Рин Усами

Моего айдола осуждают

Роман

Rin Usami

Oshi, Moyu

* * *

Original Japanese edition published by KAWADE SHOBO SHINSHA Ltd. Publishers., Tokyo.

Russian language translation rights arranged with KAWADE SHOBO SHINSHA Ltd. Publishers through The English Agency (Japan) Ltd and New River Literary Ltd.

Illustration by Daisukerichard

© 2020 Rin Usami All rights reserved

© ООО «Издательство АСТ», 2022

© Румак Н. Г., перевод на русский язык

* * *

Я хочу увидеть тот мир, который он видит, который он ощущает…

Моего кумира осуждают. Говорят, он ударил свою фанатку. Никаких подробностей нет, но, несмотря на это, за одну ночь в Сети разгорелись страсти. Я в ту ночь плохо спала. Резко проснулась, как будто от какого-то предчувствия, и включила мобильный, чтобы посмотреть, который час, а в соцсетях уже отчаянно шумели. Увидев сонными глазами фразу «Говорят, Масаки ударил фанатку», я на секундочку потеряла связь с реальностью. Ноги во сне вспотели. Я взглянула на новости в Сети, а потом могла только сидеть, скрючившись, на постели, уронив на пол тонкое одеяло, и думать о положении дел моего кумира, наблюдая за тем, как разрастается злобная критика.

Ну как?

Уведомление о сообщении перекрыло его глаза на экране блокировки телефона, словно это были глаза преступника. Написала Наруми. Когда на следующий день она вскочила в вагон, первым ее вопросом было: «Ну как?»

Наруми одинаковая, что офлайн, что онлайн. Разглядывая ее печальное лицо, на котором над огромными глазами домиком заломлены брови, я подумала, что есть эмодзи с точно таким же выражением, и ответила: «Кажется, паршиво». – «Да?» – «Да!» Наруми, в своей форменной блузке с двумя расстегнутыми пуговками, уселась на сиденье рядом со мной, и я почувствовала запах ее цитрусового дезодоранта. Я ввела «0815» – день рождения кумира – на ярком до рези в глазах экране и по привычке открыла соцсети. Они были полны вздохов.

– Много обсуждают? – Наруми тоже вынула свой мобильный. Под прозрачный силиконовый чехол была засунута темная фотография.

– Сфоткалась?

– Круто, да? – ответила она с беззаботным лицом, похожим на нарисованный смайлик. Наруми говорит четко, каждый раз меняя выражение лица, словно иконку. Она не кокетничает, не смеется натужно – мне кажется, она просто старается вести себя как можно проще.

– И сколько сфоткала?

– Десять кадров.

– Ого! А, на десять тыщ иен!

– Ну, наверное.

– Так дешево?! Обалдеть!

Группа, по которой она сходит с ума, предлагает после концертов съемку с фанатами. На тех снимках, которые она мне показала, Наруми стоит с аккуратно заплетенными длинными волосами, а ее кумир обнимает ее сзади или стоит с ней щека к щеке. До прошлого года Наруми интересовалась известными певцами, но потом решила переключиться на менее известные группы, которые зато выступают живьем и с которыми можно пообщаться лично. Она и меня звала: мол, пошли, там здорово, тебя заметят, можно будет втихаря обменяться контактами, а может, и встречаться с кем-нибудь получится.

Я не хочу ни с кем общаться. На концерты я хожу, но предпочитаю быть незаметной фанаткой. Я – часть аплодисментов, часть приветственных голосов, часть анонимных комментариев, и на том спасибо.

– Когда он меня обнял, поправил мне волосы над ухом… Я думала, что-то прилипло, а он такой… – Наруми понизила голос: – «От тебя хорошо пахнет».

– Извра-ат!

Я удваиваю «а». Наруми:

– Во-во! Больше к нему не подойду.

Она убрала фото в чехол. Айдол, которого Наруми слушала в прошлом году, ушел со сцены, потому что решил поучиться за границей. Она три дня не ходила в школу.

Да уж.

Тень от столба пролетела по нашим лицам. Наруми, словно решив, что она довольно порезвилась, выпрямила согнутые ноги и, обращаясь к своим розовым коленкам, вдруг тихим голосом пробормотала:

– Но ты молодец, Акари. Молодец, что пришла.

– Что ты сказала? «Молодец, что пришла»?

– Да.

– Мне послышалось «Молодец, что жива».

Наруми тихонько засмеялась, почти про себя, и ответила:

– И в этом тоже молодец. Айдол стоит жизни.

«Спасибо, что ты родился», «мне не достался билет, и теперь я умру», «он посмотрел на меня, значит, мы поженимся» – очень многие любят произносить такие громкие фразы. Мы с Наруми не исключение, но мне не нравится, когда о замужестве говорят только тогда, когда у айдола все хорошо, и я написала на его страничке:

Я буду тебя поддерживать и в болезни, и в здравии.

Поезд остановился, жужжание цикад стало громче. Я отправляю сообщение. С соседнего сидения доносится: «Здорово!»

Рюкзак после его концерта я не разбирала, так и принесла в школу. Из всего, что в нем было, в школе мне могли пригодиться только сменный блок для тетрадки, который я брала с собой, чтобы записывать впечатления от концерта, да ручка, поэтому учебником классической литературы пришлось пользоваться одним на двоих, математику я одолжила, а, так как купальника у меня не было, на занятии по плаванию я стояла около бассейна.

Когда плаваешь, все нормально, но я стояла снаружи, и вода, струившаяся по плиткам, казалась какой-то липкой. Не как грязь или крем, а что-то более вязкое – будто в воде растворилась чья-то плоть. Вода долетала даже до тех, кто просто стоял и наблюдал за ребятами в бассейне. Со мной там была еще одна девочка из параллельного класса в тонком белом худи с длинными рукавами поверх летней школьной формы, она раздавала доски для плавания у самого бортика. Брызги попадали на ее босые ноги, и они посверкивали молочной белизной.

Вся толпа в потемневших от воды купальниках действительно выглядела какой-то липкой. Когда девочки поднимались из бассейна, хватаясь за серебристые поручни лестниц или опираясь на шершавые желтые бортики, они напоминали мне морских котиков, или тюленей, или косаток, во время шоу в аквариуме выбрасывающих на скользкую сцену свои тяжелые тела. Со щек и плеч девочек, бравших из штабеля у меня в руках доски для плавания и бросавших мне «спасибо», летели брызги, от которых на высохших светлых досках возникали темные пятна. Тело тяжелое. Ноги, разбрызгивающие воду, и матка, в которой каждый месяц отслаивается внутренняя оболочка, тоже тяжелые. Кёко, молодая учительница, я бы сказала, даже слишком молодая, учила нас держать руки близко к телу и двигать ногами от бедра. Некоторые плюхают только нижними частями ног, но так только быстро устаешь.

Уроки здоровья тоже вела Кёко. Она равнодушным голосом вещала про всякие яйцеклетки и губчатые тела, поэтому смущения никто не испытывал, но все эти животные функции, которые почему-то есть и у людей, наваливались на меня тяжелым грузом.

Как на простыне возникают складки только от того, что ты ложишься на постель или встаешь с нее, так на лице и коже появляются морщины только от того, что ты живешь на свете. Чтобы говорить с кем-то, ты напрягаешь мышцы лица, появляется грязь – ты принимаешь ванну, ногти растут – ты их срезаешь. Чтобы выполнить какой-то минимум, я стараюсь изо всех сил, но моих потуг всегда недостаточно. Воля и физические силы заканчиваются еще до того, как я достигаю этого минимума.

В медицинском кабинете мне порекомендовали обратиться к врачу, который поставил мне два диагноза. Я начала пить лекарства, но мне от них стало плохо, я несколько раз пропустила назначенный прием у врача, и в конце концов мне надоело к нему ходить. Название, которое дали тяжести моего тела, сначала принесло мне облегчение, но потом я почувствовала, что стала зацикливаться на нем и зависеть от него. Я освобождаюсь от этой тяжести, только когда говорю о своем кумире.

Самое первое воспоминание в моей жизни – это фигурка в зеленом, на которую я смотрю снизу вверх: мой кумир, которому тогда было двенадцать, играл Питера Пэна. Мне было четыре года. Можно сказать, что моя жизнь началась с того момента, когда он пролетел, прицепленный к тросам, над моей головой.

Впрочем, заинтересовалась я им гораздо позже, когда только перешла в старшие классы; я тогда пропустила репетицию спортивного праздника и лежала под одеялом, высунув из-под него руки и ноги. К давно не стриженным ногтям на ногах прицепилась сухая усталость. На улице гоняли мяч, и до моих ушей доносились далекие вскрики игроков. Каждый раз, когда я слышала какой-то звук, сознание поднималось к поверхности реальности на полтора сантиметра.

Я не нашла форму, которую два дня назад выстирала и подготовила для репетиции. Одетая в одну белую блузку, я обыскала всю комнату, а поскольку делала это в шесть утра, то, так и не найдя форму, завалилась в постель, будто пыталась убежать от чего-то, и проспала до обеда. Однако после пробуждения окружающая реальность не изменилась. Перевернутая вверх дном комната напоминала мойку для посуды в закусочной, где я подрабатываю, и что с ней делать, было непонятно.

Я пошарила под кроватью и выудила оттуда зеленый DVD, весь в пыли. Это была запись спектакля про Питера Пэна, который я смотрела в детстве. Я засунула диск в проигрыватель, на экране появилась цветная заставка – диск работал. Иногда по изображению пробегали полосы – наверное, из-за царапин на диске.

Прежде всего я почувствовала боль. Сначала – мгновенную острую боль, которая как будто пронзила меня, а потом – боль как от удара, когда тебя отталкивают в сторону. Когда мальчик оперся руками на подоконник и заскочил в комнату, а потом начал болтать в воздухе ногами, одетыми в короткие сапожки, заостренные кончики его сапог вонзились мне в сердце и безжалостно подкинули его вверх. Кажется, я помню эту боль. Это был первый год старшей школы, и к тому времени моя плоть уже, кажется, сроднилась с болью; она клубилась внутри, а иногда, словно опомнившись, превращалась просто в плотный сгусток. Болело так, как в четыре года, когда слезы выступают сами по себе, даже если ты просто упала. Словно мигом распространившись из одной точки, где возникла боль, ощущения вернулись в тело, зернистое изображение обрело цвет и свет, и мир стал четким. Маленькая фигурка в зеленом мягко приблизилась к лежащей на постели девочке и ткнула ее в плечо. Потом легонько потрясла. «Эй!» – раздался приятный звонкий голос, и я подумала: «Это Питер Пэн!» Это совершенно точно был тот мальчик, который когда-то пролетел над моей головой.

Питер Пэн, сверкая дерзким взором, каждый раз произносил слова энергично, словно взывая к кому-то. Все слова он произносил одинаково. Его движения тоже были одинаково наигранными, но то, как он втягивал воздух и старательно произносил слова, заставляло меня так же втягивать воздух и с шумом выдыхать его обратно. Я заметила, что стараюсь слиться с ним в одно целое. Когда он начинал бегать вокруг, по моим застывшим без движения белым бедрам пробегала судорога. Глядя, как он плачет, потому что его тень изгрызла собака, я хотела обнять его вместе с его печалью, которая передавалась мне. Пробужденное сердце тяжело выталкивало кровь и волнами гнало по телу жар. Этот жар не мог вырваться наружу и оставался в сжатых кулаках и в бедрах моих согнутых ног. Питер Пэн отчаянно махал своим тоненьким мечом, его загоняли в угол, оружие противника царапало его бок, и каждый раз я чувствовала, как холодное лезвие пронзает мои внутренности. Когда он сбрасывал капитана в воду с носа корабля и поднимал голову, по моей спине пробегала дрожь от его не по-детски холодного взгляда. «Иэх-х!» – раздавался глупый возглас. Я произносила про себя: «Во дает! Обалдеть!» Я думала, что этот парень точно сможет отрубить капитану левую руку и скормить ее крокодилу. «Во дает! Обалдеть!» – кричала я, пользуясь тем, что дома никого не было. Увлекшись, я даже кричала: «Хочу в Неверленд!» – и мне казалось, что я действительно этого хочу.

Питер Пэн в пьесе несколько раз говорил, что вовсе не желает становиться взрослым. Он говорит это и отправляясь на приключения, и возвращая домой Венди и ее братьев. Эти слова отдавались во мне, в самой глубине, эхом, словно у меня внутри что-то разбивалось. Вереницы слов, которые повторялись в моих ушах с давних пор, вдруг перестроились по-новому. Я вовсе не хочу взрослеть! Отправлюсь в Неверленд! Жар собрался в кончике носа. Мне казалось, что эти слова для меня. Горло подрагивало от резонанса. Жар дошел и до глаз. Слова, слетавшие с красных губ мальчика, пытались вырвать такие же слова из моего горла. Но вместо слов меня переполнили слезы. Мне показалось, что кто-то настойчиво твердит мне: тебе можно считать тяжесть взросления трудным делом. Чья-то тень, несущая ту же тяжесть, проглядывала сквозь его маленькое тело. Я была связана с ним, я была связана со множеством людей через него.

Питер Пэн отталкивался от сцены и взлетал, из его рук сыпалась золотая пыль. Ко мне вернулось ощущение того, как я, четырехлетняя, увидев происходящее на сцене, отталкиваюсь ногой от земли и подпрыгиваю. Это было в гараже дома бабушки и дедушки, наполненном резким, своеобразным запахом хауттюйнии[1], разрастающейся с приходом лета. Я обсыпаюсь золотистой «пыльцой фей», которую мне купили в киоске, и несколько раз подпрыгиваю. Когда приземляюсь, мои туфельки на специальной «звучащей» подошве, которые в детстве меня заставляли надевать, куда бы я ни шла, тоненько пищат, это из подошв выходит воздух. Я не думала, что смогу полететь. Но промежутки между звуками становились капельку длиннее, и я ждала, что в какой-то момент больше не услышу этот писк. Только между приземлениями в теле поселялась легкость, и эта легкость жила и во мне шестнадцатилетней, которая сидела перед телевизором в одном белье и белой блузке.

Масаки Уэно. Так было написано круглым шрифтом на упаковке, которую я схватила, будто меня что-то толкнуло; а когда полезла в поиск, он выдал то самое лицо, которое я столько раз видела в телевизоре. Так, значит, это он, подумала я. Пролетевший через молодую листву ветер подтолкнул винтики моих внутренних часов, которые в последнее время часто отставали, и я вновь задвигалась. Я так и не нашла спортивную форму, но внутри меня возник прочный стержень, и я решила, что как-нибудь справлюсь.

Масаки Уэно выступал в группе Mazama-za[2]. С рекламного постера на меня глядело дышащее спокойствием юношеское лицо, потерявшее округлость щек двенадцатилетнего мальчика. Я была на его концертах. Смотрела его фильмы. Видела его в телепрограммах. Теперь его голос звучал не так, как раньше, и выглядел парень по-другому, но его взгляд – особенно когда он будто бы пристально вглядывался во что-то – был такой же, как в детские годы. Когда я видела его глаза, я вспоминала, как это – вглядываться во что-то. Я ощущала внутри себя мощный поток энергии, которая вырывалась из меня наружу – не положительная и не отрицательная, я вспоминала, что значит жить.

На фотографии, которая появилась около часа дня, в его глазах тоже можно было увидеть эту сосредоточенность. После занятия по плаванию от учеников, которые несут на плечах мокрые полотенца, пахнет хлоркой. Во время обеденного перерыва слышно, как в классе двигают стулья и как кто-то мелкими шагами быстро идет по коридору. Я села во втором ряду и засунула в уши наушники. В неполной тишине я почувствовала, как у меня внутри все напрягается.

Репортаж начинался с того, как он выходит из офиса менеджера группы. Под вспышками он выглядел несколько изможденным. «Вы позволите задать несколько вопросов?» – ему под нос суют микрофон. «Да». – «Вы подняли руку на девушку фанатку?» – «Да». – «Но почему это произошло?» Вел он себя как-то странно, было непонятно, это он так отвечает на вопросы или просто откликается на слова репортера. «Мне бы не хотелось об этом говорить. Прошу прощения за то, что побеспокоил и доставил всем неудобства». – «А извинения девушке?» – «Я извинился». – «А что с вашей дальнейшей карьерой?» – «Не знаю. Мы сейчас обсуждаем это с менеджерами лейбла и другими членами группы». Он сел в машину, и ему в спину полетел крик репортера: «Вы раскаиваетесь?» Он оглянулся, и мне показалось, что в его глазах на миг блеснули сильные эмоции. Однако он тут же сказал: «Ну…»

Автомобиль отъехал, и в его черном корпусе отразились люди и съемочное оборудование. Посыпались комментарии – видимо, от фанатов:

Ну что это за поведение?

Я хочу, чтобы он раскаялся и вернулся. Масаки, жду тебя вечно!

Сам во всем виноват – и так себя ведет!

Разве он не знает, что надо делать? Объяснил бы все!

Я кучу раз была на его концертах, но больше ни за что не пойду! Вы – безмозглые зомби, высказывающие претензии пострадавшей девушке, вам что, все равно?!

Наверх поднялась строчка:

Кто считает, что это лицо абьюзера, жмите лайк!

Досмотрев, я вернулась в начало и записала на листочках обмен репликами. Айдол в «Новостях фан-клуба» писал, что не любит слова вроде «ну», «типа», «в общем», так что его ответ, видимо, был неслучаен. Я расшифровывала и записывала высказывания кумира в радиоэфирах и на ТВ-шоу, в моей комнате хранится больше двадцати исписанных тетрадок. CD- и DVD-диски, фотоальбомы я обычно покупаю в трех экземплярах: для хранения, для рассматривания и для одалживания. Все передачи я записываю и пересматриваю по много раз. Зафиксированные слова, поступки и жесты нужны для того, чтобы понять этого человека – моего кумира. Пока я записывала свои интерпретации и публиковала их, просмотры блога возросли, увеличилось число лайков и комментариев, и даже появились люди, ожидающие обновлений.

Акари, я фанат твоего блога.

Сколько людей, столько и способов прикоснуться к айдолу: кто-то оправдывает любые его выходки, а кто-то спорит, утверждая, что нельзя называться фанатом, если не различаешь плохое и хорошее. Кто-то влюблен в него и не интересуется его творчеством, кто-то не испытывает таких чувств, но активно общается, посылая ему сообщения, кто-то, напротив, любит его творчество, но совершенно равнодушен к скандалам, кто-то сконцентрирован на том, чтобы потратить деньги, а кто-то – чтобы общаться с такими же фанатами…

Моя позиция состояла в том, чтобы постоянно интерпретировать и творчество, и человека одновременно. Я хотела увидеть тот мир, который видит он.

Я залезла в блог, чтобы посмотреть, когда у меня возникла эта идея делиться своими наблюдениями. Первая запись появилась примерно через месяц после того, как в прошлом году я в первый раз сходила на концерт Mazama-za. Я тогда написала о своих впечатлениях от радиошоу, и в моем блоге пост занял примерно пятое место по количеству просмотров – публикация вызвала интерес, видимо, еще и потому, что программа была местная.

Здравствуйте, все. Слышали? Вчера айдол выступал по радио. Очень хорошая была передача, но сказали, что передавали ее только в префектуре Канагава, поэтому я решила записать здесь впечатлившие меня кусочки для тех, кто не смог ее послушать. Далее следует расшифровка ответов айдола на вопрос «Ваши первые воспоминания о мире шоу-бизнеса». Красным выделены слова ведущего, Имамуры, синим – слова айдола.

– Ох, ничего хорошего.

– Это еще интереснее. Давайте поговорим.

– Я очень хорошо это помню. Был мой день рождения, мне исполнилось пять лет, и мама сказала, мол, с сегодняшнего дня будешь выступать на телевидении, тебя будут снимать. Вот так неожиданно. Меня привели в декорации, где было голубое небо, облачка и неяркая радуга – как будто во сне, но там, где суетились взрослые, было темно, и за черными камерами и всякими штуками стояла мама в черно-белом платье «в гусиную лапку». Она… ну, как-то так махала руками перед собой – может, подбадривала меня. Между нами было всего метров пять, но казалось, будто она прощается перед расставанием, и я чуть не заплакал, и тогда… человек в кигуруми[3] в виде медвежонка сделал вот так – понимаете?

– А-а, вот так кулак вверх, как Ультрамен?[4] Мы на радио, так что попробуй без жестов.

– Ой, точно. (Смех.) В общем, он так делал и блестящими черными глазами смотрел на меня. Мне хотелось плакать, но тут я засмеялся, и мое лицо, которое отражалось в глазах медвежонка, выглядело отлично, и потом он все время так меня смешил. И тогда я понял, что искусственный смех никто не отличит от настоящего и никто не поймет, что я чувствую.

– В пять лет?!

– Да, в пять лет.

– Да уж, неприятные воспоминания для пятилетки. (Смех.)

– Знаете, бывает такое: некоторые пишут только про себя: когда влюбились в меня или как давно следят за моим творчеством, рассказывают о том, что у них случилось. Нет, мне приятно, но все-таки я ощущаю, что между нами есть какое-то психологическое расстояние.

– Но ведь фанаты этого не знают, они ведь не общаются с вами постоянно.

– Но частенько и те, кто находится рядом, тоже вроде как далеко. Говоришь с кем-нибудь и видишь: он меня не понимает, но все равно кивает.

– Ой, что, и я тоже?

– Дая не в этом смысле. Хотя… не знаю. У вас есть привычка хвалить всё подряд.

– Ничего себе! Но я же от чистого сердца всегда хвалю! (Смех.)

– Извините, извините. (Смех.) Но, возможно, я именно поэтому пишу слова к песням. В надежде, что найдется хоть один человек, который меня поймет, узнает меня. Без этого я бы не смог выйти на сцену.

Тут я поняла, что значит выражение «сердце сжалось». Кажется, я уже писала раньше: я впервые увидела его, когда ему было 12 лет, поэтому, наверное, мне интересны рассказы про его детские роли. Он привлекает людей, но есть в нем и что-то отталкивающее. Я хочу увидеть тот мир, который он видит, который он ощущает, хоть он и не верит, что кто-то может его понять. Не знаю, сколько лет для этого потребуется – может, я его и за всю жизнь не пойму. Но мне кажется, в нем есть сила, которая заставляет меня усомниться в возможности его понять.

С тех пор, как я начала им увлекаться, прошел год. За это короткое время я, как сумела, собрала огромное количество информации о нем, накопившейся за двадцать лет карьеры, так что в результате научилась предугадывать большинство его ответов на вопросы во время встреч с фанатами. Даже с последнего ряда, откуда невооруженным глазом и лиц не разглядеть, я узнаю его на сцене просто по манере держаться. Как-то раз Сестрица Мина из его группы в шутку написала что-то с его аккаунта, а я прокомментировала, мол, что-то не так, не похоже на Масаки, и она ответила мне:

Точно! Я просто хотела его изобразить (смайлик).

Вообще, от группы очень редко приходят ответы. Кстати, кажется, именно после этого я прослыла как «помешанная» на Масаки.

Иногда на его лице появляется незнакомое выражение. И тогда я думаю: значит, он бывает и такой, значит, что-то изменилось. О всех своих догадках я сразу пишу в блоге. Мои истолкования звучат довольно убедительно.

Нынешний случай стал исключением. Насколько я знаю, он не мягкий человек. Когда заходят на священную для него территорию, он раздражается. Но даже тогда вскипевшие чувства остаются только у него в глазах, ничего предосудительного он не делает. Не бывает такого, чтобы он вышел из себя, да это и не в его характере. Он всегда заявлял, что держит дистанцию между собой и другими людьми, и я никогда не думала, что он способен ударить фанатку, как бы ни были задеты его чувства.

Я пока ничего не могу сказать. Я думаю то же, что и большинство фанатов, высказывания которых много раз видела в соцсетях. Не знаю, должна ли я сердиться, или защищать его, или переживать за оскорбленных людей… Но даже не понимая, как себя вести, я отчетливо уловила ощущение, возникшее под ложечкой. Одно я знала точно: я и дальше буду его поддерживать.

Из оцепенения меня вывел звонок, и первое, что я почувствовала, – это холодок на затылке от выступившего пота. Рассаживаясь по своим местам после перерыва, многие жаловались на жару, но мне казалось, что жар у меня под рубашкой был сильнее, чем у кого-либо в классе, однако я не успела его выпустить, так как открылась дверь. Учитель географии Тадано, который в последнее время носил светло-коричневый костюм и к нему галстуки с узорами, появился в брюках и белой рубашке и, скороговоркой объяснив: «Важно снижать энергопотребление![5] Держите!», начал раздавать распечатки. Мальчики, сидевшие впереди, зашуршали листками, передавая их поверх голов назад, и я тоже взяла листок и передала остальные назад. Урок не усваивался. Глядя на рукописный шрифт, который Тадано часто использует в распечатках, я думала: вот бы это был его почерк.

Члены фан-клуба на Рождество и 1 января получают открытки, на которых напечатаны поздравления, написанные рукой кумира, и, если их вырезать и выстроить определенным образом, можно получить «шрифт Масаки Уэно», похожий на этот рукописный шрифт. Тогда бы и учеба пошла получше. Теперь моя голова была занята только этим, я размышляла, что делать, если каких-то элементов не будет, и как конкретно создавать шрифт. Тадано перестал писать, кончик мела раскрошился, и белая пыль посыпалась на доску. «Ах да, сегодня же надо сдавать доклады, давайте-ка их соберем, вы ведь принесли?» Стало шумно, будто ко мне в ухо заползла цикада. Она отложила жуткое количество яичек, и те вылупились в тяжелой голове и зажужжали. Я ведь записывала! – я, которая находилась внутри моей головы, повысила голос. Ну и какой смысл записывать, если ты забыла посмотреть в свои записи и не принесла доклад? «Итак, собираем работы» – при этих словах все встали, а я встать не смогла. Мальчик на переднем ряду быстро подошел к столу учителя: «Простите, я забы-ыл». Вокруг захихикали. Я тоже подошла вслед за ним, и тоже извинилась, и сказала, что забыла. Но надо мной не смеялись. Во мне не было той легкости, которая превратила бы меня в «дурочку» или «забывашку».

Уже собираясь уходить, я вытащила из парты учебник по математике. Я вздрогнула. Я ведь брала его у Юу, и она сказала, что на пятом уроке у нее математика, так что в перерыв я должна была его вернуть. Я побежала в соседний класс, но Юу там уже не было, и я отправила ей сообщение.

Прости, забыла вернуть учебник.

Я же говорила, что у меня на пятом уроке математика!

Кто так делает?

Прости, пожалуйста.

Печатая сообщения, я подумала, что теперь не смогу смотреть ей в глаза. Завернув за угол, я неожиданно услышала от проходившей мимо медсестры: «Акари, принеси, пожалуйста, результаты последнего медосмотра». Постоянных посетителей медкабинета зовут по имени[6]. Волнистые волосы медсестры были связаны сзади в пучок, и этот пучок, похожий на конский хвост, всегда свисал на ее халат. Летом от ее белого халата резало глаза и кружилась голова. Я сложила один из листков вчетверо и написала: «Учебник по математике, результаты медосмотра». А потом еще дописала: «Доклад по географии, зонтик Наруми, деньги за экскурсию, часы». Я записывала, чуть ли не дырявя ручкой листок, но тут мои веки задрожали в легкой судороге, и рюкзак, зажатый под мышкой, сполз вниз. Лучи солнца, попадавшие в окно в коридоре, стали гуще, солнце клонилось к закату. От этих густых лучей мои щеки запылали.

Здравствуйте, друзья, давно я не писала. Сделала небольшой перерыв после того происшествия, но теперь решила писать снова. Кстати, этот пост открыт только для подписчиков, поэтому прошу не распространять его другими способами.

Всех нас, фанатов Масаки, да и всех фанатов группы Mazama-za, наверное, шокировало то происшествие. Я узнала о скандале из Сети, посмотрела репортаж и комментарии. Да, баталии развернулись нешуточные, и с ними действительно ничего нельзя сделать. Со всех сторон подливают масла в огонь, только чуть утихнет – подбрасывают старые высказывания или фотографии, которые снова разжигают споры. Мало того, появилась версия о ссоре с Акихито, которого он называл своей родственной душой, а кто-то стал рассказывать, что в старших классах в Химэдзи, откуда он родом, он над кем-то издевался. Вообще-то, в старших классах он учился в Токио, да еще и заочно, так что почти не ходил в школу, поэтому я даже восхищаюсь этой дезой, но все-таки зачем так врать-то?

Думаю, многие знают, что на тамошнем форуме его называют «сжигаемый мусор»[7]. Он как-то говорил по телевизору, что даже критика – это хлеб, поэтому он иногда ищет упоминания о себе в Сети. Только представлю, как он читает такое, – становится жутко, но тут уж ничего не поделаешь, остается только наблюдать за происходящим, закусив губу.

В общем, на концерте я хочу зажечь синий фонарик – его цвет в группе. Наверное, сложно будет подгадать момент, но я не хочу, чтобы он грустил при следующем голосовании за самого популярного члена группы. Фанаты Масаки, давайте поддержим его!

Меня укачало в машине. Во лбу, где-то в глубине, за глазами чувствовалась тошнота, она крепко засела, и я никак не могла выковырять ее оттуда. Я спросила: «Можно открыть окно?» – но мама твердым голосом сказала: «Нет!» – и я заметила капли дождя, стекавшие по стеклу.

– Что ты писала? – усталым, как и вся она, голосом спросила сестра, которую потряхивало на соседнем сиденье.

– Блог.

– Про него?

Я утвердительно хмыкнула. Пустой желудок сжался.

– Я увижу?

– Только для подписчиков.

– Пф.

Иногда сестра заходит с комментариями о моей фанатской деятельности. Удивляется: мол, что ты в нем нашла? Мол, неужели тебе такие лица нравятся? У Акихито лицо не такое плоское, а Сэна лучше поет.

Дурацкий вопрос. Разве должна быть причина? Если дорого само его существование, дорого и все, что связано с айдолом: лицо, танцы, песни, интонации, характер, манеры. Это как в поговорке «если не любишь монахов, и на рясу смотреть противно», только наоборот. Если тебе понравился монах, то ты любишь даже распустившиеся ниточки на его рясе. По-моему, так.

– А деньги когда вернешь? – делано небрежным тоном спросила сестра.

– Ой, прости! – ответила я в том же тоне. Это мы о том случае, когда я заказала что-то наложенным платежом, а сестра, случайно оказавшаяся дома, заплатила за меня. Я сказала ей, что верну с зарплаты, и попросила подождать, потому что скоро состоится голосование за самого популярного члена группы и мне нужны будут деньги на дополнительные траты, и она снова фыркнула.

– Интересно, насколько изменится рейтинг.

Я пожала плечами.

– Он ведь зависит от количества пришлых?

– Думаешь, уйдут?

– Наверняка многие из тех, кто пришел после «Нержавеющей любви», отвалятся.

После фильма «Нержавеющая любовь» у айдола появилось много новых фанатов. У него там не главная роль, но – возможно, еще и из-за не очень хорошей игры главной героини, по фильму она его младшая подруга – он стал очень популярен, и для фанатов фильма последний инцидент, наверное, был болезненным ударом.

Мама вдруг несколько раз с силой ударила по клаксону, коротко бибикнув. Сдавленным голосом она прошипела, чтобы не было слышно в ехавшей навстречу машине: «Что ж ты делаешь!»

Сестра сглотнула, будто это было сказано ей. Болтая о всяких пустяках, она все время следила за маминым поведением. Она всегда так делает. Если маму что-то беспокоит, она молчит, и чем дольше мама молчит, тем больше болтает сестра.

Я слышала, что, когда давным-давно отца отправили в заграничную командировку, это бабушка была против, чтобы мы ехали всей семьей. Она заявила, что мама хочет оставить ее, вдову, совсем одну, что это неуважение к матери, и заставила мою маму с детьми – бабушкиными внуками – остаться в Японии. Мама говорила о бабушке только плохое.

Сестра пошарила в пакете, который мы купили в больничном киоске, и со щелчком открыла бутылку с чаем. Отпила глоток, потом посмотрела на этикетку с составом и снова поднесла бутылку ко рту. С полным ртом чая она сдвинула брови и мотнула головой в мою сторону – мол, будешь? – а потом прополоскала чаем горло и спросила: «Будешь?» Я угукнула и взяла у нее бутылку, но из-за тряски горлышко стукнуло о зубы, и я чуть не пролила чай через нижнюю губу. Жидкость полилась внутрь, успокаивая пустой желудок. После того, как бабушке сделали гастростомию, прошло уже два года, но я до сих пор не могла осознать, что людям, которые не могут глотать пищу, делают отверстие в желудке и вводят туда питательные вещества напрямую. В палате нельзя есть, поэтому, если ехать навещать бабушку в середине дня, получается, пропускаешь обед.

Меня укачивало, а в таком состоянии на экран телефона сложно смотреть, поэтому я вставила наушники и начала слушать их последний альбом с его сольной песней. Когда в предыдущем голосовании, еще до того, как разгорелись страсти, айдол занял первое место по популярности, у него вышла сольная песня «Двуличная Ундина», и слова к ней тоже писал он сам. В начале идет впечатляющий гитарный перебор, а потом слышен короткий вдох и раздается хриплый голос: «В горизонт…» Я чувствую, как по моим плечам разливается тепло. По сравнению с электронными мелодиями, которых стало так много в последнее время, эта очень простая, и к тому же в ней чувствуется какая-то печаль. «В горизонт вонзая клыки…» Когда эта песня только вышла, некоторые влюбленные в кумира фанатки болтались по Сети, выискивая девушек с выдающимися вперед клыками.

Я открываю глаза. Дождь серой дымкой смазал границу между небом и морем. Дома, прилепившиеся к берегу, заперла внутри себя темная туча. Когда соприкасаешься с его миром, начинаешь все видеть по-другому. Глядя, как шевелится мой пересохший язык внутри отражающегося в оконном стекле темного теплого рта, я беззвучно напеваю слова песни. Тогда мне начинает казаться, что звучащий в ушах голос кумира срывается с моих губ. На мой голос накладывается его голос, на мои глаза накладываются его глаза.

Мама поворачивает руль. Капли дождя, до которых не достают дворники, стекают струйками, и вытертое под ритмичные звуки – ту-тук, ту-тук – лобовое стекло снова заливает вода. Деревья вдоль дороги теряют очертания, и в глазах остается только свежая зелень.

Когда мы приехали домой, тяжесть от тошноты уже исчезла. «Там что-то пришло. Госпоже Акари Ямасите». Сестра вручила мне пакет с десятком CD-дисков. У себя в комнате я аккуратно развернула его и вытащила билетик для голосования. Если купить диск с новыми песнями за две тысячи иен, получаешь один билетик, значит, вместе с этим я их купила уже пятнадцать. Голосование определит, кто что будет петь на следующем альбоме и кто где встанет на сцене на его презентации, а тот, кто получит больше всего голосов, сможет спеть длинное соло. За каждые десять билетиков можно пожать руку любимому члену группы, так что я думаю, это замечательная система. Зарегистрировав на сайте билетик, я из списка – Акихито Сайто, Масаки Уэно, Мифую Татибана, Мина Окано, Тоору Сэна – выбираю написанное синим имя Масаки Уэно. Я проголосовала в десяти билетиках и заглянула в блог: количество просмотров было меньше, чем обычно, но я вспомнила, что это закрытый пост, только для подписчиков. Почти все комментарии начинались с беспокойства обо мне:

Ты в порядке?

Я ждала твоего поста.

и я подумала, что после скандала действительно стала реже писать в Сетях. Така, Нигилистка, Уточка – фанат Акихито (сокращенно – Уточка), Окунь-леденец – я ответила каждому и, как обычно, ответила Гусеничке, такой же фанатке Масаки, которая пишет мне самые длинные комментарии. Иногда она меняет свой ник: Голодная гусеничка, День рождения гусенички, Гусеничка с душевной раной, а сегодня еще добавила эмодзи – батат и многоножку.

Акарин! Я так ждала-а-а! В последнее время новых постов не было, и я вся истосковалась, совсем ничего нет – и я решила почитать прошлые посты, так что если счетчик перекрутился – это я натворила, прости (смайлик). Насчет поста — ППКС![8] Я тоже волнуюсь и беспокоюсь, и мне совершенно не хочется вестись на эти слухи. Хорошо, что ты написала, я успокоилась. Когда ты пишешь, у меня такое ощущение, что ты… как бы это сказать… Ну, не взрослая, но ласковая и умная старшая сестра. Жду следующих постов. Популярность Масаки за последнее время упала, но мы, фанаты, должны продемонстрировать свою мощь, да? Будем стараться!

Гусеничка, спасибо за комментарий. Извини, что так долго не писала! Мне очень приятно (смайлик). Нет-нет, я совсем не по-взрослому пишу. И ты права, будем стараться, несмотря ни на что!

От комментария Гусенички исходят доброжелательность и оптимизм. Возраст, школа, место жительство – у нас все разное, и вообще с ней и с другими связаны мы только одним: мы фанаты айдола и группы Mazama-za. И все же, проснувшись, мы обменивались приветствиями, утром по понедельникам с ворчанием ехали кто на работу, а кто на занятия, по пятницам в «Клубе любви к айдолу», как мы его назвали, проводили вечера, показывая друг другу любимые фотографии и оценивая их: это миленько, а это ужасно – в общем, общаясь через экраны, мы стали близки друг другу. Я вот, например, среди них считалась спокойной и сдержанной – так что, возможно, все мы на самом деле были немного не такими, как в реальности. И все равно мир, в котором существовала наполовину выдуманная я, был ласковым. Все провозглашали любовь к айдолу, и эта любовь пускала корни в наших жизнях.

Фу, ванна остыла.

Взбодрись, айдол ждет!

Нет, не хочу.

Ладно, я пошла.

Будем на классной вечеринке петь караоке, вставила в список кучу его соло.

Класс. Ну, как прошло?

Так себе, мрачный тип попался, я молчала.

Смелая.

Не плачь.

Айдолы уходят со сцены, заканчивают свою карьеру или попадаются на чем-то нехорошем – в общем, внезапно исчезают. Становясь членами групп, вдруг пропадают из поля зрения – такое тоже, говорят, случается. Когда я думаю о расставании с айдолом, я одновременно думаю о расставании с людьми из фан-клуба. Связь между нами возникла из-за него, так что, если он исчезнет, нам придется разойтись. Есть такие, как Наруми, которые по ходу дела переключаются на другой жанр, но я не думаю, что смогу найти другого айдола, если этот исчезнет. Моим единственным кумиром всегда будет Масаки Уэно. Только он пробуждает меня к жизни, взывает ко мне, прощает меня.

Когда выходит новая песня, отаку[9] ставят CD-диск на полочку, которую называют «алтарь». Моя комната завалена одеждой, бутылками с недопитыми напитками, брошенными здесь неизвестно когда, раскрытыми учебниками, лежащими страницами вниз, и вложенными в них распечатками, но благодаря светло-голубым занавескам и лампе с плафоном лазурного цвета свет и ветер, попадающие внутрь, всегда окрашены голубым. У каждого айдола в группе обычно есть свой цвет-символ. Фанаты его используют, например, когда фонариками поддерживают на концерте или встрече своего айдола, а еще он присутствует в сувенирных изделиях. У моего кумира цвет голубой, поэтому я все вокруг себя окрасила голубым. Мне достаточно погрузиться в пространство голубого цвета – и я обретаю спокойствие.

Когда входишь в мою комнату, сразу понятно, где ее центр. Так же, как в христианской церкви распятие, а в буддийском храме – статуя святого, на самой высокой полке стоит фотография моего кумира с его автографом, а от нее, расходясь во все стороны, в ярко-синих, темно-синих, бледно-голубых рамках всю стену покрывают постеры и фотографии. Полки плотно забиты DVD-и CD-дисками, журналами и буклетами, которые разложены по годам и словно образуют геологические пласты, начиная с самых старых. Когда выходит новая песня, я убираю диск с верхней полки на полку пониже, заменяя его новым.

У меня не получается вести обычную жизнь, как без труда делают другие, я только страдаю, зарабатывая новые морщины. Но поддерживать моего кумира – смысл моей жизни, это абсолют, до конца понятная мне миссия, центр моего существования. Ну, как центр – хребет, стержень.

Учеба, секция, подработка, кино, куда ходишь с друзьями, или кафе, где ты ешь, или одежда, которую покупаешь на заработанные деньги, – обычно так расцвечивают свою жизнь, облекают ее плотью, делают ее богаче. Я иду против течения. Через своего рода аскетизм я сосредотачиваюсь на хребте. Все лишнее обдирается, и остается только хребет.

Акари! Я уже говорила: сдай, пожалуйста, табличку по твоим сменам во время каникул.

Это пришло письмо от Сатиё, и я, ворочаясь в постели, открыла планировщик. Мои планы определяются событиями, связанными с айдолом, поэтому в день, когда будут объявлены результаты голосования, я отпрошусь пораньше, а в «День рукопожатий» после голосования, естественно, на работу не пойду. А после всего я хочу погрузиться в смакование впечатлений, поэтому возьму еще один выходной. Но хочется и диск купить, и концерт в марте будет. А если на него пойду, будут непредвиденные расходы, так что потом надо будет засучить рукава. В прошлом году, когда он играл в театре, каждый раз после спектакля мне становилось грустно, что я больше не увижу его в этой роли, и мне хотелось посмотреть и следующее представление, и следующее, и каждый раз я обнаруживала себя в очереди за дополнительными билетами. В театральных буклетах печатают интервью, их обязательно надо иметь, оригинальное произведение я тоже купила (правда, в день премьеры я хотела смотреть спектакль без подготовки, поэтому прочитала пьесу уже после), и книгу, где на обложке были фотографии из спектакля, тоже захотелось приобрести. Я понакупила всякого мерча[10] и фотографии – сначала-то я хотела взять только те, что понравятся, но потом посмотрела наклеенные на стенде образцы и передумала. Там были по две его фотографии в студенческой форме и в юката[11], еще одна – где у него кровь идет горлом, и когда я увидела их, то поняла, что не могу отказаться ни от одной. Пусть те же кадры есть на DVD, но по силе впечатления они не сравнятся с фотографией, остановившей мгновение. Упустишь – и больше их, возможно, не добудешь. «Все, пожалуйста», – сказала я, и женщина рядом со мной тоже попросила все. Сначала айдол проживал маленькую жизнь прямо перед моими глазами, а потом исчезал, когда заканчивался спектакль, – вот почему я хотела вобрать в себя все, что от него исходит: и дыхание, и взгляды – всё без остатка. Хотела оставить себе, хотела запомнить то ощущение, когда я сидела словно совсем одна в зрительном зале и грудь моя переполнялась радостью, – и в этом мне помогали фотографии, фильмы и мерч, для того я их и покупала. В одном интервью он сказал: «Возможно, меня будут критиковать, мол, айдол на сцене». И действительно, когда спектакль вышел, в Сети появились отрицательные отзывы. Но благодаря чувству уверенности, присущему звезде, которая знает, как себя подать, он не уступил в мастерстве профессиональным актерам. Пожалуй, ему идет такой образ: «Мое упорство и излишняя брезгливость загнали меня в угол». Отзывы от фанатов, которые пришли к нему через сценические работы, тоже были отличными.

Поскольку на живых концертах денег никогда не хватает, в конце концов я попросила ставить меня на смены почти каждый день. Благодаря тому, что скоро летние каникулы и занятий не будет, я смогу сосредоточиться на работе. Работа и мысли о кумире – мне подумалось, что такая незатейливая жизнь и составляет мое счастье.

Проснувшись от голоса айдола, я обычно брожу по Сети. Открываю блог – пришли уведомления о комментариях к старым постам и лайках, так что я щелкаю по ним и попадаю на страничку.

Привет, как поживаете? А вот я таки купила! Тот самый «волнующий будильник с голосом». У меня нет слов: название стыдно даже произносить, дизайн – на циферблате изображена его неловкая улыбка, на концах часовой и минутной стрелок висят шармы. И что мне только не говорили: «Нет чтобы купить что попроще – ручку с логотипом или косметичку», «Отличный выбор, все три греха: пошлый, дорогой, позорный». Но видя, как много людей их покупает, я только смеялась. Бубня что-то себе под нос, купила дорогущий будильник аж за 880 иен – простая я душа. Попадаюсь на крючок. Но разве можно удержаться?

С момента начала продаж я видела разные отзывы, но он мне неожиданно понравился. Сами посудите, утром он говорит тебе прямо в ухо: «Доброе утро». Понимаете? Просыпаешься, и первое, что слышишь, – голос Масаки-куна. Ди-ли-линь, уже утро, вставай! Ди-ли-линь, уже утро, вставай! Туман в голове рассеивается, ты разом просыпаешься, хлопаешь по голубенькому будильнику, а тебя подбадривают: «Вот молодец! Давай весь день в том же духе!» – и куда деваться? Так весь день и продолжаешь в том же духе. Честно говоря, от сладеньких слов меня передергивает, но, когда я представляю, с каким лицом их записывал вечно серьезный Масаки, мне становится смешно. Это так мило и так приятно! Вроде бы мелочь, а у меня становится легко на душе, и плевать, насколько тоскливым будет день. Из тела утекает вялость, внутри становится тепло, и я думаю: «Ничего, сегодня как-нибудь проживу!» Он каждое утро делится со мной огоньком жизни. А впереди веселый день – так и сяк будут из меня выжимать все соки.

Живенький обзор будильника, который я написала до того, как разгорелись страсти, словно принадлежит другому человеку, сейчас даже стыдно его читать. Нигилистка уже проснулась, вернее, еще не ложилась, и выложила в сториз в инсте: «И сегодня земля круглая, работа не заканчивается, айдол непогрешим», – и фото энергетического напитка, сушеного кальмара, рыбно-сырных палочек, и снимок с телеэкрана своего кумира – Сэны. Она всегда так пишет, но, насколько я могу судить по ее селфи, она тщательно следит за собой – вплоть до кончиков ногтей: волосы всегда очень короткие, а сама одета в знаменитые бренды, о которых слышала даже я, плохо знакомая с миром моды. На официальном сайте разместили информацию о продолжении их живых концертов BAKUON-live и, как я и думала, упоминая недавний скандал, тем не менее анонсировали выступления Масаки Уэно. В Сетях, чего и следовало ожидать, по-прежнему шли баталии, но я радовалась, что не отменили день, когда можно будет встретиться с ним впервые после скандала. Я почувствовала прилив сил и босиком направилась в ванную, наступая на разбросанные по полу вещи: укол молнией на джинсах, гладкая обложка манги, хруст серебристой перфорации пакетика с чипсами. Сестра прижимает к лицу руку, мокрую то ли от лосьона, то ли от чего-то еще, и, отстраняя мою руку, протянутую за зубной щеткой, спрашивает:

– Что, в школу вызвали? Почему ничего не говоришь, пока до этого не дойдет? – Она похлопывает себя по лицу, потом, продолжая прижимать к лицу левую руку, правой открывает крышку баночки с косметическим молочком.

Вместо ответа я запихиваю в рот зубную щетку. Умывшись и не накрасившись, я собираю волосы сзади, чтобы завязать тугой хвост, при этом уголки глаз поднимаются и кажется, что у меня на лице улыбка. Надеваю синюю рубашку-поло, воротник у нее потерял форму – наверное, потому, что я всегда за него стягиваю ее с вешалки. Запихиваю в портфель голубенький кружевной платок и очки в синей оправе и напоследок заглядываю в гороскоп. Кумир по гороскопу Лев, сегодня он на четвертом месте по удачливости: счастливый аксессуар – шариковая ручка, и я кладу во внутренний карман портфеля ручку с подвеской в виде фигурки моего кумира – она тяжелее самой ручки, – и выхожу из дома, не просмотрев свой гороскоп. Он меня не интересует.

Мое место работы – закусочная, где подают комплексные обеды, – находится на правой улочке, самой узкой из трех, что разбегаются от станции в стороны. В обед к нам часто приходят мужчины с ближайшей стройки, где возводят зал игровых автоматов и новый жилой дом. Они даже не отряхивают грязь, прилипшую к штанинам. После работы они опять заходят к нам – выпить. Среди них много завсегдатаев, чьи лица я в конце концов запомнила, но вечером собирается много посетителей – судя по виду, явно служащих, и часто люди, проведя у нас вечер, выглядят и даже двигаются совсем по-другому, чем когда заходили. На заведении написано «Столовая», но мы работаем допоздна и подаем алкоголь, так что у нас скорее пивбар. Когда я пришла по объявлению о наборе на работу, Сатиё сказала:

– Вообще-то, мы школьников не берем.

Почти сразу после того как я туда устроилась, четверокурсник Ко со словами «Акари, хорошо, что ты пришла, а то Сатиё меня не отпускала!» уволился, и я поняла, что у них не хватает работников.

Перед открытием нужно заправить газом чистую воду, долить виски, разморозить свинину (ее каждый день заказывают), расставить по местам оставленную с ночи чистую посуду, наточить ножи – и это только начало, потом нужно аккуратно следовать разным инструкциям. Сколько раз меня ругала Сатиё, пока я все не усвоила! Сколько раз я пыталась запомнить эти инструкции: в этот момент надо делать так, а если так – то так; когда ты занят, нет времени подглядывать в записи, и именно в такие моменты возникают нестандартные ситуации, и схема действий в голове рушится.

Из лапшичной напротив вместе с вечерним ветерком до нас долетает запах густого бульона из свинины со специями. Каждому вошедшему мы с хозяином кричим: «Дбро пжалть!» Хозяин худощавый, говорит мягко, но, когда приветствует или благодарит посетителей, голос у него гуще всех. Толстыми пальцами открывает дверь Кацу. Узнав, что Сатиё пошла на внешний склад, он говорит мне: «Наливай щедрее». Кацу с квадратным лицом, Хигаси с тонким подбородком и узкими глазами и еще этот, третий, в майке – как его? – молодой и все время улыбается, у него очень яркие, как будто холодные белки глаз. Знакомой троице я выдаю влажные салфетки о-сибори и зеленые бобы[12], раскладываю перед ними палочки, и расставляю пепельницы, и, перед тем как вытащить блокнот для записи заказов, слышу: «Налей хайбол покрепче! Что? Будет дороже? Ну, тогда чуть-чуть покрепче». При этих словах заученные мной алгоритмы путаются. «Перестань!» – говорит Хигаси, снимая с шеи полотенце, но я говорю: «Ничего». «Чуть-чуть, да?» – прищуривает один глаз Кацу, но я прошу его подождать, и тут в группе, которую я только что проводила за стол, девушка, сидящая ближе всех к проходу, отодвигается на стуле и говорит:

«Извините, я тут пролила немножко…» – и я записываю на обратной стороне блокнота «№ 3» и прошу ее немного подождать. Вынув из-под кассы предназначенную для персонала табличку с ценами, я показываю Кацу, чтобы он удостоверился: хайбол – 400 иен, крепкий хайбол – 520 иен, в большом стакане – 540 иен, крепкий в большом стакане – 610 иен. Кацу внезапно грустнеет: «Ясно. Тогда давай разливного», – и, не спрашивая у приятелей, заказывает пиво на троих.

«Ты же знаешь, Акари! Улыбка, главное – улыбка! Мы ведь закусочная, распивочная, развлекаем людей». В четырехугольном зеркале с разводами отражается лицо Сатиё, которая, глядя на свое отражение, яркой помадой густо намазывает губы до самых уголков широко раскрытого рта. Ой, лучше не вспоминать! – думаю я и возвращаюсь на кухню. Хозяин в последнее время похудел – может, болеет. Он зовет меня: «Акари!» – и молча улыбается. Я замечаю, что он уже достал с полки тарелочки для бобовой кожуры. Я благодарю его и уношу тарелочки клиентам. Там широко раскрывает свои узкие глаза Хигаси: «О, Ака-тян вернулась!» С того дня, как я, унося в руках кучу кружек, споткнулась и упала, Хигаси стал называть меня не Акари, а Ака-тян[13]. Я еще не научилась сразу запомнить все их просьбы, поэтому несколько раз подхожу к ним, чтобы переспросить, и слышу: «Ака-тян сейчас заревет!» Я тихонько извиняюсь и слышу отовсюду: «Будьте добры!», «Будьте добры!» Вспоминаю инструкцию: «Когда начинается запарка, сразу зови! Нехорошо, если ошибки пойдут одна за другой». Я решаю сходить на склад за Сатиё, а когда возвращаюсь, подзывавшая меня перед этим девушка слегка недовольным голосом говорит: «Простите, я уже говорила вам, я тут разлила напиток». «Прошу прощения, сейчас вытру». – «Да можно не вытирать, просто дайте тряпочку, будьте добры».

Хозяин: «Не надо, не надо, я вытру, а ты отнеси пиво», – и кладет свинину в морозилку. Я знаю, что это означает, когда он покидает кухню, но голова у меня заполнена только паникой, она затуманивается, словно заливается эмульсией. Когда я вошла в зал, мужчина в костюме очень вежливо и громко потребовал расчет, но это запомнили только мои уши и вместо счета я понесла ему поднос с тремя кружками пива, поторапливаемая тихим звуком лопающейся пены.

– Наконец-то! – кривя губы, сказал Кацу. – Работай как следует! Ты же за это деньги получаешь!

Он, словно гвоздем, закрепил мой блуждающий взгляд.

– А теперь заказ. – Голос Кацу вдруг повеселел. – Свинина с имбирем, лакедра с редькой, томленые говяжьи сухожилия и еще обжаренная острая курица, еще эта курица и кальмар.

Я записываю все это в сокращенном виде, а хозяин, тем временем закончивший рассчитывать посетителя, и вернувшаяся Сатиё кричат: «Спасибо!», так что я тоже вступаю с комом в горле: «Спасибо!» Воет ветер. Хлопает входная дверь, из зала доносятся голоса – ну что, как вечеринка? – слышно, как с характерным звуком течет вода, это Сатиё моет и расставляет посуду, гудят вентилятор и морозильная камера, звучит мягкий голос хозяина: «Акари, успокойся, не волнуйся, и тогда ни о чем не надо будет переживать». Я отвечаю: «Да, да, извините», – но что значит «успокойся»? Если я буду суетиться, наделаю ошибок, а если попытаюсь сбавить обороты, во мне как будто сломается движущий механизм, и, пока он так говорит, мое сознание начинает кричать: «Но ведь еще есть клиенты!» – и все, что во мне накопилось, просится обратно вовне. Я почти задыхаюсь от набитых в меня «извините» и «будьте добры» – то ли моих, то ли клиентских, и я украдкой бросаю взгляд на часы, висящие рядом с ободранным куском пожелтевших обоев. Если поработать час, можно купить фото с выступления, два часа – диск, а если заработать десять тысяч иен, будет билет – так возникают морщины от того, что я делаю. Уголки глаз хозяина, который с виноватой улыбкой вытирает стол, тоже изрезаны морщинами.

Когда я, держа в руках поставленные друг на друга пластиковые ящики с пустыми пивными бутылками, открываю заднюю дверь плечом, ветер, сохраняющий дневной жар, обдувает мне шею и на миг смягчает исходящий от земли запах травы и мочи окрестных котов. Задержав дыхание, я наконец протискиваюсь наружу вместе с ящиками, в которых нестройно звякают бутылки. «Эй!» – окликают меня, и я, застыв в полусогнутом положении, поднимаю голову и вижу троих приятелей, которые только что вышли из заведения. Они потом заказывали бутылку картофельного сётю[14], и теперь даже в темноте было видно, что у Кацу красное, опухшее лицо. Когда я подписывала для них белой ручкой бутылку, Сатиё тихонько подсказала мне: «Кацумото». «Господин Кацумото, 7/30».

– Это куда? Сюда?

В теле появляется не то чтобы легкость – ощущение, как будто меня приподняли, и под футболкой, которая у меня под фартуком, выступает пот.

– Лучше не надо, господин Кацу! Осторожнее, пожалуйста.

– Легкая, легкая… – В его звонком голосе слышится веселость. – Если вот так нагнуться, любая тяжесть… – говорит он и тут же теряет равновесие, но второй, в майке, поддерживает приятеля вместе с ящиками.

– Такое девочке тяжело! – говорит тот, в майке, и я замечаю, что он тоже пьян.

Наверное, он из тех, кто от выпивки начинает болтать, будто им язык смазали. Я благодарю их и кланяюсь, а потом ставлю ящики с бутылками, которые они мне отдали, к стене. Я хочу взять с открытого склада новый ящик с полными бутылками и вернуться в закусочную, но тут подходит Сатиё с мусорным ведром в руках.

– Школьница, а работает! Молодец какая! И на что зарабатывает? – спрашивает Хигаси, совершенно не выглядящий пьяным.

– Говорит, что на своего айдола. – Сатиё подпирает заднюю дверь ящиком с банками.

– Ого! На айдола? – вступает тип в майке.

– Все-таки молодым девочкам нужны хорошие парни.

– Пока молодая, пусть себе, но надо и на реальных парней смотреть. А то поздно будет.

Слыша голоса Сатиё и Кацу, летящие мне в спину, я думаю, что надо убрать банки, и начинаю по нескольку штук переносить их в мусорный бак, но дверь, сдвинув облегченный ящик, начинает закрываться.

– А она это, старательная, Ака-тян! – вдруг говорит, глядя на меня и сложив руки на груди, Хигаси, а Кацу опять недовольно поддакивает.

– Я ее прошу сделать покрепче, а она отказывается. Прежние девочки посговорчивее были.

– Ну-ну, Кацу, – говорит Сатиё. С улыбкой говорит.

Слово «старательная» не имеет ко мне никакого отношения. Скорее, мне подходит слово «ленивая».

В своих воспоминаниях я возвращаюсь к иероглифу, обозначающему цифру «четыре»[15]. По сравнению с иероглифами «один», «два» и «три» он пишется необычно. Почему, интересно? К тому же в иероглифе «один» – одна черта, в иероглифе «два» – две, в «тройке» – три, а в «четверке» – пять! И наоборот, в иероглифе «пять» – четыре черты. Учитель сказал, что нужно написать иероглиф много раз – и запомнишь. И вот я послушно пишу по много раз цифры от «1» до «10», но почему-то у меня не получается так, как у других. Мама часто, усадив меня с сестрой Хикари в ванну, гоняла нас по таблице умножения, заставляла запоминать алфавит, разрешая выйти, только когда все получится. Я так и сидела в ванне. Всякие буквы и слова, которые произносила сестра, у меня в голове не укладывались, и, когда голова становилась абсолютно пустой, мама говорила, что уже хватит, и брала меня на руки. Сестру, которая выходила из ванны, выполнив все задания, всегда первой закутывали в полотенце с рожицей персонажа из мультика. Обычно она пристально смотрела на меня и как-то раз сказала:

– Так нечестно! Почему Акари можно выходить из ванны, хотя она ничего не смогла сказать? Почему я должна все говорить?

Не помню, что ответила мама. Меня вынимали из ванны, из которой сестра легко выбиралась сама, – я не могла подняться на бортик и скользила в остывшей воде. Было больно, когда цепочка, прикрепленная к затычке, царапала мне живот, мое поднятое в воздух тело было тяжелым, и я не могла понять, почему сестра говорит, что это нечестно.

– Мама, почему ты только Акари берешь на ручки? – продолжала сестра, но мамины руки были такими, что мне не казалось, будто меня «берут на ручки». Казалось, будто мама просто поднимает что-то тяжелое. Я-то завидовала Хикари, которая запросто могла сказать все, что требовалось, которая первой выбиралась из ванны и которую мама хвалила.

То же самое было с тестами по иероглифике[16]. Мне приходилось сдавать их по много раз, чтобы получить максимальное количество баллов. Последними в классе оставались я и Котаро, который ел козявки. Я старательно заполняла клеточки в тетради с упражнениями. Мне говорили, что только так я все запомню, и я писала по много страниц, пока правый мизинец не становился черным от карандашного стержня. Тетрадь, заполненная иероглифами, блестела от карандашного графита, я дурела от его запаха, но все равно, думая, что мне надо дописать тетрадь до конца, выводила иероглифы слова «пастбище», которые не получились у меня в прошлый раз. «Пастбище, пастбище, пастбище». «Обладание, обладание, обладание, обладание». «Чувствовать, чувствовать, чувствовать, чувствовать». Мне казалось, я написала идеально. «Пастбище», в котором в прошлый раз я перепутала порядок знаков, я смогла написать правильно. В иероглифе «держать» я написала слева элемент «человек» вместо «руки», но второй иероглиф написала правильно. Не смогла вспомнить, что у иероглифа «чувствовать» наверху, поэтому изобразила только нижний элемент – «сердце». В нескольких иероглифах, которые в прошлый раз я написала правильно, в этот раз наделала ошибок – в общем, результат улучшился только на один балл. Даже Котаро обогнал меня, и я оказалась единственной, кто до конца года так и не сдал этот тест.

Не знаю, из-за этих ли плохих результатов или из-за отъезда папы за границу, но мама начала энергично учить нас с сестрой всему, особенно английскому. Когда мама, пытаясь отсрочить бессонницу, стала затягивать занятия допоздна, я научилась незаметно для нее отвлекаться от учебы. Сестра, желая прикрыть меня, заявляла: «Мама, ты не хвалишь ее, вот у нее и не получается», – и говорила, что сама мне все объяснит. Из того, что она мне объясняла, сейчас я помню только s в английских глаголах третьего лица единственного числа. Когда я присоединяла это s к глаголам, сестра вовсю нахваливала меня, а однажды, когда я забыла это сделать, она так настойчиво пыталась вдолбить в меня правило, что я, вся на взводе, думая, как бы мне получить хорошую отметку от сестры, много раз проверила, все ли s я расставила, и в результате правильно сделала задание. Сестра ужасно обрадовалась моим успехам, однако, когда на следующий день я делала аналогичное упражнение, эта s уже испарилась из моей головы. В этом не было злого умысла. Разочарование сквозило в каждом слове сестры, когда она фальшиво меня поддерживала.

Однажды сестра сильно на меня рассердилась, она тогда готовилась к поступлению в университет. Я ела на ужин одэн[17], слушая через закрытую дверь, что говорила мне мама из комнаты, где она переодевалась. Сестра, раскрыв учебник, отставила свой ужин в маленькой тарелочке на край стола. Мама, как обычно, ругала меня за плохую учебу, а я громко отвечала: «Я все делаю, я стараюсь!», когда сестра вдруг прекратила писать и сказала:

– Может, хватит? Когда я на тебя смотрю, я как будто сама глупею. Как будто все, что я делаю, – зря. Я учусь, мне даже на сон жалко время тратить. Мама заснуть не может, каждое утро у нее голова болит до тошноты, и все равно она идет на работу. А у тебя одна забота – все время думать о своем айдоле! И ты еще смеешь говорить, что стараешься?!

– А что я, не стараюсь? Этого же достаточно!

Сестра, глядя, как я поднимаю палочками кусок редьки дайкон и потом за обе щеки уплетаю его, сказала:

– Нет!

И расплакалась. На ее тетрадку падали слезы. Она пишет мелко, торопливо, но ее иероглифы все равно аккуратные и легко читаются.

– Можешь ничего не делать, можешь не стараться, только не говори, что стараешься. Не принижай меня.

Дайкон с громким звуком плюхнулся в тарелку, на стол полетели брызги бульона. Я вытерла стол салфеткой. Демонстративно оберегая свою тетрадку, сестра и на это рассердилась, сказав: «Вытри как следует!»

А я и вытерла, и никого я не принижала. Я пыталась ей это сказать, но она продолжала плакать, сбивая меня с толку.

Я ничего не понимала. Ни условий, при которых она защищает меня, ни условий, при которых она раздражается. Когда сестра сердилась, ее тело тоже как будто сердилось, отрицательные эмоции выражались в слезах и резких жестах.

Когда сердилась мама, она не ругалась, а читала нотации, выдавала суждения. Заметив за мамой такую особенность, сестра старалась смягчать ее высказывания и этим сама себя вводила в стресс.

Как-то я услышала, как мама говорит обо мне. Я проснулась часа в три ночи, и, направляясь в туалет, заметила проникающий из гостиной в коридор свет, и услышала голоса. Наверное, сестра опять выдергивает у мамы седые волоски. Я слышала: «Больно же! Это точно не седой волос!», «Он пятнистый». Я еще толком не проснулась, наверное, поэтому теплый свет казался мне странно тусклым.

Я невольно прислушалась к маминому голосу и отчетливо услышала в конце слово «извини».

– Извини за Акари. Прости, что взвалила это на тебя.

Я посмотрела на свои стопы и заметила, что на ногах опять отросли ногти. А на большом пальце вылезли волосинки, которые я вроде бы совсем недавно брила. Ну почему они все время отрастают – хоть стриги, хоть выдергивай? Мне стало тоскливо.

– Что тут поделаешь, – отрывисто бросила сестра. – Акари ведь ничего не может.

Я как ни в чем не бывало вошла в гостиную. После темного коридора глаза резанул яркий свет, и я вдруг отчетливо увидела телевизор, купленные мамой комнатные растения, следы стаканов на низком столике. Сестра не подняла голову. Мама перешла в наступление: «Забери постиранное белье».

Я не обратила на нее внимания. Прошла вперед, вытащила салфетку из коробки, вынула ногтерезку из нижнего ящика шкафа. Села и начала стричь ногти. С щелканьем. Ногти на ногах прямоугольные, стричь их сложно, я всегда прихватываю кожу. Мама что-то говорила. Ноготь врос в мясо, но я поддела его ногтерезкой и отстригла. Срезанный кусочек отлетел в сторону. Закончив с этим, я решила заняться волосками на пальцах, которые меня раздражают, но увидела, что пинцет занят.

– Дай-ка, – сказала я сестре.

Сестра хотела что-то ответить, но я забрала у нее из рук серебристый пинцет, проигнорировав мамино «Ты меня слышишь?», и принялась выдергивать волоски. На кончике короткого черного волоска висела капелька, и мне стало грустно. Не понимаю, почему я вынуждена постоянно сталкиваться с тем, что продолжает расти, сколько его ни стриги, сколько ни выдергивай. Так было всегда. Одно тянет за собой все остальное, причем постоянно.

С айдолом я снова встретилась, когда, влача свое жалкое существование – три шага вперед и два назад, – кое-как поступила в старшие классы. Он блистал. Мне казалось, что этот лучистый свет исходит только от тех, кто, попав в шоу-бизнес в детстве, задерживается там еще как минимум на двадцать лет. «Меня окружали исключительно взрослые, нужно было под них подстраиваться, и какое-то время я не мог избавиться от мысли, что в шоу-бизнес меня просто затащили. Но когда лет в восемнадцать я впервые попал на сцену в качестве айдола, а там, знаете, запускают серпантин и зал взрывается приветственными криками, – тогда я вдруг почувствовал такое спокойствие! И в тот момент мне захотелось что-то показать людям». Услышав эти слова, я подумала, что он действительно излучает свет.

Он небожитель, но все же он человечный. Он говорит уверенно, словно выносит приговор, и его часто понимают неправильно. Он приветливый и часто поднимает уголки губ в улыбке, но когда он действительно радуется, то улыбается так, словно не дает улыбке волю, сдерживает ее. На ток-шоу он говорит уверенно, но в развлекательных программах, похоже, не очень любит участвовать, там у него взгляд слегка растерянный. Как-то раз в Instagram Live он пытался попить воды из закрытой бутылки, и с тех пор, похоже, ему нравится строить из себя бестолкового персонажа. Несмотря на то, что селфи он делает кривовато (но лицо у него красивое, так что им невозможно не любоваться), предметы мой кумир фотографирует здорово. Мне все в нем нравится. Ему я бы все отдала. «Я все готова отдать» – это, конечно, похоже на фразу из дешевой мелодрамы, но лучше не скажешь. Когда я вижу его перед собой, мне и этого достаточно, так что слова Кацу и Сатиё про то, что «надо смотреть на реальных мужчин», мне непонятны.

Существует много разных типов отношений между людьми: друзья, возлюбленные, знакомые, родственники, – они взаимодействуют и ежедневно совершают какие-то действия ради друг друга. Люди, которые обычно стремятся к равным отношениям, считают односторонние отношения, где этот баланс нарушен, нездоровыми. Они говорят, нет смысла в безнадежной любви, они спрашивают, какой смысл продолжать ухаживания, если тебя не ценят… Я ведь не требую ничего взамен, но они почему-то считают, что я несчастна. Достали. Для меня счастье – просто восхищаться его существованием, это меня вполне устраивает, так что не надо ко мне лезть. Я вовсе не стремлюсь создать с ним отношения, в которых каждый испытывает друг к другу какие-то чувства. Наверное, это потому, что я не хочу, чтобы он видел меня сейчас или принял меня такой, какая я есть. Не знаю, воспринимает ли он меня на самом деле дружелюбно, да я и сама не уверена, будет ли мне хорошо, если постоянно находиться рядом с ним. Хотя, конечно, если во время встречи с рукопожатиями удается в течение нескольких секунд обменяться с ним парой слов, я испытываю такое волнение, что кажется, вот-вот взорвусь.

Думаю, в расстоянии между тобой и ним на экране телефона или телевизора или между сценой и зрительскими местами есть своя прелесть. Это расстояние не уменьшается от того, что ты с ним говоришь, и оно не позволяет испортить отношения какими-то своими действиями. Возможность ощущать чье-то присутствие издалека, как мне кажется, дарит спокойствие. Самое главное, когда я рассказываю о нем, когда я погружаюсь в его мир, я всегда довольна, хоть и в одностороннем порядке.

Основную информацию об айдоле я записывала на листочках оранжевой ручкой и запоминала с помощью красной накладки[18]. Родился 15 августа 1992 года, Лев по зодиаку, группа крови третья, место рождения – префектура Хёго. Есть сестра, старше его на четыре года. Любимый цвет – голубой. Старт карьеры в три месяца в лейбле «Старлайт Продакшн». Когда он закончил среднюю школу, мать ушла из дома, забрав его сестру с собой. Он воспитывался отцом-служащим, дедом и бабкой. Он вел «Блог Масаки Уэно», но через полтора года перестал туда писать, сейчас в основном пишет в инстаграме. В твиттере – только информационные сообщения. В шестнадцать лет обзавелся фан-клубом. Участвовал во многих театральных постановках, в восемнадцать лет перешел из «Старлайт Продакшн» в «Уандер Эйдженси» и в это же время начал свою деятельность в качестве члена смешанной женско-мужской группы Mazama-za.

Для изучения эпох, отразившихся в спектаклях с его участием, я рисовала карты, строила графики, даже начала чуть-чуть разбираться в положении дел в России, и мои оценки по истории внезапно улучшились, правда, только за тесты по этим временным периодам. Когда я пишу в блог, компьютер сам выставляет правильные иероглифы, так что у меня не возникает чувства неловкости, которое я испытываю, когда приходится зачитывать классу свои сочинения, чтобы мне указали на ошибки.

Я действительно следила за ним. Интерпретируя его жизнь, сохраняла ее в блоге. Пересматривая записи телевизионных программ и делая пометки, я как-то поймала себя на мысли, что сестра порой с такой же сосредоточенностью погружается в свои уроки. Он показал мне, что и я могу всем телом и всей душой погрузиться во что-то. В тот день моя смена была до трех, и я шла домой, подставив ветру не такое усталое, как обычно, лицо. Я приготовила воду со льдом, уселась на полу по-турецки, вдавила молочно-белую кнопку на грязном от следов пальцев пульте, и на тонком телеэкране появилось изображение – видно было не очень хорошо из-за того, что на улице еще не стемнело. Результаты голосования должны были объявить в четыре, так что программа еще не началась. Я просмотрела соцсети: пара ключевых слов, касающихся Mazama-za, оказалась в тренде.

На улице, потренькивая, проехала машина старьевщика. Было слышно, как лает на кого-то маленькая собачка. Я отлепила ноги от деревянного пола, это движение отдалось в позвоночнике тупой болью, а охлаждаемый кондиционером пол показался тверже, чем обычно. Вот и четыре часа, программа началась. В замке щелкнул ключ – с работы вернулась мама. Она недовольно крикнула:

– Ну что это такое? Включила кондиционер, а окна открыты! Ты меня слышишь?

Даже не переоделась, а я стирать собралась!

В ответ я только угукала. Встала, не отрывая взгляда от экрана телевизора, и, покачиваясь то на одной ноге, то на другой, сняла джинсы. «Закрой занавески», – опять сказала мама. Вдруг телевизор щелкнул и погас. В этот момент я впервые взглянула на маму. Ей на щеку падала прядь неубранных волос.

– Ты меня слышишь? – Мама отвела за спину руку с пультом.

– Да, извини. Только там сейчас важное.

– Не отдам.

– Но почему?

– Веди себя прилично!

Она велела мне извиниться, и я извинилась, велела мне закрыть окно, и я его закрыла, она велела переодеться, я сняла рабочую одежду и надела пижаму. Когда я вымыла ванну, помыла оставленную с утра посуду, из которой ела разогретый в микроволновке рис с яйцом и овощами, унесла в свою комнату постиранное белье, которое сестра днем сняла с сушилки и сложила, мама вернула мне пульт, но объявление результатов уже закончилось.

В ту секунду, когда я увидела, что он сидит на пятом по счету стуле, я поняла, что это самое последнее место.

В голове у меня все становится черным и красным, окрасившись в цвета какой-то непонятной злости. «Почему?!» – произношу я вслух тихонько, словно остужаю слово во рту, но оно только накаляется. В прошлый раз он сидел в центре на роскошном стуле, обитом мягкой тканью, как будто стесняясь своей яркой короны. Выражение его расслабленного лица было на редкость славным, и я разместила его на экране блокировки телефона, и писала в соцсетях, куда все время заглядывала, «любимый», «хорошенький», «ты молодец». А сейчас он сидел на обычном стуле, и переставлял ноги то назад, то вперед, и кивал в ответ на слова ведущего, а его лицо камера толком не показывала. Это было невыносимо. Знаю, что каждый из фанов в этот момент ощущает чувства айдола как свои.

Я набираю на клавиатуре.

Почему?

Бедняга…

Все лайкают. Плачущим смайликом реагирует Гусеничка.

Мне кажется, противостоять этому было не в наших силах. Вот чем обернулся тот скандал. Он лишил айдола чего-то очень важного. Думаю, все покупали в два раза больше билетиков, чем обычно, но наши старания оказались напрасными. И тем не менее с Сестрицей Миной, которая на четвертом месте, у него совсем маленькая разница, меньше ста голосов. Я потратила почти все свои заработанные деньги, купила пятьдесят билетиков, но все равно думаю: а если бы я ужалась до предела и купила диск, вдруг бы тогда?.. Если бы все смогли купить еще по несколько билетиков, может быть, он бы не рухнул с первого места на пятое? Айдол как-то обронил по радио, что это не очень честная система и что он благодарен, конечно, всем тем, кто за него голосует, но просит их не слишком стараться, так что я знала: он не придает особого значения результатам конкурса. И все же через экран мне передается его разочарование. «Итак, попрошу каждого сказать пару слов на прощание». И айдолу первому дают микрофон. Он берет его обеими руками и громко вздыхает.

– Во-первых… я искренне благодарен вам за то, что, несмотря на произошедшее, все же были люди, которые отдали за меня тринадцать тысяч шестьсот двадцать семь голосов. Простите, что я не оправдал ваших надежд. Я чувствую некоторую досаду из-за того, что не смог соответствовать вашим ожиданиям, но все же у меня легко на душе. Я прочувствовал важность каждого голоса. Спасибо вам!

Он всегда произносит очень короткие речи, за что его даже иногда критикуют, но мне этого было достаточно. Занавеску приподняло ветром, и мне показалось, что на экране он тоже прищурился от яркого света. Он так мило щурится и морщит нос, словно щеночек, и, когда я вижу его таким, у меня внутри все сжимается, будто мою душу скручивают и выжимают.

Есть такое выражение: «Когда проиграл в прощальном матче, будто лето закончилось», но для меня с того дня лето только началось.

Теперь я не могла поддерживать его вполсилы. Я думала, что не смогу больше ни на кого обращать внимание, кроме него. Мне было тяжело смотреть на товары с его символикой в секонд-хендах, поэтому я, если могла, покупала их. Приходили заказы и с Окинавы, и из Окаямы. Вынув из коробок старые значки или фотографии, я аккуратно стирала с них пыль и расставляла их на полках в своей комнате. Деньги я тратила только на то, что связано с ним. Работа шла по-прежнему тяжело, я никак не могла научиться делать все правильно, но, стоило мне подумать, что я работаю ради него, на душе становилось легче. Я заказала торт в кондитерской, где продают самые вкусные, как мне кажется, желтые бисквиты. 15 августа я воткнула свечи вокруг шоколадной пластинки, на которой был изображен его портрет, зажгла их и, выложив фото в сториз в инстаграме, съела весь торт в одиночку. В процессе мне стало как-то нехорошо, но я подумала, что остановиться – значит поступить несправедливо и по отношению к нему, и по отношению к купленному торту, поэтому застрявший в горле крем я протолкнула клубничным соком. Я затолкала в сжавшийся желудок целый торт, и меня затошнило. В туалете я помогла себе, нажав на язык указательным и средним пальцами, гортань раскрылась, и запах рвоты первым ударил в нос, опередив вкус. Глаза выпучились, выступили слезы. Изнутри с шумом вырвался воздух, и тут же потоком полились сладкие на вкус рвотные массы. Вода в унитазе разбрызгалась, и несколько капель попало на щеки. Я вытерла туалетной бумагой испачканные пальцы, бросила ее в унитаз и спустила воду. Потом повторила действия, и желудок скрутило болью. Я помыла пальцы под струей воды и посмотрела в зеркало: там отразилась женщина с красными глазами. Не отрывая от нее рассеянного взгляда, я прополоскала рот; к льющейся воде примешалось немного крови и желудочного сока, и я почувствовала их запах. Ноги еле поднимались по лестнице, руки хватались за перила – я с трудом добралась до комнаты, настолько мне было тяжело, но я подумала, что, возможно, мне требовалась эта тяжесть.

Постепенно я стала испытывать воодушевление от того, что специально мучаю свое тело и уродую его, я поняла, что подсознательно стремлюсь испытать боль и тяжесть. Я словно отнимаю у себя физическую силу, деньги, время – все, что имею, и вкладываю это во что-то. Так я будто очищаюсь. Пока я вкладываюсь во что-то в обмен на муки, мне кажется, что мое существование имеет смысл. У меня не было особых новостей, но я все равно каждый день обновляла блог. Общее количество просмотров росло, но для каждого отдельного поста падало. Мне стало в тягость даже просматривать соцсети, и я вышла из аккаунтов. Не нужны мне никакие просмотры, я буду просто всей душой болеть за своего кумира.

В медкабинете время не движется. Звук звонка, внезапный шум в коридоре сразу после звонка, шорох листьев на улице – все это кажется далеким, когда лежишь на белой прохладной кушетке. Я отвожу глаза от потолка с узором из тонких белых и серых полос. Зрение фокусируется на серебристом карнизе для штор, отражающем свет, а потом резкость снова пропадает. Летом я очень сильно похудела, и, наверное, поэтому в голове теперь постоянный туман, и поскольку я вошла в новый семестр, скажем так, не совсем в форме из-за нарушенного ритма жизни, то не смогла выдерживать нужный темп. Когда смотрю, перед глазами справа плавает красное пятнышко, словно сгусток крови, на лице высыпали прыщи. Это безобразие, сказала мама про прыщи. В Сети предлагали бережно умывать и увлажнять кожу, но в моем случае внешних мер явно было недостаточно; так или иначе, я умывалась несколько раз в день и отрастила челку, чтобы прятать лицо. Если я долго сидела в ванне, потом, когда вставала, у меня кружилась голова, и головокружение не прекращалось. Я не доделала задание, забыла распечатки по классической литературе, а если бы не слушала весь вечер колыбельную, которую он исполнял а капелла, не смогла бы заснуть, поэтому уши болели от наушников. Почти все уроки я провела лежа на парте, но на четвертом уроке нужно было в группах по пять человек делать перевод с английского, поэтому пришлось вставать. Тучи закрыли небо, в классе стоял полумрак, почти никто не разговаривал – или мне так казалось. Не поднимая головы от парты, я схватила ее руками за края и передвинула. Сама собой возникла толчея, учеников расставили по местам, и только я не успела вписаться в общий круг, продолжая держать парту расставленными руками. Лицо горело, я оглядывала всех по одному, и мне казалось, что все смотрят на меня сердито, и я окончательно оцепенела. Звук часовой стрелки застрял в груди.

В тело невольно возвращается ощущение, которое возникло несколько часов назад, и я сворачиваюсь клубочком. Пытаюсь раствориться в сне, а медсестра чуть приоткрывает занавески: «Акари, послушай, с тобой хочет поговорить Арисима-сэнсэй». Я привстаю. Поскольку я лежала на боку, внутренние органы сдвинулись и теперь слегка подрагивают где-то в утробе. В глубине кабинета сидит наш классный руководитель. Все учителя, заходя в медкабинет, ведут себя и выглядят не так, как в классе или в учительской.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает он то ли шутливо, то ли устало. Ему где-то под сорок, он говорит, почти не двигая губами. В классе его голос звучит тихо, но здесь – в самый раз. Меня провели в смежную с медкабинетом комнату для консультаций, устроенную там, чтобы не нарушать право учеников на неприкосновенность личной жизни. Не успел классный сесть, как сразу начал:

– В последнее время многие учителя сообщают мне, что ты пропускаешь уроки.

– Извините.

– Ты устала?

– Да.

– А из-за чего?

– Ну, просто.

Классный удивленно поднял брови домиком, и его лицо приняло нарочито задумчивое выражение.

– Такое бывает, я понимаю, но ты рискуешь остаться на второй год. Впрочем, ты и сама, наверное, об этом догадываешься.

Классный вкратце повторил примерно то же самое, что мне неоднократно говорили дома: если останешься на второй год, потом решишь вообще бросить школу, а что будет, если бросишь школу? Но потом он спросил:

– Тебе трудно учиться?

– Ну, у меня не получается.

– А почему, как ты думаешь?

Мне показалось, что мне сдавили горло. Это я бы хотела спросить, почему у меня не получается. Подступили слезы. Но до того как они потекли, я подумала, что на прыщавом лице слезы будут выглядеть ужасно, и сдержалась. Вот сестра на моем месте сразу бы разревелась, но мне кажется стыдным пользоваться чьей-то добротой. У меня возникло ощущение, что я проигрываю своему телу. Я чуть разжала зубы. Расслабив лицевые мышцы, я попробовала переключиться. Откуда-то сквозило. В комнате для консультаций не хватало кислорода, и казалось, что потолок и стены на меня давят. Классный не читал нотаций – он принялся убеждать:

– Но мне все-таки кажется, что лучше закончить школу, постараться изо всех сил. Нужно ведь и о будущем подумать.

Мне казалось, он говорит толковые вещи, но его слова перекрывал голос в голове: «Ох и тяжело же мне сейчас!» В тот момент я не могла сделать выбор между тем, что нужно услышать и принять, а от чего бежать, чтобы защититься.

Про то, что я остаюсь на второй год, я услышала в марте, когда заканчивала второй год старшей школы[19]. Возвращаясь домой, до ближайшей к школе станции мы шли вместе с мамой, которая присутствовала на собеседовании. Казалось, чувство порезанного на кусочки времени, когда я свободно болтаюсь в пространстве, – чувство, возникающее у меня, когда я сижу в медкабинете или пораньше отпрашиваюсь домой, – усилилось и передалось маме. Мы не плакали, но обе шли с такими лицами, будто обессилели от слез. Странное ощущение. Я подумала, что, даже оставшись на второй год, я ничего не изменю, поэтому решила бросить школу.

Когда я еще посещала школу, я шла туда, слушая его музыку. Я топала к станции, запуская медленные баллады в те дни, когда был запас времени, и быстрые новые мелодии в те дни, когда спешила. Время в пути до станции то сжималось, то растягивалось в зависимости от темпа мелодии, музыка управляла шириной шага и ритмом ходьбы.

Чтобы управлять своим телом, нужна сила духа. Мне гораздо легче двигаться, когда меня влечет за собой музыка, как если бы я ехала на поезде или на эскалаторе. Люди, сидящие на пассажирских сиденьях в поезде во второй половине дня, выглядят беззаботными, какими-то мирными – я думаю, это потому, что их охватывает спокойствие от того, что они «перемещаются». Спокойствие от того, что ты не двигаешься, но при этом перемещаешься, позволяет беззаботно играть в телефон или спать. То же испытываешь, когда в каком-нибудь зале ожидания, в помещении, где даже лучи солнца холодны, сидишь, и «ждешь» чего-то, накинув пальто, и все равно ощущаешь тепло, и можешь вздохнуть спокойно. И совсем другое дело, когда ты на диване в собственном доме, закутанный в одеяло, пропитанное теплом и запахом твоего тела, – неважно, играешь ты в игру или просто дремлешь, – по мере того как садится солнце, в душе усиливается паника. Мне кажется, что иногда время, когда ты ничего не делаешь, более мучительно, чем время, когда ты чем-то занят.

Когда я в семейном чате написала о своем решении уйти из школы, сестра ответила: «Ясно. Намучилась, бедняжка. Ну и молодец». И вечером, внезапно войдя ко мне в комнату, она тоже сказала:

– Тебе, наверное, тяжело. Нужно немного отдохнуть.

Она обвела взглядом мою голубую комнату, как будто ей было неуютно здесь находиться. Мама обычно бесцеремонно входит ко мне, но сестра, комната которой находится рядом, давненько ко мне не заглядывала.

– Да, спасибо, – ответила я.

– Все в порядке.

Фраза сестры прозвучала непонятно: то ли она спрашивала, то ли утверждала. Я кивнула.

Мама долго не могла смириться с тем, что я ушла из школы. У нее были свои ожидания от жизни, и сложившаяся ситуация с ними никак не совпадала. И дело не только в том, что младшая дочь решила бросить школу. Мама старела, и ее здоровье ухудшалось. Новый терапевт оказался неприветливым. Ее подчиненная забеременела, и количество работы у мамы увеличилось. Приходилось больше платить за электричество. Растения соседей, супружеской четы, разрослись и заползли на наш участок. Папа давно не приезжал: был сильно занят на работе. У только что купленной сковородки отвалилась ручка, но изготовитель занял странную позицию и еще не прислал товар на замену, хотя прошла уже неделя.

Ко всему прочему вечный недосып, хроническая бессонница. Она говорила, что у нее прибавилось седых волос, и подолгу стояла перед зеркалом, выискивая их. Тени под глазами тоже стали темнее. Сестра как-то купила ей консилер, который советовали в соцсетях, но только разозлила ее этим. Сестра расплакалась, а от ее рева мама еще больше раздражилась.

Вздохи, словно пыль, скапливались в комнате, всхлипывания проникали в щели между досками пола и впитывались в дерево шкафов. Скрип неаккуратно передвигаемых стульев, хлопанье дверей, зубовный скрежет и упреки накапливаются, просачиваются наружу и стекают по стенам вниз, к фундаменту, наслаивается пыль, разрастается плесень, и понемногу дом стареет. Начавший разваливаться из-за всех этих неприятностей дом иногда, по-моему, даже ждет, когда его разрушат. Известие о смерти бабушки мы получили как раз в такое время.

На работе мне сделали выговор за то, что я слишком долго несла жаренную на гриле сайру и она остыла, а когда я пришла домой, то увидела, как мама, причесываясь на ходу, поспешно запирала окна.

– Поехали. Бабушка умерла.

Она несколько раз с силой надавила на кнопку пульта и выключила телевизор. После того как выключили свет и вентилятор, стало тихо. Сестра, уже с красными глазами, наливала чай в бутылку.

– Переодевайся.

Это было неожиданно. Все равно как когда ешь шоколадные конфеты из большого пакета, каждую в своей обертке, а тебе говорят, что ты сейчас съела последнюю. Вот так же и известие о смерти.

Сев в машину, мы некоторое время молчали. Только мама за рулем плакала, внешне оставаясь совершенно спокойной. Мне показалось, что слезы у нее текут сами по себе, по ее неизменно невозмутимому лицу. Она периодически вытирала их, будто бы они просто мешали обзору. Когда мы выехали на скоростную трассу, сестра уставилась в окно и наблюдала, как исчезают расплывающиеся разноцветные лучи.

Мой телефон издал чмокающий звук – это Наруми писала, что хочет поговорить со мной вечером. Читая сообщение, я ясно представила лицо Наруми до операции. Кажется, в прошлом году, во время каникул перед вступительными экзаменами – еще до того, как я ушла из школы, – она сделала себе двойное веко[20]. После каникул вокруг глаз у нее еще держался отек. Некоторые ученики за ее спиной перешептывались, но со временем такие эпизоды исчезли из поля зрения ее теперь красиво очерченных глаз. В том смысле, что глаза Наруми теперь смотрели только на ее кумира. Я отправила ей шаблон: «Ок». В этом шаблоне были голоса членов группы Mazama-za, и при отправлении прозвучал очень звонкий голос Сэны: «Окей!» Сестра вздрогнула, но не отвернулась от окна.

Пока мама сопровождала бабушкино тело, которое везли из больницы, мы с сестрой отправились в мамин родной дом. Сестра сдвинула на край стола валявшиеся там газеты, пакетики с морской капустой и мелкими маринованными сливами с истекшим сроком годности, намочила высохшую и ставшую твердой тряпку. Она вытерла стол, побелевший от мелкой пыли, и стало понятно, что у него светлая столешница. Разложив на столе, в котором отражался круг лампы дневного света, купленные в маленьком круглосуточном супермаркете бэнто, она выложила палочки. Курицы и жареной свинины в них, кажется, было побольше, чем в тех готовых обедах, которые продаются в супермаркете недалеко от нашего дома.

– Будем есть? – спросила я.

– Да нет. Хотя можно и поесть, – ответила она, глядя на часы.

Я пошла на веранду, сунула ноги в сандалии и вышла во двор. Встала у каменной ограды, обрамляющей маленький пруд, в котором неясно отражалась луна, и набрала номер Наруми. Она ответила после первого же гудка:

– Приветик!

Услышав ее голос, я опять представила ее прежнее лицо.

– Ты чего? – спросила я.

Она ответила:

– Давно не общались.

– Ну да.

– Без тебя в школе грустно.

– У меня тут всякое…

– Ну да.

– Угу.

Мы немного помолчали.

– У тебя ведь тоже что-то случилось?

– Как ты поняла? Имей в виду, новость шокирующая.

Я разговаривала, шагая по верху каменной ограды вокруг пруда и пытаясь удержать равновесие, но, услышав это, спрыгнула на землю.

– Что? Ну, говори же!

– Мы обменялись контактами!

– Что?! – Я раскрыла рот в преувеличенном удивлении, и туда бы залетел жучок-листоед, если бы я не отмахнулась от него. У меня закружилась голова, и я рухнула на дощатый настил веранды.

– Молодец! Вот это здорово!

– Это все эффект от операции!

– Да ладно тебе!

– Точно!

Она говорила серьезно. Я живо представила себе ее лицо – сама серьезность.

– Ему нравятся такие глаза, когда веко нависает по всей длине, большие. Он после операции на меня совсем по-другому смотрит. И на свидании сказал, что так мне лучше.

– Подожди, вы что, встречаетесь?!

– Ну, не то чтобы встречаемся… Типа того.

Я улеглась на пол веранды, не снимая сандалий, и, смотря в потолок, в ритме дыхания выдавала: «Да ты что?», «Честно?», «Правда?», «Ничесе!», «Вон чего!» Наверное, в тот момент мое лицо походило на удивленный смайлик «вау». Мне кажется, что, когда выражаешь примитивные эмоции, превращаешься в примитивного человека. Я еще какое-то время поддерживала примитивный разговор, а потом повесила трубку.

До меня доносился запах ночного моря, которое было прямо за забором из поросших мхом камней. Я представляла себе, как мощно гудит море с его масляной текстурой. Я чувствовала, как из глубин сознания поднималось, словно сотрясая меня, нечто угрожающее. Сначала возникли воспоминания о том, как умер дедушка, и о том, как тогда вела себя бабушка, но все это тут же поглотила темнота глубокого моря. Я представляла себе бабушкин последний миг, но и его стирало море.

Мне захотелось убежать от внезапно нахлынувшего страха, я вернулась в гостиную.

Мама уже вернулась, добрался и папа, который ненадолго вернулся из командировки. Было решено, что до дня похорон мы все вместе поживем в мамином отчем доме.

Я открыла телефон. Прокрутила выложенные на сайт бесплатные изображения и сделала скриншоты, установив максимальное качество картинки. Сохранила фото, снятые в естественной обстановке, которые доступны только для фан-клуба. Он всегда милый. Не такой милый, как сладенькие рюшечки, или ленточки, или что-то розовенькое. И не такой милый, как говорят про «милое личико». Пожалуй, про чувство, которое возникает у меня при виде него, поется в детской песенке: «Почему ворона каркает? Потому что у нее в лесу семь милых вороняток». Я сильнее всего ощущаю «милоту», которую хочется защищать, от которой щемит сердце, – думаю, это ощущение никогда не изменится, что бы ни случилось.

В гостиную вошла сестра, вытирая голову висевшим у нее на плече линялым полотенцем, и спросила, обращаясь ко всем сразу:

– А фена нет?

Мама сделала паузу длиной в один вдох и сказала, смеясь над развлекательной программой, которая шла по телевизору:

– Кажется, где-то был.

– Акари, иди в ванную, – сказал папа.

– А ты?

– А я пойду последним.

– Ты дольше всех купаешься, иди скорее. Ванная комната, которая находилась в конце темного, пахнущего плесенью коридора, была самым холодным местом в бабушкином доме. Сама ванна была вполовину меньше обычной. Окно, выходившее на север, невозможно было закрыть до конца, и ветер, дувший оттуда, был ужасно холодным, но приятно контрастировал с горячей водой. Отмокая в ванне, я включила мобильник. Где бы я ни была, телефон всегда со мной: без него я чувствую себя неуверенно. В течение этих нескольких дней четырехугольник экрана заменял мне мою четырехугольную комнату.

В папке с фотографиями в моем телефоне почти не было фотографий семьи и друзей. В телефоне и в компьютере царил беспорядок, но его фотографии были аккуратно разложены по папкам: детские годы, театральный период, период выступлений на сцене в качестве айдола, – так, чтобы их в любой момент можно было открыть. Последней из моих любимых была та, которую он загрузил в инстаграм с подписью:

Обесцветил волосы. Полностью.

Он навел камеру на свое отражение в зеркале и выставил указательный и средний пальцы в форме буквы V – ужасно мило. Вроде бы серьезный, но поза для него редкая, и он как-то слегка напряжен. Я тогда написала:

Слишком красив. И цвет тебе идет. Жду не дождусь концерта.

Какой-то голубой оттенок. Или это свет так падает? В любом случае отлично выглядишь, Масаки!

И сегодня ты – услада для глаз. Спасибо, что ты родился.

Рубашка, случайно, не «l'Oiseau Bleu»?

Стой, я тоже только что покрасилась. Это судьба! (смайлик).

С прошлогоднего июльского скандала прошло уже больше года, доброжелательных комментариев понемногу стало больше. Еще попадались упорные хейтеры, и меня удивляло, что они следят за его действиями дольше, чем новые фанаты. Часто бывает, что фанаты по какому-нибудь поводу становятся хейтерами, и попадавшаяся на глаза критика, возможно, исходила от них. Анонимный форум по-прежнему завален брехней о его связях с женщинами. До сих пор болтали про модель и дикторшу, но в последнее время заговорили о той самой девушке, которую он тогда ударил. Мол, это была не фанатка, а его девушка – наверное, он просто не мог ее открыто всем предъявить, будучи айдолом… Когда обнаружили ее инстаграм, пошли выискивать подтверждения этой версии: период, когда она не выкладывает селфи, совпадает со временем скандала, кружка на фото, кажется, парная с его кружкой… и так далее.

Я села на край ванны и положила телефон у окна. К горлышку бутылки с гелем присохли волосы и грязь. На оконном стекле пересекались крестом черные полоски, за ними на улице виднелись ограда и цветы. Когда речь об айдоле, каждая такая мелочь важна, обсуждается все до мельчайших подробностей. Я вылезла из ванны, и согнулась, чтобы помыть голову[21], и увидела в вытянутом зеркале, как ужасно я похудела, и на меня вдруг навалилась слабость.

Когда я вернулась в гостиную, там уже вовсю шел разговор о моем трудоустройстве.

Подчиняясь маме, я уселась на продавленный диван, передо мной устроился папа. Мама рядом убирала со стола. Родители как будто специально создавали тяжелую атмосферу. Было невесело.

Сестра сидела ко мне боком и смотрела телевизор, постукивая полотенцем по влажным волосам. Уши у нее были красные – наверное, после ванны. Хоть она и смотрела в другую сторону, мне показалось, что она напряжена. В телевизоре были настроены субтитры для тугоухой бабушки.

– Как у тебя дела с работой? Ищешь? – с невинным видом спросил отец. Он положил локти на стол и сцепил руки. Он как будто пытался занять побольше места, и мне это не понравилось.

– Не ищет она ничего. Хотя я сколько раз ей говорила. Еще и обманывает, психует: ищу, ищу! Я решила уточнить – оказалось, что она позвонила в пару компаний, и все. Как будто ей это не нужно, – сказала мать с укором. Она была возбуждена больше обычного. То ли при отце она оживилась, то ли смерть бабушки на нее так повлияла.

Отец не обратил внимания на ее слова и спросил меня:

– Так что?

– Ну, я искала.

– А резюме посылала?

– Нет. Звонила.

– И никакого результата, – снова встряла мать. – Она всегда так. Всегда с таким настроем. Думает, что, если пустить все на самотек, само как-нибудь уладится.

– У тебя ведь было больше полугода. Почему ты за это время ничего не сделала?

– Не получилось, – ответила я.

– Врешь, – сказала мать. – Как на концерты ходить, так тебе ничего не мешает.

Из-под черного дерматина, покрывающего диван, торчал желтый поролон.

– Наверное, это прозвучит жестко, но мы же не можем содержать тебя всю жизнь!

Я участвовала в дальнейшем разговоре, ковыряя пальцем старый поролон. Пока я возражала и пыталась говорить то, что все равно никто не слушал, я сначала разозлилась на отца, который произносил обидные для меня слова с невозмутимым видом, а потом чуть не рассмеялась: вдруг вспомнила его твит, который когда-то случайно попался мне на глаза. Отец пользовался соцсетями «по-стариковски», небрежно. Как-то раз я увидела в комментариях к посту одной актрисы-сэйю[22] фотографию дивана со знакомым подлокотником. Удивившись, я открыла фото – это явно была комната в командировочной квартире отца.

Я купил такой же диван, как у Канамин. (Λ_ Λ) Засиделся на работе допоздна, теперь в одиночку запиваю ужин саке. (;Λ_ ΛА)

Завтра опять с новыми силами на работу!

Он завершил текст эмодзи – красным восклицательным знаком, и было еще несколько постов с похожими эмодзи. Работая за границей, отец стал носить яркие костюмы, а когда на время приезжал, веселым тоном выдавал довольно неделикатные фразочки. Мне показалось, что заглядывать к нему в твиттер нехорошо, и больше я к нему не заходила. Уж не знаю, что там у него за аккаунт, но то, что он так развернуто отвечает актрисе, мне показалось странным.

– Слушай, что тебе отец говорит! – прикрикнула на меня мать, потому что я заулыбалась. Она встала и преувеличенно сильно замахала руками. Плечи сестры дрогнули. Кусочки поролона, которые я нащипала, упали на пол.

– Не надо, не надо, – сказал отец, и мать замолчала. Тихо ругаясь, она с топотом двинулась вверх по лестнице. Сестра взяла оставленный мамой мобильник и пошла вслед за ней.

Я снова почувствовала, что все у нас стало не так, как раньше. Пожалуй, только отец вел себя непринужденно.

– Если ты не собираешься ни учиться, ни работать, денег мы тебе не дадим. Давай определим срок. – Он говорил убедительно, двигаясь к решению проблемы. Говорил ясно, спокойно, с улыбкой человека, привыкшего легко справляться с разными задачами. Все, что говорили отец и другие взрослые, я уже слышала, и сама уже много раз задавала себе эти вопросы. – Кто не работает, не проживет на свете. Все как у диких животных: без корма умрешь.

– Значит, я умру.

– Нет, нет, мы сейчас не об этом.

Он говорил ласковым тоном, но перебивал меня, и это раздражало. Он ничего не понимал в моей жизни. Возможно, айдола мучила именно эта боль – боль от того, что никто тебя не понимает.

– Так о чем тогда? – В моем голосе зазвучали слезы. – Работай, работай. А я не могу! Ты что, не знаешь, что мне в больнице сказали? Я не такая, как все.

– Ты снова все валишь на это.

– Не валю, не в-валю я! – Дыхание перехватило, и из горла вырывались сдавленные звуки.

Молча спустилась сестра – я видела краем глаза, как она застыла на месте. Мне было обидно, что тело подчиняет меня себе, что оно заставляет меня плакать.

Собственные всхлипы казались мне излишне громкими.

– Ну, хватит уже, – внезапно встряла молчавшая до сих пор сестра. Она смотрела в окно. Отец хотел было что-то сказать, но передумал.

– Знаете, о чем я подумала?.. Пусть себе. Пусть попробует пожить одна. Ей же тяжело с нами.

Крыша протекала, и звук капель – плям, плям, – словно мягкие удары ладонью, эхом разносился в пространстве, где мы находились втроем. Осенний дождь был чистым, холодным, он медленно разрушал наш пустой дом.

В конце концов было решено, что я перееду в бабушкин дом. Родители выдали мне денег на жизнь, и я распрощалась с закусочной. Правда, не по своей воле. Семье я сказала, что мне нужно много свободного времени для поисков работы, а на самом деле я просто забыла предупредить начальство, что в течение тех нескольких траурных дней не появлюсь, и мне позвонила Сатиё.

– Я знаю, что ты старалась, но ты же понимаешь, мы все-таки торговая точка… – сказала она. – Так что прости, Акари.

За несколько дней до этого я, стоя у киоска на станции, прочитала в газетной статье: «Похоже, что Масаки Уэно из группы Mazama-za съехался с неизвестной красоткой лет двадцати. Он все больше отдаляется от фанатов». В общем-то, у них в группе запрета на любовные отношения не было, в интервью он тоже говорил: «В будущем собираюсь жениться». Там писали про «клеймо» и «потерю статуса айдола», «гнев поклонников», но лично я совсем не сердилась. На фото, где айдол был в больших солнечных очках и с пакетом из супермаркета, он выглядел как-то неловко.

С улицы до меня долетели вопли ребенка. Показалось, что они звучат где-то у меня глубоко в ушах. В сумерках все без разбора звуки попадают в уши. Вот-вот должно было наступить обещанное время его прямого эфира в инстаграме.

Я высыпала в плошку лапшу быстрого приготовления со вкусом курицы, которую закупила в большом количестве. Обычно во время эфира он обедал, и я решила, что, если буду есть вместе с ним, возможно, у меня появится аппетит, поэтому я подготовлю все и буду ждать. Я брала в прокате фильмы, которые он советовал, смотрела на ютьюбе видео артистов, которые он считал интересными. Засыпала после его «спокойной ночи» в ночных трансляциях.

Я сообразила, что сначала нужно вскипятить воду. Поставила на огонь чайник, засунула ноги под старую жаровню котацу[23], и тут как раз в телефоне начался эфир.

Сначала крупным планом появились его глаза. «Вам видно?» – спросил он. Он отодвинулся от экрана, и стали видны его фигура в спортивном костюме, коротко постриженные волосы – короче, чем обычно, – и серьезное, чуть смущенное лицо.

Посыпались комментарии:

Видно-о-о!

Отлично!

Красава!

Видно.

Смотрим внимательно!

Было здорово осознавать, что в тот момент он читал наши комментарии на экране своего телефона.

Я тоже отправила комментарий:

Постригся?

Затем появился чей-то комментарий:

А у меня сегодня день рождения.

Он отводил глаза, поэтому отреагировал с некоторым запозданием: «О, день рождения? Поздравляю!»

Рекой полились записи:

А я готовлюсь к экзаменам.

Масаки, я нашла работу!

Зови меня Юка.

Он, чуть сморщив верхнюю губу, несколько вымученно улыбнулся. На секунду изображение исказилось, а потом он показал бутылку:

– Это кола. А еще я доставку заказал: суши, салат и гёдза.

Растолстеешь (смайлик).

Дороговато.

Удобно, правда? Я тоже в последнее время заказываю.

Он подпер щеку рукой и смотрел в экран. Я понимала, что его глаза двигались просто потому, что он выбирал, на какой комментарий ответить, но его немного растерянное лицо выглядело так мило, что я сделала скриншот. Правда, он моргнул, и я сделала еще несколько снимков, подгадывая момент. Позади него лежали подушка и игрушечный медвежонок, и я удивилась. Он ведь рассказывал, что у него детская травма от кигуруми, потому что в детстве он выступал в какой-то образовательной передаче. «Не знаю, действительно ли это повлияло или нет, но я до сих пор боюсь этих кигуруми. Возможно, и плюшевых игрушек тоже буду бояться».

Я вытащила файл, в котором лежал листок с перечислением «того, что он не любит», – там действительно было так написано. Где-то в глубине его квартиры звякнул звонок.

– Привезли еду, подождите, хорошо? – С этими словами он встал, но тут раздался какой-то треск, и изображение чуть сдвинулось, так что у меня даже закружилась голова. Наверное, телефон упал с подставки. На экране появились стена и часть вида за окном, но он тут же, ойкнув, все поправил.

– Извините.

Кажется, его позвали, и он немного смутился. С той стороны экрана замолчали, и поверх наушников до меня долетел какой-то звук. Я вынула их из ушей. Потрескивающий звук, как будто что-то горит, стал сильнее, я пошла на кухню и увидела, что вода закипела и выплескивается из чайника. Я выключила плиту и стала заливать лапшу в плошке, но чуть не уронила мобильник, который держала в правой руке. Он вернулся, непривычно громко смеясь. «Ну вот», – подумала я. Пропустила, почему он смеется. Захотелось перекрутить назад, но и посмотреть в прямом эфире хотелось, поэтому придется потом пересматривать. Строго говоря, наверняка есть какой-то временной лаг, но, в отличие от смонтированных DVD или CD, глядя на изображение, которое опаздывает всего на несколько секунд, словно чувствуешь тепло его тела, сохраняющееся на экране. За окном, которое я закрыла, чтобы включить кондиционер, верх каменной ограды начал темнеть: начался вечерний ливень.

Он вернулся и показал коробочку. Там в основном были суши с лососем, слегка обжаренным на открытом огне, и в комментариях посыпались шуточки. Есть у него такая особенность: любимую еду он ест помногу. Когда в чате его спросили, не надоедает ли, он с серьезным лицом ответил: «Хочется ведь наполнять желудок только любимой едой». Сдерживая расплывающуюся улыбку, словно говорящую: «Жареный лосось – вкуснятина!», он принялся уплетать еду за обе щеки. Стараясь аккуратно ухватить все вплоть до рисинки, несколько раз он замолкал. Пока я разрываю зубами не разбухшую до конца лапшу, появляется комментарий:

Билеты плохо продаются, вот и заискиваешь перед фанами.

С того же аккаунта появилось:

Сжигаемый мусор должен лежать в мусорке.

Те, кто ходит на концерты этого типа, просто глупые зомби.

Хочешь не хочешь, он наверняка это увидел. Чаще всего он такие гадости пропускает с каменным выражением лица, но тут сказал гораздо более раздраженным голосом, чем по телевизору или радио:

– Кто не хочет, может не приходить, у меня нет проблем со зрителями.

Он положил палочки. Движение в разделе комментариев замедлилось.

Успокаиваясь, он несколько раз поправил подушку позади себя – словно это была его душа в настоящий момент, а потом набрал воздуха:

– Кстати говоря, следующий концерт будет последним.

Он словно вытолкнул эти слова из груди. Я не могла поверить. Не оценившие значения сказанного поклонники продолжали писать комментарии, кто-то еще отвечал хейтеру. Возможно, причина была в задержке сигнала.

– Наверное, кто-то будет недоволен, что я говорю это здесь, но на сайте тоже скоро появится объявление, так что я решил сказать это лично.

Он с шумом открутил крышку и поднес бутылку с колой ко рту – уровень жидкости сразу уменьшился до нижней кромки этикетки.

– Ухожу. Нет, не только я. Группу распускаем.

Что?!

???

Стой-стой-стой.

Как это?

Не может быть!

В мгновение ока увеличилось количество растерянных комментариев, они полились потоком, но к ним примешивался голос:

Как обычно, самый главный из людей – я любимый, господин Масаки.

Масаки, мы тебя любим, но не слишком ли это эгоистично? А остальные члены группы? Бедняжки.

Надо ждать официального объявления.

Вот и нечего было языком молоть, надо было раньше разбегаться.

Он посмотрел на часы и сказал:

– Остальное я должен буду сказать на пресс-конференции. – Он чуть-чуть помолчал и, следя взглядом за комментариями, которые бежали с безумной скоростью, тихонько пробормотал: – Ну, да.

Я решила, что это не относится к какому-то конкретному комментарию.

– Что ж, простите. Но я хотел сначала сообщить это тем, кто приходит сюда. На пресс-конференции разговора не получается. Поэтому, кстати, я такое общение не люблю, какое-то оно одностороннее.

Это ты односторонний.

Не хочу верить.

Ты как будто говоришь: ну, я пошел (смайлик).

Так что, завтра будет прессуха?

Я реву.

Слишком внезапно, и что теперь делать?

– Простите, я только о себе думаю. – Он криво улыбнулся. – Но вы ведь меня понимаете. Спасибо за вашу поддержку. Спасибо, что были со мной, несмотря ни на что.

Рекой потекли комментарии с возражениями и придирками, а я впервые заметила, что он сказал про себя «несмотря ни на что».

Уже попрощавшись, он некоторое время не выключал трансляцию, просматривая комментарии. Он чего-то ждал. Я хотела ему что-нибудь сказать, но не могла подобрать слова. Потом он вздохнул, будто говоря, что всему этому конца не будет, и отключился.

Когда все закончилось, я заметила, что дождь прекратился. Перерезая сумеречное небо, прямой линией пролетела птица. Глядя, как она исчезает по ту сторону забора, я подумала, что мое тело окаменело.

В прозрачном курином бульоне, плавали кружочки масла, и в каждом из них отражалась лампа. Бесцветные кусочки лапши прилипли к краям плошки. Через три дня они пристанут к плошке, через неделю завоняют, а на то, чтобы они слились с пейзажем, уйдет месяц. Иногда мама заходила проведать меня и заставляла меня прибирать в комнате и в кухне, но тут же везде снова становилось грязно. По углам громоздились вещи, если я шла босиком, к ноге прилипал неизвестно откуда взявшийся пакет из-под ананасового сока. Однажды у меня зачесалась спина, и я решила принять душ, а выйдя во двор, чтобы взять с сушилки белье и пижаму, вдруг кое-что осознала.

Я поняла, что воспринимала ливень и постиранное белье по отдельности, не связывая их. В который уже раз такое происходит в этом доме? На погнутой сушилке поскрипывало промокшее и потемневшее белье. Думая, что придется его перестирывать, я начала выжимать полотенце, и с шумом падающие на землю капли отозвались в пустоте у меня внутри. Падающие на траву тяжелые капли воды почему-то напомнили мне о моем нежелании заниматься делами, и я, выжав все вещи, так и оставила их висеть, решив, что сами высохнут.

Тяжесть не покидала меня. Вот уже четыре месяца, как я перебралась в бабушкин дом. Я не знала, что надо делать, чтобы устроиться на работу; когда я ходила на собеседования в первые попавшиеся компании поблизости, которые находила в интернете, меня спрашивали, почему я бросила школу, но я ничего толком не могла ответить, и мне отказывали. Ходила на собеседования и по поводу подработки. Там меня спрашивали о том же самом и так же отказывали, поэтому я забросила это дело.

Я решила купить колы и, как он это делал, выпить разом столько, чтобы уровень жидкости опустился до нижней кромки этикетки. Я положила кошелек и мобильник в задний карман и, накинув тонкий пуховик, вышла на улицу. Все вокруг меня куда-то шагали. Ребенок шел, разбрасывая что-то из ладошки в перчатке; он пытался догнать коляску, но коляска его обгоняла; я двигалась параллельно поверхности земли, словно стараясь не уронить то, что с возрастом становилось все тяжелее. Я спускалась с холма, и как раз в этот момент загорелась вывеска COFFEE на кафе справа от меня. Становилось все темнее.

В кошельке не было даже мелочи на колу. На большой парковке у круглосуточного супермаркета рядом с шоссе слышался тихий писк кошки. Я подошла к банкомату и запихнула в него карточку. Я хотела снять три тысячи иен, но тут – видимо, я ошиблась при вводе – вдруг прозвучал голос: «Введен неправильный код. Повторите ввод», – и я, теперь уже аккуратно, ввела его год рождения. На оформленную лично для меня карточку мама трижды переводила деньги, но потом у нее лопнуло терпение, и она сказала, что больше не будет этого делать, что я должна обеспечивать себя сама. «Когда устроишься на работу?», «Я не могу всю жизнь содержать тебя», «Скоро приеду».

В этом месяце денег стало меньше. Но они не кончились. Я купила в супермаркете колу и сделала большой глоток, встав рядом с дяденькой, который курил, ежась от холода. Колкость углекислого газа, растворенного в жидкости, вернулась в горло, по которому уже прошла один раз. Грудь как будто вскипела, и я решила, что не стоит в холодное время года пить холодные газированные напитки. В глаза попал дым, и я убрала бутылку от губ. Взглянула на нее и увидела, что смогла отпить только до уровня чуть выше линии наклейки.

Айдол становится человеком. Наверное, если встретить его на улице, он скажет: не заговаривай со мной, я больше не айдол. Почти те же слова я услышала на следующий день в новостях.

Пресс-конференция почти полностью превратилась в конференцию извинений. Все члены группы пришли в костюмах, и только различающиеся по цвету неяркие рубашки под пиджаками – у каждого своего цвета – показывали, что извинения не были целью встречи. При каждой вспышке фотоаппарата его радужка становилась светло-коричневой. Под глазами залегли тени. Все кланялись, но угол наклона был у каждого свой: ниже всех наклонялся Акихито, он – меньше всех; еще у двоих, кроме него и уже покрасневшей Мифую, уголки рта были подняты вверх, словно привязанные ниточками.

Акихито взял в руки микрофон и сказал:

– Спасибо за то, что вы собрались здесь сегодня.

Началась сессия вопросов и ответов. Я открыла блокнот и поставила черные точки для того, чтобы отметить отдельные пункты.

Мы переходим на следующий этап. Каждый с надеждой смотрит в будущее. Мы пришли к этому решению путем переговоров друг с другом.

Я писала, писала, но никак не могла понять, что за всем этим стоит. Сидя за длинным белым столом на некотором расстоянии друг от друга, все пятеро говорили по очереди, и вот дошла очередь до него. «…А еще я, Масаки Уэно, пользуясь моментом, собираюсь уйти из шоу-бизнеса. Если потом когда-нибудь вы меня где-то увидите, я буду счастлив, если вы тихонько посмотрите на меня не как на айдола, не как на артиста, а как на обыкновенного человека…»

Меня охватило странное чувство – слишком уж его слова совпадали с тем, что я себе представляла, но больше всего меня потрясло серебристое колечко на безымянном пальце его левой руки. Левая рука лежала поверх правой, так что прятать кольцо он не собирался, а как будто молча извещал всех. Пресс-конференция закончилась, а в ушах у меня все звучало его «я», местоимение первого лица единственного числа, которое в этот раз он использовал чаще, чем обычно.

По поводу роспуска группы, последнего концерта, его предполагаемой свадьбы галдели знатно, почище, чем тогда после происшествия с фанаткой. Шум стоял такой, что «его свадьба» даже вошла в тренды.

Стой-стой-стой, не поспеваю.

По-моему, Мифую не согласна. Бедняжка.

Хотела с улыбкой порадоваться за него, но не могу остановить слезы.

То кольцо, это ведь не просто модный аксессуар, да?

Хочу с невозмутимым видом поприсутствовать на его свадьбе, подарить миллиончик и гордо уйти оттуда.

Так это из-за него группу распустили?

Не надо уходить!

Слишком лебезит перед фанами!!! Ты хоть знаешь, сколько на тебя потратили?! А?! Хоть бы не рассказывал всем!!!!

Бесчисленные пакости этого сжигаемого мусора: «Бурное обсуждение после того, как айдол ударил фанатку», «Шокирующее известие об уходе», «На пресс-конференции, посвященной уходу айдола, намек на свадьбу», «Всплыла версия о том, что невеста – та самая фанатка, которую он ударил», – о фанатах и мысли нет?

Еда застревает в горле в голове крутятся-крутятся-крутятся мысли даже Акихито втянул хватит вести себя как эгоист ишь жениться надумал.

Так это ж здорово! Обычная приятная новость.

Мой друг – бывший отаку – сказал, что, даже если группа распалась, Сэна не уходит из шоу-бизнеса, так что все в порядке ~ΛΛ Из-за вашего айдола я теперь не смогу видеть своего! ΛΛ

Эй, отаку, не хочешь умереть сейчас и переродиться в ребенка Масаки? Встретимся в следующей жизни.

А что, серьезно, он женится на той девушке, которую ударил?

Мой большой палец вытаскивал на экран комментарии, и мне казалось, что я тону в волнах голосов. Одновременно мне вспомнилось, как я, по дороге из школы домой, бродила по Сибуе, заблудившись в поисках места закрытого показа фильма с его участием. По грязным плиткам с бесконечным одинаковым узором и тактильным индикаторам для незрячих беспрерывно стучали вразнобой кроссовки, туфли, шпильки и всякая разная обувь. К пронзающим здания колоннам и перилам лестниц прилипли людской пот и грязь от рук, людское дыхание переполняло одинаковые параллелепипеды вагонов. На эскалаторах, едущих в здания, которые состоят из поставленных друг на друга одинаковых, словно скопированных копипейстом этажей, вереницей выстраиваются люди, и их засасывает внутрь. Изо дня в день люди совершают одни и те же действия. Все посты заключены в четырехугольные рамки, в кружочках одинаково вырезаны иконки, одинаковым шрифтом люди подбадривают его или сердятся на него. И мои посты, и я сама – часть всего этого.

Меня, застывшую на месте, словно толкнули в плечо: мои глаза остановились на тексте. Так же, как выделяется в толпе спина толкнувшего тебя человека, мне в глаза бросился комментарий:

Ого! Узнали адрес!

Я автоматически кликнула на ссылку, ведущую на форум.

В начале там была чья-то история о том, что несколько месяцев назад, делая доставку, человек с удивлением увидел по указанному адресу Масаки Уэно. Пост сразу снесли, но скриншот разошелся по Сети, и по другим постам того же курьера фаны вычислили район, где он живет. А вчера по виду из окна, на мгновение попавшему в кадр в эфире инстаграма, определили и дом, где он живет. Ему жутко не повезло – узнали сразу после того, как он сказал: «Смотрите на меня как на обычного человека». Наверняка некоторые фаны будут просить о встрече. А если невеста живет с ним, то существует вероятность того, что не только он, но и она попадет в осаду.

Я все никак не могла переварить информацию, которую получила за время со вчерашнего вечера до сегодняшнего дня. Я воспринимала ее только глазами, но не головой. Не удавалось свыкнуться с мыслью, что его больше не будет в моем поле зрения.

Так или иначе, мне ничего не оставалось, как только ограничить себя по максимуму и вложить все, что у меня есть, в чувство к нему. Поддерживать айдола – мой способ жить. Моя карма. Я решила отдать все, что у меня есть, ради последнего концерта.

Ветер становился все сильнее. Резко ухудшившаяся с утра погода увлажняла даже внутренность здания, огороженного бетонным забором. Гром словно раскалывал небо и освещал белым трещины в стене и следы от пузырьков в цементе. Длинная очередь всасывалась внутрь туалета. Я вошла туда – в белой комнате, увешанной зеркалами, толпились цвета. Зеленая лента, желтое платье, красная мини-юбка. Мне показалось, что я встретилась глазами с девушкой, которая припудривала заплаканные красные глаза, накрашенные зелеными тенями, и, словно пройдя по ниточке моего взгляда, дежурный сказал: «Следующий, пожалуйста», – и я вошла в кабинку. Возбуждение ощущалось даже в рассыпанных по плечам кончиках волос, сердце неугомонно колотилось.

Началась первая часть, послышались его подбадривающие возгласы, и с этого момента я что было сил выкрикивала его имя, полностью отдавшись восторгу. Я так же, как он, поднимала руки, выкрикивала что-то, подпрыгивала, и звук его дыхания накрывал меня, отдавался в моем горле, и мне самой было трудно дышать. При виде его покрытого крупными каплями пота лица на мониторах у меня у самой выступал пот под мышками. Вобрать его в себя – значит пробудиться. Все, что я бросила, махнув рукой, все, что я в силах делать, все, что я задавила в себе, – все это он вытаскивал на поверхность. Вот почему я интерпретировала его жизнь, пыталась его понять. Безошибочно чувствуя все, что с ним происходит, я пыталась почувствовать саму себя. Я влюбилась в энергию его души. Я полюбила свою душу, которая танцевала, изо всех сил пытаясь следовать за ним. Он всем телом продолжал говорить: «Кричи, кричи!» Я кричала. Я кричала, будто нечто, закрутившееся в водовороте, вдруг вырывалось на свободу и сносило все вокруг, сбрасывало бессмысленную тяжесть с моей жизни.

Последней песней первого отделения была его сольная песня. Он словно плыл в свете, колышущемся, как синее морское дно, и на его левой руке, на пальце, подушечкой которого он прижимал струны гитары, серебро кольца сверкало священным белым светом.

Я подумала, что это на него очень похоже – не снять кольцо даже сейчас. Когда он запел, словно рассказывая что-то, я подумала, что этот мальчик вырос и стал взрослым. Он стал взрослым уже давно, но до меня это дошло только сейчас. Когда-то он как будто кричал на весь мир, что не хочет взрослеть, а теперь он мягко перебирал струны пальцами, словно лаская их, и постепенно его движения становились более яростными. К нему присоединились ударные, бас, они окутывали его, но он пел все громче. Он пел совсем не так, как на диске, где он все время как будто себя сдерживал. Вдыхая энергию зала, колышущийся волнами голубой свет, наше дыхание, в этот момент он заново создавал эту песню, слетавшую с его окрашенных красным губ. Мне показалось, что я слышу ее впервые. Море синих фонариков – зал, вместивший несколько тысяч людей, показался мне тесным, давящим. Айдол обнимал нас теплым светом.

Я села на унитаз. По позвоночнику вверх полз холод. Чем больше я потела, тем тело быстрее остывало, как после горячей ванны, когда после приятного ощущения приходит озноб. Когда я вспоминала то, что произошло пять минут назад, небывалый черный холод возникал внутри и отдавался во всем моем теле.

Вот и конец, подумала я. Такой молодой, такой необыкновенный, такой любимый, но этому всему конец. Окружавшие с четырех сторон стены туалетной кабинки отгораживали меня от неспокойного внешнего мира. Подергивающиеся, словно в судорогах, от недавнего возбуждения, мои органы потихоньку замерзали, а когда холод проник и в хребет, я молила, чтобы это прекратилось. Перестань, прекрати, повторяла я неизвестно кому. Перестань, не забирай у меня стержень. Если айдола не станет, я действительно не смогу жить. Я не смогу осознать, что я – это я. По щекам текли слезы – как холодный пот. Одновременно из меня с дурацким звуком выливалась моча. Мне было грустно и одиноко. От невыносимой тоски подрагивали колени.

Перед выходом из туалета стояла та самая девушка с зелеными тенями. Она что-то делала в телефоне. Я какое-то время понаблюдала за тем, как ее взгляд скользит по экрану, а потом ушла оттуда, держа сумку под мышкой, вернулась на свое место. На дне сумки лежал невыключенный телефон, на котором работало приложение для записи звука. Я хотела как можно скорее вернуться в зал, наполненный жаром и энергией. Я хотела, чтобы его песни вечно звучали во мне. Я не знала, что буду делать дальше, увидев его последний миг на сцене, потеряв все, что у меня было. Если я не буду со своим кумиром, это буду уже не я. Придется просто как-то доживать жизнь.

Как вы все, наверное, знаете, недавним выступлением в Токио, последним в туре группы, наш айдол, Масаки Уэно, завершил свою деятельность в шоу-бизнесе. Объявил он об этом внезапно, и его решение, честно говоря, до сих пор не укладывается у меня в голове, но, поскольку я долго вела этот блог и многое объяснила себе, хочу сделать еще одну запись, пока его образ хранят мои глаза.

В тот день я вышла на бой в любимом платье с синими цветами и с голубой лентой – в полном соответствии с дресс-кодом Масаки. Поскольку еще холодно, я надела ярко-синее пальто, но мне было не очень уютно, потому что на меня и смотрели холодно, ведь синий – это его цвет в группе. Опять же, концерт – место сбора отаку, но когда в поезде, в котором я ехала на концерт, оказались девочки в яркой одежде явно того же типа, я рассмеялась. Я поехала на самом раннем поезде, но там уже стояла очередь за мерчем, и я купила всё: специальные фонарики, и полотенце с символикой концерта, и фотографии с концерта в Осаке, и еще приобрела куртку, и футболку, и напульсник голубого цвета, и бейсболку. Альбом лучших песен, посвященный роспуску группы, у меня уже был, но мне сказали, что туда входит набор фотографий, который сделали специально к концерту, так что я без колебаний купила и его. Через несколько часов мы вошли в зал. Я несколько раз заходила в туалет, поправляла макияж, который он все равно не смог бы увидеть. В зале висели занавеси пяти цветов: красный – Акихито, голубой – Масаки, желтый – Мифую, зеленый – Сэны, лиловый – Сестрицы Мины, и, поскольку сказали, что возле них можно сниматься, я выложу здесь фото. Внизу вроде есть их автографы, вам видно?

Ну, и герой вечера: нечего и говорить, что он был великолепен. Вот он стоити часто дышит, второй слева в блестящем костюме, словно из синей чешуи. Он показался мне каким-то небесным созданием. Я следила за ним в театральный бинокль, и мне было видно только его – он стал для меня всем миром. Его покрытые потом щеки блестели, острым взглядом он смотрел вперед, его волосы развевались, то открывая, то закрывая уши и виски, и я подумала – вот он, живой! Он живой. Когда я разглядывала его улыбку, с виду коварную из-за того, что он поднимал только правый уголок рта, считала секунды между морганиями – во время выступлений он моргает реже обычного, – наблюдая, какими легкими, вопреки силе гравитации, шагами он ходит по сцене, я чувствовала, как все косточки моего тела начинают излучать жар. И я подумала: это ведь в последний раз.

Было семнадцать минут четвертого утра. Внутри меня болталось что-то жутко неприятное, как будто гулкий звук метался по стенам пещеры, наполненной морской водой, оно превратилось в боль, которая возникает тогда, когда тошнит на пустой желудок, и билось в животе. Его фотопортрет, который я привезла в дом при переезде, белел в темноте, но его очертания выглядели странно непривычно. Я впервые ощутила, что на портрете нет его настоящего, да и все фотографии в каком-то смысле – словно портреты усопшего. Когда-то давно, когда мы ездили на Кюсю[24] навестить родных, я отравилась, съев мандарины с домашнего буддийского алтаря. Сидя на только что перестеленных, еще пахнущих травой татами, я запустила зубы в мандарин, который почистила тетя, и, поскольку я не смогла засунуть его в рот целиком, сок потек мне в горло, и мне стало противно. Кислота из него исчезла – наверное, потому, что мандарин долго пролежал на алтаре, – он был сладким, размякшим, и я подумала, что не надо было вообще класть его на алтарь, надо было съесть раньше, тогда он был бы вкусным. Я тогда сказала: «Всякие эти подношения не имеют никакого смысла». Не помню уже, что ответила тетя, но осознала я это уже после того, как решила купить торт на его день рождения. Я грызла покрытую взбитыми сливками шоколадную пластинку с его портретом, словно ела приношение для алтаря. Все-таки был смысл класть подношение на алтарь, был смысл покупать этот торт: когда я ела, у меня возникло чувство, словно я получила подарок.

На моей пиратской записи запечатлелись только приветственные крики. На фоне шарканья ног и рыданий еле-еле слышались хриплый голос певца и музыка. Я даже подумала: лучше б меня тогда поймали. У меня не получается ставить точки. С того самого концерта я болтаюсь неприкаянная, словно призрак, неспособный обрести покой.

В темноте чувствуется неприятно теплый запах гнили. Я встаю, чтобы попить воды. Мне кажется, что металлический гул холодильника, похожий на звон в ушах, усиливается в несколько раз, еще больше сгущая тишину. Я открываю мобильный. Освещающий мое лицо снизу белый свет экрана очень ярок, но все равно ночь, поглотившая двор и коридор, побеждает. Желая во что бы то ни стало расширить эту границу между тьмой и светом, я включаю телевизор. Запускаю диск, который так и не вынула из проигрывателя. Прокручиваю на пятьдесят две минуты семнадцать секунд, где начинается его соло, и ставлю на паузу кадр, где он выставляет в сторону руку без микрофона и опускает голову. Заметно, что мышцы его ног сильно напряжены. Отмечаю эту деталь для блога. От пота украшение из синих перьев на шее скаталось, а из-за отблеска серебряной пыли по краям видно, как его грудь чуть-чуть вздымается и опадает. Для настоящей паузы нужно направить дыхание и напряжение в центр.

Когда я закончила смотреть запись, уже настало утро. Рассвет я узнаю не по свету, а по ощущению, будто погруженное в ночь тело вдруг всплывает на поверхность. Я всегда удивлялась, почему ушедший под воду утопленник чуть погодя всплывает. Я разбудила спящий компьютер и стерла фразу «И я подумала: это ведь в последний раз».

Написала: «Я не могла поверить, что это в последний раз» – и снова стерла.

Когда фраза не выходит, лучше всего помогают прогулки. Я взяла только маленькую сумочку и вышла на улицу. От светлеющей синевы неба под веками замерцало. Слушая, как обычно, в наушниках его баллады, я дошла до станции. Мне казалось, что так я могу дойти куда угодно. Проходивший мимо поезд накрыл меня своим мощным звуком. Зацепившись носком кроссовка за выступ на тактильном индикаторе, я чуть не упала. Я ехала в полупустом вагоне, смотрела на его портрет, слушала музыку, читала интервью в Сети. Все это – оно в прошлом.

Сделав несколько пересадок, добралась до его станции. Села в автобус у окна. То ли водитель ехал неаккуратно, то ли всему виной было мое состояние, но тряска раскачивала мой все еще пустой желудок, и, даже глядя на синие сиденья, я ощущала тошноту. Автобус проехал по торговой улочке, миновал бизнес-отели. Я проводила глазами красный почтовый ящик за окном, несколько велосипедов, поставленных так плотно, что казалось, они переплелись между собой, аллеи темно-зеленых деревьев, словно утомленных жаркими лучами солнца. Когда мои глаза устали бегать туда-сюда, я их закрыла. Несколько раз щека ударилась о трясущееся оконное стекло, и когда я, после очередного такого удара, приоткрыла глаза, в прорези увидела ставшее более ярким голубое небо. Его голубизна отпечатывалась на сетчатке глаз.

«Выходите, пожалуйста! Уважаемые пассажиры, выходите, пожалуйста, конечная!» – послышался монотонный голос водителя, и я начала рыться в сумочке в поисках проездного. Когда я пыталась достать кошелек, отстегнувшийся значок легонько царапнул меня по тыльной стороне ладони. Водитель, обращаясь не ко мне, хотя я стояла прямо перед ним, а будто ко всему автобусу, в котором никого не было, объявил: «Побыстрее, пожалуйста!» Ступив на тротуар, я покачнулась на ослабевших ногах, но устояла. В памяти всплыли зубочистки, на которых в праздник Бон выставляют баклажаны и огурцы[25].

Когда автобус уехал, мне вдруг показалось, что меня бросили в этом жилом районе. Я присела на выцветшую скамейку, когда-то бывшую синей. Прикрывая экран левой рукой, чтобы не бликовал, я открыла приложение с картой, уточнила, где нахожусь, и встала. Подойдя к канализационному люку, я услышала, как внизу течет вода. Прошла немного дальше – там опять был люк, и под ним опять журчала вода. Послышался скрип – это открывали ставни, на подоконнике в доме стояли засохшие комнатные растения. Под белым автомобилем сидела кошка и смотрела на меня, пригнув голову к земле. Через некоторое время дорога сузилась, стали появляться дорожки, не отображенные на карте в телефоне. Встречались и тупики. Я решила, что можно пойти и по такой дорожке: пусть ее и нет на карте, я срежу путь и куда-нибудь по ней дойду. Я несколько раз сбилась с пути, прошла рядом с машиной, торчащей из гаража, прошла по траве на пустыре, прошла мимо велосипедной стоянки у многоквартирного дома, и вдруг перед моими глазами открылось широкое пустое пространство.

Передо мной текла река. Вдоль реки тянулось длинное ржавое ограждение. Через некоторое время мобильник загудел, и я поняла, что дошла до места. Ограждение в конце концов закончилось, и на противоположном берегу я увидела многоквартирный дом.

Самый обычный дом. Узнать, кто там живет, невозможно, но, похоже, про такой же в точности дом писали в Сети. Я не знала, что собираюсь делать, и просто некоторое время стояла и смотрела на здание. Не то чтобы я хотела с ним встретиться.

Внезапно в одном из верхних окон справа отдернулась занавеска, и с лязгом открылась дверь на балкон. Девушка с короткой стрижкой, пошатываясь, вышла на балкон с постиранным бельем, вывалила всю охапку на перила и перевела дух.

Чтобы не встретиться с ней глазами, я отвела взгляд. Пошла дальше, делая вид, что просто прогуливаюсь, постепенно ускорила шаг, а потом побежала. Я не знала, что это за квартира, и мне было все равно, что это за женщина. Неважно, он мог и не жить в этом доме.

Меня определенно задело белье, которое она держала в руках. По сравнению с огромным количеством папок, фотографий, дисков, множеством связанных с ним вещей, которые я старательно собирала, одна-единственная рубашка, одна-единственная пара носков позволяли яснее прочувствовать жизнь другого человека. Реальность заключалась в том, что теперь есть кто-то, кто будет вблизи наблюдать нынешнюю жизнь ушедшего со сцены айдола.

У меня больше нет возможности следовать за ним. Он перестал быть айдолом, и я не смогу видеть его, истолковывать его жесты, слова и поступки. Кумир стал человеком.

Почему он ударил ту девушку? Я избегала этого вопроса. Я его избегала, но он все время меня царапал. И на него нельзя ответить, заглядывая в окно дома с улицы. У меня нет возможности интерпретировать. Тот злобный взгляд был направлен не на репортера, он был направлен на всех людей, за исключением него и нее.

Я бежала и бежала, и перед моими глазами возникло кладбище. Под солнечными лучами мирно стояли могильные камни. У сарайчика, который я видела еще с дороги у реки, выставлены метла, бадья, ковшик. Разбросаны искусственные цветы с подрезанными стеблями. Они пахнут свежей раной. Похоже на запах пролежней, который я чувствовала в бабушкиной палате. Вдруг я вспомнила бабушкину кремацию. Человек горит. Сгорает плоть, остаются кости. Когда бабушка упросила маму остаться в Японии, мама много раз говорила ей: что посеешь, то и пожнешь. Похоже, бабушка часто говорила маленькой маме, что та не ее дочь. А теперь не отпускаешь меня, плакала мама. Что посеешь, то и пожнешь. Твои действия вернутся к тебе. Срезая плоть, оставляешь кости. Я верила, что моя карма в том, чтобы поддерживать айдола. Я хотела положить на это жизнь. И все равно, умерев, я не смогла бы забрать собственные кости[26].

Я несколько раз сбивалась с дороги, перепутала автобусы, чуть не потеряла проездной. Когда я добралась до ближайшей станции, уже было два часа. Я вернулась домой. Но, хоть я и вернулась, в реальности существовали только моя разбросанная одежда, да резинка для волос, да зарядка для телефона, да пластиковые пакеты, да пустая коробка из-под салфеток, да перевернутая сумка. Ну почему я не могу жить обычной жизнью? Почему у меня не складывается самая простая человеческая жизнь, даже по минимуму? Я ведь не старалась специально ее разрушить? Я не жила, а копилась, будто старый хлам. Жила, а мой дом разваливался.

Я никогда не узнаю, почему он на самом деле ударил человека, почему пытался собственными руками разрушить то, что ему дорого. Не узнаю никогда, до скончания времен. Но мне кажется, что этот вопрос как-то связан и со мной. Тот момент, когда он выпустил наружу силу, которую всегда скрывал в глубине своих глаз, когда, забыв про необходимость жить напоказ, попытался разрушить что-то, – я переживала тот момент и сейчас, через полгода, его сила наполняла мое тело. На меня всегда накладывалось его отражение, я всегда чувствовала, как свои, его тепло, дыхание, движения. Я вспомнила двенадцатилетнего мальчика, который плакал, когда собака порвала зубами его тень. Всю жизнь, с рождения до настоящего момента, я ощущала тяжесть и гнет моей плоти. Теперь, ощущая содрогание своей плоти, послушно подчиняясь ей, я собиралась разрушить себя. Не хотелось думать, что у меня все само пошло кувырком, я хотела сама себе все испортить. Я посмотрела на стол. Взгляд упал на коробочку с ушными палочками. Я схватила ее, как коршун. Сила, сосредоточившаяся в напряженном животе, передалась позвоночнику, я глубоко вдохнула воздух. Угол зрения вдруг расширился, и все вокруг подчинилось моему телу. Я швырнула на пол коробочку. Решительно бросила ее, разрушая таким образом всю злость на саму себя, всю горечь.

Пластиковая коробочка с грохотом покатилась, палочки рассыпались.

Каркала ворона. Я некоторое время осматривалась вокруг. Лучи солнца, заглядывающие с веранды и из окна, освещали всю комнату. Не центр, не хребет, а все мое тело – это результат моей жизни. И кости, и плоть – это все я. Я подумала о том, что меня окружало за секунду до броска. Неубранные стакан, плошка с бульоном, пульт. Я повела глазами и остановилась на коробочке с палочками, которую было легче всего убрать. Во мне, словно пузырь, поднялся смех, лопнул и исчез.

Я встала на колени, наклонила голову и аккуратно, словно подбирала кости[27], принялась собирать палочки, которые сама же раскидала по полу. Когда я закончу с ними, надо будет подобрать онигири[28], покрывшийся белой плесенью, надо будет поднять пластиковую бутылку из-под колы, а впереди виднелся длинный, длинный путь.

Ползая на коленях, скрюченная, я подумала: это и есть поза, в которой я живу.

Похоже, передвигаться на двух ногах – не для меня, так что какое-то время поживу так, решила я. Тело было тяжелым. Я собирала палочки.

* * *

Рин Усами

Родилась в 1999 году в префектуре Сидзуока, выросла в префектуре Канагава, в настоящее время является студенткой университета.

В 2019 году получила премию Бунгэй, также была выдвинута на премию Мисимы Юкио за повесть «Кака».

Примечания

1

Хауттюйния (гуттуиния) – декоративное растение с «рыбным» запахом, поэтому известно также под названием «рыбная мята». В Азии зелень и корни растения используются в пищу, из нее также делают травяные чаи «докудами» (японское название). (Здесь и далее – прим. перев.)

2

Mazama-za – Очевидно, название группы («Театр Мадзама») обыгрывает японское слово «мадзамадза» («ясно, отчетливо»).

3

Кигуруми – полностью покрывающий тело мягкий костюм, выполненный в виде животного, мультипликационного персонажа и т. п.

4

Ультрамен – герой-гигант, заглавный персонаж популярного японского телесериала 1966–1968 гг.

5

Имеется в виду кампания Министерства окружающей среды по экономии электроэнергии, в ходе которой служащим разрешается носить более легкую одежду, но при этом требуется сократить использование кондиционеров в офисах и учреждениях.

6

Обычно в японских школах к ученикам обращаются по фамилии.

7

В Японии очень строго относятся к разделению мусора на категории, одна из них – «сжигаемый мусор».

8

ППКС – «подписываюсь под каждым словом», принятое в соцсетях сокращение.

9

Отаку – люди (в первую очередь молодежь) отличающиеся замкнутостью, нелюбовью к живому общению (в отличие от сетевого) и глубоким увлечением какой-нибудь субкультурой, чаще всего мангой и аниме.

10

Мерч (от англ. merchandise) – одежда, аксессуары, сувениры с символикой, логотипом или изображением соответствующего бренда (компании, группы, исполнителя и т. п.).

11

Юката – легкое летнее хлопчатобумажное кимоно, его носят дома или в неформальной обстановке.

12

В японских заведениях общепита посетителям обязательно выдают влажные салфетки (о-сибори), которыми можно вытереть руки и лицо. В заведениях, где подают алкоголь, в качестве бесплатной закуски перед каждым посетителем на стол также ставят зеленые бобы.

13

Ака-тян – сокращение имени Акари с уменьшительно-ласкательным суффиксом «тян», созвучно с японским словом «младенец».

14

Сётю – крепкий алкогольный напиток.

15

Иероглифы, обозначающие числа 1, 2, 3, 4, 5, пишутся следующим образом:

16

Стандартные тесты для разного уровня, нацеленные на запоминание иероглифов и слов, состоят из пятидесяти заданий.

17

Одэн – традиционное, обычно зимнее блюдо: овощи, яйца и другие продукты, сваренные целиком либо крупными кусками в бульоне и в этом же бульоне подающиеся.

18

Прозрачный прямоугольный кусочек пластика красного цвета; при наложении на текст, выделенный красным или оранжевым маркером, делает эту часть текста невидимой для удобства заучивания.

19

Учебный год в Японии начинается в апреле.

20

В Японии считается привлекательным, когда над верхним веком образуется небольшая складка, так называемое «двойное веко».

21

В Японии ванна набирается одна на всю семью, поэтому ее нужно принимать уже чистым. Принимая душ, обычно сидят на низеньких табуретках на кафельном полу, где устроен сток для воды. С головой в ванну не погружаются, видимо, поэтому героиня моет волосы после того, как приняла ванну.

22

Сэйю – актриса или актер озвучивания, в основном в аниме.

23

Из-за отсутствия центрального отопления в японских домах до сих пор принято пользоваться котацу, низким столиком, под который ставят обогревательный прибор (в прежние времена – жаровню с углями), а затем накрывают его одеялом, и вся семья садится вокруг так, чтобы ноги были под одеялом, и таким образом греется.

24

Кюсю – один из четырех крупных островов Японии.

25

Во время трехдневного праздника поминовения усопших Бон на домашние алтари выставляют, в частности, изображающие коней и волов огурцы и баклажаны на ножках-зубочистках. Быстрые кони призваны скорее доставить души усопших в родные дома, а неторопливые волы нужны, чтобы подольше везти их обратно в загробный мир.

26

Оставшиеся после кремации кости собирают и передают родственникам в специальном сосуде.

27

Оставшиеся после кремации кости аккуратно перекладывают специальными палочками в предназначенный для хранения праха сосуд.

28

Онигири – слепленный в колобок вареный рис, обычно с какой-нибудь начинкой (маринованная слива умэбоси, кунжут и т. п.), завернутый в лист морской капусты нори.

Content

Рин Усами
Моего айдола осуждают
Роман

Примечания