Роман Сеф

ЗОЛОТАЯ ШАШКА

Предисловие

Можно начать книгу так:

«Котовский родился в 1881 году в селе Ганчешты, Кишинёвского уезда, Бессарабской губернии».

Такая книга будет называться документально-биографической.

Но можно начать книгу вот как:

«Давным-давно это было. Укладывала барыня в богатом господском доме барчонка спать, укладывала и говорила ему:

— Спи, усни. Придёт Котовский, заберёт тебя…

А на краю деревни в бедной деревенской хате баюкала сына крестьянка, баюкала и говорила:

— Спи, усни. Придёт Котовский, принесёт тебе счастье…

В лесу высокие грабы тихо покачивали верхушками, в сонной реке пускал пузыри толстый сом, и по лесным тропинкам, по широким дорогам, от дома к дому, от хаты к хате шла легенда».

Как назвать такую книгу, я даже и не знаю. Наверное, книга-легенда. В ней должно говориться о самом главном.

А самое главное, по-моему, вот что: Котовский был удивительным человеком, сильным, умным, храбрым. Жизнь его полна подвигов и приключений.

В трудную минуту он никогда не терялся, в часы веселья щедро делил свою радость с друзьями. Он очень любил родную Молдавию, которая тогда называлась Бессарабией, знал её песни и обычаи.

Он умел незаметно помогать людям. А это редкое умение.

У него были настоящие друзья и настоящие враги.

Те, против кого он боролся, называли его разбойником.

Те, за кого он боролся, называли его освободителем.

С малых лет он не терпел никакой несправедливости и не боялся выступать против неё. Вот об этом я и хотел рассказать. А чтобы вы связно представили себе его жизнь, я всё-таки расскажу очень кратко биографию Котовского.

Котовский родился в 1881 году в селе Ганчешты, неподалёку от Кишинёва. Отец его был механиком на винокуренном заводе. Однажды он полез в горячий котёл, чтобы починить его, а потом вышел на сквозной ветер, простудился и слёг. Через год он умер. Мама Гриши умерла ещё раньше. Поэтому мальчика воспитывала сестра.

В 1895 году Гриша поступил в Кишинёвское реальное училище, откуда его в том же, 1895 году и исключили: не ко двору пришёлся задиристый и непокорный мальчик в училище, куда охотно принимали маменькиных сынков.

Тогда он поступил в Кокорозенское сельскохозяйственное училище, которое готовило агрономов. Закончив его, он стал управляющим в имении помещика Скоповского.

Он мог бы жить очень хорошо, но вместо этого выбросил Скоповского в окно, когда увидел, что тот избивает женщину. Конечно, его с должности управляющего сняли, да при этом самого жестоко избили. Трудно было жить честному человеку в царской России. Котовский родился в 1881 году, а ведь за двадцать лет до его рождения помещики продавали и покупали крестьян, как скот. Какая уж тут справедливость!

Тому, кто расправился со своим хозяином, работу было найти в те годы невозможно.

Вот тогда-то и решил Котовский бороться с несправедливостью до конца. Собрал верных людей и стал нападать на купцов и помещиков. А деньги раздавал беднякам.

…Было это в 1905 году. В том году произошла в России первая революция. Народ поднялся против царя, но войска разгромили восставших. Уже в ту пору существовала в России рабочая партия большевиков, которая боролась за народную власть. Но не все это ещё понимали, а некоторые просто не знали. И Котовский тоже. Он боролся с несправедливостью как мог, сам по себе.

В 1906 году его арестовали. А он бежал из тюрьмы. Его снова арестовали. А он снова бежал из кишинёвского тюремного замка, из одиночной камеры. В 1907 году его осудили на двенадцать лет каторги. А он бежал с каторги и пробрался назад в родную Бессарабию. Опять собрал людей и снова стал нападать на купцов и помещиков.

В 1916 году его снова схватили. Суд приговорил Котовского к смертной казни через повешение, которую заменили ему пожизненной каторгой. Котовскому предстояло окончить жизнь в шахте или руднике, катая тяжёлую тачку, а было ему тогда тридцать пять лет.

Но в феврале 1917 года народ сбросил царя, а в октябре произошла Великая Октябрьская социалистическая революция.

Котовского освободили и отправили на фронт, где солдаты сразу полюбили его за храбрость и выбрали делегатом на съезд всей армии. С этого времени Котовский стал солдатом революции. И хотя в партию большевиков он вступил три года спустя, но судьбу свою с делом партии он связал ещё в дни армейского съезда.

Его назначили командиром Тираспольского отряда. Удивительная жизнь Котовского стала с той поры ещё более удивительной.

В 1918 году, по заданию партии, он работал в одесском подполье, боролся против белогвардейцев и иностранных интервентов — французов и англичан.

В ту пору его можно было увидеть то в мундире белогвардейского офицера, то в рясе монаха, то в ослепительном фраке, какой носили аристократы. Ему постоянно приходилось скрываться. Но он ловко ускользал от преследователей. А уже в 1919 году Котовский вместе с частями Красной Армии освобождал Одессу.

Сразу после освобождения Одессы он стал организовывать кавалерийские отряды в Приднестровье для борьбы с врагами молодой Республики. Котовский был талантливым и храбрым человеком. Неудивительно, что вскоре его назначили командиром бригады, которая сражалась с деникинцами. Молва о подвигах Котовского и его бойцов полетела по всей стране. Котовцы громили деникинцев, петлюровцев, белополяков. От бойцов Котовского бежали в страхе банды Махно, Тютюнника и Антонова. Гражданскую войну Григорий Котовский закончил командиром дивизии, а в 1923 году был назначен командиром отдельного кавалерийского корпуса.

По одним только наградам можно судить, какой удивительной была его жизнь.

В июне 1921 года за освобождение Одессы от деникинцев его награждают первым орденом Боевого Красного Знамени.

В июле за разгром петлюровцев и третьей армии барона Врангеля — вторым орденом Боевого Красного Знамени.

В сентябре за разгром банды Матюхина Котовского наградили Почётным Революционным Оружием — высшей наградой Республики.

И, наконец, в ноябре 1924 года за уничтожение банды Тютюнника в 1921 году под Киевом его наградили третьим орденом Боевого Красного Знамени.

Три ордена и Почётное Оружие! Это и вправду удивительно.

После гражданской войны Котовский стал членом правительства, командовал корпусом, организовал один из самых первых колхозов в нашей стране — Бессарабскую коммуну.

В 1925 году Котовского предательски убил враг.

В памяти народа вечно хранятся имена героев.

Потому я и написал эту книгу.

Читайте её.

Первый рассказ

Давным-давно это было. Укладывала барыня в богатом господском доме барчонка спать, укладывала и говорила ему:

— Спи, усни. Придёт Котовский, заберёт тебя…

А на краю деревни в бедной деревенской хате баюкала сына крестьянка, баюкала и говорила:

— Спи, усни. Придёт Котовский, принесёт тебе счастье…

В лесу высокие грабы тихо покачивали верхушками, в сонной реке пускал пузыри толстый сом, и по лесным тропинкам, по широким дорогам, от дома к дому, от хаты к хате шла легенда.

— Говорят, Котовский беднякам по мешку денег даёт…

— А ещё говорят, ростом он с эту сосну будет…

— А ещё говорят, что он из любой тюрьмы убежать может…

Давно это было. До революции. Трудно жилось тогда крестьянам. Хлеба нет, дров нет, да ещё помещику деньги за землю отдать надо. А в соседнем лесу, говорят, хорошие люди объявились. Атамана зовут Котовским, а если по имени-отчеству, то Григорием Ивановичем. У богатых добро отбирает, бедным раздаёт. Справедливый человек.

Так думали крестьяне. Так слагалась легенда.

Но день и ночь трещали телеграфные аппараты в полицейских участках: «Точка. Точка. Тире. Точка».

Царь приказывает:

СХВАТИТЬ,

ПОЙМАТЬ,

АРЕСТОВАТЬ,

РАССТРЕЛЯТЬ

И ПОВЕСИТЬ

КОТОВСКОГО!

«Точка. Тире. Тире. Точка… — отвечали полицейские. — Сами бы рады, да не можем…»

А потом грянула Великая Октябрьская революция. Сбросил народ господ и их прислужников. Стал Григорий Иванович Котовский красным командиром. Скакал в атаку перед бригадой на боевом коне, а впереди неслась крылатая легенда:

— Говорят, Котовский самого главного белого генерала в плен взял…

— Говорят, Котовский один-одинёшенек полк офицеров разогнал…

— Говорят, что пули от него, как от каменной стены, отскакивают…

Так думали люди.

Так слагалась легенда.

Много лет прошло с той поры. Отгремели бои. Нет в живых Котовского. А легенда живёт. Потому что рассказывает она не о простом герое, а о легендарном.

Таким был Григорий Котовский, который всю свою жизнь отдал за счастье людей.

Поезжайте на Украину. Сумерки там синие, звёзды крупные, а по вечерам кричат перепёлки. В каждом украинском селе есть «дид». Под вечер соберутся у деда ребята и просят:

— Расскажи, диду!

И дед рассказывает:

— А ещё говорят: приехал однажды Котовский в город Одессу…

И, пока дед рассказывает, высокие сосны в лесу тихо роняют на землю свои иголки, в сонной реке пускает пузыри толстый сом, и по лесным тропинкам, по широким дорогам, от дома к дому, от сердца к сердцу идёт легенда.

Гриша

Родился Гриша Котовский в бессарабском селе Ганчешты.

Утро было солнечное, небо синее, и в луже у плетня плескались гуси.

«Го-го-го», — говорил старый гусак.

«Га-га-га», — отвечали ему гусята.

Вынес отец маленького Гришу на крыльцо и говорит:

— Видишь, Гриша, это гуси.

А Гриша молчит, не понимает.

— Видишь, Гриша, это солнышко.

А Гриша молчит, он совсем ещё маленький, не умеет разговаривать.

Улыбнулся тогда отец и сказал:

— Хороший у меня сын будет: такой маленький, а уже умеет держать язык за зубами.

И унёс его в хату.

А когда Гриша подрос, то стал среди ребят вожаком, потому что был сильным и никогда не ябедничал.

И много лет спустя, когда он попал в тюрьму и жандармский полковник бил его и кричал: «Выдай тех, кто помогал тебе!» — Котовский молчал и не подвёл ни одного человека.

Бык

Была в селе Кокорозены сельскохозяйственная школа. В ней готовили агрономов, виноградарей и сыроваров. Потому-то и был в ней урок молочного дела. С него и начнём.

Пятнадцать ребят открыли тетрадки, пятнадцать ребят обмакнули ручки в чернильницы и написали: «28 октября».

Старенький учитель повесил на доске картинку.

На картинке был нарисован бык.

— Сегодня, ребята, — сказал учитель, — я расскажу вам о быке симментальской породы. А потом мы сходим на скотный двор, и я покажу вам такого быка.

— Ой! — раздался вдруг чей-то возглас. — Ой-ой!

Учитель посмотрел поверх очков на класс.

— Как не стыдно, Гундоров, — сказал он.

— А что? — пробасил с задней парты высоченный Гундоров и снова уколол пёрышком сидевшего впереди него худенького мальчика — молдаванина Колю Арбаре. Коля вздрогнул, но смолчал. Ведь Гундоров слыл первым силачом, он был старше всех, потому что уже третий год не мог перейти в следующий класс. Да к тому же отец Гундорова был известный богач. Это он подарил школе двух коров и быка симментальской породы. И держали Гундорова третий год в одном классе, хотя в дневнике у него стояли сплошные двойки, а за контрольную работу по варению сыров он даже получил кол. Такой сварил сыр, что и не поймёшь — то ли сыр, то ли манная каша.

Зато кое-что умел Гундоров делать очень хорошо. Он замечательно умел мучить ребят, которые были слабее его. А больше всех Колю Арбаре.

Ещё в тот самый день, когда маленький, робкий Коля впервые открыл двери класса, Гундоров на большой переменке подошёл к нему и ласково так спросил:

— Хочешь, я тебе Петербург покажу?

— Хочу, — ответил Коля.

А Гундоров зажал Колину голову в ладонях и стал тянуть её вверх, чуть не оторвал. Ох, как больно было и обидно! Но что мог поделать маленький Коля? Ребята боялись Гундорова, а учителя не трогали — ведь его отец подарил школе двух коров и быка симментальской породы.

И молчал маленький Коля. Только когда становилось совсем невтерпёж, тихо вскрикивал: «Ой!» Или убегал в поле и собирал там жуков. Очень он любил собирать жуков. В большой коробке из-под конфет «Радость» лежали у него засушенные жуки. Были там жук-олень, жук-кузька — хлебный вредитель — и много других, а в спичечной коробке он всегда носил самую большую свою драгоценность — мохнатую медведку. И, хотя у высохшей медведки давно отломились лапки и отвалились усики, маленький Коля берёг её пуще всего, потому что поймать медведку очень трудно. Время от времени он приоткрывал спичечный коробок, смотрел на медведку и улыбался.

— Чему ты улыбаешься, Арбаре? — раздался голос учителя. — Повтори, что я сейчас рассказывал.

От неожиданности Коля хлопнул крышкой парты.

— Вы рассказывали, рассказывали… — забормотал он.

— О чём я рассказывал?

— Вы рассказывали о быках.

— О каких быках я рассказывал?

Маленький Коля весь съёжился:

— О… о… о…

— Господин учитель… — вроде бы случайно сказал вдруг высокий, широкоплечий мальчик, сидевший на первой парте. Он совсем недавно пришёл в класс, и его до сих пор звали «новенький». — Господин учитель, разрешите задать вопрос.

Учитель просиял: он очень любил, когда ему задавали вопросы. Стоило ему задать вопрос, и он обо всём забывал. Коля так и остался стоять.

Учитель подошёл к новенькому:

— Что ты хочешь спросить?

— Я слышал, господин учитель, что в Испании устраивают бои быков. Расскажите нам о них.

— Да, да, конечно, конечно, — сказал учитель и засеменил к стулу. — Это очень интересно, очень интересно, хотя к делу и не относится. Когда я служил управляющим у помещика Мунтяну, он рассказывал мне о бое быков. Да, да. Он сам бывал в Испании и видел бой быков. Представляете, ребята, там есть арены — большие такие площадки, посыпанные песком. Вокруг на скамьях сидят зрители, и все машут платками. На арену выпускают быка, и люди на лошадях начинают колоть быка пиками. А матадор дразнит его большим красным платком на палке. Ох, запамятовал я, как этот платок называется. Бык бросается на матадора, а тот увёртывается. Бык сильный очень, но неповоротливый. А потом, когда бык устанет, матадор закалывает его шпагой. Вот и всё. Бывает, конечно, что и бык матадора на рога поднимет, но тут уж ничего не поделаешь.

— Вот здорово! — сказал Гундоров.

— Быка жалко, — сказал маленький Коля, он всё ещё стоял, — и матадора тоже жалко.

Учитель взглянул на маленького Колю:

— А, кстати, Арбаре, о чём я всё-таки рассказывал?

Но тут за дверями класса зазвенел колокольчик, ребята вскочили.

— На скотный двор! На скотный двор! — послышались голоса.

И все пошли на скотный двор.

Осень в том году стояла в Бессарабии солнечная.

В воздухе носились тоненькие паутинки, вниз по речке плыли жёлтые листья.

Старенький учитель еле поспевал за своими учениками.

Вот и скотный двор. Пастух только что пригнал стадо, надо было доить коров. А вот и загон. В нём степенно разгуливал бык Чёрт, которого подарил школе отец Гундорова.

Но что такое? Новенький ученик одним махом перескочил через загородку загона и пошёл навстречу быку. Достал большой, красный, в крупную клетку, носовой платок и помахал им прямо перед мордой быка. Бык насторожился. Недаром его звали «Чёрт» — никого, кроме пастуха, он к себе не подпускал. А мальчик всё размахивал красным платком. Мускулы быка заиграли, он напрягся. Ребята и старенький учитель ахнули. Бык засопел тяжело и бросился вперёд. Новенький неуловимым движением увернулся, и бык с разбегу ударился острыми рогами в загородку загона.

— Назад!.. — дребезжащим голосом закричал старенький учитель. — Назад!..

Все отхлынули назад. Мальчик, улыбнувшись, снова помахал красным платком перед носом быка. В бешенстве бык подпрыгнул, слюна и пена показались у него на губах.

Старенький учитель от волнения стал говорить шёпотом.

— Что это? Ну что это такое?.. — бормотал он.

Всё тяжелее дышал бык. Крутые бока его покрылись испариной. Р‑раз! — и снова он проскочил мимо. Затаив дыхание ребята с восхищением следили за новеньким. Коля Арбаре закрыл лицо руками. Казалось, время тянется еле-еле. И тут случилось невероятное. Новенький подскочил к уставшему быку, схватил его за рога и пригнул его мохнатую с белым пятном голову к земле. Старенький учитель перекрестился.

— Ура! — закричали ребята и стали прыгать от восторга.

Новенький перелез через загородку, перевёл дыхание и почему-то направился к Гундорову.

— Т-ты! — сказал он заикаясь. — Т‑ты, морда! Если т‑ты ещё раз т‑тронешь его, — он указал на стоявшего в стороне Колю Арбаре, — я с т‑тобой, как с эт‑тим б‑быком! П‑понятно?!

И он сунул Гундорову под нос кулак, в котором был ещё зажат красный платок.

— А я что? Я ничего, — пробасил побледневший Гундоров, — я его и не трогаю.

Новенький повернулся резко и, не сказав больше ни слова, зашагал к скотному двору.

— Гриша, Гриша! Постой, Гриша! — закричал вдруг Коля Арбаре и бросился вслед за новеньким. — Вот! — Он протянул руку. На его ладони лежал маленький спичечный коробок с высохшей медведкой, у которой давно уже отвалились усики и отломились лапки.

Атаман Адский

Грузный человек лежал на снегу. Лежал в нижнем белье и ботинках. Руки и ноги его были связаны. Он приоткрыл веки и увидел на белом снегу красные точки — здесь капала кровь.

Человек стал кататься, пытаясь развязать руки, — напрасно. Тогда он присел и стал грызть верёвку зубами. Тоже напрасно. Тогда он закричал.

— На помощь! — крикнул он. — Помогите!

Всё кругом тихо-тихо. Человек сел и осторожно поднялся на колени. Рывком встал на ноги. Постоял качаясь.

— Не-го-дяй! — крикнул он. Снова потерял равновесие и упал в снег.

«Ай-ай-ай!» — ответило эхо.

Вдали показалась чёрная точка. Скоро высокий тёмный молдаванин уже развязывал упавшему человеку руки. Чтобы развязать тугой узел, ему пришлось наклониться низко. И упавший почувствовал, как щекочет ему запястья жёсткая бородка. Он поднялся с трудом. Незнакомец поглядел на него и свистнул: левого глаза совсем не видно, вместо глаза — синяк. Сквозь распахнутую рубаху светит рубец — видимо, били кнутом.

— Это за што так?

— Хозяин избил, — отвечал поднявшийся, — помещик Скоповский.

— Он, што, один тебя избил?

— Нет. Пятеро их было.

— А за што это он тебя?

Высокий молдаванин стянул с себя пальтецо и дал его раздетому. Тому оно пришлось едва до колен.

— Бежим скорее, а то замерзаю я, — сказал он.

Они припустили бегом по белой пологой равнине по направлению к городу Бендеры.

— Я у помещика Скоповского у‑управляющим работал, — говорил, задыхаясь, человек с подбитым глазом.

— И што?

— Ну и о‑обвинили меня, будто я деньги украл, семьдесят семь рублей.

— И избили?

— Да нет. Сначала я его в окно выбросил.

— Кого эта?

— Да помещика.

Молдаванин остановился:

— Помещика?!

— Да.

— Самого Скоповского?!

— Бежим скорее! — взмолился человек с подбитым глазом. — Замерзаю я.

Скоро показалось село. В молдаванской хате, где полы устланы душистой травой, а прямо на стенах нарисованы цветы, они нашли приют. Хозяйка подала ковшик с терпким красным вином. Хозяин присел рядом с гостями.

— Издалека? — спросил он застенчиво.

— Не очень, — отвечал высокий молдаванин.

— А далеко?

— Не очень.

Хозяйка принесла полотенце, смоченное в воде.

Человек с подбитым глазом приложил его к синяку и сидел, закутавшись в овчину. Молчал. И хозяин молчал. И высокий молдаванин молчал. Все сидели тихо. Человек с подбитым глазом положил руку своему попутчику на плечо.

— Кыний! — сказал он по-молдавански. — С‑собаки!

Молдаванин кивнул.

— Ты за што помещика в окно выбросил? — спросил он громко, чтобы слышал хозяин.

— К‑командовал он много. Дрался. Слугу избил. Жену собственную ударил. На меня закричал. Н‑ну я и выбросил его.

— Ай-ай-ай! — сказал молдаванин. — Куда же ты теперь пойдёшь, а?

Человек с подбитым глазом выпростал из-под овчины руку. Снял с глаза согревшуюся тряпку. Помотал головой, стряхивая капельки воды. И вдруг улыбнулся такой широкой и ясной улыбкой, какой улыбаются только очень сильные люди.

— Знаете, — сказал он, — есть смешная песня.

По большой дороге

Проезжал один

Важный и богатый

Гос-по-дин.

А ему навстречу

Выходил один

С длинным пистолетом

Гос-по-дин…

Слыхали?

— Не.

— Ну так услышите, — сказал человек с подбитым глазом.

— Ты это к чему рассказываешь, а? — спросил высокий молдаванин и почесал бородку.

— А к тому, что, если бы нашлось два-три верных человека да тридцать рублей денег, чтобы купить три револьвера. Да еще лист п‑плотной бумаги, чтобы вырезать три маски. А потом выйти на дорогу, остановить какого-нибудь Скоповского и…

— И что? — спросил высокий молдаванин.

— И всё! — коротко ответил человек с подбитым глазом.

В хате стало совсем тихо. Хозяин вышел, вернулся и протянул гостю рубль.

— На. Возьми и уходи. У меня жена, дети. Мне нельзя. Сейчас одежду дам, и уходи.

Гость поднялся.

— Тебя как звать-то? — спросил он хозяина.

— Илларионом звать, — отвечал хозяин, — а фамилия — Греку. Илларион Греку.

— И на том спасибо, Илларион, — сказал гость. — Ну, а ты? — обернулся он к своему попутчику.

Тот забарабанил длинными пальцами по некрашеному столу.

— Л-ладно, — сказал гость и направился к двери.

Высокий молдаванин поднялся следом:

— Я с тобой.

Оба гостя переглянулись и вышли. Хозяин вздохнул и запер за ними дверь.

Прошло три года, целых три года. Два года из этих трёх были обычные, а третий — не совсем. Началась русско-японская война. Крестьянам жилось всё хуже и хуже. Илларион Греку был крестьянином. И ему тоже жилось всё хуже и хуже. Наконец стало совсем невмоготу. Проснулся Илларион однажды утром, а из-под одеяла вылезти страшно. Холодно.

— Илларион, а Илларион! — позвала жена.

— Чего тебе, Анна?

— Где бы дров достать?

— Сам думаю.

— А кто там в окно стучит?

— Это Фарамуш… Входи, Порфирий… Ты зачем пожаловал?

— Хочу в помещичий лес позвать. Дров больше взять негде.

— Нет! — закричала жена Греку, выглядывая из‑за его плеча. — Он не пойдёт. Он у меня тихий. Знаешь, что будет за порубку помещичьего леса? Не пущу Иллариона!

Греку виновато улыбнулся. Потом отодвинул жену рукой и встал. Через минуту он вышел на крыльцо. На плече его качалась пила, в руке он держал топор.

— Нет! — крикнула жена.

— Да! — сказал Илларион.

Вместе с Порфирием они направились к лесу.

А ещё день спустя по дороге, которая вела в город Пересечин, десятский со стражниками гнал крестьян, арестованных за порубку помещичьего леса. Крестьян звали: Давид, Константин, Илларион, Порфирий… И всех их вели в тюрьму. В холодную, сырую тюрьму, где сидеть очень скучно, а есть почти совсем не дают. Ох, как не хотелось идти в тюрьму! Ноги еле двигались. Но сзади то и дело покрикивали стражники. «Шагай веселее!» — кричал один. «Давай пошевеливайся!» — вторил другой. И крестьяне шли. Впереди вышагивал десятский. В руках он держал разносную книгу, в которой были записаны имена и фамилии арестованных. Туда же был вложен пакет с направлением в тюрьму.

— О-ох, господин начальник! — вздохнул Порфирий Фарамуш.

— Пошевеливайся! — крикнул стражник.

— О-ох, господин начальник, что же теперь будет?

— Как — что? Чужой лес рубил? Со стражниками дрался? Теперь в тюрьме годик побудешь. Там тебя быстро научат подчиняться властям и свободу любить.

— О-ох, господин начальник!

— Ишь разохался. Арестованный должен молча идти.

— Да замолчи ты, — зашептал Илларион Порфирию. — Из-за тебя в тюрьму идём. Что-то будет? Кабы ты не подбил нас лес рубить, может, и достали бы где дров.

Вспыльчивый Порфирий остановился.

— Кролик! — закричал он. — Кролик!.. У тебя даже глаза красные, как у кролика. Это ты виноват, что нас ведут в тюрьму. Когда я со стражниками в лесу дрался, где ты был?

— Вперёд! — закричали стражники. — Арестованные, не останавливаться!

Ти-и-иу, — пропела в воздухе пуля.

— Это ты стрелял, Ион? — спросил побледневший десятский стражника.

— Нет.

— Ты, Андрей?

— Нет.

Ти-и-иу, — снова пропела пуля.

Из пересечинского леса выбежали семь человек.

Двое в масках подошли к десятскому. Остальные окружили стражников.

— С-стой! Кого ведёшь?!

— А-арестованных, — отвечал заикаясь десятский.

— Поч-чему заикаешься? М‑меня передразниваешь? — спросил сердито один из подошедших.

— Д-да ч-что вы, — сказал десятский, — и‑испу-гался я.

— За что а‑арестованы эти л‑люди? — спросил высокий человек в маске.

— П-помещичий лес р‑рубили, — еле выговорил десятский.

— Давай разносную книгу! — приказал высокий.

Он вынул пакет с направлением в тюрьму и там, где обычно расписывался тюремный надзиратель, написал: «Арестованных освободил атаман Адский». Потом разорвал разносную книгу на четыре части. Дал каждому из стражников по куску и сказал:

— Эт-то вам на память об атамане Адском.

— С-спасибо б‑большое, — только и смог сказать десятский.

— А теперь бегите! — закричал атаман Адский.

И стражники побежали.

Когда они скрылись за поворотом, атаман и его помощник сняли маски. Илларион Греку улыбнулся.

— Буна сяра, — сказал атаман. — Добрый вечер, Илларион. Ты меня помнишь?

— Помню, — отвечал Илларион.

— А меня? — спросил помощник и почесал бородку.

— И вас помню, — отвечал Греку.

— Спасибо, что помог в трудную минуту, — сказал атаман.

— Не за что.

Илларион снова улыбнулся застенчивой своей улыбкой.

— Послушайте меня, — сказал атаман, обращаясь к освобождённым крестьянам. — Д‑домой вам возврата нет, всё равно в тюрьму посадят. А у меня для вас дело найдётся. Кто согласен, пусть подойдёт.

Первый подошёл к атаману Порфирий Фарамуш. Вторым — Давид Вердыш. Третьим — Константин Юрко. Постоял минутку, подумал, махнул рукой и подошёл. В сторонке остался только Илларион Греку. Он глядел в землю и молчал.

— А ты? — спросил атаман.

— Нет, — сказал Илларион, — не могу.

— Да ведь тебя в тюрьму посадят, — сказал атаман.

— Всё равно не могу. Прощайте.

Он повернулся и медленно пошёл по дороге, которая вела назад в село.

— Вернись, Греку! — крикнул ему вдогонку Порфирий.

Темнело. Скоро фигурка Греку растворилась в сумерках.

— Берите оружие стражников, — сказал атаман крестьянам. — П‑пошли!

Десять человек двинулись вдоль опушки. Порфирий Фарамуш, неумело повесив винтовку через плечо, шёл неподалёку от атамана.

— Кролик! — кричал он. — Трус! У него даже глаза красные, как у кролика.

Атаман подошёл к Фарамушу и крепко взял его за отвороты полушубка.

— 3-замолчи, — негромко сказал атаман. — Что зря шумишь? Он ещё п‑придёт к нам…

Бомба

До революции в Молдавии, которая называлась тогда Бессарабией, было много монастырей. Вы, конечно, не знаете, что такое монастырь. Я вам расскажу. Монастырь — это место, где живут монахи — люди, которые всё время молятся богу. Живут они хорошо, и на толстом брюхе настоятеля — главного монаха того монастыря, о котором пойдёт речь, — висела пухлая кожаная сумка. На вид она была круглая, а на ощупь приятная. Настоятеля звали отец Фёдор. Больше всего на свете отец Фёдор любил обсасывать мозговые косточки за обедом и гладить кожаную сумку перед сном.

В сумке этой лежали долговые расписки. Что такое долговые расписки, вы тоже не знаете. Я и это вам расскажу. У монастыря было много земли. Землю обрабатывали крестьяне. Половину урожая они отдавали монастырю, а половину забирали себе, но при этом всегда оставались в долгу. Долг записывался на бумаге, которая называлась долговой распиской. И хранились эти расписки на толстом брюхе настоятеля, отца Фёдора. Вот и всё. А теперь начинается рассказ.

Начинается он так.

Замычала корова. Она мычала печально и глухо, потому что её уводили с родного двора. Пусть хлев её был дырявым, подстилка жёсткой, а хозяин бедным, всё равно горько расставаться с домом. Здесь её любили. Хозяйка поднималась на заре, чтобы выгнать корову в стадо. Маленькая Мариула прибегала днём подоить ее. Хозяин в самые трудные времена не соглашался продать Чернуху. Сейчас все: и хозяин, и хозяйка, и маленькая Мариула — глядели, как, помахивая тощим хвостом, Чернуха уходила со двора. Монастырский служка тянул её на верёвке, другой сзади подгонял хворостиной.

В монастыре в это время обедали. На первое отец Фёдор съел тарелку борща, на второе обсосал мозговую косточку, а третье он съесть не успел. В трапезную — так называется в монастырях столовая — вбежал монах.

Дрожащим голосом он сказал:

— Пожа-а-р!

И все вскочили. Толстый настоятель, прижимая рукой сумку, бросился к двери. Как чёрные тараканы, забегали монахи.

— Пожар! Пожар!

И вот уже на высокой колокольне заговорил колокол: бум! Бум! Бум!

— Скорее! Скорее запирайте ворота!

Но тяжёлые монастырские ворота уже пели свою скрипучую песню. Отец Фёдор не успел перебежать через монастырский двор, ворота отворились, и навстречу толпе, спокойно покачивая головой, вошла корова.

Тогда все увидели, что пожара в монастыре нет. Языки пламени плясали за лесом. Пахло гарью.

— Что это? — простонал толстый настоятель.

Монахи молчали.

— Кто это? — повторил настоятель.

— Котовский! — отозвалось эхо.

Может быть, это было вовсе не эхо, а ветер, который час назад пролетал над деревней. Может быть, это был вовсе не ветер, а худенький служка, который привёл корову, так это и осталось неизвестным. Замершая было толпа снова зашевелилась. Настоятель стёр пот со лба большим, как салфетка, носовым платком.

— Котовский! — слышалось со всех сторон. — Этот разбойник грабит богатых, а награбленное раздаёт беднякам.

— Горит усадьба помещика Морошана!

— Закройте ворота! — закричал настоятель. Припадая на левую ногу, он подошёл к монахам. — Молитесь, братие. Да избавит нас бог от злодея Котовского. — Потом он погладил кожаную сумку и уже спокойно сказал худенькому служке: — Коровёнка-то костлявая.

— Какая есть, — угрюмо пробормотал служка.

— А звать как? — спросил настоятель.

— Чернуха, — отвечал служка.

Наступила ночь. Заснули деревни. Заснул монастырь. Дотлевали угли на развалинах усадьбы помещика Морошана. Спала маленькая Мариула в хате, спал толстый настоятель в монастырской келье. Долго ворочался с боку на бок отец Мариулы. «А что, если заберёт монастырь за долг и козу? Что тогда?» — всё думал он. Потом и он заснул.

Сторож, охранявший монастырские ворота, как мог боролся со сном, но сон оказался сильнее. Сторож проверил в последний раз тяжёлый замок на воротах и задремал, подперев голову рукой. И уже не слышал он ни шелеста деревьев на монастырском дворе, ни внезапного шёпота за стеной.

— П-подсади, Захарий, — прошептал кто-то.

Над стеной показалась голова, затем появились широкие плечи, ноги цепко обхватили гребень стены, и высокий человек бесшумно соскользнул вниз. За ним другой и третий. Сторож не успел вскрикнуть: у него во рту уже торчала невкусная тряпка — кляп.

— Не-п-плохо живут монахи, — прошептал высокий товарищам.

Луна освещала богатые монастырские постройки, белую колокольню, свежий сруб колодца.

— В-веди, Захарий, — сказал высокий.

Три фигуры неслышно двинулись вперёд. Три тени побежали по монастырской стене, пересекли двор, на минутку задержались у входа в здание монастыря. Связанный сторож катался по земле, пытаясь выплюнуть кляп. Узкими монастырскими переходами три человека пробирались наверх, прямо к комнатке настоятеля.

Впереди шёл Захарий Гроссу, он знал монастырь. Запомнился ему день, когда этой же дорогой провели его к толстому настоятелю. Как просил тогда Захарий отца Фёдора повременить с уплатой долга! Всё бесполезно. Отвёз Захарий жену с дочкой к родным, подпалил свою хату и ушёл в лес, к хорошим людям. А долг так и остался на бумаге в кожаной сумке отца Фёдора. К нему-то и вёл Захарий друзей.

Настоятель спал. Снилось ему, будто кто-то высокий подходит к кровати и лезет рукой под подушку, туда, где хранится заветная сумка. От ужаса настоятель вздрогнул и проснулся. У изголовья стоял высокий человек.

Он улыбнулся и произнёс, слегка заикаясь:

— 3-з-здравствуйте.

— Ой-ой! — прошептал отец Фёдор и зажмурился.

Когда он открыл глаза, незнакомец стоял на том же месте, лицо его было серьёзным.

— Я К-к-к… — начал он, но настоятель уже всё понял.

— Чур меня! Чур меня! — забормотал отец Фёдор.

Но незнакомец строго спросил:

— Г-где расписки?

— Не знаю. Вот убейте, не знаю! — застонал отец Фёдор и снова зажмурился.

Когда на этот раз он приоткрыл веки, то увидел в руках незнакомца круглый предмет, завёрнутый в газету. Высокий человек небрежно вертел его, перекидывая с руки на руку.

— Это бомба, — сказал он. — Ч‑ч-через минуту и вы и ваш монастырь взлетите к ч‑ч-чертям! Где расписки?!

Трясущейся рукой отец Фёдор указал на подушку.

— Вот так, — сказал незнакомец, вытаскивая сумку. — С‑спасибо. — Он положил бомбу отцу Фёдору на лоб и вышел.

Всё было тихо и спокойно. Спали монахи, ничего не подозревая. Спал в своей хате отец Мариулы, не зная, что с этой минуты он уже ничего не должен монастырю.

Пот стекал со лба отца Фёдора сначала каплями, потом струйками, потом ручейками, которые превратились бы в речку, если бы не настало утро. Под утро монах, который вышел во двор, увидел связанного сторожа, а немного погодя монахи уже толпились у кельи настоятеля. Войти никто не решался, все давали советы:

— Отец Фёдор, не волнуйтесь! Отец Фёдор, не шевелитесь!..

Настоятель дышал, как рыба на суше, глаза его были вытаращены. Дольше он терпеть не мог. Судорога свела его жирное тело, он дёрнулся, бомба на лбу закачалась. Все замерли. Минута — бомба упала на пол, газета развернулась, и из неё выкатилось обыкновенное яблоко. Спелое, румяное яблоко, чуть подгнившее с одного бока. Отец Фёдор привстал.

— Это?.. — Он указал пальцем на яблоко. — Это?.. — Он замолк и бессильно опустился на подушки.

Вдруг раздался смех. Гулкие монастырские своды повторили смех тысячами голосов. Казалось, что бомба взорвалась в монастыре. Это смеялся худенький служка. Все строго смотрели на него, а он хохотал во всё горло, и слёзы текли у него из глаз. Смеясь, он вошёл в келью, поднял яблоко и побежал вниз. Он бежал через двор туда, где стояла осиротевшая корова. Он подошёл к ней и протянул яблоко. Чернуха взяла яблоко мягкими губами и с хрустом разгрызла.

„Ноги вверх!“

Никандр Васильевич умел ковать лошадей, паять кастрюли и даже немного понимал в электричестве.

В ту пору электричество было большой редкостью.

Держал Никандр Васильевич в Кишинёве мастерскую возле рынка, низенькую будку, где по стенам висели клещи, мотки проволоки и разный инструмент. Целый день в будке шумел паяльник и раздавался стук молотка.

Это Никандр Васильевич паял кастрюли, делал вёдра и водосточные трубы. Брал он недорого — зависело от того, какая работа. Друзей у старого мастера почти не было.

И вот почему.

Всегда Никандр Васильевич любил что-нибудь мастерить. В детстве они с приятелем решили сделать самый большой в мире самопал. По копеечке собрали денег, купили в магазине селитры, намешали в неё толчёного древесного угля и набили в толстую ржавую трубу, что валялась у колодца. Труба с одного конца была сплющена молотком, а с другого в неё заложили снаряд — набросали винтов, гаек и всунули кусок рельса. Потом провертели дырочку, намочили в керосине паклю, положили на трубу и подожгли.

Очнулся Никандр Васильевич дома.

Над ним качался потолок, возле кровати стоял отец и говорил что-то. Он говорил, а мальчик не слышал. С той поры он так ничего уже больше и не слышал и говорить не мог.

Отец пристроил его в подмастерья к жестянщику. Мастер писал ему на бумажке и рисовал всё, что надо, а Никандр Васильевич делал. У него были замечательные руки. Потом мастер умер, и досталась в наследство Никандру Васильевичу будка возле базара. Когда кому чего надо было сделать, то говорили: «Идём к немому». И писали ему на бумажке что к чему.

Потому-то и был у Никандра Васильевича всего один друг — безногий инвалид Костя-румын. Костя сидел на базаре и гадал. Перед ним стоял ящичек, а на ящичке сидел чёрный дрозд. Дрозд тащил билетики. Билетик — копеечка. Костя всем желал счастья, потому и билетики всем доставались счастливые. Хорошая вещь — счастье!

По вечерам друзья встречались. Костя брал бумажку и писал: „Как дила?”А Никандр Васильевич радовался, размахивал руками и писал: „Хорошо”.

В тот день Костя приехал на своей тележке раньше обычного. Взял бумажку и написал: „Сигодня мине один дал 50 р.“.

Никандр Васильевич очень удивился и приписал снизу: „За что?”

А дело было так.

Сидел Костя со своим дроздом на рынке. Гадал. К нему подошёл высокий человек с усиками на круглом лице и сказал: «А ну погадай». Дрозд запрыгал-запрыгал и вытащил билетик. Человек развернул его и прочёл: „Кто вас ищит, тот найдёт. Ваша щастья не далеко”.

В углу билетика цветными карандашами была нарисована синяя незабудка.

Человек расхохотался и сказал:

— Ну, это мы посмотрим — найдёт или нет!

Потом он сунул билетик в карман и достал из него бумажку. Отдал инвалиду и ушёл.

Костя посмотрел на сложенную вчетверо бумажку и ахнул — 50 рублей. Да у него за всю жизнь, наверное, столько не было. Сидевшая рядом старая цыганка увидела 50 рублей и закричала громко, на весь базар:

— Люди добрые, посмотрите, что делается!

Собралась толпа. Каждый хотел взглянуть на 50‑рублёвую бумажку. А Костя-инвалид пробрался сквозь толпу и покатил к Никандру Васильевичу.

Никандр Васильевич долго вертел 50 рублей в руках, глядел на свет и, наконец, написал всего лишь одно слово: „Котовский“.

Костя сразу стал серьёзным, быстро спрятал деньги за пазуху и поехал домой.

Уж теперь-то он заживёт, как человек. Купит себе новую коляску, а Никандру Васильевичу слуховой рожок, чтобы лучше слышал. Но всё обернулось иначе.

Утром к Никандру Васильевичу приехал приказчик от помещика Мунтяну и привёз такое письмо:

«Уважаемый господин Сидоров!

Я слыхал, что вы знакомы с электричеством. Не откажите в любезности сделать в моём имении электрическую проводку.

М. Мунтяну».

Никандр Васильевич не спеша собрал чемоданчик с инструментом, сел в коляску рядом с приказчиком, и они поехали.

Самого помещика в имении не было — он отправился на озеро рыбу удить. Никандру Васильевичу передали от него ещё одно письмо.

«Уважаемый господин Сидоров!

В нашей округе появилась шайка Котовского. Позавчера был ограблен купец Назаров, вчера утром помещик Иваницкий, а ночью — настоятель монастыря отец Фёдор. На полицию надежда плохая, они сами боятся Котовского. Поэтому я решил сделать у себя в доме секретную сигнализацию. К ножкам всех столиков надо прикрепить кнопки звонков. Если появится Котовский, то любой человек, сидящий за столом, сможет незаметно нажать ногой кнопку, и в караульном помещении зазвонит звонок. Приказчик покажет всё, что надо сделать, а я приеду домой к вечеру и приму работу.

М. Мунтяну».

Никандр Васильевич дочитал письмо, наморщил лоб, открыл чемоданчик. Рабочие принесли электрический провод и ролики. Мастер принялся за работу. К вечеру всё было готово. Пришёл старый помещик, опираясь на толстую красивую палку. Сел за стол, пошевелил ногой — и в комнату вбежали вооружённые слуги.

Мунтяну улыбнулся, подозвал мастера и дал ему за работу целый рубль.

Уже затемно Никандр Васильевич вернулся в родную будку у базара. Спать не лег, а сразу же отправился в верхнюю часть города, где на тихой улице жил у своей сестры Костя-румын. Застал он приятеля за странным занятием. Костя заново переписывал билетики с гаданиями. Дрозд сидел в клетке на жёрдочке и косил круглым глазом.

„Мне надо срочно повидать Котовского“, — написал Никандр Васильевич. А сам подумал: бесполезное дело, разве Котовского найдёшь. Костя ничего не ответил. Перепрыгнул культяпками со стула на кровать и достал из-под соломенного матраца тряпочку. В тряпочку была завёрнута ещё одна тряпочка. А в неё бумажка — 50 рублей. Костя положил 50 рублей на стол. И написал: „Котовский нападаит на Бардарской дороги“.

Утром друзья купили:

1. Костюм Никандру Васильевичу.

2. Костюм Косте-инвалиду.

3. Старую лошадь и повозку.

4. Две красные рубахи да пару сапог.

А всего потратили ровно 50 рублей.

Поздно вечером отогнали повозку к дому Кости-инвалида. Костя в новом костюме забрался на козлы. Никандр Васильевич, нарядный и притихший, сел сзади. И покатили они по Бардарской дороге. Сначала дорога бежала под гору, потом шла в гору, мимо низенького тёмного бардарского леска. Где-то здесь Котовский несколько раз нападал на проезжающих.

Острый взгляд Никандра Васильевича подметил тёмные фигуры людей, которые вышли из леса. Сердце его заколотилось, ему стало страшно.

— Р-руки вверх! — Высокий человек в маске взял лошадь под уздцы.

Безногий Костя от волнения только подпрыгивал на козлах. Наконец он выговорил:

— Письмо вам! Важное!

Никандр Васильевич вытащил из-за пазухи письмо, которое они до полуночи писали вместе с Костей-румыном, и вручил измятый конверт высокому.

Человек в маске удивился.

— Вы кто? — спросил он.

— Немой он, — забормотал Костя, указывая на Никандра Васильевича, — мастер он. А я по нищенскому делу. Дроздом гадаю. Вы мне ещё пятьдесят рублей дали.

— Пятьдесят рублей? — спросил высокий.

— Пятьдесят рублей — рупь в рупь, — отвечал Костя.

— Не помню что-то, — сказал высокий.

В это время с опушки донёсся пронзительный свист.

— Ваше счастье, — сказал высокий. — Кто-то едет. — Крупными прыжками он побежал к опушке.

Костя-румын перекрестился.

— Вот и всё, — сказал он в темноту и дёрнул вожжи.

Прошло пять дней. Утром шестого дня Никандр Васильевич, окончив паять ведро, открыл газету и прочитал заметку, которая называлась «Дерзкое нападение».

«Такого-то числа, — сообщалось в газете, — шайка Котовского дерзким налётом ограбила богатейшего в нашей округе помещика М. Мунтяну. Удивительно, как узнал Г. Котовский о секретной сигнализации, устроенной в столах господина Мунтяну. Когда шайка ворвалась в дом, Котовский первым делом скомандовал: «Ноги вверх!» После чего всем, даже дамам, пришлось положить ноги на стол. Забрав большое количество ценностей, Котовский с сообщниками исчез».

Дочитав до этого места, Никандр Васильевич сложил газету и вышел из будки. Он отправился на базар, где застал удивительную сцену.

Возле ящичка Кости-инвалида стоял разъярённый, красный как рак мужик-молдаванин.

— Што это?! — кричал он, указывая на билетик.

Никандр Васильевич тоже посмотрел билетик.

В нём было написано: „Кто вас ищеть, тот не найдёть. Ваша щастья близко“.

А в углу билетика нарисована была синяя незабудка. Костя виновато глядел в сторону. Мужик кончил кричать, отобрал назад копеечку и ушёл. Тогда Костя подмигнул Никандру Васильевичу, взял развёрнутый билетик и на обратной его стороне написал: „Как дила?“

Никандр Васильевич взял карандаш и приписал снизу: „Хорошо“.

Чёрная перчатка

У полицейского пристава Хаджи-Коли было в жизни две мечты. У каждого человека есть свои мечты, и у Хаджи-Коли их было целых две. Первая, большая, — поймать Котовского, а вторая, маленькая, — вывести в полицейском участке клопов. Но, как ни старался Хаджи-Коли, ничего у него не получалось. Полицейский, сидевший в дежурной комнате за высокой деревянной перегородкой, то и дело стучал в стенку и кричал: «Васильев! Почеши спину».

Приходил высокий надзиратель Васильев и чесал приятелю спину. Потом тот чесал спину Васильеву, а Васильев хохотал во всё горло и кричал: «Умру на месте — не щекоти!»

Так время и шло. Иногда приводили пьяного, а то и воришку. Запирали в камеру, вешали на дверь большой замок, оставляли дежурного надзирателя караулить, а сами шли домой спать. По ночам арестанты стучали в двери и кричали: «Начальник, клопы заели!»

«Всех не сожрут», — отвечал спокойно надзиратель и засыпал на табуретке в конце коридора.

Ко дню именин царя Николая II пристав Хаджи-Коли распорядился уничтожить клопов всех до единого. Привезли бочку керосина, промазали все щели, а на следующее утро пристав сам пошёл проверять — остались ли клопы в участке. Живых не было.

Довольный, пристав зашёл в кабинет, сел за большой стол. Покрутил телефонную ручку и вызвал к аппарату пристава соседнего участка Гембарского.

— Слушай, Гембарский, — сказал в телефонную трубку Хаджи-Коли, — слушай, Гембарский, а я у себя клопов вывел.

— Да ну? Не верится что-то.

— Клянусь тебе — всех вывел, до единого!

— Это хорошо, — сказал Гембарский. — А ещё что нового?

— Котовского пока не поймал, — отвечал Хаджи-Коли. — Вчера, правда, мне донесли из имения Стаматова, что там работает новый управляющий — Рошкован. По всем приметам похож на Котовского. На днях думаю устроить облаву.

— М-да, — сказал Гембарский, — нелёгкое дело. Но ты не горюй. Ещё поймаешь. Пойдём-ка лучше сегодня в театр. Новый спектакль будут показывать, называется «Чёрная перчатка».

— Пойдём, — отвечал Хаджи-Коли. — А когда начало?

— В шесть, — ответил Гембарский.

В половине шестого Хаджи-Коли снял мундир и надел накрахмаленную белую манишку со стоячим воротничком и чёрный костюм.

— Как ты думаешь, — спросил он жену, — а какой мне повязать галстук: чёрный в белую крапинку или белый в чёрную?

— Ну конечно, синий, — сказала жена, — ведь в театре будет сам губернатор.

— Тогда я, конечно, надену бабочку, чёрную в белую крапинку, — сказал Хаджи-Коли. И надел.

Вскоре к театру стали подъезжать коляски и экипажи. Из них выходили нарядные господа, швейцар широко распахивал двери.

Перед театром стояла толпа, люди глазели.

— Батюшки! Сам губернатор приехал.

— А вон полицмейстер.

— А вон и пристав второго участка, — сказал кто-то в толпе, когда приехал Хаджи-Коли с женой.

В театре было людно. Всё кишинёвское начальство пришло посмотреть новый спектакль.

Полицмейстер подозвал к себе Хаджи-Коли.

— Ну как? — спросил он. — Скоро Котовского поймаем?

— Стараюсь, — ответил Хаджи-Коли.

Потом все пошли в зал. Хаджи-Коли поудобнее устроился в кресле и достал бинокль, а его жена стала смотреть в лорнет и раскланиваться со знакомыми.

Но вот погас свет. Занавес поднялся, заиграла музыка. И вдруг на сцену выбежал человек в чёрной маске с пистолетом в руке. Хаджи-Коли вздрогнул, а человек в маске поклонился публике, и пьеса началась. Оказалось, что в ней рассказывается про преступника, который бежал с каторги и скрывается от полиции.

Хаджи-Коли даже заёрзал в кресле.

«Интересно, — подумал он, — как они будут его ловить?»

Пьеса действительно была интересной. Преступника никак не могли поймать, но он потерял в лесу чёрную перчатку, и по этой перчатке сыщики отыскали его след и окружили дом.

Пристав сидел как на иголках.

«Вот сейчас его схватят, — думал он. — Вот сейчас его, голубчика, сцапают».

— Господин пристав, — раздался неожиданно за его спиной густой голос, — у вас на воротничке клоп!

В театре было тихо-тихо, поэтому все посмотрели на пристава. Сам губернатор из ложи посмотрел на Хаджи-Коли.

— Где?! — Хаджи-Коли обернулся и замер.

Позади него сидел нарядный и важный человек.

Двумя пальцами он бережно держал клопа, только что снятого с ослепительно белого воротничка.

Хаджи-Коли ничего сказать не мог. Он сгорал от стыда. Скандал на весь город. У пристава второго участка на воротничке клоп!..

Человек, сидевший позади пристава, тихонько пробрался между рядами и ушёл, приговаривая:

— Какая пьеса плохая…

Хаджи-Коли поглядел ему вслед.

«До чего же этот человек похож на Котовского», — подумал он.

Имущество

Телеграмма начиналась такими словами: «Совершенно секретно. Господину начальнику Департамента полиции — лично».

А дальше в телеграмме сообщалось, что в городе Кишинёве 24 сентября 1906 года задержан важный государственный преступник Григорий Котовский, которого заковали в кандалы и отправили в тюрьму.

На следующий день следователь по особо важным делам отправился в тюрьму допрашивать Котовского.

Он положил перед собой лист бумаги, на котором было напечатано большими буквами: «Протокол допроса». Потом следователь привычным жестом обмакнул перо в чернильницу и написал фразу, которую понять очень трудно. Но я про эту фразу всё сейчас расскажу. Следователь написал:

«Я, судебный следователь Кишинёвского окружного суда по важнейшим делам, допрашивал сего числа нижепоименованного в качестве обвиняемого по настоящему делу».

Если эту фразу перевести на русский язык, то она будет обозначать вот что:

«Я — следователь, то есть начальник, а ты — арестованный, значит, я могу с тобой сделать что хочу. А я хочу задать тебе сегодня несколько вопросов и узнать — кто ты такой, зачем отнимал у богатых деньги и куда их девал?»

И следователь начал задавать вопросы.

— Фамилия? — спросил он.

— Котовский Григорий Иванович.

— Возраст?

— От роду мне двадцать три года.

Перо быстро бежало по бумаге, буковки цеплялись одна за другую.

— По народности и племени я русский.

— Где имеете местожительство? Живёте где? — спросил следователь.

— Постоянного жительства не имею, — отвечал Котовский, помолчав немного. — Живу где придётся. Больше разъезжаю.

— Какое образование? — спросил следователь.

— Окончил сельскохозяйственное училище, — отвечал Котовский.

— А какое у вас имущество? — спросил следователь.

— Имущества нет никакого, — отвечал Котовский спокойно.

Следователь поднял брови.

— Ну это вы врёте! — убеждённо сказал он.

— Поверьте, нет у меня никакого имущества. Вот всё, что на мне. Только костюм. Был, правда, револьвер, так его во время обыска отобрали.

Следователь засмеялся.

— Куда же вы девали награбленное? — спросил он.

— Раздавал бедным, — ответил Котовский.

Следователь захлопнул папку и сказал:

— Мне пора обедать, — и ушёл.

Следователь обедал вместе со своим начальником в кафе «Фанкони». Они сидели на открытой террасе, пили пиво и разговаривали.

— Вы знаете, — сказал следователь, — этот Котовский уверяет, что всё раздавал бедным.

— Врёт! — сказал начальник. — А если не врёт, то, значит, сумасшедший. Только сумасшедший станет рисковать головой, чтобы раздавать награбленное.

— Да, да, — согласился следователь и отхлебнул пиво из кружки.

— Ведь вы никогда бы не стали этого делать? — спросил начальник.

— Ни за что на свете! — ответил следователь.

А Котовский сидел в это время в сырой тюремной камере на нарах и пел грустную песню.

Всякому овощу своё время

Загремел замок. Обитая железом дверь отворилась, и Котовский вошёл в большую комнату, где по стенам в два ряда — одна над другой — стояли деревянные нары. На нарах лежали люди, остриженные наголо. Это была тюремная камера.

Котовский помедлил у двери. Поглядел на людей, с которыми ему предстояло жить. Посмотрел на окно, закрытое железным Козырьком. И ему стало очень грустно.

Он подошёл к нарам, присел и сказал негромко:

— У кого есть верёвочка, дайте.

Парень в рубахе на выпуск достал кусок бечёвки и протянул Котовскому. Котовский перепоясал бечёвкой штаны. В тюрьме носить настоящий ремень запрещено.

Парень в рубахе сказал:

— Давай в карты сыграем.

— Не играю, — ответил Котовский.

Но парень всё равно достал карты. Карты были самодельные. В тюрьме играть в карты тоже запрещено.

— Давай на куртку сыграем, — сказал он.

— Ишь ты хитрый, — сказал Котовский, — у тебя рубаха драная, а моя куртка новая совсем. Не буду играть.

Парень задумался.

— Слушай, — сказал он, — а ты как в тюрьму попал?

У Котовского морщинки побежали к переносице.

— Вот так и попал, — отвечал он. — Шёл по улице, вижу стоит большой дом, написано «Тюрьма». Ну я и зашёл ненадолго.

— На сколько? — спросил парень.

— Ерунда, — сказал Котовский, — на всю жизнь.

Парень помолчал.

— Слушай, а тебя, случайно, не Котовским зовут?

— Нет, — ответил Котовский и лёг на нары.

Утром все пошли на прогулку. Котовский оказался в паре с низеньким курчавым человеком. Они шагали по кругу в квадратном дворике, а сверху на стене стоял надзиратель и наблюдал за ними.

— Давайте познакомимся, — сказал низенький.

— Давайте, — ответил Котовский. — Вы за что в тюрьму попали?

— Случайно, — сказал низенький. — Шёл я по улице, вижу написано «Тюрьма», ну я и зашёл.

— Надолго? — спросил Котовский.

— Не очень, — отвечал низенький, — на десять лет.

Тут прогулка и кончилась. В камере все залезли на нары — кто на нижние, кто на верхние. Парень в рубахе на выпуск подошёл к низенькому человеку и сказал:

— Эй, ты, — сказал он. — Тебе вчера передачу принесли: масло, сахар и колбасу краковскую. Давай её сюда!

Низенький сидел молча.

— Эй, ты, — повторил парень, — гони колбасу и сахар заодно! Что-то колбаски хочется.

Котовский слез с нар и встал во весь рост. Парень окинул его взглядом. Котовский толкнул парня, тот закачался.

— А тебе чего? — спросил парень.

— А н-ничего, — ответил Котовский.

— Политических защищаешь, — сказал парень, — а сам за грабёж сидишь!

Котовский ударил парня прямым в скулу. Тот отлетел к стене и сполз на пол. Глаза его закатились. Раздался пронзительный свист. Три странные фигуры спрыгнули с нар. Первая фигура — здоровенный человек в тёплых кальсонах с тесёмками, которые волочились по полу, вразвалку подошёл к Котовскому. Спокойно обошёл его кругом. Потом остановился совсем близко и пощупал у Котовского мускулы.

— Во! — Он показал двум другим парням, мрачно стоявшим неподалёку, какие у Котовского мускулы.

Все трое направились к своему приятелю, лежавшему на полу. Один из них взял кружку, набрал воды и плеснул ему в лицо.

— Вставай!

Парень пришёл в себя, сел и медленно вытащил из кармана тусклый, похожий на живую рыбку, финский нож. Здоровенный детина взял товарища за руку.

— Не шпеши, Шеня, — сказал он шепеляво. — Вшякому овосчу твоё время.

И они снова залезли на нары. Скоро оттуда послышалась ругань — там вовсю шла игра в карты.

Низенький человек сказал Котовскому:

— Не откажите в любезности. Я приглашаю вас сегодня к себе в гости. В свой угол. В вашу честь я дам сегодня званый обед.

— Спасибо, — сказал Котовский, — я приду с большим удовольствием.

Перед отбоем (а в тюрьме не спать после десяти часов вечера тоже запрещено) Котовский перелез со своего места на соломенный тюфяк в углу, где жил его новый знакомый. Они набрали кипятку в две жестяные кружки и «накрыли стол»: на расстеленное полотенце низенький человек выложил полкруга краковской колбасы, разноцветный постный сахар и пайку — ломоть чёрного хлеба. Котовский пришёл в гости со своим угощением — он принёс свою пайку. Хлеб они резали тонким самодельным ножом, спрятанным в щелях между досками (держать в тюрьме нож тоже запрещено).

Низенький человек подул на кипяток и сказал Котовскому:

— Прелестное у нас сегодня угощение. Странно, что вы из-за него едва не погибли.

— Ничего. У меня ещё всё впереди, — уверенно сказал Котовский.

— Я вас не совсем понимаю, — сказал низенький человек. — Я слыхал, что вас судили за грабёж. Молодого человека, которого вы сегодня так удачно стукнули, тоже судили за грабёж. И ещё за убийство, кажется. Но это неважно. Не могу я понять: почему вы помогли мне, а не стали отнимать у меня вместе с ним краковскую колбасу? Ведь я политический.

Котовский прожевал кусок хлеба.

— Вкусная колбаса краковская, — сказал он, — хотя я больше предпочитаю сало. А вы, значит, политический?

— Да, — ответил низенький человек.

— Вот как! — удивился Котовский. — Значит, вы против несправедливости?

— Да. Именно так, — сказал низенький.

— Какое интересное совпадение, — сказал Котовский, — я тоже против несправедливости. А эти, — он указал на воров, которые играли в карты, — не против несправедливости. Они только за себя. Им бы награбить побольше.

Он обернулся и увидел, что три парня снова слезли с нар, стоят и смотрят на остаток краковской колбасы и обломки постного сахара.

Двое парней покачали головой, а третий повторил:

— Вшякому овосчу швоё время.

— Отбой! Спать! — закричали надзиратели в коридоре.

— Знаете что, — предложил Котовский, — я перенесу свои вещи поближе к вам.

— Буду очень рад, — ответил низенький человек.

Котовский спал крепко, но чутко. Бывает и такой сон. Его хорошо знают те, кто всегда живёт в тревоге. Поэтому и среди ночи Котовский расслышал голоса. Первый голос сказал: «Не терпится», а второй: «Не шпеши, Шеня, вшякому овосчу швоё время». Котовский потянулся за самодельным ножом, спрятанным между досками, но его уже не было, кто-то его украл.

Утром низенький человек сказал Котовскому:

— М-да. Втравил я вас в неприятное дело.

Котовский сидел задумавшись.

— Н-ничего. Говорят, в тюрьме первые десять лет трудно, а потом привыкаешь. Впрочем, я не первый раз в тюрьме, и мне осталось скучать не слишком долго.

Низенький засмеялся.

— Пройдёт десять лет, увидим, — сказал он, — а пока у нас более сложная задача. Нам надо решить, что делать с бандитами.

Котовский по одному сжал пальцы в кулак.

— Вот это и делать, — сказал он.

— Ку-ку! — сказал низенький человек. — Бандитов трое, да дружков у них пятеро, а всего восемь.

— Чик-чирик! — отозвался Котовский. — Зато нас двое, да руки у нас четыре, да ноги четыре, а всего десять.

Дверь камеры отворилась, и надзиратель крикнул:

— Котовский на выход!

Котовский не двинулся с места.

— Котовский на выход! — снова крикнул надзиратель.

Котовский не пошевелился. Дверь захлопнулась.

Через некоторое время в камеру вошёл военный в очках. Это был начальник тюрьмы.

— Господин Котовский, — сказал он, — я прошу вас пройти в мой кабинет.

— Только при условии, что м-меня вернут в эт-ту же камеру, — сказал Котовский и взглянул на низенького человека.

— Обещаю, что вас вернут в эту же камеру, — сказал начальник.

— От-тлично, — сказал Котовский.

В кабинете у начальника тюрьмы состоялся разговор.

— Послушайте, Котовский, — сказал начальник. — Поступили сведения, что вас хотят убить. А мне скоро отчёт писать о проделанной работе. Зачем вы вступаетесь за этого, политического? У меня из-за вас неприятности могут быть.

— А я сам политический, — сказал Котовский.

— Как так? — удивился начальник. — Ведь судили вас не за политическое преступление.

— За политическое, — повторил Котовский.

— Ничего подобного, — сказал начальник. — Вы останавливали людей на большой дороге.

— У каждого свой способ бороться с властью, — сказал Котовский. — У меня — такой.

— Понятно. — Начальник недобро усмехнулся. — Тогда идите назад в камеру.

В камере Котовский снова лёг на нары.

— Что вы собираетесь делать? — спросил его низенький человек.

— Я сегодня спал плохо, — ответил Котовский, — а теперь хочу заснуть и увидеть приятные сны. Хорошо бы увидеть сон, как нас с вами на свободу выпускают. Распахивают ворота, а в спину нам кланяется начальник тюрьмы да ещё машет нам ручкой.

— О да, — сказал низенький, — пусть вам обязательно приснится такой сон. А когда вы проснётесь, я хотел бы поговорить с вами очень серьёзно. Дело в том, что я — большевик…

— На прогулку! — крикнул надзиратель.

— Я хочу вам объяснить… — сказал низенький.

— На прогулку! — опять крикнул надзиратель.

По парам стали выходить на прогулку. Котовский со своим новым приятелем встали в одну пару, но надзиратели, которые в дверях считали выходящих (потому что бежать из тюрьмы тоже запрещено), отвели низенького человека в сторону и поставили его в хвост колонны.

Прогулка длилась двадцать минут. Котовский шёл по кругу и думал: «Впереди идут двое, сзади — шесть бандитов. Впереди они идут за две пары от меня, значит, неожиданно они напасть не могут. Зато сзади их шестеро, и они идут почти вплотную».

— Раз, два, три, четыре… — считал Котовский шаги.

Вдруг вспомнилась ему осенняя ярмарка в селе Ниспорены, куда он однажды приехал с приятелем. На ярмарке было много интересного. Цыган водил медведя, у медведя были маленькие красные глазки. На прилавках горами лежали фрукты. А возле бочки с вином стояла диковинная штука: палка, по которой бегала поперечная рейка. На самом верху палки была нарисована красная черта. Внизу лежал деревянный молот. Мужики толпились вокруг, брали молот и били по деревянной кнопке. Рейка подпрыгивала. Хорошо, если она доставала до половины палки. Редко-редко кому удавалось ударить так сильно, что она подпрыгивала до красной черты. Силачу выдавали стакан кислого вина. А с тех, у кого рейка не доставала до красной черты, брали большие деньги — две копейки. Хохот вокруг стоял целый день. Удар! Рейка еле-еле достала до половины. Все смеются.

— А ну, Василиу, наподдай сильнее!

Удар! Хохот ещё громче.

Котовский подошёл. Постоял в толпе. Посмеялся вместе со всеми. Потом протиснулся к молоту. Поплевал на руки. Взмах! Рейка подпрыгнула и не вернулась — соскочила с палки. Мужики вокруг закричали. Огорчённый хозяин хотел было не дать Котовскому вина, но тут все закричали ещё громче. Пришлось поднести целых два стакана.

— Восемьдесят шесть, восемьдесят семь, восемьдесят восемь… — считал Котовский шаги.

Поворот. Сзади топот. Котовский почувствовал, как напрягся каждый его мускул. Он развернулся. Прямо перед ним с ножом в руке стоял шепелявый. Со всех ног к нему бежал низенький человек. Опоздай он на мгновение, и нож пришёлся бы Котовскому прямо под ключицу. Низенький бросился на шепелявого и толкнул его. Нож распорол борт куртки Котовского. Одной рукой Котовский отбросил руку шепелявого, а другой ударил. Ударил резко. Всем корпусом. Никогда он не вкладывал столько силы в удар. Шепелявый упал. Всё смешалось. Часовой на вышке выстрелил в воздух. Воры сразу отошли к стене.

— Бей их! — крикнул кто-то.

Толпа двинулась к ворам. Каждый хотел отомстить тем, кто ещё вчера был грозой тюрьмы, кто отбирал последний хлеб у товарищей по камере. Воры приготовились к защите. Толпа придвинулась ещё ближе. Но тут в ворота дворика вбежали начальник тюрьмы, тюремный врач и солдаты. Тюремный врач и начальник сразу направились к шепелявому. Он лежал неподвижно. Врач склонился над ним и приложил к его груди короткую трубку. Медленно выпрямился и сказал:

— Готов.

— То есть к-как? — спросил Котовский.

— Очень просто, — ответил врач, — мёртв.

Начальник подошел к Котовскому.

— Чёрт бы вас побрал десять раз! — крикнул он. — Мне отчёт писать, а вы такое устроили. Не могу я вас понять. Эх, вы, политический! — Он пожал плечами и пошёл к воротам.

Котовский подмигнул низенькому человеку и шепнул, указывая взглядом в спину начальника тюрьмы:

— В-вот бы и его т‑так.

Низенький посмотрел Котовскому прямо в глаза и вдруг сказал:

— Вшякому овосчу швоё время.

Борода

На вывеске было написано:

ПАРИКМАХЕР ЖАН, КУАФЮРА

СТРИЖКА БОРОД И УСОВ

Но на самом деле парикмахера звали Иваном Сергеевичем, и французское слово «куафюра» (это то же самое, что и стрижка) появилось на вывеске совсем недавно.

Дело в том, что в город Одессу вошли французские и английские войска. В 1917 году произошла революция, а в 1918 году французские и английские буржуи решили помочь русским буржуям и помещикам. Они прислали в Одессу солдат на кораблях и навели в городе свои порядки. Жизнь стала совсем как при царе.

Вот тогда-то парикмахер Иван Сергеевич и написал на вывеске слово «куафюра», чтобы господам, которые очень любили говорить по-французски, было понятнее.

А ведь раньше вывеска была другая. На ней даже красовался такой стишок:

Бреем, стрижём.

Недорого берём!

И заходили тогда к Ивану Сергеевичу бриться и стричься всё больше рабочие да портовые грузчики. Щетина у них на щеках была колючая, гребешок частенько застревал в густых волосах, а когда Иван Сергеевич своим мягким парикмахерским голосом спрашивал их:

— Каким одеколоном вас освежить?

Они обычно отвечали:

— Какой подешевле.

Но постепенно всё изменилось. Стриг Иван Сергеевич красиво, брил воздушно и стал известным на весь город парикмахером. Всё чаще брились у него богатые господа, а простой народ заходил всё реже. Оно и понятно.

Впрочем, Иван Сергеевич не забывал старых друзей. Нет, нет да и заскочат к нему утром то Федька с мануфактуры Гуляевой, то Василий Петрович — грузчик с макаронной фабрики. А то и сторож Смирдницкий зайдёт. Сядет в кресло перед большим зеркалом в золотой раме и говорит:

— Освежи, Ванюша.

И брызгал на него Иван Сергеевич дорогим одеколоном, а денег не брал.

Вот и на этот раз зашёл к нему в гости старик Смирдницкий и только было устроился в кресле, как вдруг с улицы донёсся короткий хлопок — словно бы пробку из бутылки вытащили.

— Стреляют, — сказал сторож и, кряхтя, слез с кресла. — Пойду, Ванюша, погляжу. — И заковылял к двери.

Но дверь распахнулась, и в комнату вбежали, запыхавшись, два человека — оба в синих пальто, оба с усиками, только у одного на голове картуз с кнопочкой, а у другого смешная шляпа-котелок.

«Вот те на! — подумал парикмахер. — И зачем это ко мне пожаловали сыщики? Кого они тут ловят?»

Тот сыщик, что был в картузе с кнопочкой, подошёл к парикмахеру.

— Сюда никто не забегал? — строго спросил он.

— Вроде бы никого не было, — отвечал парикмахер, — вот только сторож…

— Нет, это не тот, — сказал сыщик в котелке.

И оба ушли.

Опять — хлоп, хлоп! — с улицы донеслись выстрелы. А спустя ещё несколько мгновений дверь парикмахерской широко распахнулась, и в неё шагнул высокий, представительный господин. Скинул дорогое пальто с бархатным воротничком, поставил в угол трость и обратился к парикмахеру:

— А-а-а, милый, это вы бреете и стрижёте?

— Да, я, — сказал Иван Сергеевич.

— Ну так, а-а-а, подстригите мне бороду, — сказал господин и погладил свою густую, окладистую бороду.

— Сию минуту, — ответил парикмахер и ловко стал править бритву на кожаном ремешке возле зеркала.

И снова — хлоп, хлоп! — послышались выстрелы за окном.

— А-а-а, мой золотой, — обратился вдруг представительный господин к парикмахеру, — а‑а‑а, мой драгоценный, я, видите ли, очень люблю подстригаться, и сегодня мне совершенно некуда спешить. Если нетрудно, стригите меня, пожалуйста, помедленнее.

Парикмахер взглянул на господина, ничего не сказал и достал из ящичка в столе длинные острые ножницы и гребешок. Одёрнув рукава халата, он начал подстригать бороду. Ножницы сами — чик-чик — заработали быстро и споро. Господин в кресле поднял левую бровь.

— Мне, мой очаровательный, совершенно некуда сегодня спешить, — повторил он.

И парикмахер стал стричь бороду медленно. А это так трудно стричь медленно, когда умеешь стричь быстро, да к тому же красиво. Оставалось только завести интересный разговор.

— Вот на улице стреляют, — словно бы ни к кому не обращаясь, сказал Иван Сергеевич. — Наверное, кого-то ловят.

— Наверное, ловят, — подтвердил представительный господин в кресле.

— Говорят, что в городе подпольный комитет большевиков действует. Идёт слух, что сам Котовский объявился, — сказал Иван Сергеевич.

— Да не может быть! — удивился господин в кресле.

— А ещё говорят… — начал фразу Иван Сергеевич, но осёкся.

В зеркале, которое помещалось прямёхонько против двери, он увидел сыщиков и офицера. Вот они подходят к двери. Вот они вошли. Вот направились к креслу. Господин в кресле повернул голову.

— А-а-а, любезный, — обратился он к офицеру таким начальственным голосом, что офицер невольно вздрогнул и остановился. — А-а-а, милейший, ваша фамилия случайно не Сергеев?

— Никак нет, — ответил офицер и ещё больше подтянулся. — Моя фамилия Алексеев.

— Николай Петрович? — спросил господин.

— Никак нет. Пётр Васильевич, — отвечал офицер.

— А-а-а, простите, Пётр Васильевич, вы не знаете, который сейчас час? — спросил представительный господин.

Офицер достал из нагрудного кармашка большие плоские часы.

— Половина двенадцатого, — сказал он и сделал сыщикам знак, чтобы те уходили.

Господин в кресле был такой важный, так спокойно он разговаривал. Конечно, он был совсем не тот, за кем они охотились. Офицер щёлкнул каблуками.

— Всего доброго, — вежливо сказал он.

— До свиданья, Пётр Васильевич, — ответил господин, не поворачивая головы.

Дверь за офицером хлопнула. Иван Сергеевич аккуратно снял простыню и стряхнул остриженные волосы на пол.

Представительный господин не торопясь надел пальто с бархатным воротничком, достал кошелёк и протянул парикмахеру деньги. Потом взял трость и направился к двери.

— Одну минуточку, — остановил его Иван Сергеевич. — Одну минуточку.

Господин обернулся и выжидающе поглядел на парикмахера. Лицо Ивана Сергеевича осветила неожиданная улыбка.

— В следующий раз, — сказал он представительному господину, — когда будете приклеивать бороду, советую вам использовать клей «Экстра». Прекрасный клей! И не так заметно будет.

— Большое спасибо, — ответил господин и вышел из парикмахерской.

Баржа

В управлении Одесского порта дым стоял коромыслом. Капитан греческого парохода стучал кулаком по столу — у него сбежали два матроса. Офицер с французского крейсера жаловался на портовых грузчиков, которые то ли случайно, то ли нарочно разбили при погрузке одиннадцать ящиков с консервами. Начальник контрразведки прошёл прямо в кабинет военного коменданта порта.

— Готова ли баржа? — спросил он, едва переступив порог.

— Да, — ответил вытянувшийся в струнку комендант.

— Готов ли буксирный пароход? — спросил начальник контрразведки.

— Скоро будет, — ответил комендант.

— Прекрасно, — сказал начальник контрразведки. — В десять часов вечера арестованных доставят на баржу. В одиннадцать часов буксирный пароход отведёт баржу подальше. В двенадцать арестованных расстреляют, а тела сбросят в море. Всё ясно?

— Всё, — ответил комендант.

Начальник повернулся и вышел.

Ступив на подножку автомашины, он оглянулся. Перед ним лежал огромный Одесский порт. На рейде виднелись английские и французские военные корабли. У причалов стояли суда всех стран света. А вот маленький буксирный пароходик, взбив пену, подошёл к пристани. Начальник подождал, пока пароходик пришвартуется, и тронул шофёра за плечо:

— Поехали!

Машина чихнула, выпустила дымный хвост и скрылась за поворотом.

Капитан буксирного пароходика, только что пришвартовавшегося, выпрыгнул на берег и быстро зашагал к управлению порта. Через пять минут он уже стучал в дверь кабинета.

— Входите, — сказал комендант. — Садитесь. — Он указал рукой на большое кожаное кресло.

Капитан сел.

— Мы вас вызвали, — сказал комендант, — потому что мы вам верим и хотим поручить очень важное дело. Сегодня в десять часов вечера в баржу будут погружены арестованные большевики-подпольщики. В одиннадцать часов ваш пароход должен отбуксировать баржу подальше в море. В двенадцать часов арестованных расстреляют, а тела их утопят. Всё ясно?

— Всё, — ответил капитан. — Могу я идти?

— Да, — сказал комендант и поглядел на часы: было без пяти минут семь.

— Может быть, я ещё успею поесть? — спросил капитан.

— Успеете, — сказал военный комендант.

Капитан толкнул дверь маленького портового ресторана, куда пришёл поужинать, и удивился. За одним из столиков сидел известный богач — помещик Золотарёв. Вот кого капитан не ожидал здесь встретить.

— Здравствуйте! Можно к вам присесть? — спросил капитан.

— Ради бога, — ответил Золотарёв.

— Я очень тороплюсь, — сказал капитан. Он схватил за рукав проходившего мимо официанта: — Дайте мне быстренько тарелку борща.

— Сичас, — сказал официант.

— А куда вы торопитесь? — спросил Золотарёв.

Капитан перегнулся через столик.

— Это секрет, — шепнул он.

Неожиданно Золотарёв расхохотался. Он смеялся громко и заразительно, большое тело его тряслось от смеха.

— Что вас так рассмешило? — спросил недовольно капитан.

— Вы, — ответил Золотарёв и, вытащив пухлый бумажник, расплатился с официантом. — Мне пора. — Он ещё раз пожал удивлённому капитану руку и, улыбаясь, направился к выходу.

Капитан поглядел ему вслед. До чего всё-таки красив этот Золотарёв, высокий, широкоплечий… Он богат к тому же. Капитан завистливо хмыкнул и стал быстро есть свой борщ.

В трюме старой баржи плескалась вода. Когда-то баржа возила зерно и трюм её был сухим. С тех пор прошло много лет. Баржа давно уже стояла без дела, и только теперь для неё нашлась необычная работа — везти людей.

Их доставили в десять часов вечера. По одному они спускались в трюм и молча рассаживались кто куда, выбирали место посуше. Захлопнулась крышка люка. Наверху протопали сапоги, и стало тихо. Только за бортом глухо качалась вода.

— Ну вот, товарищи, — сказал чей-то голос из темноты, — кажется, всё.

— Нет, не всё, — отвечал ему другой голос. — Жили, как люди, и умрём, как люди.

И снова наступила тишина.

Капитан спустился в машинное отделение. Моторист заводил двигатель. Чах-чах-чах, — выговаривал двигатель, и блестящие, покрытые золотистой смазкой рычаги ходили взад-вперёд. Капитан постоял немного.

— Смотри, чтобы всё было в порядке, — сказал он.

Моторист молчал.

— Слышишь?! — переспросил капитан.

Моторист молчал. Капитан чертыхнулся и стал подниматься по крутой железной лесенке. Он вылез наверх и узким коридорчиком прошёл на правый борт к трапу, по которому уже спускались на пароход два офицера и солдаты. И снова капитан ахнул.

Впереди в форме деникинского полковника шёл Золотарёв. В военной форме он казался ещё выше.

— Что, не ждали? — спросил он, глядя на маленького капитана сверху вниз.

— Не ждал, — признался капитан и сокрушённо покачал головой. — Как это я раньше не догадался, что вы работаете в контрразведке? Вот почему вы смеялись в ресторане.

— Ничего, — сказал Золотарёв, — теперь будете знать.

Он шагнул вперёд. Солдаты за ним.

— Отчаливайте!

Капитан поднялся в маленькую рубку и встал рядом с рулевым.

— Вперёд! — негромко скомандовал он.

Вода за кормой забурлила. Пароходик подошёл к барже и развернулся. Солдат, стоявший на носу баржи, бросил канат. Канат закрепили, и, деловито постукивая движком, пароходик потащил баржу в открытое море.

Моторист вытер руки тряпкой и сел на ступеньку железной лесенки. «Вот и всё, — думал он. — Это мой последний рейс. Сейчас я открою клапан в днище, и море ворвётся внутрь парохода. Уж если люди в барже погибнут, то пусть и эти гады, — тут моторист глянул вверх, — погибнут вместе с ними. Это мой последний рейс. Самый последний». Моторист встал. Послышалась команда:

— Тихий ход! Право руля!

Раздался глухой удар. Это баржа ударилась о борт парохода. Люди в барже насторожились. Каждый думал: «Вот и пришёл мой последний час». Это были мужественные люди. Они шли на смерть честно и бесстрашно, но кому хочется умирать. Моторист побледнел. «Пора, — думал он, — вот сейчас…»

Внезапно наверху послышались выстрелы: трах-тах-тах! Тах-трах!

«Что такое? — подумал моторист. — Неужели я опоздал? Почему так рано стреляют?» Он бросился к лесенке и быстро вскарабкался по ней. Первое, что он увидел, был мёртвый капитан, свесившийся через порог рубки. С пароходика на баржу перескакивали люди. Впереди всех высокий офицер. Тах-тах! Тра-рах! — гремели выстрелы. А через несколько минут на палубе баржи появились арестованные. Они вылезали бледные, измученные и, не веря своим глазам, бросались к высокому офицеру.

— Гриша!

— Григорий Иванович!..

Моторист прислонился к стенке рубки. Сердце его стучало сильно-сильно. Он всё понял. Высокий офицер перепрыгнул назад на пароходик.

— Д-давай б-быстренько! — сказал он мотористу. — П-поехали. Надо баржу оттащить к лиманам, там высадим людей.

Моторист стрелой помчался вниз. Чах-чах-чах, — говорил двигатель.

«Котовский! — думал моторист, и слёзы бежали у него из глаз. — Вот он какой!»

Допрос

Это случилось всё в той же Одессе.

Начальник деникинской контрразведки писал сводку.

«Котовского до сих пор задержать не удалось, — писал он. — Донесение агента, под кличкой «Сивый», о том, что Котовский служит в больнице санитаром под фамилией Гриневецкий, не подтвердилось. Донесение агента, под кличкой «Фиалка», о том, что Котовский работает на сахарном заводе под фамилией Попандопуло, также не подтвердилось».

Тут соринка пристала к перу начальника контрразведки, и буквы из-под пера стали выползать жирные и мохнатые. Начальник выругался, почистил пёрышко и продолжал:

«Донесение агента, под кличкой «Чёрта с два», о том, что Котовского вообще нет в городе, проверяется».

Начальник отложил исписанный листок и взял другой.

«Сообщаю, — писал начальник, — что вчера в кафе «Бродячие собаки», где часто обедают наши офицеры, было похищено двенадцать офицерских шинелей. Для чего — неизвестно. Господам офицерам, у которых украдены шинели, объявлен выговор».

Начальник поставил точку. О том, что пропала и его шинель, он не написал.

Потом начальник достал из тоненького портсигара папироску, закурил и нажал кнопку звонка на столе справа. В дверях вырос дежурный офицер.

— Арестованного! — сказал начальник контрразведки. — Сейчас начнём допрос.

— Арестованного! — сказал в телефонную трубку дежурный офицер.

— Арестованного! — сказал начальник тюрьмы корпусному надзирателю.

— Арестованного из двадцатой! — крикнул надзиратель.

Загремели ключи в замке камеры, и по широкой лестнице арестованного повели на допрос.

— Фамилия? — спросил начальник контрразведки.

Арестованный поёжился.

— Иванов, моя фамилия, — отвечал он.

— Звать как? — спросил начальник контрразведки.

— Иваном звать, — сказал арестованный.

— А по отчеству?

— Иванычем.

Начальник встал из-за стола и прошёлся по пушистой ковровой дорожке.

— Слушай ты, Иван Иванович, — сказал он. — Мы о тебе всё знаем. Никакой ты не Иванов. Дурачком не прикидывайся. Рассказывай правду. Нам известно, что ты помогал большевикам, бывал в Куяльницких катакомбах в штабе подпольщиков. Котовского знаешь?

Арестованный быстро заморгал и привстал со стула:

— Котовского? Да как не знать. Знаю. Его все знают. Вся Одесса. Хромой такой. Без ноги. Одного глаза нет. На Малой Арнаутской конюшню держит. Александр Абрамыч зовут.

Начальник поморщился, будто откусил кислое яблоко.

— А другого Котовского не знаешь? — спросил он, подходя к арестованному.

— Другого? — повторил арестованный.

— Да, — сказал начальник. — Григория Ивановича.

— Нет, — отвечал арестованный, — другого не знаю. Александра Абрамыча знаю. Он у меня о прошлом годе бочку купил. Бочар я. Бочки делаю.

— Так, так, — сказал начальник. — Значит, бочки делаешь?

— Делаю, — с готовностью подтвердил арестованный.

Начальник стряхнул с папироски пепел и сильным ударом сшиб арестованного со стула. Арестованный с трудом поднялся, сел и выплюнул себе на ладошку два окровавленных зуба.

— А ты, оказывается, гад, — спокойно сказал он начальнику контрразведки, — как есть гад.

— Что?! — заорал начальник. — Что?! Да я тебя!..

— А ничего, — ответил арестованный. — Висеть тебе на осине да ногами покачивать, вот что.

У начальника стала подёргиваться правая щека.

— Я тебя… я тебя… — тихо сказал он.

— Господин полковник! — раздался вдруг голос дежурного офицера. — Господин полковник!

Полковник обернулся.

— Господин полковник, приехали какие-то офицеры, говорят, по важному делу. Вас хотят видеть.

Начальник контрразведки нахмурился.

— Да что вы, Сергей Аполлинарьевич, — рассердился он. — Разве можно незнакомым людям так сразу пропуска выписывать! А вдруг среди них какой-нибудь Котовский.

Дежурный офицер засмеялся.

— Что за смех не ко времени? — недовольно спросил начальник контрразведки.

— Видите ли, — отвечал дежурный офицер, — среди приехавших есть полковник. Я смотрел его документы. Фамилия его Котовский. Господин Котовский. Не правда ли, смешно?

Тут уж рассмеялся сам начальник.

— Это чёрт знает что! — сказал он. — Чудес на свете не бывает. Выпишите господину Котовскому и другим офицерам пропуска. Пусть пройдут ко мне… Сотри кровь с губы, — сказал он арестованному. — Сейчас тебя уведут.

Затем он снял телефонную трубку и покрутил ручку аппарата.

— Забрать арестованного! — сказал он в трубку.

— Забрать арестованного! — сказал начальник тюрьмы корпусному надзирателю.

— Забрать арестованного! — сказал корпусной надзиратель надзирателю коридорному.

Но забрать арестованного так и не успели. В кабинет начальника контрразведки вошли несколько офицеров. Высокий офицер в полковничьей шинели закрыл за собой дверь и вытащил из кармана пистолет. Вошедшие с ним офицеры сделали то же самое.

— Рук-ки вверх! — деловито сказал высокий.

Начальник контрразведки, дежурный офицер и арестованный — все подняли руки вверх.

— Где храните дела? — спросил высокий офицер.

Начальник показал локтем на железный сейф.

— К-ключ! — коротко сказал высокий офицер.

Начальник указал взглядом на ящик стола.

— П-плохо в-вы с‑себя охраняете… — сказал высокий офицер. — За что п-посадили, батя? — обратился он к арестованному, отпирая железный сейф в углу.

— Да бочар я, — забормотал вдруг арестованный, — бочар я, господин Котовский. Бочки делаю. По ошибке посадили. Спутали с кем-то, вот и посадили.

— А звать тебя как? — спросил высокий офицер, улыбнувшись.

— Иваном звать, — отвечал арестованный, — Иван Иванычем, фамилия Иванов, бочки делаю.

— Пойдёшь на свободу, Иван Иванович, — сказал высокий офицер.

Он стоял неподалёку от стола, и вдруг начальник узнал свою шинель. Ну конечно, это она. Вот и правая пола чуть-чуть подшита. Как ладно, как хорошо сидит она на высоком офицере.

А офицер в это время, склонившись над столом, читал неотправленную сводку.

— «Донесение агента, под кличкой «Сивый», — читал он, — о том, что Котовский служит в больнице санитаром под фамилией Гриневецкий, не подтвердилось».

Офицер снова улыбнулся.

— «Донесение агента, под кличкой «Фиалка», о том, что Котовский служит на сахарном заводе под фамилией Попандопуло, также не подтвердилось…»

Офицер взял из стакана, стоявшего на столе, большой красный карандаш.

«Служит революции! — написал он и подписался: — Григорий Котовский».

Отступление

Их было восемь человек. Восемь молдаван. Толстый Греку курил чёрную трубочку. Майоля перематывал портянку на левой ноге. Взял тряпочку, плюнул на неё, приложил к царапине и крепко примотал портянкой.

Василиу лежал ничком.

Все молчали.

Говорил только взводный:

— С ума сошли, ребята! Немцы в тылу. Румыны наступают. Погибнете вы здесь! Совсем умрёте. Надо отступать.

Василиу поднял голову и посмотрел на правый берег Днестра.

— Нушти. Нет. Не пойдём.

— Как же это? — умолял взводный, которому приказали уговорить батарею. — Отступать надо!

Толстый Греку неторопливо выколотил трубочку о колесо пушки.

— Нушти. Не пойдём. Там, — он махнул рукой на правый берег Днестра, — там дом, детишки.

Он показал рукой, какие у него маленькие детишки.

— Вот дурачьё! — сказал взводный. — Да на вас две армии идут. Приказано отступать на Одессу.

Маноля, прихрамывая, подошёл к взводному. Рябое его лицо сморщилось, высокая молдаванская шапка наползла на брови.

— Нушти, взводный. Уходи. Здесь земля наша. Не пойдём из Бессарабии.

Взводный присел на корточки и в отчаянии стал раскачиваться из стороны в сторону.

— Я вас расстреляю, — жалобно бормотал он, — за невыполнение приказа!

— Нушти, взводный, не пойдём.

— А-а-а! — закричал взводный. Он вскочил и выхватил из кобуры тонкоствольный маузер. — Становись! Может, вы в плен сдаться хотите! Откуда я знаю.

Восемь мужиков покорно поднялись и стали неровно в ряд: толстый Греку, высокий Маноля, седой Василиу…

Взводный молчал. Маузер в его руке подрагивал. Мимо шла вторая батарея. Ездовые погоняли лошадей.

— Чего ждешь, Трофимов? — крикнули со второй батареи. — Поехали.

Взводный стоял молча. Показалась группа всадников. Командир Тираспольского конного отряда, переходившего Днестр чуть ниже, подъехал к бессарабской батарее.

— Кого ждёте? — спросил он.

— Вот, — сказал взводный, — четвёртая батарея. Уходить не хотят. У них на правом берегу семьи. Родина ихняя.

Командир Тираспольского отряда поглядел на правый берег. Насколько хватал глаз, лежали пашни. Виноградники карабкались по склонам холмов. Где-то за холмами лежали Ганчешты. Там он родился и вырос. Там был город Кишинёв, где он скрывался от полиции, где сидел в тюрьме, где жили его друзья. Это была родина.

Думал ли он год назад, когда суд приговорил его к смертной казни, что вернётся сюда, что станет командиром отряда.

Что ему делать с этими несмышлёными мужиками, которые не хотят уходить и не понимают, что надо уходить только для того, чтобы вернуться назад. Разве он меньше их любил родину? Разве не болело его сердце при мысли о том, что они погибнут…

Командир закрыл глаза, грузное тело его осело в седле.

— Отступать будете? — хрипло спросил он по-молдавански мужиков.

— Нушти. Не будем!

— Оставь их, взводный, — сказал командир.

Все восемь сразу повеселели. Майоля подошёл к зарядному ящику. Толстый Греку удовлетворённо погладил стальной хобот орудия.

Был 1918 год. Красная Армия отходила на Одессу. Тащились батареи, шли, увязая в грязи, пехотинцы. Скрылся из виду Днестр. Вдруг командир остановил коня и прислушался. Издалека донёсся разрыв снаряда. Молдаванская батарея открыла огонь.

Спор

Первого солдата звали Пётр Сидоркин. Второго солдата тоже звали Пётр Сидоркин. В их деревне Сидоркиных было тридцать дворов. Были среди них Сидоркины высокие, были низкие; были богатые, были бедные; были Сидоркины родственники и были однофамильцы. Вот двоих Сидоркиных-однофамильцев и мобилизовала проходившая мимо деникинская часть. Время военное — хочешь не хочешь, иди. И пошли мужики Сидоркины сражаться за белого генерала Деникина.

Офицеры, чтобы не путать, называли их по номерам: Сидоркин первый и Сидоркин второй. А солдаты те же номера прикрепили к именам, получилось очень смешно: Пётр первый и Пётр второй. Совсем как русские цари.

Как все цари на земле, так и эти жили не слишком дружно, хотя и слыли приятелями. Всему виной был задиристый нрав Петра первого. О чём только он не спорил! И о том, какая завтра будет погода, и о том, какой обед кашевар сварит. О том, сколько лет командиру роты, и о том, чья винтовка лучше.

На этот раз спор разгорелся из-за Котовского.

— Я вам говорю, что Котовский бритый! — кричал невысокий Пётр первый, от волнения суетливо дёргая локтями.

— Котовский рыжий, все это знают! — подливал масла в огонь степенный Пётр второй.

— Завтра разберётесь, — сказал проходивший мимо солдат.

И в это время труба пропела сбор. На сельской площади выстроились солдаты. Деникинский полковник в зелёном френче вышел на крыльцо поповского дома.

— Солдаты! — прокричал он. — Солдаты! Завтра вам предстоит бой с бандитом Котовским! Знайте, солдаты, что Котовский пленных не щадит. Сражайтесь до последнего! — Полковник взмахнул рукой.

Снова запела труба. Она сыграла «отбой», и все стали расходиться. Спор разгорелся с новой силой. Опять Пётр первый бурлил, как чугунок в печи.

— Котовский, — наскакивал он на Петра второго, — с пленных живьём кожу сдирает! Нам командир говорил.

— И нам командир говорил, — безразличным голосом отвечал Пётр второй, — что Котовский пленных на кострах сжигает.

— Нет, сдирает!

— Нет, сжигает!

— Ии-их! — Пётр первый кинулся было на спорщика, да спохватился.

К ним бежал ефрейтор Кузьма Гнеденко.

— На ночь Сидоркины пойдёте в охранение, — сказал ефрейтор.

— И то дело, — сказал Пётр второй.

На ночь пошли Петры в охранение на лесную опушку, караулить полк. Долго стояли молча, прислушивались. Первым не выдержал Пётр первый.

— Петь, а Петь, — горячо зашептал он в ухо приятелю, — дай закурить!

Пётр второй молча достал кисет. Красный светлячок цигарки поплыл в воздухе и исчез в рукаве. Курить в охранении надо осторожно — вдруг неприятель заметит. Помолчали. Серая полоска рассвета отделила небо от земли.

— Петь, а Петь! — снова засуетился Пётр первый.

— Чего тебе?

— Вот я всё думаю насчёт Котовского. Высокий он или низкий?

— Известное дело — высокий, — сказал Пётр второй.

— Да где же высокий? Я слыхал, что низкий. С меня ростом будет. И худющий, как селёдка.

— Глупый ты человек, Сидоркин, — сказал Пётр второй. — Высокий Котовский. Из себя представительный. Полный, одним словом. Это все знают.

— Низкий!

— Высокий!

— Низкий!

— Высокий!

Снова заспорили солдаты.

А тем временем конница Котовского вышла из леса. Копыта у лошадей были обмотаны тряпками. Тихо, неслышно шли котовцы на врага. Вот на опушке пулемёт сказал: так-так-так, подтверждая, что атака началась. Спохватились Сидоркины, но на них уже смотрели из-за кустов два воронёных ствола. Глаза у винтовок немигающие — глядеть в них очень неприятно. Пришлось поднять руки вверх и пойти в плен к Котовскому.

До вечера сидели в амбаре. Пётр второй курил, притулившись к углу. Пётр первый всё бегал к щёлочке, подглядывал, что делается на дворе. Ничего разглядеть не мог, однако всё время вскакивал. Под вечер загремел засов. Часовой в выгоревшей гимнастёрке заглянул в амбар.

— Выходи! — крикнул он.

Пётр первый поглядел на Петра второго, вздохнул и поднялся. Кривой улочкой провели их к поповскому дому.

На крыльце дома стоял высокий, ладно сбитый человек в фуражке с малиновым околышем и коротким козырьком. Всё в этом человеке было крупное, сильное. Большая голова сидела на мощной шее. Сильная шея переходила в богатырские плечи. Тяжёлое тело поддерживали короткие мускулистые ноги, обутые в сапоги. Взгляд у человека был строгий и весёлый одновременно.

— Эти? — спросил он у красноармейца.

— Ну да, — отвечал красноармеец. — Мы их самых первых в плен взяли. Спорили они.

— Так, — сказал человек и спустился на одну ступеньку. — Как вы думаете, — обратился он к Петрам, — что я с вами сделаю: живьём кожу с вас сдеру или на костре сожгу?

— Котовский! — ахнул Пётр первый.

Человек улыбнулся и спустился ещё на одну ступеньку.

— Расстреляете! — угрюмо сказал Пётр второй.

— Нет, — сказал человек.

— Повесите! — поперхнулся Пётр первый.

— Ещё страшнее, — сказал Котовский. — Я вас… — Он помолчал немного. — Я вас отпущу. Видать, вы большие богатеи, если за Деникина драться пошли.

— Мы богатеи?! — У Петра первого от обиды заходили желваки на скулах. — Сам ты богатей! — неожиданно выпалил он. — А у нас-то и земли не было.

— Тогда вас офицеры никогда не били, — сказал Котовский.

— Били. Как не бить, — вздохнул Пётр второй.

— Всё в порядке, — сказал Котовский. — Идите назад. Воюйте за богатеев, и пусть вас почаще офицеры по зубам лупят. Страшнее казни я вам придумать не могу… Отвести их в лес, — приказал он, — и отпустить! — Он повернулся и пошёл в дом. Ступеньки под ним прогибались.

И снова очутились Петры в лесу. Пётр второй вышагивал крупно и молчал. Пётр первый семенил рядом и тарахтел без умолку.

— Как же это Котовский фуражки не снял? — сокрушался Пётр первый. — Не иначе, он бритый.

— Рыжий он. Я сам видел, у него из-под фуражки рыжая кудря торчала, — не соглашался Пётр второй.

— Бритый!

— Рыжий!..

Так и добрались они до деревеньки, в которой стояла их часть.

Солдаты встретили Сидоркиных радостно:

— A-а! Петры-спорщики явились.

— Где были?

— Что видели?

Пётр первый, довольный, вертелся перед солдатами:

— У Котовского в гостях были.

— Ну и как? Чаем он вас угощал?

— Угощать не угощал, — отвечал Пётр первый, — но и худого не сделал.

— Да ну! — не верили солдаты.

— Чтоб мне провалиться! — горячо божился Пётр первый.

— Вот что, мужики, — оглядевшись, негромко сказал Пётр второй. — Петька, — он указал на товарища, — правду говорит. Не туда мы с вами затесались. Котовский, по всему видать, человек справедливый. Пока не поздно — решать надо. А дальше сами судите. — Он ещё раз оглянулся и увидел ефрейтора.

— Сидоркины! — крикнул запыхавшийся ефрейтор. — Идите в своё отделение. Спать будете в третьей хате, что на краю села.

И пошли Петры спать.

А через четыре дня на той самой опушке, где стояли Петры в охранении, их расстреливали. Не удалось им уйти к Котовскому — часовые задержали.

Петра первого пуля нашла сразу. Пётр второй, коренастый мужичок, был жив ещё, когда на опушке загремело «ура» — это котовцы неслись в атаку. Он открыл глаза и увидел рослого человека верхом на коне. Какое знакомое лицо. Где он его встречал?.. Тогда этот человек был в фуражке. Ах, да… И Пётр второй улыбнулся.

— Я же говорил им, — прошептал он холодеющими губами, — что вы бритый.

Генерал Шевченко

Генерал Шевченко был храбрым, но глупым человеком. Он любил царя и потому отважно сражался за него, но сам царь давно уже был свергнут, и многие из белых офицеров поняли, что дело проиграно, что против них поднялся весь народ, что спасения нет. Но старый, упрямый генерал Шевченко думал иначе: «Нам помогает бог, — думал он, — значит, мы победим».

Всюду генерал возил с собой складной иконостас — деревянные иконы, и клетку с двумя канарейками. Он очень любил их. Денщик Васька проклинал клетку с канарейками как мог. Приходилось всё время отступать, иногда под пулями, а тут изволь тащить клетку с жёлтыми канарейками.

Зато по утрам бывали концерты.

«Фиють», — говорил кенар, когда с клетки сдёргивали шерстяной полосатый платок.

«Фить-фить-фить», — отвечал второй.

А генерал клал перед собой часы и смотрел, длинное ли будет колено, на сколько хватит у канарейки голоса.

Но последнее время денщик Васька стал замечать, что генерал реже слушает канареек. А один раз Васька заметил на щеке генерала слезу — дело небывалое. Генерал посмотрел на Ваську, смахнул слезу и пошёл передавать в Одессу генералу Мамонтову оперативную сводку. Красная Армия приближалась к Одессе, но генерал Шевченко всё ещё верил, что удастся остановить конницу Котовского.

Тук-тук-тук, — стучал телеграфист телеграфным ключом.

«Я — станция Раздельная. Принимайте точную оперативную сводку. Красная 41‑я дивизия южрес Берёзовки, 45‑я дивизия севернее Берёзовки и конная армия Котовского в самой Берёзовке. Прошу выставить сильную охрану со стороны станции Сортировочная. Всё. Генерал Шевченко».

И в сорока километрах от Одессы на станции Потоцкое поползла из телеграфного аппарата лента с точками и тире. Рядом с телеграфистом стоял громадный Котовский в куртке, обшитой мехом. Он нервничал. Конница только что заняла Потоцкое и шла прямо на Одессу. Надо было спешить.

Котовский положил телеграфисту на плечо тяжёлую руку.

— Отвечай: «Я — Одесса», — глухо сказал он.

Телеграфист ответил. Опять поползла лента.

— «Кто принял сводку?» — спрашивал генерал Шевченко.

— Отвечай, — сказал Котовский телеграфисту, — «Сводку принял Котовский».

Аппарат замолчал. Комбриг собрался идти, но снова закрутилось колесо аппарата.

— Чего он там передаёт? — спросил комбриг. — Читай!

— «Что за глупые шутки?! Я вас накажу», — прочёл телеграфист.

Котовский махнул рукой.

— К ч-ч-чёрту, — буркнул он, — вороний корм! Передавай: «Сводку принял комбриг Котовский».

Лента поползла. Телеграфист побледнел.

— Читай!

— Не могу, товарищ Котовский.

— Читай, приказываю!

— «Предлагаю опомниться и повести конницу против большевиков. Обещаю помиловать. Точка. Генерал Шевченко», — прочитал телеграфист.

Лицо комбрига стало задумчивым. Он поглядел в окно, сквозь которое видна была стоящая на поросшем травой запасном пути ржавая цистерна.

— Передавай: «Через три часа ждите в Одессе. Бил и буду бить белогвардейцев. Точка. Котовский».

Комбриг порывисто вышел. Дверь за ним хлопнула. Труба заиграла наступление.

…На станции Раздельной у аппарата стоял старый белогвардейский генерал Шевченко. Плечи его сгорбились. Морщины стали ещё глубже. Он повернулся к офицерам и сказал:

— Господа! Я думаю: всё кончено.

Потом он пошёл домой и позвал денщика:

— Василий!

Васька появился на пороге.

— Василий, отпусти канареек на волю.

Денщик заулыбался. Он вынес клетку во двор. Отворил решётчатую дверцу и подбросил двух отвыкших летать птиц в воздух. Они вспорхнули и тут же уселись на крышу соседней хаты.

«Вот и хорошо, — подумал денщик, — теперь клетку таскать не придётся».

Гриць

Бригада Котовского шла с боями по Украине. Громила петлюровцев. Строчили в атаках пулемёты, рвались снаряды, падали убитые и раненые.

Случались иногда передышки. Останавливались котовцы в отбитом у врага селе, рассёдлывали коней, мылись, засыпали беспробудным сном.

Наутро снова пела труба штаб-трубача Васьки, и опять в поход.

Долго тянулась колонна по селу. А вслед за ней бежали гурьбой ребятишки в латаных рубашонках, босые, с выгоревшими под жарким украинским солнцем волосами. За ними увязывалась обычно какая-нибудь шавка, бежит в клубах пыли и заливается, а зачем лает — неизвестно.

Одного такого мальчугана поднял комбриг к себе на седло, посадил впереди себя.

— Эй, пацан, как проехать на хутор Васильевский, знаешь?

— Да как не знать, знаю.

— А дома не заругаются?

— Та не.

— Ну, поехали.

Некоторое время ехали молча.

— Тебя как звать-то? — спросил комбриг.

— Гриць звать.

— Батька есть?

— Та не, нема батьки.

— А где батька-то?

— Та петлюровцы убили.

Комбриг хмыкнул почему-то и потянул себя за нос. Опять поехали молча.

— Зато мать небось есть? — спросил комбриг.

— Та не, нема матери.

— А где она?

— Петлюровцы убили.

Комбриг снова хмыкнул и ещё раз потянул себя за нос. Опять помолчали.

— Так кто есть у тебя? — спросил комбриг.

— А бабка е.

— Где ж твоя бабка?

— Та в хате щи варит.

— Небось вкусные щи, а?

— Ох и вкусные! — отвечал пацан. — С ботвы свекольной.

Комбриг насупился. В молчании доехали до поворота дороги. Остановились. Комбриг повернулся к ординарцу.

— А ну давай скачи в обоз, скажи, пусть пришлют буханку хлеба да сала кусок. Скажи, пусть не скупятся на сало-то. Слышишь?!

Ординарец лихо повернул коня и ускакал. Комбриг молчал. Молчали и командиры эскадронов, ехавшие с ним рядом. Мальчонка медленно слез с седла.

Вскоре ординарец вернулся.

— Вот, — сказал он комбригу, — вот. — И передал буханку хлеба и большой кусок сала.

Комбриг нагнулся к мальчугану.

— На, — сказал он, — бери и беги домой. Живо.

Мальчуган стоял неподвижно.

— Да бери, кому говорят!

Мальчуган сделал шаг назад:

— Не, не возьму. Не надо мне вашего сала.

— А чего тебе надо?

— Фуражку. Такую, как у вас.

— Ишь ты! А если у меня самого всего одна? — сказал комбриг.

— Тогда сала не возьму.

Комбриг снял фуражку, поглядел на неё и махнул рукой.

— На, бери, — сказал он мальчугану и отдал ему фуражку, хлеб и сало. — А теперь шпарь домой, да побыстрей.

Мальчуган стоял, не двигаясь с места.

— Беги отсюда! — закричал вдруг комбриг.

Мальчонка нехотя повернулся и побрёл назад вдоль колонны, огромная фуражка наползала ему на уши.

— Поехали, — сказал комбриг.

Колонна двинулась дальше.

Пан хорунжий

— Пам, парампам, парарирарам!.. — Вот какую весёлую песенку бубнил себе под нос пан хорунжий, командир отряда польских конников-улан.

Это означало: «Поглядите, какой я красивый, какие у меня замечательные усы, скоро мы побьём Котовского, я вернусь домой, куплю лавку и буду торговать».

— Вперёд! — скомандовал хорунжий.

Уланы поскакали в атаку.

А Котовский только что встал с кровати и собирался делать зарядку. Зарядку он делал каждое утро и обязательно обтирался холодной водой.

— Раз-два!

Как обычно, он начал зарядку с потягиваний. Раз-два! И, пока он поднимал свои большие руки и привставал на цыпочки, разные мысли приходили ему в голову.

«Вот скоро побьём польских панов, и разойдутся мои ребята по домам, — думал Котовский. — Кто будет землю пахать, кто встанет к станку, а я пойду работать агрономом».

— Три-четыре!

Котовский кончил потягивания и перешёл к приседаниям.

— Три-четыре!

«Хорошо работать агрономом, — думал он. — Утром в поле тихо-тихо, пшеница усами шевелит и роса на траве».

— Три-четыре!

Он присел, и половица жалобно пискнула у него под ногой.

— Григорий Иванович! — раздался вдруг голос ординарца за окном. — Григорий Иванович!

— В чём дело? — спросил Котовский и сделал «наклон туловища вправо».

— Григорий Иванович, поляки! — крикнул ординарец.

— Где поляки? — спросил Котовский, сделав «наклон туловища влево».

— На опушке уже! — отвечал ординарец прерывистым голосом.

— Ну да! — сказал Котовский, сощурив глаза.

— Да! — сказал ординарец.

— Трубите атаку, я сейчас!

И Котовский стал приседать, выбрасывая руки в стороны. Потом он окатил себя ведром холодной воды во дворе и растёрся мохнатым полотенцем. Потом оделся и вскочил на рыжего Орлика, который уже стоял у крыльца. Пыль взметнулась из-под копыт, а через несколько минут загремело «ура» — бойцы увидели комбрига. Большой, ладный, в фуражке с малиновым околышем, в алых военных брюках-бриджах, он скакал вдоль опушки. И бойцы думали, глядя ему вслед: «Вот это настоящий военный человек».

А вечером того же дня Котовский стоял возле калитки дома, в котором размещался штаб, и напевал весёлую песенку.

Звучала она так: «Ррам, турум, трататам». И означала она вот что: «Сегодня был очень нелёгкий день, но мы здорово всыпали белополякам».

Котовский глянул на багровый краешек солнца над горизонтом и подумал: «А во втором эскадроне лошади не чищены, и за это я командиру второго эскадрона дам нагоняй».

За поворотом дороги заклубилась пыль, и послышался топот сотен ног. Это вели пленных в тыл. Впереди, долговязый, как журавль, вышагивал пан хорунжий, усы его понуро обвисли. Котовский сделал начальнику конвоя знак остановиться. Начальник подбежал к Котовскому.

— А ну-ка, позови вон того усатого, — сказал Котовский, указывая на пленного впереди колонны.

Пленный подошёл к командиру бригады.

— Ответьте мне, пожалуйста, пан хорунжий, — вежливо сказал Котовский, — ответьте мне, пожалуйста, что бы вы делали, если бы кончилась война и вы вернулись домой?

Пан хорунжий недоуменно пожал плечами.

— Ну, я купил бы лавку и занимался свободной торговлей, — сказал он.

— А я, — задумчиво сказал Котовский, — очень хотел бы работать агрономом.

Хорунжий от удивления вздрогнул и почему-то отдал Котовскому честь.

Котовский махнул рукой.

— Веди! — сказал он начальнику конвоя.

И пленные в синих мундирах побрели вперёд.

Кандалы

Аукцион — это когда собирается много народа и все торгуются. А происходит аукцион вот как:

— Сто рублей! Кто больше? Раз, два!

— Сто двадцать пять!

— Сто двадцать пять рублей даёт господин в коричневых брюках и зелёной жилетке. Сто двадцать пять! Кто больше?

— Даю двести!

— Двести рублей даёт господин в голубом галстуке и чёрной шляпе. Двести! Кто больше?

Толпа колыхалась. Все тянулись, чтобы взглянуть на аукциониста. В одесском театре продавались кандалы. Обыкновенные ручные кандалы — два металлических кольца и цепочка посередине. А продавались они потому, что в них до недавнего времени был закован человек, которого в Одессе знали все — от мала до велика. Это были знаменитые кандалы.

— Двести пятьдесят! Дама из шестого ряда даёт двести пятьдесят рублей! — кричал аукционист. — Двести пятьдесят рублей за самые знаменитые в Одессе кандалы! Это золотые кандалы. Кто их купит, навсегда будет иметь память, как мы погибали при царе Николае!

Купец Гомберг поглядел на жену и притоптал окурок папиросы.

— Триста! — крикнул он.

Жена его побледнела.

— Что ты делаешь? — громко зашептала она. — Что ты делаешь?

Но купец Гомберг знал, зачем ему нужны кандалы. Однажды вечером — это было три года назад — к нему в квартиру позвонили. Никогда ещё Гомберг не принимал таких «дорогих» гостей. Этот вечер стоил ему три тысячи сто рублей. Дрожащими руками он протянул их тогда человеку, чьи кандалы продавались сейчас в городском театре. Ах, как хотелось Гомбергу купить эти кандалы. К тому же в театре находились его заклятые враги — торговцы мясом Стамоглу и Розен. Гомберг тоже торговал мясом, а на свете нет более лютых врагов, чем торговцы одним и тем же товаром.

— Пятьсот рублей! — раздался голос Стамоглу.

— Пятьсотктобольше? — крикнул в одно слово аукционист.

У Гомберга от волнения запылали уши.

— Шестьсот! — крикнул он.

— Семьсот! — крикнул Стамоглу.

— Восемьсот! — отчётливо произнёс Розен.

Жена Гомберга пошатнулась. Гомберг крепко взял её за руку.

— Тысяча рублей!

— Тысяча пятьсот! Две тысячи! — сказали почти одновременно Стамоглу и Розен.

— Уйдём отсюда, — зашептала жена Гомберга. — Я плохо себя чувствую.

— Отстань! — рявкнул Гомберг и тут же негромко добавил: — Две тысячи шестьсот.

Но в зале было так тихо, что все услышали его.

Две тысячи шестьсот рублей — это огромные деньги.

— Сумасшедший, — сказала жена, — две тысячи шестьсот рублей за какие-то паршивые кандалы!

— Три тысячи! — крикнул Стамоглу.

Аукционист поднял молоток.

— Три тысячи раз. Три тысячи два…

Если он опустит молоток и скажет «три», значит, кандалы купил Стамоглу.

— Три тысячи сто рублей! Я даю три тысячи сто рублей! — закричал Гомберг.

— Раз! — медленно сказал аукционист. — Два! Три!

Удар молотка. Зал зашумел. Стамоглу и Розен стали пробираться к выходу. Гомберг, отдуваясь, подошёл к аукционисту.

— Отдайте мои кандалы, — сказал он.

— Во-первых, это кандалы Котовского, — ответил аукционист, — а во-вторых, платите деньги. Это золотые кандалы.

Гомберг полез в карман и достал кошелёк.

Спустя пять лет командир кавалерийского корпуса Григорий Иванович Котовский шагал по просторному кабинету из угла в угол. Он совещался со своим заместителем. Говорили они о ценах на мясо. С продовольствием в 1923 году на Украине было плохо, поэтому кавалерийский корпус арендовал сахарный завод и построил кожевенный. В лавках корпуса торговали мылом, кожей, мясом и сахаром. Цены в них были ниже, чем у спекулянтов. В то время было много спекулянтов. Спекулянты — это люди, которые перекупают и продают товары втридорога. Выползают они на белый свет там, где каких-нибудь товаров не хватает. А тогда многого ещё не хватало. Спекулянты брали огромные деньги за хлеб, мясо, сахар и мыло. И если раньше Котовский проводил часы над картой, обдумывая план будущей атаки, то теперь ему приходилось часами ломать голову, где выгоднее продать старых лошадей, где раздобыть машины для сахарного завода.

Сейчас разговор шёл о ценах на мясо.

— Что делать б-будем, а? — спросил Котовский. — Спекулянты цены повышают, а м‑мы сидим сложа руки.

— Хорошенькое дело, — пробормотал заместитель, — они торговцы, а мы военные. Мы воевать умеем, а не торговать.

Котовский побагровел.

— В-вороний корм! — крикнул он. — В‑вороний корм! Вот они кто. Фамилии их известны?

— Известны, — отвечал заместитель. — Из местных торговцев самые высокие цены у Пилипенко, а из приезжих — у Гомберга.

— А что это за Гомберг? — спросил Котовский.

— Он приехал из Одессы, — отвечал заместитель.

— А ч-что понесло его в Умань? — спросил Котовский.

— Дело в том, — отвечал заместитель, — что многие спекулянты, которые торговали при белых, убежали из Одессы после её освобождения.

— Л-ладно, — сказал Котовский, — я им покажу! С завтрашнего дня приказываю снижать цены на мясо в лавках корпуса. П‑посмотрим кто кого. Не дам я им крестьян грабить.

Заместитель почесал в затылке.

— Попробуем, — сказал он.

В то утро Гомберг проснулся в отличном настроении. Дела его шли на лад. Два года назад в стране была объявлена новая экономическая политика, которая сокращённо называлась «нэп». Государство, разорённое войной, разрешило частную торговлю.

— Давно пора, — сказал тогда Гомберг.

Ему не хотелось жить в маленьком городишке Умани, куда он переехал к сестре.

Его враги Розен и Стамоглу увязались в Умань за ним. Когда у торговцев дела идут плохо, то они иногда дружат.

С тех пор прошло больше трёх лет, но они до сих пор не поссорились и помогали друг другу держать самые высокие в Умани цены на мясо. Так тоже бывает. Когда дружба приносит деньги, то и торговцы помогают друг другу.

Розен и Стамоглу проснулись в то утро в прекрасном настроении. Накануне они вместе с Гомбергом закупили много мяса. Каждый думал одно и то же: «Вот продам мясо, выручу побольше денег — и в Одессу. В Одессе теперь живётся хорошо. Нэп, конечно, никогда не кончится, а советская власть скоро кончится, и всё будет в порядке».

Первым открыл лавку Стамоглу. Он снял замок, отодвинул засов, распахнул ставни, но в эту минуту кто-то дёрнул его сзади за штаны. Стамоглу обернулся и увидел рыжего мальчугана, сына Гомберга.

— Дяденька, — сказал мальчуган, — вас папа зовёт. Бежимте.

— Тц-тц-тц, — зацокал Стамоглу. — Вы послушайте только. Папа зовёт. Куда папа зовёт? Зачем папа зовёт?

Однако он тут же собрался, запер лавку и пошёл к Гомбергу. Розен был уже там. Гомберг сидел на стуле и тяжело дышал.

— Друзья, — сказал Гомберг, — друзья! Слыхали новость? В лавках Котовского мясо подешевело почти вдвое.

Стамоглу снова зацокал:

— Тц-тц-тц!

— Неслыханно! — сказал Розен. — Придётся понижать цены.

— Надо только об одном договориться, — сказал Гомберг. — Мы должны цены понижать все одновременно. Тогда и в лавках Котовского долго по низким ценам торговать не будут.

— Хорошо, — сказали Стамоглу и Розен.

Все разошлись.

В полдень жена Гомберга пошла за зеленью, но через несколько минут вернулась.

— Ты, — сказала она мужу, — слепой человек! С кем ты дружишь? Твои друзья — это лютые звери! Стамоглу уже целый час продаёт мясо дешевле, чем ты, а Розен давно закрыл свою лавку.

— Предатели! — только и смог выговорить Гомберг. — Зачем я их вытащил в Умань?

— Не кричи, — сказала жена, — лучше снижай цену.

— Это конец! — застонал Гомберг. — Если в лавках Котовского такая цена продержится ещё два дня, пропали мои деньги. Сейчас лето, и мясо испортится.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказала жена Гомберга.

В лавку вошли Розен, Стамоглу и ещё несколько местных торговцев. Гомберг сощурился, засопел и бросился на Розена.

— Предатели! — бушевал Гомберг. — Низкий человек!

Его с трудом оттащили.

— Господа, — закричал басом местный торговец Пилипенко, — не деритесь! С Котовским надо драться, а не друг с другом.

— Ну да, — сказал Гомберг, тяжело дыша, — с ним подерёшься. Один такой подрался…

— Господа! — опять закричал Пилипенко, он был шумный человек и всё делал громко. — Господа! Надо послать к Котовскому делегацию. За этим мы и пришли сюда.

— Ну да, — сказал Гомберг, — так он нас и будет слушать. Один такой послал… А впрочем… Минуточку. — Гомберг просиял. — У меня есть идея.

Он вышел и тут же вернулся. В руках у него болтались, позвякивая, ржавые кандалы.

— Я вас спасу, — сказал он. — Нет такого человека на свете, который не захотел бы иметь свои собственные кандалы. Я вас спасу. Пошли. Я буду председателем вашей делегации. Но вас, — он указал на Розена и Стамоглу, — вас я не возьму.

Розен и Стамоглу побледнели.

— Простите меня, Гомберг, пожалуйста, — сказал Розен.

— Зачем сердиться? — сказал Стамоглу.

— Хорошо, — сказал Гомберг, — прощаю. Но за это вы мне заплатите по шестьсот миллионов каждый. Идёмте.

Котовский сидел и писал. Он отвечал на письма бывших красноармейцев. Часто он получал такие письма. В одном письме бывший пулемётчик просил взять его рабочим на сахарный завод. В другом — бывший конник, потерявший в бою под Одессой правую ногу, просил помочь ему достать новый протез.

Вошёл ординарец:

— К вам делегация.

— Кто? — спросил Котовский.

— Торговцы, — отвечал ординарец.

Котовский скривил губы:

— Л-ладно. Впусти.

В кабинет вошёл Гомберг. За спиной его что-то позвякивало. За Гомбергом протиснулись остальные.

Командир корпуса поглядел на них, но сесть не предложил.

— Здравствуйте, — сказал Гомберг.

Котовский молчал.

— Мы к вам по важному делу, — сказал Розен.

Гомберг обернулся, и Розен тотчас смолк.

— Мы хотим сделать интересное предложение, — сказал Гомберг.

Командир корпуса молчал. Тогда Гомберг протянул руку, которую держал за спиной, и командир корпуса увидал кандалы. Обыкновенные кандалы — два заржавленных кольца и ржавая цепочка посередине.

— Ну и что? — спросил он.

— Это ваши кандалы! — радостно воскликнул Гомберг. — Ваши собственные кандалы. Я купил их в Одессе за три тысячи сто рублей.

— Ах, з-значит, это вы их купили?

— Я, — подтвердил Гомберг. — Предлагаю выгодную сделку. Вы повышаете цену на мясо в ваших лавках, а я отдаю вам ваши собственные кандалы. Даром отдаю. Это золотые кандалы.

— А м-мне их и д‑даром не надо, — сказал Котовский. — Д‑держите их у себя. А что касается цены на мясо, то не над-дейтесь. Цена, по-моему, очень хорошая.

Гомберг растерянно поглядел на своих спутников.

Они стояли тихо.

— Ид-дите, дорогие, — сказал командир корпуса и нахмурился. — Идите, идите!

Делегация вышла на крыльцо. Все молча окружили Гомберга. Стамоглу поднял трость, но распахнулась дверь и командир корпуса вышел вслед за ними. Он посмотрел на небо. Оно было белое от жары.

— П-постойте-ка, — сказал он Гомбергу, — я совсем з‑забыл. Вы кандалы-то не в‑выкидывайте. Они вам ещё пригодятся.

Историк

Четверть века назад молодой учёный-историк писал книгу. Этот учёный был очень толстый и очень скромный человек. Он мало говорил и больше всего на свете любил архивы, где хранились разные старинные бумаги и документы. Обычно он приходил в архив утром, выбирал место у окошка, клал перед собой на стол много папок с пожелтевшими бумажками и читал. Иногда он снимал очки, гладил пальцами воспалённые веки и откидывался на стуле. А потом снова читал и делал записи. Он занимался историей гражданской войны, и его очень интересовал Котовский.

Молодой историк знал о Котовском почти всё и видел почти все документы, кроме последнего судебного дела. Дело это хранилось в Киеве.

Молодой историк решил поехать в Киев. Он купил билет, сел прохладным апрельским вечером в поезд, забрался на вторую полку, лёг и стал смотреть, как бежит за окном окраина Москвы — Кутузовская слобода.

В Киев он приехал утром. Дел было очень много. Надо было отнести большую посылку, которую тётя просила передать племяннице. Он отвёз посылку и поехал в архив. Прежде чем войти в архив, он побродил по улице. Он очень любил эти минуты перед началом работы. Вот сейчас он увидит новый документ, увидит разные почерки, по которым часто можно судить о людях. Сейчас он снова переживёт мгновения, которые пережили некогда те, кто писал эти документы. Вот здесь перо посадило кляксу, а здесь оставило царапину… Почерк секретаря суда торопливый, но ровный. Почерк осуждённого угловатый и разорванный.

Молодой историк решительным шагом вошёл в архив. Заказал дело Котовского и попросил принести списки разных других дел.

В них упоминались донесения агентов, которые ловили Котовского, и секретные телеграммы, сообщавшие о том, что Котовский отправлен в тюрьму.

В архиве очень много документов, поэтому дело Котовского принесли только к вечеру.

Невысокая женщина в синем халате бесшумно подошла к столику и положила перед молодым историком толстую папку.

Он поднял глаза и увидел эту папку. На ней было написано: «Хранить двадцать лет».

Внизу стояла подпись: «Военный судья — полковник Гаврилица».

И дата: «17 апреля 1917 года».

Молодой историк почувствовал, что у него очень сильно бьётся сердце. Он захлопнул папку, встал и вышел на улицу. Улица бежала вниз. Он пошёл вниз, потом свернул налево. Он шёл и думал: «Какое удивительное совпадение! Ведь сегодня 17 апреля. Сегодня исполняется ровно двадцать лет с тех пор, как военный судья полковник Гаврилица написал на папке: «Хранить двадцать лет». Где-то сейчас полковник Гаврилица, который судил Котовского? Где сейчас все те, кто шпионил, доносил, сажал в тюрьмы и расстреливал? Они думали, что вечно будут начальниками.

Но народ решил иначе: и те, кто вчера расстреливал, теперь расстреляны сами, а те, кто сажал в тюрьмы, теперь сами сидят за прочной решёткой.

Тут историк споткнулся и только тогда увидел, что забрел на Владимирскую горку. С Владимирской горки открывался вид на Днепр, который двумя рукавами охватывал Туруханов остров.

«Были люди, — думал историк, — которые в своё время шарахнулись бы в сторону, встретив Котовского на улице. Теперь они навсегда забыты, а память о Котовском живёт».

Мимо шли юноша и девушка. Историк поднял голову. Девушка говорила юноше:

— Когда будешь писать мне, пожалуйста, не путай. Я живу в Котовске, который раньше назывался Бирзула. А ещё есть город Котовск в Тамбовской области и село Котовское неподалёку от Кишинёва.

Юноша кивал, подтверждая, что он всё понял как надо.

Историк поглядел им вслед и улыбнулся.

Золотая шашка

Ходатайствую о награждении т. Котовского

ПОЧЕТНЫМ ЗОЛОТЫМ ОРУЖИЕМ РСФСР.

КОМАНДУЮЩИЙ ВОЙСКАМИ М. ТУХАЧЕВСКИЙ (Выписка из наградного списка)

Котовского Григория Ивановича наградить

ПОЧЕТНЫМ РЕВОЛЮЦИОННЫМ ОРУЖИЕМ.

(Выписка из Грамоты о награждении)

Убегает трамваи,

Дребезжа;

Затихают гудки

На вокзалах;

Но в музее

Не спят сторожа

В опустевших,

Покинутых залах.

Спит винтовка

С примкнутым штыком,

Спит простреленная

Тельняшка.

Под прозрачным

Музейным стеклом

Спит

Одетая в золото

Шашка.

Тишина…

Только что это там

Прошумело в полях Под Одессой?

То ли ветер

Прошёл по хлебам

И туман потревожил

Белесый?

То ли стая

Всполошенных птиц

Не ко времени

Раскричалась?

То ли море

При виде зарниц

В берегах своих

Раскачалось?

А быть может,

Мальчишка-трубач

Протрубил,

И, вскочившие мигом,

Мчатся красные конники вскачь

Во главе

С легендарным

Комбригом?..

Content

Роман Сеф
ЗОЛОТАЯ ШАШКА

Предисловие

Первый рассказ

Гриша

Бык

Атаман Адский

Бомба

„Ноги вверх!“

Чёрная перчатка

Имущество

Всякому овощу своё время

Борода

Баржа

Допрос

Отступление

Спор

Генерал Шевченко

Гриць

Пан хорунжий

Кандалы

Историк

Золотая шашка