если вступят в крепкоселы, глядишь, и легче станет, – сказала мать.

– Это почему? Они что, в контракте прописывают? К тому же Лунаеых и не возьмут ни в какие крепкоселы, у них же пая нет.

– Да у них ничего нет, – ответила мать.

– Рабочие руки, смекалистая голова – ни во что теперь, получается.

– Ты говори, да не заговаривайся. Не приведи случай, ненужные уши услышать.

– Ну-ну, – сказал отец, – опять уже и чужих ушей боимся.

Но притих.

Неловкую тишину постаралась разогнать мать.

– К вечеру в лагерь отъезд. Собраться нужно.

– Мы, мама, в лагерь не поедем, – ответил Санька. – Зачем нам лагерь?

– Как же? Тут и представитель приходил, с бумагами, говорил, и с собакой можно. Трехразовое питание, круглосуточная охрана…

– Мы уж как-нибудь – без круглосуточной.

– Но они говорят, крепкоселы – единая дружная семья, и следует делать все вместе.

– Мам, тебе непременно нужно невесть с кем сразу жить единой трудной семьей?

– Мы хотим, как лучше, – поджала губы мать. – С первых шагов отделяться – не дело. Подумают, брезгаем.

– А ты скажи – ветрянкой заболели. И в лагерь нельзя, и никому не обидно. Мы зеленкой вымажемся, будто и правда ветрянка.

– Разве что ветрянка… – протянула неохотно мать.

Да, дела совсем удивительны – мама не хочет ссориться с будущим начальством, не хочет настолько, что готова послать сына и племянника в совершенно неизвестный лагерь. Хорошо, не неизвестный – все-таки была экскурсия с самым восторженными отзывами. И все же, все же…

Санька посмотрел на Корнейку.

– Как я – насчет ветрянки придумал?

– Не очень. Лучше – про понос. Дизентерию. Гуляли по парку, ели немытую землянику. И мазаться не нужно, сверху-то, снаружи, дизентерии не видно.

– Засранцами будут дразнить. Ерунда, конечно, но кличка запоминающаяся.

– Кому дразнить-то? Все, кто поедет в лагерь, не переживут ночь. Они либо видоизменятся, либо погибнут, – говорил он угрюмо. Никаких шуток, да и были ли они, шутки, раньше?

– Значит, нужно, чтобы никто в лагерь не поехал, – твердо сказал Санька. – Ты можешь на всех понос напустить?

– Тогда всех увезут в районную больницу. Эпидемия.

– Пусть лучше эпидемия, чем гибель.

– Я не окончил. По пути получат приказ отвезти больных в специальный госпиталь, организованный МЧС, а на деле – жучарами

– Как это – получат приказ?

– Как их обычно получают – по рации. Или даже на полпути встретит их посыльный на вездеходе. С пакетом, в красных сургучных печатях. Есть-де подозрение на холеру или птичий грипп. Поэтому необходимо изолировать всех в особо приспособленном госпитале.

Ещё и спасибо скажут за заботу.

– Получается, делать нечего?

– Получается, делать нужно очень много.

– Эй, ветряночные, – позвал из окна отец, – посмотрите, что по телевизору показывают.

Показывали диво дивное: рядом, почти здесь обнаружили промерзшие до дна пруды. Некогда, в пятидесятые годы, был почин: каждому селу по рыбному пруду. Уже и села-то не осталось, а пруды, в силу их нерастаскиваемости, были. И даже водились в них караси. Мелочь, самый крупный с ладошку, но нет маленькой рыбы, есть маленькие рыбаки. И вот пара рыбаков на велосипедах приехали к заветным прудам, и увидели, что пруды замерзли, и как замерзли! Морозом от них тянет таким – не подойдешь. На тридцать шагов трава вымерзла. Они удивились, если не сказать испугались, и позвонили на телевидение. Пусть проверят. Корреспонденты сели на личную «Ниву» – казенной редакция не дала, сказала, жаль технику гонять на пьяные враки, – сели и доехали. А здесь и правда – кусочек Антарктиды. За пятнадцать шагов от озера – температура минус двадцать, если верить термометру – брелоку.

На экране было замерзшее озеро, над которым курился пар: из воздуха конденсировалась влага, превращаясь в иней, снег.

Врут, наверное. Как это они успели? – подозрительно спросил отец. Ну, рыбаки ладно, рыбаки с рассветом встают, могут даже раньше. Приехали, уехали, позвонили. Пока-то из области пришлепают…

– А это не из области, это районное телевидение. В Гвазде свою студию открыли, – объяснил Санька

– Ах, да, разве что районное. Все равно, наверное, сочиняют. Рейтинг нагоняют. Ничего, из области приедут, такой рейтинг покажут. Хотя… Хотя области тоже, поди, сенсация нужна, чтобы рекламу бойчее продавать, – отец телевизор смотрел редко, только погоду узнать.

– А насчет ветрянки мы передумали. Поедем вместе со всеми.

– Правильно, – без уверенности в голосе сказал отец. – Коллектив – великая сила, отделяться от него плохо.

Что-то не видел Санька никакого коллектива, когда колхоз распускали. Всякие общества с ограниченной ответственностью видел, коллектива не видел. Пришли крепкоселы. Где коллектив? Что он противопоставил неведомым пришельцам? Или всеми идти куда гонят – в том суть коллектива? Нет уж. Не нужно. Он стрелец.

Отец, наверное, тоже умеет читать по лицам – не как Корнейка, а все же, потому и сказал:

– А впрочем, сам думай. Коллектив коллективом, а голова на плечах должна быть собственной. Я вот на чужие головы долго надеялся, хорошо бы не опоздать свою включить. Лучше поздно, чем некогда, верно?

Ни Санька, ни Корнейка ничего не ответили. Если взрослым говорить правду, может неудобно получиться. Дерзко.

Мать же, узнав о решении ехать со всеми, обрадовалась ужасно. Вещи уложила быстро, и укладывать-то нечего, тем более, что в лагере действует по американской модели прачечная-автомат – бросил грязное, через полчаса получил чистое, продезинфицированное и сухое.

– А пуговицы этот автомат не пришивает случаем? – поинтересовался отец.

– А пуговицы, если что, руками можно, – и она дала Корнейке и Саньке две солдатские катушки. То есть они только называются катушками, на самом деле плоские: на картонку намотано по десять метров белой, черной и зеленой нитки, плюс три иголки. Их в военторге продавали лет двадцать назад, вот мать, когда была в городе, на всю зарплату и купила. Сам-то Санька помнить этого не может, конечно, но в семье о нитках солдатских часто вспоминают, невесело смеясь. А почему солдатские, спрашивал он, а не обыкновенные? В обычной катушке и ниток больше, да и вообще. Мать отвечала, что весь город тогда обежала, ничегошеньки не нашла и вот в военторге, наконец, увидела нитки. На все деньги и купила. Там ещё погоны продавались, но погоны, решила она, уж никак не сгодятся.

– А рубашки? Я б солдатскую рубашку носил, гимнастерку. Или хоть офицерскую.

– Говорю тебе – одни нитки и погоны, больше ничего. Перестройка…

Теперь Санька, глядя на нитки, и вспомнил те разговоры. Не перестройка, а поражение. Но нитки для стрельца очень удобные. Ему ж не костюмы строить, или пододеяльники, а пуговицу пришить, или прореху. Десяти метров хватит. Он осмотрел одежду – на всякий случай. Все пуговицы держались крепко. У стрельца иначе и не бывает.

Кончив укладку (самое простое дело: кружка, миска, ложка, вилка, зубная щетка, паста, немного одежды, набор для удочки, все. Не в Сочи едут), они вышли в сад. В самую густую его часть.

– Хочешь на озеро посмотреть? Где крионы?

– А успеем? Пока туда лететь, пока оттуда…

– Лететь и вправду некогда. Но сейчас магическое поле столь напряжено… Все равно, что воду пролить во время ливня. Незаметно.

Джою они дали задание охранять дом. Видно было, что больше Джою хотелось бы быть вместе с ребятами, но есть такое волшебное слово «надо»…

Они пошли к сараю. Зашли, и —

Санька едва не упал, но вовремя опомнился.

Они оказались на дорожке посреди бурьянного поля. Полкилометра, два небольших поворота, и вот они у ледяного озерца. Ветерок, действительно, был морозный. Неподалеку от озерца стояла машина «Нива» и одинокий человек ходил вокруг нее, не зная, что делать.

– Эй, ребята, вы местные?

– Местные, местные,– ответил Корнейка.

– Я корреспондент с телевидения.

– Не режиссер, случаем? – рогатка, как обычно, была под рукой.

– Нет. Обычный корреспондент. Режиссер скоро приедет. Утром мы тут кое-что засняли, и оператор отвез материал в студию.

– Мы видели, – ответил Санька. – По телевизору.

– А там указали мою фамилию – Воротенников? Я за кадром, правда, был, но…

– Воротенников? Не помню…

– Ну, это, в общем, не важно. Вы здесь живете?

– В поле? – прикинулся простачком Корнейка.

– Я имею в виду – поблизости? – терпеливо продолжил корреспондент. Молодой, двадцать один год. В армии не служил – глаз на это у Саньки стал наметанный. С каждым днем все больше и больше примечает.

– Точно.

– А сюда рыбачить пришли? – продолжал расспросы корреспондент.

– Нет. У нас и удочек-то нету.

– А зачем?

– Просто посмотреть. Мы ж по телевизору видели, потому и решили – давай посмотрим своими глазами.

– А накануне? Вчера, например, вы тут были?

– Были. Вечером, купаться сюда ходили.

– И ничего необычного не видели?

– Вечером ничего. А когда уходили, то да, видели.

– Что? – глаза корреспондента загорелись почище, чем у вурдалака.

– Мы поднялись как раз вон за тот холмик, – показал рукой Корнейка. – уже вечер был, солнце село, мы торопились, а то влетит. Мы-то вообще на огороде полоть должны были, полоть и жуков обирать колорадских. Ну, мы это и сделали – не все, конечно, – а потом пошли сюда. Потому поздно и получилось.

– Вы про то, что видели, рассказывайте, – направил корреспондент.

– Ну, так и говорю: поднялись мы на холмик и видим: по небу вроде звезда летит, только большая и низкая. А за звездой будто маленькие тучи летят. Прямо рядом с нами пролетели, малость в стороне, а и огнем обожгло, и морозом. Звезда над прудом в пике вошла – и вышла. В небо улетела. А те темные тучки из пике не вышли, прямо в озеро – его у нас Пустым Озером кличут – и влетели. Землю тряхануло, ну, мы подумали, мало ли что, вдруг радиация какая, спутник упал или что, и убежали. Дома ничего не сказали, дома-то думали, что мы на огороде… А сегодня вот по телевизору увидели, и вспомнили…

– Что вспомнили? Вчерашнее?

– Ну, вчерашнее тоже, конечно. Но вспомнили другое: дед рассказывал про небесные сосульки. Мол, с неба упадет в озеро – и замерзнет озеро, хоть лето, хоть что. И будет десять лет во льду. Одно средство есть озеро выручить, – Корнейка сделал нарочитую паузу.

– Какое, – спустя минуту не выдержал корреспондент.

– А морковный наговор применить. Вот мы и пришли попробовать.

– Морковный наговор?

– Ага. Наговора мы не знаем, дед говорит, рано нам. Сам наговорил над морковкой, а нам велел бросить ее в озеро, и уезжать поскорее, – с этими словами Корнейка достал из кармана морковку.

Корреспондент улыбнулся: морковка маленькая, с палец. Ну, а какой же ей в начале лета быть.

Корнейка раскрутил ее за ботву и ловко кинул. Та летела-летела, да в озеро и упала. На озеро. Лед ведь.

– И что дальше? – улыбнулся корреспондент.

– Дальше бежать нужно, во все лопатки. Садись в машину, дядя, и газуй – и, развернувшись, Корнейка припустил во всю прыть.

Санька поспешил за ним.

Корреспондент только усмехнулся. Была бы камера, сделал бы сюжет о деревенских суевериях, а так… Без камеры корреспондент чувствовал себя слепоглухонемым. Радио, газеты, книги, картины и все прочее считал заменителем телевизора для убогих.

Он все ещё продолжал усмехаться, глядя вслед удирающим пацанам, когда треск, громкий, сухой, заставил его замереть. Застыть. Как гоголевский Хома, он знал, что нельзя оборачиваться и смотреть в сторону озера, но, в отличие от Хомы, смотреть и не стал. Поэтому остался зрячим. Затылок же, спина и все остальное, обращенное к озеру, оказалось обмороженными, и потом зимой долгое время ныли на холода. Хорошо, Корнейка пожалел невежу и, отъезжая, укутал его воздушной шубой, иначе не миновать бы отморожений, долгих месяцев в больнице с мучительными перевязками и пересадкой кожи. А где взять на это денег начинающей телеакуле?

Когда приехали его сотоварищи, они увидели очень пьяного коллегу. В «Ниве» на всякий случай у него всегда была поллитровка, ее он считал непременным атрибутом телевизионного корреспондента и – пригодилось, согрелся изнутри.

Озеро же оказалось обыкновенным заброшенным колхозным прудом, вот только вода в нем была прохладная – верно, ключи на дне холодные бьют.

22

Бежали они недолго. За вторым бурьянным поворотом остановились и видели, как лед на озере внезапно превратился в воду, и три темных облачка устремились ввысь, в небо, где и затерялись через минуту.

– Да… – только и сказал Санька. Потом добавил: – Улетели наши Крионы. Интересно только, нуда

– Домой, – ответил Корнейка. – Они на Луне гнездятся. В пещерах.

– Получается… Получается, жучары на Луне бывают?

– На Луне многие бывают… – неопределенно ответил Корнейка. – Что Луна, они и на Земле бывают. Вот в чем печаль. Но ладно, пора назад.

Назад – оказалось в сарай в Санькином дворе.

– Теперь куда? – деловито спросил Санька.

– Теперь пора собирать силы. Жучар у пруда мы опередили, это хорошо. Засуетятся. И поспешат в Захарьинку. Сами жучары не сунутся, но поджучарников пошлют. Надо и нам туда.

Джой за стеной сарай гавкнул громко, но приветливо.

– Ага, Пирог пришел, – понял Джоя Корнейка.

Он открыл дверь сарая, позвал негромко.

Пирог зашел, оглянулся:

– Бег на месте – общепримиряющий?

Санька, действительно, выглядел престранно – потная футболка, сам разгорячен бегом (простой человек, может, и не отличит запах пота бегущего от пота работающего или, тем более, загорающего) – и покой сарая, в котором паутина, и та не колышется.

– Ещё круче. Гонки через четвертое измерение.

– Да? Жаль, я тоже хотел.

– Ещё погоняешь, – и Корнейка рассказал про визит к пруду. Пирог огорчился ещё больше.

– Надо же, такое зрелище пропустил.

– Извини, каждая минута на счету. А сейчас мы собираемся в Захарьинку.

– Это там, где вурдалаки?

– Ага.

– И хливкие шорьки?

– Вот шарьков там, пожалуй, уже нет. Всех к лагерю стянули. Да и поджучарникам шорьки помеха.

– За ковром сбегать?

– Нет нужды. Джой, сюда, – позвал Корнейка.

Джой подбежал резво, но без лишних восторгов. Понимает, куда идем, какие уж восторги.

– Ты, Санька, становись поближе. Да, на всякий случай, мало ли что: захочется вернуться – нужно очень хорошо, по-стрелецки представить этот сарай и очень-очень хорошо захотеть оказаться в нем.

– Что, так просто?

– Вообще-то нет. Это я вас немножко магией зарядил. На обратный билет. Сейчас магической силы вокруг много, только бери. Лишь бы не подавиться. Ладно, готовы? Перемещаемся на счет «три»

Пока Корнейка считал, Санька тоже считал – но другое. Если Корнейка снабдил всех обратным билетом, то сам он, следовательно, допускает, что не вернется?

Ничего не поделаешь, стрельцом быть – это вам не коробочки клеить. А в самый последний миг Санька подумал, что ведь и он, Санька, тоже может не вернуться. Но не испугался. Как-то понял, что подобный исход давно принимает в расчет.

Переместились они аккурат во двор вурдалацкого дома. Привычное место. И чужих быть не должно. Время раннее, хозяева спят.

Джой покосился на закрытую дверь. И ставенки тоже закрыты. Спасибо и на этом.

Они вышли на улицу. Сейчас, днем, было почти не страшно.

Шли они не то, чтобы крадучись, нет. Но все равно тихо. Не будите спящего вурдалака. И прислушивались – не подадут ли о себе вестей жучары.

Жучары тоже вели себя тихонько если, конечно они здесь. После ночного налета на лагерь догадываются, что противостоит им сила. Только не знают, поди, что вся сила – три пацана и собака.

Не так. Два стрельца, маг и боевой пес. Санька сразу почувствовал себя увереннее. Вот она – магия слова. Ничего не изменилось – и изменилось все.

Но следов жучарского присутствия нет. Есть следы отсутствия – ни одной бурьянной крысы не видно. Ну и хорошо. Самого бурьяна вдоволь. В этом бурьяне не то, что шорьки – саблезубые тигры прятаться могут, как на Поле Стрелков. Могут, но не прячутся.

Они двигались, ступая нога в ногу – лапа в ногу для Джоя. Здесь, в Захарьинке, это ни к чему, но что-то заставляло идти именно так. Не что-то – стрелецкая закваска.

У колодца чисто. Ни пылинки. Не зря они кроссовки снимали.

– В колодец полезу я и…– Корнейка помедлил самую малую паузу, – и Пирог. А Санька с Джоем прикрывают сверху.

Пирог, понятно, обрадовался. Он внизу не был, а увидеть то, о чем рассказали Корнейка с Санькой, очень хотел. Как знать, подвернется ли ещё случай?

С другой стороны Санька, помимо того, что был внизу (он, конечно, тоже не прочь побывать внутри, вдруг что новое увидит), он ведь и наверху был. Обстановку знает. С вурдалаками знаком. Бурьянных крыс истреблял. Вообще – обстрелянный и опытный. Да и с Джоем у него отношения ближе, чем у Пирога. Кому, как не ему нести дозор. Охранять от неведомой опасности.

Но все-таки уточнил: прикрывать – это как?

– Пока мы внизу, никакая опасность нам не грозит. Но по возвращении могут взять врасплох. Поэтому задача первая – в колодец никого не впускать, задача вторая – выход из колодца держать свободным. Остальное по обстановке – и они с Пирогом начали готовиться к спуску в колодец – сняли кроссовки, обвязались альпинистскими веревками (достали из сумки, что стояла в бурьяне, ясно, перемещенная со складов очередного дядюшки).

О времени не договаривались – ясно, что будут они в колодце не секундой дольше необходимого. А то налетят жучары, поди, оборонись… Но они с Джоем постараются.

Первым спустился Корнейка, за ним Пирог – и вот Санька остался с Джоем. Больше никого. Подумал минутку и обувь Корнейкину и Пирога спрятал туда, в бурьян, к сумке. Лежит незаметно. А у колодца – заметно. Сразу ясно, что кто-то в колодец забрался. Конечно, страховочные веревки куда яснее указывают на присутствие в колодце людей, нежели обувь, но тут Санька ничего сделать не мог.

Привычно проверил рогатку, гайки, орешки с египетской тьмой. Все на месте, естественно. На месте и может быть пущено в ход в любую секунду. Он обошел вокруг колодца. Прошло только сорок секунд. Или целых сорок секунд.

Ещё через полминуты он услышал звук мотора. Автомобиль. Не легковой, но и не совсем грузовой. Прежде он таких не слышал, потому и определить не мог. Настораживало, что появился он будто неоткуда: не нарастал с едва-едва слышного, а возник сразу в двух километрах от Саньки. Странно. Или кто-то переместился в пространстве прямо с автомобилем. Крепко. Большие козыри идут в ход. Большие – для стрельца Саньки и собаки Джоя.

Он напустил на себя простецкий вид – то есть такой, какой у него был всего неделю назад, – и стал ждать. Торопить Корнейку, кричать в колодец и дергать за веревки не стоит. Не за тем спускался Корнейка в колодец, чтобы при звуке приближающейся машины бросать дело и выскакивать наружу.

А зачем? В душе Санька знал ответ. Он, ответ, не очень ему нравился, но здесь иные мерки, нежели нравится – не нравится. Например – выживет или не выживет деревенька Лисья Норушка. Или даже ещё более крупные гирьки кидают на весы.

Машина уверенно ехала сюда. К колодцу. Новые исследователи Брюсовой жилы, коллеги профессора Груздева? Хотят навестить и поучаствовать в самодеятельной экспедиции? И это может быть. Только коллеги вряд ли владеют методом пространственного перемещения.

Мотор ревел уже рядом. Вот и машина показалась. Правильно, такую Санька никогда не видел: вроде «козла», но сделана с шиком, блестит, резина широкая, новая. Мотор в триста лошадиных сил, не меньше – хотя тут Санька больше полагался на интуицию. Да и вся машина будто с конвейера. Тоже позаимствовали у дяди?

Остановилась машина в пятнадцати шагах от колодца.

Джой как лежал, так и лежал себе в тени бурьяна. А Санька встал. Интересно ведь, не каждый день такая интересная машина в Захарьинку приезжает. Это вам не «Нива».

Он сделал шесть шагов к машине, когда открылась дверца со стороны водителя. Как в кино, сначала на подножке (у машины и подножка была) показались ноги, обутые в черные сапожки и синие джинсы, а потом показался и водитель целиком. Девушка лет двадцати. Одета в джинсовый костюм, но не тот, что продают в магазинах обносков, а такой, что сразу видно – стоит дорого, даже очень дорого. На бедрах – пояс, явно не жестью украшен, а настоящим серебром. И – кобура со старинным револьвером. С сидения она достала ковбойскую шляпу и надела на голову. Правильно, жарко. И волосы прикрыть нужно. Всех, конечно, не прикроешь, они у нее чуть не до пояса – длинные, густые, цвета соломы. Просто киноартистка. И очки темные, зеркальные, чтобы поклонники не узнавали. Или чтобы на солнце не щуриться, от этого, говорят, морщины раньше срока появляются.

Саньке она улыбнулась широко, приветливо:

– Мальчик, ты откуда?

– Местный я. Живу здесь, – на самом деле он ведь и не соврал даже. Для городских, а приехавшая на блестящей новенькой машине явно была городская, что Захарьинка, что Норушка – одно.

– И солнце тебе не мешает? – немного невпопад спросила девушка, но Санька почувствовал, что за зеркальными стеклами глаза насторожились. Солнце не мешает. А почему оно должно мешать? А потому, что она принимает его за вурдалака, вот почему.

– Мне ничего не мешает, ни солнце, ни луна.

Однако девушка его не боится. На револьвер с серебряными пулями надеется, или просто на себя?

Санька смотрел, оценивал. Ну, если эта из поджучарниц, то классом куда выше, чем давешние вожатые. Действительно, из козырей. Или сама жучара? Напустит чары, отведет глаза, а внутри – чудище чудищем. Но нет, жучарам этот колодец опаснее ядерного реактора, потому своих поджучарников и присылают.

– Да это наш Санька, а вовсе никакой не местный, – с заднего сидения вылез Тихий Федор. Одет он был так же, как и девушка – в джинсовый костюм, и шляпу напялил, и даже кобура на бедре болталась, но видно было – все это с чужого плеча, бутафория. А у девушки настоящее.

– Что значит – не местный? У меня здесь бабка двоюродная, а у тебя тетка жила, пока не уехала, разве нет? Ты, Федька, от родни не отмахивайся.

– Ну, если по родне, то местный, правда, – нехотя признал Тихий Федор.

– А чего это ты один?

– Я не один, – ответил Санька, продолжая рассматривать Тихого Федора.

– Нравится, да? – по-своему расценил интерес Саньки Федор. – Это, знаешь не для всех. Для снайперов-крепкоселов.

– Ты прямо техасский рейнджер.

– Рейнджер и есть, – на полном серьезе ответил Тихий Федор. – Хочешь, влет птичку собью.

– Ну, это вряд ли, – усомнился Санька.

– Не веришь?

– Здесь и птиц-то никаких нет… А револьвер твой чем стреляет?

– Пневматический, – небрежно, но одновременно и гордо сказал Федор. – Никаких разрешений не нужно, но пульки такие – бутылку шампанского навылет прострелит.

– Ну, а за шампанское и вовсе попадет. Оно рублей сто, поди, в ларьке? А магазинное кабы не двести.

– Я про пустую бутылку.

– А, про пустую – другое дело. Тоже ничего. Она ведь крепкая, бутылка из-под шампанского. С пяти шагов попадешь?

– С пяти…Тебя, Санька, на кухню зачислят. Кашеваром.

– А я б и не прочь, – ответил Санька.

– Я, если хочешь знать, с сорока шагов в бутылку попадаю, – продолжил, будто и не слыша, Тихий Федор.

– Чего спорить – метко,– признал Санька.

– Ладно, мальчики, вам бы стрелять. Ты, Санька, лучше скажи, как сюда попал, в Захарьинку? Далеко ведь от Норушки.

– Мы, местные, короткой тропинкой идем. Короткой близко.

– Короткой? – девушка посмотрела на Тихого Федора. Тот помотал головой – нет, мол, никакой короткой дороги, какая короткая дорога – тридцать верст, и все полем.

– Значит, короткой, – продолжила девушка. – Ну, местным разные тропинки известны, – она сделала небольшой шажок, потом ещё и остановилась. Видно было, что шажки эти даются ей тяжело. Понятно, чужая. Не местная. И с непривычки. Корнейку около Могилы Колдуна тоже крутило. Это понятно. Чувствительный компас в магнитном поле работает неправильно, а деревянному чурбаку хоть бы что. Оттого-то девушка, верно, и прихватила тихого Федора.

– А этот – тот самый замечательный колодец? – спросила она Саньку. Точно, по воду пришла.

– Какой – тот самый?

– Древний, ещё до войны.

– Да тут все колодцы до войны выкопаны. Потом из уже и копать было некому. Перевелись колодезные мастера, говорят. Кто на войне погиб, кто состарился.

– Я хотела сказать – до войны с Наполеоном, – поправилась девушка.

Ага. Уже теплее.

– О Наполеоне не знаю. Молодой ещё.

– Да уж совсем молодой, – девушка усмехнулась не то печально, не то насмешливо. Или все вместе, в одной улыбке.– Но колодец этот действительно замечательный.

– Тогда в академию наук нужно написать. Пусть приедут и расследуют.

– Правильная мысль. Только на простое письмо они и отвечать не будут, мало ли кто им напишет: у одного в подвале стук по пятницам, другой в небе вторую луну вдруг увидел, у третьего и вовсе пруд посреди лета замерз…

– Про пруд я по телевизору смотрел, – невежливо перебил Санька.

– Вот-вот. Сейчас и по телевизору чего только не покажут, и в журналах чего только не напечатают. За всем никакая академия не уследит. Нужно предварительно самим посмотреть, а уж если что интересное найдем – то тут же в Академию и сообщим. Вот мы с Федей сюда на разведку и приехали. А здесь ещё ты, местный, значит, нам повезло. Ты ведь поможешь нам?

– Отчего ж не помочь? А что нужно делать?

Девушка улыбнулась, сделала ещё четверть шажка и закусила губу. Нет, не подойти ей к колодцу

– Федя знает, Федя все и объяснит.

Тихий Федор, напротив, к колодцу шёл обычно, только с каждым шагом словно слетали с него веселье, беззаботность, просто живость. Он на глазах превращался в какого-то другого Федора, донельзя серьезного, то ли сонного, то ли сосредоточенного на одной-единственной идеи.

Идеи выполнения приказа.

В отличие от девушки, шёл он легко и бесстрашно, да и чего бояться-то? Ну, колодец, эка невидаль. Ну, собака, да, но она умная. Ну, Санька, друг, не друг, а все одно приятель, они в Норушке все приятели, особенно в чужом месте. Так отчего же столь сосредоточенно его лицо?

– Это что такое? – спросил Федор, показывая на страховочные веревки. Спросил не у Саньки, а куда-то в пространство, будто начальник, заранее уверенный, что ответить найдется кому.

– Где? Ах, это… Это веревка, даже две.

– Зачем?

– Зачем веревки в колодце? Действительно… Наверное, нужно так было, вот и веревки.

– Нужно… – Федор потянулся к веревке. Санька мог, конечно, оттолкнуть руку Федора, но решил не спешить. – Хорошая веревка. Очень прочная. Нездешняя.

– Я ее не покупал… – правдиво сказал Санька.

Федор тем временем обстоятельно отсмотрел, хорошо ли привязана веревка, не развяжется ли, в случае чего. Осмотр его явно удовлетворил:

– Правильно привязали. Не отвяжется. И выдержит тонну.

– Очень может быть…

– Значит, так, Санька: мне нужно спуститься вниз. Зачем – некогда рассказывать. Ты на всякий случай страхуй сверху: вдруг какая неожиданность. Не бойся, никаких неожиданностей не будет, а вдруг какая и случится – Дина с ней в полсчета справится, – Федор кивнул на девушку. Ага, значит, ее Диной зовут. – Если я позову снизу – спустишься тоже. Не бойся, со мной не пропадешь.

– Да я и не боюсь…

– Правильно. Тогда следи, а я полез.

– Погоди, Федька. Рано ещё.

– Рано?

– Наши там, внизу. Тесно будет. Вот они поднимутся, тогда…

– Наши? – Федор глянулся на Дину.

Та совершенно не удивилась.

– Конечно, не один же Саня сюда пришел… короткой тропинкой, да?

– Не один, – честно признался Санька.

– И сейчас в колодце… Двое, правильно?

– Правильно.

– Ну, а где двое, там и трое. Лезь, Федя, вперед.

– Нет, Федька, погоди, нельзя, – но Санькины слова для Тихого Федора не значили ничего. Он быстро перекинул ноги (даже и не подумал снять обувь!), схватился за веревку и готов был уже скользнуть вниз.

Раз слова не действуют, перейдем к действию. Он ухватил одной рукой Федьку за шею, другой – за пояс и выдернул из колодца. Быстро выдернул, иначе бы и не получилось – Федька оказался на удивление цепким и сильным.

– Ты, значит, враг, – не зло, а уточняюще сказал Федька.

– Какой же я тебе враг? – попробовал вновь достучаться до Федьки Санька. Но тот пружинисто вскочил, и так махнул рукой, что Санька едва-едва увернулся – а то бы точно битым быть.

Джой решил, что пора вмешаться и ему – бросился под ноги Федьке, Санька Федьку малость подтолкнул, и теперь тот лежал, уже придавленный лапой Джоя. Если Джой весит восемьдесят килограммов, с какой силой давит его лапа?

– Ты, Федя, остынь малость – и Санька окатил его (перепало и Джою) колодезной водой.

На удивление, вода подействовала: Федька сначала побледнел, а потом порозовел, и глаза стали осмысленнее, ярче. Ничего удивительного: вода не простая.

– Где… Где это я?

– Спокойно, Федя, спокойно. Сейчас пройдет.

– Что пройдет?

– Да вроде солнечный удар, – и он плеснул остатки воды Федьке в лицо. Тот не рассердился, наоборот, слабо улыбнулся – и потерял сознание. Обморок. Когда клин клином вышибают, такое случается. Жучары его зарядили какой-то жучарской энергией, а колодезная вода – разрядила. Вот он, разряженный, и лежит без сил.

– Значит, ты, Саня, решил так, – сказала Дина.

Санька не ответил. Прикидывал: что, если и Дину водой облить, не растает ли? Только не получится. Пока ведро опустить, пока поднять, а потом ещё догони ее, Дину, да ещё с полным ведром. И потом, не должен он уходить от колодца.

А все-таки воды набрать стоит. Он заглянул вниз. Корнейка с Пирогом по-прежнему были в боковом ходе. Санька взял ведро в руку, зацепил карабином и хотел опустить в колодец. Должно пройти мимо двери. Впритык, но должно.

– И не пытайся, – сказала Дина.

– Почему?

В ответ она локо вытащила из кобуры револьвер и выстрелила. Входящая дыра была в сантиметр (двенадцать с половиной миллиметров) – а выходящая – с пятерню. И по размерам, и по форме. А выстрел, правда, негромкий.

– Ничего себе воздушечка, – сказал он, потрясенный. – Только зачем же ведро портить? Оно вроде как общественное, чтобы люди пили, а вы – дырявить. Нехорошо.

– Ты дурачка не строй, Саня. Будешь плохо себя вести – вторую пулю получит собака.

– А вот это совсем нехорошо. Ещё взрослая.

– Взрослая… – протянула она с усмешкой. – Сколько же мне лет, мальчик?

– Не знаю. Для меня все, кому больше века, одинаковы, – простодушно ответил Санька.

– Вот, значит, как… – на мгновение лицо у Дины стало не то, чтобы старым, а – без возраста. Как у древней статуи. – Ты, получается, совсем не простой мальчик.

– Какой есть.

– Хорошо. Но собаку-то ты любишь?

– Не то слово.

– Дети – они в любви преданные. Иногда это сила, иногда слабость. Так вот, когда твои дружки достанут то, за чем они в колодец лазили, мы просто поделимся. Раз уж из-за тебя Федя в колодец спуститься не может, будет только справедливо – поделиться.

– Насчет справедливости говорить не буду ничего, но угрожать Джою нехорошо. Я за Джоя боюсь.

– Вот видишь…

– А когда я боюсь, я делаю иногда просто совсем лишние вещи, – и Санька вытащил рогатку.

Первой гайкой он выбил револьвер из руки Дины, а ещё четырьмя расстрелял блестящую машину. На пять выстрелов ушло меньше тех секунд. Не стоило ей Джоя трогать – пусть даже на словах.

– Ты… Ты Стрелец! – яростно сказала она.

Санька не ответил. Стоял, готовый в любую секунду продолжить огонь. Эта Дина – тоже штучка непростая, не Тихий Федор. Она и без револьвера может что-нибудь учудить. От револьвера хоть знаешь, чего ждать, а что-нибудь – штука неизвестная, потому опасная втройне.

– Что за шум? – раздался голос Корнейки. Поднялся из колодца. Ну, наконец.

– Да это я… погорячился…– Санька действительно, пожалел о разгромленном автомобиле. Машина-то причем? Впрочем, ничего очень уж плохого он не сделал – прострелил шины. Хотел поначалу всю изрешетить, но остановился. А шины, шины – дело поправимое. Взял, да и заклеил. Она, Дина, наверное всякие штучки знает. А не знает – пешком уйдет. До заката времени много, успеет.

– Да уж… А, Диана свет Васильевна, здравствуйте!

– Я знала, что кто-то из лицеистов здесь точно замешан, – Дина потрясла рукой, из которой Санька выбил револьвер. – Стрельцы сами собой теперь не заводятся.

– Бывает, и заводятся, – возразил Корнейка, помогая Пирогу ступить на землю. – А вы все молодеете.

– Да уж стараюсь, – Дина подняла голову гордо, мол, смотрите, завидуйте.

Но Корнейка потерял к ней интерес. Наклонился над Федькой, посмотрел в лицо, подержал за руки, покачал головой.

– Быстро же вы человека обработали.

– Время не ждет, лицеист, время не ждет. Вы его мне оставите, или как?

– Отчего ж и не оставить… Только бы и вы оставили, Диана Васильевна.

– Что?

– Да дело это. Не выйдет ведь, особенно теперь. Сами понимаете.

– Это ещё как посмотреть. Да и в любом случае я-то не в проигрыше буду.

– То-то и оно, – вздохнул Корнейка, и, обращаясь к своим сказал: —

Возвращаемся на счет четыре.

Они вернулись.

В сарая даже пылинки толком не улеглись – отсутствовали они всего-то двенадцать минут. Двенадцать минут – а сколько событий. Но все выглядели спокойно, а Джой так и зевал. Говорят правда, собаки от волнения зевают. Или от скуки. Или спать хочется. Или есть.

– Ты Джоя кормил? – спросил на всякий случай Санька Корнейку.

– Вчера вечером. Мясом один раз в день кормят, когда вволю. Иначе не усвоится. Такая у хищников конституция.

Вот она, привычка. Совсем не думаешь о Джое, как о хищнике.

– Ты про Джоя заговорил, чтобы оттянуть главное?

– Не то, чтобы оттянуть… Не знаю, как подступиться. С чего начать, в общем.

– А как придется, так и начинай.

– Диана Васильевна – это кто? Я сначала думал – поджучарник высшего полета, а теперь засомневался.

– В какую сторону засомневался? – поинтересовался Корнейка.

– Думаю, она – наемник при жучарах, а вообще-то сама по себе.

– Вполне возможно. Иногда Диана Васильевна делает странные вещи. Казалось бы, что ей жучары? Ан, нет…

– Вы бы без загадок сказали, что за Диана Васильевна? – попросил Пирог. – Я и видел ее всего ничего, не о, что Санька, и боюсь – в жизни больше такую красавицу не встречу.

– Ох, лучше бы, действительно, не встречать. Ничего хорошего встреча с Дианой Васильевной не сулит.

– Ну, я-то с ней справился, – скромно сказа Санька.

– Это она так… поддалась немножко. Хотела и тебя охмурить, к себе в пажи записать. И ещё поток магической силы мешал.

– Да кто она, в конце концов, такая – Диана Васильевна?

– Сама она хочет, чтобы ее считали сестрой Ивана Грозного. Ничего невероятного в этот нет, хотя по другим сведениям она – дочь графа Калиостро и княжны Таракановой.

– Той, которая утонула при наводнении?

– Той, о которой распустили слухи, будто она утонула при наводнении. На самом деле княжна просто исчезла, и Екатерина Вторая до самой смерти пыталась ее разыскать, но так и не смогла.

– Все равно, получается, что ей – то ли триста лет, то ли четыреста.

– Получается.

– Она – маг? Волшебница?

– Да. Самородок-одниночка. Иногда, действительно, работает по найму, особенно если ее интересы совпадают с интересами нанимателя.

– Триста лет…

– Они даром не даются, триста лет. Чтобы продлить жизнь на год себе, нужно этот год у кого-нибудь отнять. Это при равенстве возрастов. Когда ж тебе за триста – обмен идет год за десять.

– Да кто ж с ней меняться будет?

– Находятся…

– А если…– Саньке говорить не хотелось, но – нужно. – А если наш Медведь и чирковские пацаны жучарами специально для этой… Дианы Васильевны… чтобы молодости ей подкачать?

Корнейка подумал.

– Ей нужды в том нет. Довольно добровольных пажей, хоть прочь гони, столько вокруг нее непонятливых вьется. А иногда и понятливых… Нет, скорее, ее другое влекло – Брюсова жила. Жучары ее нашли, дали провожатого, и ждали, что она…– тут он замолчал.

– Ты не тяни, говори, зачем ей Брюсова жила. Да и тебе тоже.

– Ну, зачем. Ясно, зачем. Вы оба были внизу, видели Чашу. А в этой чаше энергии столько, сколько только может содержать вещество Много тонн вещества. Огромная энергия. И ее можно использовать – хоть целиком всю, хоть частями. Если уметь, конечно. Умение есть часть магического искусства.

– Но почему ты не взял эту чашу в прошлый раз?

– Не мог. Я и в этот раз ее не взял. Мне ее взять – все равно что Братскую ГЭС в карман сунуть.

– А эта… Диана Васильевна?

– И ей не под силу

– Тогда в чем же смысл?

– Я взял не чашу, я взял капельку. Окунул в чашу старый полтинник, сколько он впитал магической энергии, столько и взял, – с этими словами Корнейка достал из-за пазухи монету на снурке.

С виду она какой была, такой и осталась.

– И много в этой капельке?

– Соразмерно силам. Диана Васильевна взяла бы куда больше. Но и мне кое-что удалось.

– А что ж ты про нас забыл? Или Пирогу зарядил тоже?

– Нет. Штука такая. Можно зарядить один лишь раз, после чего Чаша закрывается. Надолго.

– На год?

– На двенадцать лет. Так что Диане Васильевне придется уйти, несолоно хлебавши. Ну, конечно, я бы мог не свой медальон зарядить, а пироговский, только извини, друг Пирог…

– Тебе нужнее?

– Только потому, что я могу с этим управится. А ты – нет. И потом. Я же сказал – заряжается соразмерно силам. Твои магические силы, друг Пирог, невелики, так что и заряжать-то нечего…

– Я и не претендую, – но видно было: Пирог немного обиделся.

– Не обижайся, – сказал Корнейка. – Ну, представь, есть хорошие струны для хорошей скрипки. Согласись, скрипачу они нужнее, чем стрельцу.

– Что ж, такова наша стрелецкая доля.

– Время в колодце стрельцу много дает. Все равно, что интенсивные спецкурсы. Ты, брат Санька, чувствуешь, нет?

– Чувствую. Просто я думал, что сам расту. Совершенствуюсь, в смысле.

– И это, конечно, тоже. Но колодец заряжает хорошо.

– Значит, если ещё раз в него спустится…

– Нет. Один раз действует. Вернее, один раз в двенадцать лет.

– Что за срок такой – двенадцать лет?

– Взаиморасположение небесных светил…

– Она что, и в самом деле, наука? – поинтересовался отходящий от обиды Пирог.

– Она?

– Астрология.

– В руках ученого наука, в руках обманщика – обман. Но я не астрологию имел ввиду. Астрономию. Притяжение звезд и планет.

– Да, – вспомнил Санька, – она, сестра Ивана Грозного, тебя лицеистом назвала. Почему?

– Школу нашу – ну, я рассказывал, – ещё лицеем называют.

– Как у Пушкина?

– Вот-вот. Она, школа, международная, и потому для многих лицей – понятнее. Опять же Диане Васильевне лицей ближе.

– А она про него знает, про лицей? То есть, где он находится?

– Вряд ли. Лицей время от времени меняет место. На всякий случай. Да и растет он потихоньку.

– Растет… – вздохнул Пирог. Вздохнул потому, что расти, не расти, Пирогу в нем места нет. Санька и сам так думал, оттого-то и понял вздох.

– Вы, друзья, не переживайте. Многие из лицеистов мечтали бы стать стрельцами.

– То есть как это – мечтали бы? А ты?

– Я – исключение. Да и пределы моего развития, как стрельца, невелики. Вы скоро меня обгоните.

– Да ну!

– Не сегодня, не завтра, нет. А вот годика через два мне с вами уже не тягаться.

– Прямо здесь, в Лисьей Норушке сидючи, и обгоним?

– Нет. Сидючи – нет.

– Значит, нам в странствующие рыцари записаться, или как?

– Или как. В школу Стрельцов.

– А ну, как дома не отпустят?

– Почему. Отпустят. Придет бумага из военкомата, есть-де место в подготовительном военном училище с расширенным изучением ряда предметов – иностранных языков, радиотехники, программирования и прочего. Дает полное среднее образование, и в армию поступать по желанию. На полном гособеспечении. Каникулы, как у всех, проезд до дома бесплатный. Отчего ж не согласиться? Хорошая школа любому пригодится. Райвоенком лично привезет.

– А как там, в стрелецкой школе? Как в суворовском училище?

– Ну, суворовские училища бывают разные, но вообще-то немного по-другому. Шагистикой и церемониалом занимаются мало и только факультативно. По желанию то есть.

– Кто ж желает?

– А это вроде актерского мастерства, художественной самодеятельности. Парад – красивое зрелище. И внушающее. Иногда хороший парад может войну предотвратить. Но вообще-то учиться придется много. Теория и практика бок о бок. Рукопашный бой, полеты на всем, что летает, даже на крыльях

– Крыльях?

– Вроде дельтаплана, на планетах с малой гравитацией…

– Погоди, погоди, – остановил Корнейку Пирог. – Каких планетах?

– Сначала на ближних.

– Мы что, в космос летать будем?

– А как же иначе? Школа Стрельцов – она в космосе. Как и Лицей. Потому его Звездным Лицеем и зовут.

– А… Ты говорил – на Урале?

– На Урале – филиал. Для подготовленных. А готовят на центральной базе, которая в космосе.

– В космосе – это на Марсе?

– Это в поясе Койпера.

– Где-где? – переспросил Санька но объяснил ему не Корнейка, а Пирог:

– Пояс Койпера, что недавно открыли. Десятки малых планет, далеко, дальше Плутона.

– Гораздо дальше, – подтвердил Корнейка. – На самом деле их тысячи. Да и не такие уж и малые встречаются: с Марс, с Меркурий.

– А атмосфера?

– Мы ж внутри живем. Нормальная атмосфера, правда, до Земной далеко, скажу честно. А снаружи – купола.

– Но ведь холодно?

– Предрассудки. В эндопланетных мирах проблема скорее с отводом тепла, чем с холодом.

– Туда в одну сторону, поди, лет десять лететь.

– Почему десять? Обычной каравеллой два месяца, экспрессом – четыре дня. И уже во время полета начнется учеба.

– Ты, Корнейка, сейчас словно вербовщик-крепкосел, – сказал Санька.

Корнейка не обиделся.

– Не крепкосел, но да, вербовщик. А как иначе? Оно, конечно, хотелось бы жить мирком да ладком, но ведь не получается. Жучары в покое не оставят. А не жучары – другие найдутся. Земля – очень лакомый кусочек.

– Я думал, дело в Норушке, ну, в Чирках, в Захарьинке…

– А Чирки разве на Марсе? Тут дело сложное, но в принципе каждый хочет всю Землю целиком взять. Но для начала согласен и на Чирки с Норушкой. Как плацдарм.

– Чирки с Норушкой…

– И на Яблоневку. И на Кайрам-Али. И на Кляйнвальде. И на Бангор-таун. И ещё на тысячи деревень, сел и маленьких городов.

– Чем же им большие не глянулись? – сказал Пирог.

Корнейка промолчал. Вместо него ответил Санька:

– Большие – они уже захвачены.

– Скорее, поделены. По эту сторону Москва-реки – эти, по ту – те, – сказал, наконец, Корнейка.

– Кого – эти и те?

– Это я для примера. Не надвое поделена Москва, больше кусков. И перемирия там нет, идет война, но ползучая. Поскольку если кто особенно вылезет вперед, другие дружат против него.

– Москва?

– И это для примера. Берлин, Рим, Токио – много разделенных городов. Но все больших, огромных. Маленькие городки норовят заглотать целиком. А уж деревеньку проглотить – тут каждый считает себя в своем праве. Кто смел, тот и съел.

– А Москва, – подал голос Пирог, – Москва куда смотрит? В смысле – правительство?

– А правительство по большей части – вроде Тихого Федора. С виду – человек человеком, а стоит ковырнуть – поджучарник.

– Я как раз насчет Федьки: если Пирогу толку никакого с этой чашей дело иметь по слабосильности или вовсе отсутствию магических сил, то Федьке-то зачем лезть в колодец. Что он-то сможет?

– А Федя – он уже и не Федя на девять десятых. Биологический манипулятор. Его жучары превратили в придаток Дианы. Набрал бы из чаши столько, сколько под силу Диане Васильевне. А потом бы сгорел. Ну, не сразу, а через день – другой.

– Погоди, погоди, – Пирог хотел докопаться до сути. – Получается, что жучары побеждают?

– Нет.

– Ну, хоть на этом спасибо.

– Они уже победили. Вернее, не так: человечество уже потерпело поражение. Не только от жучар, жучары – новички на Земле, тут есть игроки пострашнее.

– Поражение… – Санька вспомнил знакомого отца, Виктора Кузьмича. Как раз утром шёл разговор.

– Поражение – это не самое страшное,– продолжил Корнейка.

– Куда же хуже?

– Хуже – кода поражение не осознаешь. Считаешь себя победителем. Надуваешь щеки, без фанфар шагу ступить не хочешь. И все глубже и глубже погружаешься в трясину.

– А если осознаешь – лучше?

– Конечно. Начинаешь думать, что делать. А потом и делать. Бороться. Сначала из подполья. А потом, уловив момент, вернуть свое полностью.

– Получается, мы – партизаны.

– Совершенно верно.

– И Звездный лицей, и Школа стрельцов готовят подпольщиков.

– Они готовят лицеистов и стрельцов. Сейчас время подполья, будет время и открытой борьбы.

– И ты зовешь нас в Школу стрельцов.

– Зову.

– Но почему сейчас?

– Сейчас – потому что другого случая может не представиться. Мы ведь только опередили Диану – опередили, ничего больше. У нее довольно всяких трюков, не говоря уже о самих жучарах. Да, Чаша запечатана. Но колодец остался. Все равно, что клад в поле скрылся, ушел под землю, но поле-то – вон оно! С него урожай каждый год можно собирать – и клада не понадобиться.

– Поле – это Захарьинка?

– Поле – это люди. Все мы.

Они вышли, наконец, из сарая. Солнце едва-едва поднялось над домом.

23

До отъезда в лагерь время ещё было. Но явно недостаточно, чтобы чудесным образом получить приглашение в Школу Стрельцов. Разве что на вертолете прилетит генерал с дюжиной отборных офицеров и в торжественной обстановке вручат роскошный пакет с красными сургучами, в котором Сам Верховный Главнокомандующий покорнейше попросит родителей отпустить сына Александра вместе с другом его Петром по прозвищу Пирог в особо привилегированное училище на полном государственном обеспечении высшего разряда.

А что, решил Санька, это хорошо придумано – полное казенное обеспечение. Сразу какое облегчение семье. Одна одежда, обувь чего стоят. Еда меньше, еда с огорода, но не вся ж.

Отпустят.

Он уже затосковал по разлуке, начал ждать каникул, когда получит отпуск опять же с оплаченным проездом в Норушку и обратно, и тут только догадался.

– Ты скажи: Наташа с Равилем – они где?

– Сегодня решится окончательно, но ты прав: их пригласили в Звездный Лицей, – ответил Корнейка.

– Что значит – окончательно?

– Они маму одну оставлять не хотят. Где им ее оставлять?

– Здесь, в Норушке, где ж ещё. А, ты имеешь в виду, останется ли Норушка?

– И это тоже.

– Времени осталось немного. Что делать будем?

Что делать, когда нужно что-то делать? Стали держать совет. Джой, если и имел какой-то план, решил оставить его при себе. Пирог предложил, пользуясь возможностями магии, разослать во все газеты, журналы, радио и телевидение призыв о спасении Норушки. Тож и в правительство: если оно разделено, то есть же там наши? Путь пришлют роту спецназа, что ли.

– Идея хорошая, но наших в правительстве не хватит, чтобы принять решение не то, что о роте – даже об отделении спецназа. Да, если честно, что может спецназ того, чего не сможем мы? Ходить по домам и агитировать против лагеря спецназ, что ли, будет? Что ж касается газет и телевидения, решат, новую передачу придумали, говоря языком людей из ящика – реалити-шоу: что будет, если одну отдельно взятую деревню захватят негуманоиды. Интересно, нет? По телевизору как-то показывали, как наши звезды жуков живьем ели. Это им задание такое было: хочешь сниматься дальше – съешь живого жука. А тут наоборот, жуки будут есть людей. Самые красочные сцены пустят после девяти вечера, чтобы дети не смотрели. Или после десяти, если общественность решат, что девять – рано. Даже после полуночи, если будут возмущенные отклики. Пять минут передачи – десять минут рекламы. Все довольны.

– Нужно вот что, – сказал Санька. – Засаду на автобус. Я хороший вездеход со зла расстрелять хотел (и расстрелял-таки немножко, вставил Пирог), а если за этот автобус по-настоящему взяться? Не жалея. Стекла перебить, шины продырявить, мотор из строя вывести? Превратить, одним словом, в утиль?

– Стрелецкое решение, – одобрил Корнейка. – Немного прямолинейное, как и наш налет на лагерь, но хорошее. Если сработает, очень подействует. Решат, что в нашем районе боевики завелись. Тогда да, тогда и телевидение зашумит вместе с радио и газетами, и спецназ батальонами пришлют искать бандитов… Жучарам подобное внимание вовсе ни к чему. И потому, я думаю, они примут все меры, чтобы автобус и в Норушку, и из Норушки доехал целым и невредимым.

– Как это – примут меры?

– Как давеча в лагере. Крионы, думаешь, единственное, что у них наготове? Жучар недооценивать нельзя. Думаю, они подстрахуются, а после утренней неудачи с Брюсовой жилой подстрахуются на четыреста процентов. Вот из этого и следует исходить.

Как из этого исходить, куда – Корнейка пояснять не стал. Сказал, что и сам пока не знает. А если этой четырехсотпроцентной перестраховки не будет – что ж, разгромить «Пазик» дело нехитрое.

Санька и сам понял, что нехитрое. Не для стрельцов дело, а для хулиганов. Противно вещи ломать. Но уж если выбирать – пропадать в лагере перевоплощения или разгромить автобус, он выберет второе.

Так, ни до чего не договорясь, они и закончили совет. Прав был Джой, что молчал.

Хотя настроение почему-то улучшилось. Не сильно, но улучшилось. Про себя он решил – ни в какой лагерь автобус с норушкинскими ребятами не поедет. Даже позицию наметил – кусты около клуба. Если автобус встанет, как в прошлый раз, до него будет тридцать шагов. Вполне приличная дистанция. За десять секунд он сумеет выстрелить десять раз минимум. Ну, толпа будет, целиться придется тщательнее, чтобы никого не задеть – оставим шесть выстрелов. Вполне достаточно, чтобы продырявить все колеса. А за десять секунд никто и не сообразит, что это он, Санька из кустов стреляет. Чай, не из ружья, не из автомата. Мало ли зачем на чуть-чуть зашел в кусты пацан, особенно перед дальней дорогой.

Правда, жучары, по словам Корнейки, будут готовы к чему-то подобному. Так это подобному, но не к конкретной Санькиной атаке из кустов.

Мать давала наставления, больше по привычке. Слушаться старших не баловаться, в речке на глубину не идти. Потом вдруг замолкала, вспоминая, что Санька с Корнейкой, как-никак, режиссера задержали.

Тут же вспомнили про Джоя а вернее, про его хозяина, Малкова. Мать велела пойти, попросить разрешения взять собаку с собой. Письменного разрешения. Вот как подействовали бумажки крепкоселов.

Хорошо, к Малкову, так к Малкову. Поскольку ехать в лагерь они не собирались, то и разрешения спрашивать было вроде бы и ни к чему. Тут он промахнулся, признал Корнейка. Нужно было накануне спросить, заранее. Правда, пацан на то и пацан, способен по малолетству и разгильдяйству просто забыть.

– Ну, а сейчас зачем? Тем более, что грозная сестра (называть длинно «Диана Васильевна надоело) все равно видела их в лицо и, конечно, рассказала обо всем жучарам с поджучарниками.

– Могла и не рассказать. Сложные у них отношения. Сегодня союзники, завтра враги. А то, бывает, одновременно и союзники, и враги.

Малкова дома не было: ни на звонок, ни на стук в калитку не отзывался. Ничего странного – поехал сено косить. Или ещё какие-нибудь нашлись дела. Коров держать – не в конторе работать, а помимо коров у Малкова были и овцы, и птица, и кролики.

На всякий случай Пирог толкнул калитку. Та открылась. Не водилось такого за Малковым – уходить, оставив дверь незапертою. Оно, конечно, Норушка – не Чирки, люди здесь честные, но натура Малкова считала, что крепкий замок никогда не помешает. Тем более, что и чирковскому в Норушку путь не заказан, соседи, как-никак.

А вдруг что случилось? Сердце отказало, или ногу в погребе сломал, или… Нужно посмотреть. Тем более, они Малкову вроде как и не чужие, собаку учат.

Прошли во двор. Хоть и один вел хозяйство Малков, а порядку – на троих хватило бы. Никакого повседневного мусора, не говоря уже о мусоре долговременном. Деревья в саду свежевыбелены, да что деревья: конура Джоя покрашена наново! А конура у него – с курятник.

В курятнике, кстати, тоже порядок: птица здорова, напоена, накормлена. Значит, отлучился Малков недавно.

У дома тоже все с виду хорошо: окна закрыты, стекла целы… Санька, если честно, боялся не сколько сердечного приступа Малкова, сколько бандитов. Даже не чирковских, а вообще. Прослышат, что где-нибудь есть зажиточный хозяин, приедут, вломятся в дом, начнут деньги требовать, все отдашь – а им мало. До смерти и запытают. Не выдумки, об этом постоянно в телевизоре говорили. А Малков хозяин зажиточный, недаром ему сторожевая собака нужна.

Джой шёл по двору шагом собственника, да так оно и было: прожил он в этом дворе подолее, чем у Саньки. Понюхал то одно, то другое, поднялся на ступеньку крыльца и лапой толкнул дверь.

Та открылась.

Джой оглянулся, гавкнул коротко, мол, не отставайте, и вошел внутрь.

Хм… Что ж… Они и у крыльца постучали, позвали Малкова и только затем

поднялись по ступенькам.

Никаких следов взлома. Он, собственно, и не знает, какие они, следы взлома, но если нет никаких следов, значит, следов взлома тоже нет.

Сени, как сени. Горница, как горница. Чистота и порядок просто замечательные. Но где хозяин? Вдруг отлучился к кому-нибудь в двух-трех домах отсюда, сейчас вернется, застанет непрошенных гостей и… То есть стрелецким нутром Санька чувствовал, что никакого «и» не будет, Малков на них не рассердился, а все равно неудобно. В чужой дом без приглашения идти – словно в чужую душу заглядывать. Неприлично.

Джой походил-походил по горнице, двинул в сторону кухни. Это понятно, для собаки кухня – главное помещение. Пошли на кухню и они. Летом дома не готовят, пользуются той кухонькой-пристроечкой, что в саду, и потому никаких кулинарных запахов не было. Пахло лишь – и то едва, для стрелецкого носа – полиролью, той, что мебель чистят, а кое-то и пьет из экономии. Но Малков явно не пил. Мебель у него, действительно, блестела и попахивала именно полиролью. Старая мебель, тяжелая, основательная, дубовая. Такая, если новая, модная, больших денег стоит, просто огромных, потому как издалека везут из Канады или Швеции. Нашу из опилок прессуют.

И посуда на кухне тоже была в полном порядке. Опять же старая посуда, чугунные горшки да сковороды. Санька недавно видел рекламу сковородки, артисты-рекламисты радостно обещали, что она целых пять лет будет служить. Ха, пять лет… Малковские сковородки пять веков могут служить, и ни капельки не изменятся. Что им станется, чугунным-то?

А кухня большая, как ей и положено. В городских квартирах не кухни, а крохотулечки, повернуться негде, все бочком, впритирочку.

Джой принюхивался к полу, на котором лежал половичок, потом стащил его в сторону. Ага, ясно, здесь люк в подпол. Большой погреб во дворе, но зимой за каждой мелочью во двор ходить и хлопотно, да и погреб выстудишь. А в доме очень удобно хранить то, что всегда должно быть под рукой. Тактические запасы в подполе, стратегические в погребе, говорит отец.

Джой заскреб лапой по крышке люка.

Ну, если здесь – как в газовом колодце будет, то – совсем нехорошо. Но нет, вид у Джоя другой. Серьезный, но не напряженный.

Корнейка же выглядел красным, как спелое яблоко.

– Ну и дубина же я, братцы, – сказал он Саньке и Пирогу. – Полная дубина, беспросветная.

– Самокритика, это полезно, но хотелось бы подробностей, – сказал Пирог.

Вместо ответа Корнейка взялся за кольцо и поднял люк. Оказалось, в доме есть межпольное пространство в тридцать сантиметров, а там ещё пол и ещё люк. Очень правильно – в смысле теплоизоляции и сырости.

Корнейка открыл и второй люк. Приставная лестница вела в глубь, где было темно – но не сыро, не затхло.

Спустились вниз – кроме Джоя, конечно. Тот и не хотел спускаться. Ему и наверху хорошо.

Глаза к полутьме привыкли ещё во время спуска. Хороший подпол. Глубокий, в четыре метра. Стены – кирпичные, кладка ровненькая. Никакой сырости, плесени, подтеков. И пол опять же не земляной, а кафельный. Кафель старый, кое-где на кафелинах дата стояла – «1902 г., Шмидт и сыновья». Не зря свою фамилию ставил фабрикант – ни одна плиточка не раскололась, не выкрошилась. По Норушкинским меркам – роскошь.

В кино Санька видел, что у всяких американцев подпол – обычное жилое помещение. Прачечная, мастерская, даже биллиардная комната. Но Норушка не Америка. И потому биллиарда внизу не было. И прачечной не было. И даже стеллажей для банок и ящиков для картошки. Вообще ничего не было, пустой, просторный и непонятный подпол.

– Да, – протянул Пирог, – сознаюсь, тоже чувствую себя полной дубиной. Ничегошеньки не понимаю. За исключением одного: Малков – не совсем тот, за кого он себя выдает.

– Главное-то ты понял. А я… – Корнейка вздохнул, и стал идти вдоль стены.

– Дверь потайную ищешь?

– Ага, – уныло кивнул Корнейка. – Только не потайную, а обыкновенную.

Он ее и нашел. Дверь деревянная, похоже, дубовая. Но раскрашена под кирпич, и раскрашена очень умело.

– Куда ж она ведет?

– Не откроешь не узнаешь.

Ручки у двери не было, и Корнейка ее просто толкнул. Толкнул несильно, едва, но она открылась.

Перед ними оказалась ещё одна лестница, на этот раз каменная.

– Подпол в подполе! – зашелся в восхищении Пирог. – Пойдем дальше?

– Пойдем, спрячем гордость в карман и пойдем.

– Гордость? – удивился Пирог.

– Именно. От нас не запираются, но и не зовут. Приходите уж, если вам приспичило. А нам приспичило.

– Один только вопрос. Он, Малков, случайно не агент жучар? Или даже сам – не жучара?

– Эх, друг Пирог, ошибившись раз, начинаешь во всем сомневаться. Но с жучарами Малков никак не связан.

– Уже легче.

Они шли вниз по прямой лестнице. Спустились ещё на пятнадцать метров и оказались перед новой дверью. Почему-то подумалось – последней. Наверное, просто от избытка дверей.

Корнейка толкнул и ее. И она, как и все остальные, оказалась не запертой.

Теперь они оказались в зале – круглом, с потолком-полусферой. Стены – геометрическая мозаика, потолок голубой. Сам потолок светился, или специальные невидимые лампы его подсвечивали, но в зале было – как на рассвете за пять минут до восхода солнца. И воздух – бодрящий, свежий, хотя свежесть немного напоминала ту, которая из стирального порошка. Искусственную. Но очень умело сделанную.

Пол же не кафельный, не каменный, а мраморный.

Просто московское метро, которого Санька тоже не видел, но читал в старой книжке с цветными картинками.

– Палаты…– протянул Пирог. – Похоже, здесь когда-то убежище сделали тайное, на случай атомной войны.

– Это в девятьсот втором году-то? – возразил Санька.

– В девятьсот втором какой-нибудь богатый купец, банкир или даже инженер построил здесь загородный дом. С хорошим подвалом. Но деревянный.

– А почему деревянный?

– Потому что сгорел дотла. В пятом году, в семнадцатом – в революцию, одним словом. Дом сгорел, а подвал остался. А потом над подвалом поставили дом попроще, чтобы с воздуха казалось – обычное жилье обычных людей. А под подвалом устроили убежище: вот этот зал и, наверное, множество других отсеков – узлы связи, кабинеты, комнаты отдыха, все, что полагается в убежище типа «Вольфшансе».

– «Вольфшансе»?

– Для высших чинов.

– Но у нас немцев не было.

– Для наших высших чинов. На всякий случай. Их, убежищ, может, пятьдесят по стране, или пятьсот. Сила убежища, она не только в глубине, но и в тайне. А Малков – комендант убежища. Присматривает.

– Как же его, убежище, построили, что в Норушке никто ничего не заметил?

– Сумели. Вон, в пятьдесят пятом элеватор строили. Большой элеватор. Котлован вырыли, забором обнесли. А оттуда – тоннель под этот дом.

– Какой элеватор? Не у нас никакого элеватора!

– То-то и оно А строили, отец точно знает. Он газеты поднимал, у стариков спрашивал. Строили москвичи, строили быстро, в три смены, а потом быстро и прекратили. Объяснили, что время неподходящее, важнее сначала целину освоить. И уехали на целину.

А вдруг так и было?

– Но зал-то видишь, вот он, перед тобой. И потом, главное: перед отъездом они котлован закопали, все за собой прибрали, будто и следа работы не было. Видел ты когда-нибудь таких строителей?

Санька ещё раз осмотрел зал.

– Я вообще-то мало чего видел, но чтобы так строили – полвека прошло, а все, как новенькое… Действительно, какие-то особенные строители.

Говорить они говорили, но не стояли, а ходили по кругу. Очередную дверь искали. Но не нашли.

Корнейка, впрочем, не искал. Стоял в центре, слушал разговоры Саньки и

Пирога, и молчал. Санька и говорил-то больше обычного, чтобы этого молчания не слышать.

– Ох, опоздал извините великодушно, – раздался голос Малкова.

Все повернулись.

В стене, минуту назад которую Пирог с Санькой осмотрели со всем усердием, вдруг оказался круглый ход, ведущий куда-то в полумрак. А из полумрака вышел Малков.

Вышел, и ход закрылся.

– Я нарочно позвал вас сюда таким необычным способом.

– Позвали? – удивился Пирог.

– Но вы же пришли… Не хотел рисковать, привлекать внимания инсектоидов, встречаясь наверху. Здесь же, будьте совершенно уверены, инсектоиды нас не видят и не слышат никаким способом.

– Значит, вы про жучар… про инсектоидов то есть, знаете? – продолжил Пирог.

– Знаю. Хотел бы никогда ничего не знать, но увы…

– Знаете. И что дальше?

Санька стоял рядом с Пирогом, готовый в любой момент вступить в разговор. Корнейка молчит, значит, говорят они.

– Мне бы тоже хотелось знать, что дальше, – развел руками Малков. – То, что вам удалось запечатать чашу, я узнал буквально несколько минут назад – оттого, кстати, и задержался. Но ведь этого может и не хватить. Скажу определеннее: этого наверное не хватит, чтобы ограничить активность инсектоидов.

– Положим, вы правы, – наконец, вступил в разговор Корнейка. – Что из этого следует?

– Поскольку запечатывали чашу вы, и поскольку при этом вам удалось – скажем так, сделать один глоток, – то Сила сейчас с вами.

– Положим, вы опять правы. И опять – что из этого следует?

– У Звездного Лицея с Навь-Городом отношения нейтральные, я бы сказал – дружески-нейтральные.

– Я бы тоже сказал, но не получается, – ответил Корнейка. – Дружества маловато, вы не находите?

– Ну, почему же… – смутился Малков, но смутился нарочито, и Санька видел, что в душе тот доволен. – Со мной вы хранили инкогнито, почему же я должен был вести себя иначе?

– Да причем здесь я? Что делал Навь-Город, когда Инсектоиды заявились в этот район? Наблюдал, и только. А они могли овладеть Чашей, и близки к тому, чтобы организовать здесь свою кладку.

– Чашей они не овладели. И даже если бы вы опоздали, они бы ей все равно не овладели. А кладка… Согласно Договору Четырех, Навь-Город не может наносить упреждающие удары на поверхности Земли. Только в ответ на нападение. Нет кладки – нет нападения. Будет кладка – будет ответный удар. Поверьте, вполне достаточный, чтобы у кладки не осталось ни одного шанса.

– А то, что при этом погибнут люди?

– Те, кто попал в кладку, согласитесь, уже не люди.

Корнейка замолчал. Малков тоже.

И тогда сказал Санька:

– Скажите, а Джой… Джой – это обыкновенная собака, или нет?

– Нет, конечно, необыкновенная. Порода редчайшая, уцелела только в четырех Памирский кишлаках. Но он не агент Навь-Города, если вы это имеете ввиду.

– Не агент? – переспросил Корнейка.

– Я б и не прочь, чтобы он был моими глазами и ушами, да. Но вы изолировали пса, поставили ментальный барьер, и у меня ничего не вышло. Разумеется, сознательно Джой никак от меня не зависел и не зависит.

– И сюда не он нас привел.

– Конечно, нет. Вы сами пришли. А что он указал люк в погреб – то только по своей инициативе. Он же не раз видел, как я спускался сюда.

– Наверное, у вас есть и более удобный ход.

– Наверное. Но отчего бы не воспользоваться обыкновенной лестницей. Я, кстати, к зиме и картошечки засыплю в подпол, и солений-варений наставлю…

Если встречал Малков их плохо – вообще не встречал, если честно, то провожал до самой до калитки. Джоя потрепал по голове, нащупал снурок с медальоном, понимающе усмехнулся. Джой от руки не отстранился, но и хвостом не вилял. Чувствовал он себя неловко, Джой. Да и остальные тоже.

На прощание Малков каждому дал по паре яблок – «для конспирации», сам сказал. Какие сейчас яблоки? Вот в августе, в сентябре… Яблочки, однако ж, с виду выглядели вполне ничего: желтенькие, наливные, полупрозрачные.

Но пробовать Санька не спешил. Ждал объяснений.

– Друг Пирог верно подметил, – сказал Корнейка, когда они отошли подальше. – Убежище это. Целая сеть убежищ. Правда, начали строить ее не пятьдесят лет ее назад, а гораздо раньше.

– Неужто в девятьсот втором? – удивился Пирог.

– Точно не знаю, но не менее десяти тысяч лет назад, перед Войной Атлантидов. Об этой войне известно немного: слишком уж хорошо повоевали. Цивилизация вернулась к каменному веку.

– Откуда? – спросил Пирог.

– Что – откуда?

– Откуда вернулась цивилизация? С каких вершин?

– По тем же причинам сказать сложно. Во всяком случае, во времена Атлантидов существовали постоянные лунные базы, Марс был обжитым местом – обжитым людьми, а не кольчатыми, как сейчас.

– Кольчатыми?

– Кольчатыми червями.

– Ага. А как же люди жили, там ведь атмосферы почти никакой.

– Результат войны. Прежде атмосфера была. Пожиже нашей, конечно, но никаких дыхательных масок не требовалось.

– А сейчас требуются?

– Если надолго выйти из дому – конечно.

– А ненадолго?

– Кому как. Если магические способности хорошие, полчаса, час продержаться можно.

– А если очень хорошие?

– А если очень хорошие, и очень развитые, хоть месяц в космосе голым болтайся.

– Ну, а вот обыкновенный человек?

– Обыкновенному человеку без маски разве что на минутку выскочить.

– Вот ты, Корнейка, говоришь – маски, маски. А скафандр?

– Предрассудок. Герметичные скафандры людям нужны на планетах с агрессивной атмосферой – если такие существуют, конечно. А от холода или жары вполне защищает обыкновенная одежда. Не совсем обыкновенная, в майке на Луне днем изжаришься, а ночью и замерзнуть недолго, но все-таки не скафандры.

– Там же вакуум. Кровь закипит и разорвет изнутри.

– Кровь закипит, если она сама по себе. В открытом стакане, например. У человека кожа, сосуды обеспечивают давление. На Эверест люди поднимаются, не кипит же у них кровь.

– Эверест не Луна.

– Разница в двести миллиметров ртутного столба. Для здорового человека несущественно. Но вернемся к убежищам. Они оказались настолько хороши – или их жители убедили себя в этом, – что после окончания войны многие не пожелали их покидать. Под землей – цивилизация, наверху – хаос и каменный век. Зачем подниматься?

– И много их там… под землей?

– Они очень скрытны, а проникнуть к ним без приглашения практически невозможно. Сколько их, тайна. Одни говорят – миллион, другие – десять миллионов.

– И все – под Лисьей Норушкой?

– Конечно, нет. Они на всех континентах. И глубина убежищ не тридцать метров и даже не триста – километры. Убежища соединены тоннелями, и представляют собой огромный мегаполис. В легендах его называют Навь-Городом…

– Но дом Малкова…

– Это один из выходов на поверхность. Наблюдают. Иногда, если считают, что им угрожают, вмешиваются.

– Как – угрожают?

– Например, подземные ядерные испытания им не нравятся. Или глубокое бурение в некоторых местах. Или разработка месторождений ископаемых.

– И как вмешиваются?

– Достаточно эффективно.

Санька слушал-слушал, а потом и сказал:

– Ты, Корнейка, вокруг да около ходишь, извини. Древние легенды рассказываешь, медицинские сведения о давлении на Эвересте и Луне. А меня больше интересует, что он – или они – с Норушкой собираются делать. Мне показалось что не очень-то хорошее.

– Правильно показалось. То есть с Норушкой они ничего делать не собираются. Но если жучары заберут ребят в лагерь – чтобы начать процесс трансформации, иначе – заложат новую жучарскую кладку, они этот лагерь уничтожат.

– Как мы давеча хотели?

– Мы хотели повредить строения, и только. Вернее, заставить жучар думать, что мы этого хотим. Малков – не в одиночку, конечно, – уничтожит лагерь со всеми его обитателями.

– И ребятами?

– Прежде всего ребятами. Ты же слышал, в лагере они будут уже не ребятами, а кладкой.

– А… А яблоки что означают?

– Что? Ах, яблоки… Ничего особенного. Проводил нас с миром, с дарами, все как положено для дружеского нейтралитета.

– Дарами…

– Это, брат Санька, не простые яблоки. Это даже вовсе не яблоки, а грибы – там, под землею питаются в основном грибами. Разводят в особых пещерах, решая тем самым, между прочим, и санитарные проблемы… Но эти яблоки – штука редкая. Съев яблоко, можно сто лет не бояться рака. Вроде прививки. Даже если уже есть рак, но ранний – пройдет и не вернется. И вообще – стимулирует мелкий ремонт организма. Человек как бы молодеет лет на пять – семь… Не сразу, конечно, за два-три месяца.

– Значит, сказки о молодильных яблоках…

– Очень многие сказки основаны на реальных событиях. Почти все. Приукрасят порой, переврут, отсебятины навалят, но основа подлинная.

– А если половинку съесть? Или четвертушку?

– Не выйдет. Целиком нужно, иначе никакой пользы вообще не будет.

– Вот как… И ещё – если я съем яблоко, то тоже на пять-семь лет помолодею? Вроде бы ни к чему, и так молодой.

– Ты не помолодеешь. Просто немного бодрее станешь Самую малость, ты и без того здоровый. Но рака не будет никогда. А вот кому за тридцать, а лучше за пятьдесят, те помолодеют заметно.

– Что, можно до тридцати лет ждать?

– Тридцать лет яблочко не протянет.

– А сколько протянет?

Корнейка посмотрел яблоко, понюхал.

– Максимум год. Но я бы не рисковал, ограничился шестью месяцами.

– И что нам с этими яблоками делать?

– Поступайте, как знаете, – и Корнейка отдал свои. Одно Саньке, другое – Пирогу.

– Это ещё зачем? – запротестовал Пирог.

– Ну, друг Пирог, я-то прививок получил достаточно. От рака в том числе. Сам понимаешь, в нас в лицее с этим строго, не отвертишься.

– Разве что, – уступил Пирог. И то верно, у них, в лицее, тоже не лаптем щи хлебают. Магия!

Как удачно-то получилось! Родителям по одному, а третье можно хоть и себе. А не отдал бы Корнейка свои яблочки – гладости никакой бы не было. То есть решение прежнее, родителям нужнее, но осадок бы остался. Невидимый, нечувствительный, он проявился бы потом, лет через двадцать, когда стареть бы стал, и начал бояться рака всерьез.

А если есть ещё братья, сестры? Дедушки, бабушки? Больные тетки? И все знают, что у тебя – молодильные яблоки? Или даже так: одно молодильное яблоко? Как не решишь, остальные обязательно останутся обиженными. Запишут тебя в непроходимые эгоисты – это если сам съешь, или в дураки – если отдашь кому-то, но не им. В общем, с подарками нужно обращаться осторожно. Не зря Пирог спрашивал про половинки-четвертушки – у него старший брат в мореходном училище. Или вот Наташа… И Равиль, конечно. У них мать больная. Раком, нет – неизвестно. Равиль не любит об этом говорить. Правда, их в Звездный Лицей принимают. Значит что ж, расстанемся?

Не навечно. У лицеистов каникулы. Да и у стрельцов – если возьмут в стрелецкое училище – тоже отпуска бывают. А уж потом… Отчего-то Санька был уверен, что стрельцы с магами бок о бок сражаются против врагов. И ещё – думать об этом было неприятно, но Санька приучился не гнать прочь и неприятные мысли – потери в этих сражениях немалые. Оттого-то Корнейка сюда в одиночку и приехал: некого больше посылать.

Потому решил Санька по яблочку родителям дать, а третье есть не спешить. Кто знает, как оно обернется.

– Но главное – не яблоки, – как бы про себя сказал Корнейка. – Самое интересное, что Малков вместе с нами отпустил Джоя.

Они все поглядели на собаку. Да уж… Что ж ты, четвероногий друг, ничего не сказал о подлинной сути Малкова?

Но пес виноватым себя не считал, ушей не опускал и хвоста не поджимал. Вольно ж вам, магам и стрелкам, не видеть очевидного!

– Интересно, Малков притворялся, что боится Джоя, или в самом деле боится?

– Боятся ему было нечего, это понятно. Но земные собаки, действительно, не любят навьгородцев. Иные они, вроде и люди, а чем-то неуловимо отличаются. Это для меня неуловимо, – усмехнулся Корнейка, – а для Джоя очень даже уловимо. Малков, думаю, все-таки смог бы подружиться с Джоем, даже без особых усилий, цивилизация Навь-Города приручает даже рептилий, но по своим причинам не торопился этого делать.

– Неужели предвидел, что мы его возьмем?

– Скорее, образ дикого, неуправляемого пса отваживал от двора посторонних, – и Корнейка потрепал по загривку дикого и неуправляемого Джоя.

Пирог пошел домой, условившись придти с родителями к клубу – пусть проводят. Уславливайся, не уславливайся, все равно придут провожать – всех. В первый раз отправляют в Норушке детей в лагерь. Раньше родителей отправляли, а теперь и детям счастье привалило. Они-то, родители, по старым меркам меряют. Думают, в пионерский лагерь едут дети.

А они едут к жучарам. Жучарам новая кладка нужна.

24

Он подготовился, как мог. Взял липкую ленту с дюжиной гаек в отдельный карман, проверил рогатку. На всякий случай и орешки с египетской тьмой захватил, вдруг пригодятся. Что ещё?

Ничего у Саньки больше не было, да хоть бы и было, куда деть? Вместо футболки поверх штанов, старых но с очень удобными карманами, мать велела одеться получше. Будто в школу на первое сентября. Рубаха белая, брюки, все наглаженное. И у Корнейки тоже нашлись и брюки, и рубашка. Протестовать Санька не стал – знал, что всех норушкинских так оденут. Родители, они как думают? А так: пусть видят, что люди в нашей деревне не хуже, чем в других деревнях. Понимают, что к чему.

Выделяться среди других стрельцу нехорошо. Кто выделяется, становится мишенью. Санька же подозревал, что у жучар есть оружие посерьезнее ковбойских кольтов.

Как водится, устроили перед отъездом легкий обед. В дорогу, конечно, наедаться не след, но какая тут дорога, час езды. Да и разве бывает вред от борща с пампушками да вареников в сметане?

Тут Санька яблочки и подсунул. Сами мы с Корнейкой их ели, дядя Малков угостил, вот вам на пробу принесли.

Скушали. Вежливо похвалили, приятные, напоминают виноград.

Потом посидели перед дорожкой, – и отправились к клубу. Время было известно, но, как всякие деревенские культурные люди, все собирались заранее. Приедет автобус, увидят, что их ждут – приятно будет.

Как Санька и думал, одели ребят – наряднее некуда. От некоторых даже нафталином попахивало.

Радовались все. Одни – в лагерь едут, речка, игры, кино снимать можно. Другие – что жизнь, похоже, возвращается в Лисью Норушку: детей на отдых отправляем, скоро работы будет много. Повезло им с Крепкоселами, страшно и подумать, если бы Крепкоселы другое село выбрали. Поэтому всем хотелось понравиться Крепкоселам, показать, что в Норушке народ благодарный, добро ценить умеет. Им бы толкового, справедливого хозяина, а уж они не подведут…

Покамест взрослые оживленно обсуждали светлые перспективы, Санька, Корнейка и, отчасти, Пирог состояли при Джое. Всем было интересно, как пес задержал режиссера. А с двумя он справился бы?

– Даже с тремя, – заверил Пирог. – Одного пригрызет, остальные вмиг присмиреют. А не присмиреют, тогда и остальных… пригрызет.

Но Джой выглядел добродушным, сдержанно-веселым, и потому все называли его умным, ученым и норовили погладить, пока, правда, спрашиваясь.

Корнейка не возражал, и Санька даже считал, что это он специально устроил – Джой чутьем должен запомнить каждого норушкинца в лицо.

Потом они втроем – вернее, вчетвером – отделились от ребят под предлогом выгулять Джоя перед дорогой.

Решили обойти клуб кругом.

– В общем, вижу я, Санька настроен решительно, да и ты, друг Пирог, тоже, – сказал Корнейка, когда они удалились в зону неслышимости.

– Последний парад наступает, – ответил Пирог.

– Жучары, как и все инсектоиды, мастера маскировки. Мимикрия у них в крови, в генах – буквально. Поэтому, когда они приедут сюда – думаю что они, после всего происшедшего, не доверят этого дела поджучарникам, – я попробую с них маскировку снять. Потому не удивляйтесь, если вдруг карета превратится в тыкву, а кучер – в крысу.

– Попробуешь?

– Дело трудное, я же сказал – они мастера маскировки. Настоящие мастера, не футбольные. Но сейчас, благодаря Брюсовой Жиле у меня столько силы, что стоит попробовать.

– Ты вот сказал – все инсектоиды. То есть и другие – помимо жучар? – Пирог уловил суть

– Ещё как есть, друг Пирог. Теоретики считают, что во вселенной инсектоидных видов много больше, чем гуманоидных, то есть человекообразных.

– И все они – враги?

– Нет, отнюдь. Бывают очень приятные, бафлаи, например.

Но про бафлаев спрашивать было ни к месту.

Они вернулись к ожидающим праздника. Те разделились на семейные группки. Все-таки не на день уезжают, нужно наглядеться на родных.

Подошел к своим и Санька. Отец и мать выглядели радостно. Яблоки, что ли, действуют? Или настроение других передалось? Когда людей много, оно, настроение, как дождь. Общее.

Санька услышал звук моторов. Не знай он о маскировочных талантах жучар, то решил бы: «Пазик» и есть «Пазик». Не один только, а два. Нет, три. А зная, искал что-то другое. Порой находил – лишний шумок, ненужно дребезжание, то лязгнет, то хрустнет. Но все это было то ли в ушах, то ли в голове. Зыбко, неопределенно, неуловимо. А главное – мало знал Санька, мало слышал. С чем сравнивать? Вдруг «Пазик» пятилетней давности звучит иначе, чем десятилетней? Да и не вдруг, обязательно должен звучать иначе – износ двигателя, ремонты. В стрелецкой школе должны научить. И слушать, и смотреть, и, главное, понимать слышанное и виденное.

Он глянул на остальных. Джой уши насторожил, верхнюю губу приподнял: слышанное и ему внушало подозрение. Пирог смотрел с сомнением. Один Корнейка выглядел безмятежно, радостно, как и положено человеку в ожидании поездки в летний лагерь.

– Едут, едут! – услышали, наконец, и другие. Услышали и увидели. Действительно, катили три автобуса: один «Пазик» – пропаганд-ваген, другой, опять Пазик, почти такой же, в котором они ездили в прошлый раз, третий, поновее, «Мерседес».

Радостное возбуждение нарастало. Не доезжая до клуба, пропаганд-ваген включил на полную мощность все громкоговорители, и бодрая музыка

загремела над Норушкой. Но Санька и сквозь музыку слышал звуки, которые в его представлении никак не вязались с автобусами.

Когда автобусы остановились, притихла и музыка.

Из «Мерседеса» вышли несколько человек. Вожатый, Тихий Федор,

Пронька и Мишка Волков. Они подошли к пропаганд-вагена, откуда сразу вынесли микрофон – современный, беспроводной. Вожатый начал говорить, как норушкинцам повезло, что забота о детях своих работников – важный элемент политики «крепкоселов». Люди внимали – кто постарше с пониманием, кто помоложе – с нетерпением, чего говорить, ехать нужно.

Санька тронул мать за руку:

– Я отойду на минутку.

Та заворожено слушала вожатого, и внимания не обратила. Отойдет, так отойдет. Отец понимающе подмигнул – давай, раз приспичило. Не опоздаешь.

Он пошел в сторону присмотренных кустов. Пирог, видно, думал почти одинаково: почти, поскольку выбрал позицию в десяти метрах от Санькиной. Правильно. Перекрестный огонь будем вести.

Но… Рука не поднималась. Все так весело, празднично, а он должен все разбить, разломать?

И он ждал. Ждал команды «по машинам». Если дадут – а ее непременно дадут – вот тогда они с Пирогом и устроят Норушкинский Налет.

С каждой секундой сомнения все больше одолевали Саньку. Что-то с автобусами было не так. Пропаганд-ваген – ладно, единственно – орет громко. Но вот два остальные… Опять же насчет «Мерседеса» Санька не был уверен. Автобус «Мерседес» он впервые в жизни видел. Ну, и по телевизору, конечно. Однако телевизор не передает вполне даже вид, звук и подавно, а уж о запахе и говорить нечего. Вдруг «Мерседесу» и положено так пахнуть? И поскрипывать препротивно? Изношенный, наверное, с виду сталь, а внутри старь. Но «Пазик», автобус деревенский, знакомый, что стало с «Пазиком»? На нем они ездили на экскурсию в лагерь, или не на нем? Окраска та же, номера – те же, даже трещина на правом ветровом стекле осталась – небольшая, верно, камешек из-под колес впереди идущей машины попал. Трещинки вот только иначе расположились. И выше автобус стал, немножко, сантиметров на десять, но выше. А шире – на целых двадцать. И длиннее. Простому глазу заметить невозможно, но стрелецкому…

Не автобус это, вдруг понял Санька. Что угодно, но не автобус. А стрелять гайкой, пусть даже необычной гайкой из необычной рогатки во что угодно – опасно. Вдруг это что угодно ответит на обстрел? И не только по Саньке, а по остальным людям?

А вдруг и не ответит? Просто не способно, не предназначено? Не боевая это колесница, а транспортное средство, и все?

Думай и наблюдай, сказал себе Санька.

Думалось скверно. Разве что – вызвать огонь на себя? Стрелять открыто, чтобы и ответили открыто – только по нему? Плюс есть – никто не должен пострадать, а увидев, что обычный автобус огрызается огнем, даже простодушные норушкинцы поймут, что от автобусов нужно бежать. Минус тоже есть – ответный огонь по отдельно взятому Саньке хорошего не сулил. Второй вариант: он на виду у всех расстреливает автобусы, и те основательно портятся. Плюс: на испорченных автобусах никто не поедет, уж это он постарается. Минус – его тут же свои же отправят куда надо. В милицию. Или в психбольницу. Последнее вероятнее – у мальчика-де запоздалая реакция на визит маньяка – режиссера. Накачают всякими успокоительными… Нет, психбольницей не отделаешься. Возникнут вопросы – как он рогаткой сумел разбить автобус? Какие-нибудь спецслужбы вмешаются.

Пусть вмешаются! Давно пора!

Значит, выйдет он один на один с автобусом, и начнет свой неравный бой. Пирог, наверное, поддержит, а лучше бы нет. Останется в резерве. Запасный полк.

Речь подходила к концу. Благодарное слово начал произносить Пронька. Тихий Федор, видно, не отошел от утренней встречи у Брюсовой жилы.

Пронька говорил, как это замечательно – забота о детях, лагерь на природе, получение необходимых в новой жизни навыков, а Санька тосковал. Очень уж не хотелось под ответный огонь. Знал Санька твердо – пойдет, оттого и тосковал.

На мгновение и Пронька, и крепкоселы, и автобусы затуманились. Слеза набежала? Нет. Пот в глаза? Тоже нет. Пылинка?

Санька моргнул несколько раз. Туман отступил, все стало яснее и четче, чем прежде – норушкинские ребята, клуб, деревья, взрослые. А вот автобусы, крепкоселы, Пронька и остальные лагерные по-прежнему оставались в дымке. Дымка то истончалась, то густела, но видно было – неладно и с автобусами, и с крепкоселами, и с Пронькой, Федором и Мишкой. Очень неладно.

Наконец, дымку сорвало окончательно.

Словно до того глядел через мутное стекло, а теперь его убрали. Санька, положим, видел лучше многих, стрелецкий глаз, а каково остальным, не стрельцам?

Истошный крик Пронкиной матери перекрыл репродукторы пропаганд-вагена, единственного автобуса, оставшегося неизменным. «Пазик» и «Мерседес» же оказались большими чешуйчатыми тысяченожками. Нет, не живыми, Санька был уверен, что это машины, странные, без окон, без колес, но машины. А чешую не то, что гайка, противотанковый снаряд едва ль пробьет. Подготовились жучары к отражению атаки. Стволов Санька не видел, но был уверен – тысяченожки сумеют ответить огнем на огнем. Или не огнем, а ядом, кислотой, излучением – вариантов достаточно.

Он так долго – секунды три – думал о машинах жучар, потому что думать о другом не хотелось. Очень не хотелось.

Вожатый выглядел совершенно как и прежде, разве румянца поубавилось. Вот его спутники, большие крепкоселы… Недаром их зовут инсектоидами.

Жучары не особенно пугали Саньку. Чужие на то и чужие. Но наши… У Проньки перерождение зашло ещё дальше, чем у Тихого Федора. Многое скрывала одежда, но огромные, в ладонь, глаза-фасетки, состоящие из дюжины обычных глаз, не спрячешь.

Что видел Пронька своими новыми глазами?

Санька ждал, что будут делать люди – кинутся на жучар, прочь от жучар?

Толпа оцепенела. Люди стояли молча, едва смея дышать, и лишь Пронькина мать, всхлипывая и подвывая, нерешительно шла к сыну.

Жучары первыми двинулись к разоблаченному «Мерседесу». Открылся люк, и пропустил их внутрь. Поджучарники, а с ними Пронька. Тихий Федор и Мишка пошли к другому транспортеру. Оба механизма тронулись одновременно. Двигались они с легким гудением, временами внутри что-то лязгало, но негромко. Ножки передвигались с легким шелестом, сначала медленно, затем быстрее и быстрее, и уже через десять секунд механизмы жучар покинули Норушку.

Оцепенение пало, началась паника.

Санька поспешил к своим. Он схватил за руки мать и отца – и повел их домой. То же, видел Санька, сделал и Пирог со своими.

Эпилог

Вечером все настолько успокоились, что стали искать случившемуся простое объяснение.

Олег Степанович сидел в клубе с приехавшими из области людьми. Их тут же признали не простой милицией, не ФСБ, а какой-то другой, секретной и научной службой. Зря признали. Обыкновенная милиция. Секретная научная служба даже и захочет, из Москвы до Норушки так скоро не доедет. Разве владеет мгновенным перемещением, но это вряд ли.

Милиция вывесила объявление, что-де Норушку никому до особого распоряжения не покидать. Про то же говорили из громкоговорителей, что были на милицейских «Волгах».

Уехать хотели, и многие, но ехать вслед за двумя транспортерами инсектоидов те, у кого были машины, не решались, а другой дороги в большой мир из Лисьей Норушки не было. Разве в Захарьинку

Пропаганд-ваген, оставленный жучарами, обнесли желтой лентой и запретили к нему подходить.

Никто и не стремился. Правда, ещё до приезда милиции горячие головы швыряли в радиофицированный автобус камни, но из такого далека, что не попали ни разу.

И хорошо, что не попали. Автобус наш, весь до винтика земной, жучары-крепкоселы его в аренду брали. За что нашему-то страдать?

Первое простое объяснение, мгновенно облетевшее Норушку было то, что в еду, а именно в хлеб, добавили какой-то наркотик. Поэтому и примерещилось невесть что. Почему в хлеб – понятно, еда у всех разная, один хлеб общий у каждого на столе. Непонятно, отчего примерещилось всем одинаково, настолько одинаково, что милиция даже засомневалась: показания давали словно под копирку, чего быть не должно. Но почему – не должно, если каждый норушкинец до сих пор видел перед собой то, что случилось у клуба в самых мельчайших деталях? Из-за этого про отравленный хлеб пересказывать слух пересказывали, но верить не верили. Второе простое объяснение было в том, что крепкоселы просто пошутили, а мы, дураки, шутки не поняли. Одели быстренько карнавальные маски и спецкостюмы, сейчас их наловчились делать, а мы и испугались. Есть даже праздник такой, колядки, когда обряжаются всякими чудищами. В Америке его Хелоином, что ли, зовут.

В это объяснение верили больше, однако непонятен был смысл подобной шутки: сейчас не зима, колядовать рано, и потом, на автобусы тоже, что ли, быстренько спецкостюмы одели? А если одели, то почему, пошутив, не сняли? Они же по делу приезжали. И где, собственно, Пронька и остальные пацаны? Всё шутят? В лагерь милиция ездила, и ничего там не нашла. Даже лагеря не нашла.

Было и третье простое объяснение – киношники фильм снимали скрытой камерой про захват Норушки, и четвертое простое – все представление устроили конкуренты Крепкоселов, и пятое – что каким-то образом во всем виноваты чирковские, и шестое – но пока ни одно не стало не то, что общепризнанным, но хотя бы просто признанным хотя бы одним свидетелем происшествия. Санька решил, что слухи специально распускает милиция, для спокойствия населения. И для собственного спокойствия тоже.

Дома у Саньки о прошедшем старались не говорить. Получалось нелепо, но лучше нелепо, чем страшно, решили родители. Мать плакала, отец хмурился и курил вторую пачку.

Санька с Корнейкой сидели в саду.

– Они – навсегда ушли?– спросил Санька.

– Пока назад не позовут, – ответил Корнейка.

– Думаешь, могу позвать?

– Не знаю.

Санька и сам не знал. На разрушение маскировки жучар ушла меньшая часть силы, почерпнутой Корнейкой из Чаши. Большая – на то, чтобы это событие впечаталось в память норушкинцев. Помнить-то они будут, но как? Будут жалеть Проньку и остальных? Наверное. Но будут жалеть и несбывшиеся надежды на хорошую работу и доброе начальство. Кое-кто – особенно те, у кого нет детей, решат, что ничего плохого с Пронькой и не случилось, напротив. Если время требует изменений, нужно меняться.

– В конце августа вызов в стрелецкую школу придет. Отпустят?

– Думаю, с радостью, – не покривил душой Санька. Отправить сына подальше отсюда теперь, после случившегося – уже хорошо, а отправить в особое училище – просто замечательно.

– А сам-то ты как? Хочешь?

– По правде – не знаю. Родителей оставлять боязно. Не пропали бы без меня. С другой стороны, знаю я мало, могу ещё меньше. Учиться нужно – родителей защищать, Норушку. Страну.

Подумал и добавил

– В общем, всю Землю.

После эпилога

«По официальным данным Национального форума «Настоящее и будущее народонаселения России», за прошедшие 13 лет с карты Российской Федерации исчезли 11 000 сел, 290 городов. Еще 13 000 деревень на картах значатся, но остались без жителей»

(из газет)

Content

Василий Щепетнев
Брюсова жила

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Эпилог

После эпилога