Зверский детектив. Хвостоеды

Зверский детектив. Хвостоеды

Издательство «Абрикобукс» благодарит литературное агентство «Банке, Гумен и Смирнова» за содействие в приобретении прав на публикацию

Творческие лаборатории в мастерской Старобинец: starobinets.ru

© Анна Старобинец, 2021

© Август Ро, 2021

© ООО «Издательство «Абрикос», 2023

© ООО «Абрикос Паблишинг», 2023

Иллюстрации: Август Ро

Редактор: М. А. Тонконогова

Корректор: Д. А. Шитт

Леттеринг: А. В. Уткин

Верстка: А. А. Савин

Цветокоррекция: М. Г. Берковский

Главный редактор издательства: Л. К. Никитина (editor@apricotbooks.ru)

ООО «Издательство «Абрикос»

vk.com/apricotbooks

t.me/apricotbooks

* * *

Зверский детектив. Хвостоеды

Глава 1, в которой следят за хвостом

— Я не могу вас понять, жук Жак. Попробуйте выражаться яснее.

— Ж-ж-ж-жуж-ж-жуж-ж-ж!..

Мышь Психолог взглянула на часы: прошло уже сорок минут, а жук по-прежнему сидел на потолке и отчаянно, громко, нечленораздельно жужжал. Она вздохнула и потыкала его палочкой: грубый метод, совсем не её метод, но что поделаешь, если клиента захлестнули эмоции.

Жук Жак перестал жужжать и замер, испуганно уставившись на палочку фасеточными глазами.

— Всё хорошо, Жак. Вы в безопасном месте. Я не причиню вам вреда, — Мышь отложила палочку. — Что вы чувствуете сейчас?

— Уж-жасно… тревож-жно…

— Вы испытываете тревогу! Вы взвинчены, правда, Жак?

— Я так вз-з-з-з-з…

— Вы на взводе, Жак. Но я могу вам помочь. Мы сейчас проработаем вашу психологическую травму. Просто следите за моим хвостом, расслабьтесь и не жужжите. — Мышь Психолог принялась ритмично помахивать хвостом. — Я буду считать до трёх. Раз! Вы смотрите на кончик моего хвоста. Вы спокойны, вы абсолютно спокойны, это очень надёжный, безопасный, дружеский хвост… Два! Вы в порядке. В лесу вас никто не тронет. Дальний Лес — безопасное место. Три! Вы успокаиваетесь, вы расслабляетесь, вы отпускаете все свои страхи…

Жук Жак расслабился, отпустил потолок и упал в деревянный лоток с песком. Обычно Мышь использовала песочную мышепсихотерапию для работы с беженцами из Дальнего Редколесья: жирафа Руфь, геренук Герочка и геренучонок Нук мяли песок копытами, и это напоминало им родную саванну. Но и с жуком песок оказывался как нельзя кстати в ходе сеансов хвостового гипноза: погрузившись в транс, Жак падал на мягкое и не ударялся.

— Дальний Лес — не без-з-зопасное место… — монотонно, на одной ноте произнёс жук; он лежал в песке на спине и вяло шевелил лапками; глаза его были закрыты. — У меня неприкосновенность, но мои сородичи гибнут… Я член Партии Жужелиц-Комаров… У нас было сегодня з-заседание… И прямо на з-з-заседании ваши птицы отловили сотни комаров, червяков и мух…

— Очень жаль, что это случилось на заседании.

— Но дело не в з-з-заседании! — от возмущения жук перевернулся со спины на живот и проснулся. — Дело в том, что у меня и моей семьи неприкосновенность, но моих товарищей ж-ж-жрут!

Жак зарылся в песок, прокопал траншею и вынырнул с противоположной стороны лотка, задыхаясь и сплёвывая песчинки.

— Это очень печально, Жак. К сожалению, наше время истекло. На прощание давайте сделаем дыхательные упражнения. Они помогут вам успокоиться. Дышим брюшком…

В дверь кабинета тихонько постучали копытом.

— Одну минуту, Руфь! Жак выйдет — и вы зайдёте!

— Не нуж-жно упраж-жнений! — Жак выбрался из лотка с песком и принялся наматывать круги по потолку. — Вы долж-жны меня понять! Я чувствую себя предателем! Я…

— Очень жаль, но наша встреча окончена, Жак, — Мышь Психолог поднялась с кресла и указала жуку на дверь. — Жду вас через неделю. Берегите себя! Лучше выползайте по стенке, чтобы жирафа вас случайно не раздавила.

Стук копыт послышался вновь — на этот раз жирафа тарабанила в дверь нетерпеливо и яростно.

— Вы долж-ж-жны меня понять… Неделю ж-ждать невозмож-жно! Я не выдерж-жу!

— До свиданья, Жак, — Мышь Психолог вежливо улыбнулась. — Жирафа Руфь, заходите!

— Я проклята! Проклята! — жирафа Руфь ворвалась в кабинет психолога.

Забыв пригнуться, она боднула короткими рожками дизайнерскую люстру из тончайших чашелистиков физалиса, ударилась лбом, чуть было не размазала по потолку семенившего к выходу жука Жака и наконец грузно плюхнулась на пуфик и погрузила передние копыта в лоток с песком.

— Я проклята, и этот лес проклят! Здесь тоже наступит засуха, как в Дальнем Редколесье! Она уже наступает! Это я виновата! — Жирафа засучила копытами, расшвыривая по кабинету песок, потом вдруг резко выгнула шею и укусила себя за хвост.

— Вы занимаетесь самоедством, — Мышь Психолог стряхнула с себя песчинку. — Вы ни в чём не виноваты, жирафа. С чего вы взяли, что в Дальнем Лесу будет засуха?

— Я знаю… я чувствую… я видела, что случилось с ручьём!

— Вас травмировало то, что случилось с ручьём.

— Мы все погибнем!

— Вам кажется, что все мы обречены.

— Мы погибнем от жажды!

— Вам кажется, что мы не сможем попить.

— Да! Мы не сможем! Кусь! — Жирафа снова укусила себя за хвост и опрокинула лоток с песком.

— Вы боитесь засухи, потому что в Дальнем Редколесье она регулярно случалась. Но в Дальнем Лесу не бывает засух. Наш лес безопасен.

— Ручей… Руче-э-эй! — заныла жирафа. — Я ходила туда к водопою! Я отгоняла мух хвостом… да, хвостом… кусь за хвост!.. — Она выдернула клок шерсти из кисточки на хвосте. — И я пила прозрачную воду… Мочила хвост в прозрачной воде…

— Да, есть проблема с заболоченностью ручья, и воду из него сейчас действительно пить нельзя. Но это временно. Проблема скоро решится. В любом случае в Дальнем Лесу большие запасы пресной дождевой воды, и они постоянно пополняются. Никто не умрёт от жажды.

— Иссушенная земля… Кусь за хвост!.. Иссушенный хвост…

«Какой тяжёлый день», — подумала Мышь Психолог, наблюдая, как жирафа, вывернув шею, выдирает чёрную шерсть из кисточки. Второй клиент подряд с нервным срывом, снова нужен сеанс гипноза. О, это так выматывает — быть зверем помогающей профессии. Сегодня вечером ей следует сделать что-то приятное для себя. Пойти в салон красоты «Стригучий лишайник», покрасить коготки, подровнять усы, сделать медово-лопуховое обёртывание хвоста…

— Следите за кончиком моего хвоста, Руфь. Я буду считать до трёх. Раз! Вы спокойны, вы абсолютно спокойны, перед вами надёжный, безопасный, дружеский хвост…

Жирафа Руфь выплюнула в песок клок собственной шерсти и остановившимся взглядом уставилась на серый, ритмично, как маятник, покачивающийся хвост Мыши.

— …Два! Вы в порядке. Дальний Лес — безопасное место…

Голова жирафы закачалась на длинной пятнистой шее в такт движению мышиного хвоста. Глаза её начали закрываться, но до конца так и не закрылись — остались узкие щёлки, в которых метались зрачки.

— Не сопротивляйтесь, жирафа. Следите за моим хвостом. Отпустите свой страх…

Жирафа вдруг улыбнулась — широко, как будто оскалилась. Она следила за мышиным хвостом, вытянув к нему изящную шею. Потом облизнула пересохшие губы и сказала мечтательно:

— Кусь — и хвостика нет.

Глава 2, в которой все взвинчены

Гриф Стервятник придирчиво изучил сезонное осеннее меню бара «Сучок» и махнул крылом, подзывая койота Йота:

— Я буду голубцы из давленых слизней в прелой листве — пожалуйста, третьей свежести…

— Третьей свежести — это тухлые? — уточнил койот Йот.

Стервятник поморщился:

— Не тухлые, а лежалые.

— У нас еда не залёживается, — сварливо ответил Йот.

— Тогда не надо. Принесите мне перекус «Сила гордых птиц».

— «Гордых птиц» ещё с утра расклевали. Осталась только «Сила певчих пташек».

— Певчих… пташек? — Клюв Грифа Стервятника от возмущения дрогнул. — А вам что, трудно было отложить для меня перекус «Сила гордых птиц»?

— А вы что, особенный, что я должен для вас откладывать «Гордых птиц»? — повысил голос койот. — Вас много тут ходит, особенных! Вас много — а я один! Я совсем один! Ха-ха-ха!

Койот затрясся было в истерике, но быстро взял себя в лапы и принялся протирать стол, за которым сидели Барсуки Полиции. Стол был чистый, но Мышь Психолог советовала ему протирать что-то тряпочкой, как только он чувствует, что нервы его на пределе.

— Так вы будете делать заказ? — спросил койот, успокоившись.

Гриф с достоинством промолчал. Он был гордой птицей. И конечно, он был особенный. Ведь это именно он предложил ввести в меню бара «Сучок» энергетические закуски из насосавшихся зверской крови, а вместе с ней и зверской силы, комариков. Он поделился с койотом уникальными рецептами своей милой родины, Дальнего Редколесья, и Йот воспользовался идеей и теперь процветал, продавая перекусы за бешеные шиши, ему же, Грифу, отплатил чернейшей неблагодарностью, как будто трудно отложить перекус «Сила гордых птиц» для гордой птицы, зашедшей в «Сучок» без сил после тяжёлого дня. Но вслух гордая птица всё это, конечно, не скажет. Молчание — сила.

— Ну, раз молчите, значит, не будете ужинать, — сделал вывод койот. — А вам чего? — он повернулся к Барсуку Старшему и Барсукоту.

— Мне «Пень-Колоду», порцию личинок в маринаде из муравьиной кислоты, сезонный мухито и перекус «Сила белки», — сказал Барсук Старший.

— Белки?! — изумился Барсукот.

— А что такого? У белок много энергии. Что ещё ты предлагаешь мне делать, если я из-за тебя не могу нормально уйти на пенсию и впасть в спячку?

— Значит, из-за меня? — Барсукот нервно замахал хвостом.

— А из-за кого? Это же из-за тебя Барбаре пришлось…

— Может быть, сначала сделаете заказ, а потом уже будете выяснять отношения? — взвизгнул Йот и ещё раз протёр их столик. — Барсукот, тебе какую закуску?

— А я не закусываю, — мрачно сказал Барсукот. — Мне мухито десятилетней выдержки. Не смешивать и не взбалтывать.

— С чем не смешивать? — уточнил койот Йот.

— Ни с чем не смешивать. Особенно с мухами этой осени.

— А чем тебя не устраивают сезонные мухи?! — койот принялся протирать ножки стола. — Хорошие, сочные, сонные, я лично их ловил и настаивал, вот этими вот самыми лапами! — Койот бросил тряпку, закрыл лапами морду и затрясся в рыданиях.

— Тут ничего личного, Йот, — печально сказал Барсукот. — Просто такой уж я зверь. Из-за меня все страдают. Ты, Йот, страдаешь, потому что я пью только десятилетний мухито, — он проводил глазами койота, с завываниями удалившегося на кухню. — Ты, Старший, страдаешь, потому что из-за меня не можешь уйти на пенсию, ведь по закону в Полиции Дальнего Леса должны работать не менее трёх зверей, хотя зачем тут три зверя? Тут ведь нечем, абсолютно нечем заняться, кроме как каждый день выписывать штрафы жирафе за навозные кучи, оставленные в неположенном месте! И всё же — закон есть закон, ты не можешь уйти, потому что нас опять трое — ты, я и Гриф. А всё почему? Потому что Младший Барсук Полиции Барбара закидала полицейский участок трухлявыми шишками, уволилась и уехала из Дальнего Леса в Подлесок. А из-за кого? Конечно, из-за меня! Потому что я на ней не женился! И что же дальше? Я убедил тебя взять к нам в полицию вольную кошку саванны, чтобы ты мог спокойно уйти на пенсию, я передал ей сообщение по ква-каунту, умоляя прилететь в Дальний Лес с последним рейсом «Аистиного клина», ведь зимой рейсов нет! А она даже не ответила! Наверное, я чем-то её обидел!.. А ты, Стервятник? Признайся, ты же тоже страдаешь, и наверняка по моей вине?

— Ну, раз уж ты сам спросил… Меня несколько задевает твоё отношение к национальному блюду моей милой родины, вы тут его называете «перекус». Ты недавно сказал, что перекус — это… гадость, — клюв Стервятника задрожал, — хотя ты даже ни разу не пробовал. Это меня оскорбило. Как выходца из Дальнего Редколесья.

— Да, я во всём виноват! — заорал Барсукот. — Даже в том, что комары — это гадость! Но я тоже страдаю! Я безответно люблю Каралину, кошку саванны! А она про меня забыла!

— Вот десятилетний мухито, — койот поставил до краёв наполненную берестяную кружку на стол. — А вот тряпочка, Барсукот.

— Зачем мне тряпочка?!

— Я подумал, ты захочешь протереть стол. Это расслабляет…

— Вот вы где! Расслабляетесь! Прохлаждаетесь! — Мышь Психолог ворвалась в бар «Сучок» и просеменила к столу Барсуков Полиции.

Барсук Старший удивлённо уставился на неё. Он никогда ещё не видел психолога в таком состоянии: шерсть взъерошена, глазки красные, хвост подёргивается, да к тому же ещё забинтован — криво и косо.

— Вы немного взвинчены, Мышь, — осторожно заметил Барсук.

— Я? Немного? Не-е-ет! Я очень взвинчена. Совсем взвинчена! Я выкладываюсь. Каждый день я полностью отдаю себя мышепсихотерапии зверей. Что же я получаю взамен?

— Шиши? — предположил Гриф Стервятник.

— А взамен я получаю зверскую неблагодарность! Дальний Лес — больше не безопасное место для зверей помогающих профессий! — она швырнула на стол исписанный мелким почерком кусок бересты.

Барсукот лениво подцепил бересту когтем:

— «Я, такая-то Мышь Психолог, заявляю, что сегодня жирафа такая-то…» — Он отбросил бересту и поморщился. — Опять жалоба. И опять на жирафу. Можно даже не читать. Она снова оставила лепёшку в неположенном месте, так?

— Нет, не так! Она укусила меня за хвост! Укусила помогающего зверя за хвост! Я требую, чтобы вы немедленно открыли дело о зверском хулиганстве!

— Вас укусила жирафа Руфь? — изумился Барсук.

— А что, в Дальнем Лесу есть какие-то другие жирафы?! — заверещала психолог.

— Она как-то объяснила свой поступок?

— Она сказала…

— Ваш перекус! — койот Йот грохнул на стол тарелку с красноватыми комариными брюшками.

— Она сказала: «Кусь — и хвостика нет».

— Кусь? Как в детской считалке? — изумился Барсукот.

Десять милых барсучат

По́ лесу гуляли.

Десять милых барсучат

Хвостиком виляли.

А за барсучатами

Крался Хвостоед.

Кусь — и у десятого

Хвостика уж нет…

— Там совсем другие слова, — сварливо ответила Мышь.

Десять сереньких мышат

По́ лесу гуляли.

Десять сереньких мышат

Хвостиком махали.

Следом за мышатами

Крался Хвостоед.

Кусь — и у десятого

Хвостика уж нет.

Глава 3, в которой мама ой

Просыпаться по утрам Барсуку было трудно. И чем ближе к зиме, тем труднее. Как будто не было смысла. Для чего? Просиживать хвост в полицейском участке, перекладывать с полки на полку бересту с отчётами ни о чём? Дальний Лес был мирным, спокойным местом. Для кого? Барсук Старший был одинок. Его дочь, барсучиха Барбара, вернулась в Подлесок. Барсукот потерял интерес и к нему, и к их совместной работе. Он был здесь, был рядом, он покорно вёл унылые дела о жирафьих лепёшках, вечерами пил десятилетний мухито, но душа его стремилась из их уютного леса в Дальнее Редколесье, к острым скалам, к гонимым ветром пескам, к вольной кошке саванны.

Барсук Старший съел перекус «Сила белки», чтобы хоть немного взбодриться, выпил кружку травяного чая и вышел из норы в туманное, зябкое утро, предвещавшее скорую зиму. Жёлто-рыжая листва, ещё недавно напоминавшая наброшенную на кроны яркую шкуру зверя саванны, посерела и опала, будто шкура со зверя слезла.

Барсукот поджидал его рядом с Поляной Беженцев, перед входом в нору. Геренук — или, проще говоря, жирафовая газель Герочка с детёнышем Нуком совершали утреннюю пробежку, наматывая круги по пожухшему, заиндевевшему лугу.

— Что ж, сегодня у нас дело о хулиганстве! — с притворным энтузиазмом сообщил Барсук Старший, но Барсукот только закатил глаза и раздражённо дёрнул хвостом.

Барсук Старший постучал в соломенную щелястую дверь, ведшую в надземную часть норы. Сами беженцы называли свою нору не иначе как стойлом. Да, они там и правда стояли, они даже спали стоя, приводя в изумление обитателей Дальнего Леса. Стойло уходило на двенадцать этажей вниз, под землю: ремонтная бригада Выхухоля разрушила перекрытия, и на самом нижнем этаже размещались копыта беженцев, а в надземной части — их головы.

Барсук постучал ещё:

— Жирафа Руфь! Вы там?

Через щели в соломе виднелась пятнистая морда, но жирафа молчала.

— Жирафа Руфь! На вас поступила жалоба.

— Она вам не ответит, — послышался голос газели Герочки. — Руфь больше не разговаривает.

— Мама не, — пролопотал Нук. — Не мама.

— Ну, с нами ей придётся поговорить, — раздражённо сказал Барсукот. — Мы Барсуки Полиции. — Он подёргал соломенную дверь. — Откройте!

— Она не откроет. — Герочка тряхнула связкой ключей. — А я, если хотите, могу открыть. Но это вам не поможет.

Герочка повернула ключ в хлипком замке и распахнула настежь соломенную дверь.

— Тысяча сычей!.. — прошипел Барсукот. — Что с ней?!

Голова жирафы застыла в напряжённой позе, как будто она готовилась боднуть любого вошедшего. Пасть её была приоткрыта, нижняя челюсть скошена набок, и между нечищеными жёлтыми зубами торчали ошмётки серой и чёрной шерсти. Длинная шея жирафы, сколько хватало взгляда, была обмотана прелой полузасохшей травой; трава свисала и с рожек. И широко распахнутыми, немигающими глазами жирафа Руфь смотрела не на Барсуков Полиции, а как бы сквозь них.

— Она сначала кусала себя за хвост. Мы думали, это на нервной почве. Ну, знаете, самоедство. Но сегодня ночью… она попыталась напасть на нас. На меня и Нука. На собственного детёныша! Он, конечно, ей не родной, но она же всегда говорила, что геренук Нук ей как сын. И тут такое. Ты очень испугался, да, бедный малыш?

— Ой. Мама. Ой-ой, — отозвался Нук.

— Она хотела откусить нам хвосты! — накручивала себя Герочка.

— Кусь-кусь! — взвизгнул Нук.

— Да, так она говорила. «Кусь за хвост! Кусь — и нету хвоста!» — говорила жирафа, да, мой маленький?

— Вы не пострадали? — спросил Барсук Старший.

— Нет, мы увернулись. И я её заперла. Поставила ей воду и положила травы. Я думала, она покушает, попьёт, успокоится…

— Ам-ам, — сказал Нук.

— Но она не ела и не пила. Она стала вертеться вокруг своей оси. Ловила свой хвост и заматывалась в траву. А потом вдруг остановилась — и вот так вот застыла, — Герочка мотнула головой в сторону Руфи, стараясь при этом на неё не глядеть. — Мы попытались её расшевелить, но ничего не получилось.

— Мама ой, — высказался Нук. — Мама не. Не мама.

— Мы вызвали Грача Врача, — добавила Герочка. — Он обещал явиться, как только закончит утренний облёт в клинике.

Глава 4, в которой есть маленькая точка

— Больше всего похоже на нервный срыв… — Грач Врач приподнял переднее копыто жирафы и отпустил; оно безвольно упало, глухо стукнув по деревянному полу. — С последующей спячкой на нервной почве.

Грач суетливо поднялся обратно на нулевой этаж и посветил в распахнутые глаза жирафы светляком.

— …Зрачковый рефлекс не работает.

— Жирафы разве впадают в спячку? — удивился Барсукот.

— Не впадают, — уверенно ответила Герочка.

— Могла повлиять резкая смена климата, — с сомнением предположил Грач Врач. — Попробую дать ей отвар смородины с выжимкой из десяти перекусов «Сила белки» и соком восемнадцати лимонов. Это очень сильное бодрящее средство.

Грач Врач смешал ингредиенты в берестяной кружке и принялся осторожно вливать в перекошенную пасть жирафы. Буроватая жидкость потекла по пятнистому подбородку и шее Руфи.

— Глотательный рефлекс не работает, — с тревогой констатировал Грач Врач. — Как давно начались симптомы?

— Вчера, — ответила Герочка.

— Я должен осмотреть её целиком. — Грач Врач натянул медицинские лапчатки и направился по винтовой лестнице вниз, попутно внимательно изучая тушу жирафы. Барсуки Полиции последовали за ним. — Особенно меня интересует хвост. Ведь именно хвост тревожил пациентку больше всего.

— Хвост располагается на минус шестом этаже, — сказала Герочка.

— Любопытно… — Грач Врач потеребил чёрную, частично обглоданную кисточку на хвосте жирафы, раздвинул спутанную шерсть. — Прелюбопытно… Вы видите это пятнышко? — он посветил на жирафий хвост мощным светляком. На самом кончике хвоста Руфи виднелась маленькая красная точка.

— Ну, след от зуба, — сказал Барсукот. — Она же себя кусала. Зверская логика!

— Не исключено… — задумчиво ответил Барсук Старший.

— Не исключено… — эхом отозвался врач. — Я заберу эту жирафу в клинику «Семейный Грач». Её нужно полностью изолировать от зверского общества.

— Зачем? — удивился Барсукот.

— Это может быть заразно.

— Заразный нервный срыв? — Барсукот насмешливо пофыркал.

К его фырканью никто не присоединился.

— Барсукот, будь добр, позови сюда ремонтную бригаду Выхухоля. И ещё лося Сохатого, — распорядился Барсук Старший. — Пусть помогут в транспортировке жирафы.

Глава 5, в которой иссяк ручей

— Раз, два, эт самое, три! Ну-ка! Взяли! — скомандовал Выхухоль.

Они взяли жирафу и потянули из стойла.

— Лось Сохатый! Давай, наклонись, рогами подцепляй её под, эти самые, мышки! Крот, подкопай ещё там снизу, задние копыта застряли!

— Только смотрите, Крот, не прикасайтесь к её хвосту! — воскликнул Грач Врач. — Это может быть заразно.

— Смотреть? — пыхтя, отозвался Крот с минус двенадцатого этажа. — Вы, доктор, издеваетесь, што ль? Я ж слепой!

— Работаем, звери, работаем! — голосил Выхухоль, стоя в сторонке. — Ты, кото… эт самое… барс! Ты что, особенный? Тяни её за переднее левое, эт самое, за копыто!

— Я не котобарс! — прошипел Барсукот. — Я — Младший Барсук Полиции Дальнего Леса! Я расследую дело о хулиганстве! В мою задачу не входит таскать жирафов!

— Берись за левое копыто, Младший Барсук Полиции, — пропыхтел Барсук Старший; сам он тянул за правое. — Это приказ.

Барсукот с отвращением взялся за немытое копыто жирафы. В копытной щели застрял моток гнилых сорняков.

К полудню они дотащили Руфь до клиники «Семейный Грач», и Барсукот, ни с кем не попрощавшись, исчез. Он появлялся и исчезал незаметно, это был его стиль. Как будто переходил из одного измерения в другое, на пружинистых мягких лапах, тихо и ловко.

Вот если бы так же, тихо и ловко, переместиться из Дальнего Леса в Дальнее Редколесье, подставить усы горячему ветру саванны, обжечь подушечки лап о раскалённый песок, потереться носом о нос вольной кошки… Но нет. Всё, что ему теперь остаётся, — тащить тяжёлую, обмотанную травой, впавшую в спячку жирафу по холодной, усыпанной пожухшей листвой земле, а после выйти в одиночестве к заболоченному ручью.

Ещё недавно этот ручей, стремительный и кристально прозрачный, поил весь Дальний Лес чистейшей родниковой водой, а теперь вдруг сделался стоячей канавой, тёмной и мутной. Как чувства Барсукота. Как его душа.

Становится мутной и болотистой барсукотовья душа, когда любимая дикая кошка не отвечает на сообщения. Обещает ответить — и пропадает.

Барсукот печально поворошил лапами опавшие кленовые листья, обнял ствол, зажмурился и затянул песню. Он сочинил её ещё утром, пока тащил за копыто жирафу, но только сейчас она вырвалась из его сердца на просторы Дальнего Леса.

Ой, вы квакайте, лягухи,

Ой, во дальнем во лесу,

Ой, остался без подруги

То ли кот, то ли барсук.

Ой ты, лес, да лес ты дальний,

Ой, да средней полосы,

Утоли мои страданья,

Взвей поникшие усы.

Ой, мне дуют в морду ветры,

Ой, взапрыгну я на клён,

Клён зелёный, дай ответ мне,

Где та кошка, что влюблён.

«Что мечталось, то не сбы́лось», —

Ой, да мне прошепчет клён.

Про меня ты позабыла,

Кошка та, что я влюблён.

Ты сказала: «Брысь из рая»,

И иссяк любви ручей.

Ой, мне сердце раздирают

Будто тысячи сычей!

Ой, да зябко мне и жёстко,

Ой, да пойман я в капкан.

Без тебя — как без подшёрстка,

Каралина-каракал.

Ой, вы квакайте, лягухи,

Ой, во дальнем во лесу,

Ой, остался без подруги

То ли кот, то ли барсук.

Барсукот умолк. Открыл глаза, обшарил взглядом илистый берег ручья и заметил лягуху, старательно сливавшуюся с камнями. Он потормошил её лапой, сообщил пароль от ква-каунта — «Дикая кошка будет моей» — и спросил:

— Есть сообщения для Барсукота из Дальнего Редколесья?

— Подквакиваюсь к ква-каунту… Устанавливаю подквак… Никак… квак! Никваких сообщений для Барсуквака из Дальнего Редкоквака…

Барсукот отвернулся. Не хватало ещё, чтобы лягуха ква-каунта видела, как поникли его вибриссы.

— Понимаешь, лягуха, — сказал он, глядя на мутную воду. — Она про меня забыла! Для неё я пустое место. Ты понимаешь?

— Так как квак? Квакое сообщение будем квакать вольной квакушке саванны?

— Никакое не будем квакать. Ты просто поговори со мной, ладно?

— Я не Мышь Кваколог! — Лягушка перепрыгнула на другой берег ручья. — Я квакуха ква-каунта! Пусть Мышь с тобой квакает!

Глава 6, в которой хочется выплеснуть чувства

Барсукот остановился у двери Мыши Психолога и замер. Ещё не поздно передумать. Ещё не поздно уйти. Ведь это стыдно. Видела бы его Каралина. Он — такой мужественный, такой сильный, уважающий себя, умный зверь — вдруг записался на сеанс мышепсихотерапии. Мышь не способна ему помочь, это очевидно. Мышь не вернёт ему радость жизни. Не вернёт ему Каралину. Будь здесь Каралина, она бы с этой мышью поиграла, а потом придушила — вот и вся терапия. А он — слабак. Он пришёл, чтобы поплакаться этой мыши на жизнь. Он принёс этой мыши свои шиши. Как он до этого докатился?

Да очень просто. Не с кем поговорить про несчастную барсукотовью любовь. Со Старшим Барсуком — бесполезно: он сразу обижался за дочь, барсучиху Барбару, на которой Барсукот не женился, потому что полюбил Каралину-каракала, вольную кошку саванны.

С Грифом — тоже без толку, тот немедленно принимался рассуждать о полезных свойствах птичьего молока: в малых дозах, по экспертному мнению Грифа, птичье молоко могло быть целительным как для раненой тушки, так и для раненой души зверя, оно бы помогло Барсукоту воспрянуть духом и вернуться в зверскую форму. Ведь это средство, исцеляющее всякие раны, — и какая же глупость, какая нелепица, возмущался Гриф, что эксперименты с птичьим молоком были запрещены указом с самого верха после того, как у барсучихи Барбары во время экспериментального птицемолочного лечения произошёл нервный срыв по типу синдрома Бешеного Хомяка: она швырялась в животных грибами и шишками, кричала и пыталась кусаться. Ежу понятно, что нервный срыв Барбары был связан не с молоком, а с Барсукотом, который бросил её ради дикой кошки, но Супермышь просто взяла и одним росчерком костлявого крыла запретила Грифу Стервятнику довести до конца его важнейший научный труд, и удивительные свойства птичьего молока так и не были им до конца изучены и описаны, и публикацию в «Клюве науки» пришлось отменить… В итоге они с Барсукотом всякий раз говорили про ненаписанный трактат Грифа, а вовсе не про несчастную барсукотовью любовь.

С койотом Йотом — ещё хуже, чем с Грифом, он сразу же начинал рыдать и тереть столы.

Барсукот даже как-то сходил к Стрижу Парикмахеру в «Стригучий лишайник» — не столько для того, чтобы вычесать колтуны, сколько для того, чтобы обсудить с ним шерсть каракалов. Но Стриж, услышав про нестриженые кисточки на ушах вольной кошки, пришёл в неистовство и только пощёлкивал клювом и выкрикивал: «Стриг бы стриг! Стриг да стриг бы! Стриг бы уши нестриженой кошки!»

И вот он здесь. На пороге мышепсихотерапии, в которую не верит. Он теперь ни во что не верит, он…

— Заходите, Барсукот! — послышался высокий и тонкий голос психолога. — Не стойте под дверью. Я вас прекрасно чую.

Барсукот провёл лапой по взопревшему лбу, размазав наспех нарисованные барсучьи полоски, и зашёл в кабинет.

— Рада вас видеть, — без всякой радости сообщила Мышь, зябко кутаясь в паутинную шаль. — Чем я могу вам помочь?

— Ничем, — честно ответил Барсукот и принялся ковырять лапой песок в лотке.

Он напомнил ему пустыню Дальнего Редколесья, этот песок. И так отчаянно, так непреодолимо захотелось ему эту далёкую пустыню присвоить, сделать своей собственной территорией… чтобы дикая каракалка Каралина на другом конце бескрайней земной доски уловила его мужественный запах, его призыв…

— Что вы делаете?! — взвизгнула Мышь Психолог. — Вы пометили мой песок для мышепсихотерапии!

— Извините. Я сейчас тут всё зарою как было, — смущённо пробормотал Барсукот. — Просто мне так захотелось выплеснуть свои чувства!..

— Ладно, — Мышь немного смягчилась. — Вы решили выплеснуть свои чувства в мой лоток с песком, — она сделала пометку в берестяном блокноте. — А теперь попробуйте дать своим чувствам название.

— Безответная любовь, — не задумываясь сказал Барсукот.

Мышь с сомнением покосилась в лоток.

— Моя любимая кошка не отвечает на мои сообщения.

— Вы ждёте ответа от кошки, а ответа всё нет, — кивнула Мышь.

— Каралина меня забыла!

— Вы чувствуете себя отвергнутым.

— А вдруг она полюбила другого?

— Она наверняка уже снюхалась с более крупным самцом. — Мышь Психолог отложила блокнот и ритмично замахала забинтованным хвостом перед носом Барсукота.

— Она такая ветреная и дикая… — Барсукот зачарованно уставился на кончик мышиного хвоста. — Она как ветер в саванне… — Он заурчал на второй громкости блаженства.

— Она просто кошка драная! Ей надо сделать кусь!

— Что?! — от неожиданности Барсукот перестал урчать и выпустил когти.

— Кусь! — заверещала Мышь и попыталась укусить себя за ритмично подёргивающийся хвост.

Бинт соскочил, и на кончике мышиного хвоста Барсукот явственно различил яркую красную точку. Такую же двумя днями ранее он видел на хвосте у впавшей в спячку жирафы.

— Я думаю, мне лучше зайти в другой раз. — Барсукот осторожно попятился к выходу.

— Нет… в этот раз!.. Кусь в этот раз!.. Кусь котика за хвостик — и хвостика нет!

— Я не котик…

Мышь оскалилась и, дико вращая воспалёнными бусинками глаз, бросилась на хвост Барсукота. Тот ловко увернулся, выскочил из кабинета психолога, запрыгнул на ближайшее дерево и оттуда, с верхушки голого клёна, установил наблюдение за Мышью. Она выбежала за ним следом, предприняла пару безуспешных попыток вскарабкаться на клён, после чего принялась суетливо носиться вокруг ствола и выкрикивать «кусь!». Паутинная шаль нелепо развевалась над её головой. Психолог напоминала сельскую собачонку, преследующую сельского котика.

Вот только она — не собачонка, а взбесившаяся мышь, а он — не котик, а Младший Барсук Полиции Дальнего Леса. И его долг как полицейского — защитить от бешеной мыши мирных зверей. Ведь если мирный, ничего не подозревающий зверь сейчас пройдёт мимо, она набросится на него! Да, его долг — обезвредить агрессивного грызуна, будь грызун хоть сто раз психолог. И при этом не дать грызуну себя укусить — потому что Грач Врач, похоже, был прав: это может быть заразно. Жирафа Руфь взбесилась и укусила психолога, теперь психолог взбесилась и тоже хочет кусаться.

Барсукот вызывающе, протяжно мяукнул, спрыгнул с дерева, приземлился рядом с Мышью Психологом, эффектно спружинив на мягких лапах, распушил свой роскошный хвост и нарочно, демонстративно помахал им перед мордой психолога. Мышь плотоядно оскалилась, облизнулась и прыгнула — но Барсукот отдёрнул хвост и припустил рысью.

Он влёк её по извилистым лесным тропам, по холодным осенним лужам, по бурой палой листве, то останавливаясь и дразняще вздымая хвост, то снова пускаясь в бег. Он влёк её окольными путями туда, где её будет проще всего обезвредить, — в родной полицейский участок.

— Барсук! — завопил Барсукот, когда они добежали. — Налапники и намордник давай сюда срочно! И подкрепление мне! Подкрепление! Тут особо опасный преступник!

Спустя полминуты Барсук Старший выскочил из участка с шишкетом, а Гриф Стервятник сбросил с воздуха налапники и намордник.

Они сработали быстро, но всё это было уже не нужно. Совсем не нужно.

Какое-то время они молча втроём наблюдали, как Мышь Психолог вертится на одном месте, заматываясь всё плотнее в паутинную шаль. Потом она застыла, разинув пасть и уставившись на них немигающими, бессмысленными глазами.

— Мышь Психолог, ты арестована за зверское нападение на сотрудника полиции, — сказал Барсукот и защёлкнул налапники на её безвольных, тоненьких лапках. — Всё, что ты будешь пищать, может быть использовано против тебя.

Он сказал это для порядка. Для протокола. Просто таковы были правила. Мышь Психолог ничего не пищала. Она больше не шевелилась и явно его не слышала.

Глава 7, в которой начинается зверская эпидемия

Грач Врач заглянул в палату жирафы (состояние её оставалось стабильно тяжёлым — беспробудная спячка), выпорхнул в приёмное отделение клиники и окинул его орлиным взором. В «Семейном Граче», как обычно в конце осени, толпились звери с простудными заболеваниями, аллергиями на заячью линьку, с жалобами на плохое настроение и сонливость, а также на переедание и ожирение (вот сколько он им ни объясняет, что нажираться до колик и вздутия живота перед зимой бессмысленно — лучше просто сделать запасы, всё бесполезно, каждый год одно и то же!). Всё было штатно, ничего экстренного, и Грач Врач собирался уже упорхнуть к себе в кабинет, где его ждала недорасклёванная головоломка «Сто червей» — их нужно было распутать, ни одного не порвав, — когда Барсуки Полиции втащили в приёмное отделение Мышь Психолога, неподвижно лежавшую на носилках.

— Мышь получила травму? — переполошился Грач Врач.

— Скорее уж я получил травму, — отозвался Барсукот. — Психологическую. Эта мышь гонялась за мной по всему Дальнему Лесу и пыталась укусить за хвост.

— А потом впала в спячку, — мрачно добавил Барсук Старший.

— Всем срочно отползти, отлететь, отскочить, отступить от пациентки! — прокричал Грач Врач сбившимся в кружок вокруг застывшей Мыши животным. — Она заразна!

Звери бросились врассыпную. Грач Врач метнулся к себе в кабинет и тотчас же вернулся в защите — в маске с наклювником, в накрыльниках и лапчатках. Он быстро осмотрел Мышь. Та же картина болезни, что у жирафы: отсутствуют рефлексы, беспробудная спячка, красное пятнышко на хвосте.

— У Мыши Психолога был контакт с Жирафой Изысканной? — спросил Грач.

— Три дня назад, — кивнул Барсук Старший. — Жирафа укусила её за хвост.

Грач Врач обречённо кивнул, как будто заранее предвидел такой ответ.

— А Мыши удалось вас укусить, Барсукот?

— Нет, конечно, — Барсукот фыркнул. — Я же проворный и грациозный Барсук Полиции. А она — мышь-психолог.

— Осторожней, эт самое, ребята, смотрите, чтоб он никого, эт самое, не зашиб! — послышался голос Выхухоля, и в приёмное отделение вслед за ним ввалилась вся его ремонтная бригада: дятел Раздолбай, ёж Остряк, Электрический Скат, многодетный Заяц, подвизавшийся на строительных работах после освобождения из Нор Заключения, и, наконец, Крот.

Только вот Крот ввалился в клинику не на своих лапах — Раздолбай, Остряк и Заяц несли его в строительной люльке. Крот был замотан в строительный трос из прочных корней кустарника, на голове его криво сидела каска, из-под которой слепо мерцали покрасневшие глазки, и он безостановочно вертелся вокруг своей оси, повторяя:

— Кусь!.. Кусь бригадира — и нету хвоста!..

— Вот, значится, доктор, Крот наш что-то взбесился, — сообщил Выхухоль. — Не знаем, как его, эт самое, успокоить.

— Я полагаю, сейчас он сам успокоится, — глухим голосом отозвался из-под наклювника Грач. — Хотя я был бы рад ошибиться.

Словно последовав рекомендации доктора, Крот сделал ещё несколько оборотов, а потом внезапно застыл, разинув пасть и невидяще уставившись на бригадира Выхухоля. Он, впрочем, всегда смотрел на бригадира невидяще, потому что был слеп. Но до сих пор никогда не вертелся и не застывал.

Уже не сомневаясь в том, что увидит, Грач Врач осмотрел хвост Крота. На нём алела яркая точка. Барсук Старший тоже внимательно её изучил.

— Не прикасайтесь к Кроту, — шепнул Грач Врач.

— Я знаю, — кивнул Барсук и повернулся к ремонтникам. — Три дня назад, когда тащили жирафу, Крот трогал её за хвост?

— Да вроде как задел, эт самое, сослепу, — буркнул Выхухоль. — А чотакова-то?

— Так, ребята. Крот успел кого-нибудь укусить? — поинтересовался Грач Врач.

— Только Выхухоля, — хором сказали ребята. — За хвост.

— Значит, Выхухоль тоже должен остаться в клинике, — озабоченно нахохлившись, вынес вердикт Грач Врач. — Посидеть на карантине.

— На чём, эт самое, посидеть?! — возмутился Выхухоль. — Я здоров как этот самый… как бык! Не, вы чо? У нас работы невпроворот. У нас ремонт в пятнадцати, эт самое, норах, все ж к зиме утепляются, горячий сезон! Без меня ребята не справятся. Так что вы как хотите, а мы, эт самое…

Выхухоль попятился к выходу.

— Именем Полиции Дальнего Леса! — грозно окликнул его Барсук Старший. — Выхухоль! Вы обязаны остаться на карантине в «Семейном Граче».

— Это эпидемия, — тихо сказал Грач Врач. — Зверская эпидемия в Дальнем Лесу. Она поражает зверей одного за другим — как Хвостоед в той детской считалке! Жирафа — нулевой пациент. Нужно отследить…

— …все контакты жирафы и Мыши Психолога, — закончил за него Барсук Старший. — Жирафа общалась только с семьёй — газелью Герочкой и детёнышем Нуком. Они пока что самоизолировались в норе. Что до Мыши — я уже просмотрел её рабочий блокнот. На этой неделе у неё была одна сессия с жуком Жаком — но ещё до жирафы, так что Жака Мышь Психолог заразить вроде бы не могла, поскольку сама ещё была абсолютно здорова… А вот после жирафы и до Барсукота у неё были двое: койот Йот и кто-то ещё.

— Кто? — с тревогой уточнил Грач.

— Мы не знаем. Страница вырвана.

Глава 8, в которой рекомендуют спасать свою шкуру

Койот Йот нашинковал морковку, рассортировал грибы: червивые — в суп, не червивые — для диетического салата, и занялся мухами сегодняшнего улова. Жирные, изумрудно-зелёные шли в мухито, мелких и неказистых он добавил в суп для наваристости. Заказов, как всегда, было предостаточно, но грызнас-ланч, слава Небесным Медведям, закончился, и сейчас можно было немного расслабиться, просто пять минут посидеть на кухне, почёсывая хвост и уставившись в корневизор, и пусть весь бар «Сучок» подождёт.

Тяжело, когда посетителей много, а ты один, то есть ты бедный, загнанный зверь.

Но ещё тяжелее, когда посетителей мало. А ты всё равно один. Только ещё беднее.

В корневизоре что-то чирикал Грач, широко разевая клюв и размахивая крыльями. Койот Йот сделал погромче.

— …абсолютно новый, а потому особенно опасный кусь-вирус. Заражённого кусью зверя можно узнать по красному пятнышку на хвосте. Оно может слегка чесаться. Угрожающие симптомы проявляются на третий день после заражения. У зверя развивается синдром раздражённого хвоста. Сначала больной занимается самоедством, а именно — хвостогрызением. Но симптомы быстро нарастают, и очень скоро поведение больного уже напоминает печально известный синдром Бешеного Хомяка, только в области хвостоедства. Зверь становится агрессивен к чужим хвостам, делает кусь, а потом впадает в беспробудную спячку. До сих пор ни одного из уснувших мне вывести из спячки не удалось. Их жизнь висит на кончике хвоста! Это зверская эпидемия. Как главграчврач Дальнего Леса, я настоятельно рекомендую животным больше трёх в стаи не сбиваться. Оставайтесь в норах, это может спасти вашу шкуру!..

Койот Йот выключил корневизор и, часто дыша, как будто его преследовала стая охотничьих псов, раздвинул густую шерсть на кончике хвоста. Там красовалась маленькая алая точка. И она чесалась. Не сильно, но всё же чесалась. Она появилась у него день назад, после визита к Мыши Психологу. Но Мышь его не кусала. Они просто соприкасались хвостами, это была часть мышепсихотерапии — чтобы койот почувствовал, что он не одинок в этом мире.

Подумаешь, точка. Он абсолютно здоров. Просто он нервный, у него бывают пятна на нервной почве. И это как раз оно. А как не нервничать, если ты один, а всех много, и всем от тебя что-то надо — то подай, то принеси, то жукбургер, то перекус «Сила гордых птиц»!..

Вот Грач Врач не был гордой птицей. Он был паникёр. Ну его к сычам! Пытается заразить своей паникой нормальных зверей. Что такого, что звери впадают в глубокую спячку ближе к зиме?..

Койот Йот схватил тряпку и бросился в зал. Все столики были заняты. В «Сучке» хрустело, хлюпало, чавкало и лакало значительно больше трёх зверей. Что будет, если он выполнит рекомендацию Грача Врача и повесит на входе вывеску «Больше трёх не собираться»? Что будет, если нас не будет? Бар «Сучок» разорится. Койот протёр каждый столик трижды и вернулся на кухню.

Пищевой краситель на основе черники стоял в шкафчике над очагом. Йот использовал его для окрашивания глазури и крема. Но сейчас он использует краситель иначе…

* * *

…Койот Йот удалил черничные пятна с пола, вымыл лапы и в очередной раз протёр столики, когда в бар «Сучок» вошёл Барсукот:

— Эй, койот! Что с тобой случилось? У тебя фиолетовый хвост!

— Разве зверь не имеет права покрасить хвост в модный цвет? Ха-ха-ха! — Йот истерично расхохотался. — За это теперь арестовывают? Ну давай, арестуй меня, ха-ха-ха!

— С чего ты взял, что я пришёл тебя арестовывать? — изумился Барсукот. — Успокойся, друг, протри что-нибудь. Я просто задам тебе пару вопросов.

Глава 9, в которой пытаются обуздать Хвостоеда

— Кто мог вырвать страницу с пометками о клиенте из блокнота Мыши Психолога? — спросил себя Барсук Старший.

— Наверняка сам клиент! — ответил себе Барсук Старший.

Барсук Старший сидел один в кабинете Мыши Психолога и в который раз пролистывал её рабочий блокнот. Снова взгляд его упал на записи, касавшиеся жука Жака: «у клиента наблюдается невнятная речь по типу жужжания», «у клиента высокая степень тревоги», «Партия Жужелиц-Комаров — конфликтное поведение?», «манипулятивное поведение: клиент намекает, что не доживёт до следующего сеанса».

— Не имеет отношения к делу, — одёрнул себя Барсук, перелистнул записи, посвящённые койоту Йоту, и в который раз обнюхал косую, неровную линию отрыва берестяной страницы. Она пахла реактивами Грифа Стервятника, проводившего экспертизу.

Гриф сказал, что не обнаружил в блокноте ничьих следов, кроме, собственно, отпечатков лап хозяйки блокнота. Получается, страницу вырвала сама Мышь (но зачем ей это?). Либо зверь, который это сделал, надел лапчатки. Либо тщательно замёл следы своих лап или зубов. Что тоже немного странно, потому что зверь, отрывавший страницу, явно делал это впопыхах…

На последней странице блокнота кривым, нервным почерком Мышь записала текст детской считалки про Хвостоеда:

Десять сереньких мышат

По́ лесу гуляли.

Десять сереньких мышат

Хвостиком махали.

Следом за мышатами

Крался Хвостоед.

Кусь — и у десятого

Хвостика уж нет.

Девять сереньких мышат

По́ лесу гуляли.

Девять сереньких мышат

Хвостиком махали.

Следом за мышатами

Крался Хвостоед.

Кусь — и у девятого

Хвостика уж нет.

Восемь сереньких мышат

По́ лесу гуляли.

Восемь сереньких мышат

Хвостиком махали.

А за ними снова

Крался Хвостоед.

Кусь — и у восьмого

Хвостика уж нет…

В конце была приписка: «Обуздать внутреннего Хвостоеда. Как?»

Барсук Старший вывел палочкой на песке для мышепсихотерапии вопросительный знак. Вот зачем он сидит тут весь день, в пустом кабинете психолога, и клюёт носом, пока Барсукот занимается делом, допрашивает койота? С чего он взял, что преступный зверь обязательно придёт снова, вернётся на место преступления? Зачем понадеялся на свой зверский опыт? Никто не приходит… Так хотелось просто расслабиться и впасть в спячку. Сладко спать, пока мышей кусают за хвост жирафы, а выхухолей — кроты… А крокодилов кусают бегемоты… А обезьян — кашалоты…

Барсук Старший задремал, и ему как раз начал сниться зелёный попугай, который орал «кусь! кусь!» и пытался клюнуть его, Барсука Полиции, в беспомощный хвост, когда над ухом его раздался грохот, и с одного из высоких стеллажей прямо в лоток с песком свалился Яшка Юркий — ящерица с воровским прошлым и без хвоста. На его чешуйчатой спине висела котомка из лопуха.

— Именем закона Дальнего Леса, а ну ни с места! — спросонья взревел Барсук, хотя Яшка и так в ужасе застыл посреди лотка, тараща оранжевые глаза. — Что ты здесь делаешь, Юркий?

— Ничего такого, — ответил Яшка.

— А что в котомке? Что ты опять стащил?

— Ничего чужого!

— Покажи, что там у тебя.

Яшка Юркий неохотно раскрыл котомку и извлёк из неё хвост ящерицы, немного усохший и с явными отметинами чьих-то зубов.

— Чей это хвост?

— Мой собственный, — сказал Яшка.

— Тогда почему он отдельно от тебя?

— Я его отбросил.

— Почему?

— Потому что я не чувствую себя цельным! Я постоянно страдаю от некой раздвоенности!..

— Так, дорогой мой зверь, эту ерунду ты будешь рассказывать Мыши Психологу, когда она, Небесные Медведи ей в помощь, поправится. А Барсуку Полиции не следует вешать дождевых червей на уши. Скажи мне правду. Почему ты отбросил хвост? И чьи это зубы на нём отпечатались?

— Это зубы Психолога, — понуро ответил Яшка. — Я лишился хвоста из-за Мыши Психолога. Я пришёл к ней на мышепсихотерапию. Я обязан проходить мышепсихотерапию из-за моего воровского прошлого… А она вдруг стала мне угрожать. Она говорила мне «кусь». Она выглядела опасной. Когда звери кажутся мне опасными, я как будто теряю часть своей личности. Я… теряю свой хвост.

— То есть Мышь укусила тебя за хвост — и он потом отвалился? Или она сразу откусила его целиком?

— Нет, я сам его отбросил.

— После того, как она его укусила?

— До того.

— А почему сейчас ты явился забрать свой покусанный хвост?

— Ну… просто чтобы чего не вышло. А что такого? Это мой хвост. Захотел — забрал!

— А кроме хвоста ты здесь ничего, случайно, не брал? Например, страницу из берестяного блокнота?

— Не брал! — Яшка Юркий уставился на Барсука выпученными, оранжевыми, честными круглыми глазами.

— Кто-нибудь может подтвердить, что Мышь укусила хвост уже после того, как ты его отбросил?

Яшка молча понурился.

— Ты ведь слышал обращение главграчаврача, да, Юркий? В Дальнем Лесу — эпидемия. Полагаю, именно поэтому ты и вернулся сюда за покусанным хвостом. «Чтобы чего не вышло». Я должен поместить тебя в карантин, Юркий.

— Карантин — это же что-то вроде тюрьмы? — Яшка мелко затрясся. — Не хочу в тюрьму!

— Карантин — это что-то вроде больницы, — пояснил Барсук. — Но ты действительно не сможешь оттуда выйти, пока не отсидишь срок, — добавил он, испытующе глядя на Яшку.

— И… какой это срок?

— Недели две, — ответил Барсук.

— Две недели! Нет, я столько не выдержу! Я не могу без свободы! Мне нужен простор! Без свободы я тускнею и высыхаю! Во время прошлой отсидки у меня чешуя зашелушилась и пожелтела!

— Ничем не могу помочь, — равнодушно сказал Барсук Старший.

— Хорошо… Хорошо! — Яшка Юркий широко разинул зубастую пасть, как будто собирался отчаянно заорать.

Но он не заорал. Вместо этого он сунул себе в пасть перепончатую лапку, извлёк из горлового мешка плотный жёваный белёсый комочек и протянул Барсуку.

— Спасибо, я уже завтракал, — вежливо отказался Барсук.

— Это не еда. — Яшка Юркий дрожащими лапками расправил комочек и протянул Старшему измятую страницу из берестяного блокнота Мыши Психолога. — Это доказательство того, что хвост уже отвалился, когда она его укусила. Собственно, я и вырвал эту страницу, пока она отвлеклась на хвост, валявшийся в другом конце кабинета.

— А зачем ты украл страницу? — поинтересовался Барсук и прищурился, разбирая мелкие закорючки Мышиного почерка.

— А затем, что я рассказывал Психологу очень личную информацию. Про мой внутренний мир. Про мою мучительную раздвоенность! А она, вместо того чтобы меня поддержать, на меня напала! Как я мог доверить такому специалисту свою личную информацию?!

— «Клиент жалуется на отсутствие цельности… — прочёл вслух Барсук. — У клиента хвост… Клиент боится тюремного заключения в связи с недавней попыткой кражи у Г. С.»… Так-так… Что ещё за кража?

— Понятия не имею. Эта мышь сумасшедшая! Она что-то напутала. Лучше читайте дальше. Там будет про хвост.

— Г. С… — задумчиво произнёс Барсук Старший. — Что означает это сокращение? Эти две буквы?

— Это вы спрашивайте у Мыши! — раздражённо ответил Яшка.

— Мышь в беспробудной спячке, и тебе это прекрасно известно, — сказал Барсук. — Так что я спрашиваю тебя. Кто такой Г. С.?

— Почём мне знать? Может быть, Голубь Сизый? Или, например, Грязный Свинтус? — Яшка вдруг вдохновился. — Или Газель Сохатая! Или…

— А может быть, Гриф Стервятник? — строго перебил Барсук Старший. — Ты пытался что-то украсть у Барсука Полиции Грифа Стервятника?

— Я? У Грифа?! Да никогда! Вы лучше читайте дальше!

— «У клиента хвост… — продолжил чтение Старший. — Мне не нравится хвост клиента… Хочется сделать кусь… Клиент обеспокоен моим желанием сделать кусь… Клиент отбросил хвост! Сейчас я сделаю кусь за хвост!..»

— Ну? Убедились? — с надеждой в голосе уточнил Яшка. — Сначала хвост, потом кусь!

— Похоже на то… — задумчиво кивнул Барсук Старший. — Скажи-ка, Юркий. Как ты вырвал эту страницу из блокнота Психолога? Твои лапы были в лапчатках?

— В каких лапчатках? — удивился Яшка. — Нет, я просто зубами выдрал. Пока она там, в сторонке, кусала мой хвост.

— А потом ты замёл следы своих зубов, так?

— Ничего я не заметал! Я сразу же убежал.

— Неужели Гриф Стервятник ошибся? — нахмурился Барсук Старший.

— Я никогда не ошибаюсь! — раздался вдруг голос Грифа. — С вашего позволения, я лучший эксперт во всём!

Стервятник эффектно спикировал с грозового неба в открытое окно кабинета.

— А, Гриф, дружище! Что ты тут делаешь? — обрадовался Барсук.

— Случайно пролетал мимо.

— Какое удачное совпадение! А я как раз собирался идти к тебе, обсудить экспертизу берестяного блокнота. Подозреваемый Яшка Юркий утверждает, что откусил страницу зубами. А ты следов его зубов не нашёл.

— Что ж, это значит одно из двух. Либо подозреваемый врёт, либо следы его зубов замёл другой зверь.

— Какой — другой? — уточнил Барсук.

— Почём я знаю? — Гриф раздражённо передёрнул крылом. — Моё дело — провести экспертизу.

— А почему я «подозреваемый»? — дрожащим голосом спросил Яшка. — В чём меня подозревают?

— Как в чём? В попытке кражи у зверя, чьё имя сокращённо звучит как Г. С. Дружище Гриф Стервятник, вот этот зверь, Яшка Юркий, ничего у тебя не крал?

— Вот этот зверь? — Гриф пренебрежительно оглядел Яшку; тот, в свою очередь, затравленно таращился на Стервятника. — У меня? Украл? Конечно, нет. У меня всё на месте.

— Ну, я тогда пошёл? — бесхвостый Яшка набросил на спину котомку и засеменил к выходу.

— Иди. Только не покидай территорию Дальнего Леса, — строго сказал ему вслед Барсук Старший. — Мы с тобой ещё не закончили.

Глава 10, в которой проходят проверку на лжееже

— Она точно не кусала тебя за хвост? — спросил Барсукот.

— Мышь Психолог? Конечно, нет. С какой стати? — Койот хихикнул.

— Ты что, не следишь за новостями? — Барсукот вылакал до дна свой десятилетний мухито. — По Дальнему Лесу гуляет кусь-вирус, там главный симптом — хвостоедство. Мышь заболела одной из первых.

— Какой ужас! — Койот Йот снова до краёв наполнил берестяную кружку Барсукота. — Это от заведения… Кто же теперь будет помогать мне справляться со стрессом?! Я ведь такой ранимый и нервный, ха-ха-ха-ха!

Хохот койота прозвучал неестественно — впрочем, как и всегда.

— А как она тебе помогала? Как проходила ваша с Мышью последняя встреча? Ты, случайно, не трогал мышиный хвост?

— Ты ведь читал её записи? — осторожно предположил Йот. — Значит, сам знаешь.

— В её записях нет подробностей. Просто пометка: «детство клиента».

— Мы много говорили с Мышью о моём детстве. О том, что я рос без родителей.

— Мы с тобой похожи, Йот. — Барсукот опустошил кружку, и койот плеснул ему ещё мухито от заведения. — Мы оба — сиротки. И нас обоих спас Барсук Старший.

— Нет, между нами большая разница, Барсукот. Тебя усыновил Барсук Старший, а меня нет. Он спас меня — но не взял в свою нору. Отдал меня в Дом цыплёнка. Поэтому я так остро чувствую своё одиночество. Я один, понимаешь? Совсем один!

— А меня вот как будто два. — Барсукот задумчиво уставился на своё отражение в стакане с мухито. — Два зверя живут во мне, кот и барсук, и я не знаю, кто из них настоящий я. Это тоже тяжело, Йот.

— Я понимаю. Ещё мухито?

— Слушай, Йот, ты только не обижайся, — встрепенулся вдруг Барсукот. — Но, как Барсук… Полиции, я должен осмотреть твой хвост на предмет красных пятен.

— Без проблем! — койот Йот плюхнул на пень перед Барсукотом свой пушистый, черничного цвета хвост.

— Он весь фиолетовый, — сказал Барсукот, закончив осмотр. — И шерсть, и кожа под шерстью.

— Вот видишь! Красных пятен у меня нет! Ха-ха! — койот снова неестественно хохотнул.

— В пометках Мыши было указано, что в вашу последнюю встречу происходила «хвостотерапия».

Койот застыл с приоткрытой улыбающейся пастью и вытаращился на Барсукота. То есть тот всё знал! Знал с самого начала этого коварного, подлого допроса, что они с Мышью соприкасались хвостами! Пил десятилетний мухито от заведения, рассуждал о детстве — и предвкушал вот этот момент унизительного разоблачения! Разоблачить койота — что может быть забавней и веселее? Ха-ха-ха-ха!

Йот затрясся в приступе хохота, мгновенно перешедшем в рыдания.

— Ну ты что, дружище? Я не хотел тебя огорчить. — Барсукот сочувственно похлопал койота по спине. — Эта хвостотерапия — что-то очень личное, да? Это что-то из детства? Извини, я просто не в теме.

Койот Йот на всякий случай ещё пару раз всхлипнул — а потом засмеялся, и на этот раз его смех звучал искренне.

— Ха-ха-ха! Ты действительно не знаешь, что такое хвостотерапия? — спросил он сквозь хохот.

— Действительно не знаю.

— Это… это когда зверь заворачивается в собственный хвост и представляет, что он — детёныш и его обнимает мама, — соврал койот.

— Это так грустно! — Барсукот всхлипнул, снова вылакал свой мухито и выковырял со дна кружки упитанных, сладких мух десятилетней выдержки.

— Если хочешь, я пройду проверку на лжееже! — Койот метнулся к столику, за которым мирно хлебали грибной суп двое пожилых ежей, взгромоздился на одного из них и затараторил: — Честное слово, Мышь Психолог меня не кусала, она была спокойной и дружелюбной! Честное слово, я хорошо себя чувствую, и у меня нет красного пятнышка на хвосте! Нет никакой нужды отправлять меня в карантин и закрывать бар «Сучок»!

Йот помахал черничным хвостом, на котором сейчас и правда не было пятнышка, потому что оно было закрашено, и спрыгнул с ежа, ненароком обмакнув кончик хвоста в грибной суп.

— Правду сказал, — буркнул ёж, глядя, как по поверхности супа расползается фиолетовое пятно. — Пульс, давление, частота дыхания, потоотделение не менялись. А вот аппетит мне испортил!

Койот Йот торжествующе потёр истыканный иглами зад и вернулся к Барсукоту.

— Можно было без лжеежа, — снова всхлипнул Барсукот. — Я тебе и так верю.

Глава 11, в которой у жуков есть сердце

Барсук Старший никогда прежде не бывал в Жужгороде, подземном насекомом местечке, которое располагалось в корнях огромного дуба, росшего на берегу ручья уже сотню лет. Вернее сказать, он часто бывал в этом районе Дальнего Леса и не раз сиживал под вековым дубом, любуясь на прозрачную, быструю, уютно журчавшую воду — пока ручей вдруг не заболотился, — но в Жужгород никогда не спускался. Барсук не любил охотиться — и мог себе это позволить. Почувствовав голод, он просто шёл в бар «Сучок» или на рынок на Центральной Поляне. А самостоятельно добывать себе пропитание в Жужгороде — это нет уж, увольте.

Однако на этот раз Барсук, кряхтя, протиснулся между корнями дуба и полез по извилистым тёмным улочкам вниз. Нет, он не собирался охотиться. Он просто хотел задать жуку Жаку пару вопросов. Что-то в заметках Мыши Психолога о жуке его смутно тревожило. Уравновешенный, уважающий окружающих жук — и вдруг конфликтное поведение… Жук, получивший за свои заслуги неприкосновенность от Полиции Дальнего Леса, — и разговоры о смерти… Как будто присутствовал какой-то сбой в зверской логике, и этот сбой Барсук Старший ощущал не столько умом, сколько складчатым, толстым загривком, на котором при чтении заметок психолога топорщилась шерсть.

Появление Барсука Старшего в Жужгороде вызвало панику: насекомые хватали и утаскивали прочь своих орущих личинок, укатывали в колясках безмолвных куколок; с хрустом закрывались трухлявые ставни домов и пустели рыночные прилавки, опрокинутый кем-то в спешке медовый нектар тёк прямо по улице, и Барсук то и дело останавливался и облизывал липкие лапы.

— Все в убеж-ж-ж-жище! — послышалось из жукоусилителей. — В убеж-ж-ж-жище! З-з-з-зверь в Ж-ж-ж-жуж-ж-жгороде!

— Это Полиция Дальнего Леса! Я не причиню вам вреда! — попробовал перекричать сирену Барсук. — Я не собираюсь применять зубы!

Но насекомые то ли Барсуку не поверили, то ли Барсука не услышали. Через минуту улицы полностью опустели. Прилипая измазанными в нектаре лапами к земле, Барсук Старший добрёл до жилища жука Жака и его жены Жужи. К входной двери были приколочены белый лепесток и табличка: «Здесь обитают неприкосновенные насекомые». Ниже на стене угадывалась бледная надпись, которую хозяева дома явно пытались стереть: «Здесь обитают предатели!»

Барсук лизнул и обнюхал надпись. Потом нажал на звонок, и по ту сторону двери послышалось мелодичное жужжание, а затем — тихий шорох жучиных лапок.

— Жук Жак, откройте! Это Барсук Полиции Дальнего Леса!

Дверь приоткрылась, и в образовавшуюся щель скользнула жужелица Жужа. Её переднеспинку и надкрылья покрывала шаль из лепестка чёрного тюльпана.

— Мне нужен ваш муж, — сказал Барсук Старший.

— Моего муж-ж-жа больше нет с нами, — глухо ответила Жужа.

— А с кем он, если не с вами? — поинтересовался Барсук.

— Он с Крылатой Капустницей, — ответила жужелица.

— Ваш муж ушёл от вас к бабочке-капустнице? — изумился Барсук. — Как странно. Он казался таким преданным семьянином!

— Вы абсолютно ничего не знаете о нашей древней религии и культуре. Для вас мы просто еда, — с горечью ответила Жужа. — Крылатая Капустница — это богиня. К ней отлетают после смерти души праведных насекомых.

— Вы хотите сказать, что… жук Жак… отлетел?!

— Его душа отлетела. — Хрупкие надкрылья жужелицы задрожали под чёрной тюльпанной шалью. — Идите за мной.

Она распахнула дверь шире — и Барсук протиснулся в дом, обставленный недорого, но со вкусом. В старинной мебели, выполненной из трухлявого тёмного дерева, сидели многочисленные личинки Жака и Жужи и боязливо таращились на Барсука. С высокого потолка на паутинных нитях свисали изящные люльки с куколками.

Жужа подвела Барсука к ведшей вниз винтовой лестнице и быстро сползла по перилам. Барсук, пыхтя, последовал за жужелицей по ступенькам. В подвале было темно и холодно. Он включил карманного светляка — и увидел ряды ореховых скорлупок вдоль стен.

— Это наш семейный склеп, — сказала Жужа. — Здесь покоятся десятки поколений жуков.

Барсук Старший посветил фонариком на ореховые скорлупки. К каждой прилагалась мемориальная дощечка: «Жук Быстряк, спи спокойно, тебе больше некуда торопиться»; «Жук Тускляк, мы будем помнить, как сильно ты любил солнце!»; «Дорогой бабушке, Морщинистокрылой Жужелице, от безутешных внуков»… «Жук Жак, любимый муж и отец, великий мыслитель, бесстрашный исследователь, благородное насекомое, покойся с миром, никто тебя больше не тронет».

— А ведь он просил помощи! Он ж-ж-жаловался! — голос Жужи жужжащим эхом бился о своды склепа, как заблудившийся во тьме мотылёк. — Ж-ж-жаловался, что другие насекомые травят нашу семью из-за статуса неприкасаемых! Из-за того, что всех едят, а нас нет! Он хотел обсудить это с Мышью Психологом, но у неё не было времени! Действительно — кому интересен какой-то жук…

— То есть вашего жука отравили?

— С чего вы взяли?

— Вы сказали, что другие насекомые вас травят.

— Нельзя всё понимать так буквально, — скривилась Жужа. — Они его унижали. Исключили его из Партии Жужелиц-Комаров. Написали на стене нашего дома, что мы предатели. Не написали даже, а выжгли муравьиной кислотой, так что надпись намертво въелась! И его сердце не выдержало. Сердце Жака остановилось.

— Я очень сочувствую. Но, позвольте, у жуков разве есть сердце?

— Это у вас нет сердца! — возмутилась Жужа. — А у жуков оно есть! Большое, доброе сердце. На спинке.

— А хвост?

— Что хвост?

— Вы видели хвост вашего покойного мужа? Вы не заметили красного пятнышка на хвосте Жака? Остановка сердца может быть связана с инфицированием кусь-вирусом. Я не могу исключить, что жука укусила Мышь Психолог. Возможно, он пришёл к ней повторно…

— Как это — укусила? У Жака была неприкосновенность! А впрочем, что это я. Кого волнует неприкосновенность какого-то там жучка! Его и жирафа пыталась укусить, он еле от неё убежал.

— Жирафа? Когда? — быстро спросил Барсук.

— Три дня назад. Она приходила к ручью на водопой. Говорила «кусь» и клацала пастью.

— Но ведь три дня назад ручей уже был заболочен, — нахмурился Барсук. — Он уже дней десять как заболочен.

— А ей-то что? Она эту зелёную гадость каждый день тут лакала. Агрессивное, нечистоплотное животное, ни капли изысканности!

— Послушайте, Жужа, — сказал Барсук Старший, — это очень серьёзно. В Дальнем Лесу сейчас эпидемия. Один из симптомов: инфицированный зверь становится агрессивен и делает кусь за хвост. Ваш муж не пытался делать кусь вам или вашим детёнышам, прежде чем… отлететь?

— Мой муж был добрым, нежным, тонко чувствующим жуком. А не каким-то там зверем. Он никому ни разу в жизни не сделал кусь, — с достоинством ответила Жужа.

— И всё-таки я должен осмотреть ваш хвост и хвостики ваших детей на предмет красных пятен.

— Нет, — Жужа решительно взмахнула тонкими усиками.

— Именем закона Дальнего Леса, покажите мне хвост! — жёстко сказал Барсук.

— Боюсь, это невозможно. Даже именем закона.

— Почему это?

— Для вас мы просто еда, не так ли? — с горечью произнесла Жужа. — Вы про нас ничего не знаете. У жуков есть сердце. Но не бывает хвостов.

Глава 12, в которой вода отравлена

Гриф Стервятник сделал крутой вираж и приземлился на кочку, одиноко торчавшую из заболоченного ручья. Предполагалось, что это будет красивая, хоть и рискованная посадка, но без хвоста получилось неловко, криво и косо, настолько косо, что левое крыло Грифа угодило прямо в болотную тину, из подвязанного хвоста выпало рулевое перо, а из лапы вывалилась пробирка.

Нет, он, конечно же, не уронил своего достоинства, роняя перо и пробирку. Он сделал вид, что так и было задумано, он ловко, прямо под водой, подхватил пробирку погружённым в ручей крылом и зачерпнул зеленовато-бурую жижу для экспертизы, но настроение всё равно было безнадёжно испорчено на весь день. А может быть, на всю жизнь. Зависело от того, как долго придётся соблюдать эти нелепые антихвостоедные меры. В особенности подвязывание хвоста к спине. Он гордая птица! Хвост необходим ему для руления! Для совершения эффектных воздушных манёвров! Подвязанный хвост оскорбляет его достоинство…

— Гриф Стервятник, возьмите, пожалуйста, на экспертизу пробы воды, — сказал Барсук Старший.

— А я что, по-вашему, только что сделал? — Гриф раздражённо потряс пробиркой.

— Прошу прощения. Я думал, вы упали в болото, — смутился Старший.

— Я здесь закончил, — сухо ответил Гриф. — О результатах экспертизы сообщу позже.

Эксперт-криминалист горделиво раскинул крылья, взмыл над ручьём, чуть не врезался в вековой дуб и полетел прочь, вычерчивая в осеннем небе замысловатый зигзаг.

Барсук проводил Стервятника задумчивым взглядом и покосился на Барсукота. Тот раздражённо помахивал кончиком хвоста, торчавшим между ушами. Барсук вздохнул: хвост Младшего Барсука Полиции был подвязан к спине неправильно.

— Нельзя высвобождать хвост, Барсукот.

— Я же только кончик.

— Это не по инструкции.

— К сычам инструкцию! Вертел я на хвосте такую инструкцию! Вот чем ты мне прикажешь помахивать, если я раздражён или в ярости?!

— Это не мой приказ, Барсукот, а распоряжение сверху.

— Да хоть бы и снизу! — огрызнулся Барсукот, подвязывая кончик хвоста. — Эта Супермышь просто выжила из ума! Подвязывать хвосты, чтобы не провоцировать заболевших! Это ж надо такое придумать!

— Ну, какой-то смысл в этом есть, — с сомнением возразил Барсук Старший.

Ему тоже не то чтобы очень нравилось подвязывать хвост к спине. С подвязанным хвостом ходить было тяжело, и как-то особенно тоскливо ощущалось отсутствие зверской формы. Он вздохнул и повернулся к газели Герочке. Та суетливо перетаптывалась на берегу ручья, пытаясь избавиться от назойливой мухи без помощи хвоста. Хвост Герочки был подвязан к спине по всем правилам. Кроме того, на ней были накопытники и намордник, для безопасности окружающих: срок изоляции Герочки ещё не истёк — её вывели из карантина к ручью как свидетельницу.

— Вы подтверждаете, что жирафа Руфь пила вот из этого заболоченного ручья? — спросил Барсук Старший.

— Подвевдавю, — сказала Герочка через намордник.

— Вы видели это лично?

— Ва, бибева.

— Что-что? Вы говорите на диалекте Дальнего Редколесья?

— Бя бобовю черев дабордник! — Герочка цокнула копытом от возмущения.

— Так, хорошо. Вы можете снять намордник, но сначала отойдите от нас на зверскую дистанцию, — распорядился Барсук. — Желательно на ту сторону ручья.

Газель Герочка легко перескочила через ручей, стряхнула с себя намордник и клацнула зубами.

— А что это вы клацаете? — напрягся Барсукот. — Вам хочется сделать кусь?

— Мне хочется поймать муху! — ответила Герочка. — Как ещё прикажете избавляться от мух, если хвост подвязан?

— Это не мой приказ, а распоряжение сверху, — мрачно сообщил Барсукот.

— Вернёмся к делу, — сказал Барсук. — Вы лично видели, газель Герочка, как жирафа пила из заболоченного ручья?

— Да, видела. Руфь была просто одержима идеей засухи! Сказала: «Лучше напиться грязной воды и выжить, чем жаждать чистой воды и сдохнуть».

— Какая глупость! — пробормотал Барсукот.

— Вообще-то это мудрость Дальнего Редколесья. Наша мудрая поговорка, — обиделась Герочка.

— Раз вы считаете это мудростью, значит, вы тоже пили из заболоченного ручья? — прищурился Барсук Старший.

— Я — нет. Я же не дура. Я и жирафу пыталась отговорить. Тем более этот ручей не просто заболочен. Я думаю, он отравлен!

— С чего вы взяли, что он отравлен?

— Неделю назад я видела, как двое сычей кружили над ручьём — он тогда ещё был прозрачным — и что-то сыпали в воду.

— Что сыпали?!

— Откуда мне знать. — Герочка клацнула челюстями, пошамкала и выплюнула в ручей донимавшую её муху. — Судя по тому, что случилось с Руфью, — какую-то заразу.

— Зараза-то какая-то! — послышался надтреснутый голос Сороки с небес. — Знаете, новость-то какая у меня на хвосте-то? То есть не на хвосте-то! Выхухоль-то то-то-тоже то-то-то-гось! Я-то думала, он сегодня выйдет из изоляции-то! Гнездо-то мне утеплит-то! А он шиши-то мои вперёд взял, а сам, зараза, впал в спячку!

— В беспробудную? — на всякий случай уточнил Барсук Старший, хотя заранее знал ответ.

— А то-то-то-то в какую ж ещё?

Сорока пошла на посадку, вихляясь из стороны в сторону. Кончики подвязанных к спине изумрудных хвостовых перьев торчали над её головой, как хохолок попугая.

— Осторожно, Сорока! Бери левее! — крикнул Барсук, но было уже слишком поздно.

На полном ходу Сорока врезалась в вековой дуб, склонившийся над ручьём мощной кроной, безвольно повисла, воткнувшись в ствол клювом, и наконец тяжело свалилась в болото, подняв фонтан бурых брызг.

Барсукот ринулся было за ней, но Барсук метнулся ему наперерез:

— Стой! Нельзя входить в эту воду! Она может быть инфицирована сычами!

— Что ж теперь… оставить Сороку там?! — ужаснулся Барсукот.

— Нет, мы её выловим, — Барсук Старший с хрустом отломил от столетнего дуба ветку. — Но с предосторожностями, — Барсук, кряхтя, наклонился и поднял с земли намордник газели Герочки.

Он прицепил намордник к дубовой ветке, закинул в ручей, как сачок, зачерпнул в намордник Сороку и вытащил её из воды.

— Это гдей-то я? Это ктой-то я? — пробормотала Сорока и мутно уставилась на Барсуков Полиции. — Это чтой-то мне угото-то-то-товано? Моё грядущее в каком-то-то-то-то тумане…

— Изоляция в клинике «Семейный Грач» тебе уготована, — сказал Барсук Старший. — Побудешь в карантине до выяснения.

— Целее будешь, — поддакнул Барсукот.

— А что вы будете выяснять-то?

— Является ли ручей источником заражения, — ответил Барсук и с трудом подавил зевок.

Зима была близко. Так близко. И так мучительно хотелось впасть в небольшую сладкую спячку. Но эта зима обещала быть тяжёлой, злой и бессонной. Если повезёт. А если не повезёт — беспробудной. В любом случае придётся несладко.

Глава 13, в которой с неподвязанными хвостами нельзя

— Не отставай, Барсукот! Мы должны допросить сычей как можно скорей!

— Да в чём такая спешка? — Барсукот в очередной раз остановился и поворошил лапой палую листву в поисках лягухи ква-каунта. — От того, что мы допросим сычей через час, а не через два, эпидемия быстрее не остановится.

— Этот час может быть важен для зверей, которые впали в беспробудную спячку.

— Зверям, которые впали в беспробудную спячку, вообще начхать и нафыркать, кого мы с тобой допрашиваем. — Барсукот заглянул в кусты. — Пойми, Барсук, даже если это сычи запустили в ручей кусь-вирус, сейчас он уже вышел из-под контроля.

— Если это сычи запустили кусь-вирус, мы вытрясем из них информацию о его происхождении, о механизме заражения, о том, как болезнь развивается, чем заканчивается и, главное, есть ли от этой болезни лекарство! Это так же важно, как узнать подноготную преступника — его мотивы, цели, сильные и слабые стороны… Эй, ты что творишь?!

— А что такого? — Барсукот быстро сунул пойманную в кустах лягуху за пазуху: полицейским Дальнего Леса запрещалось проверять личные сообщения в рабочее время.

Барсук Старший, однако, смотрел не на Барсукота, а в другую сторону. Там, в другой стороне, сосредоточенно метил ёлку Волк Одиночка.

— А чотакова? — с искренним недоумением спросил Волк.

— Ты что, читать не умеешь? — возмутился Барсук. — Вон на клёне объявление висит, там зверским языком всё написано!

— Так я ж клёны не мечу, начальник. Мне ёлочки нравятся… — Волк вразвалочку подошёл к клёну и прочёл вслух: — «В связи с эпидемией кусь-вируса в Дальнем Лесу строжайше запрещено тереться, лизаться и оставлять метки в общественных местах… Штраф за нарушение пятьсот шишей… Приносим извинения за неудобства…». Чо?!

…Барсукот незаметно шмыгнул за ёлку. Она пахла влажной хвоей и волком и словно бы с угрозой шептала: «Я принадлежу крупному хищнику». Что ж, пока Барсук разбирается с Волком, Барсукот тут быстренько разберётся с лягухой. Он достал её из-за пазухи и, линяя от волненья, спросил:

— Есть сообщения от каракала Каралины для Барсукота?

— Неквак нет! Никваких накваков для Барсуквака от караквака. Лучше проквакайте социквальную реквакму! В Дальнем Лесу эпиквак. Расквакивается квак-вирус. Будьте накваку́! В первую квачередь опасный заквак проквакивается в квакоедстве! Подквакивайте квасты! Носите квакчатки, наквукники и наквокники! Не оставляйте кваки в обкваканных…

Барсукот разочарованно отбросил лягуху и вернулся к Барсуку Старшему и Волку Одиночке. Тот как раз разорвал свою и без того дырявую майку, обнажив мохнатую грудь; под шерстью проглядывала татуировка — роза в капкане.

— Ты мне дело, начальник, не шей! За что мне пятьсот шишей? — надрывался Волк. — Где ж мне метки тогда оставлять, если не в общественных местах?!

— У себя в норе, — спокойно ответил Барсук.

— Так а смысл, начальник? Нора и так моя, зачем я её буду метить?

— Тогда вообще ничего не меть.

— Как так — не меть?! У меня ж инстинкт!

— Это временная мера из-за кусь-вируса. А ещё у тебя хвост не подвязан. За это тоже полагается штраф.

— Да вертел я на хвосте этот ваш кусь-вирус! — взвыл Волк. — Вы всё врёте! Нет никакого вируса! Я везде хожу-у-у — и нормально! Это вы специально придумали, чтобы сделать хищных зверей бесправными! Мы и так уже мясо не жрём, так теперь нам ещё и метить нельзя, и хвостом размахивать?! Я вас раску-у-усил! Я всем расскажу-у-у-у, всему-у Дальнему-у-у Лесу-у-у!

— Подквакиваюсь к подкваку… — вдруг сообщила валявшаяся под ёлкой лягуха, с которой минуту назад беседовал Барсукот. — Передаю сообщение для всех, кто подквакан. Они всё приквакали, чтобы сделать зверей бесквакными! Но Волк их расквакал! Нет никакого квак-вируса! Это всё подквакано!..

— Всё подквакано! — подхватила другая лягуха, которая как раз прыгала мимо. — Чтобы сделать зверей бесквакными!..

— Нет квак-вируса! — едва слышно откликнулась где-то далеко третья.

— Теперь они разнесут эту ерунду по всему Дальнему Лесу, — обречённо сказал Барсук Старший. — Нужно сделать опровержение.

Он оглянулся в поисках лягухи ква-каунта, но та уже ускакала.

— Ближайшее место с хорошим ква-каунтом — бар «Сучок», — сказал Барсукот.

— Ладно, зайдём в «Сучок», а потом сразу же к сычам в Ближний Лес, — кивнул Барсук Старший.

В глубине души он надеялся, что они заодно успеют перекусить. Возьмут пару жукбургеров…

…Надежды его не сбылись. У входа в бар «Сучок» толпились звери; несмотря на рекомендацию Грача Врача больше трёх в стаи не сбиваться, их было несколько десятков, и все они возмущённо галдели.

— То есть я теперь, выходит, не могу воспользоваться своим правом на бесплатные обеды для многодетных? — скандалила Зайчиха. На лапах у неё было трое грудных зайчат, ещё штук шесть копошились в большой коляске.

— Подвяжите хвост себе и детёнышам и пользуйтесь на здоровье! — визгливо отвечал охранявший вход койот Йот.

— Вы издеваетесь?! У зайцев короткий хвост! — верещала Зайчиха. — Его невозможно подвязать к спине! Он не дотягивается! Я многодетная мать! Пустите!

— А я, что ли, виноват, а-ха-ха-ха-ха? — койот разрыдался. — У меня распоряжение сверху! С неподвязанными хвостами в бар не пускать! Иначе мой бар закроют!

Койот Йот вдруг клацнул зубами в миллиметре от короткого хвостика Зайчихи — та испуганно отскочила.

Барсук Старший нахмурился.

— Ты точно уверен, что Йот не заразился от Мыши Психолога кусью? — прошептал он на ухо Барсукоту.

— Абсолютно, — успокоил его Барсукот. — Я тщательно осмотрел его хвост и даже проверил на лжееже. Не волнуйся, койот просто нервный…

— …А мне что делать?! — подал голос из толпы Яшка Юркий. — Я только что новый хвостик начал отращивать. Если я его к спине подвяжу, он отвалится!

— А если я вас с неподвязанными хвостами буду пускать, у меня бар закроется!

— А почему у вас питьевая вода всего по одной кружке на рыло? — истошно заголосил кабан Банни. — Я привык выпивать три кружки!

— Потому что в Дальнем Лесу перебои с пресной водой из-за заболоченности ручья! Пейте мухито! Где я вам столько воды возьму? Вас много, а бар один! Совсем один! Ха-ха-ха!

— А вот и не один! — послышался голос с небес.

— Ух, не один! — раздался другой.

Все задрали головы.

В осеннем небе парили братья-сычи, держа в изогнутых клювах большой транспарант:

БАР «СЫЧОК»!

МЫ ОТКРЫЛИСЬ!

ПОКУПАЙТЕ ПРЕСНУЮ ВОДУ БЕЗ ОГРАНИЧЕНИЙ!

НЕ ПОДВЯЗЫВАЙТЕ ХВОСТЫ!

Наш адрес: Дикий Пустырь между Дальним и Ближним Лесом!

— А вот и наши подозреваемые, — Барсук казался довольным. — Что мы видим на этом плакате, сынок?

— Мотив преступления, — сказал Барсукот.

— Точно. Зверская логика! — кивнул Барсук Старший, провожая взглядом сычей, удалявшихся со своим транспарантом по серому небу в сторону Пустыря.

Глава 14, в которой первые клиенты невежливы

Бар «Сычок», бесформенно громоздившийся на Диком Пустыре, был возведён явно наспех, из тёмной глины и палок. Вход увивали гирлянды нанизанной на сухие травинки клюквы, и придверный моховой коврик с надписью «Добро пожаловать» был весь заляпан клюквенным соком.

Барсук Старший толкнул скрипучую дверь, и они с Барсукотом зашли внутрь. Оба тут же зафыркались.

— Тысяча сычей, как тут пыльно! — сказал Барсукот.

— И вовсе тут никакая не тысяча, а только двое сычей, — послышался сварливый сычовый голос из пыльного облака.

— И вовсе тут не пыльно, а просто мы машем крыльями, создавая домашнюю атмосферу, как в уютном дупле, — добавил второй.

— Не надо создавать атмосферу, в ней дышать нечем, — просипел Барсук Старший. — Сложите немедленно крылья!

— Ух, какие невежливые первые клиенты! — хором сказали сычи, но крылья всё же сложили.

Когда осела пыль, Барсуки Полиции, всё ещё слегка фыркая, огляделись. Бар «Сычок» был обставлен дёшево и без вкуса. Тёмные стены, увешанные пучками сухих сорных трав, связками мышиных хвостов и рогами жуков-оленей. Выкрашенная в ядовито-зелёный цвет барная стойка из массива гнилой осины, на которой, нахохлившись, восседали братья-сычи Уг и Чак. Из земляного пола торчали кособокие, плотно понатыканные — как будто в расчёте на огромный наплыв клиентов — столики-пеньки, а в центре помещения красовался большой бочонок с краном. На бочонке, рядом со стопкой берестяных стаканчиков, сидела Мадам Куку.

Сыч Уг спрыгнул за стойку, немного там покопошился, выпорхнул с двумя замызганными берестяными кружками и поставил их перед Барсуками Полиции.

— Это что ещё? — поморщился Барсукот, заглянув в кружку: в мутной жиже плавала одинокая муха.

— Мухухито!

— Вы хотите сказать «мухито»?

— Нет, именно мух-ух-ито, наш фирменный барсычовый коктейль, — с гордостью сказал Уг.

— Полагается вам как первым клиентам с впечатляющей скидкой! — бодро добавил Чак. — Всего десять шишей за кружку, ух ты!

Барсук Старший понюхал содержимое кружки, потом осторожно лизнул:

— Ну, во-первых, мы не клиенты. Мы из полиции. Во-вторых, действительно впечатляет. Это просто очень сильно разбавленный мухито, и со скидкой он у вас стоит в пять раз дороже, чем неразбавленный мухито без скидки в нашем баре «Сучок».

— А чего ж вы хотели? Ведь он разбавлен чистой водой! А чистая вода у вас в Дальнем Лесу нынче ух как высоко ценится! — Сычи захихикали.

— Господа сычи, с каких это пор вы стали вдруг рестораторами, хозяевами кафе? — недобро прищурился Барсукот. — Вы же были адвокатами, защищали преступников. Потом стали старьёвщиками, скупщиками краденого. А после — банкирами. Разоряли зверей.

— Ух, приходится бедным птичкам вертеться, чтобы выжить в наши трудные времена, — ответил сыч Чак и подмигнул брату.

— Что в бочонке? — резко спросил Барсук.

— Водичка, — сказал сыч Уг. — Это у нас кукулер.

— Что? — нахмурился Барсук Старший.

— Ух, какие вы непонятливые! Кукулер! Потому что вода — это жизнь, а кукулер у нас так устроен, что чем больше зверь пьёт, тем больше кукушка кукует, а чем больше она кукует, тем дольше зверь, согласно примете, живёт. Вот, смотрите! — Сыч Уг включил кран и подставил берестяной стаканчик под струю прозрачной воды.

Мадам Куку немедленно принялась куковать.

— Зачем вы это делаете? — спросил кукушку Барсук.

— Работа такая, — прилежно докуковав до того момента, когда берестяной стаканчик наполнился, ответила Мадам.

— Откуда у вас чистая вода? — спросил Барсукот сычей.

— Ух, какой дурацкий вопрос, ух-ха-ха! — расхохотался сыч Чак. — Из водопровода, конечно! Труба протянута к речке Сычовке, протекающей у нас в Ближнем Лесу. У нас-то чистая речка. Не то что ваш заражённый ручей!

— А не вы ли заразили наш ручей? — спросил Барсук Старший. — Чтобы потом втридорога продавать нам чистую воду и заманивать зверей рекламным ходом «У нас не подвязывают хвосты»?

— Ух, какое оскорбительное предположение! — хором ответили сычи-рестораторы. — Конечно, не мы.

— У нас есть свидетели, — спокойно сказал Барсук.

— Свидетели врут! Ух, врут!

— Мы закроем вашу грязную лавочку к сычам собачьим! — Барсукот с металлическим щелчком выпустил когти на всех четырёх лапах и двинулся на сычей. — Признавайтесь. Это вы заразили ручей?!

— Не имеете права! Ух, как наши птичьи права сейчас нарушаются! — сычи попятились от Барсукота. — Барсук Старший! Прикажите вашему драному помощнику соблюдать наши птичьи права! Мы против насилия!

— Да мы тоже, в сущности, против, — рассеянно отозвался Барсук. Он внимательно изучал помещение и сейчас как раз с интересом разглядывал земляной пол позади барной стойки; Барсукот тем временем зажал сычей в угол. — Если вы не будете препятствовать следственным действиям и тихо посидите в углу, пока я провожу обыск, никакого насилия не случится, правда, Младший Барсук Полиции?

Сычи-рестораторы, выпучив глаза и прижавшись друг к другу, утихли в углу.

— Правда, Старший, — с явным сожалением ответил Барсукот и втянул когти.

Барсук Старший наклонился, подёргал лапой торчавший из земли корень и торжествующе встопорщил усы:

— Так и есть! Это крышка люка, — он потянул за корень, и круглая крышка, присыпанная сверху землёй, подалась. — А под ней — тайничок.

Барсук Старший надел лапчатки, деловито сопя, погрузил передние лапы в тайник — и вытянул оттуда лопуховый мешочек. Осторожно заглянул внутрь. В мешочке был серый, похожий на пыль, порошок.

— Это что у нас тут такое? — строго спросил Барсук.

— Ух, это у нас… приправа! — дрожащим голосом ответил сыч Чак.

— Это средство для уборки! — одновременно с ним сказал Уг.

— Показания расходятся, — констатировал Барсук Старший. — Отпираться нет смысла — экспертиза всё равно нам покажет, что это за вещество, с минуты на минуту здесь появится эксперт Гриф Стервятник. Моя версия: это то, что вы насыпали в наш ручей. Заражённая кусь-вирусом пыль. Я прав?

— Нет! Ух, нет!

— Господа сычи, — поморщился Барсук Старший, — не ведите себя как птенцы! Добровольное признание смягчает зверское наказание, вы же знаете.

— Но мы правда не заражали ручей кусь-вирусом! — заныли сычи. — Мы его только засорили! Ух, засорили! Мы там сделали запруду, а потом насыпали пыль! Очень много пыли! И вода стала стоячей и грязной! Мы хотели лишить Дальний Лес ручья, чтобы ваши звери покупали нашу водичку втридорога! Но мы никого, ух, никого мы не заражали!

— А как же ваш рекламный ход «Не подвязывайте хвосты»? — прошипел Барсукот. — Откуда вы знали, что наши звери начнут болеть и хвосты придётся подвязывать?

— Так мы и не знали! Мы эту рекламу только сегодня выдумали! Нам просто повезло! — ответил сыч Чак.

— Ух, повезло! — поддакнул сыч Уг.

— Смотри, братух-ух-ух-уха! — засуетился сыч Чак и взмахнул крылом, подняв облако пыли. — К нам пришёл клиент! Большая, важная птица!

— Я не клиент, — с достоинством отозвался с порога Гриф. — Я эксперт-криминалист. И я провёл экспертизу воды в ручье.

Стервятник многозначительно умолк.

— Ну, не томи! — попросил Барсук. — Что ты обнаружил в воде?

— Я обнаружил пыль. Много пыли. Она запустила процесс заболачивания.

— А вирус кусь ты там обнаружил?

Гриф покачал головой отрицательно. Он казался очень подавленным — как будто отсутствие кусь-вируса в стоячей воде было его личным провалом.

— Что ж, остаётся сравнить вот эту пыль, — Барсук Старший сунул Грифу лопуховый мешочек, — и ту, что в ручье.

Стервятник брезгливо поковырялся клювом в мешочке:

— Пыль идентична. Одна и та же сычовая пыль. — Его клюв чуть дрогнул. — Всё — пыль. Всё — тлен.

— Гриф, ты в порядке? — забеспокоился Барсук Старший.

— Что есть порядок? — мрачно вопросил Гриф. — Хаос правит лесом.

— Красиво звучит, — восхитился Барсукот. — Как строчка из дичайшего лесного поэта Лисандра Опушкина…

— Так это и есть из Лисандра Опушкина, — сказал Барсук Старший.

Что есть порядок?

Хаос правит лесом.

Опрятных грядок

Не найдёте здеся…

Дальше не помню. — Он повернулся к сычам и достал налапники: — Бар «Сычок» будет опечатан. А вы — арестованы.

— Почему это? Ух, с чего это? — заголосили сычи. — Вы же слышали Стервятника! Мы не заражали ручей!

— Вы его засорили, — устало сказал Барсук и зевнул. — Это тоже преступление. И оно карается по всей строгости. — Он надел на них налапники.

— Ух, как это несправедливо! Ух, мы же даже ещё не заработали ни шиша!

— Всё, что вы здесь будете ухать, мы используем против вас, — привычно предупредил Барсукот.

Он всегда говорил эту фразу преступникам при аресте, таков был порядок. Поначалу ему очень нравилось — а потом надоело. Что есть порядок? Рутина. Скука. Пыль. Тлен. Эксперт Стервятник был прав.

Глава 15, в которой природа очистилась

— Хыр-хыр клац! Фыр-фыр бац! Это музыка в стиле плеск-треск, йоу! — Бобёр, пританцовывая, с треском разгрыз охапку сухих веток, швырнул обломки прямо в зрителей, толпившихся на берегу заболоченного ручья в намордниках и с подвязанными хвостами (звери, в которых попали кусочки веток, восторженно завизжали), повернулся к ручью задом, резко высвободил собственный подвязанный к спине хвост, широкий, гладкий и плоский, как весло, и принялся ритмично молотить им по мутной воде, вздымая мутные брызги и выкрикивая в такт: — Буль-буль хоп! Гуль-гуль хлоп! Это музыка в стиле плеск-треск, йоу!

— Эта музыка будет вечной, — мрачно пробормотал Барсук Старший. — Диджей Бобёр, кажется, решил, что мы пригласили его устроить концерт, а не разрушить запруду.

— Диджей Бобёр из всего устраивает концерт, он прирождённый артист, — восторженно отозвалась Ондатра, ассистентка Бобра, и подбросила ему ещё одну вязанку веток. Зрители зааплодировали.

— …Щёлк-щёлк хлюпс! Кусь-кусь упс! Это музыка в стиле плеск-треск, йоу!

— Но нам не нужен концерт! У нас в лесу эпидемия, сейчас не время для концертов! Его задача — просто разрушить запруду!

— Диджей Бобёр знает свою задачу, — возразила Ондатра. — Но разрушение невозможно без созидания. Он должен прийти в определённое состояние — состояние потока! Давайте, звери, хлопаем, хлопаем!

— …Дыр-дыр хрясь! Зуб-зуб язь! Это музыка в стиле плеск-треск, йоу!

Продолжая дёргать хвостом и вопить, Бобёр вдруг попятился в воду, сделал сальто назад и нырнул в заболоченный ручей, обдав зрителей фонтаном зелёных брызг.

— Вот видите? Он поймал поток, йоу! — воскликнула Ондатра.

— Диджей Бобёр поймал поток! — загалдели звери на берегу, беспокойно вглядываясь в стоячую воду.

Некоторое время ничего не происходило — только редкие пузыри набухали и лопались на затянутой ряской поверхности. А потом послышался громкий треск, и сразу же за ним плеск, и стоячая вода вдруг заколыхалась, вышла из берегов и мощным потоком устремилась в восточном направлении, в Ближний Лес, увлекая за собой комья тины, обломки запруды, которую разрушил диджей Бобёр, и самого диджея Бобра.

Спустя несколько минут ручей снова стал прозрачным и, весело журча, вернулся в прежнее русло. Диджей Бобёр вернулся тоже — приплыл обратно против течения, выбрался на берег и вывалил из-за пазухи на влажный песок целую груду неподвижных лягух.

— Зуб-зуб язь! Дыр-дыр хрясь! Наша природа очисти-лась!

Звери встретили его бурными аплодисментами.

— Что это за лягухи? — Барсукот осторожно потрогал лапой ту, что валялась сверху. Она не пошевелилась.

— Застряли в запруде, — раскланиваясь перед публикой, ответил Бобёр. — Много времени провели под водой. Но я на всякий случай их вытащил. Вдруг не сдохли, а просто впали в анабиоз.

— Бобёр — герой! — заголосили в толпе. — Бобёр — молодец! Блеск! Плеск! Браво! Треск!

— Много времени провели под водой… — тихо повторил Барсукот и невидящим взглядом уставился на лапоплещущую толпу. — А я много времени провёл над водой, ожидая лягух ква-каунта с сообщением от Каралины. — Его вибриссы встопорщились. — Грач Врач! Грача Врача сюда срочно! Лягухам ква-каунта нужна помощь!

* * *

— Я сделал всё от меня зависящее, — печально сказал Грач Врач. — Искусственное дыхание клюв в пасть, непрямой массаж сердца, сухое тепло…

— Они все сдохли? — с тоской спросил Барсукот. — Все девять лягух?

— Нет, слава Небесным Медведям, я всё же не такой плохой врач, чтобы потерять пациентов. Все девять лягух проквакались и очнулись. Но их жизнь по-прежнему висит на кончике клюва! — клюв Грача поник. — Их здоровье чудовищно пошатнулось!

— Но они включились? — оживился Барсукот. — Подквакались к ква-каунту?

— Что это за слово — «включились»? — поморщился Грач Врач. — Лягухи — не механизмы, они живые.

— Да-да, конечно! — Барсукот попытался протиснуться мимо Грача Врача в палату, но Грач раскинул крылья, преграждая проход. — Мне нужно срочно поговорить с живыми лягухами! Я уверен, у них есть для меня сообщения! От Каралины! Про то, как она меня любит!

— Только не сейчас. Лягухам рекомендован полный покой.

— Но это всего три слова. В Дальнем Редколесье такой порядок: одно сообщение — не больше трёх слов!

— Как врач, я не могу рисковать здоровьем моих пациенток. Даже три слова могут их серьёзно ослабить.

— В таком случае… В таком случае это будет не разговор, а допрос! Как полицейский Дальнего Леса, я имею право допрашивать свидетелей хоть на операционном столе! Вы не смеете препятствовать следствию! — Барсукот потряс перед клювом Грача Врача полицейским значком.

— Вы хотите спросить лягух на допросе, любит ли вас дикая кошка? — Грач осуждающе покачал головой, но Барсукота пропустил. — Я буду жаловаться на ваше безобразное поведение Барсуку Старшему.

— Да на здоровье! — Барсукот ворвался в палату к лягухам. — Полиция Дальнего Леса! Признавайтесь, есть сообщения для Барсукота от Каралины из Дальнего Редколесья?

Лягухи ква-каунта, дремавшие мирно под капельницами, подскочили и выстроились в ряд вдоль стены.

— Переквакиваем сообщения для Барсуквака в хронологическом покваке, — хором сказали лягухи.

— Барсуквак, я сосквачилась! — сообщила первая.

— Квак ты, Барсуквак? — продолжила вторая.

— Квакаешь обо мне? — равнодушно спросила третья.

— Я скоро приквакаю! — заявила лягуха номер четыре.

— Приквачу «Аистиным кваком», — пояснила пятая.

«Какое счастье, слава Небесным Медведям! — Барсукот заурчал на максимальной громкости блаженства. — Она прилетит ко мне “Аистиным клином”! Она соскучилась! Она меня любит! Она прилетит, и мы будем вместе работать в полиции, а Барсук Старший уйдёт на пенсию! Как хорошо! Осталось ещё целых четыре сообщения! И все они — о любви!»

— Дальний Лесоквак опасности! — сообщила лягуха номер шесть.

Барсукот перестал урчать и нахмурился — это явно было не о любви.

— Жирафа была заквакана! — отчиталась седьмая лягуха.

— Подробности следующим кваком! — пообещала восьмая.

Восемь лягух, Грач Врач и Барсукот уставились на девятую. Она выглядела поблёкшей и странно пучила глаза.

— Этой лягухе нельзя сейчас говорить! — забеспокоился Грач Врач. — Ей срочно нужен отдых! Она в плохом состоянии!

— Именем закона Дальнего Леса, я требую, чтобы лягуха передала сообщение! — сказал Барсукот. — Речь идёт об эпидемии! Это срочная информация!

— Ква… — с трудом пробормотала лягуха и шмякнулась на пол.

— Что? Что «ква»?! — Барсукот кинулся с лягухе и принялся её тормошить. — Что удалось выяснить Каралине?!

Но лягуха молчала — отключённая от ква-каунта, бледная, неподвижная.

Глава 16, в которой Редколесью нужна сильная лапа

Дальнее Редколесье. Семь дней назад

— Где скрывается твоя жирафамать, обвиняемый? — Прокурор Лёвыч слегка наморщил верхнюю губу, демонстрируя жирафу Рафу крепкие белые резцы.

— Протестую! — взвизгнула мартышка Мона, адвокат Рафа. Мартышка подпрыгнула, в прыжке развернулась задом к прокурору Лёвычу и задрала хвост, демонстрируя протест. — Мой подзащитный уже сто раз отвечал на этот вопрос, ос вам в нос! Он не знает, где его мать!

— Протест отклоняется, — устало сказал Царь зверей. — Пусть ответит в сто первый раз.

— Я не знаю, где скрывается жирафаматушка, — тихо произнёс жираф Раф. — Она просто сбежала.

Раф выглядел подавленным, нездоровым и совсем не изысканным. Коричневые пятна поблёкли и местами почти сливались с бледной кремовой шкурой.

— Ты признаёшь, что ты и твой клан Изысканных присваивали все фрукты, кокосовое молоко и воду во время засухи? — продолжил допрос прокурор Лёвыч.

— Я хочу ответить на этот вопрос с прямой шеей, — жалобно сказал жираф Раф. — Позвольте мне выпрямить шею!

— Мало ли чего ты хочешь, Пятнистый! — оскалился Лёвыч.

Заседание суда проходило в парадном зале конфискованной у Изысканных резиденции. Потолки здесь были очень высокие, но подсудимый жираф помещался в тесной зарешеченной будке. Когда-то Изысканные сажали в эту будку прислугу — провинившихся гиеновидных собак. Теперь сам Раф сидел в ней, скрючившись в три погибели, под охраной гиеновидных Гиги и Виви.

— С прямой шеей не получится, — постановил Царь зверей, стараясь не глядеть на жирафа, и Каралине показалось, что голос Царя звучит неуверенно. Как будто Царь сомневается в справедливости этой меры. Как будто Царь потакает молодому льву Лёвычу.

— Протестую! — заверещала мартышка Мона, снова повернулась задом к суду и задрала хвост. — Мой подзащитный содержится в зверских условиях! Ему душно, дурно, у него затекает шея, и ему хочется пить!

— Протест отклоняется, — глядя в пол, сказал Царь зверей. — Сейчас засуха. Всем душно и дурно. Всем хочется пить. Свою утреннюю дозу воды жираф уже получил.

— Но вы дали мне столько же воды, сколько мартышке и сурикату!

— Все звери теперь равны.

— Но я же большой! Мне нужно больше воды, чем мелким животным!

Жираф Раф был прав. Большому зверю нужно больше воды, чем мелким. Царь зверей отвернулся и промолчал, и в этом его молчании Каралина снова почуяла неуверенность и как будто уступку молодым представителям прайда, чья ненависть к жирафу Рафу была достаточно сильна, чтобы вообще лишить его питья, и чьё уважение к Царю было недостаточно сильно, чтобы внять его указанию обращаться даже с врагами по справедливости.

Прокурор Лёвыч подошёл вплотную к будке жирафа Рафа и поскрёб когтем решётку:

— Пятнистый, я задал тебе вопрос. Ты присваивал фрукты, кокосовое молоко и чистую воду во время засухи, обирая тем самым простых зверей?

— Вы тратили воду простого народа? Вот что «Вечернего…» волнует «…Удода»! — заголосил вдруг из зала суда репортёр с оранжевым хохолком.

— Нет, — жираф мотнул головой, задел рожками потолок будки и поморщился.

Лёвыч хищно улыбнулся:

— Обвинение вызывает свидетельницу антилопу Илопу.

В зал суда вошла антилопа Илопа и на подламывающихся, трясущихся от страха копытах, затянутых в чёрные сетчатые чулки, двинулась к выложенному из камушков кругу, располагавшемуся между судейским креслом Царя зверей и тёмным валуном, на котором восседал, помахивая хвостом, лев Лёвыч.

— На время суда антилопе гарантируется неприкосновенность, — сказал Царь зверей, и походка Илопы стала чуть твёрже. — Преклоните копыта перед судьёй.

Илопа вошла в круг и преклонила копыта перед львом Лёвычем. Тот ухмыльнулся:

— Судья здесь не я. Пока что. Я — обвинитель.

Илопа преклонила копыта перед Царём зверей, мелко-мелко дрожа: она совершила ошибку. Не поняла, кто здесь главный.

«И это вполне объяснимо, — подумала Каралина. — Валун значительно больше, чем судейское кресло, поэтому получается, что Лёвыч сидит выше Царя. Кто выше сидит — тот и главный, закон саванны».

А впрочем, независимый наблюдатель — вольная кошка саванны каракал Каралина — была ещё выше, в зарослях лиан под самым потолком парадного зала. Просто её там мало кто видел. Каракалы не выделяются. Они сливаются с местностью — и наблюдают. Каракалам не нужна власть — но и над ними никто не властен. Каракалы не подчинялись и не подчиняются ни львам, ни жирафам. Они вольные кошки саванны. Так было всегда.

— Антилопа Илопа, вам знаком этот зал? — вкрадчиво начал лев Лёвыч.

Антилопа нерешительно мекнула, переступила копытами и уставилась на прокурора огромными, полными ужаса, бессмысленными глазами.

— Вы ведь были служанкой Жирафов Изысканных и работали на них здесь, в их Изысканной Резиденции, так? — лев Лёвыч оскалился.

— Не по собственной воле я им служила! — заголосила Илопа. — Меня ещё телёнком им отдали! Но я верность Изысканным не хранила! Я от них всё время сбегала! Я в горы от них сбегала, то к одному козлу, то к другому! Пощадите меня! — Её тонкие копыта подогнулись, и антилопа рухнула на колени. — Не виноватая я!

— Так вас никто и не обвиняет. — Прокурор облизнулся. — Обвиняем мы вот его, — лев Лёвыч указал на будку с жирафом Рафом. — А вы должны нам в этом помочь. Расскажите, как питались ваши изысканные хозяева в засуху? Были ли у них фрукты? Была ли у них вода?

— Были фрукты, — кивнула антилопа. — И вода была тоже.

— Много? — Лёвыч возбуждённо задёргал хвостом из стороны в сторону, оглаживая кисточкой тёмный валун — как будто рисовал на нём невидимую картину.

— Фруктов столько у них в засуху было, что они даже гнили! — сообщила Илопа, и по залу суда, по толпе разномастных зверей прокатилась волна шипения и блеяния.

— Казнить жирафа! — нерешительно пискнул из дырки в полу сурикат.

— Как ты можешь, Илопа? — раздался голос Рафа из будки. — Мы ж с тобой хорошо обращались, мы со всей душой тебя этими фруктами подгнившими угощали! И козлов твоих угощали, которые к тебе табунами ходили! Звери добрые! Я клянусь, я говорю с прямой шеей… — Раф опять ударился рожками о крышу будки, — мы всех слуг всегда угощали! Мы фрукты никогда не выбрасывали! Не кощунствовали, помня о том, как вы голодаете!

— А воды у Изысканных было много? — Лёвыч спрыгнул с валуна и принялся ходить вокруг антилопы Илопы, как бы случайно задевая и расшвыривая кончиком хвоста камушки, из которых был выложен её защитный круг.

— Даже в засуху у них был изысканный бассейн с чистейшей водой, — потупившись, сказала Илопа. — И они там омывали копыта.

Толпа в зале суда возмущённо загудела.

— Казнить жирафа! — загундосил бородавочник.

— Казнить Рафа! — подхватили сурикаты.

— В Страшную Яму его!

— В Пещеру Смерти его!

— Сбросить с обрыва его!

— У обвинения больше нет вопросов к свидетелю, — удовлетворённо мурлыкнул Лёвыч и запрыгнул на свой валун.

Илопа вышла из защитного круга и, не глядя ни на львов, ни на будку с жирафом, понуро поцокала прочь и слилась с толпой; лев Лёвыч проводил её жадным взглядом и облизнулся.

— Каз-нить Ра-фа! Каз-нить Ра-фа! — скандировали звери.

Мартышка Мона возбуждённо запрыгала, перекувырнулась в воздухе и заверещала, перекрикивая толпу:

— Защита вызывает свидетеля шамана Медоеда!

— Обвинение не возражает, — чинно кивнул лев Лёвыч. — У меня к нему тоже будет вопрос.

В зал суда ворвался измазанный в меду и облепленный перьями Медоед и направился к защитному кругу, ударяя в бубен и ритмично подвывая и пританцовывая:

Жители саванны,

Слушайте шамана!

Попки, носороги,

Хватит верещать!

Этой ночью с мною

Говорили боги!

Боги Манго любят

Правду мне вещать.

Аааййй, манго боги буги вуги кози роги боги строги!

— Уууййй, манго боги кози роги мы танцуем буги вуги боги строги! — подхватили копытные и принялись нерешительно переминаться и цокать по каменному полу. Всё же шаман был в Редколесье уважаемым зверем, хоть и служил Жирафам Изысканным много лет. Всё же с шаманом говорили Боги Манго — если не врёт.

Жители саванны,

Слушайте шамана!

Боги Манго хочут

Всем вам проорать,

Что казнить жирафа

Рафа плохо очень.

Боги вас за это

Будут покарать!

Аййй, манго боги буги вуги кози роги боги строги!

— Оооййй, манго боги кози роги все танцуют буги вуги боги строги! — заголосили звери и задёргались в экстазе.

Шаман, не прекращая молотить липким хвостом в бубен, вступил в выложенный из камушков защитный свидетельский круг и принялся вращаться вокруг своей оси, а потом застыл — задом к залу и мордой к Царю зверей, мартышке Моне и Лёвычу — и продолжил пение:

Львы и обезьяна,

Вы же не тупицы,

Вы же прокурор, су —

дья и адвокат!

Каждый зверь в саванне

Может оступиться!

Это же не повод

Со скалы толкать!

Аййй, манго боги буги вуги кози роги боги строги!

— Эээййй, манго боги кози роги все танцуют буги вуги боги строги! — отозвался зал, а также мартышка Мона: адвокат скакала в такт песне и размахивала хвостом. Львы Лёвыч и Царь зверей наблюдали за происходящим неподвижно и молча.

— За других не скажу, а я точно не тупица, — высказался наконец прокурор Лёвыч. — Что имеете сообщить по существу, свидетель Медоед? Это суд, здесь дают показания, а не пляшут!

— Это и есть мои показания, — мгновенно успокоившись, ответил шаман. — Боги Манго против казни жирафа Рафа. Они мне сами сказали.

— Сомневаюсь, что с вами говорят боги, зверь Медоед, — прищурился Лёвыч.

— Вы мне не доверяете?! Мне, потомственному шаману? — Медоед подпрыгнул от изумления, звякнув бубном.

— Не доверяю, — спокойно ответил Лёвыч. — Как можно доверять зверю, который тайно якшается с беглой жирафаматерью?

— Это клевета! — Медоед замолотил хвостом в бубен, вроде бы возмущённо, — но Каралина подумала, что шаман таким образом пытается скрыть свою дрожь. Сквозь запах мёда явственно проступил запах страха.

— А у меня есть свидетели, — оскалился Лёвыч. — Обвинение вызывает Безвольную Лапку и Дрожащего Хвоста для очной ставки.

От толпы отделились два суриката, мать и детёныш, просеменили к защитному кругу, в котором вертелся и долбил в бубен Медоед, и замерли в нерешительности.

— Мам, а дяди львы ведь могут нас скушать, если мы не в защитном круге, да, мам? — тонким голоском спросил сурикатик Дрожащий Хвост. — Мам, а дядя шаман не пускает нас в круг специально, чтобы нас скушали дяди львы?

— Свидетель Медоед, прекратите дёргаться и впустите в круг свидетелей сурикатов, — подал голос Царь зверей.

Медоед нарочно ударил в бубен так громко, что сурикатик Дрожащий Хвост от ужаса задрожал, и неохотно подвинулся. Безвольная Лапка ввела сына в защитный круг.

— Безвольная Лапка, скажи суду то же самое, что ты сказала мне, когда я поймал твоего детёныша и хотел им перекусить, — обратился к свидетельнице прокурор Лёвыч.

— О, не ешьте моего сына, умоляю! — заголосила Безвольная Лапка. — Он ещё совсем маленький сур-сур-сур-сурикатик! Он костлявый! Вы им подавитесь!

— Да не это, — поморщился Лёвыч. — Дальше, про взлётную поляну.

— О, если вы не тронете моего детёныша, я расскажу вам всё, что видела и слышала на взлётной поляне! — послушно затараторила Безвольная Лапка. — Я была там, когда полицейские из Дальнего Леса, а с ними жирафа Руфь и геренуки Гера и Нук готовились к вылету. Я тоже хотела улететь вместе с моим маленьким Дрожащим Хвостом, попросить убежища в Дальнем Лесу… Я прорыла лаз от нашей норки до самой взлётной поляны, но мы так и не решились вылезти наружу, только носы высунули. Я испугалась, что жирафы и геренуки нас просто затопчут — ещё до того, как мы успеем хоть что-то сказать Барсукам Полиции.

— Свидетельница Безвольная Лапка, поясните суду, почему вы говорите, что на взлётной поляне были «жирафы», а не одна «жирафа» — жирафа Руфь, беженка?

— Потому что там была ещё вторая жирафа. Рафаэлла, мать Рафа. Она куталась в тёмную накидку, пытаясь остаться неузнанной, но с такой длинной шеей невозможно скрыть, что ты жирафа.

— Ну так с чего ты взяла, что это была именно жирафамать Рафаэлла?! — сварливо уточнила адвокат Мона и показала Безвольной Лапке язык. — Это могла быть любая другая жирафа! В накидке!

— Я поняла, что это жирафамать Рафаэлла, потому что так её называл зверь, который был вместе с ней.

— И этот зверь у нас кто? — торжествуя, спросил прокурор.

— И этот зверь у нас… он, — Безвольная Лапка нерешительно указала лапкой на Медоеда.

— Она всё врёт! — Медоед в ярости заколотил в бубен.

— О чём они говорили? — игнорируя шамана, уточнил Лёвыч.

— Жирафа Рафаэлла сказала Медоеду, что в Дальнем Редколесье военный переворот. Что власть захватили мерзкие… — Она на секунду запнулась и, зажмурившись, продолжила: — …безмозглые гривастые твари. Что Рафа пленили, а ей теперь придётся скрываться. Но что она поднимет восстание и вернёт власть. Потом она дала Медоеду три сочных манго и целую горсть кокош и приказала: «Сделай так, чтобы жирафе Руфи и этим вонючим северным барсукам, которые явились сюда и разрушили нашу изысканную жизнь, не поздоровилось».

— Ну, это уже неинтересно, — махнул хвостом лев Лёвыч. — Свидетели сурикаты могут идти.

— Нет, интересно! — впервые подала голос каракал Каралина. — У меня есть вопрос к свидетельнице Безвольной Лапке.

— Тебе права голоса не давали, кошка драная, — поморщился Лёвыч.

— Каракал Каралина — независимый наблюдатель, — вмешался Царь зверей. — У неё есть право голоса.

— Ладно, пусть спрашивает, — сказал Лёвыч так снисходительно, будто это он был судьёй.

— Свидетельница Безвольная Лапка, что ответил шаман Медоед Жирафе? — спросила Каралина.

— Он ответил: «Сделаю». И взял кокоши и фрукты.

— И что именно он сделал?

— Этого я не знаю, — Безвольная Лапка растерянно развела лапками.

— Шаман Медоед, что вы сделали с Барсуками Полиции? — спросила каракал Каралина.

Она постаралась скрыть волнение в голосе — но безуспешно. Ведь речь шла не о каких-то абстрактных северных барсуках. Речь шла о Барсукоте.

— А что я сделал? — шаман замолотил хвостом в бубен. — Я взмолился Богам Манго, чтобы они покарали жирафу Руфь и наслали зверскую эпидемию на Дальний Лес. И они наслали! Но с жирафой Рафаэллой я не встречался! Это я сам придумал! Чтоб великие Манго Боги барсуков сразили убогих!

Нестриженые кисточки на ушах Каралины встопорщились. Они всегда топорщились, когда какой-нибудь зверь ей нагло врал прямо в морду. Она не верила Медоеду. Она знала от отца, вольного каракала Ала, а тот знал от своего отца, тоже вольного каракала, что Боги Манго наблюдают за Дальним Редколесьем с Великого Древа и время от времени подают знаки — но они не вмешиваются в ход вещей ещё с тех древних времён, когда первые звери саванны, пра-пра-Лев и пра-пра-Жирафа, сожрали запретный плод манго и разделили мякоть и кость — и была зверски пролита первая кровь. И уж тем более Боги Манго не станут влезать в дела Дальнего Леса, — там есть свои боги. Что-то было нечисто с шаманом Медоедом. Он что-то скрывал. И она выяснит — что.

— Как называется болезнь, которую боги наслали на Дальний Лес? — спросила каракал Каралина.

— Я пр-р-ротестую! — зарычал прокурор. — Вопрос не имеет отношения к делу!

— Мы пр-р-ротестуем! — поддержали Лёвыча сидевшие в первом ряду молодые львы прайда. — Плевать нам на Дальний Лес! Пусть шаман пр-р-ризнается, где скр-р-рывается Р-р-рафаэлла-жир-р-рафа!

— Протест принят, — кивнул Царь зверей и виновато покосился на Каралину.

— Так где жир-р-рафамать? — Лев Лёвыч подошёл вплотную к защитному кругу и оскалился, демонстрируя белые и острые резцы и клыки. Сурикаты затряслись и зажмурились. Шаман Медоед открыл пасть — его зубы были кривые и жёлто-коричневые, как подгнившие на солнце бананы, — и с усилием, дрожащим голосом выдавил:

— Знать не знает шаман, где жирафа-маман…

— Я знаю, как освежить память шамана, — ухмыльнулся лев Лёвыч. — В пыточную его!

Молодые львы прайда, сидевшие в первом ряду, спрыгнули каждый со своего камня и двинулись к защитному кругу.

— Я протестую! — заголосила адвокат Мона и повернулась к Лёвычу задом. — Я против пыток и зверств! Муравьёв вам под хвост!

— Ты защищаешь наших врагов, — сказал ей в спину Лёвыч тихо, но зло. — Тебя тоже надо пытать. Наверняка ты что-нибудь знаешь.

— Да я что, я ничего. — Мона суетливо развернулась обратно лицом к суду; взгляд её беспокойно метался от Лёвыча к приближавшимся молодым львам и обратно. — И никого я не защищаю! Я вообще как раз решила сменить профессию! Чур я больше не адвокат!

Мартышка Мона вскочила на крышу будки, в которой сидел Раф, оттолкнулась от неё руками и ногами, высоко подпрыгнула и приземлилась между Медоедом и сурикатами, которых окружили молодые львы прайда.

— Закон саванны гласит, что нельзя трогать зверя, пока он в защитном круге! — завопила мартышка Мона. — Это я вам как бывший адвокат говорю!

— Защитный круг может быть разрушен по решению Царя зверей, — ответил Лёвыч. — Это я вам как прокурор говорю.

Он повернулся к Царю:

— Запрашиваю разрешение на вторжение в круг. С целью пыток.

— А нас-то, нас-то за что пытать? — запищала Безвольная Лапка.

— Вас пытать незачем, — кивнул прокурор. — Вас просто сожрём.

— А дяди львы нас скушают на обед, да, мамочка? — спросил сурикатик Дрожащий Хвост.

— Судья отказывает, — вдруг громко произнёс Царь зверей.

— Что? Я не понял! — прокурор раздражённо мотнул хвостом.

— Я не даю разрешение на вторжение в круг, — сказал Царь и посмотрел в глаза Лёвычу. — Я против пыток. При Жирафах в Дальнем Редколесье зверей пытали. Мы не должны уподобляться Жирафам. Теперь всё будет иначе.

— Как иначе? — недобро прищурился Лёвыч.

— По закону. По справедливости.

— А нам не нужна справедливость, — парировал Лёвыч. — Нам нужна власть. Теперь действительно всё будет иначе. Раньше была власть жирафов, теперь будет власть львов. Молодых, сильных львов.

Лёвыч сделал знак львам, и трое из тех, что стояли у защитного круга, вальяжно помахивая хвостами, развернулись и направились к креслу судьи.

— Ты думаешь, что ты Царь? — продолжил Лёвыч. — Ты жалкий, облезлый старик. Ты ничего не решаешь. Мы тебя просто терпим — из уважения к твоей седой гриве.

Звери в зале суда принялись взволнованно переблеиваться и перешёптываться.

— Я победил Братана в честной схватке, — спокойно сказал Царь зверей. — Я вожак прайда по закону саванны. По праву.

— А ты упрям, — Лёвыч тряхнул пышной гривой. — Тебе что, надоело жить? Что ж, я вызываю тебя на схватку. Но учти — я сильней. И я не стану тебя щадить. Ты меня утомил. Я просто перегрызу тебе глотку. И стану Царём.

— Я принимаю вызов. — Царь зверей спрыгнул с судейского кресла и встал напротив льва Лёвыча.

Сейчас, когда Царь поднялся, и Каралине, и жавшимся в круге свидетелям, и зрителям в зале суда стало особенно заметно, что он уже стар. Отёкшие лапы, поредевшая кисточка на хвосте, седая грива с проплешинами. Царь был очевидно слабее, чем Лёвыч, но страха в глазах Царя не было.

Публика в зале суда зашумела.

— Схватка! Схватка! По-е-ди-нок! — кровожадно скандировали одни.

— За Царя! За Царя! — отчаянно голосили другие. — Мы против поединка!

— Мы за Лёвыча! Он сильней! Редколесью нужна сильная лапа!

— А мы за Царя зверей! Он мудрей! Редколесью нужен мудрый вожак!

— А мы за Жирафов Изысканных! Верните нам наших Жирафов!

Пара бородавочников из противоборствующих лагерей вгрызлись друг другу в шкуры. Буйвол, который был за Царя, пнул копытом козла, который был против.

Два льва, Царь зверей и Лёвыч, молча стояли и смотрели друг другу в глаза. Схватка за власть по закону Дальнего Редколесья может закончиться миром, не успев, по сути, начаться, если один из зверей опустит взгляд и подожмёт хвост в знак подчинения и капитуляции.

Лев Лёвыч выждал с минуту, давая Царю зверей такую возможность, — но Царь не опустил взгляд. Тогда Лёвыч присел, готовясь к прыжку, — но прыгнуть он не успел. Потому что прыгнула Каралина. Она соскочила с лианы, с которой наблюдала за судом, и приземлилась между Лёвычем и Царём.

— Ты что себе позволяешь, киса?! — прокурор разъярённо ощерился.

— Не вмешивайся, Лина, — мрачно сказал Царь зверей.

— Нет, я вмешаюсь! — Каралина сверкнула глазами. — Я независимый наблюдатель, и у меня есть право высказать мнение. Я тоже против пыток.

— Плевать я хотел на твоё мнение, киска, — ухмыльнулся лев Лёвыч.

— А на их мнение — тоже плевать? — Каралина указала хвостом на возбуждённо орущую и блеющую толпу. — Если сейчас ты свергнешь Царя зверей, начнётся хаос. Кровопролитие и зверская бойня. И в этом хаосе жирафаматери будет куда проще не только затеряться, но и всё подготовить, осуществить свой план и вернуть власть Жирафам.

Лев Лёвыч нетерпеливо мотнул хвостом — ему хотелось драться, его манила ещё не пролитая им кровь Царя и ещё не завоёванная им власть Царя. Но боковым зрением он заметил, что молодые львы прайда, слушая Каралину, кивают и смотрят на неё с уважением… Вечно эти каракалы со своим независимым мнением! Эти драные вольные кошки, которым не нужна власть. Которые ни на чьей стороне. Ни за кого конкретно. За всю саванну.

— Что ты предлагаешь, киса? — спросил он хрипло.

— Отмените схватку, — ответила Каралина. — И отмените пытки. Дайте мне провести независимое расследование. Я выясню, где скрывается Рафаэлла и что она замышляет. И что за эпидемию она подстроила в Дальнем Лесу.

— Плевать на Дальний Лес, — раздражённо сказал лев Лёвыч. — Что до жирафы — прайд даёт тебе сутки. Мы отложим схватку до завтра. Если до завтра ты не найдёшь её, я перегрызу Царю зверей глотку и сам стану Царём зверей. И отдам приказ разрушить защитный круг и пытать свидетелей. А пока что мы их не тронем. Пусть сидят в круге.

— Мам, а тётя каракал нас спасёт, да, мама? — пропищал сурикатик Дрожащий Хвост и заплакал.

* * *

На фоне неба — такого же жёлтого и раскалённого, как и пустыня под ним, — темнели два силуэта: баобаба и пасшегося рядом слона.

Каралина вскарабкалась по стволу, замерла, поравнявшись с головой слона, и в который уже раз за последнюю неделю мурлыкнула ему в ухо:

— Сообщение для Барсукота из Дальнего Леса…

На предыдущие её пять сообщений Барсукот не ответил. Она передала ему, что соскучилась, а он не ответил, что соскучился тоже. И не ответил, как у него дела. И не ответил, вспоминает ли он о ней. Надо думать, не вспоминает, раз не ответил. Может быть, женился на этой своей барсучихе… Или на какой-нибудь кошке… Даже на то, что она собирается прилететь к нему в Дальний Лес «Аистиным клином», Барсукот не ответил ни слова — хотя Слон Связи позволял передать три сообщения в день, и в каждом могло быть три слова.

После пятого неотвеченного сообщения Каралина, вольная кошка саванны, твёрдо решила больше не унижаться и не терять достоинство, и не ходить к Слону Связи, и ничего Барсукоту больше не сообщать. Но теперь она всё же пришла и залезла на баобаб. Она будет выше нанесённых ей душевных ран и обид. Речь идёт об угрозе — не только Барсукоту, но и всему его Дальнему Лесу. И достойное поведение — это как раз таки предупредить об опасности.

— Дальний Лес опасности, — сказала Каралина Слону. — Второе сообщение для Барсукота: «Жирафа была заражена». Третье сообщение для Барсукота: «Подробности следующим сообщением».

Как обычно, тусклые слоновьи глаза, утопленные в складках морщинистой кожи, не выразили ни интереса, ни понимания, но каракал Каралина знала, что Слон Связи слушает очень внимательно. Она знала, что он слово в слово передаст её сообщения африканским квакшам Дальнего Редколесья, а те уже по ква-каунту передадут их дальше, через разные леса мира, выстроившиеся в ряд на огромной земной доске, разделяющей Дальнее Редколесье и Дальний Лес.

Но она не знала, что ни эти её сообщения, ни те, что она отправляла раньше, ни то, что отправит после, не дойдут до получателя вовремя.

Глава 17, в которой объявляют клок-даун

— Это моя вина! — Барсукот одним махом опрокинул в себя кружку десятилетнего мухито. — Грач Врач предупреждал, что девятая лягуха слаба и допрашивать её рано! — Забродившие десятилетние мухи повисли у Барсукота на усах. — А я взял и допросил! И вот результат! Она отключилась! — Барсукот попытался дёрнуть хвостом, но хвост был туго подвязан к спине по всем правилам. — И теперь мы не знаем, что выяснила о вирусе Каралина! Вдруг она выяснила, как лечить заражённых? А мы не знаем, не знаем! И Каралина снова не отвечает!..

Барсукот отряхнулся, сбрасывая прилипших к усам забродивших мух, и те разлетелись по бару «Сучок» — как будто вдруг ожили на пару секунд, как будто спустя десять лет им был дарован ещё один, последний полёт — и шмякнулись на пол.

— Спокойно, сынок, — Барсук Старший похлопал Барсукота по всклокоченному загривку и поёрзал на своём пне, пытаясь хоть немного размять основание затёкшего, по всем правилам подвязанного хвоста. Другие звери норовили подвязать хвост небрежно — так, чтобы он не прилегал к спине плотно или чтоб торчал кончик, но Барсуки Полиции не имели морального права относиться к правилам наплевательски. Они обязаны были подавать окружающим зверский пример. — Конечно, ты зря полез к лягухе с допросом и не послушал Грача Врача. Ты слишком порывист, тебе нужно учиться держать себя в лапах. Но всё не так плохо. Мы знаем, что жирафа принесла в Дальний Лес заразу из Дальнего Редколесья. Мы отследили все цепочки, ведущие от жирафы и от тех, с кем она контактировала, в том числе от Мыши Психолога. И мы изолировали всех зверей из этих цепочек. Да, бо́льшая часть изолированных зверей уже демонстрирует симптомы заболевания, и это плохо. Но Грач Врач делает всё возможное, чтобы вывести лягуху из анабиоза и получить от неё ценную информацию. А главное, изолировав всех контактных зверей, мы взяли эпидемию под контроль, и это очень хорошо!

— Кто намусори-и-ил? — заверещал койот Йот так пронзительно, что сидевшая за барной стойкой Лисичка поперхнулась коктейлем, а некоторые посетители опрокинули свои миски и кружки. — А-ха-ха-ха-ха-ха-а-а-а!

Койот Йот встал на четвереньки, разглядывая валявшихся под столом десятилетних мух, упавших с усов Барсукота, затрясся в истерике, упал и принялся кататься по полу, подёргиваясь, рыдая и хохоча.

— Ну же, Йот, возьми себя в лапы, зверь, всё в порядке, всё хорошо! — сказал Барсук Старший.

Барсук старался, чтобы голос его звучал спокойно и ободряюще, однако сам он вовсе не был уверен, что всё хорошо и в порядке. Койот не был в порядке. Он, конечно, никогда не бывал в порядке, у него постоянно случались нервные срывы, всё из-за несчастного детства, но вот этот срыв — он был какой-то особенный. Барсук Старший тревожно вглядывался в хохотавшего, извивавшегося койота — и вдруг понял, что́ именно с койотом не так, с такой оглушительной ясностью, как будто в голове его раскололся орех.

Койот Йот катался по бару и извивался не просто так. Он пытался перегрызть верёвочку, которой был подвязан к спине его ярко-фиолетовый хвост. Он пытался укусить себя за кончик хвоста.

«Третий день! — ещё один орех раскололся в мозгу Барсука. — Третий день с момента контакта койота Йота и Мыши Психолога! Закончился инкубационный период…»

— Как ты мог, Барсукот?! Как ты мог не понять, что он заражён? — прошептал Барсук Старший, и в это мгновенье в голове его раскололся третий, самый крепкий орех.

Фиолетовый хвост. Койот Йот специально покрасил хвост, чтобы спрятать красную точку, а Барсукот не заметил.

Барсук Старший закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться и подсчитать, сколько клиентов прошло через бар «Сучок» за эти три дня и сколько из них так или иначе соприкоснулись с хвостом койота или лизнули то, с чем соприкасался койотов хвост, а потом пошли дальше, пошли по Дальнему Лесу, размахивая небрежно подвязанными хвостами, соприкасаясь хвостами, виляя хвостами, руля хвостами, цепляясь хвостами…

— Барсук Старший, не спи! Или ты впал в беспробудную спячку? — в панике заорал Барсукот.

Барсук Старший вздрогнул, пытаясь уцепиться подвязанным хвостом за пень, очнулся от внезапно навалившейся на него дрёмы и подскочил:

— Барсукот, нужно срочно обезвредить койота, он зверски опасен! Только не дай ему себя укусить!

Барсукот грациозно спрыгнул с барного пня и, ловко уклонившись от клацающих, покрывшихся пеной челюстей Йота, надел на него налапники и намордник.

Посетители бара испуганно шарахнулись к выходу.

— Всем оставаться в баре! — Барсук Старший посеменил к выходу; Барсукот, эффектно перескакивая со стола на стол, обогнал его и выскочил на улицу первый. — Из бара сейчас выходим только мы, Барсуки Полиции! Бар будет заперт, мы скоро вернёмся в средствах защиты и произведём осмотр всех ваших хвостов на предмет красных точек!

— Пустите меня! Пустите бедную пушистую девочку! — взмолилась Лисичка из-за спины Барсука. — Меня тут укусят! Я здорова, пустите!

Барсук обернулся, охваченный сомнением — может, выпустить? — и тут же увидел, как челюсти Лисички сомкнулись и клацнули ровно в том месте, где только что был его, Барсука, подвязанный хвост.

— Кусь, — кокетливо сказала Лисичка и попыталась улыбнуться, но получился хищный оскал.

— Никто не выходит! — Барсук Старший выбрался наружу, захлопнул за собой дверь и навалился на неё всем весом.

Клиенты бара «Сучок» скреблись и бились по ту сторону, но избыток барсучьего жира на этот раз оказался полезен: Барсук Старший продержался ровно столько времени, сколько понадобилось Барсукоту, чтобы защёлкнуть налапники одним концом на торчавшем из стены бара сучке, а другим — на дверной ручке.

— Плохие-то новости-то! — послышалось с неба, и в следующую секунду Сорока, вихляясь из стороны в сторону, зашла на посадку и жёстко приземлилась, воткнувшись клювом в дверь бара «Сучок». С её подвязанного хвоста свисал закрученный в трубочку кусок бересты.

Барсук отцепил Сороку от двери, а бересту от её хвоста; развернул и прочёл письмо, нацарапанное нервным, неразборчивым птичьим почерком, характерным для Грача Врача:

«Дальний Лес захлестнула волна заболевших. Сотни новых случаев. Клиника не справляется. Эпидемия вышла из-под контроля».

Барсук Старший прикрыл глаза, потянул носом стылый осенний воздух, запрокинул голову и сказал как будто не Барсукоту и Сороке, а Небесным Медведям:

— Объявляем полный клок-даун. Дальний Лес закрывается на вход и на выход. Ни один клок шерсти и ни одно перо не выпадет за пределы Дальнего Леса.

Глава 18, в которой боги строги

Барсук Старший проверил оцепление с южной стороны Дальнего Леса; восточную взял на себя Гриф Стервятник, северную и западную — Барсукот. Всё было в порядке — если, конечно, порядком можно назвать тотальный клок-даун и оцепленный лес. Дополнительную поддержку оказали Дальнему Лесу звери села Охотки — если, конечно, поддержкой можно назвать патрули сторожевых и охотничьих псов, контролировавших выходы из леса с внешней стороны, чтобы наружу, как сказал вожак своры, «не пр-р-росочилась зар-р-раза».

Барсук Старший прикрыл глаза, слегка пошатнулся — но тут же дёрнул себя за ус: нет, не спать! Он задрал морду и посмотрел вверх — на то, что ещё пару дней назад было небом. Теперь между верхушками деревьев был натянут многослойный, плотный купол из паутины, скрывавший Дальний Лес от всего остального мира, а солнечный свет, и без того по-осеннему скудный, — от Дальнего Леса. Теперь здесь с самого утра царил сумрак, как будто лес замотался в кокон, окуклился.

Барсук Старший поднёс к морде корупор и прокричал остосычевшие ему самому слова, которые он теперь повторял каждый час:

— Это Полиция Дальнего Леса! Напоминаем, что все должны оставаться в своих норах, дуплах и гнёздах! Свободный выгул, выполз, выпас и вылет временно запрещён!

Он сунул в пасть перекус «Сила волка». Ему нужны были силы: день выдался очень тяжёлым. Всё началось с того, что над куполом принялись кружить сычи Уг и Чак, злорадно поухивая:

— Мы вольные птицы! Ух, пора, брат, ух, как пора!

Когда они улетели, обезумевшая Мадам Куку самовольно покинула гнездо и чуть не проклевала паутину в треугольнике верхушка сосны — верхушка клёна — верхушка дуба. Она выкрикивала: «Наши тушки не игрушки!» и «Птиц никто не запрёт! Птицам нужен полёт!». Другие птицы высунулись из гнёзд. Слава Небесным Медведям, купол они клевать не решились, но на Мадам Куку смотрели с явным сочувствием, а некоторые даже скандировали девизы вместе с ней.

Мадам Куку пришлось принудительно изолировать, а поддержавшим её птицам выписать штрафы по сто шишей. Как долго полиция сможет сдерживать зверское недовольство и панику при помощи штрафов? Едва ли долго…

Потом Сорока принесла на хвосте пугающую статистику заболевших от Грача Врача: сегодня в три раза больше новых случаев, чем вчера. Из тех зверей, что были в баре, когда у койота Йота, теперь уже впавшего в беспробудную спячку, проявились первые симптомы, почти две трети имели с ним контакт хвост к хвосту — и все контактные заболели. И те, кто контактировал с теми, кто контактировал, — тоже.

Но хуже всего: обнаружились не связанные с жирафой Руфью, Мышью Психологом и койотом Йотом цепочки заражённых. Кусь-вирус был диагностирован у нескольких зверей, которые с самого начала эпидемии не только никогда не заглядывали в бар «Сучок», но и не могли, казалось бы, заразиться от третьих морд, потому что сразу самоизолировались и ни с кем не нюхались и не тёрлись, совершая лишь редкие одиночные вылазки в пределах своей территории. Тем не менее: заболел пожилой Хорёк-ветеран, который полагал, что на Дальнем Лесе проверяют сверхновое биологическое оружие, и поэтому ни разу с первого дня эпидемии не выходил из норы; заболел Вертихвост, капитан команды белок-футболистов, который очень беспокоился о своём здоровье и безвылазно сидел у себя в дупле, да ещё и с подвязанным хвостом, и только иногда высовывал морду, чтобы подышать свежим воздухом; наконец, заболел воробушек Роберт, перепуганный кусь-вирусом настолько, что даже клюва не высовывал из гнезда. Все эти звери заказывали еду с доставкой из бара «Сучок».

Эти случаи, по словам Грача Врача, внушали большую тревогу. Ведь они могли значить, что кусь-вирус можно подхватить не только при прямом контакте нос к носу, клюв к клюву и хвост к хвосту, но и нюхательным путём или через предметы и пищу…

— Барсук Старший, у нас проблема! — послышалось у Барсука за спиной.

Барсукот, как всегда, появился бесшумно и неожиданно, будто из параллельного мира. Но сейчас он действительно выглядел так, словно побывал в другом мире — и именно там столкнулся с проблемой. Барсукот был взъерошен, вибриссы его топорщились, как иглы на каштановой кожуре, выпученные глаза округлились, как два выкатившихся из свиньи-копилки шиша, а в опавшую листву под и рядом с Барсукотом опускались клочья линялой шерсти — будто шерсть его тоже решила опасть, подчинившись тотальному увяданью природы.

— Барсукот, что случилось? — напрягся Барсук. — Кто-то пытался прорваться через границу?

— В том-то и дело, что да!

— И… прорвался? — готовясь услышать худшее, уточнил Барсук.

— В том-то и дело, что нет!

— Барсукот. Ты патрулировал северо-западную границу. Кто-то пытался прорваться — но ты этого не допустил? Я правильно понял?

— Нет, неправильно! Мне не позволили охранные псы! Я как раз хотел её пропустить!

— Кого — её?!

— Лягуху ква-каунта! Она прискакала со стороны Подлеска! Это именно то направление, по которому обычно прискакивают лягухи с сообщениями из Дальнего Редколесья!

— Барсукот. У нас полный клок-даун. Ты — полицейский. И ты хотел пропустить в Дальний Лес лягуху?

— Да, хотел! — Барсукот взглянул на Барсука Старшего с вызовом и обронил на землю ещё один клок серой шерсти. — Безусловно, хотел! Как иначе я буду получать сообщения?

— По внутреннему ква-каунту.

— Но по внутреннему ква-каунту доходят только внутренние сообщения в пределах Дальнего Леса! Как я буду получать сообщения от Каралины?!

— Пока длится клок-даун — никак.

— Но она же может передать нам важную информацию о кусь-вирусе! И потом, мне же нужно узнать, какие цветы она любит! И вообще получать от неё сообщения. Иначе как же я доживу до этого рейса?!

— До какого рейса?

— До последнего осеннего рейса «Аистиного клина», ведь зимой они не летают! Каралина прилетит ко мне этим рейсом. А я встречу её с цветами и всё такое!

— Барсукот, сынок. У нас полный клок-даун. Мы не дадим посадку «Аистиному клину». Мы не сможем открыть им небо.

— Почему?!

— Перелётные птицы после посадки в Дальнем Лесу разнесут кусь-вирус по всему миру. Мы не можем этого допустить.

— Но ведь аистам нужен отдых… — тоненько, как котёнок, пропищал Барсукот. — Это рейс в Дальние Сопки с посадкой в Дальнем Лесу. Они всегда у нас отдыхают, когда летят в Дальние Сопки. Если мы не дадим им посадку, аисты могут пасть. А вдруг падёт её аист?!

— Полагаю, им даст посадку село Охотки. Там они отдохнут.

— Как?.. И что же. — дрожащим голосом уточнил Барсукот. — Она что, улетит обратно и мы с ней даже не встретимся?..

— А ты разве готов рискнуть её жизнью? Здесь она легко может заразиться, впасть в хвостоедство и в беспробудную спячку.

Барсукот представил каракала Каралину гоняющейся за кончиком собственного хвоста. Гоняющейся за ним. Верещащей «кусь!». Наконец представил её застывшей с немигающими, бессмысленными глазами. Нет, такого он не хотел для вольной кошки саванны…

— Барсук Старший, у нас проблема! — раздалось вдруг над их головами, и Барсук Старший мысленно возблагодарил Небесных Медведей за то, что их с Барсукотом разговор прервали.

Гриф Стервятник тяжело опустился в груду палой листвы и шерсти, и по тому, как подрагивал его клюв, Барсук Старший понял, что проблема нешуточная и тяжёлый день, похоже, не собирается кончаться до завтра. Но дрожащий клюв Грифа всё равно был намного лучше, чем дрожащий голос Барсукота.

— Что случилось, Гриф? — спросил Барсук Старший.

Стервятник выдержал многозначительную, томительную паузу. Потом сказал:

— Вам лучше это увидеть собственными глазами.

* * *

У закрытого на время клок-дауна бара «Сучок», несмотря на полицейский запрет, топтались звери с неподвязанными хвостами и в приспущенных с морд намордниках — ежи и Зайчиха с зайчатами. Чуть поодаль паслась газель Герочка, её хвост был прилежно подвязан. Барсук Старший поднёс было к морде корупор, чтобы всех разогнать, — но так и остался молча стоять с разинутой пастью. Вывеска с надписью «Сучок» была содрана, а на её месте, на квадратной проплешине над входом в бар, красовалась алая надпись:

КУСЬ-ВИРУС — КАРА БОГОВ

На пороге бара, ссутулившись и привалившись к запертой двери, сидел Скунс Художник в налапниках. Рядом с ним валялся помятый тюбик клюквенной краски.

— Его лап дело, — Гриф указал клювом на Скунса. — Я поймал его у восточного выхода из леса. Пытался прорваться сквозь оцепление и пересечь границу Дальнего Леса. Кричал, буянил, требовал его выпустить, брызгался клюквенной краской, устроил запрещённый перформанс. Вонь была страшная!

— Этот перформанс у меня вышел случайно, от страха! — заявил Скунс. — Я не всегда себя контролирую… когда речь идёт о современном искусстве.

— Ах от страха? — Стервятник возмущённо клацнул клювом. — А когда ты эту вот хулиганскую надпись писал, не боялся?!

— Это не я… — промямлил Скунс. — Я просто…

— Ежу понятно, что ты! — оборвал его Гриф. — Есть свидетели!

— Нам понятно! — закивали ежи. — Мы свидетели. Мы видели, как Скунс делал надпись. Он ещё и вонял при этом! Сделал своё грязное дело, навонял — и хотел сбежать!

— Да я только обвёл! — всхлипнул Скунс.

Прозвучало неубедительно.

— А потом попытался вообще эту надпись стереть — но она не стирается! Она въелась…

— Скунс Художник, мы выпишем тебе штраф за зверское хулиганство, — строго сказал Барсук.

Он подошёл к надписи, понюхал, лизнул алую букву «у» в слове «кусь», поскрёб её когтем, отколупнул от буквы кусочек и протянул Грифу.

— Гриф Стервятник, будь добр, проведи экспертизу.

— Экспертизу чего, я прошу прощения? — нахохлился Гриф.

— Экспертизу краски, чего же ещё, — ответил Барсук.

— Для чего? Ежу понятно, что это клюквенная краска из баллончика Скунса.

— Нам понятно! Нам всё понятно! — закивали ежи.

— С каких пор, уважаемый Гриф, ваша экспертиза основывается на мнении уважаемых граждан ежей?

— А что такого? Что не так с нашим мнением? Нам всё понятно! — возмутились ежи.

— Что ж, извольте. — Гриф открыл свой чемоданчик, поместил в него образец и оскорблённо захлопнул, чуть не прищемив себе клюв. — Хотите ненужную экспертизу? Я проведу ненужную экспертизу. Потрачу драгоценное время на ерунду.

— Спасибо, Гриф, — кивнул Барсук Старший и повернулся к Художнику. — Ты сказал, что устроил перформанс от страха… — голос Барсука теперь звучал мягче. — А чего ты боялся, Скунс?

— Ежу понятно, боялся штрафа за хулиганство, — встрял Барсукот.

— Нам понятно! Да, нам понятно! — загалдели ежи. — Испугался штрафа за хулиганство и справедливого наказания!

— Нет, — Художник нервно мотнул головой. — Я боялся не штрафа. Я боялся и сейчас боюсь эпидемии. И богов… Выпустите меня из этого леса! — вдруг заверещал Скунс. — Этот лес проклят богами!

Раздался тихий булькающий звук, обычно предварявший перформансы Скунса Художника, и в воздухе у бара «Сучок» разлилась густая едкая вонь. Ежи и зайцы зафыркались и натянули намордники как положено.

— Я не нарочно, — пробормотал Скунс Художник. — У меня нервный срыв. Умоляю, отпустите меня! Я вообще не отсюда! Я родился в другом лесу! Отпустите меня на родину! Я не хочу впадать в беспробудную спячку! Я нужен искусству! Я ещё столько могу создать! Это вас покарали боги, а я ни при чём!

— Значит, как вонять всем под нос — так в Дальнем Лесу, а как общая беда — так отпустите на родину, — презрительно сказал Барсукот.

— Извиняюсь… обидеться на художника может каждый… — проскулил Скунс. — Дальний Лес был гостеприимным лесом… Но теперь я здесь как в тюрьме!

— Да! Вот-вот! — поддержала Скунса Зайчиха. — Никогда мне не нравились эти его перформансы, но на этот раз Скунс Художник прав! Что вы нам предлагаете, кроме тюремного режима в лесу? Вы заперли нас в норах с детёнышами — и что дальше? Где лекарство от вируса?

— Вот именно! Как в тюрьме! Где лекарство?! — симпатии ежей резко переметнулись на сторону Художника и Зайчихи.

— Я с главным Грачом Врачом работаю над лекарством! — сообщил Гриф, но голос его звучал неуверенно.

— И что же? Есть результат? — подбоченилась Зайчиха.

— К сожалению, пока нет, — подавленно сказал Гриф.

— И не будет! — завопил Скунс Художник. — Ежу понятно, что, если заразу наслали боги, от неё нет лекарства!

— Да, нам понятно! — заголосили ежи. — Нет лекарства! Небесные Медведи нас прокляли! Небесные Медведи устроили эпидемию!

— Да какие медведи! — с досадой фыркнул Барсук Старший.

— Вы что же, Барсук, не верите в великих и всемогущих Небесных Медведей? — оторопели ежи.

— Я верю, верю, — устало сказал Барсук. — Но месть богов не может быть объяснением эпидемии.

— Чего это не может? — сварливо спросила Зайчиха.

— Вот именно! — загалдели ежи. — Ещё как может! Нас покарали боги! Мы все должны покинуть норы и гнёзда и вместе молиться! Молить о пощаде!

Барсук прикрыл глаза. Как объяснить им принцип распространения вируса? Как донести до них зверскую логику? Никак не объяснить и не донести. Простые, ограниченные, наивные звери со своей простой, наивной, ограниченной верой. Они его не поймут…

— Барсук, не спи! — Барсукот толкнул его в бок. — Им надо что-то сказать. Они ждут твоего ответа! Они на грани бунта, Барсук!

— Я не знаю, что им ответить, — бормотнул Барсук Старший.

Спать, спать. Впасть в беспробудную спячку и спать. А они тут пусть бунтуют и молятся.

— Тогда я скажу им то, что ты говорил мне в детстве. — Барсукот взял корупор и сказал в него громко и чётко: — Небесные Медведи — добрые боги! А мы, звери Дальнего Леса, им как детёныши! Небесные Медведи никогда не стали бы причинять вред детёнышам! — Он оглядел умолкших зверей и на всякий случай добавил: — Это ежу понятно!

— И то верно, — закивали ежи. — Медведи — добрые! Они бы нас не стали карать беспробудной спячкой.

— Значит, нас покарали другие боги, жестокие, — вдруг подала голос Герочка. — Боги Манго.

Глава 19, в которой появляется каракал полиции

— Боги Манго, помогите мне провести расследование, — пробормотала себе под нос Каралина. — Первым делом я обыщу нору Медоеда-шамана. А потом я…

Она не знала, что будет делать потом. Как не знала и того, что именно рассчитывает найти в норе Медоеда. Каралина вызвалась отыскать беглянку жирафамать, Каралина решила выяснить, чем заражён Дальний Лес, от Каралины теперь зависели жизни зверей, сидевших в защитном круге в зале суда, — но у Каралины не было плана.

Она шла через взлётную поляну — ту самую, где они с Барсукотом в последний раз потёрлись носами. Он просил её тогда лететь вместе с ним в Дальний Лес. «Умоляю, будь моей крошкой, будь моей кошкой» — так он ей говорил. Он лежал на песке, запелёнутый для полёта, влюблённый и беззащитный, точно детёныш. И она тогда потёрлась носом о его нос. И она ему тогда отказала. Она ведь вольная кошка саванны.

Но зачем ей воля, если нет с ней рядом Барсукота?

Она шла, и её изящные сильные лапы утопали в горячем песке. Ничего. Всё ещё не поздно исправить. Она выяснит, что натворил Медоед. И выяснит, где жирафа. Царь зверей останется здесь, а она улетит в Дальний Лес с «Аистиным клином». Она будет работать в полиции вместе с Барсукотом. По закону. По правилам.

Барсукот ей как-то сказал: «Для обыска нужен ордер. Если полицейский Дальнего Леса обыскивает чью-то нору без ордера — он нарушает закон». Каралина тогда даже слова такого не знала — «ордер». «Ордер — это росчерк когтя начальника полиции на бересте, его разрешение. Полиция всегда на страже закона».

У Каралины не было ордера на обыск норы Медоеда. Потому что не было в Дальнем Редколесье начальника полиции, который дал бы ей разрешение. И вообще никакой полиции не было. И никто тут не стоял на страже закона, и закон был только один: право сильного делать всё, что ему взбредёт в голову.

Каралина на секунду остановилась. Потянула горячим носом горячий воздух. Всё здесь было горячим, на её жестокой, проклятой богами, любимой родине: и песок, и камни, и кровь, и ветер. Каралине вдруг показалось, что ветер принёс ей с другого конца огромной земной доски, из далёкого Дальнего Леса, любимый запах — запах Барсукота… Но нет, померещилось. Аромат его усов был лишь плодом воображения. Ненастоящим, дразнящим, поддельным плодом — как плод манго, золотисто-медовый снаружи и насквозь прогнивший внутри.

Гниль и мёд. Вот чем пахло на самом деле. И ещё как будто вонь от неухоженных, немытых копыт. Каралина застыла, поворошила лапой песок — и подцепила когтем что-то мягкое, продолговатое, липкое.

Это было перо попугая. Такие перья обычно наклеивал на себя шаман, обмазавшись мёдом. Она стряхнула с пера налипший песок. Зелёно-жёлтое, оно действительно было измазано мёдом. И ещё чем-то тёмным, гнилым, вонючим.

Ей захотелось отбросить от себя эту дрянь и тщательно вылизать лапы — но Каралина сдержалась. Такие штуки в полиции называют «уликой», так говорил Барсукот.

Улика доказывает, что Медоед здесь действительно был. Перо упало с него. Оно было приклеено мёдом к его спине, как обычно. А эта тёмная, вонючая гадость, возможно, чей-то помёт?

Как бы то ни было, она возьмёт улику с собой.

* * *

В песке у входа в нору Медоеда виднелись бурые засохшие пятна. Она понюхала: кровь. По всей вероятности, кровь мелких зверушек, которых шаман регулярно приносил в жертву.

Дверь в нору была густо обмазана мёдом и облеплена мухами. Каралина с отвращением подёргала её — заперто. Она выудила из-за пазухи связку когтей-отмычек — подарок каракала-отца, — поковырялась в замке и с третьей попытки подобрала нужный коготь: дверь подалась.

В норе было темно, пахло мёдом и почему-то ещё шоколадками. Это странно: шоколадом Медоед никогда не обмазывался. И не употреблял его в пищу. Каралина застыла, давая глазам привыкнуть к темноте, и за долю секунды до того, как зрачки её, резко расширившись, перестроились с режима палящего солнца на режим ночного ви́дения, она кожей, загривком почувствовала, что в помещении кроме нее кто-то есть и что этот кто-то представляет угрозу.

Так и было. Зверь в шаманской маске с прорезями для глаз и с нарисованным кровавым оскалом стоял прямо перед ней и целился в Каралину из бобовика. Целился прямо ей в морду. И она вдруг поняла, что пахло не шоколадками. А какао-бобами, которыми бобовик был заряжен.

— Именем закона, бросьте оружие! — неожиданно для себя самой выпалила Каралина. — Полиция Дальнего Редколесья!

Каралине так понравились эти внезапно произнесённые ею слова, что она заурчала на третьей громкости блаженства, несмотря на приставленное ко лбу дуло бобовика. На преступного зверя слова тоже произвели впечатление: он отшвырнул бобовик и попятился. Вдохновлённая успехом, Каралина пошла на зверя. Тот прижался к стене. От него пахло мёдом и страхом, и он почему-то был в фартуке. Через прорези в маске на Каралину таращились ошалевшие, часто-часто моргавшие глазки.

— Снимите маску! Это приказ Каракала Полиции! — прикрикнула Каралина.

Дрожащей лапой зверь стянул с себя маску и оказался самкой медоеда средней упитанности.

— Разве в Дальнем Редколесье бывает полиция? — спросила она.

— Теперь бывает, — ответила Каралина. — Ты кто такая?! Имя? Что делаешь тут, в норе?

— Меня Медея звать. Живу я тут. Я жена шамана.

— Разве у шаманов бывает жена? — спросила каракал Каралина.

— А то как же ж? Если нету жены, кто ж за шаманом будет ухаживать, кушать ему готовить, стирать, убирать, поддерживать в норке порядок? Он-то ведь занят, с богами общается, жертвы приносит на алтаре, дожди призывает…

— Но я вас в Редколесье ни разу не видела! — изумилась Каралина.

— Так я и не выхожу. Пока все дела переделаю, пока еды наготовлю, шаманские маски пока почищу, бубен натру, пёрышки чистые заготовлю, зелья для благословения, зелья для проклятий по баночкам разолью, по полочкам разложу, мёд пока с пола вытру — он же ж домой приходит, а с него капает, — пока Медоедика перепеленаю, покормлю, искупаю — вот уже и ночь, уже спать пора…

— У вас ещё и… медоедик? В смысле — детёныш?

— А то как же ж? Если нет детёныша — кто ж тогда продолжит дело отца? Он у нас ещё маленький… Спит сейчас. Вы меня простите. Я ж думала, вы нас пришли убивать. Поэтому из бобовика в вас и целилась.

— А почему вы решили, что вас пришли убивать?

Медея вытерла лапы о фартук:

— Идите за мной, полиции каракал.

Медея повела Каралину по длинному коридору, где вдоль стен тянулись полки, уставленные горшочками и кувшинами.

— Тут мы мёд храним, — пробормотала Медея. — У нас всё на своих местах.

— Я думала, в норе шамана всё будет липкое, неопрятное, в перьях… как сам шаман, — рассеянно отозвалась Каралина, разглядывая горшочки. Они были выстроены по размеру.

— Шаман — опрятный зверь! — возмутилась Медея. — Медоеды чистоплотные звери! Когда он шаманит — это всё равно что концерт, а он всё равно что актёр! А у актёров этот… — она наморщила чёрно-белый лоб, вспоминая сложное слово, — у актёров публичный о́крас! Но это всё кончается за входной дверью. В норе у нас чисто и всё на своих местах.

Медея на секунду сунула морду в детскую, убедилась, что Медоедик спокойно спит в своей люльке, сплетённой из пальмовых листьев, поправила висевший у изголовья амулет из паутины, пёрышек и колючек — «ловца снов», защищавшего её детёныша от злых духов, — и повела Каралину дальше — в богато, в бананово-лимоновом стиле, обставленную гостиную, а из гостиной по узкой винтовой баобабовой лестнице — в подвальное помещение. Включила встроенных в потолок скорпионов — зрачки Каралины сузились, мгновенно подстроившись под яркое голубое свечение, — и отступила в угол, уютно сложив на обтянутом фартуком животике лапки.

— А тута у нас гримёрная, — сказала она. — Тут муж наряжается.

Каралина огляделась. Как и во всей норе, в подвале царил идеальный порядок.

Одна стена представляла собой огромное зеркало, выполненное из александрита — драгоценного камня, постоянно менявшего цвет.

— Дорогое развлечение, — заметила Каралина. — Шаманы, оказывается, богатые звери.

— Нет, что вы, — Медея скромно потупилась. — Это подарок Жирафов Изысканных. Когда они ещё были у власти.

Под зеркалом в выдолбленном в стене углублении располагались кокосовые скорлупки с мёдом разного цвета и консистенции. Рядом с каждой скорлупкой — пёрышко. Вероятно, используется как кисть.

Каралина подошла к скорлупкам поближе и принюхалась. Один из кокосов источал отвратительный запах. Знакомый запах. Совсем не медовый. Запах гнили и немытых копыт.

— А здесь у вас что?

— О, здесь у нас зелье для самых страшных проклятий. Для насылания хвори на пастбища и луга. Не трогайте лапами! Заболеете!

— Как называется это зелье? — нестриженые кисточки на ушах Каралины встопорщились. — Как называется хворь?

— Почём мне знать, — сказала Медея. — Я проклятиям не обучена. Моё дело — в норе создавать уют.

Каралина пристально посмотрела в глаза Медеи — та не отвела взгляда, и во взгляде её была скука. Она действительно, похоже, не знала, что там за хворь, — и ей было даже не интересно.

— Мне нужно взять образец. — Каралина макнула пёрышко в вонючую тёмную субстанцию и поместила его в кулёк из банановой кожуры. В другом кульке уже лежало другое пёрышко — то, что она нашла в песке на взлётной поляне.

— Я хочу вам кое-что показать, полиции каракал, — сказала Медея. — Почему я решила, что нас придут убивать.

Жена шамана распахнула крышку сундука, сплетённого из побегов бамбука, наклонилась, явив самоназначенному Каракалу Полиции упитанный, покрытый густым тёмным мехом зад, громко чавкнула, извлекла из сундука какой-то предмет и, держа его на вытянутых лапах, повернулась к Каралине.

Это был череп страуса.

— Его подбросили нам сегодня утром к порогу, — сказала Медея. — Валялся в песке у входа в нору. Вы же знаете, что это значит?

Каралина, конечно, знала. Любой детёныш в Дальнем Редколесье прекрасно знал, что значит череп страуса в песке. Это «чёрная метка», традиционное предупреждение львов. Оно означает: «Бойся!»

Каралина обнюхала череп. Действительно, запах льва. И всё же — что-то не сходится. С какой целью прайд решил запугать шамана Медоеда перед судом? Какой в этом смысл?

— Какой смысл львам запугивать Медоеда?

— Мне почём знать, — Медея отвела взгляд, и кисточки на ушах Каралины встопорщились.

— Что за лев принёс этот череп? Вы его видели?

— Нет, я льва не видала.

Каралина наблюдала за женой Медоеда, сощурив глаза. Явно врёт. Глазки бегают. Не умеет — а врёт. И боится. Кончик хвоста подрагивает.

Каралина заглянула в пустую глазницу страуса:

— А там не было записки? Львы обычно засовывают в череп записку с предупреждением.

— Не знаю никакую записку, — ответила жена Медоеда, теребя фартук.

— Посмотри на мои уши, Медея. Видишь, кисточки топорщатся? Это значит, ты врёшь. Я, конечно, могу сейчас обыскать вашу нору. Переверну всё вверх дном, вылью мёд, чтобы убедиться, что записка не в одном из горшочков, проснётся Медоедик, испугается, будет плакать… Если хочешь, мы поступим именно так. Но есть другой выход. Ты сейчас покажешь мне записку и расскажешь всю правду. Всё, что знаешь. Тебе это даже больше нужно, чем мне. Потому что твой муж сейчас в защитном круге в зале суда. И если я до завтра не разберусь, что скрывает Медоед, львы будут его пытать. А потом разорвут на части.

Медея страдальчески съёжилась и прикрыла пасть лапами, как будто пыталась удержать в себе правду, не дать ей вывалиться наружу. А потом, как будто не удержав, сложила лапы в горсть, а пасть приоткрыла — как если бы правда хранилась у неё за щекой и она её собиралась выплюнуть.

Собственно, так и было.

Медея выплюнула себе в лапы скомканный фиговый лист и протянула Каралине:

— Вот записка. Муж сказал, чтоб я никому её не показывала.

Каралина дотронулась до листа, тут же отдёрнула лапу и брезгливо потрясла ею в воздухе. Фиговый лист был влажным и скользким.

— Она слюнявая, — поморщилась Каралина. — Вы мне лучше сами прочтите!

— Не могу, — виновато ответила Медея. — Тут на древнем языке Редколесья. А я грамоте не обучена.

Каралина взяла себя в лапы, а потом в них же взяла фиговый лист. Когда ты Каракал Полиции, тебе не до гигиены.

«Деодем, уймес юовт мижотчину ым ечани, имактып доп ежад ясйаванзирп ен», — гласила записка. И ниже три подписи.

Элегантный росчерк остро заточенного коготка. Явно самка.

Решительная закорючка, сделанная, похоже, обломанным когтем самца — в конце закорючки фиговый листик проткнут насквозь.

И оттиск копыта. Копыто она узнала. Оно было Изысканным. Рафаэлла!

Каралина внимательно обнюхала фиговый лист и ещё раз прочла текст записки по древним правилам Редколесья — справа налево:

«Не признавайся даже под пытками, иначе мы уничтожим твою семью, Медоед».

— Теперь понятно, почему Медоед на суде отказался говорить то, что знает. Он защищал вас с Медоедиком.

Медея заплакала, громко всфыркивая.

— Теперь ваша очередь, Медея, быть смелой, — Каралина погладила жену Медоеда по мохнатой спине. — Помогите мне спасти вашего Медоеда и других зверей, сидящих в защитном круге. Что вам известно о местонахождении Рафаэллы? Что она замышляет? Что скрыл от суда ваш муж?

Медея вытерла с морды слёзы и разинула пасть, собираясь ответить, но Каралина продолжила:

— Но вы должны понимать, Медея, что, давая показания, вы рискуете. В нормальном лесу вам, как свидетелю, предоставили бы защиту — но у нас ненормальный лес. У нас нет закона о защите свидетелей. Здесь только один закон: кто сильней, тот и прав.

— Но вы же полиции каракал!.. — растерялась Медея. — У вас же там есть ещё другие Каракалы Полиции? Пусть они меня защитят!

— Нет, я… одна, — призналась Каралина. — Кроме меня, в полиции Дальнего Редколесья никого нет. Да и полиции… Собственно, полиция открылась только сегодня. Только сейчас.

Из детской послышался писк Медоедика.

— Сейчас, мой сладкий! Мама уже идёт! — прокричала Медея, но осталась стоять на месте. Как будто ждала от Каралины ещё чего-то. Каких-то слов.

— Но я действительно очень хочу помочь, — сказала Каралина. — Хочу найти Жирафу. Чтобы львы отпустили Медоеда и сурикатов из защитного круга. Чтобы их… отпустили целыми.

На этот раз Медея внимательно посмотрела Каралине в глаза. Потом кивнула:

— Я вам верю, полиции каракал. Я готова рискнуть ради моего Медоеда.

Она ушла в детскую и минуту спустя вернулась с Медоедиком в лапах:

— Жирафамать Рафаэлла планирует снова захватить власть. У неё есть армия. Гориллы, павианы, мандрилы — все крупные обезьяны на её стороне. И… кто-то из львов на её стороне. Не знаю, кто именно. Знаю только, что двое.

— Но львы ведь и так у власти! — удивилась Каралина.

— Всегда бывают предатели, полиции каракал. Возможно, Жирафа их подкупила. Или запугала. Или и то и другое, как в случае с моим мужем. Она обещала ему почётную должность, если он будет на её стороне. И обещала уничтожить его семью, если он проболтается.

— Где она прячется? Где Жирафа Изысканная? — Каралина машинально выпустила когти, и Медоедик опять заплакал.

Медея лизнула его, чтобы успокоить, и тихо сказала:

— Этого я не знаю. Я знаю только, что она может явиться с армией хоть сегодня. И в Редколесье начнётся зверская бойня. — Не спуская с лап Медоедика, Медея наклонилась и подняла с пола свой бобовик. — А я буду защищаться. И детёныша своего защищать. Я раньше боялась стрелять какао-бобами. А сегодня взяла — и стре́льнула.

— В кого?!

— В того, кто принёс нам к порогу череп. Это был лев. Но я морду не разглядела.

— И… вы в него попали?

— Да, кажется, в лапу. Он убежал, а лапу заднюю подволакивал. На этом всё, полиции каракал.

— Спасибо, Медея, — сказала Каралина. — Пока-пока, Медоедик, — она помахала лапой детёнышу.

— Кыся! Кыся! — восторженно прогундосил Медоедик и пустил слюни.

— Я не кыся, — улыбнулась она. — Я Каракал Полиции.

— Какал! Какал! — крикнул ей вслед Медоедик и срыгнул чуть-чуть мёда.

Каралина вышла на свет из норы, и зрачки её резко сузились. Она тщательно обнюхала пятна в песке у порога, тёмно-бурые, как на перезрелой шкуре банана. Кровь, свернувшаяся на солнце. Но не жертвенная, а львиная. Каралина походила туда-сюда, разгребая хвостом и лапами горячий жёлтый песок, счищая с него верхний слой, словно кожу с банана. Там, под кожей, были другие пятна. Нетронутые солнцем, багровые. Оставленные раненым зверем.

Прижимаясь к песку, Каралина пошла по кровавому следу.

След привёл её к клинике «Мать и детёныш».

* * *

— Ф том, фто фюва ваф пвивёф квовавый флед, нет нифево фтванного, — сказал доктор Поясохвост, катясь по белому коридору клиники «Мать и детёныш» так быстро, что Каралина едва за ним поспевала.

— Пожалуйста, доктор, выньте хвост изо рта и говорите разборчивей! — попросила она.

Поясохвост выплюнул кончик хвоста и из шипастого колеса превратился в шипастую ящерицу.

— Я говорю: в том, что сюда вас привёл кровавый след, нет абсолютно ничего странного. Ко мне сегодня как раз обратился зверь с кровоточащей раной.

— Что за зверь? — быстро спросила Каралина.

— Это что, допрос? С каких это пор вольные кошки саванны проводят допросы?

— С сегодняшнего дня я больше не вольная кошка саванны, а Каракал Полиции Дальнего Редколесья.

— Позвольте узнать, кто назначил вас на эту почётную должность?

— Царь зверей, — соврала Каралина.

Ну, то есть как соврала. Она обсудит это с Царём, и он обязательно согласится сделать её Каракалом Полиции. Просто чуть позже. И если его не убьёт лев Лёвыч.

— Что ж… Это была львица, — сказал доктор Поясохвост. — Львица Лайла с простреленной задней лапой.

Каралина кивнула. Лайла. Конечно, Лайла. Самка льва Братана, которого Царь зверей победил в схватке и которого с позором изгнали из прайда. Львица Лайла, верная самка, последовала за ним. Значит, это её росчерк когтя был на записке, вложенной в череп страуса. А второй — получается, Братана. Два изгоя, они вступили в коалицию с третьим изгоем — жирафаматерью.

— Львица Лайла — преступница и находится в розыске. Вы оказали ей помощь, доктор?

— Конечно, да. Я — врач. Мой долг — помогать любому обратившемуся ко мне зверю. Я промыл ей рану, наложил на лапу повязку и отпустил с миром.

— И вы не сообщили в полицию?!

— Это было часа два назад. Полиции в Дальнем Редколесье тогда ещё не существовало.

— Да, верно, — спохватилась Каралина. — Куда направилась Лайла?

Поясохвост нахмурился и снова закусил хвост, словно давая понять, что не желает говорить на эту тему.

— Именем закона, отвечайте на вопрос Каракала Полиции! — Каралина резко выщелкнула когти. Она так вошла в роль, что сама уже верила, что служит в полиции.

— Она пошла к Слону Связи, — неохотно ответил Поясохвост.

— Зачем ей Слон?

— Она мне не отчиталась. На этом всё, Каракал Полиции? У меня полно нелеченых пациентов!

— Ещё один вопрос, доктор, — Каралина торопливо развернула банановую кожуру и протянула Поясохвосту измазанные в чёрной вонючей субстанции перья — одно из норы Медоеда-шамана, другое со взлётной поляны. — Вы не могли бы провести экспертизу этого вещества? У меня есть основания полагать, что оно заражено некой хворью.

Поясохвост понюхал перья и бегло их оглядел:

— Тут не нужна экспертиза. Я и так знаю, что это. Лечу зверей от этой гадости каждый день. Тяжёлая хворь. Но её можно исцелить.

— Как она называется?

— Копытная гниль.

— Звучит не очень, — поморщилась Каралина.

* * *

Когда ты Каракал Полиции Дальнего Редколесья, твоё дело — преследовать преступного зверя. И ты преследуешь львицу Лайлу, ты рысишь к баобабу и Слону Связи — ты, одинокая и такая заметная тёмная точка на горячем песке, под раскалённым добела небом. И ты не можешь привычно слиться с камнями — потому что тут нет камней. И ты понимаешь, что эта погоня может стать для тебя последней, — но ты просто делаешь своё дело.

Ты видишь, как с другой стороны, от ручья Манго-Бонго, к Слону Связи движется армия. Армия обезьян. Они вооружены фигамётами и гранатамётами. Их ведёт Жирафа Изысканная, и о длинные пятнистые ноги жирафы трётся лев, её бывший враг, её новый соратник — Братан.

Вы подходите к Слону Связи одновременно. Там уже поджидает Лайла. Она тычется носом в нос своего самца, а Слон Связи глядит на всех тусклым, покорным взглядом — и на львов, и на Жирафу, и на армию обезьян, и на тебя, каракала. Ведь он тоже просто делает своё дело. Он готов передать ваши сообщения. Множество сообщений.

Но Жирафа привела к нему свою армию не за этим.

— Кто контролирует средство связи, тот контролирует всю саванну! — говорит она обезьянам, и они улюлюкают ей в ответ.

Если ты Каракал Полиции, ты быстро и ловко карабкаешься на баобаб. И ты кричишь с баобаба:

— Я — Каракал Полиции! Именем закона, прекратите вооружённый переворот! Сложите оружие!

Если ты Каракал Полиции — один против целой армии, — они над тобой смеются. Павианы смеются и высовывают язык, гориллы бьют себя кулаками в волосатую грудь, мандрилы смеются и указывают на тебя пальцем.

А потом Жирафа Изысканная ударяет копытом в песок — и они начинают стрелять. Они стреляют инжиром из фигамёта и мелкой дробью гранатовых зёрен — из гранатамёта. Они палят в тебя и Слона, и ты видишь, как его бок становится красным, и ты не знаешь, что это — гранатовый сок или кровь.

Но, если ты Каракал Полиции, ты успеваешь передать Слону сообщение. Своё последнее сообщение — для Барсукота.

А если ты Слон Связи, ты трубишь сообщение вольной кошки саванны громко, даже если твой бок весь красный. Трубишь так, чтобы эти три слова услышали африканские квакши и передали дальше по бескрайней земной доске, от квакши к квакше, от лягухи к лягухе, от Дальнего Редколесья — Дальнему Лесу:

— Хворь — копытная гниль!

Глава 20, в которой барсуки в тупике

— Звучит не очень, — поморщился Барсукот и округлившимися от страха глазами уставился на Грача Врача. — Значит, у нас эпидемия копытной гнили, да, доктор?

Грач, раздражённо нахохлившись, измерял пульс лягухе ква-каунта — последней из девяти госпитализированных лягух, которые провели в ручье, под водой, столько времени, что жизнь их висела буквально на кончике клюва. Особенно трудно было вывести из анабиоза девятую — тяжелейшее состояние! После того как она отключилась во время допроса Барсукота, Грач Врач всерьёз опасался, что эта лягуха уже никогда не очнётся. Однако он делал всё возможное и невозможное — массажи, капельницы, притирания, искусственное дыхание клюв в пасть, — и девятая лягуха пришла в сознание и подключилась к ква-каунту. И что вы думаете? Сразу допрос! Причём в палату к ней полицейские ввалились вдвоём — и Барсук Старший, и Барсукот. А ведь пациентка ещё так слаба! Она могла не перенести этого второго допроса. Да, слава Небесным Медведям, всё обошлось, лягуха передала сообщение и теперь отдыхала — но к чему было так рисковать? Тем более лягуха не сообщила ничего важного. Всего лишь название болезни: «копытная гниль».

Грач Врач уложил лягуху под капельницу, поправил ей подушку и только после этого отозвался:

— «Копытная гниль» звучит совершенно нормально. Это известная науке болезнь. С кусью она не имеет ничего общего, совсем другие симптомы. Не говоря уже о том, что копытной гнилью страдают только копытные. Для других зверей она не опасна. Жирафа Руфь действительно была заражена копытной гнилью, когда прибыла в Дальний Лес. От неё заразились Герочка, Нук и лось Сохатый. Я всех их вылечил. У нас нет эпидемии гнили. Наши звери болеют чем-то другим.

— Но почему вы не сообщили в полицию, что беженцы занесли в Дальний Лес копытную гниль? — возмутился Барсук.

— Врачебная тайна. Я не разглашаю данные пациентов.

— В сложившейся эпидемиологической ситуации врачебная тайна отменяется, Грач.

— Но эта копытная гниль не имеет никакого отношения к эпидемии! Мне что теперь, о каждом зверском чихе или почёсе в полицию сообщать?!

— Совершенно верно, Грач Врач. О каждом чихе и о каждом почёсе.

— И что вы собираетесь с этой информацией делать?

— Анализировать, — устало сказал Барсук. — Анализировать и ещё раз анализировать, не упускать никаких мелочей. Что нам ещё остаётся? Мы в тупике! И даже версия, что кусь-вирус пришёл к нам из Дальнего Редколесья, похоже, не подтверждается…

— Что ж, раз я должен теперь докладывать в полицию о почёсах — докладываю, — возмущённо сказал Грач Врач. — Газель Герочка оформила сегодня с утра вызов на́ нору. Геренучонок Нук постоянно чешет копыта и коленки. Хвост его при этом не беспокоит, хвост чистый.

— И? Что с ним?

— Полагаю, аллергическое либо нервное. С учётом дополнительных жалоб на ночные кошмары — скорее нервное, чем аллергическое. Наверняка смогу сказать только после осмотра. Я пока ещё к ним не слетал. Очень много, знаете ли, работы в клинике, в кусьной зоне, а ещё в лаборатории — пытаемся найти лекарство и разработать вакцину! Не до жалоб на зуд в копытах у нервных детёнышей…

— Понимаю, доктор. А вот мы с Барсукотом, пожалуй, сходим к нервному детёнышу, навестим.

— Ну, если вам нечем заняться…

— Я подумал, вы могли бы передать геренучонку через нас мазь от зуда, — миролюбиво сказал Барсук Старший.

* * *

Барсукот всю дорогу хмуро молчал, и только когда они подошли к Норе Беженцев, прошипел:

— Какой позор! До чего мы дожили!

— А в чём позор? Мы просто несём детёнышу мазь от зуда, — Барсук тряхнул увесистым тюбиком ромашково-чистотеловой мази.

— В том позор, что мы просто создаём видимость деятельности, Старший! Мы беспомощны против кусь-вируса. Не знаем, что делать и что расследовать. И поэтому два раза в день обходим с дозором лес, а теперь ещё у Грача Врача на посылках! Так и будем ерундой заниматься, пока все тут не вымрем!

— Мы действительно зашли в тупик, Барсукот. Кусь косит зверей одного за другим, а мы по-прежнему знаем об этой болезни не больше, чем в первый день, когда впала в спячку жирафа. Знаешь, что говорил в таких случаях мой дедушка, почётный Барсук Полиции? «Если ты что-то искал и зашёл в тупик, значит, искал не там…»

— Так зачем мы сюда припёрлись?! — перебил Барсукот. — Мы уже здесь искали!

— «…либо искал не то», — закончил Барсук. — Отсюда пошла эпидемия. С Норы Беженцев. Наш долг — обращать внимание на всё, что здесь происходит. Особенно на всякие странности.

Барсук Старший решительно вошёл в Нору Беженцев. Барсукот понуро поплёлся за ним.

Глава 21, в которой детёныш травмирован

— Может быть, кусь-вирус мутировал и теперь проявляется не только в хвостоедстве, но и в копытоедстве? — обеспокоенно пробормотал Барсук Старший, глядя, как малыш Нук, не переставая цокать по земляному полу, то и дело наклоняется и кусает самого себя за ноги.

— Это он так чешется, — отозвалась Герочка. — Все геренуки так чешутся.

— Как давно он начал чесаться?

— С того дня, как наша жирафа Руфь заболела и её унесли. Грач Врач сказал, это нервное. Нук же считал жирафу своей второй мамой. А она на него напала…

— Да, похоже, это не кусь. За столько дней он бы уже впал в беспробудную спячку, — сказал Барсук.

Газель Герочка намазала копыта Нука противозудной мазью, и он сразу заметно успокоился, перестал переминаться, цокать и кусать себя за ноги.

— И ещё у него с того дня кошмары, — добавила Герочка. — Просыпается среди ночи, плачет, кричит, сучит копытцами… Отказывается спать в своём уютненьком стоге сена! А ведь ночи очень холодные… Бедный детёныш. Так травмирован! Да, мой маленький?

— Ой! — сказал Нук и пнул копытом стог сена.

— Интересно, что он видит по ночам… — задумчиво произнёс Барсук Старший.

— Мяу-мяу! — выкрикнул Нук и заплакал.

Барсук Старший и Герочка покосились на Барсукота.

— Тебе в кошмарах является котик?! — изумился Барсук.

— Кот-кот! — захлёбываясь рыданиями, отозвался геренук Нук.

— Нук пока почти что не говорит. Он знает несколько слов. Он не может нам объяснить, что видит. — Герочка потёрлась мордой о морду геренучонка, и он легко успокоился. — По ночам, проснувшись, он действительно кричит «мяу!», а иногда даже «кот» — но кто знает, что он на самом деле имеет в виду. Вряд ли в кошмарах ему снится уважаемый господин полицейский, — Герочка кивнула на Барсукота. — А другого кота у нас в Дальнем Лесу, как я понимаю, нет…

— У нас в Дальнем Лесу не только другого, но и этого кота нет! — огрызнулся Барсукот. — Я не кот! Я Младший Барсук Полиции Дальнего Леса!

Он принялся раздражённо драть верхний слой сена в стоге, словно это была когтеточка. Сухая трава посыпалась на пол.

— Извините, господин Младший Барсук, обозналась, — кротко потупилась Герочка. — Я пока ещё плохо разбираюсь в местных животных.

Барсукот вдруг застыл, глаза его сузились, хвост запульсировал под повязкой, усы встопорщились. С напряжением и азартом он таращился на сухую травинку — так, будто она готовилась убежать, а он наблюдал за ней из засады. Потом он резко подался вперёд и прижал травинку к полу обеими лапами.

— Барсукот, сынок, это же просто…

— …блоха! — Барсукот торжествующе потряс в воздухе сжатой лапой. — Я поймал блоху, Барсук Старший! Видишь, какой я ловкий?

— Блоху? — нахмурился Барсук. — Но в Дальнем Лесу нет блох!

— Тем не менее ими кишит весь этот стог сена. Посмотри!

Барсук Старший подошёл к стогу сена и, подслеповато щурясь, принялся его изучать.

— Ничего не вижу. Зрение уже не то!.. — Он вынул из кармана увеличительное стекло из крылышка стрекозы и поднёс к глазам. — Небесные Медведи! И правда — блохи…

— Ну, всё понятно, — с довольным видом сказал Барсукот: как ни крути, а он фактически только что раскрыл пусть и маленькое, но дело. — Блохи полностью объясняют, почему геренучонок Нук чешется!

— А почему он при этом плачет и кричит «мяу», блохи объясняют? — хмуро уточнил Барсук Старший.

— Ты бы лучше меня похвалил! — обиделся Барсукот. — За внимательность и за ловкость! Вот вечно ты недоволен, когда у меня что-то вдруг получается! Всё время норовишь перетянуть на себя подстилку! Может быть, ты просто завидуешь, что я разглядел блох, а ты нет? Ты можешь за меня просто порадоваться?!

— Сынок, хвалю тебя за внимательность и за ловкость, — всё так же мрачно сказал Барсук. — Но радоваться тут нечему. Блохи с древних времён — переносчики страшных болезней. Из-за них в Дальнем Лесу однажды случилась эпидемия чумки.

— Ну и что? Это было давно! Теперь мы все привиты от чумки.

— От чумки — да. Но кто знает, что ещё они могли сюда притащить.

— Может быть… кусь-вирус? — Барсукот испуганно стряхнул с лапы пойманную блоху и попятился от спального сеновала геренучонка.

— Зверская логика, — кивнул Барсук Старший. — Подумай: откуда тут вообще взялись блохи? Нина Пална в Охотках всех блох уничтожила. Мы своих тоже вывели из Дальнего Леса давным-давно, ты был ещё барсукотёнком. Операция «Пых против блох», не помнишь? Я тебя тогда взял с собой посмотреть.

— Да, я помню! Это было так зверски весело! — воодушевился Барсукот. — По всему лесу грибы взрывались! Мы по ним бегали, а они взрывались! И из них выстреливал такой как будто пыльный туман!

— Наработка Грифа Стервятника и Крота, — кивнул Барсук. — Они использовали для уничтожения блох грибную систему дождевиков. Дождевик — он же гриб-пороховик, он же дымовик, он же сычевик, сычий пыльник, сычий пых или сычий порох. Зрелый гриб, если на него надавить, как будто взрывается и делает «пых» — и из шляпки вылетает густое облачко грибных спор. Гриф Стервятник создал в лаборатории средство против блох, а Крот под землёй соединил все грибные нити в одну пых-систему и запустил по нитям этот антиблохин. Мы взрывали сычевики, и весь лес был в антиблошином тумане. Для зверей это неопасно, а вот насекомых много тогда погибло, не только блох… Так, к чему я?.. Да! Единственное место в окрестностях, где блохи до сих пор водятся, — это Норы Заключения под Неприступным Холмом. А теперь подумай: кто мог нам принести заражённых блох? Кто отбывал свой срок на Норах недавно? Кто нас оч-чень сильно не любит?

— Мяу, — захныкал Нук и топнул копытом.

Пару секунд Барсукот стоял неподвижно, уставившись на сено потемневшими от волнения глазами, и только вибриссы его мелко, нервно подрагивали. Потом он напружинился, резко прыгнул в стог и принялся яростно ворошить его всеми четырьмя лапами, разбрасывая сухую траву, — пока не обнаружил то, что искал.

Вернее — ту, что искал.

В стоге сена, забившись на самое дно, сидела грязная, свалявшаяся, вся в колтунах, серовато-белая кошка. Когда-то она была белой. Идеально белой. Восхитительно пушистой и чисто-белой. Но на Норах Заключения невозможно сохранить идеальную, чистую шерсть.

— Маркиза, — прошептал Барсукот и выпустил когти.

— Барсукот, любимый! — она почесалась. — Ты всё не так понял…

Глава 22, в которой шерсть-полоска чиста

— Я не виновата, что у меня блохи! Я не виновата, что на Норах Заключения блохи! — породистая персидская кошка Маркиза, когда-то белоснежная и пушистая, а теперь сероватая, вся в колтунах и расчёсах, тряхнула налапниками. — Я вообще ни в чём не виновата! Я не сбежала с Нор Заключения под Неприступным Холмом, я просто была хорошей девочкой и прекрасно себя вела, поэтому они меня отпустили досрочно!

Она жалобно посмотрела на Барсукота, но тот отвернулся и принялся с невероятным вниманием наблюдать за Грифом Стервятником. Гриф сидел в противоположном конце полицейского участка и проводил экспертизу нескольких десятков блох, снятых с разных частей тела Маркизы. Каждую блоху он поместил на отдельную шерсть-полоску в капельку реактива и теперь напряжённо ждал результата. Шерсть-полоску Гриф Стервятник разработал совместно с Грачом Врачом в лаборатории клиники в первые же дни эпидемии. Принцип действия шерсть-полоски был гениален и прост: в случае наличия в исследуемом материале кусь-вируса белый однотонный клок шерсти, использовавшийся для теста, в течение трёх минут покрывался полосками, как у тигра.

— Я не нарочно принесла блох в Дальний Лес! — зелёные глаза Маркизы наполнились слезами. — И уж точно мои блохи ничем никого не заражали! — Она извернулась и принялась чесать себя за ушами не скованной налапниками задней лапой. — Если бы мои блохи переносили кусь-вирус, я бы тоже была больна, а у меня хвост чистый, и шерсть-полоска осталась белой, вы сами видели!

— Зверская логика, — кивнул Барсук Старший. Он вышагивал по полицейскому участку от рабочего места Грифа к рабочему месту Барсукота, ежесекундно поглядывая на налапные часы. — Через минуту она будет подтверждена или опровергнута результатами теста.

— Прошу прощения, Барсук Старший, но ты не мог бы не мельтешить? — раздражённо спросил Стервятник.

— Конечно, Гриф, — Барсук Старший остановился у него за спиной и вперил взгляд в шерсть-полоски.

— А ты не мог бы не нависать?! Как только будет результат, я скажу! — Гриф Стервятник махнул крылом, специально задев Барсука, но тот не двинулся с места. — Ты что, мне не доверяешь?

— Ну что ты, дружище. Ты прекрасный эксперт во всём, — миролюбиво сказал Барсук. — Я просто любуюсь твоей работой. И кстати, Гриф, что там по надписи про кару богов на баре «Сучок»? Ты провёл экспертизу краски?

— Провёл, конечно. Пустая трата моего времени и таланта. В краске — чистая клюква, как я сразу же и сказал.

— Что ж, извини, что пришлось проделать лишнюю работу. Просто, понимаешь, мы в тупике, и любая мелочь может быть важной…

— Я всё понимаю, — с достоинством кивнул Гриф. — Но, если вас интересует моё мнение, нам быстрей удастся выйти из тупика, если каждый Барсук Полиции будет заниматься здесь своим делом. Я — тестировать блох, а вы — проводить допрос, а не нависать!

— А допрос у нас Барсукот сегодня ведёт, — добродушно улыбнулся Барсук. — Сынок, продолжай!

— С какой целью вы вторглись на территорию Дальнего Леса, несмотря на клок-даун? — мрачно спросил Маркизу Барсукот.

— Я не вторглась, я… пришла за пару дней до клок-дауна. Когда меня отпустили с Нор Заключения, я, конечно, сначала пошла в Охотки. Но Нина Пална… Нина Пална меня не пустила! Потому что я грязная и блохастая и «неизвестно где шлялась»! Поэтому я пошла в Дальний Лес. Я не знала, куда мне ещё идти!

— Вы что, не знали, что у нас тут кусь-вирус?

— Ну… знала.

— И вы не побоялись?

— А чего тут бояться, — беззаботно сказала Маркиза. — Сельские звери этой гадостью не болеют. Это у вас что-то чисто лесное.

— С какой целью вы вторглись в Нору Беженцев, принадлежащую жирафе Руфи, газели Гере и геренуку Нуку, детёнышу? — ледяным голосом продолжил допрос Барсукот.

— Мне нужно было убежище. Я не решилась прийти к тебе. Подумала, ты меня ненавидишь. Прогонишь. Мне было так холодно, Барсукот, особенно по ночам. И я грелась у геренучонка. В его стоге сена. Я не хотела его пугать. Но он меня заметил — и всё-таки напугался. Мне очень жаль.

— А с какой целью вы…

— Барсукот, любимый, ну почему ты со мной на «вы»?..

— Какой я тебе «любимый»?! — взбесился Барсукот. — Ты меня предала! Ты использовала меня, чтобы добыть шиши для этого своего… лысого… уродливого… подлого… голого… Землекопа!

— И я жестоко поплатилась за это! — Маркиза снова с остервенением почесалась. — Я раскаялась! Я отбывала наказание и думала о тебе, Барсукот! О том, какой ты герой! О том, какой ты красавец! О том, как всё у нас с тобой могло быть иначе!

Барсукот поглядел на Маркизу и тихонько заурчал на минимальной громкости блаженства. Не потому, что эта породистая предательница ему хоть сколько-нибудь была интересна, нет, он ведь страдал по дикой кошке саванны. Он заурчал, потому что сейчас сбывалась его мечта. Мечта о зверской мести за его поруганное достоинство. Наступит день, мечтал он, наступит час, и Маркиза придёт к нему. Она придёт, несчастная, грязная и блохастая, всеми покинутая и брошенная, и будет мурлыкать: «Умоляю, прости меня, Барсукот! Ты меня простишь?» И он ответит ей: «Нет». Ответит мужественно и холодно…

— Ты простишь меня, Барсукот? — мурлыкнула Маркиза сквозь слёзы.

И он ответил ей, мужественно и холодно:

— Ну, не знаю.

— Три минуты прошли. Полосок на шерсти нет, — торжественно, но как-то безрадостно провозгласил Гриф. — Шерсть-тест на кусь у блох отрицательный. Они не являются переносчиками.

— Ну и слава Небесным Медведям! — выдохнул Барсук Старший. — Это разве плохая новость?

Гриф воззрился на Барсука и нервно прищёлкнул клювом:

— Я не вижу в этой новости ничего вдохновляющего. Если бы шерсть-тест дал полоски, мы бы знали, что разносчики куси — блохи. С этим можно было бы как-то работать. Отследить перемещения блох. Выяснить, откуда они притащили вирус кусь. И как с ним справляются в том лесу, где этот вирус возник. Я не слышал, чтобы какой-либо лес, кроме нашего, закрылся на карантин из-за эпидемии. Это значит, в том лесу, откуда к нам пришёл вирус, его умеют лечить.

— Или же это значит, что кусь-вирус ниоткуда к нам не пришёл, — задумчиво ответил Барсук и извлёк из кармана увеличительное стекло. — Что кусь-вирус возник именно в Дальнем Лесу. У нас здесь.

Старший посмотрел через лупу на одну из блох, беспомощно бултыхавшуюся в капле раствора-реагента на шерсть-полоске, и невольно поёжился. Под увеличительным стеклом было видно, как дрыгаются её длинные волосатые ноги; особенно много сочленений было в шестой и пятой ногах. Можно было различить, как подрагивает спина, забранная в подобие рыцарских доспехов. Как трепещут антенны, растущие над глазами. Как открываются и закрываются её жуткие челюсти, обрамлённые зубчатым гребнем. И как вибрирует пучок хоботков и щупиков, торчащий изо рта, словно вязанка сухих и шипастых, остро заточенных веток.

— Любопытно, — пробормотал Барсук Старший. — Эта блоха как будто пытается нам что-то сказать.

— Что она нам может сказать? — презрительно буркнул Гриф. — Она всего лишь блоха. Как сказал бы койот, «ха-ха».

— Да, но мало ли, — Барсук Старший задумчиво огладил усы. — У нас же тут где-то есть жукоусилитель? Самих-то жуков я кое-как ещё слышу, а вот мелких блох совсем нет.

— Жукоусилитель сломан, — ответил Гриф. — Но у меня тонкий слух. Эта блоха ничего нам не говорит.

— Барсуки Полиции! Умоляю! Хоть я и блохастая, позвольте мне остаться в Дальнем Лесу! — отчаянно воскликнула Маркиза. — Мне некуда больше идти!

Она с мольбой оглядела всех троих Барсуков Полиции, но особенно долгим и выразительным взглядом почему-то посмотрела на Грифа, как будто именно он был ответственен за решение.

— Ну, блохастая — это, в сущности, не проблема, — сказал, поразмыслив, Гриф. — Дальний Лес — гостеприимное место.

Барсук Старший и Барсукот изумлённо посмотрели на Грифа. Дальний Лес был гостеприимным местом, тут нет сомнений. Но вот Гриф Стервятник гостеприимным до сих пор не был.

— А блох можно и нужно вывести, — добавил Гриф. — Я этим займусь немедленно.

— А колтуны вы заодно мне можете вычесать? — потягиваясь, спросила Маркиза.

— У нас тут не салон «Стригучий лишайник», у нас полицейский участок! — возмутился Гриф.

— А где «Стригучий лишайник»? Мне надо привести шерсть в порядок!

— «Стригучий лишайник» закрыт. У нас клок-даун! Всё заперто.

— Тогда, может быть, вы всё-таки вычешете меня, уважаемый Гриф? — Маркиза требовательно смотрела на Грифа из-под полуопущенных пушистых ресниц.

Клюв Стервятника мелко задрожал. Гриф всегда дрожал клювом, когда был возмущён.

«Сейчас он её заклюёт!» — подумал Барсукот и заурчал на второй громкости блаженства в предвкушении удовольствия.

— Хорошо… — Стервятник опустил подрагивающий клюв. — Хорошо, я вас вычешу.

— Гриф, ты не заболел? — обеспокоился Барсук Старший. — Ты странно себя ведёшь.

— Я просто считаю, что наш Дальний Лес, несмотря на зверскую эпидемию, должен оставаться гостеприимным. Тем более в случае с этой кошкой у нас просто нету другого выхода. У нас клок-даун. При всём желании мы не можем сейчас её выпустить. Ни один клок шерсти не должен попасть за пределы леса.

— С этим согласен, — кивнул Барсук Старший и снял с Маркизы налапники. — Кошка может остаться. Но только до конца клок-дауна.

— Сейчас я обработаю вас от блох, — Стервятник направился к кошке с пуходёркой и увесистой берестяной бутылью, на которой было изображено перечёркнутое красным насекомое, лежащее лапками вверх, и написано «Антиблохин».

— А это не больно? — пропищала Маркиза.

— Немножко пощиплет, — холодно сказал Гриф.

— Ой, я боюсь, — она прижала к голове уши. — Барсукот, пожалуйста, обними меня!

— И не подумаю, — фыркнул Барсукот.

— Но мне же страшно! Неужели тебе меня ни капли не жалко? — прошептала Маркиза. — Мне нужно, чтобы меня кто-то обнял!

Барсукот промолчал и отвёл глаза.

— Я обниму, — вызвался Барсук Старший. — Мой приёмный сын… иногда бывает безжалостен.

Барсук подошёл к Маркизе и, смущённо сопя, неловко обнял её за плечи.

— Спасибо, Барсук Полиции. Вы очень добры. В отличие от вашего сына, — Маркиза трагически взглянула на Барсукота.

— Да как ты смеешь?! — Барсукот даже распушился от возмущения. — Ты предпочла мне какого-то лысого землекопа! Это ты поступила со мной безжалостно!

— Квак безжалостно! — послышался вдруг голос лягухи ква-каунта. — Эпидемия выквашивает самых квакших в наших рядах! Наквакайте пароль и прослушайте печальное сообщение от ква-каунта для Барсукваков Полиции!

— Дикая кошка будет моей! — быстро сказал Барсукот.

— Кто будет твоей?! — вытаращила глаза персидская кошка Маркиза.

— Сынок, сейчас не до этого, — одёрнул его Барсук Старший. — Сосредоточься, скажи пароль. У лягух какие-то важные новости!

— Это и есть пароль, — сказал Барсукот.

— Пароль проквакан правильно, — сообщила лягуха. — Сообщение для Барсукваков Полиции от Грача Квача: «Я заражён кувак-вирусом. Из-за большой закваканности в клинике я проквакал начало болезни. Квак я мог, квак?! Сегодня у меня проквакался синдром квастоедства. Я поместил себя в изолятор для закваканных пациентов. У меня квочень мало времени. Приходите квачно! Я понял нечто кважное!»

Глава 23, в которой работать в кусьной зоне опасно

В кусьной зоне, по ту сторону тяжёлой дубовой двери, по ту сторону прорезанного в этой двери зарешеченного окошка, в многоместной норе-изоляторе были заперты заболевшие кусь-вирусом звери. Все они, за исключением одного, пребывали в состоянии беспробудной спячки. Неподвижные, противоестественно скрюченные, замотанные в рваные шерстяные накидки, паутинные шали, травяные подстилки или просто в траву, с искажёнными мордами, широко распахнутыми, немигающими глазами они смотрели через решётку на Грифа, Барсукота и Барсука Старшего.

Тот единственный, кто в спячку пока не впал, а метался по изолятору, то взмывая к потолку, то ударяясь клювом о стены и задевая крыльями спящих, то шаткой походкой семеня по деревянному полу, то вертясь вокруг своей оси, был Грачом Врачом. То есть бывшим врачом, а ныне — пациентом в кусьной зоне собственной клиники «Семейный Грач».

— Кусь за хвост… нет, не кусь за хвост!.. — бормотал Грач Врач. — Кусь… не кусь!.. Я врач!.. Врачи не делают кусь! Врачи делают всё, что в их силах!.. Кусь!.. Не кусь! Врачи не кусают!.. Врачи спасают!..

— Тысяча сычей… — прошептал Барсукот, наблюдая за мечущимся по изолятору Грачом. — Мы его потеряли. Он был таким прекрасным врачом и зверем.

— Он работал в кусьной зоне, — скорбно кивнул Стервятник. — Приходил сюда каждый день. Это всё равно что каждый день приходить на охоту. Рано или поздно тебя подстрелят.

— Мы пока не на похоронах, — одёрнул их Барсук Старший и приблизился к зарешеченному окну. — Здравствуй, Грач. Ну как ты?

Грач просунул клюв между решётками и уставился на Барсука Старшего круглыми бессмысленными глазами.

— Кусь барсучонка — и хвостика нет, — сообщил он.

— Сосредоточься, Грач. Ты говорил, у тебя важная информация. Ты что-то понял. Ну же, Грач, будь разумной птицей! Вспомни. Скажи нам.

— Барсук, оставь его. Пойдём. Бесполезно, — тихо произнёс Барсукот.

— Сынок, я верю в зверей до последнего.

Грач Врач наклонил голову набок, моргнул, раскинул крылья, снова сложил — и в глазах его Барсукот вдруг заметил искорку смысла.

— Прохвост… — Грач Врач простёр указующее крыло. — Прохвост! Прохвост!

Барсук Старший и Барсукот посмотрели на Грифа. Эксперт-криминалист пятился от решётки, через прутья которой Грач Врач просунул кончик крыла, указывая на него, эксперта-криминалиста.

— Грач не в себе, — каким-то чужим, тонким голосом пискнул Гриф. — Вы же видите. Он больной!

Стервятник, пятясь, дошёл до конца коридора и вылетел из клиники «Семейный Грач» в распахнутое окно.

Когда Барсук Старший и Барсукот повернулись обратно к решётке, Грач Врач уже затих и застыл с приоткрытым клювом и простёртым крылом. Как будто и в беспробудном сне он пытался донести до них что-то важное.

Глава 24, в которой сельские не болеют

После впадения Грача Врача в спячку кусь-вирус разбушевался. Как будто до сих пор эпидемия только тлела и лишь теперь полыхнула и охватила весь Дальний Лес беспощадным пожаром. Как будто Грач, пока был в строю, из последних сил тушил своими заботливыми, чуткими крыльями это пламя (наверняка так оно и было: по крайней мере, он выявлял и изолировал заболевших), теперь же оно испепеляло всех на своём пути беспрепятственно.

За три дня заразились, искусали друг друга и впали в спячку почти все звери, среди них — Стриж Парикмахер, диджей Бобёр, вся команда белок-футболистов, всё семейство зайцев, почти вся строительная бригада Выхухоля. Яшка Юркий заболел, как только отрастил новый хвост. И буквально вот только что Барсукот узнал из ква-каунта, что кусь-вирус сразил Сороку. Она носила новости о заболевших на своём искусанном хвосте до последнего. И очень зря. Если бы сидела в гнезде, вполне возможно, была бы сейчас здорова. О заболевших и без неё прекрасно сообщали лягухи ква-каунта. По какой-то причине лягухи были устойчивы к вирусу, ни одна не заразилась — а ведь они скакали по всему лесу и с кем только не контактировали. А всё дело в том, что лягух никто из инфицированных не кусал за хвост, поскольку они бесхвосты. Так, по крайней мере, полагал Барсукот. Просто версия. Просто зверская логика. Только зачем Дальнему Лесу здоровые, непокусанные лягухи, если они не могут передать Барсукоту сообщение от дикой кошки саванны?

Не считая лягух, здоровых зверей — ну, то есть пока здоровых — на весь Дальний Лес сейчас оставалось десять: сам Барсукот, Барсук Старший, Гриф Стервятник, художник Скунс, геренуки Гера и Нук, Мадам Куку, ёж Остряк, Волк Одиночка и персидская кошка Маркиза. К ней он, собственно, сейчас и рысил. А к кому ему было ещё рысить? Скунс вонял. Геренуки целыми днями жевали сухую траву. Мадам Куку совсем обезумела, снова пыталась проклевать купол, поэтому её опять изолировали. Ёж Остряк в последние дни стал просто игольчатым шаром — не высовывая носа, он катался по берегу вдоль ручья. Волк Одиночка тоже держался особняком. Эксперт Гриф Стервятник пропадал в лаборатории, где он якобы работал над лекарством от куси, но Барсукот полагал, что эксперт там просто отсиживался, чтобы не сталкиваться с ним и Барсуком Старшим — после того как Грач назвал эксперта прохвостом. А Барсук Старший… Барсук Старший за минувшие три дня совсем опустился. Он целыми днями только спал и ел, запивая личинок дождёвицей и мухито, он перестал вылизываться, выглядел неопрятно и весь чесался. Барсукоту было тяжело видеть приёмного отца и старшего напарника в таком состоянии…

Барсукот по широкой дуге обошёл лося Сохатого — тот застыл на Центральной Поляне с разинутой пастью, выпученными глазами и приподнятым задним копытом, как будто отбрыкивался от невидимого врага, — и, вовремя среагировав, увернулся от ежа Остряка. Тот катился прямо на него на огромной скорости, и из-под игл доносился визгливый голос:

— Кусь меня за хвост! Кусь тебя за хвост! Кусь ёжика! Кусь котика! И хвостиков нет!

Что ж, похоже, ёж Остряк инфицирован, а это значит, их осталось уже не десять, а девять.

Заболевших никто теперь не госпитализировал в клинику, и они проходили стадию хвостоедства с последующим впадением в спячку где придётся — на общественных полянах, в заброшенном баре «Сучок», в дремучих зарослях или в своих частных дуплах, норах и гнёздах. Но уворачиваться от хвостоедов такому ловкому зверю, как Барсукот, было совсем не сложно. Главное — вовремя их заметить. А так запрыгнул на дерево или затаился в кустах, переждал — по счастью, стадия агрессии у них довольно короткая, — и вот уже хвостоед мирно спит беспробудным сном. А ты себе дальше рысишь, здоровенький.

— Десять милых барсучат… По́ лесу гуляли… — пробормотал себе под нос Барсукот. — Десять милых барсучат… Хвостиком виляли… А за барсучатами… Крался Хвостоед… Кусь — и у десятого… Хвостика уж нет…

Барсукот свернул на узкую тропку, ведшую к лисьей норе, в которой Гриф поселил Маркизу: нора всё равно пустовала после госпитализации Лисички, а Маркизе она очень понравилась. Белоснежные ковры из тополиного пуха, инкрустации из чёрных камушков и алых лепестков дикой розы на потолке, тончайшие паутинные занавески с бахромой из серёжек ольхи — в общем, стильный зверский дизайн.

Барсукот хоть и шёл к Маркизе, но достоинства своего не ронял. У него был благовидный предлог: закончить допрос, который прервался три дня назад. Ну а о том, что в глубине души ему просто хотелось с кем-то по-зверски поговорить, пусть даже с кошкой, которая когда-то его предала, Маркизе знать было необязательно. А впрочем, даже если она узнает. Какая разница. Какая уже теперь разница. Всё скоро кончится. Как в той детской считалке. Вот их уже стало девять, а скоро станет восемь, семь, шесть… Кусь-вирус будет забирать их по одному, пока все десять не впадут в беспробудную спячку. И он тоже уснёт, Барсукот уснёт, а лягухи останутся. Опустевший Дальний Лес с высокоскоростным лягушачьим ква-каунтом, который некому будет использовать.

Все уснут. Или всё же не все уснут?

— Почему ты сказала на допросе, что сельские не болеют? — не здороваясь, спросил Барсукот, когда Маркиза открыла дверь.

— Я так рада, что ты всё-таки пришёл меня навестить! — промурлыкала персидская кошка. — Заходи! Я налью тебе мухито из Лисичкиных запасов.

— Только если у неё есть мухито десятилетней выдержки, — сказал Барсукот и зашёл.

— Я посмотрю.

Маркиза спустилась в погреб и вернулась с двумя бутылками.

Одна была непочатой, в другой оставалось совсем немного мухито, напиток едва прикрывал жирных мух на дне. Барсукоту даже не нужно было изучать этикетки, чтобы понять, где мухито этого года, а где — десятилетний. Чем больше выдержка, тем ярче и насыщенней цвет. Остатки были цвета тёмного изумруда. В полной бутылке плескалось серо-зелёное, водянистое.

— Десятилетний я налью тебе, дорогой. Меня и молодой мухито устроит. — Она взяла две берестяные кружки и плеснула Барсукоту и себе.

— Почему ты считаешь, что сельские не болеют?

— Да ты садись, дорогой, — Маркиза указала на пуфик из тополиного пуха. — У тебя, наверное, лапки устали.

Он собирался сказать, что никакой он ей не дорогой, — но вместо этого молча запрыгнул на пуфик и отхлебнул из кружки мухито. Ведь лапки и правда устали. Он весь устал. Особенно подвязанный хвост.

Маркиза уютно устроилась на пуфике рядом с ним и, словно прочитав его мысли, сказала:

— Ты можешь отвязать свой хвост от спины. Я не опасна в плане кусь-вируса. Доверься мне, Барсукот. Видишь? Я тебе доверяю, мой хвост не подвязан, — она эффектно помахала пушистым белым хвостом.

За те три дня, что они не виделись, она изменилась. Пушистая, белая, избавленная Стервятником и от блох, и от колтунов, теперь она гораздо больше походила на ту Маркизу, в которую он был когда-то влюблён.

Он заурчал на первой громкости блаженства и принялся нерешительно развязывать хвост.

— Не бойся, милый, — подбодрила его Маркиза. — Нам с тобой кусь-вирус не страшен.

— Да с чего ты это взяла?!

— Поверь мне: сельские не болеют.

— Но я не сельский!

— Городские тоже не болеют кусь-вирусом.

— Но я не…

— Милый! Пора уже признать, что ты котик. Тебя подкинули в лес либо из села, либо из города, других вариантов нет. В лесу не водятся котики. Кусь-вирус — болезнь лесных. Просто верь мне! У меня надёжный источник. Нас с тобой этот кусь не тронет. Очень скоро в Дальнем Лесу останемся только мы. Остальные сначала уснут, потом сдохнут. Будем только мы, ты и я, — романтично звучит, да, милый?

— По-моему, звучит страшновато. — Барсукот отхлебнул ещё мухито. — Слушай, даже если ты вдруг права… Даже если я… котик, всё равно я Младший Барсук Полиции. Я не могу «просто верить». Мне нужны доказательства. Откуда у тебя информация?

— Если я расскажу, ты согласишься на мне жениться?

Барсукот зажмурился и потянулся на пуфе:

— Вполне возможно.

— И я тогда останусь в Дальнем Лесу насовсем, а не только до окончания клок-дауна? Это будет наш с тобой кошкин лес? Наш с тобой кошкин дом, да, милый? Ты меня не прогонишь и я больше не буду бездомной?

— Скорее всего, дорогая. Ну, так кто тебе сообщил, что вирус кусь щадит сельских зверей?

— Гриф Стервятник, — призналась Маркиза. — Он провёл какие-то там исследования. И открыл, что сельских вирус не трогает.

— Очень странно. Мне и Старшему он про это не сообщал.

— Потому что это секрет. Он раскрыл его только мне! — Маркиза потянулась кончиком белоснежного хвоста к Барсукоту. — Ну, давай же соприкоснёмся хвостами в знак нашей помолвки!

— С каких пор ты так близка с Грифом Стервятником, что он поверяет тебе секреты?! — Барсукот резко отдёрнул хвост, не дав Маркизе к нему притронуться.

— А ты что, ревнуешь, любимый? Не волнуйся, Гриф — просто друг…

— Я волнуюсь не из-за этого! А из-за того, что Гриф ведёт себя подозрительно! Я сейчас же иду к нему! — Барсукот опрокинул в себя залпом остатки мухито и вскочил с пуфа.

— Погоди, дорогой, а как же наша с тобой любовь?

— Да какая любовь? — поморщился Барсукот.

— Как какая? Ты же на мне обещал жениться!

— А теперь я передумал. Я люблю Каралину, дикую кошку саванны, и я буду ей верен.

— Значит, ты меня обманул? Ты сказал, что мы с тобой будем вместе, просто чтобы выведать информацию? Как ты мог?!

— Точно так же, как ты смогла в своё время. Зуб за зуб, Маркиза, и хвост за хвост!

Барсукот торопливо подвязал хвост и ушёл, хлопнув дверью.

Глава 25, в которой эксперт преступает закон

В рабочем чемоданчике больше не было пробирок, реактивов и шерсть-полосок. Теперь там только самое необходимое: провизия и вода на несколько дней, запас сменных светляков для фонарика и лекарства. Ещё недавно самым необходимым для себя он счёл бы как раз пробирки и реактивы. Но всё изменилось. Он больше не эксперт. Он беглец.

Стервятник освободил подвязанный к спине хвост. Он больше не соблюдает закон. Он вне закона. Он летит прочь. Хвост нужен птице, летящей прочь, для руления.

Он взмыл на сосну и направил светляковый фонарик на паутину, на самый тонкий и слабый её участок, то место в куполе, которое легче всего будет проклевать, потому что его уже повредила Мадам Куку.

Ещё секунда — и он решится. Ещё пара секунд. Гриф опустил фонарик, мазнув зеленоватым светляковым светом по верхушке сосны напротив, — и тут же в ужасе его выключил. На ветке на соседней сосне кто-то был. Зверь с вытаращенными зелёными глазищами. Гриф отдышался — и направил пучок зелёного света прямо туда, на ветку, в зелёные чужие глаза.

На ветке сидел Барсукот и целился в него, Грифа, из шишколёта:

— Куда собрался, Стервятник?

Гриф дёрнулся, сорвался с ветки и резко спикировал вниз. Всё ещё можно исправить. Он полетит низко над землёй, он долетит до восточной границы, которую сам же ещё недавно и патрулировал. Там есть одно слабое место — то место, в котором на посту сидит часовой пёс Кокер. Гриф на всякий случай его прикармливал. На случай побега. Так что Кокер его пропустит. Кокер душу продаст за слизневый студень.

…Но у восточного выхода, который с внешней стороны сторожил, пуская слюни, пёс Кокер, Стервятника поджидал Барсук Старший. С внутренней стороны. Барсук сидел, привалившись к берёзе, и почёсывал спину о ствол.

— Далеко ли путь держишь, Гриф? — спросил он устало.

Гриф ссутулился и поставил на землю свой чемоданчик.

— Я даже не уверен, что решился бы на побег, — тихо произнёс он. — Я собираю и разбираю этот чемодан каждый день. Я прикормил пса Кокера, чтобы тот меня пропустил. Я знаю, где самое слабое место в куполе. Я каждую ночь готовлюсь сбежать — но всякий раз остаюсь. Ты не поверишь, но дело в том, что… — клюв его дрогнул, — меня мучает совесть! И я пытаюсь, я действительно пытаюсь исправить то, что сам натворил!.. Конечно, ты мне не веришь.

— Отчего же? В это я верю. Ведь я уже не первую ночь за тобой слежу. Потом полдня отсыпаюсь… Я видел тебя с чемоданчиком у границы — вчера и позавчера. Я знаю, что к утру ты возвращался в полицейский участок. Однако же муки совести не избавляют тебя от ответственности, Стервятник.

— Не избавляют, — эхом ответил Гриф.

— Да что ты с ним фыркаешься! — запыхавшийся Барсукот показался из зарослей. — Ежу понятно, что он — преступник! Его надо арестовать! — Он вынул из кармана налапники, и Гриф покорно протянул свои крылья.

— Погоди, Барсукот. Он был нашим коллегой и другом. Мы работали с ним хвост к хвосту много лет. Он имеет право на последний разговор без налапников. На разговор свободных зверей. Дальше будут только допросы…

— Спасибо, Старший, — с достоинством кивнул Гриф. — Спасибо за разговор. Когда ты обо всём догадался?

— Первые сомнения закрались, когда Яшка Юркий признался, что вырвал страницу из блокнота Мыши Психолога зубами, а твоя экспертиза не показала следов зубов — как будто по какой-то причине ты вообще не хотел, чтобы в это дело был впутан Яшка. И всё же я встретился с Юрким. А ты как будто случайно пролетал мимо нас во время допроса. Я хорошо тебя знаю, Гриф. Ты очень организованная и точная птица. Ты не летаешь по Дальнему Лесу случайно. Значит, что-то, связанное с Яшкой, тебя беспокоило и ты не хотел оставлять нас одних… В блокноте Мыши Психолога, на той самой вырванной странице, говорилось, что Яшка пытался что-то украсть у некоего Г. С. Похоже на твои инициалы, да, Гриф Стервятник? Я задал тебе вопрос, но ты сказал, что Юркий ничего у тебя не крал.

— Какой позор… — клюв Грифа Стервятника мелко дрожал. — Я подделал результат экспертизы!..

— Да, и не раз, — мрачно кивнул Барсук. — А как минимум дважды. Та надпись на баре «Сучок» — про то, что кусь-вирус — это кара богов, — ты сказал, что она сделана исключительно клюквенной краской. А ведь Скунс Художник не врал: клюквенной краской он только её обвёл. Оригинальная надпись была выжжена муравьиной кислотой. Поэтому она не стиралась!

— Откуда ты знаешь про кислоту? — встрепенулся Гриф.

— Я видел другую надпись, сделанную этой же кислотой, на двери жука Жака в Жужгороде. Я лизнул её тогда и понюхал. У надписи про кару богов через клюкву проступал тот же самый запах и вкус. Я не верю, что такой талантливый суперпрофи, как ты, мог ошибиться в таком элементарном анализе. Значит, ты намеренно скрыл информацию…

— Спасибо на добром слове.

— Разве Барсук сказал тебе что-то доброе?! — изумился Барсукот.

— Он сказал, что я талантливый суперпрофи.

— Жаль, что ты используешь таланты в преступных целях, — Барсук почесал живот. — Дальше — кошка. На допросе Маркизы ты вёл себя очень странно.

— Ты согласился выполнить все её капризы, даже вычесать ей колтуны! — встрял Барсукот.

— Это тоже преступление?! — Гриф нахохлился.

— Это тоже подозрительно. Очень много подозрительного в твоём поведении, Гриф. Но в единую картинку, в какую-то стройную зверскую логику всё это не складывалось. Яшка, кошка, муравьиная кислота, ты каждый день собираешься сбежать, а потом возвращаешься — какая тут связь?.. Я решил немножечко выждать, прежде чем защёлкивать на коллеге налапники. И вот сегодня Барсукот узнаёт от кошки, что ты делился с ней удивительным знанием: мол, сельские не болеют кусь-вирусом. Теперь у меня окончательно пропали сомнения. Ты что-то знаешь о появлении куси в Дальнем Лесу, Гриф Стервятник.

— «Что-то знаю»? — Гриф издал нервный смешок и убрал до сих пор протянутые вперёд крылья за спину. — Получается, у вас против меня ничего толком нет! Никаких улик, никаких свидетелей, никаких обвинений! Две ошибки в экспертизе — с блокнотом и с клюквенной краской — прискорбно, но за это не берут под арест, можешь вычесть у меня два шиша из зарплаты, Барсук. Помощь кошке — доброе дело. Можешь выдать мне премию в пару шишей. А что сельские не болеют кусью — ну так это, допустим, просто моя теория. Имею право на любые теории! Попытка к бегству — а я просто перенервничал, как Скунс и Мадам Куку. Можете взять с меня штраф, как с них. Но арестовать меня вы не можете! Потому что это будет незаконно! Потому что зверская логика в моём отношении у тебя что-то не выстроилась! Так, Барсук Старший?

— Похоже, так, — устало сказал Барсук. — Но за попытку к бегству на нервной почве мы имеем право удерживать тебя в участке всю ночь, чтоб ты успокоился. И мы этим правом воспользуемся. Ну-ка, крылья!

— Что вам это даст? — презрительно спросил Гриф, но крылья всё-таки протянул. — Вот, извольте.

— За это время мы допросим кошку Маркизу повторно. Полагаю, она может рассказать ещё что-то интересное о тебе, эксперт Гриф. И тогда у нас будет свидетель, — Барсук Старший защёлкнул на крыльях Грифа налапники. — Барсукот, ты, похоже, знаешь, как на неё правильно надавить, раз она уже призналась, что у них с Грифом общий «секрет». Как ты выбил из неё эти показания?

— Я, ну… я… обещал жениться… — промямлил Барсукот.

— О Небесные Медведи! — Барсук Старший воздел лапы к паутинному куполу. — Опять жениться!

— Это не по-настоящему, Барсук Старший! Я ей соврал! Я на самом деле женюсь не на ней, а на дикой кошке саванны!

— Да хоть на ручной кошке арктических льдов! Только приведи в полицейский участок Маркизу! Будем вместе на ней жениться… тьфу ты!.. то есть её допрашивать!

Глава 26, в которой сельские всё же болеют

Барсук Старший запер Грифа в следственной клетке (тот молча уселся на незастеленную сучковатую жёрдочку и отвернулся), сунул в пасть закусочку «Сила летучей мыши», чтобы не уснуть ненароком, прошёл в допросную и уселся на накрытый травяной подстилкой высокий пень. Оба пня Барсуков Полиции были высокими, с мягким сиденьем и располагались в тени. Пень допрашиваемого, низкий и жёсткий, — в круге яркого света, исходившего от лампы мощностью в пятьсот светляков.

Пни специально были расставлены таким образом, чтобы тот, кому задают вопросы, чувствовал себе неуютно и неуверенно. Чтобы чувствовал себя беззащитным и слабым зверем, которого сильный видит насквозь. На этом пне они расколют кошку Маркизу в два счёта. Они уже бы её раскололи, если бы Барсукот привёл её вовремя. Но он, как всегда, опаздывал.

— Ну наконец-то! — буркнул Барсук, когда разрисованная барсучьими полосками морда напарника показалась в дверном проёме. — По-хорошему, я должен оштрафовать тебя на десять шишей за постоянные опоздания!.. А почему ты один?

— Девять милых барсучат по́ лесу гуляли… — рассеянно промурлыкал Барсукот. — Девять милых барсучат хвостиком виляли…

— Почему без кошки?!

— А за барсучатами крался Хвостоед… Кусь — и у девятого хвостика уж нет… — Барсукот взапрыгнул на низкий пень, как будто предлагая Барсуку его допросить. Его усы топорщились, шерсть стояла дыбом, а хвост и уши были прижаты к телу, и в ярком свете пятисот светляков он казался усатым меховым шаром. Шаром на пне.

— Барсукот, где Маркиза? Она сбежала?

— Нет, я запер её в лисьей норе.

— Зачем, Барсукот? Мы же должны её допросить.

— Она уже… Она больше не… Она хотела сделать мне кусь за хвост. Я увернулся — и запер её в норе, пока она не… чтобы она там… ну, в общем… кусь-вирус не щадит сельских.

— Так, Барсукот. Ты с ней соприкасался хвостом?

— Я же сказал, она пыталась — но я увернулся.

— Я имею в виду — до этого. Когда ты обещал ей жениться. В знак помолвки. Соприкасался?

— Нет. Я был к этому очень близок — но всё же отдёрнул хвост.

— Слава Небесным Медведям!

— Теперь Гриф Стервятник ни за что не даст показания, — сказал Барсукот. Он чуть подсдулся и сейчас казался не столько испуганным, сколько грустным.

— Может быть, ещё даст.

— А! Понял! — Барсукот оживился. — Ты хочешь применить этот самый, как его… флеб!

— Флеб? — изумился Барсук. — Это что, какая-то булка?

— Да нет же! Ты же мне сам объяснял, Барсук! Это когда ты притворяешься, что что-то знаешь, хотя на самом деле не знаешь. Мы скажем Грифу: «Пробил твой час, пташка. Маркиза во всём призналась! Она утверждает, что её вины в случившемся нет — только ты один виноват. Если ты хочешь что-то сказать в своё оправдание — мы, так и быть, тебя выслушаем». Ну? Как тебе такой флеб?

— Мог бы сработать, — кивнул Барсук. — Только это не флеб, а блеф. Мы не будем применять блеф.

— Почему? Ты же сказал, что может сработать!

— Потому что я верю в зверей до последнего, Барсукот. — Барсук Старший тяжело спустился с высокого пня. — Мы не будем врать Грифу. Мы дадим ему шанс.

— Шанс на что?

— Шанс поступить правильно. — Барсук пошаркал к следственной клетке. — Мы просто попросим его сказать правду.

— Но, Барсук, это может не сработать! — Барсукот мягко спрыгнул с пня и бесшумно пошагал следом.

— А может сработать. Как и блеф. Вероятность в обоих случаях одинаковая: либо сработает, либо нет.

— Но если она одинаковая, почему ты не выбрал флеб? То есть блеф?

— Я воспользовался своим шансом поступить правильно.

* * *

— Ну что? Кошка вам что-нибудь рассказала? — спросил Гриф, когда они приблизились к клетке. Он пытался выглядеть равнодушным, но клюв его заметно подрагивал, и в голосе слышалась обречённость.

«Скажи “да”, Барсук! — мысленно подтолкнул напарника Барсукот, а потом ещё для верности легонько ткнул его в спину лапой. — Флеб сработает! Гриф уже готов нам поверить! Скажи ему: “Да, она рассказала!”»

— Нет, она ничего нам не рассказала, — ответил Старший. — Она впала в беспробудную спячку.

— Невозможно! — Гриф соскочил с жёрдочки и принялся расхаживать по клетке из угла в угол. — Как?! На сельских животных вирус не должен действовать!

— Почему ты так считаешь, эксперт Стервятник?

При слове «эксперт», которое Барсук произнёс с теплотой и уважением, совсем как раньше, Гриф Стервятник дёрнулся. Как будто у слова был острый клюв и этим клювом оно кольнуло его в самое сердце.

— Я больше не эксперт.

Барсук Старший вздохнул, почесался и устало прислонился к решётке лбом:

— Ну же, Гриф. Помоги нам. Будь смелой, достойной птицей! Я с тобой сейчас говорю не как с преступником — как с коллегой. Как с Барсуком Полиции. Мы же столько с тобой прошли бок о бок и хвост к хвосту! Ты должен сотрудничать. Ведь не просто так ты каждую ночь собирался сбежать — но не сбегал, возвращался. Звери болеют. Звери спят. Звери гибнут. Я уверен, тебе это не всё равно. Что бы ты ни натворил — расскажи нам! Ты же сам говорил, что хочешь что-то исправить. Это твой шанс.

Гриф Стервятник долго молчал, низко опустив клюв. Наконец посмотрел Барсуку Старшему прямо в глаза:

— Ничего уже не исправить. Но ты прав. Нужно принять наказание за содеянное с достоинством. — Он выдернул у себя перо. — Принесите мне рулон бересты и чернила. Я изложу всё в письменной форме.

Глава 27, в которой обвиняемый признаётся в утечке

«Я, эксперт-криминалист Гриф Стервятник, виновен в возникновении кусь-эпидемии в Дальнем Лесу. Я также виновен и в других преступлениях. В этом рапорте я чистосердечно признаюсь во всём.

Как известно, я несколько лет работал над научным трактатом о чудодейственных свойствах птичьего молока. Этот трактат я планировал опубликовать в авторитетном журнале “Клюв науки”, и мои многочисленные открытия и исследования должны были совершить настоящую революцию. Моим соавтором был уважаемый, а ныне впавший в беспробудную спячку коллега Грач Врач. После тяжёлого отравления барсучихи Барбары и её госпитализации в клинику “Семейный Грач” Врач применил экспериментальное лечение с использованием микродоз птичьего молока. Эффект был ошеломительный, и барсучиха быстро поправилась.

Однако же, сразу после выписки из клиники она проявила агрессию: закидала полицейский участок грибами и шишками, кричала и пыталась кусаться. Грач Врач предположил, что такая реакция могла быть побочным эффектом птицемолочной терапии, а именно опасным для жизни синдромом Бешеного Хомяка, и не придумал ничего лучше, чем доложить о случившемся на самый верх. Я, как эксперт, ни секунды не сомневался и не сомневаюсь, что поведение Барбары было связано не с птицемолочной терапией, а с так называемой несчастной любовью: Младший Барсук Полиции Барсукот обещал на ней жениться и передумал. Увы, к моему экспертному мнению не прислушались. Любые эксперименты с птичьим молоком были строго запрещены распоряжением сверху, остатки птичьего молока подлежали уничтожению.

Тогда я и совершил своё первое преступление. Во имя науки я выкрал у законопослушного Грача Врача небольшое количество молока. Он, не заметив пропажи, вылил всё остальное.

Затем — и это уже второе моё преступление — я продолжил эксперименты с птичьим молоком тайно, один, в моей подгнёздной лаборатории. Я очень продвинулся в научных исследованиях, успехи были, скажу вам без ложной скромности, ошеломительными. Я несколько раз применял птичье молоко в экспериментах на добровольцах среди животных (сами добровольцы об эксперименте не знали и полагали, что я угощаю их самым обычным молоком) и в результате установил, что на сельских зверей оно абсолютно не действует, в то время как лесные к нему, наоборот, сверхчувствительны. Однако в основном моими подопытными были, конечно, не звери, а насекомые, с которыми можно было не церемониться и вводить им высокие дозы молока ежедневно.

Трагедия случилась три недели назад, когда освобождённая из Нор Заключения персидская кошка Маркиза и её подельник, вор-рецидивист Яшка Юркий (они познакомились там же, на Норах под Неприступным Холмом), пронюхавший о моих выдающихся экспериментах, предприняли попытку кражи птичьего молока из моей подгнёздной лаборатории — вероятно, с целью продажи этого сверхценного вещества. Той ночью я задержался допоздна и, когда они проникли в лабораторию, всё ещё там трудился. В результате их попытка кражи обернулась неудачей — не только для них, но и для меня, и для всего Дальнего Леса. Отгоняя преступников от птичьего молока, я грозно простёр крыло — и ненароком опрокинул все лоточки, стёклышки и пробирки. Таким образом, произошла чудовищная утечка птичьего молока, муравьиной кислоты и подопытных насекомых.

Я с прискорбием должен отметить: тот взмах крыла — моё третье и самое ужасное преступление. Дело в том, что сбежавших насекомых за несколько дней до этого я в научных целях инфицировал штаммами разных вирусов и бактерий, в качестве же терапии применял ударные дозы птичьего молока. Эксперимент дал ошеломительный результат: вирусы и бактерии не только не были уничтожены молоком, но, напротив, как бы включили его в свой обмен веществ и мутировали в единый, мощный и агрессивный сверхвирус.

Утечка птичьего молока и подопытных насекомых, носителей сверхвируса, в тот момент не вызвала у меня паники — я лишь был чудовищно огорчён из-за утраты экспериментального материала. Я считал, что созданный мною вирус-мутант опасен только для насекомых и что он не способен перекинуться на зверей. Но я ошибался.

Через несколько дней в Дальнем Лесу началась зверская эпидемия. Поначалу я надеялся, что с утечкой она не связана. Но каждая новая экспертиза — воды в ручье, пыли, найденной у сычей, кошачьих блох и так далее — оканчивалась ничем, в то время как симптомы у заболевших напоминали синдром Бешеного Хомяка, что говорило о тесной связи кусь-вируса с птичьим молоком.

Но и убедившись, что причина распространения куси — утечка из моей подгнёздной лаборатории, я не терял надежды всё быстро исправить: дело в том, что в ходе экспериментов у меня уже было разработано противовирусное лекарство. Я представил формулу лекарства Грачу Врачу так, как будто идея пришла мне в голову только что. Грач доверчиво принял её в работу, высоко оценив мой талант и заботу о лесе. Вскоре мы с Грачом ввели лекарство зверям, впавшим в спячку… но оно не сработало. Не возымело никакого эффекта. Вероятно, вирус мутировал уже после утечки. Если бы насекомые, на которых я ставил опыты, оставались под моим наблюдением, если бы я мог взять соскоб с их усиков — возможно, я смог бы доработать лекарство. Но они убежали. Пробраться в Жужгород мне не позволяет размах крыла: рождённый для полёта не может ползать… А рассказать кому-то, кто может ползать, я не решился. Я — трусливая птица.

Но я пытался. Небесный Медведь мне свидетель — я пытался что-то исправить! Доработать антивирусное лекарство с учётом, что носители вируса теперь звери. Мы с Грачом Врачом меняли дозировки и компоненты — но всё напрасно. Всё бесполезно. Я создал монстра. Высидел яйцо, из которого вылупилась погибель Дальнего Леса… Грач не знал об этом, но в итоге, видимо, догадался — и, впадая в спячку, обозвал меня прохвостом. Какой позор!

Что до кошки и Яшки — мы заключили сделку о неразглашении. Эта сделка — моё четвёртое преступление. Я молчу об их преступной попытке кражи — они молчат о моих незаконных экспериментах.

Яшка Юркий оказался слабым звеном. Он сдержал обещание и не рассказал о моей преступной деятельности ни слова — но при этом, мучимый совестью, рассказал о своей. Он признался Мыши Психологу, что хотел меня обокрасть. Он считал, что Мышь, как профессионал, сохранит его тайну. Но она, заболев, стала вести себя дико, и Яшка вполне обоснованно испугался, что его тайна раскроется. Что блокнотик Мыши Психолога попадёт в барсучьи лапы полиции. Юркий вырвал из блокнота страницу — ту, где речь шла о нём. Я же скрыл, что обнаружил отпечатки его лап и зубов. Чтобы вы не вышли на Яшкин след, чтобы Яшкин след не привёл вас прямо ко мне. Моё пятое преступление.

Дальше — кошка. Когда она поняла, что моя незаконная научная деятельность привела к эпидемии, она стала требовать в обмен на своё молчание всё больше и больше: постоянное убежище в Дальнем Лесу, лисью нору, шиши, почёс… Я даже выклевал ей колтуны. Это было так унизительно! Её план был выйти замуж за Барсукота и всю жизнь на нас обоих паразитировать. Эпидемия её не пугала: я имел неосторожность сказать ей, что кусь-вирус, возникший благодаря птичьему молоку, как и птичье молоко, не поражает сельских зверей. И, однако же, она заболела… Это значит, вирус мутировал ещё больше, стал ещё злее. Это значит, не только наш Дальний Лес, но вся земная доска в опасности!.. Но я отвлёкся. Вернёмся к кошке.

Моё шестое преступление — подделка экспертизы той зловещей надписи про кару богов на баре “Сучок” — оно связано с ней. Художник Скунс не врал: под слоем клюквенной краски была муравьиная кислота. Он и правда только обвёл. Так кто же выжег изначальную надпись? Полагаю, она, Маркиза! Об этом говорит нам зверская логика. В тот день я как раз отказался выполнить очередную её глупую прихоть. Она сказала: “Ты пожалеешь, птица. Великий Пуси-Дон тебя покарает”. А вечером — эта надпись. Муравьиной кислотой. Это был скрытый шантаж, намёк. Она же видела, как в моей подгнёздной лаборатории разлилась муравьиная кислота. Теперь там много въевшихся, нестираемых пятен, следов и разводов. Она использовала муравьиную кислоту, чтобы показать, что следы ведут ко мне, эксперту Грифу Стервятнику.

Прошу прощения, к бывшему эксперту. Теперь я не эксперт, а преступник. И готов понести наказание».

В правом нижнем углу бересты красовалась витиеватая роспись Грифа Стервятника. Барсук Старший и Барсукот видели её сотни раз — под всеми экспертными заключениями Грифа. На этот раз перед ними было не заключение. Перед ними было признание.

— Ну как? Вы меня теперь ненавидите? — глухим голосом спросил Стервятник из-за решётки.

— Ну что ты, Гриф, дружище, конечно, нет, — без особой уверенности отозвался Барсук. — Мы благодарны тебе за чистосердечное признание. Оно нам поможет в расследовании.

— Да какое расследование? — изумился Барсукот. — Он же уже признался!

— Из-за меня пострадало столько зверей! — сокрушённо добавил Гриф.

— И не только зверей, — печально кивнул Барсук. — На каких насекомых ты ставил эксперименты?

Глава 28, в которой нужно уметь отпускать

Барсук Старший остановился перед Неприступным Холмом. Почесал живот, грудь, бока, уши, хвост. Да, хвост чесался — но не сильнее, чем всё остальное. И да, на хвосте была красная точка — но не одна, а штук восемь. И не только, собственно, на хвосте — эти маленькие зудящие точки были разбросаны по всей его тушке. А при кусь-вирусе бывает только одна и исключительно на хвосте. Значит, это — просто точки, не так ли? Зверская логика! Это просто укусы блох, которых он подхватил от Маркизы, когда её обнял… Тем не менее одна из точек у него на хвосте могла быть той самой. Единственной. Укусы блох не исключали кусь-вируса. Зверская логика.

— Вы здесь хотите сойти, под Неприступным Холмом? — спросил Старший. — Или подбросить вас в Жужгород?

Барсук извлёк из кармана жукоусилитель — старенький, но вполне ещё исправно работавший, а вовсе не сломанный, как утверждал Гриф Стервятник, — приложил его к животу, к тому месту, где больше всего чесалось, — и сквозь голодное урчание собственного желудка услышал тонкий, скрипучий голосок блохи-прародительницы:

— Дети и внуки мои, и правнуки, и праправнуки! Зрите — Норы под Неприступным Холмом! Отсюда пошёл наш род! Вместе с братьями моими и сёстрами, вместе с мужем моим возлюбленным унесла меня отсюда в края далёкие злая кошка! И в краю далёком перешла я со шкуры злой кошки на шкуру доброго барсука в час объятий! А родные мои братья и сёстры и возлюбленный муж мой перейти не успели и приняли страшную гибель! И в ту ночь я разрешилась от бремени и породила детей своих на шкуре барсучьей! А на следующую ночь мои дети породили своих детей. А ещё спустя сутки…

— Я прошу прощения, — перебил блоху-прародительницу Барсук, — история вашей семьи берёт за душу, но у меня мало времени. Не могли бы вы определиться — вы здесь сойдёте или тащить вас до Жужгорода?

— Здесь наше место, — сообщила блоха. — Здесь завершаются наши странствия. Дети и внуки мои, и правнуки, и праправнуки, ныне мы совершаем исход с приютившей нас зверской шкуры! Следуйте за мной в отчий дом! Спасибо, добрый барсук, что не дал истребить мой род!

— И тебе спасибо, свидетельница-прародительница! — ответил ей Старший.

Барсук подождал, пока завершится исход, и, когда последняя блоха, замыкавшая строй, ускакала на Норы, порысил своей дорогой. Тушка сразу стала чесаться гораздо меньше, а когда он добрался до Жужгорода, зуд и вовсе прошёл. Разве что самую малость почёсывался кончик хвоста.

Как и в прошлый свой визит, Барсук протиснулся между корнями векового дуба и полез вниз по узким и кривым улочкам Жуж-города. И, как в прошлый раз, насекомые принялись суетиться, утаскивать личинок и куколок и в панике прятаться. Не прошло и минуты, как местечко полностью опустело. Барсук Старший остановился у двери с белым лепестком и табличкой «Здесь обитают неприкосновенные насекомые»; бледная надпись «Здесь обитают предатели!» по-прежнему читалась чуть ниже.

Он позвонил.

— Полиция Дальнего Леса!

— Снова вы? — Жужа просунула через замочную скважину дрожащие тонкие усики.

— Снова я. Откройте дверь, Жужа. Я пришёл с миром.

Немного помедлив, жужелица открыла и впустила Барсука в дом. На этот раз личинок в трухлявой мебели не было — они уже окуклились и переместились в подвешенные к потолку люльки. Весь пол под люльками был усеян кусочками старых коконов.

— Я не успела прибрать, — пояснила Жужа и зябко укуталась в чёрную тюльпанную шаль. — Сегодня вылупились наши с Жаком молодые жучки. Мы с ними сползали в склеп, отдали дань уважения их отцу — и они ушли навсегда.

— Неужели тоже к Крылатой Капустнице? — ужаснулся Барсук.

— Что вы такое несёте? — возмутилась Жужа. — Они ушли размножаться! Жить своей жизнью. Мы, матери жуков, должны уметь отпускать.

— Конечно, конечно же, размножаться… — смутился Барсук. — Послушайте, Жужа. Я должен принести вам и вашей семье извинения от имени Дальнего Леса. Мне стало известно, что, несмотря на статус неприкосновенного, ваш муж подвергался жестоким экспериментам в тайной лаборатории Грифа Стервятника. Мне очень жаль, что ему пришлось через это пройти.

Жужа молча кивнула, и в её огромных фасеточных глазах, каждый из которых состоял из множества маленьких простых глазков, задрожали бисеринки слёз — по бисеринке в каждом глазке.

— Возможно, эти эксперименты и стали причиной безвременного ухода уважаемого жука Жака к Крылатой Капустнице, — закончил Барсук.

— Наверняка, — ответила Жужа, и десятки крошечных слёз скатились на тюльпанную шаль, а потом соединились в две крупных слезы и упали на пол.

— Тем не менее, чтобы в этом убедиться, нам необходимо произвести вскрытие, — извиняющимся тоном добавил Старший и, включив карманного светляка, направился в подвал по винтовой лестнице.

— По какому праву вы вторгаетесь в наш семейный склеп? — заламывая лапки, воскликнула Жужа и бросилась за ним следом.

— По праву Старшего Барсука Полиции Дальнего Леса, — сказал Барсук. — Мне очень жаль, но вскрытие скорлупки, в которой покоится ваш супруг, и взятие образца с его усика нам просто необходимо. Это может помочь остановить эпидемию.

Барсук направил луч светляка на скорлупку с надписью «Жук Жак, любимый муж и отец, великий мыслитель, бесстрашный исследователь, благородное насекомое, покойся с миром, никто тебя больше не тронет».

— Не смейте осквернять наш священный склеп! — пропищала Жужа. — Умоляю, не нарушайте покой моего несчастного Жака, не трогайте его саркофаг! Вы не имеете права! У моего жука неприкосновенность!

— Простите, Жужа. Неприкосновенность — только при жизни.

Барсук сунул коготь в щель между двумя половинками скорлупы и осторожно вскрыл саркофаг жука Жака.

Глава 29, в которой сложно оставаться собой

— Барсукот! Стервятник! Мы спасены! — Барсук Старший, возбуждённый и запыхавшийся, ворвался в полицейский участок. — Я раскрыл это дело! И скоро у нас будет лекарство! Гриф Стервятник, ты, конечно, насовершал преступлений — но это не ты создал вирус! Слышишь, Гриф? — Барсук Старший просеменил к следственной клетке. — Дружище…

— Я боюсь, он уже не слышит тебя, Барсук. — Барсукот сидел, прислонившись всклокоченной серой спиной к прутьям клетки. По ту сторону решётки застыл Стервятник с простёртыми крыльями. Его клюв был распахнут — как у доверчивого птенца, ожидавшего, что заботливая мама вложит в него червячка. На полу валялось поломанное хвостовое перо.

— Беспробудная спячка, — печально констатировал Старший. — Давно он так?

— Давно! Всю ночь. А тебя всю ночь не было! Где тебя носило, Барсук?! Сколько можно выражать соболезнования какой-то там жужелице?!

— У нас с ней возник небольшой конфликт, — уклончиво ответил Барсук. — Гриф Стервятник что-нибудь говорил перед тем, как… ну, впасть?

— Агония была короткой. Сначала он сказал: «Кусь — и у восьмого хвостика уж нет», потом выдернул у себя из хвоста перо и впал в спячку. Мне кажется, он не мучился.

— Ты так говоришь, как будто он умер. Но Гриф живой. Он просто впал в спячку.

— Просто?! — Барсукот вытаращился на Старшего. — Ты сказал — «просто в спячку»?! Она беспробудная, эта спячка, если ты вдруг не заметил! Да, у уснувших все процессы в организме замедляются, это продлевает им жизнь, но рано или поздно они всё равно отправятся к Небесным Медведям! — Барсукот принялся яростно драть когтями деревянную стену. — Мы все к Медведям отправимся! Эта спячка — билет в один конец, Старший!

— Прекрати истерику, Барсукот. Я же сказал, что распутал это дело. — Хвост зудел, и Барсук аккуратно почесал его о прутья решётки. — Теперь всё наладится. Эпидемию можно остановить. И я знаю как.

— Как, Барсук?!

— Начнём с главного. Помнишь, Грач Врач кричал Грифу «прохвост»? Так вот, он тогда говорил не про Грифа.

— А про кого? — изумился Барсукот.

— Не про кого, а про что, — с довольным видом отозвался Барсук. — Про хвост. Грач Врач говорил своему коллеге Грифу про хвост! Ты понимаешь?

— Не очень.

— Смотри, всё просто. Зверская логика… Кусь за хвост! — Барсук вдруг резко обернулся и попытался цапнуть себя за хвост.

— Ты что же, Старший… делаешь… кусь? — растерянно спросил Барсукот и попятился.

— Похоже на то, — Барсук вцепился в решётку. — Пристегни-ка меня налапниками, сынок.

— Но ты же Старший…

— Кусь! — заорал Барсук. — Делай что говорю, Младший Барсук Полиции! Это кусь! То есть это приказ! Кусь за хвост! Быстрей, Барсукот!

— Слушаюсь, Старший Барсук Полиции! — упавшим голосом сказал Барсукот и приковал Барсука к решётке, как тот просил.

— У нас мало времени. Кусь! — Барсук Старший клацнул зубами и дёрнулся в сторону Барсукота, но его удержали налапники. — Слушай меня, сынок… Всё дело в хвосте! Поэтому кусь за хвост! Ищи бесхвостых, сынок!.. Я раскрыл это дело… А ты должен спасти Дальний Лес! Ты должен развязать этот узел!.. Ты один не заразишься кусь-вирусом… кусь за хвост!

— Чего это я не заражусь? — пробормотал Барсукот, с тоской наблюдая, как Старший пытается сорваться с цепи. — Даже если я не барсук… Ты думаешь, меня не тронет кусь-вирус, потому что я кот? Маркиза тоже так думала — и заболела. Кусь-вирусом не болеют только лягухи ква-каунта. Ты, может, считаешь меня лягухой?

— Ты просто оставайся собой… хотя это сложно… — с трудом проговорил Барсук Старший. — Не изменяй своим… привычкам… сынок… Пришло моё время… Пришла моя спячка… Кусь! Как там, сынок… в той считалке?.. Кусь! — и что дальше?..

— Кусь — и у седьмого хвостика уж нет, — глухим, севшим голосом подсказал Барсукот.

— Хвостика уж нет… — сонным голосом пробормотал Барсук Старший. — Укрой меня, Барсукот… Мне холодно… Я устал…

— Пожалуйста, не засыпай! — Барсукот сдёрнул с рабочего кресла Старшего тёплый вязаный плед и накинул его Барсуку на спину. — Не оставляй меня одного!

— Вращение… Превращение…

Барсук Старший попробовал крутануться вокруг своей оси, чтобы поймать свой хвост, но налапники ему не позволили. Он попытался снова, в другую сторону, — и застыл. Его глаза смотрели на Барсукота спокойно, по-отечески тепло и как будто с надеждой. Его глаза не мигали. Пухлая лапа, чуть заведённая за спину, как будто указывала на хвост как на источник всех бед.

— Барсук, ты просто задремал, как всегда, ведь так? — Барсукот потряс его за плечо. — Ты впал в обычную спячку, правда? А вовсе не в беспробудную! Проснись, Барсук! — голос Барсукота сорвался на писк, как у выброшенного на холод котёнка. — Пожалуйста, проснись, папа! Мне страшно тут одному…

Глава 30, в которой надо быть рядом с детёнышем

Утром следующего дня в спячку впал Скунс. Ему даже не удалось никому сделать кусь: напоследок он устроил серию таких мощных перформансов, что здоровые звери чуяли его приближение за километр и легко избегали встречи с художником. Искусав себя за хвост, он успокоился и уснул на берегу оврага у истоков ручья — в том месте, где он нарисовал свою лучшую картину «Мыша в камышах». В том месте, где он всегда черпал вдохновение.

Барсукот зафиксировал беспробудную спячку, накрыл Художнику задние лапы сухим лопухом и двинулся дальше с обходом. Это было бесполезно. Всё теперь бесполезно. Он это осознавал. Но если ты единственный неуснувший Барсук Полиции, ты просто делаешь своё дело.

— Барсукот, ку-ку! — окликнула его с ветки Мадам Куку. — Сколько нас осталось в лесу?

— Ты, я, Волк Одиночка, Гера и Нук. Нас пятеро, — сказал Барсукот. — А сколько мне жить осталось?

— Ку… — Мадам взяла слишком высокую ноту, и голос её сорвался. — …Ку-кусь! — щёлкая клювом, она спикировала с ветки туда, где только что стоял Барсукот, но тот ловко увернулся и юркнул в подземный переход, который Крот когда-то, в лучшие времена, прорыл под оврагом. Нужно просто переждать. В переход Мадам Куку пробраться не сможет. Раз она уже в стадии хвостоедства, ей осталось недолго.

— Пять милейших барсучат по лесу гуляли, — пробормотал себе под нос Барсукот. — Пять милейших барсучат хвостиком виляли… А за барсучатами крался Хвостоед… Кусь — и вот у пятого хвостика уж нет…

…Он осторожно, не касаясь хвоста и клюва, вытянул Мадам Куку из ручья: она уснула прямо в воде. Бесполезно — всё равно она не проснётся. Но если ты последний Барсук Полиции Дальнего Леса, ты просто выполняешь свой долг. Спасаешь зверей, вытаскиваешь их из воды, чтобы беспробудно уснувшие имели крошечный шанс пробудиться.

Он уложил Мадам Куку на сухую траву и двинулся дальше — к северо-западной границе Дальнего Леса. У него был вопрос к охране. Вообще, разговорчики между жителями Дальнего Леса и наружной охраной были строго запрещены, однако сегодня по ту сторону ограждения дежурил молодой охотничий пёс Граф, с которым у Барсукота были сносные отношения, так что он рассчитывал на ответ.

Тропинка к границе вела мимо стойла беженцев Геры и Нука, и Барсукот, почуяв вибриссами и загривком недоброе, замедлил шаг, прижался к земле и нырнул в кусты. Секунду спустя он увидел Нука в сопровождении Волка. Газели Герочки поблизости видно не было — возможно, ушла за водой или пропитанием. Волк гладил геренучонка по длинной пятнистой шее. Потом лизнул его в нос. Нет, это не было похоже на кусь. Вернее, было похоже на кусь совсем иной, не вирусной, а, скорее, хищной природы. Как будто Волк Одиночка собирался напасть на детёныша, пока тот один, без матери. Как будто бояться Волку теперь было нечего. Как будто закон о вегетарианстве больше не действовал… Но если ты последний Барсук Полиции Дальнего Леса, ты будешь защищать закон до последнего.

Барсукот стремительно выхватил из-за пояса шишколёт и выпрыгнул из кустов:

— Ни с места, Волк! Лапы вверх! Ты арестован за попытку хищнического нападения!

— Ты чо, начальник?! — Одиночка затравленно задрал лапы. — Ни на кого я не нападал!

— Ты собирался сожрать детёныша!

— Да крутить тебя на хвосте, кот полиции! — возмутился Волк. — Я тут уже два дня как нянька при нём — и кормлю, и пою, и даже вылизываю. И что я получаю вместо «спасибо»?! — Он рванул на груди рубаху, обнажив волосатую грудь с татуировкой в виде розы в капкане. — Давай, стреляй в меня, если хочешь! Будешь сам его тогда нянчить.

— Папа-папа, — пролопотал Нук и тесно прижался к Волку. — Мама там. Папа тут.

— Похоже, я не прав, Одиночка, — Барсукот убрал шишколёт. — А где газель Гера?

— Где-где… Гонялась тут по всему лугу за ним. Я её отвлёк на себя. Кругов под двести мы пробежали, прежде чем она впала в спячку. Оттащил её в стойло.

— Она успела кого-то из вас укусить?

— А разница, начальник? — уклончиво ответил Волк.

— А ну-ка покажи мне хвост, Одиночка, — Барсукот положил лапу на кобуру.

— Да хватит за шишколёт хвататься, начальник! Вот, на` тебе мой хвост, раз так интересно!

Волк освободил подвязанный к спине хвост и развернулся задом. Барсукот внимательно, прядь за прядью, осмотрел волчий хвост, раздвигая серую шерсть. Красной точки не было.

— Ну чо, доволен, кошачий? Никого она не укусила.

— Мама кусь, — сказал Нук.

— Тогда почему… я же чую вибриссами, что ты врёшь… — Барсукот перевёл растерянный взгляд с Одиночки на геренучонка. — Она успела… два дня назад… сделать кусь… ему?!

— И чо теперь? Изолируешь малыша? Посадишь в одиночную клетку? Ему же там будет страшно. Не тронь его! — Волк слегка оскалился. — Ему один день остался.

— Но ты же…

— Я с ним рядом буду, начальник. Проконтролирую. Укрою тепло, как заснёт.

— Но он же тебя…

— Все там будем, — уверенно сказал Волк. — Как в той считалке, помнишь?

Четыре волчонка по лесу гуляли,

Четыре волчонка хвостами виляли,

А следом за ними шёл злой Хвостоед.

Кусь — у четвёртого хвостика нет.

И вот три волчонка по лесу…

— Три барсучонка, — поправил Барсукот.

— А разница? Все там будем, — повторил Волк. — Когда он уснёт, я приду к тебе сам, начальник. Чтобы ты меня изолировал.

— Но, может, он тебе не сделает кусь? — без особой надежды предположил Барсукот.

— Я же сказал, кошачий. Я буду с ним рядом до конца.

Глава 31, в которой некому лапу подать

Пёс Граф сидел на посту в приспущенном с носа наморднике. Его охранная будка была установлена на достаточно зверской дистанции от северо-западной границы Дальнего Леса, поэтому заразы он не боялся. К тому же Граф был уверен, что сельские этой гадостью вообще не болеют, потому что у них есть прививка от бешенства. Ведь что такое кусь-вирус по своей сути? То же бешенство, только в лесном его варианте, ежу понятно. А впрочем, понятливых ежей теперь не осталось, все впали в беспробудную спячку. Один вон вообще застыл с встопорщенными иглами у самой границы и буравил Графа налитыми кровью, немигающими глазками-бусинками. Едва ли в таком состоянии ёж что-нибудь понимал.

Граф вылизал миску, вырыл ямку, зарыл, отряхнулся, ещё раз вылизал миску, выполнил команду «лежать». До ужина оставалось ещё часа два, и ему было скучно. И грустно. И некому лапу подать. Поэтому, увидев по ту сторону границы Барсукота, Граф даже ему обрадовался. Не до такой, конечно же, степени, чтобы подать ему лапу, — но всё же достаточно, чтобы вильнуть хвостом.

— Ну как вы там, дер-р-р-житесь? — вежливо спросил Граф.

— Нас трое осталось, — ответил ему Барсукот. — Я, Волк и геренучонок. Скоро всё кончится.

— Не падай духом, звер-р-рь! — ободряюще рыкнул Граф, но сам почувствовал, что прозвучало слегка фальшиво.

— Всё скоро кончится, — повторил Барсукот. — Поэтому я пришёл. У меня к тебе просьба, Граф. Через неделю — последний рейс «Аистиного клина». Там будет Каралина — дикая кошка моей мечты. Скорее всего, к тому времени я уже впаду в беспробудную спячку. А даже если и нет — из-за клок-дауна я всё равно её не увижу. Ты передай ей, Граф, от меня привет и… что я любил её.

— Но как же я ей пер-р-редам, если она будет в воздухе? — Граф озадаченно склонил голову набок. — Боюсь, она меня не р-р-расслышит, даже если я очень громко пр-р-ролаю.

— Так ты не лай, пока она будет в воздухе. Дождёшься, пока они сядут в Охотках, — и спокойно всё скажешь. Что я любил её, и что мне дули в морду ветры, и что я изгнан был из рая, и что мне сердце раздирали, что без неё мне было жёстко, что без неё как без подшёрстка, и что я пойман был в капк…

— Звучит р-р-романтично! — перебил его Граф. — Но только в Охотках они не сядут. Мы не дадим посадку «Аистиному клину».

— Как не дадите?!

— Р-р-решение Нины Палны, — Граф виновато вильнул хвостом. — Она считает, что они р-расклюют посевы.

— Но это же бред собачий! — завопил Барсукот.

— И вовсе не собачий! — обиделся Граф. — Ты чем слушаешь, Котобар-р-рсук? Я же сказал — р-решение Нины Палны. А Нина Пална если чего р-решит, р-разубедить её невозможно. Она уже поставила пугала. Чтобы аисты видели, что посадки не будет.

— Но как же тогда?! Ведь аистам нужен отдых! И где им садиться, если не в Охотках? За Дальним Лесом конец мира и Непролазная Чаща, в Ближнем Лесу сплошные болота…

— Ну, может, до Подлеска аисты долетят, — неуверенно предположил Граф. — Хотя, конечно, не все.

Глава 32, в которой слишком тихо

— Долетят, но не все. Представляешь, он мне это сказал прямо в морду! Долетят, но не все!.. То есть аист Каралины может не долететь! Ты слышишь меня, Барсук? Ну что тебе стоит кивнуть? Или моргнуть одним глазом? Или сказать одно слово, какое угодно, пусть даже «кусь», это всё равно лучше, чем так! Не хочешь кивать… И моргать не хочешь… Молчишь? Молчи-и-ишь… — Барсукот запрокинул голову, влил в себя остатки мухито вместе с осевшими на дно кружки мелкими мухами и посмотрел в немигающие глаза Барсука.

Тот неподвижно стоял у следственной клетки в полицейском участке — в той же позе, в какой Барсукот его здесь оставил: с повисшей в воздухе лапой, тщетно тянущейся к хвосту. Другая лапа была прикована налапником к прутьям клетки. В центре клетки, разинув клюв и раскинув крылья, спал беспробудным сном Гриф Стервятник, а в углу, уютно свернувшись калачиком, — Волк.

Барсукот плеснул себе в кружку ещё мухито.

— Если аист Каралины упадёт, она разобьётся. — Он сделал большой глоток. — Может, лучше уж мне сорвать паутину и открыть «Аистиному клину» небо? Но тогда они разнесут кусь-вирус по всему миру… А Каралина-каракал заразится… Вот ты птица, Гриф. Скажи мне своё экспертное мнение птицы. Что лучше — упасть с высоты и разбиться или заразиться кусь-вирусом и впасть в беспробудную спячку? Не молчи! Зачем вы молчите? Почему вы меня покинули?! Почему я остался один на весь Дальний Лес? Почему я не заболел?..

Барсукот поставил кружку с мухито на пол, встал на четвереньки и вылакал половину. Поднял голову и мутно глянул на Волка:

— Зачем ты меня оставил?

Одиночка ничего не сказал.

— Отвечать! Именем закона Дальнего Леса! Это допрос!

Волк молчал. Волк вообще-то оказался честным, хорошим парнем. Он пришёл, как и обещал, как только геренучонок уснул. Перед сном Нук укусил его за кончик хвоста — Волк сказал, это было совсем не больно. Он пришёл добровольно, чтобы Барсукот его запер в следственной клетке. Он провёл в этой клетке три дня, и все три дня они болтали о том о сём. Барсукот привык, что есть с кем поговорить… Сегодня утром Волк Одиночка перестал разговаривать. Вместо этого он клацал зубами и выл, высоко и тоскливо: «Ку-у-у-усь!»

Он уснул два часа назад, и в полицейском участке стало ужасно тихо. Невыносимо, оглушительно тихо. Барсукот тогда, не выдержав тишины, вышел вон. Но тишина была и снаружи. Тишина замотала весь Дальний Лес в непроницаемый кокон. Тихо было на улице — никто не пел, не чирикал, не шуршал, не пищал, не скрёбся… Тихо было в баре «Сучок» и на Центральной Поляне, где спали ежи и лось Сохатый. Тихо было в лисьей норе, где спала беспробудным сном породистая кошка Маркиза и куда Барсукот зашёл за очередной бутылкой мухито. Десятилетний в погребе кончился, и Барсукот ещё вчера перешёл на обычный, молодой мухито этого года, но и обычного было мало. Запасы мухито не бесконечны. Ничто в этом мире не бесконечно. Он взял из Лисичкиного погреба последнюю бутылку мухито и вернулся в участок. Отвязал от спины свалявшийся хвост: теперь уже без разницы, соблюдает ли он зверские правила.

Он выпил по кружке мухито за каждого из спавших в участке — за Барсука, за Стервятника и за Волка, — чтобы им снились добрые сны. А потом вдруг подумал, что, если очень постараться, он, возможно, сможет их всё же разговорить. До сих пор никто ведь не пытался допрашивать впавших в спячку. Может быть, они слышат? Может быть, они подадут ему знак? Но никто ему не ответил и никто не подал знака: ни Барсук, ни Волк, ни Стервятник. Они упорно молчали.

— Милый барсучонок по лесу гулял… — пробормотал Барсукот, просто чтобы нарушить эту тишину. — Милый барсучонок хвостиком вилял… А за барсучонком крался Хвостоед… Кусь — и барсучонка больше в мире нет.

Но он есть. Почему он всё ещё есть? Почему он единственный не заболел? Когда Барсук Старший, впадая в спячку, сказал, что кусь-вирус не страшен Барсукоту, тот подумал, что это просто барсучий кусь-вирусный бред. Но Барсук оказался прав. «Оставайся собой, не изменяй своим привычкам, сынок, и ты не заболеешь». В чём зверская логика?!

Барсукот долакал мухито до дна и начал вылизываться, в сотый раз прокручивая в голове последние слова Барсука. «Всё дело в хвосте»… «Ищи бесхвостых»… Ну, лягухи бесхвосты, и что? Куда нас это ведёт?

— Куда нас это ведёт, а, Старший? — снова заговорил Барсукот. — Что ты имел в виду? Что кусь-вирус передаётся через ква-каунт? Чепуха. Здесь нет зверской логики. Здесь вообще нет логики!

«Я раскрыл это дело, — сказал ему тогда Барсук Старший. — Эпидемию можно остановить». Но где записи? Барсук всегда делал записи.

— Где записи, Старший? — Барсукот вскочил и принялся метаться из угла в угол. — Где твой знаменитый блокнот?! Я ведь всё обыскал! Я искал у тебя в норе, я искал его здесь, в участке! Куда ты его подевал? Ты сказал, что я должен спасти Дальний Лес! Что я должен распутать дело, развязать этот узел! — Барсукот подскочил к неподвижному Барсуку. — Неужели ты не мог напоследок подать мне знак? Указать, где мне искать этот твой, сыч его побери, блокнот! Просто лапой мог указать!.. Лапой… Стоп.

Барсукот заглянул Барсуку за спину — туда, куда указывала застывшая барсучья лапа. Она указывала на хвост. На подвязанный к спине хвост.

— Развяжи этот узел… — Барсукот захихикал. — Ты сказал мне: «Развяжи этот узел»…

Он надел лапчатки и развязал узел на хвосте Барсука. Хвост безвольно свесился вниз, и вместе с хвостом высвободился и шмякнулся на пол берестяной барсучий блокнот.

Глава 33, в которой Барсукот читает рабочий блокнот Барсука

Стр. 1

Зверская эпидемия в Дальнем Лесу. Кому выгодно? У кого есть мотив??

Стр. 2

«Г. С.» в записях Мыши Психолога — Гриф Стервятник? Почему экспертиза не показала следы зубов Яшки Юркого? Гриф ведёт себя странно. Наблюдать за ним!

Стр. 3

Почему не болеют лягухи? Чем они отличаются от всех остальных зверей? У них нет хвоста! Поэтому их не кусают за хвост и, следовательно, они не заражаются? Но ведь заболевают не только укушенные звери, заболевают даже те, кто самоизолировались в дуплах и норах. Очевидно, что есть ещё какой-то источник заразы, не через хвосты (вода? воздух? фырканье? метки? пища?). Но и этот источник на лягух не воздействует… Очень странно.

Стр. 4

Визит в Жужгород. Бедный Жак. Что-то в Жуже, его жене, меня беспокоит. Что?..

Стр. 5

«Кусь-вирус — кара богов». Под клюквенной краской — муравьиная кислота, очевидно. Почему Гриф не хочет это признать? Кто мог сделать эту надпись, если всё же не Скунс Художник? У кого есть доступ к муравьиной кислоте?

1. У Грифа: он использует кислоту в реактивах.

2. У самих муравьёв.

Стр. 6

Почему заболевшие перед самым впадением в спячку вертятся вокруг своей оси? Гоняются за своим хвостом? Нет, тут что-то ещё. Почему они норовят замотаться в траву или паутину?

Стр. 7

Гриф ведёт себя всё более странно. Угождает кошке Маркизе. Утверждает, что наш жукоусилитель сломался, хотя вроде он был исправен. Гриф, похоже, не хочет, чтобы я опросил блоху. Значит, это тем более имеет смысл! Как заполучить блоху для допроса? Обнять блохастую кошку!

Стр. 8

Как я и думал, жукоусилитель исправен. Но блоха отказывается давать показания. Нет никаких рычагов воздействия на неё. Угроза вывести её не сработала. Её слова: «Я спрыгну с тебя раньше, чем ты успеешь обработать свою свалявшуюся шерсть, тупое животное». Тактика угроз не годится. Нужна тактика взаимовыгодного сотрудничества. Что я могу предложить блохе? Думать об этом и выжидать. Выжидать и думать.

Стр. 9

Грач Врач хотел сообщить что-то важное — не успел. Только крикнул Грифу: «Прохвост!» Что он хотел рассказать нам? Что Гриф замешан? Вроде логично. Но что, если он кричал не «прохвост», а «про хвост»?! Что, если Грач хотел рассказать нам что-то важное про хвосты? Ведь хвосты имеют прямое отношение к вирусу. Думать. Думать про хвост.

Стр. 10

Просто версия. У лягух нет хвоста. Что, если вирус щадит их не потому, что их невозможно куснуть за хвост, а потому, что вирус разработан исключительно для хвостатых? Допустим, бесхвостые им вообще не болеют. Просто допустим. Кто у нас бесхвост, кроме лягух ква-каунта? «У жуков есть сердце, но не бывает хвостов», — слова жужелицы Жужи. Жуки бесхвосты! Уточнить в Зверской Энциклопедии Мира, кто ещё бесхвост.

Стр. 11

Блох становится всё больше. Они размножаются. Я чешусь. Ещё немного выждать — и угроза их химического выведения станет куда весомей. Дождаться, когда блох станет столько, что они не успеют быстро выбраться из шерсти и спрыгнуть. И дать блохе-прародительнице выбор: химическое выведение или предоставление всему семейству убежища? Если последнее — ей придётся ответить на пару вопросов.

Стр. 12

Не только у жуков нет хвостов. Их вообще нет у насекомых. Зверская Энциклопедия Мира! Насекомые замешаны в возникновении эпидемии? Возвращаемся к главным вопросам: кому выгодна эпидемия, у кого есть мотив? Насекомым выгодна эпидемия, и у них есть мотив, это же зверская логика! Если звери вымрут, Дальний Лес будет в их полном распоряжении, и никто их не будет жрать, и они будут отомщены. «Кусь-вирус — кара богов» — очевидно, написано муравьями! Но зачем Стервятнику покрывать муравьёв? Тут что-то не сходится…

Стр. 13

Гриф признался. Взял на себя вину. Его версия опровергает мою теорию. Насекомые, получается, не виновники эпидемии, а пострадавшие? Он ставил на них чудовищные эксперименты. Даже на жуке Жаке — несмотря на его неприкосновенность. Неужели меня обманула зверская логика? Мой последний шанс — допрос блохи-прародительницы. Получается, она — свидетельница утечки из лаборатории Грифа. Её показания будут ценны.

Стр. 14

Блоха призналась, что слышала разговор насекомых в подгнёздной лаборатории Грифа Стервятника сразу после утечки, пока насекомые расползались. Их план: «Произвести и распространить в Дальнем Лесу новый зверский вирус с опорой на эксперименты и наработки Грифа Стервятника». «Всё, что нужно было для производства вируса, они буквально испытали на себе и на себе унесли». Блоха также сообщила, что главой проекта по разработке вируса был назначен жук Жак — известный в насекомьих кругах жучёный.

И всё-таки я оказался прав!

Я должен избавиться от блох и ещё раз навестить Жужу.

Вопрос: все ли красные точки на моём хвосте — укусы блох? Или одна может быть той самой?

Ещё вопрос: как отличить живого жука от мёртвого?

Стр. 15

Барсукот, сынок, если ты читаешь мой рабочий блокнот, значит, я всё-таки впал в беспробудную спячку и мы с тобой не успели поговорить. Я надеюсь, этого не случится — и мы с тобой всё обсудим уже сегодня, когда я вернусь из Жужгорода, куда сейчас направляюсь.

Но если ты всё же читаешь эти записи, а я сплю, очень важно, чтобы ты и дальше не пил мухито с мухами урожая этой осени, Барсукот. И чтобы ты не ел энергетические закуски! Я понял это только сегодня! Я предполагаю, что именно твоё пристрастие исключительно к мухито десятилетней выдержки и твоё отвращение к энергетическим закускам защищало тебя от кусь-вируса до сих пор — ну и ещё, конечно, природная ловкость, с которой ты уклоняешься от хвостоедов. Если я стал одним из них — уверен, ты с лёгкостью увернулся и от меня… «Почему только десятилетний мухито?» — спросишь ты. И я отвечу: «Зверская логика!» Потому что этот мухито сделан из доэпидемических мух. Полагаю, мухи этого сезона — распространители вируса: они жрут помёт заражённых, а мы жрём их — и заболеваем. Даже если нас никто не кусал за хвост. То же самое касается и закусок из комаров — они пьют кровь заражённых кусью. Я вдруг понял, что исконное название этих закусок совпадает с названием вируса! Если помнишь, в Дальнем Редколесье их называют «кусь-кусь».

Следующую запись я надеюсь сделать по возвращении из Жужгорода. Отличу ли я живого жука от мёртвого? Соскоб с усика!

Если следующей записи нет в блокноте — значит, ты остался единственным Барсуком Полиции Дальнего Леса. На тебя вся надежда.

* * *

Барсукот онемевшими лапами пролистал берестяной блокнот до последней страницы. Больше записей не было. Он мотнул хвостом, задев и опрокинув кружку из-под мухито.

Мухито, который он только что вылакал.

Молодой мухито, настоянный на заразных мухах нынешней осени.

Барсукот сел на пол и тщательно, прядь за прядью раздвигая рыже-серую шерсть, сам дивясь несвойственному ему хладнокровию, осмотрел пушистый хвост от основания и до кончика. Маленькая точка, пока ещё не ярко-алая, а лишь чуть красноватая, располагалась с внутренней стороны хвоста, ближе к центру.

Красная точка — его «чёрная метка». Его позорное клеймо. Приговор.

Приговор, который через три дня подлежит исполнению.

— А за Барсукотиком крался Хвостоед… — промурлыкал Барсукот. — Кусь — и Барсукотика больше в мире нет…

Если ты — последний Барсук Полиции Дальнего Леса, что ты делаешь в последние три дня своей жизни?

Глава 34, в которой должен быть другой выход

Он всю ночь искал подгнёздную лабораторию Грифа Стервятника. Он нашёл её на рассвете — по въевшимся в сосновый ствол потёкам муравьиной кислоты. Он вскарабкался на сосну, вонзая когти в хрустящую, иссечённую трещинами кору, и скользнул в дупло, небольшое и неприметное, замаскированное сухими ветками и пучками травы, свисавшими с днища расположенного на верхушке дерева пышного, с большим размахом свитого гордой птицей гнезда. Помещение лаборатории было выдолблено в стволе и уходило на восемь этажей вниз.

Он спустился по крутой витой лестнице, не включая карманного светляка, освещая себе путь только взглядом.

Он нашёл его в самом низу, жалко вжавшегося в стену, пытавшегося с ней слиться.

— Ты! — сказал Барсукот — и только тогда включил светляка и направил луч в фасеточные глаза.

— Я, — сказал жук Жак и зажмурился от света и от стыда.

— Именем закона, Жак, ты арестован по обвинению в создании и распространении кусь-вируса в Дальнем Лесу. Всё, что ты жужжишь, будет использовано против тебя!

Налапников такого размера, чтобы они были впору жуку, в Полиции Дальнего Леса не было. Барсукот впервые производил арест насекомого, поэтому он просто зажал Жака в лапе. Тот отвратительно зудел и вибрировал, щекоча подушечки пальцев; хотелось отбросить его и брезгливо потрясти лапой — но, если ты последний неспящий полицейский Дальнего Леса, ты не вправе брезговать опасным преступником. А если ты последний неспящий зверь Дальнего Леса — ты не только полицейский, но и судья, и палач.

Не разжимая лапы, он выпустил когти.

— Да, я соззздал вирус, я призззнаю! — надсадно зажужжал Жак. — Гриф Сззтервятник проводил на нас зззверские экзззперименты, и я изззпользовал его материалы для своей разззработки… Но я не распространял! Дажжже наоборот! Я приложжжил все усилия, чтобы не допузззтить эпидемии!

— Ах усилия! — ухмыльнулся Барсукот и сжал лапу сильнее. — То-то я остался в лесу один.

— Умоляю, дайте мне возззможжжность всё разззъяснить! Разздавить меня вы всегда узззпеете! Я зззделал вирус, но я не жжждал таких ужжжасных последствий!

— Неужели? — Барсукот сдавил лапу ещё сильнее, так что острый коготок коснулся жучиного брюшка.

— По моему зззамыслу, зззаражжжённые кусь-вирусом зззвери должжжны были ощутить свою схожжесть с насекомыми, почувствовать единение с нами на базззовом уровне, а зззначит, начать испытывать к нам созззстрадание и перестать нас жжжрать! Но резззультат оказззался непредсказззуемым, зззаражжжённые реагировали не так, как я изззначально зззадумал. Зззаражжжённые подсозззнательно ощутили себя насекомыми, зззахотели превратить и себя, и остальных в насекомых! Кусь ззза хвост — попытка изззбавиться от хвоста, чтобы стать не зззверем, но насекомым! А вращение и зззаматывание в траву — это попытка окуклиться, пройти метаморфоззз, превращение!

— Вращение, превращение, — пробормотал Барсукот. — Так сказал Барсук перед тем, как впасть в спячку… — Барсукот провёл когтем по гладкой спине жука Жака. — То есть беспробудная спячка — метаморфоз?! Превращение в насекомых? Мы все проснёмся мухами и жуками?!

— Безззпробудная спячка — лишь попытка метаморфоззза, своеобразззный сон разззума, убежжждённого, что зззверь теперь — куколка. Этот сон, конечно жжже, настоящим превращением не зззакончится.

— А чем он закончится?

— Он зззакончится гибелью зззверя от жжжажжжды и голода, если зззверь не получит лекарзззтво… — Жак попытался пошевелить лапками, но Барсукот угрожающе зашипел, и жук замер.

Если ты жук, который напуган, ты замираешь и притворяешься мёртвым.

— Когда я понял, что ззза болезззнь я соззздал, когда я увидел, что стало с жжжирафой, укушенной зззаражжжённым мной комаром-переносчиком, я доложжжил о случившемся на зззаседании Партии Жжужжелицц-Комаров. Они ужже всё зззнали! У Жжужжелицц-Комаров глаззза и уши повззюду, везззде доносчики! Любой зззветляк в любом фонарике можжжет оказаться доносчиком… Так вот, я им сообщил, что нельзззя продолжжжать работу с кусь-вирусом, но партия сказззала: так дажжже лучше! Они приказззали мне продолжжжать. Я отказззался. Они назззвали меня предателем и сказззали, что дают мне день на раззздумья, потом казззнят! Они сказззали: зззвери дали тебе неприкосновенность, но мы не соблюдаем зззверскиее зззаконы Дальнего Леса.

— И ты испугался и подчинился?

— Я и сейчас боюзззь! Тогда я тожжже, конечно жжже, иззпугался. Но всё жжже зззделал по-зззвоему. Я уничтожжжжил все созззданные мной штаммы кусь-вируса, а потом притворился мёртвым. Зззалез в скорлупку в нашем семейном склепе, не жжжужжжал и не шевелился, а Жжужжа, моя жжена, носила траур, чтобы Партия Жужжелиц-Комаров нам поверила. Я так надеялся, что эпидемия не начнётся! Ведь тот комар, который зззаразззил жжжирафу-бежженку, был единственным разззносчиком-переносчиком, и жжжирафа сразззуу стряхнула его с хвоста и раззздавила копытом. Но, к сожжжалению, одного зззаражжжённого комара оказззалось достаточно. Другие, незззаражжжённые комары по приказззу партии её покусали, напились зззаражжённой жжжирафьей крови, а потом добровольно дали себя поймать и стали энергетическими зззакусками. А навозззные мухи жжжрали помёт жжжирафы, благо она оставляла свои лепёшки повсюду, а потом добровольно отправлялись в мухито. Вы отследили цепочку зззаболевших, которая вела от жжжирафы, но комаров, которые пили кровь зззаболевших, и мух, которые жжжрали помёт зззаболевших, вы отследить не могли, поэтому эпидемия стремительно разззвивалась.

— А ты, значит, сидел в семейном склепе и притворялся мёртвым?

— Да. Я сидел в скорлупе неподвижжжно, пока не пришёл Барсук Старший и не начал делать мне соскоб с усика. Тогда я зззадёргался.

— Спасибо за добровольное признание, жук. Оно смягчит твоё наказание. Сначала я думал погоняться за тобой по лаборатории. Ловить-отпускать, ловить-отпускать, немножко придавливать лапкой — и отпускать… Но я, так и быть, раздавлю тебя быстро и без всяких мучений.

— Пожжжалуйста, умоляю! Пожжалейте! У меня личинки! У меня куколки! У меня жжужжжелица-красавица! Ведь вы жже ззздесь меня не просто так обнаружжжили! Барсук Старший меня привёл! Он верил, что я соззздам лекарство от куси!

— И? Ты его создал?

— Пока ещё нет… Но я ужжже близззок, поверьте! Мне остался всего лишжжь день!

— Удивительное совпадение. — Барсукот обернулся и клацнул зубами, ловя свой хвост. — Мне тоже остался всего лишь день. Барсук Старший верил в зверей до последнего. Я — не он. Я тебе не верю. Так что прежде, чем впасть в беспробудную спячку, я не только тебя раздавлю. Я распылю антиблошиный туман через систему сычевиков. Я выморю всех насекомых в этом лесу! И личинок, и куколок, и жужелиц, и красавиц!

— О нет! Должжжен быть другой выход, это слишком жжжестоко! — завибрировал Жак.

— Ты знаешь считалку про Хвостоеда? — Барсукот посадил жука Жака на пол и занёс над ним заднюю лапу. — Там в конце никого в лесу не осталось. Жизнь — зверски жестокая штука. До встречи на линии горизонта, жук Жак.

Он резко опустил лапу и вдавил в пол.

Глава 35, в которой пых-система активирована

Барсукот перепрыгнул через беспробудно спавшее под сосной семейство ежей и поймал лягуху ква-каунта.

— Сообщение для Каралины, вольной кошки саванны, — сказал он громко и чётко. — Прости, любимая, я не смогу тебя встретить. Я болен кусью, но, прежде чем впасть в беспробудную спячку, я очищу для тебя этот лес. Я сделаю его безопасным. Я произведу дезинфекцию. Я выморю насекомых — разносчиков вируса. Я открою вам небо. Ты прилетаешь завтра, когда я уже буду спать. Все будут спать, за исключением лягушек ква-каунта, которые передадут тебе это последнее сообщение. Надеюсь, ты посмотришь в мои распахнутые глаза. Только не вздумай соприкоснуться со мной усами — мои усы могут быть заразны. Прощай, любимая. Даю посадку «Аистиному клину».

Барсукот отбросил лягуху и принялся карабкаться по стволу высокого клёна.

— Ой, взапрыгну я на клё-о-о-он… — промурлыкал он себе под нос, поднимаясь всё выше. — …Клён зелёный, дай ответ мне… Где та ко-о-ошка, что влюблён…

Он добрался до самого верха, напружинился, толкнулся задними лапами о скользкую голую ветку, выпустил когти — и прыгнул. Он вцепился когтями в паутину в самом слабом участке небесного купола, в треугольнике верхушка сосны — верхушка клёна — верхушка дуба, там, где купол был частично проклёван Мадам Куку. Он повис на одной левой лапе, покачиваясь, а правой принялся драть паутину, раз за разом полосуя её когтями, — пока купол не затрещал и не разорвался, пока солнечные лучи не хлынули с открытого неба, освещая всех беспробудно спящих, освещая влажно мерцающих лягушек ква-каунта, разносящих сообщение Барсукота по Дальнему Лесу, освещая жуков, пауков, светляков, комаров и мух, и червей с муравьями, и ос, и гусениц, и мокриц — всех, услышавших сообщение и в панике устремившихся в единственное убежище в Жужгороде.

* * *

Барсукот отбросил пустую берестяную канистру с надписью «Антиблохин», подождал, пока вещество впитается в почву, и застыл, тараща глаза с блестящими, чёрными, как спинки жуков, зрачками. Не ошибиться. Не ошибиться — и ещё чуть-чуть продержаться. Не вращаться. Не превращаться. Барсукот облизнул пересохшие губы, куснул себя за кончик хвоста и опять уставился на моток переплетающихся чёрных и белых грибных нитей, тускло лоснившихся в полумраке. Пых-центр был освещён только взглядом Барсукота: его карманный светляк сбежал, а потолочные и настенные притворялись перегоревшими и отказывались включаться. Кнопка запуска грибницы со встроенным светляком не работала тоже. Оставалось только перерезать одну из нитей. Либо белую, либо чёрную. Одна из нитей активирует пых-систему снаружи: взорвутся шляпки сычевиков — это именно то, что нужно. Другая нить активирует пых-систему внутри: взорвутся сами грибные нити. Вместе с Барсукотом.

Не ошибиться. Чёрная или белая? Цена ошибки — зверская жизнь. Нет, за себя Барсукот не боялся: ему всё равно осталось недолго. Он скоро окуклится. Он уже стал хвостоедом. Но если он погибнет здесь, под землёй, если он не активирует внешнюю пых-систему, если шляпки сычевиков не исторгнут из себя едкий, пыльный туман — тогда кусь-вирус не будет обезврежен и убьёт любого — любую, — кто окажется наверху.

Не ошибиться с грибными нитями. Чёрная или белая? Белая или чёрная?

— Кусь за ниточку, — пробормотал Барсукот, зажмурился и перегрыз чёрную.

Глава 36, в которой полёт ненормальный

«Аистиный клин» сделал над лесом крутой вираж и снова взмыл в облака. Дальний Лес был замотан в плотный туман, как в кокон. Только острая сухая верхушка сосны высовывалась из тумана наружу, как лапка мёртвого насекомого.

— Нулевая видимость, — озабоченно сказал вожак Аист.

— Нулевая, — признал Китоглав. — Сядем по внутренним навигационным приборам.

Вожак Аист поморщился. Рейс был совместный с компанией «Китоглавиа», поэтому к ерунде, которую городил Китоглав, приходилось прислушиваться — просто из вежливости.

— У нас внутри нет никаких приборов, коллега, — сообщил вожак Аист.

— Правда?

— Угу.

— Я надеялся, Боги Манго в меня что-нибудь встроили для навигации… — погрустнел Китоглав.

— Да, коллега. Они встроили в тебя целых два глаза для навигации. И меня Небесные Медведи тоже оснастили глазами. Но в условиях нулевой видимости это не помогает.

Вожак Аист разинул клюв и включил режим громкой связи:

— Уважаемые пассажиры! Говорит вожак «Аистиного клина». Наш полёт в Дальний Лес из Дальнего Редколесья проходит плохо и ненормально. Из-за тумана мы не можем совершить посадку в Дальнем Лесу, так как не видим взлётно-посадочную поляну. Мы будем летать над лесом кругами до тех пор, пока туман не рассеется — или пока мы не падём от усталости. Сохраняйте спокойствие и спасибо, что выбрали нашу компанию!

Глава 37, в которой лес не может быть полностью справедлив

Хвост не нужен зверю. А вот крылья очень нужны. Как отращивать крылья? Да очень просто. Замотаться в кокон, окуклиться, спать, спать, спать, пока не свершится полное превращение, пока хвост у барсука не отвалится, пока барсук не станет крылат. Пусть промокнет шерсть под холодными осенними ливнями, пусть покроется коркой инея на рассвете. Пусть глаза не мигая глядят в одну точку — они лишь оболочка, они слепы, и когда спадёт пелена и превращение завершится, будут новые, большие, фасеточные глаза, состоящие из сотен маленьких глазок. Пусть доносится издалека, из внешнего мира, чей-то гулкий, отчаянный и как будто знакомый голос.

— …Почему, Барсук?! Почему все проснулись, кроме тебя?!

Барсуку всё равно.

— Ну же, Барсук, проснись!

Не будите барсука. Не трясите барсука. Он будет спать, спать. А потом разорвёт свой кокон и полетит свободно над Дальним Лесом к линии горизонта…

— Позовите Грача Врача! Барсук Старший не выходит из беспробудной спячки! Грач, сделай что-то!

Ой, да не будите вы барсука. Не лапайте барсука. Дайте поспать спокойно…

— Осмотр показал, что это не беспробудная спячка.

— А какая?!

— Уже обычная.

Зима близко…

— Как его разбудить?

— Попробую тюкнуть клювом.

Не тюкайте барсука…

— Тюк за хвост!

Ой! Ай!..

Невидимый кокон треснул, разломился, осыпался, разлетелся, смешался с грудой осенних листьев, пополз над стылой землёй клочками тумана, пепельно-серой позёмкой. Барсук моргнул пересохшими глазами:

— Барсукот, сынок… Мы что, на линии горизонта? — Он огляделся. — Все жители Дальнего Леса теперь на линии горизонта?

— Нет, Старший, — Барсукот заурчал на пятой громкости блаженства. — Все жители Дальнего Леса — в Дальнем Лесу, и теперь здоровы!

— Но… как? Ведь я ничего не успел тебе объяснить!

— Как? Зверская логика! — смакуя каждое слово, произнёс Барсукот. — Я провёл самостоятельное расследование. Я нашёл твой блокнот. Я предположил, что жук жив и что ты, Барсук, привёл его в лабораторию Грифа, чтобы жук изготовил лекарство. Я нашёл лабораторию и нашёл там жука. Но за нами следили — следил светляк в моём фонаре…

— О чём я ловко намекнул Барсукоту! — встрял жук Жак.

— За нами следили, и я применил зверскую хитрость! Я сделал вид, что совсем не верю жуку. Я обещал истребить всех насекомых в Дальнем Лесу. Я притворился, что Жака я уже раздавил…

— А я притворился мёртвым! — вставил жук Жак.

— И я передал по ква-каунту как будто бы прощальное сообщение Каралине, я сообщил, что собираюсь использовать пых-систему сычевиков для дезинфекции леса антиблохином. Лягухи тут же разнесли эту новость по лесу — как мы с жуком и рассчитывали. И вместо того, чтобы препятствовать изготовлению лекарства, насекомые разбежались.

— В уж-ж-жасе раз-з-збеж-ж-жались! — поддакнул Жак.

— А дальше я запустил в пых-систему не антиблохин, а противовирусное лекарство…

— Которое я из-з-з-зготовил в рекордные сроки!

— …благодаря своей ловкости, упорству и выдержке я выбрался из-под земли на поверхность, хотя уже впадал в спячку. А дальше шляпки сычевиков взорвались, распылив по лесу лечебный туман, и в течение дня все звери проснулись. А ты, Барсук, всё не просыпался. Мы даже вынесли тебя из полицейского участка на воздух и поставили на поляне, чтобы ты как следует надышался туманом…

— Я верил в тебя, сынок, — Барсук Старший потёр покрасневшие глаза лапой. — Глаза слезятся — наверное, пересохли… Я так в тебя верил, что заранее приготовил награду за спасение Дальнего Леса, ещё до того, как впал в спячку. Я сейчас за ней сбегаю и вручу тебе лично…

Пыхтя и шаркая с непривычки — после долгого стояния в одной позе, — Барсук Старший направился в полицейский участок. Жук Жак растопырил крылья, тяжело поднялся в воздух и, гудя, полетел за ним следом.

— Только давай быстрее! — крикнул Барсукот в спину Старшему. — «Аистиный клин» вот-вот совершит посадку, ведь туман почти что рассеялся. Я хочу, чтобы Каралина сразу увидела, как меня награждают!

— Постараюсь, сынок! — Барсук Старший ускорил шаг, но тут же споткнулся: лапы затекли и замёрзли.

— Мож-жно я поз-з-зволю себе вопрос? — прожужжал ему в ухо Жак. — Он очень меня тревож-ж-жит…

— Жак, с тревогой вам лучше обратиться к Мыши Психологу, — рассеянно ответил Барсук.

— Нет, вопрос как раз-з-з-з к вам. После того, что произ-з-зошло, вы ведь больше не будете ж-ж-ж… ж-ж-ж-ж-ж… ж-ж-жрать насекомых?

— После того, как насекомые чуть нас не истребили?

— Но ведь вы истребляете нас каж-ж-ждый день! Лес устроен несправедливо!

— Я пытался сделать наш лес справедливее, — устало сказал Барсук Старший. — Я поручал Стервятнику и Грачу Врачу провести экспертизу, хватит ли животным для выживания одних только растений, грибов и орехов.

— Рез-з-зультат экспертиз-з-зы? — завибрировал Жак.

— Результат, к сожалению, неутешителен. Если мы не будем есть насекомых, мы вымрем. Лес не может быть полностью справедлив. Но, я думаю, мы можем ввести кое-какие ограничения. Будет чуть справедливее, если мы продолжим есть только тех насекомых, которые сами жрут нас, или…

— Жрут вас-з-з-з?!

— Да, нас — или продукты нашей жизнедеятельности. Комары, кусачие мошки и слепни пьют нашу кровь. Мухи питаются нашим помётом. Червячки обгладывают наши косточки, когда мы уходим к Небесным Медведям. Полагаю, будет почти справедливо, если мы оставим их в рационе. А вот гусениц, бабочек, пауков, светляков, жуков и пчёл исключим. Дадим неприкосновенность. Светлякам, пожалуй, можно даже платить зарплату за осветительные работы… — Барсук Старший вошёл в полицейский участок и включил потолочных встроенных светляков. — Извините, Жак, я немного занят. Мне надо вспомнить, куда я сунул звезду за храбрость, и вручить её сыну.

Глава 38, последняя

Он порыскал по лесу — конечно же, цветов не было. Не бывает цветов поздней осенью. Но Барсукот так просто не сдастся. Всё равно он встретит её с букетом!

Он собрал букет из красных и жёлтых кленовых листьев и кинулся к взлётно-посадочной поляне вприпрыжку. «Аистиный клин» уже приземлился, и аистессы распелёнывали пассажиров.

— Каралина! — завопил Барсукот, но она не отозвалась. — Любимая, где ты?

Рассыпая кленовые листья, он заметался по взлётной поляне, от одного пассажира к другому. Сурикатиха. Маленький сурикатик. Мартышка. Наверное, думают попросить здесь убежища. Гиеновидные псы — хотят наняться охранниками в Охотки. Песец-парфюмер — регулярно летает в Дальнее Редколесье за редкой экзотической вонью и возвращается с этой вонью в Дальние Сопки. И ещё супружеская пара пожилых змей — участники программы «Живи без яда», прилетели в Дальний Лес на оздоровительную экскурсию. Каракалов нет среди пассажиров. Ни одного. Ни одной.

— Где моя Каралина?!

— Каралина не прилетела, — еле слышно, дрожащим голосом произнесла сурикатиха и безвольно опустила тонкие лапки. — Она нас покинула.

— Почему? — Барсукот застыл. — Что значит «покинула»?

— Каралина… она… — сурикатиха задрожала и прижала к себе детёныша. — Была перестрелка. В Слона Связи и в Каралину стреляли из гранатамёта…

Барсукот уронил на землю остатки букета.

— Где она похоронена? В скалах?

— Нет!.. Она… сур… сер…

— Она серьёзно не пострадала! — проверещала мартышка. — Гранат прошёл по касательной! Каралину взяли в плен! — Мартышка тараторила всё быстрее и даже пыталась подпрыгивать, хотя её ещё до конца не распеленали. — Но она освободилась, носорог бы её побрал, муравьёв ей под хвост! Каралине помогла медоедка, трубкозуба ей в зубы, ос ей в нос, антилоп ей в лоб! Из-за этой твоей Каралины мой подзащитный жираф и его жирафамать не смогли вернуть власть, она нарушила все их планы! Царь зверей остался у власти! Его даже не свергли! Мне пришлось сбежать в этот холод с моей жаркой, прекрасной родины!

— А нам нравится сур… сур… суровая красота ваших северных лесов! — испуганно пискнула сурикатиха.

— Почему она не прилетела? — хрипло спросил Барсукот.

— Совершенно дикая кошка! — подключился к разговору песец. — Вела себя просто дико! Собиралась лететь, её уже начали пеленать, потом вдруг передумала, потом что-то писала, наконец покинула взлётную полосу, из-за неё задержали вылет! А я, между прочим, выпь-пассажир, выпь-пассажирам не должны задерживать вылет из-за каких-то там каракалов!

— Дорогие встречающие! — истошный крик аистессы разнёсся над взлётной поляной. — Если среди вас есть барс или кот, прошу их немедленно подойти! Повторяю, барс или кот, подойдите ко мне! Для вас сообщение из Дальнего Редколесья!

Барсукот напружинился, одним большим прыжком перемахнул через сурикатов, песца и мартышку и приземлился напротив аистессы:

— Я здесь!

— А вы барс или кот? — аистесса недоверчиво оглядела свеженарисованные полоски на его голове. — Каракал Каралина просила отдать записку барсу или коту. Ваш вид какой?

— Мой вид — Барсукот. Я жених Каралины!

— Что ж. — Аистесса прищёлкнула клювом и огляделась. — Мне, в сущности, всё равно. Если барс и кот не пришли, я отдам вам записку.

Она вынула из-под крыла свёрнутый в трубочку пальмовый лист и протянула Барсукоту.

Дорогой Барсукот! Прости меня, если сможешь. Я решила остаться здесь, потому что здесь я нужней. Я теперь полицейский Дальнего Редколесья. Мой долг — раскрывать преступления, которых здесь предостаточно. Кстати, мне бы не помешал твой совет по одному очень сложному делу. Подробности позже, через Слона и лягух.

Целую в ус.

Каралина,

Каракал Полиции Дальнего Редколесья

— Барсукот, сынок, вот ты где! — запыхавшийся Барсук Старший тяжёлой трусцой вбежал на взлётно-посадочную поляну. — Извини, что я задержался, после беспробудного сна я в плохой зверской форме… Награждаю тебя почётной сосновой звездой за героизм и спасение Дальнего Леса! Помнишь, в детстве ты мечтал, что станешь Барсуком Полиции, совершишь подвиг и получишь звезду? Вот она, Барсукот! — Барсук Старший повесил ему на шею звезду. — Всё сбылось! Сбылись все твои мечты! Ты что же, сынок… не рад?

— Очень рад. Спасибо, Барсук, — Барсукот потрогал лапой звезду.

Он хотел добавить, что сбылись не все мечты. Одна не сбылась. Но не стал. Когда ты Младший Барсук Полиции, и твой приёмный отец награждает тебя почётной звездой, и все звери смотрят — надо сделать вид, что ты счастлив.

Content

Зверский детектив. Хвостоеды

Зверский детектив. Хвостоеды

Зверский детектив. Хвостоеды

Глава 1, в которой следят за хвостом

Глава 2, в которой все взвинчены

Глава 3, в которой мама ой

Глава 4, в которой есть маленькая точка

Глава 5, в которой иссяк ручей

Глава 6, в которой хочется выплеснуть чувства

Глава 7, в которой начинается зверская эпидемия

Глава 8, в которой рекомендуют спасать свою шкуру

Глава 9, в которой пытаются обуздать Хвостоеда

Глава 10, в которой проходят проверку на лжееже

Глава 11, в которой у жуков есть сердце

Глава 12, в которой вода отравлена

Глава 13, в которой с неподвязанными хвостами нельзя

Глава 14, в которой первые клиенты невежливы

Глава 15, в которой природа очистилась

Глава 16, в которой Редколесью нужна сильная лапа

Глава 17, в которой объявляют клок-даун

Глава 18, в которой боги строги

Глава 19, в которой появляется каракал полиции

Глава 20, в которой барсуки в тупике

Глава 21, в которой детёныш травмирован

Глава 22, в которой шерсть-полоска чиста

Глава 23, в которой работать в кусьной зоне опасно

Глава 24, в которой сельские не болеют

Глава 25, в которой эксперт преступает закон

Глава 26, в которой сельские всё же болеют

Глава 27, в которой обвиняемый признаётся в утечке

Глава 28, в которой нужно уметь отпускать

Глава 29, в которой сложно оставаться собой

Глава 30, в которой надо быть рядом с детёнышем

Глава 31, в которой некому лапу подать

Глава 32, в которой слишком тихо

Глава 33, в которой Барсукот читает рабочий блокнот Барсука

Глава 34, в которой должен быть другой выход

Глава 35, в которой пых-система активирована

Глава 36, в которой полёт ненормальный

Глава 37, в которой лес не может быть полностью справедлив

Глава 38, последняя