Тёмное прошлое. Пальмовый дневник каракала полиции

Тёмное прошлое. Пальмовый дневник каракала полиции

© Анна Старобинец, 2024

© Август Ро, 2024

© ООО «Издательство «Абрикос», 2024

© ООО «Абрикос Паблишинг», 2024

* * *

Тёмное прошлое. Пальмовый дневник каракала полиции

998 год от созревания божественных плодов манго, 27-й день месяца ярбяон, в который я не чувствую счастья

13:00

Мой последний день дома, в родной саванне. Завтра днём лечу в Дальний Лес с «Аистиным клином». Полетела бы позже, но рейс перенести невозможно. У них в Дальнем Лесу наступает зима, и воздушное сообщение прекращается.

Прилечу туда и увижу снег. Снег, насколько я поняла, — это белая сухая вода в виде холодного порошка, и у них там весь Дальний Лес засыпан горами этой воды, и никто её даже не пьёт (вернее, не ест), из сухой воды они лепят шарики и ими кидаются.

Прилечу — и увижу Барсукота. Мы потрёмся носами, помечая друг друга, обозначая, что я — его, а он — мой. Что мы друг другу принадлежим. Что я больше не вольная кошка саванны, а невеста Барсукота и новая сотрудница Полиции Дальнего Леса. Барсукот обо всём договорился с Барсуком Старшим. Они берут меня на работу.

Прилечу — и встречу в Дальнем Лесу с барсуками полиции Новый Год, он ещё у них называется Рождеством Небесного Медвежонка. Только празднуют они его очень странно. Новогодняя ночь с 31 ярбакед на 1 яравня у них самая тихая ночь в году. Не то что у нас. В Редколесье в Новый Год все поют и танцуют, шаман бьёт в бубен, ровно в полночь — совместное моление о дожде. Им, конечно, в Дальнем Лесу не нужно моление о дожде — у них и так полно сухой воды в порошке. Но когда так много воды — отчего не спеть, не потанцевать? Тем более в день рождения божественного детёныша. А они не просто не отмечают — а тихонечко, как мышки, сидят всю ночь в своих норах и не решаются даже пикнуть. А до этого весь день говорят вместо поздравления: «Главное, чтобы Небесный Медвежонок не проснулся сегодня ночью». Почему-то они скрывают от Медвежонка, что он в эту ночь родился. Барсукот обещал объяснить, с чем связана эта традиция. Когда я прилечу.

15:00

Почему же я не чувствую счастья? Потому что это мой последний день дома. В родном Редколесье.

Говорила в скалах с отцом. Он подавлен моим отъездом, но держится. Пожелал мне «самкиного счастья» с Барсукотом. Я разозлилась и на него нашипела, теперь жалею. Просто это было обидно. Как будто меня в жизни интересуют только самцы. А тот факт, что в Дальнем Лесу меня берут на работу в полицию, как будто не имеет значения.

18:00

Геп туда же:

— Лина, крошка, ты же вольная кошка саванны! Ты рождена бежать босыми лапами по песку — нос по ветру, хвост трубой! Так зачем тебе холод, снег, да к тому же ещё вегетарианство, они жрут там крапиву и лопухи, трубкозуба им в зубы, это же унизительно, детка! Плюнь на этого кота драного, оставайся с нами, выбирай любого гепарда. Хочешь, я на тебе женюсь?

Я, конечно, послала его к страусу в гузку. Геп ведь знает, как я ценю свободу. Так что все эти разговоры про свадьбу и про самцов — специально чтобы меня позлить. Ничего унизительного для вольной кошки саванны нет в том, что она полюбила кота полиции и летит к нему, чтобы вместе расследовать зверские преступления.

Утро 28-го дня ярбяон, в которое я открываю дело о зверском мошенничестве

06:40

Рано утром зашла медоедка, принесла мне баночку мёда — с собой, в дорогу. Мне пришлось отказаться: я лечу налегке, без багажа и даже без ручной клади.

— Как же мы тут без тебя, полиции каракал, — сказала Медея.

Каждый раз мне ужасно стыдно, когда она зовёт меня полиции каракалом. Ведь на самом деле как не было, так и нет никакой полиции в Редколесье. Я придумала себе должность. Кроме медоедки, все это понимают.

Посидели немного, она сама же съела весь мёд, который мне принесла, и ушла. А спустя минуту — стук в дверь. Я подумала: она, наверное, вернулась за пустой банкой, — но это оказалась не медоедка, а Бородавочница, уличная торговка.

— Ничего не покупаю, — сказала я.

А она стоит себе на пороге и не уходит. Бородавочница всегда ведёт себя нагло, продукты у неё часто несвежие, энергетики я редко употребляю. Неизвестно, чья там на самом деле кровь в этих москитах, может быть сурикатья. А наивные звери употребляют кусь-кусь «Сила каракала» — а потом всю жизнь думают, что каракалы — слабые и безвольные, раз у них, потребителей, энергии и сил не прибавилось.

А ещё говорят, Бородавочница продаёт свои собственные бородавки под корочкой. В общем, я её недолюбливаю, поэтому, как всегда, говорю:

— Ничего не надо.

А она такая:

— Зато мне надо. Вы вообще полиция или где? Мне кокоши фальшивые вчера подсунули!

— Кто подсунул?

— Почём я знаю? Какой-то из покупателей! Это вы должны знать, кто преступник! Вы полиция, а не я! А вы, самочка, тут бездействуете, в ус не дуете! Прохлаждаешься! — она вдруг перешла на «ты», решив, по-видимому, что мы уже достаточно сблизились. — Да ещё и кисточки на ушах не стрижёшь!

— Никакая я вам не самочка, — говорю. — И никакая я не полиция. Нет полиции в Редколесье.

— Так ведь это… — смотрит на меня прищуренными свинячьими глазками. — Мне жена шамана говорила, что ты полиции каракал. Это, кстати, именно она догадалась, что у меня кокоша фальшивая. Я за мёдом к ней, значит, пришла, даю ей, значится, стококошную монету из вчерашней своей выручки — а она её взяла и тут же мне назад протянула: мол, это ненастоящая. Лапки у неё чуткие… Так ты кто же, если не полиции каракал?

И тут вдруг — вот ровно после этих её слов, в 08:30, — оглушительно трубит Слон Связи на всю саванну:

— Каралина. Каракал. Полиции.

Что за бред. Это шутка, что ли? Пойду разберусь.

08:45

В общем, выяснила. Это не шутка. Царь зверей распорядился открыть отделение Полиции Дальнего Редколесья. Он не знал, что я улетаю к Барсукоту. Он прислал мне бейдж. Полицейское удостоверение — гладкий плоский камень, на котором нацарапано львиным когтем: «Каралина — полиции каракал». Он позволил мне взять в команду ещё пару зверей.

А ведь это моя мечта. Но она не сбудется.

Придётся Царю искать кого-то другого вместо меня.

Придётся мне вернуть ему бейдж.

09:00

Я всё думаю: кто может возглавить Полицию Дальнего Редколесья? Кроме меня. Кого порекомендовать. Никто не приходит в голову. Это должен быть независимый, неподкупный и вольный зверь, который не занимает сторон. Зверь, который не за жирафов и не за львов. Зверь, который за родную саванну. Этим зверем может быть только каракал. Но отец слишком стар. И дядя Ар тоже.

09:30

Четыре часа до вылета. Схожу к Бородавочнице. Опрошу её. Фальшивые кокоши — наверняка это элементарное дело. Может быть, я даже успею раскрыть его до отлёта. Что там, в сущности, раскрывать. Получить от неё список зверей-покупателей. Потом следственный эксперимент и анализ прикусов: надо каждому дать укусить кокос, сверить с фалькокошей — и сразу будет видно, чьи зубки.

10:00

Я нашла торговку в одной из её излюбленных точек, на площади у Изысканной Резиденции. Бородавочница вопила как резаная свинья:

— Бородавки под корочкой! Вяленые фруктовые дольки, облепленные фруктовыми мушками! Свежайшие травяные жвачки!..

При слове «свежайшие» кисточки у меня на ушах встопорщились. Травяную жвачку она пережёвывала сама: нимало не смущаясь, брала откуда-то из-под лотка абсолютно сухие, буро-бежевые пучки (по сути, просто солому), засовывала себе в пасть, туда же, к соломе, кидала щепотку жёлтого перемолотого шафрана и щепотку голубой спирулины, немного шамкала, шевеля торчащими наружу нечищеными клыками, — после чего выплёвывала на лоток ярко-зелёные травяные жвачки. «Свежайшие», как же.

Такая сама подделает кокошу за милую душу, а потом прибежит скандалить в надежде на компенсацию. А кстати, это вполне рабочая версия. Кокоши в Редколесье обычно подделывают так грубо, что не заметить обман практически невозможно, особенно если ты опытный зверь, работающий в сфере торговли. Фальшивококошники выгрызают свои подделки зубами — в то время как настоящие кокоши вырезаны клешнями. Их вырезают пальмовые воры — раки-отшельники с тёмным преступным прошлым, выходцы из Дождевого Леса. Здесь, в Дальнем Редколесье, Пальмовый Вор может сойти с преступной дорожки. Он получает шанс на новую жизнь с чистого пальмового листа, и начинается эта жизнь с работы клешнекокошника в Пальмово-Кокошном Дворе. Работа по контракту, который обычно заключается на год. По истечении года отработавший клешнекокошником Вор больше не считается вором, его прошлое в Редколесье больше не считается «тёмным» (в то время как в Дождевом Лесу пятно позора не смыть ничем), и он вправе устроиться на любую работу и жить в своё удовольствие. А его место в Пальмово-Кокошном Дворе занимает новый Пальмовый Вор.

Так вот, подсунуть торговке со стажем фальшивые, выгрызенные, а не вырезанные клешнями кокоши? Так я и поверила. Саму Бородавочницу подозреваем в первую очередь. Клыки у неё весьма выдающиеся. При сверке фалькокоши и отпечатков зубов всё будет сразу понятно.

— Вы смешиваете синий и жёлтый, — сказала я.

— А чо такова? — прочавкала Бородавочница. — Это просто приправы.

— А то такова, что синий, смешанный с жёлтым, даёт зелёный. Вы красите сухую траву и называете её свежей.

— И чо? — Она выплюнула очередную жвачку, на всякий случай сгребла их все с прилавка в карман нечистого фартука и пронзительно завизжала: — Фаст фуд! Очень быстрая еда! Хватай и ешь, пока не убежало!

Из быстрой еды у неё были летучие тараканы с подрезанными крылышками и, кажется, частично оторванными лапками, а также мыши-песчанки, которые выглядели больными. Я никогда бы не рискнула таких ловить.

— Энергетические кусь-куси! Берите кусь-куси по акции! При покупке десяти кусь-кусей каждый кусь-кусь будет стоить не семь, а шесть! При оптовой покупке от двадцати кусь-кусей каждый кусь-кусь будет стоить не шесть, а пять!

На прилавке у неё лежали кусь-куси трёх видов: «Сила льва», «Отвага носорога» и «Упорство гиппопотама». Трясущийся престарелый страус с облезлой от постоянного трения о песок головой купил «Отвагу носорога» за семь кокош. Без шансов. Даже если в этой куси и правда была капля крови носорога — то сколько там отваги, в той капле? Но, уверена, там была кровь этих самых полудохлых мышей, которых она же и продавала в качестве быстрых закусок.

— Покажите мне фальшивые кокоши, — сказала я Бородавочнице.

— А чойта? — она сощурила и без того малюсенькие глаза. — Вы ж не полиция.

— Уже полиция, — я показала ей бейдж.

Бородавочница чуть не просверлила взглядом дыру в моём камушке-удостоверении (это было бы в общем даже удобно, я тогда могла бы повесить его на шею на верёвочке из конского волоса), потом порылась в одном из отделений обширного кармана на фартуке и продемонстрировала мне фальшивую монету номиналом в сто кокош.

— Вот, видала? Какая-то наглая тварь, охочая до кусь-кусей, подсунула мне подделку.

Я рассмотрела монету, обнюхала, потёрлась об неё и лизнула. Теперь мне стало ясно, как торговка могла не заметить подделку с первого взгляда, а просто сунуть в карман. Фальшивые кокоши были выполнены на удивление профессионально и тонко — как будто и не зубами вовсе обгрызены, а и правда вырезаны клешнями. Идеальная форма. Идеальный рисунок. Заметить неладное можно было только очень внимательно приглядевшись — или на ощупь: кокосовые волокна с обеих сторон монеты оказались уложены только продольно, в то время как у настоящей кокоши одна сторона всегда обработана поперечно. Потому-то именно Медея, а не Бородавочница догадалась, что монета фальшивая. Медоедка — лаподельница, вышивает тончайшими паутинными нитями, выкладывает мозаики из мельчайших камушков и песка, делает наряды для мужа-шамана с аппликациями из пёрышек и кокосовых волокон по мёду. У неё очень чуткие подушечки лап, и волокна на фалькокоше, уложенные не в ту сторону, она сразу заметила.

— Почему вы считаете, что фалькокошами злоумышленник расплатился именно за кусь-куси? А не, допустим, за десять разных товаров?

Она уставилась на меня глазами-буравчиками, на этот раз норовя просверлить мне взглядом дырку во лбу:

— Вот ты странная. Для каракала полиции ты слишком туго соображаешь. Какой дурак будет платить сто кокош за десять разных товаров, когда за ту же цену можно взять двадцать кусь-кусей по скидке?

— Ну а может быть так, что покупатель взял не двадцать кусь-кусей, а, допустим, только один, а вы ему дали сдачу со ста фальшивых кокош?

— Вот ты странная. То-то у тебя кисти не стрижены. Я чо, дура, сдачу со ста кокош кому-то давать за один какой-то дохлый кусь-кусь? Так у меня мелочи не останется.

— Замечательно. Можете вспомнить и перечислить всех покупателей, которые вчера купили у вас сразу двадцать кусь-кусей по скидке?

— Вот ты странная.

— В смысле — не можете?

— В смысле — могу, конечно. Их всего-то было трое, кто затаривался по скидке, что ж я, их не запомню? Я на память не жалуюсь, слава Боженькам Манго. — Она трижды клацнула нечищеными клыками. — Это были, значится, Проводница Гадюка, Лама со светлой мордой и гиеновидный кобель — то ли Гиги, то ли Виви, я их не различаю, они оба на одну морду.

Я выщелкнула коготь и нацарапала на пальмовом листе имена:

Свернула лист вчетверо, молча кивнула Бородавочнице и пошла прочь.

— Э, куда?! — завизжала она мне в спину. — Фалькокошу мою верни!

— Что-то ты для потерпевшей слишком туго соображаешь, — сказала я, не оглядываясь. — Фалькокоша конфискована как вещдок и улика.

— Вещь кого?! Какой ещё дог? Какая улитка?!

Я запрыгнула на крепостную стену и порысила по ней, чтобы срезать путь к Задним Вратам Резиденции, а её возмущённый визг всё нёсся над площадью:

— Караул! То есть каракал! Я буду жаловаться! Звери добрые! Журналисты! У меня полиции каракалка сто кокош отняла! И кисти на ушах не стрижёт!..

Её визгу откуда-то с кроны пальмы вторил возбуждённый вопль попугая:

— Попка не дурак! Попка — корреспондент! Попочка хороший, он во всём разберётся! Нет полицейскому беспределу!

10:40

Моя первая версия — что сама же Бородавочница и замешана в преступлении — оказалась неверной. Да, она препротивнейшее животное, которое не прочь обжульничать покупателя, — но не фальшивококошница. Она даже не заикнулась о компенсации. У неё нет мотива. Обманывать саму себя — смысла нет.

Бородавочница

Что ж, пройдусь по списку её покупателей — есть шанс успеть опросить их всех до отлёта.

10:45

Опросила гиеновидных Гиги и Виви — они как раз сегодня дежурят в охране у Врат.

— Мы что, бешеные — выгрызать фалькокоши?! Зачем нам так рисковать? Если нас поймают на преступлении — казнят без суда и следствия: мы ж в почётной охране, косячить нам запрещается.

— Может, вам кокош не хватает — вот вы и выгрызаете. Может, вам зарплату львы снизили. Жирафы платили больше?

— Ничего нам никто не снизил, зарплата не изменилась. Деньги достойные, не нуждаемся. Мы когда ко львам от жирафов переходили, так и сказали: нам без разницы, кого охранять, собачья работа есть собачья работа. Важно, чтобы подстилка была сухая, двухразовое питание, зарплата такая же, как раньше, и обязательно вовремя. А то жирафы задерживали, бывало, а напоминать им не разрешалось — разговоры про кокоши считались неизысканной темой.

— И как львы платят — вовремя?

— Да, как раз вчера заплатили.

Гиеновидные показали мне расписки на фи́говых листьях: получили вчера по двести кокош в одни лапы. И при этом в расписках указано, что обе суммы выданы мелкими номиналами. Даже если предположить, что в зарплату охранников могла затесаться фальшивая кокоша (что само по себе почти невероятно, уверена, что кокоши поступают в Резиденцию непосредственно с Кокошного Двора и проходят дополнительную проверку), такая кокоша была бы мелкой, не соткой.

Говорил всё время Гиги, Виви только кивал. Кисточки у меня не топорщились. Но на всякий случай я ещё обратилась именно к Виви — убедиться, что кисточки не придут в напряжение. Когда кисточки у меня встают дыбом — это обычно значит: зверь врёт. Не всегда — но в 95 процентах случаев.

— Сколько вы уже успели потратить кокош из вчерашней получки?

— Каждый по пятьдесят, — сказал Виви. — Скинулись с братом и взяли двадцать кусь-кусей по скидке.

— А кроме кусь-кусей неужели ничего не купили?

Оба брата синхронно наклонили головы сначала вправо, а потом влево.

— А чего ещё покупать? У нас тут двухразовое питание, утром и вечером. Мы только кусь-куси и покупаем. Остальное откладываем на будку. Вот мы выйдем на пенсию, женимся, купим будку.

— Оба женитесь?

— Да.

— Тогда вам нужно две будки.

— Нет, зачем. Мы оба женимся на одной хорошей собачке. Может быть, даже на болонке.

В общем, Гиги и Виви фалькокошу не выгрызали — в этом я ни капли не сомневаюсь. Всем довольны, на всём готовом, зачем им такие риски. Да к тому же они бы так тонко фалькокошу не выгрызли.

Гиги / Виви

— Вы нашли, наконец, преступника?! — пронзительно заверещал попугай над нашими головами. — Попка не дурак, он интересуется, кто подделывает кокоши в нашем честном и законопослушном Редколесье! Попка — корреспондент «Попугайской правды», и он требует правды! Дайте мне комментарий, полиции каракал! Это, что ли, служащие охраны у нас фальшивококошники? А Попка — хороший!

— Эти двое — чисты, — сказала я.

— Тогда зачем вы тратите на них драгоценное время?! Отираетесь тут! Лишь бы не делать свою работу! Без труда не снимешь с пальмы сочного плода! Тоже мне полиция! Не успели открыться — а уже так плохо работаете! Очень плохо! Попка зато — хороший! — его розовые щёчки от возбуждения стали почти малиновыми. — Попочка — красивый, жёлтый корреспондент!

11:30

У Ламы со светлой мордой обнаружилось алиби. Она считает все деньги грязными. И не просто грязными — а кровавыми. Поэтому все кокоши она тщательно моет. Да, тратит на это драгоценную воду. Даже в засуху. Лама признала, что вчера совершила покупку у Бородавочницы, расплатившись с ней стококошной монетой. Но монета, с её слов, была чисто вымыта.

Мне пришлось опять зайти к Бородавочнице. Та устроила форменную истерику и сопротивлялась обыску — решила, что я хочу отобрать у неё все кокоши. Попугай, как последний дурак, орал вместе с ней «Нет полицейскому беспределу!». В общем, я у неё действительно обнаружила чисто вымытую, светлую такую кокошу-сотку.

Лама (не исключено)— исключено!

По-хорошему, надо было и эту кокошу у неё отобрать, присовокупить как вещдок к следственным материалам и вернуть, когда дело будет закрыто. Но они так вопили, Бородавочница и Попка, что я решила не связываться. Мне вообще через два часа улетать. Пусть с ними разбирается тот, кто займёт моё место. Кто это будет, кстати? Должна же я кого-то рекомендовать. Кроме Гепа, никто не приходит в голову. Да, пожалуй, Геп мог бы справиться. Смелый, быстрый и независимый. Сгодится на роль полиции каракала.

12:00

Остаётся Гадюка. Она либо сама преступница, либо от неё можно проследить цепочку к преступнику. На взлётной поляне надо быть самое позднее за час до вылета. Рейс в 13:30, значит, нужно быть через полчаса.

12:15

Заглянула к Гадюке в нору — но у неё сегодня рабочий день. Значит, чтобы её опросить, нужно прокатиться на «Чёрной стреле», где она обслуживает пассажиров. Хотя бы одну станцию надо проехать… Нет, никак не успею. Медоедка и Геп собирались прийти меня проводить. Передам через них письмо для Царя зверей — со всеми наработками и рекомендацией взять на моё место подходящего зверя — собственно, Гепа. А Гепу надо сказать, чтобы он взял Хэма в качестве эксперта. Отпечатки, экспертиза следов, анализ слюны и крови — только старина Хэм с этим справится.

Послеполуденное время 28-го дня ярбяон, в которое мне пора улетать

12:30

Последний в сезоне рейс в Дальний Лес из Дальнего Редколесья. На взлётной поляне аистессы с сухим, потускневшим от жары опереньем готовят пассажиров к отлёту. Воняет здесь так, как будто кто-то из пассажиров или провожающих сдох и уже начал гнить на солнце. Оглядываюсь. С виду вроде все пока живы.

Пассажиров выпь-класса заворачивают в мягкие непромокаемые пелёнки в тени единственной пальмы. Выпей трое. Супружеская пара престарелых змей, участников программы «Живи без яда», — родом из Дождевого Леса, годами путешествуют по всему миру, проповедуя любовь к ближнему. Геп рассказывал, что в Дальнем Редколесье они однажды наведались в его клуб «Мышиная возня» и кусались там так, что яд потом стекал по песку в ручей Манго-Бонго, а живых песчанок вообще не осталось, ему даже пришлось закрыть заведение на несколько дней в ожидании новой партии мышек… Сейчас престарелые змеи, свернувшись кольцами, умиротворённо смотрят в глаза друг другу. Две аистессы пытаются их распутать и разобраться, куда именно им следует нацепить непромокаемые моховые подгузники.

Третий выпь — Песец из Дальних Сопок, в Дальнем Лесу у него, по-видимому, пересадка. Барсукот говорил мне, что этот Песец был замешан в знаменитом деле о Щипаче. У Песца белоснежная шерсть, поблёскивающая от сока алоэ вера, — щедрой лапой он нанёс этот сок на всю тушку, а может, даже в нём искупался, чтобы шерсть не выгорала на солнце. Одна аистесса пеленает Песца, другая поит его кокосовым молоком: погружает свой длинный клюв в выдолбленную в кокосе дырочку, набирает молоко, а затем суёт свой клюв Песцу в пасть, а тот меланхолично посасывает.

Рядом с ним багаж, от которого, собственно, и воняет на всю пустыню. В первую секунду мне кажется, что Песец везёт с собой труп: из туго набитого чемодана, который он не смог до конца закрыть, свисает что-то очень напоминающее шкурку дохлого зверя. Я заставляю себя подойти и принюхаться — и понимаю, что это не шкура, а лепесток. Червивая стапелия — вот что везёт Песец. Растение, которое я с удовольствием засудила бы за мошенничество, если бы на растения распространялось уголовное право. Стапелия притворяется падалью: её цветки — коричневые, морщинистые, волосатые, как разлагающаяся шкура какого-нибудь, например, суриката. Воняют эти цветы соответственно — как будто сурикат провалялся на солнце недели три. Всё для того, чтобы приманивать мух, которые опыляют стапелию и даже откладывают на неё свои яйца, убеждённые в том, что имеют дело с мёртвым животным.

— Зачем вам стапелия червивая? — интересуюсь я у Песца. — Она же воняет.

— Вот именно! Такая невероятная, экзотическая, чудесная вонь! — отвечает Песец, беззастенчиво хлюпая и чавкая: выпь-пассажиры даже ещё не спелёнуты, а их уже кормят из клювика капкейками с безе из черепашьих яиц. — Я парфюмер и регулярно летаю в ваши края за новой изысканной вонью! Из вашей стапелии я выжму одеколон «Роковая…» — нет, лучше даже «Смертельная схватка»! А может быть, знаете как? «Фатальная самка пустыни»! Да, это нас отсылает к схватке самцов, которые сражались за прекрасную самку и оба пали в песок, а самка…

— Вы просто бесплатно собираете здесь цветы червивой стапелии, а дома продаёте за бешеные шиши, я правильно поняла?

— Вы очень цинично рассуждаете, юная самка. У нас с вами разные ценности. Нет смысла продолжать разговор. Эй, лебедь! Давай, танцуй! Попугай! Включай свои байки! Мы ещё не взлетели, а мне уже скучно!

Чахлый лебедь, увязая перепончатыми лапами в песке, принимается исполнять перед выпь-пассажирами танец маленьких лебедей. Попка-корреспондент, который, не будь дурак, подрабатывает на взлётной поляне аудиоаниматором, пикирует с пальмы на взлётную поляну и истошно вопит:

— Аудиоиздательство «Попугайская правда» представляет правдивые мифы и легенды Дальнего Редколесья! Давным-давно, в начале времён, была только бескрайняя пустыня, а в центре этой пустыни росло Великое Древо Манго, на котором сидел попугайчик Попка и всё-всё видел! И всё-всё слышал! Попка был очень хороший! Однажды Попка увидел, что на Древе Манго созрели два плода: солнце и мрак. Плод солнца был золотистым, сочным, сладким, ароматным и ярко сиял… Попочка любит манго!.. Плод мрака был чёрным, сморщенным, гнилым и зловонным! Попочка такое не ест! Попочка не дурак! «Огнам гоб я», — сказал солнечный плод на древнем языке Редколесья. А Попка не дурак, он может перевести что угодно с древнего языка! Тот плод сказал: «Я — Бог Манго». А Попка ему ответил: «Акпоп я!»…

— Уважаемый приглашённый артист! — перебивает Попку одна из аистесс. — Убедительная просьба уменьшить громкость звука! Иначе пассажиры второго класса тоже вас будут слушать, а им развлечения не положены!

Попка рассказывает легенду про кость и мякоть, а я уговариваю себя перестать записывать всё, что вижу и слышу. Я слишком увлеклась. Это не относится к делу. Я опаздываю на рейс.

…Я выхожу из тени и направляюсь в ту часть взлётной поляны, где под палящим солнцем пеленают в шершавые промокаемые пелёнки пассажиров второго класса.

Пеленают мартышку Мону — она защищала Изысканных в суде перед львами; теперь, после неудачной попытки жирафаматери Рафаэллы снова захватить власть, Мона опасается, что львы её растерзают как пособницу жирафов.

Пеленают трёх гиеновидных собак: в отличие от Гиги и Виви, они не подтвердили лояльность новым хозяевам, львам, и уволились из охраны Резиденции. Вероятно, знали о готовящемся мятеже Рафаэллы и рассчитывали таким образом выслужиться перед Изысканными. Но Изысканные окончательно проиграли — и теперь гиеновидные мечтают наняться охранниками в Охотки. Здесь у них теперь нет шансов сделать карьеру. Они теперь безработные и бездомные. Их судьба — побираться на улице, пока их не схватят и не сбросят с Высокой Скалы.

Сурикатка Безвольная Лапка и её детёныш Дрожащий Хвост уже запелёнуты. Как и Мона, они бегут от львиного клана; как и Мона, будут просить убежища в Дальнем Лесу. Их уже однажды чуть не сожрали прямо в суде. Говорят, лев Лёвыч отдал приказ отыскать их и подать ему на обед. Говорят, он унижен тем, что на суде ему не дали их съесть.

Рядом с ними — муж и отец, сурикат Рики, но он не летит, просто провожает. Он старается держаться, как может, на морде его улыбка, но хвостик дрожит от горя. Он глядит на два чёрно-белых кулька, из которых торчат трепещущие усы супруги и младшего сына. Его ждут в норе остальные дети. Вероятно, ему и старшим на билет в Дальний Лес не хватило: сурикаты — самая незащищённая категория населения, они, как правило, нищие.

Заметив меня, сурикаты начинают трястись ещё больше.

— Пожалуйста, не надо, полиции каракал! — пищит мне отец семейства, сурикат Рики. — Не надо их арестовывать и отдавать львам! Я понимаю, что вы теперь работаете на львов, но, умоляю, дайте моей жене и детёнышу улететь!

Рики думает, раз я из полиции, значит, сдам сурикатов властям. Но я не такая.

— Я — вольная кошка саванны. Как полиции каракал, я ни на кого не работаю. И в то же время работаю на всех сразу. Конечно, они могут лететь.

— Спасибо, полиции каракал! — пищат сурикаты.

На взлётную поляну внезапно выбегает тощий жираф с поблёкшими пятнами и принимается носиться кругами, оглашая саванну истошными криками:

— Я беженец! Беженец! Меня зовут Рыжераф! Я лишился всего! Возьмите меня с собой в Дальний Лес! Умоляю!

— Уважаемый жираф Рыжераф! У вас есть билет? — гундосит аистесса.

— Нет! Должен был быть — но нет! Меня обманули!

— Убедительно просим вас немедленно покинуть взлётную поляну. Даже если бы у вас имелся билет, в перевозке регулярным рейсом вам бы было отказано. При таком весе пассажирской туши, как у вас, допусти́м только частный рейс. Для вашей доставки в пункт назначения потребуется весь «Аистиный клин». Такая услуга стоит миллион кокош. Мы желаем вам всего доброго и ждём вас весной с указанной суммой.

— О горе! О ужас! Весна! Миллион кокош! — Рыжераф на заплетающихся копытах удаляется с взлётной поляны.

Я подхожу к раздражённому аисту-перевозчику. Перед ним расстелена застиранная пелёнка с траурным кантиком — она для меня, и горячий ветер саванны успел припорошить её горячим песком, пока аист и стоящие чуть поодаль медоедка Медея и гепард Геп, мои провожающие, меня дожидались.

Возмущённая аистесса со встопорщенными перьями подлетает ко мне:

— Это просто безобразие, самка! Ещё минута, и мы бы сняли вас с рейса и улетели.

— Что ж ты, детка, не пришла на минуту позже, — тихо говорит Геп.

Никогда ещё я не слышала, чтобы его голос звучал так печально. Его хвост, обычно нагло задранный к небесам и игриво подёргивающийся, как будто он дразнит Манго Богов, сейчас обвис, и кончик волочится по песку. Похоже, он и правда грустит, что я улетаю.

— Да что вы всё пишете, что же это такое?! — кудахчет аистесса, как курица. — Немедленно перестаньте писать и ложитесь на спину на пелёнку!

Я защёлкиваю свой коготь.

12:45

Я потёрлась носом о сухой и горячий, как камушек на скалах, нос Гепа — невинный дружеский жест на прощанье — и услышала, как в Гепе включилась шестая громкость блаженства. Не помню, чтобы раньше в нём такое включалось, когда мы по-пацански тёрлись носами. Потом я легла на пелёнку, аистесса принялась меня пеленать, и прибор гепардового внутреннего блаженства отключился так быстро и резко, как будто вышел из строя.

— Послушай, Геп. Я хочу, чтобы ты стал полиции каракалом, — сказала я.

— Твоим напарником? — с надеждой уточнил он.

— Нет, ты должен занять моё место. Я хочу назначить тебя преемником.

— Спасибо, не надо, — он помрачнел ещё больше.

— Но это же на благо саванны! Я не знаю никого, кто справится с этой должностью лучше тебя. Я вынуждена бросить на середине интереснейшее дело о фальшивококошниках. Вот здесь у меня вся информация по этому расследованию, — я протянула ему пальмовые листы со всеми своими заметками.

— Нет, детка, я не коп. Это не моё.

— Не пытайся замять это дело, полиции каракал! — заголосил Попка и, оставив выпь-пассажиров без развлечений, просеменил к нам.

Щёчки его, и без того всегда воспалённые, раскраснелись ещё больше, как будто под пёрышками на щеках у него были горячие угольки и ветер саванны прилежно их раздувал, поддерживая внутренний пыл.

— Это ж мало того, что ты не справилась с запутанным делом о фалькокошах и бежишь от позора! Эй, все слышали? Полиции каракал мало того что не смогла раскрыть преступление и бежит от позора! Так она ещё пытается подговорить своего дружка её подменить и спустить это дело на тормозах! Попка не дурак, Попка диких кошек видит насквозь! И гепардов, и каракалов Попочка навидался! Кот кота чешет в области живота! Вот что мудрая гласит поговорка! Кошачьи интриги и кумовство!..

— Это что, попугайский стендап? А что, теперь не только выпей развлекают? Пассажиров второго класса теперь тоже положено развлекать? — мартышка Мона заизвивалась, пытаясь вздёрнуть хвост и подпрыгнуть, как обычно, когда она возбуждена (а возбуждена она всегда), но из-за жёсткого пеленания не смогла ни подпрыгнуть, ни вздёрнуть, а просто перевернулась со спины на живот и уткнулась мордой в песок.

— Попка не дурак! Попочка хорошая птичка! Попка — журналист-расследователь, он на страже интересов простых обманутых граждан! Он не даст замять это дело! Он уже занимается этой историей! Попочка хороший, он доклюётся до правды! Попка попугай, а вовсе не какой-то гепард!

— Невыносимо тупая и сварливая птица, — поморщился Геп. — Прости, детка, я, пожалуй, пойду. Не хочу, чтобы последнее воспоминание о тебе омрачалось этими глупыми воплями.

Он развернулся и пошёл прочь. Его хвост волочился по песку, вычерчивая прямую, решительную, чёткую линию.

— Попка не дур-р-рак!!! Он раскроет это дело вместо сбежавшего с позором полиции каракала! И вместо сбежавшего с позором гепарда! Предоставьте ему немедленно все материалы по делу о фалькокошах!

— Кому — ему? — уточнила я исключительно с целью его позлить.

— Мне!! — попугай попытался выхватить у меня из единственной незапелёнутой (задней левой) лапы пальмовые листы, но я быстро её отдёрнула.

— Вы мешаете пеленанию, — заявила аистесса. — У вас торчит лапа. Расслабьте конечность и вытяните вдоль тела. Пеленание с посторонними предметами в лапах запрещено. Посторонние предметы сдают в багаж, но у вас билет без багажа, потому просто. Бросьте. Эти. Фи́говые. Листы!

— Они пальмовые, — я положила листы на песок и попросила медоедку: — Забери их, Медея. Передай Царю зверей. Там мои наработки по делу о фалькокошах.

Медея, кряхтя, наклонилась, подняла листы и стряхнула с них песок.

— Передашь их Царю побыстрей? — попросила я. — Вот как только мы взлетим, иди к Царю, хорошо?

— Хорошо, конечно, я передам, полиции каракал!

Её фраза прозвучала как-то слегка угодливо, суетливо. Или, может быть, даже фальшиво, ненатурально? Я не стала бы придавать значение интонации, если бы не почувствовала, как те немногие мои части тела, что всё ещё торчали из-под пелёнки — а именно кисточки на ушах, — мгновенно встопорщились. Это значило, что Медея врала мне в морду. Она не собиралась передавать Царю мои наработки.

Или просто не собиралась передавать их сегодня? Я взглянула в её усталые, приветливые глаза. Да, конечно. Просто сегодня у неё наверняка куча дел. Натереть шаманские маски и бубны, отчистить засохший мёд от всех поверхностей, которые забрызгал во время своих камланий шаман Медоед, заготовить для завтрашнего его выступления чистые перья, покормить и искупать Медоедика… И поэтому, чтобы меня не расстраивать, она сказала, что передаст мои записи сегодня, а на самом деле сделает это завтра, только-то и всего…

Она сразу ушла, прижимая исписанные пальмовые листья к груди и даже не помахав мне на прощание лапой. Аистесса подвесила меня к клюву аиста-перевозчика, и он присоединился к строю других аистов «Аистиного клина», и они сначала пошли, а потом побежали по взлётной поляне, а потом их лапы оторвались от песка, и родное Дальнее Редколесье, с его скалами и пустынями, с его оазисами и пальмами, с каракалами, медоедами и гепардами, стремительно понеслось, полетело резко вправо и вниз, как будто я его нечаянно выронила из лап с высоты во время песчаной бури.

Очень сложно сказать, что стало решающим аргументом: враньё ли Медеи (Боги Манго, зачем ей врать?!), или печально опущенный хвост гепарда (хотя при чём тут печальный хвост, что вообще за бред?), или то, что Геп отказался меня заменить в качестве каракала полиции, а Попка, наоборот, захотел, и в итоге я фактически бросила только что открывшийся полицейский участок на умственно отсталого попугая, или, может быть, обвинения попугая в том, что я не справилась с делом, или то, что я и правда бросаю расследование, бросаю своих — и лечу на другой конец бескрайней Земной Доски, чтобы стать барсуком полиции, хотя барсуков полиции в Дальнем Лесу как раз предостаточно. Я не знаю, что стало решающим аргументом. Ничего по отдельности. И всё это вместе.

Как бы ни было, я выпустила когти и принялась изнутри царапать пелёнку. В конце концов мне удалось её распороть, и я повисла на куске ткани, раскачиваясь из стороны в сторону над острыми пиками скал, и скомандовала шокированному аисту-перевозчику:

— Я остаюсь! Именем Полиции Дальнего Редколесья, сейчас же снижайтесь!

— Да ты что ж творишь, кошка драная! — заверещала вместо него аистесса, и я за это ей благодарна. Потому что, если бы заверещал перевозчик, я бы упала на скалы. Я, конечно, освободила для такого случая заранее лапы — но не факт, что мне бы удалось нормально спружинить с такой высоты.

— В чём трагедия? — спокойно спросила я, вцепившись в остатки пелёнки задними лапами и болтаясь вниз головой, потому что передними лапами нацарапывала записку Барсукоту на единственном чистом пальмовом листе, который мне удалось припрятать.

Я решила написать ему короткий легкомысленный текст, потому что на самом деле мне было жутко представить, как он придёт на взлётную поляну Дальнего Леса с букетом, чтобы встретить меня, а меня там не будет.

— Ущерб за порванную пелёнку я вам компенсирую. Кокоши, потраченные на билет, назад не потребую. Получается, я оплатила билет и не полечу. Значит, аист-перевозчик будет лететь налегке. Он даже сможет кого-то из уставших аистов подменить. «Аистиному клину» сплошная выгода. А всего-то и нужно — передать от меня по прибытии записку Барсукоту, а сейчас на минуточку снизиться. Можно даже не приземляться: когда будет пониже — прыгну.

Я умолкла. Аисты тоже молчали. Бесконечные секунд сорок, а то и минуту, я болталась в ватной ледяной тишине на уровне облаков, вцепившись в клочок пелёнки задними лапами, и обдумывала нацарапанный текст:

Я хотела его немного подправить. Например, вписать, что остаюсь только на зиму, а весной к нему прилечу. И ещё добавить, как я по нему скучаю. Но мой аист всё же начал снижаться, и я не успела.

— Полицейский беспредел, — подытожила аистесса. — Давай сюда записку и держись уже нормально, всеми четырьмя лапами. А то свалишься, а нас казнят твои дружки львы.

Остаток 28-го дня ярбяон, в течение которого формируется список подозреваемых

15:00

После жёсткого пеленания и не менее жёсткого приземления в скалах шерсть моя выглядела не лучшим образом, поэтому я тщательно вылизалась, прежде чем явиться к Старушке Фиге, в дупле которой обитает старина Хэм. Я не менее получаса излагала ему все обстоятельства фалькокошного дела, объясняла, насколько его помощь необходима и насколько он незаменим в качестве эксперта-криминалиста, умоляла стать сотрудником Полиции Дальнего Редколесья, обещала перспективы карьерного роста… Всё это время старина Хэм молча менял цвета от серо-зелёного до лилового и обратно; правый глаз его неподвижно и без всякого выражения смотрел на меня, левый же вертелся против часовой стрелки, наблюдая за полётом мухи цеце, кружившей над старым фиговым деревом.

Когда я закончила свою речь, старина Хэм посинел, ещё пару минут помолчал, а потом сказал:

— Дай объект.

Это значило, что он согласен как минимум снять отпечатки с монеты. Хэм всегда был скуп на слова. Язык был нужен ему не для разговоров. Он использовал его иначе.

Я протянула ему фалькокошу. Его язык, как расправленная пружина, метнулся к моей раскрытой ладони и прилип к фальшивой монете. Несколько секунд Хэм менял оттенки от холодных к тёплым и наоборот. Затем его язык с влажным чпоком, как отвалившаяся присоска, отлепился от фалькокоши, до середины длины втянулся обратно в рот и снова выстрелил — на этот раз в висевший напротив него фиговый лист. Сначала я подумала, что он заинтересовался другим «объектом» и решил мимоходом сожрать присевшую наконец муху, — но муха обустраивалась на соседнем листе, а меткость старины Хэма исключала вероятность осечки.

Свернув язык в спираль, Хэм принялся изучать оставленный на листе слюнявый оттиск кокоши, вращая телескопическими глазами — одним по часовой стрелке, а другим против.

— Поверхностный анализ объекта показывает характерные отпечатки языка гадюки, копыт бородавочника и лап каракала. Однако у объекта наличествуют и более глубокие слои, поэтому я проведу дополнительное внутреннее исследование.

Он снова выстрелил языком мне в ладонь, присосался к монете, но на этот раз не стал её изучать, а просто утянул к себе в рот.

— Эй, Хэм, это же вещдок, его нельзя есть!

— Ревультат бувет вавтра, вефьдок я вевну, — шамкая, сообщил Хэм. — Выбор способа проведения экспертизы я, как эксперт, оставляю за собой, — добавил он уже чисто, и мне стали очевидны две вещи.

Во-первых, фалькокошу он проглотил.

Во-вторых, на должность криминалиста он согласился.

— Как скажете, эксперт Хэм! — я предпочла не задумываться о способе, который он выбрал, и о том, через какие внутренние приборы и жидкости будет пропущен вещдок, прежде чем вернётся ко мне. — Спасибо за сотрудничество. До завтра!

Хэм ничего не ответил. Он был скуп на слова и не любил чесать языком.

16:00

Всё ясно. Отпечатки лап каракала — мои. Копыта бородавочника — естественно, отпечатки пострадавшей торговки. Остаётся жало Гадюки Проводницы, работающей в «Чёрной стреле», — моей главной подозреваемой из списка покупателей кусь-кусей на рынке. Я купила билет на 17:45 от станции Песчаная до станции 101-й Оазис. Часа полтора езды в утробе чёрной мамбы. Достаточно для допроса. И для ареста. Полагаю, дело будет закрыто уже сегодня. Чтобы выиграть этот сухой, жаркий день в родном Редколесье, я пожертвовала целой снежной зимой рядом с любимым Барсукотом.

И теперь, когда выбора нет, когда нет ни малейшего шанса оказаться в Дальнем Лесу в ближайшие несколько месяцев (до месяца атрам перелётов точно не будет), я уже совсем не уверена, что правильно поступила, аварийно сойдя с «Аистиного клина». И тем более не уверена, что Барсукот меня простит и дождётся.

17:46

Первым, кого я увидела в чёрной мамбе, был Геп: он ехал на 101-й Оазис, чтобы наловить там мышей-песчанок для «Мышиной возни».

Узнав, что я не улетела, он так обрадовался, что заурчал на максимальной громкости блаженства. А я была так этим растрогана, что тоже вместе с ним заурчала. В результате возникших вибраций мамба решила, что это землетрясение, и аварийно раскрыла пасть между станций.

17:48

Проводница Гадюка, которая как раз катила по проходу тележку, выкрикивая названия закусей, увидев меня, резко развернулась, поползла в головную часть и вместе с тележкой выскользнула из распахнутой пасти.

— До встречи, Геп, — попрощалась я. — Удачно тебе наловить мышей. А я сейчас буду ловить преступницу.

— А можно я с тобой? — спросил Геп. — На самом деле мыши мне не нужны. Сейчас в «Мышиной возне» их хоть гузкой ешь.

— Тогда зачем же ты поехал за ними в «Чёрной стреле»? — спросила я, уже пробираясь к головному вагону.

— Чтобы отвлечься от мыслей о тебе, — сказал он. — Охота помогает переключиться.

Мы с Гепом нагнали Гадюку в пустыне. Геп бегает не хуже меня. Если честно, даже немного лучше. Он настиг её первым и придавил хвост змеи к песку передними лапами.

— Вот видишь, ты уже практически мой напарник, — мурлыкнула ему я, и он включил четвёртую громкость блаженства.

Под это забавное звуковое сопровождение я допросила Гадюку.

19:00

Результат допроса Гадюки: она не фальшивококошница, хотя и мошенница. Ей самой подсунули две фалькокоши два дня назад. Её вина заключается в том, что, зная о том, что кокоши фальшивые (в конце рабочего дня она ощупала их своим чувствительным раздвоенным языком и обнаружила, что волокна только продольные), одной из монет она расплатилась с Бородавочницей за оптовую партию кусь-кусей. И эти кусь-куси преспокойненько продавала пассажирам «Чёрной стрелы» в два раза дороже.

Гадюка (очень вероятно!)

Я конфисковала всю опрокинутую тележку: Гадюка бросила её посреди пустыни, когда пыталась от нас сбежать. Помимо напитков и закусей, в тележке я обнаружила целую груду дынных семечек, а также вторую фальшивую монету номиналом в пятьдесят кокош: по-видимому, она планировала подсунуть её в качестве сдачи кому-то из пассажиров.

Я проводила Гадюку в темницу (пусть посидит там недельку и обдумает своё поведение), предварительно взяв у неё список пассажиров, совершавших покупки 24-го дня месяца ярбяон, когда ей подсунули две фалькокоши. 24-й день месяца ярбяон — всенародный праздник Умилостивления Богов Манго и Призывания Дождя, традиционно он отмечается в Священной Пальмовой Роще, где шаман Медоед приносит зверские и растительные жертвы на изысканном алтаре, а все звери поют и молятся. В этот день не принято ездить в «Чёрной стреле», так что покупателей у Гадюки было немного.

Джея Рана можно было исключить сразу. Парнокопытный певец из Саксаульного Леса заехал к нам в Дальнее Редколесье в рамках мирового турне по всей Земной Доске (лично мне его творчество кажется пошлым и старомодным: бесконечные страдания немолодого козла по юным самкам с очень стройными копытами). Со слов Гадюки, он ехал в поезде в обнимку с антилопой Илопой и всю дорогу покупал ей коктейли с мелиссой на кокосовом молоке. Как подозреваемый он отпадает, потому что расплачивался вообще не кокошами, а саксаульной валютой — дынами (собственно, их я сначала и приняла за простые семечки). Из-за разницы в курсах у Гадюки в результате была почти полная тележка этих дынов.

Певец Джей Ран

Суриката Рики я тоже сразу вычеркнула из подозреваемых. По свидетельству Гадюки, он ехал куда-то с детёнышами, и они всю дорогу клянчили у отца тараканов, засахаренных в полёте. Их нытьё в итоге заставило его раскошелиться — но расплачивался он буквально со слезами на глазах, приговаривая, что они не вправе позволить себе подобную роскошь. Сомневаюсь, что он стал бы так тяжело расставаться с фальшивой монетой.

Сурикат Рики

Что до страуса Клауса — я его, конечно же, допрошу. По Гадюкиным словам, он покупал кусь-куси с гордо поднятой головой. У меня есть одна идейка по этому поводу.

И последняя — медоедка Медея.

Ох, Медея. Дорогая подруга, от слов которой у меня сегодня встопорщились кисти. Медоедка — умница-лаподельница. Если кто-то и мог так тонко подделать… Неужели это она, Боги Манго? Не люблю народные зверские мудрости, но недаром всё-таки говорят: в чистой шёрсточке блошки водятся.

Я понюхала фалькокошу, изъятую у Гадюки. Она пахла мёдом.

20:00

Зашла к медоедам. Медеи нет дома.

20:30

Опросила страуса Клауса.

Вообще страусы, как правило, клинически законопослушны — просто от страха. В ситуациях риска подавляющее большинство этих птиц инстинктивно прячут голову в песок. Расплачиваться фальшивой кокошей — немалый риск. Проводница Гадюка сказала, что Клаус протянул ей монету с гордо поднятой головой. С вероятностью 99 процентов это значило, что монета была настоящей и ему было нечего опасаться. Я, однако же, должна была убедиться, что этот страус — не исключение из правил, и поэтому провела с ним маленький следственный эксперимент.

Я попросила его взять в лапу кокошу.

Потом сказала:

— Вы держите фальшивую кокошу, Клаус.

Он отшвырнул монету и наклонил голову так резко, что воткнулся клювом в дощатый пол. Остаток допроса он провёл в такой позе, даже не пытаясь высвободиться.

Он не смог бы расплатиться фальшивой кокошей в поезде с гордо поднятой головой.

Страус Клаус чист.

Страус Клаус

Остаётся только Медея.

Утро 29-го дня ярбяон, в которое всё измазано мёдом

08:00

С самого утра пришла к медоедам. Покричала с улицы:

— Открывайте! Это полиции каракал!

Ноль реакции — если не считать рыданий Медоедика. Дверь в их нору всегда обмазана мёдом и облеплена мухами, скрестись в неё неприятно — но я поскреблась. Никто не открыл. Только Медоедик заплакал ещё громче. Я толкнула дверь — и она распахнулась с противным скрипом. Очень странно. Медоедка всегда запирает её изнутри от хищников.

Я вошла. В норе пахло мёдом и грязными пелёнками Медоедика. Рыдания Медоедика неслись из подвала, а когда он на несколько секунд умолкал, чтобы набрать в лёгкие воздуха для очередного вопля, слышались звуки бубна и монотонный бубнёж шамана.

Я прошла по коридору. На полках, как обычно, была целая выставка горшочков с мёдом, но я заметила, что некоторые перепутаны местами: Медея всегда расставляет их по размеру в порядке убывания, а тут за горшком поменьше стоял горшок побольше. На неё это было непохоже.

В роскошной гостиной в бананово-лимоновом стиле было не убрано. Диван, обтянутый лимонной кожурой, липко блестел от мёда, к спинке его прилипло несколько перьев. Я всерьёз забеспокоилась: Медея всегда держала дом в идеальной чистоте и первую уборку делала рано утром, как только просыпалась.

По винтовой баобабовой лестнице я спустилась в подвальное помещение — там у шамана была гримёрная. В ярко-голубом свете встроенных в потолок скорпионов, перед огромным, во всю стену, переливавшимся радужными цветами александритовым зеркалом, в центре гримировочного стола лежал и вопил запелёнутый Медоедик, а вокруг него скакал взъерошенный, обмазанный мёдом и обклеенный перьями шаман с бубном.

В первую секунду я подумала, что Медоед-шаман спятил и решил принести собственного детёныша в жертву Богам Манго. Но потом он запел, и я поняла, что ошиблась:

Деточка саванны!

Слушайся шамана!

Не ори мне в ухи!

Я тебе спою!

К тем, кто орёт в ухи,

Прилетают духи

И сжирают душу,

Баюшки-баю!

Деточка шамана!

Не ори в саванне!

Хватит этих воплей!

Ради всех богов!

Боги строги, опля!

Боги благи…

— Он не перестанет орать, если ты будешь плясать над ним с бубном и петь, — вмешалась я. — Скорее наоборот.

— Я другого способа, кроме как камлать с бубном, не знаю. Только так я умею заставить зверя вести себя правильно. Если этот способ с ним не работает, что же мне тогда делать, о Боги Манго?! — Медоед в отчаянии трижды клацнул зубами.

— Я сегодня за Богов Манго. Сейчас передам, что они велят тебе делать.

— Кыся мяу!.. — всхлипнул Медоедик.

— С тобой тоже говорят боги? — изумился шаман. — А я думал, они с самками не общаются. Впрочем, разве что с полиции каракалами… Что они велят сделать, чтобы он успокоился?

Медоедик заверещал с новой силой.

— Боги Манго велят подмыть Медоедика, сменить ему пелёнку и накормить его.

— Под-мыть?..

— Вылизать ему шерсть под хвостом.

— Но… я этого не умею… Такие вещи же самка делает… Этим всем Медея же должна заниматься… — растерянно забормотал Медоед, испуганно тряся головой и звякая бубном.

— Почему же она этим не занимается? — задала я единственный интересовавший меня вопрос.

— Потому что её нет дома, — сказал Медоед.

— А где она?

— Де мама? Де меда? Де йéда? — присоединился к допросу Медоедик.

— Я не знаю, — с тоской ответил Медоед. — Она ушла вчера вечером. Вроде как за лимонным соком, чтобы отчистить бубенчики на моём бубне от мёда. И не вернулась. Всю ночь её не было. И до сих пор её нет. И бубенчики не чищены… И Медоедика надо вылизать…

— Подумайте, где она может быть?

— Почём же мне знать? Это ж вы полиция. Вы мне и скажите: где она?

— Де мама, кыся? — вопросил Медоедик.

— Я не кыся. Я полиции каракал.

— Какал! — обрадовался Медоедик. — Де мама?

— Похоже, твоя мама сбежала. Но Полиция Дальнего Редколесья её отыщет.

09:00

Я попросила Гиги и Виви порыскать по окрестностям и поискать медоедку (в случае успеха обещала наградить их медалью), а сама пошла к старине Хэму. Эксперт поделился со мной результатами экспертизы глубоких слоёв фальшивой кокоши.

Он обнаружил там следы мёда (при первой поверхностной экспертизе кокоши Хэм не нашёл на ней мёда, т. к. монета валялась у Бородавочницы в кармане передника и мёд стёрся, однако какое-то его количество успело впитаться). Хэм даже успел сравнить этот впитавшийся мёд со следами мёда, который регулярно капал с шамана Медоеда на алтарь в Священной Пальмовой Роще во время его камланий.

— Для этого мне пришлось лизнуть священный алтарь. Надеюсь, Боги Манго меня простят. — Он трижды причмокнул языком. — Ведь это была экспертиза, а не осквернение.

— Уверена, они вас простят. Так что же по мёду?

— Мёд в фалькокоше и на алтаре одинаковый. Очевидно, это финиковый мёд, который использует шаман Медоед.

Медея. Её лапы часто бывают в меду, который она убирает за мужем. Увы, всё указывает на сбежавшую медоедку. А я-то считала её подругой…

— Но мёд — это не всё. Я нашёл ещё кое-что в глубоких слоях фалькокоши.

— И что же?

— Отпечатки и хитиновые микрочастички клешни.

— Клешни? Есть предположение чьей?

— Не просто предположение. Я уверен, что к фалькокоше приложил свои клешни Пальмовый Вор. Я сравнил фальшивую кокошу и настоящую. Продольные волокна уложены одной и той же клешнёй. Вся разница — в отсутствии поперечных волокон на фалькокоше.

— Но… где здесь зверская логика?.. Выходит, сам клешнекокошник, официально производящий подлинные кокоши, замешан в фальшивококошничестве? В теории он мог бы просто прятать часть вырезанных кокош, а потом использовать. Но делать небрежные фальшивки без поперечных волокон? Бессмысленно! Ну, или разве что он просто делал свою работу, успел уложить волокна продольно, а дальше кто-то ему помешал…

— Вы подвергаете сомнению мою экспертизу, полиции каракал? А мою логику считаете недостаточно зверской? — Хэм бешено завертел телескопическими глазами — одним по часовой стрелке, другим против, — а потом вдруг сфокусировался на мне. Такое с ним случалось, только когда он собирался атаковать жертву. Приклеиться к ней своим липким и стремительным языком. Едва ли старина Хэм планировал ко мне клеиться. Но то, что в случае моего положительного ответа он откажется продолжать работу в полиции, было вполне очевидно.

— Я полностью доверяю вашей экспертизе, эксперт Хэм. И, более того, мне прямо сейчас опять нужна экспертиза. Пожалуйста, исследуйте ещё одну фалькокошу.

Я вынула фалькокошу, изъятую из тележки Гадюки, и Хэм буквально выхватил её у меня языком. Минута — и его вердикт был готов:

— Этот объект сохранился лучше, чем предыдущий. Мне даже не нужно делать анализ глубоких слоёв — всё есть на поверхности. Здесь те же отпечатки, что и на первой кокоше, за исключением копыта бородавочника, а именно: язык гадюки, лапа каракала, клешня Пальмового Вора и пятна финикового мёда. Кто-то касался этой кокоши перемазанной в меду лапой. От жары мёд растёкся, поэтому разобрать, чья именно лапа была в меду, невозможно.

Послеполуденные часы 29-го дня ярбяон, в которые один зверь исчез, а другой нашёлся

12:30

Пальмово-Кокошный Двор представляет собой единственную пальму, которая растёт на краю обрыва, нависающего над полупересохшей рекой Манго-Бонго. Под обрывом в реке должен лежать крокодил с открытой пастью. В кроне пальмы должен сидеть Пальмовый Вор, вырезающий клешнями кокоши и кидающий их в открытую пасть крокодила.

Пальма есть.

Неподвижный крокодил с разинутой пастью в реке Манго-Бонго есть.

Пальмового Вора на пальме нет.

Зато есть истошно вопящий корреспондент Попка:

— Где? Где Пальмовый Вор?? Как журналист, я буду доклёвываться до правды, и я требую ответа на свой вопрос: где клешнекокошник? Куда смотрит охрана?!

Корреспондент запрыгал на ветке, стараясь максимально её раскачать. Наконец его усилия увенчались успехом: спелый кокос оторвался и свалился в пасть неподвижного — по-видимому, дремавшего — крокодила. Крокодил резко захлопнул пасть и открыл змеиные глаза.

— Крокодил! Ты не смеешь ничего скрывать от корреспондента! Попка — хороший жёлтый корреспондент «Попугайской правды», и его интересует: где Пальмовый Вор и куда смотрит охрана?!

— Да я почём знаю, — сквозь зубы процедил крокодил. — Я не охрана.

— Ты думаешь, что Попка дурак?! — от возмущения Попка-корреспондент взвился в воздух и принялся наматывать круги вокруг Пальмово-Кокошного Двора. — Как Попочку за клюв ни води, Попочка всегда впереди! Ты тут валяешься целыми днями, а Вор тебе кидает кокоши в пасть! Получается, ты охрана!

— Я не охрана, — ледяным голосом повторил крокодил. — Я — хранилище.

— Какая разница, как это называется! Ты тут с ним торчишь целыми днями! Отвечай на вопросы корреспондента!!

— Дай поспать, дурак.

— Попка не дурак!! Не спать!

Крокодил выплюнул кокос в реку, прикрыл глаза и застыл.

Тогда я вышла из тени.

— Вот и она! — увидев меня, заголосил Попка. — Явилась не запылилась! Полиция, называется! Куда смотрит полиция?! Почему я вынужден сам проводить независимое журналистское расследование? Где Пальмовый Вор?? Вор должен сидеть на ветке! А он сбежал! И всё из-за попустительства каракалов полиции! — Он потеребил клювом металлическое кольцо на цепи, свисавшей с пальмовой ветки, как будто позвонил в колокольчик. — Сбежал из прекрасных условий гостеприимного Пальмово-Кокошного Двора, нарушил контракт, вернулся на преступную дорожку и теперь незаконно вырезает фальшивые кокоши! Попка не дурак, ему всё понятно!

— Прекрасные условия? — промурлыкала я. — Он, кажется, сидел на цепи?

— Страховочная цепь для вашей собственной безопасности! — заголосил Попка. — Прекрасные условия! Сочные, спелые фрукты! Гостеприимная пальма Дальнего Редколесья! Заключи контракт и сойди с преступной дорожки!..

Попка выкрикивал слоганы, которые сам сочинил. Эта реклама, насколько мне известно, использовалась для найма раков-отшельников из Дождевого Леса.

— …Новая жизнь с чистого пальмового листа! Отмой свои клешни от тёмного прошлого!..

Игнорируя попугая, я села на краю обрыва в свою самую грациозную позу и призывно мяукнула.

Крокодилы обращают на зверя внимание только в двух случаях:

1) если зверь очень вкусен;

2) если зверь очень красив.

Я, без сомнения, — второй случай. Крокодил распахнул глаза.

Крокодилы готовы с уважением выслушать зверя только в том случае, если зверь владеет древним языком Редколесья.

— Лакарак иицилоп аниларак, — я показала ему удостоверение, но он продолжал пристально смотреть мне в лицо своими древними и зелёными, как покрытые илом речные камни, глазами. — Каралина, полиции каракал.

Крокодилы поддерживают беседу со зверем только в том случае, если зверь вежлив и уважителен.

— Да благословят вас Боги Манго, — продолжила я. — Позвольте задать вам пару вопросов?

— Попка тоже имеет вопрос! — заверещал попугай.

— Ты дурак, тебе не позволяю, — не глядя на него, сказал крокодил. — А ты спрашивай, вольная кошка саванны.

— Расскажите, как строится ваша работа в Пальмово-Кокошном Дворе?

— Я — плавучее хранилище. Пальмовый Вор, прикованный к пальме страховочной цепью, кидает мне в пасть только что вырезанные кокоши. Со мной они в безопасности. Раз в неделю пасть заполняется, и в девять утра я отвожу кокоши вниз по реке Манго-Бонго и выгружаю в телегу, которую забирают Козлы Казначеи. Потом завтракаю. Это занимает двадцать минут. Потом я возвращаюсь. Я разеваю пасть. Весь цикл повторяется. Раз за разом.

— Что пошло не так в этот раз?

— Я не знаю. Неделю назад пасть заполнилась. Я отвёз кокоши вниз по реке и вернулся…

— Когда вы вернулись, Пальмовый Вор был на рабочем месте?

— Вор прикован к пальме крепчайшей цепью. Порвать её невозможно. Так что я не проверял. Я не смотрел вверх. Просто разинул пасть и вздремнул. Я всегда дремлю в рабочее время с открытой пастью. Но сегодня я проснулся и обнаружил, что пасть пуста, хотя она должна быть полна до краёв. Ни одной кокоши за всю неделю. Тогда я посмотрел вверх — и увидел, что Вора нет. Только цепь. Потом прилетел этот дурак и принялся вопить. Я поплыл вниз по реке с пустой пастью доложить о случившемся Козлам Казначеям. Этот дурак ко мне прицепился и преследовал меня сначала вниз по реке, а потом обратно вверх по реке, не переставая орать. И до сих пор орёт, не даёт мне спать.

— Сам дурак!! — завопил попугай. — Этот краб уже неделю как сбежал, а ты только сейчас заметил!

— Он не краб, а рак, — поправила я.

— Всё равно сбежал! — парировал Попка. — Попка не дурак! Попочка популярный блогер! У Попки есть поп-канал! Попочка собирался сделать с Пальмовым Вором интервью! Чтобы Вор рассказал подписчикам, как хорошо он трудится тут, на пальме, на всём готовом и с чистой совестью! А теперь ни интервью, ни вора, ни совести! Куда смотрит охрана? Куда смотрит полиция?!

Лично я смотрела на цепь. Пока Попка истерил, я одним прыжком взобралась на пальму. Я куснула цепь и поскребла когтем. Очень крепкая, её не порвать — что правда, то правда.

Но она и не была порвана.

Цепь была совершенно цела. Она змеёй обвивалась вокруг пальмовой ветви, испещрённой зарубками, часть которых была перечёркнута. Один конец цепи крепился к пальмовому стволу, а другой, с узким кольцом-браслетом, висел, покачиваясь на горячем ветру. Браслет был застёгнут и не повреждён.

Как будто Вор просто испарился на жарком солнце.

16:00

— Можете её отпустить, — сказала я. — Она явно никуда не сбежит.

Гиги и Виви, вдвоём державшие Медею за шкирку, положили её на каменный валун — прямо к моим ногам. Её шерсть была вся в песке. Лапы конвульсивно подрагивали. Нос сухой и растрескавшийся. Дыхание частое и поверхностное. Глаза закатились. Тут без всякого доктора Поясохвоста ясно, что с ней.

— Где вы её нашли?

— Она пряталась в пустыне, прямо на солнцепёке, зарылась в песок, — отчитался Гиги.

— А когда мы получим медаль? — спросил Виви.

— Даю вам разрешение самостоятельно выгрызть себе по медали из кокосовой скорлупы. А я вам торжественно их вручу.

— Из кокосовой?..

— …Скорлупы?

Голоса гиеновидных звучали разочарованно.

— А можно мы лучше выгрызем себе медали из чьих-нибудь рогов?

— Только если это чьи-то сброшенные рога. Загонять никаких копытных не надо.

— А из бивня? Вдруг мы найдём чей-то сброшенный бивень?

— А из золота? Вдруг мы найдём чьё-то золото?

— Выгрызайте из чего хотите, главное, чтобы никто при этом не пострадал. Но сначала ты, Гиги, принеси воды для Медеи. Много воды. Нам нужно её полностью намочить. А ты, Виви, пока Гиги бегает за водой, вылизывай ей морду. Особенно нос.

Гиги и Виви непонимающе наклонили головы влево, а потом вправо.

— Что не ясно в моей команде?

— Полностью намочить преступного зверя? — уточнил Виви.

— В засушливый сезон? — подтявкнул Гиги.

— У неё обезвоживание.

— Можно лизнуть её пару раз, и она ненадолго очухается, — предложил Гиги.

— Допрашивать подозреваемую в таком состоянии — всё равно что пытать. Сначала ей нужно помочь, а потом допрашивать. В Полиции Дальнего Редколесья не применяют пытки.

— А почему не применяют? — гиеновидные псы опять непонимающе наклонили головы набок. — Мы вот думаем, что пытки в полиции — это очень даже удобно, особенно для допросов.

Я вдруг поняла, что объяснить им, с детства привыкшим к зверствам, почему я против пыток, будет непросто. Поэтому сказала:

— Мои команды не обсуждаются и не обдумываются. Ты — марш за водой! А ты — быстро вылизывать!

И они сказали:

— Так точно!

К 17:00 совместными усилиями мы привели медоедку в чувство, и я приступила к допросу.

17:00

ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА МЕДОЕДКИ МЕДЕИ

28-й день месяца ярбяон,

998 год от Созревания Божественных Плодов Манго

Каракал полиции: Ты расплатилась фальшивой кокошей с Проводницей Гадюкой в «Чёрной стреле»?

Медоедка Медея: Я — нет, полиции каракал.

Каракал: Почему же на фалькокоше мёд из твоей норы?

Медоедка: Финиковый мёд есть не только в моей норе. Это просто мёд, который пчёлы делают из нектара цветков финика.

Каракал: Разве я сказала, что мёд был именно финиковый?

Медоедка: А разве нет, полиции каракал?

Каракал: Ты лично подделывала кокоши, Медея?

Медоедка: Я — нет, полиции каракал.

Каракал: Что ж. Возможно, ты действительно не подделывала кокоши собственными лапами. Иначе кисточки у меня на ушах стояли бы дыбом. Значит, у тебя был сообщник. Ты сотрудничала с Пальмовым Вором, медоедка Медея? Где он сейчас?

Медоедка: (Плачет.)

Каракал: Почему ты плачешь, Медея?

Медоедка: Я не убивала Вора! Это не я! (Плачет.)

Каракал: Разве Пальмовый Вор мёртв?!

Медоедка: А разве нет? Значит, я напутала, полиции каракал!

Каракал: Ты передала мои записи на пальмовых листах Царю зверей, как я тебя просила перед отлётом?

Медоедка: Так ведь это… Ты же не улетела, полиции каракал!

Каракал: Но ведь ты об этом не знала?

Медоедка: Как не знала, полиции каракал?

Каракал: Ты хитрее, чем кажешься, медоедка. Отвечаешь вопросом на вопрос, чтобы мои кисти не реагировали, когда ты врёшь мне в глаза. Изворачиваешься. Но тебя это не спасёт. Мои записи по-прежнему у тебя?

Медоедка: Я… случайно их зарыла, полиции каракал.

Каракал: Где зарыла? Как можно что-то зарыть случайно?

Медоедка: Я зарылась вместе с ними в песке, в пустыне. А потом эти две собачки меня откопали и сюда потащили. А эти твои фиговые листы из меня выпали и там остались.

— Пальмовые.

— Так вот я и говорю: эти твои фиговые пальмовые листы там остались. Спросите собачек, они подтвердят.

Вечер 29-го дня ярбяон, в который объекты выпали из объекта

18:00

Эти два недоумка действительно оставили листы там, в песке. Я им сделала выговор и даже пригрозила лишить медали, но они, как ни старались, так и не поняли, чем же я недовольна.

— Вы же нам скомандовали найти и притащить медоедку, хозяйка. Мы нашли, притащили…

— …Находить и притаскивать то, что выпало из медоедки, вы нам не командовали, хозяйка.

— Я вам не хозяйка!

Наклоняют головы влево, вправо и снова влево.

— Как так — не хозяйка?..

— …Почему вы тогда командуете?

— Потому что я — Каракал Полиции Дальнего Редколесья!

— Ну так мы же и говорим: хозяйка.

— Ладно. Пусть я буду хозяйка. Пусть я вам не командовала. Но вот это вот обтянутое мехом пространство между ушами у вас — как вам кажется, для чего?

Шевелят ушами, наклоняют головы вправо-влево.

— Чтобы мы в него кушали?

— Чтобы вы им думали, ытоиди!

— Так ведь вы же сказали, что ваши команды не обсуждаются и не обдумываются. Вы уж как-то определитесь, хозяйка: нам исполнять или думать?

— Исполняйте. Только с этого момента и впредь притаскивайте не только тот объект, что я приказала вам притащить, но и все объекты, которые выпали из объекта.

— Так точно!

— А теперь бегите обратно в пустыню и притащите мои пальмовые листы.

— Так точно!

18:30

Отвела Медею в темницу. Она не сопротивлялась.

18:40

Вернулись Гиги и Виви. Без пальмовых листьев. Они, в принципе, не так уж мне и нужны, я весь ход следствия помню. Просто странно, куда они могли деться.

— Ну а нам почём знать, хозяйка? На том месте их нет. Наверное, кто-то их сгрыз.

— Сгрыз?! Исписанные моим почерком засохшие пальмовые листья? Кому это надо?

— Наверное, какому-то грызуну, — предположил Виви. — Грызунам надо грызть!

— Но зато мы всякого другого вам притащили! — с гордостью сказал Гиги. — Можно нам за это ещё по медали?

Виляя хвостами, они подвели меня к вонючей груде костей, засохших объедков и экскрементов, обломков рогов, семян, ореховой скорлупы и всякого хлама.

— Это что такое?..

— Как что, хозяйка? Объекты, которые выпали из объектов. Вы сказали их приносить — и мы принесли. Мы очень старались. По всей саванне их собирали! Мы хорошие собаки, хозяйка? Сколько мы можем выгрызть себе медалей?

Я представила себе снег. Сухую белую воду. Я представила, что нет сейчас этой жары, этой вони, этой мусорной кучи — а есть только шары из воды. Где-то там, на другом краю Земной Доски, они действительно есть — холодные, чистые и блестящие.

Я сказала им:

— Вы хорошие. Выгрызите себе каждый по три медали.

Чтобы их не расстраивать, я не стала просить их выбросить мусор.

Сама уберу.

Ночь с 1-го на 2-й день месяца ярбакед, в которую жара разрушительна

02:00

Слышится постукивание, поскрипывание и треск — в паре сотен метров от полицейского участка, по ту сторону скалистого гребня. Вчера утром я слышала то же самое. И позавчера днём. Вероятно, это распад горной породы из-за высоких температур. В Дальнем Редколесье от жары разрушаются даже камни. Что уж говорить про зверей.

3-Й день месяца ярбакед, в который один зверь молчит, а другой орёт

Уже четыре дня, как медоедка Медея сидит в темнице. Но я пока не хочу закрывать это дело и передавать его в Львиный Суд, не хочу отдавать Медею на растерзание львам. И — нет, вовсе не потому, что мы раньше были подругами, что бы там ни вопил в своём поп-канале Попка. А потому, что она явно не единственная преступница. Она не одна приложила к этим фальшивым кокошам лапу. А может быть, и вовсе её не прикладывала. По крайней мере, когда на допросе она сказала, что лично не подделывала кокоши, кисти же не встопорщились. С другой стороны, кисти в последнее время меня подводят. Они всё же не стопроцентно определяют правду и ложь. Допустим, когда та же Медея сказала, что это не она расплачивалась с Гадюкой измазанной мёдом фалькокошей, они не отреагировали, хотя это точно была она. Возможно, мне действительно стоит их немного подстричь, чтобы восстановилась чувствительность.

Но, как бы там ни было, у Медеи, очевидно, есть соучастник — и это, очевидно, Пальмовый Вор, ведь следы его клешни остались на фальшивых кокошах. Мы ищем его все эти дни — и я, и Гиги, и Виви. Мы расклеили по всему Редколесью ориентировки с портретом Вора, мы обещали вознаграждение в сто кокош тому, кто его найдёт. Пока что безрезультатно. Пальмовый Вор исчез.

Почему Медея на допросе сказала, что не убивала Вора? Перегрелась? Или ей известно что-то ещё?.. На вопросы она больше не отвечает. Только покачивается из стороны в сторону и приговаривает:

— Навещай моего Медоедика, полиции каракал. Проверяй, чтобы шаман Медоед вылизывал его под хвостом.

15:00

Опять этот попугай кружит над скалами. Какой же он приставучий. И сейчас какой-то особенно громкий. Вопит, как будто из него перья выдёргивают:

— Полиции каракал! Не время расслабляться, время дать интервью представителю прессы! Я Попка — корреспондент…

— О божечки мангочки, я прекрасно знаю, кто ты, пернатый.

— Нет, это официальное интервью, и я сейчас веду прямую трансляцию! Я Попка — корреспондент «Попугайской правды» и популярный блогер! Все знают мой новенький поп-канал «Попка нал»? Если кто не знает, поп-писывайтесь! Канал посвящён тому, что интересует нас всех, — наличным деньгам! Кокошам!! Как корреспондент и блогер, я требую, чтоб эта ленивая и бездействующая представительница закона, прохлаждающаяся в скалах, ответила на мои накопившиеся вопросы!

— Когда они успели у тебя накопиться? Ты был здесь час назад.

— Не уводите интервью в сторону! Не пытайтесь сбить меня с мысли! Я знаю все ваши прихваты, я стреляный воробей!

— Стреляный воробей и его канал «Вора бей».

— Что?.. Нет, мой канал называется «Попку бей»!.. То есть нет, он называется… Вы сбили меня с мысли!! Я требую отвечать, почему дело о фалькокошнице медоедке до сих пор не закрыто и не передано в Суд Львов?

— Потому что…

— О, можете не стараться! Попка не дурак! Он знает почему. Потому что медоедка и каракал спелись!

— Какой каракал?

— Не пытайтесь уйти от ответственности! Вы — каракал полиции!

— Когда вы говорите «медоедка и каракал», появляется ощущение, что самка медоеда спелась с самцом каракала. Говорите: «медоедка и каракалка».

— Я не буду говорить «каракалка»!

— Тогда говорите «медоед и каракал» спелись.

— А что, Медоед-шаман тоже спелся?

— Я не знаю. Медоед всё время что-то поёт. Может, уже и спелся.

— Вы срываете интервью! — до него наконец дошло, что я издеваюсь. — Медея — ваша подруга, и вы её выгораживаете! Отвечайте на вопрос прессы: когда вы, наконец, закроете дело?

— Как минимум когда будет найден Пальмовый Вор.

— Вы слышали?! — завопил Попка на всю саванну. — Она не хочет закрывать дело! Она зачем-то хочет искать сбежавшего Вора, хотя преступник — не Вор, а медоедка Медея!

— У меня есть основания полагать, что Вор тоже замешан, — сказала я, но попугай уже улетел.

Его пронзительные вопли неслись за ним над саванной:

— Она не хочет закрывать это дело! Она выгораживает преступницу!

5-Й день ярбакед, в который я — самая жестокая самка

14:50

«Аистиный клин» совершил экстренную посадку в Дальнем Редколесье. Они без пассажиров, только экипаж. Их появление — полнейшая неожиданность. Из Дальнего Леса аисты должны были направиться прямиком в Дождевой Лес на зимовку. Так почему они здесь?

Я прихожу на взлётную поляну, чтобы задать этот вопрос вожаку клина.

По-видимому, с той же целью над поляной уже наматывает круги корреспондент Попка. Несколько праздных зевак — торговка Бородавочница, пара буйволов и Лама со светлой мордой — с любопытством пасутся тут же.

Я не успеваю сказать ни слова.

— Вас-то мне и надо! — возмущённо голосит вожак клина. — Вы полиция или кто? Куда вы вообще смотрели? Какие-то пассажиры расплатились фальшивыми кокошами за перелёт в Дальний Лес! Теперь у меня недостача! Моим аистам-перевозчикам не на что чистить пёрышки!

— Какие именно пассажиры заплатили вам фалькокошами?

— Так это вы мне скажите, какие именно! Это ж вы полиция, а не я!..

— Вот именно! Это же она полиция, а не вы! — поддакнул попугай Попка.

— …Я только знаю, что за два билета нам было заплачено фалькокошами! Мы это обнаружили, только когда стали менять кокоши на шиши в Дальнем Лесу. Вы же полиции каракал! Как вы такое могли допустить?

— По-вашему, полиции каракал — это ваш персональный бухгалтер? — взбесилась я. — Как я могла обнаружить, что вам дали фальшивые кокоши, раньше, чем вы это обнаружили сами?! И уж тем более — как я могла заранее это не допустить?

— Ах, вы хотите сказать, что бездействие полиции — это нормально? — вопросил Попка.

— Вот именно! — поддакнул вдруг буйвол. — С тех пор как эту назначили полиции каракалом, полиция постоянно бездействует!

— Конечно! Она же свою подружку медоедку знай выгораживает! — набычилась Бородавочница.

— Нас не проведёшь, мы всё знаем из новостей! — со сдержанным негодованием сказала Лама со светлой мордой. — У нас, слава Богам Манго и журналисту Попке, есть не только государственная газета «Попугайская правда», но ещё и свободная пресса — поп-канал «Попка нал»!

— Да, Попка хороший! Попка и там, и там! — с гордостью кивнул Попка.

— Лично я всецело доверяю этому бесстрашному жёлтому журналисту, — добавила Лама со светлой мордой. — В отличие от предателя Вечернего Удода, который упорхнул за лёгкой жизнью в Ближнее Редколесье, бесстрашный журналист Попка при Жирафах Изысканных пострадал за правду и подвергся жестоким пыткам, но остался верен себе и нам! Остался с нами, зверя́ми!

— Попочка подвергся! Попочка остался!

— Попка — молодец, — подытожил вожак клина. — А вот из-за вас, полиции каракал, «Аистиному клину» пришлось изменить маршрут и вернуться в Дальнее Редколесье!

— Безобразие! — всплеснула копытами Лама.

— Полицейский беспредел! — хором взвыли буйволы.

— Почему из-за меня?!

— Потому что из-за вашей полиции нам приходится теперь подавать заявление в полицию, чтобы вы искали преступников! Раньше не было полиции — и не было никаких заявлений в полицию и никакой бюрократии! Раньше мы бы без всяких заявлений полетели в Дождевой Лес!

— Да! Вот именно! Раньше не было никаких заявлений! Зачем нам эта полиция? — загалдели звери.

— Так ведь раньше, когда не было полиции, никто вообще не искал преступников — ни с заявлениями, ни без! А теперь я веду расследование!

— Раз ведёте, тогда скажите: кто подсунул нам фалькокоши? — истерично заголосила одна из аистесс.

Мне хотелось зашипеть на них и уйти, но я понимала, что так нельзя. Общественное мнение было не на моей стороне, и мне полагалось побыть с ними мягкой и сговорчивой кисой, чтобы они снова в меня поверили. Зашипеть и уйти с поляны — это всё равно что признать свою несостоятельность как каракала полиции. Оставалось только спокойно и профессионально отвечать на вопросы.

— Я могу пока что только предполагать. Раз билетов за фалькокоши было куплено два, значит, в первую очередь мы рассматриваем пассажиров, летевших парами. И тогда это либо две змеи из программы «Живи без яда» — с учётом того, что они родом из того же Дождевого Леса, что и Пальмовый Вор, который тоже проходит подозреваемым по делу о…

— А дайте-ка я угадаю! — перебил Попка. — Билеты были детёнышеский и взрослый?

— Совершенно верно! — кивнул вожак клина. — Какая удивительная смекалка!

— Попка не дурак! — его алые щёчки от гордости раскраснелись ещё больше.

— Как вы угадали? — с восторгом спросила Лама.

— О, на самом деле я немножко поскромничал. Я, конечно, не просто угадал — я веду моё собственное журналистское расследование по делу о фальшивококошниках — и давно уже подозреваю сурикатов! У них тёмное прошлое! И к тому же они нищие! Конечно, они подделывали кокоши вместе с медоедкой Медеей! На эти поддельные кокоши сурикатиха купила билеты, настоящих-то ведь кокош у них не было!

— Как полиции каракал, не могу не оценить вашу прозорливость, корреспондент Попка, — сказала я и повернулась к вожаку клина. — А когда компания «Аистиный клин» понизила цену на билеты для детёнышей? Ещё недавно цена была одинаковой.

— Новшество было введено как раз с этого перелёта из Дальнего Редколесья в Дальний Лес. Только мы не понизили цену для детёнышей. Мы повысили цену для взрослых.

— Я не знала.

— А я знал, а я знал! — корреспондент Попка возбуждённо запрыгал по поляне.

— У вас расследовательский талант, корреспондент Попка, — мягко сказала я.

Изумлённый похвалой, он уставился на меня выпученными чёрными глазками. Он пытался определить, иронизирую я или говорю искренне. Хохолок его тревожно подёргивался.

— Вы действительно умеете мастерски доклёвываться до зверей, — добавила я.

— Спасибо, полиции каракал, — он напыжился от гордости, — я же говорил, что Попочка не дурак.

— Попочка действительно не дурак, — подтвердила я. — Однако он обязан делиться со мной любой информацией, имеющей отношение к делу.

— Кто — он? — растерялся Попка.

— Ты.

— Полиция хочет присвоить себе мои лавры?

— Нет. Полиции не нужны лавры.

— Ты… предлагаешь мне работу Каракала Полиции Дальнего Редколесья? — его алые щёчки побледнели, а потом снова вспыхнули. — Ты хочешь, чтобы мы стали напарниками и вместе расследовали зверские преступления? — его хохолок от возбуждения ходил ходуном. — Да! Конечно! Я согласен! Я справлюсь! Попка обязательно справится! Попочка не дурак! Он хочет быть каракалом! — он раскинул крылья. — Я окрылён! Я немедленно приступаю!

Такого поворота я не ожидала. Пока я обдумывала, как повежливей отказать этой гиперактивной докучливой птице, буйволы и Лама со светлой мордой зааплодировали:

— Поздравляем с назначением! Успехов в карьере! Попка хороший!

— Извините, Попка. Вы неправильно меня поняли. Я не предлагала вам становиться моим напарником. Я хочу, чтобы моим напарником был гепард.

— Гепард?.. — его хохолок поник, крылья опустились. — Но Попочка не гепард. Попочка — попугайчик…

— Вот и я о том же. Я всего лишь имела в виду, что любую ценную информацию необходимо сообщать следствию. Таков закон, и он касается всех.

Попка молчал. Впервые в жизни я услышала, как Попка молчит.

Потом он развернулся и побрёл под палящим солнцем по взлётной поляне. Как будто забыл, что попугаи умеют летать.

— Какая жестокость, — сказал вожак «Аистиного клина». — А впрочем, в Дальнем Лесу меня предупредили о вашей жестокости.

— И кто же вас предупредил? — спросила я, всеми своими вибриссами и обеими кисточками на ушах предчувствуя ответ.

— Барсукот. Когда мы передали ему вашу записку, он сказал, что вы самая жестокая самка на свете. Он, кстати, тоже написал вам письмо. Вот, возьмите.

Я развернула увядший, пожухший буро-серый кленовый лист и прочла:

17:00

Хорошо. Я самая жестокая самка на свете. Потому что осталась здесь, чтобы раскрыть это дело. И к тому же я самый бездарный полиции каракал. Потому что у меня ничего не сходится. Вот теперь ещё сурикаты. Сурикаты и Медея — сообщники? В принципе, такое возможно. Сурикатка Безвольная Лапка и медоедка были дружны. Их детёныши, Медоедик и сурикатик Дрожащий Хвост, постоянно играли вместе.

О каком таком сурикатовом тёмном прошлом вещал Попка? Могла ли Безвольная Лапка мастерски выгрызть своими шатающимися от недостатка витаминов зубами или виртуозно выстрогать своими слабыми безвольными лапками фалькокоши? Может быть, и могла. Или же она замешана в этом преступлении как-то иначе. Также есть вероятность, что медоедка просто дала сурикатам по дружбе фальшивых кокош, чтобы те расплатились за билеты и улетели в безопасное место… Но при чём тут рак-отшельник Пальмовый Вор с его тёмным прошлым?.. Не сходится.

18:00

Попыталась опять опросить в темнице Медею. На вопросы о сурикатах она отвечала весьма туманно:

— Мать на многое пойдёт ради счастья своих детёнышей, полиции каракал.

Когда я попросила конкретизировать, на что «многое» пойдёт мать, она вообще замолчала. Только раскачивалась и напевала какую-то шаманскую песенку.

19:00

Опросила суриката Рики, мужа улетевшей Безвольной Лапки. Он, конечно, отрицал причастность сурикатов к этому делу. На вопрос, откуда Безвольная Лапка взяла фальшивые кокоши, которыми заплатила за билет, пропищал, заикаясь:

— Наверное, ей их кто-то подсур-сур-сунул.

— А вот скажите, Рики, почему у вашей жены и детёныша такие странные имена: Безвольная Лапка и Дрожащий Хвост? Я, кажется, встречала похожие имена в Зверской Энциклопедии Мира — в разделе про Дикую Лесостепь, это какие-то тамошние герои, то ли шаманы, то ли охотники на ведьм… Такие имена не очень типичны для сурикатов Дальнего Редколесья.

— А что, это разве незаконно, когда имена сур-сур-сурикатов не типи-пи-пичны? — Рики затрясся всем телом. — За нетипи-пичные имена полагаются сур-суровые меры?

— Нет, что вы. За нетипичные имена у нас пока не наказывают.

…Всё то время, что я с ним говорила, мои кисти стояли дыбом. Он явно что-то скрывает. Попка прав. Я чувствую, что у этой семьи действительно есть тёмное прошлое. Однако ни улик, ни доказательств у меня нет. В любом случае, купленным за фальшивые кокоши билетом воспользовался не Рики, а его жена. Арестовывать его пока не за что. Подожду информации от Барсукота, «отныне уже не моего». И, пожалуй, пороюсь в архиве.

А пока что я ограничилась тем, что взяла с суриката Рики подписку о невылазе из норы.

Ночь с 5-го на 6-й день месяца ярбакед, в которую я изучаю каталог наказанных и казнённых

Всю ночь провела в архиве. Поскольку в Дальнем Редколесье отделения полиции раньше не было, а зверей тут испокон века принято карать без суда и следствия — ни криминальных, ни судебных архивов не существует. Есть только каталог с личными карточками наказанных и казнённых. Во все эпохи — правления львов, правления жирафов, всё вперемешку.

Ни на суриката Рики, ни на его жену Безвольную Лапку карточки нет. В разделе на букву «С» — «Сурикаты» — вообще очень мало карточек: бо́льшую часть времени эти звери сидят в своих норках и всех боятся, они редко нарываются на неприятности. Немногочисленные внесённые в архив самцы-сурикаты были в основном казнены в эпоху правления Изысканных посредством затаптывания копытами. За выкрикивание преступных лозунгов «Когда дадут воду?».

Моё внимание привлекла единственная карточка самки. На ней значилось: «Сурикатка совершила тяжкое преступление против Жирафов Изысканных. Была обнаружена на месте преступления жирафаматерью и немедленно приговорена к казни посредством затаптывания изысканными копытами выдачи на растерзание львам. В тот же день растерзана львами».

Меня смутило это зачёркивание. Ни в одной другой карточке зачёркиваний не было. А жирафамать, насколько я знаю, не любила приговаривать зверей к растерзанию львами — чтобы лишний раз не подкармливать заклятых врагов.

На этом странности не заканчивались. В одной из граф («Другие наказанные и казнённые по этому делу») значился… попугай Попка.

Я отложила карточку на букву «С» и срочно взялась за «П». Во время правления Изысканных на попугая Попку действительно была заведена карточка, согласно которой он был наказан за то, что позволил себе «обсуждать на страницах газеты “Попугайская правда” приказы Изысканных». К карточке прилагалась газетная вырезка с Попкиной статьёй, написанной в тот же день, когда сурикатка была приговорена к растерзанию. Статья называлась «Доколе?»:

‹«Сегодня в саванне львы растерзали прекрасную сурикатиху, замечательную мать и жену. Я вас спрашиваю: доколе? Когда уже эти кровожадные, подлые, хищные твари перестанут пожирать наших граждан? Пожирания граждан нужно немедленно прекратить!»›

Далее в карточке говорилось, что Попка полностью признал вину и объяснил появление статьи тем, что он всё перепутал. Он подумал, что сурикатка была просто сожрана львами, в то время как на самом деле она была выброшена в саванну на съедение львам по изысканному приказу. На допросе он горячо поддержал решение жирафов и заявил, что такого рода пожирания прекращать, конечно, не надо.

В результате жирафы его не казнили, а обошлись наказанием. Попугая приговорили к Часу Позора: на площади у Врат он сто раз во всеуслышанье повторил фразу «Попка дурак». В нижнем правом углу его карточки красовалась надпись мелким шрифтом: «Код птицы: акпоп каруд». «Акпоп каруд» — тот же «Попка дурак», только на древнем языке Редколесья.

Я снова вернулась к карточке сурикатки. В графе «имя» значилось «не известно» (это вполне типично: мало кто в саванне утруждается запоминать имена самок сурикатов, даже я до недавнего времени, пока не стала полиции каракалом, не утруждалась). Однако в той же графе имелась также сноска на номер 427 в отдельном каталоге «Жёны Мелких Животных Дальнего Редколесья».

Чихая от пыли, я полезла в каталог Мелких Жён. Под номером 427 там значилось: «жена суриката Рики».

Жена суриката Рики? Безвольная Лапка?.. Растерзана львами?!

Что за нелепость? Я должна ещё раз допросить Рики.

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА СУРИКАТА РИКИ

6-й день месяца ярбакед, 06:00,

998 год от Созревания Божественных Плодов Манго

Каракал полиции: В архивах наказаний и казней значится, что несколько лет назад вашу жену разодрали львы. Как это понимать, Рики?

Сурикат Рики: Жирафы отдали мою жену на растерзание львам.

Каракал: Но я же видела Безвольную Лапку живой и здоровой на взлётной поляне несколько дней назад!

Сурикат: Безвольная Лапка — моя вторая жена.

Каракал: У вас была другая жена до Безвольной Лапки?

Сурикат: (Печально кивает.)

Каракал: Я видела вашу семью много раз на протяжении многих лет. Но только мельком, когда кто-то из вас высовывался из норки. Простите. Я не заметила, что у вас сменилась жена.

Сурикат: Понимаю. Какая вам, действительно, разница. Вам что первая моя жена, что вторая, что соседка наша по этажу Сурикатька. Да, я часто слышал от хищников вроде вас, что сур-сурикаты — все на одну морду, отличаются только на вкус.

Каракал: Извините, я не это имела в виду. А как звали вашу первую жену?

Сурикат: Её звали Сура. Сурочка.

Каракал: Типичное имя для сурикатки Дальнего Редколесья.

Сурикат: Я понял, к чему вы клоните. Вы снова про имя моей новой жены. Хорошо, я призна́юсь.

Каракал: Вы хотите сделать признание?

Сурикат: Да. Моя жена Безвольная Лапка — не местная. Она пришлая. Сурикат из Дикой Лесостепи. Ой! У вас так страшно встопорщились кисточки на ушах! Пожалуйста, не казните меня за то, что я сразу вам не сказал! Мы это не разглашали, потому что в Дальнем Редколесье не любят пришлых.

Каракал: В Дикой Лесостепи не водятся сурикаты.

Сурикат: Разве? Что мы знаем об этом мире…

Каракал: Лично я об этом мире знаю достаточно. Я читала Зверскую Энциклопедию Мира. Среди жителей Дикой Лесостепи не упоминаются сурикаты.

Сурикат: Значит, в следующей редакции сур-сур-сурикатов обязательно нужно добавить!

Каракал: Вам не удастся меня убедить, что ваша жена — представитель неучтённой породы сурикатов из Дикой Лесостепи.

Сурикат: (Молчит, дрожит.)

Каракал: Похоже, ваша жена — самка с тёмным, преступным прошлым. Она — фальшивококошница?

Сурикат (дрожа): Простите, полиции каракал, но разве для такого сур-сур-сурьёзного обвинения не нужны доказательства?

Каракал: Нужны. А кстати, какое именно преступление против жирафов совершила ваша жена?

Сурикат: Безвольная Лапочка? Никакого. А вот Сурочка — она пыталась украсть ковшик воды из бассейна для омовения копыт. Это было в засушливый сезон. Детёныши очень просили пить… Но её поймали.

Каракал: И бросили на растерзание львам?

Сурикат: Вы же сами видели её дело в архиве. И к тому же об этом в своих криминальных сводках сообщал Попка.

Каракал: Я читала. А почему Попка сразу не понял, что Сурочка была растерзана по воле жирафов?

Сурикат: Это из-за меня. Я не знал, что она попалась жирафам. Я даже не знал, что она к ним пошла, — я всячески её отговаривал воровать воду для омовений, но Сурочка была такая упрямая… В общем, Сурочка ушла и никак не возвращалась, я беспокоился. Я отправился её искать — и нашёл в саванне останки… Сурочкины косточки были обглоданы, но я узнал её зубки. Зубки Сурочки узнал бы любой — они были с такими очень милыми сколами… Я взял один зубик себе на память. Вот, смотрите, я до сих пор ношу его на груди. (Демонстрирует кулон на груди — зуб со сколом на паутинной цепочке.)

Каракал: А как ваша новая жена относится к тому, что вы носите на груди зубик предыдущей?

Сурикат: С пониманием.

Каракал: Очень мило с её стороны. Продолжайте. Вы нашли останки Суры — что дальше?

Сурикат: Я был безутешен, показывал всем Сурин зубик. Конечно, об этом услышал Попка. Он любит сенсации, поэтому немедленно выпустил новость под гневным заголовком «Доколе?». И только потом мы узнали, что львы сожрали Суру по воле жирафов.

На этом допрос приходится прервать, потому что пятеро сурикатиков подбегают к Рики с криками: «Папа, папа, мы хотим поесть кашку с сур-сур-сур-суровялеными бананами!» Впрочем, я успела спросить всё, что хотела.

Утро 6-го дня ярбакед, в которое я теряю работу

07:00

С площади у Изысканной Резиденции доносятся крики:

— Пе-птиция против полиции! Пе-птиция против полиции! Долой Полицию Дальнего Редколесья!

Самый громкий голос в этом хоре скандирующих — конечно же, Попкин. Пойду посмотрю, что у них там творится.

07:20

В центре площади на специально сооружённой из сухой баобабовой ветки жёрдочке с подвешенным к ней колокольчиком сидит попугай Попка.

— Такая полиция нам не нужна! — вопит он.

— Не нужна!.. Нет, такую не надо!.. Тем более у неё кисти не стрижены!.. Жили мы и без полиции!.. — визжат, бубнят, трубят, блеют, хрюкают и тявкают толпящиеся вокруг Попки звери саванны.

— Зачем нам полиция, если Попка не дурак и сам уже во всём разобрался? — раскинув крылья, он озирает толпу.

— Да, Попка не дурак! — голосит толпа. — Попка во всём разобрался! Долой каракалов! Даёшь попугаев!..

Попка звонит в колокольчик — и толпа замолкает.

— А вот и она, — указывая на меня, сообщает он в воцарившейся тишине. — Явилась не запылилась. Смотрите-ка, какие мы важные: полиции каракал! По-твоему, если ты полиция, можно даже кисти не стричь, как все приличные самки?

От возмущения я инстинктивно выпустила когти.

— Вы мне угрожаете? — Попка возбуждённо задёргал хохолком.

Я втянула когти обратно.

— Мои кисти — это моё личное дело.

— А то, что ты до сих пор не арестовала подельников медоедки Медеи, сурикатов, — это тоже твоё личное дело?

— Нет, — спокойно ответила я. — Это дело общественное. Я не арестовала суриката Рики, потому что против него недостаточно доказательств.

— Недостаточно, значит? — Попка лихорадочно забегал по жёрдочке. — Значит, тебе недостаточно?! Что ж, тогда послушайте все меня, независимого жёлтого журналиста! Попка не дурак! Попочка доклевался до правды! Провёл независимое расследование! И вот что Попка узнал! Начнём с того, что жену суриката Рики однажды уже разорвали львы!

— Не понял. Как это — однажды разорвали? — спросил носорог.

— На куски! — с восторгом ответил Попка. — Ещё при жирафах!

— А теперь при львах… она, что ли… срослась? — морща лоб вокруг рога, уточнил носорог.

— Нет, теперь у него другая жена. О ней пойдёт речь отдельно. Что до старой, разорванной, — я упомянул её для того, чтобы вы понимали, что вся эта сурикатья семейка насквозь криминальна. Первая жена Рики совершила тяжкое преступление против жирафов. Попочка хорошая птичка, поэтому он вам даже не будет рассказывать, насколько оно было тяжким, иначе вы все упадёте в обморок. За её преступление жирафы кинули её львам. Мы, конечно, можем предположить, что жирафы обвинили сурикатиху несправедливо — ведь жирафы, как известно, были очень несправедливы! — но, напомню, её разорвали не жирафы, а львы! А уж львы, конечно, разорвали её за дело, — Попка покосился на пару отиравшихся в толпе львят, племянников льва Лёвыча. — Львы всегда разрывают кого-то только за дело! Именно об этой безупречной справедливости львов я написал в своей статье ещё при жирафах — после чего пострадал за правду и прошёл через унижения и пытки!

— Вы бесстрашная птица! — всплеснула копытами Лама. — Спасибо вам за вашу принципиальность!

Я хотела было процитировать ту самую статью Попки «Доколе?», написанную при жирафах, в которой он называл львов «кровожадными, подлыми и хищными тварями», но взглянула на львят — и не стала. Эти львята вернутся в Резиденцию и передадут всё, что слышали, старшим. За такие слова «бесстрашную птицу» могут сожрать. Я — полиции каракал. Я не подставляю зверей. Даже таких противных, как он.

— А теперь переходим ко второй жене Рики! Вас ожидает сенсация! Как вы думаете, кто она?

Неужели он, как и я, подозревает, что Безвольная Лапка — зверь с очень тёмным прошлым?..

— Предательница Дальнего Редколесья? — послышалась версия из толпы. — Да, конечно, она предательница — улетела из такого чудесного места! От такой справедливой власти! Да ещё и детёныша с собой прихватила! Будет там воспитываться всякими котожабами, которые сами не знают, какого они вида!.. А может, она вообще пришлая? То-то имя у неё было такое странное!

— Попка не дурак, и вы все тоже не дураки! Вы все правы! Сурикатья жена — и предательница Дальнего Редколесья, и пришлая! Ну а самый главный секрет… — Попка выдержал драматичную паузу, — заключается в том… — ещё одна пауза, — что жена суриката — суслик!

— Суслик?!

— Да! Это результат моего независимого расследования! Безвольная Лапка — суслик из Дикой Лесостепи!

— Какой ужас! Как такое возможно?! — заголосили в толпе. — Это что же получается?! Это же межвидовой брак! Это неприлично! Это навлекает гнев Богов Манго! Из-за этого у нас засухи! Это запрещено!

— В доказательство моих слов я включу вам запись. Чтобы всякие там каракалы не смели утверждать, что хороший, честный Попочка врёт!

Он напыжился, застыл, глаза его заволоклись сизой плёнкой, и из полуоткрытого клюва донеслось механическое тихое стрекотанье, а затем — голос Безвольной Лапки:

— «Умоляю, Попка, не говорите им, кто я!»

Этот голос сменился голосом самого Попки — но в записи:

— «Нет уж, Попка не дурак, Попка всей саванне расскажет, что ты у нас — суслик!»

Снова голос Безвольной Лапки, на этот раз с ноткой не мольбы, а угрозы:

— «Не смей. Хуже будет».

Попка выключил запись с резким гортанным щелчком.

— А теперь послушайте другой разговор, состоявшийся несколькими днями ранее между Рики и его женой сусликом…

— Я не понял, она что, ещё и самец? — уточнил носорог.

— Ты дурак? — раздражённо выкрикнул Попка. — Она самка суслика!

— То есть они втроём жили?! — всплеснула копытами Бородавочница.

— Кто втроём жил??

— Ну так этот, сурикат Рики, самка суслика и сам суслик.

— Дураки! Никакого суслика нет! Есть только сурикат Рики и его жена суслик… его жена самка суслика… его жена суслица! И не надо меня путать! Разговор был тайно записан мной из густых ветвей! К тому времени я уже уверенно встал на путь разоблачения их криминального межвидового брака. Оказалось, это не единственное их преступление. Попка не дурак — и вы не будьте дураками! Послушайте!

Несколько секунд из Попкиного клюва доносится только ритмичный клёкот перемотки. Затем раздаётся взволнованный голос Безвольной Лапки:

— «Он опасен. Он способен нас уничтожить. Этот попугай идёт по нашему следу. Суёт свой мерзкий клюв в нашу жизнь!»

Её голос сменяется увещеваниями Рики:

— «Успокойся, милая. Он дурак. Он не доклюётся до правды». — «Нет, он близок. Он страшно близок. Попугай в одном шаге от разгадки. Он всем расскажет! Я должна оказаться отсюда подальше! Я хочу в Дальний Лес!» — «Дорогая, нас слишком много. Мы с тобой плюс шестеро детей. Мы не сможем всех вывезти в Дальний Лес». — «Я возьму с собой младшего. Дрожащего Хвоста. Ты же понимаешь, он родился уже после того, как мы с тобой… В общем, он под угрозой. По этим зверским законам он не имеет права на жизнь. Ну? Скажи что-нибудь!» — «Что я могу сказать, Безвольная Лапка?» — «Сам ты безвольный. Я способна на любое преступление, чтобы выбраться из Дальнего Редколесья и увезти младшего».

В горле корреспондента раздался сухой щелчок, сизая плёнка сморщилась и втянулась в верхние веки — как будто его глаза были тёмными окнами, в которых резко вздёрнули жалюзи. Попка с победным видом оглядел притихшую публику:

— «На любое преступление»! Ну? Теперь вы поняли, кто у нас фальшивококошник?

Попугай может сколько угодно врать, лицемерить и изворачиваться, но когда он включает запись — это другое. Это точная фиксация звуков. В ходе записи и воспроизведения попугай является лишь прибором. Ложь в такой ситуации невозможна. Его записи — правда.

Тем не менее, как каракалу полиции, мне нужно кое-что уточнить:

— Не могли бы вы перемотать на начало последнюю запись?

— Вы надеетесь меня подловить, каракал полиции? Попка не дурак. Его не подловишь. Это подлинная запись, при повторном включении она будет звучать точно так же.

Он, напыжившись, перематывает запись обратно:

— «Он опасен. Он способен нас уничтожить. Этот попугай идёт по нашему следу. Суёт свой мерзкий клюв в нашу жизнь!» — «Успокойся, милая. Он дурак. Он не доклюётся до правды».

— Всё, достаточно.

Попка со щелчком выключает запись:

— Как видите, не дурак: доклевался.

Он звонит в колокольчик. Толпа с восторгом ждёт, что он скажет.

— А теперь, уважаемые подписчики, вы должны узнать правду ещё об одной самке. О полиции… каракале!

Я не делала ничего незаконного, я не выдавала себя за каракала, будучи сусликом, я честно выполняла свой долг — но от этих его слов мне всё равно немного не по себе, и шерсть у меня на загривке и вдоль позвоночника становится дыбом.

Жестом фокусника Попка вытягивает из-под сухой баобабовой коры свёрнутый в рулончик пальмовый лист. Я мгновенно узнаю этот лист — он из той самой стопки, которая исчезла в песках саванны. Мои записи. Значит, вот кто их отыскал. Наш жёлтый корреспондент.

— В распоряжение редакции «Попугайской правды» попал дневник этой самки. Я прочту вам короткий фрагмент, говорящий сам за себя: «“Пожалуйста, не надо, полиции каракал! — пищит мне отец семейства, сурикат Рики. — Не надо их арестовывать и отдавать львам! Я понимаю, что вы теперь работаете на львов, но, умоляю, дайте моей жене и детёнышу улететь!” Рики думает, раз я из полиции, значит, сдам сурикатов властям. Но я не такая. “Я — вольная кошка саванны. Как полиции каракал, я ни на кого не работаю. И в то же время работаю на всех сразу. Конечно, они могут лететь”».

Попугай обводит взглядом толпу. Он жаждет мести — за то, что я отказалась его сделать своим напарником. Его щёчки алеют. Его хохолок переливается в лучах солнца. Его крылья раскинуты:

— Звери саванны! Братья и сёстры! Как вы видите, эта самка, пользуясь положением каракала полиции и получая за это зарплату, помогла сбежать преступному суслику! То есть преступной суслице! Типа она добренькая. Конечно, легко быть хорошей за чужие кокоши! Нам нужна такая полиция?

Стадо отвечает ему дружным рёвом:

— Не-е-е-ет!

В этом рёве я различаю единственное, но отчётливое и искреннее «да!». Это голос Гепа. Он выходит из толпы и становится рядом со мной.

— А раз нам не нужна такая полиция, — разоряется попугай, — кому мы будем на неё жаловаться?

— Царю-у-у-у! — ревёт стадо. — Льва-а-ам! Царь-батюшка! Львы-лёвушки! Озарите нас гривами солнечными! Одарите нас ликами ясными! Выйдите к на-а-а-ам!

По ту сторону Врат слышится глухое рычание.

— Чернь отвратная, отойти от Врат! — доносится задорный ломающийся голос кого-то из львиного молодняка. — Прайд выходит к народу! Прайд снисходит до вас!

08:00

Они стоят на площади перед стадом: Царь зверей, царица Лея и лев Лёвыч, советник Царя.

Лея — молодая грациозная львица, Царь взял её в жёны сразу после подавления восстания жирафаматери, чтобы продемонстрировать всей саванне, что он всё ещё достаточно здоров и силён для вожака прайда, способен продолжить род и дать царственное потомство. Я присматриваюсь к округлившемуся Леиному животу и набухшим сосцам: царица и впрямь беременна.

Некоторое время стадо выкрикивает против меня обвинения, потом царица раздражённо взмахивает хвостом, издаёт утомлённый рык — и все почтительно замолкают.

Они отвечают толпе по очереди. Сначала Лея:

— Я не думаю, что Каралина сознательно помогла преступным сусликам сбежать. Она просто не справилась, — царица бросает на меня сочувственный взгляд. — Мне так жаль, дорогая. Но не стоит отчаиваться. Как гласит наша древняя зверская мудрость, из упавшего замертво зверя рождается пальма. Попробуй себя в чём-то другом. Например, в материнстве. Может, тебе следует окотиться?.. — Она отворачивается от меня и почтительно склоняет голову перед Царём. — Впрочем, кто я такая, чтобы решать.

Слово берёт лев Лёвыч:

— Перед нами дикая кошка, которая действительно не справилась с должностью каракала полиции. И это совершенно неудивительно: она ведь самка. Как сказала наша царица, самке до́лжно рожать котят, а не охотиться на преступников.

Я не выдерживаю:

— Почему-то ты не дал мне совет всё бросить и родить побольше котят, когда я вытаскивала тебя за шкирку из логова мятежной жирафы Рафаэллы и её приспешника Братана. Ах, постой-ка! Наверное, дело в том, что ты был без сознания! Иначе ты бы обязательно отказался от услуг самки и спас себя сам, верно?

Он смотрит на меня тяжёлым, как песок, осевший после песчаной бури, взглядом. И я понимаю, что этих слов он мне не простит. Его самолюбие и так пострадало, когда повстанцы во главе с Жирафой Изысканной захватили его в плен, а я его вызволила. И дело тут не только в том, что он самец, а я самка…

— Самки — слабые и нежные существа, — продолжает Лёвыч, игнорируя мои слова. — Они полны сострадания. Я полагаю, что именно из-за этой слабости каракал Каралина ни разу не допросила подозреваемую медоедку Медею как надо: под пытками та давно бы уже рассказала о своём сотрудничестве с преступными сурикатами… и сусликами. Естественно, Каралина не применила пытки из доброты. Из доброты, конечно, а вовсе не потому, что они с медоедкой подруги. Но разве возможно получить от подозреваемых важную и ценную информацию, не применяя пыток?

— Конечно, невозможно!.. Что за ерунда: без пыток?.. Да где это видано!.. — охотно отзывается стадо.

О да, конечно, он хочет избавиться от Медеи. Избавиться от любого напоминания о своём поражении и, возможно, предательстве. Когда повстанцы жирафаматери захватили в плен и меня, и Слона Связи, и Лёвыча, и многих других, кто нас вызволил? Правильно: медоедка. Она принесла им «благодарственный мёд от шамана» в качестве благословения Богов Манго. В мёде было снотворное. Его отведали все в повстанческом лагере, кроме пленников, ведь пленникам благословение богов не положено. В итоге мы, не заснувшие пленники, выбрались и вызвали подкрепление, и лагерь был окружён, и враги — повержены. Но пленник лев Лёвыч спал, и мне пришлось тащить его, бессознательного, за шкирку. Как вышло, что он заснул, что он попробовал сонный мёд? Возможно, он к тому моменту уже перешёл на сторону Братана и Лайлы, поддержавших Изысканную Жирафу? Проснувшись, он поклялся Царю, что нет. Что это была случайность. Что он перегрыз решётку, выбрался, увидел мёд и лизнул этот мёд от голода. И Царь ему поверил. Царь зверей проявил благородство. Царь сказал: «Всякий зверь для меня невиновен, пока мне не доказали обратное».

— …Звери саванны! Я считаю, что Дальнему Редколесью не нужна никакая полиция. Достаточно Суда Львов, — подытоживает Лёвыч.

Толпа одобрительно гудит и мычит.

— Но кто я такой, чтобы что-то решать, — советник Лёвыч почтительно опускает гривастую голову. — Пусть решает Царь.

Царь зверей говорит последним. Он избегает смотреть мне в глаза. Он смотрит в толпу:

— Прайд внял гласу стада!..

Ну конечно. Прайд внял. После свержения Жирафов Изысканных больше всего они боятся стадных волнений. Если стадо чем-то недовольно, рано или поздно оно начинает спрашивать о воде. А это очень плохой вопрос. Нельзя нервировать стадо. Стадо должно быть радо.

— …Дело о фальшивококошниках постановляю считать раскрытым, — объявляет Царь. — Виновные — медоедка Медея и сурикат Рики — предстанут перед Судом Львов для избрания способа наказания. На всякий случай вообще все сурикаты Дальнего Редколесья будут арестованы. В Полицию Дальнего Леса будет передано требование арестовать жену Рики, суслицу Безвольную Лапку, и после восстановления воздушного сообщения вернуть её нам для суда…

— Вина сурикатов и медоедки пока не доказана, — говорю я, но мой голос тонет в криках толпы:

— И детёныша пусть пришлют! Дрожащего Хвоста пусть пришлют, чтоб мы его растерзали!

— Детёныш за родителей не в ответе, — изрекает Царь. — Детёныша терзать не за что.

— Как не за что? За то, что он мутант! Сурикатуслик! Суслорикат!

— Вина сурикатов и медоедки не доказана, — повторяю я громко. — И нужно ещё найти Пальмового Вора, который очевидно замешан в…

— Я также принял решение, — по-прежнему не глядя на меня, перебивает Царь, — уволить каракала Каралину с должности каракала полиции, а само отделение полиции закрыть.

Толпа одобрительно топает, клацает и машет хвостами.

Я швыряю в самую гущу толпы своё полицейское удостоверение — камушек с гравировкой «Каралина — полиции каракал», — разворачиваюсь и иду прочь.

10:00

— Не расстраивайся, — говорит Геп. — Зачем тебе эта полиция, детка? Теперь ты снова вольная кошка саванны. Тебе повезло. Они были с тобой добры. Не казнили. Просто уволили.

Я не отвечаю. Я молча привожу в порядок и расчищаю своё рабочее место. Бывшее рабочее место. Маленькая пещерка в скале — отделение Полиции Дальнего Редколесья.

Вместе с Гепом мы убираем груду бессмысленного мусора, который натащили ко входу в пещерку Гиги и Виви. «Объекты, которые выпали из объектов».

Моя последняя обязанность как каракала полиции — оставить после себя отделение в идеальном порядке. Даже если они его просто закроют.

Когда дело уже практически сделано, когда убраны обглоданные кости, полуистлевшие перья, черепашьи панцири, и рога, и засохший навоз, и погадки птиц, и почерневшие кокосовые скорлупки — там, на самом дне этой бессмысленной мусорной кучи, я вижу то, что действительно является очень важным объектом.

Это крупная — даже слишком крупная, как будто слегка распухшая — клешня левой передней ходильной ноги рака-отшельника. Насколько я могу судить — Пальмового Вора. На клешне видны отметины чьих-то зубов. Если бы я была полиции каракалом, я бы отдала эту клешню на анализ Хэму. А потом, если бы он подтвердил мою версию, переквалифицировала бы дело о фальшивококошничестве в дело об убийстве сотрудника Пальмово-Кокошного Двора. Потому что клешнекокошник Пальмовый Вор, судя по оторванной клешне, растерзан и укокошен.

Я насвистываю условный сигнал для Гиги и Виви. Они тут же прибегают. У каждого на шее болтаются медали из косточек манго.

— А это правда, что вы больше не хозяйка, хозяйка?

— Да, правда.

— А наши медали, которые вы нам сказали выгрызть? Мы, что ли, теперь не имеем права их больше носить?

— Носите на здоровье. Вы хорошие гиеновидные псы. Вы нашли очень ценный объект. Расскажите, где именно вы откопали эту клешню?

— Мы её не откапывали. Она валялась в пересохшей части ручья Манго-Бонго.

Манго-Бонго. В короткий летний сезон дождей — речка, в зимнюю жару — тщедушный ручей. За последнюю неделю каждый день высыхали новые части русла. Кто-то кинул убитого рака в ручей, чтобы скрыть следы преступления. Вероятно, уже в ручье его растерзали рыбы. Если б я была полиции каракалом, отдала бы приказ искать остальные клешни и экзоскелет несчастного рака.

Собаки убегают, виляя хвостами и погромыхивая медалями.

— Мы должны отдать эту клешню на экспертизу, — говорит Геп.

— Ничего мы не должны. Я больше не полиции каракал. А ты никогда им и не был.

— То есть ты даже не хочешь показать её старине Хэму?!

— Разве я сказала, что не хочу? Я сказала, что не должна.

12:00

Я сообщила старине Хэму, что, прислушавшись к гласу стада, львы уволили меня с должности полиции каракала. Так что он теперь не обязан делать экспертизу клешни по моему поручению. Разве что ему просто самому интересно.

— Мой отец учил меня: послушай, что говорит стадо, — и сделай наоборот, — отозвался Хэм и тут же приклеился к основанию клешни языком.

Послеполуденные часы 6-го дня ярбакед, в которые меня берут на работу

13:00

Экспертиза готова. Хэм подтвердил, что клешня принадлежала клешнекокошнику Пальмовому Вору. И что именно этой клешнёй уложены продольные волокна на фальшивых кокошах.

Также ему удалось установить время отрыва клешни — две недели назад, в 22-й день месяца ярбяон, в промежутке с 9 до 10 утра. Это ровно тот час, когда крокодил отплыл от Пальмово-Кокошного Двора, чтобы выгрузить кокоши и перекусить. Пока крокодил отсутствовал, Вор был, вероятно, убит и сброшен в Манго-Бонго — целиком или по частям.

Судя по всему, Вор погиб прямо на середине процесса обработки кокош. Он уже закончил продольную укладку волокон, но ещё не приступил к поперечной. Злоумышленник укокошил клешнекокошника и похитил недоделанные кокоши — которые в дальнейшем были приняты за фальшивые.

— Что касается отпечатков зубов на этой клешне, — сказал Хэм, — я пока могу только определить, что злоумышленник принадлежит к семейству либо мышиных, либо мангустовых, либо беличьих. К сожалению, из-за разрушительного воздействия воды потребуется больше времени для более глубокого анализа.

— То есть, грубо говоря, это либо песчанка, либо сурикат, либо суслик?

Хэм молча кивнул. Он и так уже сказал больше слов, чем обычно произносит за целый месяц.

14:00

Остаётся только один вопрос. Его я и задаю через Слона Связи. Всего три слова. Адресат: все звери саванны.

И Слон Связи — с едва зажившим после ранения из гранатамёта шрамом на боку, но всё равно надёжный, как скала, и беспристрастный, как песчаная буря, — Слон Связи выслушивает меня и трубит на всю саванну:

— Кто укокошил клешнекокошника?

Есть у меня одна версия. Но многое в ней не сходится. А впрочем, кому это теперь интересно.

15:00

Я валяюсь на горячих камнях. Я вольная кошка саванны. Ни дел, ни обязанностей у меня больше нет. Подремлю, потом вылижусь и отправлюсь в «Мышиную возню». Выпьем с Гепом по стаканчику кобыльего молока за бесславный конец моей полицейской карьеры…

— Кар-раул! — доносится до меня с неба ненавистный пронзительный голос.

Попугай. Конечно. Прилетел позлорадствовать. Я выпускаю когти.

Он наматывает круги над моей головой, сжимая в крючковатых лапах авоську из пальмового листа. Вид у него напуганный и взъерошенный.

— Кыш отсюда! — говорю я ему. — Так и быть, я не буду тебя ловить и впиваться в тебя когтями. Просто проваливай.

— Караул, помогите! — говорит он тонко и жалобно. — Помогите Попочке, полиции каракал!

— Да какой же я тебе полиции каракал?! Ты же сам добился, чтобы меня уволили!

— Я прошу прощения, — он садится на валун напротив меня, брякнув о камень авоськой. — Просто я немного обиделся, что меня не взяли в полицию. Но теперь я сожалею. Попочка сожалеет. Попочка просит защиты! Попочке угрожают!

— Кто тебе угрожает и почему?

— Всё дело в моём расследовании! В том, что я вывожу на чистую воду преступную организацию сусликов из Дикой Лесостепи. Я встал на их след! Я очень серьёзно продвинулся! А теперь я нашёл нечто такое! Такое!.. Это просто сенсация! — Он вдруг сникает. — Нет, я не скажу ни слова. Попка нем как могила. Иначе Попке не жить.

Судя по моим кисточкам, он не врёт. Ему действительно страшно. Он действительно опасается за свою жизнь. Ему действительно угрожают.

Мне ужасно любопытно, в чём дело, но я демонстративно потягиваюсь, выгибаю спину, зеваю и говорю:

— Не хочешь — не говори. Мне-то какая разница.

— Я там… кое-чего подобрал… — он роется клювом в своей авоське и выуживает мой камушек с гравировкой, моё полицейское удостоверение. — На площади подобрал и тебе вот принёс… Ты должна мне помочь!

— Я больше не полиции каракал, — говорю я, но бейдж всё же забираю. Оставлю себе на память.

И тогда он вынимает из этой своей авоськи череп страуса, внутри которого что-то шуршит, погромыхивает и позвякивает, и кладёт его на валун.

— Это подкинули мне в гнездо, — говорит он. — Попочка не дурак. Попочка знает, что череп страуса значит «бойся».

Я рассматриваю и обнюхиваю череп. Костяной клюв завязан тонкой лианой на бантик — как будто там, внутри, деньрожденный сюрприз. Просто прелесть.

— Что за погремушка у этого страуса вместо мозга?

Попугай развязывает бантик, и клюв со скрипом приоткрывается. Внутри черепа — ловец снов: магический тёмный амулет из древесины, паутины и пёрышек. Традиционное изделие, изготавливаемое сусликами Дикой Лесостепи, я видела картинку в Зверской Энциклопедии Мира. Они верят, что эта штука защищает их от злых ведьм и демонов.

— Любопытно, — говорю я. — И как это понимать?

— Как угрозу жёлтенькому журналисту от преступных сусликов Дикой Лесостепи, — едва слышно говорит Попка; его хохолок дрожит. — Это значит: молчи, Попка, перестань копать под преступных сусликов, завяжи свой клювик на узелок, а иначе мы напустим злых духов, и они сожрут у Попочки душку, а тушку мы зароем в могилу, в общем, Попочка будет следующим.

— Следующим за кем?

— За Пальмовым Вором, который уже в могиле.

— Может, он и не в могиле. Мы её не нашли.

— Зато Попочка — нашёл! — он бледнеет так, что даже его круглые красные щёчки становятся почти незаметны. — Ой! Попочка всё же проговорился!

— Ты нашёл останки Пальмового Вора?

— Да! Потому что мне не просто подкинули череп страуса! А ещё и прочертили клювом страуса по песку дорожку до са́мой могилы. Мне нужна охрана!

— Тебе действительно страшно?

— Попочка смелая птичка, но сейчас птичке страшно!

Мои кисти расслабленно колышутся на ветру. Он не врёт. Ему действительно страшно. (И он действительно считает себя смелым.)

— А ты сам-то точно не имеешь отношения к гибели Вора?

— Кто — я?! Попочка? К гибели? Нет, Попочка не дурак. Попочка мирная птичка. Попочка Пальмового Вора не убивал.

Я прислушиваюсь к моим кисточкам на ушах. Они полностью расслаблены. Он снова говорит правду.

Он действительно невиновен в убийстве рака. Когда зверь сам по себе противный, думаешь о нём хуже, чем он заслуживает. Это свойственно всем и вполне естественно — но недопустимо для каракала полиции. Я должна признать, что он не злодей, а просто дурак. Обидчивый, тщеславный дурак.

Попка

В тишине мы оба отчётливо слышим треск и постукивание камней по другую сторону гребня скалы.

— Это кто это там? — пугается попугай. — Это суслик-шпион выслеживает меня?

— Это камни трещат от сухости и жары.

— Мы не можем быть уверены! — его клюв дрожит и пощёлкивает, вторя треску из-за гребня скалы. — Это могут быть камни — а может быть и суслик-шпион, пришедший по мою душу!

— Эти звуки я слышу здесь каждый день. Они не по твою душу.

— Я уверен: за мной следят. Помогите мне с охраной, полиции каракал!

— Я больше не полиции каракал, — повторяю я. — И полиции в Дальнем Редколесье больше не существует. Благодаря тебе, Попка.

— Ах, не стоит благодарности! И кстати, я всё уладил! Я влиятельный журналист, я уже переговорил с кем надо, чтобы в Дальнем Редколесье снова была полиция, которая всем так необходима!

— С кем же ты переговорил?..

— С народом. А те — со львами. Стадо было очень возмущено закрытием отделения полиции и увольнением полиции каракала. Так что можете приступать к своим обязанностям! И в первую очередь — предоставьте мне, пожалуйста, круглосуточную охрану!

15:30

Я ничего не успела ответить Попке. Я открыла рот — и тут же над саванной разнёсся оглушительный трубный глас Слона Связи:

— Каралина полиции каракал.

15:31

Ну, каракал — значит, каракал.

Переквалифицировала дело о фальшивых кокошах в дело об убийстве.

15:32

Приставила к Попке Гиги и Виви для круглосуточной постоянной охраны. Сказала не спускать с него глаз и не отходить ни на шаг.

15:33

Отдала амулет, извлечённый из черепа страуса, на анализ эксперту Хэму.

Вечер 6-го дня ярбакед, в который звери оказываются на кладбище

16:00

Попка отвёл нас к могиле рака. Мы пришли большой компанией: я, Хэм, охранники Попки Гиги и Виви, гепард Геп (заглянул поздравить меня с назначением и решил присоединиться), да плюс ещё по требованию Попки пришлось взять шамана Медоеда, ударявшего в нечищеный бубен; живот Медоеда был густо вымазан мёдом, и к этой липкой шерсти крепился свернувшийся калачиком Медоедик. Без шамана, отгоняющего злых духов, попугай категорически отказывался идти.

За шаманом, как обычно, увязалась толпа зверей, желавших биться в экстазе.

16:15

Под тонким слоем песка — действительно останки рака-отшельника породы пальмовый вор. Клешня на левой передней ходильной ноге отсутствует.

— Бедный Пальмовый Вор… — бормочет Попка. — Он пал жертвой заговора сурикатов с сусликами-захватчиками! Попка не дурак! Когда Попочке начали угрожать, он как раз был близок к раскрытию зверского заговора: суслики Дикой Лесостепи планируют захватить наше Дальнее Редколесье! Они присылают сюда лазутчиков! Сначала Безвольную Лапку! А теперь ещё и хладнокровного сусликиллера, увлекающегося колдовством! Сурикатов ведь по приказу львов посадили в темницу всех поголовно, по спискам! А угроза мне пришла уже после этого! Получается, что это не кто иной, как суслик-ведьмак!

Шаман и толпа внимают попугаю с большим интересом. Шаман бьёт в бубен в такт попугайским словам. После каждого удара звери кивают и взмахивают хвостами.

— Проведите, пожалуйста, экспертизу, — говорю я хамелеону.

Тот смотрит в могилу без удовольствия:

— Я разве падальщик?

— Вы — эксперт.

Он высовывает язык, но тут же брезгливо втягивает обратно.

— Вы — лучший эксперт Полиции Дальнего Редколесья, — добавляю я.

Аргумент действует.

— Хорошо, — морщится Хэм. — Я исследую… материал. — Он поворачивается к толпе. — Только вы на меня не пяльтесь. Займитесь каким-нибудь делом.

Эксперт Хэм погружает язык в могилу. Один его глаз вращается по часовой стрелке, а другой — против.

16:30

— А я знаю, чем мы займёмся! — радостно подпрыгивает шаман. — Я буду отгонять злых духов, вызванных сусликами Дикой Лесостепи, а вы будете мне помогать!

Медоед затягивает шаманское песнопение, энергично колотя в бубен:

Жители саванны, слушайте шамана!

Топайте копытом в пламенной борьбе!

Суслики колдуют, чтобы взять обманом

Наши души, туши и землю́ себе-е-е!

— Бе-бе-бе-бе-бе-е-е! — стадо с готовностью принимается отбивать ритм копытами.

Суслики ужасны, суслики опасны,

Ихних амулетов магия сильна!

Не ходите где-то рядом с ихней пастью:

Суслик поглощает даже хоть слона-а-а!

— На-на-на-на-на-а-а!

Медоедик, прилепленный к обмазанной мёдом шерсти отца, просыпается и тоже принимает участие в камлании: у него на груди болтается собственный маленький бубенчик, в который он усердно молотит всеми четырьмя лапками. Ритм у Медоедика получается совсем другой, Медоед и стадо на секунду сбиваются, но тут же подхватывают новую мелодию:

Суслик — это ведь маг!

Суслик — это ведь враг!

Суслик тут ворожит!

А земля тут дрожит!

Суслик — это ведьмак!

Суслик — это шпион!

Суслик где-то тут, факт!

Может, ты или он!

Медоед, всё сильнее возбуждаясь и заводясь, скачет вокруг могилы то на четырёх лапах, то на двух задних, то на передних. Теперь он поёт не один: в нужных местах, когда шаман задаёт вопрос, ему подпевает стадо, тоже всё больше разгорячаясь.

— Суслик — это ведь кто?

— Маг!

— Суслик — это ведь кто?

— Враг!

— Суслик тут воро… что?

— …жит!

— А земля тут дро… что?

— …жит!

— Суслик — это ведь… кто?

— …мак!

— Суслик — это шпи… кто?

— …он!

— Суслик где-то тут, так?

— Факт!

— Может, ты или кто?

— Он!

Звери принимаются указывать друг на друга копытами, как бы пытаясь изобличить в своих рядах коварного суслика-шпиона. При этом они мычат, воют, кудахчут, закатывают глаза и раскачиваются из стороны в сторону. Некоторые — в основном из тех, на кого указали, — падают на горячий песок без чувств.

Я никогда не разделяла этого экстатического стадного чувства, но — надо отдать Медоеду и Медоедику должное — даже мой хвост невольно раскачивается из стороны в сторону в такт словам и ударам бубна.

— Хватит, суслик, ворожить, кыш!

— А не то тебе не жить, ишь!

— А мы суслику копытом топ-топ!

— Топ!

— Топ!

— А мы суслику хвостами хлоп-хлоп!

— В лоб!

— В лоб!

— А мы суслика зубами кусь-хрысь!

— Кусь!

— В зад!

— Этот суслик убегает пусть, брысь!

— Пусть!

— В ад!

Звери продолжают падать в песок от избытка чувств, и я начинаю всерьёз опасаться, что стадо, становящееся всё более буйным, их просто сейчас затопчет.

— Я закончил, — сообщает старина Хэм.

— Именем Полиции Дальнего Редколесья, я требую тишины! — кричу я. — Шаман Медоед, немедленно перестаньте вертеться, выть и бить в бубен!

— Это невозможно, шаман не может перестать! — завывают Гиги и Виви.

— На шамана снизошёл дух саванны, через него с нами говорят Боги Манго! — поддерживает их Попка и трижды щёлкает клювом.

— Извиняюсь, но я взаправду не могу остановиться, я собой сейчас не владею! — извиваясь, сообщает мне Медоед. — Боги хочут, чтобы я танцевал и пел!

— Ля-ля-ля, кыся! — поддерживает его Медоедик.

— В таком случае давайте-ка все немедленно отсюда топ-топ! Остаются только Попка с охраной и сотрудники Полиции Дальнего Редколесья!

— Значит, мне уйти? — огорчается Геп.

— Ты можешь остаться, ты почти мой напарник. Остальные все кыш!

— Ишь! — подхватывает стадо. — А мы суслику копытом топ-топ!..

Неровным строем, притопывая и прихлопывая, они удаляются от могилы. Те звери, что валялись в песке, спохватываются, вскакивают и присоединяются к стаду. Последним поднимается буйвол. Он отряхивается и устремляется в погоню за стадом, выкрикивая «топ-топ» и старательно подпрыгивая и ударяя копытами по песку. Там, где он пробежал, открываются углубления, по форме очень напоминающие то, над которым мы прямо сейчас стоим. Могилы. Тут не просто зарыли убитого рака-отшельника. Это целое спрятанное под песком кладбище.

И в каждой могиле — по раку-отшельнику.

17:00

— Огласите результат экспертизы, старина Хэм.

— Этот Пальмовый Вор, на которого нам указал корреспондент Попка, — самый свежий из тех раков-отшельников, что здесь захоронены, — сообщил хамелеон.

— То есть это наш парень?

— Нет. Он погиб год назад, а наш парень — неделю назад.

— То есть погибшего неделю назад…

— Погибшего неделю назад на этом кладбище нет. Остальные погибли раньше. Этот рак — два года назад, — эксперт Хэм неспешно двинулся вдоль захоронений, указывая на могилы резко выпрямляющимся языком, как указкой. — Этот — три… Вот этот — четыре… Пять… И так далее. В год по Вору.

В год по Вору… С каждым Пальмовым Вором, становившимся клешнекокошником, заключался официальный контракт на год. Через год клешнекокошник считался отмывшимся от тёмного прошлого, и его отпускали в счастливую жизнь с чистого пальмового листа. Только жизни их на этом месте почему-то всякий раз обрывались — как иссохшие до срока пальмовые листы, подхваченные горячим ветром саванны и унесённые под песок…

Воровское Кладбище. Так следует назвать это место.

— И ещё, пока вы тут плясали и били копытом, я успел проанализировать амулет и готов поделиться результатом, — заявил Хэм. — Перед нами типичный для Дикой Лесостепи ловец снов, однако смастерили его не в Лесостепи, а здесь. При изготовлении использована чёрная древесина местного эбенового дерева, паутина местного паука Аниврада и павшие перья местных удодов и попугаев.

— Суслик действительно тут… — пробормотал Попка; щёчки его побледнели от ужаса. — Суслик тут ворожит! А земля тут дрожит! Попка тут не дурак! Суслик — это ведьмак! Суслик использовал попугайские пёрышки! Спасите Попку от ведьмака!

— Вы под надёжной защитой Гиги и Виви, прекратите истерику, — сказала я Попке и, когда он наконец перестал орать, вновь обратилась к эксперту Хэму: — Разве суслик способен перегрызть паутину паука Аниврада? Насколько мне известно, она самая крепкая в мире. Да и эбеновое дерево очень жёсткое и сложное в обработке, под силу ли оно зубам суслика?

— На этом амулете нет следов зубов — ни суслика, ни какого-либо ещё зверя. Это потому…

— Это потому, что суслик использовал магию! — подал голос Попка.

— Это потому, что суслик использовал технологию не грызения, а обрезки, — дико вращая глазами в разные стороны, закончил фразу хамелеон.

— Он использовал магию! Ворожбу! Попка не дурак, он знает: суслики такое умеют!

— Эксперт Хэм тоже не дурак! — возмутился старина Хэм. — Данный суслик использовал острый предмет! Суслики такое умеют.

17:30

Почему Барсукот не присылает мне сообщение? Он ведь написал, что личные переживания не скажутся на профессионализме. Он ведь обещал допросить пассажиров и ключевую подозреваемую — Безвольную Лапку. И прислать результат.

Я жду его сообщения. Я так жду его сообщения каждый день!

Не только ради подсказки. Я просто хочу с ним соприкоснуться, пусть не усами и не хвостами, пусть удалённо — через лягух, через квакш, через Слона соприкоснуться с тем, кто был и перестал быть моим.

Осталось всего два дня, включая сегодняшний. Потом сообщения можно уже не ждать. Согласно графику, ручей и болото в Дальнем Лесу к завтрашнему вечеру полностью замёрзнут, и обитающие в болоте лягухи ква-каунта впадут в анабиоз до весны. То же случится со всеми водоёмами окрестных лесов. Раньше Сорока могла долететь до незамёрзших лягух Виноградного Леса с сообщением на хвосте, но теперь она уже в возрасте. С прошлого года Сорока не осуществляет зимние перелёты.

Связь Дальнего Леса с Дальним Редколесьем будет прервана на всю зиму и даже дольше: до середины месяца атрам.

Пришли мне сообщение, Барсукот.

18:00

На обратном пути с Воровского Кладбища, когда огненное солнце саванны расплавленным жидким мёдом стекает в песок, когда добела раскалённое небо чуть остывает и становится похожим на кожуру созревшего манго, переливчато расцвеченную от золотисто-жёлтого к алому, когда тёмные неподвижные силуэты Слона Связи и баобаба на фоне этого переспелого неба кажутся вырезанными из засохших пальмовых листьев фигурками-аппликациями, прилепленными к линии горизонта, — в этот час заката гепард Геп говорит мне:

— Я люблю тебя, Каралина.

— Ну конечно, мы же друзья, — отвечаю я. — Друзья любят и поддерживают друг друга.

Он качает головой:

— Я люблю тебя не как друг, а как самец любит самку.

Я смотрю в его глаза. Они огненно-жёлтые, как два горячих солнца саванны. Потому что он сын саванны, плоть от плоти её. Как и я.

— А ты меня любишь, Лина? Ты выйдешь за меня замуж?

Шерсть на морде гепарда такого же цвета, как песок, по которому мы ступаем мягкими лапами, но две чёрные тонкие линии очерчивают его глаза полукругами, чуть изогнутыми полосками обводят мужественный нос и спускаются к уголкам пасти, как два знака вопроса.

Я не знаю, что мне ответить сыну саванны на эти вопросы. Что далёкий, некрупный северный лесной кот, который уже не считает себя моим, мил мне больше, чем он? Что я вольная кошка саванны и мне не нужен никто? Или, может быть, мне следует сказать ему «да», потому что сын саванны подходит дочери саванны гораздо больше, чем некрупный северный кот, а то и вовсе барсук, и мы красивая пара? А ещё потому, что рядом с этим сыном саванны я могу почувствовать себя слабой самкой, и это не унизительно, а приятно…

— Я люблю тебя, Геп, но как самца или как друга — не понимаю. Дай мне несколько дней. Мне нужно разобраться в себе.

Он урчит на четвёртой громкости блаженства.

— Перестань! Я пока не сказала «да».

— Но ты не сказала «нет»!

— И ещё. Независимо от всех этих брачных игр я по-прежнему хочу, чтобы ты стал моим напарником, Геп. Ты готов стать Каракалом Полиции Дальнего Редколесья?

— Дай мне время, детка, — ухмыляется он. — Мне надо разобраться в себе.

— Не могу. Мне помощь в этом деле нужна сейчас.

Некоторое время мы с Гепом идём молча, и только Попка, наматывающий над нашими головами круги, возбуждённо покрикивает:

— Срочно в номер! Самые горячие новости в этом брачном сезоне! Шуры-муры между гепардом и каракалом!

Наконец гепард произносит:

— Чем помочь, детка?

— Нужно продолжить поиск останков Пальмового Вора. Вниз по руслу ручья Манго-Бонго и ещё в районе сурикатьих нор.

— Но ведь поисками занимаются Гиги и Виви.

— Уже нет. С сегодняшнего дня они охраняют Попку. Я поручила им быть при нём неотлучно.

— Ты действительно считаешь, что ему угрожает опасность? — недоверчиво интересуется Геп.

— Суслик-убийца идёт по следу! — тут же верещит Попка. — Попочкина жизнь под угрозой, она висит на шерстинке! Попочка — участник программы «Попугаи в опасности»!

— Я считаю, что ситуация очень серьёзная и ему необходима круглосуточная охрана, — говорю я.

— Попочка утомился! — сообщает попугай. — Попочка хочет в гнездо!

— Это пожалуйста, — разрешаю я. — Только если гнездо в кроне пальмы, а Гиги и Виви на земле, они не смогут тебе помочь, если кто-то захочет тебя похитить.

— Что же делать? Попочка не хочет, чтобы его кто-то похитил… — Попугай вдруг делает резкий вираж и скрывается из виду, но уже спустя секунд тридцать возвращается с длинной тонкой лианой в клюве. — Может, Попочку можно привязать к гиеновидным собачкам вот этим? — дрожащим голосом интересуется он.

— Можно, — киваю я и привязываю один конец лианы к ошейнику Гиги, а другой — к попугайской лапке.

Когда гиеновидные псы удаляются вместе с попугаем, который парит над их головами на верёвочке, как праздничный воздушный квакшарик, надутый из лягушачьей кожи, я говорю:

— Ну так что же, Геп? Ты поможешь? Ты станешь моим напарником?

Он опять молчит. А я так волнуюсь, что даже немножко линяю. Как будто это я ему сделала предложение и теперь опасаюсь отказа. В сущности, так и есть. Он сделал предложение мне, а я — ему.

— Я отправилась бы на поиски рака сама, — добавляю я. — Но у нас с Хэмом есть другое неотложное дело.

Он не спрашивает, какое у нас с Хэмом дело. Если я не говорю — значит, есть причина не говорить. Это нравится мне в гепарде больше всего. Умение доверять без лишних вопросов.

— Хорошо, — говорит он просто. — Я иду искать Вора.

И он уходит во мглу саванны.

А мы с Хэмом идём к Старушке Фиге, чтобы заняться другим неотложным делом. Провести следственный экперимент.

— Что ты думаешь насчёт Гепа? — не удержавшись, спрашиваю я старину Хэма. В конце концов, он эксперт.

— Хороший парень, — говорит эксперт Хэм.

Я жду продолжения, но Хэм умолкает. Он, как обычно, скуп на слова.

20:00

Мы только-только закончили следственный эксперимент, когда над тьмой саванны разнёсся трубный голос Слона:

— Отправитель: корреспондент Попка. Адресат: все звери Земной Доски. Сообщение: «Гепард и Каралина помолвились!»

В сообщении четыре, а не три слова — потому что львы, придя к власти, издали указ, согласно которому частицы, союзы и предлоги за слова не считаются. Им хотелось, чтобы их правление сразу ознаменовалось чем-то приятным. Чтобы звери обсуждали новые правила Слона Связи, а не засуху и нехватку воды.

В сообщении четыре, а не три слова, и все четыре — неправда!

Я сказала, что я подумаю. Я пока не сказала «да»! А эта мерзкая болтливая птица, охочая до сенсаций, перед всеми животными представила ситуацию так, как будто наша с Гепом помолвка — дело уже решённое! У меня шерсть дыбом. Я в ярости.

7-Й день месяца ярбакед, в который всё указывает на зверя семейства мангустовых, вида сурикат

12:00

Геп является в полицейский участок с улыбкой до ушей — ему приятно, что вся саванна обсуждает наши с ним «шуры-муры».

Он не нашёл Пальмового Вора. Зато нашёл кое-что другое. Пещеру в недрах потухшего вулкана Суронго. А в ней — огромный склад фруктов. И узкий лаз, ведущий в пещеру со стороны сурикатьих нор.

— Там столько фруктов, что можно прокормить целую армию, — говорит он.

— Армию сусликов! — голосит Попка, который, конечно же, тут как тут — жёлтый корреспондент на верёвочке.

— А ещё там на стене надпись… Ты должна это видеть, Лина.

12:30

Я спускаюсь в жерло потухшего вулкана Суронго — и оказываюсь в пещере, набитой фруктами.

Мандарины, апельсины, гранаты, персики, манго, виноград, африканские груши, бананы, виноград, сахарные яблоки эшта, рогатая дыня кивано, ананасы, марулы, личи… Столько сочных фруктов в самый сухой сезон.

Я откусываю кусочек яблока эшта: хруст дробится о стены пещеры, рассыпается на куски, словно пять каракалов один за другим откусили от пяти сочных яблок.

На стене пещеры иссиня-чёрная надпись:

За каждого суслика встанет целая армия.

Я обнюхиваю надпись и осторожно лижу букву «Я»: виноград кишмиш. Редкий зверь решится использовать в засуху виноградный сок как чернила…

Я могла бы уйти из пещеры так же, как и вошла. Мне бы даже не пришлось цепляться когтями за застывшую лаву, устилающую жерло вулкана. Я могла бы напружиниться и подпрыгнуть — и оказаться снаружи, наверху, на краю горловины. Я умею прыгать на пять метров в высоту.

Вместо этого я втискиваюсь в узкий подземный лаз. Я должна убедиться, что он действительно ведёт в сурикатьи норы.

Прижимаясь животом к сухой шершавой земле, я ползу по узким проходам: я умею расплющивать и сжимать своё тело так, чтобы оно пролезало в щели.

Здесь темно, но мне не нужен фонарик: я умею видеть во тьме, освещать её светом собственных глаз. У меня есть режим ночного ви́дения.

А ещё у меня есть зверская логика.

Я ползу, мурлыкая себе под нос колыбельную Дальнего Редколесья:

Страшно зверю родиться в народе,

Неизысканным быть отродьем.

Но тебя сотворила природа

Жирафёнком из знатной породы.

И тебе даже в самый бесплодный год

Я с высокой кроны достану плод,

Баю-бай, малыш, самый вкусный и сочный плод…

Столько вкусных и сочных плодов с высоких ветвей — там, в жерле вулкана Суронго. Кто мог раздобыть их? Суслик, сурикат… или скорее жираф?

Что подсказывает зверская логика?

Лаз приводит на минус шестой этаж сурикатьих нор. Прямо в норку Рики, Безвольной Лапки и их детёнышей.

В этой норке пусто, как и во всех других: все сурикаты сейчас в темнице.

Я осматриваю помещение. Под супружеской подстилкой Рики и Лапки — пара фальшивых кокош.

На прикроватной тумбочке — Зверская Энциклопедия Мира с вложенным сухим листиком фикуса. Я открываю книгу там, где закладка. Это раздел про Дикую Лесостепь, «Сказ об отважной Безвольной Лапке».

На полу валяется кулон суриката — зуб его жены Сурочки на порванной паутинной цепочке. Вероятно, Рики его обронил во время ареста. Я подбираю.

В детской комнате на комоде открытка десятидневной давности, датированная 28-м днём месяца ярбяон:

«Дорогие мои детёныши!

Мы с Дрожащим Хвостом были вынуждены на некоторое время уехать. Вы пока остаётесь с папой. Но скоро мы обязательно встретимся.

Я вас очень люблю и целую в усики,

сур-сур!

Ваша мама

Безвольная Лапка».

14:00

Стараниями жёлтенького корреспондента суслики становятся главными героями дня. Шаман горячо поддерживает злободневную тему песней и пляской. Вся саванна уверена: на Дальнее Редколесье вот-вот нападёт огромная армия сусликов из Дикой Лесостепи. А суслик-шпион — может быть, даже и не один — уже здесь.

Все ходят и распевают про суслика-шпиона, который тут ворожит, и обещают ему копытом топ-топ и хвостами хлоп в лоб.

Народ собирается на площади у Врат. Звучат призывы: пусть сурикат, виновный в сотрудничестве с сусликами, признается. Иначе следует казнить всех сурикатов подряд, без разбору.

Их крики, по-видимому, хорошо слышно в темнице за стенами Изысканной Резиденции: по крайней мере, оттуда доносится пронзительный писк сурикатов:

— У нас есть свидетель! Мы дадим показания!

14:30

Свидетелем оказалась сурикатка Сурикатька, соседка Рики по минус шестому этажу. В темнице все сурикаты сидели на полу, очень скученно. Она отозвала меня в самый тёмный угол и стала говорить приглушённо, практически шептать в ухо — по-видимому, чтобы Рики и его детёныши не услышали:

— Мы все невиновны. Ни один сур-сур-сурикат не виновен, кроме Безвольной Лапки. А впрочем, она же даже не сурикат. Она сразу мне не понравилась, эта Лапка, когда Рики на ней женился. Притворялась, что слабая и безвольная, а сама на самом деле скрытная и нахальная. Вечно морду отворачивала, глаза прятала. Сразу ясно: тёмное прошлое! Её Рики когда привёл, она вообще была нищая. Не знаю, откуда он её выкопал. Ни одной своей вещи. Ни одной кокоши. Нет бы что-то сшить, связать — она просто стала Сурочкину одежду носить без зазрения совести! Типичное поведение суслика. Вот Сурочка была замечательной самочкой, у неё была такая открытая, солнечная улыбка — даже несмотря на то, что на резцах были сколы… А эта, новая, — никогда не смеялась. Даже не улыбалась. Всегда замкнутая и мрачная.

— Быть замкнутой, неулыбчивой и мрачной — не преступление, — ответила я. — В чём конкретно ты обвиняешь Безвольную Лапку?

— Что я точно знаю, так это что лаз она рыла ещё месяца три назад. Я тогда зашла к ней спросить, нет ли у неё корешка для супа, — а её нигде не видать. А потом смотрю: лаз из кухни под пол уходит. А она оттуда высовывается и мне говорит: «Ты, пожалуйста, Сурикатька, никому не говори, что я рою лаз. Даже мужу моему — а то он слишком пугливый. Я тебе за твоё молчание буду давать корешки и даже иногда фрукты».

— И ты никому не говорила?

— Никому не говорила. Она же корешки мне давала. А пару раз даже кусочки гнилого персика. Но теперь, когда против нас, сурикатов, выдвигают такие сур-сур-сурьёзные обвинения, я уже не могу молчать.

Мои кисти на ушах не топорщатся. Это может значить, что Сурикатька говорит правду. Но ещё это может значить, что я так много тёрлась о жерло вулкана и узкие подземные коридоры, что мои кисти просто не могут встопорщиться под плотным слоем песка и вулканической пыли.

— Не верьте Сурикатьке! — подал голос сурикат Рики; он сидел на полу, обнимая своих детёнышей. — Никому из сур-сур-сурикатов не верьте! Что бы они вам ни говорили, это всё ложь! Они тут все готовы обвинить мою Лапочку, лишь бы их самих отпустили!

— Ты о детёнышах своих хотя бы подумай, Рики, раз не думаешь о товарищах, — недобро прищурился сухой пожилой сурикат, единственный из всех сидевший не на каменном полу, а на другом сурикате. По всей видимости, Сухой среди сурикатов пользовался особым авторитетом. — Сурикатька всё правильно говорит. Тебе следует поступить точно так же, Рики!

15:00

Эксперт Хэм наконец-то закончил анализ глубоких слоёв клешни Вора. Боги Манго его знают, как он получил результат. Фалькокошу он для глубокого анализа, помнится, заглотил и отчасти переварил. Что он делал с клешнёй, я даже не стала спрашивать. Просто доверилась его выводам.

А выводы эксперта такие: следы на клешне оставлены зубами зверя семейства мангустовых, вида сурикат.

— Самец или самка? — спросила я.

Хэм молча пожал плечами. Он и так уже сказал слишком много.

15:30

Ещё часа не прошло, как я ушла из темницы, — а мне нужно опять туда возвращаться: сурикат Рики заявил, что хочет дать признательные показания. Львы в восторге: наконец-то дело о фальшивых кокошах будет закрыто. Они хотят править в саванне сильной лапой. А сильная лапа означает, что преступников быстро находят и быстро казнят. Закрыв это наскучившее всем дело, они смогут полностью сосредоточиться на поисках сусликов-шпионов, как того желает народ.

Львы требуют, чтобы я срочно допросила суриката Рики и сразу же предоставила им протокол.

Я тщательно отряхиваюсь, вылизываюсь, очищаю шерсть на ушах от песка и пыли — и иду к сурикату.

16:15

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА СУРИКАТА РИКИ

7-й день месяца ярбакед,

998 год от Созревания Божественных Плодов Манго

Сурикат Рики: Я добровольно беру всю вину на себя. Абсолютно всю. Кроме меня, никто не виноват. Ни моя жена Безвольная Лапка, ни мои детёныши, ни другие сурикаты. (Примечание каракала полиции: кисти каракала топорщатся.)

Каракал полиции: В чём именно ты признаёшь себя виновным?

Сурикат: Я загрыз Пальмового Вора. Я подделал кокоши… (Примечание: кисти каракала топорщатся.)

Каракал: Подделал кокоши — или забрал те, что Вор наполовину уже изготовил, с продольной укладкой?

Сурикат: С продольной… да… забрал… или подделал?.. как правильно?

Каракал: Правильно — сказать правду.

Сурикат: Я говорю правду. Я во всём виноват. Я и забрал, и подделал, а потом я вырыл лаз в вулканическую пещеру, и складывал туда фрукты, и ждал армию сусликов. (Примечание: кисти каракала топорщатся.) Казните меня, но не трогайте жену и детёнышей.

Каракал: Твоя жена не рыла лаз в хранилище?

Сурикат: Не рыла. (Примечание: кисти каракала топорщатся.)

Каракал: Твоя жена на виновата?

Сурикат: Не виновата! (Примечание: кисти каракала топорщатся.)

Каракал: Ты выгораживаешь Безвольную Лапку, так?

Сурикат: Нет! Никого я не выгораживаю! (Примечание: кисти каракала топорщатся.)

Каракал: В Дальнем Редколесье действительно орудует суслик-шпион?

Сурикат: Конечно! (Примечание: кисти каракала топорщатся.)

Каракал: И где же он скрывается?

Сурикат: Я не знаю. (Примечание: кисти каракала расслаблены.)

Каракал: Вернёмся к хранилищу в вулкане Суронго. Ты говоришь, что складывал туда фрукты для армии сусликов. Ты покупал эти фрукты за фалькокоши?

Сурикат: Да. (Примечание: кисти каракала топорщатся.)

Каракал: У кого?

Сурикат: Я перепутал. Я не покупал фрукты. Я их воровал. Срывал с чужих деревьев. (Примечание: кисти каракала топорщатся.)

Каракал: Но фрукты растут высоко. Ты разве жираф?

Сурикат: Я не жираф.

Каракал: Ну надо же. Хоть на этот вопрос ты ответил правду. И ещё — что ты не знаешь, где суслик-шпион. Всё остальное было враньём.

Сурикат: Думайте что хотите. Где расписаться?

Каракал: Прикусите, пожалуйста, зубами вот этот кусочек пальмовой коры.

Сурикат: (Прикусывает кору.) Это подпись такая, да?

Каракал: Нет, подпись вы поставите вот здесь, на пальмовом листе.

Сурикат: А зачем я кусал кору?

Каракал: Это следственный эксперимент. Все присутствующие здесь сурикаты также будут кусать кору. Мы сравним отпечатки зубов с отпечатками на оторванной клешне.

Сурикат: Но ведь я уже признался, что это я загрыз рака! Зачем вам эти эксперименты? Не надо!

Каракал: Следствие разберётся.

Примечание каракала полиции.

Добровольное признание суриката Рики производит впечатление недостоверного. Я специально снабдила протокол допроса примечаниями о состоянии моих кистей: они обычно топорщатся, когда мне врут в морду.

Я полагаю, что Рики берёт на себя чужую вину. По всей видимости, он выгораживает свою жену Безвольную Лапку.

Я считаю, что до получения результатов экспертизы по следам зубов закрывать дело нельзя. Я склонна полагать, что отпечатки на клешне оставлены не сурикатом Рики.

Я также считаю, что мы должны дождаться сообщения от Барсукота о результатах допроса Безвольной Лапки. Допрос Лапки чрезвычайно важен, она — ключевая подозреваемая.

Я прошу Прайд отложить закрытие дела.

P. S. К тому же тело Пальмового Вора так и не найдено.

17:00

Я вручила львам протокол допроса на пальмовом листе со всеми своими примечаниями.

17:30

Я получила от Прайда ответ на банановой кожуре. Он нацарапан львом Лёвычем, я узнаю его коготь:

«Признание суриката Рики Львиный Прайд считает исчерпывающим и чистосердечным. Анализ следов зубов сурикатов представляется нам излишним: Рики и так признался, что на клешне — его зубы.

Поскольку чистосердечное признание смягчает наказание, мы будем милостивы к этому сурикату. Он будет казнён без всяких предварительных пыток, а просто путём закапывания в Страшную Яму на площади у Врат. Всех остальных сурикатов мы милостиво отпустим.

Версию о том, что состояние кистей каракала полиции как-то связано с истиной или ложью, Прайд считает несостоятельной. Состояние кистей на ушах каракала, по мнению Прайда, не относится к делу. Во избежание встопорщивания либо обвисания Прайд рекомендует всем самкам каракалов своевременно стричь кисти. Тем более что это красиво.

Прайд считает целесообразным немедленно закрыть дело о фальшивых кокошах и открыть новое: Дело о Сусликах Захватчиках и Шпионах. Прайд не любит ждать. Недаром зверская народная мудрость гласит: «Не закапывай на завтра то, что можно сожрать сегодня». Тем не менее благодаря высочайшей милости Царя зверей, пожелавшего проявить уважение к полиции, Прайд согласен пойти каракалу навстречу. Нам известно, что сегодня — последний день, когда можно получить сообщение из Дальнего Леса: дальше у них там что-то к чему-то примёрзнет. Прайд согласен отложить окончательное закрытие дела о фальшивых кокошах до сегодняшнего заката солнца.

Закапывание суриката Рики начнётся уже сейчас, но до заката он будет закапываться в замедленном темпе.

P. S. Разумеется, тело Пальмового Вора не найдено. Это Дальнее Редколесье. Здесь действует закон сильного и голодного. Кто слабак — того убивают. Кто убит — тот становится деликатесом. Естественно, его давно съели».

18:00

Про медоедку Медею в письме львов ничего не сказано, поэтому я решила отпустить её вместе с сурикатами.

18:05

Я отпускаю всех, кроме Рики, который обрёк себя на Страшную Яму.

Сурикатька выходит первой — и выводит детёнышей Рики, держа их за лапки.

— Бедный Рики! — сокрушается Сурикатька. — Он же не виноват…

Сурикаты, выходя из темницы, тут же с писком ввинчиваются в землю. Они боятся хищников и никогда не разгуливают по Редколесью при свете дня. До своих сурикатьих нор они будут добираться под слоем песка.

Медоедка выходит из темницы последней. Её шерсть за время заключения стала тусклой, спутанной, неопрятной. Никогда я не видела Медею в таком запущенном состоянии.

Она молча проходит мимо меня, как будто не узнавая. Потом возвращается. Но смотрит не в глаза, а в землю. Смотрит на дырочки, оставленные в песке сурикатами.

— Я думала, я всё правильно делаю, полиции каракал. Ничего не говорю. Защищаю свою подругу. Её семью. Ведь она пошла на преступление ради семьи. А оно вон как вышло… Рики теперь казнят. Спаси Рики, полиции каракал. Рики не виноват.

— Говори всё, что знаешь, Медея.

— А я совсем мало знаю. Только то, что Безвольная Лапка мне рассказала перед отлётом, когда покупала билеты. Я спросила, как ей удалось заработать столько денег-то, на рейс «Аистиным клином». А она вдруг зафыркалась, задрожала — я даже не поняла, смеялась она или плакала, — и ответила: «А я их не заработала! Это ты, медоедка, — порядочный, честный зверь. Но не все такие. Я, например, другая. Я на что угодно готова ради детёныша — даже на преступление». Я тогда спросила: «Откуда у тебя деньги? Что ты, Лапочка, натворила?» Она сказала: «Обещай, что никому не расскажешь: ни полиции, ни львам, ни даже моему Рики. Ни единому зверю на этой Земной Доске». Ну, я и пообещала…

Медея закрывает лапами морду и так продолжает. Как будто если того, кому выдаёшь свою тайну, не видно, его вовсе нет:

— Она сказала: «Эти кокоши у меня от одного преступного зверя». А я в ответ: «Наверное, этот зверь не такой плохой, раз он с тобой поделился, чтобы ты улетела». А Лапка опять зафыркала: «Он не собирался со мной делиться. Но я его приструнила. — Потом она оскалилась и добавила: — Мои зубы и мои когти — против его клешни».

— Ты спросила у Безвольной Лапки, как зовут того преступного зверя?

— Нет, полиции каракал. Я и так поняла, что это клешнекокошник, Пальмовый Вор. Я спросила её: «А ну как если Пальмовый Вор всем расскажет, что ты отняла у него кокоши?» А она ответила, страшно так: «Пальмовый Вор уже больше ничего никому не расскажет».

— Она поделилась подробностями? Что между ними произошло?

— Она больше ничего не сказала, но я поняла без слов.

— И что именно ты поняла?

— Да я всё поняла, полиции каракал, ещё даже до того, как нашли его оторванную клешню. Что Безвольная Лапка сначала просила рака отдать ей кокоши, но он «не хотел делиться». И тогда она его «приструнила». То есть ради этих кокош его… укокошила. Чтоб купить билеты и улететь.

— А кокоши она тебе показала?

— Ну, не то чтобы она мне их специально показывала. Но она при мне заплатила целую груду кокош за билеты для себя и для Дрожащего Хвоста. У неё тогда одна кокоша упала и укатилась, а я подняла и ей подала. И пока я ту кокошу держала в лапе — почувствовала, что она недоделанная: на ней только продольные волокна были уложены, без поперечных. Бедный рак, он даже не закончил свою работу!..

— Тебе жалко рака, Медея?

— Конечно, полиции каракал.

— Почему же ты раньше не сообщила мне всё, что знала?

— Так ведь рак уже сдох, чем же ты могла бы ему помочь, если б я рассказала?

— Если б ты рассказала, я могла бы восстановить справедливость! Я — полиции каракал! Почему ты не рассказала?!

— Так ведь именно потому и не рассказала, что ты — полиции каракал, а моя подружка Безвольная Лапка, выходит, преступница… А подружку мне тоже ведь жалко было. И жизнь к ней тоже несправедлива.

— А покупка билетов за фальшивые кокоши у «Аистиного клина»? Это разве справедливо по отношению к аистам-перевозчикам? На твоих глазах она это делала, и ты это допустила!

Она смотрит в песок.

— Допустила, полиции каракал. Эти аисты за билеты берут втридорога, от них не убудет. А Безвольной Лапке очень нужно было лететь.

— Почему она, по-твоему, так хотела улететь, что даже пошла ради этого на убийство?

— Она очень за Дрожащего Хвоста опасалась.

— Почему, она говорила?

— Нет, она не говорила о прошлом. Говорила только, что выбраться из Дальнего Редколесья — это вопрос их жизни и смерти.

— Почему, как ты думаешь?

— Ну, теперь чего думать. Теперь-то все говорят: она суслик, а Рики сурикат. Значит, Дрожащий Хвост — детёныш от межвидового брака. По законам Дальнего Редколесья такой детёныш не имеет права на жизнь.

— А ты сама считаешь…

Она вдруг перебивает. Всегда такая кроткая и безропотная, сейчас медоедка почти кричит, и шерсть на её тусклой серой спине стоит дыбом:

— А я сама считаю, что законы Дальнего Редколесья — ужасные, несправедливые, зверские! Вот что я считаю! — Она протягивает мне дрожащие лапы. — Можешь теперь меня опять арестовывать, полиции каракал! За покрывание преступления и за злые мысли против Дальнего Редколесья! Надевай на меня налапники.

— Я не собираюсь тебя арестовывать, медоедка Медея. Я сама считаю, что законы Редколесья — несправедливые. У меня самой злые мысли.

Она смотрит на свои лапы, как будто не узнаёт. Потом они опускаются — как будто сами по себе, а не по её воле. Безвольные лапки.

— А ещё, полиции каракал, — впервые за разговор Медея смотрит мне прямо в глаза, — я считаю, это не важно, суслик там она или кто. Всё равно она подруга моя. И ты моя подруга. Хоть ты полиции каракал, а она преступница. Вы две мои подруги любимые.

Не дожидаясь ответа, медоедка разворачивается и уходит, шаркая лапами по песку.

Вечер 7-го дня ярбакед, в который объявляется всеобщая охотничья стойка

18:15

Показания медоедки не впечатлили львов.

— Я не вижу повода отменять казнь, — сказал Лёвыч. — Раз суслица виновата, пусть её казнят твои дружки барсуки в своём барсучьем лесу. Ну а мы тут пока казним суриката. Он явно её сообщник. Жена и муж всегда заодно.

— Что ж тут явного? — я с трудом сдержалась, чтобы не выщелкнуть когти. — С какой стати «всегда»? Где доказательства?!

— Не нужны тут доказательства. Достаточно стадной мудрости: «Самка с самцом — один хвост кольцом». Слыхала, вольная самка саванны?

— Я не опираюсь в своих расследованиях на стадную мудрость.

— Очень зря. От этого — твои профессиональные неудачи. Всегда нужно слушать стадо, — лев Лёвыч мотнул хвостом. — Аудиенция закончена.

— Я требую аудиенции у Царя.

— Ты? Требуешь?! — он недобро ухмыльнулся. — А ты не оборзела ли, часом, кошка саванны?

— Я нижайше прошу встречи с Царём зверей.

— Царь очень занят. И я тоже занят: пора на казнь суриката, а меня ещё даже не вылизали.

18:30

До заката остаётся менее получаса, и солнце саванны лежит на линии горизонта, как гигантский перезревший плод манго, упавший с Великого Древа и обнаживший своё огненное нутро под лопнувшей шкурой. Сама же шкура, переливающаяся алым и розовым, заслоняет всё небо.

Под этой манговой шкурой даже песок на площади кажется красноватым, и Страшная Яма похожа на воспалённый зев в разинутой глотке хищного зверя. Там, в глотке, сидит маленький сурикат, взявший на себя чужую вину. Сурикат так мал по сравнению с этим солнцем и с этим небом, с этой площадью и с этой ужасной ямой, спроектированной так, чтобы в неё помещался слон (вдруг придётся казнить слона?). Он настолько мал, что увидеть его на дне можно только склонившись над краем ямы. Именно это они и делают — все те звери, что добровольно участвуют в казни, закапывая маленького суриката в песок. Прежде чем швырнуть свою законную горсть, они с любопытством заглядывают в Страшную Яму — и видят суриката на дне. Они выглядят немного разочарованными: сурикат такой маленький, что просто мечется по дну, уворачиваясь от их горсток.

Звери движутся вокруг ямы жутким медленным хороводом, кидая песок по очереди. Таково распоряжение Прайда: до заката закапываем в медленном темпе, малыми порциями и по одному. Звери в хороводе нетерпеливо поглядывают на солнце: ну когда оно уже, наконец, закатится и им можно будет закапывать не по горсточке и не по очереди, а по велению сердца — помогая себе копытами, и рогами, и хвостами, и лапами, всем миром, дружно и разом?

Я тоже смотрю на солнце. В отличие от них, я не хочу, чтобы оно опускалось. Я пытаюсь загипнотизировать его взглядом — как большую белую разгорячённую мышь. Стой. Застынь. Не прячься за горизонтом, я не буду тебя ловить. Мне просто нужно немного времени. Я хочу дождаться сообщения от Барсукота. Оно придёт, обязательно. Это же Барсукот. Как бы сильно он ни был обижен, профессионализм для него важней. Если он пришлёт сообщение о том, кто на самом деле виновен, Царь зверей прислушается к нему и суриката можно будет спасти… Ты просто остановись ненадолго, солнце.

Но оно не останавливается. Оно уже наполовину скрылось в песке — будто роет себе там, за горизонтом, вторую Страшную Яму…

Попка тоже в хороводе вместе с охранными гиеновидными псами. Он топорщит перья и нетерпеливо подскакивает в ожидании своей очереди, то и дело выкрикивая:

— Попочка самый первый узнал всю правду! И про сурикатов, и про сусликов Попка вовремя узнал правду!

Когда очередь наконец до него доходит, он кидает в яму горсточку песка с воплем:

— Попка не дурак!

Гиеновидные собаки Гиги и Виви собираются тоже кинуть по горсти, но я кричу:

— А ну фу!

Они застывают, в недоумении наклонив головы вправо.

— Я запрещаю сотрудникам Полиции Дальнего Редколесья участвовать в казни, — говорю я. — Выйти из строя!

Они повинуются: выходят из хоровода, утаскивая за собой на верёвочке недовольного попугая.

Они выполнили команду, но явно не понимают, почему я её отдала. Их ушастые головы теперь наклонены влево: идёт мыслительная работа.

Я хотела бы им объяснить, что маленький сурикат невиновен, — но это их запутает ещё больше. Они этого не поймут. Раз признался — значит, виновен. Раз приговорили — значит, преступник. «Мяса без кости не бывает», как гласит известная зверская мудрость.

Поэтому я просто им говорю:

— Команды не обсуждаются.

И они с облегчением выпрямляются и сразу же забывают, о чём только что так мучительно размышляли.

18:45

Когда от солнца остаётся лишь узкий, похожий на верхушку гнойного нарыва белёсый край, трубный голос Слона Связи оглашает саванну:

— Сообщение для каракала полиции от Барсукота.

Я совсем не собиралась урчать, но, помимо собственной воли, включаю максимальную громкость блаженства.

18:46

Однако моё блаженство длится недолго.

Текст сообщения:

— НЕ ДУРАК УЗНАЛ ПРАВДУ.

Это четыре, а не три слова — ведь частица «не» за слово теперь не считается.

Эти четыре слова — совсем не те, которых я ждала от Барсукота.

А вот Попка рад. Он победно раскинул крылья, и его щёчки горят, как закатное небо:

— Попка не дурак! Узнал правду!

Получается, Попка действительно не дурак и был прав. Получается, его расследование успешнее моего. Получается, для Барсукота именно это важней всего. Не жизнь маленького суриката — а кто из нас, я или попугай, узнал правду.

Именно на это Барсукот счёл нужным потратить три полноценных слова и одну отрицательную частицу в последний день и час, когда сообщения из Дальнего Леса доходят до Дальнего Редколесья.

18:50

Желтовато-белёсый край солнца стекает в песок, как гной. Линия горизонта теперь похожа на тонкий шов, искусно наложенный доктором Поясохвостом на воспалённую небесную рану.

— Приступаем к нормальной казни! — раздаётся радостный рык льва Лёвыча. Он сидит на ограде у Изысканных Врат и возбуждённо помахивает хвостом. — Закапывайте преступника, как вам нравится!

Стройный медленный хоровод вокруг Ямы вмиг разрушается — и становится просто зверской толпой, в остервенении зарывающей копытами, хвостами, рогами и лапами маленького суриката.

Лёвыч смотрит на толпу сверху вниз. Он спокоен, но его хвост раскачивается, как маятник, ведущий обратный отсчёт оставшегося сурикату времени жизни. Лев сидит на ограде в выжидающей позе, как будто готовится к неожиданному прыжку. Я не думаю, что он прыгнет. Но он явно чего-то ждёт.

19:00

Теперь понятно, чего он ждал.

Возбуждённая казнью толпа принимается выть, блеять и реветь:

— Камни! Камни! Мы хотим камни!

Они жаждут крови, но без соизволения Прайда не вправе кидать в суриката камнями, потому что эта казнь предполагает бескровное закапывание в песок. Прайд, однако, в таких случаях обычно удовлетворяет пожелание озверевшей толпы.

Но не в этот раз.

— Прайд отказывает черни. Камни швырять нельзя, — вкрадчиво сообщает с ограды лев Лёвыч. — Это милосердная казнь.

По толпе проносится тихое, но явно разочарованное тявканье и поблеивание.

— Прайд, однако, даст всем жаждущим крови возможность её пролить! — провозглашает Лёвыч.

Толпа выжидательно замолкает.

— …Завтра утром мы откроем охоту на Дикую Лесостепь. Нам известно, что злые суслики планируют напасть на наше родное Дальнее Редколесье, захватить у львов власть и выпить всю нашу воду! Мы должны атаковать коварных хищных сусликов первыми! Все здоровые молодые самцы отправятся охотиться в Лесостепь, их доставит туда «Аистиный Слон»!

Боги Манго, при чём здесь слон?..

— Да!.. Слон тоже полетит!.. — слышатся торжествующие выкрики из толпы.

— Слон не полетит, — снисходительно отзывается Лёвыч. — Авиакомпания «Аистиный клин» будет переименована в «Аистиный СЛОН». СЛОН — Специальный! Лётный! Охотничий! Нож!

— Ура-а-а! Да здравствует СЛОН! Защитим от сусликов родное Дальнее Редколесье! — в восторге ревёт толпа. — Враг будет растерзан! А мы сусликов копытом топ-топ!

— Топ! Топ!

— А мы сусликам хвостами хлоп-хлоп!

— Хлоп! В лоб! — возбуждённо подскакивает Попка.

— А ты чего радуешься? — спрашиваю его я. — Не боишься охоты? Или думаешь, тебя это не коснётся?

— Нет, меня это не коснётся! Я, конечно, довольно молод — но, к сожалению, не здоров. У меня есть диагноз, освобождающий от охоты.

— Слабоумие?

— Плосколапие! — он возмущён. — Попка не дурак!!

— Если ты не дурак, должен понимать, что твоя охрана — два молодых и здоровых пса, — мурлыкаю я. — Так что с завтрашнего дня тебя некому будет охранять. Ведь они отправятся на охоту.

— Нет, не надо, как это на охоту? — пугается он. — Попочка без охраны не может. Попочке угрожают! Что же делать? Что делать?

— Я скажу тебе, что делать. Кончай орать и швырять песок в яму. Вместо этого садись и пиши заявление.

— Какое заявление?..

— Львам. Что ты лично просишь освободить гиеновидных Гиги и Виви от охотничьей службы и просишь дать им возможность проходить альтернативную охранную службу. Но гарантий, что это поможет, — нет.

Я смотрю на его побледневшие щёчки и взъерошенный хохолок. Он скребёт на пальмовом листе заявление дрожащим от ужаса коготком.

— Что, тебе уже не нравится охота на сусликов?

Он молчит. Зато толпа вокруг нас беснуется:

— А мы сусликов ножами вжих-вжих!..

— Но позвольте, а как же самочки? — сварливо интересуется Бородавочница. — Мы вообще-то тоже жаждем крови, топ-топ и вжих-вжих!

— Да, вот именно! Самки тоже нормальные звери! — поддерживает её Лама со светлой мордой. — Мы тоже хотим охотиться!

— А ещё я не понял насчёт немолодых и нездоровых самцов! — взвыл престарелый гиппопотам и дико закашлялся.

— Самки и нездоровые немолодые самцы не летят, — отозвался лев. — Но им есть чем заняться здесь. Они будут охотиться на сусликов-шпионов, которые скрываются среди нас!

— Да! Конечно! Правильное решение! — торжествует толпа. — А мы сусликов-шпионов кусь-кусь! Хрусь-хрусь!

— Продолжайте закапывать Страшную Яму и ни о чём не волнуйтесь! — рыкнул с ограды лев. — Я объявляю Всеобщую Охотничью Стойку!

20:30

Она не высовывалась, но я чуяла её тепло и панический страх. Я тихо застыла в охотничьей стойке, готовясь напрыгнуть и накрыть её лапой, как только у песчанки, наконец, сдадут нервы и она выглянет посмотреть, не ушла ли я. Когда её усики показались из норки и я напружинилась для прыжка, Геп положил свою лапу поверх моей:

— Не надо, детка. Я угощаю.

— Я привыкла сама охотиться на свой ужин.

— Я знаю. Но сегодня сделай для меня исключение. Ведь это наш прощальный ужин в «Мышиной возне». Завтра я улетаю.

— Ты тоже летишь с «Аистиным СЛОНом» в Дикую Лесостепь?!

Трепещущие усики скрылись из виду: услышав голоса, песчанка ретировалась обратно в норку. Сегодня в «Мышиной возне» совсем нет народу: все на казни суриката. На ужине только хозяин заведения Геп — и с ним я.

— У меня нет выбора, Лина. Все сильные молодые самцы обязаны участвовать в охоте на сусликов в Лесостепи, это распоряжение Прайда. Поэтому я лечу. И… ты же понимаешь, что это опасно и я могу не вернуться?

— Ты тоже веришь в страшных и ужасных сусликов-колдунов, которые хотят захватить власть в саванне?

— Не знаю… Ты же доверяешь этому своему котобарсуку, который сообщил, что Попка раскрыл всю правду.

— Он Барсукот.

— Не вижу особой разницы. Он сказал: Попка прав. А Попка утверждает, что армия страшных сусликов есть. Но, знаешь, даже если суслики безобидны, там, в Дикой Лесостепи, есть не только суслики. Там много других зверей. Они будут защищать свою территорию. Поэтому там опасно, как хвостом ни крути…

Песчанка вдруг отчаянно выскочила из норки и ринулась по пустому холму в сторону ручья Манго-Бонго. Похоже, она сделала ставку на то, что мы увлечены разговором и не заметим её манёвра.

Она ошиблась. Гепард сделал молниеносный, точный рывок и придавил её лапой к земле. Потом он взял песчанку в зубы и принёс мне.

— Повволь мне вфё-факи тевя угофтить, — проговорил, не выпуская мышь изо рта.

Я посмотрела на мышь, болтающуюся в зубах Гепа, а та посмотрела на меня — безумными, выпученными глазами, похожими на два чёрных семечка маракуйи. Трепещущий розовый носик был в налипшем песке, и тонкие усики тоже казались прилипшими — тронь, и отвалятся. Я вспомнила, как Барсукот однажды тут, в «Возне», отпустил вот точно такую же мышь. А может быть — эту самую?..

Я вынула песчанку у Гепа из пасти — и отпустила.

— Зачем?! — он обиженно оскалился. — Ведь я же старался!

— Я знаю, Геп. Извини. Мне просто совсем не хочется есть. Давай лучше выпьем.

Мы молча подошли к щипавшей скудную сухую траву кобыле Бэлле.

— Подай-ка нам тёпленького, Бэлла, милашка!

— Вообще-то уже пора закрываться, — кобыла недовольно переступила копытами.

— Не будь говядиной, — Геп потрепал её по костлявой спине.

— Вам коктейль или в миски?

— Коктейль, — сказал Геп, и мы принялись потягивать тёплое игристое молоко из вымени Бэллы.

— Уверена, сами львы не верят ни в каких хищных сусликов, — сказала я, наконец оторвавшись от вымени. — Им просто нужна охота, чтобы отвлечь зверей от настоящей проблемы — нехватки воды. Тебе так не кажется?

— Это вполне возможно. — Геп оторвался от вымени и несколько раз облизнулся. Он явно готовился что-то ещё добавить, но не решался.

Он вылизал усы и шерсть вокруг пасти, потом обе лапы, грудь, даже поясницу вылизал, извернувшись.

Потом он зажмурился и сказал:

— Ты обещала дать мне ответ. Ты выйдешь за меня? Если я вернусь, мы поженимся?

Вообще-то я шла в ресторанно-досуговый комплекс «Мышиная возня» с намерением сказать ему «нет». Сказать ему, что моё сердце отдано Барсукоту. Но как такое скажешь самцу, которого завтра отправляют охотиться в Дикую Лесостепь?

И я не говорю ему «нет». И «да» тоже не говорю. Просто молча трусь своим носом о его нос — и он, конечно, трактует этот чисто дружеский жест так, как нравится ему, и начинает урчать на шестой или даже на седьмой громкости блаженства, и песчанки в ужасе выскакивают из норок, полагая, что это начало землетрясения.

— Эй, я не согласилась!

— Но ты и не отказалась! — Он чуть сбавляет громкость блаженства и, словно для того, чтобы не дать мне возможности сказать «нет», вдруг резко меняет тему: — Ты слышала? «Аистиный СЛОН» возглавит вожак Китоглав.

— Но Китоглав в темнице! Его приговорил Царь зверей: ведь тот сговорился с жирафами и сбросил Барсуков Полиции Дальнего Леса на скалы!

— Я слышал, лев Лёвыч добился, чтобы его отпустили — и дали ему загладить свою вину на охоте.

— От кого ты всё это слышал?

— От нашего жёлтого журналиста. От кого же ещё.

От журналиста… От кого же ещё…

До меня вдруг доходит.

— Сообщение Барсукота было не про Попку!

— В смысле, детка?

— «Не дурак узнал правду» — это не про попугая! А про то, что он, Барсукот, не дурак, что он узнал «правду» от попугая про нас с тобой: что мы якобы снюхались.

— Якобы?.. — гепард обиженно поджал хвост. — Мы тёрлись носами! Ты думаешь над моим предложением лапы и сердца! И это для тебя «якобы»?!

— Какая разница, Геп, я говорю сейчас не о том, сосредоточься на важном! Я говорю, что мы неверно истолковали его слова. Ведь я была так уверена, что профессионализм для Барсукота важнее личных переживаний!.. Ты помнишь, Попка отправил через Слона сообщение про нашу с тобой помолвку, поставив в адресаты всех зверей Земной Доски?

— Конечно, помню. Такое хорошее сообщение!..

— Ужасное сообщение! Оно дошло до Барсукота! И он в своём сообщении дал понять, что он не дурак помогать нам в расследовании после того, как узнал про нас «правду».

21:30

Из «Мышиной возни» я иду прямиком к дому Попки. Гиги и Виви дремлют под пальмой, свернувшись в один клубок, а крепкая верёвочка-лиана тянется от ошейника Гиги вверх, в гнездо попугая. Я ловко и бесшумно взбираюсь по стволу пальмы и усаживаюсь на ветке рядом с гнездом, в котором невинным сном птенчика спит журналист, испоганивший мою личную жизнь и растрезвонивший всей Земной Доске про меня и Гепа. С тихим лязгом я выщёлкиваю длинные острые когти. Мне хочется его полоснуть по наглому хохолку. Но я не должна. Я — полиции каракал. Я не имею права нападать на спящую птицу.

Я задвигаю когти обратно и просто говорю ему на древнем языке Редколесья:

— Акпоп каруд.

Ночь с 7-го на 8-й день ярбакед, в которую можно закрывать дело

22:45

От Попки я снова отправилась к жерлу потухшего вулкана Суронго — взглянуть, как дела у старины Хэма. Я поручила ему провести экспертизу почерка, которым сделана надпись на стене пещеры: «За каждого суслика встанет целая армия». И ещё я попросила его исследовать отпечатки зубов, хотя Прайд счёл это излишним.

Когда я спустилась в вулкан, эксперт Хэм старательно облизывал стену пещеры справа от слова «армия». Я сразу сделала стойку:

— Ты нашёл тут не только надпись, а что-то ещё?

Хэм не слишком спешил с ответом, зато мой собственный голос многократно вернулся ко мне озабоченным эхом:

— …не только надпись, а что-то ещё?.. только надпись, а что-то ещё?.. надпись, а что-то ещё?.. что-то ещё?.. то ещё?.. ещё?.. о?..

Наконец Хэм отлепил язык от стены:

— Конечно, тут не только надпись, а что-то ещё. Это же застывшая лава. В ней содержится диоксид кремния, оксиды алюминия, железо, магний и другие металлы.

— …магний и другие металлы… другие металлы… металлы… аллы… ы… — поддакнуло эхо.

Я навострила уши:

— Какое отношение эти металлы имеют к делу?

— Никакого. Просто я закончил обе экспертизы и решил немного позаботиться о себе. Металлы — не только вкусно, но и полезно.

Он с таким энтузиазмом и чавканьем присосался языком к серой лаве, что мне стало ясно: как минимум одна экспертиза оказалась результативной, и Хэм по этому поводу в приподнятом настроении.

— Что по почерку? Ты нашёл совпадение?

На полу пещеры были разложены три слегка обслюнявленных письменных документа с образцами почерков:

— добровольное признание суриката Рики;

— письмо его жены Безвольной Лапки к детёнышам, которое я взяла из их норы;

— заявление на имя «глубокоуважаемых львов» от корреспондента Попки, в котором он «убедительно просит» освободить гиеновидных псов Гиги и Виви от охотничьей службы в Дикой Лесостепи, чтобы они могли и дальше его охранять, поскольку он, попугай, «вносит бесценный вклад в развитие и процветание Дальнего Редколесья» и его «безвременная гибель станет для Редколесья невосполнимой утратой».

— Да, есть совпадение, — эксперт вытянул язык как указку.

Кончик указки миновал образец почерка Рики, на пару секунд завис над заявлением попугая, плавно переместился вправо и уверенно застыл над словами «Дорогие мои детёныши!».

— Надпись на стене сделана тем же почерком, что и эта записка.

Лапка. Понятно. В том, что Рики к надписи про сусликов непричастен, я и без экспертизы была уверена. Но вот про попугая снова подумала хуже, чем он заслуживал. Даже специально заставила его накорябать это дурацкое заявление, чтобы получить образец. Думала, вдруг это он написал на застывшей лаве, чтобы в его фантазию про армию сусликов все поверили.

Или это всё-таки не фантазия?

— Я также провёл сравнительную экспертизу отпечатков зубов, — энергично вращая глазами, заявил эксперт Хэм. — И тоже получил совпадение.

23:30

Я сижу в темноте полицейского участка и, освещая стопку пальмовых листьев глазами, выцарапываю на верхнем листе тонким когтем: «Дело № 1. Заключение каракала полиции: как всё было». В Львином Прайде меня не приняли. Отказались даже слушать про новые обстоятельства: «Предоставишь всё в письменном виде завтра».

Завтра дело должно быть передано в архив. Я надеюсь, завтра Рики ещё будет жив и мне удастся его спасти: казнь такого некрупного и увёртливого животного в Страшной Яме — дело небыстрое; я однажды видела, как приговорённая к Яме песчанка продержалась целых три дня.

Дело можно закрыть. Ясно, кто, почему и как совершил преступление. Я составила приблизительную картину случившегося. И всё же несколько пальмовых листов придётся оставить пустыми: не хватает улик, доказательств и свидетельских показаний. Я собой недовольна.

Даже ночью жара почти не спадает. Может, дело в камнях? Раскалившись на солнце, ночью они выпускают наружу это тепло…

Снова треск и постукивание по ту сторону скалистой гряды.

А что, если Попка не дурак и был прав? Что, если это не просто камни? Может быть, там действительно прячется зверь? Может быть, если я его найду, я смогу заполнить пустые пальмовые листы?

Я откладываю записи и выхожу из участка.

Я бесшумно иду на мягких лапах во тьме через каменную гряду…

Утро 8-го дня ярбакед, в которое «Аистиный СЛОН» вылетает на охоту

07:00

На взлётной поляне одних аистов грузят гранатамётами, других — спелёнутыми молодыми самцами разных размеров. Крупным самцам типа буйволов и носорогов полагается по восемь-десять аистов-перевозчиков. Львам, гепардам, страусам — по одному или по два перевозчика, в зависимости от веса самца. Лёгких маленьких сурикатов или хамелеонов навешивают на клювы аистов-перевозчиков целыми гроздьями. Старина Хэм тоже здесь: провожает на охоту обоих своих племянников.

Лев Лёвыч, Царь зверей и царица Лея со специально возведённого для них возвышения наблюдают за пеленанием, помахивая хвостами.

Над поляной нетерпеливо наматывает круги выпущенный из темницы вожак Китоглав. На обоих его крыльях красуется чёрно-белая надпись: «Аистиный СЛОН».

Гепард Геп, увидев меня, машет лапой, но строгая аистесса тут же требует, чтобы он вытянул её вдоль пятнистого тела, а голову держал прямо: его как раз пеленают. Геп вытягивается по струнке, но глаза его скошены на меня. И на того, кто рядом со мной.

Не только Геп смотрит на меня и моего компаньона. На нас все таращатся. Львы тихо, но угрожающе рычат с возвышения.

Всё потому, что я привела с собой на взлётную поляну жирафа.

— Зачем тут жираф? — топорща перья, орёт Попка. — Такой большой! Как посмел?!

Жираф Рыжераф испуганно сутулится, напрасно стараясь выглядеть меньше.

Я собираюсь ответить, зачем тут жираф, но не успеваю, потому что Гиги и Виви, телохранители попугая, вдруг начинают истошно лаять:

— Нашли! Обнар-р-ружили! Унюхали! Вот он! Взять! Хватать! Не пущать!

Они вдруг бросаются в головную часть клина, гремя медалями и волоча за собой на лиане возмущённого попугая.

— Кого они унюхали? — перешёптываются между собой провожающие. — Наверное, суслика-шпиона унюхали?

— Кого вы обнаружили? — спрашиваю я громко. — Немедленно отчитайтесь!

— Р-р-рака-отшельника! — отчитывается Гиги.

— Пальмового Вора! — подтявкивает ему Виви.

— Они нашли тушку рака!.. Которого убил Рики!.. — взволнованно переговаривается толпа.

— Нет, мы нашли не тушку!

Гиги и Виви подскакивают к ошарашенному аисту — перевозчику провизии и принимаются рыться в его мешке.

— Эй, что вы творите?! — верещит аист. — Оставьте в покое ланчи и коктейли для пассажиров!

— Мы взяли его живым! — торжествует Виви, а Гиги тем временем выуживает что-то из продуктового мешка. — Мы хорошие собаки? Мы молодцы?

Вот это поворот.

У Гиги в пасти — половина кокосовой скорлупы. За эту скорлупу держится единственной передней клешнёй рак-отшельник Пальмовый Вор. Обеими клешнями недоразвитых задних ног он сжимает вторую половинку кокоса.

— Вы очень хорошие собаки, — говорю я гиеновидным. — Вы заслужили ещё по одной медали.

Я заглядываю болтающемуся на кокосовой скорлупе Пальмовому Вору в глаза. Его глаза — как две маленьких красных ягодки на коротких высохших стебельках.

Я показываю ему удостоверение и говорю:

— Каралина, Каракал Полиции Дальнего Редколесья. Вы задержаны для допроса по делу о фальшивых кокошах.

После этого я подхожу к возвышению, на котором сидят три льва. Я смотрю на них снизу вверх:

— Остановите казнь суриката. Пальмовый Вор, как видите, жив. Значит, Рики его не убивал.

— Ну, допустим, не убивал… — лениво цедит лев Лёвыч. — Но пытался убить. Вон, клешню ему отгрыз.

— Сурикат Рики пытался вас убить? — спрашиваю я рака.

— Да, конечно, пытался! Он искусал меня! Он отгрыз мне клешню!.. — рак таращится на меня своими красными ягодками, и кисти у меня на ушах встают дыбом.

— А у меня есть неоспоримые доказательства, что Рики не отгрызал вам клешню. Следы зубов на вашей утраченной клешне принадлежат не Рики, а другому зверю…

— Конечно, это Безвольная Лапка клешню отгрызла!.. — перешёптываются провожающие своих самцов сурикатки, но под взглядом льва Лёвыча тут же замолкают и зарываются по шеи в песок.

— Опять двадцать пять за вошь кокоши! — возмущается Лёвыч. — Сколько можно?! Мы вчера об этом уже говорили! Если Рики признался, что он откусил клешню, — значит, зубы его!

Старина Хэм, услышав эти слова, становится ярко-синим, затем зелёным и наконец багровым:

— Я абсолютно точно установил, что следы зубов принадлежат не Рики, а другому сурикату, причём самке. Вы сомневаетесь в моей экспертизе, достопочтенные львы?

— Экспертиза-шмэкспертиза! — огрызается Лёвыч.

Царь молчит.

— Я прошу уважаемых львов остановить казнь, — вежливо говорю я, и кисти у меня на ушах встают дыбом от моих собственных слов: я никого из Львиного Прайда больше не уважаю, даже Царя. Безвольное, слепо следующее советам советника животное!.. — Уважаемые львы, позвольте мне допросить Пальмового Вора. Я также готова предоставить результаты экспертизы и свидетельские показания, доказывающие, что Рики не виноват. Казнь суриката Рики несправедлива!

— К чему это всё? — недоумевает царица. — Он, скорее всего, уже под песком, этот ваш сурикат. Его же со вчерашнего вечера зарывают.

— Зарывание в Страшной Яме — долгая казнь, — возражаю я. — И чем меньше по размеру приговорённый, тем дольше он способен лавировать и выныривать из верхнего слоя песка наружу. Есть шанс, что сурикат ещё жив. Но каждая секунда сейчас на счету. Пожалуйста! Отмените несправедливую казнь. Позвольте мне отправить гепарда Гепа на площадь. Он бегает очень быстро. Он будет у ямы через минуту.

— Львиный Прайд не отменяет своих решений, — мрачно говорит Лёвыч. — Львиный Прайд всегда прав. Пересматривать решения — это потеря морды. Хотя, конечно, кто я такой, чтоб решать.

— Вот именно, — подмурлыкивает ему Лея. — Мы не можем позориться перед стадом из-за какого-то там суриката. Кого вообще волнует жизнь суриката? Хотя, конечно, кто я такая, чтобы решать.

Царь молчит.

Сурикаты, запелёнутые для отправки на охоту в Дикую Лесостепь, приглушённо попискивая, покорно болтаются в клювах у аистов. Кого волнует их жизнь?

Похоже, только меня.

Я отворачиваюсь от львов, от сурикатов, от аистов, от гепарда Гепа, от Китоглава. Я отхожу на обочину взлётной поляны и сажусь лицом к каменистым скалам. Мне нравятся камни. Камни лучше, чем звери. Они играют по правилам. Они предсказуемы. Я точно знаю, как ходить по камням, чтобы не разбиться. Камни не трусят, не ведут себя подло, не стремятся к власти, не лицемерят. Их не волнует вообще ничья жизнь, но, если лечь на нагретый солнцем валун, он поделится с тобой теплом, а не сбросит в пропасть.

— Меня волнует жизнь суриката, — слышу я вдруг голос Царя. — И я приказываю остановить его казнь.

— Это недопустимо! — возмущается Лёвыч. — Хотя, конечно, кто я такой, чтоб решать.

— Вот именно, кто ты такой, чтоб решать, — огрызается Царь.

— Как это кто я? Я — твой советник! Ты не можешь просто взять и отменить казнь. Ты потеряешь уважение стада!

— Я потеряю уважение стада, если буду несправедлив.

— Ты потеряешь уважение прайда! — в голосе Лёвыча слышатся угрожающие рычащие нотки.

— Я потеряю уважение прайда, если буду послушно следовать советам советника, а не собственным решениям. Я высочайше приказываю остановить казнь, если это ещё возможно. Распеленайте гепарда, пусть он срочно бежит на площадь. А ты, полиции каракал, кончай сидеть там с прижатыми ушами и месить пыль хвостом. Приступай к допросу подозреваемого. По-видимому, рак — фальшивококошник, фальшивые кокоши ведь вырезаны кем-то с одной клешнёй. А Безвольная Лапка, похоже, его сообщница.

— Какие агрессивные звери! — царица Лея испуганно хлопает рыжими ресницами и инстинктивно заслоняет лапой живот. — Если они сообщники, зачем она его так покусала, что у него клешня отвалилась?

— А кто их поймёт, прес-с-ступников, — шипит из-под камня, на котором сидит царица, Проводница Гадюка; она приползла провожать на охоту обоих своих сыновей, Гада и Дага. — Душ-ш-ша прес-с-ступника — тёмный лес-с-с…

— Я думаю, они не поделили свои грязные деньги! — уверенно говорит Лама со светлой мордой.

07:30

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА ПАЛЬМОВОГО ВОРА

8-й день месяца ярбакед,

998 год от Созревания Божественных Плодов Манго

Записано жирафом Рыжерафом, бывшим придворным писарем Жирафов Изысканных, по просьбе каракала полиции.

Каракал полиции: Что вы делали в кокосе в мешке с провизией на борту готовящегося к отлёту «Аистиного клина»? То есть «Аистиного СЛОНа».

Пальмовый Вор: Я планировал улететь из Дальнего Редколесья.

Каракал: В Дикую Лесостепь?

Вор: Вообще-то я уже две недели пытаюсь попасть домой, в Дождевой Лес. Но нужный мне рейс опять отменился! Сначала я улетел с «Аистиным клином» в Дальний Лес в расчёте на то, что оттуда они направляются прямиком в Дождевой. Но из-за фальшивых кокош они вернулись сюда, обратно — и я вместе с ними. Наверное, мне следовало остаться в Дальнем Лесу — но там такой ужасный, неподходящий, холодный климат, все пальмы колючие и в снегу!.. Ну да, теперь, когда меня поймали, мне очевидно, что я должен был попросить там убежища… А я смалодушничал. Я подумал: в Редколесье клин проведёт всего пару дней, я посижу тихонько в кокосовой скорлупе, а потом они всё равно отправятся на зимовку в Дождевой Лес. И я вернулся…

(Примечание: подозреваемый плачет. Глазные стебли, к которым крепятся глаза подозреваемого, сникают под тяжестью слёз. Стебли выглядят высохшими, задержанный обезвожен. Каракал полиции берёт один из целых кокосов, лежащих в мешке с провизией, и, несмотря на возражения аистов и толпы, протягивает задержанному. Тот вскрывает орех передней клешнёй, обмакивает её в молоко и жадно слизывает с клешни капли.)

Вор: Это что, последняя милость перед казнью или что-то вроде того?

Каракал: В Дальнем Редколесье больше не казнят без суда и следствия.

Вор: С каких это пор?

Каракал: С тех пор, как я полиции каракал. Но вопросы тут задаю я. Продолжайте рассказ. Вы вернулись в Дальнее Редколесье в расчёте улететь на родину, в Дождевой Лес…

Вор: И вот — опять! Я так ждал их вылета в Дождевой Лес! Вместо этого клин вдруг стал Сло́ном, и они навострили клювы в Дикую Лесостепь! Но я решил: по мне, так лучше уж Лесостепь, чем это ужасное дикое Редколесье!

Каракал: Аисты знают, что вы путешествуете с ними в мешке с провизией?

Вор: Нет, конечно.

Каракал: Как вам удавалось оставаться незамеченным?

Вор: Я скрывался в кокосах, из которых выпь-пассажиров поят кокосовым молоком. Я распиливал кокос, выпивал молоко и прятался внутри, придерживая половинки клешнями. Снаружи кокос казался целым. Когда аистессы совали в мешок клювы за очередным кокосом, я вместе со своими половинками скорлупы уворачивался и откатывался.

Каракал: Теперь вернёмся к самому началу истории. При каких обстоятельствах вы потеряли клешню? Только не врите про суриката.

Вор: Потеря клешни — это не самое начало истории. В лучшем случае середина.

Каракал: Что ж. Расскажите с начала.

Вор: Я прибыл в Дальнее Редколесье для работы в Пальмово-Кокошном Дворе. Я собирался искупить своё воровское тёмное прошлое честным трудом и начать новую жизнь с чистого пальмового листа. Об этой возможности я узнал из рекламы популярного блогера Попки. Из Дождевого Леса меня доставили на галере. Условия труда в Дальнем Редколесье оказались ужасными. Совсем не как в рекламе. Я был прикован за клешню к пальме. Труд круглосуточный и без выходных. Отдых — двадцать минут в неделю, пока наполнившийся кокошами крокодил уплывал, чтобы выгрузить их Козлам Казначеям. Я голодал: оказалось, что обеды в контракт не входят и пропитание нужно добывать себе самостоятельно. Но, так как я был прикован и непрерывно работал, единственное, что можно было добыть, — это мякоть кокосов, из которых я вырезал кокоши, то есть я питался производственными отходами. Спустя полгода в таких условиях я очень ослабел, похудел, мне не хватало воды и кальция, пострадал и искривился экзоскелет. Меня обманули: я не был наёмным работником. Я был как раб на галерах.

Каралина: Вы стали чувствовать себя крабом?

Вор: С какой стати? Я рак — и чувствую себя раком.

Каралина: Вы сказали, что были как краб на галерах.

Вор: Как раб. Раб! Я чувствовал себя всё хуже. Я делал зарубки на пальме, считая дни до освобождения, до истечения контракта, — это меня поддерживало. Когда оставалось чуть меньше месяца, ко мне явился попугай Попка.

Каралина: Чего он хотел?

Вор: Он снова делал рекламу про вакансию в Кокошном Дворе, чтобы заманить на освободившееся после меня место нового пальмового вора. Он требовал, чтобы я сказал ему под запись, как мне понравилось работать в Пальмово-Кокошном Дворе, как тут всё красиво, комфортно и справедливо. Я отказался. Он стал меня уговаривать. Он обещал, что меня отпустят с пальмы досрочно, если я скажу фразу: «Год работы в Пальмово-Кокошном Дворе — самый счастливый год в моей жизни, год очищения от тёмного прошлого, год надежды». Но я сказал попугаю, что это был самый несчастливый и тёмный год в моей жизни и что я не буду вводить в заблуждение своих собратьев-воров и приглашать их в это ужасное место. Что я предпочитаю остаться здесь до истечения года, тем более мне остаётся всего один месяц до моей новой жизни с чистого пальмового листа. Ему это не понравилось. Он разозлился. Сильно разозлился.

Каралина: Что вы хотите этим сказать? Что попугай от злости отклевал вам клешню?

(Примечание: в течение минуты протоколировать допрос не представляется возможным, так как голоса каракала полиции и задержанного тонут в криках попугая «Попочка не дурак!», «Попка не отклёвывает клешни!» и «Попочка хорошая птичка!».)

Вор: Нет. Попка не отклёвывал мне клешню. Но я хочу сказать, что всё равно он — плохая птица. Вместо того, чтобы честно освещать невыносимые условия, в которых содержатся клешнекокошники, он стряпает лживую рекламу про то, что Пальмово-Кокошный Двор — это рай на Земной Доске.

(Примечание: снова вопли попугая «Попочка честный жёлтенький журналист!», «Не верьте вору!», «Вор должен сидеть на ветке!», а также нечленораздельные реплики. К крикам попугая присоединяется хор пассажиров и провожающих. Все галдят, в основном поддерживая попугая, — симпатии на стороне Попки.)

Каралина: Так что же сделал Попка, когда разозлился?

Вор: Он орал, чтобы я не рассчитывал на новую жизнь с чистого пальмового листа. Что контракт на год заключается с раками потому, что дольше года в таких условиях раки не выживают. Что все пальмовые воры, которые были здесь до меня… что они все сдохли. И что со мной будет то же самое. Что у пальмовых воров с этой пальмы всего один путь. Не на свободу. На кладбище. Что мой единственный выход — быть хорошим, послушным раком, дать ему нормальное интервью про то, как мне здесь всё нравится. И тогда он, может быть, договорится со львами, чтобы меня отпустили раньше, чем я сдохну от голода и усталости. Он сказал, что даст мне на раздумья три дня, а потом вернётся.

(Примечание: попугай орёт «Он всё врёт!» и «Не верьте вору!».)

Каралина: Расскажите, что было дальше.

Вор: Я работал ещё два дня. А на третий день крокодил отплыл для отгрузки сделанных мной кокош. И тогда я сам отрезал себе клешню другой клешнёй.

Каралина: Зачем?

Вор: Чтобы освободиться от цепи, к которой я был прикован за клешню, и убежать.

Каралина: Почему вы сначала сказали, что клешню вам откусил сурикат?

Вор: Чтобы меня сочли жертвой и не казнили за самовольный побег с рабочего места.

Каралина: На момент отрезания закованной клешни она была покусана самкой суриката или кем-либо ещё?

Вор: Нет.

Каралина: Получается, клешня была покусана уже после того, как отделилась от вас?

Вор: Получается, так.

Каралина: Что вы сделали, освободившись от цепи?

Вор: Убежал.

Каралина: Вы взяли с собой клешню?

Вор: Нет, клешня осталась на Пальмово-Кокошном Дворе.

Каралина: Что было дальше?

Вор: Дальше вы знаете. Я пытался вернуться на родину с аистами, прячась в кокосах.

Каралина: И вы просто сидели в кокосах? Ничего не предпринимали?

Вор: Просто сидел. Не предпринимал.

Каралина: Мои кисточки на ушах встали дыбом. До сих пор вы говорили правдиво. Но сейчас вы соврали.

(Примечание: вопли попугая «Вот именно! Не верьте вору, он врёт! Конечно, он не просто сидел в кокосах! Он делал из них фалькокоши одной клешнёй!».)

Вор: Хорошо, я призна́юсь. Я не просто сидел в кокосах. Я подкинул попугаю череп страуса с завязанным клювом. И прочертил в песке дорожку от черепа к кладбищу.

Каралина: Для чего?

Вор: Чтобы он испугался и замолчал. Чтобы он прекратил заманивать воров в это ваше жуткое место. Но ещё я хотел, чтобы ваши собаки с гепардами перестали везде шнырять, совать повсюду свои носы и меня разыскивать. Я хотел, чтобы меня наконец «нашли». Чтобы прошлогоднего пальмового вора, моего погибшего собрата, приняли за меня. Так что я отрезал ему клешню, чтобы придать ему сходство с собой, и прочертил клювом страуса стрелку к его могиле.

Каралина: Вы засунули в череп страуса амулет «ловец снов», традиционный для сусликов Дикой Лесостепи. Почему?

Вор: Я знал, что Попка помешан на нашествии сусликов. Я хотел, чтобы он по-настоящему испугался. И заткнулся.

Каралина: Откуда вы взяли амулет?

(Примечание: допрос прерывается воплями попугая «А я вам отвечу! Попочка ответит, у кого Вор взял амулет! У сусликов! У шпионов! Да он и сам их шпион!».)

07:58

Геп вернулся.

Он часто и тяжело дышит: бежал. Ещё до того, как он открывает пасть, — по тому, как понуро висит его хвост, как опущены в землю глаза, — я понимаю: мы не спасли суриката.

— Слишком поздно, — говорит Геп. — Там всё кончено. Страшную Яму закрыли крышкой.

— Значит, нужно её открыть! — кричу я. — Нужно проверить в верхних слоях песка! Он может быть ещё жив!

— Я открыл. И проверил, — Геп смотрит мимо меня.

— Пассажир гепард, немедленно расположитесь на фирменной пелёнке и примите позу покорности для жёсткого пеленания. Вы — последний незапелёнутый пассажир, мы скоро взлетаем, — гундосит аистесса.

Геп ложится на пелёнку.

— В верхних слоях суриката не было, — говорит он в небеса, как будто обращается не ко мне, а к парящему над поляной Китоглаву или вовсе к богам. — Он зарыт где-то глубоко. Он погиб.

Аистесса прижимает лапы гепарда, перепачканные в земле и песке, к пятнистому телу краями пелёнки.

— Бедный Рики! — всхлипывают медоедка и Сурикатька.

— Негодяй! — вопит попугай. — Ты, Пальмовый Вор, — преступник и негодяй! Из-за тебя пострадал невинный маленький сурикат!

Я хочу рассказать, из-за кого пострадал сурикат, но Попка уже полностью перехватил инициативу, и орёт он так, что мне не перекричать:

— Звери добрые! С вами я, честный жёлтый корреспондент «Попугайской правды», я веду журналистское расследование, и сейчас я буду доклёвываться до правды в своём блистательном интервью! Попка выведет на чистую воду зверя с тёмным преступным прошлым! Признавайся, Вор, что ты шпионишь на сусликов! Вместе со своей сообщницей Безвольной Лапкой!

— Я не шпионю на сусликов.

— Мой хохолок топорщится! Ты всё врёшь! Ты всегда был на их стороне! Вот, послушайте!

Попка замер, глаза его заволоклись сизой плёнкой, послышался характерный звук перемотки, а затем запись голоса Пальмового Вора:

— «Я не буду вводить в заблуждение своих собратьев-воров и приглашать их в Дальнее Редколесье. Это ужасное место. Если суслики его уничтожат, я буду только рад».

— Я действительно был бы рад, — пробормотал рак. — Но я ни с кем не сотрудничал. Я — отшельник. Я сам за себя.

— А теперь признавайся, что фалькокоши — твоей клешни дело! — заголосил Попка. — А впрочем, можешь не признаваться! Это же очевидно! Как мы знаем, экспертиза блистательного эксперта Хэма, выполненная специально для «Попугайской правды»…

— Но, позвольте, я проводил экспертизу в рамках расследования… — вклинился было Хэм.

— …Совершенно верно, экспертиза в рамках независимого журналистского расследования показала, что фальшивые кокоши производились зверем с одной клешнёй! Я сейчас расскажу вам, как было дело!..

Вот ведь наглая птица. Он так меня бесит, что я выпускаю когти:

— Нет уж! Это я расскажу вам, как было дело. Я — полиции каракал!..

— Дорогие пассажиры и провожающие! — вдруг хором вопят аистессы. — До вылета «Аистиного СЛОНа» осталось тридцать секунд. Рассказывать, как всё было, будете позже. А сейчас убедительная просьба к провожающим отойти на край взлётной поляны: клин приступает к разгону.

07:59

— Двадцать девять! Двадцать восемь! — аистессы ведут обратный отсчёт до взлёта. — Двадцать семь!..

— Отмените рейс! — кричу я. — Я должна вам всё рассказать! У меня есть доказательства, что никакие суслики на нас не думали нападать!

— …Двадцать пять! Двадцать четыре!..

— Отмените вылет «Аистиного клина»! Я раскрыла дело! Я сейчас вам расскажу, как всё было!

— …Двадцать два!.. Самка каракала, немедленно отойдите к краю поляны, как все провожающие! Двадцать один!.. Вы мешаете аистам разгоняться!

Я не двигаюсь с места:

— Никуда я не отойду! Не надо аистам разгоняться! Именем закона, я запрещаю вылет!

— Девятнадцать! Восемнадцать!..

— Посмотрите на неё: она запрещает! — хохочет с пьедестала лев Лёвыч.

— …Семнадцать!..

Вся толпа на взлётной поляне подхватывает смех льва. Даже сурикаты смеются. Но громче всех — Попка.

— Кошка драная! — заливается он. — Она, кажется, решила, что тоже правит саванной! Ну и умора!

— …Четырнадцать! Тринадцать!..

— Я — полиции каракал! Я раскрыла дело! Я знаю, кто злоумышленник!

— …Двенадцать!..

— Все знают, кто злоумышленник! А Попочка — хорошая птичка!

— …Одиннадцать!..

— Попочка — преступная птичка.

— Безобразие! — высказывается Лама со светлой мордой. — Как вы смеете обвинять такого честного журналиста!

— Вот именно!

— …Десять!

— У меня есть свидетель! Отмените рейс, свидетель жираф Рыжераф нам расска…

— Попка не дур-р-рак! Он не будет слушать жирафа!

— …Девять!..

— Жир-р-рафы все поголовно обманщики и пр-р-редатели!

— …Восемь!..

— Вот именно! Мы не верим жирафам! — доносятся голоса из толпы. — Даже таким большим!

— …Семь!..

— Она пытается остановить «Аистиного Слона»! — голосит Попка. — Как будто она за сусликов! Это недопустимо! Вперёд, на сусликов! — он простирает крыло в небеса. — Защитим родимое Дальнее Редколесье!

— …Шесть!..

— Ура! На сусликов! — голосит вся поляна. — Не отменяйте охоту!

— …Пять!..

— Конечно, на сусликов, — уверенно кивает советник Лёвыч. — Нам всем нужна сейчас эта охота. Никто её не отменит.

— …Четыре!..

— Не всем нужна охота, а только львам, Китоглаву и попугаю! — кричу я. — Львам — чтобы отвлечь население от нехватки воды! Китоглаву — чтобы вырваться на свободу и не отбывать наказание! А попугаю — чтобы свалить своё преступление на сурикатов и сусликов! Ну же, Царь зверей! Останови этих аистов! Дай мне рассказать правду!

— …Три!..

— В сообщении Барсукота говорилось, что правда на стороне попугая, — говорит Царь.

— …Два!..

— Барсукот совсем другое имел в виду! Он обиделся, что я…

Царь не слушает. Царь перебивает:

— Каралина, ты — талантливый, но начинающий детектив. У Барсукота большой опыт. Я больше доверяю Барсукоту. Эти аисты взлетают по расписанию.

— …Один!

— Аисты-перевозчики, приступайте к разгону! — слышится из облака приказ вожака Китоглава. — Кошка, брысь с поляны!

— Вожак клина приказал аистам приступить к разгону, а кошке брысь! — тараторят аистессы.

…Зажав в клювах запелёнутых молодых здоровых самцов, аисты-перевозчики разгоняются. Они бегут по взлётной поляне. Бегут прямо на меня. Я вжимаюсь в песок, чтобы меня не сбили, и я вижу, как красные лапы аиста, несущего в клюве Гепа, прямо перед моим носом отрываются от земли.

— Дождись меня, Каралина! — кричит мне Геп уже сверху. — Ты — дикая кошка моей мечты!

Его аист устремляется следом за Китоглавом, а за ними — и другие аисты, они ловко маневрируют, выстраиваясь в небе ровным треугольным клинком.

08:00

И тут трубит Слон:

— Сообщение от Барсукота для Царя зверей: «Нет никаких сусликов».

— Сообщение от Барсукота для отделения Полиции Дальнего Редколесья: «Лапка указывает на Попку».

— Сообщение от Барсукота для Каралины: «Желаю счастья в браке».

Три сообщения для разных адресатов — максимальное количество, которое Слон может передать от одного отправителя.

Три сообщения — как же Барсукот передал их, если ни ква-каунт, ни Сорока уже не работают? Наверняка он что-то нарушил. Или даже совершил подвиг!

Три сообщения, из которых ошибочно только одно — последнее. Я не сказала гепарду «да».

Три сообщения, после которых попугай принимается семенить туда-сюда по поляне, бормоча:

— Как это нету сусликов? Лапка указывает на Попку! Это же угроза от сусликов! Это чёрная метка! Перст указующий! Я под прицелом!

Три сообщения, после которых Царь зверей издаёт такой мощный рык, что все, включая его советника, поджимают хвосты:

— Приказываю аистам немедленно приземлиться! Рейс отложен до выяснения обстоятельств!

Всё то же утро 8-го дня ярбакед, в которое я демонстрирую зверскую логику

08:01–11:00

Теперь, когда Барсукот сказал своё веское слово, они наконец готовы меня послушать.

Я знаю, что опытные сыщики вроде Барсука Старшего в таких случаях не подглядывают в заметки, а ведут рассказ, вальяжно развалившись в кресле-качалке и попивая травяной чай. Но это моё первое раскрытое дело, и я очень нервничаю, что что-то могу забыть или упустить. А для травяного чая тут всё равно слишком жарко. Поэтому я раскладываю на взлётной поляне пальмовые листы, чтобы в них подглядывать. Это листы из папки:

Дело № 1: КАК ВСЁ БЫЛО

— Две недели назад журналист Попка действительно отправился к Пальмовому Вору, чтобы записать пару реплик, при помощи которых он планировал прорекламировать вакансию на Пальмово-Кокошном Дворе. Вакансия должна была открыться в самое ближайшее время — как только этот самый Пальмовый Вор подохнет от голода и усталости. Подобные интервью корреспондент «Попугайской правды» делал с пальмовыми ворами раз в год, обычно они ему не отказывали, потому что надеялись, — увы, совершенно напрасно! — что в награду будут досрочно освобождены. Наш жёлтый корреспондент не планировал тратить на интервью много времени и усилий, это была для него рутинная, мелкая подработка. Однако же этот Пальмовый Вор, в отличие от своих предшественников, оказался крепким орешком и отказался произнести под запись нужную фразу. Наш Попка пришёл в раздражение и не стал с ним возиться — ведь он спешил. Он пригрозил, что вернётся за интервью через несколько дней, — а сам отправился заниматься тем, что было ему по-настоящему важно и интересно. А именно — журналистским расследованием о сусликах-шпионах. Идеей коварных сусликов он был совершенно искренне одержим и поглощён, а в неизбежности их скорого нашествия убедил полсаванны. Основывалась эта идея на том, что жена суриката Рики Безвольная Лапка имеет тёмное прошлое — является якобы сусликом, засланным из Дикой Лесостепи.

— Пр-р-ротестую! Не «якобы», а суслик она и есть! — возмутился Попка.

— Вот именно! По ней сразу было видно тёмное прошлое, — поддакнула Сурикатька.

— Я ведь уже включал вам записи, которые разоблачают в ней суслика. Помните, там, на площади? Что ж, мне не трудно включить их снова. Там сначала суслица говорит сурикату, что Попочка близок к разгадке её страшной тайны…

Попка застыл, глаза затянулись плёнкой, и из клюва раздался голос Безвольной Лапки:

— «Он страшно близок. Попугай в одном шаге от разгадки. Он всем расскажет!»…

Послышался низкий, клокочущий звук перемотки.

— …А потом Попочка, собственно, эту тайну разгадывает, а суслица просит Попочку никому не говорить и Попочке угрожает: «Умоляю, Попка, не говорите им, кто я!» — «Нет уж, Попка не дурак, Попка всей саванне расскажет, что ты у нас — суслик!» — «Не смей. Хуже будет».

— Да, я помню эти записи. Именно тогда я догадалась, что ты мутишь воду. Потому что ты и тогда, и сейчас включил эти два диалога в неправильной последовательности. Я поняла это по звуку перемотки, когда специально попросила тебя на площади перемотать запись обратно. При обратной перемотке звук клокочуще-низкий, а при перемотке вперёд — клокочуще-высокий. На самом деле сначала Попугай грозился рассказать всей саванне, что Лапка суслик, и только после этого Лапка поведала мужу, что Попугай в шаге от разгадки…

— Подумаешь, перепутал порядок записей, с кем не бывает! Это ничего не доказывает!

— Как минимум это доказывает, что версия с сусликом для самой Безвольной Лапки — не разгадка, а только «шаг от разгадки». Действительно, у Безвольной Лапки имелось тёмное прошлое, которое она тщательно скрывала. Но только она — не суслик.

— А кто же она? Выхухоль? Хомяк? Бурундук? — посыпались версии из толпы.

Приключения клешни

— Об истинной природе Безвольной Лапки я расскажу совсем скоро, пока же ненадолго вернёмся к Вору. Вернее, к его клешне. Как Вор и рассказал на допросе, он сам избавился от клешни, чтобы вместе с ней избавиться от оков, оставил её где-то на пальме и убежал. Я лично поняла, что Вор жив, ещё до того, как мы сегодня с ним встретились…

— Да ладно, поняла она, как же! — скептически прокомментировал Попка. — Не верю! Даже Попка и тот не понял. А Попка — не дурак!

— Ну, это утверждение спорное. Что до меня — моё предположение, что Вор не убит, а сбежал, было подкреплено следственным экспериментом, который мы с экспертом Хэмом проводили с 19:30 до 20:00 в шестой день месяца ярбакед. Экспериментировали мы с амулетом «ловец снов». Напомню, что экспертиза амулета, извлечённого из черепа страуса, показала, что изделие выполнено из эбенового дерева и паутины паука Аниврада якобы сусликом…

— Не якобы, а именно сусликом! — встрял попугай.

— …якобы сусликом не при помощи зубов, а при помощи острого предмета. Что и неудивительно: местная эбеновая древесина и паутина местного Аниврада слишком прочны для любых зубов. Так вот, после того как мы нашли прошлогоднего Пальмового Вора в могиле, я предположила, что на могилу указал наш нынешний беглый Пальмовый Вор, чтобы мы перестали его разыскивать. Я также предположила, что амулет выточил единственной оставшейся клешнёй именно Вор. В ходе эксперимента мы с Хэмом использовали эбеновый брус, нить паутины Аниврада, птичьи перья и имевшуюся у нас оторванную клешню. При помощи клешни нам удалось изготовить из этих материалов ловца снов, практически идентичного тому, что был найден в черепе. Таким образом, эксперимент подтвердил мою версию. Я удостоверилась, что Вор жив, а суслики ни при чём.

— Какое безобразие! — возмутился попугай Попка. — Выходит, полиция была в курсе, что преступник разгуливал на свободе, и попустительствовала! А он знай стругал себе фалькокоши оставшейся клешнёй!

— Нет, он их не строгал. Сейчас я вам это докажу при помощи небольшого следственного эксперимента. — Я подобрала с земли половинку кокосовой скорлупы и протянула Пальмовому Вору. — Уважаемый рак. Пожалуйста, обработайте вашей единственной клешнёй скорлупу, как если бы вы изготовляли кокошу.

Вор неохотно взял скорлупу, стремительно обработал и вернул мне. Я тут же пустила её по рядам:

— Как видите, волокна уложены поперечно, любой может в этом убедиться собственнолично. Фальшивые же кокоши отличаются продольной укладкой. А это говорит нам о том, что оставленную клешню подобрал другой зверь — и принялся с её помощью изготавливать фалькокоши. И этот зверь…

— …ну, ясно, что это Безвольная Лапка! — воскликнул попугай.

— Да, очевидно!.. Ежу понятно!.. Безвольная Лапка взяла клешню!.. — одобрительно загудела толпа.

— Схватила в зубы и утащила! — с довольным видом добавил Попка. — А потом стала этой клешнёй орудовать, стругать фальшивые деньги. Настругала, подсунула нашим уважаемым торговке Бородавочнице и Проводнице Гадюке, потом обманула аистов, купила за фалькокоши билет — и была такова!

— Бес-с-совестная! — прошипела из-под камня Гадюка.

— Негодяйка! — хрюкнула Бородавочница.

— Безвольная самка! — сказала Лама со светлой мордой. — Чтобы идти по дороге добра и света, нужно иметь сильную волю! По себе знаю.

— Всё верно, — подытожил попугай. — Безвольная Лапка — зверь, совершенно лишённый совести. Я всё-таки настаиваю, что она является сусликом, но в остальном поддерживаю нашу прекрасную сыщицу Каралину. Всё сходится. Блестящее расследование, полиции каракал!

Попугай энергично захлопал крыльями. Практически все, кроме молодых здоровых самцов, которые были по-прежнему запелёнуты, последовали его примеру и принялись аплодировать мне крыльями, лапами и копытами.

Я дождалась конца оваций и спросила у попугая:

— Мне интересно, корреспондент, как вы пришли к выводу, что Безвольная Лапка утащила клешню в зубах?

— О, это зверская логика! — с довольным видом отозвался Попка. — Ведь на клешне были отпечатки её зубов — так сказал эксперт Хэм.

— Я разве сказал, что следы зубов самки суриката, обнаруженные мной на клешне, принадлежат конкретно Безвольной Лапке? — Хэм так побледнел, что практически слился с выжженным солнцем песком.

— Нет, вы не говорили, но Попочка не дурак, коллега! Какая ещё самка могла оставить следы зубов на клешне? Только Лапка.

— А я утверждаю, что следы оставила самка Сура, — ответил Хэм.

— Сура? Дохлая жена суриката Рики? — изумился попугай. — Но это же бред! Сура была растерзана львами задолго до того, как Пальмовый Вор с обеими своими клешнями приехал к нам в Редколесье. Она не могла укусить клешню. Или вы имели в виду какую-то другую Суру?

— Нет, я имел в виду именно ту, растерзанную львами, дохлую Суру, первую жену суриката Рики. Я сравнил отпечатки зубов на клешне с зубами сурикатов Дальнего Редколесья и получил одно совпадение. — Хэм распахнул компактный кожаный чемоданчик и извлёк из него покусанную клешню, а также зуб со сколом на паутинной цепочке, который я нашла в норе сурикатов. — Перед вами правый передний зуб покойной жены суриката Рики, он носил его на груди с тех пор, как она погибла.

— Да, действительно, это Сур-сур-сурочкин зуб, — негодующе пискнула Сурикатька. — Но зачем вы его сюда притащили? Побоялись бы Богов Манго! — Она трижды щёлкнула кривыми жёлтыми зубками. — Потревожившим прах мёртвого зверя полагается сур-сур-сур-суровая кара!

— Мы его сюда притащили, потому что это вещдок, — спокойно сказала я.

— В результате экспертизы я пришёл к выводу, что зубы, следы которых имеются на оторванной клешне, расположены в той же пасти, в которой раньше располагался и этот зуб, впоследствии ставший кулоном. Взгляните! — Хэм провёл длинным тонким языком, как указкой, по отметинам на клешне. — На всех отпечатках мы видим характерные следы сколов — таких же, как на зубе-кулоне. А главное, мы видим пустой промежуток вот здесь, на месте правого переднего зуба, и этот промежуток совпадает по размеру с зубом-кулоном. Таким образом, мы можем не сомневаться, что клешня укушена самкой суриката без правого переднего зуба и что эта самка — Сура, растерзанная львами два года тому назад.

Зомби Дальнего Редколесья

— Такая страшная смерть! — Лама заломила копыта. — Конечно, растерзанная Сура не упокоилась! Она хотела отмщения!

— Она восстала из дохлых! — пискнула Сурикатька, закатила глаза и провалилась в дырочку в песке.

— Можно и так сказать, — мурлыкнула я. — И вот тут мы снова должны вернуться к тёмному прошлому так называемой второй жены суриката Рики. Безвольная Лапка на самом деле никакая не Лапка и никакой не суслик. Мне это стало понятно после первого же допроса Рики, который охотно признал, что его жена — суслик, но я поняла по своим вставшим дыбом кистям, что это враньё. Зачем же Рики соврал про собственную жену что-то настолько компрометирующее?

— На самом деле он её не любил? — предположила Лама со светлой мордой. — Как это по́шло и низко — инстинкт размножения без любви!

— Нет, Рики её любил. Он соврал, что она суслик из Дикой Лесостепи, потому что на самом деле скрывал про неё кое-что значительно более, с его точки зрения, жуткое. Дело в том, что его вторая жена — никакая не вторая, а первая. И зовут её на самом деле не Безвольная Лапка, а Сура.

— Божечки мангочки! — Сурикатька опасливо высунулась из дырки, трижды щёлкнув зубами. — Значит, Сурочка вернулась к нам с того света. Да, теперь я понимаю, что она была такой странной соседкой, потому что она была дохлой соседкой! Зомби! И поэтому она никогда не смеялась, не улыбалась! Мёртвые не смеются! — Она снова закатила глаза и рухнула в дырку.

Послышалось ритмичное звяканье — это запелёнутому шаману Медоеду, который тоже планировал отправиться на охоту в Дикую Лесостепь, удалось высвободить из пелёнки липкую лапу с бубном:

Жители саванны, слушайте шамана!

Опасайтесь дохлых, вымерших зомбéй!

Зомби вылезают из жерла́ вулкана,

Чтобы утащить нас под землю́ к себе!

— Бе-е-е! — панически подхватило стадо.

Дохлые воскресли, дохлые опасны,

Их беззубых ро́тов магия сильна!

Не ходите где-то рядом с ихней пастью:

Зомби покусают даже хоть слона-а-а!

— Всё ясно, теперь я готов признать, что немного ошибся в своём расследовании, — побледнев щёчками, заявил попугай. — Безвольная Лапка, оказывается, не суслик, а зомби. Я чувствовал, что с ней что-то сильно не так. Но я промахнулся. И вот теперь благодаря блистательному таланту каракала полиции мы узнали, как всё было на самом деле. Восставшая из дохлых сурикатиха-зомби, выдававшая себя за живую, подобрала и искусала клешню, потому что кусала всё на своём пути. И ещё она сделала с её помощью фалькокоши! И всех обманула! А теперь мне пора. У меня дела, — попугай суетливо засеменил туда-сюда по взлётной поляне. — Нужно срочно распространить эти горячие новости. Это долг журналиста!..

Показания ключевого свидетеля

…Попугай решительно вспорхнул — но отлететь ему удалось только на расстояние, равное длине туго натянутой лианы, соединявшей его лапу с ошейником Гиги. Попка завис в воздухе, усердно молотя крыльями, как колибри:

— Отцепите от меня этих дурацких телохранителей! Раз суслики не планируют нападать, опасность, получается, миновала! Мне не нужна охрана!

— А суслики ни при чём, — промурлыкала я. — Ты сам представляешь опасность, поэтому я и приставила к тебе круглосуточную охрану.

— Но… это же потому, что Попочке угрожали! Ты же сама сказала, что ситуация крайне серьёзная! — он закружил над нашими головами, как воздушный квакшарик на верёвочке, подхваченный смерчем.

Лев Лёвыч, наблюдавший за попугаем, принялся раздражённо вычерчивать круги хвостом на песке.

— Конечно, ситуация была и остаётся серьёзная, — произнесла я. — Ведь ты — преступная птица, и…

— Попочка хорошая птичка!!

— …и мне нужно было, чтобы ты не сбежал, пока я не соберу и не предъявлю доказательства преступления.

— Но ведь Попочка сам принёс лиану и попросил его привязать… — он наконец приземлился. — Попочка что, дурак? — его хохолок поник.

— Дурак, но довольно хитрый, — сказала я.

— Какое безобразие! — возмутилась Лама. — Удерживать насильно такую безупречно честную птицу! Огульно обвинять такого жёлтого журналиста! Без единого доказательства!

— А я вам приведу доказательства, — я даже заурчала на третьей громкости блаженства. — Начнём со свидетеля. Прошу вас, жираф Рыжераф, выйдите в центр поляны. Нет смысла вжиматься в пространство между пальмой и валуном, вы слишком большой и только ещё сильней повредите шею, она у вас и так набекрень после ваших ночёвок в скальной пещере.

Жираф Рыжераф, про которого все уже успели забыть, пока он тихо сидел в сторонке за валуном и протоколировал допрос Вора, затравленно огляделся, отложил перо и, сутулясь, вышел в центр взлётной поляны. Его худая шея, заметно искривлённая и согнутая, напоминала большой перевёрнутый знак вопроса с двумя точками-рожками наверху.

Львы зарычали.

— Зачем нам тут на поляне это безобразное аморальное животное?! — завопил Попка. — Саванна против жирафов!

— Жираф тут потому, что он важный свидетель, — сказала я. — Я искала его несколько дней, но только сегодня ночью мне посчастливилось обнаружить его в пещере в скале неподалёку от полицейского участка. Пещера для жирафа была тесна, его шея плохо там помещалась, он задевал головой каменный свод, и от этого камни периодически трещали и падали, а я ошибочно полагала, что это природное явление из-за жары.

— Простите, я не хотел никого беспокоить, — сказал жираф. — Раньше я скрывался в жерле вулкана Суронго, там было достаточно места для шеи, но теперь… Я просто не знал, куда ещё мне пойти!

— Об этом мы скоро поговорим. Но начать я хочу с другого. Жираф Рыжераф, в двадцать восьмой день месяца ярбяон, когда «Аистиный клин» улетал в Дальний Лес с Безвольной Лапкой и Дрожащим Хвостом на борту, вы тоже были здесь, на этой взлётной поляне, не так ли?

Жираф утвердительно кивнул вопросительно изогнутой шеей.

— Вы пытались улететь, но не смогли оплатить билет и бегали по поляне с воплями «Меня обманули!»?

— Но меня действительно обманули! — прогундосил жираф. — Я потерял всё! Своё убежище, свои фрукты, свои кокоши, свою надежду на переезд в Дальний Лес!

— И кто же вас обманул? Кто лишил вас всего?

— Вот этот! — Рыжераф указал копытом на Попку. — Он заказал мне крупную партию фруктов. Я собирал их с высоких ветвей по ночам, я почти не спал, я очень старался. Я складывал фрукты в мою пещеру в вулкане Суронго. Этот попугай обещал мне миллион кокош за пещеру, набитую фруктами. И я ему поверил! Я взял у него миллион кокош, покинул пещеру, а потом обнаружил, что кокоши фальшивые, недоделанные!

— Враньё! — заверещал попугай.

Я проигнорировала его вопли.

— В отличие от жены Рики, вы, Рыжераф, не попытались подсунуть эти кокоши «Аистиному клину» и купить билет?

— Нет, я испугался. Я сразу от них избавился, чтобы меня самого не обвинили в фальшивококошничестве. Ведь я же жираф, а жирафов в саванне теперь не любят и обвиняют во всех грехах.

— Что вы сделали с фалькокошами?

— Я растоптал их копытами, превратил их в кокосовую стружку, в труху. И сделал себе из этой стружки подстилку. И спал на ней, потому что на камнях было слишком жёстко для моей шеи, она затекала.

— Почему вы не пожаловались на попугая в полицию?

— Он сказал, если я расскажу правду про нашу с ним сделку, он обвинит меня в воровстве. А ведь я и впрямь нелегально срывал фрукты с высоких ветвей… Он сказал, мне никто не поверит, что я воровал эти фрукты ему. Ведь он знаменитый честный журналист Попка, у него даже есть свой собственный поп-канал, а я просто жираф, причём не Изысканный, мне никто не поверит…

— Но теперь вы всё-таки отважились рассказать нам всем правду.

— Потому что вы мне поверили, полиции каракал!

— Безобразие! Выдумки! Небылицы! Ты всё врёшь, пятнистое кривое животное! Звери добрые! Слово честного журналиста против слова какого-то неизысканного жирафа! Ну? Кому вы поверите?

— Конечно, честному журналисту! — заверила попугая Лама со светлой мордой. — Все эти обвинения дики и голословны! Наверняка жираф сговорился с этой дохлой Безвольной Лапкой!

— Вот именно! — ухватился за удобную версию попугай. — Тем более, я слышал, что тоннель в пещеру вулкана Суронго ведёт прямиком из норы сурикатов! Конечно же, они были в сговоре! А теперь это наглое непропорциональное животное обвиняет меня, ни в чём не повинного жёлтого журналиста! Я не имею к фруктам в вулкане ни малейшего отношения!

— Как вы объясните лаз, прорытый из норы сурикатов в ваше бывшее убежище в жерле вулкана Суронго, жираф Рыжераф?

— Этот лаз был уже какое-то время. Дело в том, что я подторговывал сочными фруктами, сорванными ночью с высоких ветвей, свисавших над стенами Изысканной Резиденции…

— Незаконно!.. Мерзко!.. Преступно!.. Продажа краденого!.. — послышалось из толпы. — Деревья в Изысканной Резиденции принадлежат уважаемым львам!

— Но ведь вы сами покупали у меня эти краденые фрукты, — пробормотал жираф. — Ведь как-то же надо было вам выживать без воды, хотя бы за счёт фруктового сока… А мне как-то же надо было зарабатывать: после свержения жирафов мне никто не давал работу… Так вот, я продавал эти фрукты, но у некоторых зверей — например, у Безвольной Лапки — вовсе не было денег. Поэтому я отдавал ей бесплатно залежавшиеся фрукты, гнильё…

— Так вот, значит, чем она меня угощала, чтобы я молчала про тайный лаз! — воскликнула Сурикатька.

— Ну, чем она кого угощала, этого я не знаю, но лично я давал ей подгнившие фрукты для её голодных детёнышей.

— Безвольная Лапка знала, что вы передали пещеру с фруктами Попке?

— Да, сразу после сделки, когда я даже ещё не понял, что кокоши были фальшивыми, я сказал Безвольной Лапке, чтобы она больше туда не ходила, потому что хозяин теперь — попугай, который страшно разбогател.

— Пр-р-ротестую! Не было никакой сделки! Мне никто не передавал никакую пещеру! Я никогда там не был! И ничего я не богател! Этот жираф всё врёт!

— Ишь, кисти как у каракала топорщатся, — всплеснула копытами Бородавочница. — А всё потому, что она их вообще не стрижёт!

— Да, лучше бы вы привели себя в порядок, полиции каракал, вместо того чтобы обвинять эту честную птицу так огульно и голословно, — сказала Лама.

— И бездоказательно! — вставил Попка.

Самка, которая ушла от судьбы

— Доказательства сейчас будут, — я переключила громкость блаженства со второй на четвёртую, так мне нравилось разоблачать эту наглую «честную» птицу. — Но сначала позвольте мне продолжить историю с того места, где оторванную клешню на Пальмово-Кокошном Дворе подобрал пришедший туда…

— Не позволю! — заорал попугай.

— А я позволяю, — ухмыльнулся в усы Царь зверей. — История-то, кажется, интересная.

— Итак, оторванную клешню подобрал не кто иной, как наш жёлтенький журналист, вернувшийся спустя три дня после неудачного интервью, чтобы взять у рака новое. Интервью, конечно, снова было провалено, но зато у него появилось орудие производства кокош. Спустя неделю попугай, зная, что крокодил обнаружит отсутствие кокош и рака, явился на Пальмово-Кокошный Двор и принялся вопить, что его интервью сорвано по вине крокодила, не уследившего за Вором. Между тем к тому времени он уже настрогал себе груду фальшивых кокош, на которые приобрёл пещеру с фруктами. Полагаю, Попка собирался отсиживаться в пещере как в бункере во время нашествия сусликов, в которое он искренне верил, однако точнее нам может ответить только сам попугай. Зачем вам понадобилась пещера, набитая сочными фруктами, Попка?

— Не знаю никакую пещеру, — нахохлился он. — Не знаю никакие сочные фрукты.

— Ну что ж, это мудро…

— А Попка не дурак!

— …Ведь всё, что вы скажете, может быть использовано против вас.

— Зачем это вы так говорите? — забеспокоился Попка. — Так говорят при аресте!

— А я очень скоро вас арестую, — мурлыкнула я. — Но пока продолжим. Сейчас интересный момент — на сцене появляется Безвольная Лапка. Вернее, не на сцене, а в жерле вулкана Суронго, куда она отправилась, узнав, что теперь пещерой владеет попугай Попка. В последнее время корреспондент усердно расследовал её тёмное прошлое, и она решила его отвадить и припугнуть. Экспертиза установила, что именно её почерком написано на стене вулканической пещеры: «За каждого суслика встанет целая армия». Она использовала сок кишмиша — винограда, хранившегося здесь же, в пещере, вместе с другими фруктами. Безвольная Лапка надеялась, что из-за страха перед армией сусликов попугай от неё отстанет и перестанет доклёвываться, ведь он ошибочно полагал, что тайна Лапки заключается в том, что она суслик из Дикой Лесостепи. Лапка понимала, что любое копание во тьме её прошлого чрезвычайно опасно, и что попугай слишком близок к истинной тайне, а именно к тому, что она не Безвольная Лапка, а Сура, которая…

— …сдохла и стала зомби! — подсказала из дырки в земле высунувшаяся по пояс Сурикатька. — И поэтому никогда не улыбалась!

— Жители саванны, слушайте шамана! — тут же включился Медоед. — Опасайтесь мрачных, вымерших зомбéй! Зомби вылезают из жерла́ вулкана! Чтобы утащить нас под землю́ к себе!

— А давайте, раз суслики отменились, а тут уже все экипированы и запелёнуты, мы тогда под моим предводительством отправимся охотиться на зомби? — предложил Китоглав, которому явно не хотелось возвращаться в темницу. — Мы могли бы воспарить над вулканом и сбросить туда, например, сурикатов. Сурикаты, жертвуя собой, спикируют в жерло, зомби, ничего не подозревая, на них набросятся, и тогда уже мы тоже туда все спикируем и возьмём этих зомби тёпленькими!

— Отличный план! — поддержал Китоглава буйвол. — А мы зомбиков копытом топ-топ! Давайте пикировать!

— Нам не хочется пи-пи-пи-пикировать на зомби! — запищали сурикаты.

— Нету никаких зомби, — сказала я.

— Как так нету? — насупился буйвол. — Ты нас за дураков, что ли, держишь, полиции каракал? То говоришь, что сурикатиха Сура восстала из дохлых, то вдруг отнекиваешься!

— Я не говорила, что она восстала из дохлых.

— Ну, раз она ходила туда-сюда, фальшивыми кокошами за билеты расплачивалась и даже детей растила, значит, всё же восстала! — сварливо возразила Бородавочница.

— Если бы Сурочка была совсем дохлая, она бы не шевелилась, — согласилась с торговкой Сурикатька.

— Сурочка не была дохлая — ни совсем, ни частично, — сказала я. — А не улыбалась она, чтобы скрыть отсутствие переднего правого зуба, вот этого, — я подняла в воздухе зуб-кулон на паутинной цепочке. — Ну и чтобы не демонстрировать оставшиеся в пасти зубы со сколами. Конечно, Сурочка перекрасилась, но по зубам её любой мог узнать.

— В смысле — не сдохла и перекрасилась? — буйвол наморщил лоб, и шкура у него между рогами собралась в три толстые складки, что свидетельствовало о титаническом напряжении мозга. — Её же сожрали львы!

— Это официальная версия. На самом деле всё было немного иначе. Три года назад, в засушливый сезон, Сура пробралась в Изысканную Резиденцию, где пыталась ради своих страдавших от жажды детёнышей набрать в ковшик воды из бассейна для омовения копыт. Ей это не удалось: жирафамать Рафаэлла застукала Суру на месте преступления и приговорила к смертной казни. Я видела личное дело Суры в Каталоге Наказанных и Казнённых. Там говорится, что сурикатка была приговорена к казни посредством затаптывания изысканными копытами, однако фраза про копыта аккуратно зачёркнута, а выше вписано исправление: казнь посредством «выдачи на растерзание львам». Меня тогда смутило это зачёркивание. Во-первых, это единственное зачёркивание на всю картотеку. Во-вторых, Рафаэлла обычно не приговаривала зверей к растерзанию львами, чтобы не кормить заклятых врагов. Уже тогда я почуяла, что с казнью Суры что-то пошло не так. Благодаря допросам свидетелей и собственной зверской логике я составила картину случившегося. Всё дело в том, что Сурочке удалось ускользнуть от жирафаматери, пока та оглашала ей приговор, а писарь записывал изысканное решение в карточку. По-видимому, Сура просверлила себе путь к отступлению под песком, прежде чем на неё опустилось изысканное копыто.

— Дурацкие домыслы! — вклинился в рассказ Попка. — Бездоказательно! Сплошные фантазии!

— Действительно, моя версия оставалась бездоказательной, пока вчера вечером я не отыскала ключевого свидетеля. Жираф Рыжераф до свержения Изысканных служил у них при дворе писарем. И именно он внёс правку в карточку Суры, изменив способ казни. Скажите нам, как это получилось, свидетель жираф?

— Сура действительно сбежала от госпожи Рафаэллы, и госпожа приказала…

— Не смей называть её госпожой! — оскалился лев Лёвыч. — Господа теперь — львы! А эта твоя Рафаэлла — пыль на подушечках львиных лап!

— Прошу прощения, — Рыжераф отвесил советнику глубокий поклон, опустив свою кривую длинную шею так низко, что ткнулся рожками в раскалённую землю. — Пыль-На-Подушечках-Львиных-Лап приказала вомбатам-наёмникам схватить сурикатку и вернуть в Резиденцию для приведения казни в исполнение. Пока они её искали, в свежем выпуске «Попугайской правды» появилась новость о том, что Сура растерзана львами в саванне. Она была опознана мужем, попугаем-корреспондентом и соседями-сурикатами. Вомбаты притащили в Резиденцию то, что осталось от Суры; затаптывать это копытами уже не было смысла. Тогда госп… ой, то есть, простите, Пыль-На-Подушечках приказала мне внести исправление в способ казни — чтобы не позориться перед народом саванны, что сурикатка от них сбежала и они не смогли её казнить, а представить всё так, словно растерзание львами было запланировано заранее.

— Ну и какая разница, кто там что зачеркнул, если по итогу она всё равно оказалась дохлой! — складки между рогами буйвола расправились, лоб расслабился, как если бы напряжённые умственные усилия увенчались успехом.

— Что ты нам тут хвостом вертишь, когда всё просто! — поддержала буйвола Бородавочница. — Львы её растерзали, а она восстала и теперь зомби!

— Львы её не терзали, — я специально помахала хвостом перед бородавчатым носом, чтобы позлить торговку. — Сбежав от Изысканной Жирафы, Сура бросилась к мужу. Вместе они инсценировали её убийство в саванне. Суре пришлось пожертвовать зубом, чтобы впоследствии её по нему легко «опознали». Зуб они подложили в чьи-то чужие кости: мало ли сурикатов обглодано львами по всей саванне… Рики сделал вид, что нашёл останки жены. Дальше он намеренно сообщил о находке Попке; тот, как они и ожидали, растрезвонил об этом по всей саванне. Думаю, они просто хотели, чтобы новость о смерти Суры избавила её от преследования. Но получилось ещё удачней: жирафы притворились, что сами отдали львам сурикатку, и подписали соответствующий документ. Это сделало её смерть окончательно доказанной, официальной и подлинной. Некоторое время Сура от всех скрывалась, а Рики играл горюющего вдовца — даже Сурин зуб себе на шею повесил. А потом, по окончании траура, Сурочка перекрасилась и вернулась в семью под новым именем — Безвольная Лапка.

— Но почему она взяла себе имя суслика? — изумилась медоедка Медея.

— Это имя героини её любимой зверской истории «Сказ об отважной Безвольной Лапке» из Зверской Энциклопедии Мира. Это была Сурина настольная книга, я нашла её в сурикатьей норе, закладка осталась именно на сказе о суслице в разделе «Дикая Лесостепь». Не думаю, что Суру интересовали семейство и вид, к которому относится героиня. Ей было важно, что это история про победу слабой самки над могущественным противником — страшной ведьмой. Как и многие в Дальнем Редколесье, Сура верила, что вместе с именем зверю передаётся сила его обладателя. По этой же причине она назвала их с Рики новорождённого детёныша Дрожащим Хвостом: в «Сказе об отважной Безвольной Лапке» сын суслицы Дрожащий Хвост одерживает победу над злом вместе с матерью.

— Чепуха! — Попка решительно тряхнул хохолком и оглянулся на Ламу со светлой мордой, ища поддержки.

— Вообще-то звучит довольно логично, — срезала его Лама.

— Дрожащий Хвост родился уже после несостоявшейся казни. И именно поэтому сурикатка так за него боялась: ведь по Закону о Судьбе животное, увильнувшее от казни и, соответственно, от предначертанной Богами Манго судьбы, не имеет права на дальнейшее размножение и продолжение рода. А детёныши такого животного не имеют права на жизнь…

Акпоп Каруд

— Как мы видим, сурикатка была склонна к воровству и авантюризму, — перехватил инициативу попугай. — Она постоянно нарушала законы Дальнего Редколесья и заветы Манго Богов. — Он трижды щёлкнул клювом. — Совершенно очевидно, что именно она стругала фальшивые кокоши оторванной клешнёй в этой вашей вулканической пещере, в которой я никогда в жизни не был. И не надо топорщить свои нестриженые неопрятные кисти! Кисти не являются доказательством! Попочка тут ни при чём!

— Очень даже при чём. Именно Попочка выреза́л кокоши клешнёй — и хранил их вместе с фруктами в пещере вулкана Суронго. Когда Сура — или всё-таки будем называть её новым именем: Безвольная Лапка? — проникла в пещеру через свой тайный лаз и стала писать на стене угрозу от имени несуществующих сусликов, надеясь, что это отвадит Попку, она заметила фалькокоши. А рядом с кокошами увидела орудие их производства — клешню. Она решила, что Попка укокошил клешнекокошника. В этот момент в пещеру явился сам Попка. Он увидел на стене написанную Безвольной Лапкой беспомощную угрозу и по дурости лишь укрепился в мысли, что Лапка связана с армией сусликов…

— Попка не дурак! Он ни в чём не укреплялся и никуда не являлся! — продолжил упорствовать попугай.

— …Застуканная «на месте преступления», напуганная явлением попугая, которого она теперь ещё и считала способным на убийство, и не вполне уверенная, что Попка всё ещё не докопался до истины, Безвольная Лапка стала умолять его не лезть в её прошлое и не выдавать её тайну. Попка отказал и ясно дал ей понять, что он не отстанет. Между ними случился конфликт. Лапка вцепилась в клешню зубами, отсюда и отпечатки. Дальше Безвольной Лапке удалось отобрать у Попки часть фальшивых кокош, при этом она не знала, что кокоши, выстроганные единственной клешнёй, получаются какими-то не такими, то есть считала их неотличимыми от настоящих. Согласно показаниям свидетельницы Медоедки, Безвольная Лапка ей позже призналась, что кокоши у неё от «преступного зверя», которого она «приструнила» и заставила с ней «поделиться» в стычке, где её зубы и когти были «против его клешни». Медея тогда ошибочно решила, что речь шла о Пальмовом Воре, в то время как имелся в виду Попка с зажатой в лапке клешнёй. А фраза Безвольной Лапки «Пальмовый Вор уже больше ничего никому не расскажет» заставила Медею ошибочно думать, что Лапка не просто подралась с раком, а убила его. В то время как Лапка исходила из того, что рака убил попугай.

— Попочка не убийца!!

— Это правда. Как мы видим по моим обвисшим кистям и присутствующему здесь живому раку, Попочка действительно не убийца. Но он лжец, мошенник и фальшивококошник.

— Доказательств нет! — возбуждённо захлопал крыльями Попка. — Только домыслы и дурацкие кисти! Ноль доказательств!

Попка больше не говорил, что он не виновен. Просто радовался, что останется безнаказанным.

— Так ведь доказательства есть у тебя самого! — улыбнулась я. — У тебя всё записано. Будь-ка добр, включи нам ещё раз запись твоего диалога с Безвольной Лапкой — того самого, где она умоляет не выдавать её. Только сейчас включи его целиком. Ты ведь всякий раз обрывал эту запись на середине.

Попка принялся быстро-быстро подпрыгивать на одном месте и часто моргать, из горла донеслось бульканье, и сначала я закричала:

— Не смей стирать!

А потом произнесла уже ровно и чётко:

— Акпоп каруд.

Это сработало. Попугай застыл с немигающими мутными глазками и разинутым клювом. Как хорошо, что сознание попугая полностью отключается, когда применяешь кодовую фразу-пароль для доступа к его аудиофайлам. «Акпоп кардуд», что значит «Попка дурак» на древнем языке Редколесья, — волшебные слова, указанные в его персональной карточке в базе наказанных и казнённых. До меня не сразу дошло, что они являются кодом. А когда дошло, я не стала упоминать это в дневнике — как и многое другое, касавшееся Попки. Ведь однажды он уже стащил мои записи. Не хватало ещё, чтобы он повторил этот трюк или попросту подглядел, что я там пишу (он всё время отирался рядом со мной и пытался сунуть клюв в мои записи), и узнал раньше времени, что он мой главный подозреваемый. Я испробовала код поздним вечером седьмого ярбакед, когда он спал сном птенчика в своём гнёздышке. Код сработал, но я опасалась, как бы он не догадался, что в записях кто-то рылся, и не сменил пароль. Что ж, прекрасно, что он вообще ничего не понял, и пароль остался таким же.

— Акпоп каруд. Режим проигрывателя. Найди и включи аудио, начинающееся со слов Безвольной Лапки «Умоляю, Попка…».

Попугай подчинился. Включилась запись:

Безвольная Лапка: Умоляю, Попка, не говорите им, кто я!

Попка: Нет уж, Попка не дурак, Попка всей саванне расскажет, что ты у нас суслик!

— Акпоп каруд. Выключи функцию очистки звука от посторонних шумов и повтори конец этой фразы.

Попка: …что ты у нас суслик! …у нас суслик! …суслик! …лик! …к!

— Обратите внимание на эхо, — обратилась я к публике. — Характерная акустика для пещеры в жерле вулкана Суронго. В которой Попка, по его утверждению, никогда не бывал. — Я повернулась обратно к Попке. — Акпоп каруд. Продолжай с того места, где мы прервались.

Безвольная Лапка (угрожающе): Не смей. Хуже будет.

Попка (насмешливо): И что ты мне сделаешь в одиночку? Армии сусликов я пока тут не вижу.

Безвольная Лапка: У тебя ведь тоже есть тайна. Я видела клешню и кокоши. Я могу рассказать всей саванне, что ты сделал с Пальмовым Вором ради кокош.

Попка: Ничего я с ним не делал! В любом случае, тебе никто не поверит. Ты — всего лишь нищая суслица, а я — знаменитый и правдивый жёлтенький журна… Эй! Не трогай клешню!

Безвольная Лапка: Я всем её покажу!

Попка: Отпусти клешню! Не смей вцепляться в неё зубами!

(Слышится хруст.)

Попка: Не-е-ет! Отдай, испортишь!

(Звуки борьбы.)

Безвольная Лапка: Только если ты дашь мне мешок кокош и оставишь меня в покое!

Попка: Хорошо, бери, подавись! Отпусти клешню!

(Конец записи.)

— Как видите, он отдал ей кокоши. Дальше Лапка купила на эти кокоши билеты и улетела. Медея поняла, что кокоши фальшивые, но аистам не сказала, покрывая подругу. Сурикат Рики, который вообще ни о чём не знал, благодаря воплям Попки поверил, как и вы все, что его жена — фальшивококошница и убийца. Он взял вину на себя, чтобы её защитить. Всё это было Попке ужасно выгодно — свалить любые грехи на семью сурикатов. Попутно он, конечно, с удовольствием обвинял и других зверей. А главное — орал громче всех, мешая расследованию. При этом он опасался, что Барсукот узнает правду от Лапки на допросе в Дальнем Лесу. Поэтому позаботился о том, чтобы Барсукот не захотел помогать мне в расследовании, специально оповестив всех животных Земной Доски о моей якобы помолвке с гепардом Гепом. При этом Попке сказочно повезло. Ведь он-то просто рассчитывал, что Барсукот не будет со мной сотрудничать, а Барсукот ещё и прислал двусмысленное сообщение «не дурак узнал правду», благодаря которому все решили, что Полиция Дальнего Леса подтверждает Попкину правоту. И даже я сама усомнилась, что иду по верному следу. Хотя под дураком Барсукот на самом деле имел в виду себя.

Я гневно посмотрела на попугая и только тут поняла, что он всё ещё стоит неподвижно с мутным взглядом и полуоткрытым клювом.

— Акпоп каруд. Можешь выйти из режима проигрывателя, — бросила я.

— А? Что? Попочка не каруд! — попугай встрепенулся, взгляд его прояснился. — Я, кажется, задремал. А чего это вы все так неприятно на меня смотрите? Попочка — хорошая птичка!..

— Ужасная птица!.. Лживая птица!.. Преступная, лицемерная птица! — послышались возгласы из толпы.

— А чо такова случилось? — Попка растерянно огляделся. — Вы же меня любили!..

— Любили и верили! — всплеснула копытами Лама со светлой мордой. — Думали, что ты чист! А ты — негодяй! Как жить в этом мире, полном лжи и страданий?! Это же невозможно! — Она зарыдала.

— Нормально в нём можно жить, если доверять не тому, кто орёт громче всех, а полиции каракалу, — сказала я. — И моим нестриженым кистям!

— Мы будем доверять, — шмыгнула носом Лама.

— Поздравляю, Каралина, — произнёс с пьедестала Царь зверей. — Блестяще раскрытое дело! Я повышаю тебя в должности. Отныне ты Старший Каракал Полиции Дальнего Редколесья.

— Cпасибо, Царь. Как Старший Каракал Полиции, спешу сообщить, что корреспондент Попка арестован за фальшивококошничество и мошенничество.

— И что теперь будет с Попочкой? — слабым голосом спросил попугай.

— Будет суд, на котором мы изберём меру наказания.

— А Львиный Суд уже состоялся, пока мы слушали аудио! — облизнувшись, сказал лев Лёвыч. — И приговор уже есть: эта птица будет подана Царю, его супруге и его советнику на ужин с ананасами под пряным имбирно-кокосовым соусом.

— Пожалуйста, не надо под имбирно-кокосовым соусом! — дрожащим голосом сказал Попка.

— Ну, в принципе, можно и без соуса, просто присыпать кориандром и кардамоном, раз таково последнее желание приговорённого, — уступила царица Лея.

— Не надо кориандром и кардамоном! — захныкал Попка. — Попочка извиняется! Попочка так больше не будет! Попка дурак! Простите дурака Попку!

— Об этом не может быть и речи, — сказал Лёвыч. — Тебе нет прощения.

— Преступник должен быть наказан по всей строгости, — согласился с советником Царь.

— Как Старший Каракал Полиции, я подтверждаю, что наказание неизбежно, — вмешалась я. — Однако же я — как Старший Каракал Полиции! — нижайше прошу львов избрать другую меру наказания. А именно — исправительные работы. Я лично заинтересована в этом.

— Нет, это бред, — отмахнулся лев Лёвыч.

— Выслушаем старшего каракала, — одёрнул его Царь зверей.

Я с достоинством кивнула:

— Я предлагаю приговорить попугая к исправительным работам в полиции. В качестве диктофона. Способность этой птицы к точной записи и воспроизведению речи и вообще любых звуков уникальна и при этом невероятно ценна и полезна, я смогу использовать эту функцию как для протоколирования допросов, так и для сбора разведданных. Этот попугай — плохой и бесчестный журналист. Зато работа диктофона — это то, что он может выполнять честно, с отличным качеством и на благо саванны.

Лев Лёвыч уже с ехидным оскалом разинул пасть, чтобы возразить, но Царь зверей ответил мне раньше:

— Я одобряю.

— О Боги Манго! — Попка страстно заклацал клювом. — Попочка будет работать в полиции! Попочка станет очень хорошим! Попочка обещает!

— Но, ваше величество, я ещё не успел дать вам свой ценный совет! — возмутился Лёвыч.

— Это решение я принял самостоятельно, советник Лёвыч. Зато ты можешь дать мне другой совет.

— Совет, как мы покараем Пальмового Вора за побег, да, ваше величество? — Лёвыч в предвкушении облизнулся: огромных раков под имбирно-кокосовым соусом он тоже любил на ужин.

— Нет, мне нужен другой совет, — отозвался Царь. — Я сейчас выбираю себе в спальню новый царский ночной лоток. Посоветуй мне наполнитель: кокосовая стружка или песок?

Вечер и ночь 8 ярбакед, когда решается судьба

21:00

— Ты гений сыска, детка, — сказал мне Геп, когда мы взяли себе по мисочке игристого кобыльего в «Мышиной возне». — Но всё же я кое-чего не понял. У меня три вопроса.

— Валяй, задавай, — сказала я.

Геп указал хвостом на журчавший внизу Манго-Бонго:

— Почему клешня валялась в пересохшей части ручья?

— Зверская логика! Когда дело стало набирать обороты, Попка решил избавиться от улики. Дальше строгать фалькокоши было слишком рискованно. Он сбросил клешню в ручей, рассчитывая, что она уплывёт за пределы Дальнего Редколесья и её не найдут. Но ему не хватило мозгов учесть соотношение между скоростью течения и скоростью пересыхания ручья в засушливый сезон в Редколесье. Так что выброшенная клешня вскоре просто осталась лежать на мели.

— С этим ясно. Ну а как же финиковый мёд медоедов на всех фальшивых кокошах? Медоедка, получается, тоже была замешана?

— Нет. Безвольная Лапка притащила в нору попугайские фалькокоши. Она не осознавала, что кокоши, выточенные одной клешнёй, отличаются от настоящих, выточенных двумя. По всей видимости, она поделилась фалькокошами с Рики, сказав, что нашла их или как-нибудь заработала. Поскольку жираф растоптал свои фалькокоши, единственным каналом их распространения осталась семья сурикатов. Медея была дружна с сурикатами, она постоянно дарила им мёд, поэтому фалькокоши были залапаны медовыми лапками сурикатов. Вот этими-то залапанными фалькокошами Рики и расплатился с Гадюкой за лакомства для детёнышей в «Чёрной стреле». Не правда ли, зверская логика?

— Да, абсолютно зверская, — зачарованно кивнул Геп.

— Давай, задавай свой третий вопрос. Что ещё ты не понял в моём расследовании?

— Мой третий вопрос про другое. Каракал полиции Каралина, ты выйдешь за меня замуж?

Я посмотрела на пятнистого сына саванны. Заглянула в его глаза, в вечернем освещении похожие на две рыжих луны. Я потёрлась носом о его нос. И сказала:

— Нет, гепард Геп. Мне очень жаль. Но моё сердце отдано Барсукоту.

Он залпом вылакал остатки молока, вытер усы, молча поднялся и пошёл прочь, по пути сочувственно похлопав Бэллу по тощему крупу — как будто это её только что отвергли.

— Но ведь ты по-прежнему мой напарник? — крикнула я ему в спину.

Он ничего не ответил и скрылся во тьме.

00:00

Ровно в полночь на пороге отделения полиции появляется казнённый сурикат Рики. Он выглядит так, как должен выглядеть зверь, восставший из дохлых. Весь в земле и песке, дрожащий и бледный, с остановившимся взглядом.

Если бы я верила в восставших из дохлых, я бы наверняка завизжала. Но я в них не верю. Поэтому я улыбаюсь и говорю:

— Рики, дружище! Как я рада, что ты живой! Ты сделал подкоп?

— Да, я очень виноват. Я сделал подкоп в дне Ямы. Я ушёл от сур-сур-сурдьбы. А когда вы там, на взлётной поляне, всё объясняли, я подслушивал из-под земли. Получается, моя лапочка, моя Сур-сур-сурочка невиновна?

— Получается, так. Тебе больше не надо прятаться, Рики. Ты полностью оправдан.

— Но ведь я ушёл от сур-сур-сурдьбы! Это карается очень строго…

— Закон о Судьбе будет пересмотрен. Царь обещал мне.

Новый, 999 год от созревания божественных плодов манго, ночь с 31 ярбакед на 1 яравня, в которую главное — чтобы медвежонок не проснулся

Где-то там, на другом конце бескрайней Земной Доски, настало Рождество Небесного Медвежонка. Я надеюсь, Медвежонок будет крепко спать этой ночью и никто его не разбудит.

А у нас очень шумно — как всегда в новогоднюю ночь. Песни, пляски под бубен шамана, моление о дожде. Веселее всех пляшут Рики и хромой Пальмовый Вор.

После долгой пальмолистовой волокиты Закон о Судьбе сегодня был наконец пересмотрен, и теперь несправедливо и неоправданно жестоко казнимые имеют право спасаться, а их потомство имеет право на жизнь. Так что Сурочка, она же Безвольная Лапка, и их детёныш Дрожащий Хвост вернутся весной с первым рейсом «Аистиного клина».

Также мне удалось добиться нормальных условий труда для пальмовых воров: с выходными, питанием и без необходимости сидеть на цепи. Завтра утром хромой Пальмовый Вор отправится на родину в Дождевой Лес, а ему на смену прибудет другой, с полным комплектом клешней.

15-й день месяца атрам, в который возобновляется аистиное сообщение с Дальним лесом

Первым рейсом прибыли Безвольная Лапка с Дрожащим Хвостом. Я надеялась на весточку от Барсукота — но он ничего мне не передал. Зато Лапка сказала, что он что-то там серьёзно нарушил, чтобы передать сообщения уже после того, как ква-каунт был выключен. Его даже чуть было не отстранили от работы в полиции. Но подробностей сурикатка не знала — это было внутреннее расследование.

20-й день месяца атрам, в который возобновляет работу ква-каунт

От Барсукота сообщений нет.

21-й день месяца атрам

От Барсукота сообщений нет.

22-й день месяца атрам, в который я не гордая

Сообщений нет.

Ничего, я не гордая. Ну то есть — гордая, но мне не сложно отправить сообщение первой. Передала ему через Слона:

«Отказала Гепу. Прости».

Сообщение подхватят африканские квакши Ближнего Редколесья, а потом за один-два дня оно доквакает через разные леса мира до лягух из Дальнего Леса.

24-й день месяца атрам, в который барсукот гордый

Вместо ответа к границе явилась квакша со скомканным листом кувшинки во рту. Этот мятый, слюнявый кляп по цепочке передавался от лягухи к лягухе из Дальнего Леса через разные леса мира к границе Дальнего Редколесья.

Это значит, моё сообщение по ква-каунту Барсукоту не доставлено.

Это значит, оно вернулось.

Это значит, он не стал даже слушать лягуху. Заткнул ей пасть.

Это значит:

Барсукот меня заблокировал.

Тёмное прошлое. Пальмовый дневник каракала полиции

Content

Тёмное прошлое. Пальмовый дневник каракала полиции

Тёмное прошлое. Пальмовый дневник каракала полиции

Тёмное прошлое. Пальмовый дневник каракала полиции

998 год от созревания божественных плодов манго, 27-й день месяца ярбяон, в который я не чувствую счастья

Утро 28-го дня ярбяон, в которое я открываю дело о зверском мошенничестве

Послеполуденное время 28-го дня ярбяон, в которое мне пора улетать

Остаток 28-го дня ярбяон, в течение которого формируется список подозреваемых

Утро 29-го дня ярбяон, в которое всё измазано мёдом

Послеполуденные часы 29-го дня ярбяон, в которые один зверь исчез, а другой нашёлся

Вечер 29-го дня ярбяон, в который объекты выпали из объекта

Ночь с 1-го на 2-й день месяца ярбакед, в которую жара разрушительна

3-Й день месяца ярбакед, в который один зверь молчит, а другой орёт

5-Й день ярбакед, в который я — самая жестокая самка

Ночь с 5-го на 6-й день месяца ярбакед, в которую я изучаю каталог наказанных и казнённых

Утро 6-го дня ярбакед, в которое я теряю работу

Послеполуденные часы 6-го дня ярбакед, в которые меня берут на работу

Вечер 6-го дня ярбакед, в который звери оказываются на кладбище

7-Й день месяца ярбакед, в который всё указывает на зверя семейства мангустовых, вида сурикат

Вечер 7-го дня ярбакед, в который объявляется всеобщая охотничья стойка

Ночь с 7-го на 8-й день ярбакед, в которую можно закрывать дело

Утро 8-го дня ярбакед, в которое «Аистиный СЛОН» вылетает на охоту

Всё то же утро 8-го дня ярбакед, в которое я демонстрирую зверскую логику

Вечер и ночь 8 ярбакед, когда решается судьба

Новый, 999 год от созревания божественных плодов манго, ночь с 31 ярбакед на 1 яравня, в которую главное — чтобы медвежонок не проснулся

15-й день месяца атрам, в который возобновляется аистиное сообщение с Дальним лесом

20-й день месяца атрам, в который возобновляет работу ква-каунт

21-й день месяца атрам

22-й день месяца атрам, в который я не гордая

24-й день месяца атрам, в который барсукот гордый

Тёмное прошлое. Пальмовый дневник каракала полиции